Джастин Кронин

Город зеркал. Том 1

Justin Cronin

The City Of Mirrors

Copyright © 2016 by Justin Cronin

© М. Новыш, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

VIII

Осада

Как листы на древах, как пески при морях, неисчетны Воинства мчатся долиною, ратовать около града.

Гомер

«Илиада»

56

Зараженные ломились в люк всю ночь.

Это происходило вспышками. Минут пять-десять, кулаки и тела, ударяющие в люк. Промежуток тишины, и опять.

Постепенно интервалы становились дольше. Девочки устали плакать и уснули, уткнувшись в колени Пим. Прошло еще долгое время. Снаружи ни звука. Зараженные не вернулись.

Калеб ждал. Когда рассветет? Когда можно будет открыть люк? Пим тоже уснула; ужасы прошедшей ночи измотали их всех. Калеб привалился головой к стене и закрыл глаза.

Он проснулся от приглушенных голосов снаружи; пришла помощь. Кто бы там ни был, они стучали в люк.

Проснулась Пим. Девочки еще спали. Пим сделала простейший вопросительный жест.

Это люди, ответил он.

Но тем не менее ощутил некоторую тревогу, открывая люк. Слегка толкнул. В глаза ударил дневной свет. Он открыл люк до конца, моргая.

Стоявшая перед люком Сара рухнула на колени.

– О, слава Богу.

С ней был Холлис. Оба босые и мокрые до нитки.

– Мы отправились навестить вас, когда они напали, – объяснил Холлис. – Спрятались в реке.

Пим подняла наверх детей и выбралась сама. Сара обняла ее, плача.

– Слава Богу, слава Богу.

Она присела и обняла девочек.

– Вы целы. Мои малышки целы.

Чувство облегчения мигом покинуло Калеба. Он понял, что сейчас произойдет.

– Кейт! – заорала Сара. – Выходи уже!

Никто ничего не сказал.

– Кейт?

Холлис посмотрел на Калеба. Младший покачал головой. Холлис одеревенел и зашатался, кровь отлила от его лица. Мгновение Калебу казалось, что его тесть упадет в обморок.

– Сара, иди сюда, – сказал Холлис.

– Кейт? Кейт, выходи!

Голос Сары срывался.

Холлис схватил ее за пояс.

– Кейт! Ответь мне!

– Ее нет в убежище, Сара.

Сара билась в его руках, пытаясь освободиться.

– Холлис, отпусти меня. Кейт!

– Ее нет, Сара. Нашей Кейт нет.

– Не смей! Кейт, я твоя мать, выходи сейчас же!

Силы оставили ее, и у нее подогнулись колени. Холлис все так же держал ее.

– О Боже, – простонала она.

Холлис в отчаянии закрыл глаза.

– Ее нет. Ее нет.

– Умоляю, нет. Только не она.

– Нашей девочки больше нет.

Сара запрокинула лицо к небесам. И завыла.

Дневной свет был слабым и невзрачным, низкие тучи закрыли солнце. Питер поднял Эми, положил ее в грузовое отделение машины и укрыл одеялом. На ее лицо начал возвращаться румянец; ее глаза были закрыты, хотя она не спала, а, похоже, находилась на грани, будто ее сознание плыло по течению мимо берегов мироздания.

– Нам лучше ехать, – жестко сказал Грир.

Питер сел назад, рядом с Эми. Ехали они медленно, по грунтовой дороге, заросшей с обеих сторон кустами. Ночью Питер не мог разглядеть окружающую обстановку, а теперь смотрел на болота, лагуны, развалины, обвитые лианами, зыбкую, будто расплавленную землю. Иногда путь им преграждала вода, неизвестно какой глубины. Грир медленно вел машину вперед.

Растительность начала редеть, впереди появились циклопические дорожные развязки. Грир провел машину между кучами хлама под эстакадой, нашел взглядом въезд и вырулил к нему.

Некоторое время они ехали по шоссе, а затем Грир свернул. Несмотря на то что «Хамви» нещадно трясло, Эми еще не проснулась. Объехав второй район рухнувших эстакад, они поехали вверх по склону и снова выехали на шоссе.

Майкл повернулся и поглядел на Питера.

– Дальше полегче будет.

Начался дождь, стуча каплями по лобовому стеклу, а затем облака расступились, и выглянуло жаркое техасское солнце. Эми начала просыпаться. Питер поглядел на нее и увидел, что она открыла глаза. Моргнула, потом резко прищурилась и прикрыла глаза руками.

– Ярко, – сказала она.

– Что такое? – спросил Грир.

– Говорит, ярко.

– Она в темноте двадцать лет была, так что ей придется некоторое время привыкать к свету.

Грир наклонился и что-то достал из-под сиденья.

– Дай ей это.

И поднял руку над своим плечом, передавая Питеру темные очки. Поцарапанные стекла, дужки из луженой проволоки. Питер надел очки на Эми и аккуратно заправил заушины за ее уши.

– Лучше?

Она кивнула. Ее глаза снова закрылись.

– Я так устала, – тихо сказала она.

Питер наклонился вперед.

– Сколько еще?

– Нам надо успеть до заката, но уже близко. А еще нам понадобится топливо. Должен быть небольшой запас в убежище, западнее Сили.

Дальше они ехали молча. Несмотря на нервное напряжение, Питер почувствовал, что засыпает. И проспал два часа, проснувшись оттого, что машина остановилась. Грир и Майкл тащили из убежища две большие пластиковые бутыли с топливом. Мысли у Питера путались, руки и ноги отяжелели и обмякли, будто налитые водой. Он чувствовал свой возраст всем телом.

Увидев, что он выходит, Майкл глянул в его сторону.

– Как она?

– Спит еще.

Грир уже наливал топливо в бак через воронку.

– С ней будет все в порядке. Сон – это то, что ей сейчас нужно.

– Давай я на время за руль сяду, – предложил Питер. – Отсюда я уже дорогу знаю.

Грир наклонился, закрыл бак крышкой и вытер руки о рубашку.

– Лучше бы сейчас Майкл сел. Впереди еще пара сложных мест.

Они нашли Кейт у края леса. Револьвер был у нее в руке, палец на спусковом крючке. Один выстрел, точно в уязвимое место. Кейт хотела быть уверена в результате, педантичная до самого конца.

У них не было времени хоронить ее. Решили отнести ее в дом и положить на кровать, ту, которую делили Калеб и Пим, поскольку вряд ли они когда-нибудь сюда вернутся. Внутрь ее внесли Холлис и Калеб. Казалось неправильным оставить ее так, в залитой кровью одежде. Пим и Сара раздели и обмыли ее, надели на нее ночную рубашку Пим из мягкой голубой хлопчатобумажной ткани. Положили ей под голову подушку и накрыли одеялом, плотно подоткнув его по бокам. Пим, беззвучно плача, поправила сестре волосы. Последний вопрос. Следует ли показать ее девочкам? Да, сказала Сара. Кейт их мать. Они должны попрощаться с ней.

Калеб вышел. Стояло утро, безжалостно ясное. Природа будто издевалась над ним, не обращая внимания на его горе. Пели птицы, дул ветер, по небу шли редкие облака, солнце медленно и неуклонно описывало свою дугу. Красавчик лежал в поле мертвый, и на его теле уже пировали стервятники, маша огромными крыльями. Все рухнуло, но, похоже, миру не было до этого дела. Там, в спальне, Калеб сказал Кейт, что любит ее, наклонился и поцеловал в лоб. Ее кожа была ужасающе холодна, но это было не самое страшное. Он вдруг понял, что ждет от нее ответа. Ничего, не очень больно. Или, все нормально, Калеб, я тебя не виню. Ты сделал все, что смог. Быть может, она и сказала бы что-то язвительное. Правда? Ты меня в постель уложишь? Я же не ребенок. Уверена, тебе очень смешно, Калеб. Но этого не могло случиться. Ее тело все еще существовало, но все, что характеризовало ее как человека, отсутствовало. Исчез ее голос; он никогда больше его не услышит.

Вышла Пим с девочками. Элли тихо плакала; Клоп выглядела просто удивленной. Прошла еще пара минут, и появились Сара и Холлис.

– Если вы готовы, нам надо идти, – сказал Калеб.

Холлис кивнул. Сара, стоя чуть в стороне, смотрела на деревья. Ее глаза остекленели, а лицо было странно неподвижным, будто нечто жизненно важное оставило ее. Она прокашлялась и заговорила:

– Муж мой, ты сделаешь кое-что для меня?

– Хорошо.

Она посмотрела ему в глаза.

– Убей их всех на хрен, всех до единого.

Они шли медленно. Вскоре пришлось взять на руки всех троих детей. Клоп села на плечи Калебу, Элли – своему деду. Тео был в слинге, Сара и Пим несли его по очереди. Они добрались до города уже ближе к вечеру. На улице не было никаких признаков жизни. Дойдя до дома Элаквы, они нашли пикап на том же месте, где видел его Калеб. Калеб сел за руль. Он надеялся, что ключ в замке, но его там не было. Обыскал всю кабину, но тщетно. Вылез наружу.

– Умеешь заводить машину без ключа? – спросил он Холлиса.

– Не очень-то.

Калеб поглядел на дом. Окно на верхнем этаже разбито, выбито из рамы. На земле под ним валялись осколки и щепки от рамы.

– Кому-то придется зайти внутрь.

– Я это сделаю, – сказал Холлис.

– Это моя обязанность. Оставайся тут.

Калеб отдал Холлису винтовку и взял револьвер. Воздух в доме был совершенно неподвижен, будто непригодный для дыхания. Калеб перебирался из комнаты в комнату, открывая ящики и шкафчики. Не найдя ключей, поднялся вверх по лестнице. Узкий коридор, две комнаты по обе стороны, двери закрыты. Он открыл первую дверь. Здесь спали Элаква и его жена. Незаправленная постель; кружевные занавески, качающиеся на ветру у разбитого окна. Обыскав все ящики, он подошел к окну и помахал рукой. Холлис поглядел на него вопросительным взглядом. Калеб покачал головой.

Еще одна комната. Что, если они не найдут ключи? Других машин он в городе не видел. Это не значит, что их нет, но времени у них мало.

Калеб сделал глубокий вдох и пнул дверь сапогом.

Элаква лежал на кровати полностью одетый. В комнате воняло мочой и перегаром. Поначалу Калеб подумал, что мужчина мертв, но тут тот всхрапнул и повернулся на бок. На полу у кровати стояла пустая бутылка от виски. Он не мертв, а мертвецки пьян.

Калеб резко тряхнул его за плечи.

– Просыпайся.

Элаква шлепнул по рукам Калеба, не открывая глаз.

– Оставь меня в покое, – промычал он.

– Доктор Элаква, я Калеб Джексон. Возьмите себя в руки.

– Ты… сука, – еле ворочая языком, ответил Элаква.

Калеб начал понимать, что произошло. Изгнанный с супружеского ложа мужик напился до полной анестезии и все пропустил. Возможно, уже был пьян, когда жена его прогнала. В любом случае Калеб ему практически завидовал. Беда миновала его. Как же Зараженные его пропустили? Может, от него так скверно пахло, может, в этом дело. Может, им всем лучше напиться и не просыхать.

Он снова тряхнул Элакву. Тот с трудом открыл глаза. Невидяще поглядел по сторонам, и его взгляд остановился на лице Калеба.

– Кто ты, черт тебя дери?

Объяснять ситуацию не было смысла, он совершенно не в себе.

– Доктор Элаква, посмотрите на меня. Мне нужны ключи от вашей машины.

Казалось, Калеб задал ему самый бессмысленный вопрос в мире:

– Ключи?

– Да, ключи. Где они?

Его глаза расфокусировались, и он снова закрыл их. Его голова, покрытая гривой нечесаных волос, упала на подушку. Калеб понял, что есть всего одно место, где он не искал. Брюки мужчины промокли от мочи, но ничего не поделаешь. Калеб ощупал его и нащупал что-то угловатое в левом переднем кармане, сунул руку внутрь и вытащил потемневший от времени ключ на маленьком металлическом кольце.

– Есть.

Его мысли прервал рокот моторов на улице. Калеб подошел к окну. Сара и остальные лихорадочно размахивали руками, глядя на источник звука.

– Эй! Сюда! – орали они.

Калеб вышел на крыльцо, и в этот момент перед домом остановились три пятитонных армейских грузовика. Из кабины первой машины вышел дюжий мужчина в форме. Гуннар Апгар.

– Калеб. Слава Богу.

Они пожали друг другу руки. Следом подошли Сара и Холлис. Апгар оглядел их.

– Это все?

– Там еще один, в доме, но нам потребуется помощь, чтобы его вытащить. Он вдрызг пьян.

– Ты шутишь.

Калеб ничего не ответил, и Апгар повернулся к двоим солдатам, которые вышли из второй машины.

– Тащите его оттуда, живо.

Солдаты побежали вверх по ступеням.

– Мы движемся на запад, подбираем людей, – сказал Апгар.

– Сколько выживших нашли?

– Вы первые. Мы не нашли даже тел. Либо Зараженные утаскивают их, либо они все превратились.

– Что в Кервилле? – спросил Холлис.

– Там их пока не видно. Что бы ни происходило, началось оно здесь.

Он помолчал, на его лице появилось сомнение.

– Есть еще кое-что, Калеб, тебе следует знать это. Насчет твоего отца.

Питер сел за руль, когда они были к востоку от Сегуина. Днем Эми ненадолго проснулась и попросила воды. Ее уже не знобило, и глаза уже не так реагировали на свет, но она все еще жаловалась на головную боль и сильную слабость. Прищурившись, поглядела в боковое окно и спросила, сколько еще им ехать. Одеяло она накинула на голову и плечи, как шаль.

– Три часа, – сказал Грир, – может, четыре.

Эми осмыслила его ответ.

– Нам надо спешить, – очень тихо сказала она.

Они пересекли Гваделупе и свернули на север. Первое поселение, до которого они доехали, было на восточной окраине прежнего города Берни. Не слишком большое, но здесь есть телеграф. Светлого времени оставалось на две ладони. Они остановились на небольшой центральной площади.

– Ужасно тихо тут, – сказал Майкл.

Улицы были пусты. Странно, в такой час, подумал Питер. Они вылезли из машины в гробовой тишине. В городке было всего несколько зданий – магазин, управа, часовня и несколько небрежно сколоченных домов, некоторые даже недостроенные, будто их строители внезапно передумали.

– Есть кто? – крикнул Майкл. – Эй?

– Странное ощущение, – сказал Грир.

Майкл протянул руку внутрь «Хамви» и вынул из держателя ружье. Питер и Грир проверили пистолеты.

– Я останусь с Эми, – сказал Грир. – А вы ищите телеграф.

Питер и Майкл пересекли площадь и подошли к управе. Дверь открыта, еще одна странность. Внутри все выглядело нормально, но тоже не было никаких признаков жизни.

– Куда же все делись, черт побери? – сказал Питер.

Телеграфный аппарат стоял в небольшой комнате в задней части здания. Майкл сел в кресло оператора и проверил записи в большом журнале в кожаном переплете.

– Последнее сообщение было отправлено отсюда в пятницу, 17.20, в Бандеру. Адресат – миссис Ниллс Грат.

– Что за сообщение?

– «С днем рождения, тетя Лотти».

Майкл поднял взгляд.

– Больше, по крайней мере, ничего не записано.

Уже было воскресенье. Что бы ни случилось здесь, подумал Питер, это произошло в течение последних сорока восьми часов.

– Отправь сообщение в Кервилл, – сказал он. – Пусть Апгар знает, что мы едем.

– Азбуку Морзе подзабыл. Вполне вероятно, что напишу им, чтобы сэндвич сделали.

Майкл щелкнул переключателем и взялся за ключ. Но остановился спустя пару секунд.

– Что такое?

Майкл показал на панель.

– Видишь этот прибор? Когда ключ работает, стрелка должна двигаться.

– И?

– И я тут сам с собой общаюсь. Контур не замыкается.

Питер ничего не смыслил в этом.

– Ты можешь это починить?

– Никак. Разрыв на линии, он может быть в любом месте, отсюда и до Кервилла. Может, ураганом столб свалило. Может, молния ударила. Для этого много не надо.

Они вышли через заднюю дверь. Среди сорной травы подобно чудовищу лежал старый бензиновый генератор рядом с ржавым пикапом и телегой со сломанной осью, сквозь доски которой уже проросла трава. Всевозможный хлам – строительный, упаковочные ящики, рассевшиеся бочки. Обломки фронтира, которые выбрасывали за дверь, как только они переставали быть полезными.

– Давай проверим остальные дома, – сказал Питер.

Они вошли в ближайший. Одноэтажный, с двумя комнатами. Грязные тарелки на столе, мухи, вьющиеся над ними. В дальней комнате рукомойник на стойке, гардероб и большая кровать с пуховой периной, накрытая пледом. Крепкая кровать, на совесть сделана, с резьбой в виде переплетающихся цветов на изголовье. Кто-то над ней хорошо потрудился. Семейное ложе, подумал Питер.

Но где же люди? Что случилось, почему обитатели исчезли, даже не вымыв грязную посуду, не убрав со стола? Питер и Майкл вернулись в главную комнату, и в этот момент в дверь вошел Грир.

– Как улов?

– Телеграф не работает, – ответил Майкл.

– Что с ним?

– Разрыв где-то на линии.

Грир перевел взгляд на Питера.

– Нам действительно надо торопиться.

Что они не увидели? Что пытается сказать им это проклятое место? И Питер увидел что-то на полу.

– Питер, ты меня слышишь? – настойчиво сказал Грир. – Если мы хотим успеть до темноты, нам надо ехать прямо сейчас.

Питер присел, чтобы присмотреться получше, и махнул рукой в сторону стола.

– Дай-ка мне посудное полотенце.

Он взял предмет через уголок полотенца. Зубы Зараженных определенным образом преломляли свет подобно призме и отливали перламутром. Кончик настолько острый, что он, казалось, переходит в невидимость, неразличимый невооруженным глазом.

– Я не думаю, что Зиро отправил армию, – сказал Питер.

– Тогда что же он делает? – спросил Майкл.

Питер поглядел на Грира. Судя по выражению лица старшего, тот думал то же самое.

– Я думаю, что он создает новую.

57

Когда конвой доехал до Кервилла, было уже почти семь вечера. Все выгрузились из машин быстро, город был на осадном положении. Наверху на стене туда-сюда бегали солдаты с магазинами для винтовок и другим снаряжением. По обе стороны от ворот на стенах стояли пулеметы пятидесятого калибра. Апгар вышел из кабины и стоял рядом с Чейзом, показывая на один из прожекторов. Когда Чейз ушел, Калеб подошел к нему.

– Генерал, хочу обратно на службу.

Апгар нахмурился.

– Должен сказать, это впервые. Еще никто на моей памяти не просился обратно в Армию.

– Можете меня хоть в рядовые разжаловать, мне все равно.

Генерал посмотрел поверх плеча Калеба, на Пим с Сарой и детьми.

– Ты обговорил это с непосредственным начальством?

– Солгу, если скажу, что она рада была. Но она понимает. Этой ночью она потеряла сестру.

Апгар подозвал младшего командира, дежурившего у ворот.

– Сержант, отведи этого человека в оружейную и снаряди его. Одна лычка.

– Благодарю, генерал, – сказал Калеб.

– Может, потом еще пожалеешь. А уж твой старик точно мне задницу надерет.

– Пока ничего не слышно?

Апгар покачал головой.

– Постарайся не тревожиться, сынок. Он и не через такое прошел. Доложишься полковнику Хеннеману на стене. Он скажет, куда идти.

Калеб подошел к Пим и обнял ее. Положил ладонь на выпуклость ее живота и поцеловал в лоб Тео.

Будь осторожен.

– Мы идем в больницу, – сказала Сара. – Там в подвале убежище. Переведем пациентов туда.

Сержант переминался с ноги на ногу.

– Сэр, нам надо идти.

Калеб в последний раз посмотрел на родных. Между ними будто разверзлась пропасть, будто он смотрел на них через тоннель, становящийся все длиннее.

Я люблю тебя, сказала Пим.

И я тебя люблю.

Он побежал прочь.

После Берни за руль сел Грир. Они ехали следом за уходящим солнцем. Майкл сидел на пассажирском месте, Питер сзади с Эми.

Они не видели ни машин, ни иных признаков жизни. Казалось, мир умер и перед ними инопланетный ландшафт. Тени от холмов становились все длиннее, наступал вечер. Грир, щурясь против солнца, пристально смотрел вперед, а его руки и спина затвердели, будто сделанные из дерева. Пальцы крепко вцепились в руль. Питер увидел, как вздулись мышцы по бокам его челюстей. Грир вел машину, стиснув зубы.

Они проехали через Комфорт. Развалины старых зданий, ресторанов, заправочных станций, отелей выстроились вдоль шоссе, истертые песком и ободранные до голых стен. Они доехали до поселения на западной окраине города, в стороне от обломков прежнего мира. Как и в Берни, в городке никого не было, и они не стали останавливаться.

Осталось пятнадцать миль.

Сара и остальные встретились с Дженни у дверей больницы. Та была на грани паники.

– Что происходит? Везде солдаты, «Хамви» только что проехал, сигналя, сказали всем укрыться в убежищах.

– Будет атака. Нам надо всех в подвал перевести. Сколько у нас в палатах пациентов?

– Что значит, атака?

– Значит, Зараженные, Дженни.

Женщина побледнела, но ничего не сказала.

– Слушай меня.

Сара взяла Дженни за руки и заставила посмотреть в глаза.

– У нас мало времени. Сколько?

Дженни тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Пятнадцать.

– Дети?

– Всего пара. Один мальчик с пневмонией, другой со сломанным запястьем, только что вправили. Одна женщина рожать собирается, но все еще только начинается.

– Где Ханна?

Ханной звали дочь Дженни, девочку тринадцати лет; ее сын вырос и уехал. Дженни и ее муж уже давно разошлись.

– Наверное, дома.

– Беги за ней. Пока не вернешься, я тут всем займусь.

– Боже, Сара.

– Давай быстрее.

Дженни пулей выбежала из здания. Пим, прижимая к груди Тео, стояла рядом, с девочками. Сара присела перед ними.

– Идите с тетей Пим, хорошо?

Элли выглядела испуганной и потерянной, у нее из носа текли сопли. Сара вытерла ей нос низом своей рубашки.

– И куда мы пойдем? – мрачно спросила девочка.

Мимо спешно шли люди – медсестры, врачи, санитары с носилками. Сара глянула на Пим, а потом снова посмотрела на внучку.

– Вниз, в подвал, – ответила она. – Там вы будете в безопасности.

– Я хочу домой.

– Это ненадолго.

Она обняла Элли, а потом ее сестру, и Пим повела девочек к лестнице. Когда они спустились, Сара повернулась к мужу. У него было знакомое выражение лица. Такое же, как после той ночи, когда убили Билла и он показал ей записку.

– Все нормально, – сказала она.

– Ты уверена?

– У меня здесь дела есть. Иди, пока я не передумала.

Других слов не требовалось. Холлис поцеловал ее и решительно вышел за дверь.

Они съехали с Шоссе 10. Дальше прямо до города, на юг по гравийной дороге. Машину нещадно трясло на рытвинах. В открытые окна дул ветер. Солнце, справа от них, ярко светило над самым горизонтом.

– Майкл, садись за руль и веди поровнее, – сказал Грир и сунул руку под сиденье. – Питер, дай ей это.

Питер наклонился вперед и взял пистолет. Патрон в патроннике уже есть.

– Времени целиться не будет, – сказал он Эми. – Просто наводи и стреляй, будто пальцем тычешь.

Она с неуверенным лицом взяла у него пистолет, но взяла крепко.

– У тебя пятнадцать патронов. И надо быть близко – не пытайся стрелять в них издали.

– Достань ружье, – сказал Грир.

Майкл вытащил оружие из держателя. Под стволом шел трубчатый магазин на восемь патронов.

– Там какие? – спросил он Грира.

– Жакан, цельные. Попасть сложнее, но сшибешь сразу.

Впереди показался город. На вершине холма, маленький, будто игрушечный.

– Будет тяжко, – сказал Грир.

Последних пациентов уже перенесли с первого этажа. Дженни стояла у двери убежища с планшетом и проверяла по списку, а Сара и медсестры ходили между коек, делая все, чтобы пациенты были в порядке.

Сара подошла к койке, на которой лежала беременная, та, про которую сказала Дженни. Молодая, с густыми черными волосами. Проверяя ей пульс, Сара мельком глянула в карту. Сестра приняла ее час назад. Шейка матки только начала открываться. Девушку звали Грейс Альвадо.

– Грейс, я доктор Уилсон. Это у тебя первый?

– Я была беременна до этого, но не выносила.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

Сара замерла. Тот самый возраст. Та самая Грейс. Сара ее видела, когда она только родилась на свет.

– Твои родители Карлос и Салли Хименес?

– Вы знали моих?

Сара едва не улыбнулась. Улыбнулась бы, но не в этот день.

– Тебя это может удивить, Грейс, но я была здесь, когда ты родилась.

Она посмотрела на приятеля девушки, который сидел на тарном ящике с другой стороны от койки. Изрядно старшее ее, лет сорок, сурового вида, но, как и все мужчины, впервые готовящиеся стать отцами, он был несколько ошеломлен внезапной быстротой событий после месяцев ожидания.

– Вы мистер Альвадо?

– Зовите меня Джок, все так зовут.

– Мне нужно, чтобы вы помогли ей расслабиться, Джок. Глубоко дышать, и пока что никаких потуг. Сможете это сделать?

– Постараюсь.

Сара положила ладонь на предплечье Грейс.

– Просто сосредоточься на том, что у тебя родится ребенок, о’кей?

Дверь подвала была сделана из толстой стали, стены – из толстого бетона. Сара уже была готова закрыть ее, как помещение вдруг погрузилось в темноту. Нервный шепот, а потом люди начали кричать.

– Прошу всех успокоиться! – сказала Сара.

– Что случилось со светом? – крикнул кто-то в темноте.

– Армия переключила ток на прожекторы, вот и все.

– Значит, Зараженные нападают!

– Этого мы не знаем. Постарайтесь сохранять спокойствие.

Рядом стояла Дженни.

– Они правда это сделали? – спросила она.

– Откуда я знаю? Иди на склад, принеси свечи и лампы.

Дженни вернулась спустя пару минут. Зажгли лампы, расставили их у коек. Крики стихли, люди перешептывались. А потом в полумраке повисло напряженное молчание.

– Дженни, помоги-ка.

Дверь весила килограмм двести. Сара и Дженни закрыли ее и повернули штурвал, закрывая замок.

Четверть солдат Апгара заняли позиции на отрезке в пятьсот метров по обе стороны от ворот, остальные стояли на стенах дальше, через равные промежутки. С ними держали связь по радио. Калеб командовал отделением из двенадцати человек. Шестеро из Люкенбаха, из тех немногих, кто успел добраться до убежища, когда напали на гарнизон. Ни один офицер не выжил, они остались без командиров. Теперь их командиром стал Калеб.

К нему подошел солдат, топая по помосту. На Холлисе не было формы, только стандартная армейская разгрузка с полудюжиной запасных магазинов и длинным ножом в ножнах. На ремне поперек его широкой груди болталась М-4, стволом вниз, в кобуре на бедре был пистолет.

Холлис четко отдал честь.

– Рядовой Уилсон, сэр.

Просто абсурд, что Холлис так к нему обращается. Будто спектакль какой-то.

– Ты шутишь.

– Женщины и дети в безопасности. Мне сказали вам доложиться.

На его лице было выражение, какого Калеб не видел у него никогда. Этот большой добродушный мужчина, книголюб, читающий детям, мгновенно превратился в воина.

– Я дал обещание, лейтенант, – напомнил ему Холлис. – Мне кажется, вы там были тогда.

Зажглись прожекторы, заливая резким белым светом защитный периметр у основания стены. Затрещали рации; по помосту будто пробежала дрожь копящейся энергии.

– Смотреть в оба!

Щелканье затворов. Калеб выставил винтовку над стеной и снял ее с предохранителя. Поглядел вправо, где стоял наготове Холлис. Ноги широко расставлены, плечи развернуты, глаза пристально глядят в прицел, идеально. Тело одновременно напряжено и расслаблено, сосредоточено и готово действовать. Будто старое умение, въевшееся в него до кости и без труда проявившееся, когда в этом возникла надобность.

Откуда станут нападать Зараженные? Сколько их будет? Калеб дышал неровно, а поле зрения неестественно сузилось. Он заставил себя сделать медленный глубокий вдох. Не думать, сказал он себе. Есть время думать, но сейчас не время.

Вдалеке, прямо на севере, появилась светящаяся точка. Адреналин хлынул в кровь, и Калеб крепче прижал приклад к плечу. Светящаяся точка подпрыгивала вверх-вниз, а потом поделилась надвое, будто клетка. Не Зараженные. Фары машины.

– Контакт! – крикнул кто-то слева. – Тридцать градусов вправо! Двести ярдов!

– Контакт! Двадцать влево!

Впервые более чем за два десятилетия завыла сирена.

Грир вдавил педаль газа в пол. Стрелка спидометра прыгала, поля пролетали мимо них, сливаясь, мотор ревел, кузов машины дрожал.

– Они прямо позади! – заорал Майкл.

Питер развернулся на кресле. В полях появились светящиеся точки.

– Осмотреться! – крикнул Грир.

Питер повернулся вперед, и вовремя. Увидел, как в свет фар выскочили трое Зараженных. Грир прицелился и крутанул руль, врезаясь прямиком в стаю. Их тела громыхнули по крыше. Питера дернуло вперед, потом назад. Снова поглядев вперед, он увидел Зараженного, вцепившегося в капот машины.

Майкл выставил ружье поверх приборной доски и выстрелил.

Стекло разлетелось вдребезги. Грир крутанул руль влево, и Питера бросило на дверь. Эми упала на него. Они мчались по полю, засаженному бобами, уходя от ворот вбок. Грир крутанул руль обратно; машина угрожающе накренилась влево, грозя опрокинуться, но затем колеса с грохотом упали обратно на землю. Они въехали на пригорок, «Хамви» на мгновение взлетел в воздух и приземлился на дорогу. Раздался зловещий лязг откуда-то снизу, и они начали сбрасывать скорость.

– Что такое? – крикнул Питер Гриру.

От радиатора шел дым, двигатель ревел, но без толку.

– Мы обо что-то ударились, трансмиссия полетела. Справа!

Питер повернулся, взял Зараженного на прицел и выстрелил. Промахнулся. Он стрелял снова и снова, понятия не имея, попадает ли он хоть в кого-то. Затвор отъехал назад, обойма была пуста. До освещенного периметра было еще метров сто.

– Я пустой! – заорал Майкл.

Машина медленно остановилась. С помоста на стене взлетели осветительные ракеты и повисли над их головами. Питер повернулся к Эми. Та прижалась к двери, съежившись, в ее руке был пистолет, из которого она не выстрелила ни разу.

– Грир, помоги, – сказал Питер.

Он вытащил ее наружу. Эми двигалась тяжело и неловко, будто сомнамбула. Ракеты медленно спускались. В тот момент, когда ноги Эми коснулись земли, Грир уже обошел машину спереди, на ходу заряжая ружье. Сунул его в руку Питеру и подставил правое плечо под руку Эми, чтобы поднять ее.

– Прикрывай нас, – сказал он.

Калеб беспомощно смотрел, как подъезжает машина. Зараженные все еще за пределами дальности стрельбы, даже если очень повезет. На стене кричали, приказывая не стрелять, дождаться, когда они подойдут ближе.

Он увидел, как машина остановилась. Из нее появились четверо. Замыкающий развернулся и выстрелил из ружья в приближающуюся к ним стаю. Один выстрел, два, три. Из ствола ружья в темноту вырывалось пламя.

Калеб знал, что это его отец.

Он надел обвязку и застегнул ее прежде, чем осознал, что делает это автоматически, безо всякого плана, на инстинкте.

– Калеб, какого черта ты делаешь?

Холлис уставился на него. Калеб вспрыгнул на край стены и повернулся спиной к полю.

– Скажи Апгару, что нам нужен взвод у пешеходного входа. Вперед.

Прежде чем Холлис успел что-то сказать, Калеб оттолкнулся и полетел вниз, по широкой дуге. Когда его ботинки коснулись бетона, оттолкнулся снова. Еще два толчка, и он приземлился на землю. Отстегнул обвязку и перекинул винтовку вперед.

Его отец бежал вверх по склону вместе с остальными, они только что оказались внутри освещенного периметра. Зараженные собирались на его границе. Некоторые прикрывали глаза, другие низко присели, сжавшись в комок. Секундная нерешительность, борьба инстинктов внутри их. Достаточно ли будет такого света, чтобы удержать их?

Зараженные ринулись вперед.

Загрохотали пулеметы. Калеб рефлекторно пригнулся, когда над его головой засвистели пули, с мокрым чавканьем вонзаясь в атакующих тварей. Летела кровь, плоть отрывалась от костей, целые куски тел Зараженных улетали в темноту. Казалось, они не просто умирали, а разлетались на части. Пулеметы продолжали стрелять. Бойня, но в освещенный периметр бежали все новые и новые.

– Вход! – крикнул Калеб. Он бежал вперед, под углом сорок пять градусов к стене, махая руками над головой. – Бегите к входу!

Потом опустился на одно колено и начал стрелять. Видит ли его отец? Знает ли он, кто здесь? Рычаг затвора отскочил назад и застыл. Тридцать патронов на одном дыхании. Бросив магазин на землю, Калеб сунул руку в разгрузку, схватил следующий и вставил на место.

Что-то врезалось в него сзади. Дыхание, зрение, мысли, все вылетело из него. Он ощутил, что летит, почти что повис в воздухе. Потрясающе. На лету он едва успел поразиться легкости его тела по сравнению с остальным. А затем его тело вновь обрело вес, и он рухнул на землю. Покатился вниз по склону, винтовка болталась на ремне вокруг него. Он попытался восстановить контроль над своим телом, перестать катиться вниз. Ухватился за винтовку, но указательный палец застрял в скобе спускового крючка. Он катился дальше, перекатился на грудь, винтовка оказалась между ним и землей, и он продолжал катиться. И тут она выстрелила.

Боль! Он перестал катиться, оказавшись на спине. Винтовка лежала у него на груди. Неужели он сам себя подстрелил? Земля под ним будто кружилась, отказываясь остановиться. Он моргнул, глядя на прожекторы. Нет ощущения, которое должно быть, если бы он был ранен. Больно было в двух местах – на груди, куда пришлась отдача от выстрела, и у наружного края правой брови. Калеб ощупал лоб, ожидая ощутить кровь, но пальцы были сухими. И он понял, что произошло. Выброшенная винтовкой стреляная гильза отскочила от земли и попала ему в лицо, едва не в глаз. Тебе охренительно повезло, Калеб Джексон, подумал он. Остается надеяться, что этого никто невидел.

На него упала тень.

Калеб вскинул винтовку, но когда его левая рука скользнула под ствол, он понял, что магазина нет на месте. Его сорвало, пока он катился. Несколько раз в жизни Калеб пытался представить себе момент своей смерти. И среди этих образов не было картины того, что он лежит на спине на земле с пустой винтовкой, а Зараженный рвет его на части. Возможно, подумал он, так у всех. Уверен, о таком ты не думал. Калеб бросил винтовку. Одна надежда на пистолет. Он передернул затвор? Не забыл снять с предохранителя? Вообще, на месте ли пистолет или улетел, как и магазин винтовки? Тень приобрела очертания человеческого силуэта, но это был вовсе не человек. Наклонилась голова. Протянулись когти. Раздвинулись губы, обнажая темную дыру, обрамленную зубами. Пистолет уже был в руке Калеба и поднимался.

Струя крови. Создание скрючилось с дырой в середине груди. Медленно, почти нежно коснулось когтистой рукой раны. Подняло голову с непонимающим выражением лица. Я умер? Ты это сделал? Но Калеб не делал этого. Он даже не спустил курок. Выстрел прозвучал за его спиной. Мгновение они смотрели друг на друга, Калеб и умирающее создание, а затем справа от Калеба появилась вторая фигура, сунула ствол ружья в пасть Зараженному и выстрелила.

Это был его отец. С ним была женщина, босая, в простом платье, таком, в каких ходили Сестры. У нее были едва заметные темные волосы на голове. В ее выпрямленной руке был пистолет, из которого был сделан первый выстрел, смертельный.

Эми.

– Питер… – сказала она и осела на колени.

А потом они бежали.

Позже Калеб не смог вспомнить ни одного слова. Отец тащил Эми на плечах, вместе с ним были еще двое мужчин, один из которых держал ружье, которое бросил его отец. Пешеходный вход был открыт, внутри стояли шестеро солдат на изготовку к стрельбе.

– Ложись!

Голос Холлиса. Все рухнули на землю. Над ними завизжали пули. Стрельба тут же прекратилась. Калеб поднял голову. Холлис махал рукой поверх винтовки.

– Бегом, живо!

Его отец и Эми вбежали внутрь первыми, Калеб следом. У них за спиной снова загрохотали выстрелы. Солдаты перекрикивались6

– Слева! Справа! Давай, давай!

Они продолжали стрелять, по одному отступая внутрь через узкий проход. Последним внутрь вошел Холлис. Бросил винтовку и схватил дверь за штурвал, чтобы защелкнуть замок сразу же, как дверь встанет на место. Дверь почти дошла до места и вдруг остановилась.

– Помогите!

Холлис толкал дверь плечом. Калеб ринулся вперед и толкнул дверь. Остальные сделали то же самое. Но щель начала становиться шире. Калеб развернулся, подпирая спиной дверь, и уперся каблуками ботинок в землю. Но конец был предопределен. Даже если им и удастся удержать дверь еще минуту-другую, Зараженные все равно пересилят их.

И он понял, что есть решение.

Опустил руку на пояс. Калеб ненавидел гранаты, никак не мог избавиться от иррационального страха, что они могут взорваться не вовремя. Так что от него потребовалось некоторое усилие над собой, чтобы вытащить гранату и выдернуть чеку. Удерживая пальцами пластину ударника, он повернул голову к краю двери. Места побольше надо, слишком узкая щель. Вряд ли кому-то понравится то, что он собирается сделать, но времени объяснять не было. Он сделал шаг назад. Дверь дернулась внутрь, дюймов на шесть. У ее края появилась ищущая когтистая лапа.

– Что ты делаешь! Толкай чертову дверь! – заорали все.

Калеб отпустил пластину. Ударник стукнул по запалу.

– Лови, – сказал он и кинул гранату в щель.

И тут же привалился плечом к двери. Закрыв глаза, считал секунды, как молитву читал. Миссисипи раз, Миссисипи два, Миссисипи три…

Бабах.

Свист осколков. Шорох падающей земли.

58

– Санитара сюда, живо!

Питер опустил Эми на землю. Ее губы зашевелились.

– Мы внутри? – спросила она, очень тихо.

– Все в безопасности.

Ее кожа была бледной, веки припухли.

– Прости меня. Я думала, я сама смогу.

Питер поднял взгляд.

– Где мой сын? Калеб!

– Я тут, папа.

Его мальчик стоял позади него. Питер выпрямился и яростно обнял его.

– Какого черта ты там снаружи делал?

– Отправился за вами.

На его руках и лице были царапины, один из локтей кровоточил.

– Что с Пим и Тео?

Питер не мог сдержаться, слова сами вылетали из него.

– Они в безопасности. Мы несколько часов назад сюда добрались.

Все свалилось на Питера разом. Мысли разбегались в разные стороны. Он был изнурен, ему хотелось пить, город подвергся нападению, его сын и родные в безопасности. Появились два медика с носилками; Грир и Майкл положили на них Эми.

– Отправлюсь с ней на санитарный пост, – сказал Грир.

– Нет, я.

Грир взял его за руку повыше локтя и пристально посмотрел в глаза.

– Она будет в порядке, Питер, – мы сделали это. А теперь займись своим делом.

Они унесли ее прочь. Подняв взгляд, Питер увидел, как к нему быстро идут Апгар и Чейз. Стрельба над головой почти стихла, слышны были лишь отдельные выстрелы.

– Мистер президент, в будущем я буду очень вам признателен, если вы не станете подвергать себя такому риску, – сказал Апгар.

– Каково наше положение?

– Похоже, что атака шла только с севера. С других направлений мы со стены никого не видели.

– Что слышно от поселений.

Апгар помолчал.

– Ничего.

– Что значит «ничего»?

– Никто не выходит на связь. Этим утром патрули проехали до самого Ханта на запад, на юг до Бандеры и на север до Фредериксбурга. На данный момент нам приходится предположить, что все они захвачены.

У Питера не было слов. Больше двухсот тысяч человек, их нет.

– Мистер президент?

Апгар смотрел на него. Питер сглотнул.

– Сколько людей у нас внутри?

– Считая военных, четыре, может, пять тысяч, не больше. Особо не с чем воевать.

– Что насчет перешейка? – спросил генерала Майкл.

– На самом деле пару часов назад получили от них сообщение по радио. Некто по имени Лора интересовалась, где вы. Они ничего не знают о нападении прошлой ночью, так что, полагаю, драки их упустили из виду. Или они слишком умные, чтобы лезть туда по той узкой дороге.

Стрельба у них над головами стихла окончательно.

– Может, на сегодня все, – сказал Чейз, с надеждой глядя на их лица. – Может, мы их отпугнули.

Питер так не думал и понимал, что и Апгар тоже.

– Нам надо принимать решения, Питер, – заговорил Майкл. – Окно быстро закрывается. Нам нужно обговорить, как выводить людей отсюда.

Эта мысль выглядела полным абсурдом.

– Я не оставлю этих людей без защиты, Майкл. Все началось. Сейчас мне на стене каждый нужен, кто может хоть вилы в руках держать.

– Ты совершаешь ошибку.

Голос с помоста:

– Контакт! Две тысячи ярдов!

Сначала они увидели вдали светящуюся линию.

– Солдат, дай мне бинокль.

Дозорный отдал ему бинокль. Питер приставил окуляры к глазам. Стоящие рядом на площадке Апгар и Майкл тоже смотрели на север.

– Можешь сказать мне, сколько их там? – спросил генерала Питер.

– Слишком далеко.

Апгар снял с ремня рацию и поднес ко рту.

– Всем постам, что видите?

Треск помех.

– Пост номер один, не обнаружено.

– Пост номер два, нет контакта.

– Пост номер три, также. Ничего не видим.

И так далее, по всему периметру. Светящаяся линия становилась шире, хотя, казалось, не приближалась.

– Какого черта они творят? – сказал Апгар. – Они просто ждут там.

– Погоди, – сказал Майкл. – Тридцать градусов влево.

Питер посмотрел туда, куда показал Майкл. Там образовывалась вторая линия.

– Еще одна, – сказал Апгар. – Сорок вправо, у деревьев. Похоже на большую стаю. И с севера еще подходят.

Основная линия была уже длиной в несколько сот метров. Зараженные прибывали отовсюду, сливаясь с основной массой в центре.

– Это не разведывательный отряд, – сказал Питер.

– Посыльные, готовность! – заревел Апгар. Повернулся к Питеру: – Мистер президент, нам надо обеспечить вашу безопасность.

Питер обратился к одному из дозорных:

– Капрал, дай мне эту М-16.

– Питер, прошу, это плохая мысль.

Солдат отдал Питеру винтовку. Отцепив магазин, Питер сдул пыль с верхнего патрона и вставил магазин обратно. Передернул затвор.

– Знаешь, Гуннар, по-моему, ты впервые лет за десять меня по имени назвал.

На этом разговор закончился. Они услышали низкий гул, накатывающийся на них. С каждой секундой он становился громче.

– Что это такое? – спросил Майкл.

Это был звук топота ног по земле. Скопление становилось все больше, и оно надвигалось на них. Позади высоко в воздух поднялись клубы пыли.

– Боже правый, – сказал Питер. – Они тут все.

– Не стрелять, пока не выйдут к периметру! – крикнул Апгар, перекрикивая гул.

Орда была в трех сотнях метров и приближалась. Она походила не на армию, а на какое-то природное явление – смерч, ураган, наводнение. Платформа башни начала вибрировать всеми болтами и заклепками от сейсмического ритма движущихся Зараженных.

– Ворота выдержат? – спросил Питер Апгара. Тот тоже уже сменил бинокль на винтовку.

– Это?

Две сотни метров. Питер прижал приклад к плечу у ключицы.

– Товсь! – проревел Апгар.

Сто метров.

– Цельсь!

Все замерло.

Зараженные остановились у края освещенной зоны. Не просто остановились – замерли на месте, будто щелкнул выключатель.

– Какого черта?..

Масса разделилась пополам, образовав коридор. Сзади вперед будто по толпе Зараженных пробежала волна. Это движение выглядело в своем роде почтительным, будто Зараженные давали дорогу великому королю, кланяясь ему, когда он проходил. Сквозь сердце орды двигалось нечто, похожее на большое животное. Оно приближалось к городу мучительно медленно, и коридор образовывался прямо перед ним. Все стволы были наставлены туда, где оно должно было появиться. Сто футов, пятьдесят, двадцать. Передние ряды Зараженных разошлись, будто открывая ворота шокирующе обычной фигуре верхом на лошади.

– Это он? Это Зиро? – спросил Апгар.

Всадник выехал вперед, в лучи прожекторов. На полпути к воротам остановил коня и спешился. Не «он», а «она», понял Питер. Свет прожекторов отразился от темных очков, закрывающих верхнюю половину ее лица. Ножны с каким-то оружием, мечом или длинным ружьем, наискосок на спине, две перевязи накрест на груди.

Перевязи.

– Охренеть, – выдохнул Майкл.

Держа спину прямой, женщина запрокинула голову, глядя на верхний край стены.

– Я Алиша Донадио, капитан Экспедиционного Отряда! Где Питер Джексон?

59

Миновало тридцать минут. Все стояли на позициях. Отойдя от пешеходного прохода, Питер кивнул Хеннеману:

– Открывайте, полковник.

Хеннеман повернул штурвал и отошел назад. Внутри тоннеля послышался стук копыт. Вихрь энергии пронизал шеренгу солдат, стоящих напротив входа, все вскинули винтовки и прицелились. По стене тоннеля протянулась тень, и появилась Алиша. Одной рукой она держала короткую веревку, привязанную к уздечке коня, вторая рука была небрежно опущена. Корона ее рыжих волос была плотно заплетена в косу, спускающуюся ниже середины спины. На ней была футболка без рукавов, не скрывающая мускулистые руки и плечи, свободные брюки, затянутые на талии, и кожаные ботинки. Она быстро оглядела толпу, свет прожекторов отразился от ее очков, будто ее собственные маленькие прожектора. Еще шаг вперед, и она остановилась, ожидая указаний.

– Иди вперед, – сказал Питер. – Медленно.

Она прошла еще шесть метров, и Питер приказал ей остановиться.

– Сначала ножи. Бросай вперед.

– Это все, что ты хочешь сказать?

У него внезапно возникло ощущение нереальности происходящего, будто он говорит с призраком.

– Ножи, Лиш.

Она глянула в сторону от Питера.

– Майкл. Я и не заметила, что ты здесь.

– Привет, Лиш.

– И полковник Апгар.

Алиша дернула подбородком.

– Рада вас видеть, сэр.

– Для вас, Донадио, генерал.

Апгар стоял, скрестив руки на груди, с мрачным и жестким выражением лица.

– Мистер президент, скажите слово, и все это кончится.

– Мистер президент?

Алиша слегка нахмурилась.

– Ты продвинулся в этом мире, Питер.

Все та же болтовня, шутливый тон. В чем тут подвох?

– Я сказал, снимай их.

Алиша демонстративно ленивым движением расстегнула пряжки и кинула перевязи на землю.

– А теперь меч, – сказал Питер.

– Я здесь для переговоров, ничего больше.

Питер повысил голос, обращаясь к стоящим на стене:

– Снайперы! Коня на прицел!

Затем снова обратился к Алише:

– Солдат, не так ли?

Если он и разозлил ее, она не показала этого. Сняла через голову ножны и швырнула вперед.

– А теперь очки, – сказал Питер.

– Я не угроза, Питер, я всего лишь посланник.

Он ждал.

– Как пожелаешь.

Очки были сняты, открыв его взору ее глаза. Все тот же оранжевый цвет, но ярче, более пронзительный. Время не оставило на ней следа, она не состарилась ни на день. Но что-то изменилось, нечто, невидимое взгляду, то, что можно лишь ощутить, будто покалывание перед приближающейся грозой, еще до того, как стали видны тучи. Ее взгляд не блуждал, она прямо смотрела ему в глаза. Вызывающе, хотя теперь, когда ее лицо не было скрыто, было впечатление, что она обнажена, почти что уязвима. Ее уверенность была уловкой. Под ней скрывалась нерешительность.

– Зажгите свет.

Позади него зажгли три переносные батареи натриевых ламп. Они ударили в лицо Алише будто выстрел. Она закрыла лицо руками, и полдюжины солдат ринулись вперед и повалили ее лицом на землю. Солдат громко заржал и встал на дыбы, молотя копытами в воздухе. Один из солдат ткнул дулом пистолета в основание черепа Алиши, а остальные облепили ее тело.

– Кто-нибудь, управьтесь с животным! – рявкнул Питер. – Если будут проблемы, пристрелите!

– Оставьте его в покое!

– Полковник Хеннеман, наденьте наручники на пленного.

Двое солдат увели коня, а Хеннеман убрал пистолет в кобуру, вышел вперед и надел наручники на запястья и лодыжки Алиши. Пристегнул цепь, соединяя их за ее спиной.

– Встань и посмотри на меня, – сказал Питер.

Алиша перекатилась в сидячее положение. Ее глаза были зажмурены, она опустила голову вниз и в сторону от резкого света, будто уворачиваясь от удара.

– Я пытаюсь спасти ваши жизни, Питер.

– У тебя интересный способ продемонстрировать это.

– Тебе надо услышать то, что я должна сказать.

– Тогда говори.

Прошло мгновение, и она заговорила:

– Есть человек – более чем человек, Зараженный, но он выглядит, как мы. Его зовут Фэннинг. Он в Нью-Йорке, в здании, которое называется Гранд-Сентрал. Он тот, кто послал меня.

– Так вот где ты была все это время?

Алиша кивнула.

– Есть вещи, Питер, которые я тебе никогда не рассказывала. Вещи, которые я не могла сказать тебе. Моя зараженная часть всегда была сильнее, чем я рассчитывала. Ощущение становилось хуже и хуже – я знала, что не смогу контролировать это долгое время. Сразу после Айовы я начала слышать у себя в голове голос Фэннинга. Вот почему я отправилась в Нью-Йорк. Я намеревалась убить его. Или он бы убил меня. На самом деле мне было плевать. Я просто хотела, чтобы все это кончилось.

– Так почему ты этого не сделала?

– Поверь мне, я хотела. Я хотела снести ему его чертову голову. Но я не смогла. Зараженный, который укусил меня в Колорадо, не был из Легиона Бэбкока. Он был из Легиона Фэннинга. Во мне его вирус. Я принадлежу ему, Питер.

Я принадлежу ему. Ужасные слова. Питер поглядел на Апгара, чтобы убедиться, что тот понял их значение. Апгар понял.

– У Фэннинга и меня был уговор. Если я останусь с ним, он оставит в покое вас.

– Похоже, что он передумал.

Алиша резко тряхнула головой.

– Я не играла в этом никакой роли. Когда я поняла, что он делает, было слишком поздно пытаться остановить это. Он с самого начала ждал, когда вы разбредетесь, когда ваша оборона ослабнет. Ему нужна Эми. Если я приведу ее к нему, он прекратит это.

Так вот оно что.

– И что он от нее хочет?

– Я не знаю.

– Не смей лгать мне.

– Где она, Питер?

– Понятия не имею. Эми никто не видел больше двадцати лет.

Интонации Алиши изменились, все ее бахвальство исчезло.

– Послушай меня, прошу. Это не остановить. Ты видел, что он может сделать. Он не такой, как другие. Другие ничто по сравнению с ним.

– У нас есть стены. У нас есть прожектора. Мы воевали с ними прежде. Возвращайся и скажи ему это.

– Питер, ты не понял. Ему не надо ничего делать. Что у тебя есть, пара тысяч солдат? А еды сколько? А топлива? Дай ему то, что он хочет. Это ваш единственный шанс.

– Рядовой Уилсон, выйдите вперед.

Холлис вышел под свет ламп.

– Ты помнишь Холлиса, не так ли, Лиш? Не хочешь с ним поздороваться?

Она склонила голову.

– Зачем ты меня спрашиваешь?

– А как насчет его дочери Кейт? Когда ты ее последний раз видела, она маленькой девочкой была.

Алиша кивнула.

– Скажи это. Скажи, что ты помнишь Кейт.

– Да, я помню ее.

– Я рад, что помнишь. Она выросла, стала врачом, как ее мать. Родила двоих девочек. А прошлой ночью один из твоих друзей укусил ее. Хочешь знать, что было потом?

Алиша молчала.

– Хочешь?

– Питер, давай закончим с этим.

– Хорошо, закончим. Маленькая девочка, которую ты помнишь. Она застрелилась.

Ее молчание взбесило его. Что же с ней случилось? Чем она стала?

– Больше ничего не хочешь сказать, от себя?

– А что ты хочешь, чтобы я сказала? Что мне жаль? Можешь делать со мной, что пожелаешь, но это ничего не изменит.

У Питера стучала кровь в ушах, сжались кулаки. Он ткнул пальцем в ее сторону.

– Посмотри на него. Я приведу сюда Сару и дочерей Кейт. Можешь им сказать, как тебе жаль, чтоб тебя.

Алиша не сказала ничего.

– Двести тысяч человек, Лиш. И ты приходишь сюда и говоришь о том, чтобы сдаться? Будто он тебе друг?

Ее плечи дрожали. Она плачет?

– Я спрашиваю тебя еще раз. Что Фэннингу нужно от Эми?

Ее голова качалась из стороны в сторону.

– Я не знаю.

– Гуннар, дай мне пистолет.

Апгар достал пистолет из кобуры, крутанул в руке и отдал Питеру. Питер вынул обойму, проверил, сунул обратно в рукоять, громко щелкнув, демонстративно.

– Питер, что ты делаешь, черт подери? – спросил Майкл.

– Эта женщина – Зараженная. Она союзник моего врага.

– Это Алиша! Она одна из нас!

Питер решительно пошел вперед и приставил дуло к виску Алиши.

– Говори, будь ты проклята.

– Я знаю, что она здесь, – тихо сказала Алиша. – По твоему голосу слышу.

Питер взвел курок. Он не думал, действовал инстинктивно, охваченный неистовой яростью, стершей все его мысли.

– Отвечай на вопрос, или я тебе пулю в голову всажу, – сквозь зубы сказал он.

– Подожди.

Он обернулся. Эми, держась за руку Грира, чтобы не упасть, стояла на краю круга.

– Луций, уводи ее на хрен отсюда.

Двое солдат преградили им путь. Один уперся ладонью в грудь Гриру. Тот напрягся, но потом, передумав, смирился.

– Дай мне поговорить с ней, – сказала Эми.

Безумная мысль. Эми едва стояла на ногах, ее ветром шатало.

– Я серьезно, Грир.

– Я понимаю, что ты злишься, – сказала Эми. – Но тут много больше, чем ты знаешь.

Она говорила с ним осторожно, как с опасным зверем или человеком, стоящим на краю бездны. Питер внезапно осознал тяжесть гладкой рукоятки пистолета в его руке.

– Пусть Луций останется там, где стоит, – сказала Эми. – Но если ты хочешь получить ответ, пропусти меня.

Питер посмотрел на Алишу. Та покорно опустила голову, она выглядела маленькой, хрупкой, сломленной. Неужели он действительно был готов застрелить ее? Это казалось невозможным, но в тот момент им овладело нечто превыше его сил.

– Питер, прошу.

Повисло молчание. Все уставились на них.

– Хорошо, – сказал он. – Пропустите ее.

Солдаты разошлись в стороны. Тень Эми протянулась по земле, когда она подошла к склоненной фигуре Алиши. Закрыв собой Алишу от яркого света, Эми присела перед ней.

– Здравствуй, сестра. Рада видеть тебя.

– Мне жаль, Эми.

Ее плечи тряслись.

– Мне так жаль.

– Не стоит.

Эми мягко подняла голову Алиши пальцами под подбородок.

– Знаешь, как я горжусь тобой? Ты была очень сильна.

Слезы текли по щекам Алиши, прорезая полосы в осевшей на коже пыли.

– Как ты можешь говорить такое мне?

Эми улыбнулась.

– Потому что мы сестры, разве не так? Сестры по крови. Знаешь, в мыслях я никогда не покидала тебя. Он утешил тебя, так ведь?

У Алиши были мокрые губы, слезы капали с ее подбородка.

– Да.

– Он приблизил тебя, заботился о тебе. Он сделал так, что ты чувствовала, что ты не одинока.

– Да, – еле слышно ответила Алиша.

– Ты понимаешь? Вот почему я так горжусь тобой. Потому что ты не сдалась, в глубине души.

– Но я сдалась.

– Нет, сестра. Я знаю, что такое быть одной. Быть за пределами стен. Но теперь это кончилось.

Не сводя взгляда с Алиши, Эми заговорила громче, обращаясь к собравшимся:

– Слышите, все? Можете опустить оружие. Эта женщина друг.

– Оставаться на местах, – приказал Питер.

Эми развернула голову к нему.

– Питер, ты меня не слышал? Она с нами.

– Отойди от пленного, будь добра.

Эми непонимающе поглядела на Алишу, а потом снова на Питера.

– Все нормально, – сказала Алиша. – Делай, как он говорит.

– Лиш…

– Он всего лишь делает то, что должен. Тебе действительно сейчас лучше отойти.

Мгновение неуверенности. Эми встала. Снова мгновение, и она попятилась. Алиша уронила голову.

– Полковник, действуйте, – сказал Питер.

Хеннеман подошел к Алише сзади. На его руках были толстые резиновые перчатки, он держал металлический стержень, обмотанный медным проводом, один из концов которого был присоединен к длинному кабелю, ведущему к генератору, питающему прожекторы. Кончик стержня коснулся шеи Алиши, и она резко выпрямилась. Ее плечи дернулись назад, грудь выгнулась, будто ее проткнули. Она не издала ни звука. Пару секунд оставалась в таком положении, с натянутыми, как веревки, мускулами. А потом воздух вышел из ее рта, и она упала ничком на землю.

– Она вырубилась?

Хеннеман ткнул носком ботинка в ребра Алише.

– Похоже, да.

– Питер, зачем?

– Прости, Эми. Но я не могу ей доверять.

Подъехала машина, задним ходом. Из грузового отделения выпрыгнули двое солдат и откинули заднюю дверь.

– Хорошо, джентльмены, – сказал Питер. – Отвезем эту женщину в тюрьму. И будьте внимательны. Не стоит забывать, что она такое.

60

5.30. Питер стоял с Апгаром на помосте, глядя, как наступает утро. За час до рассвета орда ушла – внушительно и тихо, будто волна, откатившаяся от берега, чтобы слиться с огромным темным телом моря. Все, что осталось, – широкая полоса утоптанной земли и поля поломанной кукурузы за ней.

– Полагаю, это до следующей ночи, – сказал Апгар.

В его голосе были тяжесть и обреченность. Они ждали, не разговаривая, каждый наедине со своими мыслями. Прошло несколько минут, и зазвучала труба – звук распространился над землей, будто вдох, за которым последовал неизбежный выдох. Прокатившись по долине, он стих. По всему городу перепуганные люди выбирались из подвалов и убежищ, из шкафов и из-под кроватей. Старики, соседи, семьи с детьми. Они посмотрят друг на друга, устало, широко открыв глаза. Это кончилось? Мы в безопасности?

– Вам нужно поспать, – сказал Апгар.

– Тебе тоже.

Но Апгар не шелохнулся. У Питера болел живот, пустой. Он уже не помнил, когда в последний раз ел. Остальное тело будто онемело и стало невесомым. Кожу на лице стянуло, как высохшую бумагу. Потребности тела. Будь хоть конец света, но пописать все равно захочется.

– Знаешь, – начал Апгар и зевнул, прикрыв рот кулаком, – я думаю, что Чейз что-то задумал. Может, нам стоит пустить это на самотек, чтобы разобраться.

– Интересная мысль.

– Так ты, значит, реально был готов пристрелить ее?

Этот вопрос мучил его всю ночь.

– Не знаю.

– Ладно, не надо себя винить. Вот у меня бы проблем не было.

Он помолчал.

– В одном Донадио была права. Даже если мы сумеем сдержать их, у нас топлива не хватит, чтобы прожектора горели, больше чем на пару ночей.

Питер подошел к краю стены. Серое утро, безразличный, тусклый свет.

– Я позволил этому случиться.

– Все мы позволили.

– Нет, это на мне. Мы вообще не должны были открывать ворота.

– И что бы ты делал? Ты же не мог вечно держать людей взаперти.

– Тут ты меня не переубедишь.

– Я просто объясняю реальную ситуацию. Если хочешь кого-то винить, вини Вики. Черт, вини меня. Решение разрешить поселения было принято задолго до того, как ты стал президентом.

– Но я президент, Гуннар. Я мог остановить это.

– И получил бы революцию. Как только драки исчезли, это был вопрос решенный. Удивляюсь, что нам так долго удалось держать в порядке это место.

Что бы ни сказал Гуннар, Питер знал правду. Он позволил себе расслабиться, позволил себе поверить, что все осталось в прошлом – война, Зараженные, старый порядок вещей, – и теперь погибли двести тысяч человек.

Хеннеман и Чейз с топотом поднялись на помост. Чейз выглядел так, будто переночевал под мостом, но Хеннеман, всегда следящий за собой, ухитрился пережить эту ночь, едва растрепав волосы.

– Какие приказы, генерал? – спросил полковник.

Не то время, чтобы ослаблять оборону, но людям нужен отдых. Апгар устроил смены по четыре часа – одна треть на стене, одна треть в патруле по периметру, одна треть в койках.

– И что теперь? – спросил Чейз, когда Хеннеман ушел.

Питер уже не слышал их; у него зародилась мысль. Нечто старое. Нечто из прошлого.

– Мистер президент?

Питер повернулся к ним.

– Гуннар, где у нас слабые места? Помимо ворот.

Апгар немного подумал.

– Стены крепкие. Плотина вообще неприступная.

– Значит, проблема в воротах.

– Я бы так сказал.

Сработает ли это? Должно бы.

– В моем кабинете через два часа, – сказал Питер.

– Открывай дверь.

Служащий тюрьмы открыл замок, и Питер вошел внутрь. Алиша сидела на полу. Ее скованные наручниками руки и ноги были спереди. Цепь от них была присоединена к большому железному кольцу на стене. Окно было закрыто плотной тканью, чтобы ослабить свет.

– Как раз вовремя, – с усмешкой сказала она. – Я уж начала думать, что ты про меня забыл.

– Когда закончу, постучу, – сказал охраннику Питер.

Тот оставил их наедине. Питер сел на койку лицом к Алише. Они молча смотрели друг на друга, разделенные пропастью, которая ощущалась куда большей, чем казалась физически.

– Как себя чувствуешь? – спросил он.

– Ой, да ладно.

Небрежное пожатие плеч.

– Не хуже, чем пуля в голову. Хоть еще раз.

– Я злился. И до сих пор злюсь.

– Да, это я почувствовала.

Она медленно оглядела его лицо.

– А теперь я могу нормально посмотреть на тебя. Должна сказать, ты хорошо держишься. Этот снег на вершине тебе идет.

Он улыбнулся слегка.

– А ты все такая же.

Она оглядела крохотную камеру.

– Ты правда здесь всем заправляешь? Президент, и все такое.

– Похоже на то.

– Нравится?

– Последние пару дней было не слишком клево.

Короткие, скупые фразы, будто танец под мелодию, которая слышна лишь им двоим. Ничего не поделать, он соскучился по такому.

– Ты втравила меня в переплет, Лиш. Этой ночью ты сделала слишком большой ляп.

– Время не рассчитала.

– С точки зрения правительства ты изменник.

Она подняла взгляд.

– А с точки зрения Питера Джексона?

– Тебя очень долго не было. Эми, похоже, считает, что ты на нашей стороне, но не она здесь решает.

– Я на вашей стороне, Питер. Но это не меняет ситуации. В конечном счете тебе придется отдать ее. Ты не сможешь его победить.

– Знаешь, а вот тут есть проблема. Я никогда не слышал, чтобы ты такое говорила, ни о чем.

– Тут другой случай. Фэннинг – другой. Он контролировал все, с самого начала. Единственная причина того, что мы смогли убить Дюжину, – то, что он нам это позволил. Все мы для него – фигуры на доске.

– Так почему же ты стала верить ему теперь?

– Возможно, я выразилась недостаточно ясно. Я ему не верю.

– «Он утешил тебя». «Он заботился о тебе». Я правильно это запомнил?

– Он сделал это, Питер. Но это не одно и то же.

– Хорошо бы тебе получше это объяснить.

– Зачем? Чтобы ты мне поверил? На мой взгляд, у тебя нет выбора.

– И с кем я тут разговариваю? С тобой или с Фэннингом?

Ее глаза сузились от гнева. Слова Питера попали в больное место.

– Я поклялась, Питер. Так же, как ты, так же, как Апгар, так же, как все, кто был на стене этой ночью. Я оставалась с Фэннингом потому, что верила, что он оставит в покое Кервилл. Да, он был добр ко мне. Я не говорю, что не был. Веришь, нет, но я его действительно жалею, пока не вспомню, что он такое.

– И что он такое?

– Враг.

Лжет ли она? В данный момент это не имело значения. То, что она хочет, чтобы он ей поверил, – момент, который можно использовать.

– Скажи мне, кто нам противостоит, сколько там драков.

– Я думала, ты видел этой ночью.

– Другими словами, остальные силы Фэннинга в Нью-Йорке. Он держит их в резерве.

Алиша кивнула.

– За мной никто не шел, если ты это имеешь в виду. Остальные в тоннелях под городом.

– И ты не знаешь, чего он хочет от Эми?

– Если бы знала, то сказала бы тебе. Пытаться понять Фэннинга – глупое занятие. Он сложный человек, Питер. Я двадцать лет пробыла с ним и так и не поняла его окончательно. Большую часть времени он просто печален. Ему не нравится, что он такое, но он видит в этом определенную справедливость. Или, по крайней мере, хочет видеть.

– Не понимаю, – сказал Питер, хмурясь.

Алиша призадумалась, формулируя слова.

– На вокзале есть часы. Очень давно Фэннинг должен был встретиться там с женщиной.

Она подняла взгляд.

– Это долгая история. Могу тебе ее пересказать, но это займет не один час.

– Изложи кратко.

– Женщину звали Лиз. Она была женой Джонаса Лира.

Питер удивленно поглядел на нее.

– Ага, я тоже удивилась. Они хорошо знали друг друга. Фэннинг был влюблен в нее с молодости. Когда она вышла замуж за Лира, он практически сдался, но не совсем. А потом она заболела. Она умирала от какой-то формы рака. Выяснилось, что она тоже любит его и любила с самого начала. Она и Фэннинг хотели сбежать, чтобы провести вместе ее последние дни. Слышал бы ты, Питер, как он рассказывал это мне. Просто сердце разрывалось. Они должны были встретиться под часами, но Лиз так и не приехала. Она умерла по дороге, но Фэннинг не знал этого. Решил, что она передумала. Напился в баре и отправился домой с женщиной. Чужой, которую он толком не знал. Он убил ее.

– Другими словами, он убийца.

Алиша сделала такое лицо, что стало ясно, что она не согласна.

– Ну, это было что-то вроде несчастного случая, по его словам. Он был не в своем уме, решил, что его жизнь кончена. Она наставила на него нож, они устроили возню, и она упала на нож.

– Приговорив его к смерти, как и Дюжину.

– Нет, ему это сошло с рук. Он чувствовал себя ужасно по этому поводу. Он много наворотил, но он не был хладнокровным убийцей, по крайней мере, тогда. Позже он отправился в Южную Америку с Лиром, откуда и пошел этот вирус. Лир многие годы искал его; думал, что сможет использовать его, чтобы спасти жену, хотя на тот момент эта задача уже отпала. Фэннинг описывал его как совершенно одержимого.

– Так Фэннинг и подхватил вирус?

Алиша кивнула.

– Насколько я поняла из рассказа Фэннинга, это произошло случайно, хотя с его точки зрения виноват Лир. После того как Фэннинг заразился, Лир привез его обратно в Колорадо. Он все еще надеялся использовать вирус как панацею от всех болезней, но тут вмешались военные. Они хотели использовать это в качестве оружия, создать с его помощью что-то вроде суперсолдата. Именно тогда они привезли туда двенадцать заключенных.

Питер на мгновение задумался. И тут его мысль обрела четкость.

– А что же Эми? Зачем военные взяли ее?

– Они не делали этого, это сделал Лир. Он использовал другой вирус, не тот, что происходил от Фэннинга. Поэтому она не такая, как остальные. Это да еще то, что она была совсем маленькой. Думаю, Лир понял, что все пошло не так, и пытался исправить это.

– Странный способ он выбрал.

– Как я уже сказала, Фэннинг совершенно уверен, что Лир съехал с катушек. В любом случае с точки зрения Фэннинга Эми – рыбка, которая сплыла. Убить Дюжину было испытанием – не для нас, поскольку мы бы против них не выстояли. Фэннинг испытывал ее. Не знаю, почему я вовремя этого не поняла, то, что он привел их в одно место в одно время. Он, мягко говоря, никогда к ним симпатии не испытывал. Кучка долбанутых, по его словам.

– А он сам – нет?

Алиша пожала плечами.

– Это как посмотреть. Если речь о том, чтобы отличать правильное от неправильного, то я бы сказала, что нет. Он очень хорошо все это понимает на самом деле. И это самое странное в нем, то, чего я вообще понять не могу. Обычному драку на все плевать, так или иначе – он просто машина, которая жрет. Фэннинг размышляет обо всем. Быть может, Майкл был бы способен с ним в этом сравниться, но не я. Когда с ним разговариваешь, ощущение, будто тебя лошадьми тащит.

– Так зачем испытывать ее? Что он пытается выяснить?

Алиша отвела взгляд.

– Думаю, он хочет понять, действительно ли она отличается от остальных. Я не думаю, что он хочет убить ее. Это было бы слишком банально. Как по мне, я бы предположила, что все упирается в его эмоции по отношению к Лиру. Фэннинг ненавидел его. Реально ненавидел. И не только потому, что Лир сделал это с ним. Причина глубже. Лир создал Эми для того, чтобы все исправить. Возможно, Фэннинг не может смириться с этим. Как я уже говорила, большую часть времени он печалится. Сидит там на вокзале у этих часов так, будто для него время остановилось, когда Лиз не приехала.

Питер ждал, что она скажет больше, но Алиша, похоже, на этом закончила.

– Этой ночью ты назвала его человеком.

Она кивнула.

– По крайней мере, он так выглядит, если не считать мелких отличий. Он чувствителен к свету, намного сильнее, чем я. Он никогда не спит или почти никогда. Предпочитает есть теплое. И…

Она показала большим и указательным пальцами на резцы.

– У него это.

Питер нахмурился.

– Клыки?

Она кивнула.

– Только вот эти два.

– Он всегда такой был?

– На самом деле, нет. Сначала он был точно такой же, как они все. Но что-то случилось, происшествие. Напав на кого-то, он упал в воду. Это было в самом начале, через несколько дней после того, как он вырвался из лаборатории Проекта НОЙ. Никто из нас не может плавать, и Фэннинг камнем пошел ко дну. Когда очнулся, лежал на берегу и выглядел уже так, как сейчас.

Она помолчала, прищурившись и глядя на него, будто ей пришла в голову неожиданная мысль.

– С Эми случилось то же самое?

– Что-то вроде.

– Но ты мне не расскажешь.

Питер решил сменить тему:

– Может ли вода изменить его Легион?

– Фэннинг говорит, нет, только его.

Питер встал с койки. Закружилась голова. Ему действительно надо прилечь, хоть на несколько минут. Но важно не показать ей, насколько он изнурен – старая привычка, с тех дней, когда они вместе стояли в Страже, пытаясь показать себя лучше. Я так могу, а ты?

– Прости меня за эти цепи.

Алиша подняла руки и оглядела их с безразличным выражением лица, будто чужие. Пожала плечами и уронила их на колени.

– Забудь. Похоже, я тебе изрядно забот добавила.

– Тебе что-то нужно? Еда, вода?

– Теперь у меня несколько странная диета.

Питер понял, о чем речь.

– Посмотрю, что могу сделать.

Молчание. Оба понимали всю неловкость ситуации.

– Знаю, ты не хочешь мне верить, – сказала Алиша. – Черт, я бы и сама не поверила. Но я сказала тебе правду.

Питер ничего не ответил.

– Мы были друзьями, Питер. Все эти годы ты был единственным человеком, на которого я могла положиться. Мы были друг за друга.

– Да, были.

– Скажи мне, что для тебя это еще что-то значит.

Он посмотрел на нее и вспомнил ту ночь, когда они прощались в гарнизоне в Колорадо много лет назад – в ночь перед тем, как он отправился в горы с Эми. Какие они были молодые! Стояли у казармы, их пронизывал холодный ветер, и он так страстно любил Алишу, как никого в своей жизни – ни родителей, ни Тетушку, ни даже родного брата Тео, никого. Это было не любовью мужчины к женщине или брата к сестре, нечто более тонкое, будто заложенное в его суть – мощная, субатомная энергия, которой не было названия. Питер уже не мог вспомнить, что они тогда сказали друг другу, осталось только ощущение, будто следы на снегу. Это был один из тех моментов, когда ему еще казалось, что он может понять жизнь и ее смысл – он был достаточно молод, чтобы верить, что такое возможно, – и попытка вспомнить это пробудила в нем свежие чувства, яркие, будто и не прошло трех десятков лет с той ночи, холода, в котором его согревало спасительное тепло и свет отваги Алиши. Но потом он оставил эти воспоминания, и его сознание вернулось в настоящее. Остался лишь тяжкий груз печали в груди. Двести тысяч живых душ сгинули, и в центре всего этого – Алиша.

– Да, – сказал он. – Значит. Но, боюсь, ничего не меняет.

Он три раза громко стукнул в дверь. Щелкнул замок, и появился охранник.

– Не тупи, Питер. Фэннинг именно таков, как я сказала. Я не знаю, что ты планируешь, но не делай этого.

– Благодарю, – сказал Питер охраннику. – Я закончил.

Алиша рванулась вперед, и зазвенела цепь, которой она была прикована к стене.

– Черт побери, послушай меня! Это плохо, вступать в бой с ним!

Но он уже едва слышал ее слова, решительно шагая по коридору.

