Колектив авторов

Во всем виновата книга – 2

Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами

повести и рассказы

Edited by Otto Penzler

BIBLIOMYSTERIES VOLUME 2

Compilation and introduction copyright © 2018 by Otto Penzler

Remaindered copyright © 2014 Peter Lovesey

The Compendium of Srem copyright © 2014 F. Paul Wilson

The Gospel of Sheba copyright © 2014 Lyndsay Faye

The Nature of My Inheritance copyright © 2014 Bradford Morrow

The Sequel copyright © 2014 R.L. Stine

Mystery, Inc. copyright © 2014 Joyce Carol Oates

The Book of the Lion copyright © 2014 Thomas Perry

The Mysterious Disappearance of the Reluctant Book Fairy copyright © 2014 Elizabeth George

From the Queen copyright © 2015 Carolyn Hart

The Little Men copyright © 2015 Megan Abbott

Citadel copyright © 2015 Stephen Hunter

Every Seven Years copyright © 2015 Denise Mina

Condor in the Stacks copyright © 2015 James Grady

The Travelling Companion copyright © 2015 Ian Rankin

The Haze copyright © 2016 James W. Hall

All rights reserved

© А. И. Ахмерова, перевод, 2019

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2019

© А. С. Киланова, перевод, 2019

© Е. В. Кисленкова, перевод, 2019

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2019

© Т. Ф. Мамедова, перевод, 2019

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2019

© Т. А. Савушкина, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Робу У. Харту, моему другу, бесценному коллеге-издателю из «MysteriousPress.com» и невероятно талантливому автору шести романов, в том числе «The Warehouse», который станет самой успешной книгой 2019 года

Предисловие

Если вы любите тайны и если вы любите книги, что может быть лучше, чем тайны из мира книг? Эти чудесные истории так и называются: книготайны.

Возьмете ли вы с полки словарь, коль скоро привержены традициям, или воспользуетесь компьютерной проверкой орфографии, – это слово нигде вам не встретится. А если наберете его в редакторе «Word», внизу появится красная волнистая линия, давая понять, что не существует такого слова либо допущены ошибки в написании.

И тем не менее библиофилы, а по совместительству любители детективной литературы, сразу поймут, что́ это слово означает, пусть оно и покажется малоупотребительным и неудобоваримым тем бедным и несчастным невеждам, кто еще не вкусил предлагаемых им наслаждений. Я же, страстный книжник с младых ногтей и вот уже полвека обожатель детективов, держу в сердце особый уютный уголок для книг о книгах – с тех пор как подростком прочел «The Haunted Bookshop» Кристофера Морли.

Несколько лет назад, когда у «Mysterious Bookshop» возникли финансовые проблемы (а они были всегда, но в 2010–2012 гг. положение стало отчаянным), у меня родилась идея, как подзаработать деньжат и удержать на расстоянии кредиторов. Надо издавать то, что можно продать не только в нашем магазине.

Мое давнее пристрастие к произведениям о книгах соединилось со страстью к детективам, и я попросил нескольких авторов, с которыми дружил, сочинить для «Mysterious Bookshop» по оригинальной «книготайне». Объяснить, что я имею в виду, было непросто, но писатели поняли, и большинству из них удалось выкроить время и создать удивительно талантливые вариации на заданную тему.

Мы печатали «книготайны» в мягкой обложке и даже выпустили каждую в твердой – правда, крошечным тиражом в сто экземпляров, пронумерованных, с автографом, для коллекционеров. Далее произведения публиковались в электронном виде, причем многие были переведены на десятки языков; отчасти благодаря этому гибель магазина была предотвращена.

Первые пятнадцать новелл из этой серии вошли в антологию под названием «Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами». А это вторая коллекция, озаглавленная не менее изобретательно: «Во всем виновата книга – 2». «Mysterious Bookshop» продолжает публикацию отдельных произведений, и все мы верим, что в свое время появится третий том. Ну а пока, надеюсь, вы получите удовольствие от самых разнообразных детективных произведений, составивших эту красивую книгу.

В ней Иэн Рэнкин рассказывает о пропаже авторской рукописи «Доктора Джекила и мистера Хайда» в легендарном парижском книжном магазине «Шекспир и компания», а Ф. Пол Вилсон – о книге с магическими свойствами. Джойс Кэрол Оутс изображает чрезмерно амбициозного книготорговца, а Джеймс Грейди отправляет Кондора в Библиотеку Конгресса. Стивен Хантер проливает свет на секретную деятельность Алана Тьюринга в ходе Второй мировой войны, а Меган Эббот и Дениз Мина дополняют эту коллекцию своими новеллами, удостоенными премии «Эдгар», названной в честь Эдгара Аллана По.

Любите ли вы традиционный детектив, или вам по вкусу нечто более крутое, смешное и экстравагантное, – я могу смело пообещать: ни одно из этих пятнадцати произведений выдающихся современных авторов вас не разочарует.

Отто Пенцлер

Питер Лавси

СТОК

Питер Лавси, родившийся в 1936 году в Уиттоне, графство Мидлсекс, – удостоенный многих наград автор детективов, действие которых разворачивается как в прошлом, так и в наши дни. Самые известные его циклы – о сержанте Криббе, сыщике Викторианской эпохи, и о Питере Даймонде, расследующем преступления в городе-курорте Бате.

В 1944 году дом, где жила семья Лавси, был разрушен самолетом-снарядом Фау-1, и ей пришлось эвакуироваться в Уэст-Кантри. Этот эпизод лег в основу восторженно принятого критикой романа «Терпкий сидр» (1987).

Работая преподавателем в Таррокском техническом колледже, а затем в Хаммерсмитском колледже, Питер Лавси написал свою первую книгу, «Короли дистанции» – «Спортивную книгу года» по версии журнала «Уорлд спортс». В 1975 году, опубликовав седьмой викторианский детектив, Лавси оставил преподавательскую деятельность и полностью посвятил себя литературе.

За последний роман о сержанте Криббе «Восковая фигура» он получил премию «Серебряный кинжал» (1978), а «Вероломный инспектор Дью» был удостоен «Золотого кинжала» (1982). В Соединенных Штатах автору присудили премию «Энтони» за «Последнее дело Даймонда». За выдающийся вклад в детективный жанр ему был вручен «Бриллиантовый кинжал Картье» (2000). Многие его книги, в том числе «Goldengirl», «Восковая фигура», «Abracadaver» и «Внезапная развязка», легли в основу телесериалов и кинофильмов. Питер Лавси живет в Западном Суссексе, Англия.

Убийство совершила Агата Кристи.

Доказательство было налицо, но никто не видел его больше суток. Тело Роберта Риппла успело остыть.

Должно быть, оно пролежало так весь понедельник – у магазина «Драгоценные находки» этот день был выходным. Бедный мистер Риппл! Его обнаружили утром во вторник, в помещении, которое он называл офисом. Ни один книготорговец не выбрал бы для последней в жизни сделки такую вот позу перочинного ножа: живот на коробке с книгами, зад кверху, голова и ноги уперты в пол. У коробки лопнул картонный бок, и книги вывалились, рассыпались по ковру, все до одной – с фамилией Кристи на обложке.

Груз был доставлен вечером в воскресенье. А пришел он с Парк-авеню, с одной из лучших улиц Покетауна, штат Пенсильвания. История этих книг весьма любопытна. Перед Второй мировой войной их привез в США иммигрант, в прошлом торговый представитель английского издательства. Он надеялся, что мода на Джефри Фарнола и Этель М. Делл рано или поздно пройдет и британские читатели вновь увлекутся детективами; тут-то и пригодится запас романов Кристи, этих памятников трудной эпохи. Но, переселившись, он увлекся продажей автомобилей «Форд-Т» и сколотил приличное состояние. Заработав первый миллион, он приобрел элегантный деревянный коттедж; там-то, на чердаке, и лежали в забвении эти тома. И вот теперь легкомысленный потомок надумал снести старый дом, чтобы воздвигнуть на его месте достойное космического века жилище из стекла и бетона. Освобождая чердак, внук обнаружил там книги и решил от них избавиться. Роберт лишь одним глазком взглянул и предложил за все пятьсот долларов, и парень с радостью отправил чек в карман.

С трудом поверив в свою удачу, Роберт, видимо, дождался закрытия магазина и ухватился за коробку, чтобы переложить ее на стол и теперь уже внимательно ознакомиться с содержимым. Напрасно он это затеял.

Книги в твердой обложке довольно увесисты. И хотя Роберт десятки лет таскал их туда-сюда, возраст есть возраст. Когда тебе шестьдесят восемь и сердце в нелучшей форме, едва ли стоит браться за такую тяжесть.

Букинистика – занятие не самое прибыльное, но Роберт вопреки всем невзгодам продержался в этом бизнесе двадцать шесть лет, торгуя книгами самой разной направленности. Однако «Драгоценные находки» – нечто большее, нежели просто книжный магазин. В Покетауне они стали очагом культурной жизни, центром увлечений городка: тут и читательские кружки, и писательский клуб, и кофейные утренники, и музыкальные вечера. Далеко не все посетители удостаивали хотя бы взглядом товар на стеллажах. Очень немногие делали покупки или дарили книги Роберту в знак благодарности, поэтому нелегко понять, почему он до сих пор не вылетел в трубу. Сам он объяснял, что его выручает посылочная торговля, а позднее на помощь пришел Интернет.

Безвременная кончина Роберта вызвала множество проблем. Таня Трипп, считаные месяцы проработавшая в его магазине продавцом, получила сильнейшее нервное потрясение, когда обнаружила тело, и тут же на нее свалилась куча срочных дел: надо вызывать врача, потом звонить в похоронное бюро и, наконец, искать родственников Роберта.

Напрасный труд – в живых не осталось ни одного Риппла. Роберт никогда не был женат. Похоже, о похоронах следует позаботиться благодарным посетителям магазина. И кому-то придется взять на себя организацию этого мероприятия. Тане, кому же еще!

К счастью, эта молодая особа была энергичной, с характером таким же твердым, как и ее мускулатура. На сверхурочную неоплачиваемую работу она не жаловалась даже себе самой.

Никто не сомневался, что причиной смерти стала попытка поднять коробку с книгами Агаты Кристи, но даже в таких случаях полагается вскрытие. Патологоанатом обнаружил серьезный ушиб головы и счел, что он получен при падении. А умер книготорговец от инфаркта. Все просто.

Непросто стало потом. Тане не удалось найти завещание. Она обыскала «офис», где скончался Роберт, и его жилище наверху, где прежде не бывала. Заурядный человек на ее месте вошел бы в комнаты мертвеца, испытывая страх. Но Таня, решительная и хладнокровная, была личностью незаурядной. Без малейшего трепета она разыскала паспорт Роберта, его свидетельство о рождении и налоговую отчетность. Но где же завещание? Обратилась в его банк – там ничего не нашлось.

Тут один из самых состоятельных завсегдатаев предложил оплатить похороны, а прочие друзья Роберта собрали деньги, чтобы достойно помянуть его в «Драгоценных находках». Такое впечатление, будто Роберт всерьез рассчитывал на душевные проводы.

Стол накрыли в подсобке – она и раньше служила для разных посиделок. Хранившиеся здесь книги не считались ценными. В любой букинистической лавке накапливается товар, который вряд ли удастся сбыть: ужастики, переставшие ужасать, научная фантастика, отставшая и в научном, и в развлекательном плане от современных вкусов. Спрашивается, что мешает выбросить весь этот хлам? Иногда кое-что мешает. Например, в журналах девятнадцатого века есть гравюры, которые можно вырезать, поместить в рамки и продать отдельно, как эстампы. У Роберта до подобной возни не доходили руки, и неликвид годами ждал своего часа в подсобке. В самом низу на стеллажах покоились тяжелые тома: устаревшие энциклопедии, словари, художественные альбомы. Выше – сборники произведений и клубные издания давно забытых авторов. Над ними – малотиражная проза и поэзия. И на самом верху, в побуревших, с замятыми уголками обложках – полные собрания сочинений Миченера, Хейли и Клавелла.

Конечно, это помещение не годилось бы для собраний, не будь стеллажи в его средней части передвижными, на колесиках. В углу стояли сложенные штабелем пластмассовые кресла. Денег с организаторов Роберт не брал, его вполне устраивало, что люди проходят через торговые залы и задерживаются иногда, чтобы взять в руки приглянувшуюся книжку. По вторникам в подсобке собиралось историческое общество Покетауна, по средам – арт-клуб, по четвергам – шахматный кружок, и так далее. Во второй половине дня и по вечерам, кроме воскресенья и понедельника, здесь что-нибудь обязательно происходило.

А теперь здесь проходили поминки.

Класс музыкального развития пригласил знакомого ирландского скрипача, тот привел четырех друзей, и они взялись поднять настроение людям, скорбящим по безвременно ушедшему другу. А людей пришло столько, что подсобка всех не вместила; остальные залы тоже оказались заполнены.

Ирландцы играли в мажоре, дешевого вина было вволю, так что грусть мешалась с весельем. Но еще и с озабоченностью: как быть дальше? Некоторое время магазин поработает под Таниным управлением, но нет уверенности, что он не закроется.

– Придется продать, – сказала Таня в перерыве между джигами. – Наследника-то нет.

– И кто же купит книжный магазин в такие трудные времена? – спросил Джордж Дигби-Смит, один из «друзей Англии», собиравшихся нерегулярно по пятницам, предположительно для разговоров про крикет, чай со сливками и прочие радости британского бытия. Вообще-то, для Англии Джордж был не просто другом. Он родился там шестьдесят лет назад. – Кто-нибудь выбросит книги и переделает комнаты в жилые.

– Только через мой труп! – возмущенно заявила Мертл Рафферти, тоже из «друзей Англии».

– Спасибочки, не надо, – буркнул Джордж. – Один труп уже есть.

– Нельзя же просто сидеть и ничего не предпринимать! Магазин так много значит в нашей жизни!

– Э, народ, – вмешался один из любителей утреннего кофе, – давайте-ка без розовых очков. Никто из нас не потянет этот бизнес, даже если средства найдутся.

– Таня в книгах разбирается, – сразу же возразил Джордж. – И она потеряет работу, если закроется магазин. Что скажешь, Таня?

Вопрос поставил молодую женщину в тупик. Много ли времени прошло с того утра, когда она пришла сюда и спросила у Роберта, не нужен ли ему продавец? Оказалось, что еще как нужен, хозяин зашивается без помощника, и свою зарплату Таня отрабатывала до последнего цента. Мягкая в общении женщина, которой не исполнилось еще тридцати, скользила между стеллажами бесшумным призраком и умело наводила порядок, предоставляя Роберту разбираться с посетителями.

– Купить? Нет, нереально.

– А я и не предлагаю купить. Но управлять им ты сможешь. Мы же видели: у тебя это куда лучше получалось, чем у старины Роберта.

– Нехорошо так говорить, – упрекнула Мертл.

Лицо Джорджа, и без того всегда красное, побагровело.

– Но ведь правда же.

– Все мы перед Робертом в долгу, – сказала Мертл.

– Да упокоит Господь его душу. – Джордж поднял бокал. – За Роберта, книжника до мозга костей, ушедшего, но незабвенного. Роберт – это сток в хорошем смысле этого слова.

– Ты о чем?

– Сток – это залежавшийся товар. Он не исчез; он где-то там, куда он стек.

– По-моему, тут уместнее укладка в коробку и отправка по почте, – пробормотал мужчина из кофейного клуба.

– Или переработка на макулатуру.

Мертл не внимала шуткам, она думала о деле.

– Таня не отвергла идею Джорджа. Она держала бы магазин, будь у нее такая возможность.

Таня промолчала.

– А что происходит, когда человек умирает, не оставив завещания? – спросил Джордж.

Айвор Циплински, руководитель исторического общества, слегка разбирался в законах.

– Назначается распорядитель, ведутся широкие поиски родни, даже самой далекой.

– Я уже искала, – сказала Таня. – Бесполезно.

– Двоюродные, троюродные братья, сестры? Может, внучатые племянники?

– Ни одного.

– А если родственники не обнаруживаются? – спросила Мертл у Айвора.

– Тогда это выморочное имущество, и оно переходит в казну.

– Какое-какое?

– Выморочное. Это юридический термин, означающий, что наследство автоматически достается государству.

– И противно же звучит! – сказал Джордж.

– Даже думать об этом противно, – кивнула Мертл. – Наш любимый книжный магазин приберут к рукам бюрократы.

– Это пришло из феодального права, – пояснил Айвор.

– Лучше бы оно там и осталось, – проворчала Мертл. – Ну надо же, «выморочное»! Это от слова «морочить», точно. Морочат голову приличным людям, чтобы лишить их невинных радостей. Нельзя этого допустить. «Драгоценные находки» – главное сокровище нашего города.

– Только не предлагай сообща выкупить магазин, – предупредил Айвор. – Как ни дорог он нам, мало кто пожелает впрячься в такой сомнительный бизнес. Это не на похороны скинуться. Меня можешь сразу вычеркнуть.

– И это называется «историческое общество»! – фыркнула Мертл. – Война еще не началась, а вы уже капитулировали. Но зато «Друзья Англии» слеплены из другого теста. Напомню тебе, Айвор, на тот случай, если в четверговые вечера вы этого не проходили: шестьсот лет назад, в знаменитой битве при Азенкуре, англичане стояли насмерть. А еще вспомни, кто преградил путь испанской армаде.

– Не забудем также Веллингтона при Ватерлоо и Нельсона при Трафальгаре, – добавил Джордж.

– Майкл Кейн, – вставил Эдвард, третий «друг Англии».

Это вызвало недоумевающие взгляды. Потом Джордж понял:

– «Зулусы», фильм. Ты про бой за Роркс-Дрифт.

– Битва за Британию! – на высокой торжественной ноте закончила Мертл.

– Кто эти люди? – поинтересовался мужчина из кофейного клуба.

Интересный вопрос. Мертл, Джордж и Эдвард собирались в подсобке не каждую пятницу, но эти встречи начались давным-давно, никто из других кружков уже и не помнил, когда именно. Должно быть, эта троица под каким-то предлогом обратилась к Роберту и получила добро. Конечно, отказать он не мог, поскольку и сам был англофилом – по крайней мере, в том, что касается книг. Однако больше никто к этому крошечному клубу не примкнул. Свои мероприятия «друзья Англии» никогда не анонсировали – поди угадай, в которую из пятниц состоится очередное. Вас не пригласят на него, даже если вы обожаете все британское, пьете горячее пиво и питаетесь исключительно ростбифами и йоркширским пудингом.

Из этих троих только Джордж имел прямое отношение к Англии. Он покинул ее в конце шестидесятых, будучи юным хиппи с цветками в кудрях и травкой в рюкзаке – ну прямо живой образ из песни «Сан-Франциско». В зрелые годы он расстался с цветами, но не с травой – и по-прежнему носил длинные волосы, теперь поседевшие, стягивая их в конский хвост; его футболки и протертые джинсы еще хранили остатки психоделических красок.

Совсем иначе выглядел Эдвард. Этот рядился под английского джентльмена: синий клубный пиджак, белая сорочка, галстук-шарф, тщательно выглаженные брюки. Отрастил карандашные усики, как у Дэвида Нивена, а волосы чернил, завивал и расчесывал на пробор. И пока не услышишь его речь, нипочем не догадаешься, что он родился и вырос в Бронксе.

Мертл тоже была уроженкой и воспитанницей Нью-Йорка. Волосы она часто перекрашивала – сейчас ее шевелюра представляла собой буйные оранжевые джунгли. Внешностью эту женщину природа не обделила. Этим личиком и этой фигуркой в девяностые прельстился Буч Рафферти, известный гангстер, и Мертл вторично вышла замуж. Буч дарил ей бриллиантовые колье и водил ужинать в лучшие нью-йоркские рестораны. Но в 2003-м он был застрелен Гритти Болоньей, конкурентом, с которым имел неосторожность временно объединиться ради выгодного преступления. Мертл рассталась с криминальной средой и перебралась в Пенсильванию, где не бедствовала и вела довольно стильную жизнь, поселившись в самой благополучной части города, в большом колониальном особняке. Ее привязанность к старой доброй Англии для всех оставалась загадкой, но в чем никто не сомневался, так это в том, что она спит с Джорджем и Эдвардом, правда не с обоими сразу. Мертл много раз посещала Англию – то с одним, то с другим. Либо мужчины не ревновали ее друг к другу, либо она на диво искусно контролировала отношения.

Мало было известно и о том, чем занимаются «Друзья Англии» в книжном магазине. Подсобка, при всей ее уединенности и уютности, не была оборудована для гериатрического секса. Вполне объяснимое любопытство побудило Таню пристать к Роберту с расспросами, и он высказал предположение, что троица разглядывает туристические буклеты и планирует очередной вояж. Как правило, встречи в подсобке случались непосредственно перед визитами в Англию. На них обязательно присутствовала Мертл и кто-нибудь из ее приятелей, реже оба.

Сейчас все трое были в сборе. Они забрались в самый дальний закуток, где проводили все свои пятничные встречи и где три древних комплекта «Британской энциклопедии» закономерно занимали всю нижнюю часть стеллажа.

– Если магазин станет… как это называется?

– Выморочным имуществом.

– Если это случится, его по-быстрому продадут и мы окажемся в глубоком дерьме.

– Но сначала для нас откроется бесценное окно возможностей, – сказал Джордж. – Государство должно убедиться, что никто не заявит свои права на наследство, а такая проверка – дело небыстрое. Мы должны успеть. Помнится, Мертл, ты хотела в этом месяце посетить Котсуолдс – так вот, поездку придется отложить.

– Эх, гадство! – буркнула Мертл. – Я дни считала. Предлагаешь остаться здесь и что-нибудь предпринять?

– Нельзя же просто ждать конца.

– Есть наколки? – спросил Эдвард, и по разочарованию в его голосе можно было понять, что в этот раз сопровождать Мертл должен был он.

Джордж поглядел по сторонам и понизил голос:

– Есть одна идея, очень смелая, но сейчас не время и не место ее обсуждать.

– Назначим встречу? – заинтересовалась Мертл. – Давайте на этой неделе. Разрешение Роберта больше не требуется.

– Вежливости ради надо бы предупредить Таню, – сказал Джордж.

– И объяснить ей, что ты задумал?

– Еще чего! Просто скажу, что нам надо собраться, пусть запишет нас на пятницу.

В пятницу подсобка оказалась в полном распоряжении «Друзей Англии». Таня хлопотала в офисе, посетителей не было. С тех пор как «Покетаун обсервер» сообщил о кончине Роберта Риппла, в торговых залах «Драгоценных находок» почти не звучали шаги.

Даже Эдвард, все еще грустный из-за сорвавшейся поездки в Котсуолдс, был вынужден признать: Джордж придумал весьма толковый план.

– Не просто толковый, а гениальный, – возразила Мертл. – И магазин спасем, и сможем заниматься тем же, чем раньше. – Откинувшись в кресле, она поглаживала корешки «Британской энциклопедии». – «Друзья Англии» будут встречаться здесь до скончания века.

– Ну, по крайней мере, пока средства позволяют, – сказал Джордж. – До сих пор мы вели себя разумно, давайте продолжать в том же духе.

Джорджа в этой компании уважали. Его умные, вразумляющие советы позволяли троице вести комфортное существование в глуши, и это продолжалось уже долго. Говоря откровенно, клуб «Друзья Англии» был создан на основе общей выгоды. Когда-то Джордж и Эдвард принадлежали к шайке Буча Рафферти, а упомянутые средства были добыты путем ограбления инкассаторской машины.

– Моему милому Бучу понравился бы этот план, – задумчиво глядя в пустоту, произнесла Мертл. – Будто наяву слышу, как он говорит: «Не все просто, что ясно».

– Не фраернулся бы Буч, мы бы здесь не гасились, – проворчал по-прежнему мрачный Эдвард. – Остались бы в Нью-Йорке, жихтарили бы стильно.

– Не говори глупостей, – сказала Мертл. – Ты бы за полгода проиграл свою долю. Жил бы, может, и в Нью-Йорке, но ходил в обносках и ночевал в Центральном парке. Я тебя, Эдвард, знаю лучше, чем ты сам.

– Тут похуже, чем в Центральном парке, – возразил он. – Этим Покетауном я уже сыт по горло. Давным-давно надо было свалить из Пенсильвании.

– Хватит, а?

– Мой план только потому и может сработать, что мы в Пенсильвании, – сказал Джордж.

– Лучше бы ему сработать, – скривился Эдвард.

– А Таню, мне кажется, нужно привлечь на начальном этапе, – продолжал Джордж.

– На кой ее привлекать? – возмутился Эдвард. – При чем тут эта бикса? Ты что, запал на нее?

– Я запал? Очень смешно. Это ты на нее все время пялишься.

– Джордж, прекрати, – вмешалась Мертл. – Тебе сколько лет? Вот и веди себя соответственно. Это обоих касается. Насчет Тани я согласна с Эдвардом: пока ей ничего знать не нужно.

Получив поддержку, Эдвард едва не замурлыкал.

– Чем больше в корыте рыл, тем меньше хавки на рыло, – проговорил он. – Это тоже из Буча.

– Ладно, как скажете, – не стал спорить Джордж. – Таню не посвящаем. Будет ей приятный сюрприз.

– Как разделим работу? – спросила Мертл.

– Я бы взял на себя бумажную, если не возражаешь, – ответил Джордж. – С английским языком я в ладах.

– Только покороче и попроще. Без выкрутасов.

– Стало быть, решено?

Эдвард выразил согласие, пожав плечами.

– Мы с тобой тоже примем участие, – сказала ему Мертл. – Буч говорил еще вот что: «Каждый обязан запачкать руки».

– Да без проблем, – проворчал Эдвард. – А что именно мне замантулить?

– Нужно добыть кредитную карточку Роберта, – сказал Джордж.

Эдвард отрицательно покачал головой:

– Нет уж. Пойдем этим путем – в два счета погорим.

Резко, раздраженно вздохнув, Джордж объяснил:

– Мы не будем ничего покупать по кредитке.

– Тогда какой с нее понт? – Миг спустя Эдвард сообразил: – Подпись на обороте!

– Верно, – подтвердила Мертл. – Справишься?

– Геморно это.

– Почему? Наверняка Роберт пользовался карточкой, сейчас у всех такие.

– И где мне ее ништарить?

– «И где мне ее ништарить»! – передразнила Мертл. – Это называется – он готов запачкать руки. Предполагаю, что она валяется где-то в офисе.

– Таня оттуда не вылазит.

Мертл закатила глаза:

– Господи помилуй! Эдвард, если тебе не по зубам такой пустяк, достоин ли ты быть одним из нас?

Джордж взял дипломатический тон:

– Да ладно, дружище, чего тебе стоит поболтать с Таней? Ты же глаз не сводишь с ее тугой попки.

– Джордж, прекрати! – рявкнула Мертл и повернулась к Эдварду. – Вымани ее под каким-нибудь предлогом из офиса и пошмонай там.

– Ладно, попробую, – неохотно пообещал Эдвард и взглянул на Мертл. – А сама-то как собираешься руки ганить?

– Я-то? Найду лучшее место для закладки.

Без преувеличения, за одну ночь Таня из продавца превратилась во временную хозяйку магазина и управляющую всем имуществом Роберта. Сама она не напрашивалась, но желающих впрячься вместо нее не нашлось. Ладно, с работы пока не гонят, и то хорошо.

Таня решила делать все по-прежнему, пока какой-нибудь представитель власти не потребует закрыть магазин. Оплату принимать наличными, товар не закупать, бухгалтерию вести аккуратно. К банковскому счету Роберта у нее доступа нет, но в кассе остались деньги, и книги помаленьку продаются.

А пока она, как могла, воевала с хаосом, царившим в офисе Роберта. Систему учета хозяин забросил много лет назад. День за днем Таня сортировала бумаги, разбиралась с корреспонденцией и сообщала клиентам о случившемся. Когда-нибудь кто-нибудь явится в «Драгоценные находки» для инвентаризации – ох и тяжко же ему придется. В компьютере ничего нет, даже учетных документов. Роберт по старинке пользовался отрывными товарными чеками и копировальной бумагой.

Она взглянула на лежащую поодаль коробку с романами Агаты Кристи, по чьей вине скончался бедный Роберт. После того как увезли тело, Таня с помощью клейкой ленты починила коробку, вернула в нее вывалившиеся книги и перетащила ее в соседний зал, в секцию детективов. И как же теперь оценить их? Роберт заплатил за все пятьсот долларов, значит это не дешевые издания. К коробке прилеплена копия счета на оплату, но без перечня названий. «Романы Агаты Кристи, по договоренности», и только.

Таня подошла к коробке и взяла «Загадочное происшествие в Стайлзе», первый роман классика. Состояние, безусловно, хорошее, даже суперобложка на месте. Таня знала, что первые издания Агаты Кристи стоят дорого, но решила, что это наверняка более поздний тираж или репринт. Глупо было бы поверить, что она нашла клад.

На корешке Таня прочла название издательства: «Бодли Хед». Значит, книга напечатана в Англии. Посмотрела выходные данные: 1921 год. Нет причин сомневаться, что это первое издание.

Запах, как у старой книги, а по виду – нечитаная. Неужели такое возможно?

У Тани участилось сердцебиение. В этом бизнесе она без году неделя, но как-то раз Роберт сказал, что Агата Кристи в супере – коллекционная редкость: книготорговцы имели обыкновение выставлять эти книги «голыми», демонстрируя тканевый переплет.

В офисе напротив входа стоял стеллаж со справочной литературой, среди которой было несколько аукционных каталогов. Таня сняла один из них, нашла нужную страницу и узнала, что в прошлом году книга 1921 года издания, выпущенная «Бодли Хед», без суперобложки, ушла за десять с лишним тысяч долларов. А книга в супере, похоже, не выставлялась на аукционы уже лет пятьдесят.

– Обалдеть! – ахнула Таня.

Неудивительно, что Роберт ухватился за эту коллекцию. Он был достаточно опытен, чтобы почуять жирный навар; один этот томик многократно перекрывает заплаченную им цену. Легко представить его эмоциональное состояние в тот воскресный вечер. Нагрузка на больное сердце оказалась невыносимой.

Удача, какая выпадает только раз в жизни, эту самую жизнь и пришибла.

А теперь Таня беспокоилась за собственное сердце, – казалось, в груди буйствовал рок-ансамбль.

Если книжка без супера тянет на десять косарей, сколько же можно выручить за эту вот очаровательную малютку? Уж наверняка хватило бы на несколько безбедных месяцев, если не лет.

Роберт с компьютером не дружил, для него это была всего лишь продвинутая пишущая машинка. Свою клиентскую базу он держал в каталожном шкафу. Таня быстро перелистала карточки в поисках состоятельных людей, интересующихся «золотым веком британского детектива», по выражению Роберта. Она выбрала пять карточек, каждая – с указанием заключенных сделок и сумм, выплаченных за ранние издания Агаты Кристи, Дороти Л. Сэйерс и Энтони Беркли. Цифры не пятизначные, но и книги наверняка были не в таком отличном состоянии, как эти.

Таня решила: не будет лишним, если она позвонит кому-нибудь из этих клиентов и спросит, не заинтересует ли их первое издание «Загадочного происшествия в Стайлзе» – «Бодли Хед», 1921 год, суперобложка.

– Надо бы взглянуть, – ответил первый, явно стараясь говорить равнодушно. Но тут же сдался и добавил: – Вы даже не представились. Откуда звоните? Я могу и прилететь.

Таня была осторожна:

– Честно говоря, я собираюсь переговорить и с другими потенциальными покупателями.

– Сколько вы хотите? – еще пуще возбудился собеседник. – Готов перевести деньги на любой счет, который вы назовете, и без вопросов. Назовите цену.

Коллекционирование – штука заразная.

– С этим еще не решено, – ответила Таня. – Всего лишь предварительный опрос: выясняю, кому может быть интересно. Как я уже сказала, буду звонить и другим.

– Вы что, хотите ее продать на аукционе?

– Нет, к аукционисту я обращаться не стану. Это будет продажа по частному соглашению. Но для начала я хочу выяснить, кто может предложить наилучшие условия.

– Вы сказали, есть оригинальный супер? В каком состоянии? Бывает, что клапан надорван или утрачен…

– В идеальном, не беспокойтесь.

Пауза. Затем:

– Я бы предложил шестизначную сумму. А если я смогу убедиться, что нет ни загрязнений, ни повреждений, и узнать историю экземпляра, цена может быть повышена.

Шестизначная сумма?! Неужели правда?

– Спасибо, – с трудом выговорила потрясенная Таня. – Но мне нужно обзвонить еще…

– К черту! Сто двадцать штук!

Таня судорожно сглотнула:

– Я пока не принимаю предложений, но, возможно, снова обращусь к вам.

– Сто сорок! – собеседник пришел в ужас, сообразив, что разговор вот-вот прекратится.

– Буду иметь в виду. – И Таня положила трубку.

Она позвонила другому коллекционеру детективов «золотого века». Этого не интересовали ни пятна на книге, ни ее история. Он даже не пытался скрыть возбуждение:

– Леди, назовите вашу цену! Я за эту вещь убить готов! – И, не дожидаясь торга, предложил сто пятьдесят тысяч. – Если хотите, в подержанных банкнотах.

Больше Таня никому не звонила. Надо было разобраться с мыслями. Всех в Покетауне так потрясла внезапная смерть Роберта, что книги Агаты Кристи оказались забыты. Одна лишь Таня задумалась об их возможной стоимости – и была ошеломлена предложениями библиофилов. Неужели суперобложка, лист бумаги с односторонней печатью, способен увеличить цену книги больше чем на сто тысяч?

Она вынула из коробки еще несколько томов. Все первые издания: «Убийство на поле для гольфа», «Тайна замка Чимниз», «Убийство Роберта Экройда». Как же удачно, что на коробке не указано количество книг! Только копия счета – за все. «Романы Агаты Кристи, согласно договоренности». Можно унести домой дюжину, и никто не узнает. А Таня разбогатеет. Да еще как!

Ей ведь недолго управлять этим магазином. Ходят слухи, что уже назначен распорядитель имущества.

На столе зазвонил телефон. Таня аж вздрогнула от неожиданности. И, словно она была не одна в помещении, положила книгу передней обложкой книзу, да еще и прикрыла рукой.

– Мисс Трипп?

– Я вас слушаю.

– Это Джонсон, из банка, насчет имущества мистера Риппла.

– Имущества мистера Риппла? – машинально повторила она.

– Когда мы в последний раз беседовали, вы сказали, что намерены искать его завещание. С тех пор от вас не было звонка. Полагаю, поиски не дали результатов.

– Поиски не дали результатов…

– Мисс Трипп, все ли у вас в порядке? Кажется, вы чем-то озабочены.

– Да столько всего навалилось… Извините. Вы спросили про завещание. Нет, не нашлось. Я где только не искала.

– Сколько это уже продолжается, пять недель? Похоже, вскоре придется признать, что мистер Риппл скончался, не оставив завещания.

– Боюсь, что так и будет.

– Смерть без завещания – не такой уж и редкий случай даже среди стариков. Здесь, в Пенсильвании, закон на этот счет вполне прямолинеен. Мы назначаем распорядителя, он полностью оценивает имущество и разыскивает возможных наследников.

Тане стоило огромных усилий отвлечься от Агаты Кристи.

– Я уже пыталась связаться с его семьей перед похоронами, но никого, похоже, не осталось. Как вы знаете, он никогда не был женат, не имел братьев или сестер. Даже двоюродных найти не удалось.

– Если это подтвердится, имущество будет отчуждено в пользу Содружества Пенсильвании. Основными активами Роберта были магазин и квартира над ним. Вы еще не определились?

– Определилась?

– Насчет новой работы?

– А-а-а… Еще нет. Сколько у меня времени?

– Вы о магазине? Пожалуй, неделя. Я обязан вызвать администратора, и обычно он не заставляет себя ждать.

– Прикажет закрыться?

– Между нами, вам уже давно следовало закрыться, но я знаю, каким ударом это будет для нашей общины, и поэтому не тороплю события.

После этого разговора Таня взяла фирменную сумку «Драгоценных находок» и наполнила ее книгами Агаты Кристи. Общине она не в силах помочь, но будет последней дурой, если не поможет себе.

На следующее утро, когда Таня пришла открывать магазин, у входа ее дожидался Эдвард, «друг Англии», похожий на Дэвида Нивена, – как всегда холеный, безупречно одетый. В руках он держал пластиковые стаканы с кофе.

– Как поживаешь? – Едва он открыл рот, оттуда полился шарм.

– Да шикарно, – ответила она, нисколько не преувеличив, но тотчас спохватилась и взяла расстроенный тон: – Вот только с магазином, похоже, беда. Через неделю явится распорядитель имущества.

– Так скоро? И правда плохо. – В голосе Эдварда почему-то не было ни малейшей обеспокоенности. – Таня, я тебе кофе принес. Латте, обезжиренный, без сиропа, в высоком стакане, правильно?

Он протянул ей стакан.

– Откуда знаешь?

– Вчера утром сидел в «Старбаксе» у тебя за спиной.

– И запомнил? Какой ты добрый. Не хочешь ли зайти?

Как тут не пригласишь…

Эдвард поискал стул, но свободных не было, так что он поставил кофе на каталожный шкаф, с которым пыталась кое-как разобраться Таня. Стакан не выказывал намерения опрокинуться – и обманул. Крышка соскочила, черный американо потек по металлическому боку шкафа. С воплем «О господи!» Таня кинулась к рабочему столу, где в ящике лежали салфетки «Клинекс».

– Не кипишуй, – сказал Эдвард, быстро осмотрев свой костюм. – На меня не попало.

А Таня уже стояла на коленях, оттаскивала коробку с Агатой Кристи от капающего кофе, и голос ее звучал пронзительно от ужаса:

– Все на книги пролилось!

Эдвард подошел поближе, взглянул:

– Твою же мать! – После чего пожертвовал белоснежным платком из нагрудного кармана, чтобы вытереть каталожный шкаф.

А затем, увидев Танину паническую попытку обсушить книги в коробке, опустился на корточки и стал промокать.

– Не надо! Только хуже делаешь! – взмолилась она. – Это особые книги!

– Особые?

Таня уловила в его голосе интерес. Но прежде чем она осознала свою ошибку, слова хлынули потоком:

– Первые издания Агаты Кристи, охренеть какие дорогущие! Помоги переложить. Большинство теперь испорчено…

Эдвард стал переносить мокрые книги на ее стол.

– Агата Кристи, говоришь? Ценные, в натуре?

– Были ценные, пока ты не… – Таня осеклась, сообразив, что слишком много болтает, – вот же идиотка! – и попыталась отыграть: – Роберт пять сотен за них выложил. Случайная сделка…

– Пятьсот баксов за это барахло? – присвистнул Эдвард. – А я слышал, книжки теперь просто отдают, чтобы дома не держать.

– Не такие. Этим больше семидесяти лет, и ни единого пятнышка… не было.

– Высохнут – и можно будет читать.

Таня тяжело вздохнула: растяпа даже не представляет, какой чудовищный ущерб он нанес.

А может, это и к лучшему?

Оправившись от шока, она постаралась успокоиться и с помощью Эдварда опустошила коробку. И сказала себе, осмотрев книги, что катастрофа не так уж и страшна. К счастью, лучшие предметы коллекции целы и невредимы, лежат у нее дома. А эти она оставила для блезиру, на случай, если кто-нибудь заинтересуется последней сделкой Роберта.

Эдвард еще раз протер каталожный шкаф, как будто проблема заключалась в нем.

– Тут теперь алмазно, – похвалил он.

– Прибираюсь помаленьку, – отозвалась Таня. – Роберт был не ахти какой аккуратист.

– А что с завещанием? – спросил Эдвард. – Так и не нашлось?

– Завещание? – Таня заставила себя думать о Робертовом имуществе. – Давай смотреть правде в глаза. Завещания нет, а значит, у нас нет будущего.

– Где он держал свои корки?

– Все перерыла. Свидетельство о рождении – наверху, налоговые декларации и выписки по кредитным картам – здесь, в ящиках стола. Банковские документы – в каталожном шкафу, в самой глубине.

– Водительское удостоверение?

– В машине на улице. Я даже там искала.

– Кредитки?

– Лежали в заднем кармане, полная визитница. На прошлой неделе их вернули из морга. Я все разрезала, но сначала переписала номера.

– Ништяк решение, – похвалил Эдвард, переборов спазм лицевых мышц.

– Получается, покетаунской эпохе настал конец. – Таня понемногу приходила в себя. – Что будет с вами, «друзьями Англии»? Найдете, куда перебраться?

Эдвард покачал головой:

– Такой козырной масти, как здесь, нигде не найдем.

– Значит, все?

– Похоже на то. – Но эта перспектива его как будто нисколько не расстраивала. Он взглянул на шеренги унылых мокрых книг. – Я тут это… хочу типа извиниться. Как насчет пообедать вместе?

– Это еще зачем?

– Да я же вон как накосячил. В натуре, должен отмазаться, хотя бы хавкой угостить. Знавал я кореша одного, так он ботал: «Шмальнул себе в копыто – учись скакать на здоровом».

Таня натужно улыбнулась:

– Ну хорошо. Когда?

Обедали в «Джиммисе», лучшем ресторане на Мейн-стрит. К этому времени Таня уже полностью взяла себя в руки. Все-таки дома достаточно неповрежденных книг Агаты Кристи, чтобы разбогатеть. А этот тет-а-тет с Эдвардом – неплохой шанс узнать о том, ради чего она и прибыла в Покетаун.

Но сначала они съели пасту «волосы ангела» с пряными креветками по-тайски, и за это время Эдвард выпил три бокала шабли.

– Итак, дни «Драгоценных находок» сочтены. В связи с этим можно задать тебе один вопрос?

– Валяй.

– Что происходит на ваших встречах?

– На встречах? – переспросил Эдвард так, будто не понял значения слова.

Таня испугалась, что он уже пьян.

– На собраниях «друзей Англии». Я как-то раз спросила у Роберта, но он, похоже, не знал. Была у него такая манера: говорит-говорит, а ничего толком не скажет.

– Да ничего не происходит, – осторожно ответил Эдвард. – Просто перетираем то да се.

– Ну, перетирать-то вы можете где угодно. Если закроется магазин, для вас это не станет катастрофой.

– Все не так просто, – сказал Эдвард, стараясь не смотреть в глаза. – Не можем мы дыру поменять на раз-два.

– Не понимаю почему.

– А тебе и не надо понимать.

Пришлось дождаться, когда Эдвард осушит четвертый бокал.

– Расскажи хотя бы, как сложилась ваша компания.

– Мы же все из Нью-Йорка.

– И Мертл была там замужем за человеком, которого потом убили?

– Ага, – кивнул Эдвард. – За Бучем Рафферти.

– Слыхала я про мистера Рафферти. Считался крутым парнем. Предводитель гангстеров, да? Могу себе представить, что влечет женщин к таким мужчинам. – От Тани не укрылось то, как распахнулись глаза Эдварда, как расправились его плечи. – Ты его знал?

– Знал ли я Буча?! – Для убедительности Эдвард слегка выпятил челюсть.

– Близко, да?

Эдвард поставил бокал, соединил мизинцы в одну линию и так сильно прижал друг к другу, что они покраснели.

– Ну, типа того.

– Ух ты! Наверное, после смерти мистера Рафферти для его друзей настали нелегкие времена. Вам пришлось покинуть Нью-Йорк?

– Мы не дрейфанули, – буркнул Эдвард.

– «Мы» – это ты, Мертл и Джордж? Вы еще в Нью-Йорке познакомились?

– Точно. И решили сюда рвануть.

– Я слыхала, там ограбили инкассаторский фургон. Громкое было дело, из-за него у Буча будто бы вышел конфликт с Гритти Болоньей.

У Эдварда напряглись мышцы рта.

– Да ты, по ходу, в теме.

Таня почувствовала, что краснеет.

– Ну, об этом кричали все газеты. А когда я узнала, кем был муж Мертл, то стала читать эти статьи. Я же любопытная.

– Любопытство сгубило кошку.

Эта пословица, которую Эдвард узнал не от Буча, положила конец нежелательному разговору.

– Ладно, спасибо за обед, – сказала Таня через несколько минут. – Было очень вкусно.

– Давай завтра повторим.

Для нее это прозвучало как музыка.

– Почему нет? В этот раз заплачу я.

Она может себе это позволить – у нее есть первые издания Агаты Кристи. Эдвард снова налижется и обязательно разговорится.

Отрадно было узнать, что упоминание о нью-йоркском ограблении не заставило Эдварда замкнуться в себе. Теперь он изображал заботливого джентльмена:

– Слышь, давай я еще каталожный шкаф почищу.

– Он же закрыт, – возразила Таня.

– Все равно кофе мог туда протечь. Я полукаю, ладно?

– Господи, чем же он занимается, а? – сказал в конце недели Джордж. – Сегодня в обед я видел его выходящим из «Джиммиса». Это уже регулярные свидания.

– Ублажает ее, надо думать, – ответила Мертл. – Мы сами его на это подбили, не помнишь, что ли?

– Потому что нам понадобилась кредитка с подписью Роберта. В каталожном шкафу Эдвард нашел старую квитанционную книжку с кучей подписей, но это было три дня назад. Он свою задачу выполнил, книжка у меня. Ему не нужно каждый день обедать с Таней.

– Старый дурак, – вздохнула Мертл. – Нет у него шансов. Крутой прикид заставляет мужчину мнить о себе невесть что. Но когда мужчина голый, сам Господь ему не поможет.

– Это из Буча?

– Нет, из меня.

– Ох, не нравится мне все это, Мертл. – Джордж, когда нервничал, хватался за свой конский хвост и натягивал его поперек горла. – А ну как он проболтается?

– Насчет нашей затеи?

– Нет, насчет инкассаторского фургона.

– Ей это неинтересно. У нее из-за магазина голова пухнет, а скоро навалятся новые заботы. Как продвигается наш проект?

– Я свою часть выполнил. – Джордж полез в карман. – Твой черед.

– Отлично, – кивнула Мертл. – Завтра отнесу подарочек для нашей прелестницы, пока Эдвард будет оттачивать на ней свое обаяние в «Джиммисе».

– Знаешь, я вот все думаю… – сказала Таня за очередным обедом.

– Ну? – У Эдварда, уже опустошившего бутылку шабли и взявшегося за бурбон, глаза были мутными, как будто созрели для операции по удалению катаракты.

– О Роберте, – продолжила она, – и о том, что вас троих с ним связывало. Он когда-нибудь бывал в Нью-Йорке?

– А то! – Эдвард даже ладонью по столу хлопнул. – Но это давние дела, мы все были куда моложе.

– В банде Буча Рафферти?

– Я что, базланул, что он был в банде? – Речь Эдварда уже стала невнятной. – Не был, но все мы его знали. Он юмал барменом на Бауэри, расслаблялись мы в том шалмане.

– Надежный человек?

– Точно. Как и все в семье.

– В семье Буча?

– Ага. Нравился Бучу этот фраерок, да и нам тоже. Роберт зря боталом не шлепал и рогом не шевелил. А ведь там серьезные терки терлись.

– Нью-йоркский бармен, значит? Как-то далековато от покетаунского букиниста, нет?

– Была у него мечта: свалить из большого города и обзавестись книжным лабазом. Так он и сделал, когда на кармане захрустело.

– За стойкой, что ли, накопил? – недоверчиво спросила Таня.

– Буч ему тусанул на ход ноги. Буч, он был такой. И ведь не пропало лаве. Буч знал: ежели припечет, в пенсильванском Покетауне нас будет ждать надежная хаза. – Эдвард сокрушенно покачал головой. – Как же жалко, что ему не дали рвануть сюда вместе с нами!

Все это было известно Тане. Но она хотела знать больше.

– Стало быть, когда убили Буча, кое-кто из вашей шайки перебрался в Покетаун?

Эдвард кивнул:

– Мертл идею подкинула. Она была в курсах, что Роберт книжками тут барыжит.

– Мертл была активным членом банды?

– На работу не ходила, но наколки давала хорошие, мозги у нее варят. Помогала Бучу все планировать. – Он часто заморгал, будто на миг протрезвел. – А ты, часом, не баллон?

– В смысле – не коп переодетый? Конечно нет. Просто мне очень нравятся ваши громкие дела.

Успокоившись, Эдвард ухватился за бутылку и наполнил стакан бурбоном.

– Сексуально, да?

– Я бы сказала – волнующе.

– Умеешь же ты свое волнение ныкать.

– Льстец! – Хмель не мешал Тане тщательно продумывать вопросы: она еще не допила первый бокал. Вопросик насчет баллона – тревожный звонок. Эдвард, конечно же, ткнул пальцем в небо, но все же не стоит его недооценивать. – А почему вы «друзья Англии»? Почему собираетесь в магазине? Только там можно поговорить без свидетелей?

– Где хотим, там и собираемся. Мы в свободной стране.

– Ах, какие же мы таинственные! – улыбнулась она.

Эдвард ухмыльнулся в ответ:

– А ты как хотела? В отношениях должна быть таинственность.

– Кто говорит об… – Таня осеклась, почувствовав на бедре мужскую ладонь.

Все шло по ее плану.

Самостоятельно добраться до «Драгоценных находок» он бы не смог, и Таня подставила ему плечо.

– Может, закроешь лавочку пораньше?

– Отличная мысль, – сказала Таня. – Я и сама об этом думала. – Она и не собиралась открывать магазин после обеда.

Пропустив Эдварда внутрь, Таня задвинула засовы и перевернула висящую на двери табличку словом «Закрыто» к улице. Затем сказала гостю:

– Столько вина – теперь неплохо бы кофейку.

– Мне бы чего повкуснее, – сказал Эдвард и потянулся к ее груди.

Таня отступила за пределы досягаемости.

– Сначала кофе. Есть только растворимый, но не посылать же тебя обратно в «Старбакс». Давай так: я вскипячу воду – и мы перейдем в подсобку, где оба сможем сесть.

– И если я опять пролью, это будет не слишком крутой косяк, – ухмыльнулся Эдвард.

Таня отнесла в подсобку чашки с кофе. Но сначала отправила туда Эдварда – не хотелось поворачиваться к нему спиной.

Он ухитрился снять со штабеля два кресла и плюхнулся в одно из них.

– Даже не мечтал побыть с тобой наедине.

«И какой тебе, пьяному в хлам, с этого толк?» – подумала Таня. Сказала же она совсем другое:

– Ну надо же иногда расслабляться. Почему бы и не в компании знаменитого нью-йоркского гангстера?

Было видно, что Эдварду польстила грубая лесть.

– Очень хочется услышать про ваше последнее дело, про инкассаторский фургон, – продолжала Таня. – Мне казалось, это абсолютно надежная машина, никаким гангстерам не по зубам.

– Можно и касару жмокнуть, – возразил Эдвард. – Были б мозги.

– Так это твоя идея?

– Ага, – ответил гость, с вожделением пялясь на Таню. – Та ее часть, что сработала. Тебе интересно, да? Ладно, дам раскладку. Что в касаре самое слабое?

– Колеса?

– Люди. Собирается охранник на работу, и тут к нему гость: «Твоя мамаша у нас, будешь нам помогать». Скотчем лепишь ему на грудь фальшивую мину и предупреждаешь: «Не вздумай рыпнуться, взорвем дистанционно».

– Блеск! – восхитилась Таня. – И ты все это проделал?

– Ну, в основном. Охранник уже запуган, выполняет все, что я говорю. Ведет на стоянку касару. На тебе такая же форма, как на нем. Со стоянки едем в банковское хранилище. Водила шелковый, все делает как надо. Помогает уложить лаве в кузов.

– Гору денег? – широко раскрыла глаза Таня, изображая наивность.

– Мелочь они не возят. И вот ты на улице, за тобой едут кореша на «транзите».

– Джордж?

– Ага, он был в деле. Мы работали с бойцами Гритти Болоньи. У Гритти был суфлер в охранном предприятии, так мы получили адрес водилы и форму. Загоняем касару на склад, грузим мешки в наш фургон и сваливаем.

– А охранник?

– Связали и заперли в касаре. Никакого насилия.

– И много вы взяли?

– Почти миллион фунтов.

– Фунтов?!

– Ага, – с тупой миной на лице повторил Эдвард. – Лоханулись конкретно. Думали, нормальная касара, возит приличное лаве в большие банки. А тут английские фунты для обменников в главных аэропортах Нью-Йорка.

– Целый фургон бесполезных денег!

– Во-во! Новенькие, хрустящие банкноты для туристов.

– Какой облом!

– Кому ты это говоришь? Гритти взбесился, наехал на Буча. Дошло до стрельбы, и наш босс словил маслину. Прикинули мы, что один мокряк Гритти не успокоит, и двинули из города.

– Вы – это ты, Джордж и Мертл? – В ожидании развязки Таня была само терпение.

– Мертл вспомнила, что в Покетауне Роберт жихтарит, и вот мы здесь.

– С фунтами?

– С фунтами. Я надеялся, что они нам пригодятся. И правда, вскоре Роберт рюхнул, как с ними быть.

– Поездки в Англию? Умно.

– Двадцать – тридцать тысяч зараз. Часть лавешек обменивали на баксы, часть расходовали на месте. Помаленьку – банкноты-то свежие, номера идут подряд.

– Потому вы и назвались «друзьями Англии»? Как остроумно! – Таня захлопала в ладоши. – Эдвард, ты гений! И что, все потратили?

– Больше половины осталось.

– И у кого же эти денежки хранятся?

– Да здесь они зажуканы, в сейфаке. Мы потому и не хотим, чтобы закрылась лавочка.

– Не нашла я тут никакого сейфа, – произнесла Таня так отстраненно, словно обращалась не к Эдварду, а к неликвидному экземпляру Джейн Остин. – Что ты мне голову морочишь?

Он лишь улыбнулся.

– Здесь – это где? В подсобке?

Эдвард погрозил ей пальцем, как капризному ребенку:

– Секрет.

Он что, издевается?! Таня давно убедилась, что ни в магазине, ни в жилых комнатах нет никакого сейфа. Всю наличность Роберт держал в кассе. Слишком мало ее было, чтобы тратиться на сейф.

Она сосредоточилась и вперила в Эдварда испепеляющий взгляд:

– Поиграть решил, да? Ладно, давай так: ты откроешь свой секрет, а я – свой.

– К-кой скрт? – спросил Эдвард, кренясь и хватаясь за подлокотники кресла.

– Гадкий мальчишка! Не притворяйся, будто тебе неинтересно.

Перед Таней разыгралась сцена борьбы буйной похоти с реальностью, и первая взяла верх.

– Только это должен быть козырный секрет, – проговорил Эдвард.

– Согласна. Но надо подняться наверх, в спальню.

– Ух ты! – Мужчина заерзал в кресле, словно ему вдруг стало тесно. – Это что, приглашение?

Помедлив, Таня кивнула.

Эдвард огладил усики большим и указательным пальцами и глубоко, с дрожью, вздохнул:

– Сейф рядом с тобой. Можешь коленкой дотронуться.

Таня опустила взгляд:

– Да иди ты!

– «Британская эн… энц…» – Ему не удавалось выговорить.

– «Британская энциклопедия»?

– Средние пять томов. Фальшивые обложки.

Таня склонилась и осмотрела корешки больших книг, занимавших всю нижнюю секцию стеллажа. Выблекшие буквы, истрепанная ткань – обложки как обложки.

– Девятьсот одиннадцатого года, – подсказал Эдвард. – Зеленая. Нажми на золотую фигулю сверху – увидишь.

Большим пальцем Таня надавила на королевский герб и услышала щелчок. Эдвард не обманул: пять корешков служили ложным фасадом. Откинулась дверка на петлях, за ней пряталась серая металлическая поверхность с диском шифрозамка.

– Потрясающе!

– Штормит меня не хило, а то бы открыл и показал. Правда, там только пачки денег.

– Но ты же должен знать шифр.

– Ноль, четыре, два, три, один, девять, шесть, четыре. Знаю, но не скажу, вот!

– Разумно. Как ты запомнил?

– Дата рождения Мертл. Двадцать третье апреля, шестьдесят четвертый.

Он был настолько пьян, что не смог бы остановить Таню, если бы она решила сейчас же уйти. Но черт побери, Таня и в самом деле хотела открыть ему секрет – и получить кое-что взамен.

– Ну что, поднимемся?

– Еще бы, детка! – хихикнул Эдвард.

И он поднялся на второй этаж, хотя последние ступеньки пришлось преодолевать на четвереньках.

– И где тут спальня? – спросил Эдвард, задыхаясь от усилий.

– Этажом выше. Еще один рывок, любовничек.

– Да ладно… Тут тоже найдется диван.

Таня отрицательно покачала головой и ткнула пальцем вверх. Помявшись, Эдвард вроде бы смирился с мыслью, что игра пойдет по ее правилам.

– Куда теперь?

– По коридору до конца, там винтовая лестница.

Он бодро прошел по коридору, но подъем дался ему нелегко.

– У, как башка кружится…

– Лестница не виновата. – Таня отворила дверь. – Входи, ловелас.

Спальня Роберта была величиной с подсобку, окно выходило на задний двор. Громадная кровать из дуба, с красиво выгнутым изголовьем и изножьем, была выполнена во французских ампирных традициях. Под стать кровати – прочие предметы мебели, довольно многочисленные: трюмо, платяные шкафы, комод, стулья. При этом комната выглядела просторной. Вдоль стены, противоположной входу, тянулись полки, на которых стояли книги; еще здесь присутствовали пятидесятидюймовый плазменный телевизор и музыкальный центр с динамиками высотой по грудь. Дверь в душевую была приоткрыта; другая дверь вела на пожарную лестницу.

– О, ништяк, – одобрил Эдвард, входя следом за Таней. И похлопал по кровати. – Иди сюда, я тебе мой секрет открою.

– Что ж, щедро с твоей стороны. Но сейчас моя очередь. – Она подошла к трюмо и развернула зеркало. Сзади к нему был прикреплен скотчем желтый конверт. – Надо же, как смешно: неделю назад я заглядывала сюда – и ничего не было. А утром вот что нашла. Завещание Роберта.

– Да ты что? – рассеянно спросил Эдвард, явно думая о другом.

– А ну-ка соберись и послушай, тут и про тебя написано. – Таня выхватила из конверта лист бумаги. – «Это завещание Роберта Риппла, владельца „Драгоценных находок“, Мейн-стрит, Покетаун, Пенсильвания, составленное им и отменяющее все предыдущие завещательные документы и дополнительные распоряжения к ним. Соисполнителями завещания я желаю назначить Джорджа Дигби-Смита и Эдварда Майерса». Это ты. Увы, как исполнитель завещания, ты не можешь получать прибыль от распоряжения наследством.

– Никаких проблем, – сказал Эдвард. – Давай-ка мы это отложим и проверим кроватку на прочность.

– Ты вот что послушай: «Мой дом и магазин переходят в доверительное управление, а затем и в полную собственность к моей надежной помощнице, продавцу Тане Трипп, с условием, что под ее управлением магазин будет функционировать в течение десяти лет со дня моей смерти». Хорошая попытка.

– А что тебе не нравится? – нахмурился Эдвард.

– Да все не нравится. Роберт этого не писал. Подделка. Теперь я знаю, зачем тебе понадобились его кредитки и почему ты забрал старую квитанционную книжку. Чтобы подделать подпись. И ведь неплохо вышло, видно руку мастера. Но ты кое о чем забыл. Завещание должно быть засвидетельствовано, а свидетелей нет.

– Свидетелей нет? – Он хохотнул и, воздев руку, более-менее связно продекларировал официальным тоном: – В штате Пенсильвания завещания имеют силу, даже не будучи засвидетельствованы. Нет причин беспокоиться, крошка. Это все твое: и хавира, и лабаз. Просто будь благодарна тем, кто о тебе позаботился.

– Позаботился? Обо мне? Вы заботитесь только о себе. Хотите, чтобы все осталось по-прежнему, чтобы можно было спокойно брать из сейфа краденые фунты и тратить их в Англии. А я должна десять лет беречь эту кучу гнилых досок и пластика, пока вы купаетесь в роскоши? Даже не надейся.

Таня подняла завещание над головой и разорвала.

Драматизм ситуации наконец проник в одурманенный алкоголем мозг. Эдвард вдруг сообразил, что на кону нечто гораздо большее, чем сексуальные утехи с молодой женщиной.

– Я просек. Ты прикинула, что больше наваришься на Агате Кристи, которая у тебя в офисе. Сама говорила, что это целое состояние. Из-за несколько кофейных пятнышек книжки не сильно подешевели. Хочешь закрыть лавку, выждать время и сбагрить их по-тихому.

Таня почувствовала, как от лица отливает кровь. Зря она надеялась, что сказанные в запальчивости слова не дошли до него. Как же опасно она подставилась! И какая разница, что самые дорогие книги лежат у нее дома, целые и невредимые? Этот пьяный идиот способен все испортить.

Однако у нее оставался мощный козырь, и, похоже, обстоятельства вынуждали выложить его.

– Ты не знаешь, кто я. Не догадываешься, что тебе и твоим дружкам-подельникам пришел конец. Я Тереза, дочь Гритти Болоньи. Это не ваши деньги в сейфе, вы не имеете права их тратить. Все эти годы мы вас разыскивали, и след привел сюда. Я специально устроилась к Роберту, чтобы узнать, где хранятся фунты.

– Ты Тереза Болонья? – ошарашенно переспросил Эдвард. – Но ты же тогда сявкой была, школьницей…

– Я из семьи, а семья ничего не прощает.

На лице у Эдварда смешались страх и ярость. Для пьяного он двигался слишком быстро. Эдвард ринулся на Таню, как бешеный бык.

В коридор не выскочить – на пути Эдвард. Душевая станет ловушкой. Остается пожарная лестница. Таня повернулась и ударила по рычагу быстрого открывания – дверь распахнулась. Схватившись за перила, Таня едва успела отклониться влево, когда в проеме возник Эдвард.

При таком сильном опьянении координация движений оставляет желать лучшего. Эдварда шатнуло вперед, он сильно ударился бедрами о перила, схватился за них, но было поздно – верхняя половина туловища перевесила, и он опрокинулся. Наверное, орал, пока летел, – Таня, она же Тереза, ничего такого не запомнила. Но тошнотворный шлепок человеческого тела о бетон, сорока футами ниже, навсегда остался в ее памяти.

При вскрытии было обнаружено высокое содержание алкоголя в крови. Почему Эдвард оказался в спальне покойного книготорговца, так и осталось загадкой. Люди, способные пролить свет на те события, моментально покинули город – как сквозь землю провалились. Судья вынес открытый вердикт и вернул дело на доследование.

Завещание Роберта Риппла так и не было найдено, поэтому «Драгоценные находки» надлежащим образом перешли под контроль распорядителя, а затем были признаны выморочным имуществом и отчуждены в пользу штата Пенсильвания. Магазин был закрыт, помещения переоборудованы в жилые.

Спустя примерно год на отдаленном шотландском острове приобрела дом супружеская пара. Соседи решили, что мужчина – бывший хиппи, а женщина – американка. Сами они представлялись как мистер и миссис Инглиш. Они внесли вклад в развитие туристической индустрии, совершая множество развлекательных поездок в различные города.

В последующие годы рынок книжного антиквариата встряхнуло появление нескольких редких экземпляров Агаты Кристи – первые издания в суперобложках перешли из рук в руки за баснословные суммы. Происхождение их осталось темным, но в подлинности не возникло ни малейших сомнений.

Ф. Пол Вилсон

«КОМПЕНДИУМ СРЕМА»

Ф. Пол Вилсон – автор более сорока романов в разных жанрах, от фантастики до ужасов. Самой известной стала его многолетняя серия о Наладчике Джеке. Он также писал для театра, кино и интерактивных медиа, в том числе вместе с другими авторами.

Его книги вошли в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс» и получили многочисленные награды, включая премию Брэма Стокера за прижизненные достижения и Зал славы «Прометея», а также попали в списки рекомендованной литературы – в частности, Американской ассоциации библиотек и Нью-Йоркской публичной библиотеки. Недавно он получил престижную награду «Чернильница» на Комик-коне в Сан-Диего и премию «Пионер» на Конвенции книголюбов журнала «RT».

Роман Вилсона «Застава» был экранизирован киностудией «Парамаунт» в 1983 году. В настоящий момент киностудия «Бикон филмз» работает над фильмом «Наладчик Джек» по роману «Могила».

1

Томас де Торквемада открыл глаза в темноте.

Кажется?..

Да. Кто-то стучал в дверь.

– Кто это?

– Брат Аделяр, добрый приор. Мне нужно с вами поговорить.

Даже если бы Томас не расслышал имени, он распознал бы французский акцент. Он посмотрел в открытое окно. Небо, полное звезд, и ни намека на зарю.

– Очень поздно. До утра не ждет?

– Боюсь, нет.

– Тогда входите.

Томас с большим усилием привел свое восьмидесятилетнее тело в сидячее положение, а брат Аделяр тем временем вошел в крошечную комнату. В руках он держал свечу и нечто, завернутое в ткань. Все это он оставил рядом с Вульгатой[1] на шатком столике в углу.

– Могу я присесть, приор?

Томас указал на единственный в комнате стул с прямой спинкой. Аделяр плюхнулся в него, но тут же вскочил:

– Нет. Не могу сидеть.

– Что побудило вас нарушить мой сон?

Аделяр был вполовину моложе его и кипел праведным пылом – четырьмя годами ранее папа подчинил его Томасу, в числе прочих инквизиторов. Сейчас он, казалось, не мог сдержать свой пыл и принялся мерить шагами комнату. Огонь свечи отражался в его ярко-голубых глазах.

– Я знаю, вам нездоровится, приор, но подумал, что лучше принести это, пока темно.

– Принести что?

Аделяр буквально прыгнул к столу и потянул ткань с прямоугольного свертка, открывая книгу. Даже на другом краю комнаты, даже со своим севшим зрением, Томас понял, что в жизни не видел ничего подобного.

– Вот это, – сказал Аделяр, взял свечу и поднес книгу Томасу, показывая обложку. – Вы когда-нибудь видели такое?

Томас покачал головой. Нет, не видел.

Переплет, казалось, был сделан из штампованного металла. Прищурившись, он постарался разглядеть странные знаки, вытисненные на обложке. Сначала они казались бессмысленными, но потом сделались ясными… Слова… на испанском… по крайней мере одно было на испанском.

Верхнюю половину обложки пересекало слово «Compendio», набранное затейливыми крупными буквами, а под ним, наполовину меньшим шрифтом, стояло слово «Srem».

– Что вы видите? – спросил Аделяр.

Пламя свечи дернулось – у него задрожала рука.

– Заглавие, полагаю.

– Слова, приор. Пожалуйста, скажите, какие слова вы видите.

– Глаза меня подводят, но я не слепой: «Compendio» и «Srem».

Пламя дернулось сильнее.

– Когда я смотрю на нее, приор, я тоже вижу «Срем», но для меня первое слово – не «Compendio», а «Compendium».

Томас наклонился ближе. Нет, глаза его не обманывали.

– Вижу ясно как день: «Compendio». Заканчивается на «io».

– В детстве вы говорили по-испански, не так ли, приор?

– Я вырос в Вальядолиде, а значит, так и есть.

– Как вы знаете, я вырос в Лионе и большую часть жизни говорил по-французски, пока папа не направил меня, чтобы помогать вам.

«Чтобы держать меня в узде», – подумал Томас, но ничего не сказал.

Нынешний папа, Александр VI, считал, что он слишком… какое там было слово? «Рьяный». Да, именно так. Но как можно быть слишком рьяным, защищая веру? И разве он не сократил область применения пыток, оставив их только для тех, кого обвинили по меньшей мере два добропорядочных гражданина? До того человек мог пойти на дыбу из-за любого беспочвенного обвинения.

– Да-да. И что?

– Когда… – Он сглотнул. – Когда вы смотрите на обложку, то видите «Compendio», испанское слово. Когда на нее смотрю я, то вижу французское слово: «Compendium».

Томас отодвинул книгу и с трудом поднялся:

– Вы с ума сошли?

Аделяр отшатнулся, дрожа:

– Я боялся, что это так, даже был уверен, но вы тоже это видите.

– Я вижу штамповку на металле, и не более того!

– Но этим утром, когда Амаури подметал мою комнату, он заметил обложку и спросил, когда я научился читать по-берберски. Я спросил, что он имеет в виду. Он улыбнулся, показал на обложку и сказал: «Берберский! Берберский!»

Томас почувствовал, что холодеет:

– Берберский?

– Да. Он родился в Альмерии, где говорят по-берберски, и, на его взгляд, два слова на обложке написаны берберским письмом. Он очень плохо читает, но, пока рос, видел достаточно текстов. Я открыл ему книгу, а он все кивал и улыбался, повторяя: «Берберский».

Томас знал Амаури, как и все обитатели монастыря: простоватый мориск выполнял черную работу для монахов – подметал пол и прислуживал за столом. Он был не способен кривить душой.

– Потом я попросил брата Рамиро взглянуть на обложку, и он увидел «Compendio», как и вы.

Аделяр выглядел так, словно испытывал физическую боль.

– Мне представляется, добрый приор, что всякий, кто смотрит на эту книгу, видит слова на родном языке. Но как это возможно? Как это возможно?

Томас ощутил слабость в коленях. Он пододвинул к себе стул и опустился на него.

– Что за дьявольщину вы принесли в наш дом?

– Я понятия не имел, что это дьявольщина, когда покупал книгу. Увидел ее на рынке. Она лежала у одного мавра на одеяле, вместе с безделушками и резными вещицами. И показалась мне такой необычной, что я купил ее для брата Рамиро, – вы знаете, как он любит книги. Я подумал, он сможет приобщить ее к нашей библиотеке. И пока Амаури не сказал, что́ видит, я не понимал, что это не просто книга со странной обложкой. Она… – Он покачал головой. – Не знаю, что это, приор, но без дьявольщины здесь точно не обошлось. Поэтому я принес ее вам.

«Мне, – подумал Томас. – Конечно же мне, кому же еще!»

Но за пятнадцать лет пребывания в должности Великого инквизитора он никогда не сталкивался с колдовством или чернокнижием. По правде говоря, он и не верил в подобную чепуху. Суеверия простолюдинов.

– Это не все, приор. Посмотрите на узоры вокруг слов. Что вы видите?

Томас наклонился ближе:

– Я вижу перекрестную штриховку.

– Я тоже. Теперь закройте глаза и сосчитайте до трех.

Томас сделал это и открыл глаза. Узор изменился: теперь это были полукружия, которые выстроились сверху вниз ровными рядами.

Он почувствовал, как больно сжалось сердце.

– Что вы видите?

– Волны… волнистый узор.

– Я не закрывал глаза и вижу штриховку.

Томас ничего не сказал, пытаясь понять происходящее. Наконец…

– На обложке точно какая-то дьявольщина. А что внутри?

Взгляд Аделяра стал суровым.

– Ересь, приор… Худшая ересь, которую я видел или слышал в своей жизни.

– Это крайность, брат Аделяр. Кроме того, ваш ответ означает, что вы прочли книгу.

– Не всю. Далеко не всю. Я читал остаток дня и всю ночь, пока не пришел к вам. И при этом я только начал. Это зло, приор. Неизреченное зло.

Томас не помнил, чтобы Аделяр был склонен к преувеличениям, но последнее утверждение звучало слишком уж смело.

– Покажите.

Аделяр положил том на стол и открыл его. Томас заметил, что металлическая обложка крепится к корешку странными переплетенными петлями, каких он никогда не видел. Страницы тоже выглядели странно. Пододвинув стул поближе, он протянул руку, провел пальцами по бумаге – если это вообще была бумага – и понял, что она тоньше луковой шелухи, но совершенно непрозрачная. Такой нежный материал должен был порваться и помяться, но все страницы оставались безупречными.

Безупречными, как текст на испанском, заполнявший страницы. Он выглядел как затейливый почерк, но каждая буква была совершенна и ничем не отличалась от другой такой же. Каждая «a» была похожа на все остальные «a», каждая «m» была как другая «m». Томас видел Священное Писание, напечатанное одним немцем, Гутенбергом, где каждая буква была в точности как все ее сестры. Но книга Гутенберга была отпечатана в два столбца, а текст «Компендиума» растекался от одного поля до другого.

– Покажите мне ересь, – сказал Томас.

– Разрешите сначала показать вам дьявольщину, приор, – сказал монах и начал листать страницы с головокружительной скоростью.

– Вы листаете слишком быстро. Как вы поймете, где остановиться?

– Я пойму, приор. Я пойму.

Томас смотрел, как мелькают бесчисленные иллюстрации, многие из которых были цветными.

– Вот! – сказал Аделяр, остановился и ткнул пальцем в страницу. – Вот самая что ни на есть адская дьявольщина!

Томас почувствовал, как у него пересохло во рту. На странице перед ним была иллюстрация, которая двигалась… глобус вращался в прямоугольнике черной пустоты. Его пересекали линии, соединявшие яркие точки на поверхности.

– Господь благословенный! – Томас облизал губы. – Она двигается.

Он протянул руку, но заколебался. Казалось, рука может погрузиться в бездну, изображенную на странице.

– Не бойтесь, приор. Я прикасался к нему.

Он провел пальцами по крутящемуся глобусу. На ощупь тот был плоским и гладким, как и остальная страница, – пальцы не чувствовали движения, но глобус продолжал вертеться под ними.

– Что это за колдовство?

– Я молился о том, чтобы вы смогли мне рассказать. Вы считаете, эта сфера должна представлять мир?

– Не знаю. Возможно. Королева только что послала того генуэзца, Колона, в третье путешествие в Новый мир. Он доказал, что мир круглый… что это сфера.

Аделяр пожал плечами:

– Он всего лишь доказал вещи, о которых моряки говорили десятилетиями.

Ах да. Брат Аделяр считал себя философом.

Томас смотрел на вращающийся глобус. Хотя некоторые члены церковной иерархии еще спорили, большинство уже согласилось с тем фактом, что мир, созданный Богом для человечества, действительно шарообразен. Но если это наваждение было миром, то его показывали с точки зрения самого Господа.

Почему сейчас? Почему, когда здоровье ускользает, как песок между пальцев, – он сомневался, что доживет до конца года, – этот том, который нельзя назвать иначе как колдовским, появился в его покоях? Будь он моложе, он с наслаждением взялся бы изловить виновников этой дьявольщины. Но теперь… теперь ему едва хватало сил, чтобы дотянуть до конца дня.

Он вздохнул:

– Зажгите мою свечу и оставьте это кощунство. Я прочту его.

– Я знаю, что это необходимо, дорогой приор, но будьте готовы. Эти ереси столь глубоки, что они… они лишат вас сна.

– Сомневаюсь, брат Аделяр. – За время, проведенное на должности Великого инквизитора, он слышал все ереси, какие только можно вообразить. – Очень сомневаюсь.

Но каким бы ни было содержание книги, она уже лишила его сна. После ухода Аделяра он осмотрел свое пустое обиталище. Четыре знакомые беленые стены, голые, если не считать распятия над кроватью. Белый потолок и пол, выложенный плитками цвета сепии. Всю обстановку составляли койка, письменный стол, стул, маленький комод и Библия. Никто и бровью не повел бы, если бы он, приор, Великий инквизитор и духовник королевы, потребовал бы себе более роскошное жилище. Но земные прелести отвлекают, а он не думал сходить со священного пути.

Прежде чем открыть «Компендиум», он взял Библию, поцеловал ее обложку и положил к себе на колени…

2

Томас читал всю ночь. Его свеча сгорела до основания, когда заря уже показалась на небе, а он все читал, пропустив завтрак. Наконец он заставил себя закрыть и кощунственную книгу, и глаза.

Ссутулившись, он осел на стуле. Из окна доносились крики рабочих, звуки молотков, пил и топоров. Каждый день походил на другой – кроме, разумеется, воскресенья. Основные работы по строительству монастыря – Monasterio de Santo Tomás – официально завершились четыре года назад, но всегда оставалось что-нибудь еще: здесь – патио, там – садик. Казалось, это не закончится никогда.

Монастырь стал главным украшением Авилы. Но это неправильно. Он слишком разросся, слишком обогатился декоративными элементами. Томас вспомнил элегантные колонны с шипами в галерее третьего этажа, выходившей на огромный двор, – великолепное произведение искусства, неподходящее, однако, для нищенствующего ордена.

В монастыре было три клуатра – для послушников, для тихого уединения и для королевской семьи. Поскольку король и королева выделили средства на монастырь и использовали его как летнюю резиденцию, такие излишества, полагал он, были неизбежны. Именно из-за королевы Томас покинул Севилью и переехал сюда – уже много лет он был ее духовником.

Томас открыл глаза и посмотрел на обложку «Компендиума Срема».

Он не знал, что такое «Срем» – город, вымышленная цивилизация или же человек, составивший книгу. Но название не имело значения. Содержание… содержание было потрясающим из-за своей еретичности и совершенно демоническим из-за вкрадчивой соблазнительности тона.

Книга не поносила Церковь и не возводила хулу на Отца, Сына или Святого Духа. О нет. Это было бы слишком очевидным. Это воздвигло бы барьер между читателем и святотатством внутри книги. Томасу было бы легче справиться с крикливым, диким богохульством, чем с альтернативой, представленной здесь: Бог и Его Церковь не описывались как враги – они просто отсутствовали! Ни единого упоминания! Сколь бы невозможным это ни казалось, автор притворялся, что совершенно не ведает об их существовании.

Этого уже хватало. Но тон… тон…

«Компендиум» был собранием коротких эссе, в которых описывались все аспекты воображаемой цивилизации. Где – или когда – могла существовать эта цивилизация, вообще не обсуждалось. Возможно, книга имела целью описать легендарный остров Атлантида, упомянутый Платоном в «Тимее» и якобы ушедший под воду тысячи лет назад. Но никто не воспринимал эти истории всерьез. В книге говорилось о цивилизации, которая приручила молнии и повелевала погодой, которая бросила вызов творению Бога, создавая новых существ из гуморов других.

Но тон… Адские чудеса описывались в абсолютно невозмутимой манере, точно все были знакомы с ними, точно это были обычные, повседневные факты, которые автор просто каталогизировал, чтобы записать.

Обычно, когда речь шла о воображаемых существах – можно вспомнить древнегреческие легенды о богах и богинях, – рассказчик описывал их, дивясь чудесам и словно затаив дыхание. Но не в «Компендиуме». Описания были простыми и четкими, почти обыденными. И то, как они сплетались и соотносились друг с другом, показывало, что эти вымыслы были прекрасно продуманы.

Именно это и делало их такими соблазнительными.

Много раз за ту ночь и утро Томас заставлял себя откинуться назад и прижать Священное Писание к разгоряченному лбу, чтобы победить чары, которыми пытался опутать его «Компендиум».

К тому времени, когда Томас закрыл обложку, он погрузил лишь кончик пальца в воды чумного колодца, но прочел достаточно, чтобы понять: так называемый «Компендиум Срема» – на самом деле «Компендиум Сатаны», библиотека фальшивок, сочиненных самим отцом лжи.

Самая глубокая ложь касалась богов, хотя он не знал, можно ли называть «богами» сущности, описанные в книге. Нет, «описанные» было неподходящим словом. Автор ссылался на две парообразные сущности, воюющие в эфире. Люди, принадлежавшие к этой вымышленной цивилизации, не поклонялись сущностям. Скорее, они сражались вместе с ними – иные принимали сторону одной и помогали бороться с другой, иные поступали наоборот. Они не потрудились дать своим богам имена и не создавали их изображений. Эти боги просто… были.

Но чтобы понять адское происхождение «Компендиума», его даже не надо было читать. Достаточно было перелистать страницы. Ведь книга не имела конца! В ней было сто листов – Томас сосчитал их, – но когда он дошел до последнего, то увидел, что его просто нет. Переворачивая последнюю – будто бы – страницу, он обнаруживал, что его ждет следующая. Но при этом листов всегда оставалось сто, потому что первый исчезал всякий раз, как только сзади появлялся новый. Когда же Томас закрывал и вновь открывал книгу, она снова начиналась с титульного листа.

Колдовство… единственным объяснением было колдовство.

3

Брат Аделяр и брат Рамиро прибыли вместе.

Томас снова завернул «Компендиум» в одеяло Аделяра и принес его в зал трибунала. Он был поражен тем, что толстый том почти ничего не весит. Придя, он призвал братьев и в ожидании их сел на свое место во главе длинного стола для трапез. Комната была похожа на зал трибунала в сеговийском монастыре, где он провел бо́льшую часть времени после назначения Великим инквизитором: длинный стол; повернутые к двери стулья с высокими спинками – самая высокая обозначала его место; витражные окна с обеих сторон и распятие, почти в полный размер, над камином за его спиной. Распятие было расположено так, чтобы заставить обвиняемых смотреть в лицо их распятого Господа, пока они стояли перед инквизиторами и отвечали на обвинения. Им не сообщали имен обвинителей – только обвинения.

– Добрый приор, – сказал Аделяр, входя в помещение. – Вижу по вашим глазам, что вы ее прочли.

Томас кивнул:

– Не всю, конечно же, но достаточно много, чтобы понять, как мы будем действовать. – Он перевел взгляд на Рамиро. – А вы, брат… вы ее читали?

Рамиро был примерно одного возраста с Аделяром, но на этом сходство заканчивалось. Рамиро был плотным, а Аделяр – стройным, с карими, а не голубыми глазами и смуглой, а не бледной кожей. Эти темные глаза сейчас расширились и неотрывно смотрели на «Компендиум», который развернул Томас.

– Нет, приор. Я видел только обложку, и этого достаточно.

– Вы не желаете изучить ее содержимое?

Тот яростно мотнул головой:

– Брат Аделяр сказал мне…

Томас пристально взглянул на Аделяра:

– Сказал? Кому еще вы сказали?

– Никому, приор. Поскольку Рамиро уже видел книгу, я подумал…

– Проследите, чтобы на этом и закончилось. Никому не говорите, что вы прочли ее. Никому не говорите, что это кощунство существует. Известие о книге не должно выйти за пределы этой комнаты. Ясно?

– Да, приор, – сказали они хором.

Он повернулся к Рамиро:

– Вы не желаете узнать об этих ересях из первых рук?

И снова тот яростно замотал головой:

– Судя по тому немногому, что я знаю от брата Аделяра, их надо изолировать. Ереси распространяются все дальше с каждой новой парой глаз, которая их видит. Я не хочу прибавлять свою пару.

Томас был впечатлен:

– Вы мудры не по годам, Рамиро. – Он жестом подозвал монаха поближе. – Но сегодня нам нужны ваши познания в книжном деле.

Рамиро отвечал за монастырскую библиотеку. Он руководил ее строительством в клуатре для монахов – и до сих пор занимался усовершенствованиями, – а еще приобретал книги, чтобы заполнить полки.

Рамиро приблизился к «Компендиуму», словно это была свернувшаяся гадюка. Он прикоснулся к книге так, будто опасался, что та обожжет его плоть. Аделяр приблизился сзади и стал смотреть через его плечо.

– Не знаю, что это за металл, – сказал Рамиро. – Похоже на полированную сталь, но блики на поверхности выглядят очень необычно.

Томаса тоже удивили перламутровые блики.

– Это не сталь, – сказал Аделяр.

Томас поднял брови:

– Да? А вы не только философ, но еще и металлург?

– Я стараюсь узнать о Божьем творении столько, сколько могу, приор. Но думаю, очевидно, что обложка сделана не из стали. Иначе книга весила бы гораздо больше.

Рамиро взял «Компендиум» и прикинул его вес:

– Легкий как перышко.

– Обратите внимание на шарниры, которые соединяют обложку с корешком, – сказал Томас. – Вы видели что-нибудь подобное?

Рамиро поднял книгу, чтобы присмотреться, и Томас добавил:

– Я спрашиваю, потому что мы должны выяснить, где это изготовлено.

Аделяр понимающе закивал:

– Да, конечно. Чтобы выследить еретика, который ее сделал.

Рамиро покачал головой:

– В жизни не видел ничего подобного. Представить не могу, как ее изготовили.

– С помощью колдовства, – сказал Томас.

Рамиро посмотрел на него ясными глазами:

– Да, это единственное объяснение.

Томас скрыл разочарование. Если бы Рамиро понял, где ее сделали, это заметно приблизило бы их к обнаружению еретика.

– Тот мавр, который продал ее вам, – сказал Томас, поворачиваясь к Аделяру, – торговал на рынке?

– Да, приор.

– Может, это его работа?

– Сомневаюсь. Бедный, оборванный, со скрюченными пальцами. Не представляю, как это возможно.

– Но он может знать, кто ее сделал.

– Да, определенно может.

Аделяр хлопнул ладонью по столу:

– Ах, если бы мы имели право заниматься маврами!

Эдикт Фердинанда и Изабеллы давал инквизиции власть лишь над теми, кто объявлял себя христианами, но ее внимание всегда было сосредоточено на «конверсо» – евреях, которые по Альгамбрскому декрету должны были либо перейти в христианство, либо покинуть страну.

– Мы имеем право следить за чистотой веры, – сказал Томас, указывая на «Компендиум». – Это относится к ересям любого рода, а перед нами – самая грязная ересь. Доставьте его сюда.

4

Мавр стоял перед ними, трясясь от страха.

Из-за колдовской сущности «Компендиума» и решимости хранить в тайне само его существование Томас решил отказаться от судилища в полном составе, ограничившись собой и двумя другими, уже знавшими о книге.

Когда Аделяр опознал мавра, солдаты, приписанные к инквизиции, схватили его и доставили в зал трибунала.

Томас рассматривал этого жалкого представителя человеческого рода. Имя, которое тот назвал по прибытии, звучало как берберская белиберда. Томас разобрал лишь «Абдель» и решил звать его так. На Абделе был грязный тюрбан, который, вкупе с клочковатой бородой, говорил о том, что он не оставил обычаев Мухаммеда. Левый глаз, молочно-белый, резко выделялся на темном морщинистом лице. У него почти не осталось зубов, а руки были узловатыми и скрюченными. Томас подумал, что Аделяр был прав: этот человек не мог изготовить «Компендиум».

– Абдель, принял ли ты Иисуса Христа как своего спасителя? – спросил Аделяр.

Старик кивнул:

– Да, господин. Много лет назад.

– Значит, ты – мориск?

– Да, господин.

– И все же ты носишь бороду по обычаю религии, от которой ты якобы отрекся.

Томас понимал, что делает Аделяр, – он наполнял страхом душу мориска.

Мавр сверкнул здоровым глазом:

– Я ношу бороду так, как Иисус, изображенный в церквях.

Томас закрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Аделяра перехитрили.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою манеру одеваться, Абдель, – сказал Томас, желая направить расследование в сторону, которая интересовала его больше всего. – Тебя ни в чем не обвиняют.

Он увидел внезапное облегчение в глазах мавра.

– Тогда могу я спросить – почему?..

Томас поднял «Компендиум», чтобы мавр увидел обложку:

– Мы здесь для того, чтобы выяснить, почему ты продаешь ересь.

Удивление мавра выглядело искренним.

– Я не знал! Я просто нашел эту книгу!

– Нашел? – спросил Аделяр. – Где?

– В сундуке, – сказал мавр еле слышным голосом, опустив голову.

– И где этот сундук?

Голос мавра стал еще тише:

– Я не знаю.

Аделяр спросил еще громче:

– Ты хочешь сказать, что забыл? Может, дыба освежит твою память?!

Томас поднял руку. Кажется, он понял, в чем загвоздка.

– Ты украл ее, правда, Абдель?

Мавр вскинул голову и снова опустил взгляд, ничего не ответив.

– Пойми, Абдель, – продолжил Томас, – мы не можем рассматривать гражданские преступления. Да, нас тревожит безнравственность твоего поступка, и мы верим, что ты покаешься в этом грехе своему духовнику, но мы не можем выдвинуть против тебя обвинение в самой краже.

Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до собеседника, и добавил:

– У кого ты ее украл?

Мавр снова не ответил, и Томас тихим голосом продолжил, несмотря на подступающий гнев:

– Мы не вправе наказывать тебя за кражу, но можем использовать любое доступное нам средство, чтобы вытянуть из тебя признание относительно источника ереси.

Дав волю гневу, он принялся стучать кулаком по столу:

– И я лично прослежу, чтобы ты прошел через все адские мучения, если ты не…

– Ашер бен Самуэль! – закричал мавр. – Я украл ее у Ашера бен Самуэля!

В зале трибунала воцарилась тишина. Наконец Рамиро, который молчал в течение всего допроса, заговорил:

– Ашер бен Самуэль… наконец-то!

Самуэль был крупным торговцем-евреем, который предпочел перейти в христианство, чтобы не покинуть страну после Альгамбрского декрета, но никто в трибунале инквизиции не верил, что он действительно сменил веру. Они посылали горожан шпионить за ним, чтобы застать его за отправлением иудейских ритуалов. Они следили, идет ли из его трубы дым по субботам, – отсутствие дыма указывало бы на соблюдение еврейского Шаббата. Они предлагали ему квасной хлеб во время Песаха – если бы тот отказался, вскрылась бы его истинная вера. Но он всегда ел хлеб без колебаний.

Однако членов трибунала это не убеждало.

Но теперь… теперь он попался.

Попался или все-таки нет?

Когда Абделя увели, чтобы отпустить, Томас сказал:

– Какое обвинение можно выдвинуть против Ашера бен Самуэля?

– В ереси, конечно! – сказал Рамиро.

– Кто обвинит его?

Аделяр ответил:

– Мы.

– По указанию презренного уличного торговца – мориска, которому придется признаться в воровстве, чтобы выдвинуть обвинение?

Вопрос был встречен молчанием.

– У меня есть идея, – сказал Рамиро. – Что важнее для нас – разоблачить тайного иудея или узнать происхождение адской книги?

Томас уже знал ответ:

– Думаю, все мы согласимся, что «Компендиум» представляет гораздо более серьезную угрозу для веры, чем один конверсо.

– Сомнений нет, – сказал Рамиро. – Хотя в глубине души я верю, что Ашер бен Самуэль повинен во многих ересях, мы еще ни разу не поймали его. Но, пытаясь уличить его, мы многие годы наблюдали за ним – слишком пристально, чтобы у него была возможность изготовить эту книгу втайне от нас.

Томас неохотно согласился:

– Вы говорите, что, если книга вышла не из его рук, он явно купил ее у кого-то другого.

– Именно так, добрый приор. Каждый владелец и последующий владелец – это камни в воде, по которым можно перейти реку. Каждый приводит нас ближе к берегу – еретику, который ее изготовил. Поэтому я предлагаю вот что: мы с братом Аделяром пойдем к нему домой, покажем книгу и узнаем, где он ее взял.

– Это против всех правил, – сказал Томас.

– Понимаю, приор, – согласился Рамиро. – Но если мы хотим ограничить число тех, кто знает о существовании книги, мы не можем приводить в монастырь одного подозреваемого за другим. Кто знает, скольких придется допросить, прежде чем мы найдем изготовителя? В конце концов другие члены трибунала начнут задавать вопросы, на которые мы не хотим отвечать. А наши правила требуют давать каждому обвиняемому тридцать дней, чтобы признаться и покаяться. При таком долгом сроке у изготовителя будут многие месяцы, и за это время он сможет сбежать.

На редкость точные замечания. Томас был горд за брата Рамиро.

– Но как вы вынудите его говорить у себя дома? Орудия правды лежат в двух этажах под нами.

Рамиро пожал плечами:

– Скажу ему как есть: нам важнее найти еретика, стоящего за «Компендиумом», чем наказать тех, через чьи руки книге пришлось пройти. Ашер бен Самуэль – богатый человек. Он может потерять не только жизнь. Он знает, что если предстанет перед трибуналом и будет признан виновным, то не просто подвергнется очищающему огню: все его имущество изымут, а жена и дочери окажутся на улице. – Рамиро улыбнулся. – Он скажет правду. И тогда мы ступим на следующий камень.

Томас медленно кивнул. План заслуживал внимания.

– Тогда сделайте это. Начните сегодня. – Он похлопал по странной металлической обложке «Компендиума». – Я хочу, чтобы еретика нашли. Чем раньше мы его найдем, тем скорее его душа очистится в аутодафе.

5

Глядя из-под капюшона черной сутаны, прикрывавшего лицо, Аделяр рассматривал в сумерках улицы Авилы. Он был рад оказаться на свежем воздухе. В последнее время он очень редко выходил из монастыря. Весна вступила в свои права, о чем свидетельствовало оживление среди горожан. Когда наступит лето, они, вплоть до глубокой темноты, будут вялыми из-за жары.

Брат Рамиро нес тщательно завернутый в ткань «Компендиум», прижимая его к груди скрещенными руками. Пересекая городскую площадь, Аделяр взглянул на обугленные столбы, у которых еретики были освобождены от грехов очистительным пламенем. Он не раз видел здесь аутодафе после прибытия из Франции.

– Заметьте, прохожие отводят глаза и обходят нас стороной, – сказал Рамиро.

Аделяр и правда это заметил.

– Не понимаю почему. Они не могут знать, что я член трибунала.

– Они и не знают. Они видят черные сутаны и понимают, что мы доминиканцы, члены ордена, который заведует инквизицией, и этого достаточно. Печально.

– Почему?

– Вы инквизитор, а я простой нищенствующий монах. Вам не понять.

– Я не всегда был инквизитором, Рамиро.

– Но вы не знали Авилу до прихода инквизиции. Нас приветствовали улыбками и с радостью принимали везде. Теперь никто не смотрит мне в глаза. Как вы думаете, почему они отводят взгляды? Скрывают какие-то ереси?

– Возможно.

– Тогда вы не правы. Это значит, что одеяния монахов нашего ордена теперь связаны для них с публичным сожжением еретиков, и ни с чем другим.

Аделяр никогда не слышал, чтобы его товарищ говорил такие вещи:

– О чем вы, Рамиро?

– Я говорю, что мы не тот орден, который замыкается внутри стен. Мы всегда шли к людям, помогали больным, кормили бедных, облегчали боль и горе. Но участие ордена в защите веры, кажется, стерло всю память о столетиях добрых дел.

– Следите за своими словами, Рамиро. Вы играете с ересью.

– Вы хотите меня обвинить?

– Нет. Вы – мой друг. Я знаю, что вы говорите от чистого сердца и полны веры, но другие могут этого не понять. Так что, пожалуйста, следите за своим языком.

Аделяра удивило, что Рамиро хорошо знаком с жителями Авилы. Он думал, что тот проводит все время, работая в библиотеке или возделывая монастырские поля. Он сменил тему:

– Я знаю вас уже много лет, Рамиро, но не знаю, откуда вы.

– Из Торо. Это провинция к северу отсюда.

– У вас остались там родственники?

– Нет. Мою семью истребили в битве при Торо. Я был тогда мальчиком и едва выжил.

Аделяр слышал об этом – одно из сражений за корону Кастилии.

– Как вы вступили в орден?

– После всех ужасов, которые я видел, мне захотелось жить мирно, посвящать время размышлениям и добрым делам. Так оно и было, пока инквизиция все не изменила.

Аделяр пришел к доминиканцам совершенно по другим причинам. Орден дал ему возможность заниматься натурфилософией и создавать труды, объясняющие, что такое Божье творение и как его, Аделяра, находки подкрепляют учение Церкви. Порой приходилось вольно обращаться с правдой, чтобы избежать цензуры, но в целом его работы встречали хороший прием и воспринимались как убедительный довод в поддержку учения. В итоге, когда папа решил, что испанской инквизиции необходим свежий взгляд со стороны, он назначил Аделяра одним из новых инквизиторов.

Но заботы об учении отошли на второй план: на ум снова пришел «Компендиум», который заполнял его мысли с того момента, как он открыл книгу и начал чтение. Способность текста казаться написанным на родном языке автора явно была колдовской, и все же… и все же она, похоже, весьма подходила цивилизации, описанной в книге.

С молодых лет Аделяр был очарован натурфилософией. Когда отец приносил с охоты мелкую дичь, он настойчиво предлагал выпотрошить ее, но делал это на свой манер – методически, систематически, так чтобы понять внутреннее устройство живых существ. Да и сейчас он выделил себе в монастыре комнату, чтобы смешивать различные вещества и записывать результаты их взаимодействия.

Он задавался вопросом, можно ли найти естественные объяснения для чудес, описанных в «Компендиуме», и для чуда, явленного самим существованием этого тома, – такие, которые не противоречат церковным догматам.

Оставалось лишь размышлять об этом в одиночестве. Он не мог обсуждать книгу с Рамиро, который ее не читал, и подверг бы риску свое положение, а возможно, и жизнь, если бы поднял этот вопрос в разговоре с Великим инквизитором.

Они дошли до большого участка земли на краю города, где жил Ашер бен Самуэль, и посмотрели на длинную дорогу, ведущую к дому.

– Справедливо ли, что еврей может быть так богат? – сказал Аделяр, когда они шли по оливковой роще.

– Он конверсо – больше не еврей.

Хотя конверсо признавали себя христианами, они не пользовались доверием и даже навлекали на себя презрение. Особенно такие денежные воротилы, как Самуэль. Было ли его «обращение» продиктовано практическими соображениями, или он действительно отрекся от прежней религии? Аделяр подозревал – нет, был убежден, – что верно второе. Проблема была в невозможности это доказать.

– Вы так наивны, Рамиро. Тот, кто был иудеем, навсегда им останется.

– Во мне есть еврейская кровь. И в вас, без сомнения, тоже.

– Вы лжете!

– Вряд ли в Кастилии найдется образованный человек, в котором нет еврейской крови.

– Я вырос во Франции.

– Возможно, там то же самое. Даже наш приор – вы знали, что его дед по линии Торквемада был евреем?

Томас де Торквемада, молот еретиков, духовник королевы… с еврейской кровью?

– Это не может быть правдой!

– Но это правда. Он и не скрывает. Он сказал, что цель святой инквизиции – истребить не еврейскую кровь, а иудейские обычаи.

– Хорошо. Если приор говорит, что это правда, я тоже сочту это правдой. Но даже если так, его еврейская кровь, как и ваша, отличаются от крови Ашера бен Самуэля.

– Чем?

– Приора и вас воспитали в вере. Конверсо вроде него – нет.

В конце пути они увидели дом Ашера бен Самуэля, окруженный высокими стенами.

– Напоминает крепость, – сказал Рамиро.

Они остановились у кованых ворот и потянули за веревку звонка.

Из дома вышел старый слуга и, хромая, приблизился к ним.

– Слушаю вас? – сказал он, глядя на них со страхом.

– Мы пришли поговорить с твоим хозяином, – объявил Рамиро.

– О вопросах веры, – добавил Аделяр.

Старик отвернулся:

– Я должен пойти и спросить…

– Открывай немедленно! – сказал Рамиро. – Члены трибунала святой инквизиции не ждут снаружи, словно нищие!

Старик дрожащими руками отпер ворота и распахнул их. Затем провел посетителей через тяжелую дубовую дверь в просторную, мощенную плиткой галерею, которая выходила во двор. Там, под большим светильником, сидел и что-то читал Ашер бен Самуэль, коренастый мужчина лет пятидесяти. Увидев посетителей, он поднялся и направился к ним:

– Братья! Чем обязан такой честью?

Аделяру стало интересно, почему он не выглядит удивленным или расстроенным. Неужели видел, как они подходят к дому?

– Мы поговорим с вами наедине, – сказал он.

– Конечно. Диего, иди к себе. Но прежде… я прикажу ему принести вам вина?

Аделяр с удовольствием выпил бы хорошего вина, однако не собирался принимать гостеприимство этого еврея.

– Это не светский визит, – сказал он.

Самуэль, все так же невозмутимо, отпустил слугу мановением руки и повернулся к ним:

– Чем могу служить?

Рамиро указал на большую иллюстрированную книгу, которая лежала на столе позади Самуэля:

– Сначала скажите нам, что вы читаете.

Самуэль улыбнулся:

– Евангелие от Матфея. Мое любимое.

«Лжец, – подумал Аделяр. – Он видел, что мы ищем».

Рамиро развернул «Компендиум» и положил его на стол:

– Мы подумали, что это больше придется вам по душе.

Самуэль наконец лишился самообладания, но лишь ненадолго:

– Как?..

– Вопрос не в том, как она дошла до нас. Как она дошла до вас?

Он сделал шаг назад и тяжело плюхнулся на стул:

– Я коллекционирую книги. Эту мне предложили. Поскольку она так необычно устроена и написана на еврейском языке, я сразу ухватился за нее.

– Написана на ев?.. – начал Рамиро и нахмурился. – О да, конечно.

– Когда я начал читать ее, то понял, что эта книга слишком опасна, чтобы держать ее у себя.

– Почему вы не принесли ее на трибунал? – спросил Аделяр.

Самуэль бросил на него уничтожающий взгляд:

– Право же, добрые братья… Годами вы пытались найти причину, чтобы затащить меня туда. Неужели я должен сам давать повод?

– Вы знаете не хуже нашего, что многие конверсо только притворяются, что следуют учению Церкви, но за закрытыми дверями придерживаются иудейских обычаев. Нельзя сбросить веру, которой следовал всю жизнь, словно старую одежду.

– Ах, вы забываете, что я и сам кастилец. Если моя королева и ее король хотят править христианской страной, я становлюсь христианином. Не то чтобы я отказался от иудейского Бога ради языческого идола. Уверен, вы знаете, что Иисус был рожден иудеем. Ветхий Завет иудеев ведет к Новому Завету Иисуса. Мы поклоняемся одному Богу.

А он умеет убеждать, этот еврей. Аделяр не мог этого не признать.

Рамиро спросил:

– Итак, вместо того чтобы принести эту книгу на трибунал, вы схоронили ее в сундуке. С какой целью?

– Вы, кажется, знаете так много…

– Отвечайте на вопрос!

– Я намеревался бросить ее в реку. Не хотел, чтобы такой опасный текст оставался в моей библиотеке или в чьей-нибудь еще. – Он развел руками. – Но когда я подошел к реке, то не смог ее найти. Книга исчезла как по волшебству.

Не по волшебству, подумал Аделяр. А из-за вора-мориска.

– Кто продал ее вам?

Самуэль помолчал и сделал глубокий вдох:

– Мне нелегко, ведь я обреку другого человека на пытки. Вы понимаете?

– Мы понимаем, – сказал Аделяр. – Мы желаем найти создателя этой ереси как можно скорее. Если вы поможете его обнаружить, я воспользуюсь своей властью и закрою глаза на то, что она была в вашей собственности.

Ашер бен Самуэль постучал пальцами по подлокотнику кресла, размышляя над предложением. Он знал, что, если не назовет имени продавца, его семье и ему самому придется заплатить страшную цену.

Наконец он поднял взгляд и спросил:

– Вы сделаете такое же предложение человеку, которого я назову?

– Мы предлагаем вам отпущение грехов, и вы имеете наглость торговаться с нами?

– Я просто задал вопрос.

Аделяр с отвращением думал об уступках этому еврею, но надо было сосредоточиться на конечной цели.

– В том случае, если ее изготовил не он. Если книга просто прошла через его руки, он не будет наказан. Но изготовитель… он еретичествует самым гнусным образом и подвергнется суровому наказанию.

Самуэль улыбнулся:

– Человек, о котором идет речь, никак не может быть изготовителем. Это простой плотник. Сомневаюсь, что он прочел за свою жизнь хоть десяток слов, и уж тем более ему не измыслить небылиц, описанных в книге.

– Значит, он ее украл? – спросил Рамиро.

Самуэль пожал плечами:

– Он сказал мне, что книгу дали ему по доброй воле, но кто знает? Он сделал для меня работу: сколотил полки для библиотеки. Он знает, как я люблю познание, и пришел ко мне, чтобы продать ее.

Аделяр повысил голос:

– Имя! Нам нужно его имя, а не пустые отговорки.

– Я знаю его только как Педро-плотника.

Рамиро закивал:

– Я тоже его знаю. Он делал полки и для монастырской библиотеки. Прекрасно работает.

Рамиро посмотрел на Аделяра:

– И я согласен: невозможно представить, чтобы он написал «Компендиум».