61

А теперь, моя Алиша, ты пребываешь среди них.

Откуда я это знаю? Я знаю это, как знаю все. Я – миллион сознаний, миллион историй жизни, миллион ищущих глаз. Я повсюду, моя Алиша, я приглядываю за тобой. Я приглядывал за тобой с самого начала, все оценивая, осмысливая. Не будет ли слишком сильным сказать, что я ощутил твое появление в тот день, когда ты родилась на свет – мокрый пищащий комок, чьи жилы уже наполняла горячая кровь протеста? Конечно же, невозможно, но выглядит именно так. Таковы хитрые пути провидения – все кажется предопределенным и известным, и в прошлом, и в будущем.

Какой красивый выход ты устроила! С этим гордым заявлением, артистично, сколь властно ты вышла в свет города, предъявив свои требования! Как могли обитатели осажденной столицы не упасть в обморок от твоего очарования, подкрепленного драматизмом ситуации твоего появления? «Я Алиша Донадио, капитан Экспедиционного Отряда!» Прости, Алиша, эти вычурные слова, но у меня высокопарное настроение. С тех пор как великий Ахиллес стоял у стен могущественной Трои, в нашем фрагменте мироздания не видели подобных тебе. Без сомнения, в этих стенах свершаются великие переговоры. Дебаты, эдикты, угрозы и ответные угрозы – обычное словесное фехтование в осажденном городе. Станем ли мы сражаться? Или мы сбежим? Честно, восхитительно, однако – прости меня за аналогию – эти споры имеют такое же отношение к исходу ситуации, как барахтанье к утоплению. Они лишь заставляют все случиться еще быстрее.

В твое отсутствие, Алиша, я, так сказать, брал с тебя пример. Ночь за ночью темнота манит меня, и мои ноги снова сами привели меня на улицы могущественного Готэма. Наконец-то в этой обители изгнания наступило лето. В ветвях щебечут птицы, деревья и цветы пускают по ветру свои половые клетки, новорожденные создания всякого рода делают свои первые неуверенные шаги в траве. (Прошлой ночью, вспомнив, как ты тревожилась о моих силах, я отведал в честь тебя помет из шести молодых кроликов.) Что же это за непоседливость во мне такая? Затерявшись мыслями среди манхэттенских лабиринтов из стекла, камня и стали, я чувствую себя ближе к тебе, но и кое-что еще: ощущение прошлого, настолько яркое и сильное, что это можно сравнить с галлюцинациями. Ведь, в конце концов, именно летом я отправился в Нью-Йорк на похороны моего друга Лучесси, и этот город впервые наложил на меня узы любви. Я закрываю глаза, и я там, с ней, с моей Лиз, эта женщина и это место неизгладимо отпечатались во мне. Назначенный час, встреча у часов, мы выходим наружу, в гущу людей, раннюю для этого времени суету; внезапное уединение в такси, потрескавшийся винил сиденья, ощущения миллионов тех, кто был тут до тебя; пыхтящая человеческая масса, запрудившая улицы и тротуары; нетерпеливое, бессмысленное бибиканье, завывание сирен, схожее с воплями мартовских котов; величественные башни городского центра, блестящие, сверкающие в уходящих лучах солнца; мое яркое, почти болезненное восприятие всего вокруг, поток неосмысляемой информации, идущий в мой мозг; и все это неотделимо, навсегда, от возлюбленной и вечной ее. Ее сверкающие, ласкаемые солнцем плечи. Тонкий женский аромат ее дыхания в закрытом пространстве такси. Ее бледное выразительное лицо, тронутое печатью смертности, ее близорукий взгляд, всегда вглядывающийся во все глубже, чем все остальные. Совершенство ее руки в моей, когда мы вместе шли по темным улицам, одни среди миллионов людей. Говорят, что в древности был лишь один пол; в этом благословенном состоянии и существовало человечество, пока боги в наказание не разделили каждого из нас на две половинки, жестокое деление клетки, из-за которого каждый из нас вечно скитается по миру в поисках другой половинки, чтобы снова стать целым.

Именно это я чувствовал, Алиша, держа ее за руку, будто я был единственным мужчиной во всем мире, нашедшим свою половину.

Поцеловала она меня той ночью, когда я спал, или мне это приснилось? А какая разница? Таков мой Нью-Йорк, каким он был когда-то для многих, – поцелуй, о котором мечтаешь.

Все потеряно, все ушло – так же как в городе твоей любви, Алиша, городе твоей Роуз. Позвоните Фэннингу, написал мой друг Лучесси. Позвоните Фэннингу и скажите, что такова любовь, что любовь есть боль, что любовь уничтожает. Сколько часов он там провисел? Сколько дней и ночей протянула моя мать, утопая в море боли? И где же я был? Какие мы глупцы. Какие мы глупцы, смертные.

Итак, приближается час расплаты. К Богу вознесу я праведный упрек мой, ибо он жестоко манит всех нас любовью, будто яркой игрушкой над колыбелью младенца. Из ничего сотворил он этот мир скорби, и в ничто этот мир вернется.

Я знаю, что она здесь, сказала ты. По твоему голосу слышу.

А я – по твоему, моя Алиша. Я – по твоему.

62

В конце дорожки стояли двое солдат с висящими на плечах винтовками. Питер подошел, и они четко отдали честь и замерли.

– Здесь все спокойно? – спросил Питер.

– Доктор Уилсон вошла не так давно.

– Кто-нибудь еще?

Интересно, не приходил ли Гуннар. Или, быть может, Грир.

– С того момента, как мы заступили – нет.

Он поднимался на крыльцо, когда открылась дверь и вышла Сара с небольшой кожаной сумкой с инструментами. Они посмотрели друг другу в глаза, и Питер все понял. Он обнял ее, а потом сделал шаг назад.

– Даже не знаю, что сказать, – начал Питер.

Волосы Сары были мокрыми от пота и прилипли ко лбу. Глаза опухли и покраснели.

– Мы все ее любили.

– Спасибо тебе, Питер, – ответила Сара, ровно, безо всяких эмоций. – Это правда, насчет Алиши?

Он кивнул.

– Что ты собираешься с ней делать?

– Пока что не знаю. Она в тюрьме.

Сара ничего не сказала. И незачем было. Все было написано на ее лице. Мы ей верили, а теперь, гляди.

– Как Эми? – спросил Питер.

Сара тяжело вздохнула.

– Можешь сам посмотреть. Здесь я несколько за пределами своих знаний, но, насколько я могу сказать, она в порядке. В порядке с человеческой точки зрения. Небольшое истощение, она очень слаба, но лихорадка прошла. Если бы ты привел ее сюда и не сказал мне, кто она такая, я бы сказала, что это идеально здоровая женщина двадцати с чем-то лет, только что сильно переболевшая гриппом. И пусть мне кто-нибудь объяснит, как такое возможно.

Питер максимально сжато пересказал то, что произошло. «Бергенсфьорд», видение Грира, трансформация Эми.

– Что собираешься делать? – спросила Сара.

– Пока работаю над этим.

У Сары было ошеломленное лицо; смысл услышанного начал доходить до нее.

– Наверное, мне стоит извиниться перед Майклом. Смешно думать о таком сейчас.

– В семь тридцать у меня в кабинете собрание. Ты мне там понадобишься.

– Я-то зачем?

Этому было множество причин, и он начал с самой простой.

– Потому что ты участвовала в этом с самого начала.

– А теперь участвую в конце, – мрачно сказала Сара.

– Будем надеяться, что нет.

Она немного помолчала.

– Вчера в больницу женщина пришла рожать. Все только начиналось, мы могли ее домой отправить, но она и ее муж были у нас, когда сирена зазвучала. И где-то к трем часам ночи она надумала родить ребенка. Ребенка, посреди всего этого.

Сара пристально поглядела на Питера.

– Знаешь, что я хотела ей сказать?

Он покачал головой.

– Не стоит.

* * *

Дверь спальни была распахнута настежь, и Питер остановился на пороге. Занавески задернуты, пропуская в комнату лишь слабый желтоватый свет. Эми лежала на боку, закрыв глаза, расслабившись и подсунув руку под подушку. Он уже хотел уйти, когда ее глаза открылись.

– Привет, – очень тихо сказала она.

– Ничего, спи дальше. Просто хотел тебя проведать.

– Нет, останься.

Она обвела комнату сонным взглядом.

– Который час?

– Не знаю. Рано еще.

– Сара приходила.

– Знаю, встретил ее на пороге. Как себя чувствуешь?

Эми меланхолично нахмурилась.

– Я… не знаю.

Ее глаза вдруг расширились, будто ее мысль удивила ее саму.

– Голодна?

Какое простое желание. Питер кивнул.

– Посмотрю что-нибудь.

Он пошел на кухню и зажег керогаз, которым уже не один месяц не пользовался. Вышел наружу и сказал солдатам, что ему нужно. Умылся, пока ждал их. Когда они пришли с небольшой корзиной, керогаз уже прогрелся. Кефир, яйца, картошка, буханка плотного темного хлеба, джем из разных ягод в банке, запечатанной воском. Питер принялся за дело, радуясь, что эти мелкие заботы отвлекают его от остального. Обжарил картошку на чугунной сковороде, потом разбил в нее яйца, нарезал хлеб толстыми ломтями, намазал джемом. Когда он последний раз что-то готовил для другого? Наверное, для Калеба, когда тот еще мальчишкой был. Много лет назад.

Он поставил завтрак для Эми на поднос, налил в стакан кефира и отнес в спальню. Интересно, не уснула ли она снова, пока его не было; но она уже проснулась окончательно и сидела на кровати. Раздвинула занавески; похоже, свет ее уже так не раздражал. Увидев его, стоящего в дверях с подносом, будто официант, расплылась в улыбке.

– Вау.

Питер поставил поднос ей на колени.

– Повар из меня так себе.

Эми смотрела на еду, как заключенный, освобожденный из тюрьмы после долгих лет, проведенных там.

– Даже не знаю, с чего начать. С картошки? Или хлеба?

Она решительно улыбнулась.

– Нет, с кефира.

Выпила весь стакан и принялась за остальное, тыкая еду вилкой, будто вернувшийся с поля труженик.

Питер пододвинул к кровати стул.

– Может, стоит помедленнее.

Она подняла взгляд.

– А ты есть не собираешься? – спросила она с набитым яичницей ртом.

Он тоже проголодался, но сейчас просто с удовольствием смотрел на нее.

– Поем попозже.

Пошел на кухню, чтобы снова налить кефира ей в стакан, а когда вернулся, ее тарелка уже была пуста. Отдал Эми стакан, и она его выпила едва не залпом. На ее щеках начал появляться здоровый румянец.

– Сядь рядом, – сказала она.

Питер убрал поднос и примостился на краешке кровати. Эми вложила ладонь в его ладонь.

– Я скучала по тебе, – сказала она.

Настолько нереально сидеть здесь, разговаривать с ней.

– Прости, что состарился.

– О, думаю, меня тебе не переплюнуть.

Он едва не рассмеялся. Ему так много хотелось сказать и рассказать ей. Она точно такая, какая была в его снах, – отличие только в коротких волосах. Ее глаза, ее теплая улыбка, звук ее голоса – все то же.

– Каково там было, на корабле?

Она уронила голову и мягко провела большим пальцем по его запястью.

– Одиноко. Странно. Но Луций обо мне позаботился.

Она снова поглядела на него.

– Прости, Питер. Тебе не надо было знать этого.

– Почему?

– Потому, что я хотела, чтобы ты жил своей жизнью. Чтобы был… счастлив. Слышала, Калеб тебя теперь папой называет. Рада за вас обоих.

– Знаешь, он женился. Его жена Пим.

– Пим, – повторила Эми и улыбнулась.

– У них сын родился. Назвали его Тео.

Она слегка сжала его руку.

– Вот она, жизнь. Что еще тебе нужно для счастья? Скажи.

Ты, подумал он. Ты здесь, и я счастлив. Я каждую ночь был с тобой, с тех пор, как ты исчезла. Я целую жизнь с тобой прожил, Эми. Но он никак не мог облечь все это в слова.

– Та ночь, в Айове, – начал он. – Это на самом деле было, так?

– Я теперь уже ни в чем не уверена, что реально, что нет.

– Я о том, что это произошло. Что это не было сном.

Эми кивнула.

– Да.

– Почему ты пришла ко мне?

Эми быстро отвела взгляд, будто ей было больно вспоминать это.

– Я не уверена, что сама понимаю. Я была в смятении, превращение произошло так быстро. Возможно, мне не следовало этого делать. Тогда я так стыдилась того, чем стала.

– Почему ты так думала?

– Я была чудовищем, Питер.

– Не для меня.

Их взгляды встретились. Ее ладонь стала горячей, но не от лихорадки; это было тепло жизни. Тысячу раз он держал ее так, и каждый раз, как первый.

– Алиша в порядке? – спросила Эми.

– Да, она крепкая. Как ты хочешь, чтобы я поступил с ней?

– Я не думаю, что мне это решать.

– Нет. Но мне все равно нужно знать, что ты думаешь.

– Для нее все это очень непросто. Она долгое время была с ним. Думаю, она очень многое нам не говорит.

– Например?

Эми на мгновение задумалась, а потом мотнула головой.

– Сложно сказать. Она очень опечалена. Но внутри ее будто закрытый сейф. Я не могу проникнуть внутрь.

Их взгляды снова встретились.

– Ей нужно, чтобы ты верил ей, Питер. Я – одна ее сторона, Фэннинг – другая. А между нами – ты. На самом деле она пришла сюда именно к тебе. Ей нужно понять, кто она. Не только кто она, но и что она.

– Так что она?

– То же самое, что и всегда. Часть всего этого, часть нас. Ее семья – ты, Питер. Ты был рядом с ней с самого начала. И ей нужно знать, что ты все так же рядом с ней.

Питер ощутил, что это чистая правда. Но знать – не то же самое, что поверить. В этом-то и беда, подумал он.

– Ты не пойдешь с ней, я не могу этого допустить, – сказал он.

– Возможно, у тебя нет выбора. Алиша права. Город не сможет обороняться бесконечно. Рано или поздно мне придется с ним встретиться.

– Мне все равно. Я уже однажды потерял тебя. Я не собираюсь сделать это еще раз.

Шаги в коридоре. На пороге появился Калеб, следом – Пим. Мгновение у сына Питера было ошеломленное лицо. Но потом его глаза просияли.

– Это и правда ты, – сказал он.

Эми улыбнулась.

– Калеб, как мне хочется обнять тебя.

Питер встал. Эми приподнялась на локтях, а Калеб наклонился к кровати. Они обнялись. Долго, а когда разомкнули объятия, то держали друг друга за локти, сияя от радости. Питер хорошо понимал, что он видит. Эмоциональная связь между Эми и его сыном, зародившаяся еще до событий в Айове, когда Эми присматривала за ним в приюте.

– Ты так выросла, – со смехом сказал Калеб.

– И ты тоже, – ответила Эми и тоже рассмеялась.

Калеб обернулся к жене, говоря одновременно голосом и на языке жестов:

– Эми, это Пим, моя жена. Пим, это Эми.

Как дела, Пим? – спросила Эми на языке жестов.

Очень хорошо, спасибо, ответила Пим.

Руки Эми двигались с потрясающей быстротой.

Прекрасное имя. Я тебя себе именно такой представляла.

Ты тоже.

Калеб уставился на женщин; и лишь тогда Питер осознал, что эта беседа технически была невозможна.

– Эми, как ты смогла это сделать? – спросил Калеб.

Эми нахмурилась, глядя на свои переплетенные пальцы.

– Сама не знаю, если честно. Наверное, Сестры меня научили.

– Ни одна из них этот язык не знает.

Эми уронила руки на колени и подняла взгляд.

– Ну, кто-нибудь должен знать. Иначе откуда бы я узнала?

Снова шаги. В спальне появился Апгар, принеся с собой атмосферу официальности.

– Мистер президент, прошу прощения, что прервал, но я решил, что смогу вас найти именно здесь.

Он повернулся к кровати и дернул подбородком.

– Прошу прощения, мэм. Как себя чувствуете?

Эми уже села, сложив руки на коленях.

– Намного лучше, благодарю, генерал.

Апгар посмотрел на Калеба, прищурившись.

– Лейтенант, разве вам сейчас не полагается в койке лежать?

– Я не устал, сэр.

– Об этом я не спрашивал. И не смотрите на вашего отца, он тут ни при чем.

Калеб снова взял Эми за руку и сжал в последний раз.

– Поправляйся, хорошо?

– Быстрее, мистер Джексон.

Калеб очень быстро обменялся жестами с Пим, так, что никто ничего не понял, и вышел.

– Если вы здесь закончили, – сказал Апгар, – то уже пора. Люди ждать будут.

Питер повернулся к Эми.

– Мне надо идти.

Казалось, Эми его не услышала. Ее глаза были прикованы к Пим. Тянулись секунды, две женщины глядели друг на друга, будто беззвучно разговаривая.

– Эми?

Эми дернулась, прерывая ток. Казалось, мгновение она не понимала, где находится.

– Конечно, – очень холодно сказала она.

– У тебя здесь все нормально? – спросил Питер.

Снова улыбка, но на этот раз скорее вежливая, чем искренняя. Какая-то пустая, даже немного вымученная.

– Идеально.

63

– Зеркала, – повторил Чейз.

За столом для переговоров по часовой стрелке от Питера сидели главные действующие лица, его военное правительство: Апгар, Хеннеман, Сара, Майкл, Грир.

– Не обязательно зеркало в прямом смысле слова. Подойдет любая отражающая поверхность, так, чтобы они видели свое отражение.

Чейз протяжно вздохнул и положил руки на стол.

– Это самое безумное, что я в своей жизни слышал.

– Вовсе не безумное. Тридцать лет назад я и Лиш убегали от троих Зараженных, и они загнали нас в угол, на кухне. Патроны у нас кончились, мы были совершенно беззащитны. С потолка свисали на крючках куча кастрюль и сковородок. Я схватил одну из них, чтобы использовать как дубинку, но случайно развернул ее плоскостью к первому Зараженному. Тварь встала как вкопанная, будто под гипнозом. А это был всего лишь медный горшок. Майкл, подтверди.

– Он прав, я тоже это видел.

– Так что с ними происходит? – спросил Апгар Майкла. – Почему это замедляет их?

– Сложно сказать. Я бы предположил, что это некая остаточная память.

– В смысле?

– В смысле, что им не нравится то, что они видят, поскольку это не сочетается с каким-то другим аспектом их восприятия себя.

Майкл повернулся к Питеру.

– Помнишь Зараженную, с которой ты сражался в клетке у Тифти?

Питер кивнул.

– После того, как ты ее убил, то кое-что сказал Тифти. «Ее звали Эмили. Последнее, что она помнит, – как с парнем целовалась». Откуда ты это узнал?

– Это было очень давно, Майкл, и я вряд ли смогу объяснить это. Она просто смотрела на меня, и это произошло.

– Не просто смотрела. Она уставилась. Вы оба уставились. Люди не смотрят в глаза Зараженным, когда те собираются их пополам разорвать. Естественное желание – отвернуться. Ты этого не сделал. И это, как и зеркало, остановило ее.

Майкл помолчал.

– Чем больше я об этом думаю, тем больший смысл в этом вижу, – продолжил он. – Это объясняет очень многое. Когда человека забирают, его первое желание после превращения – идти домой. Точно так же ведут себя умирающие. Сара, я прав?

Сара кивнула.

– Это так. Иногда даже последние слова умирающего бывают – «хочу домой». Даже сказать не могу, сколько раз я такое слышала.

– Итак, Зараженный является человеком, пораженным сверхагрессивным мощным вирусом. Однако в глубине души они помнят, кем они были. Скажем так, в процессе трансформации эта память уходит очень глубоко, но не исчезает окончательно. Это будто ядро, которое в них остается. Глаза являются отражающей поверхностью, как и зеркала. Когда они видят свое отражение, память всплывает и сбивает их с толку. И это останавливает их, подобно своего рода ностальгии. Боль, оттого что они вспоминают свою человеческую жизнь и видят, чем стали.

– Ну и… теория, – сказал Хеннеман.

Майкл пожал плечами.

– Возможно. Возможно, я просто в лужу пернул, это со мной не впервые. Но позвольте кое-что спросить, полковник. Сколько вам лет?

– Простите?

– Шестьдесят? Шестьдесят три?

Хеннеман слегка скривился.

– Спасибо, пятьдесят восемь.

– Ошибся, извините. В зеркало смотрелись?

– Стараюсь этого не делать.

– Вот и я о том. В вашем сознании вы такой же, как всегда были. Черт, у себя в мозгах я все еще семнадцатилетний пацан. Но реальность отличается от этого, и видеть ее неприятно. Я здесь ни одного двадцатилетнего не вижу, так что вряд ли я здесь один такой.

Питер повернулся к главе администрации.

– Форд, что у нас такого отражающего есть? Нам надо закрыть ворота, целиком, а еще хорошо бы по сотне ярдов в каждую сторону от них. Чем больше, тем лучше.

Чейз задумался.

– Могло бы подойти анодированное кровельное железо.

– Сколько у нас есть?

– Очень много в поселения перевезли, но и остаться должно было достаточно. Если будет не хватать, можем с домов снять.

– Начинай это проектировать. Еще нам надо укрепить ворота. Если потребуется, пусть их заварят к чертям. И пешеходный вход тоже.

Чейз нахмурился.

– И как тогда люди выходить будут?

– Пока что вопрос о «выходить» перед нами не стоит. Некоторое время нам не придется это делать.

– Позвольте, мистер президент, – заговорил Хеннеман. – Предположим, все это сработает – если сработает, позволю себе заметить, – но у нас все равно останется две сотни тысяч Зараженных снаружи. Мы не можем вечно оставаться за стенами.

– Сожалею, что приходится вам возражать, полковник, но именно это мы делали в Калифорнии. Первая Колония продержалась почти столетие, имея очень скудные ресурсы. У нас осталось несколько тысяч человек, и мы сможем обеспечить их жизнь, если все сделаем правильно. Внутри стен у нас достаточно земли, которую можно орошать, выращивать растения и пасти скот. Река дает нам постоянный источник питьевой воды и воды для орошения. Приспособившись к ситуации, мы сможем снова доставлять топливо из Фрипорта, небольшими партиями, а нефтеперегонный завод тоже вполне можно оборонять. При грамотном распределении, используя бензин только для питания прожекторов, мы сможем продержаться весьма долгое время.

– А оружие?

– Бункер Тифти обеспечит нам запас боеприпасов на некоторое время. Возможно, нам удастся и самим их производить, на несколько лет хватит. Потом мы станем использовать арбалеты, луки и метательные снаряды. В Первой Колонии у нас это получалось, получится и здесь.

Повисла тишина. Все думали об одном и том же. Питер понял. Вот и до этого дошло.

– При всем уважении, это чушь, и ты это знаешь, – сказал Майкл.

Питер повернулся к нему.

– Быть может, зеркала их замедлят. Но Фэннинг никуда не денется. Если то, что сказала Алиша, правда, то те Зараженные, которых мы видели этой ночью, – лишь начало. У него целая армия в резерве.

– Давай я об этом сам подумаю.

– Не надо только этого высокомерия. Я об этом двадцать лет думал.

Апгар сделал недовольное лицо.

– Мистер Фишер, я бы предложил вам помолчать.

– Зачем? Чтобы он нас всех погубил?

– Слушай меня очень внимательно, Майкл, – начал Питер. Он не был зол, он вполне ожидал подобные возражения. Сейчас важно, чтобы все они были заодно. – Я понимаю твои чувства. Ты выразился очень ясно. Но ситуация изменилась.

– Время потеряли, вот и все. Мы теряем шанс, если будем и дальше здесь сидеть. Нам следовало бы уже сейчас людей по автобусам сажать.

– Возможно, раньше это и сработало бы. Но если мы сейчас начнем вывозить людей, то получим бунт. Все развалится. Не говоря уже о том, чтобы доставить до перешейка семьсот человек в течение дня. Автобусы окажутся под ударом, на открытом месте, и у людей не будет ни единого шанса.

– У нас и так ни единого шанса. «Бергенсфьорд» – все, что у нас есть. Луций, не молчи уже.

Лицо Грира было спокойно.

– Не нам это решать. Питер главный.

– Поверить не могу, что такое слышу.

Майкл оглядел сидящих и снова посмотрел на Питера.

– Ты просто слишком упертый, чтобы признать, что ты проиграл.

– Фишер, прекратите, – сказал Апгар.

Майкл повернулся к сестре.

– Сара, ты-то на это не купишься. Подумай о девочках.

– Я о них думаю. Я обо всех думаю. Я поддерживаю Питера. Он никогда нас не подводил.

– Майкл, я должен быть уверен, что ты с нами заодно, – сказал Питер. – Очень просто. Да или нет.

– О’кей, нет.

– Тогда свободен. Дверь вон там.

Питер не знал, что произойдет дальше. Майкл несколько секунд смотрел ему в глаза, а затем зло выдохнул и встал.

– Чудесно. Если ночь продержитесь, дайте знать. Луций, ты идешь?

Грир глянул на Питера, приподняв брови.

– Все нормально, надо же кому-то за ним присматривать, – сказал Питер.

Они вышли. Питер прокашлялся.

– Самое важное – продержаться эту ночь, – продолжил он. – Все, способные держать оружие, должны быть на стене, остальным потребуются убежища. Форд?

Чейз встал, подошел к столу Питера и взял скрученную в рулон бумагу. Развернул на большом столе и придавил по углам.

– Это одна из схем, изначально составленных строителями. Убежища соорудили здесь, здесь и здесь.

Он показал пальцем.

– Все три построены в самом начале истории этого города, их уже не одно десятилетие не использовали, со времен Пасхального Вторжения. Не думаю, что они в хорошем состоянии, но если их немного укрепить, мы сможем их использовать при необходимости.

– Сколько людей мы там можем разместить? – спросил Питер.

– Немного, пару сотен, не больше. Вот здесь, – он показал в другое место, – в больнице, можно еще сотню разместить. Еще одно убежище, поменьше, прямо под этим зданием, это бывшее банковское хранилище. С кучей бумаг и прочего хлама, но, в целом, в хорошем состоянии.

– А что насчет подвалов?

– Их не так уж много. Несколько под коммерческими зданиями, некоторые – под старыми многоквартирными домами, можно предположить, что еще несколько в частных домах. Однако в целом город строился так, что все дома стоят на плитах или сваях. Почва у реки глинистая, по большей части, так что там вообще подвалов нет. От Эйчтауна и до самой южной стены.

Плохо, подумал Питер. Пока что они нашли место менее чем на тысячу человек.

– А теперь о хорошем.

Чейз показал на приют, обозначенный на схеме «НВ1».

– Когда перебазировали правительство из Остина, это было одной из причин, по которым выбрали Кервилл. Пока строили стены, было необходимо убежище для строителей и членов правительства на ночь. В этой части город стоит на широком известковом выходе, в котором множество полостей. Самая большая из них – под приютом, на большой глубине, метров десять, не меньше. Согласно старым записям первоначально Сестры использовали ее заодно с Подземной Железной Дорогой, местом, где прятались беглые рабы, еще до Гражданской Войны.

– И как нам туда попасть? – спросил Апгар.

– Сегодня утром сходил и проверил. Люк находится под досками пола в столовой. Деревянная лестница, шаткая, но еще вполне пригодная, прямо в пещеру. Сыро, как в гробнице, но места много. Если разместить народ поплотнее, поместится сотен пять, не меньше.

Чейз поднял взгляд.

– А теперь, предваряя вопросы, я скажу данные переписи, сделанной этой ночью. Пока оценочные, но расклад ясен. У нас порядка тысячи ста детей в возрасте до тринадцати лет. Если не считать военных, примерно поровну мужчин и женщин, но много пожилых, старше шестидесяти. Некоторые из них рвутся в бой, однако, если честно, я не знаю, много ли с них толку будет.

– А что насчет остальных? – спросил Питер.

– Остальных у нас порядка тысячи трехсот мужчин, пригодных к службе по возрасту. Примерно столько же женщин, может, немного меньше. Вполне можно предположить, что некоторые из женщин тоже решат защищать город, и нет причин им в этом препятствовать. Проблема в вооружении. У нас в наличии оружие лишь на полтысячи гражданских. Вполне возможно, что достаточное количество оружия имеется и в личной собственности, но это уже посчитать нельзя. Остается лишь ждать, что случится, когда время придет.

Питер поглядел на Апгара.

– Что с боеприпасами?

Генерал нахмурился.

– Не слишком хорошо. Эта ночь нам дорого обошлась. У нас порядка двадцати тысяч патронов разных калибров, в основном 9 мм, 5.56 мм и.45. Достаточно патронов для ружей, но это только для ближнего боя. Что касается более мощного оружия, то у нас всего порядка десяти тысяч патронов калибра.50, для пулеметов. Если драки ринутся на штурм ворот, все это достаточно быстро закончится.

Все складывалось плохо. Тысяча защитников на стене, боеприпасов на несколько минут, убежищ на тысячу человек и две тысячи гражданских, которых негде укрыть.

– Должны быть еще места, куда мы можем убрать людей, – сказал Питер. – Слушаю ваши предложения.

– На самом деле у меня есть мысль, – сказал Чейз. Развернул другую карту, схему плотины. – Мы можем использовать сливные каналы. Их шесть, каждый тридцать метров в длину, значит, человек на сто пятьдесят. Сливные отверстия закрыты решетками, и до сих пор Зараженным не удавалось там пробираться. Вход в каналы сверху – через служебные шахты, там по три стальных двери, массивные. Плюс в том, что даже если драки прорвутся за стену, им в голову не придет там искать. Люди будут надежно спрятаны.

Это выглядело логично.

– Форд, я думаю, что ты только что заработал свой месячный оклад. Гуннар?

Апгар кивнул, сжав губы.

– Чертовски хорошая мысль, на самом деле.

– Кто-то еще хочет высказаться?

Остальные лишь выразили согласие.

– Хорошо, решено. Чейз, ты занимаешься гражданскими. Нам нужно начать размещать людей в убежищах, чем быстрее, тем лучше, не откладывая. Детей до тринадцати лет в приют, начиная с самых маленьких. Сара, сколько у тебя пациентов в больнице?

– Немного. Порядка двадцати.

– Можем использовать убежище в подвале, по максимуму, и убежища в западной части города. Гуннар, понадобятся охранные отряды для каждого из них. Дети и матери с маленькими детьми. Но не мужчины. Каждый, кто может ходить, может и сражаться.

– А если не захочет?

– Закон военного времени. Если тебе не подчинятся, я на твоей стороне, но не стоит провоцировать беспорядки.

Апгар коротко кивнул.

– Тех, кто не захочет сражаться, – в каналы. К восемнадцати ноль-ноль все гражданские должны быть в укрытиях, но надо соблюдать порядок, чтобы избежать паники. Полковник, вы займетесь ополчением. Пошлете пару отрядов, пусть обходят дома и выясняют насчет личного оружия. Каждому из гражданских будет позволено оставить при себе одно ружье или пистолет, но все остальное отправится в арсенал и будет распределено. На данный момент любое исправное оружие поступает в распоряжение армии Техаса.

– Обеспечу это, – сказал Хеннеман.

Питер обратился ко всем:

– Господа, я не знаю, сколько времени нам придется их сдерживать. Может, минуты, может, часы, может, всю ночь. Они могут вообще не атаковать нас, просто ждать. Но если драки прорвутся, последний рубеж обороны – приют. Мы будем защищать детей. Это понятно?

Все молча закивали.

– Тогда за дело. Снова собираемся здесь в пятнадцать ноль-ноль. Гуннар, задержись на пару слов.

Они дождались, пока все вышли. Апгар оперся локтями о стол, сплел пальцы рук и поглядел на Питера.

– Итак?

Питер встал и подошел к окну. На площади было тихо, почти никого, все замерло под жаром летнего солнца. Где все? Наверное, по домам прячутся, выйти боятся, подумал Питер.

– С Фэннингом необходимо разобраться, – сказал он. – Иначе это никогда не кончится.

– Разговор идет к тому, что ты мне скажешь, что отправляешься в Нью-Йорк.

Питер развернулся.

– Мне нужен небольшой отряд, скажем, пара дюжин человек. По пути на север мы сможем использовать бронированные машины, где-то до Тексарканы, может, чуть дальше, потом топливо закончится. Дальше пешком. До Нью-Йорка к зиме доберемся.

– Это самоубийство.

– Я такое уже делал.

Апгар пристально посмотрел на него.

– И тебе охренительно повезло, позволь сказать. Не говоря уже о том, что до Нью-Йорка две тысячи миль, а ты на тридцать лет старше. И там полно драков, если верить Донадио.

– Я возьму Алишу с собой. Она знает территорию, и Зараженные на нее не нападут.

– После вчерашнего представления? Будь серьезнее.

– Городу не выстоять, если мы его не убьем. Рано или поздно ворота падут.

– Не стану спорить. Однако план убить Фэннинга, имея с собой пару дюжин солдат, не кажется мне надежным.

– А что ты предлагаешь? Отдать Эми?

– Ты меня слишком хорошо знаешь, чтобы предполагать такое. Прежде всего, как только мы отдадим ее Донадио, мы останемся ни с чем. Без козырей.

– Так что же тогда?

– Ну, не следует ли тебе еще раз подумать насчет этой лодки у Фишера.

Питер онемел.

– Не пойми меня неправильно, – продолжил Апгар. – Я ему ни на грош не верю, и я рад, что ты его отсюда выгнал. Я терпеть не могу споров среди подчиненных, а он слишком много себе позволил. Кроме того, я понятия не имею, поплывет ли вообще эта штука.

– Ушам своим поверить не могу.

Апгар пропустил мимо ушей его сарказм.

– Мистер президент. Питер. Я твой военный советник. А еще твой друг. Я знаю ход твоих мыслей. Раньше это срабатывало, но ситуация изменилась. Если бы решать пришлось мне, то я бы сказал, что предпочту умереть в сражении. Пусть это и символический жест, но для таких старых вояк, как мы, символы значат много. Однако это хорошим не кончится, как ни посмотри. Нравится тебе или нет, но ты последний президент Техасской Республики. Что вкладывает тебе в руки судьбу человеческой расы. Возможно, Фишер фигню несет. Ты его лучше знаешь, тебе и решать. Однако семь сотен лучше, чем ничего.

– Здесь все вразнос пойдет. Мы не сможем организовать нормальную оборону.

– Нет, но, возможно, и незачем.

Питер снова повернулся к окну. Действительно, снаружи было ужасающе тихо. У него невольно возникло ощущение, что он смотрит на город из далекого будущего. Пустые дома, листья на улицах, несомые ветром, все постепенно покрывается пылью. Вечная тишина прекратившейся жизни, исчезнувшие голоса.

– Не то чтобы я возражал, но ты наконец привык меня по имени называть?

– Ага, когда это нужно.

На площади появились мальчишки. Самому старшему не больше десяти. Что они тут делают? А потом Питер понял. У одного из мальчишек был мяч. Став посреди площади, он бросил его на землю и ударил по мячу ногой, и остальные стремглав побежали за мячом. На площадь выехали два армейских пятитонника. Из них вылезли солдаты и принялись расставлять в ряды столы. Другие вытаскивали ящики с оружием и боеприпасами, чтобы раздавать их гражданским новобранцам. Мальчишки едва замечали это, поглощенные игрой без каких-либо правил или ограничений – ни границ поля, ни правил счета, ничего. Тот, кто владел мячом, старался как можно дольше не отдавать его другим, пока кому-нибудь все-таки не удавалось сделать это, и все начинали гоняться за ним. Питер погрузился в воспоминания многолетней давности, как Калеб и его товарищи точно так же играли часами, наполненные энергией юности. Ну, папа, ну еще пять минут. Ведь совсем светло еще, прошу тебя, ну еще немного. Потом вспомнил собственное детство, тот короткий, невинный отрезок времени, когда он пребывал в полном неведении, вне течения человеческой истории, не обремененный жизненным опытом.

Он отвернулся от окна.

– Помнишь тот день, когда Вики вызвала меня в этот кабинет и предложила работу?

– На самом деле, не очень.

– Когда я уходил, она меня окликнула. Спросила насчет Калеба, сколько ему лет. Сказала – думаю, права была, – что мы делаем это ради детей. Нас уже давно не будет, но наши решения определят, в каком мире им придется жить.

Апгар медленно кивнул.

– Да, теперь вспоминаю. Она старая плутовка была, этого не отнять. Мастерская манипуляция.

– Я бы не смог ей отказать. Это был лишь вопрос времени, когда я сдамся.

– Так что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, Гуннар, что этот клочок земли у нас под ногами принадлежит не только нам. Он принадлежит им. Первая Колония умирала. Все сдались. Но здесь иначе. Именно поэтому Кервилл так долго продержался. Потому что люди здесь отказались тихо исчезнуть.

– У нас разговор о выживании нашей расы.

– Я знаю. Но мы должны заслужить право на это и бросить три тысячи ради семисот – не то, с чем я могу смириться. Так что, возможно, здесь все и закончится. Возможно, этой ночью. Но этот город наш. Этот континент наш. Если мы сбежим, победит Фэннинг, в любом случае. Вики сказала бы то же самое.

Ничья. Они смотрели друг на друга.

– Хорошая речь, – сказал Апгар.

– Ага, но, уверен, ты не знал, что я такой мыслитель.

– Так что же?

– Вот что. Это мое последнее слово. Мы остаемся и принимаем бой.

64

Сара спустилась в подвал по лестнице. Грейс сидела на койке во втором ряду, в конце, у нее на коленях лежал ребенок. Она выглядела уставшей, но спокойной. Когда Сара подошла к ней, она слегка улыбнулась.

– Немного капризничает, – сказала она.

Сара взяла у нее ребенка, переложила на соседнюю койку и развернула пеленки. Крупный здоровый мальчик с вьющимися черными волосами. Сердце бьется сильно и четко.

– Мы назвали его Карлосом, в честь моего отца, – сказала Грейс.

Ночью Грейс рассказала Саре историю их семьи. Пятнадцать лет назад ее родители уехали в поселение и обосновались в Берни. Однако фермерское дело у ее отца не заладилось, и ему пришлось пойти работать на телеграф, по много месяцев не видясь с семьей. А потом он погиб, упав со столба. Грейс и ее мать – ее двое старших братьев уже давно уехали – вернулись в Кервилл и жили с родственниками. Но жизнь у них была тяжелая, и мать тоже умерла. Грейс не стала вдаваться в подробности, как именно. В семнадцать Грейс пошла работать в нелегальный салун. Насчет этой работы она тоже не особо распространялась, а Сара не настаивала. Так она познакомилась с Джоком. Не слишком благоприятное начало, хотя, по словам Грейс, они очень любили друг друга. Когда выяснилось, что она беременна, Джок поступил подобающим образом.

Сара перепеленала ребенка и вернула матери, заверив ее, что все в порядке.

– Он еще некоторое время будет капризничать, пока у тебя молоко не придет. Не беспокойся, это ничего не значит.

– Что с нами будет, доктор Уилсон?

Этот вопрос застал Сару врасплох.

– Ты будешь заботиться о твоем сыне, вот что.

– Я слышала про ту женщину. Говорят, что она вроде Зараженная. Как такое может быть?

Сара не знала, что и ответить. Конечно, люди будут говорить о таком.

– Возможно. Я не знаю.

Она положила руку на плечо Грейс.

– Попытайся отдохнуть. В Армии знают, что делать.

Она нашла Дженни в кладовой. Та проверяла запасы. Бинты, свечи, одеяла, вода. С первого этажа еще ящики принесли, поставили у стены. Ее дочь, Ханна, веснушчатая зеленоглазая девочка тринадцати лет, голенастая, помогала матери.

– Милая, не позволишь мне и твоей маме немного поговорить? Сходи наверх, спроси, не надо ли чего.

Девочка оставила их наедине. Сара быстро поглядела на план убежища.

– Как думаешь, сколько людей сможем сюда втиснуть? – спросила она.

– Сотню точно. Может, и побольше, если битком.

– Давай поставим стол на входе, будем считать. Мужчин не пускать, только женщины и дети.

– А если они попытаются?

– Это не наше дело. Пусть военные разбираются.

Сара осмотрела еще четырех пациентов – мальчика с пневмонией, женщину лет сорока с чем-то, которая жаловалась на затрудненное дыхание, опасаясь, что это проблемы с сердцем, но это была всего лишь паническая атака, двух маленьких девочек, близняшек, которых привели ночью, с сильным поносом и температурой. Затем она вернулась на первый этаж, как раз вовремя. Ко входу с ревом моторов подъехали две пятитонки. Она вышла наружу.

– Сара Уилсон?

– Да, я.

Солдат обернулся в сторону первого грузовика.

– О’кей, начинаем разгружаться.

Солдаты, собравшись по двое, принялись выгружать мешки с песком. Одновременно два «Хамви» с пулеметами калибра.50 на крышах сдали назад и остановились по обе стороны от входа в больницу. Сара смотрела на все это, оцепенев, постепенно осознавая всю странность происходящего.

– Не покажете мне другие входы? – спросил сержант.

Сара повела его вокруг больницы, показала боковой и задний входы. Тут же подошли солдаты с досками в руках и принялись приколачивать их к дверным косякам.

– Драков это не остановит, – сказала Сара. Они стояли у передней двери и смотрели, как заколачивают досками окна.

– А это и не для драков.

Иисусе, подумала Сара.

– Мэм, у вас есть оружие?

– Это больница, сержант. У нас тут оружие не валяется.

Сержант подошел к первому грузовику и вернулся с винтовкой и пистолетом в руках.

– Выбирайте.

Его предложение было ей совсем не по нутру, ведь здесь все-таки больница. Но потом Сара вспомнила Кейт.

– Хорошо, пистолет.

Взяла оружие и заткнула за пояс.

– Приходилось пользоваться? – спросил сержант. – Могу основы показать, если хотите.

– В этом нет необходимости.

Сидя в тюрьме, Алиша начала пробовать на прочность цепи.

Кольцо в стене – мелочи. Один хороший рывок, и готово. А вот с наручниками проблема. Они из какого-то достаточно твердого сплава. Наверное, из бункера Тифти. Тот в свое время занимался там изучением Зараженных. Так что даже если она вырвет кольцо из стены, все равно останется связанной, как свинья на бойне.

Внезапно ей захотелось спать. Не для того, чтобы убить время, а чтобы избавиться от мыслей. Хотя те сны, которые ей снились, одни и те же, не были тем, что ей очень хотелось бы снова пережить. Ярко освещенный город, погружающийся во тьму. Радостные крики внутри, исчезающие неизвестно куда. Дверь, пропадающая.

И еще одна проблема. Алиша не оставалась наедине.

Ощущение было еле заметным, но она знала, что Фэннинг здесь, – будто тихий шум у нее в голове, скорее осязаемый, чем слышимый, будто ветерок, обдувающий ее сознание. От этого она злилась, ей было противно, она ощущала усталость и желание покончить со всем этим разом.

Убирайся из моей головы, будь ты проклят. Разве я не сделала то, о чем ты просил? Оставь меня в покое, черт подери.

Обещанная еда не появилась. Либо Питер забыл, либо он решил, что голодная Алиша безопаснее, чем сытая. Возможно, тактика, чтобы сделать ее более сговорчивой. Еду сейчас принесут. Нет, погоди, еще нет. В любом случае она ощущала некую извращенную радость. И отчасти ненавидела это. В тот момент, когда ее зубы вонзались в плоть, когда горячая кровь омывала ее нёбо, в ее голове вспыхивало отвращение. Какого черта ты творишь? Но она всегда утоляла жажду, переполняемая отвращением к себе, пока не откидывалась, позволяя истоме обволакивать ее.

Медленно текли часы. И наконец дверь открылась.

– Сюрприз.

Вошел Майкл, прижимая к груди маленькую металлическую клетку.

– Пять минут, Фишер, – сказал охранник и захлопнул дверь.

Майкл поставил клетку на пол и сел на койку, лицом к Алише. В клетке сидел коричневый кролик.

– Как тебе удалось войти? – спросила Алиша.

– О, они меня тут очень хорошо знают.

– Ты их подкупил.

Майкл довольно поглядел на нее.

– Да, если по правде, некоторое количество денег сменило хозяина. Даже в нынешние неспокойные времена человек вынужден думать о семье. Это, а еще то, что у остальных кишка тонка завтрак тебе принести.

Он кивнул в сторону клетки.

– Очевидно, этот маленький комок шерсти – чей-то домашний любимец. Его зовут Отис.

Алиша позволила себе долго посмотреть на Майкла, разглядывая его. Уже давно не тот мальчишка, которого она знала, мужчина средних лет, крепкий и жилистый. Лицо, будто вышедшее из-под резца скульптора, ничего лишнего. Вот только глаза те же, искрящиеся, быстрые, пусть за ними и скрывается жизненный опыт, глаза человека, много повидавшего в этой жизни.

– Ты изменился, Майкл.

Он небрежно пожал плечами.

– Уже много раз это слышал.

– Как ты ухитряешься держать себя в форме?

– Сама знаешь, не даю огню погаснуть, – ответил Майкл, криво улыбнувшись.

– А Лора?

– Не могу сказать, что это удалось.

– Жаль, что так.

– Сама знаешь, как бывает. Мне горшки с цветами, ей дом. И к лучшему, на самом деле.

Он снова наклонился, глядя на кролика в клетке, который нервно надувал щеки.

– Есть собираешься?

Ей хотелось, очень. Опьяняющий вкус теплого мяса, теплой жизни, пульсация крови, движущейся в жилах животного, будто ракушка, приложенная к уху. Сильнейшее предвкушение.

– Это не слишком приятно выглядит, – сказала она. – Возможно, мне лучше подождать.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

– Спасибо, что вчера вечером за меня вступился, – сказала Алиша.

– Не стоит благодарности. Питера сильно занесло.

Она внимательно вгляделась в его лицо.

– Майкл, почему ты не ненавидишь меня?

– А с чего бы?

– Похоже, все остальные ненавидят.

– Наверное, я – не все остальные. Можно сказать, что и меня здесь не очень-то любят.

– Верится с трудом.

– Поверь мне. Еще повезло, что не сижу по соседству.

Она невольно улыбнулась. Хорошо поговорить с другом.

– Интересная мысль.

– Лучше не скажешь.

Он составил пальцы вместе, явно собираясь сказать нечто важное.

– Я всегда знал, Лиш, что ты где-то рядом. Может, другие сдались, но не я.

– Спасибо, Штепсель. Это кое-что значит. Много значит.

Он ухмыльнулся.

– Ладно, от тебя я еще это прозвище стерплю.

– Поговори с ним, Майкл.

– Я уже высказал свое мнение.

– И что он собирается делать?

Майкл пожал плечами.

– Питер, как всегда. Бьется головой о стену, пока не проломит. Люблю я его, но упрямый он, что бык.

– На этот раз не сработает.

– Не сработает.

Он напряженно смотрел на нее, но, в отличие от Питера, в его взгляде не было подозрения. Для него она – напарница, товарищ по заговору, та, кому можно доверять во всем. Его глаза, его интонации, то, как он держит себя. Все это говорило лучше слов.

– Я много о тебе думал, Лиш. Очень долго думал, что влюблен в тебя. Как знать, может, и до сих пор влюблен. Надеюсь, тебе это не неприятно.

Алиша ошеломленно смотрела на него.

– Судя по твоему лицу, ты удивлена. Можешь счесть это за комплимент, намеренный. Я просто хочу сказать, что ты очень много для меня значишь, и всегда значила. Когда ты вчера появилась, я кое-что понял. Хочешь знать, что?

Алиша кивнула, все еще не в состоянии вымолвить ни слова.

– Я понял, что все это время ждал тебя. Не просто ждал. Ожидал, что ты появишься.

Он помолчал.

– Ты помнишь, когда мы в последний раз виделись? В тот день, когда ты меня в больнице навестила.

– Конечно, помню.

– Я очень долго думал. Почему? Почему меня? Почему Алиша выбрала меня, а не кого-то еще, именно тогда? Я бы предположил, что ты выберешь Питера. Но ответ пришел ко мне, когда я задумался над тем, что ты сказала. «Когда-нибудь этот мальчишка всех нас спасет».

– Мы об этом еще детьми разговаривали.

– Точно. Но говорили и о многом другом.

Он наклонился вперед.

– Даже тогда, Лиш, ты знала. Может, не знала, чувствовала, то, как все складывается, как и я. Точно так же, как сейчас, когда я сижу здесь, двадцать лет спустя, разговаривая с тобой в тюремной камере. Другой вопрос – почему. На него у меня ответа нет, и я перестал задавать его. Сейчас все это подходит к развязке, и я знаю не больше твоего. Учитывая общую тенденцию последних двадцати четырех часов, особых оснований для оптимизма нет. Но в любом случае я не смогу сделать это без тебя.

Щелчок замка. В дверях появился охранник.

– Фишер, я же сказал – пять минут. Убирайся к чертям отсюда.

Майкл сунул руку в карман рубашки, помахал у себя над плечом пачкой банкнот, даже не удосужившись посмотреть, как охранник протянул руку и выхватил их, а затем вышел.

– Боже, какие идиоты, – со вздохом сказал он. – Неужели они действительно думают, что завтра в это же время эти деньги будут иметь хоть какое-то значение?

Он снова сунул руку в карман и вытащил сложенный лист бумаги.

– Вот, возьми.

Алиша развернула лист. Спешный набросок карты рукой Майкла.

– Когда придет время, иди по дороге на Розенберг, на юг. Сразу за гарнизоном увидишь старую ферму, слева, там бак для воды. Свернешь на дорогу сразу же за ним и прямо на восток, пятьдесят две мили.

Алиша оторвала взгляд от листа бумаги. В глазах Майкла появилось что-то новое, неистовство, почти безумие. За тщательно контролируемым видом и поведением, ореолом силы скрывался человек, горящий верой.

– Майкл, что в конце дороги?

Снова оставшись в одиночестве, Алиша погрузилась в мысли. Вот, значит, что заменило Майклу женщину, в конце концов. Его корабль, его «Бергенсфьорд».

Мы изгои, сказал он ей на прощание. Мы те, кто знает правду и всегда знали; это боль, с которой мы живем. Как же он хорошо понимает ее.

Кролик настороженно смотрел на нее. Его черные немигающие глаза блестели, как две капли чернил. В их выпуклой поверхности Алиша увидела отражение, призрак ее самой. Почувствовала, что у нее мокрые щеки. Почему она не может перестать плакать? Она скользнула к клетке, открыла дверцу и протянула руку внутрь. Ее ладонь заполнила мягкая шерсть. Кролик не пытался сбежать, либо прирученный, чей-то любимец, как сказал Майкл, либо слишком испуган, чтобы что-то делать. Она вытащила зверька из клетки и посадила на колени.

– Все в порядке, Отис, я друг, – сказала она.

И так и сидела, гладя его по мягкой шерстке, очень долго.

65

Шаги, скрип открывающейся двери. Эми открыла глаза.

Привет, Пим.

Та остановилась в дверях. Рослая, с овальным лицом и выразительными глазами, в простом платье из синей хлопчатобумажной ткани. Выпуклый живот под мягкими складками платья, она беременна.

Я рада, что ты вернулась, чтобы меня проведать, сказала Эми на языке жестов.

Пим с сильной неуверенностью поглядела на нее и подошла к кровати.

Можно? – спросила Эми.

Пим кивнула. Эми сложила ладонь чашечкой и прижала к платью. Скрытая внутри сила, столь новая, чистейшее ощущение жизни – если сравнить с цветом, то белый цвет летних облаков. Вопросы, множество. Кто я? Что я? Это мир? Я есть все или лишь часть?

Покажи мне остальное.

Пим села на кровать, спиной к ней. Эми расстегнула пуговицы платья и раздвинула ткань. Полосы на спине, ожоги. Они стали менее заметны, но не исчезли. От времени стали немного впалыми, с резкими краями, будто корни, скрытые под землей. Эми провела по ним пальцами. Там, где кожа Пим была нетронута, она была теплой и мягкой, но мышцы под ней были напряжены, будто застыв от боли.

Эми застегнула платье. Пим повернулась лицом к ней.

Ты мне снилась. Мне кажется, я тебя всю жизнь знаю.

И мне.

В глазах Пим появилось странное выражение.

Даже тогда…

Эми взяла ее за руки, успокаивая.

Да. Даже тогда.

Пим достала из кармана платья блокнот. Небольшой, но очень толстый, с жесткими страницами из пергаментной бумаги.

Я принесла тебе это.

Эми взяла блокнот и открыла обложку, обтянутую мягкой кожей. Вот оно, страница за страницей. Рисунки. Слова. Остров, пять звезд.

Кто еще это видел?

Только ты.

Даже Калеб не видел?

Пим мотнула головой. Ее глаза подернулись слезами, она выглядела совершенно ошеломленной.

Откуда я все это знаю?

Эми закрыла блокнот.

Не могу сказать.

Что это означает?

Думаю, это означает, что ты будешь жить; твой ребенок будет жить.

Пауза.

Ты мне поможешь?

Она нашла в гостиной бумагу и ручку. Написала записку, сложила втрое и отдала Пим. Та спешно ушла. Снова оказавшись в одиночестве, Эми пошла в ванную по коридору. Над раковиной висело маленькое круглое зеркало. Перемены, произошедшие с ней, скорее ощущались, чем были видны, и ей хотелось увидеть их. Она подошла к зеркалу. Казалось, то лицо, которое она в нем увидела, ей не принадлежало, но в то же время было именно тем, кем она себя ощущала уже долго: женщина, темноволосая, точеное, но не угловатое лицо, бледная гладкая кожа, глубоко посаженые глаза. Волосы короткие, как у мальчишки, жесткие на ощупь, будто щетка, под ними видны изгибы черепа. Ее отражение было тревожно обычным, просто еще одна женщина, в толпе и не заметишь, однако именно за этим лицом, телом, мыслями и ощущениями скрывалась ее личность – то, как она ощущала себя. Очень хотелось протянуть руку и коснуться зеркала, и она позволила себе это сделать. Ее палец коснулся зеркала, и что-то изменилось. Это ты, сказал ей ее разум. Это настоящая Эми.

Время пришло.

Необходимо успокоить ум и соблюдать полную неподвижность. Эми нравилось использовать для этого образ озера. Не какого-то воображаемого, а того самого озера в Орегоне, где Уолгаст учил ее плавать в те первые дни, которые они провели вместе. Она закрыла глаза и приказала себе отправиться туда. Постепенно образ появился перед ее мысленным взором. Ночь, первые звезды, загорающиеся на сине-черном небе. Стена тьмы, там, где царственно стоят на скалистом берегу высокие сосны, наполняя воздух своим ароматом. Вода, чистая и холодная, резкая на вкус, пушистый ковер опавшей хвои на дне. В своем сознании Эми была озером и пловцом одновременно; волны расходились по поверхности в такт ее движениям. Сделав глубокий вдох, она нырнула в незримый мир; когда перед ней появилось дно, то она плавно заскользила вдоль него. Где-то наверху расходились концентрические круги по поверхности озера. Когда последние из них коснулись берега, поверхность озера снова пришла в идеальное спокойствие. Необходимое состояние достигнуто.

Волны коснулись берега. Озеро замерло.

Ты меня слышишь?

Молчание.

Да, Эми.

Я думаю, что я готова, Энтони. Думаю, что наконец-то готова.

Майкл прождал у ворот почти час. Какого черта, где Луций? Уже почти 10.30, время уходит. К воротам приваривали массивные кольца, чтобы вставить железные засовы. Снаружи прибивали листы анодированного железа. Если Грир сейчас не появится, то они окажутся заперты внутри, как и все остальные.

Наконец-то появился Грир, быстрым шагом войдя через пешеходный проход. Забрался в машину и кивнул в сторону лобового стекла.

– Поехали.

– Она себе голову морочит.

Не начинай, было написано во взгляде Грира.

Майкл завел мотор и высунул голову в окно.

– Выезжаем! – крикнул он бригадиру рабочих. Когда тот не обернулся, Майкл стал сигналить.

– Эй! Нам надо выехать!

Бригадир наконец-то обратил на него внимание. Быстро подошел к окну машины.

– Какого хрена ты мне бибикаешь?

– Скажи ребятам, чтобы с дороги ушли.

Бригадир сплюнул.

– Никому не разрешается выходить наружу. Мы здесь работаем.

– Ага, хорошо, но мы – другое дело. Скажи им, чтобы отошли, или я их сшибу. Тебе понравится?

Бригадир хотел что-то ответить, но передумал. И повернулся к воротам.

– О’кей, дайте этому парню проехать.

– Очень обязан, – сказал Майкл.

– Вперед, похоронам навстречу, придурок.

И тебе туда же, подумал Майкл.

66

16.30. Последние эвакуируемые спустились в тоннели плотины. Убежища забиты до отказа. Гражданские новобранцы ожидают, куда их поставят. Инциденты были, даже аресты и стрельба. Однако в целом все понимали смысл того, о чем их просят. На кону их собственные жизни.

Работа с новобранцами заняла больше времени, чем предполагалось. Длинные очереди, неумение обращаться с оружием, непонимание, кто кому подчиняется, распределение снаряжения и обязанностей. Питер и Апгар пытались за полдня армию собрать. Некоторые оружие-то в руках держать не умеют, не говоря уже о том, чтобы заряжать и стрелять. Боеприпасы были на вес золота, но пришлось устроить на площади стрельбище, положив позади мишеней мешки с песком. Срочный курс – три выстрела, плохие, хорошие – и вперед, на стену.

Оружия оставалось мало, только пистолеты, винтовки закончились, совсем немного в резерве оставили. Все были нервными, по несколько часов простояв на жаре. Питер стоял рядом со столом, где записывали новобранцев, с Апгаром, глядя на последних. Холлис записывал имена.

К столу подошел мужчина, лет сорока с чем-то, худощавый, жизнь его не баловала, с высоким лбом и оставшимися от юношеских прыщей впадинами на щеках. У него на плече висело охотничье ружье. Питер сразу узнал его.

– Джок, не так ли?

Мужчина кивнул как-то покорно, на взгляд Питера. Двадцать лет прошло, но, видимо, тот день на крыше навсегда остался в его памяти.

– Даже не помню, поблагодарил ли я вас, мистер президент?

– А что ты сделал? – спросил Апгар, глядя на Питера.

– Жизнь мне спас, вот что, – ответил Джок. Посмотрел на Питера. – Я не забыл. Оба раза за вас голосовал.

– Чем занимался? Уверен, на крыши больше не лазал.

Джок пожал плечами. Его обычная жизнь уходила в прошлое, как и у всех.

– Работал механиком, по большей части. Женился недавно. Жена вчера ночью родила.

Питер вспомнил рассказ Сары. Показал на оружие Джока, винтовку с рычажным затвором.30–30.

– Давай-ка твое оружие посмотрим.

Джок отдал ему винтовку. Спусковой крючок мягкий, затвор рывками ходит, линза на прицеле потертая, в оспинах.

– Когда последний раз из нее стрелял?

– Никогда. От отца досталась, много лет назад.

– Сколько у тебя к ней патронов?

Джок выставил руку, в которой лежали четыре патрона, древние, как горы.

– Эта штука бесполезна. Холлис, дай человеку нормальную винтовку.

Достали винтовку, новую блестящую М-16, из запасов Тифти.

– Свадебный подарок, – сказал Питер, отдавая ее Джоку. – Вперед, на стрельбище. Там тебе патроны дадут и научат ею пользоваться.

Джок неверяще смотрел на него, с благодарностью. Еще никто ему ничего подобного не дарил.

– Благодарю вас, сэр.

Резко кивнув, он ушел.

– О’кей, и что это было? – спросил Апгар.

Питер проводил взглядом идущего к стрельбищу Джока.

– На удачу.

В приюте последние из женщин и детей спускались в убежище. Было решено, что женщинам будет позволено сопровождать лишь детей младше пяти лет; это привело к множеству душераздирающих сцен расставания, ужасных и мучительных. Многие женщины пытались сказать, что их дети младше, чем на самом деле. Если их слова были похожи на правду, Калеб их пропускал. У него просто духу не хватало отказать.

Он тревожился за Пим. Убежище быстро наполнялось. Она наконец-то пришла, объяснив, что дети провели утро в доме Кейт и Билла. Для Пим это было особенно болезненно, ей повсюду чудилась Кейт, но девочки отвлеклись. Пара часов в знакомом месте, среди знакомых игрушек. Полчаса на своих кроватях прыгали, сказала Пим.

Но что-то было не так. Калеб ощущал это в невысказанных словах. Они стояли у открытого люка. Одна из Сестер, стоя внизу, протянула руки, чтобы спустить вниз детей. Сначала Тео, потом девочек. Когда пришла очередь Пим, Калеб взял ее за локоть.

Что такое?

Она задумалась. Да, что-то есть.

Пим?

В ее глазах мелькнула неуверенность, но она взяла себя в руки.

Я люблю тебя. Будь осторожен.

Калеб решил не настаивать. Сейчас не время, у открытого люка, все ждут. Сестра Пег смотрела на все со стороны. Калеб уже поднимал вопрос насчет того, пойдет ли Сестра Пег в убежище вместе с детьми.

– Лейтенант, – сказала она, непреклонно глядя на него. – Мне восемьдесят один.

Калеб обнял жену и помог ей спуститься. Взявшись руками за верхнюю ступеньку лестницы, она подняла взгляд, в последний раз смотря на него. У Калеба похолодело внутри. Она – вся его жизнь.

Следи за малышами.

Снова дети, и вдруг оказалось, что убежище заполнено целиком. Плач снаружи, голос из мегафона, приказывающий людям разойтись.

В коридор быстрым шагом вошел полковник Хеннеман.

– Джексон, я назначаю тебя главным здесь.

Это было последнее, чего мог бы желать Калеб.

– Сэр, от меня на стене больше пользы будет.

– Не обсуждается.

Калеб ощутил незримую руку.

– Мой отец имеет к этому отношение?

Хеннеман проигнорировал вопрос.

– Нужны люди на крыше и по периметру и два взвода внутри. Как поняли? Больше никто не входит. Как ты это выполнишь, тебе решать.

Ужасные слова. И неизбежные. Люди сделают все, чтобы выжить.

67

Майкл и Грир подобрали первых выживших к северу от Розенберга, троих солдат. Ошеломленных, оголодавших, с пустыми карабинами и пистолетами. Зараженные напали на казарму две ночи назад, сказали они, пронеслись, как торнадо, разрушая все – машины, снаряжение, генераторы, срывая крыши из кровельного железа с домов, как крышки с консервных банок с ключом.

Были и другие. Женщина, одна из девочек Данка, чьи черные волосы наполовину поседели. Она шла по дороге, босиком, а ее туфли с высоким каблуком болтались у нее в пальцах. Рассказала, как спряталась в насосной. Двое мужчин из телеграфной бригады. Нефтяник по прозвищу Домкрат, Майкл помнил его еще по заводу, сидевший на обочине, скрестив ноги и чертя что-то на земле шестидюймовым лезвием ножа и что-то неразборчиво бормоча. Его лицо было белым от пыли, комбинезон – черным от засохшей крови, но не его собственной. Все молча садились в кузов машины, даже не спрашивая, куда они едут.

– Самые везучие люди на планете, а они даже не понимают этого, – сказал Майкл.

Грир смотрел на проносящиеся мимо них холмы. Сухой кустарник сменился прибрежной растительностью, более густой. Последние двадцать четыре часа было столько дел, что он забыл о боли, но теперь, в тишине и роящихся в его голове мыслях, она вернулась с новой силой. Постоянная тошнота, несильная, скручивала живот, слюна стала густой и с медным привкусом, мочевой пузырь распирало. Когда они остановились, чтобы подобрать женщину, Грир отошел в сторону в надежде отлить, но смог выдавить из себя лишь жалкую струйку алого цвета.

К югу от Розенберга они свернули на восток, к судоходному каналу. Позади машины взлетали брызги грязной воды, каждый прыжок машины на разбитой дороге отдавался внутри него болью. Гриру очень хотелось пить, чтобы хотя бы избавиться от мерзкого вкуса во рту, но когда Майкл достал из-под сиденья фляжку, сделал хороший глоток и предложил ему, все это время смотревшему в лобовое стекло, Грир отмахнулся. Майкл искоса глянул на него. Ты уверен? И, видимо, что-то понял. Или заподозрил. Но Грир ничего не ответил. Майкл пожал плечами, зажал флягу между колен и закрыл крышку одной рукой.

Воздух внутри машины стал другим, а затем изменилось и небо. Они приближались к каналу.

– Какого хрена, я только что отсюда, – сказала женщина.

Еще пять миль, и показался въезд на док. Пластырь и его люди стояли в узком месте. Поперек прохода была натянута режущая проволока. Машина остановилась, и Пластырь подошел к окну Майкла.

– Не ждал тебя так скоро.

– Что Лора говорит?

– Ничего хорошего. По крайней мере, их здесь еще не было.

Он глянул в кузов.

– Друзей привез, как я погляжу.

– Где она?

– На корабле, небось. Рэнд говорит, она там уже всех до белой горячки довела.

Майкл повернулся к пассажирам.

– Вы трое, выходите, – сказал он солдатам.

Они неверяще поглядели на него.

– И что ты от нас хочешь? – спросил старший по званию, капрал, с пустыми, как у коровы, глазами и пухлым лицом пятнадцатилетнего подростка.

– Не знаю, – сухо сказал Майкл. – Служили? Стрелять доводилось?

– Сказал же, патронов нет.

– Пластырь?

Тот кивнул.

– Все улажу.

– Это Пластырь, – сказал Майкл солдатам. – Ваш новый командир.

Солдаты непонимающе переглянулись.

– Вы, ребята, типа, преступники? – спросил один из них.

– Тебе сейчас не наплевать, честно?

– Давайте уже, – сказал Пластырь. – Будьте хорошими парнями и слушайте, что он вам сказал.

Солдаты вопросительно переглянулись и вылезли из кузова. Как только Пластырь и его помощники отодвинули барьер, Майкл дал газу и быстро поехал по дороге. Рэнд встретил их у ангара, голый по пояс и обливающийся потом, с обмотанной грязной тряпкой головой.

– На каком мы этапе? – спросил Майкл, вылезая из машины. – Док затопили?

– Есть проблема. Лора нашла еще один дефектный участок. Ржавчина по всему листу.

– Где?

– На носу по правому борту.

– Блин.

Майкл махнул рукой в сторону оставшихся пассажиров.

– Придумай, что с ними сделать.

– Где ты их взял?

– Подобрал по дороге.

– А это Домкрат? – спросил Рэнд.

Тот сидел, уткнувшись в ворот рубашки и что-то бормоча.

– Что с ним случилось?

– Не знаю, но вряд ли что-то хорошее, – ответил Майкл.

Рэнд помрачнел.

– Это правда насчет поселений? Все захвачены?

Майкл кивнул.

– Да, похоже, что так.

– Майкл, думаю, нам надо побольше людей на въезде, – перебил его Грир. – Через пару часов стемнеет.

– Рэнд, как насчет этого?

– Думаю, несколько человек сможем прислать. Ломбарди и таких, как он.

– Вы двое, – обратился Майкл к телеграфистам. – Пойдете со мной. А ты…

Он посмотрел на женщину.

– Что делать умеешь?

Женщина приподняла брови.

– Помимо этого.

Она на мгновение задумалась.

– Наверное, готовить немного.

– Немного лучше, чем ничего. Ты на работе.

Майкл быстро пошел по трапу на корабль. К носу корабля подвели кран, и у борта в люльках сидели шесть человек. У дальнего конца створки дока рабочие в сварочных масках и толстых перчатках вырезали куски из большого листа, на замену ржавой обшивке. Из-под дисков летели искры.

Лора стояла у рейлинга. Увидев Майкла, спустилась к нему.

– Извини, Майкл, – сказала она, перекрикивая визг пил. – Я знаю, что время неподходящее.

– Какого черта, Лора?

– Ты хочешь, чтобы он утонул? Утонет обязательно. Я такие вещи не пропускаю. Еще меня поблагодаришь.

Это была не просто задержка, а настоящая катастрофа. Пока корпус не герметичен, они не могут затопить док. Пока они не затопят док, они не смогут запустить двигатели. Только на то, чтобы затопить док, уйдет шесть часов.

– Как думаешь, сколько времени уйдет, чтобы их заменить? – спросил Майкл.

– Вырезать новые, снять старые, поставить на место, заклепать, приварить. Шестнадцать часов, минимум.

Спорить с ней смысла не было, это не тот вопрос, где допустима спешка. Майкл резко развернулся и пошел вдоль дока.

– Куда идешь? – крикнула вслед ему Лора.

– Долбаную сталь резать.

68

Время 17.30, солнце зайдет через три часа. Питер сделал все, что мог, на данный момент. Уже даже спать не хотелось, но надо было собраться с мыслями. Пока шел домой, думал о Джоке. Не то чтобы он чувствовал к нему какую-то привязанность, в свое время это был незрелый и противный юнец, из-за которого он сам едва не погиб. Может, от винтовки, что ему дали, толку не будет. Однако тот день на крыше, возможно, стал переломным в его жизни. Никогда не поздно начать с начала.

Охраны у дома не было.

Питер ринулся вверх по лестнице и вбежал в дом.

– Эми! – крикнул он.

Тишина.

– Я здесь.

Она сидела на кровати, аккуратно сложив руки на коленях и глядя на дверь.

– Ты в порядке? – спросил он.

Она посмотрела на него. Ее лицо изменилось. Она лишь меланхолично улыбнулась ему. Комнату наполнила странная тишина – не просто отсутствие звуков, но нечто большее, более пугающее.

– Да, я в порядке.

Она хлопнула по матрасу.

– Посиди со мной.

Питер сел рядом.

– Что такое? Что случилось?

Она взяла его за руку, не глядя ему в глаза. Питер ощутил, что она собирается что-то сказать ему.

– Когда я была в воде, то попала в одно место, – сказала она. – По крайней мере, мое сознание это сделало. Не знаю, смогу ли это правильно объяснить. Я так счастлива там была.

Он понял, что она хочет сказать.

– Ферма.

Ее глаза встретились с ним взглядом.

– Я там тоже бывал.

Как ни странно, он не чувствовал удивления. Эти слова должны были быть сказаны.

– Я играла на пианино.

– Да.

– И мы были вместе.

– Да. Были. Лишь мы одни.

Как хорошо сказать это, как хорошо произнести эти слова. Знать, что он не одинок, в конце концов, с этими его снами, что в них есть что-то реальное, хотя сложно сказать, что такое та реальность, лишь то, что она существует. Он существует. Эми существует. Ферма, то счастье, что они обрели там, существуют.

– Ты спрашивал меня сегодня утром, почему я пришла к тебе в Айове, – сказала Эми. – Я не сказала тебе правды. По крайней мере, всей.

Питер ждал.

– Когда ты изменяешься, тебе надо оставить себе что-то, какую-то память. То, что было тебе дороже всего. Во всей твоей жизни, лишь одно.

Она подняла взгляд.

– Я хотела оставить себе тебя.

Она плакала, крохотные, сверкающие, как алмазы, капли слез повисли на ее ресницах, будто капли росы на листьях.

– Питер, ты сделаешь то, что я попрошу?

Он кивнул.

– Поцелуй меня.

Он сделал это. Не поцеловал ее, а будто провалился в мир, состоящий из нее. Время замедлилось, остановилось, оно неспешно кружилось вокруг них, будто волны, обтекающие пирс. Он ощутил умиротворение. Его душа воспарила. Его сознание находилось одновременно в двух местах, в этом мире и в другом: в мире фермы, в мире за пределами пространства, за пределами времени, там, где пребывали лишь они двое.

Они разделились. Между их лицами были считаные дюймы. Эми приложила ладонь к его щеке.

– Прости, Питер.

Странные слова. Ее взгляд стал пристальнее.

– Я знаю, что ты собираешься сделать, – сказала она. – Тебе этого не пережить.

Внутри его что-то будто выключилось. Его тело оставили все силы. Он попытался заговорить, но не смог.

– Ты устал, – сказала Эми.

И подхватила его, когда он начал падать.

Эми положила его на кровать. Выйдя в другую комнату, сняла через голову сестринское одеяние и надела то, что подобрал ей Грир. Плотные полотняные штаны с карманами, кожаные ботинки, светло-коричневую рубашку с оторванными рукавами и погонами Экспедиционного Отряда на плечах. От них исходил теплый человеческий запах – запах труда, запах жизни. Тот, кому принадлежала эта одежда, был невысокого роста, и она идеально подошла ей. Солдаты на заднем крыльце спали сном младенцев, подложив руки под головы и забыв обо всех тревогах. Эми аккуратно забрала один из пистолетов и заткнула его себе за пояс сзади.

Улицы окутала полная тишина, все спрятались, готовясь к буре. Эми шла к центру города, и солдаты начали обращать на нее внимание, но никто не попытался заговорить с ней. Их мысли были совсем о другом. Какая разница, что какая-то женщина одна идет? Снаружи тюрьмы охраны не было. Эми решительно подошла к двери и толкнула ее.

Насчитала внутри троих. Старший, за столом, поднял взгляд.

– Чем могу помочь, солдат?

Звук открывающегося замка. Алиша подняла взгляд. Эми?

– Привет, сестра.

Алиша поглядела ей за спину, но никого не увидела. Эми была одна.

– Что ты тут делаешь? – спросила она.

Эми уже расстегивала наручники. Протянула Алише очки.

– Объясню по дороге.

Охранники в приемной спали, лежа на полу. Соответственно объяснениям Грира Эми и Алиша пошли переулками и дворами и вскоре оказались в заваленном мусором Эйчтауне. А потом увидели южную стену. Эми вошла в маленький дом, почти что хижину. Внутри не было никакой мебели. Откинув лежащий на полу вязаный коврик, она увидела люк. Под ним была лестница. Один из тайных домов цеховиков, объяснила Эми Алише, хотя та уже и сама поняла. Они спустились в холодное влажное помещение, пахло гнилыми фруктами.

– Туда, – показала Эми.

Они сдвинули в сторону полки, заставленные бутылками с бухлом, и увидели тоннель. Дойдя до его конца, увидели следующую лестницу. Три метра вверх, металлический люк в бетонном потолке. Эми повернула кольцо и толкнула.

Они были за пределами города, в сотне метров от стены, посреди рощи. Солдат и еще одна лошадь беззаботно щипали траву, привязанные к деревьям. Когда Алиша вылезла из люка, Солдат поднял голову. А, вот и ты. Я уже удивляться начал.

У седла висели ее меч и перевязи с кинжалами. Алиша надела их, а Эми забросала люк ветками.

– Это тебе на нем ехать, – сказала Алиша. И протянула Эми меч.

Эми задумалась.

– Хорошо, – сказала она.

Надев ножны с мечом по диагонали за спиной, она закинула ногу на спину Солдату. Алиша села на второго коня, темно-гнедого жеребца, молодого, но весьма свирепого вида. Ослепительно белое солнце клонилось к закату.

И они поехали.

* * *

Ему приснился сон, о ферме, но другой. Питер лежал в постели. Комната была наполнена лунным светом, казалось, что от него светились стены. Одеяла холодные, и именно от этого холода он и проснулся. Ощущение такое, что он спал очень долго.

Половина, на которой спала Эми, была пуста.

Он позвал ее по имени. Его голос прозвучал в темноте, слабо, еле слышно. Он встал и подошел к окну. Эми стояла во дворе, глядя в сторону от дома. Какая-то странная поза. Его сердце охватил страх. Она пошла – прочь от дома, прочь от него, от жизни, которая у них была. Ее силуэт, освещенный светом луны, становился все меньше. Питер не мог ни пошевелиться, ни вскрикнуть. Ощущение было такое, будто у него заживо душу вынимают. Не оставляй меня, Эми…

Он мгновенно проснулся. Сердце колотилось, тело обливалось потом. Сфокусировав взгляд, он увидел Апгара.

– Мистер президент, что-то произошло.

Остальное он мог не говорить. Питер понял сразу. Эми ушла.

IX

Ловушка

Кровь проливалась повсюду, промокла земля под ногами: столько погибло троянцев и верных союзников с ними! Те, кого страшная гибель настигла уже, неподвижно в темной крови по всему обреченному граду лежали.

Квинт Смирнский,

«После Гомера»

69

Пилы умолкли; стальные листы были отрезаны. Огромная дыра по правому борту корабля обнажила скрытые внутри палубы и коридоры. Солнце садилось, вода в канале искрилась; зажгли прожекторы.

Рэнд управлял краном. Стоя на дне дока, Майкл смотрел, как опускается закрепленный в стропах первый лист. Крики эхом отражались от стен дока, из корабля и с палубы, где стояла Лора.

Лист опустили на нужный уровень. Стоящие на платформе люди ринулись к нему, у них на поясах висели молотки и пневматические дрели. Другие ухватили лист изнутри корабля. Раздался лязг, и огромный стальной лист встал на место. Майкл поднялся по лестнице и перешел по трапу на палубу.

– Пока что нормально, – сказала Лора.

Невероятно, но они укладывались в расписание. Прошедшие часы, будто тоннель, привели их к этому моменту. Каждое решение было окончательным; другого шанса не будет.

Лора подошла к рейлингу и принялась выкрикивать команды, будто строча из пулемета, перекрикивая рев генераторов и визг дрелей. Майкл подошел следом. Первый лист прилип к борту. Оставалось еще шесть.

– Хочешь узнать, как они это сделали?

Лора кинула на него странный взгляд.

– Как пассажиры покончили с собой.

Он не собирался заводить этот разговор. Слова сами вырвались, будто это была еще одна тайна, от которой ему хотелось избавиться.

– О’кей.

– Они припасли немного топлива. Не слишком много, но достаточно. Загерметизировали двери и пустили выхлоп корабельных двигателей в вентиляцию. Будто уснули.

Лицо Лоры ничего не выражало. Потом она едва заметно кивнула.

– Рада, что ты хоть что-то сказал.

– Может, и не надо было.

– Не извиняйся.

Он понял, почему он сказал ей это. Если до такого дойдет, то они смогут сделать то же самое.

70

Свет покидал их.

Посыльные побежали с командного поста на галерею. Питер с холодной отчетливостью ощутил слабость их обороны. Периметр в шесть миль, необученные новобранцы, враг, ни с кем не сравнимый, начисто лишенный страха.

Хотя Апгар ничего и не сказал по этому поводу, Питер понимал, о чем тот думает. Возможно, Эми сбежала с Алишей, чтобы сдаться; возможно, драки не появятся, в конечном счете. Возможно, появятся в любом случае. Быть может, в этом и смысл. Он вспомнил свой сон: образ Эми, уходящей, не оборачиваясь, в свете луны. Все, что заставляло его не останавливаться, это уверенность в том, что случится в следующие несколько часов. У него есть роль в этом спектакле, и он ее сыграет.

На платформу поднялся Чейз. Питер едва узнал своего начальника администрации. В форме офицера, но без знаков различия, неаккуратно споротых, в спешке, возможно, в знак уважения; в руках у него была винтовка, и он делал вид, что как-то умеет с ней обращаться. Такая, будто висела над камином не один год. Питер уже хотел что-то сказать, но остановил себя. Апгар скептически приподнял брови и этим ограничился.

– Где Оливия? – наконец спросил Питер.

– В президентском убежище, – с некоторой неуверенностью ответил Чейз. – Надеюсь, ничего страшного.

Все трое начали слушать рапорты с постов. Стояли готовые к нападению. По долине протянулись тени. Прекрасный вечер, облака, ярко окрашенные последними лучами солнца.

71

Эми не надо было знать, где находится это место. Она знала, что место само найдет ее.

Они галопом мчались прочь от солнца, земля под копытами коней летела. Позади них вздымалось облако песка и пыли, с копыт коней срывались комья грязи. Внутри нее росло некое ощущение. Оно усиливалось с каждой милей, будто радиосигнал, становящийся все мощнее. Аллюр Солдата был мощным и ровным.

Ты прекрасно заботился о нашем друге, сказала ему Эми. Какой ты отважный, какой сильный. Тебя будут помнить всегда. Тебя ждут зеленые поля; ты с честью пребудешь в вечности среди своих сородичей.

Солдат сбавил темп и постепенно перешел с галопа на шаг. Они остановили коней и спешились. Губы Солдата были покрыты пеной, галоп не прошел для него даром. Его темные бока блестели от пота.

– Здесь, – сказала Эми.

Алиша кивнула, но ничего не сказала. Эми уловила в выражении лица подруги оттенок страха. Отошла в сторону и стояла молча в ожидании. Ветер обдувал ее уши и короткие волосы, а потом вдруг исчез. Все будто замерло, окутанное величайшим спокойствием. Шли последние минуты дня. Ее тень, упавшая на землю, становилась все длиннее и длиннее. Она ощутила момент соприкосновения солнца с землей, там, за холмами, звук, будто вздох. Закрыла глаза и позволила своему сознанию нырнуть во тьму; волны разошлись по безмятежной глади озера, где-то высоко вверху.

Энтони, я здесь.

Молчание.

Да, Эми. Они готовы. Они твои.

Наступала ночь.

Идите ко мне, подумала она.

Ночь наступила.

72

Их называли нариками. Но в прежней жизни они были людьми, самыми разными.

Их призвали отовсюду, со всех концов континента, из каждого штата и каждого города. Сиэттл, Вашингтон, Альбукерк, Нью-Мексико, Мобайл, Алабама. Воняющие химикатами болота Нового Орлеана и продуваемые всеми ветрами равнины Канзаса, покрытые льдами каньоны Чикаго. В целом, они представляли собой мечту ученого-статистика, идеальная выборка всего населения Великой Североамериканской Империи. Родом с ферм и небольших городов, безликих пригородов и расползшихся вширь мегаполисов, всех цветов кожи и всех вероисповеданий, живших в трейлерах, домах, квартирах, особняках с видом на море. В человеческом состоянии у каждого из них была отдельная личность. Они надеялись, ненавидели, любили, страдали, пели и плакали. Они знали, что такое потеря. Они окружали себя разными предметами, находя в этом утешение. Они ездили на машинах. Они выгуливали собак, носили малышей в слингах и стояли в очередях в бакалее. Они говорили глупости. Они хранили тайны, они копили обиды, раздувая затухающие угли горести. Они поклонялись самым разным богам или вообще никому не поклонялись. Они просыпались по ночам от шума дождя. Они извинялись. Они посещали различные церемонии. Они рассказывали истории своей жизни психологам, священникам, возлюбленным и чужим людям в баре. Они испытывали неожиданную, ничем не вызванную радость, которая будто пришла свыше; они очень хотели прославиться, и иногда у них это получалось.

Потомки рода Зараженных, взявшего начало от Энтони Картера, Двенадцатого из Двенадцати, они были имманентно менее кровожадны, чем их сородичи; наблюдатели из числа людей часто замечали, что нарики удовлетворяли свою жажду безрадостно, в силу лишь необходимости, и это, выделявшее их среди остальных Зараженных, позволяло легче их убить. Тупой, как нарик, так говорили. Это было правдой, в которой содержалась и более глубокая истина. Им действительно это не нравилось; убийство невинных было им не по нраву. Но внутри их жила невыразимая ярость, свидетелем которой никогда не становились обычные люди. Более столетия они ждали, предчувствуя тот день, когда прозвучит зов и они проявят эту скрытую силу.

В прежней жизни они были разными людьми. Потом стали чем-то другим. А теперь стали армией.

Сумерки, чернота, звезды в небе Техаса. Они ринулись на запад стеной шума и пыли. Во главе стаи, будто острие копья, были двое всадников. Алишу полностью захватило ощущение текущего момента. Еще никогда она не вела вперед такую армию, еще никогда она не была заодно с такой природной силой. Для Эми же это было ощущением невероятного расширения, единства с огромным количеством душ. В тот момент, когда Картер отдал их ей, они перестали быть для нее чем-то внешним. Они стали частью ее осознания и ее воли. Ее Легионом.

Идите за мной. Идите за мной идите за мной идите за мной…

Впереди, будто маяк на берегу, появился осажденный город.

– Оружие, товсь!

По всей галерее щелканье магазинов и лязг затворов, досылающих патроны в патронники. Тени исчезали, земля погружалась в сумерки.

Долго ждать не пришлось.

На востоке появилась светящаяся линия. С каждой секундой она становилась толще и шире. Ощущение рока, судьбы: оно повисло, будто туман. Город казался маленьким в сравнении с этим.

– Они идут!

Орда с гулом неслась на них. Ее скорость была потрясающей. Раздались отдельные выстрелы – адреналин и ужас тех, кто не смог сдержаться.

Питер прижал рацию ко рту.

– Не стрелять! Дождаться, пока подойдут на выстрел!

Звезды начали исчезать, их заслоняло огромное облако пыли, подымавшееся позади Зараженных. Стая начала выстраиваться в огромный клин.

– Похоже, фаза переговоров окончена, – сказал Апгар.

Снова паника, выстрелы. Стая приближалась. Они проломятся сквозь ворота, разнесут их, ударив в яблочко.

– Погоди-ка, – сказал Апгар. Он внимательно смотрел в бинокль. – Что-то не так.

– Что ты видишь?

Он задумался.

– Они движутся иначе. Прыжки короче, вперемежку с длинными шагами, будто старые.

Он оторвал от глаз бинокль.

– Думаю, это нарики.

Происходило нечто непонятное. Стая начала замедлять бег.

Крик со смотровой вышки.

– Всадники! Две сотни ярдов!

Приготовьтесь.

Эми перевела Солдата в кантер, а потом в рысь.

Мы будем защищать этот город. Мы будем защищать эти ворота, мои братья и сестры по крови.

Текучие будто жидкость ее войска развернулись. Эми ехала меж них. Не смела показать свой страх: ее отвага станет их отвагой. Она ехала, выпрямив спину, слегка держа одной рукой поводья Солдата, а другую подняла в жесте благословения, будто священник.

Они когда-то были людьми, как вы. Но они последовали за другим, Зиро.

Тысяча в ширину и три сотни в глубину, войско Эми образовало защитный барьер вдоль северной стены и развернулось в сторону поля. На востоке показался над горизонтом краешек луны.

Не раздумывайте, ибо они не станут раздумывать. Убивайте их, мои братья и сестры, но делайте это, храня в сердцах ваших милосердие.

Она чувствовала на себе взгляды солдат, сквозь прицелы. Огромное облако пыли начало оседать. Во рту стоял вкус пыли и песка.

Встречайте их с достоинством. Будьте отважны. Покажите им, кто и что вы такое.

Они остановили коней перед рядами. Эми вынула из-за пояса пистолет, отдала его Алише и вытащила из ножен за спиной меч. Толстая рукоять, удобно лежащая в ладони. Она двинула запястьем, взмахивая мечом в воздухе.

– Отличное оружие, сестра.

– Наверное, я догадывалась, когда его делала.

Ее сознание было собранным, мысли в полном порядке и спокойствии. Был страх, но было и облегчение, и, более того, любопытство. Что же случится?

– Я никогда не выходила на бой, – сказала она. – Каково это?

– Очень… некогда.

Эми задумалась.

– Все случается быстро. Ты осознаешь происшедшее лишь потом. По большей части кажется, что это происходит с кем-то другим.

– Полагаю, что в этом глубокий смысл.

Помолчав, Эми заговорила снова:

– Алиша, если я не выживу…

– Это еще одно.

– Что?

Алиша посмотрела ей в глаза.

– Тебе не позволено говорить такое.

На стене воцарился хаос. Посыльные бегали туда-сюда, пальцы дрожали поверх спусковых крючков, никто не знал, что делать. Не стрелять? Они же Зараженные! И почему они встали спиной?

– Я сказал, – рявкнул в рацию Питер. – Всем постам, отбой!

Кинув Апгару рацию, он повернулся к ближайшему посыльному.

– Рядовой, принеси мне обвязку.

– Питер, ты не пойдешь туда, – сказал Апгар.

– Эми защитит меня. Сам посмотри. Они здесь, чтобы защищать нас.

– Мне плевать, хоть канализацию чинить. Ты свихнулся, черт подери. Не заставляй меня тебя связывать, а именно это я и сделаю.

Взгляд солдата метался от Питера к генералу и обратно.

– Сэр, так мне следует принести обвязку или нет?

– Рядовой, один шаг, и я сам тебя со стены скину, – сказал Апгар.

Снова крик дозорного.

– Видим движение! Всадники уезжают!

Питер посмотрел вверх.

– Что значит, уезжают?

Над заграждением появилось лицо дозорного. Быстро переговорив с кем-то, стоящим у него за спиной, он показал на север.

– Через поле, сэр!

Питер подошел к краю стены и поднял бинокль.

– Гуннар, ты это видишь?

– Что они делают? – сказал Апгар. – Сдаются?

Эми и Алиша остановили коней. Поднялись клубы пыли. Эми вытащила меч и подняла в воздух. Это было жестом вызова, а не капитуляции.

Они сделали себя приманкой.

– Фэннинг, ты слышишь меня?!

Слова Эми улетели во мрак.

– Если хочешь получить меня, иди и возьми!

– Следует ли нам двигаться дальше? – спросила Алиша.

– Если двинемся, можем не успеть отступить.

– Ты слышишь меня? – снова крикнула Эми. – Я здесь, ублюдок!

Алиша ждала. Ничего.

Ты хорошо справилась, Алиша.

Она прижала ладони к ушам, бессмысленный рефлекс. Голос Фэннинга звучал в ее голове.

Ты исполнила все, чего я только мог пожелать. Ее армия ничто, я смету ее. Ты дала мне это и много больше.

– Заткнись! Оставь меня в покое!

Эми уставилась на нее.

– Лиш, что такое? Это Фэннинг?

Ты чувствуешь это, Алиша?

Голос Фэннинга, ровный, дразнящий. Будто маслянистая жидкость, разливающаяся внутри ее мозга.

Конечно, чувствуешь. Ты всегда чувствовала. Скитаясь по улицам, считая головы. Они часть тебя, как и я часть тебя.

Алиша услышала звук. Будто… кто-то голову чешет. Откуда он исходит?

Она должна прийти ко мне сокрушенной. Это будет самым верным испытанием. Почувствовать то, что чувствую я. Что все мы чувствуем, Алиша. Познать отчаяние. Мир, лишенный надежды, лишенный смысла, когда все потеряно.

– Алиша, что происходит, скажи мне.

Я знаю твои сны, Алиша. Большой город, стены, звуки жизни внутри. Музыка, радостные крики детей. Твое желание быть среди них, дверь, в которую ты не можешь войти. Ты знала это тогда, Алиша? Знала, что находится в запасе?

Звук стал сильнее. Кровь пульсировала в шее, будто у нее начался жар.

Моя Алиша, все уже сделано. Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь… их?

Ее сознание будто включилось. Она повернулась в седле. Позади барьера армии Эми сверкали огни города.

Снаружи, подумала она. Я снаружи, как в том сне.

– О Боже, нет.

Сара пыталась заставить себя дышать.

Сто двадцать человек, втиснутые в подвал. Свечи и лампы, странные, дрожащие тени. Пистолет лежал у нее на коленях, под рукой, наготове.

Дженни и Ханна устроили для детей игру в уток и гуся, чтобы отвлечь их. Другие игрались в тайком взятые игрушки. Некоторые плакали, наверное, сами не зная, почему; просто ощущали тревогу взрослых и выражали ее.

Сара сидела на полу, привалившись спиной к двери. Прохладный металл. Выдержит ли? Перед ее мысленным взором представали сцены. Грохот, дрожание металла, все кричат и пятятся, а потом скрежет и смерть, врывающаяся внутрь и поглощающая их всех.

Она смотрела на Дженни и Ханну. Дженни была испугана, ее эмоции всегда были написаны у нее на лице, а вот Ханна оказалась покрепче. Именно она придумала устроить игру. Бывают такие люди, подумала Сара, которые непоколебимы, которые могут не показывать своего страха, которые обладают огромным внутренним запасом спокойствия. Ханна бегала на своих длинных ногах вокруг детей, ухмыляясь от радости. За ней гнался маленький мальчик. Ханна специально бежала медленнее, позволяя ему догнать ее; демонстративно сдалась, и мальчишка радостно засмеялся. Сара расслабилась на мгновение. Вспомнила, как они сами так играли. Как было весело. Просто и незатейливо. Она играла в уток и гуся девочкой, потом взрослой, с Кейт и ее подружками. Следующая мысль мгновенно сменила предыдущую. Кейт, подумала она, Кейт, где ты, куда ты ушла? Твое тело лежит на кровати, вдали от дома; твой дух улетел. Я потеряна без тебя. Потеряна.

– Доктор Уилсон, вы в порядке?

Грейс стояла над ней, с Карлосом на руках. Сара смахнула слезы.

– Как он?

– Он малыш, он ничего не понимает.

Сара подвинулась, и Грейс опустилась на пол рядом.

– Мы здесь в безопасности? – спросила она.

– Конечно.

Молчание.

Грейс пожала плечами.

– Вы лжете, но это нормально. Я просто хотела это услышать от вас.

Она повернулась к Саре.

– Это вы отдали сертификат на право рождения моим родителям, не так ли?

– Видимо, они тебе сказали.

– Нет, только то, что это сделал врач. Но поскольку я тут не видела других врачей-женщин, то решила, что это вы. Почему вы это сделали?

Наверное, можно найти ответ, но Саре он не шел в голову.

– Я просто чувствовала, что так надо.

– Мои родители были добры ко мне. Жизнь была сложная, но они любили меня, как могли. Мы все время поминали вас в молитве перед ужином. Я решила, что вам надо это знать.

Малыш Карлос зевнул. Скоро уснет. С минуту Сара и Грейс смотрели на играющих детей. Внезапно Грейс вскинула голову.

– Что за шум?

– Шестой пост. Есть движение.

Питер схватил рацию.

– Повторите.

– Не уверены.

Пауза.

– Похоже, больше нет.

Шестой пост находился у южного края плотины.

– Всем оставаться в готовности! – заорал Апгар. – Оставаться по местам!

– Что вы видели? – рявкнул в микрофон Питер.

Треск.

– Ничего, я ошибся.

Питер поглядел на Чейза.

– Что находится ниже шестого поста?

– Просто кустарник.

– Достаточно, чтобы спрятаться?

– Наверное.

Питер снова взял в руку рацию.

– Шестой пост, что видели, доложите.

– Я же говорю, ничего, – повторил голос. – Будто еще одна сливная дыра открылась.

Со своего поста на крыше приюта Калеб Джексон не услышал, а, скорее, почувствовал этот звук. Какое-то колебание воздуха, без видимого источника, будто в воздухе появился рой невидимых пчел. Оглядел город в бинокль. Все выглядело, как обычно, ничего не изменилось, но, сосредоточив сознание, он услышал другие звуки с нескольких направлений. Треск ломающегося дерева. Треск и звон бьющегося стекла. Странный рокот, длившийся секунд пять, не меньше. Солдаты вокруг него и внизу тоже почувствовали это; разговоры прекратились. Ты это слышал? – спросил один другого. Что это? Глаза жгло от недосыпа. Калеб впился взглядом в темноту. Отсюда, с крыши, он хорошо видел здание правительства и центральную площадь города. Больница в четырех кварталах на восток.

Он снял с ремня рацию.

– Холлис, ты там?

Его тесть был на посту у входа в больницу.

– Ага.

Снова грохот. Где-то на улицах города.

– Ты это слышишь?

Молчание.

– Подтверждаю, – ответил Холлис.

– Что видишь? Есть какое-то движение?

– Никак нет.

Калеб снова прижал бинокль к глазам и навел на здание правительства. Пара грузовиков и длинный стол так и остались на площади, когда зарегистрировали всех новобранцев. Он снова взял в руку рацию.

– Сестра, слышите меня?

Сестра Пег дежурила у люка.

– Да, лейтенант.

– Я не уверен, но, думаю, что-то происходит.

Пауза.

– Спасибо, что сказали, лейтенант Джексон.

Он прицепил рацию обратно на ремень. И рефлекторно ухватил винтовку покрепче. Хотя и был уверен, что патрон в патроннике есть, но решил проверить, и медленно отвел назад ручку затвора. В крохотном окошке блеснула латунная гильза.

Щелкнула рация.

– Калеб, прием.

Холлис.

– Что видишь?

– Там что-то есть.

Сердце Калеба забилось быстрее.

– Где?

– Движется к площади, к северо-западному углу.

Калеб снова прижал бинокль к глазам. Сфокусировал на площади, мучительно медленно.

– Я ничего не вижу.

– Секунду назад было там.

Продолжая смотреть в бинокль, Калеб поднял рацию ко рту, чтобы связаться с командным постом.

– Пост один, это пост девять…

Умолк на полуслове. Что-то заметил. Повернул бинокль обратно.

Стол на площади опрокинут. Позади него капот одного из грузовиков торчал под углом сорок пять градусов вверх, его задние колеса глубоко провалились в землю.

Подкоп. Большой, становящийся все шире.

Питер обернулся. Силуэты городских домов в темноте, в свете луны.

Чейз стоял рядом с ним.

– Что такое?

Ощущение по коже, будто статическое электричество. Смотри в оба.

– Есть что-то, чего мы не видим.

Он поднял руку.

– Погоди. Ты слышишь?

– Слышу, что?

Апгар прищурился и наклонил голову.

– Погоди. Да.

– Будто… крысы внутри стены.

– Я тоже слышу, – сказал Чейз.

Питер схватил рацию.

– Шестой пост, обстановка?

Молчание.

– Шестой пост, ответьте.

* * *

Сестра Пег вошла в кухонную кладовую. На верхней полке лежала винтовка, завернутая в промасленную ткань. Она принадлежала ее брату, да упокоится его душа; он служил в Экспедиционном Отряде много лет назад. Она вспомнила тот день, когда в приют пришел солдат и сообщил о его гибели. Принес коробку с его личными вещами. Ее никто не проверил, иначе бы винтовку забрали в арсенал. По крайней мере, тогда Сестра Пег подумала именно так. Большая часть его вещей не имела к нему особого отношения и не стоила того, чтобы их хранить. Но не его винтовка. Ее брат держал ее в руках, шел с ней в бой. Это суть того, кем он был. Не просто память, это дар, будто он оставил ее специально, зная, что когда-нибудь ей придется взять эту винтовку в руки.

Она переставила лестницу и осторожно поднялась. Взяла винтовку, медленно спустилась и положила на стол, тот, на котором Сестры месили тесто на хлеб. Сестра Пег тщательно ухаживала за оружием, затвор был хорошо смазан и идеально двигался. Ей нравилось, как стреляет эта винтовка, четкий спуск, чистый звук выстрела. Раз в году, в мае, в том месяце, когда погиб брат, Сестра Пег снимала сестринское одеяние и надевала простую рабочую одежду. Садилась на автобус и ехала в Оранжевую Зону. Винтовка ехала рядом с ней, спрятанная в вещмешке. Она расставляла мишени за ветрозащитной полосой – банки, иногда яблоки или арбузы – или прибивала листы бумаги к дереву.

Она зарядила винтовку и вынесла в обеденный зал. С годами она стала ощущаться в ее руках тяжелее, но Сестра Пег была в состоянии с ней управляться, даже с отдачей, которую смягчала вставленная в трубку пружина, соединявшая винтовку и плечевой упор. Это очень важно для последующих выстрелов. Выбрав позицию у люка, откуда просматривались коридор и окна, она села.

Решила, что стоит уделить время молитве. Однако с заряженной винтовкой в руках обычная молитва выглядела не совсем уместно. Сестра Пег надеялась, что Бог поможет ей, но она также верила в то, что Он предпочитает, чтобы люди сами о себе заботились. Жизнь – испытание, и пройдешь ты его или нет, зависит от тебя. Прижала приклад к плечу и посмотрела поверх ствола.

– Только не мои дети, – сказала она, потянув на себя рычаг затвора и досылая патрон в патронник. – Только не сегодня.

– Всадник приближается!

Волна напряжения прокатилась по стене. Что-то менялось. Стена Зараженных расступилась, образуя коридор, точно так же, как вчера. По коридору мчался всадник, один. Все стоящие на стене мгновенно взяли его на прицел, прижимая оружие к плечам и накладывая пальцы на спусковые крючки. Был четкий приказ не стрелять, но желание нарушить его было очень сильно. Всадник продолжал приближаться. Встал в седле. С такого расстояния было сложно понять, мужчина это или женщина. Он что-то кричал, но слов было не разобрать. Держа одной рукой поводья, другой махал над головой. Что это? Угроза? Или мольба о снисхождении?

Стоя на командном посту, Питер отчетливо понимал, что сейчас случится. Новобранцы неопытны, в них нет военной выучки; они понимают лишь непосредственные команды в данный момент.

– Не стрелять! – заорал он. Но больше не успел сказать ничего.

Алиша вырвалась на освещенный периметр.

– Это ловушка!

Ее слова были ему совершенно непонятны.

Она дернула поводья, и конь резко остановился.

– Это ловушка! Они внутри!

Крик слева от Питера.

– Это та женщина, что вчера ночью была!

– Она Зараженная!

– Застрелить ее!

Первая пуля пронзила правое бедро Алиши, раздробив ей бедренную кость. Вторая попала ей в левое легкое. Передние ноги коня подогнулись, и она упала вперед, ему на шею. За первыми выстрелами последовала полноценная пальба. Взлетали фонтаны пыли, Алиша ползла, укрываясь за телом упавшего коня, изрешеченного пулями, мертвого. Звучали выстрелы, пули находили свою цель. Алиша ощущала их, будто град ударов кулаками. Левая ладонь, простреленная, будто яблоко. Подвздошная кость справа, разлетевшаяся на осколки, будто граната. Две пули в грудь. Вторая срикошетила от четвертого ребра и прошла по диагонали через грудную полость, сломав ей второй поясничный позвонок. Она изо всех сил старалась не высовываться из-за тела погибшего коня. Взлетали брызги крови от каждой попавшей в него пули.

Пропала, подумала она, когда ее стала окутывать тьма. Все пропало.

Большая часть Зараженных появилась в городе в четырех местах: на центральной площади, в юго-западном углу водохранилища, из большого канализационного колодца в Эйчтауне и в разгрузочной зоне за воротами. Остальные пробрались сквозь плотную землю в других местах, собираясь в небольшие стаи по всему городу. Полы домов, заброшенные участки, заросшие сорняками, где когда-то играли дети; улицы, разделяющие плотную застройку городских кварталов. Они рыли и ползли. Они двигались по канализации и водоводам. Они были умны, они находили самые слабые места. Четыре месяца они продвигались по естественным и рукотворным ходам под городом, будто нашествие муравьев.

Идите же, приказал их хозяин. Исполните свое предназначение. Делайте то, что я приказал.

Стоя на помосте, Питеру не пришлось долго раздумывать над смыслом слов Алиши. Среди грохота стрельбы – многие солдаты, заразившись безумием толпы, начали стрелять даже по нарикам – он ощутил, как все сооружение под ним пошатнулось. Будто металлическую решетку у него под ногами взяли за один конец и встряхнули, как ковер. Тошнота, головокружение, будто морская болезнь. Он посмотрел в сторону, пытаясь понять, откуда исходит это движение, и услышал крики. Второй рывок, и все сооружение начало падать. Потеряв равновесие, Питер упал навзничь, на решетку. Звучали выстрелы и вопли. Над ним свистели пули. Ворота, закричал кто-то, они открывают ворота! Стреляйте! Стреляйте в ублюдков! Стон гнущегося металла, и помост начал падать в сторону от стены.

Он перекатился на край.

Остановиться было невозможно, схватиться не за что. Мимо катились тела, улетая в темноту. Перекатившись через край, он схватился за скользкий металл. Опорный штырь. Его тело закачалось, как маятник. Долго он так не удержится, его падение лишь отсрочено. Под ним раскачивался город, заполненный звуками выстрелов и воплями.

– Давай руку!

Это был Джок. Он прижался к ограждению, опуская одну руку вниз. Помост повис под углом в сорок пять градусов к земле.

– Хватайся!

Серия громких щелчков, последние болты, вылетающие из стены. Пальцы Джока – в считаных дюймах от пальцев Питера, превратившихся в мили. Время, два разных потока. Один – шумный, спешный, наполненный насилием, и второй, параллельный первому, в котором Питер и все вокруг него, казалось, двигалось в замедленном темпе. Его хватка за стержень слабла. Вторая рука болталась в воздухе, пытаясь поймать руку Джока.

– Подтянись!

Питер дернулся вверх, изо всех сил.

– Готово!

Джок держал его за запястье. Под ограждением появилось второе лицо. Апгар. Он протянул руки вниз, а Джок потащил Питера вверх. Апгар схватил его за ремень. И они вытащили его, вдвоем.

Помост начал падать.

Началась бойня.

Вырвавшись из укрытий, Зараженные заполонили город. Ринулись к стене, расшвыривая людей. Прыгали с земли, с крыш, будто зеленый фейерверк. Вырывались из-под земли в убежищах и убивали сидящих внутри, проламывались сквозь пол в домах, вытаскивая спрятавшихся в шкафах и под кроватями обитателей. Проломили ворота, которые, несмотря на свою прочность, не были приспособлены для отражения атаки изнутри; все, что требовалось, чтобы открыть город вторжению, – вырвать засовы из колец, снять стопоры и толкнуть.

Стая, появившаяся у пруда, выполняла специфическую задачу. В течение всего дня их органы чувств ощущали топот ног большого количества людей, движущихся в одном направлении. Они слышали рев моторов и сигналы. Слышали слово «плотина», слышали слово «убежище». Слышали слово «каналы». Те, кто попытался проникнуть внутрь напрямую, оказались в тупике. Как и сказал Чейз, так попасть внутрь было невозможно. Другие, элитная штурмовая группа, двинулись на небольшое здание поблизости. Его охранял небольшой отряд солдат, которые погибли быстро и мучительно. Ворвавшись внутрь, щелкая челюстями, водя в воздухе когтями и вращая глазами, Зараженные огляделись. В помещении было много труб. Трубы, значит, вода. Вода, значит, плотина. Вниз уходила лестница.

Они оказались в коридоре с мокрыми каменными стенами. Другая лестница, еще глубже, потом еще. Много людей, рядом. Они приближались. Они шли на запах и тепло.

Дошли до металлической двери с кольцом. Первый Зараженный, альфа, открыл дверь и проскользнул внутрь. За ним последовали остальные.

Сильный человеческий запах. Ряд шкафов, скамья, стол с остатками брошенной еды. Сложное переплетение труб и механизмов, панель с шестью стальными штурвалами размером с люк канализационного колодца.

Да, сказал Зиро. Эти.

Альфа схватился за первый штурвал. «Впуск № 1», было написано на нем.

Поверни.

Шесть штурвалов. Шесть труб.

Восемь сотен криков умирающих.

Выставив перед собой пистолет, Сара подошла к кладовой и осторожно приоткрыла дверь ногой.

– Может, просто мышь, – прошептала Дженни.

Снова послышалось царапание. Оно исходило из-за стоящих у стены ящиков. Сара поставила лампу на пол и взяла пистолет двумя руками. Ящики стояли в четыре ряда в высоту. Один из нижних начал сдвигаться, толкая и те, что над ним.

– Сара…

Ящики упали. Сара отпрянула, и из-под земли выскочил Зараженный, крутанувшись в воздухе и уцепившись за потолок, будто таракан. Сара выстрелила, вслепую. Похоже, Зараженного это не волновало или он чувствовал, что Сара слишком ошеломлена, чтобы целиться. Затвор отъехал назад. Обойма кончилась. Сара развернулась, выталкивая Дженни за дверь, и побежала.

Алиша лежала у стены, неспособная двигаться, израненная, в одиночестве. С трудом дышала, часто и неглубоко, дергаясь от боли. Во рту кровь. В глазах плыло, она не могла сфокусировать взгляд. Времени она вообще не ощущала. Может, ее тридцать секунд назад подстрелили, может, час.

Над ней появилась темная тень. Солдат. О, только посмотри, что ты с собой сделала. Оставишь тебя на минуту, и вот. Его теплое дыхание коснулось ее лица. Он наклонился ниже, тычась в нее мордой и тихо дыша через ноздри.

Мой хороший. Она подняла к его голове окровавленную руку. Мой самый лучший, мой великолепный Солдат, как мне жаль.

– Сестра, что они с тобой сделали?

Эми стала на колени рядом с ней. Ее плечи содрогались от рыданий; она закрыла лицо руками.

– О нет, – простонала она. – О нет.

Прожектора погасли. Алиша слышали крики и выстрелы, но они будто удалялись от нее и стихали. Ее окутала спасительная темнота. Эми держала ее за руку. Похоже, что все предшествующее было путешествием, а теперь дорога привела ее сюда и окончилась. Ночь погружалась в тишину. Ей внезапно стало холодно. Она ускользала.

Погоди.

Ее глаза мгновенно открылись. Дул ветер, сильный, с песком, и звук, рокот, будто гром, но непрекращающийся. Гром продолжал катиться, становясь все громче, в воздухе закружились вихри. Земля под ними задрожала, Солдат встал на дыбы и заржал, молотя копытами в воздухе.

Ее армия ничто. Я смету ее.

Алиша подняла голову и увидела их.

Питер, Апгар и Джок побежали по падающему помосту. Он падал частями, будто костяшки домино. Приказы Питера отступать к приюту, последней линии обороны, никто не слышал, вокруг царила паника. Проблема была не только в падающем помосте, вместе с которым с высоты в тридцать метров падали и солдаты. По всей его длине их атаковали Зараженные. Некоторых людей просто кидали, других начинали пожирать, они корчились и вопили, когда челюсти впивались в их плоть. Была и третья группа, которых кусали и оставляли. Как уже происходило в поселениях, вирус Фэннинга действовал с невиданной быстротой; очень скоро часть бывших защитников Кервилла уже атаковали своих товарищей.

В сотне метров от упавшей платформы командного поста Питер, Апгар и Джок оказались зажаты между падающим секция за секцией помостом и наступающими Зараженными. Лестницы поблизости не было.

– О, черт, – сказал Апгар. – Всегда это терпеть не мог.

Они перекинули веревки через стену. Джок тоже не слишком любил высоту, тот случай на крыше оставил в нем след на всю жизнь. Однако за последние двадцать четыре часа многое изменилось. Он всегда считал себя недотепой, щепкой, которую несет по течению. Но с рождением сына и вспышкой любви, порожденной этим, он вдруг обнаружил внутри себя твердость, которую раньше считал чем-то невозможным, нарастающее ощущение ценности жизни и своего места в ней. Он хотел, чтобы его вспоминали как человека, который поставил остальных выше себя и погиб, защищая их. Так новобранец, рядовой Джок Альвадо, смог отбросить свой ужас перед происходящим. И шагнул через ограждение, разворачиваясь спиной к разверзшейся под ним бездне. Питер и Апгар сделали то же самое.

И прыгнули.

Тридцать метров вниз, трение рук и ног о канат, чтобы затормозить падение, ничего более. Они упали на утоптанную землю. Питер и Апгар поднялись сразу, а вот Джок нет. Он то ли растянул, то ли сломал лодыжку. Питер поднял его на ноги и закинул его руку себе на плечи.

– Боже, тяжелый ты.

Они побежали.

Подвал стал смертельной ловушкой.

Когда Сара побежала к двери, позади нее раздался визг, пронзительный, будто металл режут. В помещении закричали. Она схватила маленькую девочку; схватила, не думая. Схватила бы еще кого-то, если бы могла, попыталась бы унести их всех.

Дженни первой добежала до двери. Все остальные бежали следом. И внезапно она поняла, что не может пошевелиться; в панике люди прижали ее к железной двери. Она кричала, чтобы они отошли, но ее вряд ли слышали. Дети визжали на самой высокой ноте, пронзительно.

Дверь распахнулась, и сотня человек попыталась разом протиснуться в нее. Слепой инстинкт, бежать, выжить любой ценой. Люди падали, детей затаптывали. Зараженные перескакивали со стены на стену, от жертвы к жертве. Их наслаждение было омерзительно. Один, держа ребенка в зубах, тряс его, будто собака тряпичную куклу. Сара протискивалась в дверь, когда женщина, на которой лица не было, выхватила ребенка из ее рук и толкнула ее вперед, на пол у лестницы. Мимо нее грохотали ноги. В хаосе мелькнуло знакомое лицо – Грейс с младенцем. Она прижалась к стене лестничной клетки. Наверху грохотали выстрелы. Сара схватила женщину за рукав и заставила посмотреть на себя. Держись за руку, держись меня.

Дженни и Ханна махали ей сверху. Сара вытащила Грейс, почти волоком, за собой. За дверями шел жестокий бой. Дети вопили, матери обнимали их, никто не знал, куда бежать. Пара человек выбежали наружу, в самую гущу. Зараженные ринулись вслед за ними, вверх по лестнице.

Раздался страшный грохот. Часть фасада здания рухнула внутрь. Полетели кирпичи, осколки стекла, щепки. Внутри вестибюля внезапно оказался армейский пятитонник. За его рулем сидел Холлис.

– Все в кузов!

Эми прикрыла Алишу своим телом. Ее армия гибла, она ощущала, как их души покидают ее, уходя в эфир. Ты не подвела меня, подумала она. Это я ошибалась. Иди с миром – наконец-то ты свободна.

Зараженные Фэннинга прорвались. Эми уткнулась лицом в шею Алиши, обнимая ее. Это случится быстро, быстрее вспышки света. Она подумала о Питере, а потом перестала думать.

Такое ощущение, будто они оказались внутри стаи птиц. Будто воздух вокруг них наполнился хлопаньем миллионов крыльев.

Стоя на крыше приюта, Калеб смотрел, как гибнет город.

Он слышал, как начал обваливаться помост. Ужасающий грохот. Смотрел на все происходящее со странным ощущением отстраненности. Будто он наблюдал за событиями, не имеющими к нему отношения, очень издалека. Хотя и понимал, что когда начнется стрельба, ощущение станет иным. Двадцать пять человек. Сколько они продержатся?

Выстрелы стали стихать, перестали мелькать вспышки, затихли отчаянные жалобные вопли. Город погружался в тишину, становясь призраком. Оглушительная тишина, а потом новый звук. Калеб прижал к глазам бинокль. От площади с ревом мотора несся пятитонник с брезентовым верхом, по бокам от него ехали два «Хамви». Сидящие за пулеметами бешено палили, другие стреляли через окна. Одновременно Калеб увидел другое движение справа от него. Мгновенно повернул бинокль. Непроницаемая темнота. Потом появились два силуэта. Люди несли на себе третьего.

Апгар.

Его отец.

Они окажутся на пути грузовика перед самым зданием. Калеб слетел вниз по лестнице, едва касаясь ступеней. Один из «Хамви» отвернул в сторону. В него вцепились Зараженные. Машина опрокинулась набок и покатилась, будто зверь, пытающийся стряхнуть с себя рой шершней. Пятитонник ехал слишком быстро, он врежется в здание. Но в последний момент водитель выкрутил руль влево и резко затормозил.

Холлис выскочил из кабины, из кузова выпрыгнула Сара. Все хватали детей и быстро опускали на землю. Калеб перескочил через мешки с песком и побежал к отцу и генералу.

– Бери его, – сказал ему отец.

Калеб закинул на плечо руку покалеченного. И начал постепенно осознавать ситуацию. Приют станет последним рубежом. В обеденном зале стояла Сестра Пег, у люка. В ее руках была винтовка. Настолько противоречивое зрелище, что сознание Калеба отказывалось воспринимать его.

– Быстрее! – заорала Сестра Пег.

Отец и Апгар приказали солдатам занять позиции у окон. Открылся люк, из него протянулись руки, и начали спускать вниз детей. Они текли вниз потоком, болезненно медленно, совершенно не в такт всему, что происходило вокруг. Люди толкались, вопили женщины, плакали дети. Калеб почувствовал запах бензина. Пустая канистра на боку на полу, другая – у дверей кладовой. Совершенно нелогично – точно так же, как винтовка в руках Сестры Пег. Люди швыряли в окна стулья, другие опрокидывали столы, делая из них укрытия. Смешалось все в этом мире. Калеб занял позицию у ближайшего окна, направил винтовку в темноту и начал стрелять.

Для Питера Джексона, последнего президента Техасской Республики, последние секунды ночи оказались совсем не такими, как он ожидал. Как только начал падать помост и он осознал суть ситуации, он четко вознамерился умереть. Это был единственный достойный выход, который он видел. Эми нет, его друзей нет, города нет, и винить в этом он мог лишь себя. Пережить гибель Кервилла будет для него немыслимым позором.

Последние гражданские спустились в подвал. Выдержит ли люк? Судя по событиям последних десяти минут, Питеру оставалось лишь предполагать, что нет. Фэннинг, похоже, предусмотрел все.

Но попытаться стоило. Как сказал Апгар, символы чего-то, да стоят. Зараженные собирались снаружи, они атакуют здание всей ордой. Продолжая стрелять через окно, Питер приказал солдатам отступать к убежищу; им некого защищать, кроме самих себя. В любом случае у многих уже патроны кончились. Последний выстрел, и рычаг затвора остался сзади. Питер бросил винтовку и вытащил пистолет.

– Мистер президент, пора уходить.

Позади него стоял Апгар.

– Я думал, ты меня теперь Питером зовешь.

– Я серьезно. Вы должны уходить в эту дыру, сейчас же.

Питер выстрелил. Может, попал, может, нет.

– Я никуда не пойду.

Питер так и не узнал, чем именно Апгар его ударил. Рукоятью пистолета? Ножкой сломанного стула? Удар по затылку, и его ноги подогнулись. Он осел на пол.

– Калеб, – услышал он голос Апгара. – Помоги мне унести отсюда твоего отца.

Его тело не слушалось его, мысли, будто скользкие льдинки, ускользали. Его тащили, потом подняли, потом снова опустили. Он почему-то чувствовал себя как ребенок, и это ощущение врезалось ему в память – невозможную, в которой он снова стал маленьким мальчиком, даже не мальчиком, а младенцем, которого передают из рук в руки. Увидел над собой лица. Распухшие и нечеткие, еле различимые. Его положили на деревянную платформу. Он смог сфокусировать взгляд на одном из лиц. Его сын. Но Калеб уже не был мальчиком, он был взрослым мужчиной. Они будто поменялись ролями. Калеб стал отцом, а он – сыном, по крайней мере, так ему казалось. Приятное превращение, по-своему, неизбежное, и Питер ощутил радость, что прожил достаточно, чтобы такое увидеть.

– Все в порядке, папа, – сказал Калеб. – Ты в безопасности.

А затем погас свет.

* * *

Апгар захлопнул люк и услышал, как внутри задвинули засовы.

– Ты мог уйти, – сказала Сестра Пег.

– Вы тоже.

Он встал и посмотрел на нее. Внезапно стало очень тихо.

– Бензин – хорошая мысль.

– Я тоже так подумала.

– Готовы?

Звуки наверху. Зараженные принялись рвать крышу. Апгар поднял с пола винтовку, отцепил магазин, проверил и вставил обратно. Сестра Пег достала из кармана туники спички. Зажгла одну и бросила на пол. Ручеек голубого пламени побежал по полу, затем разделился на несколько частей.

– Пойдем? – сказал Апгар.

Они быстро прошли по коридору. Клубился густой дым. Они остановились у двери.

– Знаешь, я все-таки останусь, – сказала Сестра Пег.

Он оглядел ее лицо.

– Я думаю, лучше так, – объяснила она. – Быть… с ними.

Конечно, именно так она и должна была поступить. В знак понимания Апгар взял ее под подбородок, наклонился и поцеловал в губы.

– Ну, – с трудом сказала она. Слезы стояли у нее в горле. Ее никогда не целовал взрослый мужчина. – Не ожидала.

– Надеюсь, вы не в обиде.

– Ты всегда был чудесным мальчиком.

– Рад такое слышать.

Она взяла его за руки.

– Благослови и храни тебя Бог, Гуннар.

– И вас, Сестра.

И он ушел.

Она вернулась в коридор. В обеденном зале языки пламени лизали стены, клубился плотный дым. Сестра Пег начала кашлять. И легла поверх люка. Ее время в физическом мире заканчивается. Она не боялась того, что впереди, не боялась любящих рук, которые примут ее дух. Огонь охватил все здание. Пламя взметнулось вверх, пожирая все. Дым проникал в ее легкие, и Сестра Пег увидела мысленным взором лица. Сотни, тысячи лиц. Лица ее детей. Когда-нибудь она встретится со всеми ними.

Стоящие вокруг здания Зараженные смотрели. Стояли, в бездействии, и свет огня отражался в их невыразительных лицах. Они были подавлены, огонь был той преградой, которую они не могли преодолеть. Но они ждали, и даже надеялись. Шли часы. Здание горело, горело и горело. Когда наступил рассвет, угли еще тлели. Клинок света сверкнул над пустым городом.

X. Исход

Не страсть другой меня влечет, Врагов кровавый вид.

Ричард Лавлейс

«К Люкасте, уходя на войну»

73

– Грир.

Он был мертв для этого мира. Голос из другого мира звал его по имени.

– Луций, проснись.

Он мгновенно пришел в себя. Сидит в кабине заправщика. На подножке у открытой двери стоял Пластырь. Сквозь лобовое стекло Грир увидел туманный рассвет.

– Сколько времени?

У него пересохло во рту.

– Шесть тридцать.

– Ты должен был меня разбудить.

– А я что делаю?

Грир вышел наружу. Вода гладкая, над ее стеклянной поверхностью низко летают птицы.

– Ничего не случилось, пока я спал?

Пластырь пожал жилистыми плечами.

– Ничего особенного. Только видели небольшую стаю, на берегу.

– Где?

– У основания моста через канал.

Грир нахмурился.

– И это не показалось тебе важным?

– Они не подошли близко. Мне это показалось недостаточно важным, чтобы будить тебя.

Грир сел в машину и поехал по перешейку. Лора стояла наверху дока, уперев руки в бедра и разглядывая корпус. Ремонт почти закончили.

– Сколько еще нам осталось? – спросил он.

– Три, может, четыре часа. Рэнд! Следи за той цепью!

– Где он? – спросил Грир.

– Наверное, в бараке.

Он застал Майкла сидящим у коротковолнового радио.

– Кервилл, ответьте, прошу. Это Перешеек.

Небольшая пауза, и он снова повторил вызов.

– Ничего? – спросил Грир.

Майкл покачал головой. У него было бледное лицо, встревоженное.

– У меня есть другие новости. Стаю Зараженных заметили у моста некоторое время назад.

Майкл резко развернулся.

– Они приближались?

– Пластырь сказал, что нет.

Майкл откинулся в кресло. Потер лицо рукой.

– Значит, они знают, что мы здесь.

– Похоже, что так.

Засовы все еще были слишком горячими. Питер стоял на площадке прямо под люком. Голова у него была ясная, только болела, так, будто в затылке нож для колки льда торчал.

– Наверху уже должно было солнце встать, – сказала Сара. – Что нам делать?

Калеб и Холлис стояли рядом. Питер оглядел их лица; одинаковое выражение усталости и поражения, и решимости. Они не сомкнули глаз всю ночь.

– Думаю, ждать.

Прошло около часа. Питер уже задремал, прямо на площадке, когда услышал стук в люк. Протянул руку и коснулся металла. Немного остыл. Сняв фуфайку, обмотал ею руки. Стоящий рядом Калеб сделал то же самое. Они взялись за рычаги и повернули их. Сквозь щели брызнули лучи дневного света, они почувствовали сильный запах гари. Начала капать вода. Они открыли люк до конца.

Над ними стоял Чейз с ведром в руках. Его лицо было черным от сажи. Питер поднялся по лестнице, за ним пошли остальные. Они оказались среди развалин. Приюта не стало, он превратился в дымящуюся гору пепла и кучу обгорелых балок. Жар все еще был достаточно сильным. Позади начальника администрации стояли семеро. Трое солдат в разных званиях и четверо гражданских, в том числе девочка-подросток и мужчина лет семидесяти, не меньше. Все держали в руках ведра, их лица были покрыты сажей, а одежда была мокрой. Они проделали в углях проход, намочив его и сдвинув в стороны обломки. Огонь перекинулся на несколько соседних зданий, и теперь они горели с разной интенсивностью.

– Рад вас видеть, мистер президент.

Как и у всех, кто выжил в эту ночь, история Чейза была сочетанием везения и расчета времени. Когда помосты начали падать, он как раз ушел за боеприпасами. В результате оказался у лестницы у западной стороны ворот. Успел спуститься прежде, чем все обрушилось. Двое солдат узнали его и затолкали в грузовик, который ехал к убежищу в здании правительства. Но уехали они не слишком далеко. На них напали, водителя выдернули прямо через лобовое стекло. Машина опрокинулась и покатилась, и Чейза отбросило в сторону. С пустой винтовкой и вдали от убежища, он побежал к ближайшему дому, небольшому деревянному зданию, которое использовала в качестве хранилища налоговая служба. Там он и остался на несколько часов в окружении коробок с ненужными бумагами и семерых выживших, тех, что теперь стояли рядом с ним. Они просидели там всю ночь, стараясь не привлечь к себе внимания, в ожидании гибели, которая так и не настала.

С рассветом начали появляться и другие выжившие, но их было не слишком много. Вид множества тел, лежащих вокруг, был ужасающим и отвратительным. Начали слетаться стервятники, чтобы полакомиться. Детям лучше такого не видеть. За ночь Сара пересчитала всех в убежище. 654 человека, в основном женщины и дети. Сейчас она спустилась вниз, чтобы помочь Дженни их вывести.

– Что насчет других убежищ? – спросил Питер.

Чейз помрачнел.

– Они пробрались сквозь пол.

– Оливия?

Чейз покачал головой.

– Прости, Форд.

Он снова качнул головой. Полное осознание еще не пришло к нему.

– Что насчет каналов?

– Затоплены. Я не знаю, как они это сделали, но сделали.

У Питера внутри все упало и похолодело, он ощутил, что его тошнит.

– Питер?

Чейз схватил его за руку. Сейчас он оказался сильнее, внезапно.

– Выживших нет? – спросил Питер.

Чейз покачал головой.

– Есть еще кое-что, что ты должен увидеть.

Это был Апгар. Он был жив, но еле-еле. Лежал на земле, рядом с перевернутым «Хамви». Ему раздробило ноги корпусом машины, но это было не самое худшее. На левой руке, лежащей поперек его груди, был полукруглый отпечаток зубов. Пока что он был в тени, но скоро солнце найдет его.

Питер стал на колени рядом с ним.

– Гуннар, ты меня слышишь?

Казалось, его сознание раздвоилось. Но потом он слегка дернулся, и его глаза просветлели, увидев лицо Питера.

– Питер, привет.

У него был ровный голос, без всяких эмоций, быть может, немного удивленный.

– Лежи тихо.

– Да ладно, я никуда не собираюсь.

Ему размозжило ноги, но, похоже, он не чувствовал боли. Поднял раненую руку и еле заметно махнул.

– Ты можешь во все это поверить?

– У кого-нибудь вода есть?

Калеб достал фляжку. Совсем немного на дне плещется. Питер подсунул руку под голову Апгару, чтобы поднять ее, и поднес фляжку к его губам. Непонятно, почему он еще не превратился. Конечно, есть разница в зависимости от человека. Пара небольших глотков, вода, стекающая по уголкам рта, и Апгар откинул голову.

– Правду говорят. Чувствуешь это внутри себя.

Он протяжно и судорожно вдохнул.

– Сколько выживших?

Питер покачал головой.

– Немного.

– Не вини себя.

– Гуннар…

– Вот тебе мой последний совет, официальный. Ты сделал все, что мог. Пора уводить отсюда этих людей.

Генерал облизнул губы и снова поднял окровавленную руку.

– И давай с этим не затягивать. Я не хочу, чтобы люди меня таким увидели.

Питер обернулся, глядя на стоящих рядом. Чейз, Холлис, Калеб, солдаты. Все смотрели на него. Он оцепенел. Все казалось совершенно нереальным.

– Дайте мне кто-нибудь что-нибудь.

Холлис достал нож. Питер взял его, ощутив рукой холод и вес. На мгновение засомневался, хватит ли у него сил сделать то, что требуется. Снова присел рядом с Апгаром, убрав нож за спину, чтобы Апгар не видел.

– Для меня было честью служить под вашим началом, мистер президент.

Слезы застряли в горле Питера. Он начал произносить слова, которые никто не слышал уже более двадцати лет.

– Этот человек – солдат Экспедиционного Отряда! Пришло его время отправиться в путь! Да здравствует генерал Гуннар Апгар! Гип-гип…

– Ура!

– Гип-гип…

– Ура!

– Гип-гип…

– Ура!

Апгар сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Его лицо стало умиротворенным.

– Спасибо тебе, Питер. Теперь я готов.

Питер покрепче сжал рукоятку ножа.

Потом было еще двое.

Питер смотрел на тело Апгара. Тот умер быстро, практически беззвучно. Тихий всхрип, когда нож вонзился, его глаза широко открылись и потом остановились.

– Дайте мне кто-нибудь одеяло.

Никто не ответил.

– Проклятье, люди, что с вами? Ты!

Он ткнул пальцем в одного из солдат.

– Как тебя зовут, рядовой?

Солдат, похоже, был слегка ошеломлен.

– Сэр?

– Что, ты имени своего не знаешь? Ты настолько глуп?

Солдат нервно сглотнул.

– Вероне, сэр.

– Организуй похоронный отряд. Через тридцать минут все должны собраться на плацу. Воинские почести по полной, как понял?

Солдат поглядел на остальных.

– Какие проблемы, солдат?

– Папа…

Калеб схватил его за руку, и Питер посмотрел на него.

– Я знаю, это больно. Мы все понимаем, что ты чувствуешь. Я одеяло принесу, хорошо?

У Питера потекли слезы, его подбородок дрожал от едва сдерживаемой ярости.

– Проклятье, мы не оставим его здесь, на съедение стервятникам.

– Здесь очень много и других тел. У нас на самом деле нет времени.

Питер стряхнул его руку.

– Этот человек был героем. Это из-за него все мы тут живы остались.

Калеб заговорил, тщательно держа интонацию:

– Я знаю, папа. Все знают. Но генерал был прав. Нам действительно надо думать о том, что будет дальше.

– Я тебе скажу, что будет дальше. Мы похороним этого человека.

– Мистер президент…

Питер повернулся. Джок. Кто-то перебинтовал ему лодыжку и нашел костыли. Он обливался потом и с трудом дышал.

– Что еще, черт подери?

Джок молчал, в нерешительности.

– Бога ради, говори.

– Похоже… похоже, снаружи кто-то живой.

Ворота были разбиты. Одна створка косо висела на одной петле, вторая валялась на земле изнутри от стены в сотне футов. Когда они вышли наружу, первым впечатлением Питера было, что выпал снег. Невозможно. Все было покрыто мельчайшей светлой пылью. Но спустя мгновение он понял. Армия Картера погибла, и их кости начали распадаться под лучами солнца.

Эми сидела у основания стены, обхватив руками колени и глядя на поле. Покрытая пеплом, она была похожа на призрак, привидение из детской сказки. В нескольких футах за ней, за телом Солдата, лежала Алиша. У коня было разорвано горло, и не только. Над ним кружили мухи, ныряя в его раны.

Питер шел вперед все быстрее. Эми повернулась к нему.

– Он не убил нас, – сказала она. Говорила, будто в изумлении. – Почему он не убил нас?

Питер едва осознавал ее присутствие; он хотел увидеть Алишу.

– Ты знала!

Он пронесся мимо Эми, схватил Алишу за руку и перевернул лицом вверх.

– Ты с самого начала знала, чтоб тебя!

– Питер, остановись! – закричала Эми.

Он упал на колени и сел на живот Алише, схватил ее пальцами за горло. Его зрение и сознание были наполнены ненавистным обликом Алиши.

– Он был моим другом!

Другие голоса, не только Эми, люди орали, но это не имело никакого значения. Они могли с тем же успехом кричать ему с Луны. У Алиши забулькало в горле. Ее губы были бледно-синими. Она прищурилась, глядя на утреннее солнце. Они встретились взглядами, сквозь узкие щели между ее веками. Питер увидел в ее глазах не страх, но невероятное согласие. Давай уже, было написано в ее глазах. Мы уже всем остальным вместе занимались, почему бы и не этим? Он ощутил под пальцами тугую струну трахеи. Сдвинул руки ниже, поставив большие пальцы в углубление над грудной костью. Его схватили. Одни оттаскивали его за плечи, другие пытались разжать его пальцы, сомкнутые на ее горле.

– Он был мне другом, и ты убила его! Ты убила всех их!

Одно хорошее надавливание, и трахея будет сломана, с ней будет покончено.

– Скажи это, предатель! Скажи, что ты знала!

Его с дикой силой рванули назад, и он упал навзничь на землю. Холлис.

– Остынь, Питер.

Холлис встал между ним и Алишей. Та начала кашлять. Рядом с ней присела Эми и приподняла ее голову.

– Мы все ее слышали. Она пыталась предупредить нас.

Питер начал осознавать окружающее. Вокруг него стояли люди, с немым непониманием глядя на него. Калеб. Джок на костылях. Старый мужчина, который почему-то так и держал в руке ведро.

– Ладно, мы договорились, что ты оставишь ее в покое? – спросил Холлис. – Да или нет?

Питер сглотнул. Пелена ярости спадала с его глаз. Миновала секунда, и он кивнул.

– Тогда ладно, – сказал Холлис.

Он протянул руку и поставил Питера на ноги. Кашель Алиши пошел на спад. Эми подняла взгляд.

– Калеб, беги, зови Сару.

Эми сидела рядом с Алишей, пока не появилась Сара. При виде Алиши она дернулась.

– Ты шутишь.

Ее голос был лишен эмоций и безжалостен.

– Прошу тебя, Сара, – сказала Эми. У нее в глазах стояли слезы.

– Думаешь, я стану помогать ей?

Сара оглядела стоящих вокруг.

– Пусть отправляется в ад.

Холлис взял ее за плечи и развернул к себе.

– Она нам не враг, Сара. Прошу, поверь мне. И она нам понадобится.

– Для чего?

– Чтобы помочь нам выбраться отсюда. Не только тебе и мне. Пим. Тео. Девочкам.

Повисло молчание. Сара вздохнула и смирилась. Села на корточки рядом с Алишей, быстро оглядела ее с бесстрастным лицом и подняла взгляд.

– Я не буду делать это на публике. Эми, ты останешься. Остальные, отойдите немного, пожалуйста.

Все отошли назад. Калеб отвел Питера в сторону.

– Папа, ты в порядке?

Питер даже не знал, что ответить. Его гнев иссяк, но сомнения остались. Он поглядел поверх плеча сына. Сара ощупывала пальцами грудную клетку и живот Алиши.

– Ага.

– Все тебя понимают.

Больше Калеб ничего не сказал. Как и все остальные. Прошло еще несколько минут, Сара встала и подошла к ним.

– У нее очень серьезные повреждения, – безразлично сказала она. Работа, ничего больше. – Полностью все оценить не могу. Кроме того, в ее случае все, вероятно, будет происходить по-другому. Два пулевых ранения уже затянулись, но я не знаю, что произошло внутри. У нее сломана спина, и еще шесть переломов, те, что я смогла обнаружить.

– Она будет жить? – спросила Эми.

– Будь на ее месте кто-то другой, он бы уже был мертв. Я могу наложить швы и вправить ногу. Ей потребуется иммобилизация. Что же до остального…

Сара равнодушно пожала плечами.

– Я знаю не больше тебя.

Калеб и Чейз вернулись с носилками; они отнесли Алишу внутрь города. Всех выживших вывели из убежища и собрали в погрузочной зоне. Дженни и Ханна ходили между ними с ведрами воды и половниками. Одни плакали, другие тихо разговаривали, третьи глядели в никуда.

– И что теперь? – спросил Чейз.

У Питера было ощущение, что его все это не касается, он будто поплыл. Частички праха, издававшие горький запах, медленно оседали. Пожары перекидывались с одного дома на другой, распространяясь по городу. Скоро огонь дойдет до реки, уничтожая все на своем пути. Другие районы города, которые огонь пощадил, продержатся дольше. Годы, десятилетия. Дождь, ветер, всепожирающее время – все это сделает свое дело. Питер ясно представлял это. Кервилл станет еще одними развалинами их мира. Он ощущал себя раздавленным. Как все просто. Город пал. Города нет. Он остро чувствовал это. Горечь поражения.

– Калеб?

– Я здесь, папа.

Питер обернулся. Его сын ждал. Ждали все.

– Нам нужны машины. Автобусы, грузовики, все, что найдете. И топливо. Холлис, пойдешь с ним. Чейз, что у нас с электричеством?

– Все не работает.

– В казармах должен быть запасной генератор. Проверь, сможем ли мы его запустить. Нам надо отправить сообщение Майклу, сказать, что мы едем к ним. Сара, здесь главной будешь ты. Людям потребуется еда и вода на один день. Но все должны держаться вместе. Никто не уходит, никто не ищет родных, не пытается забрать вещи.

– А что насчет поискового отряда? – спросила Эми. – Еще могут быть выжившие.

– Возьми двоих и машину. Начните с другого берега реки и двигайтесь сюда. Держитесь в стороне от теневых зон и не заходите в дома.

– Я бы хотел помочь, – сказал Джок.

– Хорошо, делай, что сможешь, но не мешкай. У вас один час. В машину никого не сажать, кроме покалеченных. Каждый, кто может идти, должен прийти сюда сам.

– Что, если мы обнаружим других заразившихся, которые еще не превратились? – спросил Калеб.

– Это им решать. Предложите им помощь. Если откажутся, оставьте их там, где они есть. Это ничего не изменит.

Питер помолчал.

– Всем все ясно?

Люди закивали.

– Тогда вперед, – сказал Питер. – Здесь все кончено. Шестьдесят минут, и мы уезжаем.

74

Их было 764 человека.

Грязные, изнуренные, перепуганные, сбитые с толку. Они ехали в шести автобусах, по трое на сиденье, четырех пятитонниках, забитых до отказа; восемь грузовиков поменьше, военных и гражданских, были набиты припасами – водой, едой, топливом. У них осталось совсем немного оружия и патронов. 532 ребенка младше тринадцати лет, из них 309 – младше шести. 122 матери с детьми младше трех лет, в том числе 19 – с грудными. Оставшиеся 110 человек – 68 мужчин и 42 женщины, разных возрастов и профессий. Тридцать два солдата, бывших. Девять человек старше шестидесяти, самой старой была вдова, которая всю ночь просидела у себя дома, бормоча себе под нос, что снаружи какая-то ерунда творится. Ей было восемьдесят два. Среди них были механики, электрики, медсестры, ткачи, лавочники, самогонщики, фермеры, коновалы, оружейник и сапожник.

Одним из пассажиров был доктор-пьяница Брайан Элаква. Будучи слишком пьян, чтобы понять приказ об эвакуации на плотину, он проснулся среди ночи, не понимая, куда все подевались. Двадцать четыре часа, прошедшие с момента его возвращения в Кервилл, он провел, напиваясь в заброшенном доме, который когда-то принадлежал ему. То, что он смог найти его, уже было чудом. Проспавшись, он перепугался тишины и темноты. Выбравшись из дома, чтобы найти еще бухла, он добрался до площади как раз в тот момент, когда на стене началась стрельба. Он заблудился и все еще был изрядно пьян. И чего это люди стреляют, подумал он. Решил идти в больницу. Это место он знал хорошо, ориентир будет. Кроме того, может, там ему кто-то все-таки скажет, что, черт побери, происходит. Он шел туда, и у него нарастало дурное предчувствие. Стрельба продолжалась, а еще он услышал другие звуки – жалобные крики, рев несущихся машин. Он как раз уже увидел больницу, когда снова раздались крики, а потом началась пальба. Элаква упал на землю. Понятия не имел, что и думать; похоже, к нему это не имело ни малейшего отношения. Кстати, задумался он, а что с его женой? Да, она его презирала, но он привык, что она рядом. Почему ее здесь нет?

Но все эти мысли вылетели у него из головы от звука сильного удара. Приподняв голову, Элаква увидел, что в фасад здания врезался грузовик. Не просто врезался – протаранил стену. Поднявшись на ноги, Элаква, спотыкаясь, побежал вперед. Возможно, кто-то ранен, подумал он. Возможно, им нужна помощь. «Залезайте!» – крикнул сидевший в кабине мужчина. «Все в машину!» Элаква с трудом поднялся по лестнице и узрел картину полнейшего хаоса, такую, что его затуманенный мозг не был в состоянии ее осознать. Здание было наполнено вопящими женщинами и детьми. Солдаты втаскивали и закидывали их в кузов машины, одновременно стреляя поверх их голов в сторону лестницы. Элаква оказался в самой гуще. Но среди хаоса увидел знакомое лицо. Это Сара Уилсон? Вроде бы он ее недавно видел, но непонятно, где. В любом случае залезть в грузовик – хорошая мысль. Он пробрался сквозь толпу. Вокруг толпились дети, мешаясь под ногами. Водитель грузовика газанул. К этому времени Элаква оказался у откидного борта. Внутри было полно народу, места почти нет. Да и поднять ногу до бампера в нынешнем состоянии для него было непосильной задачей.

– Помогите, – простонал он.

С небес спустилась рука. Его втащили наверх, и он упал на остальных, когда грузовик рванул вперед. Барабанным аккордом загрохотали удары, грузовик скатился с лестницы. Сквозь пелену ужаса и недоумения Брайан Элаква узрел откровение. Его жизнь никчемна. Она начиналась совершенно иначе, он всегда хотел быть хорошим и достойным человеком, но за годы скатился. «Если я переживу все это, – подумал он, – то больше ни капли не выпью».

И вот теперь, спустя шестнадцать часов, Брайан Элаква оказался в школьном автобусе вместе с восьмьюдесятью семью женщинами и детьми, охваченный полноценным физическим и моральным страданием тяжелого похмелья. Утро еще только наступило, все вокруг было залито мягким золотистым светом. Он, как и многие другие, смотрел в окно, глядя, как отдаляется и пропадает из виду город. Он не знал, куда они едут. Что-то говорили насчет корабля, на котором они отправятся в безопасное место, но он с трудом мог себе такое представить. Почему же он, промотавший свою жизнь, никчемнейший из никчемных пьяниц, выжил? Рядом с ним на скамейке сидела маленькая девочка со светлыми рыжеватыми волосами, перевязанными сзади бантом. Четыре-пять лет на вид. На ней было свободное платьице из толстой вязаной ткани, у нее были босые грязные ноги, покрытые царапинами и ссадинами. Она прижимала к животу перепачканную мягкую игрушку в виде какого-то зверя, то ли медвежонка, то ли собаки. Она даже не осознавала, что он рядом, просто глядела вперед.

– Где твои родители, милая? – спросил Элаква. – Почему ты одна?

– Потому что они умерли, – ответила девочка. Даже не посмотрела на него. – Они все умерли.

Брайан Элаква уронил голову на руки, и его тело сотряслось от рыданий.

Сидя за рулем первого автобуса, Калеб поглядывал на часы. Время к полудню; они едут чуть больше четырех часов. Пим и Тео сидели позади него, вместе с девочками. Осталось полбака; они планировали остановиться у Розенберга, где их должен встретить заправщик, выехавший с перешейка. В автобусе было тихо, никто не разговаривал. Убаюканные качающейся на рессорах машиной дети по большей части уснули.

Они миновали последнее из поселений, когда щелкнула рация.

– Всем остановиться. Похоже, мы потеряли одну машину.

Калеб остановил автобус и вышел. Его отец, Чейз и Эми вышли из головного «Хамви». Четвертый в колонне автобус стоял с открытым капотом, из радиатора шли клубы пара и лилась жидкость.

Холлис стоял у бампера, хлеща тряпкой по мотору.

– Думаю, водяной насос.

– Сможешь что-нибудь сделать? – спросил Питер. – Только быстро.

Холлис сел.

– Без вариантов. Эти старые хреновины просто не рассчитаны на такое. Я удивляюсь, что он раньше не накрылся.

– Раз уж мы остановились, пусть дети сходят, – сказала Сара.

– Куда сходят?

– В туалет, Питер.

Отец Калеба шумно вздохнул. Каждая минута задержки сейчас – лишняя минута дороги в темноте, когда они будут на подъезде.

– Пусть поберегутся змей. Нам сейчас только этого не хватало.

Дети вышли из автобусов, и их повели к кустам, девочек в одну сторону, мальчиков – в другую. К тому времени, когда конвой был снова готов ехать, прошло двадцать минут. Дул горячий техасский ветер. 13.30, солнце повисло над их головами в небесах, будто молот.

Заплаты закрепили, можно было затапливать док. Майкл, Лора и Рэнд, сидя в одной из шести насосных станций, расположенных вдоль водослива, готовились открыть каналы, соединяющие док с морем. Грира не было, он вместе с Пластырем отправился в Розенберг на последнем заправщике.

– Следует ли нам что-то сказать? – спросила Майкла Лора.

– Типа, «Ну, ублюдок, откройся, пожалуйста»?

Штурвал слива не поворачивали уже семнадцать лет.

– Сойдет, – сказала Лора.

Майкл вставил лом между спиц штурвала; в руках у Лоры была киянка. Майкл и Рэнд ухватились за лом и навалились.

– Бей.

Стоя в стороне, Лора замахнулась и ударила. Киянка соскользнула с края лома.

– Бога ради, – сквозь зубы, покраснев от натуги, сказал Майкл. – Бей уже.

Удар за ударом. Но штурвал отказывался поворачиваться.

– Не здорово, – сказал Рэнд.

– Дай я попробую, – сказала Лора.

– И чем это поможет?

В ответ Лора просто посмотрела на него.

– Как хочешь, – сказал он и отошел в сторону.

Лора не стала браться за лом, взялась за сам штурвал.

– У тебя так рычага не будет, – сказал Рэнд. – Не получится.

Лора не стала его слушать. Расставила ноги пошире. Мышцы на ее руках натянулись, будто толстые канаты поверх костей.

– Это бессмысленно, – сказал Майкл. – Нам надо придумать что-то другое.

И тут штурвал чудесным образом начал поворачиваться. Дюйм, два. Они услышали, как потекла вода. Из сливного отверстия внизу дока полетели брызги. Штурвал сорвался с мертвой точки и пошел свободно. Внизу под ними морская вода начала наполнять док.

– Мы, наверное, стронули его, – неуверенно сказал Рэнд.

В ответ Лора язвительно улыбнулась.

Назначенное время быстро приближалось.

Его армии нет. Картер ощущал, как нарики покидают его: вопль ужаса, вспышка боли и уход. Их души летели сквозь него, будто ветер, миры исчезающих воспоминаний.

Он торжественно завершил дневные дела. По небу двигались низкие облака, он откатил косилку в сарай, закрыл дверь и повернулся к саду, оглядывая результаты своего труда. Безупречно ровный газон. Полоски японского ландыша, окаймляющие дорожки. Деревья, тянущиеся ветвями вверх, ковер цветов. Этим утром у ворот появился японский карликовый клен. Миссис Вуд всегда такой хотела. Картер отвез его в угол сада, в пластиковом горшке, и поставил на землю. Листья японского клена выглядели элегантно, будто ладони прекрасной женщины. Когда клен будет посажен здесь, это создаст чувство завершенности, это будет последний его подарок саду, за которым он так долго ухаживал.

Он вытер лоб. Включились разбрызгиватели, осыпая газон мелкой водяной пылью. Внутри дома смеялись девочки. Картеру очень хотелось их увидеть, поговорить с ними. Он представлял себе, как будет сидеть в патио, глядя, как они играют во дворе, кидая мяч или гоняясь друг за другом. Маленьким девочкам надо бывать на солнце.

Он надеялся, что от него не слишком плохо пахнет. Понюхал себя в подмышках и решил, что сойдет. Подошел к окну кухни и посмотрел на свое отражение. Ему уже давно не приходило в голову такое делать. Наверное, выглядит, как всегда, не так или иначе, совершенно обычное лицо, как у всех.

Впервые за более чем столетие Картер открыл ворота и вышел наружу.

Воздух такой же, как во дворе; интересно, почему ему всегда казалось, что он будет другим? Шум оживленного городского движения где-то вдалеке, но на этой улице было тихо, большие дома взирали на него своими окнами без всякого интереса. Он дошел до конца подъездной дороги, обмахиваясь шляпой.

Настал час, когда все изменится. Птицы, насекомые, черви в земле – все знали это. В ветвях деревьев стрекотали цикады.

75

17.00. Грир и Пластырь ждали уже два часа, сидя в кабине заправщика. Пластырь читал журнал – читал или просто смотрел в него. «Нэшнл Джиогрэфик для детей»; хрупкие страницы, норовящие вывалиться, когда их листаешь. Толкнул Грира в плечо и показал картинку.

– Думаешь, на это похоже будет?

Джунгли. Мясистые зеленые листья, птицы всех цветов радуги, все оплетено лианами. Но Грир был слишком напряжен, чтобы разглядывать.

– Я не знаю. Возможно.

Пластырь убрал журнал.

– Интересно, есть ли там люди.

Грир посмотрел в бинокль в северном направлении.

– Сомневаюсь.

– Если есть, надеюсь, что они окажутся дружелюбны. Если нет, то будет много сложностей.

Прошло еще пятнадцать минут.

– Может, надо проехать подальше, их поискать, – предложил Пластырь.

– Погоди. Думаю, это они.

Вдали виднелось облако пыли. Грир продолжал смотреть в бинокль и наконец разглядел конвой. Когда подъехала первая машина, они оба вышли из кабины.