– Может быть. Но он способен рассказать, как книга попала к нему. И тогда, как вы любите говорить, брат Рамиро, мы будем на один камень ближе к источнику.

6

Спросив дорогу у прохожих на нескольких перекрестках, они наконец пришли к убогой хижине у восточного берега реки Адаха. Река текла здесь лениво и воняла из-за отходов, которые сбрасывали в воду выше по течению. Слабый свет мелькал в щелях между потемневшими досками. Внутри горела одна свеча, не больше.

Аделяр остановился в темноте и уставился на хибару. Рамиро подошел к нему сбоку.

– Справедливо ли, Рамиро, что искусный мастер живет в такой бедности, а человек, который просто покупает и продает, живет в роскоши?

– Не стоит ждать справедливости в этом мире, брат. Только в ином.

– Верно, верно, но все же это бередит мне душу.

– Педро – простой человек. Боюсь, если мы вдвоем появимся у него на пороге, он придет в ужас. Или даже убежит и спрячется. Но он знает меня. Позвольте мне войти, поговорить с ним наедине и заверить, что ему нечего бояться, если он скажет правду.

– Очень хорошо, но только поторопитесь.

Аделяр был измотан. Он плохо спал прошлой ночью. Да и как было спать, зная, что его стареющий, больной приор остался наедине с адской книгой? Теперь он хотел только одного – покончить с этой частью расследования и вернуться на свою койку.

Он наблюдал за тем, как брат Рамиро приближается к двери с «Компендиумом» под мышкой и, поколебавшись, входит без стука.

Изнутри сразу же раздался возглас, и хриплый голос закричал:

– Нет! Нет! Пощадите, я не знал!

А потом – крик боли.

Аделяр бросился вперед и почти столкнулся с Рамиро, который, шатаясь, вышел на порог.

– Что случилось?

Рамиро дрожал:

– Увидев меня, он схватил нож. Я боялся, что он нападет на меня, однако он вонзил нож себе в сердце!

Аделяр протиснулся мимо него и окинул взглядом помещение. Худой человек с седеющими волосами лежал на полу, из груди его торчала рукоятка ножа. Невидящие глаза были устремлены в небо.

– Видите? – закричал Рамиро. – Видите, что наделали вы и ваша инквизиция! Я ведь говорил: от этой сутаны люди приходят в ужас! Педро видел не меня, а пытки и горящую плоть!

7

– Других путей у нас нет? – спросил Томас у двух монахов, стоявших перед ним.

Этим вечером он подремал, пока их не было, но потом бодрствовал, ожидая их возвращения. Принесенные ими новости не оправдали его надежд.

Аделяр покачал головой:

– Боюсь, что нет, приор. Смерть плотника обрывает все прочие нити расследования.

– Как это случилось?

Брат Рамиро развел руками:

– Когда я вошел внутрь, он начал кричать от страха. Я и слова сказать не успел, как он схватил нож со стола и вонзил себе в сердце.

– Должно быть, он подумал, что брат Рамиро хочет силой отвести его на трибунал, – сказал Аделяр. – Он знал, что согрешил, и боялся оказаться на костре.

Томас покачал головой. После стольких лет существования святой инквизиции простой народ так и не разобрался в процессе. Люди видели, что кого-то уводят на допрос, потом видели этого человека на костре и слышали, как он кричит в языках пламени. Из этого они делали вывод, что каждый арест заканчивается аутодафе, но это было крайне далеко от истины. На костре обычно погибали «релапсо» – грешники, которые вернулись к ереси после того, как трибунал отпустил их.

– До чего бессмысленно! – сказал Рамиро, качая головой. – И до чего прискорбно! Он жил один, и мы никогда не узнаем, откуда взялась книга.

Томас ударил кулаком по «Компендиуму»:

– Мы должны найти еретика!

– Как? – спросил Аделяр. – Скажите как, и мы это сделаем.

У Томаса не было ответа.

Он вздохнул:

– Сейчас я вижу только одну возможность.

Он указал на камин у себя за спиной:

– Предать ее огню.

Огонь уже почти затух. Томас наблюдал, как Аделяр и Рамиро добавляют поленья и раздувают огонь до ревущего пламени. Когда жар сделался несносным, Томас протянул «Компендиум» Аделяру; тот открыл книгу посередине и бросил в огонь.

Томас ждал, что обложка нагреется и расплавится, а страницы начнут дымиться, чернеть и сворачиваться. Но «Компендиум» не поддавался пламени. Он лежал, не меняясь, пока от дров не остались тлеющие угольки.

– Не может быть, – пробормотал Томас.

Рамиро схватил щипцы, вытащил книгу из пепла и положил ее, неповрежденную, на камин. Затем подержал над ней ладонь.

– Кажется, она… – Он прикоснулся к книге и поднял изумленный взгляд. – Она даже не нагрелась!

Томас почувствовал, как внутри его все сжимается. Еретический текст, который не горит… это было хуже самого мучительного кошмара.

– Брат Рамиро… – Его голос звучал хрипло. – Принесите топор палача.

Рамиро торопливо ушел, и Аделяр приблизился к Томасу.

– Я рад, что Рамиро ушел, – сказал он тихим голосом. – Он не читал «Компендиума», а мы с вами читали. Без него мы сможем обсудить содержание книги.

– Как можно обсуждать ересь?

– А что, если…

Казалось, Аделяр колебался.

– Продолжайте.

– А что, если в «Компендиуме» сказана правда?

Томас не верил своим ушам:

– Вы с ума сошли?

– Это просто предположение, приор. Перед нами лежит эта странная, странная книга. И я спрашиваю: будет ли ересью рассуждать о ее происхождении? Если да, я не скажу больше ни слова.

Томас задумался над этим. Ересь подразумевает, что ложь о вере или Церкви представляют как правду. Если просто делать предположения, а не стараться обратить…

– Давайте. Я предупрежу, если вы начнете уклоняться в ересь.

– Спасибо, приор.

Аделяр отошел и начал мерить шагами зал трибунала.

– Я много думал. Книга Бытия говорит о Всемирном потопе. О том, как человеческая безнравственность привела к тому, что Бог наслал потоп, желая очистить этот мир и начать все заново. Что, если «Компендиум» рассказывает о развращенной, безбожной цивилизации, которая существовала до потопа? Что, если «Компендиум» – единственное оставшееся от этой цивилизации?

Аделяр… как всегда, философ. Однако…

– Священное Писание не упоминает о подобной цивилизации.

– Но оно и не говорит, в чем состояло «развращение человеков», которое вызвало Божий гнев. Цивилизация «Компендиума» могла стать причиной Всемирного потопа.

Томас поймал себя на том, что кивает. Теория Аделяра могла объяснить, почему в книге не упоминались ни Церковь, ни Христос: ведь они не существовали в то время, когда текст, предположительно, был создан. Да, идея выглядела необычно, но никоим образом не противоречила учению Церкви, насколько мог судить Томас.

– Любопытная теория, брат Аделяр.

Аделяр перестал шагать по комнате.

– Если это так, приор, – он помахал руками, – нет, если мы предполагаем, что это так, то книга – археологическая реликвия, ценный памятник, созданный еще до потопа и, возможно, последний из существующих. Есть ли у нас право уничтожать его?

Томасу не понравился ход его мыслей.

– Право? Дело не в праве ее уничтожить. Это наш священный долг.

– Но может, ее стоит сохранить как исторический памятник?

– Вы ступили на опасный путь, брат Аделяр. Предположим, что «Компендиум» действительно появился до Всемирного потопа и что еретическая цивилизация, таким образом, действительно существовала в те далекие дни. Если книга сохранится и ее содержание станет широко известным, люди начнут спрашивать, почему о ней не упоминается в Книге Бытия. И если в Бытии о ней не упоминается, логично спросить, о чем еще там не упоминается. Именно так вы посеете зерно сомнения. А из крошечного зерна сомнения вырастают огромные ереси.

Аделяр отступил, кивая:

– Да, понимаю. В самом деле – мы должны ее уничтожить.

Аделяру не надо было объяснять, что, когда дело касается веры, для вопросов места не остается. Все ответы уже существуют, и вопросов не требуется. Вопросы необходимы для занятия философией и овладения знаниями, но для веры это отрава. Если человеку хочется вопрошать о вере, значит он уже впал в ересь и вступил на путь сомнений.

Томас хорошо понимал, что любой думающий человек время от времени борется с сомнениями, касающимися веры. Он и сам раз-другой испытывал сомнения, будучи в среднем возрасте, но преодолел их задолго до назначения Великим инквизитором. Пока человек ведет лишь внутреннюю борьбу, святая инквизиция не занимается его сомнениями. Но если он сообщает о своих тревогах другим, чтобы заразить их неуверенностью, тогда приходит время трибунала.

– У вас пытливый ум, брат Аделяр. Следите, как бы он не сбил вас с пути. И помните, что наш разговор не должен выйти за стены этой комнаты.

– Конечно, приор.

Рамиро вернулся, пыхтя от усилий, – ему пришлось быстро перенести свое дородное тело на два этажа вниз и снова подняться наверх, таща тяжелый топор с длинной рукояткой.

Не всем закоснелым еретикам дозволялось погибнуть в очистительном огне аутодафе. Некоторых просто обезглавливали, как обычных преступников. Топор хранился внизу, и его широкое острие всегда было наточенным.

– Разрешите, приор? – сказал Рамиро, приближаюсь к «Компендиуму», который лежал раскрытым на камине.

Томас кивнул:

– Разрубите его надвое, Рамиро. А потом раскрошите на мелкие кусочки, чтобы мы могли пустить их по ветру.

Рамиро поднял топор высоко над головой и с ревом и криком обрушил его на книгу – изо всех сил, нанеся «Компендиуму» такой удар, который отделил бы голову от любого тела, сколь бы крепкой ни была шея. Но, к удивлению и отчаянию Томаса, лезвие отскочило от открытых страниц, даже не помяв их.

– Это невозможно! – вскричал Рамиро.

Он замахивался снова и снова, обрушивая удары на «Компендиум», но мог бы с тем же успехом ласкать его перышком.

Наконец, покрасневший и вспотевший, Рамиро остановился и повернулся к остальным:

– Это явно адская штука!

Не поспоришь, подумал Томас.

– Что нам делать? – сказал Рамиро, все еще задыхаясь. – Ашер бен Самуэль говорил, что хотел выбросить ее в реку. Может, это единственное, что нам остается?

Томас покачал головой:

– Нет. Не в реку. Рыбачьи сети легко поднимут ее со дна. Лучше бросить ее в глубокий океан. Возможно, стоит послать одного из вас в морское путешествие, чтобы выкинуть ее за борт.

Аделяр, как истинный философ, заметил:

– Во-первых, нужно убедиться, что она утонет. Но, даже утонув, она останется неповрежденной. И продолжит существовать. Даже если погрузить ее в соленую бездну, она всегда может всплыть. Надо найти способ уничтожить ее.

– Но как? – спросил Рамиро. – Ее нельзя сжечь, нельзя разрезать.

Аделяр сказал:

– Может, у меня получится сделать состав из разных веществ и гуморов, который пересилит защитные чары.

Вещества! Томасу пришла в голову мысль. И почему он не подумал об этом раньше? Он указал на столик в углу:

– Аделяр, подайте святую воду.

Глаза младшего монаха загорелись, он быстро пересек комнату и вернулся с бутылью прозрачной жидкости. Томас медленно поднялся со стула и подошел к книге, лежавшей на камине. Аделяр подал ему незакупоренную бутыль. Томас благословил ее, а потом вылил часть содержимого на «Компендиум»…

…и ничего не случилось.

Разгневавшись, Томас начал крестообразно разбрызгивать святую воду и завел речитатив: In Nomine Patri et Fili et Spiritus Sancti![2]

Потом он подождал, молясь, чтобы святая вода разъела страницы. И вновь… ничего.

Над ним сгустилась пелена. Неужели у них нет никакого средства против этого адского творения?

– Добрый приор, – сказал Аделяр спустя минуту, – если бы я взял книгу и поэкспериментировал над ней, то, возможно, нашел бы слабое место.

Томас поборол приступ гнева:

– Вы думаете преуспеть там, где не подействовала вода, благословленная во имя Господа?

Аделяр указал на «Компендиум»:

– Эту вещь сотворили из веществ, найденных в Божией земле. Я чую сердцем, что уничтожить ее можно с их помощью.

Может ли философия преуспеть там, где бессильна вера?

– Во имя веры, будем молиться о том, чтобы вы оказались правы.

8

Томас действительно молился – всю ночь. А утром, когда он вышел из своей комнаты в коридор, его ноздри атаковал едкий запах. Похоже, он исходил из мастерской Аделяра в конце коридора. Томас подошел к закрытой двери настолько быстро, насколько позволяла боль в бедренных суставах, и распахнул ее, не постучавшись.

Внутри он обнаружил Аделяра, который держал в руках стальные щипцы. В них был зажат стеклянный сосуд с дымящейся красно-оранжевой жидкостью, занесенный над «Компендиумом».

Сам «Компендиум» лежал на полу.

Аделяр улыбнулся:

– Вы как раз вовремя, приор.

Томас прикрыл рот и нос и указал на фляжку:

– Что это?

– Aqua regia. Царская водка. Я только что составил ее. Этот раствор разъедает золото, серебро, платину – почти любой металл, который приходит на ум.

– Но простое стекло сосуда кажется неуязвимым.

– Стекло – не металл. В отличие от «Компендиума».

Томас почувствовал, как у него поднимаются волоски на шее:

– Это отдает алхимией, брат Аделяр.

– Ни в коей мере, приор. Aqua regia появилась более ста лет назад. Это просто сочетание некоторых созданных Господом веществ, взятых в определенной пропорции. Никаких чар и заклинаний не требуется. Ее может сделать любой, у кого есть рецепт. Я покажу потом, если хотите.

– Не нужно. Я хочу знать одно: она подействует?

– Если даже золото не может ей противостоять, то «Компендиум» – тем более.

Томас вспомнил, что прошлой ночью был так же уверен в святой воде.

– Пожалуйста, отойдите, приор. Я начну с небольшого количества.

Томас не двинулся с места:

– Начинайте опыт.

Он смотрел, как Аделяр наклоняет фляжку и выливает на обложку одну-единственную каплю дымящейся жидкости. Коснувшись ее, жидкость сразу прекратила дымиться. Узорчатая поверхность не пошла пузырями, не заржавела и вообще не получила повреждений. Аделяр нахмурился и медленно вылил чуть больше жидкости, захватив более обширную площадь, но результат не изменился. С тем же успехом можно было лить туда родниковую воду. Аделяр приподнял обложку ногой, обутой в сандалию, открыл книгу на случайной странице и опустошил фляжку. Разъедающий раствор не подействовал на нее, как и на обложку.

Аделяр сник. Томас подумал, что, наверное, и сам выглядит так же.

– Я не вижу иного средства, кроме как похоронить ее в морских глубинах, – сказал Томас.

Аделяр поднял голову:

– Подождите, добрый приор. Я еще не готов сдаться. Дайте мне три дня, прежде чем я признаю свое поражение.

Томас подумал. Да, три дня можно было выделить.

– Очень хорошо. Три дня, брат Аделяр, но не более. Да поможет вам Бог.

9

Томас провел эти три дня в молитвах, брат Рамиро часто был рядом с ним. Дела трибунала отложили, собрания на время отменили. Два релапсо ждали своего аутодафе, но Томас задерживал приговор до решения более насущного вопроса.

Они не ведали, чем именно занимался брат Аделяр, но Томас знал, что монах постоянно носит в мастерскую загадочные свертки с материалами. Другие члены ордена начали задавать вопросы. Их смущали крики гнева и отчаяния, а еще – какофония из звуков молотка, пилы и бьющегося стекла, которые доносились из-за закрытой двери. Но Томас смог успокоить их, сказав правду: брат Аделяр трудится во славу Господа.

К концу третьего дня результатов так и не появилось, и Томас позвал Рамиро в зал трибунала. Он прищурился, разглядывая пятна и опилки на его черной сутане. Рамиро, очевидно, понял, что его одеяние пристально изучают.

– Я кое-что меняю в библиотеке, приор, – работаю сам, потому что плотника у меня больше нет.

Томас, кажется, распознал укол в последнем замечании. Но не важно…

– Хотя брат Аделяр предпринимает героические усилия, каждый раз, когда я прохожу мимо него по коридору, он говорит, что нисколько не продвинулся. Я оставил надежду на то, что философские средства принесут успех. Думаю, океанское дно – последняя возможность.

Рамиро кивнул:

– Да, приор. К сожалению, именно так. Я буду рад отправиться в путешествие.

Томас улыбнулся:

– Вы прямо читаете мои мысли. Я как раз хотел сказать, что поручаю задание вам. Не думаю, что брат Аделяр вообще спал в последние трое суток. Он не в состоянии совершить такую поездку.

– Это самое малое, что я могу сделать, после всех его усилий.

В этот момент из коридора раздался голос:

– Приор Томас! Приор Томас! Я сделал это!

Молясь о том, чтобы Аделяр не ошибся, Томас позволил Рамиро довести себя до мастерской.

– Я пробовал одно сочетание веществ за другим, – говорил Аделяр, шагая перед ними в одеянии, покрытом бесчисленными дырками от едких смесей, и дико сверкая глазами. – Наконец я нашел то, которое сработало, – возможно, единственное во всем творении!

Он подошел к двери и распахнул ее. Лаборатория была полна дыма, который валил наружу и стелился вдоль пола и потолка.

Дойдя до порога, Рамиро помахал перед собой свободной рукой и разогнал дым. Томас прищурился, чтобы разглядеть обстановку, и увидел странную конструкцию, стоявшую посреди помещения. Это оказался деревянный шкафчик, но большую часть его верхней стороны занимала глубокая стеклянная чаша. Сквозь дым, который поднимался из нее, Томас увидел что-то вроде металлического прямоугольника, погруженного в оранжевый раствор, который кипел и пузырился.

– Что здесь происходит? – спросил Томас.

– «Компендиум»! Он растворяется!

Томас молился, чтобы это не оказалось сном. Буквы и узоры ушли с обложки, и вся книга, похоже, плавилась.

– Но как?..

– Методом проб и ошибок, приор! Я все время добавлял к aqua regia разные соединения и растворы, пока… пока не случилось это! Ну разве не диво?

Да. Это действительно было дивом.

– Хвала Господу. Он сотворил чудо. – Томас посмотрел на Рамиро. – Разве вы не согласны?

Рамиро выглядел обеспокоенным, но потом его лицо прояснилось, и он слабо улыбнулся:

– Да, приор, чудо.

Томас подумал о том, что его тревожит. Завидует успеху Аделяра? Или разочарован, потому что не отправится в путешествие по океану?

Почти час они наблюдали за действом. Аделяр периодически добавлял свежий раствор, пока «Компендиум» не превратился в массу полурасплавленного металла. Аделяр щипцами вынул его из раствора и положил на пол.

– Как видите, – сказал он с гордостью, – «Компендиума Срема» больше нет. Раствор превратил его в твердую массу. В нем даже нельзя узнать книгу.

– Я выброшу остатки, – сказал Рамиро.

Аделяр шагнул вперед:

– Нет необходимости, брат Рамиро, я…

– Вы сделали достаточно, брат Аделяр, – сказал Томас. – Отдыхайте. Вы заслужили.

– Но, приор…

Томас поднял руку, прекращая разговор.

Он не понимал, почему Аделяру стало явно не по себе.

10

Томас проснулся от тихого стука в дверь. Сразу вспомнилась недавняя ночь, когда Аделяр явился на его порог с проклятой книгой.

– Да?

– Это брат Рамиро, приор. Я должен поговорить с вами, дело срочное.

– Входите.

Рамиро вошел со свечой. Томас по-прежнему лежал в постели.

– Добрый приор, я должен вам кое-что показать.

– Что это?

– Будет лучше, если вы посмотрите своими глазами.

Томас взглянул на него снизу вверх:

– Скажите словами.

Рамиро сделал глубокий вдох и медленно выдохнул:

– Я хочу показать вам «Компендиум».

– Он не уничтожен? – Томас закрыл глаза и застонал. – Как это возможно? Я думал, вы зарыли в землю все, что от него осталось.

– С сожалением сообщаю, что на ваших глазах растворился не «Компендиум». Это была стопка металлических листов. Кроме золота, серебра и платины, царская водка растворяет олово.

Смысл происходящего стал совершенно ясен.

– Вы обвиняете Аделяра в обмане!

– Да, приор. Мне больно об этом говорить, но, боюсь, так и есть.

– Это страшное обвинение.

Рамиро склонил голову:

– Поэтому я хотел вам показать.

– Что показать?

– Где он спрятал «Компендиум».

Томас понял, что на это придется посмотреть своими глазами:

– Зажгите мою свечу и подождите меня в коридоре.

Рамиро прикоснулся пламенем свечи к фитилю той, что стояла на столе, и вышел. Томас с трудом поднялся с койки и накинул черную рясу. Схватив трость, он присоединился к Рамиро в коридоре, а затем последовал за ним в мастерскую Аделяра.

– Я нашел его здесь, – сказал Рамиро, открывая дверь.

Он подошел к шкафчику в центре комнаты, испещренному отметинами от кислоты.

В стеклянной чаше наверху был виден осадок, выпавший после образования раствора, которое они наблюдали накануне. Рамиро встал на колени и снял со шкафчика боковую панель. Потом он убрал доску из основания внутреннего отделения.

– Двойное дно, – сказал Рамиро.

Из скрытого углубления он достал предмет, завернутый в одеяло, положил его на шкафчик, развернул ткань, и глазам их открылся…

«Компендиум».

Некоторое время Томас не знал, что и думать. Может, это фокус? Может, Рамиро так позавидовал товарищу, что?..

В этот момент в комнату, задыхаясь, ворвался Аделяр:

– О нет! Приор, я могу объяснить!

Молодой монах не пытался ничего отрицать, он только хотел оправдаться. Томас был раздавлен таким предательством.

– Ох, Аделяр, Аделяр, – сказал он едва слышным голосом, – вы оберегаете ересь.

– Это не ересь, раз это правда!

– Она противоречит учению Церкви и явно породит опасные вопросы. Мы это обсуждали.

– Но, приор, ее нельзя ни сжечь, ни разрезать, она смеется над самыми разрушительными составами, что есть у нас. Это древность, и это чудо, настоящее чудо. Колосс Родосский, висячие сады Семирамиды, Александрийский маяк – шесть из семи чудес Древнего мира исчезли. Остались только пирамиды в Гизе. Но восьмое чудо здесь, у нас в руках. Мы не имеем права скрывать его от мира!

Томас услышал достаточно – более чем достаточно. Каждым словом Аделяр подписывал себе приговор.

– Брат Аделяр, вы останетесь под домашним арестом, пока солдаты инквизиции не приведут вас на трибунал.

Глаза Аделяра расширились еще сильнее.

– На трибунал? Но я вхожу в него!

– Мне хорошо известно об этом. Хватит разговоров. Вы будете дожидаться суда у себя в келье.

Сокрушенный Аделяр, шаркая, удалился к себе. Томас не беспокоился о том, что он может сбежать. Аделяр знал, что от святой инквизиции нельзя скрыться.

Что заботило Томаса, так это необходимость судить на трибунале члена самого трибунала. Случай беспримерный. Придется хорошо все обдумать. Ну а пока…

– Брат Рамиро, заверните этот адский том в кусок ткани и проследите, чтобы никто больше его не увидел. Приготовьтесь выбросить его в море при первой возможности.

– Да, приор.

Приор посмотрел, как монах оборачивает книгу одеялом и уносит ее в свою келью. Томас спустился в свое обиталище и уже хотел снять сутану с капюшоном, когда услышал, что в дверь стучат.

Неужели ночной сон навсегда остался в прошлом?

За дверью послышался приглушенный голос Рамиро:

– Мне так неловко, приор, но я должен снова поговорить с вами.

Томас открыл дверь и обнаружил, что дородный брат стоит на пороге с изумленным выражением на лице. Он прижимал к груди одеяло с «Компендиумом» внутри. Оно выглядело мокрым.

– Она не тонет.

– Что вы имеете в виду?

– Я бросил книгу в чан с водой на кухне. Она не тонет.

Томас не удивился. С чего бы ей тонуть? Тогда было бы слишком легко от нее избавиться.

– Мы положим ее в сундук, утяжеленный свинцом, обернем его железными цепями…

– Сундуки разрушаются в соленой воде, как и цепи. Рано или поздно она всплывет.

Томас не мог с этим спорить:

– Что же нам делать, брат Рамиро?

– У меня есть идея…

11

Томас стоял сбоку от двух релапсо, копавших глубокую яму на задах королевского клуатра. Король Фердинанд и королева Изабелла должны были прибыть через неделю-другую, чтобы провести здесь лето, а до этого клуатру предстояло пустовать. Королева хотела, чтобы с северной стороны устроили патио, которое оставалось бы в тени после обеда. Поскольку деньги на монастырь шли из королевской казны, любой ее каприз был приказом. Участок расчистили, выровняли и наполовину вымостили фигурными гранитными плитами. Вторая половина оставалась незамощенной. Там, при свете фонарей, расставленных вокруг ямы, трудились релапсо.

– Вот, приор, – сказал Рамиро, подходя сзади. – Я принес вам стул.

Он поставил обитый кожей стул на плиты, и Томас с радостью им воспользовался. Он прижимал к груди завернутый «Компендиум». От долгого стояния на ногах у него заныла поясница.

– Это блестящий план, Рамиро, – прошептал он.

– Я живу, чтобы служить вере. Хочется думать, что меня вдохновил Господь.

План был простым и при этом безупречным: похоронить «Компендиум» на участке, который собирались замостить тяжелыми плитами. Монастырь Святого Фомы простоит века, а может, тысячу лет или даже больше. «Компендиум» никогда не найдут. А если и найдут, возможно, монахи к тому времени поймут, как его уничтожить. Но этот день может вообще не настать. Не останется никаких записей о «Компендиуме Срема», тем более – о месте, где он спрятан. Двое релапсо не понимают, зачем они копают яму, и не узнают, что здесь будет зарыто. А если бы и узнали, какая разница? Оба приговорены к аутодафе. Томас проследит, чтобы их сожгли на следующий день, рано утром.

Только Томас и Рамиро будут знать, где оказалась книга. Тайна умрет вместе с ними.

Вместе они наблюдали за тем, как яма увеличивалась в размерах. Релапсо работали по очереди: один спускался по стремянке с лопатой и наполнял ведро землей, а другой, стоявший наверху, вытягивал ведро с помощью веревки, опустошал его и снова опускал. Это продолжалось до тех пор, пока верхушка десятифутовой лестницы не оказалась вровень с землей.

– Думаю, уже достаточно глубоко, – сказал Томас.

Рамиро приказал нижнему релапсо подняться и вытянуть лестницу из ямы. Потом он связал обоим руки за спиной, завязал глаза и заставил их опуститься на колени так, чтобы лица были обращены в противоположную сторону.

Он протянул руки к Томасу:

– Разрешите, приор?

Томас передал ему «Компендиум» и проследил, как он разворачивает книгу. В мерцающем свете фонаря показалась странная обложка. Фоновый узор представлял собой перекрестные штрихи. Приор ненадолго закрыл глаза, а когда снова открыл их, на месте штрихов были асимметричные завитки.

– Это последний раз, когда кто-нибудь видит адскую книгу, – сказал Рамиро и протянул Томасу два шнура. – Я думаю, честь перевязать сверток принадлежит вам.

Томас протянул один шнур вертикально, а другой – горизонтально, сделав крест, и вручил книгу Рамиро.

– Вы не желаете предать ее земле?

Томас покачал головой. Его ноги устали, а спина болела.

– Сделайте это, брат Рамиро.

– Как пожела… – Он вскинул подбородок. – Кажется, я увидел падающую звезду.

– Где? – Томас обшарил взглядом безоблачные небеса.

– Исчезла. Это была вспышка с ярким следом. Всего один миг. Думаете, это не случайно – увидеть падающую звезду именно сейчас? Может быть, Господь благословляет наше дело?

– Одни говорят, что это проклятые души, которых сбрасывают в ад, другие – что это знак удачи. А третьи утверждают, что падающие звезды – просто звезды, которые соскользнули с купола небес и падают на землю.

Рамиро закивал:

– Может, не стоит придавать этому слишком много значения. – Он поднял перевязанный сверток. – Я бы сам отнес его на дно, но, боюсь, не пролезу.

Он поднял одну из ламп, подошел к яме и высоко поднял над ней книгу. Томас увидел, как «Компендиум» падает в глубину. Потом Рамиро начал забрасывать его землей. Высыпав с полдесятка лопат, он развязал релапсо и приказал им закончить работу.

Когда они сделали это и разровняли землю над ямой, Рамиро снова связал их, но на сей раз заткнул им рты, прежде чем отвести в камеры.

Томас остался сидеть, глядя на голую землю. Он будет пристально следить за патио, пока работы не закончатся. Как только дворик замостят, «Компендиум» скроется от людских глаз… навсегда.

12

Релапсо в огненных столбах наконец перестали вопить. Рамиро бросился прочь с городской площади и поспешил в монастырь. Он всегда держался подальше от площади во время аутодафе, но сегодня почувствовал, что ему достанет смелости выйти в предрассветный холод и наблюдать за казнью. Эти двое несколько раз выступили против церковной практики продажи индульгенций. В глубине души Рамиро был согласен с ними, но ему хватало ума не заявлять об этом вслух.

Он предвидел, что это будет ужасно – смотреть на человека, сгорающего заживо, но реальность оказалась хуже всех представлений. Однако теперь с этими релапсо было покончено. Больше они не будут проповедовать ересь, но, что еще важнее, знание о месте, где они прошлой ночью выкопали яму, скончалось вместе с ними.

Он шел, и прохожие отводили взгляды – как обычно.

Рамиро ненавидел инквизицию и то, что она сделала с Испанией. Он находил логичным, что Церковь желает охранять учение, лежащее в ее основе, – но какой ценой это делалось? Тысячи тысяч подверглись пыткам, сотни сотен умерли в агонии, десятки тысяч были изгнаны из страны. Весь общественный порядок был перевернут с ног на голову.

Но сохранение веры было только одной из целей. Война за корону Кастилии, в которой погибла его семья, как и война в Гренаде, – более того, вся Реконкиста – привели монархию к банкротству. Изгнание евреев и мавров не просто сделало Испанию христианским королевством. Брошенная ими собственность попала в руки Церкви и Королевского казначейства – ее поделили пополам. То же и с еретиками: Церковь и казначейство поровну делили их собственность и деньги.

Богатство и власть – два святых Грааля Церкви и государства.

Подойдя к монастырю, он обошел королевский клуатр, чтобы посмотреть, как продвигается работа в патио. Каменщики трудились изо всех сил, плотно подгоняя друг к другу каменные плиты и обтесывая для этого края. К вечеру или, самое позднее, завтра к обеду патио будет полностью замощено.

Довольный увиденным, Рамиро пошел дальше и вошел в тот клуатр, откуда вела дверь в его жилище. Другие монахи этим весенним утром обрабатывали монастырские поля перед посевной. Скоро он присоединится к ним, но сначала…

Он спустился в подвал, где держали еретиков и то, что Торквемада любил называть «орудиями правды», – дыбу, колесо, тиски для пальцев, испанские сапоги. Аделяра заключили в одну из подземных камер без окон. Охранников не требовалось: двери были толстыми, а замки – прочными.

Он подошел к единственной запертой камере и посмотрел внутрь через забранное прутьями окошко.

– Брат Аделяр? – прошептал он.

В окне показалось лицо Аделяра.

– Рамиро? У вас есть новости? Они решили?

– Прошу прощения. Я ничего не слышал. Чувствую себя ужасно, потому что предал вас.

– Понимаю. Но у вас не было выбора. Возможно, я поступил бы так же. Я не знаю… Не знаю, что на меня нашло. Как будто книга навела на меня чары. Вопреки всякому здравому смыслу, мне надо было ее взять, надо было ее спасти.

Рамиро кивнул. Он хорошо знал это чувство.

Он просунул руку через отверстие в рясе и нащупал мешок, привязанный к его объемному животу. Оттуда он достал небольшой бурдюк.

– Вот, – сказал он, проталкивая бурдюк между прутьями. – Для силы. Для мужества.

Аделяр вытащил пробку и жадно выпил.

– Меня не кормят и дают очень мало воды.

«Каково это? – подумал Рамиро. – Со сколькими людьми вы обошлись точно так же, чтобы они ослабели и скорее признались под пытками?»

Допив вино, Аделяр протолкнул пустой бурдюк через прутья:

– Спасибо. Здесь я не надеялся ни на чью доброту.

– Я оставлю вам хлеба от полуденной трапезы и принесу его.

Аделяр всхлипнул:

– Благослови вас Господь, Рамиро!

– Я должен идти. У меня здесь нет никаких дел, и я не хочу, чтобы меня поймали.

– Да. Идите. Я буду с нетерпением ждать вашего возвращения.

– До свидания, брат.

Поднимаясь на первый этаж, Рамиро уже знал, что у него не будет повода вернуться. Яд в вине убьет Аделяра в течение часа.

Дойдя до библиотеки на третьем этаже, он с облегчением вздохнул. Как обычно, в это время дня она была в его полном распоряжении.

Монах приподнял одну из больших плит в задней части комнаты и посмотрел на «Компендиум Срема», который лежал в специально сделанном углублении. Рамиро провел пальцами по обложке.

«Сколько преступлений я совершил ради тебя…»

Семья Рамиро хранила «Компендиум» с незапамятных времен. Его передавали от отца к старшему сыну в течение бессчетного множества поколений. Но никто ни в одном из этих поколений не создавал книгу. Она просто была.

Рамиро не был старшим в роду, но после битвы при Торо остался единственным сыном. Тогда он утаил «Компендиум» от инквизиции и от всех, кто веками искал его. Но по мере того как инквизиция укреплялась, усиливая свою власть над населением, все глубже и глубже проникая в жизнь тех, до кого могла дотянуться, он начал понимать, что владение этой магической книгой грозит ему смертью. Беспокойство дошло до того, что он осознал: надо изменить все и либо бежать в другую страну, либо спрятаться в пасти зверя.

Он выбрал второе и вступил в орден доминиканцев. «Компендиум» он взял с собой, посчитав, что последнее место, где будут искать еретическую книгу, – монастырь того самого ордена, которому доверена инквизиция. В его семье никогда не исповедовали никакую религию, все просто притворялись христианами, чтобы не выделяться. После пострижения Рамиро обнаружил, что притворяться легко, и спокойно наслаждался безмятежной монашеской жизнью.

Но беспокойство росло. Монах держал книгу под двойным дном своего маленького комода, но, если бы ее нашли, он оказался бы на дыбе. Тогда Рамиро решил, что больше не хочет охранять «Компендиум». Это была семейная традиция, но он не мог и дальше выполнять обет. Требовалось избавиться от книги, спрятать ее для будущих поколений. Но Рамиро не должен был знать, где она спрятана, потому что он не смог бы сопротивляться соблазну выкопать ее и еще раз перелистать. А потом еще раз. И еще раз…

И тогда он завернул книгу, обвязал ее веревкой и отдал плотнику Педро. Он верил, что этот простой человек не нарушит указаний: не разворачивать том и закопать его где угодно, а потом держать это место в полной тайне и не рассказывать о нем никому, даже Рамиро. Педро согласился и торопливо удалился в ночь.

Спустя много дней Рамиро чуть не упал в обморок от изумления, когда Аделяр пригласил его в свою келью, чтобы показать чудесную новую книгу, купленную на рынке.

Педро предал его.

В ту же минуту Рамиро понял, что хочет получить книгу назад. «Компендиум» должен принадлежать ему.

Он притворился, что ничего не знает о книге, и вместе с Аделяром пошел по следу, который привел его к Педро. Войдя один в хибару плотника, он вынул нож из рукава сутаны и ударил хозяина в сердце. Он не чувствовал угрызений совести – ни тогда, ни теперь. Он доверил Педро эту задачу, но плотник предал его самым бесчестным образом – и предательство могло стоить Рамиро жизни.

Рамиро знал из семейных преданий, передававшихся из поколения в поколение, что «Компендиум» не боится воды, огня и металла. Поэтому он так ожесточенно рубил его топором палача: он был уверен, что книга неуязвима.

А потом Аделяр сделал жалкую попытку одурачить их, убедив, что нашел растворитель, способный уничтожить «Компендиум». Торквемада видел плохо, но Рамиро прекрасно знал книгу и сразу распознал фальшивку. После этого оставалось лишь выяснить, где Аделяр спрятал оригинал. Проще всего было вернуть книгу себе. Сделав так, чтобы Торквемада сам обвязал «Компендиум», Рамиро притворился, будто видит падающую звезду. Пока старик рассматривал небо, Рамиро через прорезь в сутане нащупал мешок, где утром прятал вино для Аделяра. Он вынул жестяную подделку и завернул ее так же, как был завернут оригинал. Настоящий «Компендиум» занял место в его мешке, а подделка отправилась в землю.

Рамиро покачал головой. Он лгал ради «Компендиума», предал и убил друга ради него, а потом украл его у самого Великого инквизитора.

«Возможно, ты и вправду из ада, – подумал он, касаясь выпуклых букв. – Смотри, что я сделал из-за тебя».

Но нет, «Компендиум» явился не из ада. Аделяр был прав: его сотворили давным-давно, в допотопные времена. Это действительно было восьмое чудо Древнего мира. Однако от современного мира его следовало скрывать. Не потому, что оно угрожало вере, как сказал Торквемада, – Рамиро не было дела ни до какой веры, – но потому, что мир в нем пока не нуждался.

Он положил книгу на место и направился в поля.

Педро, Аделяр и два релапсо были мертвы. Один взгляд на Торквемаду – и любой скажет, что Великий инквизитор скоро присоединится к ним. Почти безграмотный мориск с рынка не имел понятия, какое сокровище побывало у него в руках. Оставался только Ашер бен Самуэль, но он – конверсо, за которым пристально следит трибунал, и не станет об этом говорить.

Судя по всему, «Компендиум» был в безопасности… по крайней мере, пока.

Семейное предание Рамиро утверждало, что «Компендиум» – орудие судьбы, которому в будущем уготована важная роль. Рамиро снова дал обет сохранить его для будущего. Под полом библиотеки книга была спрятана надежнее, чем в комоде или под каким-нибудь полем. Однажды она найдет предназначенное ей место – и судьба свершится.

Однажды он покинет орден и найдет жену. У него родится сын, который положит начало новой традиции, охраняя «Компендиум».

А пока книга будет принадлежать ему, и только ему. Никто не сможет прикоснуться к ней или прочесть о чудесах, описанных и изображенных внутри ее. Только он. И Рамиро это нравилось.

Линдси Фэй

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЦАРИЦЫ САВСКОЙ

Сопрано, владеющая поп-вокальной техникой белтинга, Линдси Фэй закончила Университет Нотр-Дам-де-Намюр по двум специальностям – «английский язык» и «театральное мастерство» – и несколько лет работала профессиональной актрисой в области залива Сан-Франциско.

Первый роман Фэй «Прах и тень: рассказ доктора Джона Ватсона об убийствах Потрошителя» – дань уважения холодному гению и его добросердечному другу, подвиги которых она любит с детства. Ее второй и третий романы, «Боги Готэма» и его продолжение, «Тайна семи», рассказывают историю Тимоти Уайлда, бывшего бармена, а ныне полицейского, захваченного событиями, происходящими в неспокойном и опасном Нью-Йорке XIX века.

Линдси Фэй с мужем живут к северу от Гарлема, у них две кошки: Грендель и Пруфрок. В те немногие часы, когда Линдси не пишет и не редактирует, она чаще всего готовит или варит пиво. Линдси Фэй гордится своим членством в Актерской ассоциации за справедливость, в обществах «Авантюристки Шерлока Холмса», «Малышки Бейкер-стрит», «Ополчение Бейкер-стрит», «Американские детективы» и «Пишущие девушки».

ПИСЬМО КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 3 сентября 1902 года

Здравствуй, мой дорогой и единственный!

Ты и представить себе не можешь, с какой безответственностью я сегодня столкнулась.

Ты прекрасно знаешь, что я никогда не требую отдельной грим-уборной, если мы выступаем в театре, ибо сама мысль об этом предполагает бездушное пренебрежение к нуждам других артистов. Однако не могу принять как должное, когда мне бронируют место в вагоне второго класса (!) в поезде из Реймса в Страсбург. Носильщик заверял меня, что у мелкой железнодорожной компании, услугами которой пришлось воспользоваться нашей труппе, отдельных купе попросту нет, – и все же, мне кажется, я не напрасно подозреваю, что импресарио снова одурачили свою «восходящую звезду». Один запах супа из соседнего вагона-ресторана поверг бы меня в уныние, даже если бы я не сидела, сцепив лодыжки.

Как же я ненавижу krautsuppe![3] Право слово, дорогой мой, преисподняя пропитана ароматом разваривающейся капусты.

Пока я пишу тебе, маленькие городки – скошенные крыши и шпиль единственной церквушки – проносятся мимо меня один за другим, словно почтовые открытки. Ужасно утомительно. Помимо того что я лишена возможности уединиться для вокальных упражнений, отдых, которому я обычно предаюсь в дороге, нарушен храпом машинистки, едущей к новому месту службы, и рыданиями младенца, беспрестанно досаждающими нам. Благодарение счастливой судьбе, что наша Грейс уже выросла и не навлекает на себя подобного неудовольствия окружающих, – впрочем, как ты нередко напоминаешь мне, я недостаточно часто бываю дома, чтобы утверждать это с научной достоверностью. Твоя правота ранит меня сильнее, чем я в силах выразить. Пожалуйста, обними покрепче нашу дочурку и знай, что никогда еще я не проявляла столь вопиющей неблагодарности за возможность отправиться в оперное турне.

Как отнеслись коллеги к твоей просьбе назначить жалованье более приличествующее помощнику библиотекаря? И главное, что сказал библиотекарь? Не могу представить себе более достойного кандидата на повышение, чем ты, и поэтому живу с надеждой на то, что ты бурно праздновал и попросту забыл сообщить своей супруге о радостном известии.

Бесконечно любящая тебя

Колетт Ломакс

ЗАПИСКА, ВЛОЖЕННАЯ В БЛОКНОТ А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 3 сентября 1902 года

Дорогой папа!

Сегодня утром, когда я ловила на заднем дворе бабочек сачком, подаренным тобой, мисс Черч спросила, не хочу ли я пойти в дом и зарисовать форму их крыльев, как я запомнила, я хотела, но еще подумала если есть бабочки, разве нет фей? Ты всегда говоришь, что они сущиствуют только в нашем вображении, но я знаю мы должны использовать научный подход и выяснить наверняка и может быть они все таки есть! Я пыталась найти докозательство что они не сущиствуют и мне не удалось.

С любовью,

Грейс

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 3 сентября 1902 года

В последнее время пытаюсь постичь непостижимое.

Скажем, как может быть, что при лечении смертельно опасных вирусов, наподобие сибирской язвы и бешенства, противоядия получают из ядов и доктор уровня Пастера может создать вакцину из самой болезни? Как получается, что моя жена Летти, казалось бы «бесконечно» меня любящая, подписывает оперные ангажементы, которые на ближайшее будущее лишат меня ее присутствия? Как получается, что помощник библиотекаря, которого то и дело заверяют в ценности его знаний, не может себе позволить даже собственного экипажа, не говоря уже об автомобиле, и вынужден по большей части пользоваться подземкой? Я всегда ценил парадоксы, но, надо признать, среди них есть и неприятные.

Возьмем, например, следующее противоречие: комплименты – по крайней мере, получаемые мною как работником Лондонской библиотеки – превратились в сущее наказание. В тот момент, когда библиотекарь неявно выражает мне похвалу – легонько сжимает мое плечо иссохшей рукой, когда мы проходим между стеллажами, а если слышит, как я даю совет посетителю, натужно кашляет в знак одобрения, – у меня незамедлительно начинают консультироваться по бесчисленному множеству новых тем. На прошлой неделе – по редкой разновидности папоротника венерин волос, на этой – по принципам мостостроения. На следующей я должен собраться с духом и приготовиться отвечать на запросы о монофонических песнопениях, а может, о рационе черных домашних свиней.

Ведь не настолько трудной должна быть жизнь помощника библиотекаря? Я бреду через Сент-Джеймс-сквер к странному вытянутому зданию, белый известняковый фасад которого и бесчисленные окна, искажающие расплывчатые очертания безликих посетителей, постоянно покрыты тонким слоем сажи из-за нескончаемого тумана, – и, едва ступив на ковер в холле библиотеки, уже чувствую усталость. Когда я добираюсь до гардероба, чтобы повесить пальто, у меня больше нет сил. Получать любые знания – наслаждение для меня, но трудно представить себе, чтобы во времена Карлейля[4] поощрялся сизифов труд.

А может, и поощрялся, только помощники библиотекаря сочли разумным не оставлять записей о своих горестях.

В довершение ко всему из-за разъездов Летти на меня легла непреложная обязанность – заботиться о душе и мыслях маленькой Грейс. Как оказалось, эта важная задача приводит меня в волнение, зачастую чрезмерное, учитывая, что: 1) я – довольно известный ученый, жадно поглощающий любые знания, и должен быть уверен в себе; 2) Грейс – исключительно смышленый и благовоспитанный ребенок; 3) за шесть месяцев Летти провела дома не больше пары недель, так что мне пора бы привыкнуть.

Правда, ее присутствие весьма разорительно, но намного несноснее досада, вызванная ее отсутствием. Спешу заметить: когда мы женились, я знал, что ее вкусы тяготеют скорее к шампанскому со свежими устрицами, чем к пиву с орешками. Но Летти по-своему великолепна в своих причудах, и прежде, когда я больше воспевал огни в прическе, чем то, что находится под диадемой, у нас еще не было дочери, желающей знать, весят ли что-нибудь лунные лучи. Лишенный помощи Летти, которая выдала бы восхитительно-бездумный ответ, сегодня утром я самым глупым образом оказался на распутье: с одной стороны, мне хотелось уверить Грейс, что при достаточной чувствительности вес лунного света можно ощутить, а с другой – что, согласно новейшим представлениям, здесь правильнее говорить не о плотности, а о скорости.

Ну да хватит о Летти. Мне хочется думать, что она счастлива, и я говорил ей об этом бессчетное число раз, а счастливее всего она, когда поет. И поэтому мы, все прочие, идем своей дорогой, предоставленные сами себе, и не возмущаемся. Стану представлять себе Летти с заколотыми наверх золотыми волосами, которая стоит у огней рампы, улыбаясь лукавой и мудрой улыбкой; тем и удовлетворюсь.

В конце концов, когда я провожу время с Грейс, то незаметно обретаю покой. К моему изумлению, то же происходит и с Грейс. Мы всего лишь рассматриваем акварели и учимся свистеть, и ничто не отвлекает нас от солнечного света на заднем дворе или от веселых обоев с зеленым плющом, которыми оклеены стены детской. Пусть это отдает самомнением, но подозреваю, что, если я буду проводить с Грейс больше времени, это благотворно скажется на ней. Не сомневаюсь, что мисс Черч прикладывает должные усилия, но ей не свойственны ни правильность суждений, ни художественное чутье, а значит, можно рассчитывать лишь на то, что эта гувернантка сделает из ребенка ничем не примечательную серую мышку.

Кстати, о мышках. Сегодня у меня произошла странная встреча с одной из них в Лондонской библиотеке. В мой скромный кабинет вошел Теодор Грейндж, объяснив, что хочет проконсультироваться у меня относительно обрядовой магии, но с тем же успехом он мог бы поинтересоваться, где найти лучшие сырные обрезки (впрочем, я вооружен нужными книгами, чтобы прийти ему на помощь и в том и в другом случае). Тонкие губы моего гостя подергивались при каждом его заявлении, карие глаза были тусклыми, волосы поблекли, кожа под глазами порядком обвисла, он часто моргал и всем своим видом олицетворял меланхолию.

– Мистер Ломакс, мне дали о вас превосходнейшие отзывы, – проскрипел он, промакивая пот на верхней губе, хотя для сентября в библиотеке уже довольно холодно, а через окна льется холодно-голубой свет. – Вы непременно должны рассказать мне все, что знаете о черной магии, – все сразу.

– В таком случае расскажу, – неуверенно проговорил я в ответ на этот необычайный запрос. – Мистер?..

– Грейндж, сэр, Теодор Грейндж. Хвала Господу! – выдохнул он. – Я боялся, что вам будет недосуг. Сам главный библиотекарь сообщил мне, что ваши познания поистине энциклопедичны, сэр!

– Да что вы! – вздохнул я.

– Святая правда! Вы моя последняя и главная надежда – без вашей авторитетной поддержки, сэр, братство Соломона через год может прекратить свое существование. Наше общество разваливается! Трещит по швам! И хотя я вступил в его ряды позже остальных, мое сердце разрывается при мысли об этом.

– Такого нельзя допустить, – не слишком убежденно произнес я и повел его к нужным стеллажам по узким проходам между полированными деревянными полками.

Пытливые посетители, требующие сказать им со всей определенностью, существуют ли феи, драконы и суккубы, оказываются, как правило, малообразованными чудаками (не берем в расчет малышку Грейс, которой положено спрашивать об этом); я поймал себя на мысли о том, что Грейндж вызывает у меня необъяснимое участие. Этот господин казался хрупким, как древняя бумага. Пока мы шли, тихонько поскрипывая ботинками о кованые ступени, я сочувственно его слушал. Грейнджа особенно интересовали гримуары[5] и их полезность. Осторожно, так же как я развенчивал бы перед Грейс волшебный ореол Санта-Клауса, я сообщил ему, стараясь не высказываться слишком категорично, что полезность их пренебрежимо мала. В нашем собрании имеется несколько оккультных текстов, которые наверняка ему подойдут.

– С вашей авторитетной помощью я смогу раз и навсегда доказать или опровергнуть подлинность Евангелия от царицы Савской! – объявил он, пожимая мне руку.

– Буду весьма рад, – заверил я, по-прежнему пребывая в недоумении. Все это начинало меня забавлять.

Теодор Грейндж не выходит у меня из памяти и сейчас, когда я с бокалом бренди в руке сижу, вытянув ноги к камину, а Грейс перебирает мои астрономические карты. Странно, что он настолько завладел моими мыслями, ибо я не знаю, доведется ли мне еще раз перекинуться с ним парой слов. Я выдал ему наши самые серьезные книги по такому сомнительному предмету, как темная магия, и, возможно, меня не будет на месте, когда он придет их возвращать. Моему любопытству к этому человеку, видимо, так и не суждено удовлетвориться. Ну да ладно, надо помочь Грейс, которая просила меня доделать вместе с ней подвижную модель Солнечной системы, а потом написать ответ Летти. После того как помощник библиотекаря выполнил свою работу, намерения Грейнджа никоим образом его не касаются.

Как причудливо наш ум скользит от одного предмета к другому! Я сижу и любуюсь всеми черточками Грейс, которые сегодня безошибочно доказывают, что она – дочь Летти: бледная кожа, отливающая жемчужным блеском в свете пламени камина, упрямо надутые губки, синие, с зеленоватым оттенком, глаза. И одновременно я испытываю радость, почти облегчение оттого, что она может похвастаться буйными мягкими кудрями каштанового цвета, как у меня, и что у нее квадратный подбородок без ямочки.

Совершенно бессмысленное замечание, хотя, полагаю, весьма типичное для родителя. А на кого же еще, черт возьми, Грейс быть похожей? Постараюсь изо всех сил больше не делать таких примитивных наблюдений и буду считать тему навсегда закрытой.

ПИСЬМО КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 8 сентября 1902 года

Здравствуй, мой дорогой и единственный!

Попыталась привести в порядок тот кошмар, который моя антреприза сочла подобающим для меня жилищем: это взбудоражило бы научное сообщество, если бы исследование плесени считалось прибыльным делом. (А может, оно и вправду прибыльное? Тогда поспеши ко мне и припади к новому источнику богатства!) Чтобы не вдаваться в долгие объяснения, отмечу только, что цвет постельного белья был не вполне обычным, остальное предоставляю твоему плодовитому воображению.

Что поделывает Грейс? Каким утешением было получить от нее рисунок звездной системы, которую вы с ней изучали в телескоп! Пока я еще не слегла с неизлечимой пневмонией (когда я предаюсь подробному изучению этого места, такой исход представляется мне неизбежным), зарисую созвездия, которые я вижу из своего узкого окошка, и попрошу тебя проэкзаменовать по ним Грейс.

Увы, исполнять «Сафо» Массне в этой пародии на европейский город – вовсе не то развлечение, которого мне хотелось бы в последние дни жизни. Думай обо мне с любовью и знай, что я страдала во имя искусства.

Любящая тебя

Колетт Ломакс

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 9 сентября 1902 года

– Мистер Ломакс, все это совершенно не подходит! – оглушительно прогудел сегодня утром Теодор Грейндж, появившийся после шестидневного отсутствия, и с высоты своего немалого роста сгрузил на стол рекомендованные мной книги. – Гримуар, найденный мистером Себастьяном Сковилом, – предмет уникальный. Я подробно изучил книги, которые вы предложили, и вынужден заключить, что найден доселе остававшийся сокрытым демонический текст великой силы и, возможно, еще большей вредоносности!

Я поднял голову. Снимая очки-половинки, я улучил мгновение и внимательно посмотрел на беднягу. Он нашел меня в читальном зале периодики. Заметить меня можно было не сразу: я устроился за белыми колоннами в просторном кожаном кресле, хитроумно спрятавшись от библиотекаря, и исследовал, по поручению одного нашего читателя, древние кельтские монеты. Грейндж опустился в кресло напротив моего, и в свете пламени камина у него на лбу заблестела нездоровая испарина.

– Ваш друг Сковил тоже интересуется оккультными науками? – отважился спросить я, радуясь его появлению, несмотря на занятость.

Он неопределенно махнул рукой:

– Мы все интересуемся, все до единого: братство Соломона для того и существует, чтобы изучать сверхъестественное. Я вступил в него позже всех других, как уже говорил, и поэтому меньше своих товарищей искушен в том, что невежественный люд именует темными искусствами. Видите ли, клуб невелик и состоит из влиятельных деловых людей. Моя компания вкладывает деньги в разнообразные ценные бумаги, и для меня очень важно поддерживать знакомство с такими людьми. Да и по правде сказать, какая разница – заводить дружбу за стаканом виски и сигарой на скачках или за стаканом виски и сигарой, склонившись над магическими манускриптами?

Мне подумалось, что разница весьма велика, но я не стал на это указывать.

– Признаюсь, я был скептиком, – хрипло проговорил Грейндж и содрогнулся. – Гримуар, отравляющий всех, кто осмелится его изучать, кроме тех, чьи помыслы безусловно чисты, а ум пытлив? Абсурд. И тем не менее я больше не сомневаюсь. Евангелие от царицы Савской – текст исключительной силы, такой силы, что управлять ею в состоянии один лишь мистер Сковил.

Постукивая очками по губе, я размышлял о сказанном. По моему разумению, гримуары – парадокс. Как правило, они содержат точные описания ритуалов, необходимых для того, чтобы призвать демонов и подчинить их воле мага. Но обрядовая магия, как считается, в огромной степени зависит от добродетели волшебника – от того, насколько бескорыстен призыв исполнить его повеление, обращенный к ангелам или к их падшим братьям, – а малый, высвистывающий Вельзевула, скорее всего, не замышляет ничего хорошего.

– Книга, отравляющая тех, кто ее изучает? – удивленно переспросил я. – Это просто невозможно.

Грейндж покачал головой, достал из кармана шелковый квадратик и вытер затылок. Вид у него, пожалуй, был гораздо более нездоровый, чем у человека, с которым я познакомился шесть дней тому назад. Вялые складки на шее потемнели и стали пепельными, а в глазах отражалась неутихающая боль.

– Я сам страдаю оттого, что прочел Евангелие царицы Савской, – заявил он. – Заключив – благодаря книгам, которые вы мне выдали, – что оно явно подлинное, я поспешил вернуть злосчастную книгу Сковилу. Он – крупный исследователь эзотерики, он обнаружил Евангелие, и он – единственный, кому оно не приносит пагубных последствий.

Нумизмат, вероятно, выслушал бы невозмутимо всю эту ахинею и вернулся к изучению поэтичных золотых изображений на монетах паризиев[6]. Но я – не нумизмат, поэтому я закрыл книгу, посвященную кельтским монетам, и попросил Грейнджа продолжить рассказ. Бедолага, казалось, был рад сбросить с себя этот груз. Он повернулся в кресле и метнул несколько взглядов в малолюдный читальный зал, словно опасался, что его подслушивают.

– Вот уже два месяца, как я вступил в братство Соломона, – приглушенно начал он. – Один мой знакомый, мистер Корнелиус Пайетт, порекомендовал мне его в качестве полезного хобби – такого, которым занимаются люди с умом, характером и средствами. Я сходил на одно заседание и нашел, что общество и винный погреб вполне соответствуют моим вкусам, а предмет разговора представляет для меня немалый интерес. Вы знакомы с разновидностями церемониальной магии? Честно говоря, сэр, поначалу я ничего о них не знал, но потом увлекся до одержимости.

– Отчасти знаком, – признался я, вытирая очки-половинки о рукав. – В самом общем смысле чародейство делится на белую и черную магию, которые различаются не столько практикой, сколько намерениями. Адепт белой магии пытается призвать добрых духов с благими целями, адепт черной – злых, с порочными целями. Есть еще, конечно, важные территориальные различия. В тексте о парижском сатанизме содержатся иные указания, нежели в еврейской каббале, но оба они обозначают путь к господству над миром духов. Или по крайней мере, так в них утверждается.

– Именно так! – одобрил он. – Именно так, сэр, и непосредственная цель братства Соломона – исследовать священные тайны, описанные легендарным и премудрым царем Соломоном, о котором говорится в Библии.

По моим внутренностям поползла неприятная дрожь.

– В таком случае, изучайте перевод «Ключа царя Соломона», сделанный Лидделлом Мазерсом[7] в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Учась в университете, я читал его с большим интересом.

– Что вы говорите! Восхитительно! Что привлекло вас к нему?

– Я понял, что должен сам увидеть, вокруг чего подняли весь этот шум, – возможно, потому, что меня интересуют любые знания, а это было замечательно своей запретностью. К сожалению, вынужден вам сообщить, что не обнаружил в этой книге большого смысла.

«Ключ царя Соломона» – гримуар из гримуаров; старшие из сохранившихся экземпляров созданы в эпоху итальянского Возрождения, хотя автором книги все же называют величайшего иудейского правителя. Латинский кодекс, переведенный Мазерсом, хранится в Британском музее. Он состоит из обращений к Богу, заклинаний, инвокаций и рецитаций: одни предназначаются для вызывания духов, а другие – для одурачивания врагов или поиска потерянных предметов. Так далеко, чтобы писать кровью летучей мыши, я не заходил, но, помнится, – и это было не только полушутливым экспериментом – искал пропавший перочинный нож, повторяя следующую рецитацию:

«Всемогущий Отец и Господь, Который прозревает Небеса, Землю и Преисподнюю, милосердно даруй мне Твоим Святым Именем, четырьмя литерами начертанным – ЙОД, ХЕ, ВАВ, ХЕ, – чтобы это заклинание дало мне силу, Ты, Кто есть ИАХ, ИАХ, ИАХ, повели, чтобы властью Твоей духи обнаружили то, что нам требуется и что мы надеемся найти, и чтобы они явили и объявили нам тех, кто совершил кражу, и места их обитания».

Ножик так и не нашелся, но мной овладело объяснимое безверие, и, хотя мне несвойствен религиозный трепет, я погрузился в изучение жития раннехристианских мучеников, пока не почувствовал, что в душе восстановилось определенное равновесие. Летти, которой я рассказал эту историю во время ухаживания за ней, от всего сердца посмеялась над моей глупостью.

– Братство Соломона почитает его учение более всех остальных. – Грейндж ослабил галстук. Казалось, мой собеседник охвачен лихорадкой: его щеки расцветил ярко-красный румянец. – Мы все пришли в немалое смятение, когда Сковил обнаружил текст Евангелия. На встречах мы, как правило, спорим о тех или иных церемониях, описанных в «Ключе царя Соломона»: полезны ли сколь-нибудь благовония и ароматические жидкости при сотворении заклинаний, о порядке пентаклей, как правильно изготовлять девственный пергамент, считается ли истинным злом кровавая жертва, приносимая во имя благородного дела, и тому подобное.

Силясь не рассмеяться, я просил его продолжать, махнув рукой с зажатыми в ней очками.

– Но мистер Сковил объявил, что в стенах его собственного дома на Пэлл-Мэлл найдена тайная библиотека, что она полна магических текстов и один из них, Евангелие от царицы Савской, – небывалая находка. Себастьян Сковил происходит из древнего рода исследователей эзотерических учений, поэтому, мистер Ломакс, известие о его открытии вызвало у нас живейший интерес. Но на самой книге лежит проклятие, это уж точно, сэр! Другого объяснения нет.

– Чуть помедленнее, – попросил я. – Как библиофил и тем более как любитель загадок, я нахожу вашу историю чрезвычайно интересной. Позвольте удостовериться, что понимаю вас правильно?

– Безусловно, мистер Ломакс.

– Прежде всего обратимся к истории: царь Соломон славился великой мудростью и близостью к Богу, и люди, изучающие приписываемые ему гримуары, возлагают надежду на то, что его слова по большей части остались в неизменном виде. Царица Савская – правительница исчезнувшего африканского государства, она упоминается не только в Библии, но и в Коране. После того как рассказы о великом богатстве и мудрости Соломона достигли ее царства, она поехала на встречу с царем. Я верно излагаю обстоятельства?

– Кратко, как в энциклопедии, сэр, и столь же точно! Утверждают, что Евангелие написано ее рукой и рассказывает о церемониальных ритуалах, намного более мощных, чем те, которые разработал до встречи с нею царь Соломон. Очевидно, мистер Ломакс, что король и королева были любовниками и вознесли изучение церемониальной магии на недосягаемую высоту.

– Это текст на древнееврейском?

– На латыни, сэр, и, как нам кажется, переписал его монах шестнадцатого века.

– И вы утверждаете, что от него вы физически заболели? – потрясенно спросил я.

По правде говоря, Теодор Грейндж и впрямь выглядел очень больным. Лицо его было цвета восковой свечи, а руки дрожали, но главное – за шесть дней со времени нашей первой встречи он словно усох. Кожа висела на нем, как отцовский плащ на ребенке. Темно-синий костюм тоже был великоват; тонкие, как ветки, запястья неприлично торчали из зияющих манжет.

– Не только я! – возразил он. – Сперва мой друг Корнелиус Пайетт забрал книгу к себе домой для изучения и почти сразу же заболел. Потом к ней пытался подступиться Хаггинс, и вот мы трое оказались в одном и том же прискорбном положении. Нет, поверьте, это Евангелие – уникальная вещь, а Себастьян Сковил – единственный человек, достойный его силы.

– А, вот вы где, мистер Ломакс, еле нашел вас!

Вежливый дребезжащий голос библиотекаря вывел меня из состояния жадного внимания. Подняв голову, я заметил согбенную спину, мягкие пряди волос за ушами, рассеянно-благодушный вид, окутывавший старика, как аромат сладкого дыма из его трубки, и мысленно взмолился о том, чтобы он не начал меня расхваливать.

– Приношу свои извинения, сэр, я был вам нужен? – спросил я.

– О нет, нет, мой мальчик, вы, видимо, заняты. Но я должен сказать, что мистер Салливан весьма доволен вашей помощью в его геологических изысканиях. Он утверждает, что вы определили книгу, способную стать путеводной звездой в его исследовании осадочных фаций. Мистер Ломакс, вас снова можно поздравить!

В дальнем конце зала периодики есть окно с мелкой расстекловкой. В нем отражались Грейндж, библиотекарь, я сам в кресле – субтильный, с копной буйно вьющихся каштановых волос – и еще шестеро-семеро читателей, которые оживились и теперь с интересом разглядывали меня, прикидывая, каким тайным знанием я успею их одарить за этот день.

– Благодарю, сэр, – сказал я и потер глаза. – Я старался.

– Превосходно, превосходно. Продолжайте в том же духе! Мистер Ломакс, вы делаете нам честь, и не важно, что все об этом услышат.

Обреченно усмехнувшись, я снова опустил глаза на книгу, которую оставил при появлении Грейнджа. Уже приближалось обеденное время, пришла пора наскоро съесть готовый бутерброд или хотя бы яблоко, лежавшее у меня в кармане пальто, а я еще почти ничего не узнал о кельтских монетах, чтобы помочь Макгроу, чье появление ожидалось ровно в час. За окном тихонько забарабанил дождь, отчего булыжники Сент-Джеймс-сквера потемнели, а продрогшие пешеходы внизу ускорили шаг.

– Мистер Грейндж, уверяю вас, я с удовольствием узнал бы больше о Евангелии от царицы Савской, но сейчас мои мысли заняты другим. – Встав, я собрал колдовские тома, которые он вернул, собираясь поставить их на полки. – Когда состоится следующая встреча братства царя Соломона? Будут ли там рады случайному библиофилу?

– Без сомнения, мистер Ломакс! – вскричал Теодор Грейндж, тоже вставая, и пожал мне руку своей трясущейся рукой. – Я сам собирался вам предложить. Очередная встреча будет во вторник. Мы ужинаем в клубе «Сэвил» на Пикадилли. Ученые труды, которые вы так любезно выдали мне, не породили у меня сомнений относительно подлинности Евангелия от царицы Савской, но мне очень нужен свежий взгляд. Мы вцепились друг другу в глотки, обсуждая это открытие, два молодых человека покинули клуб навсегда, заявив, что наше здоровье внезапно пошатнулось под прямым воздействием Сатаны. Мистер Ломакс, буду ждать вас ровно в восемь часов, а пока желаю вам прекрасной недели.

Нахмурившись, я посмотрел вслед Грейнджу и отправился грузить на тележку сданные им книги, чтобы расставить их на стеллажах. Книга, обладающая такой оккультной силой, что она действует на читателя как болезнь? Невероятно…

И тем не менее я собственными глазами видел, как угасает Грейндж. Человек на моих глазах ссохся до серой оболочки.

Не действовал ли здесь яд? Нечто более приземленное, но не менее зловещее, чем влияние демонических сил?

Сам по себе вопрос тревожил меня. Я не настолько неискушен, чтобы отказывать в силе книгам, напротив, книга – восхитительнейший из парадоксов, инертное скопление символов, способных изменить вселенную, как только переворачивается обложка. Представьте, как выглядел бы мир, если бы не были написаны Евангелие от Иоанна, или трактат «Об обращении небесных сфер», или «Ромео и Джульетта»? Однажды я пришел в оперу и был покорен очаровательной светловолосой сопрано с насмешливыми синими глазами и молочно-белой шеей, с миленькими нежными ямочками, но влюбился я в Колетт, когда та призналась, что всякий раз рыдает, читая сонеты Петрарки к Лауре, и не думает стыдиться этого.

С живейшим интересом жду вторника. Тем временем меня призывают к себе кельтские монеты, а еще я раздобыл для Грейс новые книги с картинками и сегодня вечером понесу их домой.

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 15 сентября 1902 года

Злосчастный день!

Поздно вечером мой друг доктор Джон Ватсон заглянул в Лондонскую библиотеку, ища моего содействия, суровый, как на поле боя. Все газеты кричали, что ровно неделю назад у кафе «Ройял» на его друга Шерлока Холмса напали люди с палками и сейчас он на пороге смерти. Я сразу мысленно выбранил себя за то, что не телеграфировал и не справился о состоянии Ватсона. Сам он редко задумывается о себе.

– Боже мой, Ватсон, как вы?

Я сдернул с носа очки, едва доктор показался на винтовой лестнице. Он застал меня в узком коридорчике библиотеки, где я, пребывая в задумчивости, разыскивал для одного читателя книгу по эскимосскому народному искусству.

– А главное – как мистер Холмс? – добавил я.

Ватсон улыбнулся – вполне искренне, но улыбка не коснулась его глаз. Для меня, как собирателя контрастов, Ватсон весьма занимателен. Мы познакомились четыре года назад, до того как меня приняли на службу в Лондонскую библиотеку, – тогда я еще наведывался в его клуб, пока не женился на Летти. Нас объединяет интерес к крикету, и мне кажется, что его забавляет калейдоскопичность моих исследований. Ватсон – врач и солдат, лет на двадцать старше меня, но он вполне еще деятелен и настолько добропорядочен, что мог бы оказаться самым отвратительным занудой во всем христианском мире. На самом же деле он – полная противоположность этому, что повергает всех в замешательство. Он хорошо сложен и крепок, чуть ниже меня ростом, с аккуратными коричневыми усами; когда он слушает собеседника, на лице у него написано живое внимание. Но в тот вечер он выглядел изможденным, между бровями залегла глубокая морщина, и шляпу он стискивал слишком сильно.

– Ломакс, между нами: Холмсу лучше, чем можно было ожидать… но не настолько уж хорошо, – вздохнул он, пожимая мне руку. – Для газетчиков я сгущу краски, но полагаюсь на ваше благоразумие. Слава богу, он поправится.

Я не представлен Шерлоку Холмсу, но, как и остальных обитателей Лондона, если не всего мира, меня глубоко занимают рассказы Ватсона о его подвигах.

– Нападавшие вам известны?

Ватсон коротко кивнул, и его решительный подбородок напрягся.

– Это сложное дело, на кону стоит безопасность одной леди, иначе я бы уже устроил им порку.

– Понятно. Я могу чем-нибудь помочь?

– Вообще-то, можете. Ближайшие сутки мне предстоит провести за подробным изучением китайского гончарного искусства.

– С какой целью?

В его синих глазах проскользнул едва уловимый намек на добродушную насмешку.

– Не спрашивайте. Не имею ни малейшего представления.

Рассмеявшись, я повел доктора по лабиринту стеллажей. Затем Ватсон откланялся, держа под мышкой объемистый том и пообещав как-нибудь вечером сыграть со мной в бильярд. Он удалился бодрым армейским шагом, и я невольно похвалил себя, заметив, что походка его выглядит более энергичной, а сам Ватсон – бодрее, чем при своем появлении.

Однажды я видел их вдвоем у табачной лавки на Риджент-стрит. Холмса я узнал по изображениям в газетах и, конечно, в «Стрэнд мэгэзин»[8], но, когда вслед за ним появился Ватсон, последние сомнения рассеялись. Шерлок Холмс и Джон Ватсон вышли с полными портсигарами, доктор Ватсон озирался в поисках кеба. Вместе они смотрелись как единое целое. Им не нужен был никто, кроме друг друга. Как только экипаж замедлил ход, Ватсон остановился, чтобы бросить монетку сидящему на обочине ветерану-калеке, – а Холмс, который не отличается терпением, не скривился, лишь крикнул вознице, чтобы кеб не уезжал. Они напомнили мне мою жену и ее коллег, когда они отдают многочисленные поклоны после спектакля: воздух пропитан ароматом тепличных роз, по лицам благоговеющих зрителей от жары струится пот, а артисты все это время держатся безупречно и естественно.

«Они смотрятся вместе прямо как мы с Грейс», – решил я. Гармония. Дружба, полная непринужденность. Гений Холмса кажется ледяным, колким, но, несмотря на свою знаменитую язвительность, он, безусловно, пользуется глубоким уважением людей. Мне не хочется вспоминать, как сегодня выглядел Ватсон.

Надо прикрутить лампу и поскорее ложиться. Какие причудливые связи мы заводим на протяжении жизненного пути – старые друзья, новые друзья; если повезло, еще и те, кому мы дали жизнь. Но почему столь радостный предмет навевает на меня такую задумчивость? Должен признаться, что, хотя товарищество высочайшей пробы доставляет мне глубокое удовлетворение, а отцовство – тем более, мне до крайности не хватает Летти. Роман, необъяснимым образом посетивший жизнь кабинетного ученого, покинул ее, оставив голые стены со следами магии, убранной с глаз подальше. Много воды утекло с первых дней нашего брака, когда мы лежали сплетенные, открыв окна, подкреплялись на завтрак черствым хлебом и поспешно возвращались на смятые простыни и часы незаметно пролетали, полные поэзии и чувственности.

Много воды утекло с тех пор, как Летти решила… остаться!

По крайней мере завтра меня отвлечет знакомство с братством Соломона. Что же все-таки случилось с этими людьми и их злосчастным приобретением? Мне до смерти хочется узнать истину, и я открыто в этом признаюсь. Будем надеяться, что завтрашний день раскроет все тайны.

ПИСЬМО, ОТПРАВЛЕННОЕ КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 16 сентября 1902 года

Дорогой мой!

Боюсь, сегодня я пишу столь же стремительно, сколь и взволнованно. Внезапная эпидемия глупости, которая охватила наших антрепренеров, привела к тому, что у нас два ангажемента одновременно: в театре, где за пение нам платят, и в загородной резиденции одного баварского герцога, который счел меня лучшим английским исполнителем немецкой музыки, чем многие мои предшественники, – и там за пение не платят!

Можешь себе представить, как я была польщена и разъярена одновременно. Сам герцог несколько одутловат, но вполне мил и принес все мыслимые извинения за то, что меня в состоянии полного изнеможения вынудили прийти на прием с шампанским, так что жаловаться, наверное, мне не к лицу. Угощение, нельзя не признать, было выше всяческих похвал – такой изысканной икры я не пробовала, наверное, с год или больше.

Остальное позже. Обнимаю, поцелуй от меня Грейс.

Колетт Ломакс

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 16 сентября 1902 года

Меня ждал успех: на моем письменном столе лежит очень странная книга. Но надо записать все по порядку, иначе я потом не вспомню, как именно это произошло.

Мне не доводилось раньше бывать в клубе «Сэвил», и я отметил, что он отделан в традиционном стиле: стены с пышным декором, неброская, но роскошная лепнина на белоснежных потолках. Везде в изобилии встречаются произведения искусства и хрусталь, а также мебель, садиться на которую хочется лишь в чертовски дорогих брюках. В столовой, где мы расположились, были величественный камин и непременная череда панорамных окон – все, что ожидаешь увидеть у выходцев из старых богатых семейств, больше не обладающих состоянием. Но видимо, такова судьба тех, у кого слишком много братьев, а когда ты самый младший, да еще ученый, считается, что ты позаботишься о себе сам. Я прибыл без десяти восемь, отдал пальто и принялся недоумевать: как надлежит представиться? От конфуза меня уберег Грейндж, который через несколько секунд бросился (во всяком случае, сделал слабую попытку поспешить) мне навстречу.

– Мистер Ломакс! – вскричал он.

За ту неделю, что мы не виделись, его серое лицо чуть порозовело, хотя аппетит явно не вернулся, а верхняя губа подергивалась.

– Вот тот человек, который был нам нужен. Позвольте представить вам моего друга Корнелиуса Пайетта, он занимается инвестициями, как и я, и это он ввел меня в братство Соломона.

Окончательно войдя в столовую, я пожал руку мужчине с землистой кожей, лет сорока, с оценивающим выражением на лице и черными, как вороново крыло, волосами. По словам Грейнджа, Пайетт также страдал от ужасающего действия книги царицы Савской, но, если и так, он, судя по всему, полностью излечился. Его рукопожатие было достаточно энергичным, а взгляд – ясным и проницательным.

– Мистер Ломакс, искренне рад с вами познакомиться, – уверенно сказал он. – Я слышал, вы согласились помочь нам разобраться в этой загадке. Это очень кстати, хотя я сейчас убежден, что мы имеем дело с могущественными сверхъестественными силами. Несколько недель назад я серьезно занемог от последствий изучения этого фолианта.

– Наслышан. Рад, что вы снова в добром здравии, – отвечал я. Из глубины столовой, мягко ступая по ковру, пришел еще один человек, и я отступил в сторону, чтобы он мог включиться в разговор. – Но я не понимаю, как подобное возможно, если это не фантастический рассказ. Я имею в виду, конечно, лучшие из них.

– Мистер Ломакс, я думал так же, как и вы, – признался вновь прибывший. – Особенно потому, что у меня не развились симптомы, вызванные соприкосновением с этой книгой. Все казалось простым совпадением или чересчур мрачной сказкой. Но по мере появления новых свидетельств я все больше убеждался, что моя находка обладает колоссальной ценностью. Себастьян Сковил, к вашим услугам. Мне не терпится выслушать ваши выводы.

Я происхожу из рода, старинное богатство которого постепенно утекло тонкими, но непрерывными ручейками. Состояние же Сковила наверняка начало складываться еще при фараонах и с тех пор лишь прибывало. Это был человек невысокого роста, одетый в неброский серый костюм; каждый шов и каждая складка были подогнаны так безупречно и с таким утонченным классическим вкусом, что можно было бы скроить человека по одежде, а не наоборот. Его карие глаза поблескивали, свежие щеки лучились живостью, а карманные часы, на которые он взглянул, пожав мне руку, стоили сотню фунтов, если, конечно, обошлись ему хотя бы в шиллинг. Скорее всего, нет, ибо выгравированные на них инициалы заканчивались, как и положено, на «С». Несомненно, этот человечек стал чьим-то главным наследником. Себастьян Сковил был так мал ростом и выглядел таким преуспевающим, что на ум приходил сановник из Лилипутии.

– Мне не терпится взглянуть на нее, поскольку я посвятил жизнь всевозможным книгам, – признался я, и мой пульс учащенно забился.

– Идемте же, сэр, идемте! – воскликнул Грейндж. – Я так и сказал мистеру Сковилу. Вы должны немедленно осмотреть ее! Пройдите сюда.

Мы двинулись через столовую к столику, где стояли и вполголоса разговаривали – кто недовольно, кто с увлечением – несколько состоятельных людей, обступивших предмет, обернутый тканью. Это были преуспевающие дельцы, из тех, кто любит посещать клубы, – радушные, когда нужно пожать руку, и беспощадные, когда речь заходит о цифрах. Меня не потрясло, что они не считают зазорным водиться с дьяволом, лишь бы к концу дня в чековой книжке сходился баланс; делание денег в некоторых кругах воистину считается великой добродетелью.

Таким человеком некогда был и я сам – в университете. Через месяц после известия о том, что мне будет выделяться небольшое содержание, но не достанется по наследству никакой части поместья Ломакс, я принялся учиться, твердо вознамерившись стать финансовым магнатом. Потом один мой товарищ по крикету оставил на столе книгу по искусству персидских каменотесов, и на несколько дней я был потерян для мира, не считая лекций, которые пропускать было нельзя. Вышел из транса я только потому, что дошел до конца, и тогда понял, что мне не нужны редкости, покупаемые за деньги: я лишь хочу все о них знать. Я рассказал Летти эту историю во время одного из ее турне, когда я беззастенчиво приехал к ней в Париж, хотя мы еще не были женаты. Она усмехнулась, потянулась за бокалом вина во всем своем обнаженном великолепии и сказала, что ничего страшного, мы можем жить в крохотном домике в Вест-Энде.

– Но непременно в Вест-Энде! – прибавила она с деланой строгостью, проводя кончиками пальцев вниз по моей груди.

– Мистер Ломакс приглашен в качестве беспристрастного эксперта! – проскрипел Грейндж. – Прошу вас, джентльмены, отступите в сторону и позвольте ему беспрепятственно рассмотреть Евангелие от царицы Савской. Ответы на ваши вопросы и замечания будут даны в свое время.

– Смотреть особенно не на что, – сокрушенно произнес Сковил, когда члены братства разошлись и он откинул черный бархатный покров. Рядом с потертым фолиантом лежали белые хлопковые перчатки. Я натянул их, поправив на носу очки. – По моему мнению любителя, отнюдь не профессионала, это говорит в ее пользу. Мне принадлежит один старый убогий дом, заботу о котором мне вверила моя семья, – восемнадцатый век, протопить как следует невозможно, ну, вы понимаете, – и эту книгу я нашел в потайной комнате за раздвижной стенкой, среди множества трудов по эзотерической медицине и алхимии. Вот вам Евангелие от царицы Савской, мистер Ломакс, делайте с книгой все, что заблагорассудится. Судя по всему, пока что ей приглянулся только я.

Склонившись к столу и занеся над книгой руки в белых перчатках, я убрал ткань. Стоявшие позади меня члены братства Соломона заговорили приглушенными голосами, задавая вопросы о моем присутствии, заявляя о том, что книга поддельная, предупреждая об опасности соприкосновения с древним злом.

Евангелие от царицы Савской, как мне показалось, было документом шестнадцатого века. Мне так кажется и сейчас, когда оно покоится здесь, на моем столе, а Грейс лежит чуть поодаль, сморенная сном, и прижимает к шее плюшевого зайца. По моим подсчетам, около двухсот лет назад книгу заново переплели в потрескавшуюся синюю кожу с черным тиснением, но бумага выглядит очень старой, а почерк писца, как обычно, неразборчив и завораживает взгляд. Порой книги обладают любопытной гипнотической притягательностью, и это одна из таких книг, какими бы ни были ее возможные оккультные свойства.

Ощущая на себе буравящие взгляды, я бережно переворачивал страницы с эзотерическими символами, рядом с которыми помещались узнаваемые изображения африканских зверей, и вспоминал, что царица Савская была всемогущей правительницей Эфиопской империи. Будоражила сама мысль о том, что это возможно – что передо мною плод оккультных штудий царицы, ее и царя Соломона, сопровождавшихся той головокружительной близостью, что некогда была между мною и Летти, и что его много веков спустя сохранил безвестный христианский монах, от которого не осталось ни имени, ни наследия. Я сказал обо всем этом.

– Да, именно так! – вскричал один из членов братства. – Это важнейшая находка с тех времен, как обнаружили «Ключ царя Соломона»!

– Откровенная подделка, – вздохнул бородатый банкир.

– Мистер Дженкинс, это явленное миру зло, и вам не следует играть с этим огнем, – заныл третий, который держался подальше от происходящего и уже залил в себя громадный бокал кларета. – Мы – ученые, мистики, те, кто ищет древние знания библейского царя. Мы не колдуны, замышляющие обрушить на своих врагов всю ярость ада.

– Кстати, у меня на примете есть пара врагов, которым я охотно одолжил бы эту книгу, не будь она подделкой, – язвительно заметил банкир по фамилии Дженкинс. Кое-кто хохотнул.

– Не дотрагивайтесь до нее, говорю вам! Ни одна чистая душа не вынесет вызывания существ, описанных в этом богохульном сочинении.

– Хаггинс, вам не кажется, что плакаться насчет богохульства сейчас уже слегка глупо? – протянул образцовый делец из Сити с навощенными усами. – Ей-богу, он дойдет до того, что попытается искать заклинания в Нагорной проповеди. Я скажу так: пусть лучше эту вещь изучает ученый, чем мы, финансисты, – мы не имеем ни малейшего понятия, как проверить ее на подлинность.

Честно сказать, я тоже не имею понятия. Я исследователь, изучающий все дисциплины, воздушный змей, носимый ветром всего редкого и прекрасного. Знаю только одно: что-то внутри меня с самого начала полюбило эту книгу, возжелало перелистывать ее мягкие, как перо, страницы и тонуть в плавных завитках, украшающих ее поля. Признаюсь, этим я занимаюсь и сейчас, когда делаю паузы, набрасывая свои заметки; и янтарный свет моей лампы исчезает навек, стоит ему соприкоснуться с черными, как пустота, чернилами Евангелия от царицы Савской. Латынь достаточно лирична, чтобы никогда не наскучить, и я перевел:

«Выйди в ночь, о дух, жаждущий служить мне, о Многоокий Вьючный Зверь с Шершавым Языком. Выйди. Войди в меня семью мохнатыми языками и помани единственной рукой, помести свою руку в темнейшее место внутри меня и воплотись среди живущих, ибо ты жил, ибо ты мертв, ибо ты ушел, ибо ты возвращен, ибо ты призван, ибо ТЫ ПОДВЛАСТЕН МНЕ».

Не совсем Шекспир, но идея передана верно.

Закончив беглый осмотр книги в клубе «Сэвил», я закрыл ее и оглянулся. Видимо, мой взор был голодным и горящим, поскольку стоявший позади меня Сковил подмигнул мне, указал на книгу и вопросительно поднял плечо, обращаясь к Пайетту. Пайетт посмотрел на меня, склонив голову набок, словно сорока, потом вдруг ухмыльнулся и обратился к немногочисленной аудитории.

– Мистер Хаггинс, похоже, ваши страхи скоро будут проверены фактами, – объявил он, протягивая Сковилу бокал с шампанским, взятый у официанта, и беря другой бокал для себя. – Теперь с этой чертовой игрушкой будет разбираться наш приглашенный эксперт. Мистер Дженкинс, вы убедитесь, как я и обещал, что в этой книге заключены потусторонние силы: мистер Ломакс вам это докажет. Разве электричество – не реальная, пусть и невидимая, сила? А магнитное поле, а сила тяготения? Разве Земля не совершает путь вокруг Солнца, хотя мы не способны это ощутить, и разве не общепризнано, что таковы древние и разумные законы природы?

– Мне кажется, Галилей, будь он здесь, сказал бы кое-что насчет общепризнанности этих законов, – заметил я, заслужив несколько одобрительных хмыканий.

– Вот именно! – глубокомысленно кивнул Пайетт, сверкнув черными как смоль волосами. – Мы – люди храбрые и не можем позволить, чтобы нам препятствовали устаревшая мораль и мелкие суеверия. Кажется, книга выбрала себе хозяина, и, если так, в будущем нам нужно иметь мистера Сковила на своей стороне. Это все, что я могу сказать. Давайте не будем больше гадать, чтобы потом не жалеть об этом, – до тех пор, пока наш беспристрастный судья не вынесет свое суждение.

Поняв, что мне окончательно разрешили взять Евангелие от царицы Савской домой для изучения, я убрал перчатки в чехол и сложил все в кожаную сумку, которую принес в надежде на такой исход. Грейндж приблизился ко мне нетвердой походкой, тяжело дыша.

– Весьма вам признателен, – прошептал он, когда остальные перешли к более привычным разговорам о коммерции и ритуалах. – Вы нас спасете, сэр, вы донесете до нас конкретные факты, и мы примем соответствующее решение. Все политические перебранки уйдут в прошлое.

– Перебранки могут быть губительны для любого клуба, легко вас пони… Подождите, вы сказали «политические»? – слегка озадаченно переспросил я.

Но Грейндж уже ушел, пошатываясь, чтобы возвестить о появлении холодного фазана.

– Политические, и в избытке. Он имеет в виду роль книги и духовную угрозу, которая может исходить от нее, но также намекает на мое возможное избрание председателем клуба. – У моего локтя возник Сковил и протянул мне бокал пенящегося шампанского. – Ходят слухи. Видите ли, раньше у нас ничего подобного не было. Мне все это не нужно, я категорически откажусь, если меня принудят, но отвергать должность, которую мне еще не предложили, было бы некрасиво.

Я взял у него бокал и кивнул. Я могу почти ничего не говорить – такой человек, как он, все про меня поймет. «Старое фамильное состояние, немного поэт, младший сын, вынужден сам зарабатывать себе на жизнь». Все это они могут определить по моим манерам и одежде и, скорее всего, узнают о поколениях благородных предков по буйной шевелюре, притом что мой зашитый шейный платок вопиет о плачевном состоянии финансов.

– Скажу честно, препротивно оказаться в таком положении. – Сковил пригубил искрящейся жидкости, вращая глазами: да, аристократ, но излучающий любезность. – Не могу объяснить, почему книга не наносит вреда мне, не могу объяснить и того, почему мистер Грейндж стал так бледен с тех пор, как начал ее изучать. И почему у мистера Хаггинса появилось учащенное сердцебиение, и почему мистер Пайетт серьезно заболел. Это была не моя идея – одолжить книгу постороннему, после того как я продемонстрировал ее нашему обществу. Вы же будете обращаться с ней как можно осторожнее, да? Помимо прочего, это еще и антикварная редкость, не только эзотерическая диковина. Я рад, что обнаружил эту вещь, вне зависимости от того, какие беды она причиняет. Я безумно люблю подобные сокровища. Разве она не прекрасна сама по себе?

– Да, – сказал я, думая о неспешно выписанных буквах, складывающихся в безупречные горизонтальные линии, о долгих часах, потраченных на то, чтобы человеческая рука и воля сложили эти слова. – Да, согласен с вами. Непременно буду пользоваться перчатками.

– Весьма признателен, – ответил он, поднимая бокал.

Перед обедом я поинтересовался, от каких расстройств страдал каждый из временных хозяев Евангелия от царицы Савской, в хронологическом порядке – сперва Пайетт, потом Хаггинс и, наконец, Грейндж. Каждый жаловался на одни и те же симптомы: непредсказуемое онемение конечностей, боли в груди, полная неспособность переваривать пищу. Но я не врач, и эти подробности мало что для меня значили. После ужина и разговоров об акциях, банках, поглощениях и обрядах, творимых святыми безумцами внутри священных меловых кругов, я стал прощаться. Проходя мимо Сковила, я остановился и задал ему вопрос, не дававший мне покоя.

– Мистер Сковил, почему вы избрали себе такое хобби? – поинтересовался я. – У вас есть средства, чтобы заняться чем угодно – снаряжать арктические экспедиции, раскапывать гробницы… Почему темная магия?

Он пожал плечами, как делают очень богатые люди, когда их телу приятно легчайшее шевеление мускулами.

– Это семейное. И вообще, почему искусство? – ответил он, улыбнувшись. – Почему больницы? Почему битвы и завоевания? Почему патронаж и благотворительность? Человеку надо ради чего-то работать помимо денег, верно?

Я тоже так считал. И сейчас считаю. И тем не менее…

Мне хочется знать, поверила мне Летти или нет, когда много лет назад я сказал ей, что никогда не разбогатею. Стоит ли задаться вопросом: вдруг ей показалось, что я слишком скромен, или боюсь коварных женщин, или просто лжец? Возможно, она считала меня ветвью раскидистого дерева, которое в должное время расцветет и явит ей ароматные цветы, сверкающие на солнце.

А на самом деле наступает мучительная ясность: я – всего лишь помощник библиотекаря.

ЗАПИСКА, ВЛОЖЕННАЯ В БЛОКНОТ А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 17 сентября 1902 года

Дорогой папа!

Я хотела узнать, не скажешь ли ты мне, когда мама возвращается домой я спрашиваю потомучто Мисс черч хочет чтоб я выбрала новую одежду на весну а когда мама сдесь веселее. Если ты мне сообщиш я впишу в колендарик который она мне прислала из Флорентции.

С любовью,

Грейс

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 18 сентября 1902 года

Моя жизнь резко повернула в сторону безумия.

Сегодня между стеллажами ко мне подошел библиотекарь, источая трубочный дым и благожелательность, и я воспользовался шансом.

Моя жена прекрасна, и добра, и умна. Она заслуживает лучшего, чем пикники с холодным мясом в Риджентс-парке. И Грейс тоже, если на то пошло, хотя ей вполне хватает уток и хлеба. Не унизительно ли для человека моего происхождения выпрашивать деньги? Крайне унизительно. Но я не могу вечно слать Летти рассказы о новых исследованиях и старых книгах, ведь она принадлежит к миру искусства, о ней нужно заботиться, ею нужно восхищаться, ее хвалят герцоги и даже короли – порой я обязан писать ей о победах. Даже о таких, как прибавка к жалованью.

Библиотекарь открыл рот, чтобы похвалить меня, а я – чтобы попросить о повышенном жалованье, таком, которое окажется приемлемым для Летти и, может, даже вернет ее домой. Вдруг он остановился.

– Мистер Ломакс, у вас все в порядке? – спросил он. – Вы очень бледны, мой мальчик, а ваше выражение лица… Раньше я у вас такого не видел. Вы не слишком мало отдыхаете?

Я стоял, словно утратив дар речи, и понимал, что он прав. Мой облик был изображен неизвестным художником, и мне было невероятно трудно придать своему лицу его обычное выражение: теплота с легкой усталостью. Сердце по непонятной причине пустилось вскачь, а кончики пальцев явственно онемели.

Библиотекарь сочувственно поцокал языком:

– Боюсь, я так восторгался своим удивительным помощником, что вы перетрудились. Мистер Ломакс, идите домой, только положите мне на стол список ваших дел. Я обо всем позабочусь.

Я повиновался. Вернувшись домой и отдохнув с часок, я достал Евангелие от царицы Савской и вернулся к его изучению, попутно переводя фразы с латыни и записывая их в отдельную книжицу:

«Призывая Безымянную Старуху, Давшую Жизнь Пятерым Бледным, повели, чтобы агнец был одурманен, но не убит. А призвав Старуху, возьми выкованную тобой железную иглу и зашей слова в плоть живого агнца…»

К моему изумлению, на середине третьего абзаца у меня закружилась голова. Задыхаясь, я сорвал с лица очки. Сердце прыгало, как рыбка в солнечный летний день. Тошнота, которую я приписывал дешевой еде и недостатку в ней мяса – мой намеренный выбор, – усилилась.

Доведет ли меня древний фолиант до кончины? Может ли такой предмет вливать в меня зло через чернила? Забавно, если любителя книг убьет книга, – но бывали и более странные случаи. Я ведь изучаю парадоксы.

Я бросил свою работу и, хватая воздух ртом, распахнул окно своего кабинета, а потом завернул книгу в ту же темную ткань. Наверняка есть научное объяснение для этого феномена. Должно быть, ибо два остальных варианта не выдерживают никакой критики: либо я сумасшедший, либо на моих глазах тонкий механизм вселенной рассыпался на части.

До чего же занятные отношения установились среди членов братства. Их разговоры преследуют меня, как раз когда я отхожу ко сну, когда я грежу об удивительной и наивной улыбке Летти или о безудержном смехе Грейс. Давление в груди, ощущение, которое я приписал внезапному резкому падению температуры в Лондоне, усилилось до ломающей кости боли, словно меня ударили по сердцу железным ломом.

Может быть, все-таки стоит сходить к врачу. Или к священнику.

ПИСЬМО, ОТПРАВЛЕННОЕ КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 19 сентября 1902 года

Любимый мой!

Это ужасно, это несправедливо по отношению к тебе, но сейчас я не могу писать пространно. Прости меня. В Страсбурге нет каналов, а ты знаешь, как я успокаиваюсь при виде воды, когда нахожусь в смятении; между тем меня снова позвали, хотят провести перед герцогом, как циркового пони. Я так тоскую по дому и по хорошей пинте горького пива – хотя ты знаешь, что в пиве я ничего не понимаю, – и еще по нескольким минутам тишины.

С любовью,

Колетт Ломакс

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 19 сентября 1902 года

Онемение в руках усиливается. Каждый раз, когда я беру Евангелие от царицы Савской, оно проникает мне в вены и разливается по внутренностям, как плохой алкоголь.

Не могу заставить себя сделать с этим хоть что-нибудь. В конце концов я отложил его – но на несколько часов позже, чем следовало бы. Почту сегодня принесли как обычно, я разобрал корреспонденцию, мы сели ужинать, я почитал Грейс «Тысячу и одну ночь», поработал над переводом и наконец открыл дневник – и вот я признаюсь, что не тревожусь, отравляет меня эта губительная книга заклинаний или нет. Я хочу бороться, отчаянно хочу. Меня позорит это безволие, эта тоска. Грейс начинает замечать, а она не заслужила всего этого. Кто должен оградить ее от таких вещей, если не отец?

Всей душой надеюсь, что в руки Грейс никогда не попадет столь опасный документ, как Евангелие от царицы Савской. И что она никогда не узнает (после того как я прочитал нам вслух недавнее письмо ее матери) о множестве страсбургских каналов.

Куда же все-таки занесло мою жену?

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 20 сентября 1902 года

Мерцает свет, правда тусклый и не дающий отрадного тепла. Окидывая мыслями прошедший день, я старался припомнить каждый нюанс разговора на собрании братства Соломона, и мне кажется, что ответ где-то рядом. Библиотекарь снова высказался насчет моего изможденного вида, но я сослался на резкую смену погоды и затянувшееся отсутствие жены.

Последняя причина моих симптомов – признаюсь в этом здесь, и только здесь, – совсем недалека от истины.

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 21 сентября 1902 года

Случайно нахватанные знания о траволечении и умение найти в этом интеллектуальном муравейнике, то есть на моем рабочем месте, лучшие книги по нужной теме никогда не пригождались мне так, как сегодня, отчего день уже заслуживает упоминания. И еще сегодня вечером – и это тоже важно, пусть даже только для меня, – я впервые проконсультировался у прославленного Шерлока Холмса из дома 221B по Бейкер-стрит.

Когда я позвонил в дверной колокольчик и похожая на фарфоровую статуэтку пожилая дама с белоснежными волосами проводила меня наверх, то, к своей великой радости, я убедился, что Ватсон занимает те же комнаты, где когда-то поселился. Дверь в квартиру на втором этаже открыл именно он – Холмс как раз в это время с хохотом говорил:

– Нет, это просто преступление, что вас там не было, право же, Лестрейд дышать не мог от смеха, а Хопкинc уже никогда не будет смотреть на свисток прежними глазами.

Вот в эту обстановку непринужденного веселья я и вторгся в тот самый момент, когда Ватсон хохотал что есть силы. Невзирая на мои плачевные обстоятельства, я невольно улыбнулся ему в ответ, пожимая руку.

– Значит, вы его раскрыли? – спросил я доктора. – То… дело о китайской керамике?

– Ломакс! Я как раз собирался вам телеграфировать – да, действительно, раскрыли, и во многом благодаря вам, мой добрый друг. Я уже провинился, не вернув книгу в срок? Ладно-ладно, я только не подозревал, что у вас практикуется посещение на дому. Входите же, снаружи отвратительно. Берите стул и садитесь поближе к огню, – так приветствовал меня Ватсон, закрывая дверь гостиной.

– Благодарю вас.

– Вы знаете, как вчера сыграл «Кент»?

– Боюсь, я был слишком занят, – признался я, переступая порог комнаты в какой-то прострации.

Камин ревел, как посаженный на цепь дикий зверь, а бесшабашно захламленная гостиная пахла табаком и остатками поданного на ужин карри. Холмс, с плотно забинтованной головой, растянулся во весь рост на кушетке. Его сухопарое тело прикрывали только брюки с белыми отворотами и домашний халат. Может, он и походил немного на пугало, но, надо признать, на весьма импозантное: жилистый великан с орлиным носом и странной, резкой грацией в движениях. Когда он увидел меня, его улыбка несколько потускнела, но не исчезла.

– Мистер Артур Дэвенпорт Ломакс из Лондонской библиотеки, – медленно протянул он, затягиваясь сигаретой, которую держал в руке. Закрыв глаза, он устроился поудобнее, стараясь не потревожить повязку на лбу. – Друг Ватсона, помощник библиотекаря. Скорее всего, Кембридж, игрок в крикет, бережлив, благовоспитан, обладает неким довольно важным предметом – возможно, книгой, – а также, по закону подлости, страдает самым досадным для библиофила недугом: дальнозоркостью. Садитесь, прошу вас.

Ватсон, лукаво подергивая кончиками усов, забрал у меня пальто. И тотчас же нахмурился:

– Боже мой, Ломакс, вы что, заболели?

– Думаю, нет, – осторожно начал я, – но пусть это определит мистер Холмс.

Мой приятель не обиделся, поскольку я и не думал его задевать.

– Если понадобится, я в вашем распоряжении. Вам точно не нужен врач?

– Мне нужен детектив. А точнее, детектив и химик в одном лице.

Холмс приоткрыл один глаз, когда я сел в кресло напротив его кровати. Потом я узнал, что эта его странность притворяться скучающим – лучший способ выудить сведения. Он был весь внимание – от легкого изгиба светлой брови до пальцев босых ног.

– Кембридж, игрок в крикет, бережлив, владеет важным предметом, близорукость – все это я могу вывести сам, основываясь на том, как меня приветствовал Ватсон, и на некоторых моих физических свойствах, – заметил я. – Я читаю «Стрэнд», как, впрочем, и все. Последнее предположение – самое смелое, но даже когда я не ношу очков, след от них, скорее всего, виден у меня на носу. Но почему «благовоспитан»? Мы же с вами ни разу не разговаривали.

Я ожидал от великого детектива все что угодно, только не того, что он разразится безудержным смехом, морщась из-за поврежденных ребер. Умудрившись поклониться мне лежа и помогая себе при этом окурком, он бросил взгляд на Ватсона, который протянул мне бокал с внушительной порцией бренди. Шерлок Холмс стал бы знаменитым или скандально известным в любой избранной им сфере, подумал я. Его взгляд был острым – прямо-таки бритва.

– Мой дорогой друг, так что же вы принесли в наш дом? – спросил он, не ожидая ответа. Его взгляд вернулся ко мне. – Конечно, вы благовоспитанны, Ватсон безмерно наслаждается вашим обществом. И довольно об этом. Вас отравляют. Как и кто?

У Ватсона от изумления отвисла челюсть. Он как раз уселся на стул с бокалом, долив по пути бренди в бокал сыщика.

– Боже мой! Ломакс, это правда? Что же случилось?

Я рассказал. Ватсон сидел с горящими глазами, молча кивал во время каждой паузы и каждого нового поворота сюжета, с явным сочувствием поджимая губы. Холмс полулежал неподвижно, словно собственное изваяние из слоновой кости, – закрыл глаза, сложил пальцы домиком и чинно скрестил голые лодыжки. Когда я добрался до конца, он положил руку себе под голову и повернулся на бок, лицом к комнате.

– Мистер Ломакс, я к вашим услугам, но вы должны сообщить, – сказал он несколько театральным шепотом, – какого решения вы ожидаете от меня. Отдать дело в Ярд? Самому назначить наказание? Следить за теми, кто замешан в нем, ничего не предпринимать, пока они не совершат более тяжких злодеяний, и лишь тогда нанести удар? Правосудие в ваших руках!

– Холмс! – укоризненно произнес Ватсон, заерзав на стуле. Видимо, это был очень старый спор.

– Ватсон! – ответил сыщик, выгнув бровь.

– Это серьезное дело.

– Я подхожу к нему со всей серьезностью.

– Нет, вы изображаете из себя судью, присяжных и палача, а сейчас еще даже не октябрь. Он становится таким зимой, особенно перед Рождеством, но обычно это приходит позднее, – прибавил Ватсон, обращаясь ко мне, и с сокрушенным видом пригладил усы. – Он только что расстроил одну свадьбу посредством взлома и проникновения с последующей кражей. Признаюсь, я надеялся, что на неделю ему хватит.

– Вы были против этой свадьбы всеми фибрами души, так же как и я, и совершенно сознательно стали участником представления! – обиженным тенорком воскликнул Холмс.

– Китайская керамика, – со вздохом сказал мне Ватсон. – Совершенно сознательно? Нет, Холмс, не совсем так, в вашей фразе есть некая неточность… Ах да, слово «совершенно». А также слово «сознательно».

– Раньше подобные методы вас не смущали. Отчего же вы проявляете щепетильность именно сейчас, когда возникла необходимость притвориться экспертом по китайской керамике?

– Оттого, Холмс, что обычно наши предприятия такого рода не заканчиваются полнейшим хаосом. Обычно, когда я помогаю вам проникнуть в дом, вас не ранят и не допрашивают в полиции из-за того, что хозяин дома застукал вас за кражей своего интимного дневника. И позвольте напомнить вам, что барон Грюнер не пристрелил нас обоих лишь потому, что в него плеснула кислотой ваша сообщница, мисс Уинтер. Нет! Нет, ни слова о моей неспособности сыграть роль любителя восточных древностей. Прямо сейчас у меня нет сил на все это.

К чести Холмса, он принял если не пристыженный, то по крайней мере великодушно-сочувственный вид, выслушивая беспорядочные жалобы друга. Насупившись, он прижал руки к груди, неубедительно, но комично отстаивая свою невиновность:

– Ни судью, ни присяжных, ни палача я не изображаю. Я прошу об этом вашего друга Ломакса – он раскрыл преступление, и ему виднее, что делать дальше.

– Нет, не виднее! – воскликнул Ватсон, энергично размахивая бокалом бренди. – Ломакс, не в обиду вам будь сказано, дружище!

– Принято.

– Вы не следите за ходом моих мыслей. Если он прав насчет этого преступления – а он прав, что мне сегодня предстоит убедительно продемонстрировать, ведь иначе ему незачем быть здесь, – если он прав, то ничто из этого нельзя доказать в суде, – запротестовал Холмс, и тонкие черты его лица исказила мрачная гримаса.

Ватсон подался вперед, усы его топорщились.

– Почему нельзя доказать в суде, черт возьми? Покушение на убийство прекрасно подойдет. Из-за этого грязного дела вполне могли погибнуть четверо: Пайетт, Хаггинс, Грейндж, а теперь и Ломакс.

– Только не Пайетт, – поправил я, глотнув бренди. Приятное жжение напитка отвлекло меня от другой, более глубокой боли.

– Да, наверное, нет, – согласился Холмс, искривив тонкие губы.

– Почему… – начал Ватсон, и тут его взгляд утонул в потрескивающих язычках пламени. – А! – тихо сказал он, снова посмотрев на Холмса. – Быстрота, с которой поправился Пайетт. Пренебрежительное отношение Сковила к должности председателя братства Соломона. Да, я понял.

– Действительно поняли или ваш друг, помощник библиотекаря, должен объяснить? – раздраженно спросил Холмс. – Продолжайте, мистер Ломакс, ваши доводы представляются мне вполне здравыми. Соберите их воедино и скажите, убедят ли они суд присяжных?

Я в нерешительности повернулся к Ватсону, который сидел, выжидающе склонив голову. Если ремарка детектива и задела его, он не подал виду.

– Сковил на самом деле обнаружил старинный гримуар в потайной комнате своего фамильного дома и понял, что ему выпал редкий шанс, – медленно произнес я. – Сама книга – подлинная. Я искренне считаю, что Сковил не верит в ритуальную магию: для него это времяпровождение, а не наука. Но если он покажет книгу братству и внушит его членам, что он – единственный маг, достаточно добродетельный и рачительный, чтобы с ней обращаться, они сами пожелают видеть его своим старейшиной. И вот он выбрал нужный яд и по очереди давал книгу своим товарищам, отравляя их. Чтобы его не заподозрили в стремлении захватить власть и чтобы не создавать для себя очевидного мотива, который обнаружат в случае чьей-нибудь смерти, он включил в свой план Пайетта. Сковил будет сторониться председательства, как и подобает истинному праведнику, – и вместо него выберут Пайетта, который ему доверяет. Пайетт заявил, что, изучая Евангелие от царицы Савской, он страдал от тех же симптомов, но, возможно, он их симулировал, распространяя слухи, чтобы в клубе не удивились болезни Хаггинса. Пайетт и Сковил готовились править железной рукой.

– С какой целью, интересно знать, хотя не сомневаюсь, что вы правы, – задумчиво произнес Холмс, постукивая указательными пальцами.

– Хотите, чтобы вам объяснил мой друг, помощник библиотекаря? – спросил Ватсон сухим, как зола в камине, голосом.

Холмс чуть дернул головой.

– Да, продолжайте, мистер Ломакс, прошу вас, – попросил он, и я понял, что с его стороны это жертва во имя примирения, поскольку весь разговор был полон зашифрованных смыслов.

Ватсон коротко улыбнулся и вновь сосредоточил внимание на мне.

– Деньги, – сказал я и пожал плечами, извиняясь за представителей своего класса. – Бывают люди, для которых деньги – это религия. Больше, еще больше! Сковил – из тех, кто хорошо скрывает эту склонность: внешне открытый, но своего не упустит. Он любит ценные вещи, так он мне сказал, а подобные предметы имеют немалую цену. Пайетт с виду показался мне более жадным, но не это главное; Сковил искусно замаскировался, чтобы они могли вертеть братством как хотят. Это всегда был скорее клуб бизнесменов, чем оккультная школа. Что до возможных претендентов, стоит лишь дать Евангелие от царицы Савской на дом любому выскочке – и тот сразу заболеет и сдастся. Но если честно, мистер Холмс, я согласен с Ватсоном: не понимаю, почему нельзя подать на них в суд за отравление предполагаемых друзей.

Сыщик вяло махнул рукой:

– А Ватсон тем не менее понимает, особенно теперь, когда вы так ясно изложили дело. Дружище, объясните вашему другу, помощнику библиотекаря, юридические сложности.

Ватсон подавил смешок и закатил глаза к небу.

– Боюсь, никто не может сказать, где и когда был подмешан яд, – сообщил он, справившись с шутливым гневом. – Книгу обнаружили, представили людям и потом выдавали на руки. Следовательно, среди членов братства…

– Она побывала у всех, а значит, подозреваются все, – понял я и вздохнул. – Ведь они убеждены, что и Пайетт заболел от этого текста. А Сковил признался мне, что ему претит мысль о председательстве. Но позже он мог бы просто заявить, что дела или что-нибудь еще помешали ему исследовать находку и он остался невредим. Ничто не связывает его с ядом напрямую.

– Когда вы впервые начали его подозревать? – поинтересовался Холмс, вытаскивая из-под подушки портсигар. – У вас острый глаз и не менее острый ум, но вы не детектив. Я ученый, как и вы, и могу понять ваше нежелание верить в действие сверхъестественной силы, но почему вы сочли, что за всем этим стоит именно Сковил?

– Он прямо предупредил меня, вручая книгу, чтобы я обращался с ней бережно, – вспомнил я. – Мне это показалось… чрезмерной предосторожностью. Я – библиофил и помощник библиотекаря и не нуждаюсь в подобных напоминаниях.

Кивнув, Холмс достал из кармана халата спички и зажег новую сигарету, наблюдая, как дым спиралью поднимается вверх. Ватсон положил ногу на ногу, размышляя. Некоторое время мы сидели молча.

– Мистер Ломакс, вас тревожит что-то еще, – сказал Холмс, когда прошло несколько бесконечных секунд. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Разве что убрать из Страсбурга все каналы.

– Прошу прощения?

– Нет, – сдавленным голосом ответил я. – Это вам не под силу.

Бледный профиль знаменитого детектива не шелохнулся, Холмс лишь скосил на меня глаза, но взгляд его мелькнул, как вспышка. В нем было многое – кошачье любопытство, интеллектуальный интерес, – но, помимо прочего, искренняя доброжелательность, подтвердившая то, о чем я давно догадывался как читатель. Доктор Ватсон терпит общество Холмса не потому, что они очень различны и поэтому дополняют друг друга, но потому, что в душе они очень похожи.

Меня посетила тревожная мысль. В таком случае мне придется испытывать к Холмсу симпатию, понял я. Симпатию, несмотря на его театральное поведение, поспешные комментарии и какое-то ребяческое стремление постоянно быть в центре внимания, что достигается попеременно стремительными, лихорадочными движениями и полной неподвижностью. Признаюсь, эта перспектива несколько смутила меня.

– Ну и ладно, – сказал Холмс, едва прикрыв зевок тыльной стороной руки, и в этом снова заключалось тайное послание.

Он не хотел сказать, что ему неинтересно; он давал понять, что мне нет нужды говорить о своей боли. Вся моя настороженность сразу улетучилась.

– Дружище Ватсон, вы по-прежнему не считаете, что в этом деле мы представляем закон? – продолжил детектив, уже более серьезным тоном. – Больше всего мне хочется получить ощутимый результат. Мы вынесем решение сами или отдадим под суд аристократов, которых объявят невиновными после всего лишь трехминутного разбирательства? Оставляю решение за вами и помощником библиотекаря.

Слова «помощник библиотекаря», конечно, звучали снисходительно. Но это было не обычным, ничего не значащим обозначением должности. Это было уважение под видом снисходительности. Я невольно рассмеялся. Ни тот ни другой не обратили на меня внимания. Холмс продолжал созерцать потолок и курить, а Ватсон тер кулаком лоб.

– Хорошо, – сказал Ватсон, допивая бренди. – Холмс, вы сегодня проверите утверждения Ломакса?

– Ну, если он хочет этого от меня… – небрежно произнес Холмс.

– Если он хочет этого от вас и если он прав, могу ли я предложить следующие шаги?

– Безусловно! – поддержал я его.

– Вы знаете, что в таких вопросах я следую вашим советам, в той же степени верно и обратное, – едва слышно пробормотал сыщик.

– Первое, – с пафосом произнес Ватсон, подняв палец. – Мы сообщаем Майкрофту Холмсу – брату моего друга, который вращается в очень высоких кругах, – что он должен наблюдать за Себастьяном Сковилом и чинить ему препятствия, когда сочтет нужным.

На лице детектива промелькнула легкая ухмылка, которая снова сменилась – со скоростью молнии – сдержанной невозмутимостью.

– Второе, – продолжил Ватсон, разогнув следующий палец. – Пока мы не можем сделать так, чтобы Пайетт получил по заслугам, но, может быть, следующее заседание братства Соломона посетит какой-нибудь инспектор – для расследования анонимной жалобы? Этот инспектор будет знать все подлинные обстоятельства дела и получит задание: как можно более открыто продемонстрировать, что он верит в виновность Пайетта, который отравил своих товарищей. Достаточно смутных намеков на обвинения. По меньшей мере это будет унизительно. Пайетт начнет терять доверие среди братьев, а в коммерции доверие – это все. Скажем, пошуметь как следует в клубе «Сэвил», может быть, даже надеть на этого негодяя наручники и тем безнадежно загубить его репутацию. Вдруг от испуга он признается? Но даже если нет, будет поздно. Маховик начнет крутиться.

– Браво! – вскричал Холмс, приподнявшись на локте, и его глаза весело сощурились. – Я о таком не подумал, но это может оказаться самой действенной из временных мер.

– Обо всем подумать нельзя, – отозвался Ватсон.

Я подошел к кушетке, держа предмет нашей беседы в руках, и передал его Холмсу. Тот достал из кармана халата носовой платок, обернул им руку и лишь потом принял от меня улику, возложив ее на прикроватный столик. Когда Холмс повернулся ко мне, его серые глаза были тревожно сощурены. Я знал, что именно он сейчас спросит, и страшился этого.

– Вы хотите, чтобы я сегодня проверил это на яд? – тихо спросил он. Я кивнул. – Симптомы, которые вы отметили и от которых, боюсь, вы страдаете, достаточно ясно свидетельствуют о… Вы хотите, чтобы я подтвердил наличие аконитина?[9]

– Сегодня я почитал книгу о растительных ядах, чтобы не тратить ваше время, и, мистер Холмс, мое непрофессиональное заключение именно таково, – согласился я.

– Аконитин! – ахнул Ватсон. – Ломакс…

– Я не… не слишком долго подвергался его воздействию, – чуть приврал я.

– Но, друг мой…

– Ватсон, он молод, энергичен и крепко сложен, – отчеканил детектив так, словно был наделен властью решать исход событий. – Пожалуй, он моложе нас лет на двадцать. Мистер Ломакс, сколько вам лет?

– Двадцать девять, – признался я.

– Ха! Видите? – воскликнул Холмс, как будто забил мяч, и наставил большой палец на Ватсона. – Доктору было двадцать девять, когда мы встретились. Пуля не смогла убить его на поле боя, брюшной тиф тоже не сумел прикончить этого бродягу. Мистер Ломакс, у меня есть все основания рассчитывать на ваше полное выздоровление. Когда вам двадцать девять, вы непобедимы.

– Факт, который я не раз приводил в доказательство совершенно иного соображения, – пробормотал Ватсон, бросив взгляд на повязку детектива.

– Ценю ваше доверие, джентльмены, – рассмеялся я, отсалютовав им рукой. – А также вашу помощь.

– Не останетесь еще на один бренди? – деликатно спросил Ватсон, когда я надевал пальто.

Он хотел лишь приободрить и успокоить меня, но, несмотря на все его благородные намерения, я был не в том настроении, чтобы продолжать беседу. От аконитина никакого средства нет. Только покой, сила воли и, пожалуй, судьба.

– Мне надо домой – дочка будет волноваться, – сказал я.

– Приятно было познакомиться, – сказал Холмс. Как ни странно, его слова прозвучали искренне. – Отдохните, дружище, остальным займусь я.

Я раскланялся с двумя друзьями и решил пройтись пешком – от Бейкер-стрит было совсем недалеко до нашего дома в Вест-Энде. Прогуливаясь, я думал об архитекторах домов, мимо которых я проходил. Внушительные каменные фасады, аккуратная кладка, единообразие багровых кирпичей. Посещала ли тех, кто платил за возведение зданий, мысль о настоящих создателях этого величия? О людях с крепкой хваткой и мозолистыми пальцами? Видят ли капиталисты, вроде Сковила, красоту труда и мастерства, или для них все растворилось в фунтах и пенсах? Если верно последнее, как они умудряются с этим жить?

Впрочем, вряд ли я мог дать вразумительный совет насчет того, как надо жить.

Построить дом – это ремесло, думал я, неспешно ставя одну ногу точно перед другой, как на тропинке. Построить жизнь – это искусство, и я, очевидно, утратил к нему склонность. И могу ли я взяться за воспитание человеческого существа – живого, дышащего человеческого существа по имени Грейс, которая в возрасте двух лет выжила после острого приступа крупа лишь благодаря неистовому сопротивлению своей матери и безмолвной поддержке от меня, объятого ужасом, – как могу я воспитывать это человеческое существо бок о бок с той, которая, очевидно, не любила меня и, возможно, не собиралась полюбить?

Пронизывающий ветер наполнял ноздри неуловимой горечью, а редкие капли дождя хлестали по коже. Я был в отвратительном расположении духа, как я теперь понимаю, и к тому же весьма опасном.

Впервые в жизни мне хотелось причинить кому-нибудь боль.

И, как помощник библиотекаря, я принялся каталогизировать это ощущение.

Какую именно боль я намеревался причинить? Бессмысленная драка в пивной, которая скоро позабудется? Безрассудное нанесение вреда самому себе? Сладкая личная месть?

И тут меня, как пощечина, хлестнуло слово – «развод»!

Отвратительное это событие – развод, редкое и оттого еще более отвратительное. Если бы больше людей расставались друг с другом официально, возможно, было бы не так стыдно. Но в тот же миг я понял, что не смогу подвергнуть Летти подобному испытанию. Ведь я по-прежнему ее люблю. Она так хорошо понимала мои шутки, искоса глядя на меня и улыбаясь, а ее верхние ноты были слишком чисты, чтобы выбросить ее на прозаические улицы.

Нет, понял я. Это крайне одностороннее допущение. Прежде всего, я никогда не подвергну такому испытанию Грейс. Не важно, кто ее мать и где эта женщина сейчас.

Придется что-нибудь придумать.

Я только что пришел к себе, весь дом спит. По какой-то причине я развернул кусок ткани с Евангелием от царицы Савской и взял книгу с собой, укладываясь. Заклинания абсурдны, суждения либо отвратительны, либо смехотворны, несмотря на изящество латинского текста, да и вся церемониальная магия – один большой вздор.

И все же… Эта книга – чудо. В ней есть очень старые копии очень старых заклинаний, составленных давно умершим ученым, даже если царица Савская не имеет к ней никакого отношения.

А если имеет? Вдруг африканская царица, облаченная в багровые, пурпурные и оранжевые шелка, с умащенной благовониями кожей, сияющей ярче золота, что стекает со всех ее подвесок, прослышала о далеком монархе, который тоже любит мудрость – так, как другие мужчины любят драгоценные камни? Вдруг она гадала на него по отполированному кварцу и увидела своего двойника, хотя царства их были удалены друг от друга, и поняла, что ей суждено встретиться с ним или вечно жалеть о его отсутствии? Вдруг при ее появлении перед троном Соломона явилось божество, наподобие удара грома, и они принялись записывать свои темные тайны?

Евангелие от царицы Савской покоится сейчас на подушке Летти, но завтра я найду для него более безопасное место. Не могу и думать о том, чтобы вернуть книгу.

Изнеможение заявляет о себе; пока я пишу эти строки, тело мое восстает против напитавшего его яда. Проснусь ли я после того, как этой ночью сон призовет меня, совершенно не ясно. Если проснусь, то жизнь моя должна наладиться, в этом я уверен. Я знал проблески подлинного счастья – с Летти, которая научила меня мечтать; с Грейс, ради которой я могу жить, чтобы, если повезет, увидеть, как исполняются ее мечты. Но сейчас мое сердце глухо пульсирует, перекачивая лишь прах и тоску, и я должен отдаться забвению, в надежде очутиться там, где должно.

Если я не проснусь на Земле, молю Бога, чтобы Летти этого не застала. Я всей душой желал видеть ее счастливой и твердил ей об этом с первых дней.

ТЕЛЕГРАММА С БЕЙКЕР-СТРИТ В ЛИССОН-ГРОВ, 22 сентября 1902 года, с пометкой «СРОЧНО»

ИССЛЕДОВАЛ БЕЛЫЕ ЗАЩИТНЫЕ ПЕРЧАТКИ ОБНАРУЖИЛ ВНУТРИ ВЫСОКУЮ КОНЦЕНТРАЦИЮ ШЛЕМНИКА АКОНИТИН НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ПРИНИМАТЬ ВНУТРЬ ВСАСЫВАЕТСЯ ВО ВРЕМЯ ПРИКОСНОВЕНИЯ ОСОБЕННО РУК ВСЕ ВАШИ ТЕОРИИ ПОДТВЕРДИЛИСЬ ПРИДУМАНО КОВАРНО НО СОГЛАСИТЕСЬ ОЧЕНЬ ЛОВКО УЛУЧШИЛОСЬ ЛИ ВАШЕ СОСТОЯНИЕ ПЕРЧАТКИ ВЕРНУТСЯ К ВАМ С ДНЕВНОЙ ПОЧТОЙ СООБЩИТЕ КОГДА ПЛАНИРУЕТЕ ВСЕ ВОЗВРАТИТЬ БРАТСТВУ ИНСПЕКТОР БУДЕТ НАГОТОВЕ ПО ПЛАНУ ВАТСОНА ТИРЕ Ш

ТЕЛЕГРАММА ИЗ СТРАСБУРГА, ГЕРМАНИЯ, В ЛИССОН-ГРОВ, 22 сентября 1902 года, с пометкой «СРОЧНО»

СЭР С СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЕМ ВАМ О СЕРЬЕЗНОЙ НЕПРЕДВИДЕННОЙ СИТУАЦИИ ВАША ЖЕНА МИССИС КОЛЕТТ ЛОМАКС ПОЧТИ ДВЕ НЕДЕЛИ ЛЕЖИТ С ПНЕВМОНИЕЙ В СТРАСБУРГЕ ОНА УВЕРЯЛА НАС ЧТО ВСЕМУ ВИНОЙ УСТАЛОСТЬ И ВОКАЛЬНАЯ ПЕРЕГРУЗКА ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ПОСПЕШИТЕ В ОТЕЛЬ ЖОЗЕФИНА ПОСКОЛЬКУ ОНА НЕ В СОСТОЯНИИ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ В ОДИНОЧКУ ИЛИ ПЕРЕВЕДИТЕ ДЕНЕГ НА СОПРОВОЖДЕНИЕ ТИРЕ МДУ ЭСКВ АДМИНИСТРАТОР ТРУППЫ

ПИСЬМО, ОТПРАВЛЕННОЕ КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 22 сентября 1902 года

О мой Артур!

Я солгала тебе, это просто отвратительно и заставляет меня видеть себя такой, какая я есть: женщина, которая скорее выдумает какого-нибудь герцога, чем проговорится, что спала на заплесневевших простынях. Сейчас мне тяжело даже поднять перо, поэтому быстро признаюсь: я действительно больна, и серьезно, к моему полному смятению. Я даже толком не выходила в Страсбург, только спряталась в этой крысиной дыре, которую заказали под видом отеля, но надеюсь, что ты устроишь мне осмотр достопримечательностей, когда приедешь. Если приедешь.

Прости меня, молю. Ты говорил, что желаешь только одного: чтобы я была счастлива, а я поняла тебя неправильно и самым ужасным образом вообразила, что тебе нужен жаворонок в клетке, а не вольная певчая птица. Так или иначе, я придумала целого герцога, чтобы ты не беспокоился, но дальше продолжать в этом духе я не могу. Тут вмешалась еще и гордость. Я знаю, ты был против этого турне, но мне так хотелось чувствовать себя нужной в своем деле, и я не могла признать, что ты был прав и что рано или поздно мне подвернется ангажемент получше. Даже если ты зол, на что у тебя есть полное право, пожалуйста, забери меня из этого уголка преисподней.

Всегда твоя,

Колетт Ломакс

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 22 сентября 1902 года

Сегодня я чуть не бежал по узким промежуткам между стеллажами, задыхаясь и страдая от головокружения, когда один новый сотрудник сказал мне, что в холле меня срочно хочет видеть моя гувернантка (мисс Черч не записана в библиотеку). Хрупкие железные навершия сегодня подверглись с моей стороны довольно грубому обращению, когда я мчался навстречу очередным плохим новостям, – на сей раз, как мне представлялось, они касались моей маленькой девочки.

Когда я увидел, что Грейс, крепко сжимая куклу, стоит рядом с мисс Черч, спокойная и невредимая, мое сердце снова забилось в обычном ритме. Скажем так, не совсем в обычном, поскольку оно продолжало испытывать на себе действие аконитина, впитанного через перчатки со шлемником. И все же я ощущал себя более здоровым, чем накануне ночью. Несмотря на мою слабость и худобу, оказалось, что убить меня труднее, чем я думал, пусть и не так трудно, как Ватсона.

– Какого черта, что случилось? – воскликнул я, подходя к мисс Черч и вглядываясь в ее красноватое, немного недовольное лицо.

– Вы ж, наверное, читать-то умеете, или вы хотите, чтоб всякие вроде меня вскрывали вашу почту? – парировала она. Справедливый ответ на глупый вопрос. – Тут написано: «Срочное». Так что случилось-то? Где миссис?

Я пробежал глазами послание, не смея дышать.

Потом громко ахнул.

Договорившись с мисс Черч, что в ближайшие несколько дней она посидит с Грейс без меня, и поцеловав на прощание мою дорогую дочурку, я бросился к выходу. Остановил меня пожилой джентльмен, возвращавшийся с обеда с такими же седыми, как он, коллегами. Волосы библиотекаря изящно вились, веселые карие глаза горели искорками. Он протянул руку, словно приготовился похвалить меня перед своим окружением.

Мне было совершенно не до того. В этом мире есть вещи поважнее, чем место в Лондонской библиотеке, – хотя их и немного. Я двинулся дальше. Но библиотекаря окружали люди, в которых я наконец узнал благотворителей, и эта группа преграждала мне путь.

– Мистер Ломакс, у вас все в порядке? – спросил библиотекарь.

Смеясь, я кивнул:

– Да, все расчудесно! Видите ли, у меня серьезно заболела жена. Я должен привезти ее домой из Страсбурга.

– Ах вот что! – ответил он, округлив глаза. – Весьма сочувствую.

– Не сочувствуйте, сегодня я жив и в состоянии поехать к ней, а она уже неделю прикована к постели, так что все идет как нельзя лучше, – заверил я. – Вернусь дня через три-четыре, сэр. Прощайте!

– Но я хотел с вами поговорить! – крикнул библиотекарь мне вслед, пока я пробирался между озадаченными покровителями.

– Времени нет!

– Мистер Ломакс, но я собирался повысить вам жалованье, учитывая ваше беспримерное прилежание! Позвольте мне хотя бы сделать это предложение.

– Я принимаю его! – радостно крикнул я, подбегая к двери и широко раскинув руки.

– Замечательно! – воскликнул библиотекарь.

Очевидно, мы подняли слишком много шума для холла Лондонской библиотеки: прибывающие читатели, как и потрясенные благотворители, начали поворачивать головы и недоуменно смотреть на нас.

– Великолепно! Соответственно, я исправлю сумму вашего жалованья и внесу ее в бухгалтерские книги. Страсбург, говорите? Доброго пути, мистер Ломакс!

Я пишу эти строки в вагоне второго класса, двигаясь по тому же маршруту, что и Летти. Пальцы еще не слушаются, и поэтому буквы получаются неуклюжими, но до красоты почерка мне сейчас совершенно нет дела. Городки с церковными шпилями и впрямь напоминают открыточные виды, как сказала моя жена, и, глядя на них, я понимаю, какую смертельную скуку они навевали на Летти. Какими утомительными, вероятно, были ее переезды, но еще отвратительнее была необходимость находиться в антигигиеничных условиях. Если Летти на чем и настаивает, так это на абсолютной чистоте.

Мелкие подробности нахлынули на меня по мере приближения к жене: крошечный зазор между ее передними зубами, легкий аромат ее кожи и та особенность, что если Летти захочет выгнуть только одну бровь – это непременно будет левая. В ней столько необычного. Она тщеславна, как всякий артист, и в то же время яростно защищает своих коллег-певцов и никогда не гордится собой больше, чем позволяют приличия. Она беззастенчиво отвергает произведения, которые все считают важными, а она – банальными. Всегда подробно рассказывает о еде, напитках и роскошных пейзажах, а будучи в дурном настроении, читает Шекспира. Она не хочет больше детей, говоря мне: «Но, дорогой, сколько еще жертв, по-твоему, должно принести мое тело?» – однако разорвет голыми руками волка, если тот будет угрожать Грейс. Ее нет со мной, но она любит меня.

Не понимаю, как я мог забыть: если говорить об изучении сложных материй, то Колетт всегда была самым восхитительным из парадоксов.

Брэдфорд Морроу

ТАЙНА МОЕГО НАСЛЕДСТВА

Брэдфорд Морроу вырос в Колорадо. В юности участвовал в благотворительной программе помощи Гондурасу. Окончив Университет Колорадо, Морроу получил грант Фонда Данфорта и продолжил обучение в Йельском университете. Владел книжным магазином в Санта-Барбаре, штат Калифорния. В 1981 году Морроу переехал в Нью-Йорк, где стал редактором литературного журнала «Перекрестки» и начал писательскую карьеру. Его первые пять романов («Приходите в воскресенье», «Альманах», «Тринити-филдз», «Подарок Джованни» и «Перекресток Ариэль») доступны в электронном формате. Произведения Морроу публиковались в различных антологиях и периодических изданиях.

Морроу живет в Нью-Йорке уже более тридцати лет. В настоящее время он входит в ученый совет колледжа Барда и преподает там литературу. Он – лауреат литературной премии Американской академии искусств и литературы, стипендии Гуггенхайма, премии О. Генри и премии издательства «Пушкарт». Его редакторская деятельность отмечена премией Норы Маджид.

Посвящается Питеру Страубу

Тех же людей, кто собьется С правой дороги, нарушив Мира закон вековечный, Горький исход постигает.

Боэций. Утешение философией [10]

Когда умер отец, оказалось, что я получил в наследство более полусотни Библий, но утешения мне это не принесло, напротив, – напомнило о том, что я всю жизнь был безбожником. Чтобы насолить отцам, дети полицейских порой вступают на преступный путь, а дети учителей становятся недоучками; я же с ранних лет стал ярым атеистом, в пику самозабвенному пастырству отца. По воскресеньям, сидя с матерью на церковной скамье и слушая отцовские проповеди, я послушно кивал вместе с паствой, когда отец останавливался на самых важных тезисах Священного Писания. По правде же говоря, в эти минуты я витал в облаках, думая о чем-нибудь непристойном. Его последний день за церковной кафедрой, его последний день жизни ничем не отличались от остальных. Не помню, о каких именно распутствах я мечтал, но, вне всякого сомнения, мои подростковые эротические фантазии шли вразрез с отцовскими нравоучениями.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем он оставил мне эти священные книги. Мать объяснила мне все, когда мы с ней и моим младшим братом Эндрю возвращались с похорон в машине. Объявив о моем необычном наследстве, она сказала:

– Он денно и нощно переживал за тебя. Оставил книги тебе, чтобы ты их прочел и, быть может, нашел свой путь к Господу.

Я не хотел показаться неблагодарным и потому воздержался от комментария: «Одной Библии было бы вполне достаточно».

– Не выбрасывай их, Лиам, – попросила мать. – Не предавай его память.

– Постараюсь, – как можно искреннее ответил я.

– И никогда не забывай, как сильно он тебя любил, – закончила она, прослезившись.

– Не забуду, – на этот раз совершенно искренне сказал я, опасаясь, что она влетит в придорожное дерево.

Мама была добрым человеком, и ее помыслы были такими же возвышенными, как и отцовские. Тем не менее оба сильно ошибались, рассчитывая, что я засяду в комнате, засуну подальше комиксы и приставку, отключу телевизор и примусь за Книгу Бытия. Я выглядел старше своих четырнадцати лет, но был упертым как баран, и гормоны во мне бунтовали без моего согласия. Я вполне мог закрыться на замок и безвылазно читать запретные книжки, но к Священному Писанию меня совершенно не тянуло. Чтобы успокоить мою бедную, убитую горем маму, я перетащил коллекцию Библий к себе в спальню и положил туда, где лежали вульгарные романы в бумажной обложке – «Над пропастью во ржи», «Кэнди», «Любовник леди Чаттерлей» и так далее.

Все шестьдесят три святые книги казались мне уродливыми чудищами самых разнообразных мастей: в черных кожаных переплетах с ободранными краями, в потертых тканевых обложках, в безвкусном дерматине с кричащим орнаментом. Почти все были огромными, особенно в сравнении с моей давно не раскрывавшейся карманной Библией, и их размеры устрашали меня не меньше содержания со всеми его правилами, назиданиями, высокопарными нравоучениями и миллионами архаичных слов. Я был поражен, когда увидел, что примерно у десятка из них – деревянный корпус с медными и серебряными защелками, которые не открыть без ключа. Я решил, что когда-нибудь, может, и поищу ключи, но спешить было некуда – читать это я все равно не собирался. Во всех книгах были одни и те же слова, одни и те же безумные сказки, так какая разница?

Следует сразу упомянуть о том, что мой отец, преподобный Джеймс Эверетт, пастор Первой методистской церкви города, умер не от естественных причин. Он был крепок телом и по-старомодному привлекателен, с ямочкой на подбородке, пышными волнистыми волосами и румяными, как у юноши, щеками. Ему было под пятьдесят, но выглядел он гораздо моложе благодаря отсутствию вредных привычек и прекрасной наследственности: его родители, бабушки, дедушки, прабабушки и прадедушки были долгожителями. Отец никогда не курил, даже трубку. Ежегодно на Рождество он позволял себе пропустить стаканчик эгг-нога[11] с ромом, отчего его щеки румянились еще сильнее, но в остальное время не пил ничего, кроме причастного вина, и был трезвее, чем Мэри Бейкер Эдди[12]. Зимой он надевал огромную дубленку, брал лопату и чистил от снега подъездные дорожки нашего и соседского дома, летом же подстригал лужайки, одетый в белую рубашку с пристежным галстуком и соломенную шляпу. В мои обязанности входило пропалывать мамины цветочные клумбы. Отец был помешан на физкультуре и каждое утро выполнял по сто приседаний, а перед сном – по сто отжиманий. Больше всего он любил ходьбу. Он всюду ходил пешком, а в дальние поездки вместо нашего древнего, как динозавр, семейного универсала брал велосипед и ехал на нем прямо, словно Эльмира Гулч из «Волшебника страны Оз», но не скалясь, как ведьма, а улыбаясь, легко и непринужденно.

Он был стройным, как тростник, и жилистым, как кусок вяленой говядины. Некоторые мои друзья считали его занудой, и я не слишком спорил с ними, но прекрасно знал, что в драке мой отец уделал бы любого из их папаш одной левой.

Ума не приложу, откуда у него взялись недоброжелатели. Все мы считали, что он был одним из самых любимых и уважаемых жителей города. Те, кто его знал, включая прихожан, чиновников, всячески стремившихся заручиться его поддержкой на выборах, и прыщавых бакалейщиков, скупавших у отца органические овощи и стейки коров свободного выгула, соглашались в одном: отец не мог просто так взять и умереть. Светловолосая и кареглазая учительница воскресной школы Аманда – вот уж действительно «достойная любви», если переводить ее имя с латинского, – сказала, когда мне было лет десять-одиннадцать, что мой отец «слишком хорош, чтобы попасть в ад, и слишком полезен Господу на земле, чтобы отправиться в рай». Тогда мне стало жаль отца: я представил его в виде бескрылого ангела, не способного попасть ни в благоухающие райские кущи, ни в адское пекло и вынужденного вечно ходить по земле, со жвачкой на подошвах ботинок. Впрочем, моя жалость не длилась долго, ведь в ад и рай я не верил, – и, тихо хихикая, я предался фантазиям о том, как раздевается перед сном милая, фигуристая Аманда, которой не было еще и двадцати.

Да, я морщил свой веснушчатый нос при мысли об истовой вере отца и его консервативных взглядах, но теперь скучал по его унылым застольным молитвам и вспоминал, как он всегда накладывал нам с братом приготовленные мамой мясо, овощи и пюре. Я вспоминал, как внимательно он читал школьную газету и говорил о том, что в ней можно улучшить. Как он пытался быть обычным отцом и водил нас на футбольные матчи, как он сидел под пляжным зонтом во время ежегодной поездки в Джерси, пока мы с Эндрю визжали и плескались в воде с зелеными водорослями. Больше всего я скучал по отцовскому теплу; так, должно быть, скучает быстрорастущая лоза по решетке, вокруг которой должна виться. Отец продолжал любить меня, хотя я сбился с пути и в последнее время доставлял ему одни лишь неприятности.

На похоронах собралось больше сотни горожан. Пришлось слушать разговоры о том, почему отец упал с лестницы, ведущей из церковной канцелярии в подвал, после впечатляющей – по крайней мере, по мнению прихожан – проповеди о грехе алчности и благодатности пожертвований. Прежде чем взойти на кафедру и произнести ее в тот злосчастный день, отец добрых две недели обсуждал проповедь с мамой, и я запомнил ее настолько хорошо, что стало аж тошно. Живя в одном доме с пастором, ты, нравится тебе это или нет, узнаешь о практической стороне богослужения, о его механизмах, о том, что творится за кулисами церковной службы. Быть священником не значит постоянно возноситься в заоблачные дали, раздавать добрые советы и служить для всех путеводной звездой. Это значит платить церковную десятину, следить за тем, чтобы пожертвования текли в храм, как материнское молоко, – о Аманда! – платить наемным работникам, чинить протекающую крышу, менять разбитые хулиганами витражи. Церковь – некоммерческое учреждение, поэтому отец не платил налогов, а вот страховка была необходима, как и множество других вложений, позволявших держать ковчег на плаву и пускать дым в глаза прихожанам, – по крайней мере, так я считал, глядя на все с угловой скамьи на галерке и зная, что Люцифер поджидает меня с распростертыми объятиями в глубинах ада.

Проще говоря, отцу всегда не хватало денег.

Коммунальные услуги он всегда оплачивал с опозданием. Счета за прошлогодний косметический ремонт были просрочены. Церковный орга́н нуждался в реставрации и простаивал уже год, заменившее его пианино тоже успело расстроиться. Даже отцовское жалованье находилось под угрозой. Уверен, что на каждую проблему, которую мои родители обсуждали вечерами, взявшись за руки, приходился десяток неизвестных мне бед. Как-то раз я вошел к ним, притворился, что случайно услышал о денежных затруднениях, вот только сейчас, и вызвался устроиться на вечернюю работу.

– Лиам, твое стремление похвально, – ответил отец, – но ты неверно все истолковал. Не стоит беспокоиться, у нас все хорошо. Учись спокойно, на все остальное – воля Божья.

Да, он часто изъяснялся в возвышенных терминах. Он произнес эти слова искренне, так сильно волнуясь, что ямочки на щеках и подбородке едва не разгладились. Открытые голубые глаза изо всех сил старались убедить меня в правоте его слов. Если бы не эта искренность, я мог бы воскликнуть: «Пощады!» – или, того хуже, засмеяться. Но ничего такого не произошло, и я вышел из гостиной с чувством выполненного долга. Я предложил помощь, но получил отказ. Я умыл руки, наподобие Понтия Пилата, пусть и не так решительно.

Никто из присутствовавших на похоронах не сказал открыто, что отца столкнули с лестницы. Никто не заикнулся о том, что он от имени церкви влез в долги, в серьезные долги. И никто не предположил, что ради денег пастор связался с сомнительными субъектами – пусть набожными, пусть регулярно посещавшими церковь, но все же людьми, для которых и придумали презрительный термин «субъект».

Сплетники ни о чем не заявляли прямо. Из обрывков разговоров я составил картину случившегося – так, как это мне представлялось. В зависимости от интонации слова «вот молодец» могут быть похвалой или обвинением. Я понимал это, несмотря на юный возраст, и ходил между собравшимися, принимая соболезнования, никому не доверяя, стараясь прочесть в каждом взгляде признание вины. За мной семенил брат, еще не полностью осознавший внезапную потерю отца. Я был потрясен не меньше Дрю, но старался держаться стойко, скрывая смятение. Мой отец был в самом расцвете сил, занимался спортом, правильно питался, не имел вредных привычек, вовремя ложился спать, вставал с петухами. И пусть в церковных делах он спотыкался, на церковной лестнице после воскресной проповеди он споткнуться не мог. Это я знал наверняка.

А вот коронер не был так уверен. Симптомов сердечного приступа и других проблем со здоровьем, из-за которых отец мог упасть или потерять сознание, не обнаружили, и основная версия заключалась в том, что он просто поскользнулся. Полная чушь, если учесть, что он тысячи раз спускался по этой лестнице; она была прекрасно освещена и даже не скрипела, хотя в целом церкви не помешал бы ремонт. Для меня все было ясно: здоровье отца здесь ни при чем, лестница тоже, и уж точно он не совершал самоубийства. Христос был куда более склонен к суициду, чем мой отец. Нет, я твердо знал, что его столкнули. Единственным камнем преткновения оставалось отсутствие свидетелей. В тот день рядом с отцом никого не видели, и никто не слышал, как он упал или кричал. Я отгонял от себя мысль о том, с каким звуком треснул отцовский череп – возможно, примерно так же утром того дня хрустнула и раскололась дыня, которую он в рассеянности уронил, – и вспоминал притчу о дереве, что валится беззвучно, ведь в лесу никто не услышит его падения. Все это выглядит жалко, но новые эмоции были мне совершенно незнакомы, и я приспосабливался в меру своих возможностей. Я не спал по ночам, забросил приставку и включал телевизор без звука, чтобы не умереть со скуки. Я повидал всех знакомых отца, с которыми он встречался в последние несколько месяцев, но ни один не вызвал у меня подозрений.

Вечером в день гибели отца к нам зашел полицейский и задал маме несколько вопросов. Она была потрясена и толком не понимала, о чем ее спрашивают. Детектив интересовался, были ли у отца с кем-нибудь разногласия, ссоры, конфликты. Не прошло и недели, как он снова заявился к нам, и я понял, что дело сдвинулось с мертвой точки.

– Примите мои соболезнования, – сказал он, как и в первый свой визит.

– Спасибо, – ответила мама.

– Не могли бы мы с вами заново пройтись по вопросам, что я вам задавал? Прошло достаточно времени…

– Мы только что его похоронили, – перебила мама, но тут же извинилась. – Хорошо. Лиам, иди наверх.

– Не стоит его отсылать, – сказал сыщик. – Скрывать нам нечего, к тому же парнишка может что-то знать. Правда, Лиам?

– Да, сэр, – ответил я с необъяснимым уважением.

Детектив был не брит и одет в застиранную серую толстовку с капюшоном, он не выглядел как типичный полицейский, и это мне понравилось, придало куда больше уверенности, чем придала бы стандартная голубая форма. Я не жаловал полицейских примерно так же, как священников (за исключением отца), но этот детектив в потертых джинсах был парень что надо.

Он задавал почти те же вопросы, которые я слышал раньше из соседней комнаты. Принимал ли мой отец людей, в чьих семьях отмечались случаи домашнего насилия, или склонных к агрессии? Угрожал ли ему кто-нибудь? Случалось ли так, что мама или покойный – терпеть не могу это слово – видел у дома или церкви незнакомцев, тех, кто не принадлежал к числу прихожан? А что насчет звонков в неурочное время или писем с угрозами?

Мама отвечала так же, как в первый раз, но, когда детектив спросил, был ли кто-нибудь из церковных работников уволен в последнее время, внезапно спохватилась:

– Постойте. Я припоминаю несколько поздних звонков незадолго до Дня Всех Святых.

– Кто звонил?

– Не знаю. Преподобный сам на них отвечал, а когда я его спросила, сказал, что ошиблись номером.

Мама всегда называла отца «преподобным». Многие считали это странным, но я привык к такому обращению с раннего детства, и для моего уха оно звучало естественно.

– И как вы отреагировали?

Вопрос сбил маму с толку.

– Легла спать.

– Утром вы это не обсуждали?

– Нет, мне нужно было готовить завтрак, отправлять мальчиков в школу и заниматься другими делами. Преподобный не придал звонку большого значения, и я не стала.

Детектив осторожно прощупывал почву:

– Сколько раз повторялись эти анонимные ночные звонки?

– Раз пять. Но я не говорила, что они были анонимными. Просто преподобный о них не распространялся.

Детектив неожиданно обратился ко мне:

– Как себя чувствуешь, сынок?

– Держусь.

– Маме помогаешь?

– Стараюсь, – ответил я, недоумевая, зачем он задает такие нелепые вопросы. – Вы ведь знаете, что папу убили?

Пришла его очередь быть застигнутым врасплох.

– Доказательств у нас нет. Скорее, несчастный случай. Он споткнулся и упал, как это ни печально. Несчастные случаи происходят куда чаще убийств.

– Его убили, – настаивал я, твердо глядя полицейскому в глаза. – Совершенно точно!

– Лиам! – с укоризной произнесла мама.

– Ничего, – ответил детектив. – Пока не вынесен окончательный вердикт, ваш сын имеет право на свое мнение. Мы наведем справки об этих поздних звонках. Если вспомните еще что-нибудь, свяжитесь со мной. Я оставлял вам свой номер, – закончил он, поднимаясь.

Я проводил его до автомобиля, темно-синего «шевроле» без опознавательных знаков.

Напоследок детектив спросил:

– Между нами, Лиам, почему ты так уверен, что твоего отца убили? Просто наитие или что-то еще?

Я задумался, стоит ли рассказывать об отцовских долгах, обо всех, кто терпеливо ждал, пока церковь не соберет достаточно денег, и о тех, кому терпения не хватало. Но я предположил, что органы правопорядка и без того знают о темной стороне отцовских дел – и занимаются ею прямо сейчас.

– Понимаете, – беспомощно ответил я, – есть вещи, о которых вы просто знаете.

Сейчас мне ясно: он знал, что я ничего не знал.

В течение нескольких дней после визита детектива в голове у меня вертелось библейское изречение: «Око за око, зуб за зуб». По необъяснимой причине оно так прочно укоренилось в моем сознании, что даже фантазии об Аманде, несколько раз навестившей нас после гибели отца, – целомудренной девушке, чьи невинные глаза, я был уверен, скрывали непробужденную чувственность, – отошли куда-то в сторону. Я был одержим новой страстью, совсем не любовной, и мне было не по себе. Я, безусловно, предпочитал Аманду Книге Левит, но Ветхий Завет крепко вцепился в меня своими когтями, и я даже принялся искать в одной из отцовских Библий эту фразу, чтобы понять ее значение. Подозреваю, впрочем, что отец осудил бы жажду мести, проснувшуюся в его старшем сыне, и требовал бы для преступника – если его найдут – справедливого суда.

Если бы мама увидела, как я сижу с Библией короля Иакова и азартно просматриваю ее книги и стихи в поисках мстительного изречения, то наверняка обрадовалась бы. Но меня должны были по-прежнему считать гордым и независимым, поэтому я всегда дожидался, когда в доме погасят свет и те двое, что теперь составляли мою семью, отправятся спать. Получив свое наследство, я решил, что текст во всех Библиях окажется одинаковым, и для чтения схватил первую попавшуюся – среднего размера, в пятнистом кожаном переплете. Однако, к моему удивлению, под обложкой я встретил заголовок на непонятном мне языке – кажется, немецком. Не заглядывая дальше, я закрыл книгу и поставил на полку. Зачем моему здравомыслящему, носившему галстук даже при подстригании лужайки отцу оставлять мне Библию на немецком и вообще иностранном языке? Может, он спятил незаметно для меня?

Затем я взял том побольше, на корешке которого хорошими, старинными буквами было написано по-английски: «Священное Писание». Усевшись на кровать, я положил книгу на колени, открыл оглавление – как методист, я был весьма методичен – и, миновав Бытие и Исход, дошел до Левита, где вскоре обнаружил искомую фразу. Комментарий внизу страницы подтверждал смысл изречения: «Как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать». Левит, 24: 20, отослал меня к Исходу, 21: 24, который, в свою очередь, ссылался на Второзаконие, 19: 21, – видно было, что все эти ветхозаветные ребята находились на одной волне, когда речь шла о возмездии. Отсюда я направился к Матфею, 5: 21, где, как я уже знал – отец часто обращался к этому стиху, – на смену суровым и практичным ветхозаветным рекомендациям приходила мягкая, «возлюби-врага-своего» философия Нового Завета. Я не верил во всю эту чепуху и без лишних раздумий присоединился к стороне, вооруженной огнем и мечом: здесь сыграли роль и внезапная, необъяснимая гибель отца, и самые жесткие из моих приставочных игр. А потом я решил проверить, получится ли у евангелиста Матфея переубедить меня.

Я открыл Библию примерно на середине. От увиденного у меня отвисла челюсть. Прямо посреди книги кто-то аккуратно вырезал ячейку, которую нельзя было заметить, не подняв обложку. Сотни страниц были изувечены, если можно так сказать, чтобы в сухих бумажных внутренностях появилось место для другого тома. Не понимая, что мне делать и как поступить с находкой, я вынул книгу, нечестивый эмбрион, помещенный в Библию. Отложив Писание, я раскрыл небольшую книгу – осторожно, словно ученый, вступивший в контакт с инопланетным существом.

Оказалось, что она написана на латыни, которую я, в отличие от немецкого, немного понимал, пройдя мучительный годичный курс в средней школе. До того момента я и не думал, что полученные знания могут мне пригодиться. Моего скромного словарного запаса хватило, чтобы понять: симпатичная карманная книжица напечатана в 1502 году в Венеции неким Альдом Мануцием. На последней странице красовалась потрясающая издательская марка – дельфин, обвивающийся вокруг якоря, – но главная неожиданность поджидала меня впереди. Я был настолько потрясен, что начал задыхаться. Пришлось воспользоваться ингалятором. Поиск в Интернете показал, что найденная в отцовской Библии книга – первое, так называемое альдинское, издание «Божественной комедии» Данте. Но мой приступ случился не только из-за этого. Пробежав глазами по экрану планшета, я прочел, что эта книга – одна из важнейших в истории книгопечатания, первое издание Альда Мануция, ставшее доступным широкой публике. Примечателен был и формат издания, благодаря которому книгу можно было носить с собой так же, как мои непотребные романчики в мягкой обложке. Мне стало еще приятнее, когда выяснилось, что сейчас, пять веков спустя, она стоит больше двадцати тысяч долларов.

Потрясенный, ошеломленный, взволнованный, я принялся думать о том, где спрятать это сокровище, пока не осознал, что лучший тайник – тот, в котором я ее нашел. Упрятав драгоценного Иону обратно в чрево китовое, я поставил Библию на полку, сунул планшет под подушку и погасил настольную лампу, при свете которой читал. Из окна криво улыбался месяц – так же, должно быть, улыбался и я, думая о чудесной находке. Аманда, свет моей жизни, огонь моих чресел, – разумеется, читать «Лолиту» я пробовал, но так и не осилил ее – уступила Данте Алигьери в борьбе за мои предсонные мысли. Мой разум кипел и бурлил, порождая множество вопросов, на которые требовалось найти ответы.

Наутро, испугавшись, что все это могло быть плодом моего воображения, я проверил, на месте ли Иона. Он по-прежнему лежал внутри своего прямоугольного кита, что обрадовало, но и обеспокоило меня. Причина радости была очевидна – точнее, двадцать с лишним тысяч причин. Беспокойство же вызывал вопрос: что теперь делать? Откуда у отца такая ценная книга и почему он прятал ее?

Не успел я войти на кухню, как мама сказала:

– Лиам, у тебя глаза красные. Плохо себя чувствуешь?

– Неважно, – ответил я без заминки и плюхнулся на стул.

– Может, не пойдешь в школу? На улице холодно, не хочу, чтобы ты заболел.

Лучшего сценария я и придумать не мог.

– Я тоже не хочу в школу! – с надеждой заявил брат.

– А тебе-то зачем занятия пропускать? – довольно сурово произнесла мама, раскладывая по тарелкам свежевыпеченные вафли. – Ты же не болен.

– Болен! – заявил Эндрю, изображая самый неубедительный в истории человечества кашель.

В последние дни у нас дома никто не смеялся, и заразительный смех сперва показался резким, непривычным. Когда Дрю расхохотался, осознав, что его попытка обмана провалилась, я почувствовал, что рано или поздно у нашей семьи все наладится, жизнь пойдет своим чередом.

Сообщив мне сокрушительные новости об отце, мама сразу сказала:

– Теперь ты – глава семьи и заменишь отца, насколько сможешь. Лиам, ему бы хотелось, чтобы ты вел себя ответственно, по-взрослому.

В тот момент я кивнул и ответил, что не подведу, но мысли мои были заняты грезами о том, как я женюсь на Аманде и мы будем нянчиться с мамой и Дрю, как с малыми детьми. Вроде того. Эта невообразимая фантазия длилась недолго, как августовский снегопад.

Сейчас же, когда наш смех утих, я почувствовал, что постепенно вхожу в роль, которую мама отвела мне. Я прикинулся больным, чтобы не идти в школу, будто какой-нибудь младшеклассник, но уже примерял на себя отцовскую шкуру. Обман был необходим; мне требовалось время, чтобы все обдумать и определиться с дальнейшими действиями.

Я не мог дождаться, когда мама с братом уйдут и оставят меня одного. Я бесцельно слонялся наверху со стаканом виноградного сока – преподобный скупал его целыми упаковками, и у всей семьи развилась настоящая сокозависимость – и в конце концов притворился, что снова лег спать. Заглянув проверить, как я себя чувствую, мама обнаружила своего сына безмятежно дремлющим в кровати. Для пущей убедительности я даже вздрогнул, будто во сне. Мама ничего не сказала, но я читал ее мысли: «Бедный мальчик так вымотался, что иммунная система дала сбой, пусть отдохнет денек-другой». Услышав, как она спускается, выходит на улицу и уезжает вместе с Дрю, я соскочил с кровати и, не снимая пижамы, помчался в родительскую спальню, где без особых усилий нашел носок с ключами от закрытых томов. Он лежал в верхнем ящике отцовского письменного стола. Не самое удачное место для тайника, но вполне в духе отца. Не тратя времени даром, я вернулся к себе и открыл первую попавшуюся Библию. Спрятанная в ней книга оказалась «Утешением философией» Боэция в простеньком кожаном переплете коричневого цвета. Издание датировалось пятнадцатым веком и, судя по всему, было настолько редким, что я не смог найти в Интернете ни одного экземпляра на продажу. Тогда я не знал, как получить доступ к аукционным архивам, и счел, что книга, по сути, бесценна. Я полюбовался текстом, из которого не понял ни слова, и выяснил, что эти бессмертные строки написаны в 524 году или около того, когда Боэций, о котором я раньше ничего не знал, сидел в тюрьме по ложному обвинению в государственной измене. Одним словом, он был достоин моего уважения. В своей книге он отдавал должное Богу, но в основном дискутировал с прекрасной Госпожой Философией (тут перед моими глазами встало лицо Аманды) о мимолетности славы и богатства, о том, что даже люди, совершающие дурные поступки, добры по своей природе, о снисхождении к заключенным и о том, что каждый человек строит жизнь по собственной доброй воле, а не по Божьему указу.

«Крутой чувак», – подумал я. Даже болтаясь в школе круглые сутки до самого конца семестра, я бы не узнал столько, сколько узнал за одно утро с краденым – а может, и не краденым – Боэцием, размышляя о том, каким образом он, не говоря об остальных редкостях, очутился у отца.

Не считая единственного экземпляра, по которому, надо полагать, преподобный читал в церкви, все остальные Библии были выпотрошены и содержали редкие книги. Существовал даже специальный термин «Библия контрабандиста», в стародавние времена обозначавший именно то, что проделал отец. Его находчивость поразила меня, даже несмотря на то, что старая Библия казалась вполне логичным местом для тайника, – кому придет в голову искать книгу в книге? Я принялся составлять список книг с приблизительной их стоимостью. Чтобы закончить работу, пришлось сделать вид, что моя простуда усилилась, и прогулять еще несколько дней. Я редко болел, но в этот раз у меня было оправдание – переутомление после смерти отца, – и мама позволила мне отдохнуть до конца недели. Мой бедный брат сразу меня раскусил и едва не лопнул от зависти, но поделать ничего не мог – мы по-прежнему со смехом вспоминали его притворный кашель.

Я прятал аспирин и таблетки от простуды за щеку, подсмотрев это в кино, выпивал воды из стакана, глотал, а когда мама отворачивалась, выплевывал таблетки в руку. Перед измерением температуры я исподтишка напивался горячего чая, и засунутый в рот градусник показывал ошеломительные результаты. В глубине души я даже пожалел о том, что не додумался до такого раньше, но тут же понял, что отец в мгновение ока распознал бы обман и наложил бы на меня епитимью, покончив со спектаклем.

Но как быть с его собственным обманом? А если не обманом, то секретом стоимостью минимум в полмиллиона, который он хранил от семьи? Я еще не оценил все книги, но итоговая сумма стала шестизначной еще до того, как я проверил четвертую часть. Например, первое англоязычное издание «Государя» Никколо Макиавелли – лучшего наглядного пособия для правителей и политиков, предпочитающих держать народ в ежовых рукавицах, – оценивалось примерно в шестьдесят тысяч долларов. Малоформатная книжица, в двенадцатую долю листа. А как насчет «Кандида» Вольтера, одного из дюжины экземпляров первого издания, напечатанного в 1759 году в Женеве? Под томиком я обнаружил целую стопку заметок, подтверждающих его подлинность. В Интернете какой-то британский книготорговец – или, вернее, букинист? – продавал такое издание за шестьдесят тысяч фунтов, что при переводе в доллары давало почти сто тысяч. Дальше – больше. По трем Библиям были разложены три маленьких томика «Франкенштейна» Мэри Шелли 1818 года издания, за которые легко можно было получить сто пятьдесят тысяч. «Франкенштейн» плохо увязывался с образом преподобного; отец даже фильм нам с Дрю не давал смотреть, опасаясь, что хрупкая детская психика будет навсегда травмирована созерцанием получеловека-получудовища, пугающего людей и убивающего маленьких девочек.

Мы все равно посмотрели оригинальный фильм Джеймса Уэйла на компьютере друга: оказалось, это вполне невинный пережиток прошлого. Но чем больше я думал о «Франкенштейне», Боэции, Макиавелли и прочих, тем тверже понимал, что мы с отцом явно не единственные, кто знал об этих жемчужинах. Более того, было бы глупо не связать его убийство с этими книгами. Передо мной стоял нелегкий выбор: рассказать обо всем детективу и, вероятно, потерять коллекцию или промолчать и оставить безнаказанным того, кто спихнул отца с лестницы.

Утром на третий день моего «выздоровления» – где пропадала Аманда Найтингейл, когда ее павший солдат так нуждался в утешении? – зазвонил телефон. Меня это удивило, ведь в прошлые два дня дома было тихо, как в склепе. Я не знал, стоит ли отвечать. Если звонит мама, она может решить, что я достаточно здоров, чтобы спускаться к телефону, а значит, и в школу могу идти. А об этом не могло быть и речи, ведь мне требовался по меньшей мере еще один день, чтобы закончить с Библиями. Но что, если звонят из полиции? Вдруг у них появились новые улики? Отвечу – плохо, не отвечу – тоже плохо. Поэтому я ответил.

– Дом Эвереттов, – прохрипел я в трубку, на случай если звонит все-таки мама.

– Кто это? – спросил мужской голос на другом конце провода.

Я, конечно, не был образцом вежливости, но такой грубости я не ожидал.

– А вы кто? – как можно холоднее спросил я, прекратив притворяться больным.

– Мне нужно поговорить с преподобным Эвереттом.

– Это его сын. С кем имею честь?

Я, образно говоря, отпускал хлеб по водам[13].

– Простите, но мне нужно поговорить с самим преподобным. По важному делу. Можете позвать его?

Я снова оказался на перепутье. Сказать этому человеку о смерти отца или разыгрывать его дальше и постараться выяснить больше?

– Его нет. Скажите, как вас зовут, и оставьте номер…

Мужчина повесил трубку. Не стоит лишний раз говорить, что этот звонок черной тучей висел надо мной, пока я продолжал составлять каталог и приблизительно, весьма приблизительно оценивать найденные внутри Библий книги, удивляясь каждому литературному сокровищу. Я никогда не был склонен к волнению, разве что в присутствии Аманды, от нежного голоса которой у меня потели ладони, а сердце билось чаще, но в тот день я подскакивал от любого звука с нижнего этажа, будь то шум отопительного котла или бой настенных часов. Звонивший мне не понравился. Не нравилось мне и то, что отец оставил такое странное наследство. А меньше всего мне нравилось то, что мое детское убеждение – отца убили – переросло во вполне взрослую уверенность в своей правоте. Взглянув на кучу книг, как ценных, так и бесполезных, я обескураженно покачал головой. Если бы преподобный был рядом, чего мне от всей души хотелось, он наверняка нашел бы мудрую притчу или изысканное изречение из Библии, которое помогло бы мне пролить свет на необъяснимые обстоятельства и выпутаться из этой ситуации.

– Папа, зачем ты ушел? Что все это значит? – спросил я вслух и, стыдно признаться, заплакал.

Перенесемся назад во времени. Лето жаркое, как печка, небо цвета жестяной банки, воздух тяжелый, как математика. Мы с отцом едем в нашем семейном универсале с боками, отделанными под дерево, и настолько мягкой подвеской, что на любой кочке нас подбрасывает, как лодку на волнах. Мы возвращаемся в Первую методистскую церковь с грузом псалтырей, подаренных другой миссионерской организацией по братской традиции «давайте, и дастся вам». Щедрый жест с их стороны, учитывая, что наши небогатые прихожане были сильны верой, но не кошельком и псалтыри у нас почти закончились. Должно быть, некоторые нарочно брали их домой, чтобы распевать в ванной «Старый крест»[14] от начала и до конца.

В этот августовский день преподобный вел себя рассеянно и в целом странно. Я помог ему выгрузить коробки с псалтырями из машины и погрузить на стеллажи у церковных скамеек, после чего отец отправился в кабинет. К моему удивлению, он сунул мне два доллара, чтобы я купил в магазине лимонада, конфет или чего захочется. «Подождите-ка», – подумал я. Он всегда журил меня за лимонад и конфеты. Мне не очень-то хотелось того и другого, но я послушно удалился, недоумевая, почему отец хочет от меня избавиться. К тому же в церкви было прохладнее, чем на улице, где солнце жгло сильнее Ока Саурона.

Вернувшись, я заметил возле нашей машины два других автомобиля, куда более дорогие. Первый – черный, как сама алчность, «мерседес», а второй – белый антикварный «порше». Меня насторожило то, что они блокировали нашу колымагу спереди и сзади. На улице можно было свободно припарковаться, зачем вставать так, чтобы мы не могли выехать? У меня возникло дурное предчувствие.

В церкви было тихо, если не считать голосов, доносившихся из кабинета в подвале. Из-за легкого эха казалось, будто голоса идут из шахты. Я решил присесть с краю, на другом конце рядов скамей, и принялся жевать полурастаявшую шоколадку в ожидании неизвестно чего.

Ждать пришлось недолго. Из дверей в конце притвора, за которыми располагался спуск в подвал, появился одетый с иголочки мужчина с толстым кожаным портфелем в руке и важно проследовал к выходу. Я притаился, не издавая ни звука, и он прошел мимо, не заметив меня. На лице его было отрешенное выражение, словно он глубоко погрузился в раздумья. Когда он вышел, сумрачные внутренности церкви озарил резкий серебристый дневной свет. Наконец массивная дубовая дверь захлопнулась, и тут же из подвала появился отец с другим мужчиной, чья голова была повернута в сторону от меня, поэтому я его не рассмотрел. Они с отцом говорили о непонятных мне вещах. Помню, что мужчина произнес: «Мильтон», и я запомнил это слово лишь потому, что в школе учился хилый парнишка с таким именем. У него было неоригинальное прозвище – Милашка Мильти, из-за которого все над ним потешались. Когда отец с незнакомцем проходили мимо меня, топот шагов по каменному полу почти заглушил их голоса, но я готов поклясться: отец сказал что-то о «широких полях». Каких еще полях? Не понимая, о чем они говорят, и чувствуя себя неуютно на расстоянии вытянутой руки от них, я откашлялся.

– Привет, Лиам, – непривычно громко и беззаботно сказал преподобный. – Сынок, подожди минутку.

Его спутник специально отвернулся, и они вместе вышли, не произнеся больше ни слова в моем присутствии. Я понял, что дело нечисто. От этого дела, прямо скажем, попахивало. Во-первых, отец всегда представлял меня незнакомцам. Он учил меня вежливости, пусть и не всегда успешно, но разве не говорится в Библии, что отцы должны своими поступками подавать пример детям? Может, и нет, но, черт побери, я разволновался, как индюшка в День благодарения. Вернувшись, отец вел себя как ни в чем не бывало, что окончательно сбило меня с толку. Тогда я решил, что раз у меня есть секреты – ах, Аманда, знала бы ты, как беззаветно я был увлечен тобой в те дни! – то и у отца могут быть свои. Вот только эти двое не были похожи на ремонтников или местных бизнесменов, у которых можно было взять кредит или ссуду. Нет, они не были местными, и этих машин я прежде не видел. Раздери меня аллигатор, они были крокодилами из совсем другого болота.

Дома я попытался провести связь между незнакомцами и вечерними беседами моих родителей. Мое предложение устроиться на работу родители не одобрили, оставалось лишь ждать и надеяться, что однажды они посвятят меня в суть происходящего. Больше ничего. Младший брат Дрю спрашивал меня, в чем дело, но, к сожалению, я мало что мог ему объяснить. Положив на его костлявое плечо руку – которую он тут же стряхнул, – я постарался убедить его в том, что все хорошо, точно так же, как родители убеждали в этом меня.

– Дружище, – сказал я, – жизнь – сложная штука. Не переживай, все будет путем.

Он разозлился и убежал в свою комнату. Я его не виню. Мне было известно чуть больше, но из-за этого я был в куда большем замешательстве. Насколько помню, я тоже отправился в спальню, запер дверь и всю ночь прорубился в приставку. Не стану называть игру – мне за нее стыдно, – скажу лишь, что в ту ночь я пролил достаточно пиксельной крови, отрубил множество виртуальных рук и ног – в общем, устроил беспредел. В разумных пределах, конечно. Думаю, никто не станет возражать, что это хороший способ выплеснуть эмоции и успокоиться. Вроде того.

Вернемся к настоящему. Преподобный мертв. Мы с братом потеряли отца. Моя мама – вдова. Первая методистская церковь осталась без пастора. Мягко говоря, ничего хорошего. Я хотел бы вернуть те дни, когда отец был рядом и я мог его доставать. Мама все так же кормила бы его мясом, овощами и пюре, и все шло бы по-прежнему, как заведено в нашем маленьком семейном кругу. В то же время, как ни сложно мне было осознать это, благодаря литературным бриллиантам, найденным в наследстве отца, я обладал миллионным состоянием. Если в моей жизни когда-нибудь сверкал луч надежды, то это случилось именно тогда. Да что там луч – настоящее солнце. Я недоумевал, почему отец, чья одежда напоминала обивку нашего протертого дивана, каждый вечер считал церковные деньги до единого цента, зная, что продажа любой из этих книг позволит ему купить новый орга́н или отреставрировать старый. Мне хотелось встать перед мамой и братом и заорать: «Мы богаты!» – но я держал язык за зубами. Надо было сохранять спокойствие и невозмутимость, пока я не выясню, где отец раздобыл редкие издания и почему не продал их, чтобы разобраться с финансовыми затруднениями последних месяцев.

То ли из сострадания, то ли от рассеянности мама позволила мне отдохнуть еще один день. Я сказал, что чувствую себя неплохо, кхе-кхе, но день выдался дождливым, с грозой и сильным ветром: с деревьев слетели последние листья, капли гулко стучали по стеклам. Будь погода немного лучше, мама отправила бы меня в школу. Но была пятница, снаружи все выглядело мерзко, и она дала добро на прогул.

– Но в понедельник пойдешь в школу как миленький! – предупредила она, помешивая овсянку – наш завтрак.

– Обязательно, – ответил я, сидя за столом в пижаме и стараясь выглядеть одновременно и бодро, и вяло. – И домашнюю работу за пропущенные дни сделаю, как только смогу.

Я ведь не говорил, что был отличником?

Мне несказанно повезло. Оставшись дома, я принял почти столько же гостей, сколько Амаль[15]. Только вместо трех волхвов ко мне заглянули двое мужчин – один с утра, другой после обеда. Первый звонок в дверь раздался, когда я составлял свой книжный каталог. Быстро убрав тоненький томик Сэмюэла Тейлора Кольриджа обратно в тайник, я подтянул пижаму, надел тапки, спустился и открыл дверь. На пороге стоял детектив Рейнолдс в привычном облике уличного хулигана, но на этот раз помывшегося и пахнущего тальком. Я вновь воспринял его неформальный вид как признак добропорядочности. Детектив, вероятно, заслуживал доверия, но в тот момент я не намеревался доверять кому бы то ни было.

– Привет, Лиам, – сказал он.

Меня обдало холодным ветром с улицы.

– Здравствуйте, сэр.

– Мама дома?

– Нет, – ответил я и непритворно чихнул.

– Ладно, с тобой мне тоже есть о чем поговорить, – произнес детектив. – Но ты, похоже, болен. Могу зайти в другой день.

Надо было соглашаться, но вместо этого с языка сорвалось:

– Ничего, заходите.

Мы расположились в гостиной. С учетом погоды, правила вежливости требовали предложить детективу остатки утреннего кофе, но я этого не сделал. Да, Рейнолдс вызывал у меня симпатию, но раскатывать перед ним ковровую дорожку я не собирался. К тому же я не хотел посвящать его в тайну своего наследства. И не только из-за денег; книги были моей собственностью, и я намеревался ревностно охранять их – как и мой отец.

Рейнолдс рассказал, что продолжает расследование гибели отца.

– Кроме меня, все в отделе считают это несчастным случаем. Коронер исключил вероятность убийства. В прокуратуре не хотят заводить дело из-за падения. Улик у меня нет, только догадки. Мы с тобой – единственные, кто верит в версию об убийстве, – подытожил он, неуклюже улыбнувшись. – Ты ведь не изменил своего мнения?

– Вроде нет, – с сомнением ответил я, подозревая, что мой отец и сам мог быть замешан в грязных делишках. Как иначе он раздобыл редкие книги, спрятанные нынче у меня в шкафу среди похабного чтива? Он ведь едва сводил концы с концами!

– В прошлый раз ты был увереннее, – заметил сыщик. Я пожал плечами, чувствуя себя настолько виноватым, будто сам убил отца. – Ладно, раз уж я здесь, стоит спросить тебя о том же, о чем я спрашивал твою маму. Не помнишь каких-нибудь странных гостей или телефонных звонков от незнакомцев?

Я считал себя атеистом, но был уверен, что врать полицейскому нехорошо – даже Рейнолдсу, напоминавшему бродягу в своих дешевых шмотках из «Гудвилла». Под мятым свитером и рваными джинсами скрывался полицейский значок, а мое бунтарство никогда не выходило за рамки дозволенного.

– На днях звонил какой-то мужчина и спрашивал отца. Наверное, не знал, что он умер.

– Что ему было нужно?

– Не знаю. Я спросил, как его зовут, и он повесил трубку.

– Ты не сказал, что отец умер?

– Не мое дело рассказывать.

Рейнолдс усмехнулся:

– Решил прикинуться веником и вытянуть у него информацию? Умно. Лиам, из тебя вышел бы отличный детектив. Мне уже страшно за свое место!

Я не хотел обидеть Рейнолдса и не стал парировать, что лучше быть слепым, безногим дворником с раком мозга, чем полицейским. Вместо этого я сказал:

– Рыбка не клюнула.

– А перезванивать ты не пробовал? Знаешь, что у телефона есть такая функция?

– Знаю, но она не сработала.

– Еще один вопрос. – Рейнолдс внезапно сменил тему, позу и тон, который теперь звучал по-приятельски. – После гибели твоего отца мы изучили его церковные документы. Искали что-нибудь подозрительное, письма с угрозами и все в таком роде.

– Да ну! – сорвалось у меня.

– Верно. Мы ничего не нашли. Твоего отца действительно уважали.

Пустая болтовня раздражала меня. Это был последний свободный день, а я еще не успел оценить с десяток книг. Рейнолдс мне нравился, но беседа меня порядком утомила. Я не мог дождаться, когда он закончит.

– Скажи, у твоего отца был только один рабочий кабинет, в церкви, или дома тоже? Официально расследование не ведется, я взял отгул, как и ты, и ордера на обыск мне не получить. Но попытка не пытка.

– Только один, – с облегчением ответил я. Он так долго ходил вокруг да около, что я ожидал услышать вопрос о Библиях, а не такую ерунду.

– Раз уж мы с тобой верим в убийство, может, ты позволишь осмотреть его письменный стол?..

– Все домашние дела ведет мама. Можете взглянуть на ее бумаги, если это важно. Думаю, она не стала бы возражать.

– Если это тебя не затруднит, – ответил детектив.

– Нисколько, – сказал я и проводил его в большую комнату, в углу которой было мамино рабочее место.

Я сделал это с радостью, во-первых, потому, что комната находилась далеко от моей спальни, а во-вторых, потому, что маме было совершенно нечего скрывать.

Спускаясь по лестнице, я слышал за спиной тяжелое дыхание Рейнолдса. Ему не стоило так волноваться: я прекрасно знал, что он не найдет ничего полезного. Однако чем дольше я стоял, наблюдая за ним и переминаясь с ноги на ногу, тем сильнее я жалел о том, что впустил его. А если в мамином столе случайно окажется бумажка с упоминанием редких книг? К тому же минуты неумолимо шли – и у меня оставалось все меньше времени на изыскания.

Но я оказался прав. Рейнолдс не нашел ничего важного.

– Как я и предполагал, – вынужден был признать он, поднимаясь с маминого вращающегося стула. – Спасибо за доверие, Лиам. Извини, что потратил твое время.

Когда мы поднялись, он добавил:

– Лучше нам держать сегодняшнюю встречу в тайне, если не возражаешь.

– Конечно, – согласился я, не собираясь ничего рассказывать маме.

На пороге он снова поблагодарил меня и попросил связаться, если появится новая информация.

– Буду начеку, – сказал я и откашлялся почти так же неестественно, как мой брат несколькими днями ранее.

– Лечи кашель. – Рейнолдс подмигнул, протянул мне визитку, надел пальто и вышел.

Сквозь окошко в двери я заметил, что еще на дорожке он закурил сигарету. Вместо того чтобы бросить спичку в высокую мокрую траву, которую стоило бы еще разок подстричь перед снегопадами, детектив аккуратно сунул ее в карман.

«Ушлый мужик, – подумал я тогда. – Пренебрегать его расположением, а тем более злить его – опасно для здоровья». Вообще-то, я был уверен, что раз в церкви, в отцовском кабинете, никаких бумаг не нашли, то их и не было.

Это предположение оказалось ошибочным и довело меня, еще в нежном подростковом возрасте – Аманда, прости, что мои мысли тогда были заняты не тобой, – до язвы.

Почему ошибочным? Буквально через час, разобравшись с «Рождественской песнью» Диккенса 1843 года издания (раскрашенные вручную иллюстрации Джона Лича) и альдинским Лукрецием начала шестнадцатого века, я открыл одну из последних Библий и обнаружил внутри не книгу, а значительную сумму денег – около тридцати тысяч – и стопку бумажек. Перевязанные резинками пачки банкнот я положил обратно трясущимися руками, а бумажки осторожно разложил на кровати. Я сразу понял, что именно нашел. Это были квитанции о покупке. Я рассортировал их по книгам, поспешно осмотрел сокровища в оставшихся Библиях, бегло занес данные в свой собственный каталог и сложил всю коллекцию в коробки из-под детских комиксов, которые продал, чтобы купить приставку. Прибравшись в кладовке, я аккуратно поставил туда коробки, прикрыв их старой одеждой, спортивным инвентарем и спальным мешком. Теперь обнаружить книги смогла бы лишь команда археологов. Себе я оставил лишь Библию, которую отец читал в свободное от коллекционирования литературных памятников время, и ту, в которой лежали деньги и квитанции.

Мне всегда казалось странным, что у отца, обладавшего громким, могучим голосом, почерк был как у изящной старой леди. Выходило как-то по-дурацки. Его львиный рык мне уже не услышать, а вот кошачьи пометки на квитанциях и документах сохранились. Во мне проснулся настоящий счетовод, и я принялся изучать бумажки. Поначалу меня поставили в тупик закодированные пометки. Что, скажите, могло означать $ИНГБ0 или $АОБ00? Я пал духом. Среди непонятной писанины проскакивали имена Мильтона, Драйдена, Свифта и По. Книги некоторых из них – не всех – лежали в моей кладовке. Но тут я нашел смятый клочок бумаги, на котором было написано «$Иоанбгслв0», и после непродолжительных раздумий меня осенило. Вот он, код! Мой отец взял имя апостола, убрал повторяющиеся буквы, чтобы каждая из оставшихся соответствовала числу от одного до девяти, и добавил ноль. «Неплохо придумано, папа», – с чувством гордости за отца подумал я. От воспоминаний меня кинуло в жар, будто температура и вправду поднялась. Я вздрогнул, подумав о том, чего ему стоило собрать все эти книги и не выдать секрета, и тут в дверь снова позвонили. Понимая, что эта стопка бумаг не менее ценна, чем сами книги, я убрал их обратно в Библию и сунул под подушку, надеясь, что даже инопланетяне или вампиры не опустятся до того, чтобы отобрать у несчастного скорбящего мальчика его экземпляр Слова Божьего.

Уже приученный осмотрительно относиться к незваным гостям, я выглянул из окна второго этажа и опешил: перед домом стоял черный «мерседес», который я видел в тот жаркий августовский день. Ничего хорошего это мне не сулило. Но я не мог до конца своих дней прятаться в доме, как книга внутри Библии, в надежде, что деловые партнеры отца – а я был уверен, Аманда, что это именно один из них, и в ту минуту отчаянно захотел оказаться в твоих теплых, нежных объятиях – оставят меня в покое. Аминь.

Звонок повторился. Что ж, волков бояться – в лес не ходить. Я спустился и открыл дверь. Передо мной стоял мужчина средних лет в шикарном непромокаемом пальто со стоячим воротником. Седеющие усы, голубые с металлическим отливом глаза, вид человека, умудренного опытом. Выглядел он как типичный богатый горожанин.

Он вежливо спросил, дома ли отец, и мне стало ясно, что это он звонил по телефону. Капли дождя барабанили по полям коричневой шляпы, и я понял, что его приезд в такую ненастную погоду означал, что он не знает, на самом деле не знает о смерти отца. А это, разумеется, означало, что убийцей был кто-то другой.

– К несчастью, отец скончался две недели назад. – Мне даже не пришлось прибегать к своим жалким актерским способностям, ведь сказанное было чистой правдой.

Незнакомец выглядел ошеломленным, что в очередной раз доказывало его непричастность. Новость его расстроила.

– Не знал. Я уезжал за границу по делам. Мои соболезнования. У нас была договоренность о встрече, и… даже не знаю, что теперь делать.

– Может, зайдете в дом? А то промокнете.

– Только на минутку.

Мы вошли в прихожую. С незнакомца ручьями лилась вода, а я дрожал от холода.

– Если не ошибаюсь, мы уже встречались. Несколько месяцев назад, в церкви, – заметил он. – Могу я узнать, что случилось с твоим отцом? Внезапная болезнь? Когда мы в последний раз виделись, он выглядел здоровым как бык.

– Нас друг другу не представили, – уточнил я, – но мы с вами действительно встречались. Папа умер от черепно-мозговой травмы. Упал с церковной лестницы. Говорят, несчастный случай.

Я только сейчас заметил, что у мужчины с собой был кожаный чемодан.

– А ты, кажется, сомневаешься в том, что это несчастный случай.

Теперь его голос звучал озабоченно, и я решил, что поторопился с выводами. Он явно был нечист на руку.

– Я еще ребенок, поэтому могу лишь гадать. – Опять хлеб по водам.

– Ребенок, но весьма смышленый. Это, конечно, не мое дело, но ты ведь наверняка сообщил полиции о своих подозрениях?

– Конечно. Детектив лишь недавно ушел.

– Вот как? Надеюсь, он докопается до истины. Я был высокого мнения о твоем отце. У нас были общие увлечения. Я привез ему из-за границы кое-что из того, о чем он просил, – мужчина приподнял чемодан, – но это уже не важно.

Его слова поставили меня в затруднительное положение. Я одновременно знал и не знал, что в чемодане. Я умирал от любопытства, желая знать, что принес незнакомец, чьего имени я, по своей глупости, так и не спросил. Неужели отцовские книги настолько завладели мной, как и им? Еще никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Будь у меня хотя бы жиденькие усики, не говоря уже о шикарных усищах моего собеседника, я мог бы поговорить с ним на равных и сказать: «Эй, я разбираюсь в книгах. Что там у вас? Древний пергамент? Книга в двенадцатую долю или ин-кварто? Боэций или Лукреций?» Но я прекрасно понимал, что разговора на равных не выйдет, поэтому ответил иначе:

– Если это подарок, я бы мог передать его маме от вашего имени.

Я надеялся вытянуть из незнакомца хоть какую-нибудь информацию. Он явно задумался. Будь он героем мультфильма или комикса, художники наверняка бы изобразили то, что творится в его голове, – шестеренки, поршни, клубы дыма, похожие на цветную капусту. Клянусь всеми ангелами, что порхают вокруг на легких крылышках, и всеми чертями, что когда-либо тыкали вилами в зад грешника, он размышлял целую минуту. Его ответ меня обезоружил:

– Это не подарок. Твой отец хотел продать эту вещь одному своему… другу.

Заминка перед словом «друг» означала, что это никакой не друг. Я был юн, но не вчера родился. Простое любопытство сменилось твердым желанием узнать правду.

Мужчина продолжил, раздумывая на ходу:

– Я бы отдал эту вещь тебе, но ты можешь не знать, что нужно с ней делать.

– А что там сложного? – При всей моей любви к отцу я полагал, что разберусь в его схемах.

– Тебя ведь зовут Лиам, так?

– Верно.

– А я – Джон Харрисон. Можно снять пальто?

– Конечно, – ответил я, чувствуя, что разгадка близка.

Словно по команде невидимого режиссера, мы сели ровно на те же места, где до этого я сидел с Рейнолдсом. Харрисон поставил чемодан между своими начищенными до блеска черными туфлями.

– Ты знал об отцовской страсти к книгам?

Невероятно! Неужели он прямо сейчас все мне выложит?

– К Святому Писанию? Еще как! Кроме этого – не особенно.

– Ему нравились и другие книги. Лиам, ты любишь читать?

– За последнее время во мне проснулся интерес к чтению, – коряво ответил я, желая изречь умную фразу.

– Уверен, твой отец оценил бы это.

– Мистер Харрисон, чем вы занимаетесь? – спросил я, желая сменить тему разговора.

Я постарался, чтобы вопрос прозвучал непринужденно, но еще до ответа придумал целую кучу новых. Как он познакомился с отцом? К чему такая секретность? Кто тот другой мужчина в белом «порше»? Если отца столкнули с лестницы, то зачем? Что вообще происходит?

– Можешь звать меня Джон. Я библиотекарь, – ответил мужчина. – Как и ты, я с детства любил читать, а когда вырос, решил работать в окружении книг.

– Логично, – сказал я, стараясь не обращать внимания на его снисходительный тон.

– Работа временами скучная, но полезная.

– Так можно сказать про любую работу, – заметил я, но, чувствуя, что Харрисон обдумывает нечто очень важное, решил не давить на него. Мне хотелось, чтобы он скорее дошел до сути.

– Лиам, послушай, – после короткой паузы сказал Харрисон, то есть Джон. – Ты умеешь хранить тайны?

Я подумал о спрятанных в кладовке Библиях, Аманде и прочих фантазиях, которые не выходили за пределы моей комнаты, и ответил:

– Еще как!

– Отлично. Я так и думал. Как сын пастора, ты, должно быть, знаешь выражение «совершить прыжок веры»?

– Да. Рискнуть во имя убеждений.

– Хорошо. Сейчас я совершу такой прыжок, идет?

– Валяйте, – ответил я тоном «четкого» парня и тут же пожалел, что не выразился по-взрослому.

– Договорились. Знаешь ли ты, что такое «переуступка»?

– Нет, сэр.

– А «изъятие»?

Это слово я знал, но не понимал, в каком контексте оно здесь используется. Харрисон все объяснил, а заодно рассказал много других интересных вещей. Чем больше я с ним общался, тем более крутым, точнее, солидным он мне казался. Мне стало ясно, почему отец дружил и сотрудничал с ним. Мы беседовали целый час, и Харрисон обращался со мной как со взрослым. Такого отношения я прежде ни в ком не встречал. Он буквально открыл мне новый мир, о существовании которого я не догадался бы, если бы в моих руках не оказалась отцовская коллекция. Когда я более-менее вник в суть, часы пробили четыре. Мама и Дрю должны были вернуться с минуты на минуту. Харрисон пожал мою влажную от волнения руку, но оставлять книгу не стал, для большей надежности, хотя в моей кладовке она была бы спрятана, пожалуй, еще надежнее. Безусловно, он мог обманывать меня, но я нутром чуял, что он говорил правду: преподобный уже несколько лет вел весьма занятную двойную жизнь. С одной стороны, я не мог представить своего богобоязненного отца-велосипедиста в образе контрабандиста, с другой – чувствовал необъяснимую гордость за то, что ему удавалось так долго хранить в тайне свои махинации. Он стоял вне подозрений именно благодаря кристально чистой репутации. Да, я был потрясен, но одновременно и вдохновлен. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно в этот день, к добру или худу, я стал взрослым.

Верный своим богопротивным принципам, я сдержал слово и не рассказал родным о втором пятничном госте, упомянув лишь о визите полицейского.

– У него есть какие-нибудь новости? – спросила мама, набивая кухонные шкафчики жестянками с супом и овощами.

Холодильник ломился от кастрюль с жарким и пирогов, оставленных после похорон соседями-прихожанами, и туда влез лишь пакет молока.

Нужно отдать маме должное; рацион, благодаря которому отец оставался таким здоровым и бодрым за много лет их совместной жизни, не поменялся с его уходом. Раз мясные хлебцы, картофельное пюре и консервированная фасоль подходили человеку, который много лет читал проповеди сотням неприкаянных душ, а втайне собирал и толкал редкие книги – пока Харрисон не объяснил, я и не знал, что у глагола «толкать» есть и такое значение, – то они сгодятся и для меня.

– Не особенно, – ответил я, оставаясь спокойным как удав. – Сказал, что все в отделе согласны с версией о несчастном случае. Улик у них нет.

Я чуть не предложил подать против церкви иск из-за выступа на третьей ступеньке, о который отец мог споткнуться, но сразу сообразил, что это будет иск против нас самих. К тому же не было гарантий, что отец исправно платил страховые взносы. Игра не стоила свеч.

– Пускай больше не приходит и не ворошит плохих воспоминаний.

– Понимаю. Но он хочет как лучше. – Мне вспомнилось высказывание о том, что путь в преисподнюю выложен добрыми намерениями.

Мама была права. Теперь, зная чуть больше, я бы предпочел, чтобы Рейнолдс поумерил рвение. Правило «око за око, зуб за зуб» мог привести к тому, что я сам недосчитаюсь ока и зуба. В конце концов, отец действительно мог споткнуться и упасть сам. Все равно его не вернуть. Нравилось мне это или нет, но чем меньше полиция интересуется его гибелью, тем меньше риск, что мою коллекцию обнаружат. Он был человеком, которого горячо любили прихожане, пусть таким и остается.

– Это Лиам его толкнул, – пробормотал себе под нос мой недалекий брат. Он был всего на три года моложе, но порой вел себя как трехлетний.

– Придержи язык, – сурово отчитала его мама.

– Да, помолчи, дружище, – добавил я.

– Хватит меня так называть, – парировал брат.

– Как? «Дружище»?

– Прекратите оба!

Ужин проходил под звон вилок и ножей, стукающихся о тарелки, чавканье губ, жадно втягивающих сок, стук стаканов о стол и хлюпанье носом с моей стороны. Похоже, меня одолела вовсе не притворная простуда, – вне сомнения, это была кара небесная. Я улегся спать рано; никакой приставки, никаких видеоклипов в Интернете, никакого Лукреция и его трактата «О природе вещей». Весь в поту, я проспал до позднего утра.

– Как ты? – постучала в дверь обеспокоенная мама.

– Через минуту спущусь! – ответил я, но вместо этого провалялся еще полчаса, думая об Аманде.

Церковь была закрыта до приезда нового пастора, и у меня не было повода с ней увидеться. Я думал также о Харрисоне. Он оставил мне номер своего мобильного. Кажется, он и сам не до конца верил, что фактически предложил мне заняться подпольным бизнесом отца. Вероятно, преподобный был толкачом уже много лет и других посредников у Харрисона не было. То ли он не мог их найти, то ли они оказывались ненадежными.

– Ты слишком юн, чтобы этим заниматься, – сказал Харрисон под конец нашего разговора. Он будто бы думал вслух. – Но дело срочное, и нарушать предварительные договоренности нежелательно.

Я был горд, когда меня попросили участвовать в сделке.

Такие махинации – не детская забава. Не игра в шарики, футбол или еще какую-нибудь ерунду.

– Клод должен выйти на связь в ближайшие дни. На кону большие деньги для нас троих, – продолжил Харрисон.

Неожиданное участие в банде, в сложной криминальной схеме, где каждый зависел друг от друга, а барыши текли рекой, взволновало меня.

– Твой отец был бы благодарен, если бы я попросил тебя оформить сделку. Да и деньги тебе не помешают. Только никому не рассказывай и не давай повода что-либо заподозрить, договорились?

– Можете на меня положиться, – на полном серьезе ответил я.

Не знаю насчет благодарности отца, но работа была не пыльной и вполне подходила моей бунтарской натуре. План выглядел так: Харрисон передаст мне книгу для покупателя – некоего Клода, – тот заплатит заранее оговоренную сумму, которую я в свою очередь отдам Харрисону за вычетом «посреднического процента», и все останутся довольны. Харрисон и Клод не хотели встречаться лично и даже разговаривать друг с другом во избежание риска, поэтому роль посредника перешла от отца ко мне.

– А почему вы не хотите? – невинно спросил я.

– Лиам, лучше тебе не знать, – объяснил, а точнее – не объяснил Харрисон. – И постарайся забыть слово «почему?».

Мне и так не слишком нравилось это слово, и не произносить его было проще простого.

– Как мне связаться с этим Клодом?

– Никак, – ответил Харрисон. – Он сам с тобой свяжется.

– А откуда он узнает, что у меня есть нужная ему вещь?

– Он и не узнает. Либо у тебя будет товар, либо нет, – сказал Харрисон. – Не думай об этом. Все гораздо проще, чем тебе кажется. Твой отец говорил, что Клод – весьма приятный человек, и у меня нет причин сомневаться в его оценке.

Я не был настолько уверен, что отец хорошо разбирался в людях, но возражать не стал. Избегая слова «почему?», я попробовал еще немного прощупать почву:

– А этот Клод, случайно, не на белом «порше» ездит? Как в старых фильмах?

– Лиам, твоя любознательность и смелость меня восхищают. В твоем возрасте такие качества – редкость. Ответ на твой вопрос: «необязательно». А ответ на твой следующий вопрос, если я верно его угадал: «узнаешь, когда придет время». Устроят тебя такие ответы?

– Устроят, – кивнул я, все больше и больше восхищаясь безумием происходящего.

Добрая улыбка на лице Харрисона воодушевила меня. Мне не терпелось узнать, что же за книгу он принес в чемодане. Какого она века, в каком переплете, кто автор и все остальное. Вне всякого сомнения, она была очень ценной, но это не слишком волновало меня. Да, нам, моей семье и отцовской церкви, нужны были деньги. Но меня необъяснимо привлекала сама книга как предмет, и я не смогу ответить почему, даже если потрачу на это тысячу лет. Наилучшим объяснением станет слово «любовь». Я не слишком сентиментален, но я чувствовал к этим книгам любовь: чистую и простую и одновременно – порочную и сложную. Не такую, которую я испытывал к Аманде – ее я любил больше всего на свете, – но полноценную, растущую с каждым днем любовь к этим античным игровым приставкам в кожаных переплетах, пергаментных телевизорах, запрограммированных и настроенных Боэцием и его блестящими сотоварищами, что обессмертили себя, поставив свои имена на бумаге. Мне хотелось выпалить Харрисону, что я в деле, но я сохранил хладнокровие. Пускай немного подождет. Он достаточно умен, чтобы догадаться самому.

К тому же я вспомнил в точности слова матери, сказанные после гибели отца, острые, словно бритва, которой я только начал снимать тонкие волоски на подбородке, и твердые, как цементный пол, о который отец размозжил голову. «Теперь ты – глава семьи, – сказала она, – и заменишь отца, насколько сможешь». Тогда я не задумывался о том, что от меня потребуется. Но время быстротечно, и моя жизнь мгновенно перевернулась с ног на голову. Я больше не мог сидеть и мечтать, чтобы все вернулось на круги своя. Я знал, что должен сделать, если хочу оправдать возложенные на меня надежды. Знал, кем должен стать. Курс на ближайшие несколько лет был задан. Я твердо решил пробиваться к цели, не обращая внимания на подводные камни. Пораздумав несколько дней, Харрисон позвонил мне и спросил, готов ли я.

– Да, сэр, – отчеканил я. – Благодарю за доверие!

Мы встретились у игровой площадки начальной школы. Харрисон передал мне книгу, добытую для отца, на этот раз в непримечательном бумажном пакете коричневого цвета, и поспешно ушел.

Я выполнил свои обязанности безупречно, и было решено, что я продолжу играть роль посредника. Я с гордостью облачился в шкуру моего отца, но не забывал об осторожности. Мне все больше казалось, что любой диплом, который я мог получить, не шел ни в какое сравнение с теми симбиотическими знаниями, что я получал при чтении и изучении этих книг. Не хочу показаться глупым и преувеличивать, но они пробудили во мне желание узнать гораздо больше, чем я мог узнать в колледже или университете.

Мне до сих пор кажется невероятным, что в те дни моей безусой юности, дни безумно методичного стремления к знаниям, дни, когда мне приходилось постоянно перекрашиваться из хорошего мальчика в плохого и обратно, осторожно передавая редчайшие книги за деньги, которые, как известно, не пахнут, Харрисон или Клод мог довериться несовершеннолетнему, неопытному мальчишке. У меня было лишь одно разумное объяснение: раз мой праведный, благочестивый отец считался идеальным посредником в их «освободительной операции» – так они называли контрабанду, вероятно прогоняя угрызения совести, – то я, его старший, но еще невинный сын, мог справиться с этим еще лучше.

Я благоразумно не спрашивал Харрисона о причинах моего вовлечения в отцовский подпольный бизнес, если можно так сказать. Мы лишь говорили о книгах, суммах, прибыли, коллекционерах и дилерах – Клод был далеко не единственным. Как я вскоре выяснил, всех наших клиентов звали Клодами. Оплата всегда шла наличными, и я никогда не видел чеков, водительских прав и других удостоверений личности. Я не знал и не хотел знать настоящих имен своих коллег-библиоманов. Имя «Клод» было идеальным – вы знаете хоть одного исторического деятеля с таким именем?

Идя по стопам отца, я сохранял кое-какие книги, предназначенные для продажи, если был не в силах с ними расстаться. Делал я это открыто и платил за них Харрисону из своих сбережений. Потенциальным покупателям я говорил, что книги не оказалось в наличии, и предлагал взамен одну из ненужных отцовских книг. Покупатели нередко расстраивались, но, постучу по дереву, ни в чем меня не подозревали. Благодаря кристально чистой репутации отца и моей юношеской открытости – удивительно, но чем больше я обманывал, тем легче мне было убедить всех в своей честности – все шло без сучка без задоринки.

Конечно же, я не рассказывал о своих сокровищах ни родным, ни друзьям. Это было непросто, и хотя число томов в моей коллекции не увеличивалось, ценность их неуклонно росла. Когда мне перевалило за двадцать, а Эндрю отправился в колледж – второразрядный, двухгодичный, – в моих Библиях лежали редкие книги на два с четвертью миллиона долларов. Близкие считали, что меня подкосила смерть отца и я попусту растратил свои способности и знания, но это заблуждение было мне только на руку. Я устроился работать продавцом в местном супермаркете и в конце концов дослужился до управляющего, хотя мне это было не нужно: я зарабатывал деньги куда более быстрым и легким способом, пусть и тайком. Меня всецело захватила лихорадка, болезнь, страсть – прости, милая Аманда, – от которой не было исцеления.

Я отдавал маме деньги на содержание дома, порой немалые, а на ее удивленные расспросы отвечал, что выиграл в лотерею. Тысячу здесь, несколько тысяч там. Ей оставалось лишь принять это объяснение и выразить мне скупую благодарность. Кроме того, я, стиснув зубы, жертвовал деньги на церковь, притом что проповеди нового пастора вдохновляли меня ничуть не больше отцовских. Но я все равно исправно посещал службы: отчасти, чтобы составить компанию маме, отчасти, чтобы порадовать Харрисона, который хотел от меня как можно больше внешнего благочестия. Но главной причиной оставалась Аманда. По будням она работала кассиром в банке и больше не занималась с детьми в воскресной школе, но по-прежнему приходила петь в церковном хоре и даже заменяла порой постоянного дирижера, миссис Тот, милую даму с грушевидным лицом, много лет работавшую вместе с отцом. Она – Аманда – с годами стала только краше. Годы были ей к лицу – по крайней мере, на мой субъективный и предвзятый взгляд. Она стала прекрасной женщиной с доброй улыбкой и прекрасным чувством юмора, и многие считали ее достойной куда лучшей партии, чем я. Но никакие препятствия не могли меня остановить. Небеса предназначили нам быть вместе. Я был Данте, Аманда – моей Беатриче. После некоторых колебаний она разрешила мне провожать ее после службы. За много месяцев эти прогулки позволили нам лучше узнать друг друга. Аманда стала видеть во мне не просто сына проповедника, а живого человека: доброжелательного, пусть и немного странного, преданного, пусть и застенчивого – по крайней мере, в ее присутствии. Мои же подростковые фантазии ушли на второй план, когда я познакомился с ее истинной натурой – скромной, благопристойной, человечной. Мы обсуждали ее любовь к музыке и мою любовь к книгам. Она познакомилась с литературными и философскими шедеврами, которые я ценил больше всего, – некоторые в виде первоизданий по-прежнему прятались в моей кладовке, – а также с несколькими романами Дэвида Лоуренса и Генри Миллера, которые я считал классикой. Я иногда заходил к ней послушать музыку. К моему удивлению, наряду с Бахом, Моцартом и Бетховеном ее любимыми композиторами оказались Морис Равель и Клод – только подумайте, Клод! – Дебюсси. А еще ей нравился Принс, что еще больше подогрело мои чувства.

В одной из моих тайных книг наверняка отыщется объяснение обстоятельствам, сложившимся в том туманном мае, когда мне был двадцать один год. Не столько самим обстоятельствам, сколько их стечению, невидимым нитям, за которые дергал скрюченный кукловод, известный нам как всеведущий Бог. Сам Бог уж точно не станет ничего разъяснять, и даже мой ненаглядный Боэций вряд ли справится, поэтому придется вам послушать меня.

Год назад Аманда невероятно удивила меня, позволив поцеловать себя во время прогулки. Поцелуй под одиноким деревом был долгим, нежным, и я не мог поверить, что мои фантазии наконец стали реальностью. Быть может, общение с начитанным библиотекарем Харрисоном, отчасти заменившим мне отца, сделало меня мудрее и искушеннее, а значит, привлекательнее для Аманды, которая была на добрых шесть лет старше. А может, дело в том, что спрятанная в кладовке, под грязным бельем, куча денег – пожалуй, вдвое больше, чем у всех соседей, вместе взятых, – придавала мне уверенности в себе, свойственной взрослым. Кроме того, я наконец осилил Набокова и взялся за чтение переводов моих книг, изданных на греческом, латинском, французском и немецком. Кто знает и зачем лишний раз задаваться этим вопросом?

Наши воскресные прогулки переросли в полноценный совместный отдых. Мы ходили в рестораны и кино, ездили на Манхэттен, в Карнеги-холл и музеи и в конце концов стали проводить вместе больше времени, чем я мог надеяться в своей похотливой юности. Я и сам удивлялся тому, что мои фантазии, мои подростковые желания и грезы сбылись и девушка, в которую, казалось, я был влюблен еще в школе, превратилась в женщину, которую я действительно полюбил. В юности я цинично полагал, что те чувства мимолетны, нереальны, в отличие от суровых фактов, вроде смерти отца и угасания мамы. Любой повод для радости был редкостью, хрупкой, как мои драгоценные книги.

Преподобный обожал Аманду – разумеется, не зная о моих грязных мыслях, – и мама одобрила наши отношения. Мне кажется, что мама с радостью бы обменяла нас с братом на дочь, и я ее не виню. Мы с Дрю много лет доставляли ей одни хлопоты. Будь у нее дочь, ей было бы легче переносить чопорность отца. Аманда стала для нее кем-то вроде дочери: помогала тушить мясо по воскресеньям, советовала, в какой цвет красить седеющие волосы. Я был рад за обеих, ведь у матери Аманды оказался очень сложный характер, – но это уже совсем другая история. Мои ухаживания – уж не знаю, из какого нафталина мама откопала этот термин, – имели успех, на который я даже не надеялся. Аманда не только говорила, что любит меня, но и уверяла, что не встречала никого лучше меня.

Как-то раз она даже разоткровенничалась:

– Я давно положила на тебя глаз. Симпатичный сын симпатичного пастора. Наверное, я всегда тебя любила. Но и как человек ты мне тоже нравишься. Очень-очень нравишься.

Не думаю, что кто-нибудь еще, включая моих родных и Харрисона, мог сказать нечто подобное. «Лиам? О, этот парень мне искренне нравится». Да ну?

Однажды за обедом – кажется, мы ели бараньи ребрышки с картошкой – раздался звонок в дверь. Я открыл.

– Привет, Лиам. – На пороге стоял Рейнолдс. – Как дела?

Стараясь не выдать удивления – хотя Рейнолдс вряд ли удивился бы моему удивлению, учитывая, что мы не виделись несколько лет, – я ответил, что все хорошо.

– Я проезжал мимо и решил вас навестить.

– Очень любезно с вашей стороны.

Пришлось его впустить.

– Лиам, кто там? – спросила из столовой мама.

– Детектив Рейнолдс! – ответил я, от всей души желая, чтобы она не пригласила его к столу.

– Пускай пообедает с нами, если хочет.

– Нет, Лиам, не сто́ит. Не хочу мешать вашему семейному обеду.

Мне не хотелось перекрикиваться, поэтому я сказал:

– Ничего страшного, заходите. Мама будет рада. Моя девушка тоже здесь.

– У тебя появилась девушка? Молодец, – сказал Рейнолдс, но проходить не спешил. – Не хочу показаться невежливым, но мне нужно перекинуться с тобой парой слов.

Он взглянул на часы, сделав вид, что торопится, но в этом нарочитом жесте прозвучало больше тревожных звонков, чем в экстренной службе за целый день, как говаривал отец.

– Минутку, – ответил я и зашел в столовую – предупредить, что детектив хочет поговорить со мной наедине.

– Он узнал что-то об отце? – произнесла мама таким голосом, будто ее подстрелили, и опустила вилку.

– Не знаю, – ответил я, глядя на Аманду. Та взволновалась не меньше мамы. – Не волнуйтесь. Ешьте спокойно, я скоро вернусь.

Рейнолдс предложил выйти на улицу. Я взял с вешалки дождевик и вышел. Дождь стоял стеной, и казалось, будто он льется снизу вверх, а не наоборот. У дорожки стоял тот же темно-синий «шевроле», что и несколько лет назад.

– А вы любите свою машину, – сказал я, нарушая неловкое молчание.

– Хорошая у тебя память, – усмехнулся полицейский. – Я все недоумеваю, почему ты не пошел в полицию. Ты прекрасно разгадывал бы загадки. Мне кажется, ты даже чересчур сообразителен.

Я решил, что не стоит его благодарить.

– Всяко лучше, чем в супермаркете работать, – добавил он.

– Кто знает, – пробормотал я. Он знал, где я работаю, и это было подозрительно. Я ни разу не видел его в магазине.

– Давненько мы не вспоминали твоего отца.

– Да, – согласился я.

Мы вышли на тротуар и побрели по улице.

– Надеюсь, ты не против поговорить о нем? Я не сыплю соль на рану?

– Нет, – ответил я, оглядываясь на соседский дом. Почему у них в любую погоду задернуты шторы?

– В деле появились новые зацепки, но лучше пока не обнадеживать твою маму. Для такого давнего дела это редкость.

На меня нахлынуло чувство вины, будто я сам убил отца. Это было неприятно, хотя я прекрасно помнил, что в момент происшествия сидел за столом с мамой и братом. Но прогнать это чувство никак не получалось. Оставалось надеяться, что ушлый и проницательный Рейнолдс не уловит его.

– Неужели? Что случилось?

– Несколько месяцев назад умер один человек. Не важно, как его звали. Он жил с женой в Нью-Йорке, в Верхнем Ист-Сайде. Директор рекламного агентства, настоящий богатей.

– Непохоже, чтобы он столкнул пастора с лестницы.

Подумав немного, Рейнолдс глубоко вдохнул и выдохнул.

– Ты прав. Отчасти. Этот мужчина был коллекционером. Собирал монеты, марки, картины и книги. И обладал, мягко говоря, изысканным вкусом: как выяснили оценщики, он не мог удовлетворить все свои прихоти даже при его доходах.

Я мысленно сложил все в уме, но продолжал прикидываться дурачком:

– По-прежнему не вижу связи.

– Сейчас объясню. Судя по всему, он вел дела с различными торговцами, многие из которых действовали нелегально. В частности, жемчужина его коллекции, портрет девушки работы Де́гаса… – Рейнолдс произнес фамилию Дега с «с» на конце и ударением на «е», как в слове «Вегас», но я не стал его поправлять. Мне очень не нравилось то, куда он клонит, – был похищен из австрийского музея. Другие предметы – не все, конечно, – также оказались крадеными. Но больше всего меня беспокоит то, что в сейфе коллекционера обнаружили записную книжку с именем твоего отца, а также телефонами и адресами вашего дома и церкви.

– Бред какой-то, – произнес я.

– Бред, не то слово. Особенно если учесть, что нам удалось выследить нескольких человек из списка и все они оказались нумизматами, филателистами и торговцами предметами искусства. Кое-кто вне подозрений, остальные попали под расследование. Думаю, ты понимаешь, что вся коллекция теперь будет тщательно изучена. Надо определить, что откуда взялось.

Тут я допустил первую ошибку.

– Ничего не понимаю, – сказал я.