– Что вас задержало? – спросил Питера Грир.

– Два автобуса потеряли. Радиатор накрылся и ось полетела.

Все машины стали заправлять соляркой, кроме пикапов, у которых был собственный запас топлива. Грир организовал бригаду, чтобы наливать топливо в емкости и передавать по цепочке. Детям позволили выйти, но сказали никуда не уходить.

– Сколько это займет? – спросил Грира Чейз.

Это заняло почти час. Тени начали удлиняться. Им еще полсотни миль ехать, самый тяжелый отрезок пути. Автобусы быстрее двадцати миль в час ехать не смогут по такой дороге.

Конвой снова тронулся.

Док наполнялся семь часов. Все было готово – аккумуляторы заряжены, трюмные помпы работают, двигатели готовы к запуску. «Бергенсфьорд» закрепили цепями. Майкл уже был в штурманской рубке с Лорой. Вода поднялась на метр выше ватерлинии – допустимая погрешность, но все равно тревожащая.

– На месте стоять не могу, – сказала Лора. Она шагала туда-сюда в крохотном помещении, вдруг оказалось, что ей некуда деть энергию. Майкл взял в руку микрофон с приборной доски.

– Рэнд, что там видно внизу?

Рэнд ходил в трюме, проверяя швы.

– Пока что все хорошо, течей нет. Похоже, он в порядке.

Вода поднималась все выше и выше, заключая корпус корабля в свои холодные объятия, но он не сдвигался с места.

– Блин, задолбало уже, – простонала Лора.

– Таких слов я еще от тебя не слышал, – сказал Майкл.

– Ну, я, типа, решила, что сейчас они уместны.

Майкл поднял руку. Он что-то почувствовал. Напряг все свои чувства. Снова то же ощущение, еле заметная дрожь по всему корпусу. Он встретился взглядом с Лорой. Она тоже это почувствовала. Огромное создание начало пробуждаться. Палуба у них под ногами дернулась, раздался низкий стон.

– Поехали! – закричала Лора.

«Бергенсфьорд» начал подниматься со стапеля.

В конце квартала появился «Денали», болезненно медленно огибая угол. Картер вышел на дорогу и стал на пути машины. Он не поднял руку, вообще никак не показал, что она должна остановиться. И отошел в сторону, когда машина подъехала. Автомобиль остановился, раздалось тихое механическое урчание, и опустилось стекло с водительской стороны. Его лицо обдул холодный воздух, пахнущий кожей.

– Мистер Картер?

– Рад вас видеть, миссис Вуд.

Она была одета в теннисный костюм. Серебристые упаковки на заднем кресле, детское кресло с подвешенными над ним плюшевыми игрушками, солнцезащитные очки у нее на лбу. Все точно так же, как в то утро, когда они впервые встретились.

– Хорошо выглядите, – сказал он.

Она прищурилась, разглядывая его лицо так, будто читала что-то, написанное мелким шрифтом.

– Ты меня остановил.

– Да, мэм.

– Не понимаю. Зачем ты это сделал?

– Почему бы вам не заехать на дорожку? Мы там сможем поговорить.

Она смущенно огляделась.

– Вы можете ехать теперь, – заверил ее он.

Она нерешительно свернула на подъездную дорогу и остановила «Денали». Заглушила мотор. Картер снова подошел к окну машины. Мотор тихо потрескивал, остывая. Рэйчел смотрела прямо вперед, вцепившись обеими руками в руль и будто боясь поглядеть на Картера.

– Мне кажется, мне не положено было этого делать, – сказала она.

– Все в порядке, – сказал Картер.

– Нет, не все, – на грани паники ответила она. – Вообще не в порядке.

Картер открыл ей дверь.

– Почему бы вам не выйти и не посмотреть на сад, миссис Вуд? Я старался содержать его в порядке, для вас.

– Мне положено вести машину. И я это делаю. Это моя работа.

– Сегодня утром посадил японский клен, такой, как вы любите. Вам стоит посмотреть, как он красив.

Мгновение она молчала.

– Японский клен, говоришь?

– Да, мэм.

Она меланхолично кивнула.

– Я всегда думала, что он будет идеально смотреться в том углу. Ты знаешь, какой я имею в виду?

– Совершенно точно.

Она повернулась и посмотрела на него. Слегка прищурила голубые глаза.

– Вы всегда обо мне думаете, мистер Картер, не так ли? Вы всегда знаете, что и когда сказать. Наверное, у меня никогда такого друга не было.

– О, думаю, были.

– Умоляю. Да, у меня много знакомых. Множество людей в жизни Рэйчел Вуд. Но никогда никто из них не понимал меня так, как ты.

Она тепло посмотрела на него.

– Однако, я и ты. Ну и парочка, как считаешь?

– Я бы сказал, да, миссис Вуд.

– Ладно, я же уже тебе говорила тысячу раз. Просто Рэйчел.

– Хорошо, тогда просто Энтони, – кивнув, ответил он.

Ее лицо просветлело, будто она только что до чего-то додумалась.

– Рэйчел и Энтони! Прямо как герои кино.

Картер протянул руку.

– Почему бы вам не выйти, Рэйчел? Все будет хорошо, вот увидите.

Взявшись за его руку, она вылезла из машины. Стала у открытой двери и неспешно вдохнула.

– Какой великолепный запах, – сказала она. – Что это?

– Только что газон стриг. Наверное, это.

– Конечно. Теперь вспоминаю.

Она удовлетворенно улыбнулась.

– Как давно я не вдыхала запах свежескошенной травы? Нет ничего лучше.

– Сад ждет вас. Там множество приятных запахов.

Он согнул руку, Рэйчел позволила вести себя вперед. По земле протянулись тени, приближался вечер. Картер повел ее к воротам, и тут она остановилась.

– Ты знаешь, Энтони, как я себя почувствовала благодаря тебе? Все пытаюсь найти нужные слова.

– И как же?

– Я почувствовала себя видимой. Так, будто я была невидима, пока ты не появился. Наверное, звучит безумно? Скорее всего.

– Не для меня, – ответил Картер.

– Думаю, я ощутила это сразу в то утро, под эстакадой. Ты помнишь?

Она поглядела вдаль.

– Это было так тревожно. Все бибикают, кричат, а тут ты со своей табличкой. «Голоден, приму все. Храни вас Бог». Это что-то означает, подумала я, этот человек. Он здесь не случайно. Этот человек не просто так появился в моей жизни.

Картер открыл дверь, и они вошли. Она все так же держалась за его руку, они шли по проходу, будто семейная пара. Она шагала торжественно и размеренно; было ощущение, что каждый шаг дается ей усилием воли.

– Ну, Энтони, тут просто чудесно.

Они стояли у бассейна. Вода была абсолютно неподвижна, голубого цвета. Сад обволакивал их буйством цветов жизни.

– Если честно, глазам своим не верю. Сколько времени прошло. Ты, должно быть, много потрудился.

– Это было не в тягость. И мне помогали.

Рэйчел посмотрела на него.

– Правда? И кто же?

– Знакомая женщина. По имени Эми.

Рэйчел задумалась.

– Вот, вспоминаю, – сказала она, прижав палец к губам. – Мне кажется, я не так давно встречала Эми. Кажется, подвозила ее. Примерно такого роста, с темными волосами?

Картер кивнул.

– Чудесная девушка. И эта ее кожа. Просто великолепная кожа.

Она внезапно улыбнулась.

– А что у нас здесь?

Ее взгляд упал на космосы. Отпустив его руку, Рэйчел прошла по газону к клумбам. Картер пошел следом.

– Они просто прекрасны, Энтони.

Она присела рядом с цветами. Картер посадил два вида разного оттенка розового, одни потемнее, другие посветлее, на длинных стеблях с мелкими листьями.

– Позволь, Энтони?

– Делайте все, что пожелаете. Для вас их посадил.

Она выбрала один из более темных цветов и сорвала, со стеблем. Держа его указательным и большим пальцами, стала медленно крутить, потихоньку вдыхая носом запах.

– Знаешь, что означает их название? – спросила она.

– Наверное, нет.

– Оно из греческого. Означает «Вселенная в равновесии».

Она перекатилась на пятки.

– Смешно, но понятия не имею, откуда я это знаю. Наверное, в школе проходили.

Воцарилась тишина.

– А вот эти Хейли любит.

Рэйчел смотрела на цветок, будто на талисман или ключ к двери, которую она не может открыть.

– Да, точно, – сказал Картер.

– Все время их в волосы вставляет. И ее сестра тоже.

– Мисс Райли. Милая кроха.

На ветви деревьев мягко опускалась ночь. Рэйчел подняла лицо к небу.

– У меня столько воспоминаний, Энтони. Иногда так сложно в них разобраться.

– Все в свое время, – заверил он ее.

– Я помню бассейн.

Это случилось. Картер присел рядом с ней.

– То утро, как ужасно все было. Воздух такой резкий.

Она протяжно печально вздохнула.

– Мне было так грустно. Непредставимо грустно. Будто огромный черный океан, и ты в нем плывешь, тебя несет, земли нигде не видно, нечего хотеть, не на что надеяться. Только ты, вода и тьма, и ты знаешь, что так будет всегда, во веки веков.

Она замолчала, погружаясь в эти давние тревожные воспоминания. Воздух становился прохладнее; от плотных облаков в небе отражались огни города, заставляя их светиться.

– И тогда я увидела тебя. Ты был в саду, с Хейли. Просто…

Она пожала плечами.

– Просто что-то ей показывал. Может, жабу. Может, цветок. Ты всегда это делал, показывал ей всякие мелочи, чтобы радовать ее.

Она медленно покачала головой.

– Но в этом и дело. Я знала, что это ты, я думала, что это ты. Но видела не тебя.

Она смотрела в землю, не плача, переполненная чувствами. Все будто нахлынуло: воспоминания, боль, ужас того дня.

– Это была Смерть, Энтони.

Картер ждал.

– Я понимаю, что это странная мысль. Безумная мысль. Ты был так добр ко мне, ко всем нам. Но я смотрела, как ты стоишь с Хейли, и подумала: «Смерть пришла. Она здесь, вот она, рядом с моей маленькой девочкой. Это ошибка, ужасная ошибка, это я ему нужна. Это мне нужно умереть».

День заканчивался, цвета блекли, в небе угасали остатки солнечного света. Она подняла голову. Ее глаза, расширенные и влажные, умоляющие.

– Поэтому, Энтони, я сделала то, что сделала. Это было нечестно. Это было неправильно, знаю. Есть вещи, за которые нет прощения. Но вот почему я это сделала.

Рэйчел начала плакать. Картер обнял ее, и она повисла в его объятиях. Ее кожа, теплая, сладко пахнущая, еле ощутимый запах духов. Какая же она маленькая, а ведь он и сам ни разу не великан. Она будто птичка в ладони.

В доме смеялись девочки.

– О Боже, я их бросила, – всхлипывая, сказала Рэйчел. Она вцепилась пальцами в его рубашку. – Как я могла оставить их? Моих малышек. Моих чудесных девчушек.

– Не говори об этом, – сказал он. – Пришло время оставить прошлое прошлому.

Они долго стояли, держась друг за друга. Наступила ночь; воздух был недвижим, влажный от росы. Девочки пели. Чудесная песня без слов, будто пение птиц.

– Они тебя ждут, – сказал Картер.

Она мотнула головой, не отрывая ее от его груди.

– Я не могу посмотреть им в глаза, не могу.

– Будь сильной, Рэйчел. Будь сильной, ради твоих детей.

Она позволила ему медленно поставить ее на ноги, взяла его под руку, крепко вцепилась обеими руками, чуть выше локтя. Картер повел ее вокруг бассейна, небольшими шажками, к задней двери. В доме было темно. Картер думал, что так будет, но не знал, почему. Это просто еще одна часть того, как все происходит в этом месте.

Они остановились у двери. Из дома слышался смех и скрип пружин: девочки прыгали на кроватях.

– Ты не откроешь ее? – спросила Рэйчел.

Картер не ответил. Рэйчел пристально посмотрела на него. В ее лице что-то переменилось. Она поняла, что он не пойдет с ней.

– Это должно произойти так, – объяснил он. – Теперь иди. Передай им от меня привет, хорошо? Скажи им, что я о них каждый день думаю.

Она в сильной нерешительности посмотрела на дверную ручку. Внутри радостно смеялись девочки.

– Мистер Картер…

– Энтони.

Она прикоснулась ладонью к его щеке. Она снова плакала; если честно, Картер и сам тихонько плакал. Она поцеловала его, и он ощутил не только мягкость ее губ, тепло ее дыхания и их соленые слезы, слившиеся на их лицах. Это не вкус горя, хотя его привкус в этом был, если по правде.

– Храни тебя Бог, Энтони.

И прежде чем он успел осознать это – прежде чем ощущение ее поцелуя пропало с его губ, – дверь открылась, и она исчезла.

76

20.30. Почти стемнело, конвой еле ехал.

Они оказались на прибрежной возвышенности, заросшей кустарником, на ухабистой дороге, похожей на стиральную доску. Первый автобус вел Чейз, напряженно глядя вперед и вцепившись в руль. Последний вела Эми.

Питер связался с Гриром, который ехал на заправщике, замыкавшем колонну.

– Еще далеко?

– Шесть миль.

Шесть миль со скоростью двадцать миль в час. Позади них уходило за горизонт солнце, тени начали исчезать.

– Скоро увидим мост через канал, – добавил Грир. – Перешеек сразу за ним, южнее.

– Всем. Надо прибавить, – сказал в рацию Питер.

Они разогнались до тридцати пяти. Питер повернулся, проверяя, все ли в колонне держат скорость. Интервал увеличился, а потом снова уменьшился. Кабину «Хамви» залило светом, первый автобус включил фары.

– Нужно ехать еще быстрее? – спросил Чейз.

– Пока что так.

Жесткий удар, они проехали глубокую рытвину.

– Эти автобусы на куски развалятся, – сказал Чейз.

Впереди появилась полоска света. Луна. Она быстро поднималась над горизонтом на востоке, яркая и пухлая. Вдали показался статный силуэт моста – похожий на нечто живое, с паутиной тросов, спускающихся с высоких опор. Питер снова взял в руку рацию.

– Водители, никто ничего не видит?

Никак нет. Никак нет. Никак нет.

Майкл и Лора глядели на ворота дока через стекло штурманской рубки. Дверь по левому борту открылась нормально, проблема была с правой. Дойдя до угла 150 градусов к стенке дока, встала намертво. Они пытались ее открыть уже часа два.

– У меня больше идей нет, – сообщил с причала Рэнд. – Думаю, это все, что у нас есть.

– Мы пройдем? – спросила Лора.

Створка двери весила сорок тонн.

Майкл не знал этого.

– Рэнд, спускайся вниз, в машинное. Ты нужен мне там.

– Извини, Майкл.

– Ты сделал все, что мог. Придется нам суметь.

Он повесил микрофон обратно на приборную панель.

– Блин.

Огоньки на панели погасли.

В двадцати восьми милях на запад все та же летняя луна поднималась над «Шеврон Маринером». Ее оранжевый свет залил палубу; покрытая масляной пленкой вода лагуны сверкала, будто охваченная пламенем.

Раздался удар, будто небольшой взрыв, и крышка люка улетела вверх. Не то чтобы улетела, прыгнула в ночное небо, будто по своей воле. Летела и летела вверх, со свистом вращаясь вокруг горизонтальной оси; а потом, будто человек, потерявший ход мыслей, как бы зависла в воздухе. Неуловимое мгновение не поднималась и не падала, будто наполненная какой-то волшебной энергией, отрицающей силу тяготения. Но нет. Она ринулась вниз, в зловонную воду.

И появился Картер.

Он с лязгом приземлился на палубу, смягчая удар ногами и сжимаясь всем телом: бедра в стороны, голова прямо, одна из когтистых ладоней касается палубы, для равновесия, будто нападающий, готовый ринуться в атаку. Его ноздри расширились, вбирая воздух, наполненный свежестью свободы. Ветер коснулся его кожи, щекоча ее. Картины и звуки бомбардировали его органы чувств со всех сторон. Он посмотрел на Луну. Его зрение было настолько острым, что он был в состоянии различить мельчайшие детали – ущелья и трещины, кратеры и каньоны – почти как трехмерные. Он ощущал ее округлость, ее огромный вес так, будто держал ее в руках.

Пора отправляться в путь.

Он забрался на вершину Аллен-центра. Находясь высоко над затопленным городом, Картер оценивал взглядом здания: высота, зацепки, ширина провалов между ними, подобных фьордам. В его сознании выработался маршрут, ясный и отчетливый, как предчувствие, что-то, известное абсолютно точно. Сотня ярдов до первой крыши, ярдов пятьдесят до второй, целых двести до третьей, но с понижением на пятьдесят, что позволит прыгнуть дальше…

Он отошел на задний край крыши. Во-первых, набрать начальную скорость, во-вторых, прыгнуть точно в нужный момент. Он присел, как спринтер.

Десять длинных шагов, и он полетел. Взлетел в освещенные Луной небеса будто комета, будто сошедшая со своего места звезда. Приземлился на следующую крышу, с запасом. Сгруппировался, перекатился, из переката снова побежал и прыгнул снова.

И берег силы.

В грузовом отделении третьей машины конвоя лежала Алиша, обездвиженная. Ее примотали к носилкам толстыми резиновыми жгутами, у плеч, поясницы и коленей; четвертый был натянут поверх лба. Ее правая нога была в шине, от лодыжки до паха; правая рука была закреплена поперек груди. Многие другие части ее тела были перевязаны, зашиты, стянуты.

Внутри ее тела шел быстрый процесс клеточного восстановления, свойственный ее расе. Но этот процесс был несовершенен и осложнялся обилием и сложностью полученных ею ранений. В особенности это касалось крыла подвздошной кости правого бедра, разлетевшегося на мелкие осколки. Пораженный вирусом, ее организм был способен на многое, но не на то, чтобы собирать пазл из осколков кости. Можно сказать, что Алиша Донадио была жива лишь в силу привычки – предрасположенности видеть истинную суть вещей, как она поступала всегда. Но у нее уже не хватало духу делать это теперь. Когда миновало время ломающихся костей, то, что она не умерла, все больше походило на наказание, и хорошим доказательством этому стали слова Питера. Ты предатель. Ты знала. Ты их убила. Ты убила их всех.

Сара сидела на скамейке рядом с ней. Алиша понимала, что Сара ее ненавидит. Она видела это в ее глазах, в том, как она смотрит на нее – вернее, не смотрит, – когда работает с ее ранами и увечьями: проверяет повязки, меряет температуру и пульс, капает ей в рот отвратительного вкуса лекарство, которое удерживает ее в полуобморочном состоянии и не дает ощутить боль. Алише очень хотелось ей что-нибудь сказать, той, чью ненависть она заслужила. Мне очень жаль Кейт. Или, все нормально, я и сама себя вполне ненавижу. Но это лишь все испортит еще сильнее. Лучше уж принимать то, что тебе дают, и не говорить ничего.

Кроме того, в данный момент это вообще не имело значения; Алиша уснула, ей снился сон. В этом сне она была в лодке, вокруг была лишь вода. Море было спокойным, подернутым туманом, горизонта не видно. Она гребла. Скрип весел в уключинах, журчание воды, обтекающей их лопасти, и больше никаких звуков. Вода была плотная, слегка вязкая. Куда она плывет? Почему вода перестала пугать ее? Совершенно не пугает. Алиша чувствовала себя как дома. Ее спина и руки сохранили силу, она гребла уверенно, ни единого лишнего движения. Правда, не могла вспомнить, доводилось ли ей когда-нибудь грести веслами на лодке, но это движение казалось ей совершенно естественным, будто впрок записанным в ее мышцах.

Она продолжала грести, лопасти весел изящно рассекали чернильно-черную жидкость. Она вдруг заметила, что в воде что-то движется – еле заметный силуэт, под самой поверхностью. Он будто следовал за ней, на постоянной дистанции. Ее сознание не воспринимало это как угрозу, скорее, это было естественным элементом окружающей действительности, наличие которого она могла бы предугадать, если бы заранее задумалась.

– Твоя лодка очень маленькая, – сказала Эми.

Она сидела на корме. С ее лица и волос текла вода.

– Ты знаешь, что мы не можем отправиться, – заявила Эми.

Странные слова. Алиша продолжала грести.

– Отправиться куда?

– Внутри нас вирус.

Голос Эми был бесстрастен, без всякой интонации.

– Мы даже уйти не можем.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Силуэт начал кружить вокруг них. На поверхности появились большие волны, они раскачивали лодку с борта на борт.

– О, думаю, знаешь. Мы же сестры, так? Сестры по крови.

Движение становилось все сильнее. Алиша убрала весла в лодку и вцепилась в борта, чтобы удержать равновесие. Ее сердце стало тяжелым, как свинец, в горле клокотала желчь. Как она могла не предвидеть опасность? Столько воды вокруг, и ее маленькая лодка, такая маленькая, почти ничто. Корпус лодки начал подниматься из воды, и они внезапно оказались над ней. Под ними появилось огромное синее тело, с его покрытых коркой боков стекала вода.

– Ты знаешь, кто это, – бесстрастно сказала Эми.

Это был кит. Они лежали на его огромной ужасной голове, будто горошина. Он поднимал их в воздух все выше и выше. Один взмах чудовищного хвоста, и они полетят; он может упасть на них и разнести их лодку в щепки. Бессильный ужас, ощущение рока охватили Алишу. Сидящая на корме Эми устало вздохнула.

– Я так… устала от него, – сказала она.

Алиша попыталась закричать, но крик застрял у нее в горле. Они продолжали подниматься, море уходило вниз, кит становился все больше…

Она проснулась, дернувшись. Моргнула, попыталась сфокусировать взгляд. Ночь. Она в кузове машины, машину сильно тряхнуло. Перед ее глазами появилось лицо Сары.

– Лиш? Что такое?

Ее губы еле двигались, не поспевая за словами.

– Они… идут.

В конце колонны загрохотали выстрелы.

* * *

Черт. Черт, черт, черт.

Майкл побежал вверх по трапу, через три ступеньки за раз, пробежал по палубе, едва касаясь ее, нырнул в люк. На бегу орал в рацию:

– Рэнд! Спускайся в машинное сейчас же!

Стремглав пробежав по мосткам машинного отделения, он схватился за стойки лестницы и соскользнул вниз. Двигатели молчали, все остановилось. Наверху появился Рэнд.

– Что случилось?

– Что-то в главном!

Голос Лоры в рации:

– Майкл, мы слышим выстрелы.

– Повтори.

– Выстрелы, Майкл. Я сейчас смотрю на перешеек. Свет, движется в нашу сторону, с суши.

– Фары, или Зараженные?

– Пока не знаю.

Чтобы найти проблему, нужно питание. Он подбежал к панели управления и переключил систему диагностики на внешний генератор. Стрелки приборов ожили.

– Рэнд! – заревел Майкл. – Что видишь?

Рэнд уже стоял у пульта управления главным двигателем в дальнем конце машинного отделения и смотрел на приборы.

– Похоже, что-то с трюмными помпами.

– От этого главный генератор не мог встать! Посмотри дальше по цепи!

Короткое молчание.

– Нашел, – ответил Рэнд. – Давление в гребном двигателе по правому борту упало. Поэтому система и выключилась.

Снова Лора:

– Майкл, что там внизу?

Майкл уже нацепил пояс с инструментом.

– Держи, – сказал он и бросил Рэнду рацию. – Ответь ей.

У Рэнда было потерянное лицо.

– И что я ей скажу?

– Скажи, чтобы была готова запустить гребные винты прямо из рубки.

– А не стоит подождать, пока давление в норму придет? Может генератор полететь.

– Просто стой за пультом управления электрикой. Когда скажу, переключишь систему обратно на главный фидер.

– Майкл, ответь, – сказала Лора. – У нас тут все не по-детски, на хрен.

– Давай, – сказал Майкл Рэнду.

Побежал в сторону кормы, воткнул в розетку фонарь, упал на спину и втиснулся под генератор.

Чертова утечка, подумал он. Она меня убьет когда-нибудь.

Конвой влетел на перешеек на скорости в шестьдесят миль в час. Автобусы подпрыгивали и взлетали в воздух. Заправщик, замыкающий колонну, не мог держать такую скорость. Зараженные были уже близко, их становилось все больше. В свете фар появилось проволочное заграждение.

– Всем! Не сбавлять скорости! – заорал в рацию Питер. – Не останавливаться!

Они пролетели сквозь заграждение. Чейз ударил по тормозам и отвернул в сторону. Колонна пронеслась в считаных дюймах от них, ударная волна толкнула машину, будто ураганный порыв ветра. Питер, Эми и Чейз выскочили из кабины.

Где заправщик?

Машина появилась у края перемычки, сверкая фарами, ревя мотором, будто ракета, несущаяся на них в замедленном движении. Миновав поворот, начала разгоняться. На крыше кабины, присев, сидели два Зараженных. Чейз вскинул винтовку и приложил к глазу прицел.

– Форд, нет, – сказал Питер. – Если попадешь в бак, рванет.

– Спокойно. Справлюсь.

Пуля рассекла воздух. Один из Зараженных кувырком полетел в сторону. Форд уже целился во второго, когда тот спрыгнул на капот. Стрелять было нельзя.

– Черт!

Из кабины раздались два выстрела из ружья, подряд. Осколки лобового стекла разлетелись в лунном свете. Раздалось шипение и стон тормозов. Зараженный слетел в конус света фар и с влажным хрустом исчез под передними колесами.

Тягач развернуло под прямым углом к мосту, заправщик сложился, и его закрутило. Задние колеса оказались в воде, и задняя часть машины резко остановилась. Тягач резко бросило обратно, будто груз на веревке. До него было меньше сотни метров. Питер видел, как Грир крутит руль, пытаясь вернуть машине управление, но тщетно. Инерция машины была сильнее.

Заправщик опрокинулся на бок. Тягач оторвало от прицепа, который врезался в него с металлическим хрустом. Снова полетели осколки стекла. Со скрежетом проехав на боку, тягач остановился, лежа на боку под сорок пять градусов к дороге, водительской дверью вверх.

Питер ринулся вперед, Чейз и Эми – следом. Из цистерны хлестало топливо, из-под шасси валил черный дым. Зараженные неслись к перешейку, они будут на нем через считаные секунды. Пластырь был мертв, ему размозжило голову ударом сзади. То, что от него осталось, лежало на приборной доске, раскинув руки. Грир лежал поверх него, залитый кровью. Его собственной или Пластыря? Он смотрел вверх.

– Луций, глаза прикрой.

Питер и Чейз ударили ногами в остатки лобового стекла. Три хороших удара, и оно вылетело внутрь. Эми забралась внутрь и схватила Грира за плечи, Питер – за ноги.

– Я в порядке, – пробормотал Грир, будто извиняясь. Они едва успели его вытащить, когда появились первые языки пламени.

Питер и Чейз подхватили Грира под руки с двух сторон и побежали.

* * *

Пассажиры столпились у узкого трапа, пытаясь протиснуться в бутылочное горло. Воздух пронзали панические крики. По палубе корабля бегали люди, отцепляя удерживающие корабль цепи. Дети стояли на доке ошеломленные и испуганные, толклись, будто стадо овец под дождем.

Пим и девочки были уже на корабле. Стоя у другого конца трапа, Сара поднимала на борт самых маленьких, других дергала за руки, чтобы шли быстрее. Холлис и Калеб направляли детей к трапу сзади. Подбежал мужчина, врезался в Холлиса, едва не сбив его с ног. Калеб схватил его за одежду, бросил на бетон и ткнул ему в лицо пальцем.

– Дождись очереди, черт побери!

Они не успеют, подумал Калеб. Люди уже хватались за цепи, чтобы забраться на борт. Одна женщина не удержалась и с воплем упала в воду. На мгновение всплыла, ее лицо мелькнуло над водой. Она размахивала руками над головой: не умела плавать. И погрузилась обратно.

Где его отец и остальные? Почему их нет?

Раздался взрыв со стороны моста. Все повернулись туда. В небо взметнулся огненный шар.

Втиснувшись под генератор, Майкл пытался на слух найти, откуда доносится еле слышное шипение. Спокойно, сказал он себе. По порядку, от стыка к стыку.

– Ну что?

Рэнд стоял рядом с генератором.

– Не мешай.

Бесполезно. Утечка слишком маленькая, но она, видимо, уже не один час травит.

– Дай-ка мне мыльной воды, – сказал он. – И кисточку.

– И откуда я тебе это, на хрен, возьму?

– Мне плевать! Думай!

Рэнд побежал прочь.

Ударная волна толкнула их в спину, сбив с ног. Мимо полетели части машины – колеса, куски мотора, острые, как ножи, осколки металла. Волна жара пронеслась над его головой, и Питер услышал крик и хруст металла и бьющегося стекла.

Он лежал на земле лицом вниз. Мысли путались, не связанные между собой. Слева лежала груда тряпок. Это оказался Чейз. Его одежда и волосы дымились. Питер подполз к нему. Глаза его друга невидяще смотрели вверх. Подсунув руку ему под голову, Питер ощутил пальцами что-то мягкое и влажное. Повернул Чейза на бок.

Чейзу снесло заднюю часть черепа.

«Хамви» был разбит и горел. В воздух поднимался маслянистый дым, едкий, заполняя рот и нос Питера. С каждым вдохом он проникал в легкие, все глубже и глубже.

– Эми, ты где?

Питер пошел к «Хамви», шатаясь.

– Эми, ответь!

– Я здесь!

Она тащила Грира из воды. Покрытые грязной жижей, они выбрались на дорогу и рухнули на землю.

– Где Чейз?

На лице и руках Эми были розовые пятна ожогов.

– Мертв.

Питер присел рядом с Гриром.

– Идти сможешь?

Тот держался руками за голову.

– Где Пластырь?

Горящая машина пока не давала Зараженным пройти, но когда пламя погаснет, орда ринется на перешеек. Отбиваться им нечем, кроме меча Эми, который все так же был в ножнах у нее на спине.

Им в лицо ударил резкий белый свет. По дороге мчался пикап. Питер прикрыл глаза рукой. Водитель резко затормозил.

– Внутрь, – сказал Калеб.

Алиша видела лишь небо. Небо и затылок человека. Ощущала присутствие толпы. Носилки дергались, были слышны голоса, люди плакали, все куда-то спешили.

Не берите меня. Ее тело было изломано, она безвольно лежала, будто кукла. Я одна из них, мне там не место.

Грохот шагов по металлу. Они шли по трапу.

– Положите ее сюда, – сказал кто-то. Державшие носилки опустили их на палубу и куда-то быстро ушли. Рядом с ней сидела женщина, свернувшись вокруг замотанного в одеяло свертка. Что-то бормотала, обращаясь к свертку, одну и ту же фразу, которую Алиша никак не могла разобрать, ритмичную и механическую, будто молитва.

– Ты, – сказала Алиша.

Один слог, но тяжело, будто пианино подняла. Женщина ее не услышала.

– Ты, – повторила Алиша.

Женщина подняла взгляд. Сверток оказался младенцем. Женщина сжимала его почти что безжалостно, так, будто его у нее могли отнять в любой момент.

– Мне нужна… твоя помощь.

Женщина сморщила лоб.

– Почему мы не отправляемся?

Она снова наклонилась к ребенку, закутывая его в одеяло.

– Боже, почему мы до сих пор здесь?

– Прошу… слушай.

– Что тебе от меня надо? Я тебя не знаю. Не знаю, кто ты такая.

– Я… Алиша.

– Ты моего мужа не видела? Секунду назад тут был. Никто не видел моего мужа?

Алиша поняла, что теряет ее. Еще секунда, и она уйдет.

– Скажи мне… ее имя.

– Что?

– Твой ребенок. Ее… имя.

Казалось, ей никто еще такого вопроса не задавал.

– Скажи, – сказала Алиша. – Скажи… ее имя.

Женщина всхлипнула и мотнула головой.

– Он мальчик, – простонала она. – Его зовут Карлос.

Прошла секунда. Женщина плакала, Алиша ждала. Вокруг царил хаос, но казалось, что они здесь одни, она и эта женщина, которую она не знает. Роуз, моя Роуз, подумала Алиша. Как же я подвела тебя. Не смогла подарить тебе жизнь.

– Ты мне… поможешь?

Женщина вытерла нос тыльной стороной ладони.

– А что я могу сделать?

В ее голосе звучало полное отчаяние.

– Я ничего не могу сделать.

Алиша облизнула губы. Язык тяжелый и сухой. Будет больно, очень больно. Потребуются все ее силы.

– Мне нужно… развязать… жгуты.

Прыжок за прыжком, Картер летел вдоль канала к перешейку. Грибообразные силуэты баков с химикатами. Крыши домов. Огромные, всеми забытые развалины индустриальной Америки. Он двигался быстро, его силы были неистощимы, будто огромная дышащая машина.

Большой силуэт, подсвеченный светом Луны. Мост через канал. Он выбросил свое тело в небо; он летел вверх, а потом ухватился руками под самой поверхностью разбитого моста. Мгновение, расчет, и он снова взметнул себя вверх. Схватился за трос одной рукой, сделал сальто и приземлился на мост.

Под ним разворачивалась картина битвы, маленькая, будто игрушечная. Корабль, толпа людей, сплошным потоком поднимающихся на борт, грузовик, с ревом несущийся к ведущему на перешеек мосту; стена пламени, орда Зараженных, собирающаяся за ней. Картер запрокинул голову, прикидывая траекторию; ему потребуется высота.

Ухватившись за один из тросов, он забрался на вершину башни. Вода блестела внизу, как стекло, будто огромное гладкое зеркало, отражающее Луну. Он почувствовал неуверенность, даже отчасти страх; но отбросил его. Малейшее сомнение, и он потерпит поражение, рухнет в бездну. Чтобы преодолеть такое расстояние – такую ширину, – нужно перейти в абстрактную реальность. Стать не прыгающим, но самим прыжком, не объектом в пространстве, а самим пространством.

Он сжался в комок. Энергия распространилась из его сердцевины и наполнила конечности.

Эми, я иду.

Лора смотрела в бинокль на орду Зараженных из штурманской рубки. Отгороженные горящей баррикадой, они походили на пульсирующую колонну света, протянувшуюся далеко по суше, занимающую почти весь противоположный берег.

Она поднесла рацию ко рту.

– Не хочу тебя торопить, Майкл, но, что бы там ни случилось, ты должен это исправить на хрен сейчас.

– Я стараюсь!

С ордой что-то произошло. По ней… будто волна прошла. Волна, а еще она начала сжиматься, как пружина. Начавшись сзади, движение распространялось вперед, набирая скорость, в сторону моста и пламени. Заправщик лежал поперек моста. Что она такое видит?

Голова колонны врубилась в горящий танкер, будто таран. В воздух взметнулось пламя и клубы дыма. Заправщик начал сдвигаться вперед, скрежеща по мосту. Горящие Зараженные сыпались в воду, но на смену им приходили другие.

Лора посмотрела вниз, на рейлинг. Присоединявшие корпус к доку цепи были сняты, в воде беспомощно барахтались десятки людей. Не меньше сотни, в том числе дети, еще стояли на доке. В воздухе звучали панические крики. «С дороги!» «Возьмите мою дочь!» «Я вас прошу, умоляю!»

– Холлис! – крикнула она.

Тот поднял взгляд. Лора показала на перешеек. И поняла свою ошибку. Другие, стоящие на доке, тоже ее увидели. Толпа ринулась вперед, все пытались одновременно втиснуться на узкий трап. Люди били друг друга, отшвыривали в сторону, их затаптывали. Посреди всего этого хаоса прозвучал выстрел. Холлис ринулся вперед, разгребая толпу руками, будто пловец. Толпа расступилась, и стал виден мужчина с пистолетом и два тела рядом. Секунду он стоял, будто пораженный тем, что сделал, а потом развернулся и побежал по трапу. Но было поздно. Он успел сделать всего пять шагов, когда Холлис схватил его за ворот. Дернул на себя, схватил другой рукой под зад, поднял над головой. Мужчина дергал руками и ногами, будто перевернутая черепаха. Холлис сбросил его через борт.

Лора схватила рацию.

– Майкл, тут гадости начались!

Он увидел пузырящуюся пену. Рэнд протянул Майклу метровый кусок трубы и тюбик со смазкой. Майкл открутил старую трубу, густо смазал витки резьбы на новой и завинтил ее по месту. Рэнд вернулся к пульту.

– Переключай! – заорал Майкл.

Свет мигнул; закрутились смесители. Давление пошло в трубы.

– Готово! – крикнул Рэнд.

Майкл вылез из-под генератора. Рэнд кинул ему рацию.

– Лора…

Все снова выключилось.

Она потерпела поражение. Ее армии нет, она превратилась в прах. Эми всем сердцем хотела быть на этом корабле, уйти отсюда и никогда не возвращаться. Но она не могла уйти, ни на этом корабле, ни на каком-то другом. Когда он уйдет, она будет стоять здесь, на стене дока.

Как же я хотела жить с тобой, Питер, подумала она. Как мне жаль, жаль, жаль.

Пикап несся на восток. Калеб был за рулем. Питер, Эми и Грир сидели в грузовом отделении. Впереди показались огни дока; позади, все дальше, горел заправщик. Эми увидела, как его разворачивает. Первые Зараженные появились в проделанной щели. Их тела горели. Они, шатаясь, шли вперед, огненные шары размером с человека. Просвет становился все шире, открываясь, будто дверь.

Эми повернулась в сторону кабины.

– Калеб…

Он глянул в зеркало.

– Вижу!

Калеб вдавил педаль газа в пол; машина рванула вперед еще быстрее, Эми покатилась назад. Со стуком ударилась головой о металлический пол. Вспышка боли, потеря ориентации. Лежа на спине, лицом вверх, Эми увидела звезды. Сотни звезд, тысячи, и одна из них падала. Становилась все больше и больше. Эми знала, что это за звезда.

– Энтони.

Прицел Картера оказался верен. Пролетев мимо стремительно увеличивающегося заправщика, он приземлился на мост, перекатился и встал на ноги. Зараженные ринулись на него. Он выпрямил спину.

Братья, сестры.

Он ощутил их смятение. Что это за странное существо, которое свалилось на них?

Я Картер, Двенадцатый из Двенадцати. Убейте меня, если сможете.

– Какого черта?

– Не знаю!

Заговорила рация. Лора.

– Майкл, нам надо уходить сейчас же.

Майкл стоял перед панелью управления в полнейшем отчаянии. Безнадежно. Его победили. Его корабль, его «Бергенсфьорд», отверг его. Паралич перешел в злобу, злоба – в ярость. Он стукнул кулаком по железу.

– Тварь бессердечная! Вот как ты со мной поступаешь?

Со слезами разочарования на глазах он схватил с пола гаечный ключ и принялся молотить по металлу.

– Я… отдал… тебе… все!

Внезапный рокот, будто рев огромного зверя в клетке. Зажегся свет, стрелки приборов прыгнули.

– Майкл, что это было, черт побери? – спросил Рэнд.

– Получилось! – заорала Лора.

Звук становился все громче, пронизывая гулом весь корпус корабля.

– Есть давление! – крикнул Рэнд сквозь грохот. – Восемь тысяч! Двенадцать! Двадцать! Тридцать пять!

Майкл схватил с пола рацию.

– Запускай винты!

Низкий стон. Дрожание, пронизывающее до костей.

«Бергенсфьорд» сдвинулся с места.

Они затормозили в погрузочной зоне. Эми выпрыгнула из кузова раньше, чем машина остановилась.

– Эми, стой!

Но она уже бежала к мосту.

– Калеб, бери Луция и садись на корабль.

Его сын стоял у кузова, оцепенев.

– Делай! – приказал Питер. – Не жди!

Он ринулся вслед за ней. С каждым шагом ему хотелось бежать еще быстрее. Он тяжело дышал, земля летела у него под ногами. Расстояние между ними стало уменьшаться. Десять метров, пять, два. Последний рывок, и он схватил ее за пояс. Они упали и покатились по земле.

– Дай мне уйти!

Эми поднялась на колени, пытаясь освободиться.

– Нам надо уходить прямо сейчас.

– Они убьют его! – со слезами сказала она.

Картер сжался, как пружина. Согнул пальцы со сверкающими когтями. Подвигал пальцами ног, ощущая тугие канаты связок. Голубоватый свет Луны окутывал его, как благословение.

– Энтони! – издала вопль боли Эми, протягивая вперед руку.

Он ринулся вперед.

Им было нужно пройти триста метров.

У кормы корабля бурлила и пенилась вода. Оставшиеся на доке закричали: «Они уходят без нас!» Последние пассажиры пытались залезть на трап, который начал скрежетать, сдвигаясь по стене дока. «Бергенсфьорд» двигался к выходу.

Стоя у рейлинга, Пим видела все это, но не слышала. Наружный край трапа приближался к оконечности дока. Скоро он упадет. Где ее муж? И она увидела его. Он быстро бежал по причалу, таща за собой Луция. Пим начала жестикулировать, пытаясь обратиться ко всем, кто ее видит.

Это мой муж! Остановите корабль!

Но, конечно же, никто не мог понять ее.

Трап был забит людьми. Втиснувшись между поручнями, они вылезали на палубу, один, два человека за раз, выбираясь из копошащейся массы. Пим застонала. Сначала даже не поняла, что делает это. Звук будто появился сам собой, выражение ужасного чувства, которое она была не в силах сдержать, – точно так же, как она стонала в объятиях Сары, двадцать один год назад, выла, яростно, как умирающий зверь. Ее голос становился все громче, и вдруг начал приобретать новое качество, невиданное за всю жизнь Пим Джексон. Она стала способна произносить слова.

– Ка-ай… леб! Беги-и-и!

Край трапа остановился, зацепившись за кнехт на краю причала. Под напором движущегося корабля начал скручиваться. Вылетали заклепки, вспучивался металл. Калеб и Грир были в считаных шагах от него. Пим махала руками, выкрикивая слова, которые не могла услышать, но ощущала каждой частичкой своего тела.

Трап начал падать.

Все еще прикрепленный к кораблю, он повис у борта корабля. Тела посыпались в воду, некоторые падали беззвучно, смирившись со своей судьбой, другие жалобно кричали. Калеб висел на согнутой в локте руке, другой рукой держа Грира, опершегося ногами на нижнюю ступень. «Бергенсфьорд» набирал скорость, за кормой водоворотом кружилась вода. Когда корма миновала тонущих, их затянуло в пену, расходящуюся от винтов. Крики, поднятые руки, и они исчезли.

Во чреве «Бергенсфьорда» бежал Майкл. Палуба за палубой, он несся, размахивая руками, со стучащим в горле пульсом. Выбежал наружу. Нос проходил в ворота дока.

Им не пройти. Никак, черт подери.

Он взбежал по лестнице в штурманскую рубку, перепрыгивая через три ступеньки за раз, ворвался в дверь.

– Лора!..

Она смотрела в обзорное окно.

– Знаю!

– Переложи еще руль!

– Думаешь, не сделала?

Просвет между створкой и правым бортом корабля становился все меньше. Двадцать метров. Десять. Пять.

– О черт, – выдохнула Лора.

Питер и Эми бежали по стенке дока.

Корабль уходил, скользил вдаль. На корме загрохотали выстрелы. У них над головами засвистели пули. Зараженные прорвались.

Удар.

Борт корабля столкнулся с краем створки дока. Протяжный скрежет, непреодолимая сила инерции корабля против несдвигаемого объекта, тяжелой створки дока. Корпус корабля задрожал, но не замедлил своего движения.

Огромная стена стали безразлично скользнула в сторону. Еще несколько секунд, и «Бергенсфьорд» уйдет. Попасть на него невозможно. Питер увидел нечто, свисающее с борта корабля. Упавший трап, все еще закрепленный у рейлинга. На нем висели двое, вцепившись в него.

Калеб. Грир.

Обхватив одной рукой поручень трапа, его сын показывал второй на конец причала. Створка дока, которую оттолкнул корпус корабля, встала под острым углом к нему. Когда трап пройдет мимо створки, расстояние станет достаточно маленьким, чтобы прыгнуть.

Но Эми уже не было рядом с ним. Питер оказался один. Резко развернувшись, он увидел ее, стоящую в сотне футов от него, отвернувшись.

– Эми, давай!

– Приготовься прыгать! – заорал Калеб.

Зараженные добежали до дальнего края причала. Эми вынула меч.

– Иди на этот корабль! – крикнула она через плечо Питеру.

– Что ты делаешь? Мы сумеем!

– Не заставляй объяснять! Иди!

И тут он увидел девочку.

Далеко от него, сидящую за огромной бухтой троса. Светло-рыжие волосы с бантом, поцарапанное лицо, мягкая игрушка, крепко прижатая к груди худенькими, как щепки, ручками.

Эми тоже увидела ее.

Убрала меч и ринулась к ней. Зараженные бежали по стенке дока. Маленькая девочка замерла в ужасе. Эми схватила ее одной рукой и побежала. Свободной рукой махала Питеру.

– Не жди! Ты нам понадобишься, чтобы нас поймать!

Питер побежал по створке. Нижний край трапа в десятке метров от него, быстро приближается.

– Прыгай! – заорал Калеб.

Питер прыгнул.

Мгновение ему казалось, что он прыгнул слишком рано; он упадет в бурлящую воду. Но тут его рука поймала поручень трапа. Подтянувшись, он встал ногами на ступеньку и развернулся. Эми бежала по стенке дока, держа девочку. Трап уже прошел мимо, ей не успеть. Питер выставил руку. Эми разбежалась, делая пять длинных шагов, каждый длиннее предыдущего, и полетела над бездной.

Питер не мог вспомнить момента, когда он схватил ее за руку. Только то, что он сделал это.

Они вышли из дока. Майкл выбежал из штурманской рубки и ринулся к борту. Увидел глубокую вмятину, метров пятнадцать в длину, но достаточно высоко над ватерлинией. Поглядел в сторону берега. На краю дока стояла толпа Зараженных, глядя на уходящий корабль со скорбным видом.

– Помогите!

Голос с кормы.

– Кто-то упал!

Он побежал на корму. Женщина с младенцем на руках показывала на рейлинг.

– Я не знала, что она решит прыгать!

– Кто? Кто это был?

– Она была на носилках, едва идти могла. Сказала, что ее зовут Алиша.

На палубе лежала бухта троса. Майкл ткнул кнопку рации.

– Лора, останови винты!

– Что?

– Делай! Стоп полный!

Он уже обвязал себя канатом за пояс и сунул рацию женщине, которая изумленно смотрела на него.

– Куда вы? – спросила она.

Он перешагнул через рейлинг. Вода внизу кружилась водоворотом. Останови их, подумал он. Боже правый, Лора, останови эти винты, живо.

Он прыгнул.

Выпрямив руки и вытянув носки ног, он пронзил поверхность воды, как копье; поток тут же подхватил его, затягивая вниз. Он врезался в илистое дно и покатился по нему. Глаза резало от соленой воды, он не видел ничего, даже собственных рук.

Но упал прямо к ней.

Они сплелись руками и ногами; кувыркались, их тащило по дну. Схватив ее за пояс, он подтянул ее к себе и обвил руками за талию.

Канат натянулся.

Резкий рывок. У Майкла было ощущение, что его пополам перережет. Продолжая держать Алишу, он развернулся головой вверх, под сорок пять градусов. Он уже пробыл под водой тридцать секунд; мозг вопил, требуя воздуха. Винты перестали вращаться, но это уже не имело значения. Их тащило вперед, инерцией корабля. Если они не вынырнут на поверхность, то скоро захлебнутся.

Внезапно раздался свистящий звук. Винты снова закрутились. Нет! Но затем Майкл увидел, что произошло. Лора дала задний ход. Натяжение каната ослабло, а потом и исчезло. Но их взяла в свои руки иная сила. Их затягивало вперед, к вращающимся гребным винтам.

Их порубит на куски.

Майкл поглядел вверх. Где-то высоко поблескивала поверхность воды. Что это за загадочный манящий свет? Шум винтов резко стих. Он понял, что хотела сделать Лора. Она создала им слабину каната, достаточную, чтобы выбраться. Майкл начал загребать ногами. Алиша, не сдавайся. Помоги мне сделать это. Если не поможешь, мы умрем. Но бесполезно. Они тонули, будто камни. Свет наверху безжалостно слабел.

Канат снова натянулся. Их вытаскивали.

Когда они оказались на поверхности, Майкл широко открыл рот, хватая им воздух. Они были под кормой, горой из стали, возвышающейся над ними. Свет, который он видел, оказался светом Луны. Она светила на них, полная, округлая, поверхность воды искрилась.

– Все в порядке, я поймал тебя, – сказал Майкл. Алиша кашляла и отплевывалась. Сверху спускали спасательную шлюпку. – Я поймал тебя, поймал, поймал.

77

Глаза Картера были наполнены звездами.

Он лежал на мосту, окровавленный, изломанный. Некоторые части тела ощущались так, будто их уже не было, будто они были отдельно от него. Боли не было. Скорее, он ощущал свое тело как нечто далекое, ему уже не подчиняющееся.

Братья, сестры.

Они стояли вокруг него, замкнув кольцо. Он не чувствовал к ним ничего, кроме любви. Корабль ушел от причала, он стремительно уходил вдаль. Он ощущал величайшую любовь ко всему; он готов был весь мир объять своим сердцем, если мог бы. У края моста блестела вода в лунном свете, по ее поверхности протянулась сверкающая дорожка, которую ему предстояло пройти.

Позвольте мне самому это сделать. Позвольте почувствовать, что это исходит от меня. Позвольте мне снова быть человеком, прежде чем я умру.

Картер пополз. Зараженные расступились, пропуская его. Этим они выразили ему свое уважение, будто ученики учителю или солдаты, принимающие меч от своего врага. Картер совершал свой исход, двигаясь поперек моста. Его левая рука, вытянутая вперед, первой коснулась воды. Прохладная, зовущая вода, наполненная густым запахом соли и земли. В ней живут миллиарды живых существ, и он объединится с ними.

Братья, сестры, я благодарю вас.

И он исчез под поверхностью воды.

XI. Город зеркал

Я ношу цепь, которую сам себе сковал при жизни… Я ковал ее звено за звеном и ярд за ярдом. Я опоясался ею по доброй воле и по доброй воле ее ношу.

Чарльз Диккенс

«Рождественская песнь»

78

Рассвет на море.

«Бергенсфьорд» стоял на якоре, его огромные двигатели молчали. Низкие облака, вода, гладкая, как камень, вдалеке – завеса дождя, идущего в заливе. Большая часть пассажиров спала на палубе. Лежали в беспорядке, будто их всех разом подкосило. Они были в сотне миль от суши.

Эми стояла на носу, рядом с ней стоял Питер. Ее сознание блуждало, не желая останавливаться ни на одной мысли. Энтони нет. Она – все, что осталось.

Маленькую девочку звали Ребекка. Ее мать погибла во время нападения на город, отец умер не один год назад. Ощущения, оставшиеся у Эми от нее – вес и тепло ее тела, безумная сила, с которой она держалась за нее, когда они летели в воздухе, – чувствовались до сих пор. Эми думала, что это ощущение никогда ее не оставит, оно стало ее частью, въелось в нее до мозга костей. Оно стало решающим, в тот момент выбор был сделан за нее. Эми увидела на причале не только Ребекку. Она увидела себя, маленькую, оставшуюся в полном одиночестве, оставленную великой машиной этого мира, жаждущую спасения.

Некоторое время, наверное, минут десять, ни она, ни Питер не произнесли ни слова. Как и она сама, Питер присутствовал здесь лишь отчасти, глядя вдаль – на серое рассветное небо, море, безгранично спокойное.

Нарушила молчание Эми:

– Лучше будет, если ты с ней поговоришь.

Решение было принято уже ночью. Эми не может отправиться с ними, как и Алиша. Если выжившие хотят начать жизнь с чистого листа, то нужно оставить в прошлом все следы прежних ужасов. Теперь важно, чтобы остальные это приняли.

– Она этого не делала, Питер.

Он посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Как и ты, – добавила Эми.

Снова молчание. Она всем сердцем желала, чтобы он поверил, однако понимала, что для него невозможно думать иначе.

– Тебе надо помириться с ней, Питер. Ради вас обоих.

Солнце едва заметно поднималось, скрытое облаками, небо было лишено цвета, сливаясь с линией горизонта. Дождь не приближался. Майкл заверил их, что с погодой проблем не будет; он уже хорошо разбирался в тонкостях погоды на море.

– Что ж, наверное, лучше мне сделать это, – со вздохом сказал Питер.

Он оставил ее и спустился в жилые отсеки. Воздух под палубой был прохладнее, пахло мокрым металлом и ржавчиной. Большинство людей Майкла храпели, лежа в койках, пользуясь этим небольшим перерывом, чтобы отдохнуть и приготовиться к тому, что ждало их впереди.

Алиша лежала на нижней койке в дальнем конце коридора. Питер пододвинул табурет и прокашлялся.

– Итак.

Она смотрела в потолок, не на него.

– Говори, что думаешь.

Он сам не был уверен, что именно он думает. Прости, что пытался задушить тебя. Или, о чем ты думала? Возможно, иди ты к черту.

– Я пришел, чтобы заключить перемирие.

– Перемирие, – повторила Алиша. – Похоже, что это идея Эми.

– Лиш, ты пыталась убить себя.

– И у меня получилось бы, если бы Майкл не решил сыграть в героя. Надо будет еще с ним разобраться по этому поводу.

– Как думаешь, вода не могла изменить тебя, обратно?

– А тебе было бы лучше, если бы могла?

Алиша шумно выдохнула.

– Боюсь, для меня это не вариант. Насчет этого Фэннинг высказался весьма ясно. Нет, должна сказать, что моей целью было именно утонуть.

– Поверить не могу.

– Питер, чего ты хочешь? Если ты здесь, чтобы пожалеть меня, мне это незачем.

– Это я знаю.

– Значит, ты хочешь сказать, что я тебе нужна.

Он кивнул:

– Да, если быть честным.

– И, учитывая обстоятельства, лучше всего, если мы зароем топор войны. Боевые товарищи, братья по оружию, все заодно.

– Более-менее, да.

Она мучительно медленно повернула голову к нему.

– Хочешь знать, о чем я думала? В смысле, когда ты меня за горло держал?

– Если согласишься сказать.

– Я думала: «Ну, если кто-то меня и придушит, то я рада, что это мой старый друг Питер».

Она сказала это без горечи, просто констатируя факт.

– Я ошибался, – сказал Питер. – Ты этого не заслуживала. Я не знаю, что там произошло между тобой и Фэннингом. И если честно, сомневаюсь, что когда-нибудь пойму. Но я тебя подвел.

Она обдумала его слова и пожала плечами.

– Итак, ты облажался. За неимением нормальных извинений мне сойдет и это, наверное.

– Наверное, да.

Она предостерегающе поглядела на него.

– Я сказала, что могу привести вас туда. Да, могу. Но вы просто выбросите на ветер ваши жизни.

– Я бы сказал, наоборот.

Алиша начала смеяться, и смех перешел в кашель – глубокий, сухой. Зажмурила глаза от боли. Питер ждал, пока приступ прекратится.

– Лиш, ты в порядке?

Ее щеки покраснели, на губах осталась слюна.

– А я выгляжу так?

– Если в целом, то выглядишь лучше.

Она снисходительно покачала головой, как мать, глядящая на непонятливого ребенка.

– Ты не меняешься, Питер. Полсотни лет тебя знаю, и ты все такой же. Может, поэтому и не перестаю сходить с ума по тебе.

– Учту это.

Питер встал.

– Что-нибудь еще нужно, прежде чем мы отправимся?

– Новое тело неплохо бы. Это уже, похоже, поизносилось.

– Чего нет, того нет.

Алиша на мгновение задумалась и улыбнулась.

– Не знаю… как насчет еще одного кролика?

Он встретил сына на палубе. Тот сидел на деревянном ящике, глядя, как Майкл занимается своими приготовлениями на корме.

– Не возражаешь? – спросил он.

Калеб подвинулся.

– Где Пим?

– Уснула.

Сын жестко посмотрел на него.

– Помоги мне понять это.

– Не уверен, что смогу.

– Тогда зачем? Что это изменит, теперь?

– Когда-нибудь люди вернутся. Если Фэннинг все еще будет жив, все начнется по новой.

– Ты отправляешься из-за нее.

Питер лишился дара речи.

– Ой, только не надо вот этого удивления. Я уже не первый год, как это понял.

Питер не знал, как ответить. Наверное, лучше признать, что это правда.

– Ну, ты прав.

– Конечно, я прав.

– Позволь мне договорить. Эми имеет к этому отношение, но она – не единственная причина.

Питер сосредоточился.

– Вот, как можно лучше всего это объяснить. Это относится к твоему отцу. У нас в Колонии был обычай. Мы называли его вахта Милосердия. Если человека забрали Зараженные, кто-то из его родственников должен был ждать его на городской стене, каждую ночь. Мы ставили клетку с ягненком в качестве приманки. Семь ночей в ожидании, что он вернется домой, и если он возвращался, то именно этот человек должен был убить его. Обычно это вменялось в обязанность ближайшему родственнику-мужчине, так что, когда пропал твой отец, вахту стоял я.

Калеб пристально смотрел на него.

– И сколько тебе лет было?

– Двадцать или двадцать один. Мальчишка еще.

– Но он не вернулся. Тогда его взяли в плен в Обитель.

– Да, но я этого не знал. Семь ночей, Калеб. Достаточное время, чтобы подумать о том, что это такое, убить человека, особенно – родного брата. Поначалу я раздумывал, смогу ли я вообще это сделать. Наши родители умерли, и Тео был единственным, кто у меня в этом мире остался. Но шли ночи, и я кое-что понял. Есть нечто худшее, чем убить его, – допустить, чтобы это сделал другой. Окажись все наоборот, если бы меня взяли, я бы не хотел, чтобы случилось иначе. Поверь, я не хотел этого делать, но я был обязан сделать это для него. Это была моя обязанность, и ничья больше.

Питер помолчал, давая Калебу время осознать его слова.

– И тут то же самое, сын. Я не знаю, почему я должен это сделать. На этот вопрос я не отвечу. Но это не имеет значения. Ты отвечаешь за Пим и детей. Тебя послали на эту землю, чтобы защищать их до последнего вздоха. Это твое дело. А это – мое. Тебе нужно позволить мне исполнить предназначение.

Стоя на «Наутилусе», Майкл объяснял членам экипажа, которые будут помогать спускать яхту в воду, как и что делать. Корпус обмотали, как паутиной, толстым канатом. При помощи железного крана и системы блоков яхту снимут со стапеля и опустят в воду. Когда она окажется в воде, они срежут канаты, поставят мачту и пойдут под парусом до Нью-Йорка.

– Он убьет тебя, – сказал Калеб.

Питер ничего не ответил.

– А если у вас получится? Эми не может уйти. Ты сам говорил.

– Нет, не может.

– И что тогда?

– Тогда я буду жить своей жизнью. Как ты – своей.

Питер ждал, что сын скажет еще что-то; но тот молчал, и он положил руку на плечо Калебу.

– Ты должен принять это, сын.

– Это нелегко.

Калеб запрокинул голову. Сглотнул.

– Когда я мальчишкой был, мои друзья все время о тебе болтали. Иногда говорили правду, но чаще всего – полную чушь. Смешно, но я переживал за тебя. Не скажу, что мне не нравилось это внимание, но еще я знал, что ты не хотел бы, чтобы люди так о тебе думали. Меня это, типа, в тупик ставило. Кому же не хочется быть важной персоной, героем? Но однажды меня осенило. Ты делал это ради меня. Это был выбор, сделанный тобой, и остальное для тебя уже не имело значения. Ты был бы совершенно счастлив, если бы мир о тебе вообще забыл.

– Это правда. Именно так я это и воспринимал.

– Я вдруг понял, что мне чертовски повезло. Когда ты стал работать у Санчес, я думал, что-то изменится, но нет.

Он снова посмотрел на Питера.

– И теперь ты спрашиваешь меня, могу ли я просто отпустить тебя. Ну, не могу. На это меня не хватит. Но могу понять тебя.

Некоторое время они сидели молча. Корабль начал пробуждаться ото сна, пассажиры вставали, потягиваясь. Неужели это действительно случилось, думали они, моргая и глядя на совершенно непривычный морской цвет неба. Неужели я и вправду на корабле? Вот это солнце, вот это море? Насколько они ошеломлены, должно быть, подумал Питер, этим безграничным спокойствием. Голоса становились громче, детские, по большей части, для которых ночь ужасов, окончившись резко и совершенно непредвиденно, открывала дверь в совершенно новую жизнь. Они ложились спать в одном мире, а проснулись в другом, настолько отличном, будто это иная реальность. Шли минуты, и все больше пассажиров подходили к рейлингу, будто их туда магнитом тянуло. Показывали, шептались, разговаривали. Он слушал их, и в его голове потоком струились воспоминания. А еще ощущение того, сколь многое он уже никогда не увидит.

К ним подошел Майкл. Бросил взгляд на Калеба, оценивая ситуацию, потом посмотрел на Питера. Сунул руки в карманы.

– Все припасы на борту, – сказал он тихо, будто извиняясь. – Думаю, уже все готово.

Питер кивнул:

– О’кей.

Но не сдвинулся с места.

– Ты хочешь… хочешь, чтобы я другим об этом сказал?

– Думаю, так будет лучше.

Майкл ушел. Питер повернулся к сыну.

– Калеб…

– Я в порядке.

Калеб встал с ящика, скованно, будто раненый.

– Пойду за Пим и детьми.

Все собрались у «Наутилуса». Лора и Рэнд стояли у лебедки, при помощи которой Алишу, привязанную к носилкам, погрузили на яхту. Майкл и Питер отнесли ее в небольшую каюту яхты, а потом спустились по лестнице, к остальным: Калебу с семьей, Саре и Холлису, Гриру, который уже немного пришел в себя после аварии и был в состоянии выйти на палубу, хотя у него и была перевязана голова, и стоял он неуверенно, опираясь одной рукой на корпус «Наутилуса». Со всех сторон на них смотрели люди; слухи о том, что произойдет, уже разошлись. Было 8.30 утра.

Последние слова прощания. Никто не знал, с чего начать. Всеобщее оцепенение прервала Эми. Она обняла Луция, и они тихо перемолвились парой слов так, чтобы никто не слышал, а потом к Эми подошли Сара и Холлис, который, судя по всему, был подавлен больше всех. Он крепко прижал Эми к груди.

Конечно же, Сара сдерживала себя. Ее самообладание было обманчиво. Она не пойдет к Майклу, просто не сможет этого сделать. И, наконец, когда все уже почти закончили прощаться, он сам к ней подошел.

– Чтоб тебя, Майкл, – жалобно сказала она. – Почему ты каждый раз так со мной поступаешь?

– Наверное, у меня талант.

Она обхватила его руками. Из уголков ее глаз потекли слезы.

– Я солгала тебе, Майкл. Я никогда не забывала о тебе. Ни на день.

Они отпустили друг друга. Майкл повернулся к Лоре.

– Так что вот.

– Ты же с самого начала знал, что не пойдешь на корабле, так?

Майкл не ответил.

– О, черт. Наверное, и я типа догадывалась, – добавила Лора.

– Позаботься о моем корабле, – сказал Майкл. – Я на тебя рассчитываю.

Лора приложила ладони к его щекам и поцеловала, долго и нежно.

– Береги себя, Майкл.

Он забрался на «Наутилус». Став у лестницы, Питер пожал руку Гриру, а потом Холлису; долго и крепко обнимал Сару. С Пим и детьми он уже попрощался. Оставался его сын. Калеб стоял в стороне. Его глаза были напряжены, он сдерживал слезы; он не станет плакать. Питер внезапно понял, что его будто провожают на смерть. А еще ощутил гордость, сильную, как никогда прежде. Вот этот сильный мужчина, стоящий перед ним. Калеб. Его сын, его мальчик. Питер крепко обнял его. Но не стал держать долго, еще немного – и он будет не в состоянии отпустить его. Это дети дарят нам нашу жизнь, подумал он, без них мы ничто, только что были и тут же исчезли, будто пыль. Пара секунд, и он сделал шаг назад.

– Я люблю тебя, сын. И очень горжусь тобой.

Он забрался по лестнице, присоединяясь к остальным, стоящим на палубе. Рэнд и Лора принялись крутить лебедку. «Наутилус» поднялся со стапеля, а потом стрелу развернули, и яхта оказалась над водой. Канат пошел в обратную сторону, и она с тихим плеском опустилась в воду.

– О’кей, придержите там нас немного! – крикнул Майкл.

Они обрезали канаты ножами, и сеть сошла с корпуса, уходя в сторону кормы, сначала плавая на поверхности, но потом пропиталась водой и стала погружаться. Питер и Эми присоединили ванты, а Майкл – тросы, при помощи которых поднималась мачта. Их начало понемногу сносить в сторону от «Бергенсфьорда». Когда все было готово, Майкл принялся крутить лебедку. Мачта поднялась и встала на место. Майкл закрепил ее и развернул парус, намотанный на рею. До «Бергенсфьорда» было уже полсотни метров. Воздух прогревался, дул легкий ветерок. Заработали двигатели большого корабля. И тут послышался совершенно новый для них звук, грохот цепи. У носа «Бергенсфьорда» появился из воды якорь, с него струями стекала вода. Вдоль борта стояло множество людей, которые смотрели на них. Некоторые махали руками.

– О’кей, мы готовы, – сказал Майкл.

Они подняли главный парус. Он лениво похлопывал, но Майкл переложил руль, и нос яхты начал медленно поворачиваться под ветер. Раздался хлопок, и полотно паруса натянулось.

– Когда отойдем подальше, поставим кливер, – сказал Майкл.

С точки зрения Питера, они набирали просто удивительную скорость. Яхта слегка накренилась и ровно шла вперед, разрезая носом воду. «Бергенсфьорд» позади них становился все меньше. Над ними было бесконечное небо.

Это происходило постепенно, а потом, внезапно, они остались одни в море.

79

Судовой журнал «Наутилуса»

День 4: 27°57′ с.ш. 79°59′ з.д. ветер ЮЮВ 10–15 узлов, порывы до 20.

Погода ясная. Волнение 3–4 балла.

После трех дней слабого ветра мы наконец-то нормально пошли, делая 6–8 узлов. Я думаю, что мы достигнем западного берега Флориды к ночи, чуть севернее Тампы. Питер, похоже, окончательно приспособился к морю. Три дня стоял у борта, а сегодня заявил, что голоден. У Лиш дела не очень; большую часть времени она спит и почти ничего не говорит. Все за нее тревожатся.

День 6: 26°15′ с.ш. 79°43′ з.д. ветер ЮЮВ 5—10 узлов, переменный.

Немного облачно. Волнение 2 балла.

Мы обогнули полуостров Флорида и свернули на север. Дальше пойдем мористее, прямо на Внешние Отмели Северной Каролины. Всю ночь была плотная облачность, но дождя не было. Лиш все еще очень слаба. Эми наконец-то уговорила ее поесть, я и Питер тянули жребий. Победил он, хотя это с какой стороны посмотреть. Указания Сары заставили меня немного понервничать, да и с иголками я не мастак, так что это пришлось делать Эми. Одна пинта. Посмотрим, поможет ли.

День 9: 31°52′ с.ш. 75°25′ з.д. ветер ЮЮВ 15–20 узлов, порывы до 30.

Погода ясная. Волнение 5 баллов.

Ужасная ночь. Шторм начался перед заходом солнца – огромные волны, сильный ветер, проливной дождь. Всю ночь не спали, воду вычерпывали. С курса снесло, естественно, и флюгер авторулевого отломало. Воды набрали прилично, но корпус, похоже, держит. Шли на зарифленном главном, без кливера.

День 12: 36°45′ с.ш. 74°33′ з.д. ветер ССВ 5—10 узлов.

Переменная облачность. Волнение 3–4 балла.

Решили идти на запад, к берегу. Все выдохлись, надо отдохнуть. Из хорошего, Лиш, похоже, на поправку пошла. Вся проблема в спине: до сих пор сильно болит, она едва согнуться может. Моя очередь под иголку ложиться. Лиш это уже, похоже, немного веселит. «О, поднажми, Штепсель, – сказала она. – Девочке кушать надо. Может, от твоей крови поумнею».

День 13: 36°56′ с.ш. 76°27′ з.д. ветер ССВ 3–5 узлов. Волнение 2 балла.

Стали на якорь у устья реки Джеймс. Фантастическое количество разбитых кораблей повсюду – огромные океанские суда, танкеры, даже подводная лодка. У Лиш настроение получше. На закате попросила нас вынести ее на палубу.

Чудесная звездная ночь.

День 15: 38°03′ с. ш 74°50′ з.д. ветер переменный, слабый. Волнение 3–4 балла.

Снова идем с попутным ветром. Делаем 6 узлов. Все чувствуют – мы все ближе.

День 17: 39°38′ с.ш. 75°52′ з.д. ветер ССВ 5—10 узлов. Волнение 4–5 баллов.

Завтра достигнем Нью-Йорка.

80

Все четверо сидели в рубке, солнце заходило. Они стояли на якоре; по левому борту от носа протянулась длинная песчаная коса. Южный край Стэйтен-Айленд, когда-то густонаселенный, теперь был пустынен, превратился в дебри.

– Итак, мы договорились? – спросил Питер, оглядывая остальных. – Майкл?

Тот сидел у руля, играя со складным ножом, открывая и закрывая его. Его лицо огрубело от соли и ветра, сквозь бороду песочного цвета сверкали белые зубы.

– Я тебе уже говорил. Если ты сказал, что план такой, значит, план такой.

Питер повернулся к Алише.

– Последний шанс высказаться.

– Даже если я скажу «нет», ты все равно слушать не станешь.

– Прости, но так не пойдет.

Она сдержанно поглядела на него.

– Сам понимаешь, он не станет сдаваться. «Знаете, наверное, я все-таки был не прав» – это не в его стиле.

– Поэтому мне и нужно, чтобы ты была в тоннеле, с Майклом.

– Я отправлюсь на вокзал с вами.

Питер жестко поглядел на нее.

– Ты не можешь его убить – сама говорила. Ты едва ходишь. Я понимаю, что ты злишься и не хочешь это слышать. Но тебе надо оставить в покое свои чувства и предоставить все это мне и Эми. Ты нас лишь замедлишь, и мне надо, чтобы ты защитила Майкла. Зараженные Фэннинга тебя не тронут. Ты сможешь прикрыть его.

Питер видел, что его слова уязвили ее. Алиша отвернулась. Потом повернулась, предостерегающе прищурившись.

– Ты понимаешь, что он знает, что мы идем. Я сильно сомневаюсь, что это не привлекло его внимания. Войти прямиком на вокзал – значит, сыграть ему на руку.

– В этом и смысл.

– А что, если это не сработает?

– Тогда мы все умрем, и Фэннинг победит. С удовольствием выслушаю идеи получше. Ты эксперт по части него. Скажи мне, что я не прав, и я тебя выслушаю.

– Так нечестно.

– Знаю, что нечестно.

Они ненадолго замолчали. И наконец Алиша вздохнула.

– Чудесно, не могу. Ты выиграл.

Питер посмотрел на Эми. За две недели в море ее волосы немного отросли, несколько смягчив ее вид, но и подчеркнув черты ее лица, сделав их более отчетливыми.

– Думаю, все зависит от того, что хочет Фэннинг, – сказала она.

– Имеешь в виду, от тебя.

– Возможно, он просто намерен убить меня. Если так, то помешать ему будет сложно. Но он слишком много возился, чтобы притащить меня сюда, если он хочет только этого.

– А ты как думаешь, что он хочет?

Почти стемнело. От берега доносился протяжный плеск волн.

– Я не знаю, – ответила она. – Но согласна с Лиш. Этот человек хочет что-то доказать. Помимо этого…

Она помолчала, а потом продолжила:

– Важно убедиться в том, что он на этой станции. Поймать его там и удержать его там. Нам не стоит ждать Майкла. Нам нужно быть там, когда ударит вода. Это будет ключевым моментом.

– Значит, ты согласна с планом.

Она кивнула:

– Думаю, это лучший из наших шансов.

– Давайте посмотрим на этот рисунок.

Алиша набросала карту: улицы и здания, а также то, что под ними. Точки доступа. Добавила словесное описание: как что выглядит, какие есть ориентиры, места, где их перемещению помешают лес или обвалившиеся сооружения, границы, до которых дошло море, затапливая южную оконечность острова.

– Расскажи мне насчет улиц вокруг этого вокзала, – сказал Питер. – Насколько много там теневых зон, где могут укрываться Зараженные?

Алиша мгновение подумала.

– Ну, много. Около полудня там солнца побольше, но все здания очень высокие. Шестьдесят, семьдесят этажей. Ты такого в жизни не видел, и внизу, на уровне улицы, может быть достаточно темно, в любое время дня.

Она показала на свой набросок.

– Я бы сказала, что самое лучшее место – вот это, у западного входа в вокзал.

– А почему здесь?

– В двух кварталах западнее стройка была. Здание в пятьдесят два этажа высотой, не слишком огромное по местным меркам, а еще верхние тридцать этажей не достроили. Только столбы и перекрытия. Там достаточно солнца, даже ближе к вечеру. Его видно от вокзала – вот тут стоят наружный лифт и кран, закрепленный к стене здания. Я там наверху много времени провела.

– В смысле, на кране?

Алиша пожала плечами.

– Ну да. Мне там нравилось, и все такое.

Далее она объяснять не стала, а Питер решил не настаивать. Показал на другую точку на карте, квартал на востоке от вокзала.

– А это что?

– Крайслер-билдинг. Самое высокое здание в округе, почти восемьдесят этажей. Верх из блестящего металла, будто корона, очень хорошо отражает свет. В зависимости от того, где солнце, может дать яркое освещение.

День закончился, стало холодать, начала выпадать роса. Молчание затянулось, и Питер понял, что разговор можно заканчивать. Меньше чем через восемь часов они поднимут паруса и преодолеют последний отрезок пути к Манхэттену, а там – будь что будет. Маловероятно, что все они выживут, даже то, что выживет хоть кто-то из них.

– Вахту буду нести я, – сказал Майкл.

Питер посмотрел на него.

– Похоже, мы здесь достаточно хорошо защищены. Это необходимо?

– Дно песчаное. Последнее, что нам сейчас надо, – чтобы якорь пополз.

– Я тоже останусь, – сказала Алиша.

Майкл улыбнулся.

– Не откажусь от компании. Все нормально, – добавил он, обращаясь к Питеру. – Миллион раз это делал. Идите спать. Вам обоим это понадобится.

Ночь распростерла свои крылья над морем.

Все замерло: лишь звуки океана, низкие и спокойные, и плеск волн о корпус. Питер и Эми устроились на единственной койке в каюте, и Эми положила голову Питеру на грудь. Ночь была теплой, но внизу было прохладно, почти холодно, от воды, омывающей корпус.

– Расскажи мне про ферму, – сказала Эми.

Питер собрался с мыслями, чтобы ответить. Мягкое покачивание яхты и ощущение близости убаюкивало, он был на грани того, чтобы уснуть.

– Даже не знаю, как описать это. Это не были обычные сны – они были намного более реальны. Будто каждую ночь я отправлялся в другое место, другую жизнь.

– Как… другой мир. Реальный, но другой.

Он кивнул.

– Я не всегда их помнил в подробностях. По большей части, оставались ощущения. Но были некоторые вещи, которые я запомнил хорошо. Дом, река. Обычные дни. Музыка, которую ты играла. Такие прекрасные мелодии. Я готов был слушать их вечно. Они были такие живые.

Он помолчал.

– С тобой было то же самое?

– Думаю, да.

– Но ты не уверена.

Эми задумалась.

– Это случилось всего один раз, когда я была в воде. Я играла для тебя. Музыка сама лилась из меня так, будто всегда была внутри, и я наконец-то ее выпустила наружу.

– А что случилось потом? – спросил Питер.

– Я не помню. Следующее, что помню, – как очнулась на палубе и там был ты.

– Как думаешь, что это значит?

Она ответила не сразу.

– Я не знаю. Знаю только то, что впервые в жизни я была по-настоящему счастлива.

Они некоторое время молчали, слушая тихое поскрипывание яхты.

– Я люблю тебя, – сказал Питер. – Наверное, всегда любил.

– А я люблю тебя.

Она сильнее прижалась к нему. Питер сделал то же самое. Взял ее за левую руку, сплел пальцы с ее пальцами и прижал к груди.

– Майкл прав, – сказала она. – Нам надо поспать.

– Хорошо.

Вскоре она ощутила, как его дыхание замедлилось. Стало ритмичным и глубоким, будто волны, накатывающиеся на берег. Эми закрыла глаза, хотя и знала, что в этом нет толку. Она может так не один час пролежать, не уснув.

А на палубе «Наутилуса» Майкл смотрел на звезды.

Поскольку на них никогда не устаешь смотреть. Много ночей в море звезды были его единственными и самыми преданными спутниками. Они нравились ему больше, чем Луна, которая казалась ему слишком открытой и навязчивой, будто умоляющей, чтобы на нее смотрели; звезды же всегда держались на расстоянии, настороженно, лишь позволяя вдыхать их скрытую и загадочную сущность. Майкл знал, что представляют из себя звезды – пылающие шары из водорода и гелия – и знал имена многих из них, как и сочетания, которые они образуют в ночном небе. Полезное знание для человека, в одиночку вышедшего в море на небольшой яхте. Но он также понимал, что эти имена и названия – навязанный извне порядок, о котором сами звезды ничего не знают.

Эта величественная картина могла бы заставить его почувствовать себя крохотным и одиноким, но эффект был прямо противоположным; именно при свете дня он острее всего чувствовал свое одиночество. Были дни, когда он ощущал это особенно остро, ощущение того, что он настолько далеко ушел от мира людей, что уже не сможет вернуться. Но затем наступала ночь, открывая тайное сокровище небес – звезды, в конце концов, никуда не исчезали днем, их просто не было видно, – и его ощущение одиночества уходило. На смену ему приходило чувство того, что Вселенная, несмотря на ее неописуемую необъятность, не жесткое и безразличное место, где что-то живет, а что-то нет, и все происходит случайно, движимое холодной рукой законов физики. Напротив, она представляет собой паутину незримых нитей, связывающих все со всем, в том числе и его самого. Именно в этих нитях пульсируют, подобно переменному току, вопросы и ответы жизни, боль и печаль, но также счастье и радость. Пусть источник этого тока всегда был неизвестен и всегда таким останется, но человек может почувствовать это, если даст себе шанс. Майкл Фишер – Майкл Штепсель, Первый Инженер Света и Энергии, Босс Цеховиков и строитель «Бергенсфьорда» – лучше всего ощущал это, глядя на звезды.

Он думал о многом. Дни в Убежище. Слепое неподвижное лицо Элтона, теснота и жара в батарейной. Запах газа и топлива на нефтеперегонном заводе, где закончилось его детство и началась взрослая жизнь. Думал о Саре, которую любил, о Лоре, которую тоже любил, о Кейт, о том, как в последний раз увидел ее, ее живая энергия детства, то, как она сразу привязалась к нему в ту ночь, когда он рассказал ей историю про кита. Все это было так давно, прошлое всегда уходит, становясь огромным внутренним хранилищем дней. Возможно, его дни на этой земле подошли к концу. Возможно, что-то будет и после этого, за пределами физического существования личности; на этот счет небеса были скупы на комментарии. Грир определенно считал именно так.

Майкл знал, что его друг умирает. Грир пытался скрывать это, и у него почти получилось, но Майкл понял это. Не что-то отдельное, а просто общее ощущение от человека. Время брало свое – как это случается, рано или поздно, со всеми.

И, конечно же, он думал о своем корабле, о «Бергенсфьорде». Он теперь уже далеко, наверное, идет на юг у берегов Бразилии, под таким же звездным небом.

– Как тут красиво, – сказала Алиша.

Она сидела напротив него, вытянувшись на скамье и накрыв ноги одеялом. Ее голова, как и его, была задрана вверх, ее глаза блестели в свете звезд.

– Помню, как первый раз их увидела, – продолжила она. – В ту ночь, когда Полковник оставил меня снаружи от Стены. Они меня повергли в полный ужас.

Она показала в сторону горизонта на юге.

– Вон там что за звезда, почему она такая яркая?

Майкл проследил за ее пальцем.

– Ну, на самом деле это даже не звезда. Планета Марс.

– Откуда ты знаешь?

– Ее видно большую часть лета. Если присмотреться, то видно, что у нее красноватый оттенок. По сути, большая ржавая глыба.

– А вот эта? – спросила Алиша, показывая прямо вверх.

– Арктур.

В темноте было сложно увидеть выражение ее лица, но Майклу представилось, что она сморщила лоб, задумываясь.

– А как далеко она от нас?

– Не слишком, по меркам звезд. Около тридцати семи световых лет. Расстояние, которое свет за тридцать семь лет проходит, чтобы попасть сюда. Когда свет, который ты сейчас видишь, отправился в путь от поверхности Арктура, мы с тобой были детьми. Так что, глядя на небо, на самом деле ты смотришь в прошлое. И не одно прошлое. Каждая звезда отличается от других.

Она рассмеялась.

– У меня вечно каша в голове, когда ты такие штуки объяснять начинаешь. Я помню, как ты мне все это рассказывал, когда мы еще детьми были. Или пытался.

– Тогда я был очень надоедлив. Скорее всего, пытался на тебя впечатление произвести.

– Покажи мне другие звезды.

Он так и сделал. Показал Полярную звезду и Большую Медведицу. Яркий Антарес и голубоватую Вегу, ее соседей, небольшое скопление звезд, известное под названием Дельфина. Широкий рукав Галактики, Млечный Путь, простирающийся от одной стороны горизонта до другой, с севера на юг и разделяющий небо на востоке полосой света. Рассказывал ей все, что приходило в голову, и она слушала его с неослабным интересом.

– Мне холодно, – сказала она, когда он закончил.

Алиша подвинулась вперед от транца; Майкл подошел и втиснулся позади нее, свесив ноги по обе стороны от ее талии. Подтянул одеяло, накрывая их обоих, и прижал ее к себе, чтобы согреть.

– Мы не говорили о том, что произошло на корабле, – сказала Алиша.

– Можем и не говорить, если не хочешь.

– Мне кажется, я должна тебе это объяснить.

– Не должна.

– Почему ты прыгнул за мной, Майкл?

– Я на самом деле не особо задумывался. Решил на ходу.

– Это не ответ.

Он пожал плечами.

– Наверное, можно сказать, что мне не слишком нравится, когда люди, которые мне не безразличны, пытаются покончить с собой. Я знаю, что это такое, и воспринимаю очень близко к сердцу.

Его слова ошеломили ее.

– Прости. Я должна была подумать…

– Ничего ты не должна. Просто больше так не делай, о’кей? Я не слишком хорошо плаваю.

Повисло молчание, но не напряженное, напротив – молчание людей, у которых была общая история, тех, кто может говорить, не разговаривая. Ночь была наполнена множеством тихих звуков, которые, как ни парадоксально, казалось, лишь усиливали тишину: пробегающие по корпусу яхты мелкие волны, треньканье канатов о рангоут, поскрипывание якорного каната в утке.

– Почему ты назвал ее «Наутилус»? – спросила Алиша. Ее голова лежала у него на груди.

– Это из книги, которую я еще ребенком читал. Показалось подходящим.

– Ну, пожалуй.

Она заговорила тише:

– То, что ты сказал в камере.

– Что я любил тебя.

Майкл не ощутил ни малейшей неловкости, лишь спокойствие, оттого, что мог сказать правду.

– Я просто решил, что ты должна это знать. Иначе все пошло бы насмарку. Мне, типа, надоело держать все в тайне. И ты не обязана что-то отвечать.

– Но я хочу.

– Ну, «спасибо» будет достаточно.

– Все не так просто.

– На самом деле именно просто.

Она сплела пальцы с его пальцами, их ладони соприкоснулись.

– Спасибо тебе, Майкл.

– Всегда пожалуйста.

Воздух стал влажным, от воды поднимался туман, все поверхности были усеяны мелкими капельками. Где-то вдалеке волны с шипением накатывались на песок.

– Боже, мы оба, мы ведь всю жизнь провоевали, – сказала она.

– Именно так.

– Я… так устала от этого.

Она плотнее прижала его руку к своей талии.

– Знаешь, я думала о тебе. Когда была в Нью-Йорке.

– И что думала?

– Думала: интересно, что сегодня Майкл делает? Что он делает, чтобы мир спасти?

Он весело рассмеялся.

– Это честь для меня.

– Имеешь право.

Она помолчала.

– Ты никогда о них не думаешь? О своих родителях?

Вопрос был неожиданным, но не ощущался странным.

– Иногда. Это так давно было.

– Я своих не помню на самом деле. Они умерли, когда я совсем маленькая была. Только всякие мелочи. У матери была серебристая щетка для волос, которая ей нравилась. Очень старая, наверное, еще моей бабушке принадлежала. Она приходила ко мне в Убежище и расчесывала мне волосы.

Майкл задумался.

– О, вот это точно было. Мне кажется, я помню.

– Помнишь?

– Она сажала тебя на табурет в спальне у большого окна. Помню, как она что-то напевала себе под нос – не песню даже, просто мелодию.

– Ух ты, – сказала Алиша не сразу. – Я и не думала, что на это кто-то внимание обращал.

Они молчали достаточно долго. Майкл ощутил приближение ее слов прежде, чем она начала говорить. Он не знал, что она ему скажет, но точно знал, что заговорит.

– Кое-что… кое-что случилось со мной, в Айове. Меня там мужчина насиловал, один из охранников. Я забеременела.

Майкл ждал.

– Она оказалась девочкой. Не знаю, дело ли в том, что я такое, или в чем-то еще, но она не выжила.

Алиша замолчала.

– Расскажи мне о ней, – сказал Майкл.

– Ее имя – Роуз. Так я ее назвала. У нее были такие чудесные рыжие волосы. После того, как я ее похоронила, я некоторое время жила рядом с ней. Два года. Я думала, это поможет, как-то облегчит все. Но не помогло.

Внезапно он понял, что Алиша стала ему ближе любого другого человека в его жизни. Каким бы болезненным не был этот рассказ, он был даром, принесенным ею ему, сердцевиной того, чем она являлась, тем камнем на сердце, который она носила, историей того, как в ее жизнь приходила любовь.

– Я надеюсь, ты не против, что я тебе это рассказываю.

– Я очень рад, что ты это делаешь.

Снова молчание.

– На самом деле ты не слишком-то беспокоился насчет якоря, а?

– Да, если честно.

– Это хорошо, что ты сделал это ради них.

Алиша запрокинула голову.

– Какая чудесная ночь.

– Да, чудесная.

– Нет, не просто чудесная, – сказала она, сжимая его руку и прижимаясь к нему. – Просто идеальная.

81

И вот, наконец, эта история.

Ребенок был рожден в сей мир. Потерянная, одинокая, познавшая дружбу и предательство. Несущая на себе особую ношу, наделенная единственным призванием, исполнить которое в состоянии лишь она. Она скитается в пустыне, наполненная печалью и мучительными видениями. У нее нет прошлого, лишь долгое и неясное будущее, она – будто заключенный, не ведающий своего приговора, которого никто не навещает в камере, где она влачит свое бесконечное заключение. Любого другого такая судьба уже сломала бы, но ребенок выносит это; она даже смеет надеяться, что она неодинока. Это ее миссия, ее роль, на которую жесткая отборочная комиссия небес ее избрала. Она – последний сосуд надежды на этой земле.

И случается чудо: перед ней появляется город, сияющий город на холме, окруженный стенами. Ее молитвы были услышаны! Сверкая, будто маяк, город несет в себе исполнение пророчества. Ключ повернут в замке, ворота распахиваются. Укрытая за этими стенами, она встречает там чудесную расу, мужчин и женщин, которые, как и она, вынесли выпавшие им испытания. Они становятся ей родными, в своем роде. В глазах этого безгласного ребенка самые прозорливые из них видят ответ на самый насущный для них вопрос; они избавляют ее от одиночества, а она – их.

Приходит черед путешествия. Им открывается мрачный порядок сего мира. Ребенок взрослеет; она ведет своего товарища к блистательной победе. Ее рука разбрасывает семена надежды, эта надежда бурлит в каждом ручейке и потоке. Но ей ведомо, что этот расцвет – лишь иллюзия, кратчайшая передышка. Опасность не оставит их; все ее победы лишь сняли корку, под которой скрывается темная сердцевина, огромный железный шар внутри всего сущего. Его сжатый в комок вес немыслим; он древнее самого времени. Он – зародыш той черноты, что снедает все мироздание с тех времен, как бесформенная вселенная существовала в хаотическом состоянии до творения, не осознавая даже себя.

Она ошибается. Она сомневается. Она пребывает в нерешительности и даже страхе. Вот где таится величайшая из ее ошибок; она позволила себе привязаться к жизни. Она бездумно позволила себе любить. В ее сознании идет жестокая борьба, борьба того, кто спорит с судьбой. Не является ли она просто марионеткой в руках безумца? Она раба судьбы или ее творец? Должна ли она отказаться от людей и вещей, которые она полюбила? Не является ли эта любовь отражением некоего великого замысла, ощущением упорядоченности божественного творения? Романтическая любовь, братская любовь, любовь родителей к ребенку и ребенка к родителям, возникающая в ответ, – являются ли они зеркалом, в котором отражается лицо Бога, или в нем отражается жесточайшая горечь вселенной, наполненной яростью и гневом, ничего не означающая?

Что до меня, то в моей жизни уже давно прошло время, когда я оставил сомнения и вкусил цветка небес. Как сладостен был тот нектар! Что за бальзам, пролитый на страдания души, священные! То, что моя Лиз умирала, не лишило меня счастья; она явилась ко мне, будто посланец, в тот час, когда все представлялось пустым, явилась, чтобы открыть мне цель моего существования на этой земле. Всю жизнь я изучал самые тонкие механизмы живого. Делал это слепо, даже не представляя свои истинные мотивы. Я взирал на мельчайшие природные процессы, ища в них следы божественного творения. Но я узрел доказательство не в микроскоп, я увидел его на лице этой худощавой умирающей женщины, ощутил его в прикосновении ее руки, там, в кафе. Мое долгое одиночество – схожее с твоим, Эми, – казалось мне не изгнанием или заточением, а испытанием, которое я выдержал. Я был любим! Я, Тимоти Фэннинг, родом из Мерси, штат Огайо! Любим женщиной, возлюблен Богом – великим, отечески заботящимся богом, который взвесил страдания мои и нашел меня достойным. Я был создан не просто так! И я был не просто возлюблен, я был избран проводником воли небес. Голубое Эгейское море, там, где, как говорят, пребывали древние боги и герои; беленый дом, в который поднимаешься по длинной лестнице; терраса с видом на оливковые рощи и море за ними; мягкий белый свет вечного утра, становящийся все ярче, ярче и ярче. Я видел все это мысленным взором. В моих объятиях она перейдет из этой жизни в другую, которая наверняка существует. Любовь пришла ко мне – к нам обоим – наконец-то пришла.

Не пройдет и часа с того момента, как ее тело остынет в моих объятиях, как я последую за ней прочь из этого мира. И это было в моих планах. Я приму последние таблетки, те, что оставлю для себя, и ускользну в тишину, чтобы мы навеки остались вместе, в той незримой вселенной. Моя решимость была неумолима, мои мысли были чисты, будто лед. Во мне не было ни на йоту сомнений. И в назначенный час нашей встречи я занял свое место у билетных касс, ожидая, когда появится мой ангел. В моем чемодане дремали, будто камни, инструменты нашего смертного избавления. Я даже не догадывался, что это лишь предвестие другой катастрофы, большей в том, что спешащие мимо путешественники и подумать не могли, что среди них находится ангел смерти.

Трижды я был сотворен и трижды предан. И я свершу свое отмщение.

Ты, Эми, осмелилась любить, как когда-то осмелился я. Ты обманутый рыцарь надежды, я же – ее заклятый враг. Я есмь голос, длань, безжалостный провозвестник правды, правды несуществования. Оба мы были сотворены безумцем; но мы ушли от его замысла, и пути наши разошлись, будто тропинки в темном лесу. Так было всегда, с тех пор как мельчайшие молекулы жизни соединились между собой и выползли из первородной слизи природы.

Твой отряд приближается, и с каждым часом мне все сладостнее. Я знаю, что он с тобой, Эми. Как мог бы он отказаться и не стать с тобой рядом в бою, тот мужчина, который сделал тебя человеком?

Иди ко мне, Эми. Иди ко мне, Питер.

Идите ко мне, идите ко мне, идите ко мне.

82

Он появился, будто видение, огромный город, вырастающий из моря, будто замок или какая-то огромная древняя святыня. Развалины поражающих воображение размеров. Органы чувств отказывались воспринимать это, его размеры были слишком огромны, чтобы осознать их умом. Утреннее солнце, осветившее город косыми лучами, сверкало на стенах башен, отскакивая от стекла, будто рикошетящие пули.

Питер встал на носу, рядом с Эми. Она была неестественно спокойна; от нее исходило немыслимое ощущение силы, будто жар от очага. С каждой минутой мегаполис становился все больше.

– Боже правый, какой он огромный, – сказал Питер.

Она кивнула, хотя в этом была лишь часть правды. Ощущение присутствия Фэннинга пропитало весь город. Оно было будто тот шум, который она слышала всю свою жизнь, всеприсущий, настолько, что она едва замечала его. Но теперь он становился громче. Она ощущала его тяжесть. Единственное слово, которым было можно описать это. Ужасающая изнурительная тяжесть, во всем.

Они решили, что двинутся с запада. Шли по Гудзону, обволакиваемые теплым воздухом, в поисках места, где пристать. Самое главное – дневной свет; им надо действовать быстро. Мощное течение сдерживало их, будто невидимая рука.

– Майкл…

Тот орудовал канатами и рулем, не переставая, пытаясь поймать хоть какой-то ветер.

– Знаю.

Река была темной, будто чернила, ее сила была неизмерима. Наступил день. Временами казалось, что они встали намертво.

– Это невозможно, – сказал Майкл.

К тому времени, как они нашли, где пришвартоваться, было уже четыре часа. С юга пришли облака; знойный воздух пах гниением. Осталось четыре, может, пять часов светлого времени. Майкл вытащил из рубки рюкзак со взрывчаткой, большой моток шнура и детонатор, деревянный ящичек с плунжером. Он выглядел примитивно, но в этом и смысл, объяснил Майкл. Простые устройства – самые надежные, а шанса что-то исправить уже не будет. Они взяли оружие и в последний раз обсудили их план.

– Не заблуждайтесь. Этот остров – ловушка, – сказала Алиша. – Как только стемнеет, мы пропали.

Они сошли на берег. Оказались в районе Западных Двадцатых. Дорога была забита остовами машин; лишенные стекол окна смотрели на них будто пещеры. Здесь они разделятся. Майкл и Лиш пойдут на юг, к Астор Плейс, Питер и Эми – через центр, к Центральному Вокзалу. Майкл соорудил для Лиш костыль из весла.

– Шестьдесят минут, – сказал Питер. – Удачи!

Они разошлись молча, не прощаясь.

Питер и Эми шли на север, по Пятой авеню. Квартал за кварталом здания становились все выше, между ними были лишь узкие просветы, будто фьорды. Местами асфальт вздыбился, поднятый корнями деревьев; в других местах он провалился, образовав кратеры иногда в пару метров, иногда – во всю улицу, и им приходилось обходить по краю. Продвигаясь в глубь острова, Питер следил за ориентирами. Эмпайр-Стейт, головокружительной высоты, будто величественный перст, указующий в небеса. Крайслер-билдинг, с остроконечным куполом из полированного металла. Библиотека, укрытая мохнатым покрывалом лиан, широкая лестница, охраняемая двумя львами на пьедесталах. От угла Сорок Второй и Пятой авеню он увидел недостроенное здание, про которое говорила Алиша. Вертикальные балки верхних этажей, красноватые, медленно ржавеющие десятилетиями. Внешний лифт до самого верха, кран, возвышающийся еще на десять-пятнадцать этажей, со стрелой, стоящей горизонтально и параллельно западной стене, высоко над Пятой авеню.

Пока что им не встретились следы пребывания здесь Зараженных Фэннинга – ни помета, ни тел животных, ни звуков движения, доносящихся из домов. Если не считать голубей, город выглядел абсолютно мертвым. У каждого было по самозарядной винтовке и пистолету; Эми также была вооружена мечом. Предложила его Алише, но та отказалась.

– Питер прав, – сказала Алиша. – Мне от него толку не будет. Сделай одолжение, отруби голову ублюдку.

Они подошли с запада, пройдя по Сорок третьей до Вандербильта; увидели меж домов Гранд-Сентрал. По сравнению с окружающими здание выглядело скромно, будто сердце в груди города. Улицы вокруг него были открыты солнцу, однако поднятая над землей эстакада, опоясывающая вокзал по периметру на уровне галереи, создавала под собой теневую зону.

Эми посмотрела на часы. Осталось двадцать минут.

– Нам надо осмотреть вон ту дверь, – сказала она.

Рискованно, но Питер согласился. Если они пойдут осторожно и скрытно, все время поглядывая вверх, то обнаружат Зараженных под эстакадой раньше, чем подойдут к ним слишком близко.

Как понял Питер позднее, именно этого от них и ожидал Фэннинг. Чтобы они смотрели вверх. Они не обратили внимания на совет Алиши, что нельзя недооценивать противника. Не обратили внимания на то, что улица была слишком уж сильно покрыта вьющейся растительностью, на то, что с каждым шагом воздух становился все влажнее, все сильнее пахло канализацией. Не обратили внимания на тихий шорох, который мог исходить от крыс, но не был таковым. Достаточно было одного неосторожного движения. Они пробрались под эстакаду, и все их внимание было обращено на потолок. Пустой.

Питер и Эми даже не успели их увидеть.

Майкл смотрел на номера улиц, которые уменьшались по мере их движения. Некоторые оказались непроходимы, плотно заросли или были завалены обломками, другие были пусты, будто само время позабыло о них. Внутри некоторых домов уже выросли деревья; стаи испуганных голубей взлетали перед ними, поднимаясь в небо, будто хлопающие крыльями тучи.

На углу Восемнадцатой и Бродвея они остановились, чтобы отдохнуть. Алиша тяжело дышала, ее лицо блестело от пота.

– Сколько еще? – спросил Майкл.

Она кашлянула, прочищая горло.

– Одиннадцать кварталов.

– Сама понимаешь, я и один дойти могу.

– Вряд ли.

Костыль оказался слишком неудобен; они бросили его и пошли дальше. Майкл поддерживал Алишу сбоку. У нее на плече висела винтовка. Алиша шла с трудом, скорее ковыляла. Время от времени делала судорожный вдох, стараясь скрыть его. Текли минуты. Они подошли к небольшому навесу с затейливой металлической крышей, побелевшей от голубиного помета. Запах моря становился все сильнее.

– Вот оно, – сказала Алиша.

Майкл достал из рюкзака лампу и зажег фитиль. Они спустились по лестнице, и он заметил какое-то движение на полу. Остановился, поднимая лампу. Повсюду бегали крысы, длинными коричневыми гирляндами покрывая стены.

– Тьфу, – сказал он.

Они добрались до дна. Кирпичные арки удерживали на себе крышу тоннеля над путями. На покрытой плиткой стене виднелась надпись, выложенная золотистыми буквами. «Астор Плейс».

– Куда? – спросил Майкл, оборачиваясь во тьме.

– Туда. На юг.

Он спрыгнул на пути. Алиша отдала ему винтовку, и он помог ей спуститься. Они вошли в тоннель. Воздух стал холоднее. Под ногами плескалась вода. Майкл начал считать шаги. Когда насчитал сотню, в свете лампы уловил какое-то движение. Шипение, брызги воды, вырывающейся по краям переборки. Сделал шаг вперед и приложил ладонь к металлу. За ним – немыслимое количество тонн воды, сила моря, будто заряженное орудие.

– Сколько времени? – спросила Алиша, привалившись к стене, водя винтовкой из стороны в сторону и глядя в тоннель.

Они израсходовали уже сорок пять минут. Сняв рюкзак, Майкл достал снаряжение. Алиша продолжала следить за дальним концом тоннеля. Согнув провода детонатора, он прицепил к ним концы провода, намотанного на катушку. Не дать всему этому намокнуть будет сложно; надо сделать так, чтобы вода не попала в детонатор. Убрав динамит в рюкзак, он начал осматривать переборку, ища, куда бы повесить заряд. Но ее поверхность была совершенно гладкой.

– Вон там, – сказала Алиша.

Рядом с переборкой из стены торчал длинный ржавый болт. Майкл повесил рюкзак на него, отдал Алише детонатор и принялся разматывать шнур с катушки.

– Пошли.

Они вернулись на станцию «Астор Плейс» и забрались на платформу. Продолжая разматывать кабель, пошли к лестнице и добрались до первой площадки. С улицы падал дневной свет, кружились пылинки. Став на колени, Майкл поставил плунжер на пол, зубами разодрал надвое шнур и вставил провода в прорезные винты на крышке ящичка. Алиша сидела на ступеньках, чуть ниже его, сдвинув очки на лоб и направив винтовку в черноту внизу. У нее на рубашке появились пятна пота, у горла и в подмышках, она стиснула зубы от боли. Майкл встретился с ней взглядом, продолжая затягивать барашки гаек.

– Должно сработать, – сказал Майкл.

Оставалось десять минут.

Эми была во тьме. Сначала пришла боль. Резкая, пульсирующая боль в затылке. Потом ощущение, что ее тащат. Мысли отказывались приходить в порядок. Где она? Что произошло? Что ее тащит? Перед глазами проплывали картины. Экран телевизора, покрытый точками; большие хлопья снега, падающие с чернильно-черного неба; сад Картера, живой, разноцветный ковер; волнующееся сине-черное море. Вот пол – грязный, истертый. Тяжелый, распухший язык во рту. Она попыталась издать какой-нибудь звук, но не смогла. Пол двигался рывками, будто толчки артериального кровотечения, в ритм рывкам, за запястья. Пришла в голову мысль сопротивляться, но она поняла, что на это нет сил; ее тело будто совершенно отделилось от ее воли.

Она ощутила, а потом и увидела свет, будто какое-то свечение, и в следующий момент все переменилось: по-другому двигался воздух, обвевая ее кожу, по-другому звучали звуки, по-другому ощущалось все вокруг. Шум будто куда-то ускользнул; воздух пах иначе, не такой спертый, с привкусом чего-то органического.

– Оставьте ее здесь, пожалуйста.

Голос. Беспечный, даже немного скучающий. Он доносился откуда-то сверху. Давление на запястья исчезло, и она упала лицом в пол. Внутри черепа будто взорвался горячий светящийся комок, будто уголек из огня вылетел.

– Ради Бога, аккуратнее.

Сознание померкло, а потом, будто темная волна, накатывающаяся на берег, снова вернулось к ней. Она ощутила вкус крови во рту; значит, язык прикусила. Пол под ее щекой был холодным. А где свет? Где звук? Тихое бормотание, не голоса даже, а просто звук дыхания множества тел. Лица и руки, в тумане. Смотри пристальнее, Эми, сказал ей мозг. Сфокусируй глаза на чем-нибудь и смотри.

Не здорово. Совсем не здорово.

Она была окружена Зараженными. Первый ряд сидел где-то в метре от нее – пощелкивая челюстями, с пульсирующими, как у жаб, глотками. Крючковатые пальцы, трогающие воздух, будто касались клавиатуры невидимого пианино. Это было плохим, но не худшим. Помещение извивалось и пульсировало, наполненное сотнями тварей. Они ковром покрывали стены. Они смотрели с галереи, будто зрители на соревнованиях. Они заполняли каждый угол и закуток, мостились на каждой балке и ступеньке. Все вокруг копошилось и извивалось, будто змеиная нора.

– Все прошло более-менее гладко, – насмешливо произнес голос. – На самом деле я немного удивлен, я опасался, что их энтузиазм не даст им сдержаться. Они сделали это.

Она все еще не могла окончательно восстановить связь мозга и тела, вернуть подобающую субординацию. Все происходило как-то замедленно и не в такт. Казалось, что голос исходит отовсюду, будто говорил сам воздух. Он обтекал ее будто вязкое масло, заполняя ее, прилипая к горлу, маслянистый и сладкий.

– Наверное, будет слишком банально сказать, как долго я ждал встречи с тобой. Но я ждал. С того самого дня, как Джонас поведал мне о твоем существовании, мне было интересно, когда же мы встретимся. Когда же моя Эми придет ко мне?

Моя Эми. Почему этот голос назвал ее так? Она обнаружила небо. Нет, не небо: потолок, высоко вверху, на котором были изображены звезды и золотистые фигуры, парящие между ними.

– О, слышала бы ты его. Насколько виноватым он себя чувствовал. Как он сожалел. «Иисусе, Тим, видел бы ты ее. Она же маленький ребенок. У нее даже фамилии нет. Просто девочка из ниоткуда».

Звезды наоборот, подумала Эми. Будто небеса видны снаружи или отражены в зеркале. Она ощутила, как ее мысли сосредотачиваются вокруг этого, как возникают новые. Будто пробуждаясь ото сна, она начала осознавать ситуацию; к ней стали возвращаться воспоминания. Перед ее мысленным взором появился образ: Питер, его тело, летящее в воздухе, врезающееся в зеркальное стекло, пробивающее его.

Мрачный смешок.

– Полагаю, не слишком смешно на самом деле, если рассмотреть это в контексте нескольких миллиардов трупов. Но, в целом, это было большое представление. Джонас так и не нашел свое истинное призвание. Ему следовало стать актером.

Фэннинг, подумала она.

Этот голос – Фэннинг.

И на нее обрушилось все остальное.

– Я так долго ждал, Эми.

Тяжелый вздох.

– Все надеялся, что следующим поездом приедет моя Лиз. Знаешь ли ты, каково это? Откуда тебе это знать? Откуда это знать кому-либо?

Она с трудом поднялась на четвереньки. Западная оконечность зала. Справа от нее – окно билетной кассы, зарешеченное, как окошко тюремной камеры; слева темные полосы железнодорожных платформ. Занавешенные окна позади и справа, пульсирующие слабым свечением. Впереди, в сотне футов, старая билетная касса, увенчанная перламутровыми циферблатами часов. Там стоял человек. Совершенно обычный человек, неприметный, в темном костюме. Стоял в профиль, с прямой спиной, слегка приподняв подбородок и небрежно убрав левую руку в карман пиджака, глядя на чернеющие пасти тоннелей.

– Как одиноко, должно быть, она чувствовала себя в самом конце, как страшно ей было. Ни слова утешения. Ни прикосновения руки друга.

Он все так же не смотрел на нее. Вокруг нее Зараженные издавали высокие трели и шевелили пальцами, щелкали челюстями. Она чувствовала, что их сдерживает лишь тончайший невидимый барьер.

– Я познал вечер, утро, день. Я отмерял свою жизнь чайной ложкой. Ти-Эс Эллиот, если тебе интересно. Чем старее, тем лучше. Если говорить об экзистенциальной тоске, то он хорошо в этом смыслил.

Где Питер? Зараженные его убили? Что с Майклом и Алишей? Вода, подумала она. Время. Сколько времени прошло? Но ответа на этот вопрос в ее мозгу не было, ящичек пустовал. Двигая лишь глазами, она осмотрелась, ища оружие. Нет ничего, лишь Зараженные, перевернутые небеса над головой и колотящееся в горле сердце.

– О да, у меня были мои книги, мои мысли. Мои воспоминания. Но все это преходяще.

Фэннинг помолчал.

– Подумай об этом месте, Эми, – сказал он, обращаясь к ней напрямую. – Представь себе, каким оно было когда-то. Все спешат, бегут. Встречи. Свидания. Ужин с друзьями. Сколь потрясающе живым оно было. Пора на работу. Пора есть. Пора спать. Пора любить и быть любимым, пока не настанет пора умереть.

Он пожал плечами.

– Но я отвлекся. Ты же пришла, чтобы убить меня, не так ли?

Он повернулся к ней лицом. Она увидела его правую руку, в которой был меч.

– Чтобы не было недомолвок, позволь сказать, что я ни в коей мере на тебя не в обиде. О контрэр, мон ами. Это, кстати, по-французски. Лиз всегда говорила, что это признак истинно образованного человека. Я никогда не был талантлив к языкам, но когда у тебя столетие, которое надо потратить, начинаешь искать что-то новое. Есть предпочтения? Итальянский, русский, немецкий, голландский, греческий? Как насчет латыни? Мы можем обо всем говорить хоть по-норвежски, если захочешь.

Не открывай рот, приказал Эми ее мозг. Используй молчание, поскольку это все, что у тебя есть.

Лицо Фэннинга стало грустным.

– Что ж, воля твоя. Я всего лишь пытался немного поболтать.

Он небрежно махнул рукой.

– Давай-ка на тебя поглядим.

Ее снова схватили руки: крупный самец и самка, немного поменьше, с редкими прядями седых волос на гладком черепе. Они схватили ее под локти и потащили вперед, ее ноги скользили по плитке. Бесцеремонно швырнули ее на пол.

– Я сказал, аккуратнее, чтоб вас!

Фэннинг навис над ней, мрачный, будто грозовая туча. На смену ореолу добродушия и уверенности пришла ярость.

– Ты, – сказал он, показав острием меча на самца. – Иди сюда.

В глазах создания мелькнуло сомнение – или ей это показалось? Зараженный быстро подбежал. Рухнул на колени к ногам Фэннинга и покорно склонил голову, будто послушный пес.

– Слышите меня, все? – громко сказал Фэннинг. – Слышите мои слова, будь вы прокляты? Эта женщина – наш гость! Она не багаж, которым можно кидаться! Я ожидаю от вас уважительного к ней отношения!

Он поднял меч, и Эми прикрыла голову. Хруст, скрежет, удар чего-то тяжелого, упавшего на пол. На ее левую щеку брызнуло что-то липкое, пахнущее гнилью, будто открылась дверь в помещение, наполненное трупами.

– О, помилуй, Бог.

Зараженный все так же стоял на коленях, а затем его обезглавленное тело упало на пол. Из разрубленной шеи толчками текла темная жидкость, образуя на полу блестящую лужу. Фэннинг с отвращением глядел на свои брюки. Его костюм прогнил и протерся, поняла Эми. Висел на его теле, будто тряпка.

– Только посмотрите, – простонал он. – Это никогда не отмоешь. Как домашние животные, всегда гадят. А эта вонь. Просто богомерзкая.

Полнейший абсурд. А чего она ожидала? Не этого. Не этой головокружительной смены настроений и мыслей. Этот человек, стоящий перед ней. Есть в нем нечто жалкое.

– Ну, что ж, – сказал он, бессмысленно улыбаясь. – Давай поднимем тебя на ноги, хорошо?

Ее рывком поставили на ноги. Фэннинг сделал шаг вперед и достал из кармана платок. Эффектно взмахнул им, разворачивая, и стер кровь с ее лица. Его глаза казались близкими и в то же время далекими, будто странно увеличенными, будто она смотрела на них в телескоп. На его щеках и подбородке была седая щетина, его зубы были серыми, будто умершими. Он что-то немелодично напевал, продолжая свое занятие, а потом сделал шаг назад, поджав губы и хмурясь. Оглядел результат своей работы и медленно кивнул:

– Намного лучше.

Он долго смотрел на нее, так, что ей стало неприятно.

– Должен сказать, есть в тебе нечто очень привлекательное, – заявил он. – Некая невинность. Хотя, осмелюсь предположить, в тебе есть нечто большее, что не увидишь с первого взгляда.

– Где Питер?

Его глаза расширились.

– Она разговаривает! А я уже задумываться начал.

Он продолжил говорить, небрежно:

– Не беспокойся насчет твоего друга. Думаю, застрял в пробке. Как по мне, я рад, что мы двое имеем шанс поговорить наедине. Я надеюсь, что это не выглядит слишком скороспелым, но я ощущаю некое родство с тобой, Эми. Наши пути не настолько различны, если задуматься. Но, во-первых, где же, скажите на милость, моя подруга Алиша? Этот переросток из рода кухонных ножей мне подсказывает, что она где-то рядом.

Эми не ответила.

– Ничего не хочешь сказать на этот счет? Как пожелаешь. Ты сама знаешь, что ты такое, Эми? Я об этом немало думал.

Пусть болтает, сказала она себе. Ей нужно лишь время. Пусть сам дает ей эти минуты.

– Ты… нечто вроде извинения.

Более Фэннинг не сказал ничего. Зараженные крепко держали ее. Он шагнул в сторону тоннелей и снова принял прежнюю позу, с тоской глядя в темноту.

– Очень долгое время я хотел убить тебя. Ну, возможно, не «хотел». Ты ничего не можешь поделать с тем, что ты такая, как и я сам. В этом не было ничего личного. Ты была просто символом, символом того, что я более всего ненавидел.

Он повернул меч в руке, разглядывая лезвие.

– Представь себе, Эми. Представь себе всю глупость этого человека. Он действительно верил, что может все исправить, что сможет загладить свою вину. Но не смог. Не мог, после того, что он сделал с Лиз. Сделал со мной, сделал с тобой.

Он поднял взгляд.

– Она была для меня ничем, та, другая. Просто женщина в баре, ищущая развлечений на ночь, ищущая компании в своей одинокой ничтожной жизни. Я очень сожалею об этом.

Эми ждала.

– Я думал, что смогу забыть об этом. Но та ночь была поворотным моментом. Это была ночь, когда мне открылась истина этого мира. Это сделала не та женщина. Нет, ребенок. Маленькая девочка в колыбели. Знаешь ли ты, Эми, что я до сих пор помню ее запах? Тот слабый сладкий запах, который исходит от младенцев. Почти что священный. Ее маленькие пальчики, ее гладкая кожа. Ее жизнь, исходящая из ее глаз. Путь каждого из нас начинается так же. Ты, я, все. Полные любви, полные надежды. Я видел, что она доверяет мне. Ее мать лежала на полу кухни, мертвая, но пришел мужчина, услышав ее плач. Мне ей надо было бутылочку дать? Подгузник поменять? Может, взять на руки, положить на колени, прочесть сказку. Она понятия не имела, что я сделал, кем я был. Мне было так жалко ее. Но причина была не в этом. Мне было жалко, в первую очередь, оттого, что она вообще родилась. Мне следовало сразу убить ее тогда. Это было бы милосердием.

Тишина.

– Судя по твоему лицу, я привожу тебя в ужас. Поверь мне, я и себя самого в ужас привожу иногда. Но правда есть правда. Нет никого, кто за нами приглядывает. Это ледяная сердцевина всего этого, великое заблуждение. Или если он есть, то он самый жестокий из жестоких ублюдков, позволяющий нам верить, что мы ему небезразличны. Я ничто в сравнении с ним. Что же за Бог такой позволил ее матери так умереть? Что за Бог позволил Лиз остаться в одиночестве в самом конце, без единого прикосновения и доброго слова утешения, дабы помочь ей оставить эту жизнь? Я скажу тебе, Эми. Тот же, что создал меня.

Он снова повернулся к ней.

– Твои друзья на корабле вернутся, сама понимаешь. Не удивляйся – я знаю об этом все. Можно сказать, своими глазами видел, как они уходили от причала. О, может, не очень скоро. Но со временем. Их любопытство погубит их. Это в человеческой природе. Все здесь к тому времени обратится в прах, но я буду ждать их здесь.

Давай, Алиша, подумала она. Давай, Майкл. Сделайте это, сейчас же.

– И что же я хочу, Эми? Ответ совершенно прост. Я хочу спасти тебя. Более того. Я хочу научить тебя. Чтобы ты узрела истину.

Его лицо помрачнело.

– Пожалуйста, держите ее крепче.

Время вышло. Майкл поглядел на Алишу.

– Готова?

Она кивнула.

– Наверное, лучше уши прикрыть.

Он опустил плунжер.

– Какого черта, Штепсель?

Он снова вытянул рукоятку и попробовал еще раз. Ничего. Вытащил плюсовой провод, слегка коснулся контакта и вдавил плунжер третий раз. Мелькнула искра.

Ток есть. Значит, проблема на другом конце.

– Оставайся здесь.

Отцепив второй провод, он схватил ящичек с плунжером, лампу и ринулся вниз по лестнице.

Зараженные крепко ухватили ее. Ее пронзила боль. На глазах выступили слезы. Перед глазами замелькали звездочки.

– Пожалуйста, приведите его.

Питер.

Двое Зараженных тащили его со стороны тоннелей. Его тело безвольно висело, лицом вниз, носки его ботинок скользили по полу.

– Это единственный способ, Эми. Хотел бы я, чтобы был иной, но его просто нет.

Эми едва соображала. Малейшее движение пронзало мучительной болью. Казалось, что ее кости вот-вот сломаются в руках Зараженных, разлетятся в пыль.

– А вот и мы.

Зараженные остановились, держа Питера за плечи. С его волос капала кровь, стекая по лицу. Фэннинг шагнул вперед, выставив меч. Сердце Эми замерло. Он приставил меч к горлу Питера под подбородком и медленно надавил, плоскостью, поднимая голову Питера.

– Тебе же не безразличен этот мужчина, не так ли?

Питер посмотрел на Эми, но, похоже, не был в состоянии сфокусировать взгляд. Его губы беззвучно шевелились, быть может, он стонал.

– Отвечай на вопрос.

– Да, – сказала она.

– Настолько, что ты сделаешь все, чтобы спасти его.

У нее поплыло в глазах. Умереть было бы слишком легко; а вот это куда более жестоко.

– Скажи это, Эми. Позволь мне услышать эти слова.

Она ответила, задыхаясь:

– Да. Я сделаю все, чтобы спасти его.

Ее голова обреченно упала. У нее больше ничего не осталось.

– Прошу, просто отпусти его.

Одно движение запястья, и его горло разрежет, будто бумагу. Глаза Питера были закрыты, он был готов умереть. Или провалился в спасительное забытье.

– Позволь мне кое-что тебе показать, – сказал Фэннинг. – Это скромный талант, который я обнаружил. Джонаса бы удар хватил, узнай он это.

И он сделал нечто странное. Начал раздеваться. Сначала пиджак, который он сложил пополам и аккуратно положил на пол рядом с мечом, потом рубашку, расстегивая ее пуговица за пуговицей и обнажая покрытую седыми пушистыми волосами грудь, гладкую, подтянутую и мускулистую.

– Должен сказать, хорошо наконец-то вылезти из этой одежды.

Он присел, чтобы развязать шнурки на ботинках.

– Отбросить все эти путы.

Ботинки, носки, брюки. Воздух вокруг него начал меняться. Он дрожал, будто волны жара на дороге в пустыне. Он запрокинул голову к потолку, на его коже маслянисто заблестел пот. Медленно облизнул губы и начал вращать плечами и головой, прикрыв глаза, наслаждаясь ощущением.

– Боже, как хорошо.

Раздался резкий щелчок, и Фэннинг выгнул спину, застонав от удовольствия. Волосы клоками падали с его головы, под кожей на лице и груди пульсировали жилы, покрывая его синеватой сетью. Он открыл рот, показывая клыки. Его пальцы с длинными желтоватыми ногтями, сгибались и разгибались.

– Разве это… не чудесно?

Майкл ринулся в тоннель. Алиша кричала ему вслед, зовя его. Внезапно крысы оказались со всех сторон. Они неслись в конец тоннеля неиссякаемой волной.

Болт был вырван; рюкзак лежал в воде. Детонаторы промокли, вышли из строя.

– Блин!

Его взгляд упал на небольшую панель, электрическую, справа от него, на уровне глаз, у самой переборки. Внизу кишели крысы. Они сновали вокруг его ног, касались голеней, мягкие, шерстистые, мерзкие. Майкл открыл дверцу панели кончиком отвертки и помахал лампой.

– Уходи!

Алиша стояла в паре метров позади. В десяти метрах за ней на полу тоннеля сидел Зараженный. Другой висел, вцепившись в потолок, качая головой из стороны в сторону. Из его рта свисал длинный лысый крысиный хвост.

– Что сказала, вон! Убирайтесь отсюда!

Зараженные смотрели на нее.

Внутри панели была мешанина проводов и плата с рубильником. Дайте мне час, подумал Майкл, и я что-нибудь с этим сделаю, не вопрос.

– Эти ребята голодные, Штепсель. Дай знать, что понял.

Боже, как он ненавидит это прозвище. Он выдергивал провода, пытаясь разобраться в их порядке, понять, к чему они ведут.

– Еще идут!

Он глянул через плечо. Стены тоннеля озарило зеленое свечение. Шуршание, будто сухие листья по мостовой.

– Я думал, это твои друзья!

Алиша выстрелила в Зараженного, висевшего на потолке. Плохой прицел, только искры полетели. Зараженный попятился, упал на пол и стал на четвереньки.

– Не думаю, что они мной интересуются!

Отрезав кусок провода, он зачистил концы и прикрепил к плунжеру. Держа провода, последний раз поглядел на панель. Придется наугад. Вот этот? Нет, этот.

Грохот выстрелов за спиной.

– Я не шучу, Майкл, у нас секунд десять!

Он быстро скрутил провода на четыре оборота. Алиша пятилась, стреляя короткими очередями. Грохот эхом отдавался от стен тоннеля, ударяя в уши. «Боже мой, как же я устал от всего этого. Устал угадывать, устал от работы в темноте, устал от текущих вентилей, разорванных цепей, испорченных реле». Устал от неработающих вещей, вещей, не желающих подчиняться его воле.

– Нужна помощь! – заорала Алиша.

Опустошив магазин винтовки, Алиша отбросила ее в сторону и достала из-за пояса два кинжала, по одному в каждую руку. Майкл схватил ее за талию и прижал к себе.

Тоннель был наполнен копошащейся массой.

Они отлетели назад, когда первый Зараженный прыгнул. Майкл выхватил пистолет и дважды выстрелил. Первая пуля высекла искру из плеча Зараженного, вторая попала в левый глаз. Брызги крови, и тварь с визгом упала. Майкл и Алиша пятились к переборке, Майкл стрелял, вбивая каблуки ботинок в бетон и таща одной рукой Алишу по грязной воде. В пистолете пятнадцать патронов, еще две обоймы в кармане, но их не достать.

Затвор отъехал назад.

– О черт, Майкл.

Вот он, конец. Как медленно он приближается и как внезапно наступает. Мы никогда на самом деле не верим, что он придет, подумал он, и вот он, прежде чем мы это понимаем. Все, что мы сделали в своей жизни, все, что не сделали, исчезает в одно мгновение. Он бросил пистолет и прижал Алишу к себе еще крепче. Его рука сжимала плунжер.

– Закрой глаза, – сказал он.

Превращение завершилось.

Лицо Фэннинга было все так же обращено вверх, губы раскрыты, глаза закрыты. Из глубины его груди вырвался вздох удовлетворения. Стоящее перед ней существо Эми никогда не видела и даже представить себе не могла – все еще похожее на Фэннинга, но не являющееся ни человеком, ни Зараженным. Нечто среднее, наполовину то, наполовину это, будто новая версия этой расы. Оно чем-то походило на грызуна: длинный нос с широкими ноздрями, треугольные уши сверху, сдвинувшиеся назад по черепу. Его волосы исчезли, на смену им появился розоватый пух. Зубы были такими же, но сам рот стал шире, будто оскалившись в широкой ухмылке и открыв клыки. Его конечности стали изящными и тонкокостными; указательные пальцы на обеих руках стали длиннее, на них появились изогнутые когти.

Эми пришло в голову сравнение с гигантской бескрылой летучей мышью.

Он шагнул к ней. Встретился с ней взглядом. Она не смела отвернуться, как бы ей ни хотелось сделать это. Страх парализовал ее. Ее руки и ноги казались ей чем-то далеким и бесполезным, обмякшие, будто желе. Фэннинг приблизился, поднимая правую руку. Между пальцами стала видна прозрачная перепонка. Длинный, как кинжал, указательный палец с суставом посередине разогнулся в сторону ее лица. Эми инстинктивно зажмурила глаза. Легкий укол в щеку, слабый, не проколовший кожу. Она задрожала всем телом. Палец сладострастно двинулся вниз, по изгибам ее лица. Будто он пробовал на вкус ее плоть своим пальцем.

– Как это хорошо – дать проявиться истине.

Его голос тоже изменился, став немного выше и визгливее. От него пахло животным. Маленьким шерстистым созданием.

– Открой глаза, Эми.

Фэннинг стоял рядом с Питером. Зараженные вздернули Питера, заставляя стоять.

– Этот мужчина – твое проклятие, как Лиз была моим. Любовь порабощает нас, Эми. Это игра внутри игры, сцена, на которой разворачивается трагическая драма человеческой жизни. Вот урок, который я должен преподать тебе.

И с этими словами Фэннинг широко распахнул челюсти, запрокинул Питеру голову концом своего длинного пальца, нежно, будто мать ребенку, – и сомкнул челюсти на шее Питера.

Импульса тока от плунжера было недостаточно, чтобы полностью открыть шлюз, но достаточно, чтобы дать этому стартовый импульс. Противовесы дернулись вниз, и между полом тоннеля и переборкой открылась щель. В Майкла и Алишу ударил поток воды. Менее чем за секунду тоннель превратился в бушующую реку. Майкл пытался подняться, но сила потока была слишком велика, а зацепиться было не за что, и их кувырком несло по тоннелю.

Вынесло к станции, будто выстрелило. Здесь не было света, лишь слабое свечение с лестницы, которое они едва успели увидеть, пока их несло мимо платформы. Дурно пахнущая вода заливала ему рот и нос – Майклу казалось, что это запах крыс. Платформа была совсем рядом, и он попытался уцепиться за нее, продолжая держать другой рукой Алишу. Его пальцы коснулись края, но сразу же соскользнули.

Они миновали станцию. Вода быстро прибывала, скоро будет выше их голов. Следующая станция на Четырнадцатой – слишком далеко. Впереди появилось слабое свечение. Они приближались к его источнику. Вертикальная шахта, отверстие в крыше тоннеля.

– Там лестница! – крикнула Алиша. Ее голова снова ушла под воду.

– Что?

Ее лицо снова появилось над поверхностью, она с трудом дышала. Показала вперед.

– Лестница на стене!

Они плыли прямо на нее. Алиша ухватилась первой. Майкла резко развернуло вокруг нее, он выпрямил левую руку и схватился за ступеньку. Тут же обхватил ее сгибом локтя. Вверху виднелась металлическая решетка, сквозь которую проникал дневной свет.

– Сможешь? – спросил Майкл.

Их болтало потоком. Лиш покачала головой.

– Попытайся, черт побери!

Силы оставили ее.

– Не могу.

Придется тащить ее вверх. Майкл схватился за лестницу поверх ее головы и вылез из воды. Решетка – еще одна проблема. Если он не найдет способ ее открыть, то они все равно утонут. Поднявшись по лестнице, он поднял руку и толкнул решетку. Ничего, даже не пошевелилась. Откинувшись назад, он ударил основанием ладони по железу. Ударял снова и снова. После четвертого удара решетка подпрыгнула, открывшись.

Он оттолкнул ее в сторону и вылез наружу. Прижался телом к асфальту. Прибывающая вода уже подняла Алишу на половину высоты лестницы. В падающем сверху свете ее лицо будто окутал ореол.

Он протянул вниз руку.

– Хватайся…

Это было все, что он успел сказать. Стена воды ударила в Алишу – в них обоих – и вода вырвалась наружу, хлеща фонтаном, унося Майкла на другую сторону улицы.

Разрушение переборки к югу от станции «Астор Плейс», одного из восьми затворов, защищающих линии метро Манхэттена от вод Атлантики, было первым в серии событий, которые никто, в том числе и Майкл, не мог предугадать. Высвободившаяся из заточения вода хлынула в тоннели с силой сотни локомотивов. Она рвала и крушила. Подрывала, разбивала и уничтожала, пройдя по подземным коммуникациям нижнего Манхэттена, будто коса по пшеничному полю. В восьми кварталах севернее Астор Плейс, на Четырнадцатой улице, вода выплеснулась на железнодорожные пути. Ее основная масса двигалась дальше на север, под Лексингтон-авеню, к Центральному Вокзалу, но часть пошла на запад, вдоль Бродвея, в сторону переборки на Таймс-сквер, и та тоже не выдержала. Все под землей в южной части Сорок второй улицы между Бродвеем и Пятой авеню оказалось затоплено. Море начало заливать весь Вест-Сайд.

И это было лишь началом.

Грохочущий поток воды оставлял за собой полосу разрушений. В воздух взлетали крышки канализационных люков и коллекторов. Улицы сначала вспучивались, а затем проваливались. Под землей продолжалась цепная реакция. Подобно океану, частью которого она являлась, ревущая вода желала лишь одного – расширять свои владения; ее целью стал весь остров, который после столетия, проведенного без должного ухода, прогнил насквозь.

На углу Десятой улицы и Четвертой авеню Майкл, придя в себя, с беспокойством ощутил, что в законе всемирного тяготения что-то поменялось. Казалось, предметы отталкивало друг от друга, будто они испытывали взаимное отвращение. Он моргнул, ожидая, что ощущение пропадет, но этого не произошло. Из колодца, совсем недавно закрытого решеткой, бил огромный фонтан воды высоко вверх, распадаясь на мелкие брызги, и над затопленной улицей повисла радуга. Сознание Майкла было будто в тумане. Он с изумлением смотрел на происходящее, будучи не в состоянии связать это зрелище с чем-то еще и лишь механически подмечая другие события: громкие, взрывные. События, которые потребовали бы немедленного осмысления, будь он в состоянии управлять своими мыслями. Улица тонула – или это, или все остальное вокруг становилось выше – а с фасадов домов отваливались куски строительных материалов.

Секундочку.

То здание, на которое он смотрит – непримечательное, средней высоты офисное здание с темными тонированными стеклами, – оно делает нечто странное. Казалось, оно… дышит. Мощные дыхательные движения, как первые вздохи младенца. Такое впечатление, что это безымянное здание, каких тысячи на этом острове, пробудилось после десятилетий глубокого сна. По зеркальной поверхности паутинами побежали трещины. Майкл сел, опираясь на ладони. Асфальт под ним начал угрожающе колебаться.

Стекла взорвались.

Майкл перекатился на бок и прижался к земле, прикрывая руками голову. Сверху посыпались миллионы осколков. Целые оконные стекла вываливались и взрывались, ударяясь об асфальт. Майкл орал во все горло. Бессмысленные слова, грязные ругательства, словесный понос ужаса. Его сейчас на кусочки порежет. Хоронить будет нечего, не говоря уже о том, что некому. Шли секунды, стекло потоком падало вокруг него, и Майкл, второй раз за этот день, ждал смерти.

И не дождался.

Он поднял голову от асфальта. Солнца было не видно, воздух становился все влажнее. Его тело покрывали крохотные блестящие осколки, они вцепились в его руки и волосы, в ткань его одежды. Дул резкий ветер. Казалось, небеса разродились снегом. Нет, не снег. Бумага. Страничка, лениво кружась в воздухе, упала ему в руки. Надпись сверху: «Уведомление». Ниже: «От: отдел по работе с персоналом. Кому: всем сотрудникам. Выплаты при зачислении в штат». Эти слова повергли Майкла в транс. Будто шифр какой-то. Но за этими загадочными фразами лежала иная реальность, мир, ушедший в прошлое.

Внезапно листок исчез, порыв ветра унес его. На улице становилось все темнее. Слева послышался ревущий звук. С каждой секундой он становился все сильнее, как и ветер. Майкл повернул голову в сторону центра города и источника звука.

На него с ревом неслось огромное серое чудовище.

Майкл вскочил на ноги. Голова кружилась, ноги были будто ватные.

Но он побежал со всех ног.

Первым упало отнюдь не то здание, которое увидел Майкл. К этому времени обрушение центра Манхэттена продолжалось уже несколько минут. От южного края Центрального Парка и до Вашингтон-сквер сооружения, большие и маленькие, пребывали в процессе острого структурного разжижения, растворяясь и погружаясь во всепожирающую сливную дыру, в которую превращалась сердцевина острова. Некоторые падали сами по себе, вертикально осыпаясь к фундаменту, будто заключенные, в которых стреляет расстрельная команда. Другим помогали их соседи, если одно здание падало набок на другое, и дальше, как костяшки домино. Немногие, такие как огромная стеклянная башня на восточной стороне трапециевидного квартала у Пятьдесят Пятой и Бродвея, казалось, делали это исключительно по самовнушению. Мои товарищи испустили дух, почему бы и мне это не сделать? Этот процесс можно было бы сравнить с быстро растущими метастазами; он прыгал через улицы, будто от органа к органу, он разносился по улицам кровеносных сосудов, он сплетал свои смертоносные пальцы вокруг стальных костей. Мощной канцерогенной отрыжкой вздымались тучи пыли, затмевая небо.

На Манхэттен опустилась искусственная ночь.

Под Центральным Вокзалом вода прибывала с двух сторон: сначала по линии метро Лексингтон-авеню, от Астор Плейс, а потом, спустя пару секунд, начала поступать по тоннелю пригородной линии под Сорок Второй, от Таймс-сквер. Потоки встретились; как цунами набирает силу, приближаясь к берегу, так и здесь мощь воды тысячекратно увеличилась, и она хлынула вверх по лестницам.

– Ты сука неблагодарная! – заорал Фэннинг. – Что ты наделала?

Больше он не сказал ничего; в них стеной ударила вода, сбивая их с ног. В мгновение ока главный зал был затоплен. Эми оказалась под водой. Ее крутило и несло, она совершенно потеряла ориентацию в пространстве. Вода уже поднялась на пару метров и прибывала. Разлетались стекла, падали разные предметы, все пребывало в хаосе. Она вынырнула на поверхность в тот момент, когда высокие окна лопнули, осыпаясь внутрь; течение подхватило ее и снова утянуло вниз. Она беспомощно размахивала руками, ища, за что ухватиться. В нее врезалось тело Зараженного. Та самка, с седыми волосами. Сквозь ревущий поток грязной воды Эми на мгновение увидела ее глаза, наполненные ужасом и непониманием. А затем она пошла ко дну и исчезла.

Эми несло в сторону лестницы, ведущей на галерею. Она сильно ударилась – снова боль, снова звон в голове, – но ухитрилась ухватиться правой рукой за перила. Ее легкие жгло от нехватки воздуха, который пузырьками уходил из ее рта. Так она долго не продержится. Оставалось лишь позволить течению нести ее в надежде, что ее вынесет в более безопасное место.

Она отпустила поручень.

Ее снова ударило о ступени, но, по крайней мере, ее несло в нужном направлении. Если ее затянет в тоннель, она утонет. И тут до нее докатилась вторая ударная волна, швыряя ее верх.

Она упала на балкон, наконец-то выбравшись из воды. Стоя на карачках, стала кашлять, а потом ее стошнило. Из ее рта потоком хлынула зловонная вода.

Питер.

Подхваченный тем же потоком, он лежал меньше чем в метре от нее. Где Фэннинг? Затянуло ли его вниз, как остальных Зараженных, пошел ли он на дно, влекомый своим весом? В тот момент, когда она подумала об этом, здание вздрогнуло. В воздухе раздался треск. Подняв взгляд, Эми увидела, как большой кусок свода отломился и упал в воду.

Здание начало рушиться.

Грудь Питера быстро поднималась и опускалась. Началось превращение. Она встряхнула его за плечи, позвала по имени; его глаза открылись и тут же прищурились, фокусируясь на ее лице. В них не было ощущения узнавания, лишь легкое удивление, так, будто он не мог вспомнить, кто она такая.

– Я вытащу тебя отсюда.

Схватив его за руки, она перекинула его тело через правое плечо. Немного пошатнулась, но устояла. Пол качался, будто палуба корабля. От потолка продолжали отламываться куски, по мере того как разрушались несущие конструкции здания.

Она огляделась. Дверь, справа.

Беги, подумала она. Беги и не останавливайся.

И они оказались снаружи, хотя и было сложно осознать это. Было темно, как ночью, пыль затмила солнце, а огромный город изменился до неузнаваемости. Будто произошло невиданное жертвоприношение, обратившее все в развалины. По ушам бил грохот со всех сторон. Она оказалась на эстакаде, у западной стены вокзала. Дорожное полотно опасно накренилось, по нему шли трещины, отдельные секции обваливались. Эми выбрала направление. С Питером на плече она была едва в состоянии бежать. Полагаться можно было только на инстинкт. Бежать. Выжить. Унести Питера отсюда.

Эстакада спустилась до уровня улицы. Дальше бежать она не могла, у нее подгибались ноги. Остановившись у края эстакады, она опустила Питера на землю. Он дрожал – по его телу пробегали короткие резкие судороги, будто в приступе лихорадки, но они становились все сильнее и отчетливее. Эми знала, чего бы он хотел. Он хотел бы умереть человеком. Подходящих для этого инструментов было полно – острые, как ножи, куски арматуры, рваные полосы металла, осколки стекла. И она внезапно поняла, что именно этого и добивался Фэннинг с самого начала. Чтобы она осталась одна. Любовь порабощает нас, Эми. Она проиграла. Все и ни за что, в конечном счете. Она снова останется одна.

Она села рядом с ним, и ее сотрясли рыдания. Боль всей ее жизни, слишком долгой, сдерживаемая больше столетия, хлынула наружу. Ей дали увидеть жизнь лишь мельком – как быстротечно это оказалось. Может, лучше бы этого и не было. Питер начал стонать. Вирус сжигал его изнутри, забирая его.

Она выбрала. Кусок стали в метр длиной, с треугольным концом. Для чего он служил? Часть дорожного знака? Или рамы окна, которое когда-то глядело на этот суетный мир? Маленький осколок огромного здания, взлетевший в небо? Она стала на колени у тела Питера. Человек внутри него исчезал. Наклонившись, она коснулась его щеки. Его кожа была горячей и влажной. Он начал моргать. Раз, два, три.

Голос сзади:

– Будь ты проклята!

И она взлетела в воздух.

Майкл бежал вдоль Четвертой авеню, а позади него с ревом грохотали падающие обломки. От этого не убежать. Он свернул вправо, на Восьмую. По краям квартала, спереди и сзади, пронеслись облака пыли, будто торнадо, а потом будто вспомнили о нем. О, Майкл, прости, о тебе забыли. Обогнув угол, ринулись на него с двух сторон.

Он нырнул в ближайшую дверь и захлопнул ее за собой. Какой-то магазин одежды, пиджаки, платья, рубашки на вешалках и на полках, свернутые. Большая витрина с манекенами на платформах, лицами к улице.

Облака пыли достигли ее.

Стекло разлетелось на осколки, выдавленное потоком воздуха; Майкл вскинул руки, закрывая ими глаза. Поток заполнил помещение, сбивая его с ног. Уколы боли по всему телу – будто на него напал рой пчел. Он попытался подняться и лишь тогда увидел длинный осколок стекла, торчащий в правом бедре. Странно, что не настолько больно – должно быть чертовски больно – но тут пришла боль, уничтожая все мысли. Он кашлял, задыхался, захлебывался пылью. Пополз прочь от окна и врезался в вешалку. Сдернул с нее рубашку. Какая-то тонкая ткань. Обмотав ею кулак, Майкл прижал ее ко рту и носу. Начал судорожно дышать, снова наполняя легкие воздухом.

Потом обвязал рубашкой нижнюю половину лица, и слезящимися от пыли глазами посмотрел на потемневшую улицу. Он оказался внутри облака. Было совершенно тихо, если не считать тихого постукивания. Звука взлетевших в воздух частичек, которые теперь падали на асфальт и крыши давно брошенных машин. Его руки и ноги были скользкими от крови; бедро, там, где торчал длинный осколок стекла, пронзало болью от малейшего движения. Достав нож, Майкл надрезал и разорвал штанину. Стекляшка, длинный узкий осколок с неровными краями, слегка изогнутый, вошла под углом; рана примерно посередине между пахом и коленом, на внутренней стороне бедра. Иисусе Христе, подумал он, еще на несколько дюймов выше, и эта штука мне бы шарики срезала.

Протянув руку вверх, он сдернул еще одну рубашку и обмотал ею наружный конец осколка. Конечно, вполне вероятно, что, если его вынуть, рана станет больше, но боль была просто невыносимой. Если он не вынет стекло, то шагу не сделает. Лучше всего сделать это побыстрее.

Он обхватил рукой замотанный в рубашку осколок. Досчитал до трех и дернул.

Движущиеся в клубах пыли фигуры размером с человека остановились как вкопанные и повернули головы на вопль Майкла.

– Это был храм!

Рука Фэннинга попала ей в щеку, и Эми полетела назад от удара.

– Ты со мной это сделала? С моим городом?

Она вскинула руки, закрывая лицо. Но Фэннинг схватил ее за ворот и поднял так, что ее ноги оторвались от асфальта. А потом швырнул прочь.

– Я не буду никуда спешить. Ты захочешь, чтобы я убил тебя. Ты будешь умолять об этом.

Он снова и снова набрасывался на нее. Швырял, пинал ногами, отвешивал пощечины. Она поняла, что лежит лицом вниз. Чувствовала, будто отделилась от всего вокруг. Мысли лениво блуждали, на грани окончательного и бесповоротного разрыва, будто со следующим ударом они отлетят от ее тела и исчезнут в небе, как воздушный шар, у которого перерезали нитку.

Однако сознание запрещало ей поддаться, принять смерть. Сознание, против всякой логики, требовало держаться. Фэннинг где-то сзади. Эми ощущала его не как присутствие живого существа, а как некую абстрактную силу, наподобие силы тяжести, колодец тьмы, безжалостно засасывающий ее. Она поползла. Почему Фэннинг просто не убьет ее? Но он сам сказал: он хочет, чтобы она ощутила это. Ощутила, как жизнь уходит из нее, капля за каплей.

– Смотри на меня!

Удар в ребра подбросил ее над землей. Фэннинг бил ногой. У Эми перехватило дыхание.

– Я сказал, смотри на меня!

Он снова пнул ее, под дых, перевернув на спину.

Он держал над головой меч.

– Мы должны были встретиться у кассы!

Мы?

– Ты сказала, что будешь там! Ты сказала, что мы будем вместе!

Что он видит перед собой? Кто она для него? Превращение. Оно что-то сделало с его умом.

– Мне вообще никогда не стоило влюбляться в тебя!

Эми перекатилась в сторону в тот момент, когда меч полетел вниз. С монотонным лязгом ударил в асфальт.

– Я хотел умереть вместе с тобой!

Она снова лежала на спине. Фэннинг поднял меч над головой, готовый ударить. Она вскинула руки. Это ее единственный шанс.

– Тим, нет.

Фэннинг замер.

– Я хотела быть здесь. Быть с тобой. Я больше ничего не хотела.

Его руки напряглись. В любой момент клинок мог обрушиться на нее.

– Я ждал весь вечер! Как ты могла так поступить со мной? Почему ты не приехала, почему?

– Потому… что я умерла, Тим.

Мгновение ничего не происходило. Прошу, подумала она.

– Ты… умерла.

– Да. Мне очень жаль. Я не собиралась.

– В поезде, – еле сказал он.

Эми заговорила, осторожно, ровным голосом:

– Да. Я ехала, чтобы встретиться с тобой. Они сняли меня с поезда. Я не могла остановить их.

Взгляд Фэннинга оставил ее лицо и начал блуждать.

– Но теперь я здесь, Тим. Это главное. Прости, что это заняло столько времени.

Как долго она сможет поддерживать этот обман? Главное – меч. Если она сможет убедить Фэннинга отдать его ей…

– Мы все еще можем сделать это, – сказала она. – Сделать так, чтобы мы всегда были вместе, как собирались.

Он снова посмотрел на нее.

– Пойдем со мной, Тим. Есть место, куда мы можем уйти. Я его видела.

Фэннинг ничего не сказал. Эми ощутила, что ее слова нашли зацепку в его мозгу.

– Где? – спросил он.

– Это место, где мы можем начать с начала. На этот раз сделаем все правильно. Для этого тебе нужно только отдать мне этот меч.

Она протянула руку.

– Пойдем со мной, Тим.

Глаза Фэннинга впились в нее. В них было все – вся история того человека, которым он был. Боль. Одиночество. Бесконечные часы его жизни.

– Ты.

Она теряла его.

– Дай мне меч, Тим. Это все, что тебе нужно сделать.

– Ты не она.

Она ощутила, как все рушится.

– Тим, это я. Лиз.

– Ты… Эми.

В полусотне метров от них человек, известный как Питер Джексон, начал исчезать.

Его сознание пребывало в двух мирах. В первом, мире тьмы и суеты, Фэннинг подбросил Эми в воздух. Питер смутно осознавал это, не понимая, почему это происходит. Не мог он и вмешаться, его способность действовать, даже вообще шевелиться, оставила его.

В другом было окно.

Занавеска на окне светилась от летнего солнца снаружи. Образ казался знакомым, будто дежавю. Окно, подумал Питер. Это значит, что я умираю. Он попытался сфокусировать взгляд, вернуться к реальности. Свет изменился. Окно стало чем-то другим. Не окном перед его мысленным взором, а чем-то физическим. Будто проход в заполненной пылью тьме, будто коридор, уходящий в вышний мир, и в этом коридоре появилась сияющая фигура. Она дразнила его; он знал, что это, он поймет, если только сможет удержать этот образ. Картина стала четче. Остроконечный купол, многослойный, переходящий в высокий шпиль. На его зеркальной поверхности горело солнце, прорубая этот коридор в клубах пыли, яркий луч солнечного света, упавший на его глаза.

Крайслер-билдинг.

Коридор обрушился, и тьма снова сомкнулась над ним. Но теперь он знал: ночь, в которой он пребывает, не настоящая. Солнце еще не зашло. Оно сияет над облаками пыли, яркое. Если бы ему только добраться до солнца, если бы ему как-то выманить Фэннинга на свет…

Но эта мысль исчезла, могучая сила затягивала его, будто водоворот. Она была колоссальна. Он ощущал, как его утягивает ниже, ниже и ниже. Он не знал, что находится на дне, знал лишь то, что, когда достигнет его, все закончится. Где-то вдали менялось его тело. Его сотрясали судороги, оно билось об асфальт рушащегося города. Кости удлинялись. Сквозь десны прорастали зубы. Он погружался в море вечной тьмы, где не останется ни следа от него самого. Нет! Не сейчас! Он искал что-нибудь, хоть что-то, за что удержаться. Перед его мысленным взором появилось лицо Эми. Не воображаемое, реальное воспоминание. Они сидели на его кровати. Их лица были рядом, пальцы рук сплетены. На ее ресницах, будто бусины света, висели слезы. Тебе надо оставить что-то одно, какую-то память, сказала она ему. Я хотела оставить себе тебя.

Себе тебя, подумал Питер.

Тебя.

Он упал.

Ногу Майкла взорвало болью. Он вынул стекло, и кожа отстала, будто кожура апельсина, обнажив волокнистые, слегка пульсирующие мышцы. Он снова протянул руку вверх, достал длинный шелковый шарф. Скрутил его в толстый жгут и туго завязал поверх раны. Ткань тут же пропиталась кровью. Все ли он сделал правильно? Хорошо бы здесь Сара была. Сара точно знала бы, что делать. Такие вещи приходят в голову всегда не вовремя: у мозга нет ни доброты, ни понятия честности, он все время дразнит тебя тем, чего у тебя нет или чего ты не можешь сделать.

Шум снаружи стихал, волна разрушения ушла на север. В воздухе висел неестественный химический запах, горький, будто гарь. Впервые с того момента, как он очнулся на улице, он вспомнил про Алишу. Ее лицо, когда вода ударила по ней и унесла. Ее нет. Алиши нет.

На улице послышался хруст стекла.

Майкл замер. Шум послышался снова.

Шаги.

Отталкиваясь пятками, Эми ползла назад.

– Тим, нет! Это я!

– Не называй меня так!

Она потеряла его. Наваждение прошло. В его глазах снова появилась жгучая ярость. Внезапно Фэннинг вскинул голову. На его лице появилась новая эмоция, неожиданная радость.

– И кто это у нас тут?

Это был Питер. Превращение завершилось; его тело, поджарое, могучее, стало частью безликой орды.

– Какой хороший парень.

Губы Фэннинга растянулись в улыбке, обнажая клыки.

– Почему бы тебе не присоединиться к нам?

Питер двигался в их сторону по обломкам, на согнутых ногах, расставив руки в стороны. Его шаги казались неуверенными, его спина и плечи волнообразно колебались, будто он потягивался после долгого сна или привыкал к новой одежде.

– Позволь мне, Эми, кое-что тебе показать.

Резким движением запястья Фэннинг кинул меч рукояткой вперед Питеру, который механически схватил его в воздухе.

– Давай посмотрим, кто там внутри, а?

Фэннинг шел к Питеру, выпрямляя спину, и постучал себе по середине груди.

– Надо думать, прямо тут.

Питер уставился на меч, будто не понимая его назначение. Что это за чужеродный предмет в его руке?

– Ладно, давай уже. Я обещаю, что ни мускулом не пошевелю.

Питер сделал еще один шаг вперед. Его движения были дергаными, будто части его тела не совсем координировались между собой. Мышцы на его шее и плечах напряглись, когда он попытался поднять клинок.

– Понимаю, тяжеловато.