– Сомневаюсь. – Ливень сменился легкой моросью. – Понимаю, что тебе сложно представить своего отца-проповедника вовлеченным во что-то незаконное. Но рано или поздно придется установить, откуда его имя и адрес взялись в записной книжке того коллекционера. Не мне – я этим делом не занимаюсь и сильно сомневаюсь, что твой отец был преступником. А вот обстоятельства его гибели я по-прежнему намереваюсь раскрыть.

Я молчал, не желая ляпнуть что-нибудь не то. Язык за зубами, язык за зубами.

– Твой отец когда-нибудь проявлял интерес к предметам искусства?

– Нет, сэр, – солгал я.

– Раньше многие собирали марки. У моего деда была огромная коллекция, и мы считали, что сможем прокормиться до конца своих дней, продав ее. Когда дед умер, мы вызвали оценщика, и выяснилось, что они не стоят ни гроша. Что было ценным, так это удовольствие, которое дед получал, вырезая марки с конвертов и покупая их по каталогам.

– Кажется, отец ничего не собирал. – Нет, у меня не вырвалось: «Кроме Библий». – Даже подаяний на ремонт церкви. Они с мамой тряслись из-за каждого цента, и ему было не до коллекционирования.

– Что ж, – Рейнолдс схватил меня за локоть и развернул обратно в сторону дома, – если что-нибудь вспомнишь, сообщи. Что угодно, способное объяснить, почему твой отец оказался в списке.

– Вряд ли. Но если вдруг вспомню – обязательно позвоню.

– У тебя осталась моя визитка?

– Конечно.

– Ладно. Я вижу в тебе задатки не только полицейского, но и коллекционера, так что держи еще одну.

– Спасибо, – ответил я. – Может, останетесь на чай? Аманда, моя девушка, печет шикарные пироги с пеканом.

– Я запомню. В другой раз, хорошо?

– Договорились. – Я пожал Рейнолдсу руку, выдав лучшую улыбку из своего скудного арсенала. Когда он садился в машину, я обернулся. – Мне надо держать это в тайне? Или можно спросить брата?

Я надеялся услышать «можно», но Рейнолдс ответил:

– Никому ничего не рассказывай.

– А маме что сказать? Она ждет новостей.

Рейнолдс смутился – видимо, не подумал об этом.

– Не знаю. Придумай что-нибудь. Скажи, что я по вас соскучился или что-нибудь в этом духе.

Не придумав ничего лучше, я так и поступил.

Отвезя Аманду домой, я улегся в постель и крепко задумался. Мысли были безрадостными. Я хотел было позвонить Харрисону, но спохватился: вдруг телефон прослушивается? Тогда я подумал, что стоит перенести Библии вместе с их содержимым в более надежное место, пока не минует опасность, – но не знал куда. Я гнал от себя мысли о том, что отца столкнули с лестницы из-за неудачной сделки. Это было непросто, ведь такое объяснение казалось самым вероятным. Я мысленно перебирал лица всех Клодов, размышляя, какой их них кажется мутнее сточных вод, но не видел между ними большой разницы. Так и задумывалось. Если никто ни с кем не связан, цепной реакции не последует. Если один упадет, остальные не повалятся следом, как фишки домино. Никто из Клодов не должен был ничего записывать – для этого и придумали единое кодовое имя, для этого отец использовал шифр. Я не спрашивал Харрисона, где он достает книги, на полках каких библиотек появляются пустые места, как стирают упоминания об исчезнувших сокровищах, словно уравнения на доске, неправильно решенные плохим учеником. Единственным связующим звеном здесь был мой отец, а теперь – я.

На следующее утро, как только первые лучи солнца принялись пробиваться сквозь густой туман, я – Аманда, мое единственное спасение! – поехал к своей девушке и попросил ее взять выходной.

– Лиам, ты выглядишь очень серьезным. Что-то случилось?

– Да, дело серьезное, но ничего не случилось. Все хорошо. Так хорошо, как никогда не было.

Мы отправились в небольшой уютный парк, где часто гуляли, неподалеку от дома Аманды. Солнце пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков, висело над нами, как белый флаг капитуляции. В парке никого не было, мокрые от дождя скамейки пустовали. Я снял куртку и протер скамейку, чтобы можно было сесть. Мы держались за руки. Никогда еще Аманда не казалась такой прекрасной. Перламутрово-серый свет приятно оттенял черты ее лица. Я понимал, что мои юношеские фантазии о ней выглядели нехорошо, но не будь их, не было бы и этого дня. Я не сидел бы здесь с ней – с настоящей, не вымышленной Амандой.

– Аманда, я тебя очень люблю и всегда любил. Выйдешь за меня замуж? – спросил я, и она ответила без раздумий, точно все давно решила:

– Лиам, я так счастлива!

Я почувствовал, как солнце пробивается сквозь облака, хоть этого и не было, и мне стало тепло и легко. Мы поцеловались, обнялись, и я проводил Аманду домой. Было решено, что вечером мы расскажем обо всем моей маме и будем отмечать это событие в дорогом ресторане. Икра, шампанское, все дела.

Вернувшись домой, я принялся за дело. Библии уже лежали в полудюжине старых ящиков, когда-то принесенных из церкви. В двух-трех, судя по всему, раньше хранились бутылки с виноградным соком, но в остальном ящики были самыми обыкновенными, без этикеток и других опознавательных знаков. Я рассовал их по мешкам для мусора, чтобы защитить от дождя и сделать еще более неприметными. Сам я тоже замаскировался, словно матерый преступник, – впрочем, наверное, я им и был. Надел старую отцовскую одежду, включая уродливую клетчатую спортивную куртку, которую отец ни разу не надевал. На улице не было ни души, но я все равно спешил. На сердце было тяжело, глаза опухли и слезились. Я погрузил ящики в багажник машины – на старом универсале по-прежнему ездила мама, а у меня имелась другая развалюха, купленная с «выигрыша в лотерею». Годилась она лишь для коротких поездок. Наша деревенская библиотека была совсем недалеко от дома, а бросить драгоценные книги на свалке я не решался, даже рискуя быть пойманным. Поэтому я поехал в ближайший город по холмам, усеянным убогими фермами. В полях разгуливали грустные горбатые клячи.

Я ехал, не соблюдая никаких правил, и в какой-то момент пришлось остановиться посреди дороги, чтобы перевести дух и успокоиться. Несколько минут я сидел в машине, шепотом извиняясь перед отцом и разглядывая одинокого рыжего коня, который рассеянно пожевывал травку и недоверчиво смотрел на меня большими коричневыми глазами. Он напомнил мне задумавшегося древнего мудреца. Я машинально извинился перед ним тоже, и это привело меня в чувство. «Лиам, у тебя нет выбора, – думал я. – Пути назад отрезаны. Ты должен завершить начатое».

Библиотека напоминала морг. Свет в окнах горел, но людей не было видно. Я припарковался позади желтого кирпичного здания, которому, как и отцовской церкви, не помешал бы ремонт, и сложил ящики под ржавым навесом на бетонном крыльце, у черного хода. Глядя на черные мешки, я не мог сдержать слез: так скорбящий отец бросает свое дитя на ступенях церкви или полицейского участка, будучи не в силах его прокормить.

Поникнув головой и сунув руки в карманы, я зашагал прочь от своих сокровищ. Ни в одной проклятой книге никогда не было слов, способных выразить мое горе. Забравшись в машину и включив зажигание, я уткнулся лбом в руль и почувствовал, как внутри меня все рвется на части. Все равно что потерять отца во второй раз. Но теперь я был взрослым, я собирался жениться и тоже стать отцом – настоящим отцом, который не бросит своих детей. Взрослый умеет расстаться с прошлым ради светлого будущего. В этом я убеждал себя, повторяя как дурак мольбы, пока не услышал стук в стекло. От неожиданности я подскочил, будто очнулся от ночного кошмара.

Я обернулся и увидел отца. Глаза на бесконечно знакомом лице смотрели сердито и – как такое может быть? – добродушно. Слезы туманили мой взгляд, направленный на покойного отца, и вдруг я осознал, что это Рейнолдс. Капюшон на голове делал его похожим на адского монаха. Потеряв дар речи, я увидел, как он щелкает пальцем по груди. У полицейских это означает: «Пожалуйста, выйдите из машины».

Я с вызовом – насколько позволял мой заплаканный вид – опустил стекло, но ничего не сказал.

– Так-так, Лиам, – произнес Рейнолдс, поглядывая по сторонам. – И что у нас там?

Он оперся рукой на дверцу и высокомерно, по-макиавеллиевски, ухмыльнулся. Ничего хорошего эта улыбка не сулила. А я-то наивно верил, что он мой друг.

Вопрос Рейнолдса в очередной раз поставил меня в тупик.

Ответить мне было нечего, и я пробормотал:

– Не понимаю, о чем вы.

– Я подскажу. Что в тех ящиках? – спросил он, кивая в сторону библиотеки, но при этом не сводя с меня глаз.

И радость оттого, что Аманда приняла мое предложение, и грусть оттого, что пришлось расстаться с драгоценными книгами, мгновенно погасли. Клянусь, я на самом деле почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Рейнолдс продолжил:

– Когда делаешь пожертвование, нужно взять у библиотекаря чек, чтобы получить налоговый вычет.

Отчаянно пытаясь выпутаться, я ответил:

– Я не плачу подоходный налог. Моя зарплата ниже необлагаемого минимума, так что вычитать нечего. Я подумал, что старые Библии могут им пригодиться.

– Это интересно. Знаешь почему?

– Почему же?

– Я как раз думал о том, что должен чаще обращаться к Библии. На работе я постоянно имею дело с негодяями, и они, похоже, плохо влияют на меня. Надо следить за собой, чтобы не стать таким, как они. Библию читать. Исправительное чтение, так это называется?

Я молча ждал. Хмурое выражение на его лице сменилось полуулыбкой.

– Лиам, можно задать тебе один вопрос?

Двигатель работал вхолостую. Стоило включить передачу – и дело с концом. Но мне не хотелось садиться за решетку в день, когда любовь всей моей жизни согласилась выйти за меня замуж.

– Глядя на тебя со стороны – ну, не совсем со стороны, – я полагаю, что эти Библии дороги тебе, – сказал он. – Ты нуждаешься в них так же, как я. И по-моему, ты знаешь, как добыть из них, образно говоря, манну небесную. Ты ведь сын проповедника. Согласен? – (Прищурившись, я кивнул.) – Не стану отрицать, что и мне перепадали кое-какие, скажем так, пожертвования, а взамен я должен был сдерживать свое любопытство. Меня это вполне устраивало, но в один прекрасный день, незадолго до гибели твоего отца, я узнал, что мне достаются сущие крохи.

Я не верил своим ушам. Это что, признание?

– Не знаю, о чем вы, – сказал я.

– Ладно, больше тебе знать незачем. У меня есть предложение. Давай возьмем эти ящики, пока все не промокли, и погрузим половину ко мне, – Рейнолдс махнул рукой, и я, почти не удивившись, увидел позади него коллекционный «порше», похожий на белую эмалированную ванну, – а вторую половину обратно к тебе, пока не пришли библиотекари и не присвоили твое «пожертвование». А потом обсудим совместное изучение Библии. Идет?

– А у меня есть выбор?

Рейнолдс немного пораздумал.

– Навскидку – нет.

Вернувшись домой, я сразу же избавился от нелепой одежды и спрятал остатки коллекции в кладовку, даже не проверяя, что у меня есть – Вольтер или Шелли, Джон Донн или Пиндар. Я открыл счет в банке Аманды и перевел на него все свои «выигрыши», после чего признался ей, что за последние годы несколько раз срывал неплохой куш в лотерею. Она простила меня, когда мы ехали к моей матери, чтобы сообщить ей радостную новость о нашей женитьбе. Поразмыслив как следует, она поняла, что на эти деньги можно обустроить удобное семейное гнездышко. Я же в ответ поклялся – не на стопке Библий, конечно, но от всего сердца, – что больше не буду играть в азартные игры. И если бы существовали Бог и дьявол, сами заядлые игроки, они подтвердили бы, что клятву я сдержал.

В течение нескольких месяцев после той встречи с Рейнолдсом меня не беспокоили ни Клоды, ни Харрисон. По Клодам я не скучал, а вот Харрисона вспоминал с теплотой. Мне хотелось поговорить с ним, узнать, все ли в порядке и стоит ли мне – нам, считая еще и Рейнолдса, – ждать новых книг. Однажды я решился позвонить ему с платного телефона-автомата. После нескольких гудков монотонный бестелесный голос сообщил, что набранный номер больше не обслуживается. Все мои собратья по ордену служителей литературных памятников исчезли, словно плоды моего воображения. Но вскоре затишье прекратилось. Со мной связался коллега Харрисона: как оказалось, у него было кое-что интересное для меня или Харви – так теперь звали Клодов. Не менее дурацкое имя, по-моему. Если бы дело касалось только меня, я бы с благодарностью отказался, заявив, что отошел от дел. Но мне нужно было кормить семью, и, по правде говоря, моя книгозависимость, на время притупленная страхом, так и не прошла.

Рейнолдс заглядывал время от времени, спрашивая, не читал ли я в последнее время чего-нибудь интересного, и по привычке, или вследствие помешательства, или из желания показать, кто здесь главный, спрашивал, не встречал ли я подозрительных личностей, которые могли быть замешаны в гибели отца. Иногда я отвечал «нет», и он ни на чем не настаивал. Иногда я говорил, что ко мне приходили, и передавал детективу портфель с деньгами или новое приобретение – последствие «переуступки».

Аманда, ничего не знавшая о наших махинациях, была благодарна Рейнолдсу за то, что, несмотря на тяжелую работу, он не забывал обо мне. Детектив даже пришел на нашу свадьбу, состоявшуюся солнечным субботним днем в старой отцовской церкви. Аманда, конечно же, не знала, что я был под колпаком у Рейнолдса и ждал, когда смогу выбраться из-под колпака.

Я думал о том, сколько месяцев или лет пройдет, прежде чем доблестный детектив, мой неудобный партнер, по неосторожности споткнется где-нибудь на лестнице и с застывшим на лице изумлением шмякнется на неумолимый пол. А когда это случится, успеет ли он проклясть меня или моего отца? Нет, мне так не кажется. Его конец предначертан Библией, Книгой Левит и прочими книгами, и он будет справедливым, ведь в душе я остаюсь неверующим и именно поэтому ценю библейские истины и полезные предписания.

Р. Л. Стайн

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Книги Роберта Лоуренса Стайна читают во всем мире. Они разошлись общим тиражом более 350 миллионов экземпляров, что делает его одним из самых коммерчески успешных писателей в истории. Он родился в 1943 году в городе Колумбус, штат Огайо, писать начал в возрасте девяти лет, пользуясь старой пишущей машинкой, найденной на чердаке. Закончив в 1965 году Университет штата Огайо, Стайн отправился в Нью-Йорк, собираясь стать писателем. В начале своей литературной карьеры он издал несколько сборников анекдотов и юмористических книг для детей под псевдонимом Джовиал Боб Стайн (Веселый Боб Стайн). Он является автором двух серий подростковых книг – «Улица Страха» и «Мурашки»; по второй из них снят популярный детский телесериал. Перу Стайна принадлежат также несколько романов. Стайн живет в Нью-Йорке с женой Джейн и собакой Минни. Его сын Мэтью – композитор, музыкант и звукорежиссер.

1

Взгляните, вот некий Закари Голд, тридцать три года. Энергичный, загорелый, долговязый и худой, напряженно сидит за ноутбуком в дальнем углу кофейни, занеся руку над клавиатурой.

Одет просто, в белую рубашку поло, подчеркивающую загар, бриджи цвета хаки, белые конверсы[16] «Олл-старз». Сжимает в руке пустой бумажный стаканчик из-под латте, начинает подносить к губам, ставит на место. Заказать, что ли, третий, на этот раз большой?

Закари Голд, автор в поисках сюжета, молит богов кофеина ниспослать ему вдохновение. Он – автор, попавший под власть унылого стереотипа, именуемого «кризисом второкурсника»[17]. А в дни, когда работа над вторым романом забуксовала, он понял, что стереотипы всегда верны.

Он не суеверен, не склонен к фантазиям. Он прагматик. Реалист.

Но сегодня он обрадуется любому волшебству, которое поможет ему начать писать. Ангел, муза, шаман, голос из могилы, волшебные четки, амулет, послание, нацарапанное на смятой бумажной салфетке.

Сегодня… А вдруг сегодня случится это волшебство?!

Нет, Закари Голд живет не в «Сумеречной зоне»[18]. Он живет в особняке в районе Западных Семидесятых улиц Манхэттена, в доме, купленном на солидные авторские отчисления от продажи первого романа.

Интервьюерам он говорит, что рецензий не читает. Но статью в «Нью-Йорк таймс», которая объявляла его «королем былого и грядущего[19] новой американской массовой литературы», он все-таки прочел.

«Есть ли грядущее у короля былого и грядущего?»

Закари поддается искушению, берет третий латте – обезжиренное молоко с каплей эспрессо – и вновь занимает свое место на троне перед вызывающе пустым экраном.

Первая книга, помнится, написалась сама. «Я писал почти с той скоростью, с которой печатаю. А потом лишь оставалось слегка отредактировать».

Из его горла вырывается вздох. В руке дрожит горячий стаканчик. Если бы после первой книги его не короновали, он не испытывал бы такого давления, приступая ко второй.

«Многим королям отрубили голову».

Но тут он бранит себя: «Не будь таким мрачным. До тебя с этим сталкивалось множество авторов».

У Закари есть чувство юмора. Его жена Кристен говорит, что оно несколько раз сохранило ему жизнь, когда ей хотелось садануть мужа по башке горячей сковородкой. У рыжей Кристен – еще один стереотип – взрывной темперамент, который, как считается, сопутствует огненным волосам.

Внимание Закари привлекают две девочки-подростка за столиком у стены. Зеленые парусиновые рюкзаки они поставили на пол, а телефоны положили перед собой.

– Миссис Абрамс говорит, «Войну и мир» читать не обязательно. Можно зайти на «Спаркноутс»[20].

– Миссис Абрамс клевая.

За следующим столиком сидит женщина со всклокоченными белыми волосами и круглым красным лицом, в длинном синем пальто, застегнутом под горлом; поставив у ног две хозяйственные сумки, она бессильно обмякла на стуле. Бормочет что-то сама себе. Или это она по телефону?

Закари убеждает себя, что ему нужны шум, разговоры и движение, нужно, чтобы его отвлекали новые лица, это помогает сконцентрироваться. Первый роман он почти целиком написал в этом самом кафе. Дома он оставаться не может. Там плачет ребенок. А няня изливает в телефон потоки жаркой испанской речи, говоря с бойфрендом.

Закари пробовал включать приложение – по совету одного приятеля. Оно воспроизводит фоновый шум кафе, который можно проигрывать дома через колонки. Есть устройства, которые издают рокот океанских волн, чтобы легче было засыпать. В приложении закольцована запись звона тарелок и приглушенных разговоров. Но эти звуки так и не заставили Закари направить внимание на клавиатуру. И он уходил из дому.

Теперь он сидит, переводя взгляд с одного столика на другой. Изучает лица болтающих посетителей и лица, светящиеся от экранов ноутбуков. Все кажутся беззаботными. «Ну да, им ведь не надо писать книгу». Большинству людей после окончания школы ни разу не приходится сдавать ни одной письменной работы. И они от этого несказанно счастливы.

Почему он решил стать писателем? Не смог придумать ничего другого? Или дело в том, что родители упрашивали его выбрать настоящую работу, найти дело, которое «прокормит, если что»?

А может, в том, что Говард Страйвер, его персонаж, явился ему, словно во сне?

«Говард Страйвер, пожалуйста, хватит меня преследовать. Ты мне нравишься, Говард. Нет, даже не так. Я тебя люблю. Старина, я всегда буду тебе благодарен. Но придется оставить тебя в прошлом».

Закари пьет латте, который почти остыл. Идея.

«Что, если персонаж не желает оставить автора в покое? Преследует его в реальной жизни?»

Такое уже было. Но хоть какое-то начало.

Закари наклоняется к экрану. Прикрывает глаза, чтобы не мешать свободному течению мыслей. Готовится набирать текст. И чувствует резкую боль: чья-то рука сжимает ему плечо.

Он оборачивается и медленно поднимает взгляд на крупного широкого мужчину, лет за пятьдесят, может быть – под шестьдесят, с отвисшим подбородком, поросшим седоватой щетиной, и с ореховыми глазами. Рыжеватые волосы всклокочены. Лицо кажется размытым. Как будто оно не в фокусе.

Бездомный, просит подать? Нет. Слишком хорошо одет. Голубая спортивная рубашка расстегнута на шее, темные костюмные брюки тщательно отглажены, коричневые ботинки начищены.

Мужчина ослабляет хватку.

– Надо поговорить, – цедит он сквозь зубы. Губы его не шевелятся.

Резкий тон заставляет Закари отодвинуться.

– Мы знакомы?

– Я Кардоса, – говорит мужчина.

– П-прошу прощения?.. – Закари всегда заикается, когда удивлен.

– Кардоса, – повторяет мужчина. Взгляд ореховых глаз неподвижно устремлен на Закари. – Кардоса. Вы меня знаете.

– Нет. Извините. – Закари отворачивается и снова кладет руки на клавиатуру. – Пожалуйста, оставьте меня. Я работаю. У меня нет времени…

Человек по имени Кардоса делает шаг к столу и резко захлопывает крышку ноутбука, которая ударяет по рукам Закари.

Закари слышит хруст. В кистях вспыхивает боль, резко взлетающая к плечам.

Его крик оглашает всю кофейню. Люди удивленно оборачиваются.

– Вы мне пальцы сломали! Наверное.

Кардоса нависает над Закари. Тот высвобождает руки из ноутбука. Пытается растереть пальцы и унять боль.

– Чего вы от меня хотите? Скажите – чего?

2

– Чего я хочу? Только того, что мне причитается.

Кардоса выдвигает стоящий напротив стул и с кряхтением опускает на него свое большое тело. У незнакомца нехорошая улыбка. Не улыбка, а бесстрастное предостережение. Он кладет руки ладонями на стол, словно заявляя на него свои права. Большие руки, с темными волосками на пальцах и блестящим кольцом на правом мизинце.

Закари трет ноющие кисти, проверяя, как работают пальцы. Кажется, все нормально. Если этот человек хотел его напугать, он сумел это сделать. Закари озирается, ища глазами администратора или, как его там, охранника. Никого, разумеется, нет.

Почему никак не удается четко разглядеть лицо мужчины? Оно словно преломляет свет.

Закари отодвигает стаканчик с латте.

– Я действительно работаю. Вас я не знаю, и мне кажется…

Кардоса поднимает ручищу, и Закари умолкает. Улыбка медленно сходит с его лица.

– Мне наплевать, что вам кажется.

Закари снова озирается, на этот раз в поисках пути к отступлению. Узкие проходы забиты людьми. Две женщины заблокировали выход огромными детскими колясками.

Два пальца стали опухать. Закари бережно их трет.

– Набросились на меня ни с того ни с сего… Я вынужден попросить вас оставить меня в покое.

Снова улыбка.

– Просите на здоровье.

Закари не знает, что ответить. Кардоса – сумасшедший? Если он сумасшедший и нарывается на драку, Закари оказывается в невыгодном положении. Он никогда в жизни не дрался, даже мальчишкой на детской площадке в Порт-Вашингтоне.

Он молча разглядывает мужчину. Да, они явно не встречались. Наступило напряженное молчание. Чехол от ноутбука лежит на полу, в ногах у Закари. Сможет ли он закинуть ноут в чехол и приготовиться к бегству?

Молчание нарушает Кардоса. Он нависает над маленьким, заляпанным кофе столиком:

– Ну как, мистер Голд, плодотворный вышел денек?

Не дожидаясь ответа, Кардоса разворачивает к себе ноутбук, открывает, смотрит на экран:

– Пусто? Пустой экран? Опять?

Закари отбирает у него компьютер и разворачивает к себе:

– Что значит «опять»?! О чем вы?

Ореховые глаза неподвижно смотрят на Закари, теперь в них сквозит ледяная угроза.

– Вот почему вы украли у меня свою книгу?

– Х-ха! – Закари не может удержаться от презрительного смешка. – Кардоса, так вот почему вы здесь? Вы псих! У вас с головой не все в порядке. Уходите немедленно!

Закари вскакивает на ноги, словно собираясь прогнать незваного гостя.

Кардоса застыл на месте. Он сидит, сложив руки на столе.

– Дословно, мистер Голд. Строчку за строчкой. Вы украли мою книгу. Но я не мстителен. Я лишь хочу небольшого возмещения.

В голове Закари лихорадочно крутятся мысли. Он снова обшаривает взглядом тесноватое помещение в поисках того, кто его спасет.

– Кардоса, вам нужна помощь, – пробормотал он. – Вы бредите.

«Этот человек безумен, – думает Закари. – Но опасен ли он?»

И еще: «А другим авторам тоже приходится терпеть такие домогательства?»

А потом: «Он вправду считает, что я дам ему денег?»

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – мягко говорит Закари. – Я вас по-хорошему прошу.

– Не могу, мистер Голд. Не могу я вас оставить в покое. Не понимаю, как вы обнаружили мою рукопись. Но вы знаете, что это я – тот человек, который создал Говарда Страйвера. Он ведь списан с моего старшего брата.

Закари все так же стоит, положив руки на спинку стула.

– Очень вас прошу… – начинает он.

– Я никуда не уйду, – качает головой Кардоса и жестом велит Закари сесть на место. – Думаю, между нами возникнет тесная дружба.

Снова эта холодная улыбка.

– А иначе все узнают, что вы – вор и мошенник, – добавляет Кардоса.

Закари замечает, что женщины выходят, толкая входную дверь колясками. Это его шанс. Не обращая внимания на бешено стучащий пульс, он одной рукой хватает ноутбук, оставив чехол на полу, разворачивается к двери и бросается прочь.

– Осторожнее! – Длинноволосый молодой человек с маффином и высоким кофейным стаканом в руках едва успевает отскочить назад, когда Закари проносится мимо него.

Закари выбегает из дверей. Чуть не налетает на коляски. Женщины остановились, чтобы поудобнее усадить младенцев. Обе недовольно смотрят, как Закари спотыкается, с трудом тормозит, поворачивается и бежит по Амстердам-авеню.

Мягкий, укутанный дымкой день в начале весны. Разгоряченному, пылающему лицу воздух кажется холодным. Закари огибает двух мужчин с тачками, подвозящими цветы в соседний магазин. Проносится мимо тележки торговца шавермой на углу и успевает почувствовать, как пахнуло жареным мясом.

На углу приходится остановиться и подождать, пока на красный свет не прогрохочет большой грузовик «Будвайзера», завывая, как сирена.

Куда? В какую сторону?

Позади себя он замечает что-то темное и размытое.

Кардоса гонится за ним?

Закари прикрывает глаза от солнца и прищуривается. Да. Большой человек бежит за ним. Нагнув голову, как бык, несущийся на тореадора. В руке у него блестит что-то серебряное, вспыхивающее в солнечном свете.

У него пистолет?

3

«Может, это телефон».

Закари бросается через улицу сразу после проезда пивного грузовика.

«Убежать от него я не смогу, лучше спрятаться. Особенно если это пистолет».

В глубине квартала стоит районная библиотека. В окне на фасаде нет света. Открыто ли? Им урезали бюджет, и теперь она все время закрыта. Закари быстрым шагом подходит к двери, дергает за ручку. Да. Открыто. Он тянет на себя дверь, ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Снаружи слышатся крики. Кардоса? Стеклянная дверь, закрывшаяся за Закари, не пропускает звуков.

Библиотекарша, молодая женщина с короткой черной челкой, в очках с красной оправой, поблескивающих в льющемся сверху свете, восседает за стойкой регистрации на высокой деревянной табуретке, утонув в свободном платье с бретельками, нежно-сиреневом, не сочетающемся с красной оправой. Она видит вошедшего Закари: тот тяжело, чуть ли не с присвистом, дышит, на лбу и щеках, наверное, уже выступили хорошо заметные капли пота.

Закари изо всех сил старается выглядеть спокойным и собранным, словно собрался сходить в библиотеку. Лучезарно улыбается библиотекарше, но она по-прежнему глядит на него с опаской. У него в руке ноутбук без чехла. Ужасно. «Я его не украл. Честное слово».

Она библиотекарь. Должна его узнать. В прошлом году он сорок две недели подряд продержался в списке «Таймс».

Сунув ноутбук под мышку, Закари направляется мимо стойки регистрации в читальный зал. Это большая комната, длинная и широкая, здесь много потемневшего дерева, вдоль стены стоят потертые кресла, по обе стороны от неиспользуемого камина. Посередине зала – длинные столы в восемь-девять рядов.

Сейчас, поздним утром, здесь почти пусто. Двое бородатых мужчин азиатской наружности читают в креслах китайские газеты. Женщина средних лет, кудрявая, со светлыми прядями в волосах, склонилась к столу в первом ряду и, видимо, с головой ушла в старый номер журнала «Пипл».

Закари торопливо проходит вглубь читального зала. Он внимательно вслушивается, ловя каждый звук, не откроется ли входная дверь, не ворвется ли внутрь великан с пистолетом (или, может быть, с телефоном). Затем падает на крайний стул в последнем ряду и ссутуливается, ожидая, пока не восстановится дыхание, пока глаза не привыкнут к бледному свету конических светильников, висящих высоко под потолком.

Хорошее укрытие. Вряд ли Кардоса видел, как он юркнул в библиотеку. Иначе был бы уже здесь.

«Что мне теперь, бояться выходить из дому?»

Закари открывает ноутбук. Вытирает пот со лба коротким рукавом рубашки. Звонит его телефон. Закари сделал рингтоном старомодный, классический телефонный звонок. Задумывалось как забавная шутка, но теперь такой стоит у всех.

Вздрогнув, Закари вытаскивает телефон из кармана бриджей. Азиатские мужчины по-прежнему сидят, закрывшись газетами. Женщина в первом ряду также не обращает внимания на звук.

Закари отвечает на звонок:

– Элеанор?

Его агент.

– Закари, как у тебя дела?

– Ну… утро выдалось интересное, – громким шепотом отвечает Закари, повернувшись в сторону. Телефонные разговоры в читальном зале наверняка не поощряются.

– Ты знаешь, какова моя основная работа. Я пинатель. Как там продолжение, мистер З.?

Он не может сдержать раздосадованного стона:

– Элеанор, я уже говорил. Я пишу не продолжение. Мне на груди это вытатуировать, чтобы ты поверила?

– Закари, я перезвоню попозже? У тебя, похоже, неудачный день.

– Неудачный день? Я прячусь в библиотеке от парня, который гнался за мной по улице. Говорит, я украл у него мою книгу.

– З., у всех бывают проблемы. Знаешь, какая проблема у меня? Заставить тебя написать продолжение.

– Элеанор, я тебя умоляю…

– Как по-твоему, почему тебе так трудно взяться за новую книгу? Вот почему: твои читатели хотят еще одну книгу о Говарде Страйвере, и ты это знаешь. Закари, почему ты сопротивляешься?

– Это я уже проходил. Слышала такую фразу? – Закари вздыхает. – Не хочу, чтобы меня знали как человека, который пишет о Говарде Страйвере. Хочу быть известным как писатель. Точка.

– Упрямство, сплошное упрямство. Давай посмотрим с другой стороны, хорошо?

– Как скажешь.

– З., давай подумаем о деньгах. Деньги ты любишь, так? Я знаю, вы с Кристен только что вернулись с острова Парадайз, из «Оушен клаб». Нехилый такой курортик. Хорошо там было?

– Ну да, неплохо. Но у нас родился ребенок, и…

– Закари, напиши книгу о Страйвере, и я буду подкидывать тебе по миллиону долларов за каждую книгу после этой. Я серьезно. Сделай сиквел. Следующая книга – сразу чек на миллион долларов. Представляешь себе это?

– Конечно. Не разговаривай со мной как с младенцем.

Женщина с журналом «Пипл» поворачивает к Закари голову и прищуривается. Он отворачивается от нее и сгибается еще сильнее, прячась за экраном ноутбука.

– Как же мне с тобой разговаривать, если ты ведешь себя как упрямый ребенок? Кстати, подумай о своем ребенке. Подумай, сколько пюре из зеленого горошка можно купить на миллион долларов, – смеется она. – Из экологически чистого, фермерского, местного зеленого горошка, слышишь?

Закари не отвечает.

– Еще одна, последняя, мысль, и-и-и – я уйду. Подумай, сколько новых мыслительных способностей может обрести Говард. Подумай, сколько ресурсов мозга ты еще не задействовал. Это же сотня перспективных поворотов сюжета!

– Ну…

– Подумай о поворотах сюжета. А потом представь себе чек на миллион долларов. Договорились?

Закари слышит свой ответ так, словно его произносит кто-то другой:

– Ладно, Элеанор. Я подумаю.

4

Закари думает о своем первом романе «Синдроме мозжечка» – научно-фантастическом триллере. Немного от Майкла Крайтона, немного от «Идентификации Борна», с налетом фантастики, которую жадно поглощал Закари-подросток.

Говард Страйвер – блестящий нейрохирург, проводящий операции на мозге, и исследователь нейрологических явлений. Захваченный мыслью о том, что три четверти клеток человеческого мозга бездействуют, он решает найти способ стимулировать неиспользуемые части мозжечка.

Не найдя добровольцев, доктор Страйвер проводит эксперименты на своем мозге – и наделяет себя уникальными мыслительными способностями. Его расширенная память, новоприобретенные физические возможности, умение держать в голове энциклопедические объемы информации превращают его в могущественного супергероя-мыслителя.

Правительства трех стран, включая его собственную, отправляют агентов, чтобы выкрасть Страйвера. Им не терпится изучить его мозг и выяснить, как можно использовать приобретенные Страйвером способности для военных целей. Но тот вновь и вновь ускользает – увлекательный сюжет с множеством сцен погони.

Но даже когда Говард Страйвер скрывается от преследователей, он продолжает эксперименты. Он знает, что заходит слишком далеко, слишком быстро наращивает свои способности и не успевает проанализировать, чего он добился.

Чтобы ему не мешали преследователи, он прячется внутри собственного разума. И с тех пор живет исключительно в неисследованных пространствах своего мозга. Он скрывается, преобразуя внешнюю реальность во внутреннюю, созданную им самим.

Таков ход событий в первой книге. Можно ли сделать на этой основе сиквел?

Дома, погрузившись в размышления, Закари расхаживает по кабинету, держа на руках свою маленькую дочку Эмили. Эмили выглядит серьезной и внимательной, словно видит смятение в его уме. Эмили издает булькающий звук. Закари хочется думать, что она пытается его утешить.

Закари подносит ее голову к своему лицу и долго нюхает. Ничто не пахнет так приятно, как кожа младенца. Он осторожно проводит пальцем у нее под подбородком, слегка щекоча.

– Эмили, ты мое сокровище, – говорит ей Закари. – Как думаешь, может, не писать ничего нового? Написать продолжение? Ради тебя?

Ее розовый ротик кривится. Она плачет, суча ручками.

Закари возвращает ее няне.

«Надо уходить отсюда. Надо начать писать. И думать».

Закари берет ноутбук, выходит с ним на улицу, спускается по ступеням парадного крыльца. Он решает вернуться в читальный зал маленькой библиотеки на Амстердам-роуд. Тихо и почти пусто. Можно сесть сзади и начать набрасывать сюжетные линии. Но не успевает он пройти и полквартала, как замечает грузного мужчину, опирающегося о синий почтовый ящик на углу. Кардоса. Он подходит к Закари и идет рядом, подстраиваясь под его быстрые и широкие шаги.

– Мистер Голд, вам придется обратить на меня внимание, – говорит он.

Его взгляд устремлен вперед. Увертываясь от мальчика на серебристом скутере и стараясь не отстать от Закари, он слегка взмахивает большими руками:

– Так просто вы не отделаетесь. Вы украли мою книгу.

Закари пытается говорить как ни в чем не бывало. Но голос звучит пронзительно и вдруг срывается:

– Кардоса, у вас психическое расстройство. Пожалуйста, не вынуждайте меня звонить в полицию.

– Это был бы очень плохой план, – отвечает Кардоса, продолжая смотреть вперед и идя рядом с Закари в ногу. – Вам не стоит лишний раз светиться. У вас всего одна репутация, и ее надо беречь.

– Я уже объяснил, что никогда прежде вас не видел. Моя работа… это моя собственная работа.

Закари останавливается, когда зажигается красный сигнал «Стой». К обочине подъезжает желтое такси и высаживает пассажира. Закари отступает назад и наконец поворачивается лицом к своему обличителю.

Но Кардоса исчез.

Закари оглядывается, потом смотрит вдоль улицы в одну и другую сторону. Человека словно не бывало. Закари ощущает, как выступает испарина на лбу. Чувство вины здесь ни при чем. Он знает, что не воровал плодов чужого труда.

Это все от невозмутимой, зловещей ухмылки на лице Кардосы. Уверенность психически больного человека.

«Он знает, где я живу. Он меня ждал».

В читальном зале многолюднее, чем накануне. Люди сидят за столами и в креслах. Один посетитель разложил бумаги по всему столу, заняв не менее шести мест.

Закари оглядывается. Несмотря на большой размер, помещение вдруг кажется ему не таким уж надежным. Если сюда ворвется Кардоса, будет негде спрятаться, некуда бежать.

Зажав ноутбук под мышкой, Закари идет по проходу до конца зала. Видит все тех же двух бородатых азиатских мужчин и развернутые перед ними китайские газеты. Широкая лестница ведет вниз. Ступени раскрашены в яркие цвета: желтый, красный и синий. Нарисованная от руки обезьянка на плакате показывает вниз. Надпись в облачке у нее над головой гласит: «РЕБЯТА, ВАМ ТУДА!»

Закари оказывается в детском зале. Полки вдоль трех стен плотно заставлены книгами. На низком круглом столике, окруженном крошечными деревянными стульчиками, разбросаны книжки с картинками. Как стражники, стоят высокие картонные фигуры персонажей. Ярко-синее существо из книг Доктора Сьюза. Фея Динь-Динь, одетая диснеевской принцессой. Дроид из «Звездных войн».

За ними Закари замечает длинный стол из темного дерева. Рассчитанный на взрослых. Вдоль обеих сторон стоят стулья. Закари располагается позади картонных персонажей. Опускает на стол ноутбук. Никого нет, даже библиотекаря. Все дети в школе.

Тихо. Воздух слишком теплый, чуть спертый и сухой. Но укрытое от мира место прекрасно подходит для работы.

Закари переводит дух. Осматривает развешенные по стенам книжные плакаты в рамках. Все – про сказки. «Рапунцель»… «Белоснежка и Алоцветик»… «Гензель и Гретель»…

Отвратительные, мрачные истории, думает Закари.

Он открывает ноутбук и запускает «Ворд». Новую книгу хочется начать с бессвязных заметок. Сюжетных замыслов. С персонажей, которыми он населит роман. С внезапных поворотов повествования. Мыслей, образующих поток сознания. Потом придет очередь поиска материала.

Когда он писал первую книгу, пришлось узнать о мозге и его функциях примерно столько же, сколько Страйверу. Закари набирает имя: «Говард Страйвер». А потом – «Книга вторая».

«Неужели я и впрямь пишу продолжение?»

Он оставил доктора Страйвера внутри его собственного мозга. Страйвер в достаточной мере расширил сознание, чтобы его внутренний мир стал просторным и интересным для жизни без всяких внешних стимулов.

Но сиквел не может происходить в голове Страйвера. Слишком много ограничений даже для самого умного, самого одаренного писателя.

«Как вернуть Страйвера? Как вытащить доктора из вселенной его собственных мыслей в мир, где он снова может взаимодействовать с людьми?

А когда он вернется, какую миссию возложить на него?»

Закари знает, что по линии «правительственные агенты собираются захватить мозг Страйвера» он продвинулся до самого конца. Вновь ступив на этот путь, он напишет точно такую же книгу.

«Какие умственные способности я могу ему дать?

Путешествия во времени?

Может быть, тайна путешествий во времени кроется в мозге человека и ее лишь нужно раскрыть?»

– Слишком бредово, – бормочет Закари себе под нос. – Какая-то фантастика получается. Скукота-а.

Он набирает: «Хочу ли я на самом деле написать продолжение? Может, я сопротивляюсь потому, что знаю: оно недотянет до первой книги?»

Наверху раздаются голоса. Смеется какая-то женщина. По полу скребут отодвигаемые стулья. В узкие, высокие окна первого этажа больше не льется свет. На стол ложится косая серая тень.

Закари берет телефон и смотрит, сколько времени. Прошло два часа. Он торчит здесь уже два часа, и все напрасно. На экране – ничего. В голове – ни одной идеи.

«Стану, как Джек Николсон в „Сиянии“. Сойду с ума. Буду все время печатать одну и ту же фразу. Все лучше, чем пустой экран».

Он внезапно чувствует усталость, прикрывает глаза и трет веки.

Открыв глаза, он видит, что напротив него сидит прекрасная молодая женщина.

Круглые синие глаза, нереально синие. Полные красные губы. Волнистые черные волосы ниспадают ниже плеч, обтянутых бледно-голубой блузкой.

Она дотрагивается до его руки, лежащей на столе:

– Я могу чем-нибудь помочь?

5

«Библиотекарш нынче делают симпатичных, не то что раньше», – думает Закари.

– Извините, если я сел не туда, – сказал он. – Просто искал место потише, чтобы можно было писать.

– Я не библиотекарь, – улыбается она.

Голос бархатный и тихий, чуть громче шепота.

Он глядит на нее в ответ. Женщина источает свет. Высокие скулы модели. Он даже обращает внимание на ее кремовую кожу, нежную, как у младенца. Косметики на ней нет.

Женщина невозмутима.

– Я иногда помогаю писателям, – говорит она.

– Помогаете? Что вы имеете в виду?

Ее щеки темнеют, становясь розовыми. Алые губы приоткрываются.

– Я… делаю для них разные вещи.

«Дразнит меня. Заигрывает?»

Женщина снова похлопывает его по руке:

– Закари, я вас узнала. Мне очень понравилась ваша книга.

– Спасибо. Я…

– Жду не дождусь продолжения! – Тряхнув головой, она откидывает назад черные волосы.

– Не уверен, что продолжение будет, – пожимает плечами Закари.

Она дуется.

Закари чуть было не рассмеялся: таким детским стало ее лицо.

– Послушайте, я уже два часа тут сижу, размышляю о продолжении и… Скажем так: вдохновение что-то не приходит.

– Я могу вам помочь, – говорит она. – Серьезно. Я люблю помогать писателям.

– Хотите написать за меня? – поддразнивает он.

Но женщина не улыбается в ответ.

– Может быть. – Она тянет его за руку и встает. – Вы очень зажаты. Идемте. Следуйте за мной. Я вам помогу.

Снаружи – полуденное солнце, стоящее высоко в небе. Две вишни на противоположной стороне улицы раскрыли розово-белые цветки. В воздухе сладко пахнет весной.

Женщина более миниатюрна, чем он думал. Не больше пяти футов и пяти дюймов. Джинсы в облипку подчеркивают мальчишескую фигуру. Хорошо бы уметь угадывать женский возраст, но Закари понятия не имеет, сколько ей лет. Может, восемнадцать; может, тридцать.

Ему нравится, как она шагает – широко, гордо и уверенно; волосы покачиваются у нее за спиной.

Женщина приводит его к «Пивному крану» на углу. Сломанная неоновая вывеска обещает стейки и отбивные. Но еду в этом месте не подавали уже лет тридцать.

Солнечный свет исчезает, как только Закари входит в длинный темный бар, а аромат весны сменяется пивными парами. У стойки восседают двое мужчин в синих рабочих комбинезонах, перед ними стоят бутылки с «Бадом». Посетители спорят, рубя ладонями воздух и говоря одновременно. Небольшой телевизор на стене показывает футбольный матч, звук выключен.

За бармена здесь женщина средних лет, краснощекая, под глазами – мешки. Крашенные хной волосы перехвачены красной банданой. Поверх желтой футболки с надписью «Я (сердечко) пиво» надет длинный белый фартук. Барменша привалилась спиной к стойке и, подняв глаза к телевизору, следит за матчем.

Закари и его новая подруга залезают в полукабинет в конце зала, с красными диванами, обитыми искусственной кожей. Закари кладет ноутбук на диван рядом с собой и разглядывает винтажный логотип «Миллер хай-лайф» над головой женщины.

– Я, пожалуй, буду только кофе, – сообщает он ей. – Рановато еще…

– Ты забавный, – говорит она. Лишь через несколько секунд он понимает, что это ирония. – Знаешь, что у меня было на завтрак? Водка и яичница-болтунья. Завтрак царей.

– Серьезно?

Барменша появляется раньше, чем она успевает ответить.

– Что будете пить?

Женщина просит водку с тоником. Закари, слегка задетый ее ироничным тоном, заказывает «Хейнекен». Потом вдруг вспоминает:

– Я еще не обедал.

– Значит, это обед, – улыбается она.

Двое сидевших у стойки мужчин выходят на улицу, не прекращая спорить.

– Закари, это замечательно! Мы здесь вдвоем. – Она встряхивает узкими плечами, изображая радостный трепет. «Фанатка? Бегает за писателями?» – Расскажи о своей новой книге.

– Я тебе уже говорил. Книги нет. Нет даже обрывка замысла. Это не ступор, ничего такого. По крайней мере, мне так кажется. Просто у меня очень двойственное отношение к сиквелам. Думаю, я сам возвожу барьеры перед собой.

Барменша ставит напитки на стол:

– Орешков, еще чего-нибудь?

– Спасибо, не нужно, – отвечает он.

Барменша возвращается к стойке, скрипя половицами.

Закари и его спутница чокаются, он – бутылкой, она – бокалом.

О чем они говорят дальше?

Здесь происходит провал во времени. Закари ничего не может вспомнить. Да, он помнит еще одно пиво. Нет. После того было еще одно.

Раньше он не слишком увлекался выпивкой.

Он запомнил улыбку ее ярко-красных губ и то, как ее глаза проникали в мозг, словно лазеры, словно он был один на планете и она ни в коем случае не хотела его потерять.

Но о чем же они разговаривали?

И как очутились в этой розовой, игривой квартире-студии в Ист-Сайде? Совершенно девчоночья квартира, с розовыми ковриками на полу, с пошлыми картинами на стенах – дети с огромными глазами, – с полками, уставленными фигурками единорогов, с целой горой плюшевых зверей, большей частью мишек и леопардов.

Закари не помнит, приехали они на такси или пришли через парк. Чувствует он себя нормально, нет опьянения, нет тошноты, как бывало раньше после трех-четырех кружек пива.

Он сидит на краю розового с белым покрывала. Женщина тянется к нему и начинает стаскивать через голову его рубашку.

Когда она успела раздеться?

На ней только синие стринги. Какая мягкая у нее кожа… Когда она принимается за его рубашку, маленькие безупречные грудки склоняются к нему.

Теперь она целует ему грудь. Полные красные губы движутся вниз по его коже, испуская электрические разряды. Она целует его. Лижет. Ее лицо опускается, губы скользят вниз по его телу.

«Это все на самом деле? О боже! И впрямь!»

6

Когда все заканчивается, Закари натягивает одежду. Смотрит в телефон. Он уже задержался. Кристен на конференции, ее нет в городе. Он должен вернуться домой и отпустить няню. У него кружится голова. Девчоночья комната покачивается и вращается. Он будто внутри розово-белого глазированного торта.

«Никогда еще не изменял жене».

Женщина смотрит на него с кровати, натянув стеганое покрывало до подбородка. Черные волосы разметались по подушке. Какое у нее странное выражение лица – озорное?

«Это лицо я держал в ладонях, когда мы занимались любовью».

– Закари, дорогой мой, теперь я – твоя муза. Нет. Я больше чем муза. Я напишу за тебя эту книгу. Можешь на меня положиться.

Слова сталкиваются и грохочут у него в мозгу, как игральные кости. Он не может выстроить их в нужном порядке, чтобы понять смысл. Неужели его так развезло от трех кружек пива? Может, их все же было четыре?

Почему она говорит о его несуществующей книге? Не думает же она поработать литературным негром и написать продолжение.

– Конечно, придется кое-что заплатить, – продолжает она. – За все ведь надо платить, правда, Закари?

Он согласно кивает.

– Ладно, – говорит он. – Пиши.

Позже он понимает, что его мысли были не такими бредовыми, как поступки. Ему просто не хотелось признавать, что он совершил все это на самом деле.

И не хотелось осознавать, на что он давал ей разрешение.

– Да. Ну хорошо, хорошо. Напиши за меня книгу. Я ее писать не хочу. А ты напишешь.

– Ты понимаешь, что это не бесплатно?

– Да. Пиши.

Он говорит себе, что с легкостью возьмет свое обещание назад, ведь ее рукопись окажется ниже всякой критики. Ну а во время работы ей придется быть рядом с ним. Да, он хочет снова ее увидеть!

«Никогда еще не изменял жене».

Закари садится на краешек кровати – завязать кеды. В комнате вдруг становится влажно и вязко. Покалывает кожу.

Он встает и собирается уходить. Держится он нетвердо, но не настолько нетвердо, как ему бы хотелось. Хорошо бы свалить свои неудачные решения на дурноту. Маленькие единороги смотрят на него, подняв головы.

Как она прекрасна! Она не заколдовала его, хотя могла. Он попал под действие какой-то магии – просто оттого, что оказался рядом с таким совершенным созданием.

Она не поднимает голову с подушки. Лежит и наблюдает за ним, не поправляя рассыпавшихся волос.

– Поцелуй меня, – говорит она просящим и дразнящим голосом.

Закари наклоняется, чтобы поцеловать ее. Она обвивает руки вокруг его шеи и притягивает к себе, даря долгий, волнующий поцелуй.

– Увидимся в библиотеке, – говорит она, когда наконец отпускает Закари.

Выйдя из ее квартиры, он немного приходит в себя. Ранневечерний воздух холодит разгоряченное лицо. Солнце медленно опускается за высокие дома на другой стороне улицы, длинные синие тени косо падают на тротуар.

Где он? Закари не узнает местности. Он проходит пару кварталов, минует супермаркет «Гристидес», аптеку «Дуэйн Рид», обувную мастерскую и наконец добирается до уличного указателя. И с удивлением обнаруживает, что он на Второй авеню. Угол Второй авеню и 83-й улицы?

«Как я досюда добрался?»

Он сходит с тротуара – поймать такси. Несколько машин проезжают мимо, на крыше у них светится надпись: «Конец смены». Время пересменки. Большинство дневных водителей отправляются в гараж. Найти машину, возможно, будет трудно.

Внезапно Закари замечает чей-то силуэт глубоко в тени здания, на следующем перекрестке. Вглядываться нет нужды: он и так знает, что это Кардоса.

Закари охватывает паническая дрожь, сознание моментально проясняется. Все теперь понятно. Вид пугающего преследователя встряхивает Закари, каждый мускул напрягается, готовый к действию.

«Караулит меня. Решил запугать».

Закари видит, что Кардоса вразвалочку двинулся к нему. Великан сжимает и разжимает кулаки, не поднимая рук, словно разминается перед дракой.

Закари поворачивается, рассчитывая бежать. Но бежать не нужно. К тротуару подъезжает такси.

Он бросается к машине, открывает дверцу и ныряет внутрь.

Едва дыша, он называет водителю адрес. Такси трясется по Второй авеню. Закари оборачивается и вглядывается в заднее стекло. Кардоса остался стоять, уперев мясистые руки в боки, неподвижный, как статуя, и смотрит… смотрит, как удаляется Закари.

Закари обмяк на сиденье, стараясь восстановить дыхание, замедлить лихорадочное, как взмахи крыльев колибри, сердцебиение. Кто-то оставил на полу бутылку из-под воды. Она бьет Закари по ногам. Тот даже не пытается откинуть ее в сторону.

«Караулил меня».

Что он сделал, почему эти два незнакомых человека вошли в его жизнь? Один обвиняет Закари в краже книги. Другая хочет написать следующую книгу за него.

Закари оборачивается и снова смотрит сквозь заднее стекло. Надо убедиться, что он оторвался от Кардосы. Удовлетворенно думая о том, что спасся, Закари поворачивается обратно, поудобнее устраивается на сиденье – и ахает.

Он хлопает по сиденью. Изогнувшись, смотрит за спину.

Нету. Нет ноутбука.

Нет. Здесь его нет.

Остался у нее в квартире.

7

– Алло?

– Мистер З., как продвигается работа?

– А у тебя как дела, Элеанор? Как прошел день?

– Закари, я надеюсь, что мой день украсишь ты. Мне нужен от тебя ответ «да».

– Элеанор, ты хоть иногда становишься живым человеком? Бывает так, что ты не работаешь?

Одной рукой Закари держит младенца, стараясь его не уронить, в другой руке – телефон. Эмили удобно разместилась на нем. Он обожает ее легкость, обожает чувствовать круглую безволосую головку у себя на плече.

– Не работать? Думаю, это будет нечестно по отношению к моим клиентам.

– Это просто фигура речи, – смеется Закари. – Ты всегда переходишь прямо к делу. Иногда я задумываюсь, есть ли у тебя своя жизнь.

– З., моя жизнь – это ты. Но хватит обо мне. Давай поговорим о новом Говарде Страйвере. Мне нужно от тебя твердое «да», причем сегодня. Насчет миллиона долларов я не шутила.

– Да, – говорит Закари.

– Да? Ты только что сказал «да»?

– Да. Я сочиню продолжение.

На другом конце провода – тишина. Впервые в жизни Элеанор лишилась дара речи. Закари буквально видит изумление на ее лице.

– Э-э-э… Хорошо… – наконец произносит она. – Я им сообщу. Можем встретиться, пообедать, обсудить сроки и так далее.

Эмили принимается плакать, тихие всхлипы переходят в бурные порывы. Закари садится и передвигает ее на колено.

– Элеанор, мне пора. Ребенок плачет. Проголодалась, наверное.

– Мистер З., я уверена, что эта книга станет хитом. А может, сиквел поможет фильму сдвинуться с мертвой точки. Тут никогда не угадаешь.

Поздравляла ли она его с рождением ребенка? Говорила об Эмили что-нибудь хорошее? Он не припоминает, чтобы Элеанор сказала хоть слово об этом прибавлении в его жизни.

«Она и впрямь не человек».

Закари нажимает кнопку отбоя, бросает телефон на диван и несет Эмили на пеленальный столик. Может быть, в этом причина плача?

«Хоть бы Кристен вернулась».

Он чувствует угрызения совести.

И не только. Он только что пообещал новую книгу, а у него с собой нет даже ноутбука. В резком приступе безумия он сказал какой-то женщине, совершенно незнакомой, что разрешает ей написать книгу за него.

«Ну не псих ли?»

Если бы начать день сначала… Может быть, еще получится.

Когда на следующее утро приезжает няня, он ловит такси и возвращается на угол 83-й улицы и Второй авеню. Найти ее дом, наверное, будет нетрудно. Закари проходит мимо обувной мастерской, супермаркета, аптеки. Останавливается на углу, прикрыв глаза от низкого утреннего солнца.

Вон тот дом из красного кирпича, на другой стороне? Но он выглядит незнакомым. Закари поворачивается и вглядывается в высокое белое здание на восточной стороне Второй авеню. На полукруглой подъездной дорожке, ведущей ко входу, припаркованы машины.

Кажется, перед ее домом не было подъездной дороги. Но и остальных домов он вроде бы не видел.

Он понимает, что не сможет ничего спросить. Он не знает ее имени.

«Я даже имени ее не узнал».

Он не знает ее имени и не знает, где она живет. И конечно, он был слишком потрясен и одурманен, чтобы взять номер телефона.

Классический идиотизм. Но тут в голове мелькает слово «библиотека».

– О-о-о, точно! – бормочет он. – Библиотека!

Она должна вернуться в библиотеку и принести его ноутбук. И чего так паниковать? Но можно ли его упрекнуть? Писатели не любят терять свои ноутбуки (а также оставлять их незнакомцам).

Закари чувствует кратковременный прилив страха: 82-ю улицу энергично переходит крупный мужчина в голубом деловом костюме. Кардоса? Нет. Другой широкоплечий мужчина с рыжеватыми волосами, который тоже делает слоновьи шаги.

«Надо встретиться и разобраться с Кардосой. Нельзя пугаться каждый раз, выходя из квартиры».

Он снова внимательно оглядывает высокие дома. Бесполезно. Он берет такси и едет обратно к библиотеке на Амстердам-авеню. В читальном зале пусто. Закари кивает библиотекарше на стойке регистрации – та не поднимает головы – и идет вниз, к детскому залу.

Закари озирается. Молодой женщины не видно. Зал пуст, как и в прошлый раз. К Закари приближается очень худой человек со светлыми волосами, торчком стоящими над лягушачьим лицом, и в квадратных очках с черной оправой.

– Я директор по работе с детьми. Чем могу вам помочь?

– Да я… – нерешительно начинает Закари. Он собирался посидеть здесь и подождать, пока женщина не принесет ему ноутбук. Но сидеть одному в детском зале как-то неприлично. – Я изучаю сказки, – говорит он. – Можете направить меня к нужным полкам?

Он еще не понимает, что это лишь начало очень долгой недели.

8

Пять дней он ждет за столом в детском зале, перед ним – целая батарея книг о сказках. Он читает все сборники, сказки из десятков стран. Он становится специалистом по ведьмам, эльфам и принцессам, злым духам, котлам с кипящим ядом, властолюбивым королевам, потерявшимся в лесу сиротам, драконам, ангелам и говорящим совам. Целую неделю он проводит в этом пугающем потустороннем мире, а женщина так и не появляется.

Может, пора забыть о ней? Отнести все произошедшее к числу безумных и странных жизненных перипетий? Купить новый ноутбук и вернуться к прежней жизни?

Закари признается себе, что на самом деле хочет ее видеть. Видеть ее прекрасное, совершенное лицо, слышать мягкий, как шепот, голос. Да, она постоянно является ему в сексуальных фантазиях. Хоть бы увидеть эти синие глаза, алые губы, белую ангельскую кожу…

В понедельник днем она появляется у него в квартире, и он застывает в дверях, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствует, как щекам становится горячо, и понимает, что краснеет.

– Ты здесь… – бессмысленно произносит он.

Она смеется:

– Можно войти?

Закари перегородил собой дверной проем.

Она юркает внутрь. На ней две футболки, голубая и розовая, и короткая клетчатая юбка в складку. На голых ногах – белые спортивные туфли. Тряхнув головой, она откидывает назад черные волосы. Потом протягивает ему ноутбук:

– Скучал по мне, милый?

Она проводит пальцем по его щеке.

– Да… Я ждал тебя. В библиотеке. То есть, я хочу сказать…

Она оглядывает гостиную, подскакивает к младенцу в переносной кроватке:

– Какая хорошенькая! – Она нежно гладит Эмили по головке. – И совсем лысенькая.

– Когда она родилась, у нее были волосы, – поясняет Закари. – Но потом выпали. Теперь вот растут настоящие.

И тут в его голову врывается вопрос:

– Как ты узнала, что это девочка?

Она в последний раз гладит ребенка по голове, после чего поворачивается к Закари:

– Я знаю о тебе все.

Странная улыбка, без теплоты – пожалуй, ироничная.

– Сегодня мы выясним, что знаешь обо мне ты.

– Что, прости? – недоуменно моргает он.

Она показывает на ноутбук:

– Дорогой, я написала для тебя продолжение. Надеюсь, тебе понравится.

Закари подходит к ней. На мгновение его охватывает желание сбросить на пол ноутбук и обнять обеими руками ее тонкую талию. Вместо этого он спрашивает, прищурившись:

– Ты написала всю книгу за одну неделю?

– Я делаю все очень быстро, – хихикает она.

– Но…

– И не только быстро, но и хорошо. Перенять твой стиль было нетрудно. – Она толкает Закари на диван. – Давай же. Читай. Не могу дождаться. Прочти первую главу. Хочу посмотреть на твое лицо.

Он садится рядом с ребенком, кладет ноутбук на колени, открывает его. Женщина опускается на корточки перед кроваткой и воркует, гладя малышку по голове, как щенка.

Закари открывает файл и начинает читать. Мозг работает на полную мощность. Закари думает о том, как сказать ей, что работа не годится, что ее нельзя принять, – но так, чтобы она не рассердилась и не ушла.

Хочется поцеловать ее. Хочется обнять. Он возбудился настолько, что не может сосредоточиться на словах. Но продолжает читать. Вглядываясь в светящийся экран, он читает первую главу.

Закончив, он постукивает пальцами по экрану:

– Хорошо! Просто отлично!

– Я так и думала, что ты одобришь, – улыбается она.

– Я серьезно. Это превосходно! – настойчиво повторяет Закари.

Он разглядывает ее, словно никогда толком не видел. «У этой женщины нешуточный талант».

– Где остальное? – Он еще раз постукивает по экрану. – Мне надо увидеть, что дальше. Я поражен. Мне кажется… Мне кажется, ты ухватила самую суть.

Она встает. Наклоняется к корзинке и осторожно достает ребенка. Эмили не издает ни звука, когда женщина кладет ее к себе на плечо.

– Закари, я покажу тебе, как прочитать остальное. Но помнишь, я сказала, что тебе придется заплатить?

– Не вопрос, – кивает он. – Можем обговорить условия.

Она нежно сажает ребенка себе на плечо.

– Милый, к чему условия?

– Но тогда… чего же ты хочешь?

Синие глаза встречаются с его глазами.

– Ты всего лишь должен назвать мое имя.

У Закари из горла вылетает смешок.

– Я… Что я должен?!

– Ты ведь не знаешь, как меня зовут?

– Ну… Да, мне очень неловко. Но…

– Так давай же. Угадай. Ты же хочешь получить оставшуюся часть книги? Ну вот. Угадай мое имя – и книга твоя. Такой уговор. Назови мое имя. У тебя три попытки.

Он закрывает ноутбук, но оставляет его на коленях.

– Ты серьезно?

Она смотрит не мигая. И постукивает ногой.

Закари понимает, что придется играть по ее правилам. Ладно. Подумаешь!

– Хм… Сара? – начинает он.

Она качает головой. Закари замечает, как в холодных синих глазах мелькает оживление.

– Еще две попытки.

– Джессика?

– Нет. Думай хорошенько, милый. У тебя осталась всего одна попытка. Не потрать ее впустую.

Он прищуривается, изо всех сил вглядываясь в нее, словно пытаясь прочесть ее мысли. «Какое имя ей подходит? Скажем…»

– Эшли?

Она опускает голову, и волосы падают ей на лицо.

– Эх! Извини, Закари. Меня зовут не так. И это была твоя последняя попытка.

Она проходит мимо него, направляясь к двери.

– Так скажи мне! – кричит он. – Как же тебя зовут?

– Закари, мы же встретились среди сказок, – вздыхает она.

– Да.

– Значит, ты должен был догадаться. Просто обязан. Меня зовут Румпельштильцхен[21].

– Как? – изумляется он.

– Меня зовут Румпельштильцхен. А ты не догадался. Теперь ребенок мой.

Закари толкает ноутбук на диван и медленно поднимается. Но не успевает он встать, как она и ребенок оказываются за дверью.

9

Закари дергает дверь и выбегает на лестницу. Прислушивается, не раздаются ли ее шаги. Но все, что он слышит, – это глухие удары своего сердца.

«Она сумасшедшая, и у нее мой ребенок».

Он срывается с места, перелетая через две ступеньки. На крыльцо. Глядит вдоль улицы, вправо и влево. Нет. Нет. Здесь ее нет. Он дышит так тяжело, что, кажется, грудная клетка сейчас взорвется.

«Не поддавайся. Сердечного приступа только не хватало».

Ее что, ждала машина? Как можно исчезнуть так быстро?

Он заставляет себя подняться обратно в гостиную. Хватает с дивана телефон.

«Надо позвонить в полицию. Она похитила моего ребенка».

Но что скажет полиция, когда он сообщит, что ее зовут Румпельштильцхен? Он уже слышит издевательский смех над его историей о том, как он жил в сказке.

«Румпельштильцхен, говоришь? Забрал у тебя ребенка? Ну так позови Златовласку, пусть она тебе поможет!» И тут же: «Хо-хо-хо-хо-хо!»

Закари дает слово, что сам найдет ее. Он понимает, что думает не слишком связно. Он вообще не в состоянии думать. Знает только, что надо бежать. Пробежать по городу, побежать в те места, где она может быть, побежать куда угодно, где он сможет ее застать.

Он слишком напуган, слишком потрясен, чтобы оставаться на месте. Если он будет стоять, ужас от содеянного нахлынет и поглотит его без остатка.

Он бежит в библиотеку. Там ее никто не видел. Бежит в Ист-Сайд, к ее кварталу. Который дом? Который? Нет. Никаких следов.

Где теперь искать? Сдаваться нельзя. Он идет по Второй авеню и почти доходит до 86-й улицы, как вдруг видит ее за столиком в кофейне. На плече у нее лежит Эмили. Перед женщиной стоит тарелка с яичницей-болтуньей. А напротив сидит Кардоса.

Значит, они работали вместе?

Ну конечно. Кардоса должен был напугать его, вывести из равновесия, ослабить, чтобы она беспрепятственно появилась и сделала свое дело.

Гнев охватывает Закари. Он бьет по витрине обеими кулаками.

Они поворачиваются; на их лицах появляется сперва удивление, затем тревога. Прежде чем они успевают вскочить на ноги, Закари влетает в дверь и проносится мимо людей, стоящих у кассы в ожидании свободного столика.

Он шагает к ним, размахивая кулаками. Голова сейчас разлетится вдребезги. В висках пульсирует кровь. Он зло смотрит на них, переводя взгляд с Кардосы на ребенка и на женщину. Открывает рот – и замирает. Внезапно он ощущает себя сдувающимся шариком. Он чувствует, как воздух со свистом утекает из легких, как все его тело опадает… уменьшается в размерах…

Закари опускает кулаки. Его дыхание замедляется. Наконец он обретает голос.

– Я вас выдумал, так? – тихо говорит он.

Оба кивают с каменными лицами.

– Я выдумал вас обоих. Вы не настоящие, – повторяет Закари.

– Да, – шепотом отвечает она. – Ты нас выдумал.

– Вы у меня в голове. Вы – сказка. Вас здесь нет, – бормочет Закари.

Они выжидающе смотрят на него. Женщина прижимает ребенка к плечу и не мигая глядит на Закари.

– Я вас выдумал, – говорит он. – И если я закрою глаза…

Он не дожидается ответа от них.

Он закрывает глаза.

А когда открывает, то видит над собой лица – незнакомые лица, – которые пристально вглядываются в него. Лица нависают над ним, они напряжены, словно эти люди ждали, когда он сделает или скажет что-нибудь.

Он лежит на спине. Подняв голову, он спрашивает:

– Где я?

– Мы поместили вас в эту палату, доктор Страйвер, – отвечает женщина с шоколадной кожей, одетая в светло-зеленый халат. Из-под медицинской шапочки торчат кудрявые белые волосы. – Мы решили, что вам здесь будет удобно.

Он кивает и снова опускается на подушку. Кардоса и Румпельштильцхен не выходят у него из головы.

Какая-то женщина отодвигает медсестру и склоняется над ним. Глаза ее смотрят неодобрительно, а щеки мокры от слез.

– Говард, ты опять! – говорит его жена Дебра. – Я… я не понимаю. Ты можешь мне объяснить? Неужели жить внутри собственного разума настолько лучше, чем быть со мной?

– Нет, – быстро отвечает он и тянется к жене, но та отстраняется. На ее щеках блестят слезы, которые она не пытается вытереть.

– Долго меня не было? – спрашивает он.

– Два дня, – отвечает Дебра. – Но мы не знали, как долго тебя не будет на этот раз.

Прежде чем он успевает ответить, она продолжает:

– Говард, почему ты все время так делаешь? Почему уходишь в свой разум? Ты пытаешься от меня сбежать. Просто признай это.

– Нет, – повторяет он. – Нет. Поверь.

Он садится в постели, оглядывает докторов и медсестер, которые отошли к стенам, чтобы Дебра могла с ним поговорить.

– Ребенок! – говорит он ей. – С ребенком все в порядке?

Ее темные глаза пристально смотрят на него.

– Говард, у нас нет ребенка. Да что с тобой такое?

Он пытается разобраться. Он должен сперва все понять и лишь потом убедить Дебру и попытаться вернуть ее.

– А моя книга? – спрашивает он.

Она качает головой:

– Ты только грозишься написать книгу о своих открытиях. Но если ты продолжишь исчезать в собственном разуме, у тебя не будет времени на нее.

Он кивает. Силы понемногу возвращаются. Он нежно сжимает ее ладонь:

– Дебра, я готов начать заново. Попытаюсь больше не исчезать. Обещаю. Пусть это станет новым началом. Второй частью нашей жизни. Продолжением. Да, давай сегодня же запустим продолжение.

Она с сомнением глядит на него, но руку не выпускает.

– Доктор Страйвер, – вклинивается в разговор медсестра с белыми волосами, – люди из Пентагона ждут уже два дня.

Он чешет в затылке:

– Что им нужно?

– Они хотели побеседовать с вами о том, как военные могут использовать возможности вашего мозга, помните? Доктор Страйвер? Доктор Страйвер?

Дебра роняет руку мужа, трясет его за плечи:

– Поверить не могу. Говард? Говард? Он что, снова «ушел»? Говард, не делай этого! Говард?!..

Джойс Кэрол Оутс

«КОРПОРАЦИЯ ТАЙН»

Джойс Кэрол Оутс начала писать в 1963 году и с тех пор опубликовала десятки книг: романов, сборников рассказов, произведений для подростков, пьес, стихов и статей. В 1960 году она с отличием окончила Сиракузский университет, а в 1961-м получила степень магистра в Университете Висконсина. Она преподавала в Детройтском университете, Принстоне и Университете Виндзора в Канаде. Вместе с мужем, Рэймондом Смитом, Оутс основала искусствоведческую газету «Онтарио ревю», а позднее, в 1974 году, – издательство «Онтарио ревю пресс». Оутс – лауреат множества наград, включая французскую премию «Фемина» лучшему зарубежному автору, премию «Пушкарт» и Национальную книжную премию за романы «Их жизни» (1969) и «Семья Малвэйни» (1996). Книги Оутс регулярно входят в списки бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». Она также пишет под псевдонимами Розамонд Смит и Лорен Келли.

Я так взволнован! Наконец-то, после нескольких неудачных попыток, я нашел идеальное место для своей литературной тайны!

Это прекрасный старый магазинчик, торгующий книгами в Сибруке, штат Нью-Гэмпшир. Называется «Корпорация тайн». Сибрук стоит на побережье Атлантического океана, между Ньюкаслом и Портсмутом. В нем живет меньше двух тысяч человек.

Если вам не доводилось бывать в этом легендарном магазине, настоящей жемчужине Новой Англии, то знайте: он расположен на Хай-стрит, в историческом центре, неподалеку от гавани, в отреставрированном доме 1888 года постройки. Рядом – архитектурное бюро, нотариальная контора, кабинет дантиста, магазины и бутики, торгующие товарами из кожи и ювелирными изделиями ручной работы. Есть здесь и магазин одежды из шотландки, и модный бутик «Ральф Лорен», и обувной магазин «Эсквайр».

У дома 19 по Хай-стрит вас поприветствует старая скрипучая вывеска, на которой золотом по черному выведено:

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «КОРПОРАЦИЯ ТАЙН»

Новые и букинистические издания. Карты, глобусы, произведения искусства с 1912 года

К красной лакированной двери ведут широкие каменные ступени, с обеих сторон огражденные чугунными перилами. Если вы стоите на тротуаре, придется задрать голову, чтобы заглянуть в витрину.

«Корпорация тайн» занимает целых четыре этажа. На каждом – остекленные эркеры, которые подсвечиваются по вечерам. В эркере первого этажа выставлены книги с самыми интересными и притягательными обложками: классика девятнадцатого века в кожаных переплетах – «Лунный камень» и «Женщина в белом» Коллинза, «Холодный дом» и «Тайна Эдвина Друда» Диккенса, «Приключения Шерлока Холмса» Конан Дойла, а также классические детективы двадцатого века – Рэймонд Чандлер, Дэшил Хэммет, Корнелл Вулрич, Росс Макдональд, Патриция Хайсмит и целая россыпь популярных американских, британских и скандинавских авторов. Есть даже книга, о которой я в жизни не слышал, – «Дело неизвестной женщины: история одного из самых загадочных убийств XIX века», в довольно старом на вид переплете.

Я вхожу в «Корпорацию тайн» с легкой завистью, которая тут же сменяется восхищением. В конце концов, зависть – удел мелочных людей. Интерьер еще прекраснее, чем я думал. Стены отделаны красным деревом, встроенные шкафы тянутся от пола до потолка, и, чтобы добраться до верхних полок, нужно взять одну из лакированных деревянных лестниц на латунных колесиках. Потолок – весь в квадратах кованого олова, паркетный пол застелен небольшими коврами. Как истинный коллекционер и книготорговец, я замечаю, что книги расставлены грамотно, – они не нависают над покупателем, не давят на него. Они расположены так, чтобы привлекать внимание и создавать ощущение, будто вы находитесь в старинной библиотеке с кожаными креслами и диванами. У стен красуются застекленные шкафчики с редкими книгами – судя по всему, прочно запертые. Я снова чувствую укол зависти, ведь ни один из моих магазинов, разбросанных по Новой Англии, не может соперничать с «Корпорацией тайн» в элегантности.

Кроме того, его онлайн-продажи также весьма велики. Это серьезный удар по предпринимателю вроде меня, получающему основную прибыль от онлайн-торговли.

Я намеренно прихожу в «Корпорацию тайн» за полчаса до закрытия. По четвергам они закрываются в семь вечера. Я ожидаю, что в это время посетителей будет немного, и действительно, на первом этаже видна лишь пара человек. Зимой темнеет рано, в полшестого. В холодном и влажном воздухе стекла моих очков запотевают. Пока я протираю их, девушка-продавец, с золотистыми волосами до плеч, подходит ко мне и спрашивает, не подсказать ли что-нибудь. Я отвечаю, что просто зашел полюбоваться.

– …Но если хозяин этого прекрасного магазина на месте, я не прочь с ним встретиться.

Вежливая девушка отвечает, что хозяин мистер Ньюхаус сейчас наверху, в своем кабинете. Если меня интересуют специальные или антикварные издания, она может его позвать.

– Благодарю вас! Да, интересуют, но сперва хотелось бы просто осмотреться.

Открытость магазина поистине удивительна. Здесь хранятся издания на сотни тысяч долларов, но входная дверь не запирается, и кто угодно с улицы может спокойно войти с чемоданом в пустой магазин, непринужденно улыбаясь. Конечно, мне легче, ведь я выгляжу как порядочный человек. И еще по мне видно, что я – коллекционер и страстный любитель книг.

Доверчивая девушка возвращается к компьютеру у кассы, и я вновь предоставлен самому себе. Я расхаживаю по магазину, избегая, разумеется, других посетителей.

Этажи соединены винтовыми, а не простыми лестницами. Есть и маленький лифт, но меня он не привлекает. Я страдаю от легкой клаустрофобии (в детстве старший брат, издеваясь надо мной, запер меня в пыльной кладовке, но успешно скрываю свой недуг от всех, включая моих сотрудников: для них я, конечно же, прямой, правильный, здравомыслящий человек, у которого не может быть нервных расстройств). Первый этаж «Корпорации тайн» полностью посвящен американской литературе, на втором разместились британские и прочие иностранные книги. Целая стена отведена Шерлоку Холмсу. На третьем этаже собраны первопечатные и вообще редкие издания, а также книги в кожаных переплетах. На четвертом – карты, глобусы и антикварные произведения искусства с изображениями убийств и прочего кровопролития.

Здесь же, на четвертом этаже, – кабинет Аарона Ньюхауса. Предполагаю, что он также прекрасно обставлен и декорирован, а окна выходят на океан. С тоской вспоминаю свою старую привычку воровать книги – тогда я был бедным студентом и не мог их покупать. О, этот трепет, который вызывала кража, и эта награда – книга! По правде говоря, многие годы самыми ценными книгами для меня были те, что я стащил из магазинов на Четвертой авеню Манхэттена. Они не стоили больших денег, но удовольствие от кражи перевешивало все. Как же было здорово, пока не изобрели камеры наблюдения!

Разумеется, камеры установлены на каждом этаже «Корпорации тайн». Если мой план сработает, нужно будет достать кассеты и уничтожить их. Если нет, можно не беспокоиться о том, что моя физиономия несколько недель пробудет на пленке. Стоит отметить, что я слегка загримирован: усы накладные, а затемненные очки в черной пластмассовой оправе – не те, что я ношу обычно.

До закрытия остаются считаные минуты, и я намереваюсь дождаться, пока магазин не покинут последние клиенты. Не больше двух человек на первом этаже, одинокий поклонник Агаты Кристи на втором, пожилая пара в поисках подарка родственнику на третьем, а на четвертом – старик, любующийся репродукциями. Здесь и немецкие гравюры пятнадцатого века: «Смерть и дева», «Пляска смерти», «Триумф смерти»; и угрюмо-зловещие работы Пикассо, Мунка, Шиле, Фрэнсиса Бэкона; и «мрачные картины» Гойи: «Сатурн, пожирающий своего сына», «Шабаш ведьм», «Собака». Судя по упоению, с которым старикан разглядывал картины, наши вкусы совпадают, но завязывать с ним беседу было бы очень неблагоразумно.

Я по-прежнему пребываю в восхищении. Как Аарону Ньюхаусу удается продавать такие ценные произведения искусства в захолустном нью-гэмпширском городке, да еще и в мертвый сезон?

Когда я спускаюсь обратно на первый этаж, последние посетители покидают магазин. Чтобы выждать время, я усаживаюсь в кожаное кресло, идеально подходящее для моей задней части. Настолько удобное, что я готов поклясться: оно мое, а не Аарона Ньюхауса. Рядом со мной – шкафчик с первыми изданиями романов Рэймонда Чандлера. Настоящая сокровищница! От близости этих книг аж руки чешутся.

Я не злюсь. Во мне лишь просыпается дух соперничества, как и подобает настоящему американцу.

Это горькая правда – ни один из полудюжины моих магазинов не может сравниться с «Корпорацией тайн» по выбору или удобству для покупателей. В двух самых новых заведениях установлены уродливые люминесцентные лампы, от которых у меня болит голова и наступает ощущение полнейшего отчаяния.

Ни один из моих покупателей не выглядит настолько состоятельным, как любой посетитель «Корпорации тайн», а их литературные предпочтения банальны и ограничиваются стандартными бестселлерами. В моих магазинах вы не увидите полок, полностью занятых Эллери Куином, стеллажей с первыми изданиями Чандлера и целых шкафов с книгами о Холмсе. Даже в лучших из них вы найдете лишь несколько антикварных изданий и уж точно не обнаружите произведений искусства.

Симпатичных, умных и вежливых продавцов, вроде этой девушки, у меня вы тоже не встретите – отчасти, вероятно, потому, что зарплата моих сотрудников не намного выше минимальной, больше я не могу себе позволить, и они увольняются без всякого сожаления.

Сидя в удобном кресле, я хорошо слышу дружелюбный разговор между покупателем и юной продавщицей по имени Лора. Если я заполучу «Корпорацию тайн», то, конечно, не стану расставаться с милой, симпатичной Лорой и даже повышу ей зарплату, чтобы она не думала увольняться.

Когда Лора освобождается, я прошу ее показать первое издание чандлеровского романа «Прощай, любимая». Лора аккуратно отпирает шкафчик и достает книгу: опубликована в 1940 году, суперобложка в отличном, почти идеальном состоянии, цена – тысяча двести долларов. Мой пульс учащается. У меня уже есть такая книга, которая досталась мне гораздо дешевле. Если бы я захотел, то мог бы продать ее за полторы тысячи в одном из своих магазинов или через Интернет…

– Прекрасный экземпляр! Благодарю вас! У меня есть несколько вопросов, не могли бы вы позвать…

– Конечно, я приглашу мистера Ньюхауса. Он будет рад с вами пообщаться.

Все хозяева частных магазинов с большой охотой консультируют клиентов вроде меня.

Я принимаюсь считать в уме. Сколько вдова Аарона Ньюхауса запросит за магазин? Сколько вообще стоит недвижимость в Сибруке? Кризис ударил по Нью-Гэмпширу, как и по всей Новой Англии, но Сибрук – небедный курортный городок, население которого летом увеличивается раза в четыре, поэтому книжный магазин может оцениваться тысяч в восемьсот… Мне удалось выяснить, что Аарон Ньюхаус – полноправный владелец, ни ипотек, ни закладных. Он женат уже больше тридцати лет, но детей у него нет, и магазин унаследует его вдова. Опыт показывает, что вдовы скоры на продажу недвижимости. Утомленные юридическими процедурами, которые следуют за смертью мужа, они стремятся побыстрее избавиться от лишнего бремени, особенно если плохо разбираются в финансовых вопросах. А если у вдовы нет детей и друзей, способных дать хороший совет, она может поступить совсем необдуманно.

Не выпуская из рук томика Чандлера, я отправляюсь витать в облаках. Теперь я окончательно уверен – «Корпорация тайн» должна быть моей. Она станет бриллиантом в короне моей империи.

– Добрый вечер! – приветствует меня Аарон Ньюхаус.

Я поспешно поднимаюсь и протягиваю ему руку:

– Добрый вечер! Очень рад встрече с вами! Меня зовут…

Называя вымышленное имя, я чувствую, что краснею. Меня пугает мысль о том, что Ньюхаус мог понаблюдать за мной и прочесть мои тайные мысли.

Он знает меня. Но это невозможно.

После теплого обмена приветствиями становится ясно, что хозяин «Корпорации тайн» ни в чем не подозревает незнакомца, представившегося как Чарльз Брокден. Да и с чего бы ему меня подозревать? С этим именем не связано никаких криминальных или сомнительных историй. Как, впрочем, и с моим настоящим именем, которое принадлежит владельцу сети небольших магазинов детективной литературы.

Прежде чем приехать сюда, я внимательно изучил фотографии Аарона Ньюхауса. В свои шестьдесят три года он удивительно моложав, на лице почти нет морщин. Как и любой книготорговец-энтузиаст, Ньюхаус с радостью отвечает на мои вопросы о первом издании Чандлера и остальных его книгах. Вскоре разговор переходит на других авторов, чьи первые издания также есть в магазине, – классиков вроде Хэммета, Вулрича, Джеймса Кейна, Джона Макдональда и Росса Макдональда. Без всякого хвастовства Ньюхаус отмечает, что владеет одной из двух-трех самых полных коллекций произведений авторов, творивших под коллективным псевдонимом Эллери Куин, включая книги, написанные под другими псевдонимами, и журналы с первыми публикациями рассказов. Приняв наивный вид, я интересуюсь, сколько может стоить такое собрание. Аарон Ньюхаус уклончиво отвечает, что цену диктует рынок и назвать конкретную сумму он не в состоянии.

Вполне резонно. По большому счету, любая коллекционная вещь стоит столько, сколько готов за нее выложить коллекционер. Рынки растут и падают, а цена любой вещи – по крайней мере, безделушки вроде редкой книги – изначально абсурдна. Желание обладать тем, что высоко ценят окружающие, и презирать то, что они не ценят, заложено в самой человеческой природе, в наших пристрастиях и в нашем воображении. В эту кризисную эпоху Аарон Ньюхаус, в отличие от других букинистов, ведет дела так успешно, что может не устраивать распродаж и хранить свои сокровища хоть вечно.

Полагаю, они тоже перейдут к его жене.

Вопросы, что я задаю Аарону Ньюхаусу, звучат вполне искренне, пусть и немного простодушно. Я крайне заинтересован как в его коллекции, так и в умножении своих библиографических знаний.

Вскоре Ньюхаус дает мне подержать такие издания, как «Полная библиография криминальной и детективной прозы с 1749 по 1990 год», «Домашнее насилие: избранные произведения Уильяма Рокхида», «Моя преступная жизнь: мемуары лондонского букиниста», «Самая большая энциклопедия современной детективной прозы», а также антологию, составленную им самим: «Сто одна американская история в жанре нуар». Эта книга хорошо продается в моих магазинах. Чтобы польстить Ньюхаусу, я говорю, что хочу приобрести его антологию вместе с изданием Чандлера.

– А может, и еще что-нибудь. Должен признаться, я буквально влюбился в ваш магазин.

Пришел черед Ньюхауса краснеть. Ирония в том, что этими словами я собираюсь запудрить ему мозги, но при этом не кривлю душой.

Ньюхаус смотрит на часы – не потому, что пора закрывать магазин, а потому, что втайне надеется провести больше времени с таким перспективным клиентом.

Еще немного – и Аарон Ньюхаус, как любой книготорговец, попросит перспективного клиента остаться после закрытия. Мы расположимся в его кабинете, чтобы побеседовать в непринужденной обстановке – быть может, даже выпьем. По-другому не бывает. Случались отклонения от плана, порой не удавалось решить все вопросы за один визит, но в целом картина такова.

Наживка проглочена.

Жертва на крючке.

Ньюхаус отошлет домой симпатичную продавщицу. Лора в последний раз тепло взглянет на своего (дорогого?) начальника и хорошо, но не слишком точно запомнит последнего посетителя (последнего в жизни Ньюхауса). Мужчина с рыжими усами, в очках с черной пластмассовой оправой, на вид лет сорока… или пятидесяти… Не высокий, но и не низкий. Очень дружелюбный.

Никому не придет в голову подозревать меня. Даже инициалы «Ч. Б.» на моем чемоданчике выбраны специально, чтобы запутать свидетелей и следствие.

Поздним вечером Аарона Ньюхауса обнаружат мертвым внутри его магазина – вероятно, в кабинете. Выяснится, что он скончался от естественных причин, предположительно от сердечного приступа, – если вскрытие вообще состоится. Обеспокоенная жена позвонит в магазин, когда он не вернется вовремя, а потом приедет посмотреть, что случилось, и вызовет «скорую», но будет поздно. Ни у кого не возникнет и мысли о том, что обычный посетитель, который покинул магазин задолго до происшествия, может быть причастен к смерти хозяина.

Я – человек сугубо рациональный, из числа уверенных в том, что некоторые люди от рождения злы и неприятны. Без них мир стал бы куда лучше, и избавиться от них, можно сказать, наш гражданский долг (отмечу, что до сих пор я не руководствовался этими мотивами и действовал исключительно в интересах своего бизнеса – ведь мне свойственна практичность).

К несчастью для меня, Аарон Ньюхаус – чрезвычайно приятный человек. Я хотел бы иметь такого друга, если бы мог позволить себе иметь друзей. Рассказывает он спокойно, но страстно, знает все о детективной литературе, но не кичится этим. Он внимательно выслушивает собеседника и никогда не перебивает. Ньюхаус среднего роста, примерно пяти футов и девяти-десяти дюймов, чуть выше меня и гораздо стройнее. На нем дорогие, однако не новые вещи, которые вдобавок неважно сочетаются друг с другом: темно-коричневый твидовый пиджак спортивного покроя, красный кашемировый жилет поверх бледно-бежевой рубашки, желтовато-коричневые вельветовые брюки. На ногах – мокасины. На левой руке – гладкое обручальное кольцо из золота. Его приятная улыбка обезоруживает и смягчает холодный нордический взгляд серо-зеленых глаз, которого, по-моему, многие даже не замечают. У него седые, со стальным отливом, волосы, редеющие на макушке и вьющиеся по бокам. Лицо в меру моложавое. Осанка нарочито прямая, как у человека, повредившего спину и избегающего резких движений, чтобы не испытывать боли. На это наверняка обратил внимание один я – но я наблюдателен, да и сам страдаю от болей в спине.

Разумеется, перед тем как отправиться в Сибрук на своей (обыкновенной, непримечательной) машине, с чемоданчиком и четко продуманным планом устранения соперника, я кое-что узнал о нем. В деловых и букинистических кругах он считался человеком дружелюбным и общительным, но тщательно оберегающим свою личную жизнь. Многие находили чрезвычайно странным, что большинство друзей Ньюхауса, особенно мужчины, никогда не встречались с его женой, которая много лет работала учительницей в средней школе Гластонберри. Приглашения на ужин для Ньюхауса и его жены от жителей Сибрука всегда отвергались «с сожалением». Говорили, что будущие супруги познакомились еще в школе, в шестьдесят пятом году, а поженились в семьдесят седьмом, в Кларксбурге. Столько лет хранить верность одной женщине! Для одних мужчин это похвальное достижение, для других – признак робости и недостатка фантазии, но в Ньюхаусе это меня раздражало, как и успех его магазина: рядом с ним все мы выглядели блекло.

Особенно неприятным было то, что Аарон Ньюхаус родился в богатой семье из Северной Каролины, в 1951 году. Унаследовав недвижимость в округе Кларксбург, Нью-Гэмпшир, и немалую сумму, положенную его родителями в банк под проценты до совершеннолетия сына, Ньюхаус мог вкладываться в магазин, не опасаясь разориться, чего нельзя было сказать о его конкурентах.

Ему не пришлось учиться в огромном многокорпусном университете, построенном на подаренной государством земле, – вроде моего, в Огайо. Он окончил престижный белоколонный Университет Виргинии, специализируясь по таким несерьезным предметам, как классическая литература и философия. По окончании университета он остался в Виргинии и стал магистром литературы. Его дипломная работа называлась «Эстетика обмана: умозаключения, сумасшествие и гениальность Эдгара Аллана По». Впоследствии ее опубликовало местное издательство. Молодой Ньюхаус мог стать профессором или писателем, но вместо этого отправился учиться к дяде, известному и уважаемому вашингтонскому антиквару и букинисту. В 1980 году он приобрел книжный магазин на Бликер-стрит в Нью-Йорке и вдохнул в него новую жизнь. Продав его через два года, он купил заведение в Сибруке, которое превратил в роскошный, первоклассный и при этом «исторический» магазин, место паломничества состоятельных горожан и туристов. Из статей о Ньюхаусе я понял, что он в равной степени прагматик и мечтатель – раздражающее сочетание. Меня также возмущало, что Ньюхаус – благодаря грамотному ведению бизнеса, а вероятнее всего, нечестно полученному преимуществу независимого продавца, не обремененного заботами о рентабельности и о будущем, – без труда пережил экономический кризис, когда многие книготорговцы впали в отчаяние или даже обанкротились. Я не испытываю ненависти к Аарону Ньюхаусу, но такое несправедливое преимущество противоестественно. Его бизнес давно должен был вылететь в трубу, а сам он – влачить жалкое существование, как, например, предприниматели с восточного побережья, разоренные ураганами последних лет.

Но даже если «Корпорация тайн» пострадает от урагана, а ее владелец потеряет деньги, это уже не важно. Несправедливое преимущество есть и будет.

Мне хочется прямо обвинить Аарона Ньюхауса. «Как бы ты вертелся, если бы играл в одной лиге с нами? Без громадного капитала, что удержал твой магазин на плаву в тяжелые времена? Ни тебе литографий Пикассо, ни первых изданий Чандлера, ни изящных шкафов до потолка, ни кожаных кресел и диванов. Думаешь, ты остался бы наивным, радушным хозяином, готовым пустить к себе рыжеусого хищника с улицы?»

Но мне трудно злиться на Аарона Ньюхауса. Он слишком добродушен. Другие мои конкуренты были не столь дружелюбны, а если и дружелюбны, то совершенно не подкованы в литературе и книжном деле. С ними было проще всего.

Я задумываюсь: что, если нам подружиться? Стать партнерами? Если только…

Семь вечера. Где-то вдалеке церковный колокол отбивает время – хотя, может, это набат атлантических волн в четверти мили отсюда.

Аарон Ньюхаус извиняется и идет поговорить с продавщицей. Не слишком прислушиваясь, я все равно улавливаю слова. Ньюхаус отпускает ее домой. Магазин он закроет сам.

Все идет по плану. Моя тактика проверена временем. Как любой хищник, я предвкушаю то, что случится дальше, в ближайший час. Меня переполняет адреналин.

Время – деньги! Все хищники и охотники это знают.

В то же время я чувствую легкое сожаление. Я вижу, как светловолосая девушка улыбается Аарону Ньюхаусу: ясно, что она питает к нему глубочайшее уважение или даже влюблена в него. Лоре лет двадцать – двадцать пять; возможно, она еще не окончила колледж и подрабатывает в свободное время. Между ними явно нет интимной близости, но девушка почитает Ньюхауса как взрослого, мудрого человека. Быть может, он для нее сродни отцу? Если с ним что-нибудь случится, какой удар для Лоры… Когда «Корпорация тайн» станет моей, я непременно буду проводить в магазине много времени. Как знать, вдруг я займу в жизни Лоры место Аарона Ньюхауса.

Став хозяином «Корпорации тайн», я перестану носить колючие рыжие усы и неуклюжие очки в пластмассовой оправе. Я сделаюсь моложе и привлекательнее. Мне говорили, что я похож на знаменитого актера Джеймса Мэйсона. Может, я даже начну носить твидовые пиджаки и красные кашемировые жилетки. Сяду на диету, стану бегать по утрам вдоль берега океана, сброшу фунтов пятнадцать и буду всячески сопереживать Лоре. «Я не был знаком с прежним хозяином, но книготорговцы и все порядочные люди высоко ценили Аарона Ньюхауса. От всей души соболезную вам, Лора!»

Мне придется снять или даже купить дом в Сибруке. Сейчас я постоянно переезжаю с места на место – как рак-отшельник, занимающий пустые раковины других морских существ. Несколько лет назад я приобрел старинный, почти легендарный книжный магазин в Провиденсе, штат Род-Айленд, и стал там жить, пока не нашел управляющего, которому мог доверять. Потом история повторилась в Вестпорте, штат Коннектикут, а в последнее время я обретался в Бостоне, пытаясь оживить некогда престижный магазин детективной литературы на Бикон-стрит.

Можно подумать, что Бикон-стрит – прекрасное место для высококлассного книжного магазина; теоретически – так и есть. Но на деле в этом районе слишком высока конкуренция, не говоря уже об онлайн-магазинах, особенно о треклятом «Амазоне».

Я думаю, не спросить ли у Ньюхауса о том, как он борется с книгокрадством, бичом моих городских магазинов, но ответ заранее известен: клиенты Ньюхауса настолько состоятельны, что им нет нужды красть.

Ньюхаус возвращается, отослав продавщицу домой, и любезно предлагает пройти наверх, в его кабинет. Как насчет чашечки капучино?

– Как видите, у нас нет кафе. Говорят, что кафе в магазине благоприятно сказывается на продажах, но я не согласен: должно быть, я слишком старомоден. Однако особым клиентам мы предлагаем кофе и капучино – очень хороший, не сомневайтесь.

Я, безусловно, рад и искренне удивляюсь приглашению.

Все живые существа делятся на хищников и жертв. Иногда хищникам приходится пользоваться приманкой, которую жертвы принимают за корм.

В моем кожаном чемоданчике – целый арсенал. Самое умелое убийство – то, которое принимают за смерть от естественных причин. Это прописная истина.

Самым удобным и надежным средством я считаю яд. Для кровопролития я слишком брезглив, любое насилие считаю вульгарным. Я не люблю шум и прихожу в ужас от предсмертных конвульсий ни в чем не повинного человека. В идеале жертва должна умереть не сразу, а через несколько часов или даже дней, когда я буду далеко, за много миль от места преступления. Еще никто не установил связь между мной и жертвой: я слишком хитер и осторожен, чтобы оставлять улики. В общественных местах, вроде книжных магазинов, отпечатки пальцев повсюду, и преступника невозможно выследить. Тем не менее я всегда вытираю свои отпечатки проспиртованным платком. Я не страдаю обсессивно-компульсивным расстройством, но я дотошен. С того дня, как я начал свою тайную кампанию по устранению конкурентов, прошло уже девять лет. Я использовал отравленные иглы, ядовитые свечи, пропитанные ядом кубинские сигары, отравленный бренди, ликеры и виски. Даже отравленное печенье и шоколад – с переменным успехом.

Точнее, успех сопутствовал мне всегда. Но порой требовалось более одной попытки, что плохо действовало на мои нервы, и без того расшатанные экономической нестабильностью. Однажды наследники покойного книготорговца отказались продавать его бизнес, несмотря на мои щедрые предложения. Мне дурно от одной мысли о том, что я старался, а ни в чем не повинный человек погиб зря. Я так и не нашел в себе сил снова посетить этот чертов магазин в Монтклере, штат Нью-Джерси, и сполна рассчитаться с этими высокомерными наследничками.

Для хозяина «Корпорации тайн» я избрал проверенный метод: шоколадные трюфели, начиненные редким ядом центральноамериканского растения с маленькими красными ягодами, вроде клюквы. Сок этих ягод настолько токсичен, что лучше их вообще не трогать. На коже он оставляет ожог, а если попадает в глаза, то сжигает сетчатку и неминуемо приводит к слепоте. Чтобы начинить конфеты ядом, мне пришлось не только воспользоваться шприцем, но и надеть сразу две пары хирургических перчаток. Операция проводилась в подвале, в глубокой раковине, которую я затем вымыл горячей водой с дезинфектантом. Отравлены были примерно три четверти конфет в коробке. Остальные я не тронул, на случай, если мне придется отведать их за компанию.

Этот токсин очень сильный, почти безвкусен и бесцветен, а также невидим невооруженным глазом. Через кровеносную систему он попадает в мозг и ведет атаку на организм. Через несколько минут у жертвы начинаются судороги, за которыми следует паралич. Человек впадает в коматозное состояние; в течение нескольких часов один за другим отказывают внутренние органы, чем дальше, тем быстрее. Наступает коллапс легких, останавливается сердце, и, наконец, погибает мозг. Со стороны похоже на инфаркт или инсульт. Кожа становится слегка влажной, но не воспаляется, боли и дискомфорта тоже не ощущается, ведь это паралитический яд – а значит, милосердный. Нет адских болей в желудке, нет рвоты, как при отравлении цианистым калием или другими ядами, действующими на пищеварительные органы. Изучение содержимого желудка ничего не даст. Хищник может убедиться, что жертва заглотила приманку, и покинуть место преступления до появления первых симптомов. Отравленный подарок, разумеется, следует забрать с собой, чтобы не оставлять улик (впрочем, этот конкретный яд не обнаружит даже патологоанатом – лишь опытный химик, знающий, что искать, определит редкий токсин). Отравленные ароматические свечи с запахом лаванды, врученные единственной моей жертве женского пола – назойливо флиртовавшей со мной даме, – делали свое черное дело в мое отсутствие и отравили, а может, и убили чуть больше народу, чем необходимо… А вот ядовитые сигары и напитки я, конечно, уносил. Нельзя проявлять неосторожность, даже если яд не обнаружат.

Мой радушный хозяин Аарон Ньюхаус едет со мной на четвертый этаж «Корпорации тайн» в маленьком лифте со скоростью, подобающей антикварному устройству. Глубоко дыша, стараясь не вспоминать о том, как давным-давно жестокий брат запер меня в кладовке, я справляюсь с приступом клаустрофобии. Лишь капельки пота на лбу могут рассказать Аарону Ньюхаусу о моем смятении, но тот не замечает и ведет увлекательный, как всегда у него, рассказ об истории «Корпорации тайн»:

– История у магазина поистине захватывающая. Однажды я напишу мемуары в духе классики жанра – «Моей преступной жизни»[22].

На верхнем этаже Аарон Ньюхаус просит угадать, где дверь в его кабинет. Я озадаченно перевожу взгляд с одной стены на другую, не видя даже намека на дверь. Лишь представив себе общий план здания и определив, где, согласно замыслу архитектора, должна помещаться лишняя комната, я догадываюсь: между «мрачными картинами» Гойи есть незаметная панель, сливающаяся с белыми стенами зала. Аарон Ньюхаус нажимает на нее с озорной мальчишеской улыбкой:

– Добро пожаловать в святая святых! Внизу есть другой, вполне обычный кабинет, где работает персонал. Сюда я редко приглашаю гостей.

Проходя между адскими иконами Гойи, я чувствую укол страха – сладкий, манящий укол.

Однако кабинет Аарона Ньюхауса уютно освещен и изысканно обставлен, словно гостиная английского джентльмена. Нашлось место даже для небольшого камина, в котором чуть теплится огонь. Паркетный пол покрыт старым, потертым, но по-прежнему элегантным китайским ковром. Вдоль одной стены – сплошные книги, особенные, антикварные книги в прекрасном состоянии. На других стенах висят картины в рамах, включая работу кисти Альберта Пинкхема Райдера – вероятно, этюд к его знаменитому «Скаковому кругу» («Смерти на коне бледном») – мрачному, зловещему полотну одного из самых загадочных художников девятнадцатого века. Одинокое окно выходит на воды Атлантики, в лунном свете напоминающие помятую фольгу. Именно такой вид я себе представлял.

Письменный стол изготовлен из прочного красного дерева, с многочисленными ящиками и ячейками для бумаг. Перед ним – старомодный вращающийся стул с сильно потертым мягким сиденьем алого цвета. На столе аккуратно сложены стопки бумаг, писем, гранок и книг. С краю – лампа с абажуром из цветного стекла и эбеновая статуэтка ворона в натуральную величину: вне всякого сомнения, это Ворон Эдгара По. На стене над столом висит дагеротип самого Эдгара Аллана, бледного, усталого, с поникшими усами и печальным взглядом. Под снимком имеется подпись: «Эдгар Аллан По, создатель Огюста Дюпена, 1841».

Ньюхаус, как я и ожидал, пользуется перьевыми, а не шариковыми ручками. Есть также набор цветных карандашей, старомодный ластик и даже латунный нож-кинжал для вскрытия конвертов. На этом столе современный компьютер Ньюхауса – этакий новомодный синтетический монумент посреди древнего погоста – выглядит неуместным.

– Чарльз, присаживайтесь! Попробую запустить кофемашину, что-то она барахлит в последнее время. Своенравна, как настоящая итальянка.

Я сажусь в старое, но удобное кожаное кресло напротив стола и камина. Кладу свой чемоданчик с инициалами «Ч. Б.» на колени. Ньюхаус возится с кофемашиной; та стоит на маленьком столике позади письменного стола. Он говорит, что предпочитает капучино из боливийского кофе с обезжиренным молоком.

– Признаюсь, у меня зависимость от кофе. У нас в городе есть «Старбакс», но их капучино и рядом не стоит с моим.

Нервничаю ли я? Испытываю ли приятное волнение? В это минуту я предпочел бы бренди, а не капучино!

Я натянуто улыбаюсь, но Аарон Ньюхаус, несомненно, находит мою улыбку учтивой и дружелюбной. Моя излюбленная тактика – засыпать жертву вопросами, чтобы у той не возникло никаких подозрений. Ньюхаус с радостью отвечает. Вопросы призваны подчеркнуть глубину моего ума и познаний, но я не перегибаю палку. Книготорговец даже отдаленно не должен подозревать, что имеет дело с амбициозным конкурентом.

С ноткой грусти он сообщает, что все его знакомые, включая дядю-антиквара из Вашингтона, считают несусветной глупостью торговлю произведениями искусства в книжном магазине в Нью-Гэмпшире.

– Но я решил потратить три-четыре года на эксперимент, и все вышло просто отлично. Особенно с онлайн-продажами.

Онлайн-продажи. То, что сильнее всего бьет по моему бизнесу. Я вежливо интересуюсь, какой объем торговли приходится на Интернет. Ньюхаус удивляется вопросу. Неужели он выглядит слишком личным? Или слишком профессиональным? Я надеялся, что он спишет его на наивность Чарльза Брокдена.

Я получаю любопытный ответ:

– Как и с книгами, цена бесполезных, но красивых произведений искусства растет и падает согласно неизвестному и непредсказуемому алгоритму.

Удивительно уклончивый ответ. И смутно знакомый, но я не припоминаю почему. Не зная, что сказать, я глупо улыбаюсь Аарону Ньюхаусу. «Бесполезных, но красивых…» «Алгоритм…»

Пока кофе варится, Ньюхаус подбрасывает полено в камин и ворочает его кочергой. Рукоять кочерги выполнена в виде причудливой горгульи. Ньюхаус с улыбкой показывает мне ухмыляющегося латунного беса:

– Купил на распродаже в Блю-Хилле несколько лет назад. Забавный, правда?

– В самом деле.

Интересно, зачем Аарон Ньюхаус показал мне эту демоническую рожицу?

Какая зависть переполняла меня в этой святая святых – уютной, прекрасно обставленной! Я с горечью вспоминал собственные кабинеты, унылые и практичные, в которых не было ничего святого. Старые компьютеры, набившие оскомину люминесцентные лампы, безликая мебель, оставшаяся от прежних владельцев. В моих магазинах рабочие кабинеты часто совмещались с кладовыми, где громоздились шкафы для бумаг, коробки, швабры, ведра и стремянки, а в углах были оборудованы туалеты. Повсюду высились книжные сталагмиты. Как стыдно было бы мне, если бы пришлось пригласить Аарона Ньюхауса в такой кабинет!

Я твердо решил, что не стану ничего менять в этом прекрасном месте, а просто займу его. Оставлю даже перьевые ручки.

Аарон Ньюхаус с удовольствием рассказывает о собранной им коллекции любопытному и вежливому посетителю. Он гордится своим привилегированным положением в мире книжной торговли, но без малейшего высокомерия – для него это естественно, как океан за окном.

Рядом с большим дагеротипом По висят маленькие снимки фотографа-сюрреалиста Мана Рэя: обнаженные женщины в странных, неестественных позах. Иногда это бледные, похожие на мраморные скульптуры торсы без голов. Зрителю непросто догадаться, живые люди перед ним или манекены. Или трупы? Ньюхаус рассказывает, что фотографии Мана Рэя относятся к серии «Запретные сокровища», снятой в тридцатых годах двадцатого века.

– Большинство работ хранятся в частных собраниях и никогда не выставлялись в музеях, – говорит он.

Рядом со зловещими, но элегантными фото Мана Рэя помещены несколько грубых, совершенно других по стилю снимков американского фотографа Виджи, сделанных в тридцатые и сороковые годы. Яркие портреты мужчин и женщин в переломные моменты жизни: избитых, окровавленных, в наручниках, застреленных на улице, как вон тот гангстер, что валяется в луже собственной крови.

– Виджи – самый грубый творец из всех, кого я знаю. Но он – творец. Он примечателен тем, что не вкладывает себя в свое «журналистское» искусство. Глядя на эти работы, нельзя догадаться, что́ фотограф думает об этих людях…

Ман Рэй мне по душе. А вот Виджи – нет. Я терпеть не могу грубость и пошлость как в искусстве, так и в жизни, но, разумеется, не говорю об этом Аарону Ньюхаусу. Я не хочу оскорбить его, ведь он рассказывает о своей коллекции с поистине юношеским задором.

Среди книг в застекленных шкафчиках сразу бросается в глаза полное собрание сочинений выдающегося британского криминалиста Уильяма Рокхида («Каждый том – с автографом автора», – говорит Ньюхаус). У него есть сброшюрованные экземпляры американских детективных журналов «Дайм детектив» и «Блэк маск», а также «Большая книга журнального чтива» от издательства «Блэк лизард». В этих журналах начиналась карьера таких великих писателей, как Дэшил Хэммет и Рэймонд Чандлер. Ньюхаус сообщает мне об этом, как будто я сам не знаю.

Меня куда больше интересуют произведения из «золотой эпохи детектива» – в частности, подписанные первые издания Джона Диксона Карра, Агаты Кристи и С. С. Ван Дайна. Некоторые, видимо, стоят тысяч пять и даже больше. Ньюхаус признается, что вряд ли расстанется с «Этюдом в багровых тонах» 1888 года в оригинальной бумажной обложке (оценивается в сто тысяч), и подписанным первым изданием «Возвращения Шерлока Холмса» (тридцать пять тысяч), и тем более с первым изданием «Собаки Баскервилей»: автограф автора, дарственная надпись, прекрасные иллюстрации, изображающие Холмса и Ватсона (шестьдесят пять тысяч). Он демонстрирует мне одно из своих «бесценных сокровищ» – сброшюрованный выпуск «Блэквуда» за февраль 1827-го, где опубликовано знаменитое эссе Томаса де Квинси «Убийство как одно из изящных искусств». Я впечатлен, узнав, что ему удалось собрать все четыре тома первого издания «Удольфских тайн» Анны Радклиф (1794 год, десять тысяч за каждый том). Жемчужиной своей коллекции, которую он продаст, только оказавшись на грани разорения, Ньюхаус назвал диккенсовский «Холодный дом» 1853 года (семьдесят пять тысяч) в оригинальной тканевой обложке, с «черно-белым фото автора в рабочем кабинете» и подписью, сделанной твердой рукой самого Диккенса. За сто с лишним лет чернила почти не поблекли!

– А вот это особенно заинтересует вас, Чарльз Брокден, – усмехается Ньюхаус, осторожно снимая с полки очень старую, завернутую в защитную пленку книгу с растрепанным корешком и желтыми страницами. – «Виланд, или Превращение: американская история» Чарльза Брокдена Брауна, тысяча семьсот девяносто восьмой год.

Невероятно! Такие раритеты обычно хранятся под семью замками в библиотеках университетов вроде Гарварда.

Я теряю дар речи. Кажется, Ньюхаус подтрунивает надо мной. Я слишком легкомысленно подошел к выбору фальшивого имени. Чарльз Брокден. Конечно же, подкованный букинист сразу вспомнит Чарльза Брокдена Брауна.

Чтобы Ньюхаус не почувствовал моего замешательства, я спрашиваю, сколько он просит за эту книгу.

– Прошу? – удивляется он. – Я ничего не прошу. Она не продается.

И снова я не нахожу что ответить. Он что, насмехается надо мной? Раскусил меня, раскрыл мой обман? Сомневаюсь. Он по-прежнему добродушен, но улыбается так, будто намекает, что я должен оценить шутку. Мне делается не по себе.

Ньюхаус убирает книгу на полку и запирает шкафчик, и я ощущаю облегчение. К тому же кофе готов.

Я уже успел согреться – и даже перегреться. Накладные рыжие усы начали чесаться. Пластмассовая оправа очков заметно тяжелее привычной для меня проволочной и оставляет на переносице красные следы. Как же мне не терпится сорвать их в миг триумфа, что наступит через час – или полтора, – когда я поеду из Сибрука на юг, вдоль побережья…

– Чарльз, осторожнее, капучино очень горячий!

Ньюхаус подает мне пахучий кофе со своим любимым обезжиренным молоком – не в маленькой чашечке, из каких принято пить капучино, а в большой кружке. Густой, темный и обжигающе горячий, как и предупреждал Ньюхаус. Я подумываю о том, чтобы достать из чемодана коробку линдтовских конфет и разделить их с хозяином. Не слишком ли рано? Не хочу вызывать подозрений. Если Аарон Ньюхаус съест конфету, нужно будет поскорее уходить и наша беседа по душам подойдет к концу. Глупо, но я вновь думаю: не стать ли нам партнерами? Идея наивная и вряд ли осуществимая, но почему нет? Если я представлюсь серьезным коллекционером с тонким вкусом (пусть и с весьма ограниченными возможностями, в отличие от Ньюхауса), то смогу убедить его. Я ведь ему понравился. Он мне доверяет.

Одновременно я просчитываю более вероятное развитие событий. Если дождаться, когда Аарон Ньюхаус впадет в кому, я смогу прихватить кое-какие сокровища с собой, не дожидаясь выкупа «Корпорации тайн». Я давно уже не промышляю воровством, но сложно противиться искушению при виде столь редких изданий. Моя жертва, сама того не ведая, приманила меня. Разумеется, я ограничусь лишь несколькими более-менее дешевыми книгами. Забрать, скажем, Диккенса – это неоправданный риск, который может меня погубить.

– Чарльз, вы часто бываете в этих краях? Не помню, чтобы вы раньше приходили в мой магазин.

– Нет, не часто. Летом как-то бывал…

Я неуверенно замолкаю. Может ли хозяин помнить всех посетителей в лицо? Или я понимаю Аарона Ньюхауса слишком буквально?

– Мы с бывшей женой иногда ездили в Бутбэй. Это в Мэне. Проезжали через ваш милый городок, но не останавливались, – отвечаю я сбивчиво, но искренне и продолжаю наобум: – Сейчас мы, к сожалению, расстались. Любили друг друга еще со школы, но жена не разделяла моей одержимости старыми книгами.

Насколько правдивым выглядит объяснение? Надеюсь, что хотя бы отчасти.

– Я всегда любил тайны – в книгах и в жизни, – добавляю я. – Мне очень приятно встретить такого же энтузиаста, особенно в таком прекрасном магазине…

– Конечно! Чудесная встреча! Я, как и вы, обожаю загадки – и в книгах, и в жизни, разумеется.

Аарон Ньюхаус от души смеется и дует на кружку с капучино – напиток еще дымится. Я заинтригован его тонкой ремаркой, но не могу понять, случайна ли она: надо поразмыслить.

Ньюхаус задумчиво продолжает:

– Книжные загадки рождены тайной жизни. В свою очередь книги-загадки позволяют нам с новой стороны взглянуть на жизнь, лучше понять ее.

Мне же хочется рассмотреть фотографии на полке за спиной радушного хозяина. На одной, заключенной в старомодную овальную рамку, изображена очень красивая черноволосая девушка – возможно, миссис Ньюхаус? Наверняка она, потому что рядом стоит ее снимок с молодым Аароном. Оба в свадебных нарядах – красивая пара. Я в глубоком недоумении: как такая красавица могла выйти за человека, настолько похожего на меня?

Конечно же (я поспешно прикидываю, чтобы смотреть на вещи объективно), та молодая невеста давно уже не молода. Как и мужу, ей уже за шестьдесят. Вне всякого сомнения, миссис Ньюхаус сохранила часть былой красоты. Нельзя полностью исключать, что убитая горем вдова со временем решит вновь выйти замуж – например, за человека, разделяющего увлечения ее покойного мужа, нового хозяина «Корпорации тайн»…

Другие фотографии, включая семейные, не так интересны. Можно сделать вывод, что Ньюхаус – примерный семьянин. Если бы у нас было побольше времени, стоило бы расспросить его об этих снимках, но я и без того выясню все о родне Ньюхауса.

Там же, на полке, стоит дерево, похожее на бонсай, – вероятно, вырезанное из старой вешалки. На дереве висят безделушки: мужское кольцо-печатка, мужские наручные часы, латунная пряжка от ремня, карманные часы на золотой цепочке. Если бы я не знал, что у Ньюхауса нет детей, то решил бы, что это они поместили свою поделку среди настоящих сокровищ.

Наконец капучино можно пить. Он все еще горячий, но невероятно вкусный. Надо было принести миндальных пирожных вместо трюфелей. Они подошли бы к этому кофе куда лучше.

Словно спохватившись, я достаю из чемоданчика коробку конфет, не забывая упомянуть, что она новая, не вскрытая.

Мне не слишком хочется заканчивать нашу удивительную беседу, но долг требует.

Ньюхаус в притворном ужасе отводит глаза:

– Шоколадные трюфели?! Мои любимые? Чарльз, благодарю, но вынужден отказаться. Моя жена рассчитывает, что я вернусь к ужину голодным как волк. – Голос букиниста дрожит, словно он ищет поддержки.

– Аарон, одна конфетка вам не навредит. А ваша ненаглядная жена ни о чем не узнает, если только вы сами не расскажете.

Ньюхаус берет конфету (из первого ряда, отравленную) по-мальчишески жадно и одновременно стыдливо, что весьма меня забавляет. С удовольствием нюхает ее и уже готовится укусить, но вдруг кладет на стол, словно сжалившись. И заговорщицки подмигивает мне:

– Вы правы, моей жене незачем об этом знать. Есть вещи, которые стоит скрывать даже от супруги – для ее же блага. Но мне бы хотелось ее угостить. Поделитесь еще конфеткой, Чарльз?

– Конечно… но почему только одну? Берите сколько хотите… разумеется.

Этого я не ожидал. Но отказать Ньюхаусу нельзя, и я снова протягиваю коробку, неуклюже разворачивая ее, чтобы рядом с ним были безопасные трюфели. Придется и самому с аппетитом съесть штучку, подав пример.

Как же здесь жарко! Чертовы усы все чешутся и чешутся!

Словно спохватившись, Аарон Ньюхаус решает позвонить жене по старому черному телефону с наборным диском: предмет из давно минувшей эпохи. Он понижает голос, но не из желания что-то скрыть от гостя, а из вежливости:

– Дорогая? Просто предупреждаю, что немного задержусь. Ко мне зашел удивительный клиент, и я не хочу его разочаровать.

«Удивительный». Я польщен и одновременно опечален.

Ньюхаус так нежно разговаривает с женой, что мне становится жаль и его, и ее. Но еще сильнее меня обуревают зависть и гнев. Чем этот человек заслужил любовь такой прекрасной женщины? Почему я одинок? Чем я хуже?

Это несправедливо, это нечестно. Невыносимо.

Ньюхаус говорит жене, что будет дома к половине девятого. Я вновь польщен его высоким мнением обо мне, значит он хочет, чтобы я остался еще на час. Другая жена могла бы рассердиться, но прекрасная (и загадочная) миссис Ньюхаус не возражает.

– Конечно! Скоро вернусь. Тоже люблю тебя, милая, – без тени смущения шепчет Ньюхаус, показывая, что ему не чужды простые человеческие эмоции.

Шоколадный трюфель не менее вкусен, чем капучино. Я жую его, и у меня в буквальном смысле слова текут слюнки. Я с надеждой жду, что Ньюхаус проглотит и свой, чего ему, безусловно, хочется, но пока он оставляет обе конфеты нетронутыми и просто потягивает кофе. Это так по-детски: откладывать самое вкусное на потом. Я стараюсь не думать о том, что Ньюхаус может съесть нормальный трюфель и отнести отравленный жене. Тогда надо предложить ему забрать домой всю коробку. И хозяин, и та, что должна унаследовать его имущество, уйдут в мир иной. Купить магазин у человека, не испытывающего к нему личных чувств, будет даже проще.

Я спрашиваю у Ньюхауса, кто покупает книги в таком уединенном месте, и он отвечает, что у него немало «удивительно верных и преданных» клиентов, приезжающих даже из Бостона и Нью-Йорка – по крайней мере, когда погода хорошая. Есть и постоянные покупатели из местных, порой заглядывают туристы.

– Только в «Старбакс» заходит больше народу.

Однако в последние двадцать пять лет основной доход приносят продажи по почте и через Интернет. Поток заказов относительно стабилен, письма от «многочисленных зарубежных клиентов» приходят ежедневно.

Для меня это словно удар под дых! Насколько я помню, у меня вообще нет клиентов за рубежом.

Впрочем, Аарон Ньюхаус этим не хвастается, и злиться на него глупо. Я с сожалением вынужден признать, что он во всем на голову выше меня. По иронии судьбы этот человек пострадает за то, в чем не виноват.

Как мой брат, наказанный за то, в чем не был виноват. За свою злобную, завистливую и мелочную душонку. Но брата мне не жалко, а вот Аарона Ньюхауса – еще как.

Терпению, с которым Ньюхаус оттягивает съедение трюфеля, можно только позавидовать! Я уже съел два, и пришло время для второй кружки капучино. Кофеин меня взбадривает. Словно полный восхищения репортер, я спрашиваю, откуда у хозяина взялся интерес к тайнам. Ньюхаус отвечает, что с раннего детства.

– Думаю, все началось, когда я впервые выглянул из колыбели и увидел лица глядящих на меня людей. Кто это такие? Тогда я еще не мог знать, что моя мать – это моя мать, а мой отец – мой отец. Эти люди, должно быть, казались мне гигантами, мифическими существами, вроде тех, что описаны в «Одиссее». – Он останавливается и на мгновение как будто погружается в прошлое. – Жизнь каждого из нас – одиссея. Бесконечное, непредсказуемое приключение. Только мы, в отличие от Одиссея, не возвращаемся домой, а стремимся все дальше от дома, как Вселенная в модели Хаббла.

Что-что? Какой Хаббл? Какая Вселенная? Не совсем понимаю Ньюхауса, но он, несомненно, говорит о том, во что твердо верит.

В детстве его манили книги-загадки. Сначала приключенческие романы для мальчиков, затем Шерлок Холмс, Эллери Куин, твеновский «Простофиля Вильсон». К тринадцати годам он уже читал настоящие детективы (в том числе вышеупомянутого Рокхида), до которых обычно добираются во взрослом возрасте. Ньюхаус обожает американские «крутые» романы, но при этом всей душой влюблен в произведения Уилки Коллинза и Чарльза Диккенса.

– Эти писатели понимали роль случайных событий в нашей жизни и не боялись драматизировать.

Это верно. Случайности и совпадения влияют на нашу жизнь куда сильнее, чем мы, слепо верящие в свободу выбора, готовы признать. А сенсационные, драматические истории пусть и редки, но обязательно случаются с каждым из нас.

Я спрашиваю Аарона Ньюхауса, как он стал владельцем этого магазина.

С ностальгической улыбкой он отвечает, что это тоже была случайность – «невероятное совпадение». Однажды он ехал в Мэн навестить родственников и остановился в Сибруке.

– Я заметил этот удивительный магазин на Хай-стрит среди прекрасных старых особняков. Тогда он выглядел иначе, слегка запущенным, но вывеска все равно смотрелась интригующе: «Корпорация тайн, книги М. Рэкема». Я за считаные минуты оценил перспективы и, можно сказать, влюбился в здешний воздух.

Тогда, в 1982-м, Аарон Ньюхаус владел небольшой книжной лавкой в Вест-Виллидже, на Бликер-стрит. Он торговал детективной литературой и сам стоял за прилавком по четырнадцать часов в день, несмотря на то что держал двух помощников. Ему не хватало места, арендная плата и налоги были заоблачными. Постоянно приходилось иметь дело с воришками, бездомными и наркоманами, забредавшими в магазин в поисках туалета или места для сна. Жене очень хотелось перебраться из Нью-Йорка в местечко поспокойнее. У нее была ученая степень, а значит, и право преподавать, но она не хотела работать в Нью-Йорке. Ньюхаус тоже не хотел этого и сразу решил купить магазин в Сибруке – «если смогу себе позволить».

Ньюхаус признал, что решение было импульсивным. Он даже не посоветовался с женой. Но он не прогадал: «Это была любовь с первого взгляда».

Старые особняки на Хай-стрит выглядели впечатляюще, а вот «Корпорация тайн» – не слишком. На витрине, как в любом книжном того времени, были выставлены банальные бестселлеры – никакой литературной ценности – в мягких обложках с яркими картинками, да еще и в окружении дохлых мух. Прекрасные шкафы из красного дерева, стоившие тогда целое состояние, были на месте, как и кованое олово потолка, и паркетные полы. Но насколько мог видеть молодой книготорговец, в магазине не предлагали антикварных и редких изданий, а также картин и гравюр. Весь второй этаж был, по сути, кладовкой, третий и четвертый сдавались внаем. И все же расположение магазина было идеальным – на центральной улице, рядом с гаванью, – а жители Сибрука выглядели образованными и состоятельными.

Здесь не наблюдалось такого оживления, как на Бликер-стрит в Вест-Виллидже, но серьезный бизнесмен не придает большого значения шумихе.

– Проведя в магазине несколько минут, я что-то почувствовал. Напряженную, наэлектризованную атмосферу, как перед грозой. Теплый весенний день, внутри никого нет. Только в подсобке кто-то громко разговаривает. Тут, откуда ни возьмись, выскочил хозяин и начал засыпать меня вопросами, словно умирал от одиночества. Когда я представился книготорговцем из Нью-Йорка, Милтон Рэкем схватил меня за руку. Крупный, полный, меланхоличный джентльмен, уже немолодой. Управлять магазином ему помогал взрослый сын. Рэкем воодушевленно заговорил о своих любимых книгах. Как и следовало ожидать, Уилки Коллинз, Диккенс, Конан Дойл. Затем он поведал с большим жаром, что в молодости преподавал классическую литературу в Гарварде, но потом женился на девушке, разделявшей его любовь к книгам и книжным магазинам, и решил осуществить давнюю мечту: купить магазин в небольшом городке и превратить его в «особенное место». К несчастью, его любимая жена скончалась через несколько лет, а сын, так и не женившийся, в последнее время стал «замкнутым, хмурым и непредсказуемым».

Ньюхауса удивило и смутило то, что старый торговец открыто признался незнакомцу в личных проблемах и неурядицах. Бедный старик говорил сбивчиво, с горечью, понижая голос, чтобы его сын – здоровяк с длинными, собранными в хвост волосами (выкладывавший книги на полки с таким недовольством и отвращением, словно топил зверюшек в кипятке) – ничего не услышал. Хриплым шепотом Рэкем намекнул, что готов продать магазин «достойному покупателю».

– Я был потрясен и в то же время обрадован. Я успел влюбиться в это прекрасное старинное здание, а владелец собирался его продать.

На лице Ньюхауса появилась грустно-радостная улыбка. Можно лишь позавидовать тому, кто вспоминает важные события своей жизни не с горечью и сожалением, а со светлой грустью.

Молодой гость предложил Милтону Рэкему побеседовать в его кабинете.

– Не здесь. Кабинет Рэкема был на первом этаже: тесная каморка, где среди кучи книг, коробок, неоплаченных счетов, бланков и клубков пыли стоял вот этот деревянный стол. Царство безнадежности.

Они обсудили примерную стоимость магазина с ипотекой и без нее, сроки выставления на продажу и перехода к новому хозяину. Рэкем достал бутылку и разлил виски в матовые стаканы, затем откопал где-то пакет старых кислых леденцов и предложил гостю. Руки его тряслись так, что больно было смотреть. Настроение старика менялось – то грустное, то веселое, то беспокойное, то радостно-возбужденное, и это также смущало Ньюхауса. Иногда он говорил взволнованно, посмеиваясь, словно давно ни с кем не общался. Рэкем признался, что не доверяет сыну «ни денег, ни заказов, ни управления магазином, ни ухода за собой». Раньше они с «мальчуганом» были близки, но отношения без видимой причины испортились, когда тому исполнилось сорок. К сожалению, у Рэкема не было денег на наемного работника, и он не мог обойтись без помощи сына. Тот бросил колледж еще на первом курсе – что-то оказалось не так с головой – и тоже не мог найти другую работу. «Отцовство – страшная ловушка! А когда-то мы с женой были такими невинными и счастливыми!»

– Слушая Рэкема, я внезапно представил, как его сын врывается в кабинет и бросается на нас с топором… мне стало холодно и по-настоящему страшно. Клянусь, я видел этот топор, словно магазин волшебным образом показывал мне будущее.

«Показывал будущее». Несмотря на жар камина, мне тоже становится холодно. Я оглядываюсь и вижу, что дверь, точнее, сдвижная панель закрыта. Здесь, в святая святых Аарона Ньюхауса, никто не бросится на нас с топором…

Я торопливо отпиваю остывший капучино. Во рту пересохло, и мне тяжело глотать. Наверное, я переволновался. И все равно кофе невероятно вкусный: черный, насыщенный, ароматный. Ньюхаус не устает повторять, что все дело в обезжиренном молоке, и не каком-нибудь, а козьем. Молоко усиливает вкус.

Он продолжает:

– Я приобрел собрание сочинений Уильяма Рокхида у Милтона Рэкема. Не знаю почему, но тот хранил его в шкафу под замком. Я поинтересовался, зачем он прячет книги, не выставляя их на продажу и всеобщее обозрение, и получил резкий ответ: «Не все в жизни торговца идет на продажу». Я ощутил внезапную враждебность. Его тон меня поразил, – Ньюхаус делает паузу, словно до сих пор поражен. – В конце концов Рэкем признался, что собирает и другие антикварные издания. Некоторые я вам показал. «Золотой век детектива» – это досталось мне вместе с магазином. И первое издание «Удольфо» – старик так спешил с ним расстаться, что отдал почти задаром. Разношерстная коллекция старинных карт и глобусов на втором этаже тоже перешла от него, а он получил ее от прежнего владельца. Я неосторожно спросил, зачем копить все эти вещи, и Рэкем ответил все так же враждебно: «Истинные джентльмены не раскрывают душу нараспашку». – Ньюхаус подделывается под голос своего предшественника, и кажется, будто передо мной другой человек. – Вот чудак! Однако Милтон Рэкем – я еще никому в этом не признавался – стал для меня кем-то вроде наставника. Он видел во мне то ли приемного сына, то ли спасителя, учитывая, что его собственный сын был настроен против него.

Ньюхаус выглядит задумчивым, словно вспоминает что-то неприятное. Я начинаю тревожиться, ведь он до сих пор не съел проклятый трюфель.

– Забегать вперед нехорошо, но надо сказать, что я оказался пророком, представив, как сын Рэкема убивает его топором. Все так и вышло. Ровно три недели спустя после моего первого визита в «Корпорацию тайн». К этому времени мы с Рэкемом уже обсуждали продажу магазина, в основном по телефону. Я был далеко от Сибрука, когда мне позвонили…

Ньюхаус прикрывает рукой лицо и качает головой.

Вот так новость! Я ошеломлен. Подумать только: прежний хозяин был убит собственным сыном прямо в магазине, если не в этом кабинете!

– Выходит, над «Корпорацией тайн» тяготеет некое проклятие? – неуверенно спрашиваю я.

Ньюхаус горько усмехается:

– Проклятие? Сейчас? Разумеется, нет. «Корпорация тайн» – весьма успешный, даже культовый магазин. Вы бы знали это, Чарльз, если бы тоже занимались книготорговлей.

Может показаться, что он хочет обидеть меня, но это не так. Ньюхаус улыбается мне, словно глупцу, невежде, которому симпатизируют и быстро все прощают. Поэтому я с ним соглашаюсь: действительно, я не занимаюсь книготорговлей.

– Самое страшное, что убийца, сумасшедший «мальчуган», покончил с собой в подвале магазина. Даже теперь там темно и сыро, я стараюсь не спускаться туда без особой нужды. – (А еще говорит, что магазин не проклят! Магазин, может, и нет, а вот подвал уж точно!) – Видимо, топор оказался слишком тупым, и «мальчуган» перерезал себе горло канцелярским ножом, который найдется в любом книжном.

Ньюхаус поднимает нож, до того скрытый от меня за стопкой гранок, и показывает – ведь я незнаком с книготорговлей и не имею понятия, что это такое. (Я видел множество канцелярских ножей, но как-то странно видеть этот нож в таком элегантном кабинете, да еще и прямо на столе Аарона Ньюхауса!)

– После этой двойной трагедии магазин перешел к ипотечному банку, так как под него выдали ссуду. Спустя несколько недель я закрыл сделку по его приобретению. Цена оказалась более чем умеренной, ведь других покупателей не нашлось, – мрачно усмехается Ньюхаус. – Но хватит забегать вперед. В истории несчастного Милтона Рэкема есть еще кое-что интересное. Я спросил у него, как он узнал об этом книжном магазине, и он ответил, что случайно. Осенью тысяча девятьсот пятьдесят седьмого Рэкем ехал вдоль побережья в штат Мэн, остановился на Хай-стрит в Сибруке и увидел его. Тогда магазин назывался «Детективные книги и канцелярия Слейтера». «Чудесный был вид! – рассказывал Рэкем. – Солнечные зайчики скачут по стеклам высоких окон, и эти прекрасные особняки по соседству!» Слейтер в основном торговал добротными канцелярскими товарами, но предлагал также достойный выбор книг как в твердом переплете, так и в мягких обложках. Не только произведения для массового читателя, но и книги для более разборчивой публики: Роберт Чамберс, Брэм Стокер, М. Р. Джеймс, Эдгар Уоллес, «Саломея» Уайльда, Говард Лавкрафт. Слейтер особенно чтил Эрла Стэнли Гарднера, Рекса Стаута, Джозефину Тэй и Дороти Ли Сэйерс, любимых авторов Милтона Рэкема. Высокие шкафы из красного дерева уже тогда стояли на своих местах. Рэкем не уставал напоминать, что мебель в те времена стоила заоблачных денег. Еще в магазине встречались странные, но занятные вещицы: старинные карты, глобусы и так далее. «Вроде сундука с сокровищами на дедушкином чердаке, у которого ты завороженно сидишь долгими дождливыми вечерами», – говорил Рэкем. Он увлеченно осматривал магазин, с каждой секундой чувствуя, что вернулся в давно знакомое место. Выглянув в окно, он увидел Атлантический океан и ощутил «благоговейный трепет перед его величественной красотой». Да, Милтону Рэкему хватило одного взгляда, чтобы без памяти влюбиться в магазин. Выяснилось, что Амос Слейтер подумывал о его продаже. Магазин достался ему по наследству. Любовь к книгам и книготорговле он сохранил, но прежней юношеской страсти больше не испытывал и собирался вскоре выйти на пенсию. Молодой Милтон Рэкем обрадовался нежданной удаче. Три недели спустя, с одобрения жены, он отправил Амосу Слейтеру предложение о покупке, и тот принял его почти без раздумий.

Ньюхаус говорит чуть озадаченно, словно желает убедить слушателя в правдивости своей фантастической истории. Ему важно, чтобы в нее поверили.

– «Моя жена, – говорил Милтон Рэкем, – смутно предчувствовала неприятности, но я не придал этому значения. Я был по уши в нее влюблен, предвкушал, как брошу высокопарный Гарвард, где все равно не мог рассчитывать на постоянное место, и займусь более честным, как мне тогда казалось, трудом. Мы с Милдред взяли ипотеку на тридцать лет, внесли первичный взнос через риелтора и отправились в магазин в качестве новых хозяев. Когда Амос Слейтер передал нам ключи, моя жена мимоходом спросила, как магазин достался ему, и Амос рассказал ей жуткую историю, словно хотел снять камень с души».

«„Книжный магазин Слейтера“, – это уже слова Амоса Слейтера, переданные Милтоном Рэкемом, – был открыт его дедом Барнабасом в тысяча девятьсот двенадцатом году». Дед Слейтера «любил книги больше, чем людей», что не мешало ему дружить с Амброзом Бирсом, который, насколько известно, поощрял литературные амбиции Барнабаса. Слейтер поведал Рэкему невероятную историю: в одиннадцать лет он зашел в дедов магазин после школы и ему предстало видение. Магазин был пуст. «Ни посетителей, ни продавцов, ни деда. Но когда я спустился в подвал и включил свет, то увидел деда висящим на балке. Он выглядел удивительно прямым и неподвижным, лицо было милосердно отвернуто, но это, несомненно, был дед. Я остолбенел и долго не мог пошевелиться, не веря своим глазам. Так испугался, что даже не вскрикнул. Мы с дедом Барнабасом никогда не были близки. Он редко обращал на меня внимание, лишь изредка подшучивал: „Ты мальчик или девочка? А ну говори!“ Старик Слейтер был со странностями. Обычно ходил с отрешенным видом, но мог резко вспылить, мало чем интересовался, но если интересовался, то пылко. Он хотел наладить успешную торговлю, но к клиентам относился свысока и цинично высказывался о людях вообще. Видимо, он подкатил к балке передвижную стремянку, накинул на шею петлю, взобрался по ступенькам и оттолкнул лестницу. Умер он страшной, мучительной смертью, от удушения, извиваясь и брыкаясь несколько минут, пока не задохнулся… Жуткий вид дедова тела на балке навсегда остался в моей памяти. Не знаю толком, что произошло дальше. Наверное, я лишился чувств, а очнувшись, кое-как выбрался из подвала и бросился за помощью… Помню, как я кричал на всю Хай-стрит. Люди поспешили на помощь, я отвел их в подвал, но там никого не оказалось. Ни поваленной стремянки, ни веревки на балке. Я был потрясен. Мне было всего одиннадцать, и я не мог понять, что случилось. В конце концов деда разыскали. Он сидел в пабе, в нескольких шагах от магазина, и спокойно уплетал свиную рульку с квашеной капустой, запивая ее портвейном. Почти весь день он разбирал товар на втором этаже и даже не слышал шума».

Несчастный Амос Слейтер так никогда и не оправился от потрясения, вызванного видом повешенного деда, – по крайней мере, так считали окружающие…

По словам Милтона Рэкема, Амос Слейтер говорил, что дед Барнабас был хитрым, изворотливым человеком. Обманывал деловых партнеров, обольщал наивных невинных девушек и не раз присваивал их сбережения. Собрал целую коллекцию старых книг, включая «Виланда» Чарльза Брокдена Брауна, утверждая, что покупал их на распродажах и аукционах. Но кое-кто полагал, что он выманивал книги у убитых горем вдов и наследников умерших людей, а то и вовсе воровал. Насколько знал Слейтер, никто так и не смог ничего доказать. «Когда я вырос, – рассказывал он, – то понял, что мой отец до смерти боялся деда Барнабаса, а тот издевался над ним за его забитость. „Почему у меня нет достойного сына и наследника?! Что за жалкие трусы меня окружают?!“ – возмущался Барнабас. Он любил грубо разыгрывать как врагов, так и друзей, особенно угощать знакомых сладостями со слабительным. Однажды нашего пастора прямо во время воскресной службы сразил ужасный понос – из-за сливовых пирожков, которыми Барнабас угостил его семью. В другой раз моя мать чуть не умерла, отравившись яблочным сидром, в который дед подлил инсектицида, – по крайней мере, так подозревали (спустя много лет дед признался, что действительно капнул немного в сидр своей невестки, но клялся, что принял инсектицид за слабительное. „Что бы там ни говорили, я не хотел травить ее до смерти“, – развел он руками и расхохотался так, что у всех кровь застыла в жилах). Тем не менее Барнабас Слейтер от всей души любил детективы и сам пописывал, подражая Эдгару По».

Амос Слейтер рассказал Рэкему, что хотел уехать из Сибрука и навсегда порвать с ужасным наследием Барнабаса, но вопреки своему желанию унаследовал дедов магазин. «Дед отписал мне магазин в завещании. Отец в то время тяжело болел, жить ему оставалось недолго. Я решил принять наследство, хоть и знал, что оно – как тот могильный камень у По, поваленный, чтобы заживо похороненная жертва не могла выбраться… Мой дед хвалился и другими злодеяниями (кто знает, говорил старый злодей правду или просто хотел напугать слушателей), например экспериментами с экзотическими ядами. Он добывал яд у лягушек: бесцветную, безвкусную жидкость молочного цвета, которую можно незаметно подлить в горячий шоколад или кофе… эти лягушки, известные как древолазы, обитают во Флориде, в Эверглейдских болотах… Яд древолазов почти не изучен, и ни один патологоанатом не обнаружит отравления. Симптомы не вызывают подозрений. В течение нескольких минут (по словам деда) яд начинает действовать на центральную нервную систему. Жертва испытывает судороги, конвульсии, не может глотать из-за пересыхания горла. Вскоре начинаются галлюцинации, наступают паралич и кома. Через восемь-десять часов, когда жертва находится без сознания и ничего не чувствует, отказывают внутренние органы. Печень, почки, легкие, сердце, мозг умирают один за другим. Со стороны это выглядит как инфаркт или инсульт. Ни желудочно-кишечного расстройства, ни тошноты, ни рвоты. Промывание желудка, как при пищевом отравлении, не помогает. Жертва просто угасает… можно назвать это милосердной смертью».

Аарон Ньюхаус замолкает, словно не может переварить слова, которые извлек из закромов памяти.

– Ирония судьбы в том, рассказывал Слейтер, что, прожив долгую и удивительно успешную жизнь, в возрасте семидесяти двух лет торговец книгами Барнабас Слейтер действительно повесился – как считалось, от тоски и презрения к себе – в том самом подвале своего магазина. Все точно так, как в видении Амоса. На полу под повешенным были рассыпаны аккуратно набранные и отредактированные страницы рукописей нескольких детективных романов. Никто не собрал их и не прочел. Семья решила схоронить рукописи вместе с Барнабасом. Удивительная история, не правда ли? Чарльз, вы когда-нибудь сталкивались с подобным в реальности? Эту историю, со слов Амоса Слейтера, пересказал мне со всей серьезностью бедняга Милтон Рэкем. Ему можно только посочувствовать: он владел магазином, предыдущий хозяин которого повесился, и жил в постоянном страхе перед нападением собственного сына. Жители Сибрука, говорил Слейтер, не были уверены, что Барнабас отравил кого-нибудь насмерть, известны были лишь его шутки со слабительным и инсектицидом. Но яд древолазов не оставляет следов. Кое-кто из Слейтеров умер от загадочных «естественных причин». Близкие знакомые Барнабаса уверяли, что старик частенько говорил о «злых людях, заслуживающих смерти» и с озорной улыбкой заявлял, что не раз «устранял» людей забавы ради – хороших, плохих, средненьких, – классические убийцы непривередливы. Барнабас был большим поклонником эссе «Убийство как одно из изящных искусств»: де Квинси в нем утверждает, что для убийства не нужен мотив и, более того, совершать убийство, когда есть мотив, – вульгарно и непристойно. Барнабас думал так же. Простите, Чарльз, вам нехорошо?

– Нет, почему же… Я просто… Я несколько сбит с толку…

– Слишком запутанно? Давайте перескажу вкратце. Я приобрел магазин у Милтона Рэкема, его предшественником был Амос Слейтер, унаследовавший магазин от своего деда Барнабаса Слейтера, который повесился здесь же в подвале. Поэтому, как я уже говорил, я не спускаюсь в подвал без особой нужды и посылаю туда других работников – им все равно! Мне кажется, вас смутила философия Барнабаса Слейтера, согласно которой для убийства не нужен мотив, особенно если рассматривать его как «изящное искусство».

– Но зачем убивать без мотива?

– А зачем убивать, имея мотив? – Ньюхаус многозначительно улыбается. – Мне кажется, Барнабас Слейтер выкачивал из жизни «эссенцию тайны» точно так же, как добывал яд из лягушек. Убийство – совершенный, законченный акт, и для него, как для создания картины, не нужен мотив. Но в случае необходимости повод можно отыскать, и самым очевидным будет самозащита. Наши предки не доверяли чужакам и были, выражаясь современным языком, ксенофобами и параноиками. Если кто-то вторгался на их территорию с враждебными намерениями или даже без них, куда проще было избавиться от чужака, чем стараться понять его и таким образом допустить роковую ошибку. В далеком прошлом, когда Бог еще не был любовью, такие ошибки могли привести к истреблению целых народов – и поэтому homo sapiens, существо осторожное, предпочитает упреждать, а не бороться с последствиями.

Я окончательно запутался. Мой собеседник произносит эти слова очень уверенно. А как он улыбается! По-мальчишески открыто и добродушно. Я едва не теряю дар речи и произношу, заикаясь:

– В-весьма н-неожиданно слышать это от в-вас, Аарон. По-моему, это довольно ц-цинично…

Аарон Ньюхаус снова улыбается так, будто я глупец, которому можно только посочувствовать.

– Ни капли, Чарльз. С чего вы взяли? Если вы цените хорошие загадки, головоломки и детективы, то прекрасно знаете, что какой-нибудь человек – а зачастую множество людей, большей частью ни в чем не повинных, – должен умереть ради искусства, ради тайны. Это основа нашего бизнеса: «Корпорация тайн». Одни торгуют книгами, другие эти книги пожирают, а кто-нибудь порой пожирает их самих. Но каждому из нас отведена своя роль в нашем благородном деле.

В моих ушах звенит. Во рту пересохло так, что невозможно глотать. Мне так холодно, что клацают зубы. В кружке не осталось капучино – лишь пена. Я ставлю кружку на стол Ньюхауса и едва не роняю ее дрожащими руками.

Ньюхаус пристально и озабоченно смотрит на меня. Точно так же смотрит и деревянный ворон на его столе. Какой пронзительный взгляд! Я дрожу, хотя сижу рядом с камином. Все тело немеет. Жарко лишь усам. Коробка шоколадных трюфелей – мое единственное оружие, и я не знаю, как применить его. Нескольких конфет недостает, но на вид коробка почти полная, можно наесться вдоволь.

Я понимаю, что пора уходить. Встаю, но чувствую невероятную слабость. Все вокруг будто ненастоящее. Хозяин провожает меня, любезно болтая:

– Чарльз, уже уходите? И правда, время позднее. Заходите как-нибудь, обсудим ваши покупки. Оплачивать лучше чеком. Осторожно, ступеньки! С винтовыми лестницами лучше не шутить!

Мой собеседник весьма обходителен. Он даже подает мне чемоданчик. Мне не терпится покинуть это душное отвратительное место. Я хватаюсь за перила, но спуститься не могу. В голове распускается черная роза головокружения. Во рту сухо и холодно, язык онемел, распух и потерял чувствительность. Я делаю быстрый, резкий вдох, но кислород не поступает в мозг. Мои ноги подкашиваются в полумраке, я падаю, словно беспомощная тряпичная кукла, и лечу по металлическим ступеням до самого низа, морщась от боли.

Сверху раздается оклик, проникнутый искренним беспокойством:

– Чарльз, вы целы? Вам помочь?

– Нет! Нет, благодарю вас… Со мной все…

Мои слова едва слышны сквозь хрип.

Снаружи я на время прихожу в чувство, спасибо холодному океанскому бризу. В воздухе пахнет морем. Слава богу! Наконец я в безопасности! Теперь все будет хорошо… Я забыл коробку линдтовских конфет в кабинете Ньюхауса, так что (инстинкты хищника внезапно проявляются во мне) яд еще может подействовать, и не важно, извлеку я из этого выгоду или нет. Я сажусь в холодную машину и онемевшими пальцами вставляю бесформенный ключ в замок зажигания, который кажется чересчур маленьким. Что за чепуха? Не понимаю.

Наконец, как в навязчивом сне, ключ попадает в замок – и двигатель просыпается.

Я мчусь по двухполосному шоссе вдоль залитого лунным светом Атлантического океана. Раз я могу вести машину, значит со мной все в порядке? Руки сжимаются. По голове, спине и каждой нервной клетке растекается непонятный холодный паралич. Это так удивительно и приятно, что я закрываю глаза от наслаждения.

Я сплю? Сплю за рулем? Или я у себя дома и визит в «Корпорацию тайн» мне приснился? Я тщательно продумал покушение на легендарного Аарона Ньюхауса, с хирургической точностью начинил ядом шоколадные конфеты – как мой план мог провалиться? Это невозможно!

И тут я с ужасом понимаю, что не знаю, куда еду. Мне нужно на юг, и Атлантика должна быть по левую руку. Но холодные, сияющие воды поднимаются с обеих сторон. Бурные волны захлестывают шоссе, но у меня нет выбора: я могу ехать только вперед.

Томас Перри

«КНИГА О ЛЬВЕ»

Томас Перри родился в 1947 году в Тонаванде, штат Нью-Йорк. Он окончил университет Корнелла и получил докторскую степень по литературе в Рочестерском университете. Прежде чем стать писателем, он был подсобным рабочим, рыбаком, трудился на заводе, преподавал в университете, выступал в качестве продюсера и сценариста телевизионных программ. Томас Перри – лауреат нескольких литературных премий, включая премии «Гамшу» за лучший детективный роман («Погоня») и «Эдгар» за роман «Ученик мясника». Роман «Собака Метцгера» вошел в число лучших книг года по версии «Нью-Йорк таймс», а также в список ста лучших триллеров в истории по версии Национального радио. Роман «Исчезновение» был включен Ассоциацией независимых продавцов детективной литературы в число ста лучших детективных романов двадцатого века, а «Ночная жизнь» стала бестселлером «Нью-Йорк таймс». Томас Перри – автор более двадцати книг. Он женат и в настоящее время проживает в Южной Калифорнии.

Доминик Холлкин прослушал сообщения на автоответчике, снимая пиджак и вешая его в помещении для стирки, чтобы просушить. Запах мокрого твида у многих ассоциировался с ним самим, профессором кафедры английского языка и литературы. Пиджаки – твидовые и шерстяные зимой, полосатые хлопковые или ситцевые летом – были его рабочей униформой, как комбинезон у механика. Они ограждали профессора от скептицизма юных студентов.

Первые два звонка были самыми обычными: девушка, посещавшая его курс по средневековой литературе, заболела и сообщила, что сдаст реферат завтра. Без проблем. Ему и без того хватит работ, умерщвляющих душу. Мег Стэнли, заведующая кафедрой, хотела, чтобы он вошел в комиссию по приему устного экзамена на докторскую степень. К сожалению, отказаться Холлкин не мог. Читать суматошно настроченные ответы на вопросы предварительного экзамена и проводить устный опрос – все это обещало быть пыткой и для него, и для студента, унизительным, мерзким ритуалом, придуманным лишь для того, чтобы покарать обоих за любовь к литературе. Но работа есть работа.

Последний звонок не был связан с работой. «Профессор Холлкин, мне известно, что вы считаетесь одним из двух-трех ведущих мировых специалистов по средневековой английской литературе». Холлкин не слишком жаловал ученых, воображавших себя лучшими из лучших, но упоминание «двух-трех» его разозлило. Два – это сам Холлкин и Бетьюн из Гарварда. А третий кто? Что он выдумывает? Настроение профессора испортилось прежде, чем он услышал следующую фразу: «В мои руки попала „Книга о Льве“. Читается от начала до конца, написана на тонком пергаменте писарским почерком. Я скоро перезвоню. Ждите».

У Холлкина одновременно заколотилось сердце и закружилась голова, словно от удушья. На некоторое время он забыл, что надо дышать. Чтобы не упасть, он оперся руками на стол и сделал несколько глубоких вдохов. Конечно, это был обман. «Книги о Льве» не существовало.

О ней упоминалось лишь в одном месте, в «Заключении» чосеровских «Кентерберийских рассказов», где автор перечислял все свои главные труды: «„Книга о Троиле“, также „Книга о Славе“, „Книга о Двадцати Пяти Дамах“, „Книга Герцогини“, „Книга о Валентиновом дне“ и „Книга о Птичьем Парламенте“, „Кентерберийские рассказы“, все те, что греха полны, „Книга о Льве“ и многие другие книги, какие бы я смог и сумел вспомнить, и множество песенок и похотливых лэ, грех которых да простит мне Христос в неизреченной своей милости»[23].

Доминик Холлкин всегда умилялся коллегам, воспринимавшим текст «Заключения» всерьез. Он недоумевал, как подлинные знатоки Чосера могли не замечать его лихой иронии. «Заключение» было не исповедью, а рекламой.

Получается, звонивший издевался над ним. В «Заключении» Чосер перечислил не все свои творения. Лишь шедевры. Только те поэмы, благодаря которым шесть столетий спустя кто-то еще занимается средневековой английской литературой. Он выстроил их по важности, в порядке возрастания, закончив вершиной своего творчества, «Кентерберийскими рассказами». А потом зачем-то назвал еще одно произведение, всего одно – «Книгу о Льве». Чосер, один из трех столпов английской литературы, у которого Шекспир перенял глубокое понимание человеческой натуры, а Мильтон учился искусству поэзии, творил во времена, когда сам язык был еще юным. Усилий одного-единственного поэта хватило, чтобы английский язык вырос и окреп. Но что, если все эти годы ученые ошибались и «Книга о Льве» действительно существовала?

Доминик Холлкин глубоко задумался и, как подобает мыслителю, принялся пить. Он уселся на кожаный диван в кабинете, рядом с письменным столом восемнадцатого века, и уставился на книжные шкафы. Кабинет был материальным воплощением разума Холлкина, и профессор прекрасно знал, куда смотреть. Джеффри Чосер обитал в пятом по счету шкафу. На полке стояли часто используемое издание Дональдсона 1975 года, издание Блэйка, с поправками из частично сохранившейся Хенгуртской рукописи, издание Фишера, со множеством вспомогательных материалов и критических статей, и, конечно же, особо ценный семитомник Скита 1899 года, приобретенный Холлкином в бытность его студентом. Довершало коллекцию факсимиле Элсмирского манускрипта: Холлкин обожал все двадцать три иллюстрации, включая изображение Чосера-пилигрима.

Холлкин пил односолодовый виски – напиток, пропитанный духом Британских островов, с привкусом торфа, сырого мха, влажного ветра и древности. Решив, что второй части нынешнего приключения пока не будет, профессор принялся кое-кому звонить.

Человека звали Т. М. Спаннер. Его личный номер был доступен не каждому. Сильные мира сего носили его в кошельках на обрывках бумаги, без прочих пометок. Спаннер был богачом в каком-то там поколении – поговаривали, что один его предок изобрел гаечный ключ, на чем и сколотил состояние.

Когда Холлкин познакомился с Т. М. Спаннером во время учебы в Йельском университете, тот уже производил загадочное впечатление. Каких только слухов о нем не ходило!

Послышался ответ:

– Т. М. Спаннер.

Даже голос его был впечатляющим. С южным акцентом, со свойственной виргинцам модуляцией, необъяснимым образом пережившей годы обучения в северных школах и университетах. В голосе Спаннера звучала уверенность в том, что его хозяин владеет землей, на которой стоит, воздухом, которым дышит, и всем, что видит со своего места.

– Привет, Т. М., – сказал Холлкин. – Это Доминик.

– Герр доктор профессор, – ответил Спаннер. – Всегда рад вас слышать.

Холлкин надеялся, что это правда. В отличие от большинства звонивших Спаннеру людей, он никогда не просил у него ни денег, ни советов, ни помощи. Вот уже тридцать лет они обсуждали лишь то, что их изначально сблизило, – книги.

– Взаимно, Т. М. Я тебя не отвлекаю?

– Ничуть. Я дома, смотрю телевизор. Нет, «смотрю» – не совсем верное слово. Просто разглядываю альпийские пейзажи, без звука. Что нового, Дом?

– До недавнего времени – ничего. Но несколько минут назад поступил звонок, который не дает мне покоя.

– Что случилось? Ты не болен? – с искренним беспокойством спросил Спаннер.

– Нет, что ты! Дело вообще не во мне. Вопрос скорее интеллектуального и исторического свойства. Какой-то незнакомец утверждает, что у него есть «Книга о Льве».

– «Книга о Льве», – повторил Спаннер. – Из «Заключения».

– Именно, – подтвердил Холлкин. – Последняя в списке работ Чосера, за которые он якобы извиняется.

– Дом, подожди секунду. Я возьму с полки свой экземпляр «Кентерберийских рассказов». Он буквально в двадцати шагах.

Холлкин услышал, как телефон лег на твердую поверхность. Т. М. Спаннер вновь заворожил его. Он вращался в деловых кругах, занимался политикой, промышленностью, торговлей и всем, что требовало искусного использования власти, но в то же время беззаветно любил и изучал литературу. Он не просто был способен собрать библиотеку таких размеров, что двадцать шагов были коротким расстоянием: он помнил, где что лежит в этой огромной библиотеке. Наконец Спаннер вновь взял трубку.

– Загляни в самый конец, после «Рассказа Священника», – сказал Холлкин.

– Я помню, – ответил Спаннер. – Так, «Кентерберийские рассказы, все те, что греха полны, Книга о Льве и многие другие книги… и множество песенок и похотливых лэ». Эту «Книгу о Льве» ведь так и не нашли?

– Нет. Но звонивший мне человек утверждает, что она читается от и до и написана на тонком пергаменте писарским почерком.

– Думаешь, это возможно?

– Сомневаюсь, – сказал Холлкин. – Но бывало, что люди неожиданно находили самые невероятные вещи.

– Чего ты хочешь от меня?

– Сам не знаю, – признался Холлкин.

– По-моему, ты лукавишь, – заметил Спаннер. – Зачем тогда звонить старому другу, который вдобавок богаче остальных твоих друзей?

– Прости, – ответил Холлкин. – Я не хотел показаться неискренним. Мне нужна помощь, но я не понимаю, какая именно. Я узнал о книге лишь несколько минут назад и решил с кем-нибудь поделиться. Первому встречному об этом не расскажешь, и я обратился к тебе, старому другу, способному разгадать эту головоломку. У нас с тобой разный жизненный опыт, и ты наверняка распознаешь обман лучше меня. Незнакомец сказал, что у него есть эта книга. Возможно, он псих, простофиля или шарлатан. А возможно, он владелец ценнейшей утраченной рукописи.

– У тебя сохранилась запись его голоса?

– Да. Он не назвался, не сказал, откуда звонит и что собирается делать с книгой. Я даже немного жалею, что он не позвонил кому-нибудь другому – хотя, может, и позвонил. Например, этому напыщенному индюку Джеральду Бэтьюну. – Холлкин взял паузу. – По правде говоря, мне хочется, чтобы «Книга о Льве» оказалась подлинной, хорошо читаемой, написанной на тонком пергаменте писарским почерком. Надеюсь, что ее владелец хочет выяснить у меня, в какой музей ее лучше передать.

– Ты сомневаешься в его намерениях, – заметил Спаннер.

Доминик Холлкин встряхнул стакан, наблюдая, как густо-янтарная жидкость вращается внутри его.

– Библиотеки и музеи по всему миру существуют за счет пожертвований, – сказал он. – Мне известны великодушные, щедрые жесты, в том числе твои. Но я был также свидетелем настолько эгоистичных и подлых поступков, что не мог поверить в такое. Не знаю, что будет в этот раз.

– Может, нечто среднее? – предположил Спаннер. – Обычная сделка?

– Возможно, – согласился Холлкин. – Главное, чтобы не розыгрыш. Студенты могли нанять какого-нибудь пройдоху, чтобы разыграть старого профессора. Потратишься на бутылку, зато потом всю жизнь будешь вспоминать, как у профессора тряслись руки от одного упоминания утерянной поэмы Чосера.

– Возможно, – согласился Спаннер. – Давай подумаем о практических шагах. Что будем делать?

– Нужно все как следует обдумать и быть готовыми к следующему действию, прежде чем оно разыграется. Надо полагать, следующий звонок случится нескоро, а если вообще не случится, мы просто забудем обо всем этом. Не стоит мечтать о невозможном.

– А если он все же перезвонит? – спросил Спаннер.

– Постараемся направить события в нужное русло.

– В какое именно?

– Попробую уговорить его передать книгу университету, благотворительному фонду или британскому правительству. Библиотека Хантингтона в Калифорнии тоже подойдет. Там хранится Элсмирский манускрипт.

– Если он богат, пожертвование принесет ему существенный налоговый вычет, – сказал Спаннер. – Больше, чем он заработает с продажи.

– Можно соблазнить его предложением назвать манускрипт в его честь. Как Элсмирский.

– Или как Мраморы Элгина[24], – добавил Спаннер. – Но вполне может оказаться, что он не тщеславен и недостаточно богат, чтобы волноваться о налоговых льготах.

– Как бы то ни было, нужно придумать, как заполучить рукопись. Сколько может стоить последнее значительное произведение Джеффри Чосера? Нельзя допустить, чтобы манускрипт попал на аукцион, иначе арабские шейхи с оксфордским образованием, медиамагнаты и австралийские миллиардеры начнут за него войну. Помню, такое случилось с картинами Ван Гога: они ушли за сумму, на которую можно купить успешную компанию.

– Хочешь, чтобы я ее купил? – предположил Спаннер.

– Я думал об этом, – подтвердил Холлкин, – но даже у тебя может не хватить денег. Лучше собрать достаточную сумму, на случай если незнакомец решит продать книгу. Но мы сами не будем предлагать деньги. Пускай лежат до поры до времени.

– Логично. Давай прикинем, сколько нам понадобится. Почем идут такие вещи?

– Таких, как эта, попросту нет. В две тысячи первом экземпляр первого издания Шекспира ушел на «Кристи» почти за шесть миллионов долларов. Но это была обычная печатная книга. В мире их сорок штук, а переизданий вообще не счесть. «Книга о Льве» – рукопись. Каждый лист изготовлен вручную из высушенной и выглаженной камнем овечьей кожи, а текст выполнен каллиграфическим почерком и украшен иллюстрациями. Она уникальна. Настоящее произведение искусства.

– Ладно. Сколько, по-твоему, может стоить такой манускрипт? Сразу назови потолок.

– Нельзя сказать, не видя его. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем немецкий консорциум заплатил почти двенадцать миллионов долларов за Евангелие Генриха Льва – тоже шедевр. Но никто никогда не платил двенадцать миллионов, ожидая найти в Библии что-то новое, и шесть – потому, что не знал, о чем писал Шекспир.

– Назови конкретную сумму.

– Не могу, – признался Холлкин. – Страшно даже представить.

– А ты попробуй.

– Ладно, – решился профессор. – Предположим, что пять миллионов – это минимум. Сохранность вряд ли будет такой же хорошей, как у Элсмирского манускрипта, но зато вещь уникальная. Существует несколько рукописей «Кентерберийских рассказов», а «Книга о Льве» одна. Найти последнее значительное произведение первого из великих английских писателей – все равно что найти последнего выжившего динозавра. Понимаешь?

– Вполне. Продолжай.

– Вдобавок содержание «Книги о Льве» неизвестно. Первым делом ответственный владелец выпустит три издания: факсимильное, массовое, для рядового читателя, и научное, со сносками, предисловиями, историческим и критическим, статьями ведущих литературоведов. Нам неизвестен объем книги. Может, там тысяча триста поэтических строк, как в «Книге Герцогини», а может, более восьми тысяч, как в «Троиле и Крессиде». Даже если «Книга о Льве» окажется неудачной, ее ценность для ученых не уменьшится.

– Продажа издательских прав поможет возместить часть вложений, – вставил Спаннер.

– Сметать книгу с прилавков, конечно, не будут, – сказал Холлкин, – но ученые во всех англоговорящих странах ее купят. В США, Канаде, Англии, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, Ирландии…

– Я знаю, в каких странах говорят на английском.

– Она будет продаваться скромными тиражами, но зато бесконечно. Каждому, кто занимается Чосером, придется ее прочесть. Причем не только в англоязычных странах. Английскую литературу изучают по всему миру. В Германии и Швейцарии английским владеют две трети населения, в Швеции и Нидерландах – восемьдесят пять процентов, в Индии – двадцать…

– Ладно-ладно, – остановил профессора Спаннер. – Предположим, что владелец манускрипта сможет отбить небольшую часть вложений.

– Есть также гранты от государства и от независимых фондов, – добавил Холлкин. – Но их еще нужно дождаться, и сумма вряд ли будет большой.

– Если мы собираемся торговаться, то в любом случае должны определить примерную стоимость, – настаивал Спаннер. – Давай сложим двенадцать миллионов, заплаченных немцами за Евангелие, и шесть, заплаченных за Шекспира. Получается восемнадцать. Думаю, от этого и надо отталкиваться. Цифра не взята с потолка и достаточно велика, чтобы наши намерения восприняли всерьез.

– Годится, – согласился Холлкин. – Сможешь достать?

– Попробую, – ответил Спаннер. – Нельзя рассказывать потенциальным инвесторам, на что нужны деньги, иначе они из партнеров превратятся в конкурентов. А заплатить неизвестно за что не каждый решится.

– Есть кто-нибудь на примете?

– Посмотрим, сработает ли моя репутация. Выпей еще виски, ложись и не волнуйся. Я позвоню кому следует. Чем больше денег мы соберем, пока твой таинственный незнакомец не выйдет на связь, тем лучше.

Ночью Холлкин спал плохо – то и дело просыпался и заново прокручивал в голове все события, отделяя сон от реальности, и затем подолгу не мог уснуть.

Он ждал нового звонка. День прошел в невыносимых мучениях. Прошла еще одна ночь, и Холлкин начал сомневаться. Он снова и снова прослушивал сообщение с автоответчика, желая убедиться, что верно все истолковал и ничего не упустил – например, номера звонившего или его имени. Даже позвонил в телефонную компанию: не могут ли сообщения быть обрезаны по вине оборудования? Нет, не могут. «Ваш тариф, мистер Холлкин, позволяет принимать сообщения длительностью в несколько минут. Связь и запись осуществлялись в цифровом формате, поэтому пленка закончиться не могла. А номер звонившего заблокирован».

Через день Холлкин проводил в университете утренний тест на тему, прозванную студентами «От Беовульфа до сдвига громогласных»[25]. Он хотел заразить юных циников своей горячей любовью к раннесредневековой литературе, и больших трудов ему это не стоило. А вот семинар для будущих докторов прошел со скрипом. Они разбирали «Confessio Amantis» Джона Гауэра – сильную, мастерскую работу, но в этот день Холлкин думал лишь о том, что Гауэр – не Чосер. Никто и рядом не стоял с Чосером – даже автор «Жемчужины» и «Сэра Гавейна» не мог похвастаться широтой взглядов, человеколюбием и целеустремленностью Чосера.

После занятий Холлкин помчался домой и едва успел затормозить у подъездной дорожки, чуть не столкнувшись сначала с живой изгородью, а затем с гаражом. Водительская дверца оказалась слишком близко к стене, и профессору пришлось протискиваться наружу. Он ворвался в дом, подскочил к телефону и прослушал новые сообщения. Ничего. Точнее, не то, чего он ждал. Еще несколько студентов слегли с недугом, который не позволял им работать над рефератами. Будущий доктор наук хотел сдать устный экзамен во вторник, в один день с письменным. Без проблем; чем скорее, тем лучше. Норман Сэммонс, приятель Холлкина, предлагал ему написать статью для нового издания «Гавейна и Зеленого рыцаря». Хорошо. Можно будет переработать статью десятилетней давности для «Вестника английской и германской филологии» и порадовать тех, кто ее помнил, новыми сведениями и идеями.

Тут ему в голову пришла мысль. Он решил поменять сообщение автоответчика. Набрав код, он профессорским тоном произнес: «Это Доминик Холлкин. Вы можете оставить сообщение после сигнала или перезвонить на мой мобильный телефон», после чего продиктовал номер мобильника. Затем он позвонил себе и проверил. Все работало. Теперь ему не придется терзаться, опасаясь пропустить важный звонок от владельца «Книги о Льве».

Следующие четыре дня Холлкин провел, не выпуская мобильника из рук. Он постоянно проверял громкость, убеждаясь, что никакой шум не помешает ему услышать звонок. Он включил вибрацию и все время просматривал сообщения, на случай если все же пропустил звонок.

Потом беспокойство прошло, как проходит простуда. Над ним все-таки подшутили. Если бы незнакомец действительно обладал таким сокровищем, он не стал бы ждать столько времени. Ему понадобилась бы экспертная оценка манускрипта. Кто-то вроде Холлкина должен был заключить: «Да, рукопись подлинная». Звонивший даже не заикнулся об этом.

Холлкин успокоился и смог наконец отдохнуть. Он не нес никакой ответственности за этот мифический манускрипт. Ничего чрезвычайного не произошло, жизнь шла своим чередом.

Теперь Холлкина беспокоило одно: любой мог узнать его мобильный номер. Студенты нередко названивали после полуночи, чтобы отпроситься с лекций или спросить какую-нибудь чепуху, словно он был работником справочного бюро. Заведующая кафедрой принялась регулярно приглашать его на банкеты, и Холлкину приходилось с ходу придумывать отговорки.

Наконец он перезаписал сообщение, убрав упоминание о номере мобильного. Теперь оно звучало так: «Если у вас срочное дело, оставьте сообщение после сигнала». Такая формулировка оставляла звонящим меньше свободы, чем до розыгрыша с Чосером.

Холлкин не спешил перезванивать Спаннеру. Одно дело – поменять сообщение на автоответчике и вернуться к прежнему распорядку жизни, другое – попрощаться с эфемерной надеждой, сообщив Спаннеру, что вся история оказалась шуткой.

Он тянул неделю, но в конце концов сдался.

Спаннер взял трубку и тут же сказал:

– Я как раз собирался тебе звонить. Ты не слишком занят?

– Нет.

– Я все сделал.

– Что?

– Добыл нужную сумму, – сказал Спаннер.

– Восемнадцать миллионов? – Холлкин едва не рухнул в обморок.

– Я заложил кое-какую недвижимость в Европе и Виргинии. И еще договорился с несколькими друзьями в хедж-фондах и банках. Они согласились выделить деньги, как только потребуется, без указания целей финансирования.

– Т. М., прости, – сокрушенно произнес Холлкин. – Мне так и не перезвонили. История слишком хороша, чтобы быть правдой. Надо было сразу догадаться. Думаю, меня обманули.

– Думаешь, но не уверен? – уточнил Спаннер.

Холлкин задумался.

– Почти уверен. С самого начала это казалось невероятным. Шестьсот с лишним лет, и ни единого намека на находку книги.

– Дом, я ценю твою честность и принимаю извинения. Но если не возражаешь – и даже если возражаешь, – я попридержу деньги. Я пока еще ничего не продал и ничего не взял взаймы. Лишь позаботился о ликвидности некоторых активов.

– Не стоит, – сказал Холлкин. – Я и так чувствую себя дураком. Не хочу, чтобы и твоя репутация пострадала из-за розыгрыша.

– Не пострадает, – уверил Спаннер. – Давай пока забудем обо всем. А деньги пускай остаются в нашем распоряжении.

Долгожданный звонок раздался спустя семнадцать часов. Холлкин ехал в машине в университет и чрезвычайно удивился, когда в кармане зазвонил и завибрировал мобильник. Остановившись на обочине, он ответил:

– Да?

– Здравствуйте, профессор Холлкин. – Голос был узнаваемым, немного гнусавым, высоковатым и резким, манера выражаться – официальной. Холлкин так часто прослушивал сообщение с автоответчика, что знал все интонации, все модуляции. – Вам удобно говорить?

– Я в машине, стою на обочине, – ответил профессор.

– Полагаю, вы получили мое послание?

– Получил.

– Хорошо. Прошло достаточно времени, чтобы вы могли все обдумать и подготовиться к более обстоятельному разговору. Я считаю, что в моих руках оказался последний сохранившийся экземпляр «Книги о Льве». Вероятно, это единственная копия рукописи Чосера.

– Как вы определили, что рукопись подлинная? Вдруг это вообще не Чосер? Образ льва часто встречается в средневековой литературе. Множество исторических деятелей носили это прозвище. Например, Генрих Лев, герцог Саксонии.

– На первой же странице английскими буквами написано, что это «Книга о Льве» Джеффри Чосера. Я провел углеродный анализ пергамента – результаты указывают на конец четырнадцатого века. Предположительно, середина тысяча триста девяностых годов. Стиль, безусловно, чосеровский – отточенный, приземленный, воодушевленный, веселый, похабный.

Холлкин с трудом скрывал возбуждение:

– Когда я смогу взглянуть на манускрипт?

– Прямо сейчас. Я отправил вам содержание и несколько страниц.

– Где? Как?

– В приложении к письму. Можете взглянуть, когда вам захочется.

– Вы хотите, чтобы я, рискуя репутацией, определил подлинность настолько важной рукописи, не видя ее вживую?

– Я ничего от вас не хочу. Просто даю возможность взглянуть на нее, – сказал незнакомец и повесил трубку.

Доминик Холлкин сидел в машине, на обочине, и тупо смотрел, как дворники гоняют воду туда-сюда по лобовому стеклу: вжик-вжик, вжик-вжик. Он и не заметил, как начался дождь. Дворники двигались медленно, и вода успевала занять только что очищенную территорию.

Холлкин понял, что хозяин книги ему не нравится. Высокомерный тип, который получает удовольствие, заставляя других – конкретнее, Доминика Холлкина – пускать слюни в ожидании. Он намекнул, что никто, кроме Холлкина, не знает о существовании рукописи, но выяснить, так ли это, не было возможности. Приступ лютой ненависти длился минут пять. Мимо проносились машины и щедро обливали автомобиль Холлкина водой из лужи. Взглянув в зеркало заднего вида, профессор выждал удобный момент, выехал на дорогу и спокойно добрался до университета, где встал на личном парковочном месте номер 364. Он приметил его давно, когда был всего лишь ассистентом кафедры, и несколько лет дожидался, когда оно освободится. Всего несколько шагов отделяли его от тенистой беседки, где летом можно было укрыться от жары, а зимой – от дождя и снега. Холлкин вышел из машины, взял портфель, добежал до беседки, затем спокойным шагом прошел до конца тротуара и рванул к входу в Бэкон-холл. Там он прочел вдохновенную лекцию. Профессор впечатлил студентов прекрасным среднеанглийским языком и блеснул актерским мастерством, с выражением зачитывая каждую строчку и изменяя интонацию в зависимости от персонажа. Затем он лаконично и предельно ясно объяснил смысл произведений, о которых рассказывал, пробудив в слушателях невиданный энтузиазм.

Эта маленькая победа приободрила Холлкина. Он целый час боролся с желанием отменить лекцию, чтобы скорее проверить электронную почту. У гадкого незнакомца наверняка был способ узнать, когда именно Доминик Холлкин откроет письмо. Пускай ломает голову, почему профессор не сделал этого в течение целого часа и сделает ли вообще.

Наконец он смог расслабиться в кабинете. Кабинет служил рабочим местом и убежищем. За тридцать лет Холлкину стало казаться, что помещение принадлежит лично ему, а не университету. Темные деревянные панели и шкафы пережили уже трех предшественников Холлкина, а вот книги были его собственными. Особо ценные экземпляры – фрагменты иллюстрированных манускриптов, отдельные страницы средневековых церковных книг и государственных документов – формально принадлежали к университетской коллекции, но со временем Холлкин и их стал считать своими.

Он задернул шторы, запер дверь, включил компьютер и нашел в почтовом ящике письмо, озаглавленное «К о Л». Открыв его, он почувствовал кратковременный прилив ненависти к незнакомцу, но спустя мгновение и думать о нем забыл.

На экране появилась страница. Холлкин увеличил масштаб и приблизил заглавную букву в левом верхнем углу. Это был крупный узорный инициал в стиле «Санкт-Петербургского Бе́ды»[26] 746 года. Полувиньетки слева напоминали те, что встречались в Элсмирском манускрипте. Холлкин максимально увеличил масштаб страниц и совместил две из них. Разница была налицо: сперва шла внутренняя сторона пергамента, более мягкая и светлая, а за ней – внешняя. Холлкин четко видел поры и другие изъяны. Почерк сразу заставлял вспомнить о писце, которого сам Чосер называл «писец Адам». Современные ученые установили, что его звали Адам Пинкхерст. Холлкин снова взглянул на заглавную букву, выполненную не писцом, а художником. «При» – с этого слова начиналась поэма.

При Ричарде отважном, в старину,

Звучали плач и стон на всю страну.

Был наш король, благой и непреклонный,

Любого англичанина достойный,

У Генриха Германского в руках.

Холлкин с головой погрузился в текст. Утонул в нем. Прочитав две страницы, он примерил каждую букву к стилю Элсмирского манускрипта. Изучил присланную незнакомцем аннотацию, краткое содержание глав, физические измерения и особенности рукописи.

Когда он наконец отвлекся, уже стемнело. Холлкин едва смог разогнуться. Бедра и колени затекли, спина несколько часов была скрючена. Лишь сейчас он осознал, что у него давно болит голова.

Перечитав текст в восьмой раз, Холлкин сохранил документы и переслал на свой домашний компьютер, на другой университетский адрес, в компанию «Айрон маунтин», занимавшуюся хранением электронной документации, и наконец – Т. М. Спаннеру. Затем он набрал телефонный номер Спаннера. После пяти гудков тот ответил:

– Привет, Доминик.

– Спаннер… – начал Холлкин.

– Рад тебя слышать, – перебил его Спаннер, – но не мог бы ты немного подождать? У меня гости.

Холлкин услышал в трубке заливистый женский смех, который пробудил в нем множество не связанных друг с другом эмоций. Разумеется, Спаннер, знаменитый Т. М. Спаннер, проводил досуг в обществе женщин. Холлкин сразу придушил зависть. Жизни Спаннера позавидовал бы любой. Его благосостояние было неотъемлемой частью вселенной. Но который же час? Черт, уже за полночь. Холлкину стало стыдно.

– Т. М., извини. Я заработался и не обратил внимания на время. Перезвоню завтра.

– Скажи только, – спросил Спаннер, – нам понадобятся деньги?

– Да. Наверняка.

– Отлично.

Спустя восемь часов мобильник Холлкина зазвонил.

– Холлкин, – ответил профессор.

– Дом, ты что, всю ночь сидел у телефона? – спросил Спаннер.

– Угадал, – признался Холлкин.

– Это настолько важно?

– Важнее некуда.

– Ладно, рассказывай.

– Мне прислали отрывок. Образец. Фотографию двух первых страниц рукописи и примечания. В ней шесть тысяч девятьсот девятнадцать строк, – полушепотом произнес профессор. – Т. М., она подлинная. Настоящая «Книга о Льве», последняя значительная работа Чосера, начатая до «Кентерберийских рассказов» и законченная сразу после них.

– И как она тебе? Я имею в виду содержание, а не внешний вид.

– Превосходно! Двух страниц вполне достаточно, чтобы подтвердить авторство Чосера. В основе сюжета – история о Ричарде Львиное Сердце, о его распрях и спорах с братьями, в частности Иоанном, за английский трон и французские наделы. Действие происходит уже после того, как Ричард вернулся из Крестового похода против Саладина и получил свое прозвище. Он попадает в плен к королю Германии Генриху Шестому, к нему приходит призрак Эзопа и рассказывает басню о льве и мыши – о том, как слабый способен освободить сильного. Так в итоге и вышло: деньги на выкуп собрали с простых англичан. Затем он рассказывает притчу об Андрокле и льве, напоминая о великой важности добрых дел. Следом появляется пророк Даниил и повествует о своем чудесном спасении из львиного рва. Если помнишь, львы не тронули Даниила и вместо него сожрали царских советников. Это повествование о политике, мудрых правителях, союзах, наградах за добрые поступки и наказаниях за злые. Проще говоря, обо всем.

– И чем дело кончилось? – спросил Спаннер. – Насколько помню, Ричард Первый толком и не правил.

– Верно. В тысяча сто девяносто девятом, во время осады, юный рыцарь ранил его в шею из арбалета, и Ричард вскоре умер. Такая вот ирония судьбы. Его брат Иоанн Безземельный, главный злодей в истории о Робин Гуде, проигрывал войны одну за другой, а после восстания баронов в тысяча двести пятнадцатом был вынужден подписать Великую хартию вольностей. В конце четырнадцатого века люди по-прежнему верили, что Ричард был бы лучшим правителем и навсегда обеспечил бы всем процветание. Эта книга выдержана в том же духе. Два учителя, по древним языкам и Библии, наставляют Ричарда, как быть справедливым правителем. Отведав величия, он низвергнут и заключен в тюрьму, но может подняться вновь – нужно лишь измениться, прекратить войны и начать править так, как подобает. Он не внемлет наставлениям, и колесо Фортуны перемалывает его. Классический прием, известный еще со времен Боэция. А Чосер как раз переводил «Утешение философией» Боэция.

– Так рукопись подлинная? Мы действительно можем заполучить утерянный шедевр?

– Наверняка.

– Когда?

– Он обещал перезвонить.

– Как только позвонит, сразу же свяжись со мной. Не важно, в котором часу и где я буду находиться.

– Этот человек точно не станет жертвовать манускрипт музею или библиотеке. Ему доставляет удовольствие дразнить им других.

– Значит, придется торговаться.

– Сделать ему предложение?

– Только если попросит сам.

– Сколько?

– Скажи, что готов купить рукопись сразу за пять миллионов, не торгуясь.

– А если он откажется?

– Тогда попроси время на переговоры с инвесторами и звони мне.

– Хорошо.

Когда незнакомец позвонил, Холлкин чувствовал себя готовым.

– Профессор Холлкин, – раздался голос. Холлкин снова подумал, что у звонившего иностранный акцент, но не смог определить, какой именно. Возможно, акцент был уникальным и неповторимым, что могло свидетельствовать о психическом расстройстве. Если так, дело плохо. – Вы изучили то, что я вам прислал?

– Да. – Профессор понимал, что нет смысла притворяться незаинтересованным. – Как рукопись попала к вам?

– Мы что, будем размениваться на такие вопросы? – возмутился незнакомец. – Вы наверняка уже догадались. Не хотите случайно ошибиться и выставить себя дураком?

– Полагаю, манускрипт хранился в частной библиотеке древнего аристократического рода. Вряд ли в Лондоне. Скорее, на севере Англии.

– Почему вы исключаете Лондон?

– Город пережил много перемен. За последние шестьсот лет недвижимость постоянно переходила из рук в руки. Нельзя забывать и о бомбардировках во время Второй мировой войны. Многие родовые имения оказались разрушены. Манускрипт не мог храниться там. Владелец – человек сказочно богатый и, возможно, даже королевских кровей. Как насчет Джона Гонта, герцога Ланкастера? Он был покровителем и близким другом Чосера. Их жены были родными сестрами. Рукопись могла быть спрятана в одном из дворцов Гонта. Например, в Ланкастере.

– Браво, – ответил незнакомец. – А как по-вашему, почему никто не догадался, что она там?

– Не знаю. Джон Гонт умер в тысяча триста девяносто девятом, Чосер – вслед за ним, в тысяча четырехсотом. Ланкастеров следующего поколения разбросало по всей Европе. Одна из дочерей Джона Гонта стала королевой Португалии, другая – королевой Кастилии. Его сын Генрих был изгнан из Англии, но потом вернулся и стал королем Генрихом Четвертым. Возможно, после смерти Джона кто-то из слуг убрал манускрипт в тайник вместе с другими бумагами. Джон Гонт возмутился бы таким поступком, но большинство людей в то время были неграмотными и не могли знать, насколько важна эта рукопись.

– Вижу, что обратился к нужному специалисту, – сказал незнакомец. – Я подумывал о Бетьюне из Гарварда, и не только о нем, но вы прямо-таки живете в Средневековье.

– Благодарю, – сказал Холлкин. Ему показалось, что он неверно судил о звонившем. – Полагаю, вы обратились ко мне, чтобы получить совет или рекомендации относительно манускрипта. Буду рад вам помочь. Вы собираетесь пожертвовать его библиотеке или университету?

– Ни в коем случае, – заявил незнакомец.

Холлкин пал духом:

– Что тогда? Выставите на аукцион?

– Не совсем. Манускрипт у меня в заложниках. Если я не получу за него выкуп, то убью его.

– Что? – опешил Холлкин. – Не понимаю.

– Ну как же! – ответил мужчина. – На свете есть масса людей, желающих обладать редкостями – картинами Рембрандта, чертежами да Винчи, письмами Линкольна. Обычные, серьезные люди, вроде вас, не стремятся быть единственными владельцами культурных ценностей. Достаточно того, что они существуют, так считаете вы. Для ученых этот манускрипт важен лишь потому, что он является носителем текста. Стоит перепечатать текст, и любой сможет его изучить. Не важно, кто владелец. К сожалению, я угрожаю именно людям вашего круга. Если через неделю я не получу желаемой суммы, «Книга о Льве» вновь перестанет существовать. Умрет.

– Но в таком случае вы останетесь ни с чем.

– Нет, ни с чем останетесь вы. Я-то прочел ее целиком. Ждите, я вскоре перезвоню.

– Когда?

Но незнакомец уже положил трубку.

Следующий разговор состоялся через два дня. На этот раз Холлкин по-настоящему подготовился и заучил необходимые фразы. Поняв, кто звонит, он сказал:

– Предлагаю другой вариант. Я куплю манускрипт и передам его в Оксфорд или Кембридж – по вашему выбору.

– Нет.

– Мне удалось собрать для этой цели пять миллионов долларов. Вы получите их наличными.

Незнакомец рассмеялся:

– Вы хоть представляете, как выглядят пять миллионов наличными?

– Полагаю, как пятьдесят тысяч стодолларовых банкнот, – ответил Холлкин. – Это огромная сумма. Насколько я знаю, деньги будут уложены в ящики, по миллиону в каждый.

– Я не собираюсь продавать манускрипт. А вот в качестве выкупа пять миллионов сгодятся.

– Я готов говорить только о покупке.

– Вы эксперт, и, согласно вашей оценке, пяти миллионов долларов достаточно, чтобы получить в свое владение этот предмет? Безусловно, рукопись стоит дороже, но я готов прислушаться к вашим доводам. К сожалению, вы поторопились. Уверен, вы охотно расстанетесь с пятью миллионами, чтобы шедевр продолжил существовать. Вы его не получите, но зато он останется цел, а когда-нибудь, возможно, будет опубликован.

На лбу Холлкина выступил холодный пот. Он предложил слишком мало.

– Если я повышу цену, вы продадите манускрипт?

– Нет. Говорю же – он не продается. Пять миллионов – гарантия того, что я его не уничтожу.

– Прошу вас, – взмолился Холлкин. – Судьба такой ценной рукописи не должна зависеть от причуд одного человека.

– Рад, что вы так считаете. Собирайте деньги, грузите на черный «кадиллак-эскелейд» и везите в Бостон послезавтра, к семи утра. Повторите.

– Вы хотите, чтобы деньги были доставлены в Бостон на черном «кадиллаке-эскелейде» послезавтра, к семи утра.

– Не дуйтесь. Вас же все устраивает.

– С чего вы взяли?

– А разве не так? Вы ни при каких обстоятельствах не смогли бы владеть манускриптом. За вами стоят люди с деньгами, и произведение перешло бы к ним, а не к вам. Главное, что мир не потеряет «Книгу о Льве». Ученый вроде вас должен смотреть в далекое будущее.

– Я всю жизнь изучал средневековую литературу, потому что люблю ее и всегда нахожу что-нибудь новое даже в тех творениях, которые знаю наизусть. Я хочу прочитать и это.

– Достойный ответ, – сказал незнакомец. – Я перезвоню в среду и сообщу, куда пригнать «кадиллак».

– Мне? Я не собирался…

– Иначе сделка не состоится. Водителем должен быть человек, знающий, что именно стоит на кону, – то есть вы.

– Ладно. – Холлкину пришлось согласиться.

Он напрягся, ожидая очередной высокомерной реплики, но в трубке стояла тишина. Незнакомец сказал все, что хотел.

Холлкин позвонил Спаннеру. Он боялся рассказывать, чем окончился диалог с незнакомцем. Не рассказывать он тоже боялся. Спаннер отреагировал не сразу.

– Ладно, Доминик. Вряд ли другой справился бы лучше. Мы ведь подозревали, что этот тип может оказаться психом. Ты все еще уверен, что манускрипт подлинный?

– Да, – ответил Холлкин. – Присланный фрагмент – это ровно то, что делал Чосер в те годы. Стиль, безусловно, чосеровский. Даже внешний вид рукописи соответствует эпохе: тонкий пергамент, писарский почерк. Чосер был богат и мог себе это позволить. Слишком много совпадений для фальшивки.

– Хорошо. Беру дело в свои руки. Нужно кое с кем переговорить, а ты пока лети в Бостон. Остановись в отеле «Ленокс», чтобы я знал, где тебя искать.

– А ты что будешь делать?

– Для начала раздобуду черный «кадиллак-эскелейд» и отправлю его в Бостон с пятью миллионами на борту. Осмотрись и жди звонка. Когда он позвонит, делай все, как велено, а мы попробуем что-нибудь придумать. Попытка не пытка.

– Что у тебя на уме?

Спаннер вздохнул:

– Я считаю, что нам пора заручиться помощью профессионалов. У меня есть знакомые, которые знают, что делать в таких случаях. – Голос Спаннера звучал задумчиво. – Подожди минутку. – Спустя несколько секунд он вернулся. – Так. Я заказал для тебя билет в Бостон и забронировал номер в «Леноксе». Вылет завтра, в одиннадцать пятнадцать утра.

– Ты уверен, что…

– Да, – перебил Спаннер. – Шантаж и вымогательство денег в обмен на то, что предмет всемирного культурного наследия не уничтожат, – это преступление. А если его уничтожат, будет еще хуже. Нужно этому помешать. Собирайся.

Холлкин поселился в «Леноксе». Вечером ему позвонили. Профессор взглянул на телефон, точно на ядовитую змею, но все же взял его.

– Знаю, что ты подумал, – раздался голос Спаннера. – Но это всего лишь я. Спустись, я жду внизу.

Холлкин накинул пиджак и поспешил к лифту. Блестящие латунные двери открылись, он выскочил из кабины, обогнул регистрационную стойку и увидел Спаннера, расположившегося в кресле. Одного. Холлкин уже успел забыть о главной черте Спаннера – непринужденности. Т. М. сидел, вальяжно облокотившись на мягкие ручки кресла, вытянув ноги и откинув голову. Заметив Холлкина, он вскочил и пожал ему руку.

– Дом! – воскликнул он. – Рад, что ты добрался без приключений.

И тут случилось нечто необычное. Спаннер сказал:

– Позволь представить тебе мистера Хэнлона и мистера Стоукса. – С дивана поднялись двое мужчин, а Спаннер повернулся в другую сторону. – Мистера Гарнера, мисс Тернер и мисс Дэй.

Холлкин только сейчас заметил, что фойе заполнено нанятыми Спаннером оперативниками. Все пятеро были совершенно разными. Седовласому, похожему на старого футбольного тренера Хэнлону было далеко за пятьдесят. Стоукс и Гарнер были заметно ниже его ростом, один – рыжий и бледный, другой – чернокожий. Две стройные тридцатилетние женщины выглядели неприметными. Но понемногу Холлкин начал находить у них общие черты. Все походили на полицейских – терпеливых, внимательных, неулыбчивых, словно они ждали подвоха от каждого встречного. Холлкин пожал всем руки, чтобы лучше запомнить их и одновременно дать понять: он не подведет. И все равно агенты смотрели на него скептически. Они наблюдали за профессором, ожидая от него какой-нибудь выходки, и Холлкин понял, что их, должно быть, долго убеждали в его безвредности.

– Пойдем с нами, – сказал Спаннер, направляясь к выходу.

Холлкин поспешил за ним. Вскоре они оказались на Бойлстон-стрит. Профессор оглянулся, задавшись вопросом, надо ли идти по улице толпой, как на параде, но, к своему удивлению, увидел, что агенты слились с городским ландшафтом. Женщины оживленно болтали между собой, как давние подруги. Обе достали откуда-то пакеты с символикой ближайших магазинов и разглядывали товары в витринах. Хэнлон обогнал их и шагал в двадцати шагах впереди. Гарнер и Стоукс отстали, и невозможно было понять, идут они вместе или порознь. Гарнер достал телефон и принялся по нему говорить, а Стоукс сделал вид, что ловит такси.

– Они из полиции? – спросил Холлкин Спаннера.

– Сейчас – нет. Раньше были. Теперь работают на частную компанию. Занимаются освобождением заложников, переговорами с шантажистами, в основном за рубежом. Это дело по их части.

Они прошли два квартала, прежде чем Спаннер сказал:

– Это парковка Пруденшел-центра. Здесь стоит «эскелейд», место номер восемьсот.

Они вошли внутрь и спустились на лифте на второй подземный этаж. «Кадиллак» оказался прямо напротив лифта.

– Уродливая, несуразная машина, – заметил Спаннер. – Она твоя на сутки.

Следом появились остальные. Хэнлон приступил к демонстрации автомобиля, открыл заднюю дверцу:

– Вот ящики. Наш шантажист наверняка захочет побыстрее избавиться от «эскелейда», подозревая, что тут полно жучков и передатчиков, с помощью которых его можно выследить. Он бросит машину при первой возможности. А вот деньги бросать не станет.

– Постойте, – перебил Холлкин, – вы собираетесь за мной следить?

Хэнлон переглянулся со Спаннером:

– Конечно.

Холлкин расстроился:

– Если он заметит слежку, то уничтожит манускрипт.

– Мы уверены, что он вообще не появится, – сказал Хэнлон. – Пришлет за машиной сообщника, а сам будет прятаться в укромном месте. Но вы отчасти правы. Если сообщник вовремя не подаст сигнал, он может уничтожить документ. Мы будем держаться на расстоянии и не собираемся вмешиваться.

– Тогда каков план?

– Нужно выяснить, куда сообщник отвезет деньги, – объяснил Хэнлон. – Мы ожидаем, что он погрузит их в другую машину. Если ему хватит ума, ящики он оставит, а деньги переложит в другие емкости. Поэтому, – он взял театральную паузу, – передатчики находятся в самих деньгах.

Он достал из кармана пачку стодолларовых банкнот, перевязанных бумажной лентой с надписью «$10 000», и протянул Холлкину. Тому не доводилось держать в руках такие пачки, но она полностью отвечала его представлениям: белая лента, черные цифры, слегка выпиравшие над бумагой. Профессор вернул деньги Хэнлону. Тот указал на ленту:

– Электронный чип – в первом нуле. Остальные нули – батарейки, а символ доллара – антенна. Разумеется, всего таких лент пятьсот.

«Разумеется» застало Холлкина врасплох, но он быстро вспомнил, что число пятьсот не было взято с потолка, а соответствовало количеству десятитысячедолларовых пачек.

– Конечно понимаю, – пробормотал он в ответ.

– Не важно, сколько машин они сменят и куда положат деньги. Мы все равно выследим шантажиста.

– Что, если сообщник просто отвезет деньги в банк? – предположил Холлкин.

– Узнаем, что это за банк. Если он положит их на счет, об операции доложат федеральным властям. Даже если он разместит деньги в пятистах банках, по каждому вкладу подготовят отчет.

– Для этих ребят отследить деньги – не проблема, – добавил Спаннер.

Почти весь следующий день Холлкин провел в ожидании. Он сидел один в номере, читать было нечего, а смотреть телевизор не слишком хотелось. Все же Холлкин включил его, сделав звук как можно тише, чтобы ненароком не пропустить звонок. Профессор уже много лет не смотрел телевизор и с удивлением обнаружил, что качество изображения за это время заметно улучшилось. Программы, впрочем, его не заинтересовали. Наконец, вечером, телефон зазвонил.

– Вы все еще готовы отдать мне пять миллионов, чтобы я не уничтожил рукопись?

– Да, – ответил Холлкин.

– Тогда везите деньги в Кембридж, через Чарльз-ривер.

– И все?

– Да. Когда будете на месте, я перезвоню.

Холлкин почти бегом бросился в подземный гараж Пруденшел-билдинга, где стоял «кадиллак». Он заметил также Стоукса и Гарнера, сидевших в машинах, далеко друг от друга.

Он завел «эскелейд» и поехал, зная, что агенты следят и за ним, и за сообщником шантажиста. Холлкина уверили, что слежку не обнаружат. Агенты будут руководствоваться сигналами с упаковочных лент.

Когда Холлкин пересек мост и оказался в Кембридже, телефон вновь зазвонил. Шантажист приказал ехать на запад, по шоссе номер 20, в сторону Уолтхэма. Оттуда он направил его на Массачусетскую автомагистраль и заставил повернуть на восток.

Мимо проносились машины, и профессору казалось, что кое-кто из сидящих в них людей внимательно изучает его. Возможно, его водили кругами не просто так: незнакомец ехал за ним, присматриваясь к «кадиллаку» и выясняя, нет ли за ним «хвоста». У шантажиста вполне могли быть сообщники, патрулирующие улицы и дороги.

Выбора не было – приходилось следовать указаниям. Все это не имело большого значения, ведь люди Спаннера следили за ним по приборам. Холлкин съехал с магистрали там, где указал шантажист, проехал по нескольким улицам.

– Через квартал будет автобусная остановка. Остановитесь там, – приказал незнакомец по телефону.

Когда Холлкин сделал это, пожилой мужчина в свитере и широкополой шляпе вскочил со скамейки, подбежал к «кадиллаку» и распахнул водительскую дверцу.

– Двигайтесь на пассажирское место, я поведу, – скомандовал он.

Этого Холлкин не ожидал. Он подвинулся, и мужчина сел за руль.

– Я могу выйти, – сказал профессор.

– Нет. Поедете со мной.

Холлкин повиновался.

«Кадиллак» отъехал от остановки, набирая скорость. Мужчина резко повернул, не воспользовавшись поворотниками, прибавил газу, свернул в переулок, пересек несколько нерегулируемых перекрестков и на полном ходу влетел в другой переулок. Холлкин был испуган и поражен тем, с каким мастерством водитель проделывал отчаянные маневры. Ему даже захотелось сказать, что рисковать вовсе незачем, ведь слежка ведется дистанционно.

Второй переулок оказался длинным и узким, непохожим на вероятное место назначения, но водитель вдруг остановился за широкими гаражными воротами и задним ходом завел «кадиллак» в гараж. Ворота шумно опустились перед Холлкином. У дверей стоял человек с пультом, который, видимо, и управлял воротами.

– Оставайтесь в машине, – скомандовал водитель и вышел.

К «эскелейду» подбежали трое молодых парней. Водитель открыл заднюю дверцу и помог им выгрузить ящики с деньгами. Работали они слаженно, перенося ящики к стене, где дожидались пять счетных машин и пять походных сумок.

Машины выглядели знакомо: серые, с рифленой поверхностью. Сверху у каждой было маленькое табло, а спереди – нечто вроде поддона. Холлкин вспомнил, где видел такие же, – в банке. Ими пользовались банковские кассиры.

Мужчины брали по пачке банкнот, срывали с них ленты и загружали деньги в аппараты. Пересчитанные купюры складывали в сумку, и так с каждой пачкой.

К Холлкину подошел седовласый, стриженный под ежик мужчина, который на вид был старше остальных.

– Вы удивлены. Не рассчитывали, что мне придет в голову пересчитать деньги?

Его голос невозможно было спутать ни с каким другим; он показался Холлкину еще более мерзким, чем прежде. Мужчина был немного похож на водителя. Братья?

– Рассчитывал, – солгал Холлкин, – но не предполагал, что вы сделаете это сразу и таким образом.

– Неужели я показался вам таким простофилей? – Седой уставился на Холлкина, после чего обратился к сообщникам: – Нашли что-нибудь подозрительное?

– Пока нет, – ответил один.

– Ничего, – откликнулся другой.

Не отвлекаясь, они продолжали считать.

Холлкин наблюдал. Пять ящиков, по сто пачек в каждом. Мужчины доставали пачку, срывали ленту, вставляли пачку в счетную машину, а пока та считала, доставали следующую и повторяли процедуру, не тратя ни одной лишней секунды. Пачки проходили через механизм с невероятной скоростью.

Седой подошел к машине, нагнулся и подобрал что-то с пола.

У Холлкина перехватило дух. Шантажист собирал ленты и бросал в старомодный мусорный бак.

Профессор решил его отвлечь. Любая лишняя минута могла быть на счету.

– Дайте хотя бы взглянуть на нее, – взмолился он.

– На что?

– Вы прекрасно знаете.

Седой покачал головой:

– Книги здесь нет. Я не таскаю ее с собой.

Тут он замер и уставился в пол. Замешательство длилось недолго; он догадался, что к чему, и с подозрением взглянул на Холлкина. Поднял ленту, порвал ее. Подбежал к стене, схватил швабру и бросился к сообщникам. Сметя ленты в кучу, он громко скомандовал:

– Прекратите считать! Снимайте ленты и живо бросайте в бак!

Сообщники мгновенно повиновались. Седой вновь добежал до стены, взял маленькую канистру – видимо, с керосином, – облил ленты, достал спички и поджег. Пламя сразу же взметнулось на высоту в четыре фута.

– Бросайте все ленты в огонь! – крикнул шантажист. – Все до одной!

Сообщники принялись жечь ленты. Когда они закончили, седой приказал:

– Хорошо. Теперь грузите деньги в сумки и несите их на улицу.

Мужчины схватили по сумке и вынесли их через узкую дверь сбоку от ворот, в которые въехал «эскелейд».

Седой снова подошел к Холлкину.

– У нас был договор, но вы меня обманули, – сказал он. – Дурак!

Он развернулся и выбежал следом за подручными.

Холлкин услышал, как заводится двигатель и отъезжает автомобиль.

Молодые парни вернулись, забрали счетные машины и вынесли их через ту же дверь. Холлкину хотелось их остановить, но он понимал, что не сможет противостоять пятерым крепким ребятам. Любой из них даже в одиночку вышиб бы из него дух.

Ему оставалось лишь наблюдать за всем с пассажирского сиденья «эскелейда». На него не обращали внимания, словно забыв о его существовании. Это принесло профессору облегчение. Вскоре парни скрылись. Холлкин услышал, как завелся еще один автомобиль. Все уехали.

Холлкин смотрел, как догорает пламя в мусорном баке. От лент с передатчиками ничего не осталось.

Он взял телефон и набрал номер Спаннера.

– Ты где? – сразу же спросил тот. – Агенты говорят, что сигнал пропал.

– Все сгорело, – ответил Холлкин. – Шантажист нас раскусил. Взбесился. Не знаю, что он теперь выкинет.

– Где ты?

– Один из его сообщников привез меня в гараж в каком-то переулке. Ключи от «кадиллака» забрал.

– Выйти на улицу можешь?

– Думаю, да.

– Так выйди и поищи указатель. Оставайся на связи.

Холлкин вышел через дверь и оказался на обычной бостонской улице. Мимо шли прохожие, рядом были магазины и рестораны. Он словно очутился в другом мире, спокойном и упорядоченном. На углу он увидел указатель: Бикон-стрит.

Час спустя Холлкин и Спаннер встретились в фойе «Ленокса».

– Я бы выпил, – сказал Холлкин.

– И я, – отозвался Спаннер.

Они вошли в полутемный, уютный гостиничный бар.

У Холлкина зазвонил телефон. Он достал его и провел пальцем по экрану, чтобы ответить. На экране появилось изображение – видеозапись. Перед глазами профессора была толстая пачка длинных желтоватых листов с полувиньетками, исписанных посередине аккуратными чернильными строками. Сверху поблескивал золотом инициал.

– Боже мой! – вырвалось у Холлкина.

Спаннер склонился над экраном:

– Это она?

В кадре появились чьи-то руки и подняли стопку листов. Раздался знакомый противный голос, исполненный презрения:

– Ваше слово гроша ломаного не стоило. А я свое сдержу.

Руки положили листы на блестящий железный поднос.

– Умоляю, остановитесь, – пролепетал Холлкин в трубку.

Ответа не последовало, и он понял, что видеоролик был записан заранее. Все это уже случилось. Правая рука облила листы какой-то жидкостью. Спичка вспыхнула и упала на поднос. Яркое желтое пламя взметнулось и тут же поникло. Края листов, окруженных голубоватым свечением, начали загибаться. На этом ролик закончился.

Двое мужчин смотрели друг на друга, потеряв дар речи. Спустя полминуты Спаннер нашел в себе силы сказать:

– Прости, Доминик.

Холлкин не сразу пришел в себя:

– А? Нет, Т. М., ты не виноват. Ты помог мне всем, чем мог, решительно и щедро. Виноват я сам.

Словно из ниоткуда, возник бармен:

– Что вам угодно, джентльмены?

– Односолодовый виски, – сказал Спаннер.

Холлкин кивнул в знак согласия, что было адресовано скорее Спаннеру, чем бармену.

– У нас несколько сортов. Есть ли предпочтения? – спросил бармен.

Спаннер взглянул на полку с бутылками:

– Вон тот сгодится.

– «Лафройг»?

– Да. Дайте бутылку и два стакана.

Бармен налил им виски. Не прошло и минуты, как Спаннер налил себе и Холлкину по второму стакану. После этого они решили умерить пыл и потягивали напиток медленно, молча.

Наконец Холлкин заговорил:

– Я потерял твои деньги. Боюсь, мне теперь не рассчитаться до конца дней. Так погано я себя давно не чувствовал.

– Я не требую вернуть мне деньги. С инвесторами я рассчитаюсь сам. Отправлю по десять процентов от суммы, которую каждый обещал вложить, скажу, что это прибыль. Все останутся довольны, – Спаннер взглянул Холлкину в глаза и помрачнел. – От тебя мне нужно другое. Пообещай сохранить все в тайне. Если партнеры узнают, что я допустил такую оплошность, моя репутация будет подмочена. Люди доверяют мне свои миллиарды, рассчитывая, что я умело ими распоряжусь. Поклянись, что никому не расскажешь.

Холлкин откинулся назад и пристально посмотрел на Спаннера:

– Думаешь, мне выгодно, чтобы об этом узнали? Если ты потеряешь своих инвесторов, то все равно останешься богатым и успешным. А у меня есть лишь репутация научного светила. Что, по-твоему, подумают мои коллеги, узнав, что я позволил какому-то психу сжечь «Книгу о Льве» Чосера? Да я лучше повешусь, чем расскажу кому-нибудь. Клянусь!

В пятидесяти милях от отеля, за гаражом жилого дома, человек потушил огонь, зажженный около двух часов назад. Ему пришлось дождаться, пока поднос не остынет. Тогда он смахнул пепел в пакет, засунул пакет в мешок и выбросил в мусорный бак. Поджог стоил ему немалых денег и труда. Пергамент он купил в компании, изготовляющей дипломы, собственноручно его обрезал и перепечатал титульный лист, чтобы стопка листов на видео выглядела как подлинная «Книга о Льве». Результат его обрадовал. Подделку нельзя было отличить от настоящей рукописи, которую дядя Рег нашел в сундуке, купленном после войны на барахолке в Ланкашире. Оригинал хранился в помещении с климатическим контролем, как и положено. Мужчина вымыл поднос водой из шланга, протер его бумажным полотенцем и отнес в дом, где поставил на полку в кухне. Затем взглянул на часы. Приближалось назначенное время. Мужчина вошел в свой кабинет, сел за стол, сверился со списком имен и номеров, взял дешевый анонимный мобильник и позвонил.

Спустя четыре гудка послышалось объявление о включении автоответчика. Когда раздался сигнал, он сказал:

– Профессор Бетьюн, мне известно, что вы считаетесь одним из трех-четырех ведущих мировых специалистов по средневековой английской литературе. В мои руки попала «Книга о Льве», единственный сохранившийся экземпляр. Читается от начала до конца, написана на тонком пергаменте писарским почерком. Я скоро перезвоню. Ждите.

Элизабет Джордж

ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КНИЖНОЙ ФЕИ ПОНЕВОЛЕ

Элизабет Джордж, урожденная Сьюзен Элизабет Джордж, – коренная жительница Уоррена, штат Огайо. Степень бакалавра она получила в Калифорнийском университете в Риверсайде, степень магистра по психологическому консультированию и психологии и звание почетного доктора гуманитарных наук – в Университете штата Калифорния в Фуллертоне. Впоследствии Джордж работала учительницей английского языка в различных городах Калифорнии. Ее учительская карьера не была гладкой. С первой работы ее уволили за профсоюзную деятельность, а на последней присудили титул «Учитель года округа Ориндж». Посвятив преподаванию десять с лишним лет, Джордж оставила его ради литературного творчества и выпустила свой первый роман «Великое избавление». Сочинения Джордж получили множество наград, в том числе премию «Энтони», премию «Агата» и французскую Большую премию в области детективной литературы. Она также была номинирована на премию «Эдгар» и премию «Макавити». Почти все ее романы экранизированы для Би-би-си и Службы общественного вещания США.

Эту историю пришлось хранить в тайне на протяжении жизни целого поколения. Та, что приложила руку к исчезновению самой знаменитой жительницы Лэнгли, штат Вашингтон, все еще ходила по земле и прекрасно знала, что, если ее роль в случившемся станет известна, толпы убитых горем, раздосадованных, разочарованных и откровенно разъяренных людей явятся на ее тихую улицу, круша все на своем пути. Разумеется, это стало бы закономерным продолжением того, что вышеупомянутые толпы сотворили с заброшенным сарайчиком на поросшем лесом краю кладбища в Лэнгли, где силуэт на изъеденном молью одеяле и сгнившее первое издание старинного романа отмечали место безвременной кончины. Но теперь наконец пришло время открыть правду. Все участники событий уже перешли в мир иной, и опасность никому не грозит. Лэнгли, штат Вашингтон, давно стал прежней прелестной деревушкой, что больше сотни лет дремлет над сверкающими водами пролива Саратога. И то, что случилось с его жителями и сельским библиотекарем – женщиной кроткой, доброжелательной, но слишком уступчивой, – уже стало достоянием истории.

Аннапурна не собиралась становиться библиотекарем. Она также не собиралась становиться книжной феей. Более того, она не собиралась становиться Аннапурной. Свой земной путь она начала под именем Дженет Шор самым обыкновенным образом, и никто из ее знакомых, сколько бы ни присматривался, не мог предположить, что по своим способностям она превосходит простых смертных.