Еще один шаг, и Питер остановился. Он был на дистанции удара. Фэннинг не делал ни малейших попыток защититься, его лицо, походящее на морду летучей мыши, излучало уверенность и почти веселье. Меч остановился под углом сорок пять градусов к земле.

– Ладно, давай помогу тебе.

Подцепив когтем длинного пальца лезвие, Фэннинг поднял его до горизонтального положения. Слегка двинулся вперед, так, что острие коснулось его груди, чуть ниже грудной кости.

– Одного хорошего тычка хватит.

Из горла Питера вырвалось натужное рычание. Шли секунды, все его тело было натянуто, как струна. Из его рта вырвался шумный вздох, и он рухнул на колени. Меч зазвенел об асфальт.

– Видишь, Эми? Это просто невозможно. Теперь этот человек принадлежит мне.

Как и Зараженный в зале, Питер склонил голову в полном повиновении. Фэннинг положил руку ему на плечо. Будто погладил особо послушного пса.

– Сделаешь мне одолжение, не так ли? – спросил его Фэннинг.

Питер поднял голову.

– Будь добр, убей ее.

Майкл пополз спиной вперед прочь от витрины, опираясь на ладони и оставляя на полу широкий кровавый след. Там не один Зараженный, он это чувствовал; они были словно призраки, здесь и не здесь, неясные силуэты, скользящие и перемещающиеся в облаках пыли.

Они искали. Охотились.

Как только они его найдут, ему и двух шагов не ступить. Он отполз к задней стене магазина, где стоял длинный прилавок, позади которого была дверь, наполовину скрытая занавеской. Он уполз за прилавок, и тут пол снова начал трястись. Ощущение нарастало, будто мотор набирал обороты. Попадали стойки с одеждой. Разлетелись на осколки зеркала, вылетая наружу. С потолка посыпались куски штукатурки, взрываясь облачками пыли на полу. Сжавшись в комок и обхватив голову, Майкл начал свой мысленный монолог. Боже, кто бы ты ни был, меня уже тошнит от этого твоего дерьма. Я тебе не игрушка. Если хочешь убить меня, хватит ходить вокруг да около, давай с этим покончим.

Тряска усилилась. Майкл услышал, как по обе стороны от магазина вылетают из рам окна, падая на тротуар. Если Зараженные все еще таятся там, то, возможно, эта суматоха сбила их со следа. Может, они точно так же, как он, укрылись в темном углу и боятся. Может, они мертвы.

Он выглянул из-за прилавка. Все вокруг выглядело так, будто сюда ударили бойным шаром, ни одного целого предмета, кроме одного отдельно стоящего ростового зеркала, которое стояло справа, будто ошеломленный выживший, глядящий на последствия ужасной катастрофы. Слегка наклоненное в сторону витрины зеркало обеспечило Майклу частичный обзор в сторону улицы.

Во мгле появилась стая из трех Зараженных. Они двигались как-то бесцельно, будто потерялись. Майкл заставил себя замереть. Если они его не услышат, возможно, они пройдут мимо. Они еще несколько секунд шли дальше, но потом один из них резко остановился. Стоя боком к витрине, Зараженный вертел головой, будто пытаясь найти источник звука. Майкл затаил дыхание. Создание замерло, а потом подняло подбородок, стоя так еще несколько секунд, после чего развернулось в сторону витрины. Его нос подергивался, как у крысы.

Питер шагнул к ней. Пытаться бежать смысла не было: исход будет один и тот же. Время прекратило свой естественный ход. Все происходило, казалось, одновременно быстрее и медленнее; ее поле зрения сузилось, город вокруг превратился в одну сплошную тень.

Она плакала, но не о себе. Она и сказать не могла, о чем она плакала; ее слезы были абстрактным выражением печали, но и чего-то еще. Ее испытания окончились. Она была рада в некотором роде. Как странно, оставить жизнь будто тяжкую ношу, которую она была так долго вынуждена нести. Она надеялась, что попадет на ферму. Как счастлива она там была. Она вспомнила пианино, льющуюся музыку, руки Питера на ее плечах, радость от его прикосновения. Как счастливы они были вместе.

– Все нормально, – пробормотала она. Ее голос был какой-то далекий, будто не ее собственный. Он выходил из ее рта короткими выдохами. – Все нормально, все нормально.

Питер поставил меч так, что его острие было направлено ей в горло. Расстояние уменьшалось, а потом движение прекратилось, когда плоть и сталь разделяли считаные дюймы. Его голова наклонилась в сторону; еще мгновение, и он ударит.

– Ну? – сказал Фэннинг.

Их взгляды встретились. Знать и быть познанным: вот главное желание, суть любви. Это было единственное, что она могла дать ему. Внутри ее кипела немыслимая сила, сходная со светом. Она бы излучила ее прямо ему в сердце, если бы могла.

– Ты Питер, – прошептала Эми и стала шептать дальше, так, чтобы он слышал ее слова: – Ты Питер, ты Питер, ты Питер…

Кровь, понял Майкл.

Они чуют мою кровь.

Он не был уверен, что встать-то сможет, не говоря уже о том, чтобы бежать. Он оставил на полу кровавую дорожку, которая приведет их прямо к нему. Прижавшись спиной к стене, он поджал колени к груди. Зараженные вошли в магазин. Он услышал влажное пыхтение, будто собаки роются в грязи; они слизывали кровь с пола. Майкл ощутил странное возмущение. Эй, оставьте в покое мою кровь! Сладострастное хлюпанье продолжалось. Они настолько сосредоточились на этом, что Майкл уже начал подумывать насчет двери за занавеской. Что за ней? Тупик, или, возможно, лестница, которая ведет в глубь здания? Или даже на улицу? Дверь была скрыта прилавком лишь частично. Некоторое время, в зависимости от того, как быстро он сможет двигаться, он откроется.

Он выглянул из-за прилавка и посмотрел в зеркало, чтобы оглядеть помещение. Зараженные, стоя на карачках, прижались ртами к полу, вращая языками, будто миниатюрными швабрами. Майкл пополз вдоль прилавка, в сторону двери, которая была в трех метрах справа от него. Если бы Зараженные переместились в противоположный угол, прилавок бы полностью закрыл его.

Майкл смотал шарф с ноги. Ткань пропиталась кровью. Свернув ее в комок, он связал концы, чтобы она не развернулась, и приподнялся, стоя на коленях, так, чтобы голова не поднялась выше прилавка. Отвел назад руку и досчитал до трех. И метнул комок через весь магазин.

Он врезался в стену со шлепком. Майкл упал ничком и пополз. Услышал позади топот, а потом щелчки и рычание. Даже лучше, чем он думал: Зараженные стали драться из-за тряпки. Он пролез под занавеску и пополз дальше. Теперь он ни черта не увидит. Прополз еще полметра, миновал дверь и попытался встать. Как только ступня его раненой ноги коснулась пола, Майкл понял, что это мгновение он запомнит навсегда. Боль была просто потрясающая. Он сунул руку в карман рубашки и вытащил коробок спичек. Копошась в темноте, ухитрился вытащить одну, не вытряхнув все остальные. Чиркнул.

Он оказался в узком коридоре с кирпичными стенами, ведущем в глубь здания. Вдоль стен стояли металлические стойки с пустыми вешалками. Воздух здесь был почище, пыли поменьше. Майкл снял с лица платок. Слева от него был проход в небольшую комнату с занавешенными кабинками. Он поглядел вниз; капли крови отмечали его продвижение, будто дорожка из крошек. Кровь хлюпала в ботинке. Спичка догорела, он бросил ее в сторону, зажег другую и двинулся дальше.

Спустя восемь спичек Майкл решил, что выхода наружу нет. Сколько он ни выбирался в боковые коридоры, все время возвращался к центральному. Кто проектировал это здание? Как скоро Зараженные потеряют интерес к тряпке и пойдут по кровавому следу?

Он оказался в последней из комнат. Похоже, это была кухня, с плитой, мойкой и шкафами вдоль двух из четырех стен; посередине был небольшой квадратный стол, заставленный открытыми банками и пластиковыми бутылками. На продавленном матрасе лежали два скелета, их кости были коричневого цвета. Это были первые человеческие останки, которые Майкл увидел в Нью-Йорке. Он присел рядом с ними. Один из скелетов был меньше другого, который походил на взрослую женщину, с длинными иссушенными волосами. Мать и ее ребенок? Вероятно, они спрятались, когда все началось. И лежали здесь уже столетие, запечатлев навечно их последние мгновения любви. Майкл ощутил себя незваным гостем, будто он нарушил священный покой гробницы.

Окно.

Оно было закрыто решеткой в виде ставен на петлях из толстой проволоки, прикрепленных к металлическим полосам, привинченным к стене. Две половины были соединены навесным замком. Спичка догорела и обожгла ему пальцы; он выкинул ее. Когда его глаза приспособились к темноте, он увидел, что через окно проникает слабое свечение, едва заметное. Он огляделся, ища что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве рычага. Думай, Майкл! На столе лежал нож для масла. Пол снова дернулся, горизонтально, один раз. Посыпалась пыль от штукатурки. Майкл вставил нож в дужку замка. Его руки были холодными и слегка немели, он едва мог шевелить ими – последствия потери крови. Майкл напряг руки и сильно крутанул нож.

Нож сломался пополам.

Вот оно; хватит уже. Майкл устал. Он сполз на пол и прижался спиной к стене, чтобы увидеть, когда они войдут.

Питер стоял в поле, по колено в траве. Все вокруг было странных цветов, неестественно ярких, подчеркивающих каждую мелочь. Дул ветерок. Земля была идеально ровной, но вдалеке пронзали горизонт горы. Ни день, ни ночь, нечто среднее, мягкий свет и никаких теней. Что это за странное место? Как он попал сюда? Он попытался вспомнить; и лишь теперь понял, что на самом деле он не знает, кто он такой. Его это немного встревожило. Он был жив, он существовал, однако, похоже, у него не было прошлого, которое он мог бы вспомнить.

Он услышал шум воды и пошел на звук. Сделал это автоматически, будто незримый разум управлял его телом. Прошло некоторое время, и он оказался у реки. Вода лениво текла, журча по камням. Она несла листья, похожие на ладони, кружащиеся в потоке. Он пошел вниз по течению, до излучины реки, где она образовывала пруд. Поверхность воды была совершенно гладкой, похожей на нечто твердое. Он почувствовал странное беспокойство. Казалось, что в глубине пруда находится ответ, хотя он не мог вспомнить вопроса. Вопрос будто вертелся на кончике языка, но когда Питер пытался сосредоточиться на нем, улетал от него, будто птица. Он опустился на колени у края пруда и посмотрел в воду. Увидел человеческое лицо. Смотреть на него было как-то неприятно. Это было его лицо, однако оно вполне могло быть чужим. Он протянул руку и коснулся воды указательным пальцем. От точки контакта пошли концентрические круги, но потом образ восстановился. Вместе с этим пришло ощущение, сначала далекое, но потом оно стало усиливаться. Ощущение узнавания. Он знал, кто он такой, если бы только он мог вспомнить. Ты… он будто пытался убрать огромный камень со своего сознания. Ты… ты…

Питер.

Он отпрянул. Плотину в его сознании прорвало. Образы, лица, имена, дни – они хлынули потоком, почти что болезненным. Окружающая обстановка – поле, река, рассеянный свет в небе – начала распадаться. Ее смывало. За ней оказалась совершенно иная реальность, реальность предметов и людей, событий и упорядоченного времени. Я Питер Джексон, подумал он и произнес это:

– Я Питер Джексон.

Питер упал назад, меч выпал из его руки.

– Ты что такое делаешь? – рявкнул Фэннинг. – Убей ее, я сказал.

Голова Питера резко повернулась, его глаза прищурились, глядя на лицо Фэннинга. Это происходит, подумала Эми. Он вспоминает. Мышцы на его ногах сжались.

Он прыгнул.

Он врезался головой в Фэннинга. На его стороне был эффект неожиданности. Фэннинг полетел кувырком. Катился и катился, пока не уперся в бетонный пилон. Встал на четвереньки, но его движения были замедленными. Тряхнул головой, будто лошадь, и сплюнул на землю.

– Ну, это неожиданность.

А потом Эми подхватили; Питер взял ее на руки. Они бежали по Сорок третьей улице летящими шагами. Куда он несет ее? И она поняла. К недостроенному офисному зданию. Она запрокинула голову, глядя вверх, но пыль была слишком густой, чтобы увидеть верхние этажи, возвышающиеся над ее облаками. Питер остановился у основания шахты лифта. Закинул ее себе на спину, забрался на три метра вверх по наружной решетке шахты, взял Эми за талию и просунул ее сквозь решетку, опуская на крышу лифта. Затем пролез следом. Чего он всем этим пытался достичь, она не понимала. Снова закинув ее себе на спину, он локтями прижал к себе ее ноги, давая ей понять, что нужно держаться как можно крепче. Все это произошло за считаные секунды. Три лифтовых троса были закреплены в стальной пластине, привинченной к поперечной балке на крыше кабины. Питер схватил тросы руками и широко расставил ноги. Эми, обхватив его руками за плечи и сжав его талию ногами, как тисками, ощутила, как в его теле растет напряжение. Питер застонал сквозь зубы. И лишь тогда она поняла, что он хочет сделать. И закрыла глаза.

Пластина оторвалась; Эми и Питер полетели вверх, Питер – держась за тросы, Эми – сидя на нем верхом, будто на панцире черепахи. Пять этажей, десять, пятнадцать. Мимо пролетел противовес лифта. Что случится, когда они достигнут верха? Проломят крышу и вылетят в небо?

Внезапно решетка вздрогнула; противовес достиг дна. Натяжение троса сразу же пропало. Летя вверх, Эми вдруг поняла, что смотрит вниз, в шахту. Она летела одна, ни за что не держась. Ее тело замедлило полет, приближаясь к верхней точке траектории, и на мгновение будто повисло. Я упаду, подумала она. Как далеко земля. Она врежется в нее со скоростью в сотню миль в час, быть может, больше. Я падаю.

Рывок. Питер, продолжая держаться за трос, схватил ее за запястье. Сгибал и разгибал ноги, смещая центр тяжести и раскачивая себя и Эми по увеличивающейся дуге. Эми увидела, куда он нацелился, отверстие в стене шахты, чуть ниже их.

Он бросил ее.

Она приземлилась на пол, перекатилась и остановилась. Они все еще были внутри пылевого облака. Адреналин от быстрого подъема сделал ее мысли четкими. Все сфокусировалось, едва не до отдельных точек. Она подбежала к краю и посмотрела вниз с головокружительной высоты.

Фэннинг карабкался по стене здания.

Воздух сотряс чудовищный грохот. Здание на противоположной стороне Сорок третьей улицы начало оседать вертикально вниз, будто человек, падающий на колени. Пол под ногами Эми задрожал. Вибрация становилась все сильнее; раздался скрежет гнущегося металла, и пол резко наклонился в сторону улицы. Незакрепленные предметы – ржавые инструменты, козлы, набухшие от влаги куски гипсокартона, ведро гвоздей – все заскользило мимо нее и полетело в бездну. Эми лежала на животе, прижимаясь к полу. Угол наклона увеличивался. Она начала соскальзывать, ее руки и ноги не могли найти сцепление с поверхностью, сила тяготения побеждала…

– Питер, помоги!

Сладостное прикосновение его руки к ее, остановившее ее падение; он лежал на животе, они едва касались друг друга макушками. Пол снова дернулся вниз, но Питер держался, вцепившись в бетон пальцами ног. И все сильнее тащил ее от края.

– Ах, – сказал Фэннинг. Его лицо появилось над краем плиты. – Вот вы где.

Майкл услышал слабое металлическое позвякивание в коридоре – звук болтающихся на стойках вешалок. Недолгая тишина; следы его крови, ведущие туда-сюда, в один проход, в другой, пересекающиеся, на некоторое время озадачили их. Задержка была просто мучением. Если бы только он потерял сознание. Напротив, он был куда более сосредоточен, чем когда-либо.

Может, ему надо пошуметь. Позвать их, чтобы все это быстрее закончилось. Эй, идиоты, я здесь! Идите и возьмите, на хрен!

Какое глупое и неожиданное место для смерти. Он никогда не думал, что умрет в постели; и мир вокруг не таков, и он сам не тот человек. Но в какой-то проклятой кухне?

Кухне.

О том, чтобы встать, речи не шло. Но до плиты он дотянется. Он перекатился на колени, и голова у него пошла кругом; потянувшись вперед, он ухватился за ручку сковороды. Плюнул внутрь и протер металл низом рубашки. Отражение было смутным и нечетким, скорее, очертания человеческого лица, чем чье-то конкретное, но это все, что у него есть.

Звуки приближались.

Они бежали вверх по лестнице. Два пролета, и они оказались на крыше. Облако пыли было все таким же густым, хотя на западе оно было немного светлее, давая намек на то, где находится солнце.

Им надо выше. Им надо оказаться над облаком.

Эми посмотрела вверх. Стрела крана раскачивалась, будто шея птицы. Под ней раскачивался длинный трос с крюком на конце. Внутри фермы крана шла лестница, на самый верх.

Они полезли. Где Фэннинг? Несомненно, следит за ними – наслаждается собой, выбирает момент.

Они с лязгом забрались на самый верх. Кран качало все сильнее. Казалось, его в любой момент может оторвать от стены здания. Они все еще были внутри облака. Их окружали дымящиеся развалины Манхэттена, полоса разрушения продолжала расширяться от эпицентра. Грохот, поднявшееся вверх облако пыли, и нет еще одного дома. На месте кварталов зияли огромные дыры.

– Эй, там, наверху!

Фэннинг был уже на полпути к ним. Ухватившись одной рукой за перекладину, он с радостной уверенностью помахал им рукой.

– Не беспокойтесь. Я скоро!

К концу стрелы вел узенький мостик. Эми ползла по нему, Питер полз следом. Она старательно смотрела вперед, не смея поглядеть вниз, в пустоту. Одного взгляда достаточно, чтобы парализовать ее.

Они добрались до конца стрелы. Дальше уже некуда.

– Как мне нравится вид, черт подери.

Фэннинг добрался до верха башни крана и стоял в пятнадцати метрах от них. Выгнув спину, выпятив грудь, он обвел взглядом разрушенный город.

– Вы действительно дел натворили, не так ли? Как житель Нью-Йорка должен сказать, что это вызывает очень неприятные воспоминания.

Эми внезапно ощутила щекой тепло. Посмотрела влево, поверх Пятой авеню. Стеклянный фасад здания сиял оранжевым светом. Что было нелогично, ведь здание обращено этой стороной на восток. Это отражение, поняла она.

Фэннинг шумно выдохнул.

– Ладно. На мой взгляд, мы дошли до конца. Я бы попросил тебя отойти в сторону, Питер, но ты не похож на послушного.

Болтанка усиливалась. Внизу, будто маятник, раскачивалась цепь с крюком. Свечение стекла становилось ярче. Откуда идет свет?

– Что ты говоришь? Возможно, вам двоим можно взяться за руки и спрыгнуть. Я буду рад дождаться этого.

Вспышка. Яркий солнечный луч, отразившийся от стального купола Крайслер-билдинг, пронзил мглу.

И ударил Фэннингу прямо в лицо.

Внезапно кран покосился, уходя от стены здания. Болты, присоединяющие башню крана к внешним балкам сооружения, стали лопаться. Кран начал со скрежетом крениться в сторону Пятой авеню, сначала медленно, а потом все быстрее. Башню сорвало с основания. Они летели вниз и в сторону, стрела крана падала в сторону стеклянной стены здания на другой стороне улицы, будто молоток. Она пронзит его под углом сорок пять градусов, насквозь.

Умоляю, подумала Эми, держась за края мостика. Прекратите это.

Вокруг них вдребезги разлетелись стекла.

Зараженные не вошли, а буквально влетели в комнату. Первый, альфа, летел прямиком на стол и приземлился прямо перед ним. Майкл ткнул ему в лицо сковородкой.

Зараженный замер.

Двое других замешкались, не в состоянии решить, что делать. На это и надеялся Майкл; он нарушил их субординацию. Он сдвинул сковородку в сторону. Взгляд Зараженного последовал за ней. Это удивило бы Майкла, не будь он так перепуган. Едва дыша, Майкл медленно убрал сковородку ближе к себе. Зараженный послушно двинулся вперед; казалось, он в полном трансе. Майкл сместил сковородку влево, заставив Зараженного повернуть голову.

Сломанный нож для масла, подумал Майкл. Хорошо бы не ошибиться.

И ударил.

Конец стрелы крана вонзился в стеклянное здание на северо-западном углу Сорок третьей улицы и Пятой авеню на уровне тридцать второго этажа. Сила удара была такой, что стрела пробила еще два этажа, застряв в здании. И остановилась в неустойчивом равновесии. Башня крана и стрела образовали равнобедренный треугольник с вершиной в сотне метров над улицей.

Эми пришла в сознание, лишь отчасти помня, что произошло: ощущение быстрого падения, завершившегося столь тотальным хаосом, что ее сознание не было в состоянии разделить его на компоненты. Она лежала на полу, ее тело было перекручено, колени поджаты, левая рука вытянута над головой. Впереди нее была зона света, ветра и кружащейся пыли, которая оказалась зияющей в стене здания дырой. Слева от нее стрела крана уходила сквозь пол, покачиваясь из стороны в сторону и убаюкивающе поскрипывая. Если не считать этого, вокруг царила странная тишина. Под Эми лежало нечто громоздкое и выпуклое. Цепь. Она все еще не оторвалась от конца стрелы. Эми ощутила глубочайшее изумление от того, что выжила, от самого факта, что осталась в живых. Это было единственной ее эмоцией. Она перекатилась на живот, и орган равновесия, сбитый с толку долгим полетом, едва не вызвал у нее тошноту. Тем не менее она ухитрилась встать на четвереньки и поползла к краю стрелы.

Питер лежал на мостике лицом вниз. На первый взгляд не казалось, что он жив. Повсюду была кровь, а его шея была выгнута неестественным образом. Но когда Эми поползла к нему, зовя его по имени, то услышала еле различимый звук дыхания, а потом и увидела, как дернулась его рука.

– Я иду, – сквозь слезы сказала она. – Я иду к тебе, только держись.

Времени у нее не слишком много; неустойчивое равновесие крана долго не продлится. В любой момент вся эта штука может завалиться набок и упасть на асфальт внизу. Встав на колени на мостике, Эми подсунула руки под плечи Питера. Она судорожно дышала; пот заливал ей глаза и рот. В несколько рывков она дотащила его до конца стрелы и стащила на пол.

Перекатила его на спину. Его тело казалось совершенно обмякшим, но глаза были открыты. Эми взяла его ладонью под подбородок, чтобы он посмотрел на нее. Его язык шевелился за зубами, раздался булькающий звук; он пытался говорить.

– Ты ранен, – сказала она. – Лучше не пытайся.

Мышцы на его лице напряглись, а глаза сильно расширились. Она поняла, что он смотрит не на нее. Он смотрел ей за спину.

С губ Питера сорвалось единственное слово, последнее в его жизни:

– Фэннинг.

Сломанный конец ножа для масла вонзился в глаз создания. Брызнула прозрачная жидкость. Майкл попытался удержать нож, но металлическая рукоятка выскользнула из его пальцев, когда создание пронзительно завизжало и, шатаясь, попятилось с торчащим из глаза ножом. Теперь у Майкла не осталось ничего, кроме сковородки. Когда другая тварь ринулась вперед, Майкл изо всех сил взмахнул сковородкой, ударяя твари по голове сбоку, и упал набок, все так же прижимаясь к стене. И поднял сковородку перед собой.

Зараженный сбил ее в сторону.

Майкл перекатился на живот и закрыл голову руками.

С яростным ревом Фэннинг ринулся на нее. Секундное замешательство, и она уже лежала на спине, а Фэннинг сидел верхом на ней, смыкая когти на ее шее. Кожа на его лице почернела и обуглилась, плоть разошлась длинными пузырящимися полосами, открыв мускулы под ней; губ у него не осталось, и его рот превратился в ухмылку скелета, из обнаженных зубов. Из его глазниц свисали клочки чего-то мокрого; глазные яблоки лопнули. Эми попыталась дышать, но воздух не мог пройти сквозь ее горло, сдавленное руками Фэннинга. Струи слюны из его рта летели ей в глаза. Она молотила руками по его рукам и лицу, но ее удары были слишком слабы. Пол начал дрожать; кран начинал падать. Поле зрения Эми сократилось до узкого тоннеля. Она перестала размахивать руками и провела ими по полу. Он слепой, сказала она себе. Он не видит, что ты делаешь. Дрожание пола становилось все сильнее; раздался визг рвущегося металла, и стрела дернулась вверх.

Вот она, у нее в руке. Цепь.

Она обвила цепь вокруг шеи Фэннинга, и его лицо и тело дернулись; Эми ощутила, как давление на ее горло на мгновение ослабло. Стрела крана начала уходить обратно, наружу. Быстро свернув второе кольцо цепи, Эми накинула его на голову Фэннингу.

Фэннинг отпустил ее и выпрямился. Поднял руку, ощупывая свое горло. Цепь быстро натягивалась.

– Ищи ее, – сказала Эми.

Он не издал крика. Он покинул этот мир в мгновение ока. Только что был здесь, и вот его уже нет, его выдернуло в клубящуюся пыль, дабы его тело соединилось с прахом исчезнувшего города.

* * *

И все кончилось.

Майкл долго ждал. Тишина выглядела уловкой. Но шли секунды, и ничего не происходило. И он понял, что что-то изменилось.

Убрал руки от глаз и посмотрел.

Зараженные были мертвы. Тот, которого он стукнул сковородкой, лежал у его ног, скорчившись в позе эмбриона. Двое других были в дальнем конце комнаты, в такой же позе – даже тот, что с ножом в глазу, по которому до сих пор стекала кровянистая жидкость. Было нечто трогательное в их позах, будто их внезапно сморило усталостью и они упали на пол и заснули.

Он уцепился за плиту, чтобы встать, и, хромая, пошел по коридору, по следу из собственной крови. Взял с вешалки еще один шарф, перебинтовал ногу и выбрался наружу. Пробивающийся сквозь облака пыли свет вечернего солнца окрасил их в красный цвет. Майкл двинулся на восток, в сторону Лафайетт-стрит, а потом свернул на север. И, лишь пройдя еще один квартал, убедился в том, что произошло.

Зараженные лежали повсюду. На тротуарах. На улице. На крышах старых машин. Все – в одной и той же позе эмбриона, свернувшись, будто дети в постелях, уставшие после долгого дня. Это было зрелище не смерти, а, скорее, немыслимого коллективного сна. Их тела, как и город, частью которого они так долго были, начали обращаться в прах. Великое, печальное и радостное чудо, слишком тяжелое, чтобы его вынесло человеческое сознание. Майкл шел вперед, ковыляя. Где-то вдалеке все так же звучал грохот. Этот распад, это жертвоприношение, будет длиться месяцы, годы, быть может столетия, пока великий город не погрузится в море полностью. Однако сейчас, когда Майкл шел мимо этих тел, все вокруг охватило бесконечное спокойствие, мир замер в восхищении, в ладони момента лежала история.

И Майкл Фишер сделал единственное, что был в состоянии сделать. Он рухнул на колени и заплакал.

* * *

Питер начал умирать.

Эми ощущала, как слабеет его дух; сила Фэннинга оставляла его. Его глаза были открыты, но свет в них угасал. Скоро его не станет.

– Не оставляй меня. – Она подняла его руку и прижала к своей щеке; его плоть холодела. Мышцы его лица размягчались, предвещая смерть. – Умоляю, – сказала она, и ее сотрясли рыдания. – Не оставляй меня одну.

Пришло время отпустить его, попрощаться, однако сама мысль об этом была невыносима; она была неприемлема. Возможно, есть способ. Чернейший поступок – едва не предательство. И она мгновенно ощутила себя вне своего тела. Будто со стороны видела себя, берущую в руку осколок стекла и режущую себе его краем ладонь. Кровь потекла из раны и быстро образовала алую лужицу в ее ладони. Она взяла за руку Питера и сделала то же самое. Последнее мимолетное сомнение, и она приложила его ладонь к своей и сплела пальцы с его пальцами. Ощутила слабый рывок; Питер сжимал пальцами ее ладонь, все сильнее.

Она закрыла глаза.

XII. За пределами свободы

Ведь душа моя воскреснет и из тьмы войдет во свет, Убоюсь ли ночи, звезды я любивший столько лет.

Сара Уильямс

«Старый астроном»

83

Эми и Майкл разбили лагерь в Центральном Парке, вдали от зоны разрушений. У них ушла почти неделя, чтобы найти друг друга; центр острова был завален непроходимыми горами развалин и хлама. Лишь на утро шестого дня Эми услышала его голос вдали. Майкл появился среди развалин, призрачный силуэт, покрытый прахом. К этому времени Эми уже поняла, что Алиши не стало; ее присутствия, ее духа не было нигде, во всем этом мире. И все равно, когда Майкл рассказал ей, что произошло, столкновение с реальностью подкосило ее. Она села на землю и заплакала.

– А Питер? – нерешительно спросил Майкл.

Эми покачала головой, не поднимая взгляда. Нет.

Они оставались тут три недели, чтобы отдохнуть и набрать припасов. Силы Майкла понемногу восстанавливались. Совместными усилиями они соорудили небольшую коптильню и наставили ловушек на мелкую дичь. Ходя по парку, они нашли множество пригодных в еду растений, даже несколько яблонь, усыпанных блестящими яблоками. Майкл беспокоился, что вода в водохранилище испорчена морской водой, но этого не случилось; они принесли с «Наутилуса» фильтр для воды, чтобы очищать ее от мусора. Время от времени раздавался грохот очередного обрушившегося здания, за которым следовала тишина, казавшаяся еще более глубокой. Поначалу это их беспокоило, но потом они привыкли к этому шуму и даже перестали замечать его.

Шли долгие летние дни, солнце пекло. Как-то рано утром они проснулись от удара грома. Грозы одна за другой прокатились по городу. Когда наконец показалось солнце, воздух стал другим. Парк засиял свежестью, с листьев деревьев смыло всю пыль.

В последнюю ночь в лагере Майкл достал откуда-то бутылку виски. Он нашел ее в многоквартирном доме, когда ходил по городу в поисках инструмента и одежды. Пробка была запечатана, а стекло бутылки покрылось таким слоем пыли, что он походил на слой земли. Они сидели у костра, и Майкл первым попробовал его.

– За тех, кто не с нами, – сказал он, поднимая бутылку и делая хороший глоток.

У него задвигался кадык, он закашлялся, но на его лице появилось торжествующее выражение.

– О, тебе это понравится, – с трудом сказал он, протягивая бутылку Эми.

Эми отпила немного, чтобы лучше ощутить вкус, а затем, как до этого Майкл, запрокинула бутылку и наполнила рот виски. Богатый вкус с оттенком дыма вспыхнул на ее языке, наполняя ее рот и нос теплом и пощипывая.

Майкл с любопытством поглядел на нее, приподняв брови.

– Лучше не торопись, – сказал он. – Ты ведь пьешь скотч стадвадцатилетней выдержки.

Эми сделала второй глоток, наслаждаясь вкусом.

– У него вкус… прошлого, – сказала она.

На следующее утро они свернули лагерь и отправились на юг, через парк, а потом по Восьмой авеню. Дойдя до берега, погрузили в «Наутилус» последние из припасов Майкла. Сначала он пойдет до Флориды, там пополнит припасы, потом длинный переход до побережья Бразилии, вдоль берега, и дальше, пока он не достигнет Магелланова пролива. Пройдя его, снова сделает остановку, чтобы отдохнуть и пополнить припасы в последний раз, и пойдет дальше, через южную часть Тихого океана.

– Ты уверен, что сможешь найти их? – спросила Эми.

Майкл беспечно пожал плечами, они оба понимали, насколько опасно то, что он затеял.

– После всего, что было здесь, может ли быть еще тяжелее?

Он замолчал, осторожно глядя на нее.

– Я знаю, что ты считаешь, что не можешь отправиться со мной… – начал он.

– Не могу, Майкл.

Он тщетно искал нужные слова.

– Просто… как ты дальше тут будешь жить? Совсем одна.

У Эми не было ответа, по крайней мере, такого, чтобы он выглядел осмысленным для Майкла.

– Придется постараться.

Она посмотрела на его печальное лицо.

– Со мной будет все в порядке, Майкл.

Они договорились расстаться без сантиментов, что так будет лучше, но когда наступил этот момент, это казалось им не просто глупым, а абсолютно невозможным. Они обнялись и долго так стояли.

– Знаешь, она любила тебя, – сказала Эми.

Он тихо плакал. Они оба плакали.

Майкл тряхнул головой.

– Уж и не знаю, так ли это.

– Возможно, не так, как тебе хотелось бы. Но иначе она не умела.

Эми слегка отодвинулась и приложила ладонь к его щеке.

– Не забывай это, Майкл.

Они разошлись. Майкл встал у транца, Эми отвязала канаты. Хлопнул парус, и яхта устремилась прочь. Майкл помахал рукой, стоя на корме; Эми помахала рукой в ответ. Благослови и храни тебя Бог, Майкл Фишер. Она смотрела, как яхта уменьшается, уходя в бесконечность.

Надела рюкзак и двинулась на север. К тому времени, когда она достигла моста, уже миновал полдень. Яркое летнее солнце отражалось в воде, далеко внизу. Эми перебралась по мосту и остановилась на противоположной стороне, чтобы попить и отдохнуть, а потом снова надела рюкзак и продолжила свой путь.

До Юты было четыре месяца пути.

Стоя на смотровой площадке Эмпайр-Стейт билдинг – одного из последних оставшихся в целости сооружений между Центральным Вокзалом и морем, – Алиша смотрела, как «Наутилус» уходит вдоль по Гудзону.

У нее ушло почти два дня, чтобы забраться наверх. Двести четыре лестничных пролета, по большей части в полной темноте, мучительное восхождение с самодельным костылем, а когда боль стала слишком сильной – то на четвереньках. Она не один час пролежала на лестничных площадках, тяжело дыша и обливаясь потом, раздумывая, сможет ли она двинуться дальше. Ее тело было сломлено; ее телу пришел конец. В тех местах, где оно не болело, вместо боли было лишь пугающее онемение. Огоньки жизни один за другим угасали внутри нее.

Но ее сознание и мысли оставались. Ее, не Фэннинга и не Эми. Она не помнила, как ей удалось выбраться из тоннеля метро; ее просто как-то выбросило на сухое место. Остальное – фрагментами, проблесками. Она помнила лицо Майкла в ореоле солнечного света, его руку, протянутую к ней; ударивший в нее поток воды невероятной силы, почти планетарной; полная потеря воли, ее тело, кувыркающееся и погружающееся; первый непроизвольный глоток воды, от которого она начала задыхаться, и ее горло рефлекторно раскрылось, чтобы сделать следующий вдох, вода, все глубже проникающая в легкие; боль, а потом милосердие, когда боль начала уходить; ощущение распада, ее тело и мысли, теряющие определенность, будто затухающий с расстоянием радиосигнал; а потом вообще ничего.

Она очнулась и была совершенно озадачена. Сидела на скамейке; ее окружал небольшой парк из переросших деревьев и детская площадка, заросшая высокой травой. Постепенно ее осознание окружающего улучшалось. По периметру парка лежали огромные кучи обломков, хотя сам парк чудесным образом оказался нетронутым. Ее одежда промокла, во рту стоял вкус соли. Она ощущала провал в памяти между теми событиями, которые помнила, и нынешней ситуацией, спокойствие которой выглядело полнейшим анахронизмом, тем, чего она ранее никогда не испытывала. Она вяло подумала насчет того, не умерла ли она – быть может, она уже призрак. Но когда она попыталась встать, ее тело пронзила боль, и она поняла, что это не так; смерть, без сомнения, должна была бы избавить ее от телесных ощущений.

Потом она поняла главное. Вирус исчез.

Не мутировал в какое-то новое состояние, как это произошло у Фэннинга и Эми, восстановив им человеческий облик, но оставив иные способности. Вируса внутри ее не было вообще. Вода каким-то образом убила его, а потом вернула ее к жизни.

Как такое возможно? Лгал ли ей Фэннинг? Но она стала тщательно вспоминать и поняла, что он ни разу ей не говорил, среди многого прочего, что вода убьет ее, ту, которая не являлась ни полностью Зараженной, ни полностью человеком, представляла собой нечто среднее. Возможно, он чувствовал, что происходит внутри ее на самом деле; возможно, просто не знал. Какая ирония! Она бросилась с кормы «Бергенсфьорда», намереваясь умереть, однако именно вода стала ее спасением в конечном счете.

Что это значит, быть живой. Ощущать запахи, звуки и вкусы этого мира нормально, а не обостренно. Наконец-то остаться одной, внутри своего сознания. Она наслаждалась этим, будто дыша чистейшим воздухом. Как удивительно и чудесно, как неожиданно. Снова стать просто человеком, целиком и полностью.

Фэннинг мертв. Сначала она поняла это, глядя на развалины города, а потом увидев тела, сжавшиеся в комок и рассыпающиеся в прах. Она укрылась в полуразрушенном винном магазине. Возможно, остальные ищут ее, возможно и нет, считая, что она погибла. Наутро второго дня она услышала чей-то голос. Это был Майкл.

– Эй!

Его голос эхом отдавался на безмолвных улицах. Майкл, ответила она, найди меня! Я здесь! Но потом вдруг поняла, что на самом деле не произнесла эти слова вслух.

Это было загадочно. Почему она не отозвалась? Что это за желание, хранить молчание? Почему она не крикнула ему, где она? Его крики затихли и пропали вдали.

Она стала ждать, когда же она поймет значение этого своего поступка. Осознает все, чтобы планировать свои действия. Шли дни. Когда шел дождь, она выставляла наружу кастрюли, собирая воду, так она утоляла жажду, хотя еды у нее не было, как и желания ее искать; этот вопрос казался ей до странности несущественным; она вообще не была голодна. Она много спала, ночи напролет, да и дни тоже. Долгие промежутки бессознательного состояния, глубокого, в котором ей снились сны, эмоциональные и яркие. Иногда она видела себя в них маленькой девочкой, сидящей снаружи от стены Первой Колонии. Иногда – молодой девушкой, стоящей на Страже с арбалетом и кинжалами. Ей снился Питер. Снилась Эми. Снился Майкл. Снились Сара и Холлис, Грир, часто снился величественный Солдат. Перед ее мысленным взором разворачивались отдельные дни и целые эпизоды ее жизни.

Но самым важным среди этих снов был сон о Роуз.

Он начался в лесу, туманном и темном, как в детской сказке. Она охотилась. Осторожно скользя в густых кронах деревьев, почти летя, с луком наготове. Отовсюду доносились тихие звуки и шорохи мелкой дичи в траве и кустах, но цели ускользали от нее. Как только она засекала место, откуда донесся звук – хруст ветки, шуршание сухих листьев, звук сразу же перемещался ей за спину, будто лесные обитатели играли с ней.

Она оказалась в другом месте, на открытых полях с высокой травой. Солнце село, но еще не стемнело. Чем дальше шла, тем выше становилась трава. По пояс, потом по грудь. Свет вокруг – мягкое слабое свечение – не менялся, и у него не было определенного источника. Она услышала где-то впереди другой звук. Смех. Радостный и веселый смех маленькой девочки.

– Роуз! – закричала она, инстинктивно поняв, что это голос ее дочери. – Роуз, где ты?

Она ринулась вперед. Трава хлестала ей по лицу и глазам. Сердце сжалось от отчаяния.

– Роуз, я не вижу тебя! Помоги мне найти тебя!

– Мама, я здесь!

– Где?

Алиша уловила какое-то движение, впереди справа. Промелькнувшие рыжие волосы.

– Сюда! – дразнила ее девочка. Она смеялась, играя. – Не видишь меня? Я же здесь!

Алиша ринулась к ней. Но, как и звери в лесу, ее дочь, казалось, была везде и нигде. Ее голос доносился отовсюду.

– Я здесь! – певучим голосом кричала Роуз. – Найди меня! Подожди меня!

– Найди меня, мама!

Внезапно трава исчезла. Алиша оказалась на пыльной дороге, уходящей вверх по небольшому холму.

– Роуз!

Молчание.

– Роуз!

Дорога манила ее вперед. Она шла, и у нее появилось ощущение, что это за место. Оно вне мира, ей известного, и в то же время его часть, скрытая реальность, которую можно заметить краем глаза, но в которую нельзя попасть в этой жизни. С каждым следующим шагом ее тревога ослабевала. Будто некая невидимая сила, милосердная, вела ее туда. Она взошла на холм и снова услышала далекую музыку смеха ее дочери.

– Иди ко мне, мама! – напевала девочка. – Иди ко мне.

Алиша добралась до вершины холма.

И проснулась.

Она так и не увидела, что ждало ее в долине за холмом, но ей казалось, что она знает это и знает значение остальных снов – про Питера, Эми, Майкла и всех тех, кого она любила и кем была любима.

Она прощалась.

Пришла ночь, и Алише ничего не приснилось. Она проснулась с ощущением завершенности. Все, что она собиралась сделать, исполнено; дело ее жизни сделано.

Опираясь на костыль, который она смастерила из куска дерева, она пошла по обломкам. Три квартала на север, один квартал на запад. Даже такой короткий переход заставил ее хватать ртом воздух от боли. Она начала подъем утром; к ночи добралась до пятьдесят седьмого этажа. Вода почти кончилась. Она легла спать на полу офиса с большим окном, чтобы утром солнце разбудило ее, и она продолжила свое восхождение с рассветом.

Было ли совпадением то, что именно в это утро Майкл поднял парус? Алиша предпочла думать, что нет. Что вид «Наутилуса», уходящего с попутным ветром, был знаком, предназначенным для нее. Чувствовал ли ее Майкл? Ощутил ли, что она смотрит на него сверху? Это было невозможно, но Алише было приятно думать, что это так – что он может внезапно поглядеть вверх, изумленно, будто ощутив дуновение ветерка. «Наутилус» вышел из внутренней бухты и устремился в открытое море. Вода ослепительно блестела в лучах солнца. Вцепившись в балюстраду, Алиша смотрела, как крохотный силуэт яхты становился все меньше, исчезая. Не кто-нибудь, а Майкл, подумала она. Однако это оказался именно он. Именно он спас ее.

Поверх балюстрады шла высокая загородка, загнутая внутрь; когда-то она окаймляла всю балюстраду, ограждая смотровую площадку; многие ее секции остались целы, но не все. Алиша оставила себе немного воды. И теперь выпила ее. Какая сладкая, а всего лишь – собранный дождь. Она ощутила глубочайшее чувство взаимосвязи всего сущего, вечное колесо роста и увядания жизни – подобно воде, берущей начало в море, возносящейся, собирающейся в облака, проливающейся с небес дождем, чтобы быть собранной, как сделала это она. Теперь эта вода стала частью ее самой.

Алиша села на балюстраде. Внизу, снаружи, был небольшой карниз. Она развернула тело, приподнимая непослушные ноги руками, чтобы перекинуть их через ограждение. Спиной к зданию, подвинулась на пару дюймов вперед, и ноги коснулись карниза. Как это делается? Как следует попрощаться с миром? Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Поняла, что плачет. Не от печали – о нет, не от этого – хотя ее слезы и имели определенное отношение к печали. Это были слезы печали и радости одновременно, оттого, что все было сделано и окончилось.

Моя дорогая, моя Роуз.

Оттолкнувшись ладонями, она выпрямилась. Пространство разверзлось у нее под ногами, и она обратила взгляд к небу.

Роуз, я иду, я скоро буду с тобой.

Кто-нибудь сказал бы, что она упала. Другой – что полетела. Правы были бы оба. Алиша Донадио – Алиша Клинок, Новая Жизнь, Капитан Стражи и Солдат Экспедиционного Отряда – умерла точно так же, как и жила.

Умерла в полете.

Наступила ночь.

Эми была где-то в Нью-Джерси. Оставив позади большие дороги, она углубилась в сельскую местность, в глушь. Руки и ноги отяжелели от сильной, но приятной усталости. Когда стемнело, она разбила лагерь в поле, мерцающем огоньками светлячков, съела свой нехитрый ужин и легла на землю, глядя на звезды.

Иди ко мне, подумала она.

Сверху и вокруг в небесах плясали огоньки света. Из-за деревьев поднялась полная луна, тени стали отчетливее.

Я жду тебя. Я всегда ждала. Иди ко мне.

Полнейшая тишина, замер даже воздух. Неспешно текло время. И внутри ее будто легкое прикосновение перышка.

Эми.

Она услышала шорох, увидела, как колышутся ветви деревьев, у дальнего края поля. Питер спрыгнул. Он только что съел, белку, быть может, мышь или маленькую птичку; она чувствовала его довольство, удовлетворение, полученное им в процессе еды, будто по ее жилам волнами прокатывалось тепло. Когда он двинулся к ней, минуя светлячков, Эми встала. Их было так много, так, будто он, будто они оба плыли в океане звезд.

Эми.

Его голос, будто легкий ветерок тоски, выдыхающий ее имя.

Эми, Эми, Эми.

Она подняла руку, и Питер сделал то же самое. Пропасть между ними становилась все меньше. Их пальцы сплелись, и она ощутила мягкое прикосновение ладони Питера к своей ладони.

Я теперь?..

– Да, – ответила она, кивая.

И… я твой? Я принадлежу тебе?

Она ощутила его недоумение. Душевная рана еще свежая, дезориентация. Она крепче сжала пальцы, сильнее прижимая ладонь, и пристально посмотрела ему в глаза.

– Ты мой, а я твоя. Мы принадлежим друг другу, ты и я.

Молчание.

Мы принадлежим друг другу, ты и я.

– Да, Питер.

Питер.

Он сосредоточился на этой мысли.

Я Питер.

Она коснулась ладонью его щеки.

– Да.

Я Питер Джексон.

Ее глаза наполнились слезами. Лунная ночь была потрясающе тиха, все послушно замерло, а они двое стояли, будто два актера на сцене с черными кулисами и единственным прожектором, освещающим их.

– Да, это ты. Ты мой Питер.

А ты моя Эми.

Пока она шла на запад – и еще многие годы после того, – он каждый раз приходил к ней именно так. Этот разговор повторялся бесчисленное число раз, будто заклинание или молитва. Каждая встреча была как первая; поначалу он не мог запечатлеть ее в памяти, ни предыдущую ночь, ни иные события, ей предшествовавшие, будто каждый раз он заново рождался в этом мире каждую ночь. Но годы сложились в десятилетия, и человек внутри этого тела – истинная, духовная сущность – восстановил свою власть над ним. Да, он больше никогда не будет говорить, но они будут говорить обо всем, слова будут струиться сквозь прикосновение их рук, их двоих, наедине среди звезд.

Но это случилось позже. А сейчас, стоя на поле среди светлячков, в свете летней луны, он спросил ее:

Куда мы идем?

Она улыбнулась сквозь слезы.

– Домой, – сказала Эми. – Мой Питер, любовь моя. Мы идем домой.

Майкл вышел из бухты. Город был уже едва виден за кормой. Пришло время решать. На юг, как он сказал Эми, или совершенно в другом направлении?

Даже не вопрос.

Он развернул «Наутилус» на северо-восток. Ветер попутный, волна слабая, море мягкого зеленого цвета. На следующий день он обогнул оконечность Лонг-Айленда и вышел в открытое море. Через три дня после отплытия из Нью-Йорка он пристал к берегу Нантакета. Остров был потрясающе прекрасен, с длинными пляжами с белым песком и мощным пенным прибоем. Здесь, похоже, вообще не было никаких зданий или он просто не увидел их; все следы цивилизации смыло могучей дланью океана. Став на якорь в закрытой бухте, он выполнил последние расчеты и на рассвете вышел в море.

Вскоре океан стал другим. Все темнее и суровее. Он вышел в открытое море, удаляясь от суши. Не чувствовал страха, лишь возбуждение и где-то в глубине правильность происходящего. Его корабль, его «Наутилус», крепок; у него есть ветер и море, и звезды, что поведут его. Он надеялся достичь берега Англии за двадцать три дня, хотя, возможно, этого и не произойдет. Слишком много неизвестных факторов. Может, это займет месяц, может, больше; может, он окажется во Франции или даже в Испании. Это не имело значения.

Майкл Фишер был намерен узнать, что там.

84

Фэннинг осознавал окружающее медленно, частями. Сначала ощущение холодного песка под ногами; затем шорох волн, мягко набегающих на безмятежный берег. По прошествии неизвестного промежутка времени проявилось и другое. Ночь. Звезды, густо усыпавшие бархатную черноту неба, безмерно глубокую. Прохладный неподвижный воздух, будто целый день шел дождь. Наверху, позади него, на крутом утесе, поросшем взморником и приморской сливой, стояли дома; их белые стены слегка светились, отражая свет луны, восходящей над морем.

Он пошел. Края брюк намокли; похоже, он где-то забыл ботинки или вообще оказался в этом месте без них. У него в голове не было определенной цели, просто ощущение, что в данной ситуации правильно будет идти. Неожиданная обстановка и ощущение пластичности реальности не пробудили в нем тревогу. Напротив, все ощущалось как неизбежное, следовательно, успокаивающее. Когда он попытался вспомнить, что могло произойти с ним, прежде чем он оказался в этом месте, он не смог ничего вспомнить. Он знал, кто он такой, однако его личная история, казалось, была лишена определенной связности. Он знал, что было время, когда он был ребенком. Однако этот период жизни, как и остальные, воспринимался им как набор ощущений и эмоций с оттенком метафоры. К примеру, его мать и отец существовали в его памяти не как отдельные личности, а как ощущение тепла и безопасности, будто тебя положили в ванну. Город, в котором он вырос, названия которого он не мог вспомнить, был не отдельной административной единицей с домами и улицами, а неким видом из окна на летний дождь, падающий на листья деревьев. Все это было очень странно, не тревожно, а просто неожиданно, особенно то, что его взрослая жизнь, похоже, была совершенно неведома ему. Он знал, что в этой жизни он радовался и печалился; что очень долгое время ему было очень, очень одиноко. Однако когда он пытался восстановить ее обстоятельства, то мог вспомнить лишь часы.

Очень долго он шел в этом непредвиденном и, в целом, приятном состоянии беспамятства по широкому бульвару песка у кромки воды. Луна поднялась от горизонта и стояла высоко. Высокие, горделивые волны, безбрежное небо. Через какое-то время он увидел вдалеке силуэт. Долгое время фигура не приближалась, а потом стала увеличиваться, будто он смотрел на нее в телескоп.

Лиз сидела на песке, обхватив колени и глядя на воду. На ней было белое платье из какой-то полупрозрачной ткани, легкой, будто у ночной рубашки; ее ноги, как и у него, были босыми. Он с трудом вспомнил, что с ней что-то случилось, нечто очень нехорошее, но не мог вспомнить, что именно; она просто ушла, вот и все, а теперь она вернулась. Он был рад, очень рад увидеть ее, и хотя она не выказывала, что осознает его присутствие, у него было сильное ощущение, что она ждала его.

– Лиз, привет.

Она посмотрела на него; ее глаза блестели в свете звезд.

– Ну, вот ты и пришел, – сказала она, улыбаясь. – Я все думала, когда же ты сюда доберешься. Ты мне ничего не принес?

Принес, на самом деле. Он держал в руках ее очки. Как любопытно.

– Можно, я их надену?

Она взяла у него очки, снова повернулась лицом к воде и надела их.

– Вот, – сказала она, удовлетворенно кивнув. – Так намного лучше. Я без них ничего не вижу. Вся эта красота прошла мимо меня, если по правде. Но теперь я все просто прекрасно вижу.

– Где мы? – спросил он.

– Почему бы тебе не сесть?

Он опустился на песок рядом с ней.

– Превосходный вопрос, – сказала Лиз. – На пляже, таков ответ. Это пляж.

– Как долго ты здесь уже?

Она прижала палец к губам.

– Ну разве это не смешно? Всего пару минут назад, думаю, я сказала бы, что уже достаточно долго. Но теперь, когда ты здесь, кажется, что совсем недолго.

– Мы одни?

– Одни? Да, думаю, да.

Она помолчала, и на ее лице появилось озорное выражение.

– Ты действительно ничего не узнаешь здесь, да? Это нормально; нужно некоторое время, чтобы приспособиться. Поверь мне, когда я только попала сюда, я понятия не имела, что происходит.

Он огляделся. Да, точно, он бывал в этом месте.

– Мне всегда было интересно, – продолжала Лиз, – что случилось бы, если бы тогда ночью ты меня поцеловал? Насколько иной была бы наша жизнь? Конечно, ты бы вполне мог это сделать, если бы я не была так пьяна. Какую дурочку, наполненную жалостью к себе, я из себя строила. Я во всем виновата с самого начала.

И он сразу же вспомнил. Пляж у дома ее родителей на Кейп-Код, вот где они. В этом самом месте, очень давно, он позволил жизни пройти мимо, не сказав то, что ощущал сердцем.

– Как мы… здесь оказались?

– О, думаю, вопрос не «как».

– А какой же вопрос?

– Вопрос, Тим, в том, «зачем».

Она очень внимательно смотрела на него. Смотрела так, как смотрят на больного, которого хотят утешить. Она взяла его ладонь в свою так, что он и не заметил, когда. Теплая, как чашка с чаем.

– Все хорошо, – тихо сказала она. – Теперь ты можешь выпустить это.

И его сознание внезапно нырнуло в самую гущу. Он вспомнил все. Прошлое бурлило внутри его, все, без остатка. Он видел лица; он проживал дни; он прожил час своего рождения и каждый, что последовал за ним. У него было ощущение, что он задыхается; его легкие не могли вобрать в себя воздух.

– Это все, что ты должен сделать, выпустить это.

Она обняла его. Он дрожал, плакал, так плакал, как никогда еще во всей его жизни. Все его печали, вся его боль, все те ужасные дела, что он совершил.

– Все прощено, мой милый, любовь моя. Все прощено, без остатка. Все, что ты любил, вернется к тебе. Именно поэтому ты пришел.

Он дрожал и стонал. Он возносил к небесам крики. Волны приходили и уходили, блюдя древний ритм; звезды изливали на него свой предвечный свет.

Я здесь, говорила Лиз, его Лиз. Все уже кончилось, все будет хорошо. О возлюбленный мой, я здесь.

Это заняло некоторое время. Это заняло дни, недели, годы. Но это не имело значения. Все это пройдет в мгновение ока. Все уйдет в прошлое, кроме одного, и этим одним будет любовь.

XIII. Гора и звезды

Хор звезд, всходивших в час, как мы пошли, Склоняется: пойдем без замедленья.

Данте Алигьери

«Ад»

85

– Глуши их, – сказала Лора.

Рэнд непонимающе поглядел на нее. Они были в машинном отделении – изнуряющая жара, дрожащий от ритмичного гула двигателей воздух. Мощный обнаженный торс Рэнда блестел от пота.

– Ты в этом уверена?

У них осталось четыре с половиной тонны топлива.

– Умоляю, не спорь со мной, – сказала Лора. – Можно подумать, у нас выбор есть.

Рэнд поднес ко рту рацию.

– Значит так, господа. Мы останавливаем главные двигатели. Вейр, переключи генератор на внешнюю шину – только помпы, освещение и опреснители.

Щелчок. Голос Вейра.

– Это Лора сказала?

– Ага, сказала. Передо мной стоит.

Миновала секунда; гул начал стихать, на смену ему пришло тихое гудение. Лампы под решетчатыми колпаками у них над головами мигнули, погасли и нехотя загорелись снова.

– Ну и что? – спросил Рэнд. – Умрем посреди воды?

У Лоры не было ответа на этот вопрос.

– Извини, не следовало так говорить.

Лора махнула рукой.

– Забудь.

– Я знаю, что ты сделала все, что могла. Все сделали.

Ответить ей было нечего. Двадцать тысяч тонн стали, дрейфующие посреди океана.

– Может быть, что-то еще сработает, – предположил Рэнд.

Лора прошла по кораблю, поднимаясь на палубу, и вошла в штурманскую рубку. Утро тридцать девятого дня в море, а солнце вблизи экватора уже жарит, как печка. Ни малейшего дуновения ветра; море совершенно гладкое. Многие пассажиры расположились на палубе, в тени брезентовых навесов. На картографическом столе лежали листы толстой волокнистой бумаги с последними расчетами, сделанными Лорой. Когда они огибали мыс Горн, течения едва не остановили их, они еле двигались вперед с работающими на полной мощности двигателями, а огромные волны прокатывались по палубе одна за другой, и всех тошнило. Они медленно продвигались, день за днем, а Лора смотрела, как движутся указатели топлива в баках. Цена их продвижения была ужасающе очевидна. Они сняли с корабля все, что могли, и выкинули в море: куски переборок, двери, погрузочный кран. Все, чтобы снизить вес, чтобы выиграть столько миль, сколько получится. Они не дошли до места пять сотен миль.

В штурманскую рубку вошел Калеб. Как и Рэнд, он был без рубашки, кожа на его плечах и скулах облезала лохмотьями от солнечного ожога.

– Что происходит? Почему мы остановились?

Стоя на мостике, Лора покачала головой.

– Иисусе.

Мгновение он стоял, ошеломленный, а потом поднял взгляд.

– Как долго?

– Опреснители будут работать еще неделю.

– А потом?

– Я правда не знаю, Калеб.

У него был такой вид, будто ему очень хочется куда-то сесть. И он сел на скамью у картографического стола.

– Люди это скоро поймут, Лора. Мы не можем просто вот так заглушить двигатели, ничего им не сказав.

– Наверное, можем солгать.

– Это идея. Почему бы тебе не придумать, что?

Ее ощущение провала было оглушающим; она слишком вежливо выразилась.

– Прости, ты этого не заслужил.

Калеб протяжно вздохнул.

– Все нормально, я понял.

– Скажи всем, что у нас небольшой ремонт, беспокоиться не о чем, – сказала Лора. – Это даст нам день-два.

Калеб встал и положил руку ей на плечо.

– В этом нет твоей вины.

– А чья же?

– Я серьезно, Лора. Просто не повезло.

Он сжал ее плечо крепче, но почему-то это ее не утешило.

– Я объявлю.

Когда он ушел, она некоторое время сидела в одиночестве. Она была измотанная, грязная, разбитая. Без работающих двигателей корабль будто лишился души, стал инертным, как камень.

Прости, Майкл, подумала она. Я сделала все, что могла, но этого оказалось недостаточно.

Она уронила голову на руки.

Позже она спустилась вниз. Встретила Сару, которая как раз закрыла дверь в каюту Грира.

– Как он?

Сара коротко мотнула головой. Не очень.

– Я не знаю, как долго это еще будет продолжаться.

Она помолчала. И заговорила снова:

– Калеб сказал мне про двигатели.

Лора безразлично кивнула.

– Что ж, дай мне знать, если я чем-то могу помочь. Может, просто не судьба.

– Ты не первая это говоришь.

Лора ничего не ответила, и Сара вздохнула.

– Посмотри, может, у тебя получится его покормить. Я оставила поднос у его койки.

Поглядев вслед идущей по коридору Саре, Лора тихо повернула ручку двери и вошла внутрь. Пахло немытым телом, потом, мочой, кислым дыханием и чем-то еще, вроде гниющих фруктов. Грир лежал на койке лицом вверх, натянув простыню до подбородка и вытянув руки по бокам. Поначалу Лоре показалось, что он дремлет – теперь он спал большую часть времени – но услышав звук открывающейся двери, он повернул к ней голову.

– Я все думал, когда же тебя увижу.

Лора придвинула к краю койки табурет. Грир превратился в тень от тени, мешок с костями. Его плоть, болезненно желтого цвета, выглядела влажной и полупрозрачной, будто внутренние слои луковицы.

– Полагаю, ты заметил.

– Сложно было не заметить.

– Не пытайся меня подбодрить, о’кей? Это уже куча народа пыталась, и мне уже немного надоело. Ладно. Слышала, ты не ешь?

– Едва ли стоит беспокоиться.

– Чушь. Давай покормлю тебя с ложечки.

Он был слишком слаб, чтобы самостоятельно подняться с матраса; Лора усадила его и подсунула подушку между его спиной и переборкой.

– Нормально?

Он еле заметно улыбнулся, ободряюще.

– Лучше некуда.

На подносе стояли чашка воды и миска с овсянкой, а еще ложка и салфетка. Повязав Гриру под горло салфетку, Лора начала кормить его с ложечки овсянкой. Он медленно шевелил губами и языком, так, будто эти простейшие действия требовали от него немыслимой сосредоточенности. Но все-таки смог съесть достаточное количество, прежде чем махнул рукой. Вытерев ему подбородок, Лора поднесла к его губам чашку с водой. Он отпил, совсем немного; у Лоры было чувство, что он сделал это лишь ради того, чтобы не обижать ее. Пока она его кормила, она заметила в изножье койки таз, испачканный кровью.

– Теперь довольна? – спросил он, когда она убрала чашку.

Она едва не рассмеялась.

– Что за вопрос.

– Майкл не зря тебя выбрал. И за прошедшие тридцать девять дней ничего не изменилось.

На ее глазах внезапно выступили слезы.

– Проклятье, Луций, что я людям скажу?

– Пока что не надо им ничего говорить.

– Они сами поймут. Наверное, многие уже поняли.

Грир показал рукой на прикроватный столик.

– Открой тот ящик, – сказал он. – Верхний.

Внутри лежал лист плотной бумаги, сложенный втрое и запечатанный воском. Несколько секунд она просто ошеломленно смотрела на него.

– Это от Майкла, – сказал Грир.

Она взяла лист в руки. Почти ничего не весит – всего лишь бумага, – но в нем есть нечто куда большее; будто письмо из могилы. Лора вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– И что там?

– Это останется между вами. Все, что он мне сказал, – что ты не должна открыть это, пока мы не прибудем к острову. Его приказы.

– Так почему ты отдаешь мне это сейчас?

– Потому что думаю, что это тебе нужно. Он верил в тебя. Он верил в «Бергенсфьорд». Ситуация такова, какова она есть; больше мне нечего тебе сказать. Но все еще может получиться.

Она задумалась.

– Он рассказывал мне, как умерли пассажиры, – сказала она. – Как они убили себя, загерметизировав корабль и перенаправив внутрь выхлоп двигателей.

– Не беги впереди паровоза, Лора.

– Я всего лишь говорю, что он знал, что такое возможно. Хотел, чтобы я была готова.

– Мы еще до такого не дошли. Между «сейчас» и «потом» может случиться многое.

– Мне бы твою веру.

– Возьми взаймы у меня, не проблема. Или у Майкла. Бог свидетель, я брал у него взаймы много раз. Все мы делали это. Если бы не делали, не были бы сейчас здесь.

Снова недолгое молчание.

– Устал? – спросила Лора.

– Ага, слегка, – ответил Грир. Его веки отяжелели.

Она положила ладонь на его руку.

– Просто отдохни, хорошо? Еще зайду к тебе попозже.

Она встала и пошла к двери.

– Лора?

Она повернулась, стоя на пороге; Грир смотрел в потолок.

– Тысяча лет, – сказал он. – Вот сколько.

Лора ожидала продолжения, но его не последовало.

– Не понимаю, – наконец сказала она.

Грир сглотнул.

– В том случае, если Эми и остальные проиграют. Столько нужно ждать, прежде чем кто-нибудь попробует вернуться.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, закрывая глаза.

– Я говорю это только потому, что меня уже может здесь не быть, чтобы сказать тебе это позже.

Она вышла в коридор и вернулась в штурманскую рубку, где села за картографический стол. За стеклом сияло вечернее небо. С юга надвигалась мощная стена облаков, густых и слоистых, будто груды хлопковой ваты; может, им повезет, дождь пойдет. Она смотрела, как солнце опускается за горизонт, бросая в небо последние лучи. И ощутила внезапную усталость. Бедный Луций, подумала она. Бедные все. Ладно, без нее мир не рухнет, решила она и опустила голову на руки, сидя за столом. И вскоре крепко уснула.

Ей снилось многое. В одном сне она снова была маленькой девочкой, потерявшейся в лесу; в другом взаперти в шкафу; в третьем тащила какой-то непонятный тяжелый предмет, не имея права бросить его. Не слишком хорошие сны, но и не кошмары. Один плавно перетекал в другой, не дав предыдущему развиться в полную силу – без кульминации, без момента смертельного ужаса, – и как иногда это у нее бывало, она осознавала, что это ей снится, что обстановка, в которой она пребывает, – всего лишь безвредные символы.

Последний сон Лоры в тридцать девятую ночь в море был вообще не похож на сон. Она стояла в поле. Вокруг царила полная тишина, но она знала, что надвигается опасность. Воздух начал менять цвет, стал сначала желтым, а потом зеленым. Волосы на руках и затылке встали дыбом, будто от статического электричества; одновременно подул сильный ветер. Она запрокинула голову к небу. Серебристо-черные облака над ее головой образовали водоворот. Раздался грохот, она ощутила резкий запах озона, и молния зигзагом ударила в землю прямо перед ней, совершенно ослепив ее.

Она побежала. Полил дождь, стеной, а над ней яростно кружащиеся в водовороте облака влились в один конус, похожий на палец. Земля сотрясалась, громыхал гром, деревья вспыхивали. Гроза преследовала ее. Она отправит ее в небытие. Палец коснулся земли позади нее, и воздух сотряс оглушительный, звериный рев. Ураган подхватил ее, будто сжал в кулаке, и внезапно земля ушла у нее из-под ног. Где-то вдали звучал голос, ее звали по имени. Ее подняло в воздух, она взлетала все выше и выше, ее уносило с лица земли…

– Лора, просыпайся!

Она рывком оторвала голову от стола. Рэнд смотрел на нее. Почему он такой мокрый? И почему все вокруг движется?

– Какого черта ты делаешь? – рявкнул Рэнд. По стеклу рубки хлестали струи дождя и морская вода. – Мы в реальную передрягу попали.

Она попыталась встать со скамейки, и палуба пошла в сторону. Дверь с грохотом распахнулась, в рубку ворвался ветер и дождь. Низкий стон откуда-то снизу, пронизавший весь корпус, и палуба начала крениться в противоположном направлении. Лора покатилась по полу и врезалась в переборку. Мгновение казалось, что они так и будут крениться в том же направлении, но затем направление движения снова изменилось. Схватившись за край стола, она с трудом встала.

– Когда это началось, черт подери?

Рэнд вцепился в спинку штурманского кресла.

– Около тридцати минут назад. Просто налетело ниоткуда.

Они стояли бортом к волне. Сверкали молнии, небеса содрогались; огромные волны перехлестывали через рейлинг.

– Спускайся вниз и запускай двигатели, – приказала Лора.

– Мы потратим остатки топлива.

– Выбора нет.

Лора села в штурманское кресло и пристегнулась; на полу плескалась вода.

– Если у нас не будет хода, нас на куски разнесет. Остается только надеяться, что топлива хватит, чтобы пройти через это. Нам потребуется дать полный ход.

Рэнд вышел, и на смену ему появился Калеб. У него было бледное, как у привидения, лицо, то ли от ужаса, то ли от морской болезни, этого Лора определить не могла.

– Все в трюме? – спросила она.

– Шутишь? Там сейчас соревнование, кто громче завопит.

Лора рывком затянула ремни потуже.

– Будет круто, Калеб. Надо задраить все люки. И скажи людям, чтобы себя привязали, чем смогут.

Мрачно кивнув, Калеб развернулся.

– И закрой эту долбаную дверь!

Корабль соскользнул в следующую впадину, угрожающе кренясь, а потом снова начал переваливаться на другой борт. Топлива почти не осталось, балласта тоже; чтобы перевернуться, много не потребуется. Лора посмотрела на часы. 5.30. Скоро рассвет.

– Черт подери, Рэнд, – пробормотала она. – Ну давай же…

Прыгнули стрелки манометров; пульт ожил, подключенный к бортовой сети. Лора выставила руль, схватилась за секторы газа и сдвинула их до отказа. Стрелка компаса вертелась как безумная. Нос корабля начал мучительно медленно поворачиваться против ветра.

– Давай, подруга!

Нос развернулся против ветра и рухнул вниз, будто корабль скатывался с горы. Палубу окатило тучей брызг. На мгновение носовая часть корабля оказалась под водой, а потом пошла вверх. Корабль встал на дыбы, будто огромный зверь.

– Вот так! – заорала Лора. – За маму!

И повела корабль вперед, в завывающую тьму.

Шторм бушевал двенадцать часов. Много раз, когда очередная гигантская волна врезалась в нос корабля, Лора думала, что им конец. Каждый раз нос корабля падал в бездну и каждый раз поднимался снова.

Шторм даже не стих, он попросту прекратился. Только что завывал ветер, хлестал дождь, и вот уже все кончилось. Так, будто они просто перешли из одной комнаты в другую, из той, где царило буйство, туда, где все пребывает в полнейшем спокойствии. Лора расстегнула ремни. Руки ломило от усталости. Она понятия не имела, что происходит внизу, да и это ее в данный момент, честно говоря, не слишком беспокоило. Она устала, ей очень хотелось пить и писать. Она присела над горшком, который держала на такой случай в штурманской рубке, а потом вышла наружу, чтобы выплеснуть его содержимое за борт.

Облака начали рассеиваться. Мгновение она стояла у рейлинга, глядя на вечернее небо. Она понятия не имела, где они находятся; с того момента, как начался шторм, от компаса особого толка не было. Они выжили, но какой ценой? Топливо почти кончилось. За кормой «Бергенсфьорда» медленно вращались гребные винты, неся их по недвижной поверхности океана.

Открылся главный люк, и появился Рэнд. Поднялся к ней по лестнице. Стал рядом с ней у рейлинга.

– Должен признать, красиво это, – сказал он. – Смешно смотреть на такое после шторма.

– Как ситуация внизу?

Плечи Рэнда повисли от усталости, вокруг глаз у него были темные круги, в бороде что-то застряло, возможно, остатки рвоты.

– Помпы работают – скоро будем совсем сухие. Надо отдать должное Майклу, он знал, как корабли строить.

– Травмы?

Рэнд пожал плечами.

– Пара сломанных рук, насколько я слышал. Порезы, царапины. Сара уже этим занимается. Удачно, что все еще неделю есть не захотят, учитывая, сколько у нас еды осталось.

Мгновение он глядел на нее.

– Хочешь, чтобы я заглушил двигатели? – осторожно спросил он. – Решать тебе.

Она задумалась.

– Подожди немного.

Они некоторое время стояли молча, глядя, как по правому борту заходит солнце. В небе рассеивались последние облака, пурпурные в свете заката. Вода по левому борту у носа забурлила, рыбы поднялись к поверхности, за едой. На глазах у Лоры крупная птица с черными кончиками крыльев и желтоватой головой низко пронеслась над водой, резко ткнула в воду клювом, поймала рыбу, закинула ее себе в глотку и начала медленно подниматься выше, улетая вдаль.

– Рэнд. Это птица.

– Знаю, что птица. Видел птиц и раньше.

– Ага, только не посреди океана.

Она ринулась в штурманскую рубку и вернулась с биноклем в руках. Сердце бешено колотилось, пульс стучал в горле. Она прижала бинокль к глазам и начала оглядывать горизонт.

– Есть что-нибудь?

Лора подняла руку.

– Тихо.

Она начала медленно поворачиваться. И, глядя почти четко на юг, остановилась.

– Лора, что ты видишь?

Она еще пару секунд смотрела в бинокль, чтобы убедиться. Матерь божья, подумала она. И опустила бинокль.

– Несите сюда Грира, – сказала она.

К тому времени, когда им удалось вынести его на палубу, уже начало темнеть. Луцию уже не было больно, этот этап был позади. Его глаза были закрыты; похоже, он не понимал, где он находится и что происходит. Калеб и Холлис несли его на носилках под присмотром Сары. Остальные собрались вокруг них; по кораблю уже пошли слухи. Пим с Тео и девочками, Дженни и Ханна, Джок и Грейс с их маленьким сыном, члены команды, уставшие от долгого сражения со штормом. Все разошлись в стороны, пропуская носилки.

Они принесли его на нос и опустили ножки носилок. Лора присела рядом и обхватила его руку пальцами. У него была холодная и сухая кожа, мешком висящая поверх костей.

– Луций, это я, Лора.

В глубине его горла раздался тихий стон.

– Я хочу тебе кое-что показать. Кое-что чудесное.

Она подвинула ладонь левой руки ему под голову и аккуратно подняла ее, лицом вперед, к носу корабля.

– Открой глаза, – сказала она.

Его веки едва приоткрылись, тончайшими щелочками, а потом чуть больше. Будто для этого простого действия требовались все силы, какие у него остались. Все молчали и ждали. Остров уже было вполне хорошо видно: гора, покрытая густой зеленью, будто парящая над морем, а над ней – крест из пяти ярких звезд, пронзающих своим светом сумерки.

– Ты видишь? – прошептала она.

Его грудь едва шевелилась, от вдоха к выдоху; у него на лице была смерть. Очень долго он пытался сфокусировать взгляд. И наконец его губы изогнулись в еле заметной улыбке.

– Это… прекрасно, – сказал Грир.

86

Луций Грир прожил еще три дня, снискав тем самым почетное право быть первым поселенцем, упокоившимся в земле этого еще безымянного острова. Он уже больше не сказал ни слова; да и вряд ли можно было сказать, что он вообще приходил в сознание. Однако время от времени Сара или кто-то еще из тех, кто за ним ухаживал, снова видели на его лице слабую улыбку, будто ему снился приятный сон.

Они похоронили его на поляне, окруженной высокими пальмами, с видом на море. Помимо тех, кто работал над восстановлением корабля, мало кто был с ним знаком или хотя бы знал, кто он такой, не говоря уже о детях, которые слышали лишь слухи об умирающем в каюте и которые радостно играли и кричали на протяжении всей похоронной церемонии. Никто не обращал на это внимания; это казалось вполне подобающим. Первой должна была говорить Лора, потом Рэнд и Сара. Они заранее решили, что каждый из них расскажет свою историю. Лора рассказала о его дружбе с Майклом; Рэнд пересказал то, что рассказывал ему Грир про времена службы в Экспедиционном Отряде; Сара рассказала про тот день, когда встретила Грира много лет назад в Колорадо, и обо всем, что случилось тогда. Когда они закончили, то все выстроились в колонну, чтобы каждый мог положить в могилу горсть земли или камень. Увенчал могилу простой знак, который Лора сделала из кусков плавника.

ЛУЦИЙ ГРИР

ВИДЯЩИЙ, ВОИН, ДРУГ

На следующее утро небольшая группа отправилась на «Бергенсфьорд», стоящий на якоре в километре от берега, на двух шлюпках. Среди них было некоторое несогласие по поводу того, что им предстояло сделать – корабль представлял собой богатое собрание всевозможных полезных материалов – однако Лора твердо стояла на своем и как капитан имела право на последнее слово в споре. Мы позволим ему упокоиться, сказала она. Так пожелал Майкл.