Она родилась дома, в деревушке Лэнгли, – тогда это была кучка разноцветных домиков и, увы, неуклонно хиреющих лавок на отвесном берегу острова Уидби. Над проливом парили белоголовые орланы, а в его водах плавали косатки и серые киты. Золотистые чижи посверкивали в воздухе, ласточки бойко порхали под карнизами витрин старых магазинов, колибри зависали перед белыми кистями камассии, и в нужный момент нужного времени года скворцы носились в пышных клубящихся облаках рядом с паромным причалом. Тсуги и пихты взмывали в небеса, кролики безнаказанно разоряли огороды, еноты бродили по открытым коридорам средней школы в поисках объедков, олени вышагивали среди разноцветных домиков, не брезгуя ничем, от тюльпанов до фигурно подстриженных деревьев.

В этом прелестном уголке и появилась на свет Дженет Шор – в обычной семье, в обычный день, в обычном доме: ее мать ни разу не рожала в больнице и не собирались менять свои привычки ради Дженет, ребенка номер шесть. Если бы родители Дженет проявили больше наблюдательности во время родов, то, наверное, догадались бы о ее дремлющих способностях, но они совсем не отличались наблюдательностью, как и четыре брата и одна сестра Дженет; при появлении на свет шестого отпрыска Шоров все пятеро искали на заднем дворе сорок долларов монетками по десять центов. Хитроумный отец семейства заранее рассыпал монетки, но сколько бы они ни возились – а искать пришлось бы долго, – им удалось бы найти только тридцать девять долларов девяносто центов. Пятеро детей, в возрасте от трех до десяти лет, успели отыскать на лужайке, в огороде, компостной куче и цветнике двадцать пять долларов семьдесят центов, когда отец вышел из дому и объявил, что на семейном древе Шоров появился еще один побег, – увы, у него было своеобразное чувство юмора.

Очень скоро их познакомили с Дженет, и та, как несложно догадаться, была совсем не такой интересной, как ничейные монетки, до сих пор валявшиеся во дворе. Следует признать, что впоследствии отношения Дженет с братьями и сестрами не слишком изменились. Что можно сказать о ее родителях? Стремясь вернуться к своим корням, они прибыли на Уидби, чтобы жить простой жизнью: выращивать собственные овощи и фрукты в тяжком труде, держать коз ради молока и сыра, искусно плотничать на местного подрядчика (папа), держать пункт приема утильсырья, лавку подержанных вещей и благотворительный продовольственный фонд, в то же время обучая на дому шестерых детей (мама), а затем охотно произвести на свет еще двоих (мама и папа вместе, разумеется). За множеством забот чудаковатость одного ребенка могла остаться незамеченной, пока он не лез под ноги и не мешал привычной жизни Шоров. Именно так и было с Дженет, которая и вовсе затерялась бы в повседневной суете, если бы не ее слабое, по сравнению с остальными, здоровье.

К слову, о здоровье. Родители Дженет заметили только одно небольшое отличие шестого ребенка от братьев и сестер (кстати, последние два ребенка были девочками). К несчастью, она была довольно болезненной и все время притягивала к себе вирусы, бактерии и микробы, да так, что почти все детство провела в кровати, порой совершая вылазки в реальный мир, где вскоре падала под натиском очередной инфекции.

Большинство детей считают, что болеть скучно и утомительно. Некоторые – особенно в больших семьях – любят болеть, быстро обнаруживая, что родители окружают их вниманием и лаской только во время болезни. И лишь немногим болезнь открывает двери в другой мир благодаря охапкам книг, которые то мать, то отец тащат из библиотеки, чтобы чем-нибудь занять страдальца.

Как вы, несомненно, догадались, Дженет принадлежала к этой последней, немногочисленной категории. Грипп? Острый фарингит? Ветрянка? Корь? Свинка? Простуда? Очередное непонятное недомогание? Юная Дженет Шор встречала его болезни с огромным энтузиазмом, и можно было решить, что она обречена на вечную ипохондрию, если не знать о ее любви к чтению. Дженет начала с волшебных сказок, отдав должное братьям Гримм и Андерсену. Затем переключилась на мифы, предпочитая римские греческим. Погрузилась в библейские книги с картинками, но вскоре переключилась на серии «Дети из товарного вагона» и «Маленький домик в прериях», а потом – на приключения Нэнси Дрю, Трикси Белден, братьев Харди и близнецов Бобси. Близнецов раскопали в доме ее бабушки в Нью-Гэмпшире и прислали, когда стало ясно, что Дженет прочтет все детские книги в деревенской библиотеке еще до своего десятого дня рождения.

Одной из причин любви к чтению было, конечно, желание уйти от реальности, от бесконечных болезней и суматошной жизни в крошечном доме с семью другими детьми и двумя взрослыми. Вторая причина была тесно связана с даром Дженет, ее особенным умением, которого вечно занятые родители не замечали.

Принято говорить, что люди уходят от реальности в книги, то есть ищут на страницах романов спасение от повседневной скуки. Но Дженет Шор уходила в книги в полном смысле этого слова. Одна душераздирающая мелодраматическая сцена (Мэри Инглз ослепла!), увлекательное приключение в жуткой пещере (Том, Гек и Индеец Джо!), битвы с пиратами (Питер Пэн и Капитан Крюк!) – и Дженет переносилась внутрь ее, причем как полноправная участница истории, а не как наблюдательница. Безумный Шляпник и Мартовский Заяц угощали ее чаем вместе с Алисой, а когда принц поднес Золушке хрустальную туфельку, Дженет оттолкнула замарашку и примерила туфельку сама. Другой принц поцеловал ее вместо Белоснежки, и разве можно его винить – кто захочет ласкаться, считай, с покойницей! А когда Рапунцель перебросила свои волосы за окно, Дженет спустилась по ним к спасителю, прежде чем тот успел крепко схватиться за локоны, чтобы подняться к возлюбленной.

Теперь ясно, почему Дженет Шор встречала болезни как давно потерянного возлюбленного, явившегося просить ее руки? Могут ли быть сомнения? В доме, где легко остаться незамеченным, сделать это ничуть не трудно. Именно благодаря своей затерянности Дженет часами и днями тренировалась погружаться в романы, даже когда не боролась с болезнью. Выяснилось, что для успеха нужны всего три составляющие: история, которая завораживает, вызывает восторг, ужас, волнение, затягивает на физическом или эмоциональном уровне; одиночество как трамплин; привязь, чтобы вернуться в реальный мир. С двумя составляющими проблем не было. Дженет от природы обожала читать, погружалась в книги с головой, и не требовалось большого ума, чтобы сделать привязью домашнего пса. С одиночеством было сложнее, но в конце концов девочка нашла идеальное место. В глубине старого, полуразоренного деревенского кладбища, сразу за елями, разросшимися на дальней стороне урнового участка, стоял древний сарайчик для хранения садового инвентаря, давно забытый всеми, почти похороненный под кустами ежевики, лишайниками и мхом. Дженет кое-как подлатала сарайчик, чтобы укрываться от дождя, нередкого в этой части света, и притащила туда старый самодельный коврик, некогда сработанный одной из ее тетушек, одеяло из местной лавки подержанных вещей, явно прошедшее через много рук, и подушку, которая хранилась в родительской кладовке на случай, если явится кто-то из родственников и его уложат на диване. Обеспечив себе мало-мальские удобства, Дженет могла прятаться на кладбище, в своем тайном убежище, когда пожелает, в компании очередной собаки, взятой родителями из приюта. Собака сидела снаружи, Дженет – внутри, с поводком, намотанным на запястье. Здесь она была в полной безопасности – пес выдергивал ее в реальный мир, когда наступало время ужина, – и могла вволю исследовать литературные миры, чем и занималась несколько лет.

Несомненно, Дженет так и наслаждалась бы своим книжным даром в одиночестве, если бы не ввязалась в глупый спор с Мони Рирдон, своей лучшей подругой, о представлении в канун Дня Всех Святых, Страшиле Рэдли и Бобе Юэле. Мони неправильно поняла кульминационную сцену и развязку романа, посчитав, что Боб Юэл действительно упал и напоролся на свой нож, как утверждал Гек Тейт. Доводы Дженет не действовали на Мони. Даже учительница их седьмого класса, миссис Нефф, не смогла ее переубедить. Мони воспринимала написанное буквально. Намеки Гека Тейта и его слова о городских леди, которые завалят Рэдли пирогами и тортами, не убедили Мони в том, что она прискорбно ошибается насчет кончины Боба Юэла в решающий момент. И Дженет подумала, что та должна увидеть все своими глазами.

Дженет слегка сомневалась, сумеет ли она отправить в литературное произведение кого-то другого, – но обнаружила, что для этого достаточно усилий, которые она совершала во время собственных странствий. Надо только положить на грудь человека нужную книгу, открытую на нужной сцене, правильно расположить руки, медленно, размеренно дышать и повторять: «Прими меня, прими меня в свои объятия» и еще пять слов, приводить которые мы не будем, дабы не подвергнуть читателя опасности, иначе он мгновенно окажется в книжном мире, точнее говоря, окажутся его душа, разум и память. Тело, разумеется, останется на месте, и в нашем случае этим местом был сарайчик на кладбище Лэнгли, рядом с прахом кремированных.

Так Мони Рирдон перенеслась на страницы книги «Убить пересмешника», чтобы своими глазами увидеть драку под огромным дубом и разобраться, кто напал с ножом и на кого. Разумеется, этот опыт перевернул все в душе Мони. Вернувшись в сарайчик с широко распахнутыми глазами и открытым ртом, она твердила: «Джим Финч просто прелесть!» и «Как ты это сделала? Хочу еще!».

Лучше бы Мони сохранила в секрете умение Дженет, но это было невозможно – Мони знали как болтушку. Очень скоро у сарайчика выстроились одноклассники Дженет, требуя «показать книжный фокус», как его неромантично окрестила Мони.

Многие мальчики, естественно, выбирали мир Гарри Поттера. Почти все девочки хотели, чтобы Эдвард и Джейкоб влюбились в них, а не в Беллу. Все это было так скучно, однообразно и прозаично, что Дженет стала сама выбирать место назначения, и это, как несложно догадаться, вызвало немалое недовольство. Мальчиков, которые хотели сыграть в квиддич на метле, она отправляла в Колхиду вместе с Ясоном на поиски золотого руна. Девочкам, мечтавшим познать любовь вампира, она предлагала страсть мистера Рочестера, нашедшего в простушке Джейн Эйр любовь всей своей жизни. В ответ на жалобы книжных путешественников, которых она великодушно принимала в своей лесной хижине, Дженет фыркала: «Ха! Попробуйте хоть раз прочесть приличную книгу». Современные бестселлеры были ей неинтересны. Ее восхищали греческие и римские мифы, шедевры викторианской литературы, героические повести великих американских писателей. Дженет всегда шла против течения и оставалась верна своим литературным вкусам, поэтому со временем ворчливые школьные товарищи либо спасовали, либо стали ее верными сторонниками. Третьего, как оказалось, было не дано.

Так пролетели средние классы (Гилберт Блайт, предлагающий руку и сердце Энн Ширли, – для романтически настроенных особ; приключения Натаниэля Бампо на заре американской истории – для тех, кому хочется побольше действия) и старшие классы (полчаса на качающейся палубе «Пекода» – для юношей; Порция готовит ловушку Шейлоку – для девушек). Кроме того, в старших классах Дженет увлеклась Диккенсом, что открыло множество возможностей. Хотите познакомиться с Мэгвичем? Легко! Желаете знать, как на самом деле выглядел Билл Сайкс? Это несложно устроить.

Окончание школы круто изменило жизнь Дженет Шор и способ ее обращения со своим необычным талантом. Она поступила в колледж, чтобы изучать библиотечное дело (вполне естественный выбор), и ее сердце, к несчастью, в первый и последний раз пронзила стрела Купидона.

Можно ли сомневаться, что молодая женщина, обожающая книги, верит в существование истинной любви? Кто из читателей не поверит, что Дженет Шор была способна встретиться глазами с темноволосым незнакомцем в комнате, полной людей, и влюбиться с первого взгляда? Читатель, может, стал бы спорить, но тщетно – в переполненном вегетарианском уголке студенческой столовой Дженет обратила свой взор на некоего Чедборна Хинтон-Гловера. И хотя его двойная фамилия могла бы о многом рассказать, а удивительное сходство с Чарли Шином могло бы рассказать еще больше, она видела лишь огонь в его глазах и думала, сгорая в этом пламени, как она вспоминала позже, лишь о том, что их одновременно поразила молния любви – любви, которая была больше их обоих, как это обычно случается.

Хотя Дженет забрела в вегетарианский уголок лишь за кукурузными маффинами, она немедленно стала вегетарианкой. Задав Чедборну Хинтон-Гловеру вопрос о киноа (и напрочь переврав произношение этого слова, что едва не выдало ее недавнюю всеядность), Дженет завязала с ним увлекательную беседу о чечевице пюи, достоинствах пророщенных орехов, пищевой ценности дробленой пшеницы в сравнении с цельной и блюдах, которые может приготовить из темпе (еще одно перевранное название) умелый повар. Когда Чедборн и Дженет дошли до конца прилавка с вегетарианскими блюдами и предъявили кассиру продуктовые карточки, они уже были парой.

К несчастью для Дженет, эта расцветшая любовь была хрупким цветком рододендрона, который лучше не срывать с куста и не ставить в воду, где он быстро поблекнет и увянет. В своей невинности Дженет не понимала этого: даже если их роман обернется катастрофой, разве любовь Хитклиффа и Кэти не попрала смерть? Разве Габриэль не ждал верно и преданно, пока дурочка Батшеба не разберется в своих чувствах? У Джуда была Сью, и хотя их отношения не сложились (что естественно, когда ваших детей убивает сводный брат), насколько пылкой была их любовь – какое-то время! Вот именно, какое-то время: Дженет никак не ожидала, что их чувство продлится всего четыре месяца.

Дженет погрузилась в отношения с головой, зная из романов, что иначе и быть не может. Разве Доротея Брук не нашла блаженство в объятиях Уилла Ладислава, пусть это и заняло не один год – не говоря уже о чертовой прорве страниц? Невинная Дженет очень скоро стала делить с Чедборном дни и ночи, оставив прежних подруг, которые могли бы многое рассказать ей о склонности Чедборна распускать руки, губы и другие части тела вслед за своим блудливым взглядом.

Наконец Дженет обнаружила его в постели с загорелой бразильской моделью; ей словно вонзили кол в сердце. Еще одним ударом стало то, что он кувыркался с девицей на простынях из египетского хлопка, которые Дженет приобрела на деньги, отложенные с работы на полставке. Но хуже всего, что Чедборн не признал в Дженет свою возлюбленную, когда она вошла в комнату и обнаружила его сплетенным с загорелой бразильянкой, – и сколько бы он ни уверял потом, что в момент разоблачения был без контактных линз, это не залечило раны в сердце и душе Дженет. Она немедленно съехала, забрав с собой простыни.

Когда любовь всей жизни вдруг оказывается подонком, прийти в себя бывает непросто, и именно это случилось с Дженет. Она тут же бросила университет и, чтобы сохранить остатки чувства собственного достоинства, предалась альтернативному образу жизни – ничего больше ей в голову не пришло. Первые два года она колесила на переделанном школьном автобусе с веселой компанией бездельников, впечатленных фильмом «Приключения Присциллы, королевы пустыни» и решивших по мере возможности воспроизвести его действие на западном побережье Соединенных Штатов. Для этого они предприняли несколько очень долгих поездок на фестиваль «Burning Man», во время которых врубали «ABBA» на всю мощь, без конца курили травку и шили альтернативные наряды, почти целиком состоявшие из блесток, бусин, брюк клеш и очень тесных топов с очень глубокими вырезами. Древний школьный автобус, увы, не смог в третий раз доехать до «Burning Man» (то и дело ломаясь, он сломался окончательно в Аркаде, штат Калифорния), и Дженет оказалась в гостеприимной общине, члены которой искренне хотели вернуться к своим корням, напоминая этим ее родителей. Они носили биркенштоки и фланель, а чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, меняли имена, данные «предками», как они называли родителей, на другие, отражавшие их идеал.

Так родилась Аннапурна. Надо признать, что Дженет выбрала это имя исключительно из соображений благозвучия. Она обнаружила, что с новым именем чувствует себя чем-то большим, а та ее часть, которая была раздавлена предательством Чедборна Хинтон-Гловера, отходит на задний план. Поэтому она осталась Аннапурной и прожила в Аркаде, штат Калифорния, еще пятнадцать лет, пока бесконечные дожди, долгие суровые зимы и письмо от старой подруги Мони Рирдон – ныне Мони Рирдон-Пиллертон – не привели к переменам.

Мони Рирдон-Пиллертон, разумеется, знала о Чедборне. Знала о странствиях на школьном автобусе, который нашел свой конец в Аркаде. Знала, что ее старой подруги Дженет Шор больше нет, а есть Аннапурна. Но вдобавок она знала, что на острове Уидби появилась вакансия, и искренне верила, что бывшая Дженет и нынешняя Аннапурна идеально подходит на эту должность. Стоит добавить, что у Мони была еще одна причина заманить Аннапурну на Уидби. Живя двенадцать лет с самым верным в мире мужем, который, увы, был к тому же величайшим тупицей, она родила одного за другим четверых детей, в надежде, что будет с кем поболтать перед сном. К несчастью, Мони вскоре обнаружила, что одних детей недостаточно для придания браку остроты. Но разводиться она не хотела – разве можно развестись с человеком только потому, что он скучный, причем это его единственный недостаток? – и поэтому искала развлечений. Увидев в «Саут-Уидби рекорд» объявление об открывшейся вакансии городского библиотекаря, она сразу вспомнила волшебные часы, проведенные в кладбищенском сарае вместе с литературными героями, от Нэнси Дрю до Эстер Прин. Хотя бы так отдохнуть от добропорядочного, но неимоверно скучного Дуэйна Пиллертона! На пару часов отвлечься от стирки, уборки, хождения по магазинам, готовки, выгуливания собаки и обязательного присутствия на детских спортивных соревнованиях! Возвращение давно пропавшей Дженет Шор в лице Аннапурны позволяло ей наладить собственную жизнь, которая пошла вкривь и вкось. Она добилась назначения в комитет, который занимался поисками нового библиотекаря, написала письмо Аннапурне и приложила все усилия, чтобы выбрали ее старую подругу.

Так Аннапурна вернулась не только на родной остров, но и в город, где выросла. Конечно, прошло много лет, она поддерживала связь с родителями, братьями и сестрами во время долгих странствий и еще более долгого пребывания в Аркаде, штат Калифорния, но ей не хотелось принимать семейные дела близко к сердцу. Она надеялась вести привычную жизнь – одинокую, полную раздумий и самобичевания. Дело в том, что она так и не простила Дженет Шор за ее ошибки юности. Глупая и бесконечно наивная тяга к чтению привела к тому, что бездушный негодяй разбил сердце молодой девушки и разочарование оказалось настолько жестоким, что Аннапурна так ни с кем и не сблизилась – ни с мужчиной, ни с женщиной. Более того, она сохранила простыни из египетского хлопка как напоминание о том, что никому нельзя доверять, и если они и становились все мягче с каждой стиркой, как уверял производитель, а пятьсот нитей на квадратный дюйм обеспечивали им непревзойденную долговечность, они также служили доказательством того, что «жить долго и счастливо» можно всего полгода или даже меньше, а за этим последует мучительное предательство, если не улавливать красноречивых признаков морального падения возлюбленного или возлюбленной от первой встречи до этого неизбежного падения.

Надо сказать, что она не испытывала никаких дружеских или родственных чувств к жителям Уидби, хотя на острове уже проживало не менее пятидесяти двух ее родственников – братья и сестры Аннапурны унаследовали от родителей целеустремленность и плодовитость. Ей было дело только до Мони Рирдон-Пиллертон, которая однажды вечером, за ванильным латте с обезжиренным молоком в самой модной кофейне деревни, перевела бессвязный разговор о больных зубах своего старшего на воспоминания о дремлющем таланте Аннапурны – переносить себя и других в эпизод любой книги по их выбору.

– Мони, я больше этим не занимаюсь.

Реплика была встречена полным недоверия взглядом.

– Но… но… но почему? – спросила Мони Рирдон-Пиллертон, решительно не понимавшая, как можно не использовать этот дар каждый день, особенно если у тебя есть маленькие дети, которые то и дело ссорятся и требуют материнского внимания, отчего нестерпимо хочется нырнуть с Алисой в кроличью нору или прогуляться с гаммельнским Крысоловом.

Мони, однако, не собиралась говорить Аннапурне ничего подобного о своих детях. Вместо этого она напомнила старой подруге – довольно высокопарно, надо признать, – об ответственности за употребление данных Богом талантов на благо человечества.

Тем не менее Аннапурна твердо стояла на своем. Как мы знаем, дар принес ей много страданий, внушив уверенность, что по пятам за истинной любовью всегда следует счастливый конец (надо признать, что она никогда не любила «Ромео и Джульетту», упуская шанс почерпнуть из источника мудрости), и тем самым погрузил в глубины отчаяния.

Мони оставалось только одно. Аннапурну нужно познакомить с детьми, чтобы она в полной мере осознала, как необходим матерям блаженный отдых, – разумеется, не с первыми попавшимися. Аннапурну нужно познакомить с детьми Мони. Два-три часа, проведенные в их обществе, особенно если они как следует проголодаются, пробудят в Аннапурне желание помочь своей старой подруге – хотя бы только ей, – позволив ненадолго сбежать в мечты о… В последнее время Мони буквально переселилась в Монте-Карло, закончив в десятый раз перечитывать «Ребекку». Она сказала Аннапурне, что ей вполне хватит сцены, в которой Максим делает предложение безымянной рассказчице. Честное слово, она больше ни о чем не будет просить, хотя ей также нравится незабываемый момент, когда героиня ставит злобную миссис Дэнверс на место словами: «Теперь миссис де Винтер – это я». Разумеется, это гнусное создание в конце концов подожгло Мандерли – возможно, именно потому, что рассказчица заявила о своих правах, – но Мони знала, что неприятностей не избежать.

Разве Аннапурна могла отказать старой подруге в небольшой передышке от монотонной жизни? Правда, понадобилось провести с детьми Мони больше намеченных двух-трех часов, чтобы прийти к согласию относительно бегства в книги; и все же это случилось – в день, когда у младшего ребенка Мони был такой жестокий приступ рвоты, что Аннапурне невольно пришел на ум «Изгоняющий дьявола». После этого Аннапурна стала рассматривать свой дар как способ вытащить подругу – хотя бы на час-другой – из романа ужасов, в котором она оказалась, а не способ поместить ее в другую книгу.

Вот так Аннапурна начала подыскивать место для мастерской – за неимением лучшего слова. Конечно, ей полагалось быть внутри библиотеки. Аннапурна находилась там все время, но только днем, отправив детей в школу, Мони могла на время сбросить цепи, которые приковывали ее к домашнему очагу.

Особых требований к мастерской не было, не считая уединенного местоположения и пространства для небольшой кушетки, где мог прикорнуть литературный путешественник. Еще был нужен временной якорь, привязывающий странника к реальному миру, – в прошлой жизни, например, юная Дженет Шор сжимала во время своих странствий собачий поводок и брала за руку друзей, когда развлекала их. Она решила, что вполне подойдет причальный трос, который легко стащить на яхтенной стоянке. Нужно только привязать его к дверной ручке подходящей комнаты, и, когда она откроет дверь после окончания экскурсии Мони, подруга словно очнется от приятного, освежающего сна. Конечно, ей придется вытерпеть беспардонный, довольно грубый рывок привязанного к запястью троса, но неприятностей было не избежать. Если бы она смогла быть рядом с Мони во время визита в Монте-Карло или Мандерли – право, пусть сама выбирает: Аннапурна не размышляла на эту тему, разве что гадала, почему Максим де Винтер столько времени тянул с нелицеприятной правдой о Ребекке, мучая вторую жену, – можно было бы просто взять подругу за руку. Но Аннапурна должна была заботиться о нуждах покровительниц библиотеки, и, к несчастью, Мони собралась путешествовать именно в день Книжного утренника Дам в красных шляпах, обычно перетекавшего в Книжный вечер Дам в красных шляпах, если угощение было сносным, а литературная дискуссия – жаркой.

С учетом всего сказанного, подходила только кладовка, укрытая от любопытных глаз других покровительниц: достаточно места для кушетки, есть дверная ручка. Поскольку в ней хранились немалые ценности, а именно запас бумаги для платного копировального автомата, кладовка запиралась на замок, что было еще одним бесспорным преимуществом.

И уже на следующее утро, получив сухое согласие Аннапурны, вскоре после того, как отпрыск Пиллертона выдал впечатляющий приступ рвоты, Мони явилась в библиотеку. По такому особому случаю она оделась в стиле тридцатых годов, – по ее мнению, действие романа происходило между двумя мировыми войнами. Ей удалось подобрать наряд в духе той эпохи, посетив местную лавку подержанных вещей. Похоже, ее ничуть не беспокоило, что она похожа на гибрид королевы Елизаветы, королевы-матери (если смотреть на шляпу и туфли), и Бонни из печально известного дуэта Бонни и Клайд (если перевести взгляд на юбку, пояс и свитер). Мони довольно громко заявила, что готова, очень взволнована и «ужасно ждала этого момента с тех пор, как ты вернулась в Лэнгли», так что Аннапурна шикнула на нее. Меньше всего ей хотелось возвращаться в дни юности, когда обнаружилась приземленность литературных пристрастий ее ровесников. Узнать, что они стали взрослыми, а их вкусы ничуть не изменились?.. Аннапурна считала, что жизнь и без того не сахар.

Она проштамповала три книги для местной жительницы, ответила на четыре вопроса мужчины, который хотел воспользоваться библиотечным вайфаем, но умел только включать компьютер. Освободившись, она окинула взглядом библиотеку, чтобы убедиться, что за ней и Мони Рирдон-Пиллертон никто не наблюдает. Горизонт был чист. Она поспешно затолкала Мони за стойку и провела через кабинет библиотекаря в кладовку, которую заранее подготовила.

Раскладушка, купленная на сайте электронных объявлений, послужит стартовой площадкой. Аннапурна положила на нее тонкий матрас и накрыла лоскутным одеялом, которое купила у дамы, собиравшей деньги на вечно голодных бродячих кошек. Свеча, аккуратно накрытая стеклянным колпаком, создавала нужное настроение. Свернутый причальный трос, с помощью которого Аннапурна собиралась удерживать Мони, лежал в ногах раскладушки.

Мони принесла с собой «Ребекку», помня, что это необходимо. Она призналась, что страшно взволнована и «вот-вот описается». Придя в замешательство, Аннапурна предложила подруге воспользоваться туалетом. «Я так, фигурально, – со смешком сказала Мони. – Надеюсь, Дженет, я еще не страдаю недержанием». Назвав Аннапурну прежним именем, она вздрогнула и поспешно извинилась, мол, все дело в волнении. Ей не терпится поскорее увидеть своими глазами, как Максим де Винтер делает предложение своей юной, косноязычной, но готовой вспыхнуть от смущения невесте.

– Так ты определилась? – спросила Аннапурна. – А как же сцена с миссис Дэнверс?

– Может быть, потом, – ответила Мони, что, конечно, должно было насторожить Аннапурну, но в этот миг затрезвонил колокольчик на стойке.

– Подожди немного, – сказала Аннапурна подруге.

– Черт! Но у меня так мало времени!

Аннапурна хотела было сказать ей, что сцена, вообще-то, довольно короткая: рассказчица врывается к Максиму, когда он бреется, сбивчиво и мучительно прощается с ним, затем они завтракают на террасе и он внезапно предлагает ей руку и сердце за тостами с джемом, – честно говоря, не самое незабываемое предложение. Насколько Аннапурна могла припомнить… Кажется, он называл ее глупышкой? Может, и нет. Но о любви точно не говорил. Бог ты мой, даже высокомерный мистер Дарси сумел вставить словечко о любви, осыпая оскорблениями родственников Элизабет Беннет! Но… не важно. Мони получит свою сцену в Монте-Карло, во время которой жизнь рассказчицы перевернулась вверх дном, и сможет помечтать о том, каково быть женой мрачного, задумчивого, бесконечно несчастного, но в то же время неприлично богатого Максима де Винтера.

И все же для начала надо было посмотреть, кто звонит в колокольчик. Так Милдред Бэнфри вошла в жизнь, которую Аннапурна начала находить несколько обременительной, и навсегда изменила ее.

Надо сказать, что Милдред Бэнфри не выглядела посланницей судьбы и вообще чьей бы то ни было посланницей. Она выглядела именно так, как полагается выглядеть женщине по имени Милдред Бэнфри, хотя Аннапурна, конечно, еще не знала, как ее зовут. Знала она лишь то, что перед ней долговязая тетка: возможно, с поздно проявившимся нарушением гендерной идентичности; с полным отсутствием вкуса, даже на взгляд местных жителей, не блиставших умением составлять мало-мальски сносные «комплекты»; с копной волос, которые нуждались скорее в косаре, чем в парикмахере; с бровями, напоминающими двух змей весьма грозного вида.

Голос ее оказался довольно зычным.

– А. Вот. И. Вы! – объявила она столь громогласно, что ее наверняка услышали даже в полицейском участке, который располагался по соседству с библиотекой, в кирпичном здании городского управления. В Книжном клубе Дам в красных шляпах уж точно услышали. Из комнаты для дискуссий в сторону стойки устремились возмущенные взгляды. – Мне. Нужен. Читательский. Билет. Вы. Меня. Слышите?

«Еще бы! – подумала Аннапурна. – И не только я, дорогуша». Она понизила голос почти до шепота, как часто поступают люди, которым неловко поправлять других. Насколько она понимала, бедняжка впервые переступила порог библиотеки. Это было видно по ее зубам, хотя, конечно, отсутствие пяти или шести коренных зубов не является надежным признаком грамотности или ее отсутствия.

– Конечно, – пробормотала Аннапурна. – Если вы сможете подтвердить, что являетесь местной жительницей.

– Ну. Конечно. Смогу, – проревела Милдред. – Я. Же. Не. Дура. Я. Похожа. На. Дуру?

Аннапурна смущенно опустила голову:

– Нет-нет. Вовсе нет. Просто…

– Говорите. Громче, – велела Милдред. – Или. Я. Могу. Читать. По. Губам. Но. Тогда. Вы. Должны. Смотреть. На. Меня.

– Да, конечно, – поспешно сказала Аннапурна, вскинув голову. – Только… Не могли бы вы?..

– Что?

Аннапурна обвела взглядом комнату и жестом дала Милдред понять, что та находится в библиотеке, а не где-то еще (например, на соревнованиях по подзыванию свиней).

– А! Ха! Слишком. Громко. Правда? Я. Не. Надела. Слуховой. Аппарат. Батарейки. Сели. Извините. Вот. Возьмите.

Она порылась в сумке с крупной надписью «Привет из Диснейленда!» и вытащила потрепанный блокнот с привязанной к нему шариковой ручкой.

– Пишите. Здесь, – сказала она. – Кстати. Меня. Зовут. Милдред. Бэнфри. А. Вас?

Аннапурна написала свое имя и принялась строчить в блокноте. Есть ли у Милдред Бэнфри документальное подтверждение того факта, что она проживает в округе Айленд на постоянной основе? Конечно есть! Она принесла с собой счет за электричество – настолько скромный, что Аннапурна задумалась, есть ли у нее холодильник и включает ли она вообще свет, – и выписку с банковского счета. Выписка не годилась для подтверждения, но счета за электричество было вполне достаточно. Аннапурна начала собирать все необходимое, чтобы выдать Милдред читательский билет.

Именно в этот, крайне неподходящий момент Мони Рирдон-Пиллертон выплыла из кладовки. К ее запястью был привязан причальный трос, а туфли она сняла – для удобства и чтобы не запачкать упомянутое выше лоскутное одеяло. Поэтому Мони выглядела весьма оригинально – тем более что, как читатель, вероятно, помнит, для Лэнгли, штат Вашингтон, она была одета довольно необычно. Конечно, не так уж необычно, учитывая, что в одной из комнат заседали Дамы в красных шляпах, а в другой находилась Милдред Бэнфри; и все же Мони привлекла внимание Милдред, ведь в провинциальных городках редко можно увидеть старинный наряд. Как и причальный трос, привязанный к запястью.

– Что. Это. Еще. Такое? – взревела Милдред, которая первой увидела Мони. – Что. Здесь. Происходит?

Она с любопытством посмотрела на Аннапурну. Затем на Мони Рирдон-Пиллертон:

– Вы. Здесь. Развлекаетесь. Что. Ли? Поищите. Себе. Более. Укромное. Место.

Аннапурна хотела сказать, что все совсем не так, как выглядит, но она не вполне понимала, как именно все выглядит. К ее ужасу, в этот момент несколько Дам в красных шляпах встали с таким видом, словно у библиотечной стойки намечалась драка.

– Я сейчас приду, – поспешно сказала она Мони.

– Поскорее, – попросила Мони. В ее голосе звучало искреннее желание. – Аннапурна, у меня очень мало времени.

Разумеется, ее слова можно было истолковать по-разному, и Милдред Бэнфри, похоже, истолковала их самым превратным образом.

– А. Ты. Темная. Лошадка, – сказала она Аннапурне.

Это было ужасно несправедливо: они только что познакомились и Милдред не имела права делать выводы о ее масти в метафорическом смысле.

– Это не то, что вы думаете, – глупо ответила она.

Милдред ухмыльнулась:

– Ну. Конечно. Же. Нет.

К счастью, их разговор сошел на нет, когда Мони заявила, что подождет там, где они договорились, а Милдред сообщила, хотя ее никто не спрашивал, что, пожалуй, вернется за литературным советом библиотекаря, когда та будет не так занята.

Милдред сунула блокнот обратно в сумку «Привет из Диснейленда!» и зашагала прочь. Аннапурна смотрела ей вслед. Оставалось надеяться, что Милдред не из тех, кто делится с другими своими абсолютно неверными выводами. В конце концов, Аннапурна не хотела остаться без места.

Она вернулась в кладовку. Мони лежала на спине, как полагается, положив на грудь раскрытый потрепанный томик «Ребекки». Она призналась, что и в самом деле хочет наблюдать за первой брачной ночью Максима де Винтера и его смущенной невесты, но Аннапурна возразила, что, если ее интересуют такие темы, лучше выбрать современный любовный роман. В библиотеке завалялось несколько штук. Мони ответила, что у нее сейчас нет времени рыться в любовных романах и предложение руки и сердца со стороны Максима вполне подойдет. Она призналась, что в этот миг предвкушения даже не помнит, поцеловал ли Максим объект своих матримониальных намерений, после того как сделал предложение. Аннапурна могла бы сказать ей, что не надо, что лучше выбрать сцену мучительного признания Максима – насчет пули, пронзившей черное сердце Ребекки, – если Мони хочется увидеть, как он сжимает в объятиях свою добродетельную жену, которая очень скоро устанет от жизни, и прижимает свои губы к ее губам.

Мони со счастливым видом поерзала, устраиваясь поудобнее, и заявила, что готова. Аннапурна напомнила, что много лет не отправляла никого в литературное путешествие – и не совершала их сама, – а потому не уверена, что сможет это сделать. Но Мони верила в нее. К тому же у Мони была хорошая память.

– Надо сказать: «Прими меня, прими меня в свои объятия» и так далее, – сообщила она, закрыла глаза и сложила руки на «Ребекке».

Привязав канат к ручке двери – с запасом длины, чтобы можно было выскользнуть в библиотеку и встать за стойку, – она положила ладонь на руку Мони, закрыла глаза и произнесла нужные слова. Мони почти мгновенно унеслась прочь, и, когда Аннапурна открыла глаза, на лице отключившейся подруги играла улыбка, означавшая, что желанное путешествие в Монте-Карло осуществилось и в эту минуту она наблюдает за наименее романтичным, как считала Аннапурна, предложением руки и сердца в истории литературы. Но ведь есть еще Мандерли, подумала она. Рассказчица могла хотя бы предвкушать встречу с ним, когда Максим объявил о намерении прижать ее к своей мужественной груди, пусть и фигурально.

Она посмотрела на часы. Максим позавтракал, прежде чем делать предложение, завтрак нужно было прожевать и проглотить. К тому же в те дни люди умели вести себя за столом, и, по ее прикидкам, ему понадобилось бы не меньше пятнадцати минут, чтобы добраться до сути дела. Из-за этого, а также из-за того, что от стойки донесся возглас: «Эй! Кто-нибудь, помогите!» – Аннапурна сочла возможным ненадолго оставить Мони, пребывавшую в Монте-Карло, и посмотреть, что творится в недрах библиотеки.

Оказалось, что пользователь Интернета столкнулся с трудностями. Он заявил, что компьютер заглох, или помер, или сбился, или что там делают компьютеры, когда «на экране все замирает». Он как раз планировал отпуск на Новой Гвинее – Аннапурна не сдержала удивления, узнав, что кому-то хочется отдыхать на Новой Гвинее, – когда «вся эта ерунда полетела к чертям собачьим». Теперь он не знает, что делать, потому что номер его кредитки наверняка болтается где-то в киберпространстве и этот номер «позарез нужно вернуть, пока всякая шушера не заполучила его и не заказала круиз в Антарктику». Вообще-то, он сказал «Анартику», но Аннапурна решила не поправлять. Она поспешила к нему на помощь, чтобы разобраться с компьютером, бормоча о том, что это очень неосмотрительно – вводить данные своей кредитки на общедоступном компьютере. Хищение личных данных, знаете ли. Он пообещал «надрать жирную задницу любому, кто попробует провернуть со мной этот трюк, Богом клянусь».

Аннапурна склонилась над компьютером джентльмена, пытаясь понять, как тот умудрился добиться его зависания во время простого поиска информации, – и тут Мони начала издавать звуки. Поначалу она тихо подвывала, чего никто не заметил бы, если бы не знал, что происходит в кладовке, затем вскрикнула несколько раз и наконец отчетливо произнесла: «Но она не хотела! Она не знала! Ее обманули!» – и эти слова были слышны очень хорошо. Похоже, путешествие Мони в Монте-Карло пошло не по плану.

Аннапурна торопливо сделала вид, будто пытается починить старенький компьютер, и сказала, что ей нужно на секунду отойти.

– А моя кредитка? – возмутился джентльмен.

– У меня есть куда более… – начала Аннапурна, но тут же осеклась.

Нужно добраться до Мони, пока Дамы в красных шляпах в своем возмущении не выступили единым фронтом. Они бывали на редкость несдержанными, когда дело касалось Книжного клуба, и не любили, когда их прерывали, а уж если отвлекали… Недаром большинство их были учительницами на пенсии.

Аннапурна распахнула дверь кладовки, не задумываясь о том, что этим резко разорвет литературный контакт между Мони, Максимом и его новой возлюбленной. Испуганный крик Мони, которая перенеслась из Монте-Карло в Лэнгли, штат Вашингтон, мгновенно наэлектризовал атмосферу в библиотеке. Мони еще больше накалила ситуацию, разразившись причитаниями:

– Это было так ужасно! Так унизительно! Как она смогла это пережить?

Аннапурна начала догадываться, что произошла большая неприятность, и попыталась утихомирить Мони. Мони не желала утихомириваться. Аннапурна попыталась успокоить ее. Мони не желала успокаиваться. Аннапурна попыталась запереть подругу в кладовке, пока та не возьмет себя в руки, но из этого тоже ничего не вышло, поскольку Дамы в красных шляпах, компьютерный джентльмен и – господи помилуй – Милдред Бэнфри (оказалось, она забыла на стойке счет за электричество) бросились к двери кладовки, по которой Мони принялась молотить что есть силы.

– Это миссис Дэнверс предложила ей одеться Каролиной де Винтер, и он просто идиот, что не понял этого! – завопила она. – Аннапурна, выпусти меня! Отправь меня обратно! Я ей глаза выцарапаю!

Аннапурна мгновенно поняла, что случилось, но не знала, что делать. Подруга умудрилась открыть роман не на той странице и вместо предложения руки и сердца застряла в сцене унижения безымянной героини на балу в Мандерли. Конечно, рассказчица вовсе не хотела мучить своего мужа, нарядившись так же, как его бывшая вероломная супруга несколько лет назад. Ей подсказала злобная миссис Дэнверс. Нечистая совесть и недостаток здравого смысла не дали Максиму понять это. Но если бы он понял, не было бы драматической сцены. Как и в случае вмешательства Мони, если бы ее отправили обратно.

Так или иначе, это было невозможно – Аннапурне предстояло многое объяснить. Она постаралась внушить окружающим, что ее старая подруга задремала и увидела кошмар, но поверили явно не все. Все же ей удалось убедить Дам в красных шляпах вернуться к своей дискуссии, а компьютерного джентльмена – к изучению Новой Гвинеи. Увы, Аннапурна не заметила Милдред Бэнфри, и это стало поворотным моментом.

Мони была безутешна. Когда открылась дверь кладовки, ее подруга переключилась с миссис Дэнверс на бедную Аннапурну. Она так рассчитывала на долгожданное бегство от буйных детей и мужа, который, скажем прямо, обладал темпераментом и воображением техасского слепня в разгар лета! Мони нашла свободное время, оделась в стиле той эпохи, потратила много сил, чтобы все перестирать, прибраться в туалетах, погладить белье, испечь пирожные брауни для приходского кружка, и так далее и тому подобное… и вот ее бегство обернулось мучительным созерцанием этой ужасной сцены…

Аннапурна терпеливо ее выслушала, хотя ей очень хотелось шваркнуть на грудь Мони Рирдон-Пиллертон «Архипелаг ГУЛАГ» и заявить: «Интересуешься ужасами? Я покажу тебе настоящие ужасы!» Но она лишь сказала:

– Мони, милая, все дело в странице. Надо было открыть книгу на нужной странице.

– Ты должна все исправить, – ответила Мони. – Я не могу вернуться домой в расстроенных чувствах, зная, каково это было. Я своими глазами видела ее безграничное унижение, а он не проявил ни капли понимания, Аннапурна! Неужели он действительно считал ее такой бессердечной? Знал ли он ее по-настоящему?

«Нет, не знал, ведь они всего лишь покатались пару дней по Монако, прежде чем он сделал предложение» – вот что хотела сказать Аннапурна. Но Мони была разгневана, обижена и разочарована, и Аннапурна решила, что нужно побыстрее завести ее обратно в кладовку и отправить на ту террасу ресторана в Монте-Карло, где было сделано предложение руки и сердца.

Она завела Мони в кладовку. Зашла следом. Уложила подругу на кушетку. Убедилась, что роман точно раскрыт на нужном месте («Через пять минут он вышел из ванной. „Пойдем вниз. Побудьте со мной, пока я завтракаю“»[27].), положила книгу на грудь Мони, накрыла ее руками, пробормотала заклинание и взмолилась о том, чтобы путешествие вышло приятным и недолгим. И снова Мони мгновенно унеслась прочь, но на этот раз Аннапурна осталась рядом с подругой.

Черты лица Мони разгладились. Она тихонько вздохнула. Томно изогнулась на кушетке. Причмокнула. Еще раз вздохнула. Аннапурна поглядывала на часы и отсчитывала время. Она пыталась мысленно восстановить ход событий, но не могла припомнить ничего, кроме бритья, завтрака на террасе и какого-то разговора об апельсинах. Поэтому она дала Мони пять минут, затем десять и, когда та заворковала, решила, что на этом все. Продолжать не стоит: в следующей сцене миссис ван Хоппер, кажется, отпускает нелестные комментарии насчет причин интереса Максима к рассказчице, и Мони совершенно ни к чему это видеть.

Аннапурна осторожно потянула за канат, чтобы вернуть Мони в кладовку. После этого она даже посидела с подругой, выслушивая ее восторги по поводу пейзажей, ароматов, мужественной красоты Максима и волос рассказчицы, которые вовсе не были мышиного цвета, а просто нуждались в хорошем шампуне для блеска, – жаль, нельзя вернуться и подсунуть ей флакон «John Frieda», этого хватило бы.

Мони со слезами на глазах поблагодарила Аннапурну, крепко обняла ее и назвала своей лучшей подругой. Затем она поправила одежду и вышла из кладовки настолько незаметно, насколько это возможно для женщины в странном наряде. Аннапурна последовала за ней, глубоко дыша, чтобы немного успокоиться после волнующего путешествия Мони.

– Ну. И. Что. Это. Было?

«О боже!» – подумала Аннапурна. Она совсем забыла о Милдред Бэнфри. Милдред все еще стояла по ту сторону стойки – и на том спасибо – и сжимала в кулаке, возвещавшем о праведном возмущении, забытый счет за электричество.

– Чем. Вы. Двое. Там. Занимались? – спросила Милдред, снова привлекая внимание Дам в красных шляпах. – Не. Пытайтесь. Заткнуть. Мне. Рот.

Последняя реплика только усилила их недовольство. Мони витала в облаках и не обращала внимания на Милдред с ее счетом за электричество, на Милдред с ее громогласными вопросами, на Дам в красных шляпах, недовольных очередным перерывом в обсуждении никчемного отрывка довольно-таки порнографического фанфика, опубликованного никчемной графоманкой на никчемном сайте, достойном всяческого осуждения, – о чем Аннапурне было прекрасно известно. «Как будто им нужна тишина, чтобы сосредоточиться на дискуссии!» – подумала Аннапурна, но, будучи библиотекарем, не могла этого сказать. Вместо этого она сказала:

– Дурной сон и колики в животе.

Она понятия не имела, с чего вдруг придумала колики. Наверное, ее вдохновил вид Мони, которая прижимала «Ребекку» к животу, словно этого было достаточно, чтобы вернуться в роман (нет, не было).

Милдред, однако, не поверила ни в дурные сны, ни в колики, особенно когда выхватила «Ребекку» из потных ладошек Мони и уставилась на заголовок. Затем она озвучила то, чего Аннапурна надеялась никогда не услышать после своего возвращения на Уидби:

– Постойте! Кажется. Я. Знаю. Кто. Вы. Та. Самая. Дженет. Шор. Вы. Водили. Детей. На. Кладбище. И…

– Понятия не имею, о чем вы говорите, миз Бэнфри, – заявила Аннапурна, но это не помогло.

– Не. Называйте. Меня. Этим. Дурацким. Словом. «Миз».

Аннапурна могла бы прочесть неверующей Милдред краткую лекцию о равноправии женщин, если бы та не продолжила:

– И. Не. Смейте. Отрицать. Потому. Что. Ваша. Сестра. Все. Мне. Рассказала.

Мони одними губами прошептала Аннапурне: «Извини» – и показала на часы в знак того, что ей надо, очень надо уйти. На путешествия в «Ребекку» ушло все свободное время, которого у нее почти не было, а теперь нужно достать брауни из противня и полить глазурью каждое пирожное в отдельности, чтобы вечером отвезти на встречу приходского женского кружка… Ей пора.

В результате Аннапурна осталась с Милдред Бэнфри наедине, насколько это было возможно в общественной библиотеке; в укромном – увы, недостаточно – уголке пожилые дамы, хихикая, обсуждали полупорнографический роман. Пожилой джентльмен с компьютерными проблемами давно ушел: не то смирился с утечкой данных своей кредитки – это ж надо, покупать что-то по кредитке с общедоступного компьютера! – не то отчаялся привлечь внимание библиотекаря, которая в этот момент не сводила глаз с Милдред Бэнфри.

– Моя сестра? – спросила Аннапурна, потому что не смогла придумать ничего лучше.

Оказалось, что Джинни Шор-Хеггенес – третья по старшинству из выводка Шоров, шестью годами старше Аннапурны – не только училась в одном классе с Милдред Бэнфри в средней школе Саут-Уидби, но и в один прекрасный день действительно рассказала Милдред о предполагаемом даре юной Дженет Шор, когда обе курили марихуану на пляже Дабл-Блафф, прячась в хижине, искусно сложенной из плавника. Очевидно, Джинни узнала об этом от своего парня, звезды команды по борьбе, а тот – от товарища по команде, которому обо всем поведала его маленькая сестра. Аннапурна могла бы и сама догадаться, что сестрой была Мони Рирдон-Пиллертон – в то время, разумеется, просто Мони Рирдон.

От этой новости у Аннапурны зачесались кулаки, но она давно поняла, что насилием ничего не исправить. В конце концов, она сама виновата. Если бы не ее упрямое желание доказать Мони, что Страшила Рэдли, а вовсе не Боб Юэл стал причиной смерти последнего под дубом в канун Дня Всех Святых и тем самым спас Джима и Глазастика Финча от заклятого врага их отца! Если бы она просто отступилась и позволила Мони верить, во что ей вздумается… Но она не сдержалась, и болтливый язык Мони нанес ей очередной удар через столько лет.

– Это обычный гипноз, – объяснила Аннапурна.

Чтобы избавиться от Милдред и ее зычного голоса, она предложила проклятой бабе выпить кофе «как-нибудь при случае» и объяснить что да как, если ей интересно. Сказала, что это было ее хобби. Она давно его забросила и не собиралась к этому возвращаться, но Мони, ее лучшая подруга, стала умолять ее, в память о прошлом… Милдред должна ее понять.

В то позднее утро роковыми, конечно же, стали слова «как-нибудь при случае» – Милдред Бэнфри никогда не полагалась на случай. Не отходя от стойки, она выудила из сумки «Привет из Диснейленда!» потрепанный настенный календарь Общества защиты животных и без промедления открыла его на нужном месяце.

– Сейчас. Гляну. Что. У. Меня. Со. Временем, – произнесла она на полной громкости «без слухового аппарата». – Следующий. Вторник. Десять. Утра.

Разумеется, это было невозможно: долг повелевал Аннапурне находиться в это время в общественной библиотеке, и нигде более. Она как можно отчетливее сообщила об этом Милдред, чтобы невыносимая женщина могла прочесть по губам.

– Нет. Проблем.

Милдред сощурилась, глядя на календарь. Аннапурна подумала, что ей нужны не только новые батарейки для слухового аппарата, но и подходящие очки.

– Когда. Вы. Заканчиваете. Работать? Вот. Что. Давайте. Встретимся. За. Бокалом. Вина. Я. Люблю. Вино. А. Вы? На. Фест-стрит. Есть. Отличный…

– Ладно-ладно, хорошо, – сказала Аннапурна.

А что ей оставалось делать? С каждым мгновением становилось все понятнее, что избавиться от этой женщины можно только одним способом: согласиться на вино, кофе, жирные чизбургеры, молочные коктейли, что угодно, лишь бы ее необъятный зад выплыл за дверь библиотеки.

Вот как вышло, что Аннапурна встретилась с Милдред Бэнфри за бокалом вина в уютном полумраке «Дегустационного зала Лэнгли» на Фест-стрит с видом на пролив Саратога, глубокие сверкающие воды которого в это время года порой давали приют серым китам, плывущим на Аляску. Для разнообразия Аннапурне на этот раз повезло. Не считая ее самой и Милдред Бэнфри, в винном баре не было никого, кроме взволнованного хозяина. Он остро нуждался в клиентах, и разве его можно винить, ведь в это время года – будь прокляты серые киты за то, что они делают так мало для туризма, – владелец каждого заведения в городке был поглощен борьбой за выживание.

Поэтому хозяин был полон решимости как следует обслужить Милдред Бэнфри и Аннапурну. Решимость эта выражалась в том, что он не отходил от женщин: совершенно неприемлемое поведение. Милдред избавилась от него, купив целую бутылку вина на двоих и согласившись на тарелку сыра с крекерами, а также на порцию оливок. Аннапурна еще не подозревала, что Милдред согласится и на то, чтобы ее собеседница оплатила внушительный счет – Милдред питала склонность к довольно дорогому темпранильо, – но это было впереди.

– Итак… – начала Милдред. – Расскажите мне все.

Единственное, что было хорошего в этих четырех словах, – громкость. В сей знаменательный день Милдред Бэнфри ходила на задних лапках перед Аннапурной, надев слуховой аппарат. Поэтому она говорила нормально, и Аннапурна утешалась тем, что все сказанное останется между ними, если Милдред поклянется молчать.

Как оказалось позже, клятва была для Милдред Бэнфри пустым звуком, хотя она об этом умолчала. Она охотно поклялась: «Ну конечно, конечно! За кого вы меня принимаете? Я не выбалтываю доверенных мне секретов всем подряд. Благодарю покорно!» Казалось бы, это определенно означало, что Милдред Бэнфри сохранит признание Аннапурны в тайне. Но Аннапурна не знала, что в игру вступили могущественные силы, мешавшие Милдред поклясться со всей искренностью. Тем не менее она заверила Аннапурну, что будет нема как рыба, что ей просто интересно, что она лишь хочет удовлетворить обычное женское любопытство. Кстати, это было чистой правдой. Милдред не собиралась немедленно использовать новое знание.

И Аннапурна поведала ей о своем скромном даре, всячески постаравшись преуменьшить его. «Просто игра для развлечения школьных друзей» – так выразилась она, не став особо распространяться о речитативе «прими меня», благодаря которому ее товарищи переносились в литературный мир, обыкновенно доступный лишь воображению.

– То есть это и правда работает? – спросила Милдред в кульминационный момент рассказа Аннапурны, который та сократила, насколько сумела. – Вы хотите сказать, что я могу… Любая сцена из книги, и вы можете это сделать? А как насчет… к примеру… пьесы? Какой-нибудь… ну не знаю… может быть, Шекспира? Как насчет Теннесси Уильямса? «Трамвай „Желание“» и все такое прочее. Ваши жертвы…

– Я попрошу! – перебила Аннапурна.

Ей и в голову не приходило считать своих литературных путешественников жертвами чего-нибудь другого, кроме своего желания пожить на страницах любимых книг.

– Извините, – торопливо поправилась Милдред. – То есть ваши… пациенты…

– Я не врач. Они… Наверное, их можно назвать клиентами. Они были моими клиентами.

– Они вам платили?

– Разумеется, нет!

Аннапурна была шокирована. Она никогда не брала с друзей ни гроша за доставленное им удовольствие. Сама книга, пережитый опыт, то, что она поощряла своих товарищей читать больше, читать чаще, читать, ради всего святого, что-нибудь приличное, – вот чем руководствовалась Аннапурна. Она попыталась объяснить это Милдред, но, по правде говоря, поставила под сомнение свою былую щедрость, встретив потрясенный, недоверчивый взгляд женщины.

– Знаете, вы могли заработать кучу денег, – сказала Милдред и добавила четыре слова, благодаря которым Аннапурна, подобно леди Макбет, мгновенно узрела будущее, – и все еще можете.

Разумеется, в тот момент Аннапурна не собиралась зарабатывать на своем даре. Более того, сама мысль об этом казалась ей кощунством. Но вскоре она обнаружила, что Милдред Бэнфри имела в виду вовсе не подношения – скорее направление средств нуждающимся.

Так Аннапурна узнала, что женщина, разделившая с ней вино, сыр и оливки, собирает деньги для семнадцати из трехсот пятидесяти двух благотворительных организаций, которые обосновались на южной оконечности острова Уидби. Пока Аннапурна жила на материке своей жизнью, превращалась в Аннапурну и всеми силами пыталась забыть Чедборна Хинтон-Гловера и зло, которое он причинил, сокрушив ее дух, остров Уидби стал благотворительной Меккой. У каждого здания, которое собирались сносить, ле́са, которому был нужен присмотр, старого дерева, которому требовалась защита, фермерского пастбища, которому угрожал экскаватор застройщика, ребенка, нуждавшегося в репетиторе по математике, оркестра, который искал желающих приобрести инструменты для музыкантов, каждой молодой матери, готовой броситься в море вместе с младенцем, каждой внеклассной программы, способной уберечь подростков от наркотиков и увести младших школьников с улиц, была своя благотворительная организация, вечно искавшая средства.

– Только представьте, что вы могли бы сделать для Саут-Уидби, – пропела Милдред Бэнфри. – Можно было бы устроить целый фестиваль, посвященный вашим книжным путешествиям. Вы могли бы стать… Моя дорогая Аннапурна, вы могли бы стать Риком Стивсом[28] воображения!

Разумеется, читатель не должен думать, что Аннапурна немедленно вскочила на подножку неуправляемого поезда материальных устремлений Милдред Бэнфри, высказанных в тот день в «Дегустационном зале Лэнгли» на Фест-стрит. Вовсе нет. По правде говоря, ей требовалась своего рода продолжительная остановка на станции собственной нерешительности. Перспектива вернуться к тому, что заставило ее так недооценивать исходящее от мужчин зло – под мужчинами, конечно, надо понимать Чедборна Хинтон-Гловера, – породила в ней сомнение насчет способности людей верно судить о низменной стороне своих ближних. Но Милдред не признавала отказов.

– Подумайте о деревьях! – воскликнула она и тут же потребовала подумать о природе, о пастбищах, о молодых матерях, которым не хватает свободы, о подростках-наркоманах, снятых с иглы, и младших школьниках со скейтбордами, которые не разобьют себе головы на неровной мостовой крутого спуска с Саратога-роуд на Секонд-стрит. – В вашей власти изменить все это, – с нажимом произнесла Милдред. – И к тому же вы можете в любой момент все прекратить, если события выйдут из-под контроля. В детстве вы так и сделали.

Втайне Милдред не допускала и мысли о том, что события могут выйти из-под контроля, поскольку считала себя гениальным организатором. Аннапурна, в свою очередь, втайне думала, что заработать на этом вряд ли получится. Люди тонут в море развлечений, большей частью электронных, и мало кто знает о литературе достаточно, чтобы пожелать перенестись в сцену из книги. К тому же гаджеты, например электронные читалки, не дадут ей проявить свой дар. Нужно, чтобы читатель захотел нырнуть в настоящую книгу, которую – гений Милдред заработал во всю мощь – необходимо приобрести в независимом книжном магазине (никаких amazon.com, боже упаси!), предъявив при этом чек.

Этот довод оказался самым веским: в Лэнгли был независимый книжный магазин, дышавший на ладан. Он продержался на плаву полвека – поразительное достижение, – но каждую неделю сталкивался с новыми финансовыми трудностями и интернет-угрозами. Вот почему Аннапурна согласилась на план Милдред Бэнфри. Вот почему ей очень скоро пришлось бросить работу в библиотеке и принимать толпы людей, которые – к ее немалому удивлению – хотели совершить «самое невероятное путешествие в своей жизни», как гласило рекламное объявление Милдред Бэнфри. Та оказалась настоящим гением маркетинга. Интервью с Мони Рирдон-Пиллертон, проиллюстрированное фотографиями самой Мони, ее малопривлекательных отпрысков, висевших на ней гроздьями, и ее мужа, которому явно захотелось утопиться при виде журналиста на своем заднем дворе, было напечатано в «Саут-Уидби рекорд» и опубликовано в Интернете на потеху публике – и этого оказалось достаточно, чтобы бизнес по сбору средств начал процветать.

Милдред окрестила его одним словом – «Грандиозно!» – начертанном на матовой стеклянной двери невероятно дорогого четырехкомнатного офиса, прямо напротив деревенского кафе-мороженого. В центре офисного комплекса был очаровательный садик. Дома стояли на Секонд-стрит, довольно далеко от упомянутого крутого склона; одна из комнат служила приемной, остальные три позволяли Аннапурне испытывать судьбу, отправляя в литературные путешествия несколько человек одновременно.

Люди платили за выбранную продолжительность путешествия или заранее определенную длительность сцены. Очевидно, что бальная сцена, обнаруживающая истинный характер Элтона, когда тот отвергает милую, но довольно простодушную Харриет Смит, занимает чуть больше времени, чем драматический эпизод, в котором Алый Первоцвет открывается своей жене. Цену устанавливала Милдред: как правило, она листала страницы нужной книги и подсчитывала количество слов в эпизоде. «Это стоит пятьдесят два доллара и двадцать пять центов», – рявкала она. Или: «Тут дел на пять минут, так что двадцатки хватит». Как-то раз, просматривая «Дальние шатры», она воскликнула: «Вы уверены? В жизни не встречала такой длинной батальной сцены! Если действительно хотите ее пережить, это обойдется вам в шестьсот двадцать пять долларов». Женщина, без ума от романтической линии этой книги, охотно согласилась уплатить такую сумму за путешествие своего мужа, который постоянно возмущался, что она погружена в чтение и не исполняет его бесчисленных прихотей.

Стоит ли упоминать, что дело процветало? Первые два месяца со всем этим удавалось справляться, и, хотя Аннапурна безостановочно сновала между клиентами, отправляя их в самые разные книги, от «Да здравствует фикус!» до «Илиады», литературные путешественники были счастливы и довольны. Разумеется, некоторые пожелания экс-библиотекарша наотрез отказывалась выполнять. Первым номером в ее черном списке стояли «Пятьдесят оттенков серого». Милдред Бэнфри умоляла напарницу передумать: «У нас двести тридцать девять телефонных звонков насчет этой книги! Анна-Пи, – так она стала ее звать, – и охота тебе смотреть в зубы дареному коню?» – но Аннапурна была непреклонна. Любые произведения Даниэлы Стил немедленно отвергались, а если кто-то хотел посмотреть на нелепого монаха-альбиноса из «Кода да Винчи» – «Вы вообще представляете, как выглядит альбинос?» – Аннапурна бесцеремонно указывала ему на дверь.

При этом она охотно давала рекомендации. Хотите немного сами знаете чего? Нет проблем. Вам подойдут леди Чаттерлей и ее лесник. Хотите увидеть эпическое противостояние героя и злодея? «Граф Монте-Кристо» подарит вам незабываемые впечатления под освященными сводами «Грандиозно!». Есть только один вампир, и Брэм Стокер – его гениальный создатель. Мечтаете увидеть, как творится волшебство? Нет ничего проще – отправляйтесь в страну Оз.

Аннапурна установила правило: «Никакого мусора». Милдред знала, когда можно нарушать его, а когда нет, и смирилась. Поначалу она ворчала, но потом осознала, что «Никакого мусора» – это некий намек, некий ракурс, обладающий большим маркетинговым потенциалом. По мнению Милдред, в этом правиле звучал притягательный вызов. Он побуждал к спорам – разве мусор для одного не может быть сокровищем для другого? Насколько знала Милдред, споры повышают продажи, если правильно их преподнести.

Вскоре – особенно после того, как тщательно продуманные пресс-релизы были отправлены в тщательно подобранные редакции, – все крупные новостные агентства из Сиэтла навестили остров Уидби. Общенациональные новостные службы Эн-пи-ар, Пи-би-эс и – mirabile dictu[29] – лично Андерсон Купер[30] ухватились за историю и поспешно спикировали на крошечный Лэнгли. Вскоре все гостиницы в радиусе двадцати миль от Секонд-стрит были забронированы на год вперед, а «Инн» в Лэнгли – когда-то входивший в список десяти лучших мест для целования в Америке – трещал под напором желающих поселиться в непомерно дорогих номерах с видом на море, невзирая ни на что. Кассовые аппараты кофеен, кафе, деревенского паба, трех дегустационных залов и двух ресторанов Лэнгли ломились от наличных, излишки которых приходилось относить в банк дважды в день. Полки сувенирных магазинов, бутиков и деревенской антикварной лавки регулярно опустошались, а четыре художественные галереи не поспевали за спросом на картины, которые местные художники раньше не могли продать десятилетиями. «Дела пошли в гору» – эти слова даже приблизительно не описывают того, что произошло с деревней. На острове Уидби началась новая золотая лихорадка.

Разумеется, успех вызвал и трудности, особенно если учесть, что за этим бумом стояла одна-единственная женщина, с ее талантом, усердием и готовностью служить другим. Кроме того, не всем понравились нашествие автомобилей и неумолчный шум. Необходимость бронировать столики в кафе – и даже в пиццерии! – также стала неприятным новшеством. Даже в лавке подержанных вещей, господи ты боже мой, было не протолкнуться, потому что толпы людей хотели «взять с собой немного Лэнгли». Уплатив, как мы уже знаем, до шестисот двадцати пяти долларов за счастье наблюдать в «Далеких шатрах» величайшую из батальных сцен, некоторые гости могли приобрести разве что дешевый стакан для воды. Часы работы «Грандиозно!» продлили, чтобы обслужить всех желающих. Нужно было давать интервью, чтобы гладить по шерстке видных журналистов, благостные статьи которых, в свою очередь, способствовали бы развитию бизнеса. Видео на YouTube, твиты, лайки в Facebook, селфи в Instagram – «Я готова отправиться в Пемберли!» – породили сенсацию мирового масштаба. Через десять месяцев Аннапурна начала чувствовать себя учеником чародея, который рубит в щепки метлы с ведрами, затопившие пол мастерской его наставника.

Милдред тоже начала тяготиться своим предприятием. Конечно, успех был сногсшибательным. Все благотворительные фонды, для которых она собирала средства, купались в деньгах. Но хотя она бывала исключительно упрямой, придумав верный способ делать деньги – как в случае с талантом Аннапурны, – она вовсе не была бессердечной. Она видела, что Аннапурна выглядит все более изможденной. Дар Аннапурны эксплуатировался так часто, что вместо регулярной, здоровой еды она питалась арахисовым драже «Эм-энд-Эмс» или вообще голодала и к тому же забыла, когда в последний раз спала больше четырех часов. Что до такой простой роскоши, как своевременный визит в парикмахерскую… Об этом оставалось лишь вспоминать с тоской. Аннапурне приходилось быть на месте, чтобы отправлять сорящих деньгами клиентов в путешествия, выбора не оставалось. Если она откажется, может запросто случиться бунт. В городе всего двое полицейских, так что придется держаться изо всех сил.

О том, что предел достигнут, догадалась Мони Рирдон-Пиллертон. Она пришла к этому выводу однажды днем, обнаружив, что сможет попасть в кафе-мороженое лишь через полтора часа, – снаружи тянулась длинная очередь. Мони обещала купить двум младшим по рожку с кокосовым джелато, а взамен те согласились на давно назревшую чистку зубов у стоматолога. Дети возмущенно взвыли, несмотря на ее извинения и клятвенное обещание проехать семь миль до ближайшего продуктового и купить им по батончику «Дав», – и Мони окончательно укрепилась в своем решении. Нужно было что-нибудь предпринять, и когда на другой день она встретила, впервые за три месяца, бедную осунувшуюся Аннапурну, то дала слово спасти ее.

На следующее утро Мони устроила засаду. Заметив, что Милдред Бэнфри идет от почты к «Грандиозно!», чтобы продолжать грести деньги лопатой, она коршуном налетела на нее и быстро и ловко затащила Милдред в женский туалет в «Юзлесс бэй кофе-хаус». Надо сказать, что Милдред, видя, что происходит, и в глубине души понимая, что любые слова Мони будут истинной правдой, не стала возражать и говорить: «Отпусти меня, женщина!» – после того как та прошипела: «Ты только посмотри на нее, бесстыжая корова!»

Милдред не обиделась, хотя «корова» резанула ей ухо. «На нее» значило, конечно же, «на Аннапурну», и, как говорилось выше, к тому времени Милдред уже посмотрела на Аннапурну. Она провела не одну бессонную ночь, переживая из-за своей компаньонки по «Грандиозно!», и в эти часы думала большей частью о том, как облегчить жизнь Аннапурне. Впрочем, дальше вопроса: «Нельзя ли пробудить этот талант в ком-нибудь еще?» – она не продвинулась. Поэтому она была готова не только простить грубое обращение, но и поговорить о том, как вернуть контроль над ситуацией и восстановить здоровье Аннапурны, чтобы их бизнес продолжал процветать, пусть и в уменьшенном масштабе.

– Этот поезд уже ушел, – раздраженно отрезала Мони. – Думаешь, можно просто сказать: «Извините, ребята, теперь не больше восьми путешествий в день»? Если так, ты поехала головой еще сильнее, чем кажется.

Милдред, полная решимости не отвлекаться на возмутительные замечания, лишь вдохнула поглубже и спросила:

– А может, выходной?.. В казино «Тулалип» за городом есть спа. Я в нем никогда не была… представляешь меня в спа? Ха-ха! Пара дней там – и она встанет на ноги.

– А дальше что? – спросила Мони Рирдон-Пиллертон. – Я скажу тебе: все начнется сначала. И ты вправду считаешь, что никто не потащится за ней в казино? Кто-нибудь заявится в Лэнгли, страстно мечтая… ну, не знаю… поохотиться на собаку Баскервилей…

«Неплохая идея, – подумала Милдред. – И прекрасная замена для бабулек, которые хотят расследовать преступления вместе с этими законченными олухами Пуаро и Марпл. В „Шерлоке Холмсе“ нет открытого насилия и, уж конечно, нет секса, который может оскорбить…»

– Милдред, ты меня слушаешь?

– Само собой! – заверила ее Милдред и подумала: не стоит расстраиваться из-за того, что ее мысли мгновенно съезжают на бизнес. Так уж она устроена. – Ты говорила, что за ней потащатся.

– Фанатки-путешественницы, которым не терпится залить селфи со смартфона в Интернет. Мы с Аннапурной в Лэнгли. Мы с Аннапурной на причале. Мы с Аннапурной на пароме. Мы с Аннапурной ждем массажа в спа «Тулалип». «Кстати, Аннапурна, ты не могла бы отправить меня в Венецию, пока ждешь массажа? Хочу посмотреть, как карлица – или кто это был? – зарезала бедного рассказчика, который всего лишь хотел вернуть к жизни свою маленькую дочку»!

– «Не оглядывайся»? – спросила Милдред. – Кстати, отличная замена для этого скучного «Есть, молиться, блевать», или как его там? Ну ты знаешь, о чем я. Эта, как ее, путешествует по разным экзотическим местам, чтобы исцелить разбитое сердце, и случайно встречает очередного мужчину, который его разобьет. Полная чушь!

– Прекрати! Мы говорим об Аннапурне. О том, чтобы у нее была личная жизнь. О том, чтобы спасти ей жизнь. А для этого тебе надо хоть на минуту оторваться от кассового аппарата.

Печальная истина заключалась в том, что, несмотря на лучшие намерения, Милдред Бэнфри не могла этого сделать. Мони Рирдон-Пиллертон поняла это вскоре после начала их бесплодного разговора – когда в дверь туалета начала ломиться женщина, которой было невтерпеж. Еще Мони поняла: она лично отвечает за то, что случилось с ее давней подругой и со всей деревней. Если бы она всеми силами не упрашивала Аннапурну подарить ей несколько минут наедине с Максом де Винтером и навеки безымянной рассказчицей, ничего не случилось бы. А значит, она должна как следует постараться и вернуть все на место.

Мони решила, что единственный выход – изобрести что-то вроде программы защиты свидетелей. Нужно поселить Аннапурну подальше от острова Уидби, под новым именем. Только с исчезновением Аннапурны Лэнгли и весь Саут-Уидби опять станут тихим, милым сельским уголком. Провернуть такое нелегко, но вполне возможно. В мире хватает мест, куда может скрыться Аннапурна: от Бозмена, штат Монтана, до Бангладеша. Нужны только ночной мрак и содействие Аннапурны.

С последним, увы, не сложилось. Хотя Аннапурна была совершенно согласна с выводом Мони о том, что оглушительный успех «Грандиозно!» убьет ее, она не собиралась начинать новую жизнь, став чужачкой в чужой стране. Здесь ее семья – возглас «Да ты же с ними не видишься!» ничуть не поколебал ее решимости – и друзья – восклицание «Я твоя единственная подруга!» не убедило ее в своей способности завести друзей где-либо еще. И когда Аннапурна заявила об этом, кротко, но ядовито добавив: «Давай не будем забывать, с чего все началось», – Мони поняла, что нужен другой план.

Как говорится, джинна нельзя загнать обратно в бутылку, но Мони и Аннапурна все же попытались – разумеется, с согласия Милдред. Впрочем, быстро выяснилось, что сокращение рабочего дня не остужает пыла желающих увидеть дистикомбы и песчаных червей Дюны, а введение выходного дня не слишком-то порадовало очень настойчивых пожилых женщин, которые восхищались мисс Хэвишем и не желали ничего слушать, поскольку приехали на Уидби аж из Форт-Лодердейла, заказав «страшно дорогую экскурсию». Они, как и другие, непременно добьются своего, а если им откажут… что ж, владельцам «Грандиозно!» наверняка известно, что Американская ассоциация пенсионеров регулярно выигрывает дела о недобросовестной рекламе.

Короче говоря, Мони и Аннапурна уяснили, что она не может уйти, не может остаться и не может выкроить ни минутки для себя. А значит, она либо скоро отбросит коньки – хотя Аннапурна не каталась на коньках из-за больных ног, которые нуждались в хирургическом вмешательстве, – либо исчезнет. И поскольку она отказывалась исчезать в неведомых краях, придется провернуть это прямо на острове Уидби, надо только придумать, как именно.

Идея поразила Мони словно молния однажды вечером, в «Дегустационном зале Лэнгли» на Фест-стрит во время ежемесячного свидания с Дуэйном Пиллертоном, которое должно было поддерживать в них романтический настрой, помогать прислушиваться друг к другу, вожделеть усталые тела друг друга и так далее. Вечером, особенно в дни свиданий, им обычно хотелось одного: спать. Но они знали, что бывает, если отпустить свой брак на волю волн, и хотя оба втайне надеялись, что другой отменит свидание, этого ни разу не случилось.

В «Дегустационном зале Лэнгли» на Фест-стрит было полно народу. Мони и Дуэйн жались друг к другу за крошечным столиком размером с бутылочную пробку. Из-за наплыва посетителей двадцать таких столиков поставили вместо прежних, нормальных. Дуэйн с печалью отметил, что их милая деревушка уже не та, что прежде, и Мони незамедлительно сообщила ему, что намерена все исправить.

Ни к чему было выбирать слова или понижать голос. Народу в винном баре было как селедок в бочке, и шум стоял такой, что приходилось почти кричать. Мони видела, что Дуэйн слушает ее вполуха, но разве его можно было винить? Все вокруг громко восторгались недавними волшебными путешествиями, и сложно было не обращать на них внимания. Воздух полнился фразами вроде: «Скажите ей, чтобы сержант Хейверс встретилась с Сальваторе Ло Бьянко!.. Рекомендую сцену, где Марико пробирается в его комнату под покровом ночи!.. Она ведь отправляет к Томми и Таппенс?.. Когда Альберт Кэмпион понял, что любит Аманду, я едва не умерла от восторга!» Становилось ясно, что в деревне поселилось настоящее чудовище.

Разумеется, Дуэйн знал, что всему виной «Грандиозно!», но не знал, какую роль сыграла Мони в создании чудовища. Она не спешила сообщать ему о том, что находилась в номере Максима де Винтера во время его утренних омовений, хоть и с самыми невинными намерениями, поскольку и без того терзалась угрызениями совести. В конце концов, Дуэйн – человек приземленный. Он впитал с молоком баптистки-матери убеждение в том, что мир воображения – царство дьявола и лучше его избегать.

– Нужно вытащить Аннапурну из Лэнгли, – сказала Мони мужу. – «Грандиозно!» ее убивает.

– Монро – неплохой городок, – глубокомысленно посоветовал он. – И там есть «Лоуз».

Мони пала духом. Монро? Серьезно? Там же нет ничего интересного, а если бы и было – он и вправду верит, что пригород в часе езды от парома на остров Уидби может подойти? В любом случае речь не об отъезде Аннапурны из Уидби. Аннапурна сказала, что никуда не поедет. О чем Мони и сообщила.

– Тогда Оук-Харбор, – предложил Дуэйн. Уже лучше: Оук-Харбор, в тридцати с лишним милях к северу от Лэнгли, был достаточно крупным городом, чтобы можно было затеряться в нем. – Там есть «Уолмарт». И «Хоум депот».

– Да при чем тут гипермаркеты! – воскликнула Мони. – Ты правда думаешь, что Аннапурне есть дело до гипермаркетов?

– Там есть авиабаза военного флота. Она может познакомиться с офицером и влюбиться.

– О господи! Ты… ты невыносим. Я не могу придумать, куда ее спрятать, но если ты считаешь, что она согласится жить в каком-то… каком-то совершенно бездушном месте, то…

«Как бы я хотела остаться там навсегда! – воскликнула женщина, и Мони прекратила думать вслух. – А что такого? Почему нет? Видели бы вы особняк! А горы еды, а куча бутылок шампанского!.. А бассейн! Зуб даю, вы бы тоже захотели остаться!» Услышав это, Мони, изо всех сил стараясь не смотреть с осуждением на необъятную задницу рассказчицы, села на стуле прямо – вечная поза подслушивающих – и разобрала продолжение: «Он бы у меня мигом забыл о Дейзи Бьюкенен!» Сначала Мони подумала о Джее Гэтсби, а затем пришла к изумительному, очевидному решению.

Ей не терпелось поскорее поговорить с Аннапурной. Притворившись, что у нее болит голова, она попросила Дуэйна отвезти ее домой. Там она приняла напроксен, чтобы Дуэйн знал: жена твердо намерена избавиться от головной боли до того, как они встретятся во время обязательной кульминации романтического вечера. Затем Мони заперлась в спальне со словами: «Дай мне полчаса, чтобы прийти в себя, милый» – и схватила телефон.

Сначала она позвонила Аннапурне и спросила:

– Приключения, тайна, преступление или любовь?

– В смысле?

– Просто отвечай. Не думай. Размышления все осложняют. Быстро ответь: приключения, тайна, преступление или любовь?

– Кто это? Моего номера нет в телефонной книге.

– Аннапурна, а ты сама как думаешь? Спорим, ты сто лет не разговаривала с братьями, сестрами или родителями?!

– А! Мони.

– Вот именно «А! Мони». Сегодня у нас с мужем свидание. У меня полчаса до секса с Дуэйном. Давай ближе к делу. Приключения, тайна, преступление или любовь? Я имею в виду книги. Выбирай.

– Это не так просто.

– Почему?

– Я бы назвала не меньше двух.

– Ладно. Хорошо. Придумаем что-нибудь. Говори.

– Наверное, тайна и любовь. Они ведь часто идут рука об руку.

– Главный герой женат или нет?

– Разве это важно?

– В нашем случае да. Важно. Довольно важно.

– Тогда женат. Если не с самого начала, то под конец. Почему бы не попробовать что-нибудь новенькое?

– Наши дни?

Аннапурна на мгновение задумалась.

– Я всегда была неравнодушна к эпохе между мировыми войнами. Удивительное чувство стиля, настоящий взрыв энергии, счастье выжить и так далее.

– Ты уверена? А как же Великая депрессия?

– Тогда двадцатые. Или тридцатые в обществе человека, который не вкладывал деньги в ценные бумаги.

– Страна?

– Мне нравится Англия.

– Ты там бывала?

– Только в книгах, конечно. На какие шиши? Но я уже сто лет там не была. Ты же знаешь, я больше не путешествую.

– Правда? Какая жалость! Но это не важно. Пора приступать к делу. Встретимся на нашем старом месте. Ты знаешь где. Заведи будильник и приходи к пяти утра. Мы разберемся с «Грандиозно!» раз и навсегда.

– Но Милдред…

– О Милдред я позабочусь потом. Она заработала кучу денег, так что может закрыть лавочку и жить припеваючи до конца жизни. Просто приходи на встречу к пяти, зная, куда ты хочешь отправиться.

– Я не уверена, что могу…

– Так! Послушай меня, Дженет Шор. Разве ты не устала? Разве тебе не надоело уговаривать Томов, Диков, Джемайм и Одри выбирать «Холодную гору» вместо «Унесенных ветром»? Хоть кто-нибудь просил «Холодную гору» сам, без подсказки? Можешь не отвечать.

– Одна женщина попросила отправить ее в книгу «Последняя оставшаяся в живых вдова конфедератов рассказывает все».

– Прекрасно. Чудесно. Надо все это отметить. Увидимся в пять. Не опаздывай.

Затем Мони позвонила Милдред – на мобильный, потому что не хотела с ней разговаривать. Час был поздний, и она ничуть не сомневалась, что Милдред давно легла в кроватку и наслаждается сном, в котором отказывала бедной Аннапурне.

– Лавочка на завтра закрывается, – сказала она в трубку, услышав сигнал автоответчика. – Я забираю Аннапурну с острова на весь день. Ей нужно отдохнуть. Можешь не утруждать себя звонками и спорами. Когда ты получишь это сообщение, мы уже уедем.

На этом подготовка была завершена. Остаток ночи Мони посвятила Дуэйну. К счастью, много времени ему не потребовалось. Он всегда быстро делал свое дело и засыпал. Как правило, ему хватало десяти минут, чтобы скатиться с жены и захрапеть, как умирающий гладиатор.

Она вылезла из кровати, отправилась на кухню и приготовила обеды детям. Ее не будет дома, когда они отправятся в школу, и приготовить им завтрак она тоже не сможет. Она достала овсянку моментального приготовления, орехи пекан и банку меда. Очистила от листьев клубнику, наполнила ею большую корзинку, налила молоко в кувшин и поставила на лед. Написала каждому ребенку записку с сердечками, приветиками и поцелуями. Пообещала, что будет дома, когда они вернутся из школы. Затем собрала обед для мужа и написала ему примерно то же самое. В конце концов, у нее есть обязанности, как бы она ни мечтала от них избавиться. Она сделала выбор и должна с ним жить. Она лишь надеялась, что Аннапурна наконец сделает свой.

Без пятнадцати пять она погрузила в машину все необходимое и поехала на кладбище Лэнгли, осторожно пробираясь меж холмистых полей старой городской фермы и высматривая завтракающих оленей. Было еще темно, но рассвета оставалось ждать недолго. Небо над Каскадными горами за проливом уже прочертили абрикосовые полосы, когда Мони вырулила с подъездной дорожки на улицу. Она припарковалась как можно ближе к мемориальному саду, разбитому в честь кремированных жителей Лэнгли, взяла с собой все необходимое и собиралась направиться к старому сараю для садового инвентаря, когда огни фар повернули с Аль-Андерсон-роуд и машина проехала мимо старого кирпичного столба у входа на кладбище. Через несколько мгновений Аннапурна присоединилась к Мони.

За долгую ночь, прошедшую после звонка Мони, Аннапурна сообразила, к чему та клонит. Она отнюдь не была идиоткой, а вопросы Мони очень напоминали те, которые она задавала клиентам «Грандиозно!», не знавшим, что к визиту надо готовиться. Поэтому, выйдя из машины, Аннапурна немедленно запротестовала. Но прежде чем она успела перейти от возражений к советам, торгу или отрицанию, Мони произнесла:

– Дженет, послушай. Это единственный выход. И ты ведь до сих пор Дженет Шор? Под всем этим маскарадом Аннапурны. Ты знаешь, что это так, и… Послушай, я уверена, что ты должна произнести это вслух. Иначе… Вряд ли я смогу тебе помочь так, как хочу. Не знаю почему, но совершенно в этом уверена. Ты должна это произнести.

– Я Дженет, – сказала она. – Но это не значит…

– Прекрасно, – перебила Мони. – Идем. У нас мало времени. Что ты решила?

Аннапурна помолчала, и в течение этого невыносимо долгого мгновения Мони Рирдон-Пиллертон начала думать, что ее давняя подруга не очень-то готова отказаться от «Грандиозно!» и жизни, которую ей навязала Милдред Бэнфри. Но вот Дженет вдохнула поглубже и достала из саквояжа книгу в твердой обложке.

– Между прочим, это первое издание, – сообщила она. – Даже не спрашивай, сколько стоило.

– И оно отвечает всем условиям?

– То, что доктор прописал. Англия между мировыми войнами, тайна и любовь.

– А деньги?

– Он второй сын герцога.

Мони задумалась. Она смотрела телесериал «Гордость и предубеждение» и знала о материальном положении полковника Фицуильяма.

– Но разве вторые сыновья не прозябали в нищете? Не шли в армию?

– Этот – нет.

– Что «нет»? Не пошел в солдаты?

– Не прозябал в нищете.

– Ты уверена?

Новообретенная Дженет кивнула:

– У него есть слуга, и он ездит на «даймлере». Это машина вроде «ягуара». Он пьет дорогой портвейн. И он влюблен в женщину, у которой нет ни гроша за душой, так что он не ищет богатую женушку…

– О боже! Он влюблен? Аннапурна… Дженет, ничего не выйдет!

– Они не женаты. Он предлагал ей руку и сердце два или три раза, но она отказывалась. Они познакомились одиннадцать лет назад, но она все еще говорит «нет». Она скажет «да» в конце этой книги, но книга очень толстая. У меня будет достаточно времени.

Ее слова пролились бальзамом на душу Мони и наполнили ее неизъяснимой радостью.

– Так ты согласна? – прерывающимся голосом спросила она. – Правда? Честно? Окончательно?

Дженет огляделась по сторонам.

– Я устала, – сказала она. – Так больше продолжаться не может. Да. Я согласна, и время настало.

Так Мони Рирдон-Пиллертон вошла со своей старой подругой Дженет Шор в темный сарайчик, где они провели столько блаженных часов в дни юности. Они вместе расстелили одеяло, которое захватила Мони, а Дженет запалила свечу и накрыла ее стеклянным колпаком, как много лет назад. Затем она села и начала листать книгу. Нужно войти в историю где-то в начале. И надо полагать, ей придется полюбить дорогой портвейн, как только она туда попадет.

Мони ждала. Надо сказать, она нервничала все сильнее. У нее не было никакой уверенности в успехе, но Дженет согласилась сотрудничать, и это казалось добрым предзнаменованием.

Мони достала шерстяную нить – совсем тонкую, но в этом-то и смысл! Дженет выудила из саквояжа пуховую подушку и большой шерстяной шарф, чтобы не замерзнуть, а Мони завязала на конце нити скользящую петлю. Когда все было готово, Дженет легла на одеяло и в последний раз проверила, ту ли страницу открыла. Не хватало только оказаться в лодке, когда герой прочел на расслабленном лице героини, что она любит его! Это будет ужасно. Нет, надо появиться раньше и помочь этой женщине остаться холодной, бесчувственной, равнодушной и независимой… «То, что надо», – подумала Дженет. Остальное окажется делом техники, ведь герой этой книги – не какой-нибудь там Чедборн Хинтон-Гловер. Это настоящий джентльмен, который за одиннадцать лет даже ни разу не прижался губами к руке своей дамы сердца. Поэтому между ними нет ни обязательств, ни взаимопонимания, ни обещаний, хотя его влечет к ней – что греха таить, скорее в умственном, чем в телесном, отношении.

– Я готова, – сказала она Мони Рирдон-Пиллертон. – Ты поймешь по изменению дыхания.

Мони кивнула, и Дженет медленно произнесла слова из своего детства, смежив веки, не видя ни затянутого паутиной потолка сарая, ни своей давней подруги. Вместо этого она представила себя в оксфордском колледже Шрусбери – в Новом дворе, где должны были торжественно открыть подаренные колледжу часы. Выпускницы и живущие при колледже профессора в черных церемониальных мантиях еще только собирались. Стоял необычайный галдеж, ведь они не виделись много лет.

– Видели Триммер в этом ужасном канареечном абажуре?

– А, так это Триммер! Как она поживает?[31]

– Прими меня…

– Пойди и возьми сэндвичей, они недурны, как ни странно.

– …прими меня…

– Кажется, на прошлое Рождество объявляли конкурс.

– Наверное, вы видели объявление в ежегоднике Шрусбери.

– …прими меня в свои объятия, – пробормотала Дженет Шор, произнесла еще несколько волшебных слов и принялась ждать. Как и Мони.

Мони ждала, слушала и смотрела на свою давнюю подругу, ожидая, когда изменится ее дыхание.

Сначала появилась улыбка. Затем брови Дженет приподнялись. Мони могла бы и не заметить этого, если бы не смотрела так внимательно на лицо подруги. И наконец, дыхание. Мони так глубоко вдохнула, что, казалось, воздух разорвет ей легкие. Затем медленно и прочувствованно выдохнула. Прошло полминуты, прежде чем она сделала новый вдох. Еще полминуты – и Мони была готова.

Она осторожно сняла нить с запястья Дженет. Узел был завязан совсем слабо – достаточно было слегка потянуть. Дженет Шор ничего не почувствовала. Она стояла на газоне Нового двора в окружении галдящих женщин в черных мантиях. Неподалеку ждал накрытый стол с сэндвичами и чаем. К своему бесконечному удивлению, она услышала разговор, которого не было в книге. Две женщины обменялись тихими репликами, не сводя колючих глаз с третьей – высокой, угловатой выпускницы, которая шла к ним через лужайку. Бесстрастное лицо, темные короткие волосы и загнанный взгляд безошибочно говорили, кто она такая, наподобие таблички с именем на шее. «О господи! Все-таки явилась! Поверить не могу!» – приглушенно произнесла выпускница рядом с Дженет Шор. «Кто бы мог подумать… после суда и всего прочего!» – откликнулась вторая. «А вы знаете, что он предлагал ей руку и сердце, но она ему отказала? – вступила в разговор третья сплетница. – И не раз! Уму непостижимо!»

«И это было роковой ошибкой Гарриет Вэйн», – подумала Дженет Шор, которая легко вжилась в роль одного из скаутов колледжа и обходила присутствующих с подносом в руках. Сезон охоты на лорда Питера Уимзи открыт, и Дженет – бывшая Аннапурна – непременно заполучит этот трофей.

Кэролин Харт

КОРОЛЕВСКИЙ ПОДАРОК

Кэролин Харт – автор более шестидесяти романов. Она выросла в Оклахома-Сити и изучала журналистику в Оклахомском университете. Там же она впоследствии вела курсы для начинающих авторов. Харт успела побывать главой ассоциации авторов детективов «Сестры по преступлению», членом Американской гильдии писателей, Американской и Международной ассоциаций авторов детективной прозы, а также Американской лиги авторов детективов. Она – лауреат множества премий, включая премию имени Аррела Гибсона за заслуги в области литературы, ежегодную премию Оклахомского литературного центра за лучший роман и награду имени Ридли Пирсона. В 2014 году, на церемонии вручения ежегодной премии Эдгара Аллана По, Харт удостоилась звания грандмастера Американской ассоциации авторов детективной прозы.

Энни Дарлинг шлепала по лужам, дрожа от холода. Обычно она останавливалась полюбоваться гаванью, роскошными океанскими яхтами и щеголеватой «Рыбой-луной», но в этот февральский день не осмеливалась высунуться из-под зонта и даже не взглянула на серые, с белыми барашками волны и затянутый пеленой дождя горизонт. Наконец она с облегчением ступила на крытый променад, вдоль которого располагались магазины. Переведя дух у двери «Смерти по заказу», Энни стряхнула с зонта воду и вставила ключ в замочную скважину.

Внутри ее ненаглядного книжного магазина утренняя прохлада почти не ощущалась. По мнению Энни, «Смерть по заказу» была литературным центром Брауэрд-Рока, маленького острова в Южной Каролине. Энни опустила зонтик на керамическую подставку, пошаркала сапогами по коврику и глубоко вдохнула аромат старых и новых книг. Включив свет, она с удовольствием оглядела новый прилавок с лучшими детективными и остросюжетными романами месяца.

Пройдя вдоль стеллажей, Энни включила отопление и поставила вариться кофе. В феврале на острове был мертвый сезон, и любой посетитель представлял не меньшую ценность, чем первое издание «Тридцати девяти ступеней». Ингрид Уэбб, верный секретарь Энни, отдыхала с мужем на Гавайях. Большинство постоянных клиентов также нежились где-то на солнышке. Разве что Макс, хозяин соседних «Конфиденциальных услуг» – заведения неопределенного профиля, предлагавшего решения почти всех проблем, – мог заглянуть на чашечку кофе, перед тем как закрыть лавочку и отправиться домой на отдых. Что-что, а отдыхать он любил и неизменно предлагал Энни следовать его примеру. Но муж Энни отправился с друзьями на профессиональный турнир по гольфу, и дома ей делать было нечего.

С какой же книгой расслабиться? Налив себе черного кофе, Энни перебрала варианты. «Наследница-самозванка» Таши Александер? «Второй дозор» Дж. А. Дженс, где детектив Бьюмонт зависает между прошлым и настоящим? Или новый роман Сьюзен Уиттиг Альберт из серии «Дарлингские георгины»? А может, перечитать что-нибудь из любимого? В такой дождливый, промозглый (для южного острова) день давно знакомая книга – все равно что теплый свитер и домашние тапочки. Например, «Выпьем за вчерашний день» Мэннинга Коулза. Или «Желтая китайская ваза» Джона Марканда. Или «Младшая сестра убийства» Памелы Бранч.

Рядом громко мяукнула кошка и царапнула ногу Энни острым коготком. Это была Агата – полноправная хозяйка магазина, изящная черная кошка с зелеными глазами. Не моргая, она уставилась на Энни.

Почему от этого взгляда Энни почувствовала себя вызванной к директору школьницей?

Агата еще раз многозначительно взглянула на Энни и проследовала к буфету. Энни направилась следом за ней. Положила в миску кошачьего корма. Ополоснула керамическую питьевую миску, налила свежей воды и поставила рядом с едой. Теперь, по-хорошему, надо было пойти на склад, собрать заказы, распаковать присланные книги. Но вместо этого Энни, держа в руках чашку кофе, направилась к стеллажу и с улыбкой взяла «Младшую сестру убийства».

Усевшись на старенький диван в закутке, обставленном горшками с папоротниками, она погрузилась в ироничный мир Памелы Бранч, уверенная в том, что день не принесет ничего интересного.

Мелодично прозвенел дверной колокольчик. Энни заложила страницу фирменной алой закладкой «Смерти по заказу» и поднялась, готовясь с улыбкой встретить нежданного посетителя. Близился вечер, все это время в магазине было тихо как в склепе. Не успела Энни пройти мимо стеллажей ко входу, как навстречу ей, стуча каблуками, бросилась Эллен Галлахер. Ее кудрявые каштановые волосы были привычно всклокочены, но вытянутое лицо, обычно бледно-землистое, стало ярко-розовым. Близорукие глаза за толстыми стеклами очков взволнованно моргали. Эллен прижимала к груди пуховую подушку.

– Энни, – полупропищала-полупросвистела она пронзительным голосом и остановилась в считаных дюймах от хозяйки магазина, тяжело дыша, – снаружи такой туман. Поэтому я ее прикрыла. Вдруг она ценная? Очень старая. – Эллен понурилась. – Я знаю, что ее книжки продаются везде, но вдруг эта действительно чего-нибудь стоит? Ты не сможешь определить?

Сунув подушку под мышку, Эллен протянула Энни книгу и пустилась в сбивчивые объяснения:

– …Они откуда-то узнали мой адрес… старая мамина подруга… обе вышли замуж за иностранных военных… ей было девяносто семь… родных не осталось… все вещи уместились в одной коробке…

Энни взяла книгу. От одного взгляда на обложку у нее перехватило дух.

– Мама говорила, что Миллисент служила в королевском дворце… я всегда этим восхищалась… в доме престарелых сказали, что перешлют ее вещи, одну коробку, но мне придется оплатить пересылку… шестнадцать долларов… я едва не отказалась, но потом подумала о маме… вдруг там окажется памятный сувенир из Англии…

Обложка была простой, неброской.

Заголовок гласил: «Пуаро ведет следствие».

Имя автора: Агата Кристи.

На белой суперобложке был черно-белый портрет Эркюля Пуаро в костюме, галстуке и гамашах, с котелком и перчатками в правой руке и тростью в левой. Его любопытные, внимательные глаза, казалось, бросали вызов читателю.

– …Я не ожидала ничего особенного. В коробке оказалось совсем мало вещей… старое фото красивой девушки с американским сержантом… мой папа тоже был сержантом… а мама работала в аптеке… у него заболел зуб… мама переписывалась с Миллисент, но потом связь оборвалась… наверное, они нашли старую рождественскую открытку от мамы и так узнали мой адрес…

Энни аккуратно раскрыла книгу и перелистала несколько страниц. Оцепенение так и не прошло, вдобавок у нее закружилась голова. Вот оно.

Лондон, Джон-лейн. «Бодли Хед», 1924.

Первое издание.

Энни вернулась к титульному листу. Там четким, разборчивым почерком было выведено:

Ее Королевскому Величеству.

Имею честь быть, Мадам, смиренным и покорным слугой Вашего Величества.

Агата Кристи.

15 мая 1925 года.

Подпись не выцвела со временем. Большая закругленная «А» и «К» с маленькой завитушкой были легко узнаваемы. Дарственная надпись с характерными большими промежутками между словами, несомненно, была сделана рукой Агаты Кристи.

Книга была подарена королеве через год после публикации.

Энни сглотнула, но так и не смогла произнести ни слова и стала осторожно снимать суперобложку. Переплет из желтой ткани, с черными буквами в черной рамке. Никаких вмятин, царапин и пятен. Прямой, ровный корешок.

– …старушка наверняка дорожила книгой… хранила ее в самодельном розовом чехле… как Библию…

Обложка и суперобложка были как новые, словно книга только пришла из типографии. Степень сохранности – очень хорошая для такого старого издания.

Первое издание с дарственной надписью от Агаты Кристи королеве.

В 1925 году престол занимал Георг Пятый, а королевой была его жена Мария.

Эллен снова крепко прижала к груди подушку.

– Видимо, – ее энтузиазм заметно уменьшился, – книга не слишком ценная? – Блеклые голубые глаза с надеждой смотрели на Энни. Похоже, она растерялась. – Я надеялась, что за нее можно выручить сотню долларов или хотя бы пятьдесят, но, видимо, ошибалась.

Для Эллен Галлахер, владевшей магазином подержанных вещей и едва сводившей концы с концами, сто долларов были немалой суммой. Она сама носила слегка подержанную одежду. Все, что удавалось выкроить, она тратила на обучение племянницы, своей единственной родственницы, в медицинском колледже. Когда Энни в последний раз приглашала Эллен на чашечку кофе, та была сама не своя – Джинни задолжала за учебу. На лишнюю сотню Эллен могла бы купить зимнее пальто или обувь.

Энни надела суперобложку, аккуратно придерживая ее кончиками пальцев:

– Сто долларов? Эта книга стоит не меньше ста тысяч, а то и больше. Я бы дала сто пятьдесят или даже сто семьдесят пять.

Эллен сдавленно повторила:

– Сто тысяч?

– Больше. – Энни положила книгу на буфет, предварительно убедившись, что на нем нет грязи. – Надо бы завернуть ее в полиэтилен.

Эллен таращилась на книгу. Ее губы дрожали.

– Боже мой! И что мне теперь с ней делать?

– Я что-нибудь придумаю. – Эллен должна обращаться осторожно с такой ценной книгой. – Поспрашиваю у знакомых коллекционеров. Разошлю запросы оценщикам. Сперва нужно оценить книгу, а потом подумать, выставлять ее на аукцион или предлагать антикварам.

Самой редкой книгой, когда-либо попадавшей в «Смерть по заказу», было первое издание «Дела Бенсона» С. С. Ван Дайна, купленное Эммой Клайд за девять тысяч долларов. Как-то раз, ужиная с Максом у Эммы, Энни изучила ее библиотеку. Там было полно первых изданий известных книг, включая «Проклятие Дейнов» Дэшила Хэммета, «„А“ – значит алиби» Сью Графтон и «После наступления темноты» Уилки Коллинза.

– Сто тысяч долларов? – едва дыша, повторяла Эллен.

– Именно.

Лицо Эллен, казалось, мгновенно помолодело.

Энни обрадовалась перемене. Должно быть, так Эллен выглядела, пока ее не потрепали жизненные заботы.

– Ох-ох-ох! – вздыхала Эллен. – Это же… Это будет… ох, как чудесно! Я смогу помочь Джинни. И глаза вылечить. Я тебе не говорила, но доктор сказал, что без лечения я скоро ослепну. Это стоит пять тысяч – где мне взять такие деньги? Ох, Энни!

И Эллен прослезилась.

Энни сама с трудом сдерживала слезы, разделяя нежданную радость подруги:

– Эллен, я так за тебя рада! Теперь ты сможешь ни в чем себе не отказывать. Я помогу найти покупателя. А теперь давай завернем ее.

Драгоценный томик завернули в полиэтилен, и Эллен осторожно взяла его.

– Если бы мне не сказали, что старушка была женой иностранного солдата, я бы не приняла коробку, – дрожащим голосом призналась она. – Они хотели шестнадцать долларов за пересылку, а я почти на мели. Я уже начала сочинять ответ, хотела сказать, что у меня нет денег, но потом решила заплатить. – Она взглянула на Энни. – Подумать только… она сохранила такую книгу…

Энни приобняла подругу за плечи:

– Я немедленно начну поиски. Посмотрим, что выйдет.

Эллен кивнула. На полпути к выходу она остановилась:

– Если все получится, я уже ничего не испугаюсь. Ничего…

Энни проводила ее к выходу. Когда Эллен появилась в магазине, она была сутулой, поникшей, усталой и надеялась выручить хотя бы немного денег. Теперь ее худое лицо утратило привычную бледность, а мутные голубые глаза прояснились.

Допив чуть теплый кофе, Энни убрала в папку несколько листов бумаги и взглянула на часы. Без пятнадцати пять. Смело можно закрываться. За весь день в магазин зашли только двое покупателей: приходской священник, купивший новую книгу Джулии Спенсер-Флеминг, и Хила Харрисон, полицейский инспектор, у которой на этот день выпал выходной. Хила была одной из самых внимательных и дотошных подчиненных начальника полиции Билли Кэмерона и всегда соблюдала протокол. Она купила переиздание «Сэди после смерти» Эда Макбейна. Пока Энни заворачивала книгу, Хила заметила, что погода располагает к появлению пятнистых амбистом, которые неспроста служат символом Южной Каролины. Она уже видела одну такую ящерицу у пруда, рядом с домом.

На этом общение с покупателями для Энни закончилось, и она принялась искать информацию для Эллен, пройдясь по спискам оценщиков, аукционистов и антикваров. «Младшую сестру убийства» она убрала в сумочку, чтобы дочитать дома перед камином, осмотрела напоследок магазин и, напевая под нос, погасила свет.

Навес не спасал от косого дождя, вода заливала променад. Энни прошла мимо трех закрытых магазинов, хозяева которых предпочли февральским ливням коктейли на Багамах. В окне лавки Эллен горел огонек. Экспозиция на витрине была странной, разношерстной. Ржавый утюг из тридцатых годов, клетчатое шерстяное пальто с потрепанным подолом на спинке плетеного кресла, потертый кожаный чемоданчик, стопка тарелок с псевдокитайскими узорами, открытки с одноцентовыми марками, бархатные туфли со стразами, щербатый аккордеон, вырезанная из коряги трость и раскрашенная вручную гипсовая статуэтка Девы Марии.

Энни толкнула входную дверь. Магазин Эллен находился чуть дальше по улице и был гораздо меньше «Смерти по заказу». Узкий проход между ним и «Денди Джимом», магазином мужской одежды, вел в проулок, тянувшийся позади торговых заведений.

Энни не могла решить, как быстрее добраться до парковки, где она оставила машину, – пробежать через этот проход и проулок, где в дождливый сезон всегда собирались глубокие лужи, или спокойно пройти по крытому променаду. Через проулок было ближе, но на тротуаре она не промокнет насквозь.

Она вошла в магазин. Здесь было холоднее, чем снаружи.

– Эллен?

Внутри теснились столики, к прилавку вел узкий проход. На столиках громоздились так называемые сувениры. Энни же считала их тем, чем они и были: осколками жизней неизвестных ей людей. На каждом столе в беспорядке валялись старая одежда, бижутерия, фоторамки, тарелки, кухонные принадлежности, разномастные поделки, от склеенного из оберток жвачки единорога до мозаичного изображения Пизанской башни, виниловые пластинки, армейские жетоны времен Второй мировой, пожелтевшие открытки с марками, синие эмалированные миски, стиральные доски, шляпы с перьями и даже соломинки для коктейлей.

Тонкая сетчатая занавеска, отделявшая торговый зал от кладовой, отодвинулась, и появилась Эллен. Она проследовала к своему рабочему столу, на одном краю которого помещались особо ценные «сувениры», а на другом – гроссбух и железная коробка для денег. У Эллен не было ни кассового аппарата, ни тем более устройства для чтения кредитных карт. Для учета проданного товара она вела бухгалтерскую книгу, а чеки выписывала от руки. Посередине стола лежал прямоугольный предмет в розовом чехле. На чехле стояли инициалы: «М. К.».

Эллен поймала взгляд Энни и произнесла чуть виновато:

– Я решила убрать книгу обратно в чехол. Пленку не снимала. Мне показалось, что ей так будет лучше. Миллисент наверняка сшила чехол сама. Ее полное имя – Миллисент Кеннеди.

Эллен продолжала лепетать, такая искренняя и такая ранимая. Мысли путались в ее голове. Она смутно припоминала давнюю встречу с женщиной, которая сотворила уютное гнездышко для ее сокровища.

– Я была совсем маленькой… Мама взяла меня с собой… в кафе… там мы встретились с Миллисент… – Эллен улыбнулась и мягко продолжила: – Мама была так рада…

Затем улыбка исчезла с лица Эллен, и она ласково прикоснулась к букве «М».

– Как думаешь, – она с трудом подбирала слова, – наверное, она знала, что книга дорого стоит, но хранила ее потому, что получила от королевы? – Эллен покраснела. – Не знаю, с чего бы королеве делать такой подарок. Может, на память, когда Миллисент вышла замуж за американца и уехала? Как бы то ни было, королева подарила ей книгу, и Миллисент никогда с ней не расставалась, даже в старости, когда у нее не осталось ни денег, ни вещей. Подумать только, сама королева держала эту книгу в руках!

В голосе Эллен звучал благоговейный трепет.

Энни прекрасно ее понимала. С таким же чувством она разглядывала старые черно-белые снимки. Девушка в блузке с длинным рукавом и в длинной юбке стоит на утесе и глядит на море. Фотографию сделали в 1914 году, когда девушке было семнадцать-восемнадцать лет. Это мгновение навсегда запечатлено на карточке. Оно было настоящим. Та девушка жила, дышала, волновалась, хотя давно уже стала прахом. Но в этот миг она снова была здесь.

Книга обладала такой же волшебной силой. Книга, к которой прикасались руки королевы и писательницы с золотисто-каштановыми волосами: в 1925 году она все еще была влюблена в своего Арчи, а самые удивительные события в ее жизни пока не произошли.

Эллен нахмурилась и сбивчиво спросила:

– Думаешь, ей не понравилось бы, что я продаю книгу?

Энни вздрогнула. Ей почудилось, будто рядом стоит еще одна женщина, старая и сгорбленная, но горделивая.

Деньги от продажи книги изменят жизнь Эллен к лучшему, защитят ее от бедности, сохранят ей зрение и позволят платить за обучение племянницы. Но Эллен беспокоилась, что старая женщина огорчится, если ее сокровище уйдет с молотка к случайному человеку.

Энни заговорила, осторожно подбирая слова:

– Я не знаю, на что похож рай. Никто не знает. Но, – она провела пальцем по букве «М», – она сейчас там. Я верю, что она купается в благодати, что от нее не исходит ни злобы, ни осуждения. Она будет рада за тебя.

Бледно-голубые глаза Эллен будто подернулись пеленой.

– Спасибо, Энни. – Она откашлялась. – Ты мне так помогла!

Энни передала ей папку:

– Мне было приятно собирать все это для тебя.

Эллен взяла папку и прижала к груди. Ее доброе лицо сияло от счастья.

Много чего может поменяться за один день, кроме разве что февральской погоды. Энни порадовалась, что надела плотный свитер с воротом, серые шерстяные брюки и пуховик. Она остановилась у гавани – полюбоваться на проходящую белую яхту, сверкающую в лучах рассвета. Прикрывшись рукой от солнца, Энни прочитала на борту название: «Горячая штучка». Что бы это значило? Владелец яхты – либо состоятельная праздная дама, либо мужчина, выставляющий напоказ свои фантазии. Или воспоминания.

Энни с улыбкой включила свет в «Смерти на заказ» и поздоровалась с Агатой.

– Прости, киса. Повар, который обычно готовит завтрак, смылся в Калифорнию.

Она поспешила к буфету. Когда кошка принялась уплетать еду, Энни включила кофеварку. Надо бы распаковать последние поступления…

– Энни! – утреннее спокойствие нарушил пронзительный крик. Раздались торопливые шаги. В магазин ворвалась Эллен Галлахер, заплаканная, с перекошенным лицом. – Кто-то забрал книгу. Утром я пришла на работу и нашла пустой чехол. Я обыскалась ее, но так и не нашла. Книга пропала. Пропала, пропала…

Бравый инспектор Хила Харрисон, в униформе цвета хаки и подпоясанной куртке с надписью «Полиция» на спине, осмотрела окно, выходящее в узкий проход, который вел в проулок. Рама была перекошена, защелка поднята. Опустившись на колени, Хила сунула голову внутрь, после чего поднялась и взглянула на Эллен Галлахер:

– Следов взлома не видно. Но кто-то явно передвинул стол, чтобы забраться внутрь. Вы держите окно запертым?

Эллен, одетая в тонкую хлопчатобумажную блузку и черную трикотажную юбку, вздрогнула и нервно сглотнула:

– Оно не закрывается. Я не могу его закрыть.

Энни взглянула на окно. Забраться внутрь было проще пареной репы. Ночью, когда в гавани пусто и все магазины закрыты, кто угодно мог залезть в окно.

– Хила, а камеры наблюдения что-нибудь засекли?

Холодные зеленые глаза Хилы просканировали тротуар. Затем она вздернула указательный палец:

– Они установлены так, что окно в них не попадает, но я все равно проверю. И отпечатки пальцев поищу, хотя опытные грабители обычно их не оставляют.

Энни сомневалась, что вор забрался в магазинчик с голыми руками. Даже погода располагала к тому, чтобы надеть перчатки. Она была уверена, что преступник методично расшатывал старую раму, пока та не распахнулась.

– Давайте войдем внутрь, – бесстрастным, как всегда, голосом произнесла Хила, – и послушаем, что мисс Галлахер может рассказать о пропаже.

В магазине стояла настоящая стужа, но окно нельзя было закрыть, пока Хила не проверила его на отпечатки. Ничего не нашлось. Все три женщины собрались у рабочего стола. Эллен, выжатая как лимон, говорила монотонно. Энни осмотрелась. Заметив в груде тряпья шерстяной платок, она подняла его и накинула на поникшие плечи подруги. Хила внимательно слушала, время от времени делая пометки в блокноте. Эллен рассказала о письме из дома престарелых, о давней маминой подруге, о том, как она перевела деньги за пересылку коробки, решила, что книга Агаты Кристи может оказаться ценной, и принесла ее Энни.

Энни тут же вспомнила радостный взгляд помолодевших глаз Эллен. Теперь они снова стали мутными и пустыми.

Хила осмотрела стол:

– Значит, книга была в розовом чехле. Помните, где вы ее оставили?

Эллен заторможенно обошла стол и указала под столешницу:

– Здесь, на внутренней полке, рядом с гроссбухом и коробкой для денег.

Узкое лицо Хилы не выражало ровным счетом ничего. Но Энни легко могла представить, о чем думает инспектор. Книгу стоимостью от ста до ста семидесяти пяти тысяч долларов оставили в столе, в магазине без сигнализации и системы видеонаблюдения, да еще и с незакрывающимся окном. Конечно, ночные патрули порой проходили здесь, посвечивая фонарями, но воровство на морском острове, куда попадали лишь по паромной переправе, не процветало. В окрестных деревнях случались кражи, а в летний сезон, с наплывом туристов, кое у кого пропадали колесные колпаки и мобильные телефоны, но из магазинов на променаде крали чрезвычайно редко.

Хила постучала ручкой по блокноту:

– Кто еще знал о книге?

Эллен задумчиво подняла руку и почесала щеку, затем стыдливо покосилась на Энни.

Та не удивилась. Эллен не упустила возможности похвастаться. Она была открытой и наивной, и вчера, во второй половине дня, любой мог заметить ее радостное волнение.

– Кому вы рассказали? – спросила Хила.

Худые плечи Эллен поникли.

– Я не думала, что это мне навредит, – печально призналась она. – О чем я вообще думала? Я так обрадовалась, что сразу решила написать Джинни. Тут зашла миссис Бенсон, и я выложила ей все как на духу. Нет, не все. Не было ни слова о разговоре с Энни. И я не собиралась говорить, сколько стоит книга. Никому не рассказала…

Хила перебила ее:

– Так, давайте-ка по порядку. Вы рассказали о книге нескольким посетителям. Кому?

Эллен вцепилась пальцами в края платка и плотнее укуталась в него.

– В полтретьего заходила Нэнси Бенсон. Она искала…

Хила снова перебила, на этот раз более мягким тоном:

– Для начала просто перечислите имена.

Эллен уставилась на инспектора своими блеклыми голубыми глазами:

– Нэнси Бенсон. Профессор Пикетт. Уолт Уиздом.

Всех троих Энни знала, пусть и не слишком хорошо. Люди, известные на острове. Нэнси Бенсон, скрытная женщина с лицом Моны Лизы и взглядом, обескураживающим посетителей, приехала недавно и работала в аптеке Морриса. Галантный, пожилой Уолт Уиздом был разведен и славился хорошо подвешенным языком и тягой к молоденьким девушкам. Профессор Келвин Пикетт, историк на пенсии, не упускал возможности блеснуть своими познаниями перед окружающими (два первых черновых варианта Декларации независимости написаны на пеньковой бумаге, Джон Адамс первым из президентов поселился в Белом доме, во Вторую мировую немецкие подлодки потопили у берегов Флориды двадцать четыре корабля и так далее).

– Вы сообщали о книге кому-нибудь еще?

Эллен отрицательно помотала головой.

– Что касается тех троих, с кем вы говорили…

Эллен захлопала ресницами. Она выглядела удивленной, слегка потрясенной и взволнованной:

– Неужели кто-то из них вломился в магазин и украл мою книгу?

Хила не стала спешить с выводами:

– Вариантов несколько. Это мог быть случайный вор в поисках небольшой суммы. Многие должны знать, что у вас нет кассового аппарата, который трудно взломать. Деньги тоже пропали?

Эллен взяла коробку, открыла и пересчитала тонкую пачку купюр, беззвучно шевеля губами:

– Все на месте.

Хила кивнула:

– Грабитель мог заметить книгу и решить, что она ценная, раз вы держите ее под прилавком. Или кто-то из ваших вчерашних покупателей сообразил, что книга может дорого стоить, и ночью вернулся за ней.

Эллен восхищенно уставилась на Хилу:

– Значит, вы можете ее вернуть? Как здорово! А скоро?

На обычно непроницаемом лице Хилы отразились удивление, тревога и жалость. Она открыла рот, но перевела дух, прежде чем ответить:

– Боюсь, выяснить, куда подевалась книга, будет непросто.

Возбужденная Эллен махнула рукой:

– Но вы же так быстро догадались, что преступник – один из них. Потрясающе! Разве нельзя просто выписать ордер и обыскать их дома? Книга наверняка где-то спрятана. Вы можете просто сказать им – тому, кто украл, – что все знаете и что лучше будет вернуть книгу мне.

– Мэм, то обстоятельство, что три ваших клиента узнали о существовании книги, не является основанием для выдачи ордера на обыск. Более того, – задумчиво добавила Хила, – у нас нет даже повода допрашивать их, не говоря уже о том, чтобы выдвигать обвинения. – Хила подняла руку и принялась загибать пальцы. – Я также не обнаружила следов взлома, и лишь ваши и миссис Дарлинг…

Энни позабавило то, что Хила назвала ее по фамилии, но не улыбнулась, понимая, что этого требует протокол.

– …показания свидетельствуют о существовании книги. Пустой чехол не может считаться доказательством, и, если верить вашим словам, к коробке из дома престарелых не прилагалось описи предметов. – Хила взяла паузу. – Таким образом, нет никаких подтверждений того, что книга принадлежала вам.

Надежда исчезла с лица Эллен. Она съежилась и в отчаянии посмотрела на Хилу:

– Хоть что-нибудь можно сделать?

Хила закрыла блокнот. В ее глазах читалась жалость, но ответ был сдержанным:

– Я составлю рапорт.

В комнате отдыха полицейского участка Энни взяла из автомата банку «Доктора Пеппера». При этом она краем глаза взглянула на висевшую слева карту острова, где подробно были изображены и северная оконечность с паутиной проселочных дорог, и центр, где располагались порт и деловой район, и юг с полями для гольфа и фешенебельными загородными домами вдоль петляющих улочек. Был там отмечен и променад со всеми магазинами, включая «Смерть по заказу» и «Сувениры» Эллен. Энни поставила банку на пластмассовый стол и уселась напротив Хилы.

Та положила в густой черный кофе две ложки сахара, размешала их и покачала головой:

– Энни, честно говоря, надежды нет. Билли сейчас на суде в Бьюфорте. Сегодня в слушаниях перерыв, и мне удалось до него дозвониться. Он говорит, что наше дело потерпит денек-другой. Когда он вернется, то побеседует с подозреваемыми в неформальной обстановке, спросит, рассказывали ли они о книге кому-нибудь еще или нет. Надо сделать вид, что мы просто ищем улики и свидетелей. Нельзя взять и прямо обвинить кого-то просто потому, что он заходил в магазин Эллен.

Энни рассердилась. Не на Хилу – та честно выполняла свою работу. На неизвестного грабителя, не пожалевшего сил, чтобы влезть в покосившееся окно и забрать книгу, способную изменить жизнь Эллен к лучшему. Книгу, благодаря которой она помолодела и обрела блеск в глазах. Лишить человека радости – худшая из краж.

Хила продолжила:

– Я чуть не разрыдалась, когда она сочла меня чуть ли не гением сыска лишь из-за догадки о том, что вором был один из посетителей, и предположила, что проще всего пойти к вору, кем бы тот ни оказался, и попросить вернуть книгу. – В голосе Хилы слышались недоумение и жалость. Ее привычный официальный тон не изменился, но было видно, что она расстроена. – Она как ребенок. Многие пятилетние дети и то сообразительнее.

Энни собралась было сделать глоток газировки, но рука застыла на полпути ко рту.

– Проще всего.

Повисла пауза. Хила уставилась на Энни:

– Энни, серьезно?

Энни быстро поднесла банку к губам и глотнула, поперхнувшись сладкой газировкой, которую одни горячо любят, а другие страстно ненавидят.

Хила выпрямилась и развела плечи:

– Даже не думай. Этой уловке уже сто лет.

Энни удивленно посмотрела на нее. Хила лишь недавно увлеклась детективной литературой, о чем Энни прекрасно знала, – но, несмотря на это, уверенно отвергла предложенный ей способ давления на подозреваемого.

Хила не сводила с Энни глаз.

– Месяц назад, – добавила она, – на собрании Клуба любителей детектива рассказывали историю о том, как сэр Артур Конан Дойл отправил одному уважаемому господину записку со словами: «Все открылось. Беги». Тот скрылся на следующий день. Хенни сказала, что этот же трюк приписывали Марку Твену. По-моему, Твен, с его изощренным чувством юмора, подходит больше. Как бы то ни было, история давняя и никто не помнит, кто в ней участвовал. Так что ты меня не проведешь.

Энни пожалела, что не умеет убедительно лгать. Муж и свекровь уверяли, что по ее лицу, как по карте, смог бы сориентироваться даже слепой крот. Она подняла банку «Доктора Пеппера», словно провозглашала тост:

– Ты права, я об этом подумала.

Хила по-прежнему смотрела на нее недоверчиво своими зелеными глазами.

– Ты права, – дружелюбно произнесла Энни. Вбив себе что-нибудь в голову, Хила цеплялась за это, как ракушка за портовую сваю. – Ничего не выйдет, – улыбнулась она.

Ответной улыбки не последовало.

– Энни, даже не пытайся никого прижать к стенке. Ну договоришься ты о встрече, возможно, попросишь Эллен посидеть с камерой в укромном месте. Увидишь, кто клюнет, и сделаешь фото: будет что показать Билли. Но каждому из этой троицы есть что терять, даже если их возьмут с поличным. За сотню тысяч люди на многое способны. А если кто-то из них психопат или сумасшедший поклонник, которому просто хочется пялиться на автограф Агаты Кристи и злорадствовать над теми, у кого такой книги нет? Брось эту идею.

Энни погладила Агату.

– Хила меня совсем за дурочку держит?

В камине плясали языки пламени. В «Смерти по заказу» было по-зимнему тепло и светло. От кружки с горячим шоколадом на буфете поднимался пар.

Агата извернулась и куснула Энни. Та отдернула руку.

– И ты, мое кошачье величество?

Непостоянная и непредсказуемая кошка заурчала и потерлась о ногу Энни.

Облокотившись на буфет, Энни потягивала горячий шоколад. Хила была права, уловка старая, но ведь она могла подействовать. Любой, у кого есть секреты, боится, что их раскроют. Хила предупредила, что каждому из троих клиентов Эллен было что терять. Верно. Но в этом заключалась также их слабость. Разумеется, встречаться один на один с вором – глупо и опасно. Энни не собиралась устраивать встречу в духе «приходите в полночь к склепу».

Энни была умнее. Она решительно проследовала вместе с кружкой в кладовую и села за компьютер. Просмотрела несколько сайтов, нашла то, что искала, и сделала заказ с доставкой на завтра. Выключив компьютер, она прикинула, что нужно сделать до завтрашнего дня. Надев пальто, Энни погасила свет и направилась к выходу.

Агата с любопытством семенила за ней. Обычно хозяйка проводила зимние вечера по-другому. Остановившись у кассы, Энни взяла из миски с кошачьими игрушками коричневую, начиненную кошачьей мятой мышку и бросила на пол.

Агата тут же метнулась за игрушкой.

Энни вышла на улицу, заперла дверь и быстрым шагом пошла по променаду, стуча каблуками. Времени любоваться гаванью не было. По пути к машине в голове возникали все новые идеи. Надо найти легкодоступное место. Преступник будет готов к ловушке. Где он точно не станет ждать засады? Энни уселась за руль.

– О! – воскликнула она, когда сообразила. – Есть!

Включив зажигание, Энни дала задний ход, развернулась и поехала к побережью.

Заказа пришлось ждать до вечера четверга. Грузовик подъехал к черному ходу «Смерти по заказу». Получив коробку, Энни поспешила внутрь, поставила ее на рабочий стол, разрезала липкую ленту, открыла крышку и извлекла содержимое, завернутое в пузырчатую пленку. Спустя секунду в ее руках оказалась маленькая видеокамера на батарейках. Через минуту таймер был установлен на завтрашнее утро. После включения камера должна была работать, пока не кончатся батарейки.

Энни нравилось, как выглядит зимний берег на закате, как золотится в бледных лучах солнца морской овес. Дойдя до конца променада, она закуталась в пальто. Ее одиночества не нарушал никто, даже выгульщики собак. Волны ласково накатывали на берег, оставляя за собой серую пену. Энни прошла по песку к вышке спасателей, выбрала место под перекладиной и намазала его клеем. Затем прикрепила похожую на улитку пластмассовую камеру и подождала, пока клей не схватится. Отступив на шаг, она кивнула с довольным видом. Камеру нельзя было заметить, если не искать специально.

По дороге в город Энни радовалась собственной находчивости. Солнце еще не зашло. До наступления темноты оставался час – времени достаточно, чтобы поужинать у Паротти. Затем ей предстояло найти телефонную будку и сделать три звонка. А можно было просто погулять по городу, пока не закроются магазины.

Так она и поступила.

Аптека Моррисона втиснулась между отелем «Русалка» – старейшей гостиницей острова, простой, недорогой и любимой уже несколькими поколениями постояльцев, – и закрытой на зиму сувенирной лавкой. Энни вошла в аптеку, поглазела на прилавок с разложенными шоколадками и притворилась, что никак не может выбрать, пока предыдущая посетительница – Хэзел Кэри – оплачивала покупки.

Отойдя от кассы и обернувшись, Хэзел воскликнула:

– Энни Дарлинг! Сколько лет, сколько зим!

Хэзел нравилась Энни, но каждая встреча с ней была сродни урагану. После громкого обмена любезностями и обещаниями когда-нибудь пообедать вместе или сходить за покупками в «Саванну» Хэзел подхватила сумки и удалилась. Взяв три шоколадных батончика с клубничной начинкой, Энни подошла к кассе.

– Нэнси, как дела? – Она положила батончики на прилавок. – Я видела тебя на променаде пару дней назад. Каким ветром тебя туда занесло?

Гавань, где стояли прогулочные яхты, находилась на юге острова, а паромная пристань и центральная улица – Мейн-стрит – на западе, посередине острова.

Нэнси уставилась на нее холодными голубыми глазами. Овальное, обрамленное золотистыми волосами лицо оставалось безмятежным.

– На променаде?

– Во вторник, кажется.

– Может быть. – Голос Нэнси был не по-женски низким. Голубые глаза ни разу не моргнули. – Это все?

– Да, благодарю.

Нэнси пробила покупку, сложила шоколадки в маленький полиэтиленовый пакет, все с тем же безучастным видом, и протянула пакет Энни.

Та дружески улыбнулась:

– Заходи как-нибудь. У нас много новых книг. У тебя есть любимый автор?

Нэнси слегка удивилась, но ответила:

– Ли Смит.

– Отлично расходится.

Нэнси промолчала.

Повисла неловкая пауза. Энни снова выдавила из себя улыбку и вышла.

Келвин Пикетт выглядел рассеянным, витающим в облаках. Держа в пухлой руке перьевую ручку, он разглядывал каменный бюст Покахонтас в углу.

– Профессор Пикетт?

Пикетт выглянул из-за горы книг на обшарпанном деревянном столе, стоявшем в помещении Островного исторического общества, и не сразу сообразил, кто перед ним.

– Так-так, я вас знаю. Дарлинг. Энни Дарлинг. У вас магазин на променаде. Люблю эти переиздания книжек о Лили Ву. Понимаете, о чем я? – И, не давая ей ответить, он продолжил: – Удивительное дело. Первый сыщик-китаец в американской литературе. Те, кто видит в ней лишь помощницу Джанис Кэмерон, ничего не смыслят. Лили – вот кто думает за двоих. А в нескольких книгах серии есть поразительные описания Гавайев середины века. Автор – удивительная женщина. Жизнь у нее выдалась печальная, но это часто случается с талантливыми людьми. У вас впечатляющий выбор литературы. Куда интереснее, чем эти древние фолианты. – Профессор похлопал по стопке книг и пристально посмотрел на Энни. – Что привело вас в мое пыльное царство? – Словно иллюстрируя свои слова, профессор Пикетт чихнул, едва успев прикрыть рот рукавом. – История, по сути, – это большая гора пыли. Я вот изучаю весьма занятную брошюру о «Мести королевы Анны». Теперь, когда останки этого корабля обнаружили, мы куда больше знаем о Черной Бороде. Эдвард Тич, так следует его называть. Тот еще разбойник. Вместе со Стидом Боннетом держал в страхе здешние края. Другое дело Уильям Пенн: плавал в одно время с ними, но чести и достоинства не терял. Такими они были, такими и останутся в анналах истории. – Пикетт резко встал, выпрямившись во весь свой скромный рост, не достигавший даже пяти с половиной футов. – Чем могу быть полезен этим зимним вечером?

Энни выдала первое, что пришло в голову:

– Хотела поинтересоваться, не заходили ли вы в мое отсутствие.

Тусклые карие глаза профессора быстро заморгали.

– К вам в магазин? Да вроде нет. Я, конечно, порой забываю, куда иду, но к вам точно не попадал. Но скоро загляну. Люблю, знаете ли, рыться в подержанных книгах. Вдруг какую редкость откопаю? Конечно, прижизненное издание рассказов Эдгара По вы и сами не пропустите, но за погляд денег не берут.

В помещение вдруг ворвался холодный воздух. У Энни по спине побежали мурашки. С копной седых волос и аккуратными белыми усами, в помятом твидовом пиджаке, Келвин Пикетт выглядел типичным ученым. Лицо добродушное, почти ангельское. Но что, если он забавлялся, подшучивал над ней?

Энни твердо посмотрела на него:

– Я помню, что вам нравятся загадочные истории из прошлого. – Энни быстро перебрала в уме подходящие книги. – Не хотите приобрести первое издание «Большого черного канбы» Констанс и Гвенит Литл? В хорошем состоянии. Двадцать долларов, и книга ваша.

Профессор задумчиво поджал губы:

– Годится. Завтра же зайду и заберу.

Офис фирмы «Уиздом инвестментс» занимал просторное помещение на нижнем этаже дома Уолта Уиздома, раньше служившее столовой. Построенный еще до Гражданской войны дом располагался в квартале от Мейн-стрит. Уолт получил его в наследство от бабушки. Первый этаж был высоким, и ко входной двери, защищенной от непогоды портиком, вела лестница. Прихожая теперь служила приемной для клиентов. Жилые комнаты располагались на втором этаже.

Энни взбежала по ступенькам. На часах было без четверти пять – поздновато для визита, но Энни не сомневалась, что Уолт ее примет. Хотя «Смерть по заказу» приносила ей сущие гроши, Макс, ее муж, и Лорел Ротке, его мать, были сказочно богаты, и Уолт об этом прекрасно знал.

Она вошла в уютную прихожую, где над маленьким георгианским столиком из мрамора висело позолоченное бронзовое зеркало. Прекрасно сохранившийся паркет из сосны был ровесником дома. На второй этаж вела изящная лесенка.

В дверном проеме, слева от Энни, появился Уолт: шести футов росту, с густой каштановой шевелюрой и бакенбардами а-ля братья Тарлтоны из «Унесенных ветром», с волевыми чертами лица и полными губами – он считал себя неотразимым красавцем. Взгляд Уолта и тон, которым он произнес приветствие, были оценивающими.

Энни сдержанно улыбнулась:

– Моя подруга хочет выгодно вложить деньги, и я пообещала ей выяснить, как это можно сделать.

Уолт сделал небольшой поклон:

– Разумеется. Входите.

Он впустил ее в офис. Стены были бледно-голубыми, как и во всех остальных комнатах. Алые бархатные гардины обрамляли высокие, до потолка, окна. Необъятных размеров стол из красного дерева был завален бумагами. В неоклассическом камине, на котором возвышались две китайские вазы, плясал огонь.

Уолт обходительно усадил Энни на стул с резной спинкой, поддерживая ее за руку.

– Подруга, значит?

Энни кивнула и изобразила на лице легкий восторг.

– У нее никогда не водилось денег, но нашлась вещь, которую можно продать тысяч за сто пятьдесят.

Уолт кивнул и сложил руки так, что кончики пальцев соприкасались.

– Другие вклады у нее имеются?

Энни помотала головой:

– Вообще никаких сбережений.

Она внимательно смотрела на Уолта. Не слишком ли безрассудно она поступает? Возможно. Но злость жгла ее изнутри. Эллен так радовалась, уже предвкушала, как вылечит свои глаза, но эту радость у нее отняли.

– Гм… Возможно, ей подойдет страховая рента. Или паевой фонд со стабильной доходностью. – Уолт добродушно улыбнулся. – Честно говоря, я этим не занимаюсь, но передайте ей в любом случае.

Он встал.

Энни тоже поднялась, подавила желание ответить: «И на том спасибо» – и направилась к выходу.

Широкая теплая ладонь тронула ее за руку.

– Выпить на дорожку не желаете?

Энни обернулась. Что это еще за намеки?

– Спасибо, Уолт, но у меня дела.

Она быстро подошла к двери и вышла на крыльцо. Уолт последовал за ней:

– Уже почти стемнело. Дороги на острове небезопасны, фонарей мало. Будьте осторожны.

Слова Уолта не давали Энни покоя до самой машины. Его басовитый голос звучал ровно, но не было ли в нем ехидства или угрозы?

Но Уолт предупреждал не зря. Видно было плохо, очертания отдаленных предметов стали неясными, неразличимыми. Энни припарковалась у ресторана «Паротти», чтобы как следует поужинать.

Черное бархатное покрывало ночи опустилось на маленький торговый квартал. В небе слабо поблескивали звезды, редкие уличные фонари почти не давали света. Энни пришлось привыкать к темноте, когда она покинула теплый зал «Паротти», вдоволь насытившись мясом в остром соусе с луком и тертым сыром. Хозяин, Бен Паротти, ростом чуть выше карлика, владел, помимо ресторана, магазином рыболовных снастей. Он радушно принял Энни.

Напоследок он сказал: «Вы с Максом нас подводите. Почему бы нам всем не развеяться, не повеселиться?» Энни была бы рада разделить с Беном то, что ей предстояло, и прогнать его зимнюю хандру. Быстро шагая, она добралась до конца Мейн-стрит, где стояла старомодная телефонная будка. На променаде не было ни души. Колкий морской ветер принес с собой не только февральскую стужу, но и влажность. Энни вздрогнула и еще больше ускорила шаг. Будка оставалась такой же, какой ее помнила Энни. Старое дерево, перекошенная, незакрывающаяся дверь. Она взялась за холодную мокрую ручку, потянула ее. Дверь открылась лишь наполовину, но Энни смогла протиснуться внутрь. Лампочка внутри давно не работала – пришлось воспользоваться авторучкой со встроенным фонариком, чтобы подсветить помятый телефон. Выложив мелочь на полочку, Энни бросила несколько монет в аппарат и набрала номер.

– Алло, – раздался низкий голос Нэнси, ни дружелюбный, ни враждебный.

Энни перевела дух и прошептала в трубку:

– Тебя видели во вторник. Я знаю, что книга у тебя. Она нужна мне. Принеси ее к посту спасателей у южного павильона на пляже. Завтра к десяти утра. Оставь книгу там, или я сообщу в полицию.

Она сбросила звонок.

Автоответчик Келвина Пикетта поприветствовал ее весьма красноречивым сообщением: «Как сказано у Кэрролла, „кто же я“? Вот это головоломка! Ответ можете предложить после сигнала».

Несмотря на серьезность своей задачи, Энни улыбнулась. Однако остроумные люди зачастую оказываются весьма изобретательными обманщиками. Прошептав в трубку слова угрозы, Энни, как и в первый раз, сбросила звонок.

Скормив аппарату еще несколько монет, она набрала последний номер. Спустя несколько гудков также сработал автоответчик. Энни была уверена, что Уолт Уиздом дома, но он, вероятно, игнорировал звонки с неизвестных номеров. На то, чтобы озвучить угрозу, ушло лишь несколько секунд.

Дороти Ли, их гиперактивная белая кошка, внимательно следила, как Энни разводит огонь в камине. Поддав воздуха из мехов, Энни закрыла камин решеткой и уселась на диван, любуясь пляшущими языками пламени. Не успела она подложить под спину подушку, как зазвонил ее мобильник. Энни обрадовалась. Звучала мелодия, которую она выбрала специально для звонков от Макса, – первые аккорды «Anything Goes»[32] Коула Портера.

Они заговорили одновременно. Энни восхищенно выдохнула:

– Ты видел Рори Макилроя?!

Ей было завидно. Она была ярой поклонницей этого ирландского гольфиста со времен его первой победы на турнире серии «Мастерс».

В певучем голосе Макса проскользнул шутливый упрек:

– Лучше бы ты своим мужем так восхищалась.

Энни рассмеялась в ответ:

– Вот выиграешь «Мастерс» – тогда и поговорим! Как он играет? – Она поуютнее устроилась на диване и усадила Дороти Ли на колени.

– Три берди[33] подряд. Если я…

Энни с улыбкой слушала рассказ Макса, радуясь, что тот не скучает.

– …но хватит обо мне, – закончил он. – Как у тебя дела?

– Нормально, – беззаботно ответила Энни. – У нас тут ограбление века.

– На острове?! – изумился Макс.

Энни вкратце рассказала о находке и утрате Эллен, упомянув о трех подозреваемых.

– …Так что я позвонила каждому.

– Ты серьезно считаешь, – скептически произнес Макс, – что вор послушно прибежит на пляж к десяти?

– Вряд ли. Но если вдруг камера засечет хоть одного из них, я узнаю, с кого начинать. И потом, что я теряю, кроме денег за покупку и доставку?

– Действительно. – Макс говорил мягко, а значит, явно считал, что жена попусту тратит время. – Когда я вернусь, составим описание книги и разошлем его в нужные места. Так надежнее.

– Даже если книга найдется, как мы докажем, что она принадлежала Эллен?

– Возьмем показания у того, кто отправлял ее из дома престарелых.

– Ты говоришь, как Перри Мейсон. Но твой план и правда лучше моего, – расщедрилась на похвалу Энни. – Ладно, если кто-нибудь попадет на камеру, я позвоню. Сфотографируй для меня Рори! Не скучай… болей за Рори… люблю тебя!

Окончив разговор, она с улыбкой обратилась к кошке:

– Дороти Ли, твой любимый человек вернется через четыре дня.

Если все сложится удачно, личность вора к тому времени станет известна. Может, телефонные угрозы и не подействуют, но тот все равно даст о себе знать. Если ты украл книгу стоимостью более ста тысяч долларов и неизвестный сообщает, что видел тебя, ты уж точно не станешь залегать в зимнюю спячку.

Встревоженный вор может отнести книгу к вышке спасателей прямо сегодня. Надеть перчатки, завернуть книгу в газету и положить на скамейку, предварительно убедившись, что рядом никого нет. Камера включится только утром. Но поимка преступника была для Энни делом второстепенным. Важнее было вернуть книгу Эллен, сделать так, чтобы подруга вновь стала счастливой.

При наихудшем развитии событий вор может попросту выкинуть книгу в океан. Или припрятать ее и упорно все отрицать. Ладно, попытка не пытка. Если книгу не удастся вернуть, ничего не поделаешь. Энни сонно моргнула. «Попытка не пытка», – повторяла она про себя. Надо бы перечитать Сару Кодуэлл. Будь Энни такой же находчивой, как Сара, она бы придумала способ получше. Вот, например, Макс предложил отличную идею…

Согретая теплом от камина, Энни расслабилась. На часах было всего девять вечера – слишком рано, чтобы укладываться. Она перебрала стопку еще не читанных книг на журнальном столике. «Хищник» Дженис Гейбл Бешман, «Собиратель кожи» Джеффри Дивера, «Червонная королева» Рис Боуэн, «Оседлавшие бурю» Эда Гормана. Она протянула руку…

Скрип.

Энни обернулась в сторону прихожей и кухни.

Повеял прохладный ветерок – так, будто открылась задняя дверь. Одна из петель, помнила Энни, нуждалась в смазке. Энни еще не заперла двери на ночь, – как и большинство островитян, она оставляла их открытыми, когда была дома. Но не могло же ей почудиться…

В дверном проеме стоял Келвин Пикетт. В черной шапке, черном свитере, черной куртке, черных брюках, черных кроссовках. Правая рука была засунута в оттопыренный карман куртки.

От испуга Энни вытаращила глаза. Напряглась, задержала дыхание. Их взгляды встретились. Пикетт шагнул в гостиную.

Она ни разу не видела его без привычной копны седых волос. Сейчас на профессоре была вязаная морская шапочка. В круглом лице не было ничего ангельского. Как осторожный боксер, он балансировал на ногах, выискивая цель тусклыми карими глазами.

– Я был прав.

– Правы? – переспросила Энни и тут же поняла, что допустила ошибку. Надо было вскочить и возмущенно спросить, что он тут делает, изобразить искреннее недоумение: «Я не слышала, как вы постучали».

– У вас очень выразительное лицо. Интересно за ним наблюдать, – холодно сказал профессор. – Вы были напуганы, хотя причин бояться меня не было, если только не вы оставили сообщение на моем автоответчике. Значит, Эллен показывала вам книгу.

Энни едва дышала. Келвин спокойно признался в краже. И к чему этот черный наряд? Зачем он пришел?

– Что вам надо?

– Хочу добиться от вас молчания. – Он вынул руку из кармана, непринужденно достав иссиня-черный пистолет. – Эллен рассказала мне, как открыла коробку счастья и ее жизнь перевернулась за считаные минуты. Там оказалась старая книга, которая кое-чего стоит. – Пикетт весьма точно сымитировал тонкий голос Эллен. – Я чуть в обморок не хлопнулся, когда узнал, сколько тысяч стоит она. – Он подошел ближе. – Эллен в этом не разбирается. Я скажу, что у меня была такая же книга, и ей нечего будет возразить. – Профессор вещал довольным тоном. – Предположим, я наткнулся на нее в коробке со старыми книгами, которую где-то купил. Мне нравилось обладать такой ценной вещью, разглядывать дарственную надпись. Но потом я захотел посмотреть мир и решил расстаться со своим сокровищем. – Пикетт ехидно улыбнулся. – Вот история о книге, которую я бережно хранил много лет. Как она вам?

Энни сосредоточенно смотрела в дуло пистолета. Если он выстрелит, ей не увернуться. Слишком близко.

– Ну а Эллен, вероятно, открыла коробку незадолго до моего прихода и в тот момент не знала, что книга ценная. Но она успела это выяснить. Как? У нее даже кассового аппарата нет, не говоря о компьютере. Значит, у кого-то спросила. У кого же? – Проницательные карие глаза профессора блестели. – Поблизости был лишь один человек с нужными познаниями. Поэтому я сразу понял, кто звонил на автоответчик. Не важно, видели вы меня или нет. Важно, что вы догадались. Трудно продать книгу, если оценщики и коллекционеры в курсе, что она краденая. Болтовне Эллен никто не поверит. А вот знающему человеку вроде вас…

Он взмахнул пистолетом:

– Поднимайтесь!

Губы Энни пересохли, к горлу подступил ком. Она медленно встала. Убежать невозможно. Пикетт стоял совсем рядом и уверенно держал пистолет. Если Энни бросится на него… он выстрелит, и для нее все закончится жаркой агонией. Вернувшись домой, Макс обнаружит окоченевший, покрытый запекшейся кровью труп. Ингрид в отпуске, и никто не обратит внимания, что книжный магазин закрыт несколько дней. Никто не придет ее проведать, а если и придет, будет уже поздно. Нужно выпутываться самой, чтобы Максу не пришлось потом созерцать ее тело на сосновом паркете. Он поймет, что убийца – один из клиентов Эллен, но ей от этого будет уже ни тепло ни холодно. Нужно что-то предпринять.

– А вдруг, – презрительно проговорил Пикетт, – вы надеялись сами продать книгу, если бы я принес ее на пляж? Ваш муж богат, как и все ваше семейство. Поездки в Париж, сафари в Африке. Я читаю светскую хронику в газете, – с завистью произнес он. – И знаю, что ваш муж сейчас в Пеббл-Бич. Весь местный гольф-клуб сейчас там, наслаждаются роскошными полями. А вот я никогда не мог позволить себе такое дорогое хобби. Продам книгу и тоже стану разъезжать по свету. Я ее продам, не сомневайтесь. И вы мне не помешаете. Я всю жизнь был беден. Говорил всем, что я профессор на пенсии. Профессор! Достойное звание. Знаете, кем я был на самом деле? Младшим преподавателем. Работал на полставке. Ублюдки на постоянке со мной даже не здоровались! Дерьмом меня считали. Я кочевал из колледжа в колледж, пока меня вообще не перестали нанимать. Знаете, сколько мне сейчас платят за то, что я сижу в этой каморке с коллекцией бесполезных исторических бумажек? Тысячу долларов в месяц. Попробуйте прожить на них!

– Келвин, прошу вас, уходите.

Его полные губы расплылись в злобной ухмылке.

– О, богатенькая дамочка приказывает плебею удалиться! Осторожнее со своими желаниями, ведь чем раньше я уйду, тем раньше вы будете мертвы.

В гостиную вновь проник ветерок.

Энни почувствовала холод. Или над ней уже навис призрак смерти?

В дверном проеме бесшумно появился стройный силуэт. На Энни предупреждающе посмотрели зеленые глаза Хилы Харрисон. Инспектор тоже была одета в черное – свитер, брюки, кроссовки. Рыжие волосы укрывала черная шапочка.

Ни один мускул не дрогнул на лице Энни. Нельзя было выдать Хилу. Та держала в правой руке веревку.

Энни переполняло чувство благодарности. Во время беседы в участке Хила уговаривала Энни не расставлять ловушку для преступника и, должно быть, не поверила, что та послушается ее. Вероятно, она последовала за Энни на пляж, к посту спасателей, обнаружила камеру и поняла, что было задумано. А если Хила о чем-то догадывается, то прорабатывает версию до конца. Видимо, она установила за Энни постоянное наблюдение и ждала снаружи, когда появился Келвин Пикетт. После того как Пикетт вошел в дом, Хила известила других полицейских.

Хила притронулась указательным пальцем к губам, а затем быстро постучала всеми пальцами по большому.

«Говори. Говори. Говори». Энни должна была заговаривать Келвину зубы.

В дверях появилась еще одна фигура. Крупный, мускулистый инспектор Лу Пирелли при полном обмундировании. Он осторожно крался, держа в руках пистолет и не сводя глаз с Келвина. Пикетт все равно представлял опасность. Заметив полицейских, он вполне мог открыть огонь. Хорошо, если Лу успеет выстрелить на упреждение. А если не успеет и либо он сам, либо Хила пострадают, виновата будет Энни.

Она не сводила с Келвина глаз:

– Зачем вам так рисковать? Уходите, и…

Келвин резко отвел взгляд, словно увидел что-то за спиной Энни.

Что?

Она сообразила, но поздно. Позади нее на стене висела картина в застекленной раме. В стекле отражались комната, свет лампы, Энни, Келвин и часть коридора, где стояли Хила и Лу.

Келвин в три шага подскочил к ней, схватил за руку и развернул лицом к двери. Прикрываясь Энни, как щитом, он прижал дуло пистолета к ее шее.

Хила шагнула вперед. Лу тоже сдвинулся с места, не опуская пистолета.

– Стойте, где стояли. Бросьте оружие, – замогильным голосом прохрипел Пикетт.

Хила замерла. Веревка в ее руке раскачивалась. Лу тоже остановился, прикидывая расстояние между собой и Пикеттом.

Энни сумбурно оценивала ситуацию. Все остановились… стол… пистолет Лу… Келвин может вывести ее на улицу и скрыться… а может перебить всех… это будет ее вина… пистолет Лу кажется таким огромным… он отличный стрелок… надо отвлечь Келвина… кроме нее, некому… она когда-то играла в театре… Элейн Харпер в «Мышьяке и старых кружевах»… Джуди Бернли в «От девяти до пяти»…

Энни пошатнулась, расслабила все мышцы и, обмякнув, со стоном сползла на пол, как делают испуганные женщины в театре и кино.

Ее оглушил грохот выстрелов, многократно усиленный эхом. Запахло порохом.

Раздался сдавленный стон. Келвин бросился на пол, увлекая Энни за собой.

По полу застучали шаги. Кто-то закричал:

– Хватайте его! Держите!

Энни почувствовала сильный удар под дых. Освободиться никак не получалось, невысокий Пикетт был удивительно тяжелым. Наконец Келвин отпихнул Энни и вскочил на ноги. Махнув левой рукой, он пнул подбежавшую Хилу и метнулся за пистолетом, лежавшим в нескольких футах. Из раны на правой руке хлестала кровь. Путь ему преградил Лу, использовав пистолет как тупое орудие.

От удара по голове Келвин рухнул как подкошенный.

Энни ждала на променаде. Все было хорошо, светило солнце, море было спокойным, над гаванью летали чайки. Многообещающий день. Энни взглянула на часы. Вчера ей сказали, что арестованный по целому ряду обвинений Келвин Пикетт жил в однокомнатной квартирке, в старом доме на севере острова. Сколько времени можно обыскивать такое маленькое жилище? Хила сообщила ей о том, что получила ордер на обыск, больше двух часов назад.

Тут инспектор Харрисон появилась из-за угла – как всегда, спортивная и подтянутая, в форме цвета хаки. Она шла с высоко поднятой головой, но ее узкое лицо было мрачным. Остановившись в футе от Энни, она разочарованно покачала головой.

Энни выпалила:

– Вы везде…

– Везде. Обыскали каждый дюйм. Даже сиденья из его машины вытащили. – Хила поморщилась. – Нашли дохлую мышь. И больше ничего. Странно.

– Где же он спрятал книгу?

Хила задумалась:

– Он не ожидал засады, когда пришел к тебе. Значит, прятать книгу не было смысла. Он не отправлял посылок самому себе, ячейки в банке у него тоже нет. Никто из его знакомых ничего у него не брал, а врать им незачем: все эти люди хорошо нас знают и не станут прикрывать обвиняемого в покушении на убийство, захвате заложников и сопротивлении аресту. Значит, – подытожила Хила, – книга там, где он ее оставил. Но, – она развела руками, – найти ее мы не можем.

Энни не стала уточнять, насколько тщательными были поиски. Она хорошо знала инспектора. Та всегда выполняла свою работу внимательно, дотошно и методично.

– Шкафчик в историческом обществе мы тоже обыскали. Нашли полбутылки бурбона. Мне показалось, что у Джейн Корли случится истерика…

Энни знала Джейн Джессоп Корли, председателя общества, – высокую, тощую даму с седыми и жесткими, как пакля, волосами, высокомерную и напрочь лишенную чувства юмора. Знакомство, которое не назовешь приятным.

– …И я спросила ее, – в зеленых глазах Хилы сверкнул озорной огонек, – есть ли у общества запасы бурбона. Видимо, Пикетт попивал его за работой. Джейн шутку не оценила и приказала мне забирать улики и выметаться. Она явно пожалела о том, что пустила меня в кабинет.

Энни решила, что Келвин Пикетт считал унизительным для себя пользоваться таким простым шкафчиком, пригодным для хранения разве что бутылки виски. Она вспомнила, как он сидел за старым деревянным столом с грудой книг…

Путь им преградила разъяренная Джейн Корли:

– Кто дал вам право врываться сюда?! Он был обычным сотрудником, и я уже разрешила проверить его шкаф! Немедленно покиньте…

– Мэм, – бесстрастно произнесла Хила, – вот ордер, согласно которому я имею право обыскать здание целиком. Если вам хочется быть арестованной за противодействие служителям закона, я с радостью провожу вас в участок, после чего продолжу выполнять свои обязанности.

Джейн подбоченилась и сложила руки на груди:

– Ладно. Но только попробуйте что-нибудь повредить! Я буду жаловаться!

Энни указала на стол справа от входа:

– Проверим те книги.

Джейн проследовала за ними к столу и встала рядом, вытянув шею и кривясь от злости.

Хила Харрисон положила на край стола набор для снятия отпечатков пальцев. Открыла крышку, достала резиновые перчатки, надела их. Обошла стол по кругу, взяла книгу в кожаном рассохшемся переплете, посмотрела на Энни.

Та тоже обошла стол, нагнулась и отрицательно помотала головой.

Одна книга, две, три…

На четвертой была кричащая суперобложка с изображением женщины с запрокинутой назад головой. Женщину душили руки в перчатках.

Не очень-то подходит для исторического труда.

– Сними обложку.

Хила аккуратно стянула помятую суперобложку, под которой оказалась другая – белая, с черно-белым портретом Эркюля Пуаро, в костюме, галстуке и гамашах, с котелком и перчатками в правой руке и тростью в левой.

– Она! – возликовала Энни.

Неудивительно, что Келвин посмеивался над ней. Когда Энни пришла сюда, книга лежала прямо перед ней.

– Все книги – собственность исторического общества! – Вне всякого сомнения, Джейн Корли уже прочла в газете о пропавшей книге стоимостью десятки тысяч долларов. Заполучив эту книгу, она могла бы прославить историческое общество. – Вы не докажете, что это чужая книга!

Энни указала на книгу:

– Видите пленку?

Джейн присмотрелась.

– Хила, сними отпечатки с пленки, – сказала Энни. – Там должны быть и мои, так как я обернула книгу в пленку. И отпечатки Эллен, которая убирала ее в вязаный чехол. К тому же, – Энни не без удовольствия приврала, – показания сотрудников дома престарелых, где жила прежняя владелица, докажут, что книга принадлежит Эллен Галлахер.

В «Смерти по заказу» прозвонил дверной колокольчик. К кассе подбежала Эллен Галлахер, тараща глаза за толстыми линзами очков.

– Энни, я только что узнала! – дрожащим голосом прошептала она. – Книга ушла за сто семьдесят тысяч! – Эллен потянулась и крепко пожала Энни руку. – Благодаря тебе.

Меган Эбботт

МАЛЕНЬКИЕ

Меган Эбботт родилась в штате Мичиган, неподалеку от Детройта. Окончив Мичиганский университет, она получила степень по английской и американской литературе в Нью-Йоркском университете. Меган Эбботт – автор нескольких романов, среди них «Дамка», «Песня – это ты», «Слегка умри», «Зарой меня поглубже», «Конец всего», «Как ты смеешь», «Горячка», а также ряда научно-популярных работ. В 2008 году за роман «Дамка» Эбботт получила премию «Эдгар» как автор лучшей книги в мягкой обложке, а также премию «Барри» как автор лучшего романа в мягкой обложке. «Нью-Йорк таймс», журнал «Пипл» и еженедельник «Энтертейнмент уикли» называли «Горячку» одной из лучших летних книг. Эбботт преподавала в Нью-Йоркском университете и в Университете штата Нью-Йорк. В 2013–2014 годах Эбботт преподавала литературу в Университете Миссисипи по программе имени Джона Гришема. Эбботт – обладательница многих литературных наград, в том числе трех премий «Эдгар», премии имени Ширли Джексон, Книжной премии «Лос-Анджелес таймс», британской литературной премии «Фолио».

По ночам звуки из каньона менялись и перемещались. Казалось, с каждым эхом бунгало приподнимается, стены часто и тяжело дышат. Сразу после двух она просыпалась, глаза жгло, словно в них посветили фонариком.

Потом она слышала звук. Она слышала его каждую ночь. Легкий стук, словно за стеной бился зверек. Так ей казалось. Вспоминался случай из детства: однажды в погреб попал опоссум. Несколько недель все слышали шорох, но опоссума нашли, лишь когда от стен пошел запах.

«Это не маленькие, – твердила она себе. – Это не они».

Потом раздавался всхлип, и она пугалась. Ведь это всхлипывала она, от страха.

«Не боюсь. Не боюсь. Не боюсь».

Началось все четыре месяца назад, в день, когда Пенни впервые попала в Кэньон-Армс. Шоколадные и розовые фасады, высокие арочные окна, стеклянные двери, мощенный плиткой дворик в объятиях эвкалиптов, олив, перечных деревьев и миниатюрных финиковых пальм – не жилье, а мечта.

«Так и должно быть в Голливуде», – подумала Пенни. Таким она представляла Голливуд с самого детства – образ, смонтированный из снимков в киножурналах. Кей Френсис[34] носит парчу с серебряными нитями, Кларк Гейбл ездит на своем «дюзенберге» по бульвару Сансет, все красивы, и все возможно.

Наверное, этот мир когда-то существовал, но Пенни, приехавшая сюда на автобусе «грейхаунд» шесть лет назад, обнаружила, что он давно сгинул. Его поглотил шумный и красочный Голливуд 1953 года с покатыми крышами мотелей, ослепительными витринами бургерных и ресторанов для автомобилистов, густым смогом, от которого у Пенни ночами саднило горло. Порой она едва могла дышать.

Но здесь, в тихом дворике посреди Бичвуд-каньона, старый Голливуд не только сохранился, но и процветал. Пахло абрикосами, из каньонов доносились приглушенные звуки. Ни гула клаксонов, ни скрипа тормозов. Лишь далекое «динь-динь» колокольчиков в чьем-то окне. На пороге здешнего бунгало нетрудно было представить Норму Ширер[35] в пеньюаре, с шейкером в руках.

– Здесь чудесно! – прошептала Пенни, стуча каблучками по мексиканской плитке. – Я сниму бунгало.

– Вот и отлично, – сказала миссис Сталь, хозяйка.

Спрятав банковский чек Пенни в отвисший карман атласного халата, она вручила ей тяжелую связку ключей.

От влажного, насыщенного пыльцой воздуха сладко болело сердце. Здесь с любой точки виден знак Голливуда, а это что-нибудь да значит.

Это жилье Пенни обнаружила случайно, шагая из «Карнавальной таверны» после трех виски с содовой.

– Каждого из нас предавали, – сочувственно проговорила официантка, захлопывая счетницу. – А по счетам мы как платили, так и платим.

– Меня не предали, – возразила Пенни.

Мистер Д. все-таки позвонил в бар, и старшая официантка вызвала Пенни в душную телефонную будку. Не успела Пенни отцепить юбку от дверных петель, как мистер Д. оглушил ее новостью. Сегодня он не придет. И вообще никогда не придет. Причин множество: плотный рабочий график, высокие требования студии, неудачные переговоры с Союзом кинематографистов… Когда он дошел до жены и шестерых детей, Пенни отодвинула трубку от уха и больше не слушала.

За стеклянными дверями будки виднелась длинная гирлянда мигающих фонариков в витрине бара. Пенни вспомнила о ночнике, который был у нее в детстве: от него по стенам комнаты скакали лошадки.

Благодаря этим фонарикам «Карнавальная таверна» была видна за несколько миль. Вблизи они выглядели занятно. На каждом полустертый клоун – старье, без претензий на гламур. Интересно, давно здесь эти фонарики? Посетители их еще замечают?

Пенни думала о фонариках, слушая мистера Д., в хриплом голосе которого звучали логика, безапелляционность, даже скрытая агрессия. Под конец он заявил, что это безумие должно закончиться и что Пенни, конечно же, с ним согласна. «Ты была вкусной конфеткой, но теперь тебя пора выплюнуть».

Чуть позже Пенни спускалась по крутой рампе, которая начиналась у бара, фонарики раскачивались на ветерке из каньона. Она шла и шла и в итоге набрела на Кэньон-Армс, скрытый за живыми изгородями, разросшимися настолько, что хоть прячься в них. От сильного запаха жасмина Пенни чуть не разрыдалась.

– Вы наверняка актриса, – проговорила миссис Сталь, ведя ее к бунгало номер четыре.

– Да. То есть нет. – Пенни покачала головой.

Она чувствовала себя пьяной. Из-за аромата абрикосов. Нет, из-за сигареты миссис Сталь. Нет, из-за ее помады «Тэнджи» со сладким апельсиновым запахом. У матери Пенни была такая же.

– Ну, наверное, мы все актрисы, – сказала миссис Сталь.

– Я была актрисой, – наконец выдавила Пенни. – Но потом решила найти занятие попрактичнее. Сейчас работаю гримером на киностудии «Рипаблик пикчерс».

Миссис Сталь вскинула тонюсенькие брови:

– Может, вы и мне как-нибудь грим наложите?

Пенни чувствовала: в ее жизни начинается новый этап.

Хватит ютиться в цементных коробках Западного Голливуда вместе с разношерстными старлетками. Хватит с нее вилл «Клевер» и «Солнечная». Хватит запахов кольдкрема, вчерашнего пота, талька между ног.

Пенни не знала, по карману ли ей отдельное жилье, но миссис Сталь брала низкую квартирную плату. Удивительно низкую. Даже если Пенни не удержится в гримершах, у нее есть неприкосновенный запас, довольно приличный, благодаря шести месяцам с мистером Д., киношной шишкой, в чьем кабинете стоял пыхтящий и скрипящий диван. Даже если мистер Д. говорил серьезно и их роману конец, у Пенни остался его последний чек. Похоже, он собирался ее отшить, ведь тот чек был самым большим и предназначался для получения наличных.

У Кэньон-Армс имелись и другие преимущества. Бунгало номер четыре, как и все остальные, сдавалось с мебелью. В гостиной с желто-зелеными стенами стоял черно-белый диван, выгоревший на солнце; кухня оказалась кипенно-белой, обои на ней – белыми, с вишенками. У Пенни это было первое съемное жилье без ржавых пятен в ванне и вездесущих шариков нафталина.

Еще в бунгало имелись встроенные полки, на которых стояли романы со сморщенными обложками. Пенни любила читать, особенно бестселлеры Ллойда Дугласа[36] или Френсис Паркинсон Кейс[37]. Однако все книги из бунгало номер четыре были изданы не меньше двадцати лет назад и буквально источали лоск и благородство. На обложках таких книг людей не изображают.

Пенни пообещала себе: пока живет в Кэньон-Армс, она прочтет все, даже книги, обернутые коричневой бумагой, которые стояли во втором ряду. С них Пенни и начала. Она засиживалась с ними допоздна, угощаясь розовым джином, приготовленным из грейпфрутовой цедры и джина «Гилбис», бутылку которого нашла в буфете. От этих книг ей снились престранные сны.

– Она кого-то поймала.

Пенни развернулась на каблуках, да так, что едва не споткнулась о плитку во дворе, огляделась по сторонам, но никого не увидела – только открытое окно, из которого, как из драконьей пасти, клубился дым.

– Наконец-то она кого-то поймала, – снова проговорил голос.

– Кто здесь? – спросила Пенни, всматриваясь в окно.

Из окна соседнего бунгало, номер три, выглянул старик в бархатной домашней куртке, которая выцвела и стала розовой.

– Поймала она милашку, – добавил старик и, улыбаясь, обнажил серые зубы. – Тебе нравится в четвертом бунгало?

– Да, очень, – ответила Пенни и услышала шорох за спиной у старика. – Для меня это идеальный вариант.

– Конечно. – Старик медленно кивнул. – Нисколько не сомневаюсь.

За его спиной опять послышался шорох. У старика есть сосед? Домашнее животное? В темноте не поймешь. Когда шорох раздался снова, Пенни почудилось, что это шиканье – «тш-ш-ш!».

– Мне пора, – заявила Пенни и отступила на шаг, едва не споткнувшись.

– Ладно, в следующий раз, – сказал старик и затянулся.

Ночью Пенни проснулась. Во рту пересохло от джина, выпитого в два часа. Ей приснилось, что она лежит на досмотровом столе и доктор с огромным лобным зеркалом склоняется над ней так низко, что Пенни чувствует фиалковый запах его дыхания. Казалось, осветитель в центре зеркала кружится и гипнотизирует ее. Пенни видела блики, даже когда снова закрыла глаза.

Следующим утром старик из бунгало номер три вновь сидел у самого окна и следил за происходящим во дворе.

После джина ночью и двух сигарет утром Пенни соображала плохо. «Болит голова, не хотит работать» – говорила про такое состояние мама. Поэтому, увидев старика, Пенни остановилась и спросила напрямую:

– Что вы вчера имели в виду? Когда сказали: «Она кого-то поймала».

Старик беззвучно засмеялся – только плечи затряслись.

– Миссис Сталь поймала тебя, поймала! Слышала стишок: «„Ты ко мне заглянешь в гости?“ – Муху спрашивал Паук»[38].

Старик подался вперед, и под затертым бархатным рукавом Пенни разглядела полосатую ткань пижамной куртки. Розоватая кожа казалась влажной.

– Я не наивная идиотка, если вы об этом. Здесь хорошее съемное жилье. А я знаю, что такое хорошее съемное жилье.

– Не сомневаюсь, дорогуша, не сомневаюсь. Не пропустишь со мной стаканчик? Заходи, я расскажу тебе об этом месте. И о бунгало номер четыре.

В бунгало было темно, за спиной у старика что-то блестело. Может, бутылка?

– Каждый чем-нибудь утешается, – загадочно проговорил старик и подмигнул Пенни.

– Послушайте, мистер…

– Флэнт. Мистер Флэнт. Открывай дверь, мисс, и заходи. Я тебя не обижу.

И старик махнул бледно-розовой рукой, с таинственным видом показывая на свои колени.

Пенни почудилось, что в темноте, за сутулыми плечами мистера Флэнта, что-то движется. В бунгало играла тихая музыка – кажется, старая песня о том, что мир нужно поджечь.

Мистер Флэнт мурлыкал в такт музыке. От возраста и малоподвижности его тело сделалось дряблым, но бледные глаза пронзали насквозь.

От ветерка входная дверь открылась, скрипя, на пару дюймов, и Пенни утонула в запахах табака и лавровишневой воды.

– Даже не знаю, – проговорила Пенни, уже делая шаг к двери.

Впоследствии она сама удивлялась тому, что это решение тогда показалось ей самым правильным.

Другой обитатель бунгало номер три был моложе мистера Флэнта, но куда старше Пенни. На нем были майка и брюки, а усы и массивные сутулые плечи, казалось, посерели от многолетнего пота. Когда он улыбался, что случалось нередко, Пенни понимала, что в свое время этот мужчина с большой, как у всех кинозвезд, головой был невероятно красив.

– Зови меня Бенни, – велел большеголовый, протягивая Пенни чашку кофе, сильно пахнущего ромом.

Мистер Флэнт объяснил, что бунгало номер четыре годами пустовало из-за давнего происшествия.

– Порой она ловит жильцов, – возразил Бенни. – Помнишь молодого музыканта со свитерами?

– Он долго не продержался, – покачал головой мистер Флэнт.

– Что же стряслось?

– Нагрянула полиция. Парень голыми руками разодрал стену.

Пенни подняла брови.

– Ага, – кивнул Бенни, – пальцы у него висели, как прищепки.

– Не пойму, что случилось в четвертом бунгало?

– Есть те, кто принимает эту историю слишком близко к сердцу, – покачал головой Бенни.

– Какую еще историю?

Мужчины переглянулись. Мистер Флэнт покрутил в руке кофейную чашку.

– Погиб человек, который жил в том бунгало, – тихо сказал мистер Флэнт. – Очень хороший человек. Его звали Лоренс. Ларри. Успешный книготорговец… И он погиб.

– Ой!

– Да уж, – кивнул Бенни. – Отравился газом.

– В Кэньон-Армс? – уточнила Пенни, чувствуя, как затылок покрывается потом, хотя везде работали вентиляторы, поднимая в воздух всякий сор и чешуйки старой кожи. Однажды, сдувая пыль с пальцев, соседка Пенни сказала, что пыль – это мертвая кожа. – В моем бунгало?

Оба мрачно кивнули.

– Тело несли через двор, – проговорил мистер Флэнт, безучастно глядя в окно. – Помню эту гриву белокурых волос. Боже! Боже!

– Некоторые люди зацикливаются на этой истории, – вставил Бенни. – Услышат и начинают зацикливаться.

Пенни вспомнила, как соседский мальчишка упал с их дерева и через два дня умер от заражения крови. Никто больше не собирал груш с этого дерева.

– Да, – проговорила Пенни, устремляя взгляд в грязное окно, – некоторые люди суеверны.

Вскоре Пенни начала захаживать в бунгало номер три несколько раз в неделю, по утрам, перед работой. А потом и по вечерам тоже. Соседи угощали ее ржаной и яблочной водкой. От водки лучше спалось. Своих снов Пенни не запоминала, но очень часто по ночам глаза ей жгли световые пятна. Иногда пятна принимали странные очертания, и Пенни нажимала пальцами на веки, чтобы это прекратилось.

– Заходите ко мне в бунгало, – предложила она однажды, но соседи медленно, в унисон покачали головой.

Говорили они большей частью о Лоренсе, о Ларри, который, похоже, был человеком деликатным, чувствительным, со слишком тонкой для этого города душевной организацией.

– Когда это случилось? – спросила Пенни, чья голова шла кругом: жаль, что Бенни добавил в яблочную водку так мало воды. – Когда погиб Ларри?

– Незадолго до войны. Двенадцать лет назад. Ему было всего тридцать пять.

– Как грустно, – отозвалась Пенни, чувствуя, как затуманиваются глаза: спиртное начало действовать.

– Его книжный до сих пор работает на бульваре Кауэнга, – сообщил Бенни. – Ларри так гордился его открытием.

– А до этого он работал в книжном Стэнли Роуза[39], – добавил мистер Флэнт, вытаскивая носовой платок из манжеты потертого рукава. – Ларри все любили: видный мужчина, с выговором мягче виргинской сосны.

– В слове «постель» он растягивал второй слог – «по-сте-е-ель». – Бенни прислонился к подоконнику и растянул губы в улыбке, наподобие Кларка Гейбла. – Он часто вставлял это слово, «по-сте-е-ель».

– Я знал Ларри задолго до того, как он устроился к Стэнли, – зачастил мистер Флэнт. – Задолго до того, как встретил Бенни.

Бенни пожал плечами и долил всем водки.

– Он продавал книги из багажника своего старого «форда», – продолжил мистер Флэнт. – Я купил у него своего первого «Улисса».

– А я – свою первую Тихуанскую библию[40]. – Бенни снова улыбнулся. – «Семейная вечеринка у Дагвуда»[41].

– Он продал мне «Попая в искусстве любви», – кивнул мистер Флэнт, смеясь. – Я был просто потрясен. Ларри обладал невероятной интуицией. Знал, что нужно именно тебе.

Соседи объяснили, что Роуз, чей магазин некогда служил украшением Голливудского бульвара и притягивал известных писателей, посылал молодого Ларри на киностудии с полными книг чемоданами. Ларри должен был ловить крупных шишек, показывать товар и продавать книги в товарных количествах – от художественных альбомов, которые можно выставлять в кабинете, до грязной бульварщины, которую нужно прятать в большом золотом сейфе.

Пенни кивнула, вспоминая особые книги, которые мистер Д. держал у себя в кабинете за фальшивыми корешками томов энциклопедии. На картинках девушки выделывали разные фокусы с павлиньими перьями, веерами и стеками. Неужели их продал ему Ларри?

– Чтобы добраться до шишек, Ларри приходилось немало бегать – обходить секретарей, сценаристов, рекламщиков, даже гримерш, вроде тебя. Черт, даже установщиков декораций. Ларри обожал сексапильных установщиц декораций.

– Этот город кого угодно сделает шлюхой, – брякнула Пенни неожиданно для себя самой.

Устыдившись, она прикрыла рот ладонью, но ее соседи лишь засмеялись.

Мистер Флэнт выглянул во двор. Листья банана хлоп-хлоп-хлопали о жалюзи.

– Думаю, больше всего он любил актрис, и знаменитых, и простых.

– Ларри говорил, что ему нравится ощущать женскую кожу в по-сте-е-ели. – Бенни потер свою левую руку. Его глаза потемнели и казались бархатными. – Конечно, он до тринадцати лет спал на одной кровати с мамой.

По дороге в свое бунгало у Пенни всегда возникало странное чувство, что она увидит Ларри, что тот покажется из-за розовых кустов или из-за статуи Венеры. Однажды, посмотрев в чашу фонтана, Пенни подумала, что сейчас увидит лицо Ларри, а не свое. А ведь она даже не знает, как он выглядел.

Когда Пенни вернулась к себе, в голове стоял туман, в каньоне – тишина, и мысли вернулись к Ларри. Мебель – судя по дизайну, изготовленная не меньше двадцати лет назад – явно стояла здесь при Ларри. Руки Пенни покоятся на гладкой оконечности ротангового дивана, пальцы ног – на кисточках из бананового волокна, украшающих половик. В ванной, на старом зеркале – мелкие черные оспины.

Ночами, лежа на кровати с чересчур мягким, попахивающим плесенью матрасом, Пенни просыпалась снова и снова, каждый раз вздрагивая. Начиналось все со жжения в глазах, потом снился доктор с налобным зеркалом или машина, которая неслась к ней по шоссе, ослепляя фарами.

Однажды взгляд Пенни упал на плинтус дальней стены: там плясали огоньки. Пенни видела их несколько мгновений: огоньки проплывали, словно нанизанные на тончайшую нитку. Чем-то они напоминали мышей, которых Пенни видела дома в детстве. Только разве мыши мечутся так быстро? Так быстро, что моргнешь – и их нет, но потом появляются другие. Это и впрямь мыши? Если приглядеться, огоньки похожи на маленьких человечков. Может, это мыши на задних лапках?

Наутро Пенни поставила мышеловки.

– Извините, но он не может ответить, – сказала секретарь.

Пенни узнала ее даже по телефону – та самая, с родинками и жирафьей шеей.

– Послушайте, это не то, что он думает! – заверила Пенни. – Я звоню из-за чека, который он мне выдал. Банк не выплачивает по нему наличные.

Вот тебе и прощальный подарок от мистера Д.! Пенни хотела потратить деньги на квартирную плату, купить себе новый корсет-грацию, а может, даже телевизор.

– Мисс Смит, я передала ему ваши сообщения. Больше я ничего сделать не могу.

– А вот я могу и сделаю! – заявила Пенни дрожащим голосом. – Так ему и скажите!

Чем-нибудь занять себя – вот единственное утешение. На работе это легко: много людей, шум, актеры с непростыми характерами. Черные мысли одолевали ночью, и Пенни знала: их нужно прогонять. Раньше с этим помогали соседки, все как одна с жирной кожей, с сыпью от дешевого студийного грима, с гонореей от дешевых студийных мужчин и с хорошими фигурами, как и у самой Пенни. Девчонки болтали без умолку, накручивали волосы на папильотки и облизывали пальцы, листая журналы. Зато их болтовня не позволяла предаваться раздумьям. Да и сама обстановка – густая смесь пудры из магазина Вулворта и нейлоновых ночнушек, когда девчонки спали на одной кровати, – делала жизнь веселой, глуповатой, простой и дешевой.

Здесь, в бунгало, оставив мистера Флэнта и Бенни на милость водочных снов, Пенни оказывалась наедине с собой. И с книгами. Поздней ночью, дожидаясь огоньков, Пенни уже не могла сомкнуть глаз. Веки теперь постоянно дергались. Возможно, причиной был аромат никтантеса или полыни.

Но у Пенни были книги – множество книг в красивых высохших обложках, книг, которые пробуждали ее чувства, заставляли мечтать о таких местах, как Париж или река Лиффи. Еще были книги в свертках: коричневая бумага на сгибах размягчилась, белая веревка слегка истерлась. Больше всего Пенни понравилась история о детективе, который вызволил краденые драгоценности из немыслимого тайника. А другая сильно ее напугала: дочь фермера спала на сеновале, однажды сено ожило и давай тыкать и колоть девушку. Считалось, что это юмор, но Пенни после него снились кошмары.

– Ей очень нравился Ларри, – сообщил мистер Флэнт. – Но она, увы, была не в его вкусе.

Пенни только что пожаловалась соседям на миссис Сталь: накануне вечером та заявилась к ней, в старой атласной пижаме, с кольдкремом на лице, и отчитала Пенни за передвинутую мебель.

– Даже не представляю, откуда она узнала, – пожаловалась Пенни. – Я только кровать от стены отодвинула.

Хозяйке Пенни наврала, что ночами слышит хлопки увлажнителя кухонной печи. О тенях, огоньках и других чудесах, средь бела дня кажущихся бредом, она рассказать не решилась. Например, о мышах, бегающих за стеной на задних лапках, таких проворных, что Пенни представляла их гномами, пикси. Маленькими.

«Это не ваше личное жилье, чтобы мебель переставлять!» – воскликнула хозяйка так громко, что у Пенни мелькнула мысль: сейчас миссис Сталь разрыдается.

– Всю мебель в том бунгало покупал он, Ларри, – проговорил Бенни. – И всю утварь, вплоть до вилок и ложек.

У Пенни слегка застучали зубы.

– Ларри дарил хозяйке книжки, которые ей нравились, – добавил Бенни. – Чопорное британское чтиво. Дарил, а потом дразнил миссис Сталь из-за ее вкусов. Ларри месяцами не платил за квартиру.

– Когда он погиб, хозяйка несколько недель рыдала во дворе, – вспомнил мистер Флэнт.

– Миссис Сталь хотела развеять пепел в каньоне, но тут нагрянули родственники Ларри, – добавил Бенни.

– Мужчина и женщина прикатили на поезде из Каролины, с картонными чемоданами, набитыми сэндвичами с душистым перцем. И забрали тело домой.

– Они сказали, что Ларри убил Голливуд. – Бенни покачал головой и улыбнулся, показав зубы с табачным налетом. – Так всегда говорят.

– Для гримерши ты слишком красивая, – заявил один из актеров, запуская руки под длинную накидку.

Пенни в ответ улыбнулась и сбежала, пока не дошло до щипка.

Снимали вестерн, поэтому ей в основном достались мужчины с бакенбардами, потрескавшимися губами и пыльной трехдневной щетиной.

Девушек красить сложнее. У каждой свои представления о том, как должно выглядеть ее лицо. Девчонки тут бойкие, рвущиеся в «Парамаунт» и Эм-джи-эм. Или те, которые начинали там, но покатились вниз и для начала оказались в «Рипаблик пикчерс». Потом будут «Эллайд пикчерс», «Американ интернешнл пикчерс» – и наконец никому не известная студия на дому у какого-нибудь пройдохи из долины Сан-Фердандо.

У этих девчонок есть вши и гнилые зубы, а некоторые пахнут так, словно моются очень редко. Костюмерши вечно зажимают нос у них за спиной. Голливуд – мясорубка для красавиц, но других вариантов нет.

Пенни знала, что давно потеряла блеск. Мужчины стерли его, слой за слоем. Впрочем, ей и в гримершах неплохо. Когда с девчонок стирается блеск, Пенни достает кисти и пуховки и занимается реставрацией. Пока накладываешь пудру, думать можно о чем угодно. Пенни думала о Ларри – представляла, как он носится по задним дворам студий. Привез бы он свой товар в «Рипаблик пикчерс»? Да, наверное. Подлизался бы к Пенни в надежде, что ее боссы любят Т. С. Элиота или французские игральные карты?

Днем Ларри виделся ей обольстителем, бойким, сладкоречивым повесой, а вот ночью в Кэньон-Армс все было иначе. Ночью Пенни порой представляла, как Ларри бродит по комнатам, бледный, в грязном белье, как он пьет и рыдает по тому, кого потерял и никогда не вернет.

Появились звуки. Звуки сопровождались огоньками, которые загорались в два часа ночи, или мышами, или что уж это было?

Стук-стук-стук.

Сначала Пенни думала, что листья банана стучат о стену бунгало. Она выглянула в окно, посмотрела на залитый лунным светом двор и поняла, что вряд ли. Воздух казался неподвижным. Может, это веерная пальма за окном кухни? Вокруг столько сочной зелени, которую Пенни, вообще-то, любит, но сейчас эта растительность раздражает и пугает.

Ночью Пенни старалась не заходить на кухню. Белый кафель жутко отсвечивал и что-то напоминал. Обширный белый живот мистера Д., его задранная рубашка, его цепочка для часов. Большое блюдце с молоком, которое она оставила кошке утром, когда сбежала из дома в Голливуд.

В мышеловки никто не попадал. Каждое утро после сна, нарушенного метанием и мерцанием у дальней стены, Пенни переставляла ловушки. Она искала следы, но не видела ни одного.

Однажды в три утра Пенни опустилась на колени у стены и потрогала плинтус. «Это внутри стучит?» – подумала она, прижав ухо к стене. «Тук-тук-тук». Или «тик-тик-тик»?

– Здесь я ни разу ничего не слышал, – заявил мистер Флэнт на следующий день, когда Пенни рассказала про стук. – Но я принимаю успокоительное.

– Однажды я видел розовых слонов, – нахмурившись, признался Бенни. – Думаешь, здесь то же самое?

Пенни покачала головой:

– Стук мешает мне спать.

– Дорогуша, хочешь помощницу? – предложил мистер Флэнт и раскрыл влажную розовую ладонь. На ней белела таблетка.

Той ночью Пенни спала невероятно крепко. Так крепко, что не могла шевельнуться. Шея вывернулась, тело скрючилось. Когда она проснулась, ее вырвало в мусорное ведро.

Вечером, после работы, Пенни ждала миссис Сталь во дворе. Раскуривая одну сигарету за другой, она заметила то, на что раньше не обращала внимания. Плитка частично потрескалась, частично пропала. Львы в центре фонтана покрылись выемками и сколами, их пасти извергали ядовито-зеленые струйки. Сток чаши был забит мятыми сигаретными пачками и использованными контрацептивами.

Наконец показалась миссис Сталь, с большой нарядной шляпой на маленькой головке.

– Миссис Сталь, вы когда-нибудь вызывали дезинсектора? – спросила Пенни.

На миг хозяйка встала как вкопанная, потом левой рукой убрала волосы под шарф горчичного цвета.

– Я сдаю чистое жилье, – негромко ответила она посреди солнечной пустоты двора. Двора, окруженного олеандрами и глициниями, яркими и ядовитыми, как и все в этом городе.

– Иногда из-за обшивки стен слышится шорох, – сообщила Пенни. – Может, это мыши, а может, детеныш опоссума застрял в стене между спальней и кухней.

Миссис Сталь пристально посмотрела на нее:

– Шорох слышится после того, как вы печете? Может, увлажнители снова хлопают:

– Я почти не готовлю. Плиту я еще не включала.

– Неправда! – Миссис Сталь торжествующе подняла подбородок. – Вчера поздно вечером включали.

– Что?! – воскликнула Пенни и вспомнила. Накануне дождь лил как из ведра, и она включила плиту, чтобы подсушить платье. Но время было позднее. Откуда об этом знает миссис Сталь? – Вы что, в окна ко мне заглядываете? – спросила она зазвеневшим от напряжения голосом.

– Я увидела свет. Дверь была открыта. Одежду у духовки сушить нельзя. – Миссис Сталь покачала головой. – Это очень опасно.

– Вы у меня не первая хозяйка, которая любит подсматривать. Нужно будет задергивать занавески, – холодно проговорила Пенни. – Но то, что я слышу каждую ночь, – это явно не хлопки увлажнителя. Говорю вам – в простенке что-то есть. В кухонном простенке.

Губы у миссис Сталь дрогнули, и это придало Пенни смелости.

– Если я возьму молоточек, который нашла под кухонной раковиной, и пробью брешь в стене? А, миссис Сталь?

– Не смей! – Хозяйка стиснула руку Пенни так, что дешевые кольца впились в кожу. – Не смей!

У миссис Сталь сбилось дыхание. Пенни поняла, что та в панике, усадила ее на краешек фонтана и села рядом.

Какое-то время они просто дышали вместе. Пахнущий абрикосами воздух казался Пенни густым.

– Миссис Сталь, простите. Я… я не высыпаюсь.

Хозяйка сделала глубокий вдох и прищурилась:

– Это те два болтуна по соседству? Они тебе гадости рассказывают?

– Что? Только не об этом, я…

– После того, что случилось, кухню как следует вымыли. Кухню вымыли, линолеум ободрали. После того, что случилось, я наклеила свежие обои на каждый квадратный дюйм. Все оклеила обоями.

– Так это случилось на кухне? – спросила Пенни. – Ну, с тем беднягой из четвертого бунгало? С Ларри?

Миссис Сталь говорить не могла или не хотела. Она дышала в носовой платок. Квадратик из сиреневого шелка поверх ее рта надувался и сдувался, надувался и сдувался.

– Ларри был очень красивым, – наконец прошептала хозяйка. – Когда его оттащили от духовки, лицо у него оказалось чудесного красного цвета. Как спелая-спелая вишня.

Рассказ миссис Сталь изменил все. Пенни всегда представляла, как меланхоличный красавец Ларри обходит бунгало, включает газ, потом забредает в гостиную и устраивается в клубном кресле. Ну, или устраивается на кровати и сбрасывает оковы жизни.

Как же теперь использовать плиту? Как смотреть на нее? Плита ведь наверняка та самая, «Мэджик шеф», белый фарфор, чугунное литье. Точно такая же сохранилась в детских воспоминаниях Пенни – совсем не то, что современные плиты, ярко-желтые или мятно-зеленые.

Впоследствии мистер Флэнт рассказывал, что последняя жиличка вечно чувствовала запах газа.

– Жаловалась, что от этого запаха у нее болит голова, – сообщил он. – А однажды вечером явилась сюда, мертвенно-бледная, и сказала, что минуту назад видела на кухне святую Агату[42] с окровавленной грудью.

– Я… ничего такого не видела, – пролепетала Пенни.

Перед сном Пенни вспоминала события недельной давности. Как она оставила дверцу духовки открытой и развесила на плечиках тонкое, мокрое от дождя платье. Если честно, Пенни забыла о платье и вернулась за ним через несколько часов.

Сейчас Пенни подошла к шкафу, сняла платье с плечиков и прижала к лицу. Никакого запаха газа.

Мистер Д. упорно не отвечал на звонки. Пришлось рассчитаться с банком за непокрытый чек, поэтому Пенни вернула купленную шляпку. А через два дня предстояло платить за жилье.

Пока другие работники студии направлялись в буфет, на ланч, Пенни выскользнула на улицу и потратилась на такси до студии.

Едва Пенни открыла дверь приемной, секретарь вскочила и решительно двинулась к ней.

– Мисс, – начала она, фактически загородив Пенни дорогу, – вам сюда нельзя. Мак не должен был пускать вас даже на первый этаж.

– Почему это нельзя? Я десятки раз…

– В списке встреч, мисс, вы не значитесь. Такая теперь у нас система.

– Чтобы попасть на скрипучий диван, нужно значиться в списке встреч?

Пенни указала на обитую кожей дверь. Мужчина с тонкими усиками и женщина в шляпе с пером оторвались от своих журналов.

Секретарь уже разговаривала по телефону:

– Мак, мне нужна твоя помощь… Да, она.

– Если он думает, что может вышвырнуть меня, как уличную торговку, – Пенни подошла к двери мистера Д. и принялась колотить в нее, – он сильно, сильно об этом пожалеет.

Ни костяшки пальцев, ни кулак не смогли извлечь звуков из мягчайшей кожи.

– Мисс! – позвал кто-то. К Пенни шел охранник.

– Я имею право здесь находиться! – заявила Пенни звенящим от напряжения голосом. – Я заработала его! Заслужила…

Охранник схватил ее за руку. В отчаянии Пенни посмотрела на мужчину и женщину с журналами: вдруг они помогут? Хотя с какой стати? Женщина притворилась, что увлечена статьей в «Синестаре». Мужчина улыбнулся, сверкая напомаженными волосами. И подмигнул Пенни.

Утром следующего дня Пенни проснулась в изнеможении, но была настроена решительно. Не нужны ей деньги мистера Д.! У нее есть работа, причем хорошая.

После обеда на съемочной площадке было жарко, и гримеры не успевали стирать пыль с лиц актеров. У каждого столько морщин и складок – об этом не задумываешься, если тебе не нужно сделать лицо гладким.

– Пенни! – окликнул ее Гордон, старший гример.

Понимая, что Гордон наблюдает, как она накладывает актеру пудру, Пенни действовала без спешки.

– Здесь так пыльно, – посетовала она. – Поэтому я трачу столько времени.

Гордон дождался, когда Пенни закончит и актер отойдет, а потом спросил:

– Пен, ты как, ничего?

Гордон смотрел ей не то на шею, не то на грудь.

– О чем это ты?

Но Гордон продолжал таращиться.

– Эй, красотка, ты что, карбюратор чинишь? – спросил установщик декораций, проходя мимо.

– Что?! Я…

Пенни взглянула в зеркало и только тогда заметила большое жирное пятно на ключице и мазок сажи вдоль линии роста волос.

– Даже не знаю… – Пенни вяло растягивала слова. – Машины у меня нет.

Потом ее осенило: это же сон, приснившийся под самое утро. Вот она на кухне проверяет увлажнитель печи. Скрипит входная дверь, и у окна появляется миссис Сталь с горящими, как у волчицы, глазами.

– Это же сон, – сказала она Гордону. Или не сон? Она что, бродила во сне? Была на кухне, у духовки… и все во сне?

– Пенни, – Гордон искоса глянул на нее, – Пенни, тебе лучше пойти домой.

Времени было мало, возвращаться в Кэньон-Армс не хотелось. Не хотелось в бунгало номер четыре, не хотелось на кухню, где вишенки на обоях напоминают брызги крови. Еще Пенни казалось, что миссис Сталь, поливая банановые деревья, подсматривает за ней через деревянные жалюзи.

А потому она села на автобус и поехала в большую библиотеку на Южной Пятой улице. У нее появилась мысль.

Библиотекарь, молодой парень с галстуком-бабочкой, помог ей отыскать некрологи. Ларри были посвящены целых три, но все, увы, без фото. Только в «Миррор» поместили хоть какие-то подробности. Например, что тело обнаружила «прекрасная домовладелица, некая миссис Герман Сталь», которая «дала волю рыданиям» таким громким, что их слышали и в каньонах, и на холмах, и у замшелых букв знака Голливуда.

Тем вечером Пенни спросила у мистера Флэнта и Бенни:

– Что случилось с мужем миссис Сталь?

– Он умер за несколько месяцев до Ларри, – ответил Бенни. – Говорят, у него было слабое сердце.

Мистер Флэнт изогнул светлую бровь:

– Она никогда не рассказывала о нем. Только о Ларри.

– Однажды он пожаловался, что она за ним подглядывает. В смысле – Ларри пожаловался, – вспомнил Бенни. – Подглядывает, мол, через жалюзи в спальне, когда он занимается любовью.

Пенни сразу поняла, что это правда. Она представила, как сама спит на той кровати, с матрасом настолько мягким, что порой столбики, кажется, прогибаются внутрь.

Миссис Сталь настаивала, что кровать нужно отодвинуть обратно к двери. Пенни отказалась, но по возвращении домой, на следующий день, она увидела, как хозяйка двигает кровать сама: короткие руки обхватили матрас, лицо прижато к накладному орнаменту.

Наблюдая за ней, Пенни чувствовала себя вуайеристкой. Зрелище получилось чуть ли не интимным.

– Порой у меня возникают вопросы, – сказал мистер Флэнт. – Сплетни-то ходили. Про Черную Вдову. Про Старую Деву.

– Человека не заставишь засунуть голову в духовку, – заявил Бенни. – По крайней мере, надолго. Сам газом отравишься.

– Точно, – подтвердил мистер Флэнт.

– А вдруг Ларри умер не у духовки? – выпалила Пенни. – Тело ведь нашла хозяйка. Вдруг она просто включила газ, пока Ларри спал? А потом подтащила его к духовке, для копов?

Мистер Флэнт и Бенни переглянулись.

– Миссис Сталь очень сильная, – добавила Пенни.

Вернувшись в бунгало, Пенни села у окна спальни и затаилась в ожидании. Далеко за полночь Пенни глянула за жалюзи и наконец увидела ее.

Миссис Сталь обходила двор по периметру. Хозяйка негромко напевала, двигалась неуверенно – Пенни подумала, что она навеселе, но кто ее знает.

Пенни развивала свою теорию.

Она взяла книгу, провалялась с ней до двух ночи, потом выскользнула из постели и попыталась ориентироваться на вспышки света и тени.

Наклонившись, она провела рукой по плинтусу, словно могла коснуться тех странных фигурок – мышей на задних лапках. Или маленьких бегущих человечков.

– Здесь что-то есть! – воскликнула Пенни и удивилась собственному голосу. – В стенах что-то есть!

Утром все помутнеет, но сейчас зацепки складывались в картину, объединяющую газовые горелки, миссис Сталь, безответную любовь и яд в стенах. Пенни разгадала загадку прежде, чем случилось страшное.

Картина вышла такой логичной, что, когда за штукатуркой послышалось тихое «тук-тук-тук», Пенни чуть не закричала от радости.

Мистер Флэнт отпаивал Пенни, давая ей амаро, бокал за бокалом. Бенни смазал усы воском и станцевал для нее танец вроде чечетки, но тихо. Соседи утешали Пенни, потому что ее уволили со службы.

– Опаздывала я раза два-три, не больше. Свою работу всегда делала хорошо. – Пенни кусала губы до крови. – Кажется, я знаю, кто за этим стоит. Он выдал мне фиктивный чек на семьсот сорок долларов, а теперь хочет уничтожить.

Потом Пенни рассказала соседям, как несколько дней назад написала мистеру Д. письмо:

Мистер Д!

Я пишу это письмо не для того, чтобы создать тебе проблемы. Что мое, то мое, а индейским дарителем [43] я тебя никогда не считала.

Я купила красивые платья, чтобы поехать с тобой в парк «Голливуд» и на виллу «Капри». Покупала по три пары чулок в неделю, ведь ты лапал меня так неловко. Из-за тебя я отказывалась от работы. Из-за тебя я прошла два курса пенициллина. Из-за тебя я разругалась с соседкой Полиной – ты будто бы щупал ее у сервировочного столика. Поэтому те деньги – минимум того, что джентльмену следует оставить даме. Абсолютный минимум, мистер Д.

Позволь спросить: книги, спрятанные на студии, в письменном столе, в ящике с двойным дном, ты купил у мистера Стэнли Роуза или у его симпатичного помощника Ларри?

Твоей жене известно, какие книги ты прячешь в кабинете? А каких девушек ты там прячешь, склоняя к непристойностям?

Ларри наверняка согласился бы со мной насчет тебя. Он был человеком деликатным, а теперь я живу в его бунгало и сплю на его кровати. Такие, как ты, довели его до пьянства и до этого ужасного поступка.

Как ты смеешь отнимать у меня деньги? Твоя жена носит на своих пухлых, сутулых плечах норку, горностая и рысь. Живет она в Холмби-Хиллз, в доме 312 по Норт-Фэринг-роуд.

Давай вести себя как взрослые, опытные люди. Кто знает, на что способен человек, если загнать его в угол?

Твоя счастливая монетка Пенни

Когда Пенни писала это письмо, оно выглядело более связным, чем сейчас, когда она читала его соседям.

– Он копов вызвал, да? – спросил Бенни, хлопая ее по плечу.

– Охрану студии. Это ничуть не лучше, – ответила Пенни.

Охранники вывели ее из гримерной. Все таращились, кое-кто из девчонок посмеивался.

«Прости, Пен, – сказал Гордон, забирая у нее кисть для пудры. – В нашем бизнесе одной рукой дают, другой отнимают».

Двумя месяцами раньше, нанимая Пенни, Гордон написал на ее личном деле: «Мистер Д.».

– Ясно, твой парень воспринял это как угрозу. – Мистер Флэнт смотрел на письмо, качая головой. – Он человек жесткий. Да, такие бывают. Он – жесткий, ты – мягкая. Ларри тоже был мягким.

Пенни знала, что это правда. Жесткости ей никогда не хватало – по крайней мере, когда было нужно и где было нужно.

От соседей Пенни ушла очень поздно. У бунгало номер четыре она застыла, не в силах шевельнуться. Казалось, холодные пальцы уперлись ей в грудь и толкают обратно.

Тогда она и заметила миссис Сталь в бунгало: хозяйка в вечерней кофте мелькнула за панорамным окном.

– Стойте! – крикнула ей Пенни. – Я вас вижу!

Миссис Сталь замерла, потом медленно повернулась к Пенни. Стекло искажало черты лица – хозяйка смотрела как из-под воды.

– Дорогуша! – раздался голос за спиной у Пенни. Голос точь-в-точь как у миссис Сталь.

«Она что, способна перемещать голос?»

Обернувшись, Пенни увидела хозяйку во дворе, в паре футов от себя.

Казалось, миссис Сталь – ведьма, оборотень из сказок, которые Пенни читала в детстве.

– Дорогуша! – снова позвала миссис Сталь.

– Я думала, вы в бунгало, – пролепетала Пенни, стараясь отдышаться. – Но это лишь ваше отражение.

Миссис Сталь ответила не сразу. Она стояла, сложив ладони чашей, и Пенни заметила, что в руках у хозяйки – книга в алой обложке.

– Я часто сижу здесь ночами, – проговорила хозяйка, пьяновато растягивая слова, – читаю под звездами. Знаешь, Ларри тоже так любил.

Она пригласила Пенни к себе в бунгало, самое маленькое, в глубине комплекса.

– Нам нужно поговорить, – заявила хозяйка.

Пенни согласилась без колебаний. Ей хотелось увидеть своими глазами. Хотелось понять.

Сразу за порогом бунгало стало ясно, чем сильнее всего пахнет во дворе. Всюду стояли горшки с цветущим никтантесом, который вился по встроенным полкам, оконным рамам и даже проник в столовую через арочный дверной проем.

Миссис Сталь и Пенни пили холодный жасминовый чай. Пенни никогда не видела столько книг, как в этой тесной гостиной. Судя по аккуратнейшим корешкам, ни одну из них не открывали.

– У меня еще есть. – Миссис Сталь махнула рукой в сторону коридора со стенами мятного цвета или того, что было за ним: Пенни, опьяненная сильным ароматом никтантеса, не видела этого. – Я люблю книги. Это Ларри меня научил. Он знал, какие книги мне понравятся.

– Ночами в бунгало я читаю книги, – сказала Пенни, кивнув. – Я никогда столько не читала.

– Мне хотелось оставить книги там. Казалось, так будет правильно. И я не верила жалобам других жильцов на то, что бумага пахнет газом.

Пенни пришла в голову мрачная мысль: вдруг все пахнет газом, а она не знает? Сильный аромат абрикосов, эвкалипта – постоянная отдушка, заполняющая все. Как же тут разобраться?

– Дорогуша, тебе нравится жить в бунгало Ларри?

Пенни не знала, что ответить, поэтому просто кивнула и хлебнула чая. С ромом? С каким-то ликером? Чай был приторным и щипал язык.

– Ларри – мой любимый жилец, даже после того… – Миссис Сталь осеклась и покачала головой. – После того, что он сделал.

– И вы нашли его, – проговорила Пенни. – Ужасно было, да?

Миссис Сталь показала книгу в красной обложке, которую читала во дворе:

– Вот, ее нашли… при нем. Ларри наверняка собирался подарить ее мне. Он сделал мне много подарков. Красная, как сердце, видишь?

– Что это за книга? – спросила Пенни, пододвигаясь ближе.

Миссис Сталь смотрела на нее, но будто не слышала. Одной рукой она сжимала книгу, другой гладила свою шею, длинную и гладкую.

– Каждая книга от Ларри доказывает, как хорошо он меня понимал. Он сделал мне много подарков, а сам ни разу ни о чем не попросил. Как раз тогда моя мать умирала от воспаления почек. Лицо у нее было красным, как воздушный шарик на празднике. Мерзкая женщина.

– Миссис Сталь! – позвала хозяйку Пенни. Как жутко дрожат пальцы, какие сильные запахи – растений, тяжелых духов миссис Сталь. Сандаловых?

– Ларри любил всех. Казалось, для него существуешь лишь ты – такая трогательная забота. Однажды он принес мне со студии «Парамаунт» баночку румян и сказал, что это румяна Полетт Годдар[44]. Я храню их до сих пор.

– Миссис Сталь! – снова позвала Пенни, на этот раз смелее. – Вы были влюблены в него?

Хозяйка посмотрела на нее, и Пенни почувствовала, что перед глазами темнеет, совсем как в старых кинодетективах – перед тем, как погаснет экран.

– Ларри хотел только звезд, – проговорила миссис Сталь, гладя свое декольте, атласную ткань халата, дракона, нарисованного на груди. – Говорил, у них другая кожа. Другой запах. У Ларри был пунктик насчет запахов. Насчет звуков. Насчет света. Он был очень чувствительным.

– Но ведь вы любили его, да? – Голос Пенни на этот раз прозвучал настойчиво.

– Все его любили. Все, – ответила хозяйка, прищурившись. – Ларри говорил «да» каждому. Он отдавал себя каждому.

– Миссис Сталь, почему он так поступил?

– Ларри засунул голову в духовку и погиб, – отозвалась миссис Сталь, расправляя плечи. – Ларри сходил с ума, как случается только с южанами и с артистическими натурами. А Ларри был и тем и другим. Но ты слишком молода и безыскусна, чтобы это понять.

«Миссис Сталь, вы что-то сделали с Ларри?» – хотела спросить Пенни, но слова не шли. Хозяйка росла и росла, дракон на халате что-то шептал Пенни.

– Что вы добавили в чай?

– О чем ты, дорогуша?

Лицо хозяйки странно вытянулось. Откуда-то донесся шорох – стук быстрых лапок, звериных коготков, резвых ножек. Качнулась золотая цепочка часов, мелькнуло лицо соседского мальчишки на грушевом дереве.

Пенни проснулась в пурпурных лучах зари. Она так и сидела в ротанговом кресле в гостиной миссис Сталь. Правая рука свесилась, указательный палец цеплялся за ручку чайной чашки.

– Миссис Сталь! – позвала Пенни шепотом, но на диванчике напротив нее хозяйки уже не было.

Пенни ухитрилась встать и медленно, осторожно выбралась из гостиной. Дверь спальни оказалась приоткрытой. Миссис Сталь растянулась на матрасе, дракон растянулся на ней. Рядом на кровати лежала книга, которую хозяйка читала во дворе. Красная обложка, вызывающий заголовок. Книга называлась «Бурная ночь».

Открыв ее с величайшей осторожностью, Пенни увидела дарственную надпись:

Миссис Сталь, моей грязной убийце. С любовью от Лоренса.

Пенни забрала и книгу, и чайную чашку.

Свернувшись калачиком на полосатом диване своей гостиной, она проспала несколько часов.

Два дня назад Пенни перестала заходить на кухню и кнопками прикрепила старое банное полотенце к дверному проему, чтобы даже не заглядывать туда. Чтобы не видеть сияющего фарфора духовки.

Пенни не сомневалась: из кухни пахнет газом. За полотенцем мерцали синие огоньки. Нет, на кухне Пенни не появлялась, но стала бояться, что запах просачивается через стены.

Все было взаимосвязано. За всем стояла миссис Сталь. И за огоньками, и за тенями на плинтусе, и за шорохом за стеной, а теперь и за шипением газа.

Мистер Флэнт смотрел на дарственную надпись, качая головой:

– Господи, неужели это возможно? В последние дни перед гибелью Ларри вел себя непонятно. Отсиживался в своем бунгало. Может, прятался от нее? Потому что знал.

– Эту книгу нашли при нем, – дрожащим голосом пролепетала Пенни. – Именно так сказала мне миссис Сталь.

– Значит, дарственная надпись должна была стать уликой, – проговорил мистер Флэнт и потянулся к запястью Пенни. – Как перст, указующий из могилы.

Пенни кивнула. Она знала, что следует делать.

– Я понимаю, как это звучит. Но ведь нужно что-то предпринять.

Полицейский детектив кивнул, потягивая колу. Белоснежная рубашка, седеющие виски – он представился как Нобл, но внешность его не соответствовала фамилии[45].

– Мисс, давайте посмотрим, что можно предпринять. Дело давнее. После вашего звонка мне пришлось запрашивать материалы из хранилища. Этого дела я почти не помню. – Лизнув указательный палец, Нобл открыл папку и начал листать страницы. – Отравление газом, да? В ту пору, накануне войны, такое случалось сплошь и рядом.

– Да, человек отравился на кухне. Сейчас это моя кухня.

Просматривая тонкую папку, Нобл на миг поджал губы, потом мрачно улыбнулся:

– Ах да, помню-помню. Человечки. Маленькие.

– Маленькие? – Пенни аж содрогнулась.

– Наш патрульный выезжал в Кэньон-Армс за неделю до случившегося: поступила жалоба на шум. Ваш книготорговец орал во дворе. Говорил, что из стен выходят маленькие и хотят его убить.

Пенни промолчала. Душа ее заходилась в крике, и потребовалось огромное усилие воли, чтобы сидеть и слушать.

– Белая горячка. Запой, – объявил Нобл, читая отчет. – Он был пьяницей, мисс. По его словам, двор ломился от маленьких.

– Нет. – Пенни покачала головой. – Дело не в этом. Ларри был не таким.

– Ладно, я расскажу, каким был Ларри. В тумбочке у него мы нашли полдюжины колпачков… – Нобл осекся и посмотрел на Пенни. – Извините, мисс. Женских контрацептивов. Подписанных. Даже имена звезд попадались. Точнее, тогдашних звезд, сейчас я их и не вспомню.

Пенни все еще думала о стенах. О человечках. О мышах на задних лапках. О пикси. О танцующих феях.

– Ну вот, – проговорил детектив, закрывая папку. – Парень был пропойцей, одна из афер со звездой не склеилась. Самоубийство, это ясно как божий день.

– Нет, – возразила Пенни.

– Нет? – Детектив вскинул брови. – Мисс, да он по пояс в духовку залез. А в руке сжимал охотничий нож. Для верности.

– Нож? – переспросила Пенни и прижала пальцы ко лбу. – Ну конечно! Вы что, не понимаете? Ларри пытался защититься. Как я и сказала по телефону, детектив, вам надо разобраться с миссис Сталь.

– С хозяйкой? С вашей хозяйкой?

– Она была влюблена в Ларри. А он ее отверг.

– Фурия в аду ничто по сравнению с брошенной женщиной?[46] – Нобл откинулся на спинку стула. – На моей памяти одна такая брошенная с Черимойя-авеню утюгом погладила парню лицо, пока тот спал.

– Взгляните на это.

Пенни вытащила из сумочки книгу миссис Сталь.

– «Бурная ночь», – прочел Нобл, растягивая первое слово.

– Думаю, это грязная книжка.

– У моей жены такая есть, – заявил Нобл, искоса глядя на Пенни.

Та промолчала.

– Вы хоть читали ее? – устало спросил Нобл.

Пенни открыла книгу на странице с дарственной надписью и показала детективу.

– «Моей грязной убийце». – Детектив пожал плечами. – Хотите сказать, что этот парень знал о планах хозяйки, но в полицию не пошел, а начирикал это послание и дал себя убить?

В устах детектива все звучало иначе, это не было похоже на идеальную, жуткую, стройную конструкцию, которая возникла в голове у Пенни.

– Не знаю, как обстояло дело. Может, Ларри собирался обратиться в полицию, но хозяйка постаралась, чтобы он не успел. И я не знаю, как она его убила, – проговорила Пенни. – Вы ведь понимаете, что она опасна, да?

Детектив этого явно не понимал.

– Говорю вам, я видела, как ночами хозяйка бродит по двору и пакостничает, – зачастила Пенни, у которой сбивалось дыхание. – Она что-то делает с газом. Если вы проверите газовые горелки, то, может, выясните. – Пенни понимала, что говорит слишком громко, что на ее груди выступил пот. Она понизила голос и наклонилась к детективу. – Думаю, улика у меня в духовке.

– Неужели? – Детектив потер подбородок. – Маленькие там тоже есть?

– Дело не в этом. Не в этом. Но маленьких я вижу, да. – Если она посмотрит ему в глаза, то растеряется. – Я знаю, это не маленькие человечки, а какая-то пакость миссис Сталь. Они всегда появляются в два. В два часа ночи. Это ее пакости. Она изводила Ларри, а теперь изводит меня.

Нобл тер щеку, и Пенни поняла, что ничего от него не добьется.

– Как я и сказала по телефону, хозяйка пыталась меня отравить. – В ее голосе зазвучало отчаяние. – Я чашку принесла.

Пенни достала из сумочки чайную чашку с коричневым колечком на дне. Детектив Нобл взял ее, понюхал и поставил на стол:

– Она травила вас виски «Олд гранд-дэд»?

– Я знаю, что в чай подмешан алкоголь. Но, детектив, хозяйка не только алкоголь подмешивала!

Пенни снова сорвалась на крик, и другие детективы уставились на нее со своих мест. А вот Нобла ее истерика не растрогала – на чисто выбритом лице даже мелькнула улыбка.

– Зачем хозяйке вам пакостить? – спросил Нобл. – Она и в вас влюблена?

Пенни посмотрела на него и, чувствуя, как грудь потеет все сильнее, начала считать – медленно и беззвучно. Ей всю жизнь попадались такие мужчины. Самодовольные. Одетые хорошо или плохо, но неизменно со скользкими мыслями, с похотью. Запросто распускающие руки. Мгновенно превращающиеся из миляг в сволочей.

– Детектив, миссис Сталь наверняка подозревает, что мне известно многое, – начала Пенни, заставив себя успокоиться. – Что мне известно о случившемся с Ларри. Не знаю, может, она отравила его наркотиками и инсценировала самоубийство. Раз у Ларри нашли нож, там была борьба. Я знаю точно лишь одно: это дело гораздо сложнее, чем сказано в бумагах из вашей тоненькой папки.

Детектив кивнул и снова откинулся на спинку стула. Правой рукой он взял из лотка другую папку:

– Мисс, а давайте поговорим о вашем досье.

– О моем досье?

– После вашего звонка я навел справки о вас. Это стандартная процедура. Не желаете рассказать о письмах, которые вы отправляли в Холмби-Хиллз?