На самом деле она открыла письмо Майкла только на второй день их пребывания на острове, когда уже начала догадываться, что там написано. Сложно сказать, почему; наверное, она просто слишком хорошо знала Майкла. Так что чтение письма не стало для нее ненужным сюрпризом, она просто будто еще раз услышала его голос, читая три простые фразы, из которых состояло письмо.

Ищи в кормовом хранилище шкаф № 16

Затопите корабль

Начните с нуля

С любовью, М.

В шкафу оказался ящик со взрывчаткой, мотки провода и радиовзрыватель. Майкл оставил подробную инструкцию по размещению зарядов. Калеб и Холлис проложили провода по коридорам, а Лора и Рэнд установили заряды по всему корпусу. Топливные баки, почти пустые, были заполнены легковоспламеняющимися парами дизельного топлива. Лора включила миксеры, открыла клапаны и установила последний заряд.

Дальнейших споров по поводу того, что будет дальше, не было. Дело было за Лорой. Мужчины вернулись в шлюпки, а Лора в последний раз обошла корабль по тихим каютам и коридорам. Идя, она думала о Майкле, ибо эти двое, Майкл и «Бергенсфьорд», стали одним целым в ее сознании. Она ощущала печаль и благодарность за все то, что он дал ей.

Она поднялась на палубу и пошла на корму. Радиовзрыватель представлял собой маленькую металлическую коробочку с гнездом для ключа. Сняв ключ, висевший у нее на шее на цепочке, Лора аккуратно вставила его в гнездо. Рэнд и остальные уже ждали ее в шлюпках, внизу.

– Прощай, Майкл.

Она повернула ключ и ринулась к корме. Позади нее корпус сотрясли первые взрывы, постепенно приближаясь к топливным бакам. Лора подбежала к корме со скоростью хорошего спринтера, сделала три длинных шага и прыгнула.

Лора Де-Веер, капитан корабля «Бергенсфьорд», летела.

Она чисто вошла в воду, с еле слышным всплеском. Ее окружал прекрасный мир голубого цвета. Перевернувшись на спину, она посмотрела вверх. Миновало несколько секунд, и поверхность осветила вспышка. Вода содрогнулась от приглушенного грохота.

Она вынырнула на поверхность в паре метров от шлюпок. Позади нее пылал объятый пламенем «Бергенсфьорд». К небу поднимались огромные облака черного дыма. Калеб помог ей забраться в лодку.

– Отлично нырнула, – сказал он.

Она села на банку. «Бергенсфьорд» начал тонуть с кормы. Его нос поднялся из воды, обнажая массивную носовую бульбу, и на берегу раздались крики. Дети, восхищенные величественным зрелищем, восторженно кричали. Когда корпус стал под углом сорок пять градусов к поверхности воды, корабль начал медленно соскальзывать назад, постепенно ускоряясь. И набрал потрясающую скорость. Лора закрыла глаза. Она не хотела видеть последний момент этого действа. Когда она открыла их, «Бергенсфьорда» уже не было.

Они пошли на веслах обратно к берегу. Когда подошли к пляжу, Сара подбежала к ним по песку, навстречу.

– Калеб, думаю, тебе лучше подойти побыстрее, – сказала она.

У Пим отошли воды. Калеб увидел, что она лежит под натянутым между деревьев тентом на тонком матрасе, одном из тех, что они забрали с «Бергенсфьорда». У нее было спокойное лицо, лишь влажное от жары. За последние несколько недель ее волосы отросли и стали очень густыми, а цвет их стал еще насыщеннее, каштановый с рыжим отливом, сверкающий на солнце.

Привет.

Сам привет.

Она улыбнулась.

Видел бы ты свое лицо. Не беспокойся, у меня все быстро пойдет.

Калеб посмотрел на Сару.

– Как она, честно?

Он дублировал свои слова на языке жестов. Никаких секретов, сейчас.

– Не вижу никаких проблем. Она совсем чуть-чуть не дотянула до срока. И она права: во второй раз роды обычно идут быстрее.

Рождение Тео, казалось, тянулось целую вечность, от первых схваток до окончания прошло почти двадцать часов. Калеб устал тревожиться, а вот сама Пим меньше чем через минуту после того, как Тео издал первый крик, уже улыбалась во всю ширь и потребовала, чтобы ей дали обнять его.

– Просто будь поблизости, – сказала Сара. – А Холлис присмотрит за Тео и девочками.

Калеб видел, что Сара что-то недоговаривает. Он отошел в сторону, и Сара пошла следом.

– Говори уже, – сказал он.

– Ладно. Дело в том, что я слышу два сердцебиения.

– Два, – повторил Калеб.

– Близнецы, Калеб.

Он уставился на нее.

– И ты до сих пор этого не знала?

– Иногда такое бывает.

Она взяла его за руку.

– Она сильная. И она уже делала это.

– Но не двоих.

– Практически то же самое, если не считать самого конца.

– Боже правый. И как я их различать буду?

Глупая тревога, однако это было первое, что пришло ему в голову.

– Научишься. Кроме того, они могут быть и неидентичными.

– Правда? А как такое происходит?

Сара рассмеялась.

– Ты совсем ничего об этом не знаешь, да?

У Калеба заурчало в животе, от нервов.

– Наверное, да.

– Просто будь рядом с ней. До схваток еще некоторое время пройдет, мне пока что тут нечего делать на самом деле. А Холлис детей развлечет.

Она посмотрела на него, как мать на сына.

– О’кей?

Калеб кивнул. Он был совершенно ошеломлен.

– Хороший мальчик, – сказала Сара.

Он смотрел ей вслед. Сара ушла, и Калеб вернулся под навес. Пим что-то писала в дневнике. Этого он еще не видел, красивый блокнот в кожаном переплете. На песке рядом с ней стояли чернильница и стопка книг из запасов Холлиса. Подняв взгляд, Пим с тихим стуком закрыла дневник. Калеб сел рядом.

Она тебе сказала.

Да.

Пим ухмылялась, готовая рассмеяться. У Калеба было ощущение, что он зашел не в ту комнату во время вечеринки, ту, где все друг друга знают, а он не знает никого.

Расслабься. Невелика забота.

Откуда тебе знать?

Женщинам виднее.

Она резко вдохнула, и ее лицо сморщилось от боли. Калеб понял по глазам, что ее веселое настроение – лишь маскировка. Его жена собрала в кулак всю свою силу воли, готовясь к предстоящему. Час за часом она будет все дальше от него, там, где она черпает свои силы.

Пим? Нормально?

Прошла пара секунд. Ее лицо расслабилось, и она медленно выдохнула. Мотнула головой в сторону стопки книг.

Не почитаешь мне?

Он взял в руки первую книгу из стопки. Калеб никогда не был страстным читателем; считал это скучным делом, как бы его ни пытался переубедить тесть. Ладно, по крайней мере, название осмысленное. «Война и мир». Может, даже интересно будет, вопреки всем его ожиданиям. Книга была просто огромна, фунтов десять весом. Открыв обложку, он поглядел на первую страницу, покрытую пугающе мелкими буквами, будто стена из шрифта.

Ты в этом уверена?

Пим блестящими глазами смотрела на него, сложив руки на животе.

Да, пожалуйста. Это одна из любимых книг моего отца. Я целую вечность собиралась ее прочесть.

Калеба наполнил ужас, но, не желая разочаровывать Пим, он уселся поудобнее, положил книгу на колени и начал читать, переводя текст на язык жестов.

– Что ж, князь, Генуя и Лукка теперь не более чем поместья семьи Бонапарта. Нет, скажу сразу, что если вы и теперь мне скажете, что мы в состоянии войны, если вы снова позволите себе замалчивать поношения и зверства, творимые этим Антихристом (ей-богу, я считаю именно так), то я вас знать не желаю, вы мне не друг и не мой покорный слуга, как бы вы ни любили повторять это.

И так далее. Калеб был полностью разочарован; совершенно никаких событий, только странные разговоры, непонятные, ни к чему не ведущие, множество отсылок к местам и персонажам, которым он уже счет потерял. Переводить это на язык жестов было тяжелой работой; многие слова он попросту не знал, и ему приходилось переводить их побуквенно. Однако Пим, похоже, очень нравилось. В самые неподходящие моменты она слегка вздыхала, от удовольствия, или широко открывала глаза, в предвкушении, или улыбалась, когда в книге происходило нечто, что сошло бы за шутку в своем роде. Калеб был не в состоянии понять этого. Очень скоро у него устали руки. Схватки у Пим шли все чаще и становились все дольше. Когда это случалось, Калеб переставал читать, ожидая, пока закончится боль; Пим давала ему об этом знать, кивая, и он начинал читать снова.

Шли часы. Сара регулярно подходила к ним, проверяла у Пим пульс, ощупывала живот в разных местах, говорила, что все в порядке, что все движется своим чередом. Увидев «Войну и мир», лишь приподняла брови.

– Удачи, – сказала она.

Подходили и другие: Лора и Рэнд, Дженни и Ханна и еще несколько человек, с которыми Пим подружилась уже на корабле. Во второй половине дня Холлис привел Тео и девочек. Мальчишка не особо понимал происходящее, сидя на песке рядом с матерью и пытаясь засунуть себе в рот горсть песка, а вот девочки, для которых рождение брата или сестры было давно ожидаемым событием, были в возбуждении, словно перед тем, как развернуть упаковку подарка. За те недели, что они провели на корабле, Элли намного лучше выучила язык жестов. Она уже не ограничивалась простейшими фразами. Она болтала с Пим, не осознавая, что той сейчас тяжело, но Пим это, похоже, не доставляло проблем, а если и доставляло, то она ухитрялась не показать этого.

– Хорошо, – наконец сказал Холлис, хлопнув ладонями. – Вашей тете надо отдохнуть. Пойдем, ракушки поищем, а?

Девочки закапризничали, но пошли. Тео сидел на руках у деда. Пим проводила их взглядом.

Она так на Кейт похожа.

Которая?

Пим задумалась.

Обе.

Вечерело. Калеб ощутил некую энергию, стекающуюся к навесу с разных сторон. Прошел слух, о том, что рождается ребенок. Вскоре Пим сказала ему, что достаточно читать.

Оставим на потом.

Она имела в виду, что в ближайшее время будет занята лишь тем, что будет рожать ребенка. Схватки становились все сильнее и дольше. Калеб позвал Сару. Быстро осмотрев Пим, она пристально посмотрела на него.

– Иди руки вымой. И нам понадобится пара чистых полотенец.

Дженни согрела воды в котелке. Калеб вымыл руки и вернулся к навесу, с полотенцами. Пим начала шуметь. Издаваемые ею звуки были не такими, как у обычных людей. Они были более грубыми, почти животными. Сара подняла подол юбки Пим и положила ей между ног полотенце.

Готова тужиться?

Пим кивнула.

– Калеб, сядь рядом. Будешь переводить то, что я скажу.

У Пим началась следующая схватка. Она плотно зажмурила глаза, подняла колени и прижала подбородок к груди.

– Вот так, – сказала Сара. – Давай дальше.

Еще несколько секунд, мучительных для Калеба, и Пим расслабилась. Судорожно вдохнула и уронила голову на песок. Калеб уже понадеялся было на передышку, но следующая схватка началась почти сразу же. Уходящий день заканчивался битвой. Калеб взял Пим за руку и начал писать буквы ей на ладони.

Я люблю тебя. У тебя получится.

– А вот и мы, – сказала Сара.

Пим согнулась и снова стала тужиться. Сара подставила руки ей рядом с пахом, будто чтобы поймать мяч. Наружу вылезла округлая макушка, покрытая темными волосами. Немного сдвинулась обратно, а потом вылезла еще больше. Пим часто дышала сквозь сжатые губы.

– Еще раз, – сказала Сара.

Калеб перевел ее слова на язык жестов, но Пим этого не заметила. Да и это не имело значения – сейчас всем повелевало ее тело, ей оставалось лишь просто подчиняться. Крепко схватив за руку Калеба, она приподнялась и сжала пальцы, напрягаясь всем телом.

Голова появилась снова, потом плечи, а потом ребенок выскользнул с влажным звуком и оказался в руках Сары. Девочка. Малышка оказалась девочкой. Сара отдала ее Дженни, которая сидела на корточках рядом. Дженни быстро перерезала пуповину и положила младенца себе на предплечье. Накрыв девочке лицо ладонью, принялась аккуратно растирать крохотную синеватую спину мягкими круговыми движениями. В воздухе под навесом пахло дымом и чем-то сладким, почти цветочным.

Ребенок издал тихий звук, будто чихнул.

– Готово дело, – с улыбкой сказала Дженни.

– Калеб, мы еще не закончили, – сказала Сара. – Следующий – твой.

– Ты шутишь.

– Ты должен заслужить право здесь находиться. Так что просто слушай, что Дженни скажет.

Пим снова перекатилась вперед. Ее последняя потуга прошла совсем легко; путь для второго ребенка был свободен. Недолгое напряжение, и он вышел.

Мальчик.

Сара отдала его Калебу. Пуповина, блестящий канат с кровеносными сосудами внутри, все еще была соединена с ребенком. Мальчишка в руках Калеба был теплым, волосы на его голове были тусклыми, почти серыми. Поразительно легкий, кто бы мог подумать, что из такого маленького существа вырастает взрослый человек, что не только люди, но и все живые существа на земле начинают свою жизнь так. Калеб будто погрузился в чудо. Его ладонь наполнило что-то мокрое и мягкое, а грудь младенца развернулась, в первый раз вбирая воздух.

Одна жизнь их покинула, а теперь две пришли. Пим, с расслабленным и мокрым от усталости лицом, уже держала на руках дочь. Сара перерезала пуповину, обтерла мальчика влажной тряпкой, завернула в одеяло и вернула Калебу. Его охватила странная тоска; как бы он хотел, чтобы здесь был его отец. Уже не одну неделю он сдерживал свои чувства, но теперь уже не мог.

Из его глаз полились слезы.

87

Девочку они назвали Кейт; мальчика – Питером.

Прошло два месяца. Первая радость поселенцев, добравшихся до места назначения, ушла, все занялись делами. Остров должен был стать им домом. Организовали отряды охотников, собирали съедобные фрукты, ставили рыболовные сети, валили деревья, строя укрытия. Остров с готовностью удовлетворял все их потребности. Многое для них было в новинку. Бананы. Кокосы. Огромные кабаны с большими бивнями, злобные, с которыми лучше не связываться, но если такого добудешь, получишь много отличного мяса. В джунглях, меньше чем в ста метрах, они нашли горную речку, падающую с утеса великолепным водопадом и наполняющую скалистый грот внизу такой чистой и холодной водой, что от нее в висках стучало.

Именно Холлис предложил в первую очередь построить школу. Это выглядело логично, поскольку, не будучи заняты и организованы, дети будут шнырять по всему острову, как мыши. Выбрав место, Холлис сформировал бригаду, и они принялись за дело. Когда Калеб заметил, что у них очень мало книг, здоровяк рассмеялся.

– Похоже, мы во многом начинаем с нуля, – сказал он. – Наверное, придется и книги писать.

Память об их прежней жизни уходила быстро. Это было, наверное, самое удивительное. Все здесь для них было новым: пища, которую они ели, воздух, которым дышали, шум ветра в кронах пальм, распорядок дня. Будто некий незримый клинок рассек их жизни, разделив их на до и после. Призраки прошлого не покинули их, память о тех, кого они потеряли. Однако везде – и в джунглях, и на берегу – они все время слышали детские голоса.

Бразды правления перешли к Лоре совершенно естественным образом. Поначалу она возражала. Кто я такая, чтобы управлять городом? Однако прецедент состоял в том, что именно она управляла кораблем, и людям было сложно отвыкнуть от того, что она главная. Лора приняла командование, из уважения не только к экипажу, но и ко всем тем, кого она смогла доставить сюда. Устроили голосование; вопреки ее вялым возражениям, ее выбрали единогласно. Затем стали обсуждать, какой титул она должна носить. Лора предложила титул мэра. Собрала, в своем роде, правительство: Сара заведовала всеми медицинскими вопросами, Дженни и Холлис – школой, Рэнд и Калеб – строительством, Джок, который отлично научился управляться с луком, организовывал охотничьи отряды и так далее.

Им еще предстояло обследовать всю территорию острова, который оказался куда больше, чем на первый взгляд. Решили, что будут собраны две разведывательные группы, которые пойдут по берегу с разных сторон от горы. Первую возглавил Рэнд, вторую – Калеб. Они вернулись через неделю и сообщили, что остров не стоит посреди океана в одиночестве, а является южной частью небольшого архипелага. С северных склонов горы были видны еще два, возможно, за ними есть и еще один, третий. Они не нашли следов пребывания здесь людей, однако это не означало, что их тут раньше не было. В данный момент девственная чистота острова и его природы свидетельствовала, что они здесь одни.

Это было время надежд. Не беззаботное, им надо было очень многое сделать. Но они начали.

Пим не одну неделю раздумывала, что же ей делать с ее книгой. Работа была завершена, все слова и фразы отполированы. Конечно, она не закончила повествование. Что будет дальше, ей неизвестно. Но она сделала все, что смогла.

Постепенно она пришла к мысли о том, что книгу надо где-то закопать, спрятать, сама удивившись этому решению. Долгое время она полагала, что когда-нибудь покажет ее другим. Однако день за днем она все четче осознавала, что ее повествование предназначено не для ныне живущих и послужит иной, великой цели. Эти догадки она отнесла насчет воздействия некоей невидимой силы, той же самой, что подтолкнула ее к написанию книги, такой, какой она вышла. Как-то рано утром, вскоре после того, как Калеб вернулся из разведывательного похода по острову, она проснулась с ощущением невероятного спокойствия. Калеб и дети все еще спали. Пим тихо встала, взяла свой дневник и обувь и вышла наружу.

На горизонте медленно появлялись первые лучи солнца. Вскоре поселение пробудится ото сна, но пока что Пим была на пляже одна. Мир найдет способ заговорить с тобой, если ты позволишь ему сделать это; самое главное научиться слушать. Мгновение Пим стояла, наслаждаясь спокойствием и прислушиваясь к тому, что желал сказать ей мир этим утром.

Развернувшись спиной к берегу, она пошла в джунгли.

У нее не было определенной цели; она позволила своим ногам самим нести ее туда, куда они пожелают. Потом поняла, что идет сквозь густые заросли почти параллельно берегу, метрах в двухстах от него. Конечно, все эти места уже давно осмотрели. С листьев падали капли росы, восходящее солнце пронизывало кроны, заливая все теплым зеленым светом. Земля у нее под ногами стала неровной и каменистой. Временами Пим приходилось ползти на четвереньках. Поднявшись на вершину гребня, она увидела перед собой небольшую впадину, с трех сторон огражденную скалистыми утесами, поросшими лианами. По дальней стене стекали капли воды, блестя, будто драгоценные камни, и собираясь в небольшой пруд у ее основания. Пим осторожно спустилась вниз. От этого места исходило ощущение чего-то нового, неведомого; ощущение святилища. Присев у пруда, Пим зачерпнула воду ладонями и отпила. Чистая и прохладная, с привкусом известняка.

Она встала и огляделась. Здесь что-то есть; она чувствовала это. Что-то, что ей суждено найти.

Она оглядывала скалы, и ее взгляд упал на тенистое место, среди густых зарослей. Она двинулась к нему. Это оказалась пещера, вход в которую будто занавес загораживали лианы. Она отодвинула их в сторону. Вот подходящее место – на самом деле идеальное место, чтобы спрятать ее дневник. Она сунула руку в карман платья; да, коробок спичек, один из последних. Чиркнув спичкой, она вытянула руку вперед, внутрь пещеры. Небольшое пространство, размером с комнату в доме. Спичка догорела, обжигая ей пальцы. Пим потушила ее резким движением кисти, зажгла вторую и пошла вперед.

И сразу же поняла, что это не природная полость в камне, а чей-то дом. Увидела стол, большую кровать и два стула, все это было сделано из грубо отесанных поленьев, связанных между собой лианами. Другие предметы, тоже примитивные, самодельные, покрывали пол. Простейшие каменные инструменты, корзины, сплетенные из пальмовых листьев, чашки и тарелки из необожженной глины. Пим зажгла еще одну спичку и подошла к кровати. От света спички протянулись тени. Она увидела человеческую фигуру, укрытую ветхим одеялом. Откинула одеяло в сторону. Тело, то, что от него осталось – сухие кости цвета дерева, завитки волос, – лежало на боку, прижав руки к груди, будто защищаясь. Пим не могла определить, мужчина это или женщина. На стене над кроватью было множество отметок, высеченных на камне, маленькие полоски. Пим насчитала тридцать две. Что они означают? Дни, месяцы, годы? Кровать была слишком большой для одного человека, да и стульев два. Где-то, скорее всего, поблизости, должна быть могила другого обитателя пещеры.

Пим вышла наружу. Совершенно очевидно, что она спрячет дневник именно здесь; пещера уже являлась хранилищем прошлого. Но ей очень хотелось узнать больше. Кто были эти люди? Откуда они здесь появились? Как они умерли? Стоя на краю пруда, Пим ощутила их молчаливое присутствие. И начала обходить стены. Постепенно у нее будто завеса с глаз упала. Она увидела другие предметы. Осколки посуды. Деревянная ложка. Уложенные в круг камни, где когда-то горел костер. У дальней стороны пруда рос плотный кустарник с мясистыми листьями. За ним что-то скрывалось, какой-то изогнутый силуэт, торчащий из земли.

Это была лодка. Точнее, спасательная шлюпка. Фиберглассовый корпус, метров шесть в длину, глубоко ушел в землю. Его оплетали лианы, почти сплошным слоем; дно было покрыто толстым слоем органических остатков, на котором уже выросли небольшие растения. Как долго она здесь лежит, постепенно врастая в землю среди джунглей? Годы, десятилетия, быть может, больше. Пим обошла вокруг, ища какие-нибудь знаки. Но не увидела ничего, пока не дошла до кормы. На транце лодки виднелась деревянная табличка, полускрытая зеленью, выцветшая, хрупкая, изъеденная гнилью. На ее поверхности были высечены буквы, еле различимые. Пим присела и сдвинула лианы в сторону.

И замерла, настолько сильно она была ошеломлена. Как такое могло случиться? Но шли минуты, и внутри нее зародилось новое ощущение. Она вспомнила шторм, ураганный ветер, который принес их к этому берегу, когда, казалось, уже все было потеряно. Судьба – слишком слабо сказано; здесь действовала сила куда глубже, будто нить, вплетенная в ткань всего мироздания. По прошествии времени Пим снова вышла на открытое место. У нее не было определенного намерения; она действовала инстинктивно. Снова опустилась на колени у края пруда. И узрела свое лицо, отраженное в безмятежной водной глади – молодое лицо, гладкое, без единой морщины. Она знала, что это изменится. Время идет своим чередом, оно властно над всеми. Ее дети вырастут; она и все те, кого она любит, начнут угасать и уйдут в прошлое, останутся лишь в памяти, потом станут памятью о памяти, а потом исчезнут окончательно. Печальная мысль, но она и порадовала ее неожиданно. Этот остров-убежище, ему было суждено стать их островом. Все это время он ждал их, для того чтобы человеческая история началась заново. Вот что она поняла, увидев буквы на табличке.

Возможно, настанет время, когда будет правильным поделиться этим знанием с остальными. В тот день она приведет их к этой лодке, покажет им то, что она нашла. Но не сейчас. Пока что, как и ее дневник, то, что она в нем записала, это будет ее тайной. Это послание из прошлого, высеченное на транце старой спасательной шлюпки.

БЕРГЕНСФЬОРД

ОСЛО, НОРВЕГИЯ

88

Картер задерживал дыхание так долго, как только мог. От его рта шли пузырьки, легкие жгло. Мир наверху был будто во многих милях от него, хотя на самом деле – в нескольких футах. Он уже не мог больше выдерживать. Оттолкнулся от дна и устремился к поверхности, вынырнул под свет летнего солнца.

– Давай еще, Энтони!

Хейли держалась за его плечи. На ней был розовый купальник и темно-синие очки для плавания, делающие ее похожей на огромного жука.

– Хорошо, – смеясь, ответил он. – Секунду подожди. Хотя на самом деле очередь Райли.

Сестра Хейли сидела на краю бассейна, болтая ногами в воде. На ней был цельный купальник, зеленый, с оборчатой юбочкой и пластиковой маргариткой на лямочке; еще на ней были оранжевые надувные нарукавники. Картер был готов часами бросать ее в воду, ничуть не утомляясь.

– Еще! Еще! – потребовала Хейли.

Из сада подошла Рэйчел. На ней были шорты и перепачканная белая футболка, а на голове – большая соломенная шляпа. Одетой в перчатку рукой она держала садовые ножницы, в другой была корзина только что срезанных цветов, самого разного цвета и размера.

– Девочки, дайте Энтони дух перевести.

– Ничего, – сказал Картер, держась за край бассейна. – Мне не трудно.

– Вот видишь! – сказала Хейли. – Он говорит, ничего.

– Это потому, что он очень вежлив.

Рэйчел сняла перчатки и кинула их в корзину. Ее лицо блестело от пота и солнечного света.

– Как насчет ланча?

– А что будем есть? – спросила Хейли.

– Дай подумаю.

Ее мать демонстративно нахмурилась.

– Хот-доги?

– Да-а! Хот-доги!

Рэйчел расплылась в улыбке.

– Думаю, решено. Хот-доги. Не хочешь поесть, Энтони?

Энтони кивнул.

– Никогда не откажусь от хот-дога.

Рэйчел вернулась в дом. Картер вылез из бассейна и взял полотенца для себя и девочек.

– А можно будет еще поплавать? – спросила Хейли, когда он принялся вытирать ей волосы, светлые с рыжим оттенком. У Райли волосы были длиннее, мягкие, каштановые, она убирала их в хвост, когда плавала.

– Это как мама скажет. Может быть, после ланча.

Хейли демонстративно округлила глаза. Такая уж она была, устраивала представление каждый раз, когда хотела добиться своего. Но выглядело это смешно.

– Если ты скажешь, то ей придется согласиться.

– Так дело не пойдет, сама знаешь. Посмотрим еще.

Он высушил ей волосы, отпустил обеих девочек играть, а сам сел за чугунный стол, чтобы перевести дух и смотреть за ними. Игрушки валялись по всему двору – куклы Барби, набивные фигурки зверей, игровой городок из яркого пластика, из которого Хейли уже выросла, но с которым продолжала баловаться, делая вид, что это что-то другое, например, прилавок в магазине. Хейли побежала в одну сторону, ее сестра – в другую.

– Гляди! – закричала Райли. – Я жабу нашла!

Она присела на тропинке у ворот сада.

– Точно? – спросил Картер. – Тогда неси ее сюда, чтобы я на нее посмотрел.

Райли вошла в патио со сложенными в чашечку ладонями, старшая сестра пришла следом.

– О, поглядите, какая симпатичная жаба, – заявил Картер. Создание в руках Райли, коричневое в крапинку, быстро дышало, кожа на его боках поднималась и опускалась.

– А мне кажется, что она противная, – сказала Хейли, кривясь.

– Можно я ее оставлю? – спросила Райли. – Я хочу назвать его Педро.

– Педро, – повторил Картер, медленно кивая. – Хорошее имя. Хотя, конечно, у него, наверное, уже есть имя. Об этом стоит задуматься. Имя, которым его называют другие жабы.

Маленькая девочка наморщила лоб.

– Но у жаб не бывает имен.

– Откуда тебе знать? Ты говоришь на жабьем?

– Это глупости, – сказала старшая, держась руками за край купальника. – Не слушай его, Райли.

Картер немного наклонился вперед и поднял палец, привлекая их внимание.

– Хочу вам обеим сказать одну простую истину, – сказал он. – У всего есть свое имя. У всего есть способ познать себя. Это важно знать в жизни.

Младшая уставилась на него.

– И у деревьев?

– Конечно.

– И у цветов?

– У деревьев, цветов, животных. У всего живого.

Хейли искоса посмотрела на него.

– Ты выдумываешь.

Картер улыбнулся.

– Ни капельки. Взрослые знают такое, вот увидишь.

– Я все равно хочу его оставить, – сказала Райли.

– Возможно. Я уверен, Мистеру Жабе это понравилось бы. Однако жабы живут в траве, среди других жаб, которые их знают. Кроме того, твоя мама рассердится, если узнает, что я тебе разрешил его оставить.

– Я же говорила, – простонала Хейли.

Картер откинулся на спинку стула.

– Пока погуляйте. Можете с ним немного поиграть, если хотите, но потом обязательно его отпустите.

Девочки вприпрыжку убежали. Картер встал, надел рубашку и снова сел. Лучи солнца, падающие ему на лицо, смягчала тень дубовых листьев; где-то вдалеке слышался шум машин. Прошло несколько минут, и из задней двери вышла Рэйчел, неся на подносе обещанные хот-доги. Райли с кетчупом и сыром, Хейли с горчицей, а Картеру – со всем сразу. Себе Рэйчел приготовила салат. Снова сходила на кухню и принесла бумажные тарелки и пакет чипсов. Сходила еще раз и принесла напитки: молоко для девочек и питчер с чаем для взрослых.

– Райли жабу нашла, – сказал Картер. – Хотела оставить в качестве домашнего любимца.

Рэйчел разложила хот-доги по тарелкам и стала раскладывать салфетки.

– Конечно, хотела. Полагаю, ты сказал «нет».

Она огляделась.

– Девочки, идите есть! – крикнула она.

Они съели хот-доги с чипсами, выпили молоко и чай. На десерт был фруктовый лед из вишневого сока. К тому времени, как они закончили есть, девочки уже начали засыпать. Райли обычно спокойно ложилась спать после ланча, Хейли немного капризничала, но не слишком сильно, особенно после нескольких часов игр и купания в бассейне. Им пообещали, что разрешат еще искупаться позже, и отвели их в дом. Картер нес Райли на руках, она уже наполовину спала. Отнес ее в спальню девочек и отдал Рэйчел, которая сняла с дочери мокрый купальник и надела на нее футболку и панталоны, а потом уложила в кровать. Хейли уже лежала под одеялом.

– А теперь спать, – сказала Рэйчел, стоя в дверях. – И не дурачиться.

Она закрыла дверь с тихим щелчком.

– Если на то пошло, я и сама не против немного вздремнуть, – сказала она.

Картер кивнул.

– Я о том же думал. С девочками подустал.

Придя в спальню, он снял купальный костюм и надел любимые старые шорты, мягкие, только что после стирки. Лег на диван. Рэйчел легла рядом. Он обнял ее и притянул поближе к себе. От ее волос исходил чистый и сладкий запах, который он очень любил. Наверное, самое чудесное, что здесь есть.

– Знаешь, я тут думала, – начала Рэйчел.

– О чем на этот раз?

Она пожала плечами, прижимаясь к нему.

– Просто чудесное сегодня утро. И сад просто прекрасный.

Картер крепче прижал ее к себе в знак согласия.

– Я готова делать это вечно, – сказала Рэйчел.

Вечность – именно то, что ждало их впереди. Вскоре ее дыхание стало размеренным, медленным и неглубоким, будто волны, набегающие на безмятежный берег. Его ритм проникал внутрь него, медленно унося его следом, вместе с ней.

Какое счастье, подумал Картер и закрыл глаза. Какое счастье наконец-то.

XIV

Сад у моря

Мой дорогой, прощай, пусть эта почка Любви в цветок прекрасный развернется, Ко времени ближайшей нашей встречи.

Шекспир

«Ромео и Джульетта»

342 г. П.З.

89

Она выбрала место с видом на реку. Здесь земля была мягче, но это было не единственной причиной. Когда над гребнем холма встало солнце, Эми начала копать. Река обмелела, как всегда с наступлением лета; над водой, будто дым, стелился туман. Она копала, пока не запели птицы, копала, пока не стало жарко и все вокруг не оцепенело в солнечном свете.

Время от времени отдыхая, она закончила работу к полудню. Подошла к реке, умыла лицо и набрала воды в ладони, чтобы попить. На жаре она сильно вспотела. Некоторое время она сидела на камне, собираясь с силами, лопата лежала рядом, на берегу. Она увидела на мелководье форель; рыбы прятались среди камней, укрываясь от течения, слегка шевеля хвостами и выбирая момент, когда плавающих в воде мошек принесет течением им прямо в открытый рот.

Тело было завернуто в одеяло. Эми опустила его вниз на деревянных носилках при помощи веревок, привязанных к толстой ветке дерева. Ее мысли были спокойными и упорядоченными; у нее были многие годы, чтобы приготовить себя к этому. Однако услышав стук комочков земли по савану, она ощутила наплыв эмоций, зарождающееся внутри нее чувство, которому не было названия. Казалось, в нем было множество чувств сразу; оно исходило не от ума, а откуда-то из глубины, ощущаясь почти физически. По ее лицу текли слезы, смешиваясь с потом. По одной лопате за раз, и вот уже тело исчезло, отойдя земле.

Она утрамбовала поверхность и стала на колени у могилы. Она не станет ставить никакого знака; подобающий памятник будет воздвигнут в свое время. Прошел, наверное, час; она не ощущала времени, да и ей это не было нужно. Ее сердце было тяжелым и наполненным. Солнце коснулось холмов, и она прикоснулась ладонью к свеже-вскопанной земле.

– Прощай, любовь моя, – сказала она.

Питер умер так, как и предполагал, давным-давно – летним днем. Четыре ночи назад он не успел вовремя вернуться домой. Такое уже бывало, когда он уходил слишком далеко в своих скитаниях и не успевал вернуться домой до рассвета. Но когда он не появился следующей ночью, Эми пошла искать его. И нашла свернувшегося клубком под скальным выступом на восточной стороне холма и плотно втиснувшегося меж камней. Он был едва в сознании, дышал часто и неглубоко, его кожа была мертвенно бледной, руки – сухими и холодными. Эми обернула его в одеяло и взяла на руки; легкость его тела потрясла ее. Она отнесла его в дом, подняла наверх в спальню. Ставни она закрыла заранее. Уложив его на кровать, она легла рядом, обнимая его спящего, а наутро ощутила нечто, какое-то присутствие. В дом вошла смерть. Похоже, он даже не ощущал боли, просто угасал. Не осознавал того, что вокруг, или ей так казалось. Шли часы. Она не оставляла его ни на мгновение. К полудню его дыхание стихло, оно было едва заметным. Эми ждала. И настал момент, когда она поняла, что он уходит.

Теперь, исполнив свой долг, она вернулась в дом и приготовила простой ужин для себя одной. Прибралась на кухне, убрала тарелки. Комнаты заполняла тишина бесконечности. Стемнело. Над безмолвной землей, как обычно, совершали свое вращение звезды. Надо готовиться, но она оставила это до утра. Ей не хотелось подниматься наверх – прежние дни кончились. Она легла спать на диване внизу, свернувшись клубочком под одеялом, и вскоре крепко уснула.

Ее разбудил мягкий свет солнца на рассвете. Стоя на крыльце, она глядела, как начинается день, а затем вернулась в дом, чтобы собрать припасы. Эми соорудила себе простенький рюкзак с деревянной рамой, чтобы нести в нем все необходимое. Начала собирать вещи. Одеяло, простейший инструмент, сменная одежда, еда на пару дней, кружка и тарелка, тент, моток веревки, острый нож, бутылки с водой. Если у нее чего-то нет или ей в голову это не пришло, найдет по дороге. Поднявшись наверх, она вымылась и переоделась. Посмотрела на свое лицо в зеркале над столиком. Она, оказывается, тоже постарела. Выглядела лет на сорок – сорок пять. Седые, почти белые пряди в ее длинных волосах. Морщинки, веером расходящиеся от уголков глаз. Губы, которые стали более тонкими и бледными, почти бесцветными. Сколько еще времени пройдет, прежде чем это лицо, ее лицо, которое она видит в зеркале, увидит кто-то еще? Случится ли это вообще или она уйдет из этого мира, никем не увиденная?

Эми вошла в гостиную и села за пианино. Она никогда не задумывалась, откуда оно здесь взялось, просто, когда она и Питер пришли на ферму много лет назад, оно ждало их, будто подарок из ниоткуда. Каждый вечер Эми играла; музыка была той силой, что призывала Питера вернуться домой. Теперь же, когда ее руки застыли над клавишами, она стала ждать, когда мелодия сама придет к ней; она начала с тихих аккордов, позволяя рукам самим вести ее. Живая мелодия наполнила дом. Музыкальные фразы были наполнены тем, что жило сейчас внутри нее. Будто волны, накатывающие и отступающие в своем круговороте, язык чувств, ничем не искаженный. Мне никогда не надоест слушать это, говорил ей Питер всегда. Каждый раз он стоял за ее спиной, положив ей руки на плечи, в нежнейшем из прикосновений, чтобы ощутить музыку так, как чувствовала ее она, как силу, струящуюся из глубины. Я готов вечно слушать это, Эми.

Каждая мелодия – мелодия любви, подумала она. Каждая из них – для тебя.

Она дошла до конца. Руки замерли над клавишами; последние ноты прозвучали, угасая, и затихли. Вот он, момент расставания. Ком в горле. Эми в последний раз окинула взглядом комнату. Всего лишь комната – такая же, как все остальные. Простая мебель, почерневший от долгого использования камин, свечи на столах, книги – но ее значение много больше. Она значила для нее все. Они здесь жили.

Она встала, надела рюкзак и решительно вышла, не оглядываясь.

До Калифорнии она добралась осенью. Сначала пустыни, иссушенные солнцем, потом горы, возникшие в дымке вдали, огромные голубые склоны, возвышающиеся над бесплодными долинами. Два дня она лишь видела их впереди, а потом дошла до них и начала подниматься. Температура снижалась; у вершин гор на смену пустыне пришли прохладные леса. Внизу раскинулись долины и горы пустыни Мохаве, подернутые дымкой. Жесткий сухой ветер дул ей в лицо.

Прошло время, и вдали появилась Первая Колония. В некоторых местах ее стены все еще стояли, в других – рухнули, и сквозь груды камней уже проросли трава и деревья. Пробравшись через завалы, Эми добралась до центра городка. Растущих здесь ныне огромных деревьев не было и в помине, когда она побывала здесь в прошлом; большая часть домов обвалилась до самого фундамента. Однако самые большие остались. Она дошла до здания, которое когда-то называли Убежищем. Крыша рухнула, однако стены стояли. Эми поднялась по ступеням и заглянула в окно, каким-то чудом оставшееся целым. Оно было покрыто толстой коркой грязи; намочив тряпку, Эми размыла небольшое пятно и прижалась к стеклу, прикрывая глаза. Внутри, на поверхности, открытой солнечному свету, уже вырос лес.

Она сориентировалась не сразу, но все-таки смогла найти камень. Он глубоко врос в землю; многие имена, выбитые на нем, размыло дождями и ветром, они превратились в углубления, едва различимые. Но она смогла разобрать некоторые из фамилий. Фишер. Уилсон. Донадио. Джексон.

Приближался вечер. Сняв рюкзак, Эми достала инструменты: резцы и долота разного размера, кирка, два молотка, большой и маленький. Некоторое время она сидела на земле, глядя на камень. Оглядывала его поверхность, стоически перенесшую столетия, выбирая место для атаки. Можно подождать до утра, но она чувствовала, что сейчас самый подходящий момент. Выбрав место, она взяла в руки резец и молоток и принялась за работу.

Она завершила ее на третий день, наутро. Ее руки были сбиты в кровь, до мяса. Солнце уже стояло высоко в небе, когда она сделала шаг назад и посмотрела на результаты своего труда. Качество надписей не очень, опыта нет, но, в целом, куда лучше, чем она ожидала. Весь день и всю ночь она спала, а утром отдохнувшая снова собрала рюкзак и спустилась с горы. Двинулась на запад, сначала прочь от солнца, а потом и навстречу ему. Земли вокруг были пусты и безжизненны. Шли дни, вокруг нее была лишь тишина и ветер, но как-то утром Эми услышала шум моря. Ветер нес запах цветов. Низкий гул становился все сильнее, и внезапно она увидела бескрайнюю гладь Тихого океана. Бесконечная голубая даль; у Эми было ощущение, что она узрела всю планету разом. В берег ударяли волны с пенными гребнями. Эми пробиралась через заросли шиповника и взморника, пока не оказалась у воды. Ее охватило беспокойство, смешанное с внезапным желанием. Скинув рюкзак, она сняла одежду и сандалии. Когда первая волна омыла ее тело, она едва не сбила ее с ног, а потом пришла следующая; Эми не стала сопротивляться и нырнула в бурлящую воду. Все случилось очень быстро – она уже не ощущала дна под ногами. Не чувствовала страха, лишь дикую необузданную радость. Так, будто познала совершенно естественное состояние единения с силами мироздания. Вода великолепная, холодная и соленая. Она держалась на плаву, едва шевеля руками и ногами. Позволила себе качаться на волнах, подымаясь и опускаясь снова. Оказавшись под водой, открыла глаза, но почти ничего не увидела, лишь смутные очертания; и развернулась, чтобы посмотреть по сторонам. Яркий солнечный свет отражался от поверхности воды, окутывая все своеобразным ореолом. Глядя на этот небесный свет, она задержала дыхание так долго, как только могла, скрытая в этом незримом мире под океанскими волнами.

Она решила остаться здесь на некоторое время. Каждое утро она плавала, с каждым разом заплывая все дальше. Она не испытывала свою решимость, скорее, ожидала, когда к ней придет новый импульс к действию. Ее тело было чистым и сильным, ее сознание освободилось от всех тревог. В ее жизни началась новая стадия. Она могла целыми днями сидеть на берегу и смотреть на волны, могла подолгу гулять по огромному песчаному пляжу. Ее потребности были немногочисленны и просты; на берегу она нашла апельсиновую рощу, а рядом с ней – обширные заросли черники. Этого хватало, чтобы насытиться. Она тосковала по Питеру, но эта тоска не была тоской по чему-то утерянному. Он ушел, но он навсегда останется частью ее самой.

Ощущая удовлетворение, тем не менее она осознала спустя месяцы, что ее путь не окончен. Пляж – лишь остановка, место, где ей следует подготовиться к последнему переходу. Когда наступила весна, Эми свернула лагерь и отправилась на север. Она не знала, куда идет; пусть сама земля укажет ей путь. Земли на ее пути становились все более гористыми, это были скалистые возвышенности калифорнийского побережья невиданной красоты, с возвышающимися величественными деревьями, продуваемыми солеными ветрами океана и приобретающими самые странные формы. Она шла целыми днями, солнце клало ей на плечи руки своих лучей, рядом был океан, вздымающийся и опадающий; по ночам она спала под открытым небом, при свете звезд или под тентом, растянутым меж ветвей деревьев, если шел дождь. Она видела вокруг зверей самых разных, маленьких белок, сурков и кроликов, больших и статных антилоп, рысей и даже медведей, чьи темные силуэты скользили меж кустов. Она была одна на континенте, который человек сначала завоевал, а потом оставил. Вскоре здесь не останется ни единого следа его пребывания, все начнется заново.

Весна перешла в лето, а лето в осень. Стало прохладно, и вечерами она начала разводить костер. Она оказалась севернее Сан-Франциско, но точно не знала, где именно. Как-то утром она проснулась, лежа под навесом, и сразу поняла, что все вокруг изменилось. Она оказалась в мире, заполненном мягким белым светом и тишиной. Ночью выпал снег. Крупные хлопья беззвучно падали с неба. Эми повернулась лицом вверх, ловя их. Они прилипали к ее ресницам и волосам; Эми открыла рот и попробовала их на вкус. Нахлынули воспоминания. Она снова ощутила себя маленькой девочкой. Лежала на спине, выпрямив руки и ноги, и стала водить ими вверх-вниз, рисуя в снегу картинку. Снежного ангела.

И тогда она поняла природу той силы, что влекла ее на север. Но добралась в назначенное место лишь весной и сама удивилась этому. Было раннее утро, лес был наполнен густым туманом. Море внизу, у подножия высокого утеса, было темным и тяжелым. В тени густых крон деревьев она шла вверх и вдруг ощутила полнейшую завершенность, такую, что стала как вкопанная. Добравшись до верха склона, она оказалась на прогалине с видом на море, и ее сердце будто остановилось.

Поле было покрыто ковром из цветов, таким, какого она в жизни не видела – сотни, тысячи, миллионы цветов. Лиловые ирисы, белые лилии, розовые маргаритки, желтые лютики, красные аквилегии и многие другие, чьих названий она не знала. Подул ветер, сквозь облака выглянуло солнце. Скинув рюкзак, Эми медленно пошла вперед. Она будто шла через море чистейших цветов природы. Кончики ее пальцев касались их лепестков. Казалось, они склоняют головы, приветствуя ее и заключая ее в свои объятия. Загипнотизированная красотой, Эми шла все дальше. По полю протянулся коридор золотистого солнечного света; вдалеке, за океаном, начиналась новая эра.

Здесь она создаст свой сад. Создаст его и станет ждать.

Эпилог

Прошлое не умерло, оно даже не прошло.

Уильям Фолкнер

«Реквием для монахини»

Миллениалист

Индо-Австралийская Республика

Население 186 миллионов человек 1004 г. П.З.

90

Третья Всемирная Конференция по периоду Североамериканского Карантина

Центр культурологии и конфликтологии

Университет Нового Южного Уэльса, Индо-Австралийская Республика

16–21 апреля 1003 г. П.З.

Протокол первого пленарного заседания

Приветственное обращение Логана Майлза, профессора

и председателя кафедры Миллениальных Исследований Университета Нового Южного Уэльса, руководителя Сводного Канцлерского Отряда по исследованию и освоению Северной Америки

Доброе утро, рад видеть вас всех. К моему удовольствию, в этой аудитории сегодня собралось множество моих уважаемых коллег и добрых друзей. У нас напряженный график, и я прекрасно понимаю, что всем не терпится перейти к презентациям результатов исследований, так что постараюсь быть краток.

Это наше собрание, третье по счету, собрало здесь исследователей со всех территорий, заселенных человеком и занятых практически во всех областях науки. Среди нас мы видим ученых самых разных направлений, таких как антропология, теория систем, биостатистика, экологический инжиниринг, эпидемиология, математика, экономика, фольклор, религиоведение, философия и многих других. Мы очень разные, мы придерживаемся разных методик исследования и ставим перед собой разные цели. Однако нас объединяет и общая цель, куда более глубокая, чем отдельная отрасль научного знания. Я надеюсь, что эта конференция послужит не только трамплином для инновационного сотрудничества разных наук, но и поводом для размышления, коллективного и персонального, даст нам возможность осознать глобальные, общечеловеческие вопросы, которые лежат в основе периода Североамериканского Карантина и его истории. Это особенно важно теперь, когда мы миновали тысячелетний рубеж, и под руководством Транс-Тихоокеанского Совета в соответствии с Брисбенским Соглашением начинаем второй этап проекта освоения Северной Америки.

Тысячелетие назад история человечества едва не окончилась. Пандемия вируса, известная нам под названием Великой Катастрофы, уничтожила свыше семи миллиардов человек и поставила человечество на грань вымирания. Некоторые из нас отнесут это явление к капризам природы – тем, при помощи которых она тасует карты. Любой вид живых существ, сколь бы успешным он ни был, в свое время сталкивается с силами, которые куда мощнее его, и наш черед настал. Другие предполагают, что человечество само нанесло себе эту рану, что это явилось последствием хищнического обращения людей с биологической системой, обеспечивающей наше существование. Мы объявили планете войну, и она нам ответила.

Однако есть многие – и я отношу себя к ним – кто смотрит на историю Великой Катастрофы и видит не просто историю страданий и потерь, гордыни и смерти, но и историю надежды и перерождения. Откуда и каким образом был найден этот вирус – вопрос, на который науке лишь предстоит дать ответ. Откуда он взялся? Почему он исчез с лица земли? Остался ли он где-то, поджидая нас? Возможно, мы никогда не ответим на эти вопросы, что же до последнего, то я молюсь об этом. Но известно, что наш биологический вид, несмотря на тяжелейшую ситуацию, выжил. На изолированном острове в Тихом океане выжила горстка людей, которая со временем разнесла семена цивилизации по всему Южному полушарию, положив начало второй эпохе истории человечества. Это был долгий и трудный путь, наполненный лишениями, нам предстояло сделать очень многое. История учит нас, что нет никаких гарантий, что мы, на беду свою, не проигнорируем уроки Великой Катастрофы. Однако пример наших предков тоже заслуживает внимания. Нам свойствен неукротимый инстинкт выживания; наш биологический вид наделен несравненной силой воли и умением надеяться. Если снова наступит день, когда силы природы обратятся против нас, человечество не сдастся без боя.

До самого недавнего времени нам было очень мало известно о наших предках. В писаниях говорится, что они совершили свой исход из Северной Америки на юг Тихого океана, принеся с собой предостережение. В нем сказано, что Северная Америка населена чудовищами; что вернуться туда – значит обречь на смерть себя, а весь мир – на уничтожение, снова. До истечения тысячи лет ни один мужчина или женщина не должен ступить на те земли. Этот запрет стал основой нашей цивилизации, он стал законом, основополагающим для практически любой светской или религиозной организации, с момента основания республики. До недавних пор у нас не было научных доказательств, свидетельствующих в его пользу, и даже сведений о его источнике. Нам приходилось, так сказать, принимать его на веру. Но он является сердцевиной того, что мы есть.

За последние несколько лет изменилось очень многое. С открытием древнего текста, ставшего известным нам под названием «Книга Двенадцати», прошлое открылось нам в новом свете. Этот текст, спрятанный в пещере на самом южном из Святых Островов, чье авторство нам неизвестно, впервые дал историческое подтверждение нашим легендам, в то же время еще больше окутав тайной загадку нашего происхождения. Текст датируется вторым столетием П.З. «Книга Двенадцати» описывает нам эпическое противостояние, развернувшееся на Североамериканском континенте между небольшой группой выживших и расой существ, называемых Зараженными. Средоточием этой борьбы является девушка по имени Эми – Девочка Из Ниоткуда. Она наделена уникальными телесными и духовными способностями и ведет своих товарищей – Питера, Мужа Избранного, Алишу Клинок, Майкла Сообразительного, Сару Целительницу, Луция Праведного и других – на бой за спасение человечества. Как сама легенда, так и ее персонажи, безусловно, хорошо известны каждому из нас. Ни один из документов во всей нашей истории не становился предметом столь тщательного изучения, измышлений и часто тотального скептицизма, как этот. Некоторые части повествования выглядят слишком надуманными и относятся, скорее, к области религии, а не науки. Однако с того самого момента, как этот документ был найден, практически все пришли к мнению, что он имеет исключительную важность. То, что он был найден на Святых Островах, колыбели нашей цивилизации, дает нам в руки первую ощутимую связь между Северной Америкой и легендами, которые в течение почти тысячелетия формировали наше общество и вели его вперед.

Я историк. Я работаю с фактами и свидетельствами. Мое профессиональное кредо гласит, что лишь сквозь призму сомнения и тщательного изучения постигается истина, сокрытая в прошлом. Однако, леди и джентльмены, мои многочисленные путешествия в прошлое научили меня, что в каждой легенде содержится зерно истины.

Будьте любезны, первый слайд.

Слайд № 1а:

Карта Северной Америки, 0 г. П.З.

Представлено на Третьей Всемирной Конференции по периоду Североамериканского Карантина

Центр культурологии и конфликтологии

Университет Нового Южного Уэльса, Индо-Австралийская Республика

16–21 апреля 1003 г. П.З.

С момента нашего возвращения в Северную Америку тридцать шесть месяцев назад мы многое узнали о состоянии этого континента до периода Карантина и на его протяжении. На данных изображениях мы видим две Северные Америки, совершенно разные. Различия совершенно очевидны. Слева – реконструкция карты континента в том состоянии, в каком он находился в последние годы периода Американской Империи. По обоим берегам располагаются большие города с миллионами жителей. Варварские экстенсивные методы ведения сельского хозяйства охватывают практически все внутренние равнины континента.

Слайд № 1б:

Карта Северной Америки, 1000 г. П.З.

Представлено на Третьей Всемирной Конференции по периоду Североамериканского Карантина

Центр культурологии и конфликтологии

Университет Нового Южного Уэльса, Индо-Австралийская Республика

16–21 апреля 1003 г. П.З.

Тяжелая промышленность, берущая энергию от ископаемого топлива, сделала громадные пространства практически непригодными для жизни, вода и почва были загрязнены тяжелыми металлами и отходами химических производств. Хотя местами дикая природа и сохранилась, по большей части в горных областях Аппалачской возвышенности, на северном побережье Тихого океана и в междугорье Запада, не приходится сомневаться, что мы видим перед собой континент, на котором живет цивилизация, пожирающая самое себя.

Справа мы видим Северную Америку в ее нынешнем состоянии. Разведка, проведенная с дирижаблей, не входивших внутрь двухсотмильной карантинной зоны, открыла нам девственную природу, ошеломляющую своим биологическим разнообразием. Дремучие леса выросли там, где когда-то стояли огромные города и ядовитые промышленные кварталы. Исчезли возделываемые поля, покрывавшие внутренние пространства континента, на их месте мы видим огромные луга несравнимой красоты и богатства растительного мира. Что наиболее важно, большая часть прибрежных мегаполисов, таких как Нью-Йорк, Филадельфия, Бостон, Балтимор, Вашингтон, Майами, Новый Орлеан и Хьюстон исчезли в результате подъема уровня Мирового океана. Природа, по своему обыкновению, забрала назад эти земли, стерев с лица земли остатки империалистической власти, когда-то исходившей с этих берегов.

Это, на самом деле, очень значимые перемены, но вряд ли неожиданные. Это та точка отсчета, с которой начались самые потрясающие из наших открытий.

Будьте добры, следующий слайд.

(Слайд с фотографией двух деформированных иссохших тел.)

Эти мумифицированные останки особей мужского и женского пола были найдены двадцать три месяца назад в засушливой котловине у подножия хребта Сан-Хасинто в Южной Калифорнии. Бесспорно, их внешний вид чудовищен. Обратите внимание на удлиненные кости, особенно кистей и стоп, которые приобрели похожую на когти форму; сглаженная лицевая структура костей черепа, результатом которой стало невыразительное, как у эмбриона, лицо, лишенное намека на индивидуальность; массивные челюсти и радикально изменившиеся зубы. Однако, к нашему удивлению, генетическая экспертиза показывает, что они на самом деле человеческие существа – парамутация нашего биологического вида, наделившая их чертами самых ужасных в природе хищников. Найденные на глубине менее двух метров, эти останки находились среди множества других, им подобных, что дает основание предположить в своем роде массовое вымирание, произошедшее, по всей видимости, в конце первого столетия П.З. в том самом временном отрезке, к которому радиоуглеродный метод относит написание «Книги Двенадцати».

Являются ли они теми самыми Зараженными, о которых предупреждали нас наши предки? Если да, то каким образом происходили столь драматические перемены? Вероятно, у нас есть ответ на этот вопрос.

Следующий слайд, пожалуйста.

(Слайд с двумя электронными микрофотографиями разных вирусов.)

Слева мы видим образец штамма вируса ВК, обозначенный нами EU-1. Он был взят из тела так называемого замерзшего человека, полярного исследователя, умершего от заболевания тысячелетие назад. Мы считаем, что этот вирус был первичным биологическим фактором, вызвавшим Великую Катастрофу, это очень жизнеустойчивый и смертельно опасный микроорганизм, который был способен убить человека за считаные часы, и именно он уничтожил практически все население Земли менее чем за восемнадцать месяцев.

Хочу обратить ваше внимание на вирус, изображенный справа, тот, что был извлечен из вилочковой железы одного из двух тел, найденных в Лос-Анджелесской котловине. В настоящее время мы считаем, что он являлся предшественником штамма EU-1. В то время как изображенный слева вирус имеет в своем генетическом материале заметное включение, происходящее от пернатых – если точнее, то от Corvus corax, ворона обыкновенного, то в вирусе, показанном справа, его нет. Вместо этого мы нашли там генетический материал совершенно иного биологического вида. Хотя наши исследователи еще не окончательно идентифицировали его источник, у него есть некоторое сходство с Rhinolophus philippinensis, большеухой подковоносой летучей мышью. Мы обозначили этот вирус индексом NA-1, назвав его североамериканским.

Другими словами, Великая Катастрофа была вызвана не одним вирусом, а двумя: одним в Северной Америке и вторым, производным от него штаммом, во всем остальном мире. Основываясь на этом факте, исследователи выстроили приблизительную хронологию событий. Сначала вирус появился в Северной Америке, неизвестным образом попав в человеческую популяцию, скорее всего, через летучих мышей; позднее вирус NA-1 изменился, вобрав в себя ДНК пернатых; новый, второй штамм вируса, намного более агрессивный и смертоносный, постепенно распространился из Северной Америки по всему миру. Почему штамм EU-1 не вызывал тех физических превращений, которые вызывал NA-1, мы можем лишь догадываться. Возможно, в определенных обстоятельствах и вызывал. Но, в целом, мы сошлись во мнении, что он просто слишком быстро убивал свои жертвы.

Что это означает для нас? Если коротко, то «Зараженные» из «Книги Двенадцати» – не выдумка. Они не являются, как заявляли некоторые, литературным приемом, метафорой для описания хищнической культуры тогдашней Северной Америки, в эпоху Д.З. Они существовали. Они настоящие. «Книга Двенадцати» описывает эти существа как проявление разочарования всемогущего божества в человечестве. Такой вопрос каждый должен рассмотреть для себя лично, прислушиваясь к своей совести. Как и историю человека, известного под именем Зиро и двенадцати преступников, ставших изначальным источником заражения. По моему мнению, в этом пока нет ясности. Но уже сейчас нам известно, кто и что есть Зараженные: обычные мужчины и женщины, пораженные тяжелой болезнью.

Но что же насчет человечества? Насчет истории Эми и ее товарищей? Теперь я перехожу к вопросу о выживших.

Будьте добры, следующий слайд.

(Слайд с картой Северной Америки с указанием расположения поселений.)

Как известно всем, здесь присутствующим, последний год раскопок был воодушевляющим – действительно, очень воодушевляющим. Работы на местах нескольких вновь открытых поселений людей на западе Северной Америки, датируемых первым веком Периода Карантина, начали приносить плоды. Большая часть работы еще впереди. Однако не будет преувеличением сказать, что то, что мы открыли за последние двенадцать месяцев, стало основой для радикального переосмысления наших концепций относительно этого периода.

Наше представление о начале Периода Карантина долго основывалось на гипотезе о том, что после Нулевого Года на территории Северной Америки между Экваториальным Перешейком и Гудзонским Фронтиром людей не осталось. Нарушение биологической и социальной структуры континента было настолько тотальным, что человек был просто не в состоянии выжить, не говоря уже о том, чтобы жить организованным обществом.

Теперь нам известно – и снова я подчеркиваю экстраординарность открытий последнего года, – что эта точка зрения на Период Карантина ошибочна. Там были выжившие. Сколько именно их было, нам неизвестно. Однако, основываясь на находках последнего года, мы считаем, что возможно и даже очень вероятно, что их число составляло десятки тысяч, и они жили в организованных обществах, находившихся в Межгорном Западе и Южных Равнинах.

Величина и структура этих поселений значительно различалась между собой, начиная с сельского поселения на вершине горы с парой сотен обитателей и заканчивая большим городом, который был обнаружен в Центральном Техасе. Мы имеем множество доказательств тому, что континент был населен людьми в тот период, который ранее считался нами лишенным людей. Эти общества характеризовались определенными культурными особенностями, главной из которых было сочетание стремления к выживанию и, как ни парадоксально, особого внимания к человечности. Внутри этих хорошо защищенных поселений жили мужчины и женщины, выжившие в Великой Катастрофе, и многие поколения их потомков жили обычной для людей жизнью. Женились и рожали детей. Избирали правительство и торговали. Строили школы и храмы. Вели записи происходящего – конечно же, я имею в виду документы, известные всем, здесь находящимся, да и, наверное, людям всех наших поселений, такие как «Книга Сары» и «Книга Тетушки», – и, возможно, даже пытались выйти на связь с такими же, как они, выходя за пределы этих изолированных островков человеческой жизни.

Используя «Книгу Двенадцати» в качестве путеводителя, исследовательские команды нашли три поселения, упомянутые в этом источнике. Это Кервилл в штате Техас, Розуэлл в штате Нью-Мексико, то самое место, где произошла «Розуэллская Бойня», и поселение, известное нам под названием Первой Колонии, расположенное в горах Сан-Хасинто на юге Калифорнии.

Если можно, следующий слайд.

(Слайд с фотографией развалин поселения, полученной при помощи аэрофотосъемки.)

Это фотография Первой Колонии, сделанная с воздуха. В рамках сегодняшнего обсуждения мы можем назвать ее структуру «типичной» для человеческого поселения Периода Карантина. Она расположена на засушливом плато в двух тысячах метров над уровнем лос-анджелесской береговой формации. С запада она защищена гранитным хребтом, подымающимся еще на полторы тысячи метров выше. Поселение напоминает нам средневековый город, окруженный крепостными стенами, площадью примерно пять квадратных километров. Внешние стены, высотой двадцать метров, были возведены из железобетона, непосредственно во времена Великой Катастрофы. Это согласуется с «Книгой Двенадцати», где говорится, что Первая Колония была создана, чтобы укрыть детей, эвакуированных из Филадельфии, города на восточном побережье. Внутри этих стен в настоящее время находится уголок дикой природы, смесь высокогорного леса и чапареля, однако пробы почвы, взятые внутри и снаружи от стен, показывают, что не более пятидесяти лет назад тут случился сильный пожар, а в первое столетие Периода Карантина земля здесь была совершенно пустынна.

Насколько можно понять, все поселение было окружено прожекторами с натриевыми лампами высокого давления. Как мы считаем, эти прожекторы питались от батареи топливных элементов на ионообменных мембранах, соединенных подземным кабелем с располагающимися в сорока двух километрах севернее, в ущелье Сан-Горгоньо, ветряными электрогенераторами, построенными в период до Карантина. Сейсмическая активность радикально изменила северный склон горы, и нам еще только предстоит найти энергетическую магистраль, соединявшую Первую Колонию с ее главным источником энергии. Но мы надеемся, что со временем сделаем это.

Внутри стен нами были найдены несколько различных зон, где проистекала человеческая деятельность, они расположены кольцевидно, окружая сердцевину поселения. Внешнее кольцо, где раскопки велись наиболее интенсивно, видимо, служило зоной дислокации тех, кто оборонял поселение. Здесь мы нашли большое количество артефактов. В самых глубоких слоях были найдены образцы огнестрельного оружия, обычные для периода, предшествовавшего Карантину, но по мере продвижения к поверхности им на смену приходит самодельное холодное оружие, такое как ножи, луки и арбалеты. Хотя они и более примитивны, однако, с точки зрения качества изготовления, они чрезвычайно сложны, например острия наконечников стрел сведены до размера в пятьдесят микрон – остроты, на наш взгляд, достаточной, чтобы пронзить кристаллический силикат грудного панциря зараженных людей.

Продвигаясь далее, мы обнаружили канализацию, зоны, где велось сельское хозяйство, содержался скот, велась торговля, жилую зону. Сооружения в восточном и северном секторах, как мы считаем, были местами отдельного проживания, возможно, семейных пар или больших семей. Фундаменты сооружений, найденные нами в центре, видимо, принадлежат школе, построенной в период до Карантина и использовавшейся гражданами Первой Колонии для самых различных целей. Мы считаем, что это сооружение, самое крупное в данном месте, могло выполнять роль последнего укрытия в ситуации, когда внешний периметр обороны прорван. Однако в повседневной жизни оно, похоже, служило чем-то вроде детского сада или больницы.

Эти находки замечательны уже сами по себе, но они имеют и более глубокое значение. «Книга Двенадцати» описывает Первую Колонию как место, откуда Эми и ее спутники отправились на восток, через некоторое время встретившись с другими выжившими, в том числе с вооруженным отрядом из Техаса, известным как Экспедиционный Отряд. Есть ли археологические свидетельства, подтверждающие эти гипотезы?

Хочу обратить ваше внимание на большое открытое пространство в центре и в особенности на объект, расположенный в северо-западном углу.

Будьте любезны, следующий слайд.

(Слайд с фотографией крупного валуна, покрытого надписями.)

Этот объект, который мы называем Камнем Первой Колонии, находится рядом с центральной площадью поселения. Сам по себе камень представляет собой обычный гранитный валун, какие можно найти повсеместно на возвышенности Сан-Хосинто, высотой в три метра и диаметром в основании порядка восьми метров. Мы нашли три группы надписей, высеченных на его поверхности. Первая группа, судя по всему, самая крупная, начинается с даты 77 г. П.З. и содержит список из 206 имен, в четыре колонки. Как мы можем видеть, они сгруппированы по семейному признаку, в них входят семнадцать различных фамилий. Хотя на этот счет еще есть разногласия, это расположение свидетельствует о том, что эти люди, вероятно, погибли в результате одного события, возможно, связанного с мощным землетрясением, произошедшим в Калифорнии примерно в это время.

Ниже мы видим вторую группу имен, также вполне читаемую: Ида Джексон, Элтон Уэст, некое имя «Полковник», видимо, какой-то военный руководитель, достаточно важный. Под ними мы видим слова «В нашей памяти». Правильнее всего будет предположить, что эти люди могли погибнуть в каком-то бою, вероятно, том самом, где решилась судьба Колонии.

Однако самой противоречивой является третья группа. Как мы можем видеть, здесь мастерство резьбы по камню куда ниже, и длительное воздействие погодных условий сделало эту надпись нечитаемой невооруженным глазом. Что самое важное, анализ временной деградации надписи показывает, что она относится ко времени примерно 350 г. П.З., спустя очень долгое время после того, как поселение было покинуто людьми. Опять же, есть некоторые разногласия, но преобладает мнение, что эта надпись, как и остальные, является своего рода памятником. Цифровая обработка позволяет нам прочесть имена, и они хорошо известны всем.

Позвольте, последний слайд.

(Слайд с фотографией надписей на камне, можно прочитать:

Эти Двенадцать

Брэд Уолгаст

Лэйси Антуанетта Кудото

Энтони Картер

Алиша Донадио

Луций Грир

Майкл Фишер

Сара Уилсон

Холлис Уилсон

Сапог Джонс

Тео Джексон

Масами Паталь

Питер Джексон, Возлюбленный Муж

Его должны звать Человеком Дней,

за все те дни, которые он дал человечеству.)

Здесь не упоминается Эми, Девушка Из Ниоткуда. Возможно, мы никогда не узнаем, кто она и существовала ли она вообще.

Мы не понимаем очень многого. Мы не знаем, кто были эти люди. Мы не знаем, какую роль они играли, если играли, в вымирании мутировавшей расы, известной как Зараженные. И мы не знаем, что с ними стало, как они умерли. Нынешняя конференция, надеюсь, даст начало изучению этих загадок. Более того, я бы хотел, чтобы каждый из нас вышел отсюда, проникнувшись еще более глубоким уважением к тем фундаментальным вопросам, которые определяют наше существование. История – не просто информация, не просто факты, не просто наука и ученость. Все это лишь служит иной цели, более грандиозной. История – это сказание, сказание о нас. Откуда мы пришли. Как мы выжили. Как мы можем избежать ошибок прошлого. Имеем ли мы значение и, если имеем, какое наше подобающее место на этой земле.

Поставлю вопрос иначе. Кто мы такие.

Изучение Периода Североамериканского Карантина есть нечто, куда более важное и реальное в настоящий момент, чем просто академический интерес к фактам прошлого. Оно – и, думаю, каждый, здесь находящийся, согласится с этим – ключевой момент в понимании вопросов благополучия и выживания нас как биологического вида. И оно становится тем более важным сейчас, когда мы раздумываем над реализацией давней мечты человечества – возвращением на этот пустующий и пугающий континент.

91

Для Логана Майлза, мужчины пятидесяти шести лет от роду, профессора кафедры Миллениальных Исследований и руководителя Канцлерского отряда по исследованию и освоению Северной Америки, это утро выдалось хорошим. На самом деле, очень хорошим.

Конференция началась с места в карьер. Сотни ученых, оживленный интерес прессы. Он еще не успел выйти из актового зала, как перед ним выстроилась стена журналистов. Что они значат, спрашивали они, эти имена на камне? Были ли двенадцать апостолов Эми реальными людьми? Какими будут последствия освоения Северной Америки? Будет ли отложено создание первых поселений?

– Потерпите, пожалуйста, – сказал Логан.

Перед его лицом засверкали вспышки.

– Вы знаете все, что знаю я, не больше, но и не меньше.

Выйдя из толпы, он покинул здание через задний вход, рядом с кухнями. Какое приятное осеннее утро, сухое, с голубым небом и дующим с востока, с бухты, ветерком; высоко в небе безмятежно плыли два дирижабля, под аккомпанемент низкого гудения больших пропеллеров. Глядя на них, он всегда вспоминал о сыне; Рэйс, пилот воздушных сил, только что получивший звание капитана, теперь под его командованием дирижабль – большое достижение, особенно для такого молодого парня. Логан остановился, наслаждаясь свежим воздухом, а потом обогнул угол здания, идя к центральной площади университетского городка. У ступеней, как всегда, стояли протестующие, человек сорок-пятьдесят. У них в руках были транспаранты. «СЕВЕРНАЯ АМЕРИКА=СМЕРТЬ», «ПИСАНИЕ – ЗАКОН», «КАРАНТИН ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ». Большая часть – люди постарше, желающие, чтобы все осталось по-старому. Среди них было и с дюжину человек Аммалитского духовенства и несколько Апостолов, женщин в простеньких серых одеяниях, подпоясанных веревкой, с бритыми по образу Спасителя головами. Они уже не первый месяц здесь, приходят ровно в восемь утра, как на работу. Поначалу они раздражали Логана и даже немного нервировали, но со временем они стали обреченно безразличными, и их стало несложно игнорировать.

Дорога до его кабинета заняла у него десять минут, и он удивился и обрадовался одновременно, увидев, что в здании почти пусто. Даже секретарь кафедры слинял. Он добрался до своего кабинета на втором этаже. За последние три года он стал появляться здесь все реже, по большей части работая в правительстве, и иногда не появляясь в университетском городке неделями подряд, если даже не считать его полеты в Северную Америку, которые отнимали не один месяц. Стены с книжными полками, огромный стол из тика – большая трата в честь обретения поста председателя кафедры пятнадцать лет назад – и общая атмосфера профессионального уединения. Эта комната всегда напоминала ему о том, как далеко он продвинулся и какая неожиданная роль ему выпала. Он достиг вершины, в своем роде, однако, по правде говоря, время от времени тосковал по прежней, тихой и размеренной жизни.

Он принялся разбирать бумаги – доклады профессорской комиссии, дипломы, которые он должен был подписать, счет от поставщика питания – и услышал стук в дверь. Подняв взгляд, он увидел стоящую в дверях женщину лет тридцати – тридцати пяти, очень красивую, с золотисто-каштановыми волосами, умным лицом и живыми карими глазами. На ней был безупречно сшитый костюм темно-синего цвета и туфли на высоком каблуке; у нее на плече висела видавшая виды кожаная сумка. Логану показалось, что он уже видел ее прежде.

– Профессор Майлз?

Она не стала ждать разрешения войти и незаметно миновала порог.

– Извините, мисс…

– Несса Трипп, «Территориэл Ньюз энд Рекорд».

Она подошла к его столу и протянула руку.

– Надеюсь, вы сможете уделить мне минуту своего времени.

Репортер, конечно же. Логан вспомнил, что видел ее на пресс-конференции. Она пожала ему руку, крепко – не по-мужски, но так, чтобы дать понять серьезность своих профессиональных намерений. Логан уловил слабый запах духов с цветочным оттенком.

– Боюсь, мне придется вас разочаровать. У меня очень напряженный график. Все, что я хотел сказать, я сказал этим утром, на самом деле. Возможно, вам следует созвониться с моим секретарем и согласовать нашу встречу.

Она проигнорировала намек, хорошо понимая, что это уловка; никто ничего не согласует. Улыбнулась, несколько кокетливо, пытаясь очаровать его.

– Обещаю, я не займу у вас много времени. У меня всего пара вопросов.

Логану совершенно не хотелось этого. Он не любил общаться с прессой даже в рамках заранее подготовленных мероприятий. Много раз случалось, что, открыв утренние газеты, он видел, что его неправильно процитировали или совершенно вырвали из контекста его слова. Однако он понимал, что от этой женщины так просто не отделаться. Лучше разделаться с этим сразу, быстро и снова взяться за дела.

– Ну, полагаю…

Ее лицо просияло.

– Чудесно.

Она села на стул напротив него и сунула руку в сумку, доставая блокнот и небольшой диктофон, который положила на стол.

– Для начала я хотела бы спросить, можно ли узнать о вас немного личного, в качестве основы. Я мало что смогла найти о вас, а в пресс-центре университета мне не сильно помогли.

– Этому есть причина. Я человек непубличный, совершенно.

– Я уважаю ваше право на это. Но людям интересно знать, что за человек стоит за открытием, согласитесь? Мир смотрит на вас, профессор.

– На самом деле, мисс Трипп, я не слишком интересный человек. Уверен, вы сочтете меня достаточно скучным.

– С трудом могу поверить в это. Вы просто скромничаете.

Она быстро пролистала блокнот.

– Вот, из того, что мне удалось узнать, вы родились в… Хэдли?

Безобидный вопрос, чтобы было, с чего начать.

– Да, мои родители разводили лошадей.

– И вы были единственным ребенком?

– Точно.

– Похоже, вас это не слишком волновало.

Очевидно, его выдала интонация.

– Обычное детство, как у всех. Было и хорошее, и плохое.

– Слишком изолированная жизнь?

Логан пожал плечами.

– Когда доживете до моих лет, поймете, что такие чувства сильно ослабевают со временем, хотя, вероятно, тогда я воспринимал это именно так. В конечном счете, та жизнь была не для меня – вот и все, что я могу сказать на самом деле.

– Однако Хэдли – очень традиционалистское место. Некоторые даже назовут его отсталым.

– Не думаю, что люди, там живущие, воспринимают его таким образом.

Мимолетная улыбка.

– Возможно, я неправильно выразилась. Я имела в виду, что от конефермы в Хэдли до главы канцлерской сводной группы по заселению другого континента лежит дистанция огромного размера. Будет ли правильным сказать так?

– Возможно. Но у меня никогда не было сомнений в том, что я пойду учиться в университет. Мои родители были людьми деревенскими, но они позволили мне самому выбирать судьбу.

Она с теплотой посмотрела на него.

– Значит, вы были книжным мальчиком.

– Можно и так сказать.

Снова быстрая пробежка по записям блокнота.

– Так. У меня тут написано, что вы женаты.

– Боюсь, ваша информация несколько устарела. Я разведен.

– Да? И когда это случилось?

Вопрос показался ему несколько неудобным, с другой стороны, вся информация об этом общедоступна; нет причин не ответить на него.

– Шесть лет назад. Все прошло очень мирно, мы до сих пор дружим.

– А ваша бывшая жена, она же судья, так?

– Была, в Судебной Палате Шестой Семьи. Но теперь оставила эту работу.

– И у вас есть сын, Рэйс. Чем он занимается?

– Он пилот воздушных сил.

Ее лицо просияло.

– Просто чудесно.

Логан кивнул. Совершенно очевидно, что она все это и так знает.

– А какое у него мнение по поводу ваших открытий?

– На самом деле мы это не обсуждали уже некоторое время.

– Но он должен гордиться вами, – сказала она. – Его отец, возглавляющий целый континент.

– Вам не кажется, что это некоторое преувеличение?

– Хорошо, перефразирую. Возвращение в Северную Америку – признайтесь, это достаточно спорный вопрос.

О, вот оно, подумал Логан.

– Для большинства людей – нет. Если исходить из данных опросов.

– Но для некоторых – определенно. Например, для церкви. Как вы можете прокомментировать их возражения?

– Никак не могу.

– Но вы же наверняка об этом думали.

– Я не вправе ставить голос одних выше голоса других. Северная Америка – не просто место на карте, сама мысль об этом месте находилась в сердцевине самоосознания человечества в течение тысячелетия. История Эми вне зависимости от того, является ли она правдой, принадлежит всем, а не только политикам и духовенству. Моя задача лишь в том, чтобы мы там оказались.

– А как вы считаете, где здесь правда?

– То, что думаю я, не имеет значения. Людям предстоит самим оценить найденные свидетельства.

– Это звучит слишком… бесстрастно. Я бы даже сказала, отстраненно.

– Я бы так не сказал. Мне вовсе не все равно, мисс Трипп. Но я не склонен решать сгоряча. Возьмем, к примеру, эти имена на камне. Кем они были? Все, что я могу вам сказать, это то, что это были люди, они жили и умерли, очень давно, и что кто-то ценил их очень высоко, достаточно, чтобы поставить им памятник. Это то, о чем говорят нам свидетельства. Возможно, со временем мы узнаем больше, возможно – нет. Люди сами заполнят пробелы в знании, как им захочется, но это уже будет вопрос веры, а не науки.

Поначалу у нее был сконфуженный вид; плохой из него собеседник. Но она снова принялась рыться в блокноте.

– Хотела бы немного вернуться к разговору о вашем детстве. На ваш взгляд, профессор, ваша семья была религиозна?

– Не особенно.

– Но в некоторой степени.

Она явно пыталась подвести его к чему-то.

– В церковь ходили, – признался Логан. – Если вы об этом. В этом нет ничего необычного в тех местах. Моя мать была аммалиткой. Отец на самом деле не придерживался определенных верований.

– Значит, она была почитательницей Эми, – сказала Несса, кивая. – Ваша мать.

– Просто ее так воспитали. Есть вера, а есть привычка. В ее случае, я бы сказал, это было, по большей части, привычкой.

– А вы? Назвали бы вы себя верующим, профессор?

Вот она, суть дела. Логан решил, что надо быть осторожнее.

– Я историк. На мой взгляд, этого более чем достаточно, чтобы занять свой ум.

– Но историю можно назвать верой, в своем роде. В конце концов, прошлое – не то, что нам действительно известно.

– Я бы так не сказал.

– Нет?

Он откинулся в кресло, собираясь с мыслями.

– Позвольте вас кое о чем спросить. Что вы ели на завтрак, мисс Трипп?

– Прошу прощения?

– Это совершенно прямой вопрос. Яичницу? Тосты? Быть может, йогурт?

Она пожала плечами, подыгрывая ему.

– Если вам интересно, то овсянку.

– И вы в этом уверены? Нисколько не сомневаетесь?

– Нисколько.

– А как насчет прошлого вторника? Овсянка или что-то другое?

– Чем вас так заинтересовал мой завтрак?

– Будьте любезны. Прошлый вторник. Это было не слишком давно, наверняка вы что-то да ели.

– Понятия не имею.

– А почему?

– Потому, что не считаю важным.

– Другими словами, это незачем помнить.

Она снова пожала плечами.

– Наверное, да.

– Ладно, а теперь поговорим насчет вот этого шрама у вас на руке.

Он показал на ее руку, держащую ручку. Линия из полукруглых вмятин, бледных от основания указательного пальца до запястья.

– Откуда у вас это? Выглядит очень старым.

– Вы очень наблюдательны.

– Я не хотел быть невежливым. Сделал это для примера.

Она поежилась в кресле нервно.

– Если вам обязательно знать, то меня собака укусила. Мне восемь лет было.

– Итак, это вы помните. Не помните, что ели на прошлой неделе, но помните то, что случилось много лет назад.

– Да, конечно. Я до смерти перепугалась.

– Уверен в этом. Это была ваша собака или соседская? Или, быть может, бродячая?

На ее лице появилось раздражение. Нет, не раздражение. Ощущение незащищенности. Он увидел, как она прикрыла шрам другой рукой. Непроизвольное движение, она даже не осознала, что делает это, или едва осознала.

– Профессор, я не вижу в этом никакого смысла.

– Значит, это была ваша собака.

Она дернулась.

– Извините, мисс Трипп, но если бы нет, у вас бы не было этого защитного рефлекса. Вы же только что прикрыли руку, так? Это говорит мне и о другом.

Она намеренно убрала руку.

– И о чем же?

– Две вещи. Во-первых, вы считаете, что вы были в этом виноваты. Может, слишком грубо играли с собакой. Может, дразнили пса непреднамеренно или намеренно, но не очень. В любом случае, вы – часть ситуации. Вы что-то сделали, и пес ответил на это, укусив вас.

Она постаралась не выказать никакой реакции.

– А вторая?

– То, что правды вы не рассказали никому.

Судя по ее лицу, он попал в точку. Было и третье, но он решил не говорить об этом. Собаку усыпили, и возможно, незаслуженно. Однако через некоторое время журналистка расплылась в ухмылке. Это игра для двоих.

– Хороший трюк, профессор. Уверена, ваши студенты такие обожают.

Теперь уже он улыбнулся.

– Убит. Однако это не трюк, мисс Трипп, не совсем. Речь идет о значении. История – это не то, что вы ели на завтрак. Это бессмысленная информация, исчезающая в прошлом. История – это шрам на вашей руке. То, что оставляет след, когда прошлое отказывается становиться прошлым.

Она задумалась.

– Вы имеете в виду… как с Эми.

– Именно. Как с Эми.

Их взгляды встретились. За время интервью произошла неуловимая перемена. Барьер между ними неожиданно исчез, по крайней мере, так ему казалось. Логан снова заметил, как она привлекательна – ему пришло в голову старомодное слово «миловидна» – и что у нее нет кольца. Давно с ним такого не было. С момента развода Логан лишь изредка встречался с женщинами, да и то недолго. Не то чтобы он до сих пор любил бывшую жену, проблема не в этом. Брак, как понял он со временем, есть лишь расширенный вариант дружбы. В чем именно проблема, он не был уверен, однако уже стал подумывать о том, что он из тех людей, кому суждено жить в одиночестве, жить работой и обязанностями, и больше ничем. Является ли легкий флирт этой женщины, которая его интервьюирует, лишь профессиональной уловкой или чем-то большим? Логан знал, что для своего возраста он весьма привлекателен. Каждое утро по пятьдесят кругов проплывает, на голове еще предостаточно волос, он носит дорогие, хорошо пошитые костюмы и эффектные галстуки. Он не чурается женщин и придерживается вежливого стиля в поведении – придержать дверь, предложить зонтик, встать, когда женщина встает из-за стола. Но возраст есть возраст. Несса называет его «профессор», это подобающее обращение, однако в этом слове есть и напоминание о том, что он лет на двадцать ее старше, можно сказать, в отцы годится.

– Что ж, – сказал он, вставая, – если позволите, мисс Трипп, то, боюсь, на этом я вынужден закончить. Я приглашен на ланч и опаздываю.

Похоже, она не была к этому готова, пребывая в некоем сложном состоянии, после обычного разговора о распорядке дня.

– Да, конечно. Мне не следовало так долго вас задерживать.

– Позвольте вас проводить.

Они шли по безмолвному зданию.

– Я бы хотела еще поговорить, – сказала она, когда они остановились на ступенях у главного входа. – Быть может, по окончании конференции?

Она достала из сумки визитку и протянула ему. Логан быстро глянул на карточку. Несса Трипп, «Территориэл Ньюз энд Рекорд». Номера телефона, домашний и рабочий. Убрал ее в карман пиджака. Мимо шли студенты, поодиночке и группами, некоторые ехали на велосипедах, лавируя вокруг потока будто волны, огибающие причал. Воздух наполняли молодые голоса. Несса задержала свою руку в его руке чуть дольше, хотя, возможно, это он сам сделал.

– Что ж. Благодарю, что уделили мне время, профессор.

Она пошла вниз по ступеням, и он проводил ее взглядом. Спустившись, она обернулась.

– И последнее. Точности ради, пес был не мой.

– Нет?

– Моего брата. Его звали Гром.

– Понимаю.

Она больше ничего не сказала, и Логан решил спросить:

– Если позволите, можно узнать, что с ним стало?

– О, сами понимаете, – сказала она небрежно, почти что жестко. Согнула указательные пальцы, изображая кавычки. – Отец отправил его «на ферму».

– Жаль.

Она рассмеялась.

– Шутите? Туда ему и дорога, злобному сукину сыну. Мне повезло, что он мне руку не откусил.

Она закинула сумку повыше на плечо.

– Когда будете готовы, позвоните мне, о’кей?

Она произнесла эти слова с улыбкой.

Логан сел на трамвай и поехал к бухте. К тому времени, когда он добрался до ресторана, был уже почти час дня, и официантка сразу повела его к столу, за которым сидел его сын. Рослый и мускулистый, со светлыми волосами, доставшимися ему от матери. На нем была форма пилота – широкие черные брюки, накрахмаленная белая рубашка с эполетами на плечах и темный узкий галстук, закрепленный внизу зажимом. У его ног стоял пузатый чемодан, который он всегда брал с собой в полет, с эмблемой воздушных сил. Увидев Логана, он отложил меню и встал, с теплой улыбкой на лице.

– Извини, опоздал, – сказал Логан.

Они обнялись быстро, по-мужски, и уселись. Они не первый год ходили в этот ресторан. От их столика открывался вид на оживленное движение в бухте. Прогулочные катера, большой торговый корабль, все они рассекали воду, искрящуюся в свете осеннего солнца; вдалеке стоял ряд ветрогенераторов, огромные пропеллеры которых вращались под напором океанского ветра.

Рэйс заказал сэндвичи с курицей и чай, Логан – салат и газированную воду. Снова извинился за опоздание и за то, как мало времени они проводят вместе, встретившись впервые за месяц. Они начали говорить легко и непринужденно – о мальчиках-близнецах, его сыновьях, о его путешествиях, о тяжело идущей конференции, о том, что Логан снова отправится в Северную Америку в конце зимы. Все хорошо знакомое и приятное, и Логан начал расслабляться. Слишком долго он был в отъезде, лишая себя радости общения с сыном. Теперь он жалел о том, что не дал ему подобающего детства. Слишком часто его не было дома, он был слишком поглощен работой, оставляя все матери. Этот одаренный и красивый мужчина в форме: что же такого сделал Логан, чтобы это заслужить?

Официантка принесла их блюда. Рэйс прокашлялся.

– Я хотел кое о чем с тобой поговорить.

Логан уловил в голосе сына оттенок беспокойства. По своему собственному опыту, сразу подумал, что у них в семье какие-то проблемы.

– Конечно. Говори без прикрас.

Сын сложил руки на столе. Теперь Логан уже был окончательно уверен: что-то случилось.

– Дело в том, папа, что я решил оставить службу в воздушных силах.

Эти слова ошеломили Логана.

– Ты удивлен, – сказал сын.

Логан лихорадочно думал, что же ответить.

– Но ты же любишь это дело. Ты с юных лет летать хотел.

– И до сих пор хочу.

– Тогда почему?

– Кейи и я поговорили об этом. Все эти путешествия тяжелы для нас, для мальчишек. Меня все время нет дома. По мне очень скучают.

– Но тебя же только что повысили в звании. Ты капитан дирижабля. Подумай, что это означает.

– Я думал об этом. Поверь мне, это было нелегко.

– Это Кейи придумала?

Логан понимал, что его слова звучат в некотором роде обвиняюще. Он очень любил жену сына, учительницу начальных классов, но всегда считал ее излишне затейливой – наверное, из-за того, что она слишком много времени с детьми проводит.

– Сначала да, – ответил Рэйс. – Но чем больше мы говорили об этом, тем больше я понимал, что это правда. Наша жизнь слишком хаотична. Нам надо жить проще.

– Все станет легче, сын, со временем. Всегда тяжело, пока дети маленькие. Ты просто устал, вот и все.

– Я уже решил, папа. На самом деле твои слова уже ничего не изменят.

– Но чем ты тогда станешь заниматься?

Рэйс задумался; Логан понял, что сейчас начнется главная часть их разговора.

– Я подумал насчет ранчо. Кейи и я хотели бы у тебя его выкупить.

Речь шла о конеферме родителей Логана. После смерти отца Логан продал четверть земельного участка, чтобы выплатить налог на недвижимость; была какая-то причина, которую он сам назвать не мог, по которой он не стал продавать ее целиком, хотя уже не один год там не был. Когда был в последний раз, то видел, что дом и надворные постройки разваливаются и кишат мышами. В водосточных желобах уже трава выросла.

– Мы скопили денег, – сказал Рэйс. – Мы заплатим тебе нормальную цену.

– Как по мне, так хоть за доллар. Вопрос не в этом.

Он мгновение смотрел на сына, совершенно ошеломленный. Эта просьба выглядела совершенно бессмысленной.

– Это правда? Вы действительно этого хотите?

– Не только я и Кейи. Мальчишки тоже в восторге.

– Рэйс, им же по четыре года.

– Я не это хотел сказать. Они полжизни в детском саду проводят. Я их вижу две недели из четырех, если повезет. Мальчишкам нравится свежий воздух – есть, где побегать.

– Поверь мне, сын, деревенская жизнь выглядит привлекательной, пока с ней поближе не познакомишься.

– У тебя же все получилось. Считай это комплиментом.

Логан почувствовал нарастающее разочарование.

– Но что вы там делать будете? Ты же понятия не имеешь, как с лошадьми обращаться. Еще меньше, чем я.

– Мы об этом думали. Собирались заложить виноградники.

Журавль в небе, как он есть; в этом явственно ощущалась рука мечтательной Кейи.

– Мы навели справки насчет земли, – продолжил Рэйс. – Почти идеальная. Сухое лето, влажная зима, правильная почва. У меня уже на примете инвесторы есть. Не все сразу, но Кейи сможет работать учительницей в поселении. Ей уже делали предложения. Если будем экономить деньги, то этого хватит на время, а потом мы развернемся.

Во всем этом остался невысказанный упрек. Рэнд хочет быть с семьей, со своими мальчишками, сделать то, что не сделал ради него Логан.

– Ты действительно уверен, насчет этого?

– Мы уверены, папа.

Повисло недолгое молчание. Логан пытался найти слова, которые бы переубедили его единственного ребенка, заставили бы его отказаться от этого смехотворного плана. Но Рэйс взрослый мужчина; земля пропадает, а он выразил желание пожертвовать тем, что для него важно, ради семьи. Что еще остается Логану, как не согласиться?

– Наверное, мне надо позвонить юристу, чтобы начать все это, – сказал он.

Его сын удивился, и Логан вдруг понял, что Рэйс ждал, что он ответит отказом.

– Ты серьезно?

– Ты свой выбор сделал. Это твоя жизнь. Не мне с тобой спорить.

Сын радостно посмотрел на него.

– Я серьезно говорил. Я хочу заплатить тебе столько, сколько эта земля стоит.

Интересно, подумал Логан. А что значит «стоит»? Ничего. И все.

– Насчет денег не волнуйся, – сказал он. – Разберемся, как время придет.

Официантка принесла счет, и Рэйс на радостях решил, что оплатит его. Снаружи его уже ждала машина, чтобы отвезти на летное поле. Рэйс снова поблагодарил отца.

– Хорошо, значит, еще в воскресенье увидимся, у мамы?

Логан на мгновение смутился. Он понятия не имел, о чем говорит сын. Рэйс понял это.

– На празднике, для мальчишек.

Логан вспомнил. День рождения близнецов, им пять лет исполняется.

– Конечно, – смущенно ответил он, сетуя на забывчивость.

Рэйс отмахнулся, смеясь.

– Все нормально, папа, не беспокойся.

Водитель уже стоял у дверей.

– Капитан Майлз, боюсь, что нам надо ехать немедленно.

Логан и его сын пожали друг другу руки.

– Только не опаздывай, хорошо? – сказал на прощание Рэйс. – Мальчишки так хотят с тобой повидаться.

На следующее утро Логан, читая утренние газеты, увидел статью Нессы. Первая страница, вторая полоса; ничего особенного, как обычно. Конференция, его вступительная речь, упоминание о протестующих и «продолжающихся разногласиях», обрывки их разговора в его кабинете. Странно, но это его разочаровало. Его слова выглядели какими-то деревянными и вымученными. Статья какая-то механическая, сухая: Несса назвала его «заумным» и «замкнутым»; и то и другое – правда, но не вся. Неужели он именно таков? Неужели он таким стал?

Два дня конференции вымотали его окончательно. Панельные дискуссии и собрания, ланчи, ужины и коктейли по вечерам. Казалось бы, это были мгновения его триумфа, но он ощущал лишь нарастающую депрессию. Отчасти из-за того, что сказал Рэйс; Логану не нравилось, что его сын отринет все свои достижения ради того, чтобы строить новую жизнь в глуши. Хэдли даже городом не назовешь – лавка, почтовое отделение, гостиница и магазин сельхозтоваров. Школа, все классы, от начальных до выпускных, в небольшом уродливом бетонном здании, ни игровой площадки, ни библиотеки. Он представил себе Рэйса в широкополой шляпе с пропотевшим платком на шее, насекомых, кружащихся у его лица, пока он тычет лопатой в неуступчивую землю, а его жена и дети копошатся дома, умирая со скуки. Провинциальная жизнь. Надо было давно ранчо продать. Ужасная ошибка, но теперь ее не исправить.

В четверг вечером, когда его работа на конференции завершилась, он вернулся на съемную квартиру, где жил с того момента, как развелся. Как и многое в его жизни, поначалу это казалось временным решением, но миновало шесть лет, а он все так же жил здесь. Компактная квартира, чистая, ничем не примечательная; большую часть мебели он купил в спешке, сразу после расставания. Приготовив себе простой ужин из пасты с овощами, сел есть перед телевизором, и первое, что увидел – собственное лицо. Снимок был сделан сразу после закрытия конференции. Вот он, с повисшими у его головы микрофонами, белым, как у покойника, лицом, от резкого света ламп, которые поставили телеоператоры. Строка снизу. «Ошеломляющие откровения». Он выключил телевизор.

Надо позвонить Олле, бывшей жене. Возможно, она прольет свет на загадочное решение их сына. Олла жила на краю города в небольшом доме, по сути коттедже. Жила со своей партнершей Беттиной, садоводом. Олла убеждала его, что их отношения начались позже, чем закончился ее брак с Логаном, однако сам Логан подозревал, что это не так. Какая разница? В своем роде, он даже рад. То, что Олла живет с женщиной, так он всегда знал, что она бисексуал. Ему так даже легче. Было бы сложнее, если бы она вышла замуж за мужчину, если бы мужчина занял его место в постели.

Трубку подняла Беттина. Они общались достаточно сердечно, пусть и несколько осторожно, поэтому сейчас она сразу позвала к телефону Оллу. Логан услышал в трубке чириканье и трели птиц, которых держала дома Беттина. Огромное собрание – зяблики, попугаи большие и маленькие.

– Только что тебя по телевизору видели, – сразу сказала Олла.

– Правда? И как я вам?

– На самом деле, потрясающе. Сама уверенность. Человек на вершине карьеры. Бетт, правда же? Она кивает.

– Рад это слышать.

Легкая, необязательная болтовня. В своем роде, мало что изменилось. Они всегда были друзьями, которым было о чем поговорить.

– И как ощущения? – спросила Олла.

– Какие ощущения?

– Логан, не скромничай. Ты шуму наделал. Ты знаменитость.

Он решил сменить тему.

– Кстати, ты давно с Рэйсом разговаривала?

– О да, – со вздохом ответила Олла. – На самом деле я не удивилась. Он уже некоторое время намекал насчет такого. Странно, что ты не заметил.

Снова что-то, что он упустил.

– И что думаешь?

Подумав мгновение, Логан решил не медлить.

– Я считаю это огромной ошибкой.

– Возможно. Но он знает, чего хочет, как и Кейи. Они этого хотят. Ты продашь им ферму?

– На самом деле у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, Логан. Если хочешь знать мое мнение, то ты поступил правильно. Земля пропадает слишком долго. Я всегда задумывалась, почему ты не можешь с ней расстаться. Возможно, причина была в этом.

– Значит, пусть мой сын бросит карьеру?

– Ладно, не будь циником. Ты поступаешь правильно. Почему бы не посмотреть на все это с этой стороны?

Ровный голос, тщательно подобранные слова. Слова, которые он, при желании, мог бы угадать заранее. У Логана снова появилось неприятное ощущение того, что он опять запаздывает, не поспевает за остальными, то, с чем ему надо бы разобраться.

– Я понимаю, у тебя сложные чувства на этот счет, – сказала Олла. – Но прошло уже очень много времени. В своем роде, это не только новый этап для Рэйса. Это новый этап для тебя.

– А я и не знал, что мне он предстоит.

Молчание.

– Прошу прощения, – сказала Олла. – Я неправильно выразилась. Хотела сказать, что беспокоюсь о тебе.

– А что тебе обо мне беспокоиться?

– Я тебя знаю, Логан. Ты с трудом расстаешься с прошлым.

– Я просто боюсь, что наш сын вот-вот совершит худшую в своей жизни ошибку. Что все это – всего лишь романтическая причуда.

Снова молчание. Логан задумался, представив себе, как Олла стоит на кухне, прижав к уху трубку. Уютная комната с низким потолком; медные горшки, сушеные травы, пучками висящие на веревках, прикрепленных к потолочным балкам. Наверное, наматывает провод на палец, ее давняя привычка. Другие образы, другие воспоминания: то, как она сдвигает очки на лоб, чтобы прочесть написанное мелким шрифтом, красные пятна на лбу, когда она злится; ее привычка солить еду, не пробуя. Они развелись, но у них осталась общая история, опись всего того, что есть в жизни другого.

– Позволь мне тебя кое о чем спросить, – сказала Олла.

– Давай.

– Тебя во всех новостях показывают. Ты всю жизнь шел к этому. Насколько я понимаю, ты получил много больше, чем мог даже надеяться. Ты рад хоть чему-то из этого? Потому что мне не кажется, что рад.

Странный вопрос. Рад ли он? Разве можно рассуждать о таком в этих терминах?

– Я не задумывался об этом.

– Тогда, возможно, стоит задуматься. На время оставить великие дела и жить своей жизнью.

– Я думал, что это и делаю.

– Все так думают. Я скучаю по тебе, Логан, и мне нравилось быть замужем за тобой. Знаю, ты в это не поверишь, но это правда. У нас была чудесная семья, и я очень горжусь тем, чего ты достиг. Но Беттина сделала меня счастливой. Эта жизнь сделала меня счастливой. Она не слишком сложна, если на то пошло. И мне хотелось бы, чтобы у тебя была такая же жизнь.

Ответить ему было нечего. Она попала в точку. Обиделся ли он? А с чего бы? Это чистая правда. Он внезапно понял, что именно этого хотел от него Рэйс. Его сын просто хочет быть счастлив.

– Значит, мы тебя увидим в воскресенье? – спросила Олла, решив вернуть разговор в более привычное русло. – В четыре, и не опаздывай.

– Рэйс мне то же самое сказал.

– Потому что он знает тебя не хуже меня. Не обижайся, мы все привыкли.

Она немного помолчала.

– Если подумать, то почему бы тебе не привести с собой кого-нибудь?

Логан и не знал, как ответить на такое странное предложение.

– Честно говоря, не бывшей жене предлагать такое.

– Я серьезно, Логан. Тебе надо с чего-то начать. Ты знаменитость. Наверняка найдешь, кого с собой привести.

– Некого. На самом деле.

– А что там эта, как ее там, биохимик?

– Олла, это уже два года назад было.

Олла вздохнула. Вздох жены, звук ушедшего в прошлое брака.

– Я всего лишь пытаюсь помочь. Мне не нравится, что ты такой. Сейчас у тебя важное время. И тебе не стоит оставаться одному сейчас. Просто подумай об этом, хорошо?

Закончив разговор, Логан еще долго раздумывал. Солнце зашло, в комнате стало темно. Такой, как сейчас. А какой он сейчас? Да еще «знаменитость». Что за странное слово. Он не знаменитость. Он человек, у которого есть свое дело, живущий один, возвращающийся после работы в квартиру, похожую на гостиничный номер.

Он налил себе бокал вина и пошел в спальню. Отыскал в шкафу пиджак, нашел визитку Нессы. Она ответила после третьего гудка, слегка запыхавшаяся.

– Мисс Трипп, это Логан Майлз. Я вас не побеспокоил?

Похоже, она не удивилась его звонку.

– Просто только что вернулась с пробежки. Будьте добры, подождите, стакан воды себе налью.

Она положила трубку на стол. Логан услышал ее шаги, а потом шум воды из-под крана. Показалось ему или он услышал что-то – кого-то – еще? Похоже, нет. Спустя тридцать секунд она взяла трубку.

– Я рада, что вы позвонили, профессор. Статью видели? Надеюсь, что видели.

– Мне она показалась очень хорошей.

Она рассмеялась.

– Вы лжете, но ничего страшного. Вы дали мне не слишком много материала для работы. Вы скрытный человек. Хотелось бы мне, чтобы мы поговорили побольше.

– Да, ну в этом и причина моего звонка, сами понимаете. Мне стало интересно, мисс Трипп…

– Пожалуйста, просто Несса, – перебила она его.

Он внезапно смутился.

– Конечно же, Несса.

Сглотнув ком, он заговорил снова:

– Я понимаю, что это, возможно, несвоевременно, но не согласились бы вы составить мне компанию на вечеринке в это воскресенье, в четыре?

– Почему нет, профессор, – с наигранным удивлением ответила она. – Вы мне свидание назначаете?

Логан сразу понял, что попал впросак. Он понятия не имел, например, свободна ли она. Такое приглашение просто нелепо.

– Хочу вас предупредить, – начал он, сдавая назад, – что это будет день рождения двух пятилетних мальчишек. На самом деле, моих внуков.

Как тебе гладко удалось намекнуть ей, что ты уже дедушка. С каждым своим словом он все сильнее чувствовал, что роет себе могилу.

– Близнецы, – зачем-то добавил он.

– А там фокусник будет?

– Простите?

– Очень люблю фокусников.

Она смеется над ним, что ли? Ужасная мысль.

– Конечно, я понимаю, что вы не свободны. Наверное, в другой раз…

– Я согласна, – сказала она.

Наступило воскресенье, ясное и солнечное. Логан все утро провел, покупая подарки мальчишкам – деревянную лошадку для Ноя, а для Кэма, более рассудительного из них двоих, конструктор. Потом поплавал, чтобы успокоить нервы, и стал ждать назначенного часа. В три часа дня он вывел из гаража свою машину, за руль которой не садился много недель; к стыду своему, увидел, что она уже запылилась. Поехал по адресу, который ему назвала Несса. И оказался перед фасадом большого современного многоквартирного дома, в трех кварталах от бухты. Несса уже ждала его у входа. На ней были белые слаксы, топ персикового цвета и сандалии с открытыми носами на низком каблуке. Волосы свежевымытые и распущенные. В руках у нее была большая упаковка, обернутая серебристой бумагой. Логан вышел из машины и открыл ей дверь.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны, но вы не обязаны являться с подарком, – сказал он.

– Это тезербол, – сказала она радостно и положила коробку к остальным, на заднее сиденье. – Как думаете, им не рановато? Мои племянники с таким часами играют.

Это было первое упоминание о ее семье, которая, как потом узнал Логан, оказалась достаточно большой. Она выросла в северном пригороде, где и по сей день жили ее родители, отец ее работает почтмейстером, а сама она четвертая из шести детей. Трое из них, старшие сестры и младший брат, уже сами обзавелись семьями. Значит, подумал Логан, она одинокая, но знакомая с этой стороной жизни, обычной, с детьми, заботами и минимумом свободного времени. Логан объяснил ей, что праздновать будут в доме его бывшей жены, но Несса никак это не прокомментировала. Интересно, подумал он, быть может, это репортерская привычка, держать при себе свои мысли, выжидая, пока другой откроется и побольше о себе расскажет, но потом мысленно выругал себя за излишнюю подозрительность. Возможно, для людей ее поколения нет никакой разницы, они выросли в мире с более податливыми этическими нормами, где нормально постоянно менять партнеров.

Дорога до дома Оллы заняла у них тридцать минут. Они непринужденно разговаривали. О конференции почти не упоминали. Он расспросил о ее работе, нравится ли она ей. Да, нравится, ответила Несса. Нравится путешествовать, встречать новых людей, больше узнавать о мире и пытаться облечь это в статьи.

– Я такой всегда была, даже ребенком, – сказала она. – Сидела в комнате и писала часами. По большей части, всякую чепуху, про эльфов, замки, драконов, но когда выросла, то стала интересоваться реальностью.

– Вы до сих пор пишете?

– О, время от времени, в качестве развлечения. У всех репортеров, каких я знаю, в ящике стола обязательно лежит наполовину написанный роман, обычно совершенно ужасный. Это своего рода профессиональное заболевание, желание заглянуть поглубже, найти некую закономерность, более глобальную.

– Думаете, это возможно?

Она задумалась, глядя вперед сквозь лобовое стекло.

– Думаю, да. Жизнь имеет смысл. Она не заключается в том, чтобы ходить на работу, готовить ужин и отвозить машину в ремонт. Вы согласны?

Они ехали через пригород: аккуратненькие домики поодаль от дороги, стоящие по стойке «смирно» у бордюра почтовые ящики, собаки, лающие из-за заборов, когда они проезжали мимо.

– Думаю, многие согласятся, – сказал Логан. – По крайней мере, мы на это надеемся. Но найти этот смысл бывает очень сложно.

Похоже, ей понравился его ответ.

– Так что у вас свой путь, у меня – свой. Некоторые ходят в церковь. Я пишу рассказы. Вы изучаете историю. На самом деле эти пути не сильно отличаются.

Она глянула на него, а потом снова принялась смотреть по сторонам на движущийся мимо них мир.

– У меня есть друг, романист. Он достаточно известен, возможно, вы даже о нем слышали. Живет в полном бардаке, пьет литр в день, одежду меняет, как придется, идеальный образ замученного жизнью человека искусства. Как-то раз я спросила его, почему ты все это делаешь, раз тебе от этого так плохо? Потому что, если честно, такими темпами он до сорока не доживет. И книги у него совершенно депрессивные.

– И что он ответил?

– Потому, что я не могу стерпеть своего непонимания.

Они приехали. Дверь была призывно открыта; на дороге перед домом уже выстроились машины. Родители с детьми разных возрастов шли по дорожке, самые юные рвались вперед, неся подарки, которые им не терпелось увидеть открытыми, узреть их волшебное содержимое. Логан не думал, что на празднике будет так людно; кто все эти люди? Приятели мальчишек из детского сада, соседи, коллеги Рэйса и Кейи по работе с семьями, сестры Оллы и их мужья, пара старых друзей, которых Логан узнал. Уже несколько лет их не видел.

Олла встретила их в дверях. На ней было облегающее платье, большое и несколько неизящное ожерелье, ни туфель, ни макияжа. Ее волосы, которые начали седеть после того, как ей исполнилось сорок, спадали на плечи. Навсегда ушла в прошлое женщина-юрист в идеальном костюме и туфлях на каблуках, вместо нее появилась женщина с более простыми вкусами и привычками. Она поцеловала Логана в обе щеки, а затем повернулась к Нессе и пожала ей руку. Ее глаза блестели едва скрываемым удивлением; бывшая жена и предположить не могла, что ее вызов будет принят. Несса отправилась на кухню, чтобы принести напитки, а Логан и Олла отнесли подарки в запасную комнату дальше по коридору, где на кровати уже лежала гора других подарков.

– Кто она, Логан? – радостно спросила Олла. – Очень миловидная.

– В смысле, молодая.

– Это твое личное дело. Как вы познакомились?

Он рассказал ей про интервью.

– Это был выстрел наугад, – сознался он. – Я был удивлен, когда она согласилась пойти на праздник с таким старым чудаком, как я.

Олла улыбнулась.

– Что ж, я рада, что ты ее пригласил. И ты ей определенно нравишься.

Логан вышел в гостиную и оказался среди взрослых. Здоровался с теми, с кем был знаком, знакомился с теми, с кем знаком не был. Несса куда-то исчезла. Логан вышел через двери патио на огромный газон, устроенный на склоне, по обе стороны которого был разбит обширный сад. Плоды трудов Беттины. Дети носились как безумные, играя в какую-то неизвестную игру. Логан увидел Нессу, которая сидела с Кейи рядом с патио. Они о чем-то оживленно беседовали, но прежде, чем он успел к ним подойти, его схватил за руку Рэйс.

– Папа мог бы мне сказать, – радостно сказал он. – Елки-палки.

– Матери своей скажи. Это ее идея была, чтобы я с собой подругу привел.

– Ну, она была права. Тебе так лучше. Мальчики! Идите, поздоровайтесь с дедушкой.

Прервав игру, мальчишки подбежали к нему. Логан присел, обнимая разгоряченных ребятишек.

– Подарки принес? – сияя, спросил Кэм.

– Конечно, принес.

– Пошли играть с нами! – взмолился Ной, дергая его за руку.

Рэйс закатил глаза.

– Мальчики, пусть дедушка немного дух переведет.

Логан поглядел вслед внукам и увидел, что к ним уже идет Несса.

– Что, я слишком стар для этого?

Он улыбнулся мальчишкам, вспоминая прежние праздники, когда Рэйс еще маленьким был.

– Ну-ка, рассказывайте, какие правила?

– Если тебя осалили, ты заморожен, – с широко открытыми глазами сказал Ной. С таким видом, будто объявил об открытии, которое изменит судьбу человечества. – Когда все заморожены, ты победил.

– Давай, покажи.

Праздник был в разгаре, кипя неистощимой энергией детства, силой, которая не знает усталости. Логан позволил себя осалить поскорее, а вот Несса – нет, долго бегала и уворачивалась, пока не дала себя осалить, взвизгнув. На трейлере привезли двоих пони, с вислыми спинами и лысеющих, будто побитых молью. Они были такими послушными, будто им дали успокоительное; у мужчины, который с ними управлялся, был вид, будто он ночевал под мостом. Без разницы, дети были в восторге. Первыми покатались Кэм и Ной, а остальные выстроились в очередь.

– Веселитесь? – спросил Логан, подходя к Нессе и предлагая ей бокал вина. Ее лоб блестел от пота. Родители щелкали фотоаппаратами, сажая детей верхом на облезлых пони.

– Еще как, – с улыбкой ответила она.

– Для них веселье так естественно. Для детей, я имею в виду.

Несса отпила вина.

– Ваша невестка восхитительная. Она рассказала мне об их планах.

– Одобряете?

– Одобряю? Я думаю, что это чудесно. Вы, должно быть, очень рады за них.

Может, это настроение сегодня такое, что он внезапно понял, что чувствует именно это? Может, и не радость, но куда большее согласие с их решением. Ну да, почему бы и нет? Виноградник в сельской местности. Много свободного места, прохлада и роса на рассвете, ночное небо, усеянное звездами. Кому бы такого не хотелось?

– И земля не уйдет из семьи, – добавила Несса. Подняла бокал. – История в своем роде? Мне почему-то кажется, что это вполне в вашем вкусе.

Настала торжественная церемония, принялись открывать подарки. Мальчишки едва успевали их разглядеть, сразу хватаясь за следующий. Гамбургеры, хот-доги, клубника, пироги, ломти дыни. Дети потихоньку начали уставать, капризничать, у них уже закрывались глаза. Наступил вечер, и они начали разъезжаться по домам, остались лишь некоторые из взрослых, сидя с напитками в патио. Похоже, Несса пришлась ко двору, особенно она понравилась Беттине, которая уже в сумерках устроила ей экскурсию по саду.

Когда они собрались уезжать, машин перед домом уже почти не осталось. Несса, усталая и немного пьяная, села в машину и откинулась на спинку кресла.

– У вас чудесная семья, – сонно сказала она.

Это правда, подумал Логан. Даже бывшая жена, которая, несмотря на все прежние трудности, теперь заботилась о том, чтобы он был счастлив. Сегодняшний день будто освободил внутри него какой-то давний зажим. Жизнь не так уж плоха, не настолько заполнена обязанностями, как он думал. Они ехали, и он задумался о ранчо. Он уже поговорил со своим юристом, чтобы начать оформлять документы. Очень скоро его сын с семьей будет там, наполнит старый дом новой жизнью, новыми воспоминаниями.

– Я тут подумал, – начал Логан, – может, мне съездить туда, поглядеть, как там дела. Я там уже не один год не был.

Несса мечтательно кивнула.

– Думаю, это хорошая мысль.

– Не хотите съездить со мной? Всего на пару дней. Скажем, на следующие выходные.

Глаза Нессы были закрыты. Еще одна ошибка. Он опять торопится. Она пьяна; он пользуется моментом, когда у нее хорошее настроение. Может, она вообще уснула.

– Это может оказаться полезным для вас, – поспешно добавил Логан. – Быть может, материал для еще одной статьи.

– Статьи, – равнодушно повторила за ним Несса. Снова небольшая пауза. – Ну, чтобы без недомолвок, вы предлагаете мне отправиться с вами в поездку на выходные, чтобы помочь мне написать статью.

– Да, наверное. Если вам этого хочется.

– Остановите машину.

– Вам плохо?

Все пропало. Вечер испорчен.

– Пожалуйста, остановите.

Он свернул к обочине и остановил машину, ожидая, что она выскочит наружу, но вместо этого она повернулась к нему.

– Несса, с вами все в порядке?

Она едва не рассмеялась. Он и слова не успел сказать, как она прижала ладони к его щекам и притянула его к себе, поцеловав, с размаху.

Они встретились на ланче во вторник, тем же вечером пошли в кино, а рано утром в субботу поехали на ранчо. Город исчез вдали, они ехали в глубь сельской местности. Погода была прохладная, небо было затянуто густыми белыми облаками, однако, по мере того как они ехали на запад, от моря стало теплее.

В Хэдли они приехали около полудня. За прошедшие годы городок немного разросся и окультурился. Стало больше лавок на запыленной главной улице, школьное здание расширили. На площади стояло новое здание городской управы. Они зарегистрировались в таверне – Логан заказал отдельные номера, не желая забегать вперед, – и после ланча на природе отправились на ранчо.

Им предстало печальное зрелище. Земля, которую много лет не обрабатывали, заросла сорняками; конюшня обвалилась, как и многие другие надворные постройки. Дом был немногим лучше – облезающая краска, покосившееся крыльцо, отвалившиеся от крыши сливные желоба. Логан стоял, молча осознавая перемены. Дом никогда не был большим, но, как всегда, когда долго где-то не бываешь, теперь казался еще меньше, будто уменьшенная версия того, что осталось в его памяти. На его состояние было смотреть больно. Вместе с тем он ощутил нахлынувший поток эмоций, тех, которые не чувствовал уже многие годы. Ощущение возвращения домой, родного дома.

– Логан? Все нормально?

Он повернулся к Нессе. Она стояла немного в стороне.

– Так странно возвращаться, – сказал он, застенчиво пожав плечами. Хотя даже слово «странно» не могло описать его чувств.

Он не нашел в себе сил сразу войти в дом. Они расстелили одеяло и уселись, чтобы перекусить. Хлеб, сыр, фрукты, копченое мясо, лимонад. Отсюда открывался вид на иссушенные солнцем холмы; солнце пекло, но движущиеся по небу облака время от времени закрывали его. Пока они ели, Логан принялся рассказывать, показывая на разные постройки – конюшни, загоны, поля, где паслись кони, рощи, где он часто проводил часы отдыха, когда был мальчишкой, уходя в мир собственного воображения. Он начал расслабляться, напряжение от разницы между тем, что он помнил, и увиденным сейчас, начало спадать; прошлое само струилось в его памяти, желая быть высказанным – хотя, конечно, было здесь и нечто большее.

Настал момент, когда уже нельзя было избежать того, чтобы войти в дом. Логан достал из кармана ключ – тот, что уже не один год лежал у него в ящике стола – и открыл дверь. Они вошли в прихожую. Воздух внутри был застоявшимся, вокруг стояла мебель, та, что осталась. Пара кресел, шкафы, стол, где сидел отец, ведя свои записи. Все покрывал толстый слой пыли. Они прошли дальше. Все кухонные ящики были открыты, будто в них покопались оголодавшие привидения. Несмотря на затхлый запах, Логан почувствовал и другие. Запахи прошлого.

Они дошли до задней комнаты. Логана влекло туда будто магнитом. Под большим полотном сукна угадывались очертания пианино. Откинув ткань, он поднял крышку, обнажая пожелтевшие, будто старые зубы, клавиши.

– Ты играл? – спросила Несса.

Это были первые слова, произнесенные ими с того момента, как они вошли в дом. Логан нажал на клавишу, зазвучала печальная нота.

– Я? Нет.

Звук повис в воздухе, а потом стих.

– Боюсь, я был не до конца откровенен с тобой, – сказал он, поднимая взгляд. – Ты меня спрашивала, религиозная ли у нас была семья. Моя мать была из тех, кого называют «грезящим об Эми». Знакомый термин?

Несса нахмурилась.

– Разве это не миф?

– Ты имеешь в виду, есть ли у современной науки иное название для этого феномена? В общепринятом смысле, наверное, можно сказать, что она была безумна. Шизофрения с тенденцией к мании величия. По крайней мере, врачи нам что-то в этом духе сказали.

– Но ты так не думаешь.

Логан пожал плечами.

– Тут не ответишь «да» или «нет». Иногда думаю, иногда – нет. По крайней мере, сама она к этому совершенно честно относилась. Ее девичья фамилия Джексон.

Несса ошеломленно поглядела на него.

– Так ты из Первых Семей?

Логан кивнул.

– Я не люблю говорить об этом. Люди слишком много выводов делать начинают.

– Поверить не могу, что в наши дни кто-то придает этому серьезное значение.

– Ты удивишься, но да. Здешние вкладывают в это особый смысл.

Несса помолчала.

– А что твой отец? – спросила она.

– Мой отец был человеком простым. Прямолинейным, правильнее было бы сказать. Если у него и была религия, так это лошади. Лошади и моя мать. Он очень любил ее и даже тогда, когда все уже плохо стало. По его словам, когда они поженились, она была почти такая же, как все. Может, чуть более набожная, чем большинство людей, но в этих местах в этом не было ничего необычного. И лишь потом у нее начались припадки. Видения, эпизоды, сны наяву, называй, как хочешь.

– Это ее пианино?

Несса угадала правильно.

– Моя мать была деревенской девушкой, но в ее семье любили музыку. У нее хорошо получалось с малых лет. Некоторые даже ее одаренной называли. Она могла бы сделать карьеру музыканта, но встретила моего отца, и все. В этом плане они были традиционалистами. Но она иногда играла, хотя и испытывала смешанные чувства по этому поводу.

Он помолчал, делая глубокий вдох.

– Как-то ночью я проснулся и услышал, что она играет. Совсем маленький был, лет шесть-семь. Музыку, какую я раньше никогда не слышал. Невероятно красивую, почти гипнотизирующую. Даже описать ее не могу. Она захватила меня целиком. Через какое-то время я спустился. Моя мать все так же играла, но она была не одна. Мой отец сидел в кресле, закрыв лицо руками. Глаза матери были широко открыты, но она не смотрела ни на клавиши, ни куда-то еще. Ее лицо было пустым, будто с него стерли любые возможные чувства. Ощущение было такое, будто некая сила, извне, забрала ее тело, пользуясь им в своих целях. Это сложно объяснить, быть может, я говорю не то, но у меня было инстинктивное ощущение того, что человек, играющий на пианино, – не моя мать. Она стала кем-то другим. «Пенни, хватит, – раз за разом говорил мой отец. Умолял, на самом деле. – Это не взаправду, не взаправду».

– Наверное, это выглядело очень страшно.

– Точно. Этот человек, этот могучий мужчина, сильный, как бык, сидел, совершенно беспомощный и сотрясаемый рыданиями. Это потрясло меня до глубины души. Я хотел сбежать подальше, к чертям собачьим, сделать вид, что этого никогда не было, но тут моя мать перестала играть.

Логан прищелкнул пальцами, чтобы подчеркнуть важность события.

– Вот так, прямо посреди музыкальной фразы, будто кто-то тумблером щелкнул. Встала из-за пианино и решительно прошла мимо меня, будто мимо пустого места. Что такое, спросил я отца, что с ней? Но он мне не ответил. Мы пошли наружу, следом за ней. Не знаю, сколько было времени, поздно, среди ночи. Она остановилась на краю крыльца, глядя на поля. Некоторое время ничего не происходило – она просто стояла, с тем же самым пустым лицом. А потом начала что-то бормотать. Поначалу я не мог разобрать слов. Одна и та же фраза, снова и снова. Идите ко мне, говорила она. Идите ко мне, идите ко мне, идите ко мне. Никогда этого не забуду.

Несса напряженно смотрела на него.

– Как думаешь, к кому она обращалась?

Логан пожал плечами.

– Кто знает? Я не помню, что было потом, наверное, я спать пошел. Спустя пару дней это повторилось. А потом стало ритуалом, каждую ночь. О, мама опять в четыре утра на пианино играет. В течение дня она выглядела вполне нормальной, но потом и это закончилось. Она стала тревожной, с навязчивыми идеями, ходила по дому будто в полусне. А потом стала рисовать.

– Рисовать? – переспросила Несса. – Ты имеешь в виду, картины?

– Пошли, покажу тебе.

Он проводил ее наверх. Три крохотные спальни под самой крышей; на потолке в коридоре люк, к которому привязан трос. Логан потянул за трос, и вниз опустилась шаткая деревянная лесенка, ведущая на чердак.

Они поднялись на чердак, низенький, заваленный хламом. Целую стену покрывали рисунки его матери, по дюжине в ряд. Логан присел и отодвинул ткань, которой они были прикрыты.

Будто дверь, открывающаяся в сад. На картинах самого разного размера было поле, усыпанное цветами неестественно ярких цветов. На некоторых позади виднелись горы, на других – море.

– Логан, они просто прекрасны.

Действительно. Рожденные в боли, тем не менее, они были прекрасны, ошеломляюще красивы. Логан снял одну картину и дал в руки Нессе.

– Это…

Она на мгновение умолкла.

– Даже не знаю, как сказать.

– Неземное?

– Я хотела сказать, незабываемое.

Она поглядела на него.

– Они все одинаковые?

– Разный ракурс, и мастерство к ней пришло со временем. Но их предмет один и тот же. Поля, цветы, океан вдали.

– Здесь их сотни.

– Триста семьдесят две.

– Как думаешь, что это за место? Где-то, где она бывала?

– Если и бывала, то я такого не видел. Как и мой отец. Нет, я думаю, образ зародился где-то в ее сознании. Как и музыка.

Несса задумалась.

– Видение.

– Наверное, правильное слово.

Она снова принялась разглядывать картину. Они долго молчали.

– Что с ней стало, Логан?

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Постепенно это стало невыносимо. Припадки, безумие. Мне было шестнадцать, когда отец сдал ее. Навещал ее каждую неделю, иногда чаще, но не позволял мне с ней видеться, судя по всему, ее состояние ухудшалось. Когда я был на первом курсе колледжа, она покончила с собой.

Мгновение Несса молчала. И правда, что тут скажешь? Логан сам бы не знал, что сказать. Человек есть, раз, и его нет. А теперь все это в прошлом, прошло почти сорок лет.

– Извини, Логан. Наверное, очень тяжело было.

– Она оставила записку, – добавил он. – Совсем короткую.

– И что там было?

Веревка, стул, тишина в здании, все легли спать: дальше его воображение отказывалось что-то видеть. Он никогда не позволял себе идти дальше, представить себе этот момент смерти.

– Дайте ей покой.

Они вернулись в таверну. И тут, в номере Нессы, впервые занялись любовью. Не спеша, не говоря ни слова. Ее тело, гладкое и упругое, показалось ему невероятным подарком, таким, каких он никогда не получал. А потом они уснули.

Уже наступила ночь, когда Логан проснулся от звука льющейся воды. Загудел душ, и вода перестала литься. Вышла Несса, в мягком халате и с волосами, замотанными полотенцем. Села на край кровати.

– Голоден? – с улыбкой спросила она.

– Полагаю, у нас особого выбора нет. Можем спуститься в ресторан.

Она поцеловала его в губы. Быстро, но не сразу отвела голову.

– Иди оденься.

Сама пошла в ванную, чтобы завершить свои приготовления. Как быстро может измениться жизнь, подумал Логан. Никого у него не было, и вот есть; он не один. Он вдруг понял, что с самого начала хотел рассказать ей историю его матери, по-другому не объяснишь, почему он такой, какой есть. Вот то, что двое могут дать друг другу, подумал он. Историю себя. Иначе как мы можем надеяться, что будем познаны?

Он надел штаны и рубашку и пошел в соседний номер, чтобы окончательно одеться к ужину, но, лишь выйдя в коридор, услышал, как кто-то зовет его по имени.

– Доктор Майлз, доктор Майлз!

Это был владелец таверны, невысокий загорелый мужчина с черными, как смоль, волосами и раздражающе формальной манерой общения. Сейчас он бежал вверх по лестнице.

– Вам звонят, – радостно сказал он. Остановился, чтобы перевести дух, маша на себя руками. – Кто-то весь день пытается с вами связаться.

– Правда? И кто?

Насколько Логану было известно, никто не знает, что он здесь.

Владелец таверны глянул на дверь номера Нессы и многозначительно прокашлялся.

– Ну, да. Они сейчас на проводе. Сказали, что очень срочно. Будьте добры, я вас к телефону провожу.

Логан спустился по лестнице следом за ним, прошел через вестибюль и попал в небольшую комнату за стойкой администратора. На совершенно пустом столе стоял большой черный телефон.

– Я вас оставляю, – вежливо поклонившись, сказал владелец.

Оставшись один, Логан поднял трубку.

– Профессор Майлз.

Незнакомый женский голос:

– Доктор Майлз, будьте любезны, подождите, соединяю с доктором Уилкоксом.

Мелвилл Уилкокс, супервайзер на раскопках Первой Колонии. Такие звонки случались очень редко и всегда заранее планировались; чтобы установить связь, требовалось выстроить в цепочку дирижабли через весь Тихий океан, чтобы ретранслировать сигнал. Муторно и дорого. Что бы там ни хотел сказать Уилкокс, определенно, это очень важно. Целую минуту Логан слышал лишь треск помех; уже начал думать, что связь потеряна, и тут в трубке зазвучал голос Уилкокса:

– Логан, хорошо меня слышишь?

– Да, слышу тебя отлично.

– Хорошо, я уже не первый день с этим вожусь. Ты сидишь? Лучше присядь.

– Мел, что там происходит?

Голос Уилкокса стал возбужденным:

– Шесть дней назад беспилотный разведывательный дирижабль вел съемку северо-западного побережья Тихого океана. И сделал снимок. Очень интересный снимок. У тебя под рукой аппарат отображения есть?

Логан оглядел комнату и, к своему удивлению, увидел аппарат.

– Диктуй номер, – сказал Уилкокс. – Я скажу Люцинде, чтобы снимок отправила.

Логан нашел владельца таверны, который с радостью выдал всю необходимую информацию и предложил помочь с аппаратом.

– О’кей, они пересылают, – сказал Уилкокс.

Аппарат взвизгнул.

– Похоже, соединение установлено, – сказал владелец таверны.

– Почему бы тебе просто не сказать мне, что там? – спросил Логан Уилкокса.

– Поверь, это надо увидеть своими глазами.

Раздалась серия щелчков, лязг, аппарат втянул с лотка лист бумаги. Печатающая головка начала с шумом ездить туда-сюда, и тут Логан услышал другой звук – ритмичный грохот. И лишь потом понял, что это, когда Несса, одетая к ужину, вошла в комнату. Возбужденная и даже несколько встревоженная.

– Логан, там снаружи конвертоплан. Похоже, они прямо на газон сесть собираются.

– Вот оно, – сказал владелец таверны.

И с торжествующей улыбкой положил на стол принятое изображение. Дом, вид сверху. Не развалины – нормальный дом. Вокруг дома забор; рядом другое сооружение, маленькое, по всей видимости, туалет. Аккуратные грядки огорода.

– Ну? – спросил Уилкокс. – Получил?

Более того. На поле рядом с домом камни, уложенные на земле и образующие буквы, достаточно большие, чтобы их было видно с воздуха.

– Что это, Логан? – спросила Несса.

Логан поднял взгляд. Несса пристально смотрела на него. Очень скоро мир изменится, понял он. Не только для него. Для всех. Грохот снаружи стал оглушительным, конвертоплан коснулся земли.

– Это послание, – сказал Логан и отдал Нессе лист бумаги.

Три слова. ИДИТЕ КО МНЕ.

92

Прошло шесть дней. Логан и Несса молча сидели на смотровой палубе.

Когда путешествуешь на дирижабле, время течет иначе. Воодушевление быстро исчезает, вместо него наступает некий физический и умственный анабиоз; дни похожи один на другой, кажется, что дирижабль вообще не движется, никуда. Логан и Несса, единственные его пассажиры, сразу же стали предметом сальных шуточек членов экипажа, которых было куда больше. Они проводили время за сном, чтением и игрой в карты. По вечерам, отужинав в огромной столовой, слишком большой для них двоих, смотрели кино из коллекции, собранной на дирижабле, одни или вместе с членами экипажа.

Однако теперь, когда пункт назначения стал виден, время снова вернулось в нормальный ритм. Дирижабль летел на север, вдоль северного берега Калифорнии на высоте две тысячи футов. Высокие утесы, окутанные утренним туманом, огромные леса древних деревьев, неукротимый величественный океан, могучими волнами накатывающий на берег. Сердце Логана встрепенулось, так бывало всегда, когда он видел эти дикие, нетронутые места.

– Это то, о чем ты думаешь? – спросила Несса.

После завтрака она почти все время молчала, восхищенно глядя в окно.

– Я сам не знаю, что я думаю.

Она повернулась к нему, слегка сжав губы и прищурившись, будто озадаченная.

– Здесь очень красиво, но есть тут и нечто иное. Другое ощущение.

Вскоре они увидели посадочную платформу. Сооружение выглядело крепко стоящим на земле, но на самом деле висело в воздухе в сотне метров над ней, закрепленное якорями. Дирижабль плавно подошел к нему и ошвартовался носом к причальной башне; вниз спустили цепи и тросы, и он медленно опустился на платформу. Логан и Несса еще спускались из салона, когда к ним решительным шагом, немного вразвалочку, двинулся Уилкокс, дюжий мужчина с всклоченной седеющей бородой и бронзовыми от загара и ветра руками и лицом.

– С возвращением, – сказал Уилкокс, пожимая Логану руку. – А вы, должно быть, Несса.

Уилкокс уже знал о роли Нессы в жизни Логана, хотя и не слишком одобрял это, считая, что рановато подключать к делу прессу. Но Логан все хорошо продумал. Секретность никогда не срабатывает так, как надо; как только пойдут слухи, они потеряют контроль над ними. Лучше предвосхитить все это, дав информацию одному человеку, тому, кому они могут доверять.

– Не хотите поесть, привести себя в порядок? – спросил Уилкокс. – Если что, птичка уже заправлена, можете лететь в любой момент.

– Как долго лететь до места? – спросил Логан.

– Около девяноста минут.

Логан посмотрел на Нессу. Та кивнула.

– Не вижу причин откладывать, – сказал он.

Конвертоплан стоял на второй платформе, чуть выше их, с развернутыми вверх пропеллерами. Они пошли к нему, и по пути Уилкокс изложил Логану последние данные. В соответствии с указаниями Логана к дому никто не приближался, но его обитательницу, женщину, видели несколько раз, когда она работала в огороде. Группа Уилкокса перевезла в лагерь необходимое снаряжение, на случай если потребуется укрыть дом навесом. Быть может, Логан решит, что это необходимо.

– Она знает, что за ней следят? – спросил Логан.

– Должна бы, раз уж все эти наши конвертопланы садятся и взлетают, но ведет себя так, будто нет.

Они уселись внутри летающей машины. Уилкокс достал из портфолио фотографию и протянул Логану. Зернистый, нечеткий снимок, сделанный с большой высоты; женщина с ореолом белоснежно седых волос, склонившаяся над грядкой с овощами. На ней нечто, походящее на мешок, сотканный из толстых волокон, совершенно бесформенный; лица не видно, поскольку она наклонилась вниз.

– Кто она? – спросил Уилкокс.

Логан молча посмотрел на него в ответ.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Уилкокс, предостерегающе поднимая руку. – Прости за выражение, хрена с два.

– Она – единственный обитатель континента, на котором людей девять сотен лет не было. Изложи мне иную теорию, я ее с радостью выслушаю.

– Быть может, люди сюда вернулись, а мы об этом не знали.

– Возможно. Но почему тут только она? Почему за тридцать шесть месяцев мы никого больше не видели?

– Возможно, они не хотят, чтобы их нашли.

– У нее с этим явно проблем нет. «Идите ко мне» звучит как приглашение.

Их голоса потонули в реве моторов конвертоплана; резкий рывок, и они снова оказались в воздухе, поднимаясь вертикально вверх. Набрав необходимую высоту, моторы с пропеллерами развернулись в горизонтальное положение, и машина наклонила нос к земле. Конвертоплан набирал скорость и пошел низко над водой, а потом и над сушей. Океан исчез. Под ними простирался сплошной зеленый ковер леса. Шум от моторов был таким оглушительным, что разговаривать было невозможно, и они уединились, каждый со своими мыслями; пока не приземлятся, поговорить не удастся.

Логан пребывал на грани сна и яви и почувствовал, как конвертоплан замедляет свой полет. Сел прямо и выглянул в окно.

Цвета.

Это было первое, что он понял. Красный, голубой, оранжевый, синий, зеленый, фиолетовый; от самого лесистого подножия гор и до самого моря землю покрывали цветы всех цветов радуги так, будто это был свет, преломленный в призме. Пропеллеры начали разворачиваться вверх, и машина, снизив скорость, начала спуск. Логан оторвал взгляд от окна и увидел, что Несса уставилась на него. В ее глазах была немая радость, наверное, у него у самого сейчас такой же вид.

– Боже мой, – одними губами сказала она.

Лагерь разбили в узкой лощине, отделенной от поля перелеском. Они вошли в штабную палатку, и Уилкокс представил им свою группу, с десяток исследователей, некоторых из них Логан знал по прошлым своим появлениям здесь. Он в свою очередь представил всем Нессу, сказав лишь, что она здесь в роли «специального советника». Ему сказали, что обитательница дома работает с самого утра.

Логан принялся раздавать указания. Все должны оставаться здесь, сказал он, и ни при каких обстоятельствах не приближаться к дому, пока не вернутся он и Несса. Они перешли в палатку Уилкокса, разделись до нижнего белья и натянули желтые костюмы биологической защиты. Светило яркое солнце, было жарко, так что им предстоит взмокнуть. Уилкокс заклеил стыки перчаток с костюмами и проверил подачу воздуха.

– Удачи, – сказал он.

Они миновали перелесок и вышли на поле. До дома было еще метров двести.

– Логан… – начала Несса.

– Знаю.

Все просто идеально. Все то же самое, без малейшего отклонения. Цветы. Гора. Океан. То, как шевелит цветы ветер, то, как падает свет. Логан усилием воли заставил себя смотреть только вперед, чтобы бушующие внутри его эмоции не поглотили его. Одетые в массивные неудобные костюмы, он и Несса медленно шли через поле. Домик, одноэтажный, уютный и опрятный, широкие доски, серые от времени, которыми обиты стены, простенькое крыльцо, крытая дерном крыша, на которой растет зеленым ковром трава.

Как им и сказали, женщина работала в огороде, у кустовых роз нескольких разных цветов. Логан и Несса остановились у ограды из кольев. Стоя на коленях на земле, женщина их не заметила или сделала вид. Очень старая, с узловатыми пальцами рук, одеревеневшими, висящей складками кожей, она выдергивала сорняки и складывала их в ведро.

– Привет, – сказал Логан.

Она не ответила, просто продолжила работать. Ее движения были равномерными и отточенными. Возможно, она его не услышала. Возможно, слух плохой или вообще уже оглохла.

Логан решил попробовать еще раз.

– Добрый день, мэм.

Она замерла так, как бывает, если услышишь звук вдали, и медленно подняла голову. Слезящиеся влажные глаза, немного желтоватые. Прищурившись, она глядела на него секунд десять. Судя по всему, зубы во рту не все остались, губы будто поджаты.

– Ну, значит, вы решили прийти, – сказала она хрипло. – Я все думала, когда же это случится.

– Меня зовут Логан Майлз. Это мой друг, Несса Трипп. Я надеюсь, что мы можем с вами поговорить. Вы не возражаете?

Женщина снова принялась дергать сорняки. А еще стала что-то тихо бормотать себе под нос. Логан глянул на Нессу. По ее лицу, под пластиковой маской, тек пот, как и у него самого.

– Может, вам помочь? – сказала женщине Несса.

Этот вопрос, похоже, озадачил женщину. Она перекатилась на пятки и посмотрела на них.

– Помочь?

– Да. С прополкой.

Женщина сморщила губы.

– Я с вами знакома, юная леди?

– Вряд ли, – ответила Несса. – Мы только что прибыли.

– Откуда?

– Издалека, – сказала Несса. – Очень издалека. Проделали очень большой путь, чтобы встретиться с вами.

И показала на камни на поле.

– Мы получили ваше послание.

Желтоватые глаза женщины проследили за направлением, куда показала Несса.

– А, это, – сказала она после паузы. – Очень давно поставила. Даже вспомнить не могу зачем. Говорите, хотите помочь с прополкой – отлично. Проходите, вон калитка.

Они вошли во двор. Несса взяла инициативу на себя, присев у клумб с розами и взявшись за дело, разгребая землю руками в толстых резиновых перчатках; Логан сделал то же самое. Лучше, подумал он, чтобы женщина к ним немного привыкла, прежде чем они начнут дальше ее расспрашивать.

– Чудесные розы, – сказала Несса. – Что за сорт?

Женщина не ответила, скребя землю небольшими металлическими граблями. Похоже, она снова потеряла интерес к гостям.

– Так как долго вы здесь пробыли? – спросил Логан.

Руки женщины замерли, а потом, спустя мгновение, снова принялись за работу.

– Работать с самого утра начала. Сад ждать не будет.

– Нет, я имел в виду, в этом месте. Как долго вы здесь живете?

– О, очень долго.

Выдернув очередной сорняк, женщина зачем-то сунула его в рот и начала жевать передними зубами, будто кролик. Издала недовольный звук, покачала головой и кинула растение в ведро.

– Эти костюмы, что на вас, – сказала она. – Мне кажется, я когда-то такие уже видела.

Логан забеспокоился, неужели здесь уже кто-то побывал?

– Как думаете, когда это было?

– Не помню.

Женщина поджала губы.

– Думаю, они не слишком удобные. Можете, конечно, и дальше в них ходить, если вам нравится. Не мое дело, на самом деле.

Прошло еще некоторое время. Кадка уже почти наполнилась.

– Кстати, мне кажется, мы не знаем, как вас зовут, – сказал Логан.

– Меня зовут?

– Да. Как вас зовут?

Такое впечатление, что этот вопрос показался ей совершенно бессмысленным. Женщина подняла голову и посмотрела в сторону моря. Прищурилась, глядя на яркое солнце, отражающееся от его поверхности.

– Никто меня здесь никак не зовет.

Логан поглядел на Нессу, и та предостерегающе кивнула.

– Но ведь наверняка у вас есть имя, – сказал он.

Женщина не ответила и снова начала бормотать. Не бормотать, понял Логан, напевать. Странная мелодия, едва различимая, не в лад, но мелодия.

– Вас Энтони послал? – спросила она.

Логан снова посмотрел на Нессу. По ее лицу понял, что она тоже уловила связь. Энтони Картер, третье имя, высеченное на камне.

– Мне кажется, я не знаком с Энтони, – осторожно сказал Логан. – А он где-то здесь?

Женщина нахмурилась, всем своим видом показав, сколь абсурден этот вопрос.

– Он отправился домой, очень давно.

– Он ваш друг?

Логан ждал ответа, но его не последовало. Женщина взяла стебель розы указательным и большим пальцами. Лепестки уже опадали, сухие и коричневые. Достав из кармана платья небольшой нож, она перерезала стебель у первых после цветка листьев и кинула увядший цветок в бадью.

– Эми, – сказал Логан.

Она замерла.

– Это вы? Вы… вы Эми?

Она повернула голову, механически, болезненно медленно. Мгновение глядела на него, безо всякого выражения на лице, а затем нахмурилась.

– Вы все еще здесь.

А куда бы они делись?

– Да, – сказала Несса. – Мы пришли, чтобы повидаться с вами.

Она перевела взгляд на Нессу, потом снова на Логана.

– Почему вы все еще здесь?

Логан уловил в ее взгляде нарастающее осознание. Ее мысли начали проясняться.

– Вы… настоящие?

Вопрос застал его врасплох. Но, конечно, вполне логично, что она это сказала. Самый естественный в мире вопрос для человека, который так долго был в одиночестве. Вы настоящие?

– Такие же настоящие, как и вы, Эми.

– Эми, – повторила она, будто пробуя имя на вкус. – Да, кажется, меня звали Эми.

Шло время. Логан и Несса терпеливо ждали.

– Эти костюмы, – сказала она. – Это из-за меня, не так ли?

Логан сам удивился тому, что сделал в следующий момент, хотя он не ощущал ни малейшего сомнения; это было предопределено. Он снял перчатки и поднял руки, чтобы расстегнуть крепление шлема.

– Логан… – начала Несса.

Он снял шлем и поставил на землю. От свежего воздуха, пахнущего цветами, едва не кружилась голова. Он глубоко вдыхал его, впитывая ароматы цветов и моря.

– Наверное, так намного лучше, правда? – сказал он.

В уголках глаз женщины выступили слезы. Она смотрела на них с удивлением.

– Вы и правда здесь.

Логан кивнул.

– Вы вернулись.

Логан взял ее за руку. Почти невесомая и пугающе холодная.

– Простите, что это заняло у нас столько времени. Простите за то, что вам пришлось быть одной.

По ее морщинистой щеке потекла слеза.

– Столько времени прошло, и вы наконец-то вернулись.

Она умирает. Логан удивился, откуда у него это понимание, но нашел ответ. Он был в записке его матери. Дайте ей покой. Он всегда думал, что она имела в виду себя. Но теперь понял, что послание было адресовано ему и назначено на этот день.

– Несса, – сказал он, не отрывая взгляда от Эми. – Возвращайся в лагерь, скажи Уилкоксу, пусть сворачиваются и вызывают второй конвертоплан.

– Зачем?

Он повернулся к ней.

– Пусть они уходят. Со всем своим снаряжением, пусть только радио оставят. Как скажешь им все, возвращайся. Сделай это ради меня, буду тебе очень благодарен.

Несса помолчала, а затем кивнула.

– Спасибо, Несса.

Логан смотрел, как она идет между цветов, потом меж деревьев, как она пропала из виду. Такие цвета, подумал он. Столько жизни в них. Он ощутил невыразимую радость. С его души упал огромный камень.

– Знаете, вы моей матери снились.

Эми склонила голову. Слезы блестящими ручьями текли по ее щекам. Рада ли она? Или опечалена? Бывает такая сильная радость, что она похожа на печаль, Логан знал это. И наоборот.

– Многим людям снились. Это место, Эми. Цветы, море. Моя мать рисовала картины, сотнями. Она пыталась сказать мне, как вас найти.

Логан умолк.

– Это вы написали те имена на камне, не так ли? – спросил он.

Она едва кивнула, ее захлестывало горе, возвращающееся из прошлого.

– Брэд. Лэйси. Энтони. Алиша. Майкл. Сара. Луций. Все они – ваша семья. Ваши Двенадцать.

– Да, – шепотом ответила она.

– И Питер. Более всех Питер. «Питер Джексон, Возлюбленный Муж».

– Да.

Логан сложил ладонь чашечкой и подставил ей под подбородок, поднимая ее голову.

– Этот мир, который вы нам дали, Эми. Понимаете? Мы ваши дети. Ваши дети, которые вернулись домой.

Наступило молчание, священное молчание. И Логан ощутил нечто, совершенно новое для себя. Ощутил, как мир, реальность, раздвинулся за пределы своих видимых границ, уходя в неизвестную бесконечность; он осознал, что он – что все, живые и мертвые, и те, кто еще не родился, – принадлежат этой реальности, превосходящей собой мир, над которой не властно время. Вот зачем он пришел – чтобы стать проводником этого знания.

– Не сделаете кое-что, что я попрошу? – спросил он.

Она кивнула. Они недолго будут вместе, Логан понимал это. День, быть может ночь, но не более.

– Расскажите мне сказку, Эми.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА(в хронологическом порядке)

Д.З., ОГАЙО, КЕМБРИДЖ, НЬЮ-ЙОРК

Тимоти Фэннинг, студент

Гарольд и Лорейн Фэннинг, его родители

Джонас Лир, студент

Фрэнк Лучесси, студент

Арианна Лучесси, его сестра

Элизабет Мэйкомб, студентка

Элкотт Спенс, повеса

Стефани Хили, студентка

Оскар и Пэтти Мэйкомб, родители Элизабет Мэйкомб

Николь Форуд, редактор

Рейнальдо и Фелпс, полицейские-следователи

П.З., Техасская Республика

Алиша Донадио, солдат

Питер Джексон, рабочий

Эми Беллафонте Харпер, Девочка Из Ниоткуда

Лора Де-Веер, нефтяник

Калеб Джексон, приемный сын Питера Джексона

Сара Уилсон, врач

Холлис Уилсон, муж Сары; библиотекарь

Кейт Уилсон, дочь Сары и Холлиса

Сестра Пег, монахиня

Луций Грир, мистик

Майкл Фишер, исследователь

Дженни Апгар, медсестра

Карлос и Салли Хименес, родители, ожидающие ребенка

Грейс Хименес, дочь Карлоса и Салли

Энтони Картер, садовник

Пим, глухонемая девочка-найденыш

Виктория Санчес, президент Техасской Республики

Гуннар Апгар, генерал Армии

Форд Чейз, глава администрации президента

Маэстро, антиквар

Фото, рабочий

Джок Альвадо, рабочий

Тео Джексон, маленький сын Калеба и Пим Джексон

Билл Шпеер, игрок

Элли и Мерри («Клоп») Шпеер, дочери Кейт Уилсон Шпеер и Билла Шпеера

Мередит, сожительница Виктории Санчес

Рэнд Хорган, механик

Байрон «Пластырь» Жумански, механик

Вейр, механик

Фастау, механик

Данк Уизерс, преступник

Фил и Дориен Тэйтум, фермеры

Брайан Элаква, врач

Джордж Петтибрю, лавочник

Гордон Юстас, шериф

Фрай Робинсон, его заместитель

Руди, житель Айовы

Жена Человека-Опоссума, жительница Айовы

Рэйчел Вуд, самоубийца

Хейли и Райли Вуд, дочери Рэйчел Вуд

Александер Хеннеман, офицер

Ханна, девочка-подросток, дочь Дженни Апгар

П.З., ИНДО-АВСТРАЛИЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Логан Майлз, ученый

Несса Трипп, журналист

Рэйс Майлз, пилот, сын Логана и Оллы Майлз

Олла Майлз, бывшая жена Логана Майлза

Кейи – жена Рэйса Майлза

Беттина, садовод, сожительница Оллы Майлз

Ной и Кэм Майлз, близнецы, сыновья Рэйса и Кейи Майлз

Мелвилл Уилкокс, археолог

БЛАГОДАРНОСТИ

Мои благодарности и все прочее, как обычно: Марку Тавани, Либби Мак-Гвайр, Джине Чентрелло, Биллу Мэсси, а также прекрасным командам по редактуре, маркетингу, выпуску, продажам и работе с общественностью издательства «Баллантайн» и «Орион», а также тем, кто публикует меня по всему миру. Вам всем потребуются житницы поболее.

Эллен Левин, моему агенту и другу вот уже двадцать лет: ты настоящее сокровище жизни моей.

В процессе написания трилогии «Переход» я обращался к специалистам в самых разных областях, начиная с эпидемиологии и заканчивая военной стратегией. Благодарю вас всех. Особая благодарность профессору Аннет О’Коннор из университета Ла Саль, которая консультировала меня по всем научным вопросам с самого начала.

Хотя я и придерживался, в целом, строгого соответствия в плане географии и ландшафтов, это было возможно не всегда. С уважением приношу свои извинения чудесным жителям Кервилла за те вольности, которые я допустил в плане топографии региона. Аналогично, некоторые изменения касались Хьюстонского судоходного канала и его окрестностей.

Снова скажу Лесли: без тебя ничего бы не было.

И, наконец, особая благодарность моей дочери Айрис, которая десять лет назад сподвигла меня написать книгу о «девочке, которая спасла мир».

Милая, вот она.

ОБ АВТОРЕ

Джастин Кронин – автор трилогии «Перерождение», состоящей из книг «Перерождение», «Двенадцать» и «Город зеркал», а также «Мэри и О’Нейл» (награды PEN/Хемингуэй и имени Стивена Крейна), бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс», и книги «Летний гость». За свою писательскую работу он также удостоен стипендии Национального Фонда Искусств и премии Уайтинга. Почетный профессор университета Райса, он распределяет свое время между Хьюстоном и Кейп Код.

enterthepassage.com

Facebook.com/justincroninfanpage

@jccronin

Content

Джастин Кронин
Город зеркал. Том 1

VIII Осада

IX Ловушка

X. Исход

XI. Город зеркал

XII. За пределами свободы

XIII. Гора и звезды

XIV Сад у моря

Эпилог