– Что?! Я… Письмо было только одно.

– А два года назад в Эм-си-эй?[47] Тот парень сказал, что вы порезали ему шины.

– Обвинения мне не предъявляли.

Об этом Пенни не станет рассказывать никогда. Как и о том, что парень пытался сделать с ней в задней будке ресторана Чейзена.

Нобл положил ее досье на стол:

– Мисс, чего именно вы добиваетесь? Поцапались с миссис Сталь? Знаете, мне мой домовладелец тоже не нравится. Не хотите платить за аренду?

Пенни захлестнула волна усталости. На миг показалось, что она не сумеет подняться. Но ей следовало подумать о Ларри, о том, место ли ей в бунгало номер четыре. Пенни чувствовала, что ей там самое место, с этого все и началось. С этого для нее началась новая жизнь.

– Нет, – сказала Пенни, вставая, – дело не в этом. Вы сами увидите. Увидите. Я покажу вам.

– Мисс, пожалуйста, не надо мне ничего показывать, – сказал ей вслед Нобл. – Просто ведите себя хорошо. Будьте умницей, ладно?

Вернувшись в бунгало номер четыре, Пенни легла на ротанговый диван, стараясь дышать. Стараясь думать. Из кармана платья она вытащила книжку миссис Сталь и начала читать. Книжка оказалась не такой, как она думала: совсем не грязной в отличие от тех, обернутых коричневой бумагой.

Детектив. Место действия – Англия. Женщина, с которой не так давно сняли обвинение в убийстве любовника, отправляется на встречу выпускников. Там в рукав платья ей засовывают мерзкую анонимку: «Ты грязная убийца!»

Пенни ахнула: неужели дарственная надпись – лишь подмигивание Ларри в адрес миссис Сталь?

«Ларри дарил хозяйке книжки, которые ей нравились, – говорил Бенни. – Чопорное британское чтиво. Дарил, а потом дразнил миссис Сталь из-за ее вкусов». Неужели дело только в этом? Неужели у дарственной надписи только один смысл?

«Нет! – заверила себя Пенни, пряча книгу в карман. – Это отвлекающий маневр. Меня хотят сбить с толку, чтобы не выяснилась правда. А нужно, чтобы я выяснила правду, нужно для Ларри».

Вскоре после этого в прорези для почты что-то зашуршало. Обернувшись, Пенни увидела, что на пол прихожей упал листок бумаги. Пенни подошла к двери и подняла его.

Бунгало № 4: вы просрочили платеж.

Миссис Г. Сталь

– Мне все равно придется съезжать, – сказала она Бенни, показывая записку.

– Нет, детка, зачем? – спросил Бенни шепотом. Из спальни доносился негромкий храп мистера Флэнта.

– Я не могу доказать, что это ее рук дело, – ответила Пенни. – Но в бунгало пахнет, как в газовой камере.

– Слушай, не позволяй ей тебя запугать, – сказал Бенни. – Запальник наверняка выключен. Хочешь, я посмотрю? Могу попозже зайти.

– А сейчас можешь? – спросила Пенни.

Бенни заглянул в темную спальню, улыбнулся и похлопал ее по плечу:

– Да я не против.

Скинув рубашку, Бенни нырнул под банное полотенце, которым Пенни завесила дверной проем.

– Я думал, ты зовешь меня, чтобы постель тебе согреть, – сказал Бенни, опускаясь коленями на линолеум.

Раздалось знакомое «тук-тук-тук».

– Слышишь? – сдавленным голосом спросила Пенни.

На кухне стук звучал не так, как в спальне. Казалось, он ближе. Не за стенами, а повсюду.

– Это запальник, – сказал Бенни. – Он пытается зажечь газ.

Пенни смотрела на него из-за края полотенца.

– Ты же запах чувствуешь? – спросила она.

– Конечно чувствую, – ответил Бенни до странного высоким голосом. – Черт, это ужасно!

Бенни поочередно рассматривал плинтус, раковину, трясущийся холодильник.

– Что это? – произнес Бенни, с усилием придвигая духовку к себе и ощупывая стену за ней.

Пенни видела только его спину.

– Что там? – спросила она. – Ты что-то нашел?

– Не знаю, – ответил Бенни, отвернувшись от нее. – Я… Черт, мысли путаются! Словно в Аргонский лес[48] вернулся.

Он подался назад, прижав ладони к полу.

– Что ты там видел? – спросила Пенни, показывая на стену за духовкой.

Бенни лишь качал головой и дышал в майку, которую поднял к лицу.

У обоих сбилось дыхание, но через минуту Бенни повернул ручку на дверце духовки.

– Я чувствую запах, – заявила Пенни, отступая на шаг. – А ты?

– Запальник! – прохрипел Бенни, закрывая лицо. – Он наверняка выключен.

Бенни встал на колени и снова подполз к сияющей белой духовке.

– Ты что… собираешься ее открыть?

Бенни посмотрел на нее – лицо у него побледнело, губы растянулись, как резиновые.

– Да, собираюсь. Нужно зажечь запальник, – проговорил он, но не шевельнулся.

Почему-то казалось, что дверца духовки сейчас откроется, как черная пасть. Оба замерли.

В дверь постучали, и Пенни повернулась на звук. Потом снова посмотрела на Бенни и ахнула: он по плечи залез в духовку и издавал жуткие звуки, как кот, застрявший в ловушке.

– Вылезай! – закричала Пенни. Это прозвучало очень глупо, ну и пусть! – Немедленно вылезай!

Она резко наклонилась вперед, схватила Бенни за штаны и вытащила из духовки.

На ноги оба поднялись с трудом. Шатаясь, Пенни прислонилась к кухонной стене, оклеенной обоями с вишенками. Бенни повернулся к ней лицом, схватил за руки и буквально пригвоздил к стене своим весом.

Пенни чувствовала его запах, чувствовала его липкую, в пупырышках кожу. Губы Бенни впились ей в шею без малейшего намека на нежность, к небрежному поцелую подключились зубы, руки легли ей на бедра. Что-то изменилось, и Пенни пропустила этот момент.

– Детка, ты ведь этого хочешь? – зашептал ей на ухо Бенни. – Ты с самого начала хотела только этого?

– Нет, нет, нет! – Пенни поняла, что плачет. – И ты ведь не любишь девушек. Не любишь!

– Я люблю всех, – проговорил он, надавливая ладонью ей на грудь.

Пенни подняла голову и увидела: перед ней Ларри. Да, это Ларри. Ларри…

Потом он снова превратился в Бенни, с усами и усмешкой, но за этой усмешкой скрывался страх.

– Извини, Пенни, – сказал он, отступая на шаг. – Мне очень лестно, но я так просто не могу.

– Что? – Пенни посмотрела вниз: ее пальцы стиснули ему пояс брюк. – Ой! Ой!

В бунгало номер три оба выпили из высоких стаканов, жадно глотая воздух.

– Тебе нельзя туда возвращаться, – заявил Бенни. – Утром нужно позвонить в газовую компанию.

Мистер Флэнт разрешил Пенни переночевать у них на диване, если удастся убрать старые газеты.

– Зря ты туда заглянул, – сказал он Бенни. – Ну, в духовку. Это же как на кладбище свистеть.

Лицо белее мела, на плечах полотенце – Бенни колотила дрожь.

– Я ничего не видел, – твердил он. – Я там ни черта не видел.

Пенни снился сон.

«Ты украла у меня книгу!»

Во сне вспотевшая Пенни встала с дивана мистера Флэнта и открыла дверь. Близилась полночь, но во дворе было удивительно светло, пышная растительность сильно пахла.

Стоп! Кто-то что-то сказал?

– Ларри подарил ее мне!

Тело двигалось медленно, словно Пенни застряла в патоке.

Дверь бунгало номер четыре была открыта, миссис Сталь как раз выходила на крыльцо, держа в руке что-то красное.

– Ты забрала ее, пока я спала, так ведь? Воришка! Шлюха вороватая!

Когда миссис Сталь двинулась на нее, когда халат ее вздулся, как гигантские алые крылья, Пенни еще думала, что спит.

– Прекратите! – воскликнула Пенни, но хозяйка подошла вплотную.

Да, это был сон, а во сне возможно все, поэтому Пенни высоко подняла руки и отпихнула надвигающиеся крылья.

Книга выпала из кармана, женщины стали бороться за нее, но Пенни оказалась проворнее – она схватила книгу и прижимала ее к шее хозяйки, пока у той не запутались ноги и она не упала.

Да, это был сон, ведь миссис Сталь оказалась слабой, слишком слабой для убийцы. Дряблое, безвольное тело, как у нитяной куклы.

Замелькали локти и острые коготки, массивное золотое кольцо с жуком на заскорузлом пальце миссис Сталь чиркнуло Пенни по лицу.

Стоило толкнуть одной рукой, как пожилая хозяйка потеряла равновесие и головой стукнулась о плитку двора.

Кап-кап-кап – из ее рта и ушей закапала кровь.

– Пенни! – раздался оклик за спиной. Мистер Флэнт стоял на пороге своего бунгало, зажав рот рукой. – Пенни, что ты делаешь?!

Она повернулась к мистеру Флэнту – очевидно, с таким выразительным видом, что тот мигом скрылся в своем бунгало и закрыл дверь на защелку.

Время пришло, в этом Пенни не сомневалась.

Порог бунгало номер четыре она переступила чуть ли не с улыбкой. Вытащила скобы из импровизированной двери на кухню, одну за другой, и полотенце упало ей на руку.

На темной кухне пахло иначе, чем прежде, – не абрикосами, не жасмином и не газом, а плесенью, обойным клеем и ржавой водой.

Медленно и целенаправленно Пенни приблизилась к духовке, залитой лунным светом. Не духовка, а жуткий мазок сияющей белизны.

Дверца закрыта. На ощупь – холодная.

Пенни опустилась на колени и поползла за духовку, к месту, так поразившему ее соседа.

«Что это?» – воскликнул тогда Бенни.

Да, это был сон, и во сне Пенни знала, что делать. Ладонь скользнула по обоям с вишенками вниз, к плинтусу. Пенни увидела участок, где куски обоев разошлись и, казалось, дышали. Вдох-выдох.

Пенни потянула обои на себя. Посыпался высохший клей.

Вспоминались слова миссис Сталь: «После того, что случилось, я наклеила свежие обои на каждый квадратный дюйм. Все оклеила обоями». Дыхание сбилось, колени хрустят, лоб прижат к стене – что она надеется обнаружить?

Обои отходили не ровно, а кусками, длинными полосами – примерно так у Пенни лезли волосы, после того как мистер Д. заразил ее гонореей. Тогда она проболела несколько недель.

Часть стены обнажилась, и Пенни увидела, одну за другой, выбоины, словно кто-то несколько раз вонзил в цемент нож. Охотничий нож. Нет, это не просто выбоины, а знаки, непонятные символы.

Пенни прищурилась, но ничего не увидела в кромешной тьме кухни. Найдя на ощупь спички, она зажгла одну и разглядела глубоко вырезанные каракули:

Маленькие выходят из стен.

Каждую ночь я отрываю им головы. Мой разум погас.

Сегодня я сведу счеты с жизнью.

Надеюсь, эту надпись найдут.

Прощайте!

Пенни подалась вперед и прижала ладонь к надписи.

Это главное, остальное значения не имеет.

– Ах, Ларри! – Слезы благодарности мешали говорить. – Я тоже их вижу!

Звук, который раздался потом, стал самым громким в жизни Пенни. В лицо ей полыхнуло пламя.

Детектив стоял в центре двора, у бананового дерева с обрезанной верхушкой. На земле перед ним тлела доска – входная дверь почерневшего бунгало.

Мимо шли пожарные, унося свое оборудование. Каталку с погибшей девушкой давно увезли.

– Чертов запальник! Крыша у бунгало чудом не слетела, – сказал один из патрульных.

– Кухня как после бомбежки! Труп только один – девушки. Вернее, то, что осталось от трупа. Могло быть куда хуже.

– Точно. Как всегда, – отозвался детектив. И у него, и у патрульного лица были закрыты масками из-за дыма.

Подошел другой полицейский.

– Детектив Нобл, мы опросили пару из соседнего бунгало, – начал он. – Они твердят, что предупреждали девушку: внутрь входить нельзя. Но она пила весь день и несла безумную ахинею.

– А как хозяйка?

– В больнице.

– Мы закончили, – кивнул Нобл.

Было почти два часа ночи, но детективу пока не хотелось домой. Путь в Игл-Рок был неблизким, но запах и увиденное на той кухне… нет, домой пока не хотелось.

В начале дороги манил яркими огнями бар «Карнавальная таверна» с крышей, наподобие гигантского волчка.

«Жизнь – сплошной карнавал», – подумал Нобл. Примерно так, с сухой иронией, мог выразиться детектив из книг, которые обожала его жена.

Неужели бар до сих пор существует? Нобл помнил его еще до войны, когда встречался с билетершей из Голливуд-боула[49].

Резко крутанув руль, Нобл въехал на маленькую стоянку бара. Столько лет прошло, а чумовые фонарики с клоунами не забылись.

Внутри было тепло и уютно, хотя официантка попалась неприветливая.

– Последний заказ, – предупредила она, подавая детективу хлебную водку. – Через десять минут мы закрываемся.

– Мне только позвонить.

Нобл вошел в телефонную будку и закрыл за собой дверь-гармошку.

– Да, у меня есть такая книга. Но она не грязная, – ответила ему жена, подавив зевок. Потом она захихикала, и Нобл ощетинился.

– Так что это за книга? – спросил он.

– Разные люди относятся к книгам по-разному, – сказала жена. Она часто выдавала подобные перлы, желая показать, какая она умная.

– Ты понимаешь, о чем я, – сказал Нобл.

Пару секунд жена молчала, и Нобл услышал плач. Наверное, проснулся кто-то из детей.

– Это детектив, – наконец ответила жена. – Тебе не понравится. Там никого не убивают.

– Ясно, – отозвался Нобл. Вообще-то, он надеялся на другой ответ. – Скоро буду дома.

– Любовная линия там тоже есть, – добавила жена шепотом, почему-то грустным. – Тебе не понравится.

Нобл повесил трубку и заказал пиво – из барного крана ему налили последнюю на тот вечер порцию. Сев у панорамного окна, детектив посмотрел на каньон, потом выше, на знак Голливуда. Все ощущения знакомы. Он работал в этом округе уже двадцать лет, минус три года в армии, и даже сюрпризы были всегда одни и те же.

Нобл подумал о девушке, вспомнил о ее приходе в участок – дрожащие ноги, поношенное платье, мольба в голосе.

Кто-то же должен подумать о ней хоть на минутку?

Нобл взглянул на часы. Два ночи. Сегодня девушка не увидит маленьких.

Уборщик посуды, с тоненькими усиками, принес длинный шест и один за другим зажег грязные фонарики в окнах. Нарисованные клоуны уставились на каньон. Бар закрывался.

– Не скучай по мне! – на прощание велел Нобл неприветливой официантке.

На стоянке детектив посмотрел вниз, на каньон, и понял, что видит Кэньон-Армс. Дым до сих пор клубился над остовом бунгало, черным, как раковина мидии. Оконные стекла в спальне вылетели, ночной ветерок трепал занавески.

Нобл уже садился в машину, когда увидел их. Маленьких. Они плясали на капоте автомобиля, стоявшего на краю каньона.

Нобл обернулся: фонарики в витрине бара кружились, отправляя пляшущих клоунов в каньон, в Кэньон-Армс – всюду.

Детектив глубоко вдохнул.

– Такое случается каждую ночь? – спросил он уборщика посуды, сбегавшего по лестнице на стоянку.

Парень проследил за его взглядом и кивнул.

– Каждую ночь, – сказал он. – Как во сне.

Стивен Хантер

ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ»

Стивен Хантер родился в 1946 году, а в 1968-м окончил Северо-Западный университет. Затем два года прослужил рядовым в «Старой гвардии» – Третьем «президентском» пехотном полку США. С 1971 по 1996 год работал журналистом в «Балтимор сан», а затем, до 2008-го, в «Вашингтон пост». В 1998 году был удостоен премии Американской ассоциации издателей периодической прессы в номинации «Критика». Несколько раз он номинировался на Пулицеровскую премию, в 1995 и 1996 годах выходил в финал и, наконец, в 2003-м получил ее за свои статьи о фильмах в «Вашингтон пост». Хантер создал популярный цикл романов о Бобе Ли Суэггере. Его книга «Снайпер» легла в основу голливудского блокбастера «Стрелок» (2007); в главной роли снялся Марк Уолберг. Хантер живет с женой в Балтиморе, штат Мэриленд.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

«Лайсендер» взлетал в кромешной мгле – бортовые часы показывали 04:00 британского стандартного военного времени. Лейтенант авиации Мерфи решил воспользоваться преобладающим юго-юго-западным ветром для быстрого набора высоты, хотя самолеты этого типа и без того славились коротким взлетом. Колеса оторвались от полосы, и пилот вскоре почувствовал, что скорость сваливания, на диво низкая, превышена. Тем не менее он мягко тянул ручку на себя, пока не поднял самолет на сто пятьдесят метров, и лишь тогда по широкой дуге повернул влево и взял курс на оккупированную Францию.

Мерфи был профессионалом. В составе «Подразделения № 138», авиаотряда специального назначения, он совершил множество рейсов в интересах Сопротивления – доставлял и вывозил агентов. Но это не значит, что он не ведал страха, полагаясь на свой богатый опыт. Не важно, сколько визитов к нацистам на твоем счету; каждый новый полет – как первый. Чем он закончится, предсказать нельзя. Либо ты благополучно вернешься в Ньюмаркет, на базу Королевских ВВС, либо окажешься в немецком лагере для военнопленных или, того хуже, у расстрельной стенки.

Ровно гудел простенький мотор, альтиметр показывал чуть больше ста пятидесяти метров: на большей высоте высокоплан попал бы в поле зрения британских радаров, а через двадцать минут – и немецких. Ночь в начале апреля 1943 года выдалась безлунная – то, что надо для подобных задач. Приземная температура – четыре градуса Цельсия. Цель, до которой четыре часа полета, – Сюр-ла-Ган, деревня в сорока восьми километрах к востоку от Парижа. Там, если будет на то воля Господа и люфтваффе, пилот отклонится от ориентира – железной дороги, обнаружит четыре костра и пойдет на посадку, будучи уверен, что луг достаточно велик и нет риска наскочить на дерево. Внизу пассажира встретят крестьяне – какая именно группа маки, начальство никогда не сообщало. На земле самолет проведет не больше сорока секунд, после чего полетит на запад, к родному аэродрому, где лейтенанта ждет чай с джемом.

Он проверил и перепроверил курс (компас в верхней части примитивной приборной панели показывал 148° ВСВ), убедился, что бак полон, что скорость – 175 миль в час и что за плексигласовым фонарем, конечно же, не видно ни зги. Вот и отлично. Не столь уж часты на этой войне такие пасмурные ночи, когда эскадрильи «ланкастеров» не заполняют эфир на пути к своим целям в глубине Германии, когда не взлетают на перехват ночные истребители Ме-110. Еще ни одному «сто десятому» не удалось сбить «лайсендер», потому что эти машины летают на разных высотах и скоростях. Но, как говорится, все однажды случается в первый раз.

Позади пилота сгорбился агент Бэзил Сент-Флориан, официально – капитан сухопутных войск. В 1932-м он был переведен в Конную гвардию, но вот уже лет десять ему не выпадало случая сесть на лошадь.

Да и вообще, Бэзил, краснолицый, рыжеволосый детина, когда-то щеголявший пышными усами, в лошадях смыслил немного. Равно как и в славных традициях Конной гвардии, обычной кавалерии и даже сухопутных войск. Армия стала для него пристанищем после череды сокрушительных жизненных катастроф, обыкновенно сопровождавшихся интрижками с американскими актрисами или драками с аргентинскими игроками в поло. Отец похлопотал о переводе сына в гвардию – он имел привычку заботливо опекать Бэзила, который, в свою очередь, имел привычку оставлять за собой руины. Но, и обрядившись в хаки, Бэзил предавался гламурному самоуничтожению, пока один мрачноватый типчик из разведки не пригласил его в «Будлс» промочить горло. Узнав, что в разведке можно заниматься необычными делами да еще получать за это деньги и почет, Бэзил раздумывал недолго.

Случилось это в 1934-м, и с тех пор он ни разу не пожалел о своем выборе.

У него вдруг обнаружился талант к языкам. Он без акцента говорил на французском, немецком и испанском. Мог выдавать себя за человека, принадлежащего к любой европейской нации, кроме ирландской, но это скорее было вопросом принципа, потому что ирландцев он сильно недолюбливал – очень уж шумный народ.

Бэзил обожал опасность и не терялся ни в каких ситуациях. Ни разу не поддался панике. Гордился своим недюжинным умом, слыл остряком среди коллег. Всегда был не прочь подраться, хоть на кулаках, хоть на ножах, но предпочитал огневой бой, поскольку великолепно стрелял и из пистолета, и из винтовки.

Он трижды бывал на сафари – в пятнадцать лет, в двадцать два и в двадцать семь – и не раз видел, как погибают от ружейных пуль крупные млекопитающие, так что о смерти думал без содроганий. У азартного охотника есть основания верить, что его жизнь закончится не у расстрельной стенки. На многолетней агентурной работе он нажил кошмарные сны, полный выдвижной ящик орденских планок (которые надеялся однажды смонтировать в нужном порядке), три пулевые дырки, рваный зигзаг ножевого шрама (где и при каких обстоятельствах он получен, лучше не спрашивать) и пестрые пятна ожогов на спине и бедрах – память о долгом общении с палачом. В конце концов он заговорил под пытками, и ложь, в которую поверил враг, пополнила копилку самых приятных воспоминаний. А вот еще одно приятное воспоминание: как тремя днями позже вылезли из орбит глаза этого врага, когда Бэзил его душил. Ох и весело же было!

Капитан Сент-Флориан дрожал от холода, хотя на нем была летная куртка из овчины, а под ней – летный комбинезон, а под ним – поношенный, довоенного пошива французский костюм из черного сукна. Сидеть на парашюте, который Бэзил даже не удосужился надеть, было неудобно. Вдобавок хлестал ветер: в одном из своих прошлых путешествий «лайсендер» повстречался с пулей или осколком, и у техников не дошли руки заменить стекло в левом окне. Самолет трясло – скромняга «Бристоль-Меркюри XII» рубил пропеллером студеный воздух, передавая свою вибрацию стойкам, растяжкам и туго натянутому перкалю.

– Мы над Каналом, сэр, – прорвался голос сквозь треск шлемофона, без помощи которого пилот и пассажир переговариваться не могли: слишком шумно. – До Франции десять минут.

– Принято. Спасибо, Мерфи.

Наклонясь к невредимому правому окну, Бэзил увидел черную поверхность Ла-Манша. Они летели в области повышенного давления; мощный, порывистый весенний ветер гонял волны с барашками. Волнам хватало света редких звезд, чтобы слегка поблескивать, но ни красоты, ни романтики в этой картине Бэзил не находил. Напротив, она наводила на мысль о крайне нежелательном контакте с этими волнами и, как неизбежном следствии, крайне неприятной смерти от переохлаждения.

Из темноты навстречу океану выплыл темный силуэт.

– Мерфи, это Франция?

– Верно, сэр.

– А знаете, Мерфи, я не успел взглянуть на план полета. Какая часть Франции?

– Нормандия, сэр. Джерри[50] строят здесь укрепления, готовятся к нашей высадке.

– Если мне не изменяет память, западнее есть полуостров и на его краешке – город Шербур.

– Да, сэр.

– Скажите, если бы мы сейчас повернули на запад, то долетели бы до полуострова? Не промахнулись бы?

– Не промахнулись бы, сэр.

– А зная, что берег Шербурского полуострова находится сзади, можно без проблем долететь до Англии по счислению, то есть без компаса? Я прав?

– Вы правы, сэр, но зачем такие сложности, если компас в порядке?

Бэзил наклонился вперед с автоматическим девятимиллиметровым браунингом в руке. Кабину осветила вспышка, брызнули осколки стекла. Грохот был ужасен.

– О боже! – вскричал Мерфи. – Какого черта! С ума сошли?!

– Совсем напротив, дружище, – ответил Бэзил. – А теперь действуйте, как я сказал: поверните на запад, доберитесь до полуострова, найдите мне северный берег.

Мерфи глянул на приборную доску: пуля пробила стекло и разнесла диск и стрелку компаса в мелкие дребезги.

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ

– Ну и как тебе виски, Бэзил? – спросил генерал.

– Выше всяческих похвал, сэр. Такого изумительного напитка за вечер в меня влезает семь, а то и восемь порций.

– Блестяще, Бэзил, – улыбнулся генерал. – Знал, что ты нас не посрамишь.

– Послушайте, – произнес другой генерал, – я в курсе, что у этого парня репутация балагура, но нас ждет серьезная работа. Быть может, фривольность уместна в офицерском клубе, но уж точно не здесь. В этом кабинете обсуждаются проблемы военного характера, так что, джентльмены, предлагаю настроиться на подобающий лад.

Разговор происходил глубоко под землей, в просторном, но спартански обставленном зале для совещаний. Несколько тусклых ламп толком освещали лишь карту Европы на стене. Вокруг стола хватило бы места для дюжины генералов, но сейчас напротив Бэзила сидели только трое (причем один был адмиралом) и гражданский. Как на устных выпускных экзаменах в колледже Магдалины… которые Бэзил не удосужился посетить.

Зал для совещаний располагался под улицей Уайтхолл, прямо под казначейством. К нему примыкал целый подземный комплекс: управления транспортной и других служб, узел связи, спальные помещения и столовые. И не было в воюющей Британии сооружений, настолько же секретных и настолько же заслуживающих совсем не метафорического названия «логово». Над ним бы вулкану стоять, а не огромному административному зданию. Здесь мог бы поселиться премьер-министр со всем своим персоналом; отсюда он мог бы посылать на смерть тысячи, чтобы спасти десятки тысяч. Но это в теории. Что до практики, пока здесь успел поселиться лишь тяжелый запах сигар.

– Мой дорогой сэр, – сказал генерал, с которым Бэзил обсуждал свои алкогольные привычки, генералу, который их не одобрял, – капитан Сент-Флориан столько раз лез под пули ради короны и страны, что, безусловно, имеет право задать тон нашей сегодняшней встрече, после которой с большой долей вероятности последуют новые выстрелы в его направлении. По части дырок в шкуре вам с ним не сравниться, если только вы не пережили хотя бы первый день на Сомме.

Строгий генерал что-то проворчал, но Бэзил даже не попытался расслышать его. Когда понимаешь, что обречен, едва ли будешь интересоваться мнением тех, кто тебя обрек, о твоей ничтожной персоне.

Взъевшийся на Бэзила генерал повернулся к нему, и было видно, что этот джентльмен сменил гнев на милость. Сэр Колин Габбинс возглавлял подразделение, к которому принадлежал Бэзил и которое скучно именовалось Управлением специальных операций. Его задачей было «поджечь Европу» – именно это выражение использовал премьер-министр, когда назначал Габбинса на должность. Генералу досталась организация из тех, что охотно пригласила бы в свои ряды Джека-потрошителя, не обделив его наградами и даже, быть может, карьерным ростом. Она предназначалась главным образом для уничтожения людей, населенных пунктов, инфраструктурных объектов – всего, что можно уничтожить. Пока было неясно, что это – временное применение методов, негодных в иных обстоятельствах, или расчетливая долгосрочная стратегия. Этот вопрос предстояло решить в ходе серьезных дебатов с другими разведывательными службами, одну из которых представлял генерал сухопутных войск, а другую – флотский адмирал.

Но что тут делает штатский? Как говорится, вопрос на засыпку. Он на добрых тридцать лет моложе и генералов, и адмирала и не обладает в отличие от них будьдожьей челюстью и властной миной. Довольно симпатичный парень, но не сказать, что брутальный типаж; в «Пигмалионе» мог бы претендовать лишь на роль Фредди[51]. В отличие от высокого начальства не обзавелся привычкой командовать. Тем не менее он здесь, хомо сапиенс среди неандертальцев, и, похоже, неандертальцы с ним мало-мальски считаются.

«Кто же ты, дьявол тебя побери?» – гадал Бэзил.

А впрочем, рано или поздно это выяснится.

– Все мы видели послужной список капитана Сент-Флориана, хоть там и стоит гриф «совершенно секретно». Капитан – один из самых способных наших агентов. Если задача выполнима в принципе, то она поручается таким, как он. Прежде чем мы продолжим, следует объяснить капитану общую суть проблемы.

– Сент-Флориан? – произнес адмирал. – Кажется, я помню эту фамилию по крикетным матчам. Не вы ли тот известный бьющий из конца двадцатых?

– Играл за Итон и Магдалину, – ответил Бэзил. – Приятно вспомнить несколько удачных иннингов[52].

– Да, вам есть чем гордиться, – кивнул адмирал. – Я всегда считал, что лучшие агенты получаются из спортсменов. Командные игры развивают напористость, скорость реакции, живость ума и решительность.

– Смею надеяться, – сказал генерал, – что на время операции вы оставите спортивную приверженность честной игре. Джерри обратят ее против вас, если вы дадите им такую возможность.

– Сэр, я убил китайского гангстера крикетной битой. Можно ли считать это ответом на ваш вопрос?

– Да, и убедительным ответом, – кивнул генерал. – Капитан, чем занимаются ваши родители?

– У отца есть фабрика, – ответил Бэзил. – Насколько я помню, что-то связанное с автомобилями.

– Как-то туманно.

– Да там сплошной туман. Уж я-то знаю – поработал на ней несколько месяцев. Но папе не понравилось, и мы расстались не очень хорошо. Я хотел исправиться, но он не дождался этого и умер.

– И чем же вы объясните то, что не добились успехов в бизнесе и огорчили своего несчастного отца?

– Неусидчивостью, сэр. Когда долго торчу на одном месте, в заднице, пардон за мой французский, появляется зуд. Я заглушаю его спиртным и попадаю в дешевые газеты.

– Да, припоминаю, – сказал адмирал. – Какая-то история с актрисой… в тридцать первом? Или в тридцать втором?

– Очаровательная юная леди, – подтвердил Бэзил. – Сожалею, что так ужасно с ней обращался. Вечно таскал из ее фруктового салата кусочки дыни. Она не выдержала этой пытки.

– Гонконг, Малайзия, Германия до Гитлера и при нем, война в Испании. Там пришлось пострелять, наблюдая, как коммунисты дерутся с немцами генералиссимуса? – спросил армейский генерал. – Чехословакия, Франция, Дьепп… Я тоже там был.

– Странно, что мы не встретились, сэр, – сказал Бэзил.

– Полагаю, вам не довелось побывать на передке. Что ж, капитан, можно сделать вывод: вы кажетесь профессионально пригодным. Сэр Колин, давайте приступим.

– Хорошо, – сказал сэр Колин. – С чего бы начать? Дело весьма непростое, и кое-кто очень высокопоставленный настоял на том, чтобы мы посвятили капитана Сент-Флориана во все подробности, прежде чем заручимся его согласием.

– Сэр, давайте я сберегу всем нам кучу времени. Официально прошу считать меня добровольцем.

– А у парня есть кураж, – заметил адмирал. – Мне это нравится.

– Всего лишь зуд в заднице, – проворчал генерал.

– Не так быстро, Бэзил, – сказал сэр Колин. – Мы все-таки просим нас выслушать, и к нам присоединяется вот этот молодой человек, сидящий с краю. Или я не прав, профессор?

– Вы правы, – подтвердил молодой.

– Это весьма запутанная и даже, пожалуй, скучная история. Поэтому прошу вас отвлечься от зуда в заднице и тяге к виски. Уделите нам максимум внимания.

– Приложу все усилия, сэр.

– Прекрасно. А теперь… Да, пожалуй, я знаю, с чего начать. Известно ли вам, что такое «Путь к Иисусу»?

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ (Продолжение)

Еще полчаса полета, изнуряющего дребезжания металла, воя ветра и мглы. Наконец Мерфи сообщил по внутренней связи:

– Сэр, впереди западное побережье Шербурского полуострова. Я его вижу.

– Отлично, – сказал Бэзил. – Найдите ровное местечко и высадите меня… В чем дело, лейтенант?

– Капитан, мне тут не сесть. Самолет слишком хрупкий, а внизу проволока, рытвины, пни, канавы, грязь и бог знает что еще. Запросто можно что-нибудь повредить и даже разбиться вдребезги. И не во мне дело, я не настолько важная персона. Джерри уже давно пытаются добыть «лайсендер», чтобы узнать его секреты и применить против нас. Нельзя делать им такой подарок.

– Угу, я понял. Ладно… А можно сбросить меня в реку с малой высоты?

– Сэр, вы ударитесь о воду на скорости больше ста миль в час и отскочите, как бильярдный шар от борта. Все кости себе переломаете.

– А вдобавок потеряю ботинки. Да, не годится. Я правильно догадываюсь, что этот парашют – для меня?

– Да, сэр. Вы прошли подготовку?

– У нас было по плану несколько прыжков, но всякий раз находился предлог, чтобы пропустить. Я не мог представить себе обстоятельств, при которых придется покинуть исправную машину во время полета. И теперь жалею об этом.

Пассажир избавился от летной куртки из дубленой овечьей шкуры, и сразу в него вгрызся холодный ветер. Бэзил задрожал. Как же он ненавидит проклятую стужу! Он завозился с подвесной системой парашюта и сразу понял, что задача ему досталась не из легких. Плоская металлическая штучка на стыке лямок, обхватывающих слева плечо и бок, никак не влезала в круглую штуковину на груди. Оставив ее в покое, Бэзил занялся ножными обхватами, и вроде получилось удачно, но тут же выяснилось, что два язычка вошли не в свои гнезда. А еще надо было застегнуть левый наспинно-плечевой обхват. Но вот наконец все получилось.

– Могу я поинтересоваться, давно ли здесь валяется эта снасть? Все слежалось и заржавело.

– Так эти самолеты, сэр, не предназначены для прыжков. Они ценятся за короткий взлет и посадку. Чтобы доставить и забрать агента, ничего лучше придумать нельзя. Боюсь, парашютом никто толком не занимался.

– Проклятье! Я думал, в Королевских ВВС к таким вещам относятся серьезнее. А как же битва за Британию, «немногие»[53] и все такое?

– Сэр, я уверен, парашюты для «спитов»[54] и «харрикейнов» обслуживаются получше. Позвольте мне от лица Королевских ВВС принести официальные извинения разведслужбе.

– Да, полагаю, извинения более чем уместны, – проворчал Бэзил.

Левый наспинно-плечевой обхват был пристегнут более-менее правильно, но оставалось лишь догадываться, не слишком ли слабо – а может, слишком туго? – затянуты лямки и вообще, той ли стороной надета подвесная система. Ну да ладно. Как говорится, делай, что должен, и будь, что будет.

– Мерфи, не сочтите, что я вас учу вашему ремеслу, но не следует ли снизиться, чтобы мне не пришлось слишком долго падать?

– Совсем напротив, сэр, необходимо набрать высоту. Мы сейчас на ста пятидесяти метрах, парашют не успеет раскрыться. Нужно не меньше двухсот сорока, а безопаснее всего прыгать с километра. Сто пятьдесят – это все равно что тыкву сбросить на тротуар. Очень неприятный звук, а еще брызги, лужа и мокрая мякоть. Так что не советую, сэр.

– Да, это совсем не то, на что я рассчитывал.

– Поднимемся до тысячи. Сэр, есть еще одна тонкость: когда выпрыгиваешь, надо сжаться в комок. Иначе руками, ногами и туловищем ты ловишь ветер и зависаешь, и тут горизонтальный стабилизатор разрубает тебя пополам или, в лучшем случае, ломает позвоночник.

– О боже! – вздохнул Бэзил. – Как неприятно!

– Я резко поверну влево и одновременно дам сильный крен, и ваш прыжок ускорится благодаря гравитации. Этот прием позволяет избежать встречи со стабилизатором, по крайней мере теоретически.

– Не очень-то мне нравится это ваше «теоретически».

– А еще у парашюта нет устройства автоматического раскрытия. Когда выпрыгнете, надо будет дернуть вытяжную стропу.

– Постараюсь запомнить, – пообещал Бэзил.

– Если не запомните, будет то же, что с тыквой.

– Ладно, Мерфи, спасибо за исчерпывающий инструктаж. Подсуну в ваше личное дело лист с благодарностью. А теперь давайте покончим с этой чепухой.

– Да, сэр. Когда почувствуете крен, открывайте дверь, это нетрудно. Только не забудьте снять гарнитуру. По моей команде просто вываливаетесь, дергаете стропу и летите вниз. У земли не напрягайтесь, иначе можно что-нибудь сломать или вывихнуть. Постарайтесь расслабиться, дело-то пустяковое.

– Спасибо за науку, Мерфи.

– Сэр, а что доложить начальству?

– Расскажите все как было. Я хулиганил, разбил компас. У вас был выбор – лететь домой или выполнить мой приказ. А как его не выполнить, если я старше по званию? Они все поймут, а если не поймут, значит слишком глупы, чтобы вообще из-за них беспокоиться.

– Ясно, сэр.

Бэзил ощутил слабую тягу гравитации, крепнувшую по мере того, как Мерфи тянул на себя ручку управления и самолет задирал нос. Пришлось дать полный газ, отчего усилились рев пропеллера и вибрация каркаса «лайсендера». Бэзил нажал на рычаг и приоткрыл дверь, но та мигом захлопнулась под воздействием воздушного потока от винта. Он повторил попытку, поерзал, приближаясь к проему, сгруппировался и замер в ожидании команды.

Внизу проносилась мгла, лишь кое-где в ней маячили огоньки. Прыгать придется наугад. Можно приземлиться на площадь, или на стог, или на кладбище, или на амбар, или на эсэсовское стрельбище. Тут не Бэзилу решать, а Господу Богу.

Но вот Мерфи вскинул руку и что-то прокричал – наверное, «Пошел!». Сбросив головные телефоны и ларингофон, Бэзил нырнул в ревущую тьму.

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Продолжение)

– Само собой, известно, – ответил Бэзил, – хотя сомневаюсь, что мне дано по нему пройти. Путь Иисуса – это трезвость, благоразумие, следование всем заповедям, неукоснительное соблюдение субординации, позитивное отношение к жизни, уважение к старшим, своевременная исповедь и безупречная гигиена. Увы, ничем из вышеперечисленного я похвастаться не могу.

– Чертово легкомыслие, – буркнул армейский генерал. – Капитан, что за манера ерничать по любому поводу?

– Постараюсь контролировать позывы к иронии, сэр, – пообещал Бэзил.

– Вообще-то, это даже забавно, – сказал молодой штатский. – Герой и рубаха-парень, как в пьесах Ноэла Кауарда[55].

– Кауард? Профессор, но он же педик.

– Зато титанический ум.

– Джентльмены, джентльмены! – вмешался сэр Колин. – Прошу сохранять здравомыслие, как бы нас ни раздражали или, наоборот, ни умиляли легкомысленные манеры капитана Сент-Флориана.

– В таком случае, сэр, – сказал Бэзил, – отвечу без малейшей иронии: мне неизвестен путь к Иисусу.

– Я не имею в виду общий смысл этого выражения. Я говорю о конкретном «Пути к Иисусу», о памфлете, опубликованном шотландским священнослужителем Томасом Макберни в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году. Кстати, он перечислил двенадцать шагов по этому пути, и вы, Бэзил, набрали хорошие очки. Упустили из виду только бережливость, ежедневные молитвы, обливание холодной водой и регулярную клизму.

– А что насчет мастурбации, сэр? Рекомендует ли ее преподобный Макберни?

– Вряд ли он хоть раз слышал это слово. Как бы то ни было, нас интересует не содержание его памфлета, а форма. Я имею в виду рукопись. Да-да, ту самую бумагу, на которой он писал чернилами, реальный физический объект. – Сэр Колин сделал паузу, чтобы восстановить дыхание. – Все началось с проповеди, которую Макберни в том же году прочел своей пастве. Она имела немалый успех – людям понравилось, пошли слухи, его просили о новых проповедях, и он не отказывал. Вскоре Макберни стал, если можно так выразиться, звездой среди священства. И тут его осенило: можно ведь действеннее распространять Слово Божие, да вдобавок заработать пару фунтов на стороне. Он же все-таки был шотландцем. Почему бы не собрать накопившиеся проповеди в книгу и не продавать ее по шиллингу за экземпляр? Вышла приличных размеров рукопись, и наш пастырь отправил ее в Глазго печатнику, бравшемуся за мелкие заказы, а потом раскидал тираж по церквям и книжным лавкам. И снова ему сопутствовала удача. Популярность книги все росла, автор разбогател и – внимание, это моя любимая часть истории! – оставив кафедру проповедника, удалился в сельскую глушь, дабы предаться чревоугодию, распутству и подагре. Но и там он пописывал душеспасительные брошюры, когда не валялся в постели с местной шлюхой, а то и с двумя.

– Похвальное рвение, – вздохнул Бэзил.

– Мы тоже так считаем, – кивнул адмирал.

– Так вот, самый первый экземпляр каким-то образом добрался до Кембриджской библиотеки и осел в тамошней коллекции редких книг. Этот манускрипт, собственноручно написанный пастырем – собрание его проповедей, – был доставлен курьером в печатню «Кармайкл и сыновья», по адресу: Глазго, Мидлсекс-лейн, четырнадцать, – первого сентября тысяча семьсот шестьдесят седьмого года для тщательного воспроизведения в виде книги. Сохранилась квитанция с подписью Кармайкла, а на титульном листе карандашом написаны указания его сыну, который занимался печатью. Поскольку манускрипт является оригиналом, он представляет собой чрезвычайную редкость, что делает его исключительно ценным. Именно уникальность рукописи привела в восторг кембриджского библиотекаря, откровения и наставления Макберни здесь ни при чем. Бэзил, вы слушаете меня?

– Слушаю, сэр, но не понимаю. Не могу взять в толк, почему это должно интересовать руководителей разведслужб, не говоря уже о такой мелкой сошке, как Бэзил Сент-Флориан. Может, вы считаете, что знакомство с этой книгой благотворно скажется на моем нравственном состоянии? Мое нравственное состояние, безусловно, нуждается в улучшении, но, полагаю, любое Евангелие справится с этим не хуже, чем опус преподобного Макберни.

– Бэзил, дело всего лишь в том, что с помощью этой книги можно разоблачить изменника. Вы что-нибудь слышали о книжном коде?

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Отчего-то в Англии распространилось заблуждение, будто бы в оккупированной Франции царят тоска и ожидание неизбежной гибели. Будто бы вся она стала серой, как немецкий мундир, и завоеватели чеканят гусиный шаг на улицах и площадях и с покоренным народом обращаются хуже, чем монголы и гунны, по малейшей прихоти своей порочной натуры, а зачастую просто от скуки расстреливая пачками ни в чем не повинных обывателей. Будто бы тишину поминутно разрывают истошные вопли мучеников, истязаемых в бесчисленных гестаповских застенках. Будто бы всюду гремит «Хорст Вессель» и на каждом доме нагло полощутся огромные красные флаги с черной свастикой. Будто бы на полях гнут спину затерроризированные пейзане, в городах трясутся от страха ограбленные буржуа, гражданские институты лежат в руинах и даже прохожие исчезли с улиц.

Бэзил знал, что это неправда. На самом деле жизнь в оккупированной Франции бьет ключом. Вскоре после немецкого вторжения она вернулась в прежнюю колею. И даже лучше того, страна получила огромный рынок. Французы вовсе не чувствовали себя порабощенными. В витринах фрукты, овощи, мясо, вино – всего вдоволь, даже в избытке, пусть и по завышенным ценам. На улицах толпы гуляк. Возможно, с ходом войны картина изменится, но пока что она радует глаз. Сопротивление, чисто символическое, держится лишь на радикалах из студенческой, профессорской, богемной и коммунистической среды, то есть на тех, кто при любой власти не ладит с обществом. Просто теперь от них есть какая-никакая польза – то снесут ничего не значащий мост, то взорвут рельсы, которые через пару часов будут благополучно заменены. Если не считать этих мелких эксцессов, Франция живет как у Христа за пазухой.

У этого счастья было две причины. Первая: сколько бы солдат ни маячило на перекрестках, сколько бы танков ни раскатывало по улицам, они не мешали французам оставаться французами. Защищенные чрезвычайно высокой самооценкой, французы презирали немцев, считая людей в фельдграу кем-то вроде туристов нового образца, пусть и не слишком хорошего. («Красное вино вместо аперитива?! Mon Dieu![56]») Да и не так уж много нацистской свастики вывешено на фасадах.

Вторая причина – неописуемое блаженство самих оккупантов. Немцам пришлись по вкусу знаменитые сыры, блюда в кафе и ресторанах, шлюхи, достопримечательности и все прочие достоинства прекрасной Франции. Но больше всего им нравилось, что Франция – это не Россия.

Для них каждый день пребывания в этой не-России был праздником. А дамоклов меч отправки на Восточный фронт побуждал к достижению новых высот сибаритства. Когда знаешь, что вскоре на тебя двинется по снежному полю армада Т-34 и придется в отчаянной спешке загонять 88-миллиметровые снаряды в казенник противотанковой пушки, к любому французскому удовольствию примешивается яд меланхолии, поскольку где-то там, в городе с непроизносимым названием, при температуре минус тридцать один, не будет ни веселых фонтанов, ни красивых женщин, ни даже приличных алкогольных напитков.

Поэтому представители германской власти во Франции, кроме разве что экстремистов из СС, не выказывали излишнего служебного рвения. Большинство же эсэсовцев развлекались в других странах, сотнями тысяч уничтожая крестьян, давая выход своей злобе, жестокости, мизантропии и чувству расового превосходства.

Так что Бэзил нисколько не опасался наткнуться на бдительного врага, когда шагал по центральным улочкам Брикебека, городка в сорока километрах к востоку от Шербура, в самой середке полуострова Котантен. Этому захолустью достались оккупанты не самого высокого пошиба, они слишком быстро привыкли к вялой гарнизонной жизни. Разомлевшие, как собаки на весеннем солнышке, немцы слонялись по городу, убивали время в кафе и зевали на малочисленных постах вокруг здания мэрии, где занимались своей рутиной французские бюрократы, – нипочем не скажешь, что ими теперь командует пришлая гражданская администрация. Вблизи города находился аэродром со стаей ночных истребителей Ме-110, которой было поручено не подпускать к военным объектам Южной Германии извилистые потоки ночных бомбардировщиков Королевских ВВС. Днем в небе кишели американские бомбардировщики, но двухмоторным «сто десятым» не хватало резвости для схваток с ними, эта работа доставалась самолетам побыстрее и летчикам помоложе. Пилоты Ме-110 не боялись выписывать виражи вокруг «ланкастеров», однако не рисковали приближаться на дистанцию кинжального огня. Куда сподручней рассеять по небу боекомплект авиапушек и возвратиться на аэродром, чтобы там, закусывая шнапс бретцелями, заявлять о фантастическом количестве сбитых, – чему, конечно же, никто не верил.

В общем, можно смело утверждать, что в тех краях царила атмосфера томной неги.

Бэзил приземлился в восьми километрах от города, среди едва проклюнувшихся картофельных всходов. Как обычно, ему повезло – в том смысле, что он не проломил крышу курятника и не разбудил петуха. Собрав в ком парашют и стащив с себя летный комбинезон, капитан Сент-Флориан обернулся вполне заурядным французским дельцом. Лишнее имущество он запихал в кусты, поскольку: а) не любил земляных работ; б) не располагал лопатой – и в) если бы лопата нашлась, нелюбовь к земляным работам никуда бы не делась.

Он добрался до шоссе, а потом и до города, где сразу же зашел в привокзальное кафе и позавтракал яичницей с картошкой и помидорами. Каждому встречному немцу он вежливо кивал, а потому не вызвал никаких подозрений. Его принадлежность к разведке мог выдать только приютившийся на копчике браунинг, такой плоский, что ничуть не оттопыривал пиджака и плаща, да еще фотоаппарат «Рига-Минокс», прикрепленный лейкопластырем к левой лодыжке.

Но главным его оружием, разумеется, была невозмутимость. Разведка на вражеской территории – занятие чрезвычайно нервное, но Бэзил настолько к нему привык, что тяготы и лишения подпольной работы никогда не доводили его до отчаяния; всю лишнюю энергию потихоньку съедал страх. Бэзил просто отключал воображение и в любой компании становился своим парнем, улыбался, кивал, подмигивал встречным.

Но при этом не забывал о задании.

До Парижа – полдня поездом. Ближайший отправлялся в четыре, и надо было на него успеть. Но точно так же, как Бэзил не полагался на партизан, все еще дожидавшихся его появления в трехстах двадцати километрах к востоку, не полагался он и на документы, которыми его снабдили гениальные фальсификаторы из УСО.

Поэтому он решил обзавестись новыми документами, подлинными, включая дорожные пропуска, – и приступил к поискам человека, которого природа и слабое качество фотографий сделали более или менее похожим на него.

День выдался погожий, и Бэзил прогуливался, почти не привлекая к себе внимания. Наконец он встретил прохожего, типичного буржуа в дорогом плаще и черном хомбурге, с официально-постной физиономией. Но у физиономии была подходящая костная структура: выдающиеся скулы, нос – как топор викинга. Не исключено, что этот тип приходился Бэзилу далеким-предалеким родственником. Будь у Бэзила время и желание, он бы проследил родословную Сент-Флорианов вплоть до обитателей замка, находившегося не далее чем в ста километрах, – родового гнезда его нормандских предков, чья история прослеживалась с 1044 года.

Впрочем, генеалогия никогда не интересовала Бэзила. Зато на своем веку он преуспел в других науках, включая очень полезную для шпиона науку карманной кражи. Навыки эти он приобрел в 1934 году, будучи вхож в круги малазийских оружейных контрабандистов. Добрый старый жулик по имени Малонг, обладатель одного глаза и очень шустрых рук, проникся к нему симпатией и обучил основам профессии. Малонг умел выщипывать ворсинки у персика, настолько ловки были его пальцы, и Бэзил оказался способным учеником. До ощипывания персика он не дорос, но кошельки и бумажники у джентльменов вытаскивал запросто.

Он освоил трюк с незаметным запусканием руки в карман – детская забава, но здесь, во французском захолустье, ничего сложного и не требовалось. Прикрывая левую руку свежим номером «Монд»[57], он будто ненароком столкнулся на углу с незнакомцем, извинился, объяснил, что засмотрелся на армаду les amis[58], и ткнул пальцем в небесную синь, где косяк бомбардировщиков Б-17 оставлял за собой ажурный белый шлейф, направляясь с разрушительной миссией к Мюнхену или другому баварскому городу.

– Они все наращивают свой флот, но что будут делать с такой прорвой самолетов, когда победят?

Месье, ничуть не подозревая, что столкновение и разглагольствования лишь прикрывают ловкое извлечение содержимого не только кармана плаща, но и внутреннего кармана пиджака, проследил за указующим перстом незнакомца.

– Эти американцы такие богатые… Похоже, наши немецкие гости обречены, – сказал он. – Надеюсь, когда настанет время прощаться, они не слишком рассердятся и не разнесут тут все по камешку.

– Вот поэтому в наших интересах понравиться им, – назидательно произнес Бэзил, по глазам своей жертвы догадавшись, что имеет дело с коллаборационистом. – Чтобы они, покидая этот курорт, не забывали о хороших манерах. Vive la France![59]

– Воистину, – подтвердила жертва со сдержанной улыбкой одобрения, после чего развернулась и отправилась по своим важным делам.

Бэзил прошел два квартала в противоположную сторону, потом еще два-три вбок, потом вернулся на вокзал. Там, в мужском туалете, он изучил свой трофей: сто семьдесят пять франков, паспорт на имя Жака Пьенса, немецкий дорожный пропуск с отметкой «только по официальным делам». И на паспорте, и на пропуске красовалась расплывчатая физиономия месье Пьенса в черно-белых тонах: усатый, чопорный, он был откровенно раздражен необходимостью позировать для немцев.

Бэзил выпил кофе, подождал, безмятежно улыбаясь, и за несколько минут до четырех подошел к билетной кассе. Представившись месье Пьенсом, он получил билет в вагон первого класса на поезд Шербур – Париж.

На платформе он оказался единственным французом в небольшой толпе военнослужащих люфтваффе, несомненно направлявшихся в Париж, чтобы провести выходные в кутежах и проказах. Поезд прибыл точно в срок: немцам хватило ума не вмешиваться в работу французских железных дорог, лучших на континенте. Плюющийся дымом локомотив подтянул семь вагонов к платформе и нехотя остановился, взвизгнув тормозами и эффектно окутавшись паром. Бэзил знал, где будет первый класс, а потому заблаговременно отделился от рядовых и капралов – им предстояло набиться в другие вагоны.

Комфортабельный вагон оказался полупустым. Бэзил опустился на скамью. Он все ждал, и ждал, и ждал, а поезд не отправлялся. Наконец вошел немецкий полицейский и проверил документы у всех, включая Бэзила. Ничего подозрительного он не обнаружил, но и после этого поезд не тронулся.

Гм… Что-то здесь не так.

Человек не столь бывалый на месте Бэзила потерял бы голову от страха. Месье Пьенс хватился документов и позвонил во французскую полицию, а оттуда позвонили в немецкую. Там догадались задержать поезд и вызвать взвод эсэсовцев – вот посадят они под замок свежевыловленных евреев и сразу же явятся на вокзал.

Но у Бэзила был надежный рабочий принцип, который и теперь сослужил ему хорошую службу. Большинство плохих событий остаются неслучившимися. А случаются в основном события банальные, скучные – жизнь идет своим чередом.

Нет ничего хуже, чем поддаваться панике. Это самый опасный враг, погубивший больше агентов, чем предатели.

Поезд наконец тронулся. Слава богу, пронесло!

Но тут дверь резко отъехала вбок и в вагон вошел припозднившийся полковник люфтваффе. Он уставился на Бэзила:

– Так вот ты где! Попался, шпион!

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Продолжение)

– Книжный код? – переспросил Бэзил. – Мне казалось, это что-то для бойскаутов. Вот бы лорд Баден-Пауэлл порадовался.

– Вообще-то, – возразил сэр Колин, – это очень прочная, практически невзламываемая шифровальная система, весьма и весьма полезная в определенных обстоятельствах и при умелом обращении. Но с нами здесь профессор Тьюринг, специалист по криптографии. Профессор, не возьметесь ли просветить капитана Сент-Флориана?

– Разумеется, – произнес молодой человек в твидовом костюме. – В наше время наука шагнула очень далеко, и мы привыкли во всем на нее полагаться. У нас появились машины для решения головоломных математических задач, для ускорения различных процессов. Иногда от этих устройств бывает польза, иногда – нет. А книжный код существует чуть ли не с библейских времен, и это долголетие – убедительное доказательство того, что систему по-прежнему можно применять в некоторых случаях.

– Профессор, я это понимаю. Не младенец же.

– Я и не сомневаюсь, поскольку заглядывал в ваше личное дело. Но вы должны ознакомиться с основами, чтобы мы могли перейти к рассмотрению сложной интриги, способной изменить ход войны.

– Продолжайте, профессор, и не обращайте внимания на ужасные манеры капитана Сент-Флориана. Мы вызвали его сюда из борделя, вот он и бесится.

– Хорошо. Итак, для пользования книжным кодом необходимо, чтобы и отправитель, и получатель сообщения имели доступ к одной и той же книге. Обычно это что-нибудь популярное, например Лэмов «Шекспир в рассказах для детей». Предположим, я хочу назначить вам встречу в два часа дня. Ищу в книге слово «встреча». Это на семнадцатой странице: четвертый абзац, вторая строчка, пятое слово. Поэтому первая строка в шифровке будет такой: семнадцать-четыре-два-пять. Если вам неизвестно, в какой книге нужно искать, эти цифры ничего не скажут. А зная название книги и имея под рукой экземпляр того же издания, вы быстро найдете нужное слово на соответствующей позиции. Конечно, возможны вариации: допустим, мы заранее договорились, что от последней цифры всегда нужно отнимать два, так что слово «встреча» будет обозначено комбинацией «семнадцать-четыре-два-три». Разумеется, при таком методе шифрования обычно выбирают распространенную книгу, которая не вызывает подозрений и годится для любой домашней библиотеки.

– Профессор, я понял идею, – сказал Бэзил. – Но позвольте спросить, какой смысл выбирать для шифрования «Путь к Иисусу», существующий в единственном экземпляре и вдобавок хранящийся в Кембридже за семью печатями? Кембридж все еще у нас. Почему бы не отправиться туда и не заглянуть в эту чертову книгу? Для такой работенки не нужен «пожарник» вроде меня, спец по «сделать сегодня»[60], достаточно ланс-капрала.

– А вот сейчас вы ухватили самую суть, – сказал сэр Колин. – Да, мы могли бы заполучить книгу таким незамысловатым способом. Но, поступив так, мы раскроем наши карты перед недругами. И отправитель, и получатель тотчас узнают, что они под колпаком, что мы следим за ними. Тогда как наша цель – разгадать код, не выдав себя. Вот почему, к нашему общему сожалению, отправка ланс-капрала в библиотеку исключена.

– Джентльмены, полагаю, нет необходимости посвящать меня в эти хитрые выверты. И так уже голова трещит.

– Добро пожаловать в мир шпионажа, – усмехнулся сэр Колин. – У нас у всех хроническая мигрень. Профессор, будьте любезны, продолжайте.

– Хранящийся в библиотеке том находится в ведении одного-единственного человека, – сообщил Тьюринг. – И это не кто иной, как главный библиотекарь учреждения. От гражданина, занимающего подобный пост, следовало бы ожидать лояльности к своему государству, но, к сожалению, перед нами тот случай, когда джентльмен, принадлежащий к высшей касте, увлечен чуждыми ей идеалами. Уже много лет он работает «искателем талантов» для своих хозяев: отыскивает среди студентов тех, кто обладает острым умом, способностями к политической деятельности и хорошими связями. Таких людей он привлекает на свою сторону и споспешествует их продвижению, выращивая из них агентов-нелегалов. В ход идет любая демагогия, на которую столь падки неокрепшие умы типичных идиотов-романтиков из английского высшего общества. Посеянные им семена нашей погибели неизбежно дадут всходы десятилетия спустя. Выполняет он и другие задачи, менее важные: обеспечивает связь, предоставляет безопасное убежище, ведает секретным фондом и так далее. Это фанатик, и он скорее умрет, чем предаст свои убеждения. Здесь кое-кто предлагает пустить ему пулю в лоб, но таковы уж правила этой изощренной игры: живой шпион на земле для нас полезнее, чем мертвый – в земле. А значит, нельзя этого человека трогать, нельзя тревожить, нельзя даже слишком громко дышать в его сторону. Надо предоставить ему полный покой.

– Но из этого следует, что вам ни при каких обстоятельствах не подобраться к книге, – сказал Бэзил. – Наверное, вы даже не знаете, как она выглядит.

– У нас есть описание. Из опубликованного в тысяча девятьсот тридцать втором году каталога под названием «Сокровища Кембриджской библиотеки».

– Догадываюсь, кто его составил.

– Правильно догадываетесь, – кивнул сэр Колин. – Сведения, почерпнутые нами из этого каталога, скудны. Манускрипт «Путь к Иисусу» – это тридцать четыре листа формата тринадцать на семнадцать дюймов, исписанных убористым четким почерком. Несмотря на опытную руку, автор не был лишен эксцентричности – временами на него находило апостольское блаженство, и он разрисовывал поля нечетных страниц созвездиями крестов, выражая свое пристрастие ко всему христианскому. Очевидно, преподобный Макберни был экстатичным религиозным фанатиком.

– Сейчас мы не можем допустить, чтобы с головы библиотекаря упал хоть один волос, – сказал адмирал. – Но клянусь, капитан, настанет день, когда я с превеликим наслаждением пришибу его вашей крикетной битой.

– Увы, она осталась на Малайском архипелаге – мне не удалось отмыть ее от крови. Так что позвольте подвести итог услышанному. У немцев в Кембриджской библиотеке есть парень, контролирующий доступ к известной книге, написанной в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году. Вероятно, они пошлют в Лондон агента, имеющего при себе шифровку, но незнакомого с ее содержанием – скорее всего, по соображениям секретности. Благополучно добравшись сюда, он придет к нашему предателю и вручит ему сообщение. Библиотекарь прочитает шифровку с помощью манускрипта и даст нацистскому шпиону ответ. Мне это кажется вполне логичным. Такая процедура позволяет обойтись без радиосвязи, и, как вы сказали, в нее нельзя вмешаться, не вызвав подозрений. Получив от библиотекаря инструкции, вновь прибывший сможет приступить к выполнению своей задачи. Я близок к истине?

– Довольно близки, – сказал сэр Колин. – Вы ошиблись насчет хозяев.

– У нас есть неизвестные мне противники? – спросил Бэзил.

– Вот именно. Советский Союз. Это русская игра, а не немецкая.

ДЕНЬ ВТОРОЙ (Продолжение)

Если в сознании Бэзила и вспыхнула паника, он ей не поддался, разве что сердце заколотилось в груди, как будто в нее уперлась германская сталь. Он вспомнил о капсуле с ядом, но та лежала на самом дне внутреннего кармана пиджака. Подумал о пистолете: успеет ли уложить несколько врагов, прежде чем пустит себе пулю в висок? Успеет ли прикончить хотя бы этого ухмыляющегося немецкого идиота?

Но тотчас стало ясно, что Бэзил слишком лестно подумал о человеке, стоящем напротив него.

– Нет, вы точно шпион, – дружелюбно хохотнул полковник, усаживаясь рядом. – Иначе зачем сбривать усы? А ну-ка признавайтесь, какое у вас задание от подполья!

Бэзил рассмеялся – пожалуй, слишком громко, – а в висках бешено стучала кровь. Он скрыл страх за фальшивым весельем и откликнулся в такой же шутливой манере:

– А, вы про усы? У жены зимой сохнет кожа, и я всякий раз сбриваю их, чтобы не раздражать мою чувствительную красавицу.

– Без усов моложе выглядите.

– В самом деле? Спасибо.

– Как же я рад нашей встрече! Сначала решил, что обознался, а потом говорю себе: Гюнтер, опомнись! Ну кто мог похитить владельца единственной в городе гостиницы и заменить его двойником? Британцам уж точно не хватило бы на это ума.

– Британцы лишь в одном мастера, – сказал Бэзил, – в изготовлении твида. Английский твид – лучший в мире.

– Согласен, согласен, – улыбнулся полковник. – До того как все это началось, я часто там бывал. Бизнес.

Вскоре Бэзил узнал, что полковник был летчиком во время Великой мировой войны, а затем представлял берлинскую косметическую фирму, чьи владельцы, по крайней мере до 1933-го, пытались пробиться на британский рынок. Полковник посещал Лондон в надежде заинтересовать крупные универмаги линейкой лосьонов для волос, но, к своему превеликому огорчению, обнаружил, что на местном рынке господствует отечественная компания по производству бриолина и что она не преминет использовать свои внушительные ресурсы для недопущения немцев.

– Нет, вы можете себе представить, – говорил полковник, – что в двадцатых годах между Германией и Великобританией шла настоящая война за право умащивать волосы джентльменам? Клянусь, наша продукция была гораздо лучше, чем английская замазка, поскольку не содержала спирта, а спирт сушит корни волос и лишает шевелюру лоска. Но островитяне, надо отдать им должное, выигрывали в части упаковки. Мы так и не создали коробочку, способную понравиться покупателям, не говоря уже о рекламном лозунге. Немецкий язык не приспособлен для рекламы. Реклама у нас всегда получалась дурацкой. Мы – слишком серьезный народ, наш язык прост, как картошка с подливой. В нем нет легкости. «Германский тоник очень хорош» – вот лучшее, до чего мы додумались. Наш мир – это мир Ницше, а не Вудхауза. Но в конце концов к власти пришел Гитлер и воссоздал военную авиацию, что позволило мне расстаться с лосьонами и вернуться в кабину самолета.

Полковник оказался прирожденным болтуном. В Париже ему предстояло встретиться с женой и провести трехсуточный отпуск – «как по мне, так более чем заслуженный». Он заказал номер в «Ритце» и столики в нескольких четырехзвездочных ресторанах.

Бэзил быстро сложил два и два: человек, у которого он похитил документы, – коллаборационист не самого низкого пошиба, привыкший лизать задницу крупным немецким чинам. Небось убежден, что сотрудничество с оккупантами открывает перед ним небывалые финансовые перспективы. А этот берлинский тюфяк падок на лесть, подхалимаж он принял за искреннюю душевную симпатию и возомнил, что нашел себе настоящего друга среди французов. Случайность обрекла Бэзила на шестичасовое общение с идиотом, и детали своей наскоро придуманной биографии он выдавал крайне скупо: если настоящий Пьенс успел что-то рассказать о себе, полковник может заметить противоречия.

Впрочем, скрытничать было нетрудно, так как немец обладал невероятно раздутым самолюбием, что выразилось в мощном исповедальном позыве, и во время долгой поездки Бэзилу пришлось выслушать автобиографию попутчика – во всех подробностях, перемежаемых сплетнями о жадности Геринга, нежелании ночных истребителей сближаться с «ланкастерами» и невменяемости напавшего на Россию Гитлера. Бэзил узнал, что полковник ужасно соскучился по жене, что он боится за сына, пилота «штуки», что его сильно огорчает неблагоразумие цивилизованных европейцев, снова вцепившихся друг другу в глотки, и так далее и тому подобное. Но по крайней мере еврейский вопрос будет решен раз и навсегда, вне зависимости от того, кто выиграет войну.

Полковник пощекотал любопытство Бэзила конфиденциальной информацией о своей базе в целом и о подчиненной ему эскадрилье «Нахтъягдгешвадер-девять» в частности и пожаловался на Россию, на эту ненасытную утробу, поглотившую автотранспорт, средства связи и охрану: остался лишь костяк из экипажей и механиков, а командование люфтваффе требует сбивать все больше томми[61], чтобы снизить интенсивность ночных бомбардировок Берлина. Да будут прокляты англичане с их варварскими методами ведения войны!

Полковник был само обаяние – по крайней мере, в собственных глазах. Как бы то ни было, его общество делало Бэзила незаметным для других попутчиков, немецких офицеров, ехавших в великий город.

А жизнь в Париже текла своим чередом, такая благополучная, такая беспечная, – с трудом верилось, что где-то бушует война. Волей случая в числе немногих зданий, на чьих фасадах алели нацистские флаги, оказалось и то, которое ранее принадлежало страховой компании, на улице Ги де Мопассана, 14. Здешний флаг был не бог весть что: длинный кусок полотна, понуро свисавший с шеста, закрепленного на пятом этаже. Он не будил возвышенных чувств в новых хозяевах дома.

Здесь помещался штаб Парижского отделения абвера, немецкой военной разведки. Им умело руководил из Берлина адмирал Канарис, успевший приобрести репутацию человека, не сходящего с ума по герру Гитлеру.

Большинство тех, кто служил в этом отделе, раньше были обыкновенными полицейскими. И перебрались они сюда с полным набором атрибутов полицейской службы: расстройством желудка, чрезмерным курением, дешевыми костюмами, плоскостопием и крайне циничным отношением ко всему на свете и особенно к человеческой натуре, но в первую очередь – к вопросам чести, справедливости и долга. Лишь в одно они верили свято: Восточный фронт – не для них.

– Давайте посмотрим, что у нас есть, – произнес гауптман Дитер Махт, начальник секции III-B (контрразведка) Парижского отделения абвера на служебном совещании, в три часа дня.

И аккуратно намазал маслом круассан.

Он обожал круассаны. Какое восхитительное композиционное равновесие! Хрупкая корочка, а под ней – слой пожестче, а еще глубже – слоистая сладкая мякоть, а в совокупности – истинное произведение искусства, которому помешавшиеся на глазировке, с пальцами как сосиски, немецкие пекари могут только завидовать.

– Гм… – протянул он, роясь в поступивших со всех уголков страны донесениях.

Полтора десятка сотрудников – все, как и он, бывшие сыскари, все, как и он, в дешевом поношенном костюме и с нечищеным вальтером в болтающейся на боку обшарпанной кобуре – ждали, что скажет шеф. Махт был летчиком Великой мировой, без преувеличения асом, а перед новой мировой войной – звездой гамбургского убойного отдела. Он прославился чудесным умением находить систему в ворохе событий, внешне никак между собой не связанных. Большинством своих успешных арестов секция III-B была обязана мудрой дедукции гауптмана Махта.

– А вот это уже интересно. Ну-ка, ребята, что скажете? В Сюр-ла-Гане, это километрах в сорока к востоку отсюда, некий месье, известный своей связью с руководством маки, рано утром был замечен возвращающимся из леса домой. Но с тех пор как арестован Пьер Домен – помните, осенью мы его переселили в Дахау? – никакой деятельности подполья в этом районе не наблюдалось.

– Возможно, – подал голос лейтенант Абель, заместитель Махта, – он побывал на собрании верхушки и теперь деятельность возобновлена. Когда мы вылавливаем крупную рыбу, остальные зарываются в ил, но это всегда ненадолго.

– Такое собрание уже было. Французам нравится их сладкий сон, иначе бы они не проспали сороковой год. Что за дело могло поднять маки среди ночи? Кто ответит?

Никто не ответил.

– Прибытие британского агента. Они обожают сотрудничать с англичанами, потому что те щедро поставляют вещички, которые можно продать на черном рынке или после войны применить в криминальных междоусобицах. Так что французы всегда бегут вприпрыжку встречать дорогих гостей из УСО. А происходят такие встречи среди ночи или на рассвете.

– Я тоже читал донесение, – сказал лейтенант Абель. – Нет никаких упоминаний о ночной активности британской авиации в том районе. Когда ночью на бреющем пролетает «лайсендер» с английским агентом на борту, кто-нибудь из фермеров обязательно жалуется в ближайший полицейский участок. Ни один наш пилот не будет зря пугать коров, иначе крестьяне сожрут его заживо. Не сомневайтесь, герр гауптман: если бы «лайсендер» там сел, мы бы узнали об этом от жалобщиков.

– Совершенно верно, – кивнул Махт. – И можно допустить, что наш британский гость по той или иной причине не прибыл на условленное место и тем самым разочаровал встречающих, оставив без подарка ячейку Сопротивлении в Сюр-ла-Гане. Но если не ошибаюсь, жалобы на ночное воздушное хулиганство все-таки были – от крестьян из окрестностей Брикебека, а это неподалеку от Шербура.

– Там у нас база ночных истребителей, – сказал Абель. – Машины взлетают и садятся всю ночь, так что мимо.

– Этой ночью полетов не было, – возразил Махт. – Бомбардировщики шли на север, в сторону Пруссии, а не Баварии.

– И что же вам показалось важным?

– Предположим, у англичанина нет оснований доверять шайке из Сюр-ла-Гана, а может, и всему Сопротивлению. Очень уж густо оно нашпиговано нашими агентами. И он приказывает пилоту доставить его в другое место.

– Где попало «лайсендер» не посадишь, – возразил другой сотрудник. – Нужно договариваться заранее, готовить площадку, зажигать костры. Потому-то мы и отслеживаем эти высадки с такой легкостью. Участников много, кто-нибудь обязательно расскажет – если не нам, то своим, а до нас все равно дойдет.

– Брикебекские жалобщики говорят о реве, а не о тихом «чух-чух» или «пук-пук». Реветь мог «лайсендер», набирая высоту для парашютного прыжка. Обычно эти машины летают на пятистах метрах, но если агент прыгнет с такой высоты, то превратится в месиво из костей и мозгов. Так что самолет поднялся, этот парень вывалился, и вот он здесь.

– Но ведь ночной прыжок на вражескую территорию – это огромный риск. Можно приземлиться во дворе гестапо – гауптштурмфюрер Бох будет просто счастлив.

Этого Боха абверовские сыщики ненавидели пуще, чем французов и англичан, вместе взятых. Он мог любого спровадить в Россию.

– Вальтер, мяч переходит к тебе. А ну-ка раскочегарь сонные мозги и выдай нам версию.

– Хорошо, герр Махт, попробую рассуждать в вашей абсурдной манере. Я предположу, что этот воображаемый британец – разведчик очень старой школы, человек недюжинного ума и хитрости. Он не доверяет маки, да и не должен доверять. Понимая, что вскоре мы узнаем о готовящейся встрече, он вынужден импровизировать. Это просто досадная случайность, что самолет разбудил возле Брикебека коров и крестьяне пожаловались в полицию. А значит, по замыслу англичанина, высадка должна была остаться не замеченной нами. Что скажете, герр Махт? Это достаточно абсурдно?

Махт и Абель вечно пикировались, причем не шутя, – они сильно недолюбливали друг друга. Гауптману жутко не хотелось в Россию, а молодого Вальтера от сталинских танковых армад, монгольских орд и ужасных снегов оберегали семейные связи.

– Отлично, – сказал Махт. – Мне это видится точно так же. Мы знаем, что подобные визитеры непременно создают кучу проблем. И если мы не будем этому препятствовать, то можем оказаться в России, возле противотанковой пушки. Кого-нибудь интересует такая смена работы?

Все моментально умолкли, в том числе и Махт, – озвученная им угроза напугала его самого.

– Позвоню кое-куда, – сказал Абель. – Не заметили ли чего-нибудь необычного.

Результат не заставил себя ждать. Полицейский в брикебекской префектуре прочитал Абелю суточный отчет о происшествиях, и там упоминалась жалоба от видного коллаборациониста, утверждавшего, что у него украли документы. Будучи задержан за нелегальную торговлю бензином, он не смог удостоверить свою личность. Обращались с ним грубо, пока не разобрались, и он клялся, что нажалуется в Берлин: дескать, такой верный сторонник рейха, как он, заслуживает более уважительного отношения.

Абель узнал его фамилию: Пьенс.

– Гм… – задумчиво протянул Махт. – Если агент сначала направлялся в Сюр-ла-Ган, логично будет предположить, что конечный пункт – Париж. И вообще, что делать английскому шпиону в Брикебеке или Сюр-ла-Гане? Следующий вопрос: как он сюда доберется?

– Только поездом, другого способа нет.

– В точку, – кивнул гауптман. – Сколько времени идет поезд от Шербура? Надо его встретить и посмотреть, кто путешествует с документами месье Пьенса. Уверен, месье будет рад получить их обратно.

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Продолжение)

– Это что же, меня ввели в заблуждение? – спросил Бэзил. – Мы воюем с русскими? Я-то думал, что дружим.

– Ах, если бы все было так просто, – вздохнул сэр Колин. – Но просто не бывает никогда. Действительно, с одной стороны, у нас война с Германией и мир с Россией. Но с другой стороны, этот Сталин – коварный старый негодяй с руками по локоть в крови, и о нас он судит по себе, считая столь же циничными и порочными. Так что дружим мы с ним лишь до известного предела, а за этим пределом он за нами шпионит. Мы же, зная, что имеем дело с монстром, шпионим за ним. Это разные плоскости бытия. Иногда чертовски сложно разобраться в происходящем, но одного все мы, сидящие за этим столом, не можем не понимать: как только на цыплячьей шее Гитлера затянется петля, начнется новая война, и это будет война между нами, Западом, и ними, Востоком.

– Весьма печально это слышать, – сказал Бэзил. – Можно подумать, человечеству больше нечем заняться, кроме расчистки сцены для очередного кровавого действа.

– К сожалению, именно так обстоят дела в сем несовершенном мире. Но надеюсь вас утешить, Бэзил: это приключение, в котором вам предстоит поучаствовать, пойдет русским на пользу, а не во вред. Спору нет, мы и сами в убытке не останемся, но должны же мы им помочь открыть глаза на правду, в которую они отказываются поверить, пребывая в плену у многочисленных сталинских неврозов и психозов.

– Видите ли, – добавил генерал Кэвендиш, – Сталин доверял бы нам гораздо больше, если бы мы открыли второй фронт. Он не слишком высокого мнения о нашем предприятии в Северной Африке, где англо-американские потери не превышают одну пятнадцатую от его потерь. Он хочет, чтобы на французских пляжах погибало не меньше наших парней, чем его парней – на востоке. Тогда бы он убедился в весомости наших союзнических обязательств. Но открытие второго фронта в Европе – дело не быстрое. Понадобится года два, чтобы накопить на нашем острове достаточное количество американских солдат и военного имущества. А пока наши отношения с русскими оставляют желать лучшего, мы блуждаем в потемках, скрываем свои намерения и ошибочно истолковываем чужие. Для того-то вы и нужны, чтобы исправить ситуацию. Ваша задача, в детали которой вы будете посвящены не на этом скучном предварительном совещании, а через пару дней на инструктаже, – пролить свет, избавив нас от необходимости блуждать, скрывать и ошибочно истолковывать.

– Надеюсь быть полезным, – сказал Бэзил. – Правда, у меня другая специальность: взрывать все, на что укажут.

– В этот раз ничего взрывать не придется, – пообещал сэр Колин. – Вы всего лишь поможете нам кое-что выяснить.

– Раз уж мне позволено задавать любые вопросы… – сказал Бэзил. – Вот вы говорите, Сталин конченый психопат, поэтому он нам не верит и даже шпионит за нами. И вам известно о существовании русского агента, о его удачном внедрении и даже о том, что связь с ним осуществляется с помощью этого абсурдного книжного метода шифрования. Вам уже столь многое удалось узнать – и вдруг как отрезало. С таким же успехом можно было вообще ничего не узнавать. Сказать, что я сбит с толку, – ничего не сказать. Что вам мешает дойти до конца? У меня уже голова трещит.

– Ну что ж, думаю, у вас есть право знать, ведь именно вам мы хотим поручить операцию. Адмирал, все достигнутые успехи на счету вашей службы, поэтому предоставляю вам слово.

– Благодарю, сэр Колин, – сказал адмирал. – Итак, капитан, в сороковом году вы были очень заняты, а потому могли не обратить внимания на одну из мелких войн, то и дело вспыхивавших на мировых просторах. Конечно же, вы прекрасно осведомлены о нашей войне с немцами в Европе, об их блицкригах, о боях японцев с китайцами, о вторжении Муссолини в Эфиопию. Не стану перечислять все конфликты, на которые сороковой оказался исключительно щедрым. Но если вы заглянете на последние страницы тогдашних выпусков «Таймс», то узнаете, что в ноябре тридцать девятого Советский Союз напал на Финляндию. У них были пограничные споры еще с семнадцатого, и русские сочли, что теперь самое время положить им конец. Они выставили против финнов в десять раз больше солдат, однако финны преподали им несколько очень жестких уроков зимней войны, и в начале сорокового Сталин получил горы мерзлых трупов. Война бушевала долгих четыре месяца, на нескольких милях заснеженной тундры полегли тысячи. Но для коммунистов человеческая жизнь ничего не стоит, поэтому русские одержали верх; по крайней мере, им удалось заключить мир на приемлемых условиях.

– Кажется, я об этом что-то слышал.

– Замечательно. А вот чего вы наверняка не слышали, поскольку мы никому не рассказывали. Однажды финны ценой больших потерь взяли красноармейский дот и обнаружили в нем обгоревшую шифровальную книгу. А поскольку мы, Запад, бросили финнов в беде, им оказал поддержку деньгами и оружием Третий рейх. Фотоснимки той войны легко принять за сталинградские, потому что каски для солдат финны приобретали у немцев. Можно было ожидать, что столь ценная для разведки вещь, как шифровальная книга, даже полусгоревшая, вскоре попадет в немецкие руки. Но в Финляндии у нас был превосходный агент, сумевший ее перехватить. Русские считают, что она уничтожена огнем. Немцы не знают о ее существовании. Половина шифра – это не просто лучше, чем ничего, это гораздо лучше, чем ничего, и даже можно считать, что он достался нам целиком, поскольку умные головы, в том числе голова присутствующего здесь профессора Тьюринга, способны внятно истолковать большинство перехватываемых шифровок.

– Я к этому не имею никакого отношения, – сказал профессор. – В Блетчли-парке, прежде чем меня туда пригласили, над шифром успели поработать очень толковые люди.

«Что это за Блетчли-парк?» – подумал Бэзил.

– Вот так в сороковом мы получили возможность понимать почти все, что говорится в советских шифровках простого и среднего уровня сложности. Благодаря чему узнали о кембриджском библиотекаре и еще о нескольких паршивых овцах. Они говорят на аристократическом английском и не оттопыривают мизинец при чаепитии, но мечтают, чтобы наш Туманный Альбион покраснел, а люди вроде нас встали к стенке за преступления против рабочего класса.

– Стрелкам на моих брюках этого не пережить. Прежде чем мы продолжим, могу я высказать догадку? – спросил Бэзил.

– Попробуйте.

– Разгадав русский шифр, вы узнали, что чрезвычайно секретный, оберегаемый как зеница ока книжный код сообщен русскому агенту, который должен прибыть в Англию. Этим кодом зашифровано имя исключительно важного крота, засевшего в одном из британских государственных учреждений. Явившись к кембриджскому библиотекарю, агент с помощью книги докажет, что он тот, за кого себя выдает, после чего библиотекарь вернет на место «Путь к Иисусу» преподобного Томаса Макберни… Но постойте! Как могли русские… А, понял, теперь все сходится. Библиотекарю, в отличие от нас, ничто не мешало изготовить фотокопию рукописи и передать ее русской разведке.

– НКВД. Так называется эта структура.

– Спасибо, я в курсе. Итак, прибывший агент быстро расшифровывает имя крота и выходит с ним на связь – возможно, в этом таинственном Блетчли-парке, о котором профессору вряд ли стоило упоминать…

– Профессор, вы прокололись, – ухмыльнулся сэр Колин. – Молока с булочкой вечером не получите.

– И теперь – вот уж сюрприз так сюрприз! – мне предстоит пойти не знаю куда и принести не знаю что, и оно поможет ученым головам из Блетчли-парка разоблачить крота.

– Да, вы уловили самую суть.

– И тогда он отправится за решетку?

– Ни в коем случае. Вы не поверите: мы его даже повысим.

ДЕНЬ ВТОРОЙ, ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Какая жалость, что поездка до Парижа, с остановками на всех полустанках, продолжалась всего-навсего шесть часов и полковник успел добраться лишь до 1914 года. Ох, и захватывающая же биография! Муттер категорически возражала против его поступления в летное училище, но он был настолько очарован крошечными машинками с их виражами, петлями и бочками, увиденными в 1912-м на авиационном представлении в Мюленберге и описанными теперь в мельчайших подробностях, что настоял на своем.

В общем, это была пытка, какими вряд ли могли похвастаться застенки гестапо. Но наконец по проходу двинулся проводник, крича на весь вагон:

– Париж, вокзал Монпарнас, пять минут, конец пути.

– Ах, какая чудесная поездка! – сказал полковник. – Месье Пьенс, вы изумительный собеседник…

За всю дорогу Бэзил произнес не больше пяти слов.

– …И я счастлив, что у меня появился настоящий друг среди французов, вопреки всей этой суете с политикой, оккупацией, войной и прочим. Почаще бы нам, немцам и французам, общаться вот так, по-приятельски! Насколько лучше стал бы этот мир!

Пришлось Бэзилу сказать еще два слова, шестое и седьмое:

– Ваша правда.

– Но, как говорится, все хорошее обязательно кончается.

– Полковник, вы не будете возражать, если я вас ненадолго покину? Мне нужно оправиться, а туалет в вагоне первого класса всяко лучше вокзальной уборной.

– Понимаю. Я даже составлю вам компанию, месье… Хотя, пожалуй, нет. Надо проверить документы – все ли в порядке.

Вот так, кроме блаженной тишины, Бэзил получил необходимую свободу действий. По ходу полковничьей исповеди, между 1911 и 1912 годом, когда рассказчик загорал на пляжах Антиба, до Бэзила вдруг дошло, что подлинный месье Пьенс, будучи откровенным коллаборационистом, не желающим портить отношения с оккупантами, вполне мог заявить о потере документов и эта новость, возможно, уже дошла до Парижа, – опытных немецких контрразведчиков недооценивать нельзя. Следовательно, документы Пьенса теперь опасны и, если от них не избавиться, можно угодить в Дахау или даже встать к расстрельной стенке.

Он проковылял на затекших ногах в конец вагона – слава богу, в первом классе были не такие узкие сиденья, как в тесных коробках второго, – и вошел в туалет. По пути он успел изучить попутчиков на предмет новой кражи. В основном это были немецкие офицеры, намеревавшиеся гульнуть на всю катушку вдали от своих гарнизонов, но среди них затесались трое или четверо французских дельцов соответствующего облика. Эти сидели с напряженным видом; если бы не важные дела в Париже, они ни за что не стали бы путешествовать вместе со страшными тевтонскими варварами.

Бэзил заперся в туалете и торопливо спрятал документы Пьенса в мусорной корзине, под использованной туалетной бумагой. Лучше бы их разорвать и спустить в унитаз, но на такие предосторожности нет времени. Он ополоснул лицо, пригладил волосы мокрыми ладонями, вытерся и покинул кабинку.

Четвертая скамья справа. Мужчина в костюме, на физиономии написано равнодушие, но он нервничает. Остальные пассажиры суетятся, готовятся к неминуемой встрече с охраной. Сколько неудобств из-за этой войны!

Поезд качался на рельсах, и пару раз, улучив момент, Бэзил в проходе терял равновесие и едва не падал. Вот он добрался до четвертой скамьи, позволил ногам подкоситься и с паническим возгласом повалился на пассажира. Левой рукой схватил его за плечо, но удержаться не смог. Со стороны это выглядело вполне естественно: одно тело, утратив координацию движений, валится на другое, контролирующее свою моторику.

– Ах, простите! – воскликнул Бэзил. – Простите, ради бога! Я не хотел!

Жертва была до того возмущена, что не заметила нырок руки незнакомца во внутренний карман пиджака и ее возвращение с бумажником. Впрочем, агрессивное давление левой кисти как раз и предназначалось для маскировки молниеносного скользящего движения правой.

– Я не хотел! Я случайно! – извинялся Бэзил, выпрямляясь.

– Да чтоб вас! – воскликнула жертва. – Надо быть внимательней.

– Постараюсь, месье.

Бэзил отвернулся – и увидел в проходе полковника; тот стоял в трех шагах и наблюдал за происходящим с самой выгодной позиции.

Махт вызвал для поддержки взвод полевой жандармерии, организовал контрольно-проверочный пункт там, где пассажиры сходили с платформы и попадали под огромный центральный купол вокзала, и настроился ждать поезда. Но вместо поезда, увы, прибыл его заклятый враг, гауптштурмфюрер СС Бох, напоминавший жабу фанатичный нацист с непомерными амбициями, влюбленный в свой черный мундир.

– Да будь ты проклят, Махт! – взорвался эсэсовец, брызгая вокруг себя слюной. – Опять забыл порядок? Ты обязан оповещать меня о любых арестах.

– Герр гауптштурмфюрер, если вы заглянете в папку с сегодняшними телефонограммами, то убедитесь, что в десять тридцать утра я вам звонил и оставлял уведомление о возможном аресте. Я не могу отвечать за нерасторопность ваших помощников, не сумевших донести до вас эту информацию.

– Специально же подгадал, чтобы меня не застать! Знал, что я выполняю свой долг, контролирую aktion[62] против евреев, а не рассиживаюсь в кабинете с кофе и сигаретой.

– Опять же, герр гауптштурмфюрер, я не отвечаю за распорядок вашего дня.

Разумеется, в конторе Боха у Махта был информатор, сообщавший о каждом шаге гауптштурмфюрера. Махт знал, что Бох уехал охотиться на евреев, но не мог предвидеть, что тот, потерпев неудачу, вернется слишком рано. С евреями эсэсовцу никогда не везло, потому что Махт предупреждал их о готовящихся облавах.

– Ладно, к делу, – буркнул Бох.

Хотя номинально оба были в одном звании, капитанском, эсэсовцы, в отличие от абверовцев, пользовались откровенным расположением герра фюрера и никогда не упускали возможности продемонстрировать свое превосходство.

– Введи-ка меня в курс, и я возьму ситуацию под контроль.

– Мои люди уже на местах, вмешательство в подготовленную операцию не принесет пользы. Если получится с арестом, я обязательно отражу в отчете участие СС.

– Что мы тут делаем?

– Над Брикебеком, недалеко от Шербура, отмечена активность авиации – одномоторный моноплан резко набрал высоту для парашютного прыжка. Предполагаем визит британского агента. Еще у жителя Брикебека украдены документы, в том числе дорожный пропуск. Если англичанин побывал в Брикебеке, его очевидная цель – Париж, а самый прямой путь – железная дорога, так что мы встречаем поезд Шербур – Париж в надежде задержать человека с документами некоего Огюста М. Пьенса, ресторатора и владельца гостиницы, не скрывающего своих симпатий к рейху.

– Британский агент!

У Боха зажглись глаза. Это же настоящий клад! Тут орденом пахнет! Повышением в чине! Он мигом представил себя в образе оберштурмбанфюрера Боха. Низкорослый толстяк, получивший от мускулистых однокашников кличку Гретель, мигом поднимется в чине! Они еще пожалеют, что завязывали узлом его кальсоны!

– В случае удачного завершения операции задержанного передать СС для допроса. Махт, предупреждаю: если понадобится, я полечу в Берлин. Вздумаешь препятствовать работе СС – узнаешь, какими бывают последствия.

Известно какими. «Русские танки! Дистанция триста! Заряжай! Огонь по команде!» – «Герр майор, я их не вижу! Снег слепит, пальцев не чувствую, панорама заиндевела!»

Хотя наглая кража произошла у полковника на глазах, он ничего не сказал, да и вообще никак не отреагировал. Видимо, его разум, слишком увлеченный воспоминаниями о восхитительных событиях 1912 года, в частности о первом одиночном полете, был не способен обрабатывать новую информацию. Преступление, свидетелем которого стал полковник, не могло иметь ничего общего с замечательным французским другом, считаные минуты назад внимавшим ему с восхищением и глубочайшим уважением и, без преувеличения, боготворившим его, как эпического героя. Увиденное не укладывалось в шаблоны восприятия, и поэтому сознание временно отказалось от него в пользу других удовольствий, а именно предстоящего рассказа о полковничьих приключениях в Великой мировой войне, о том, как он – вы не поверите! – пожимал руку самому Рихтгофену, и о крушении, в котором его собственная левая рука навсегда лишилась подвижности. Случилось это в 1918-м, и, по счастью, он сумел перелететь через линию фронта с изорванным в клочья хвостом и рухнул вблизи своих траншей. Одна из его любимых историй.

А потому он лишь вежливо кивнул французу, и тот кивнул в ответ с таким видом, будто ничто на свете не могло его обескуражить.

Поезд с ревом гудка и свистом пара уже втягивался в вокзал, тормозил, тяжко содрогаясь.

– Ах, Париж! – сказал полковник. – Между нами, месье Пьенс, мне он куда больше нравится, чем Берлин. А жена вообще от него без ума. Она так ждала моего отпуска!

Немцы и французы покидали вагон вместе, без суеты и на платформе обнаруживали, что придется иметь дело с охраной. Вход в здание вокзала был перекрыт, вдоль платформы стояли цепью солдаты полевой жандармерии и СС, с автоматами в руках, покуривая, но при этом внимательно разглядывая прибывших. Вдруг охранники закричали, что немцам надлежит двигаться влево, а французам вправо. Справа несколько мрачных мужчин в фетровых шляпах и мешковатых плащах проверяли паспорта и дорожные пропуска. Немцу достаточно было махнуть увольнительной, поэтому левая очередь продвигалась гораздо быстрее.

– Ну что ж, месье Пьенс, здесь мы с вами расстанемся. Удачи вашей сестре с лечением, – надеюсь, в Париже она поправится быстро.

– Я в этом абсолютно уверен, полковник.

– Адью.

Полковник поспешил вперед и исчез на просторе за воротами. Очередь, в которую встал Бэзил, еле тянулась, хотя была гораздо короче немецкой. Каждого прибывшего люди в штатском проверяли с истинно германской педантичностью: вчитывались в документы, сравнивали лицо с изображенным на фотографии, обыскивали все места багажа. Казалось, этому не будет конца.

Что же делать? Спрыгнуть на пути, добраться под платформой до ограды, перелезть через нее? Невозможно: очень уж много немцев сюда пригнали. И под поезд не нырнуть, слишком узка щель между ним и платформой.

Бэзил отчетливо представил себе печальный финал: немец заметит несходство со снимком, задаст пару вопросов и сообразит, что приезжий даже не читал предъявляемых документов. В ходе неизбежного обыска будут найдены пистолет и фотоаппарат, и разоблаченный шпион отправится в камеру пыток. Единственный выход – проглотить капсулу с ядом, но успеет ли Бэзил ее достать?

С другой стороны, при отсутствии вариантов даже легче – не надо ломать голову над выбором. Все, что в его силах, – вести себя предельно нагло, излучать уверенность. Глядишь, и пронесет.

Махт следил за очередью, Абель проверял документы и всматривался в лица. Бох тем временем создавал театральную атмосферу, принимая героические позы, чему способствовали черный кожаный плащ и мимика круглой пухлой рожицы, долженствующая изображать властность и компетентность.

Восемь. Семь. Шесть. Четыре…

И вот перед ними сухощавый, атлетически сложенный детина. Он не может быть секретным агентом: слишком броская внешность. Такой всегда в центре внимания, и этот тип, похоже, привык ловить на себе заинтересованные взгляды. Правда, за англичанина сошел бы, у него так называемый имбирный цвет волос. Но и у французов хватает генетического материала этой масти, так что рыжие волосы и пронзительные глаза – не более чем стереотип, вроде хваленых арийских признаков у немецкой нации.

– Добрый вечер, месье Веркуа, – сказал Абель по-французски, изучив документы и вглядевшись в лицо. – Что вас привело в Париж?

– Женщина, лейтенант. Старая история, ничего оригинального.

– Могу я поинтересоваться, почему вы не в лагере военнопленных? У вас армейская выправка.

– Герр полицай, я строитель. Моя компания «M. Vercois et Fils»[63] – я, кстати, сын – подрядилась выполнить на побережье большой объем бетонных работ. Мы возводим для рейха несокрушимую стену…

– Да-да, – перебил Абель с усталым вздохом, давая понять, что французские коллаборационисты сегодня уже вылизали ему зад до блеска. – А теперь, будьте любезны, повернитесь влево, чтобы я видел ваш профиль. Фото просто ужасное.

– С фотографом не повезло, герр полицай. Но если повернуть снимок к свету, будет четче. Эта каналья безбожно увеличила мой нос.

Абель повернул снимок, четче не стало.

– Герр гауптман, взгляните, соответствует ли фото.

Может, это из-за освещения, но…

И тут человек, стоявший третьим позади месье Веркуа, выскочил из очереди и заполошно побежал по платформе.

– Это он! – завопил Бох. – Остановите его! Проклятие! Задержите этого человека!

Спектакль продолжался недолго. Дисциплинированные немцы не стреляли в бегущего, зато, как заправские регбисты, бросались наперерез. Тот метался из стороны в сторону, но наконец молодой, сильный, резвый унтершарфюрер налетел на него, другой солдат подбежал к сцепившимся и обхватил беглеца сзади, тотчас подскочили еще двое – и образовалась куча-мала, неистово сучащая руками и ногами.

– У меня пропал бумажник! – кричал француз. – Кто-то украл мои документы! Я невиновен! Хайль Гитлер! Я невиновен!!! Документы украдены!!!

– Взять его! – заорал Бох. – Взять! – И, спеша возглавить поимку британского агента, устремился к дерущимся.

– Ступайте, – отпустил Абель месье Веркуа, а сам вместе с Махтом отправился выяснять причину суматохи.

Напустив на себя полнейшее равнодушие, Бэзил вошел в здание вокзала под свистки и топот – из выхода номер четыре, откуда он только что появился, хлынули охранники. Никто не обратил внимания на пассажира, благоразумно уступившего дорогу толпе вооруженных до зубов солдат. Вдали уже ревели немецкие сирены – как будто больные вороны, издававшие непривычное, на двух нотах, «карр-КАРР». Здание вокзала быстро заполнялось солдатами.

Бэзил понимал: времени у него в обрез. Среди немцев обязательно найдется умник, который заподозрит неладное и прикажет срочно обыскать состав, и в туалете вагона первого класса обнаружатся документы месье Пьенса. Тогда немцы оцепят вокзал, пригонят еще больше солдат, приступят к тщательной проверке пассажиров, будут искать документы злосчастного месье Веркуа, которого уже наверняка с пристрастием допрашивают эсэсовцы.

Бэзил двинулся к переднему выходу, но быстро в такой толчее идти не получилось. Поздно! Снаружи уже распоряжаются жандармы – останавливают автобусы, прогоняют такси. Из грузовиков высаживается прибывшая пехота и рассредоточивается вокруг вокзала. Подъезжают немецкие штабные машины. Перед спуском в метро – вооруженные люди.

– Месье Пьенс! Месье Пьенс!

Бэзил обернулся на зов и увидел машущего полковника люфтваффе.

– Садитесь, подвезу. Ни к чему вам попадать в эту неприятную историю.

Бэзил припустил бегом и сел в такси, прекрасно понимая, что ценой спасения будет экскурс в историю, с 1912 по 1918 год. И едва ли оно того стоит…

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Продолжение)

– Повысить его?! – воскликнул Бэзил. – Ну и игры у вас! Ей-богу, слишком хитро для меня. Этот человек – изменник. Его надо арестовать и шлепнуть.

Но никто из сидевших перед капитаном Сент-Флорианом в сумрачном зале совещаний премьер-министра не разделил праведного негодования.

– Бэзил, вы были бы абсолютно правы, живи мы на планете, где все ясно и просто, – возразил сэр Колин. – Но такой планеты не существует. А в нашем реальном мире такие прямолинейные действия возможны крайне редко. Вот и приходится действовать исподволь, на каждом шагу что-то уступая и о чем-то договариваясь. Но при этом мы не покупаем дешевое задорого. Мы просчитываем последствия и изучаем чужую мимику и интонацию, собственное же лицо уподобляем гипсовой маске. Пешек, вроде этого паршивца, кембриджского библиотекаря, не трогаем, рассчитывая через них повлиять на более серьезные фигуры. Профессор, вас не затруднит разъяснить Бэзилу, что за проблему мы пытаемся решить и почему она так дьявольски важна?

– Операция называется «Цитадель», – заговорил профессор Тьюринг. – В настоящий момент ее готовит немецкое Верховное главнокомандование. Очень хотелось бы верить, что сталинградская западня, в которую нацисты столь безрассудно влезли, полностью обескровила рейх, но, увы, это не так. Зверь ранен, однако все еще невероятно силен.

– Профессор, вы так уверенно говорите, будто ходите обедать в генеральскую столовую ОКВ[64].

– В каком-то смысле так и есть, – сказал сэр Колин. – Помните, профессор упоминал сконструированные им машинки, способные перебирать миллионы вариантов? С их помощью удается разгадывать немецкие шифры на вполне приличном уровне. Мы теперь запросто читаем почту джерри, и, если честно, я куда лучше осведомлен о планах Третьего рейха, чем о происходящем через два кабинета в моем собственном штабе, или о делах американцев, или о русском шпионе в Кембридже. Но таким подарком нужно распорядиться с умом. Если дадим маху, немцы завладеют инициативой и отыграют все назад. Вот и приходится осторожничать, тщательно обдумывать каждый шаг. А сейчас настало время для очередного осторожного шага. Профессор, продолжайте.

– Считаю, пора стратегическому командованию сказать свое слово.

– Генерал Кэвендиш?

Лицо Кэвендиша, генерала сухопутных войск, не отражало абсолютно никаких эмоций. И вообще, оно походило на маску, на вырезанный из куска мяса овал с двумя дырками для глаз-бусин, в которых бесполезно было искать свет, ум, доброту и сочувствие; эти глаза излучали исключительно властность. Дополняли портрет носище весом в добрый фунт и иконостас орденов.

– Операция «Цитадель», – произнес он таким тоном, каким констатируют, а не интерпретируют факты, – представляется противнику как Готтердаммерунг войны на востоке, титанический и окончательный натиск, который сломит сопротивление русских и заставит их, поджав хвост, прибежать на переговоры. И хотя такой результат нам кажется маловероятным, немцам все же удастся затянуть войну на год-другой. Мы надеемся прекратить ее в сорок пятом, а так придется воевать до сорок седьмого, и погибнут многие миллионы, и я должен подчеркнуть, что большая часть потерь придется на долю Германии. Конечно же, мы пытаемся одержать верх, это наша главная задача, но мы также хотим управиться поскорее, чтобы прекратилось истребление людей. Теперь вы понимаете, что ставки чрезвычайно высоки?

– И поэтому вы не можете раздавить грузовиком засевшую в Кембридже крысиную задницу. Да, понимаю, но все равно меня это ужасно злит.

– «Цитадель» намечена на май, но, учитывая состояние логистики, вряд ли следует ждать начала раньше июля или даже августа. Сражение развернется на юго-западе России, в нескольких сотнях миль к западу от Сталинграда. Там вблизи города под названием Курск у русских образовался выступ, или, если угодно, клин. Выше и ниже этого клина немцы тайно накапливают силы. Когда решат, что достигли подавляющего превосходства, нанесут удары одновременно с севера и с юга, по сходящимся направлениям. Волны «тигров», армады «штукас», тысячи стволов артиллерии. За танками в наступление пойдет пехота. Замкнув кольцо окружения, они развернутся, чтобы уничтожить триста тысяч солдат и пятьдесят тысяч танков. Моральный дух Красной армии этого не выдержит, никакая американская поддержка не поможет восполнить столь чудовищные потери. Русские откатятся аж до Урала. Падет Ленинград, за ним Москва. Война получит второе дыхание.

– Я не гений, – вздохнул Бэзил, – но даже мне несложно все это просчитать. Необходимо предупредить Сталина. Скажите ему: пусть укрепит выступ, накопит войска и боеприпасы. Немцы расшибут там лоб, и бежать придется им, и война закончится в сорок пятом, и миллионы останутся живы. И тогда никто не помешает мне благополучно помереть от пьянства.

– Видите, джентльмены? – спросил адмирал, оказавшийся самым стойким поклонником талантов Бэзила. – Он всегда зрит в корень.

– Тут, Бэзил, есть небольшая загвоздка, – сказал сэр Колин. – Сталину мы сообщили. Но он не поверил.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

– Врень, конец шестнадцатого, «Яста-три», – сказал Махт. – «Альбатрос». Маневренность – как у баржи.

– Он был асом, – добавил Абель. – Охотно расскажет о своих подвигах, только попросите.

– Брат-пилот, – кивнул полковник Гюнтер Шолль. – А я летал на «Ясте-семь». Руселаре, семнадцатый… Боже, как давно это было!..

– Господа ветераны, – вмешался Абель, – дань ностальгии отдана, пора перейти к злободневной задаче: как нам не попасть в Россию.

– Вальтер не попадет, – ухмыльнулся Махт. – Семейные связи. Дождется в Париже американцев и устроится к ним на службу. Войну закончит подполковником американской армии. Но вообще-то, он говорит дело.

– Диди, что я слышу? Первый комплимент из твоих уст? И даже если это не совсем комплимент, все равно спасибо.

– Итак, герр оберст, повторим все сначала, – обратился Махт к полковнику Шоллю. – Вальтер напомнил нам о том, что поблизости рычит и топает ногами до крайности раздраженный офицер СС и ему очень хочется спровадить всех нас, кроме Вальтера, на русский фронт. Поэтому в наших общих интересах поймать парня, рядом с которым вы просидели шесть часов. Так что постарайтесь вспомнить как можно больше деталей этой поездки.

Час был поздний – или ранний, как посмотреть. Провести эту ночь оберст Шолль собирался совсем иначе – до рассвета танцевать с Хильдой в «Максиме», а потом вернуться в «Риц» и заняться любовью. А вместо этого он застрял на улице Ги де Мопассана, в грязном прокуренном кабинете, и нервные, напуганные шуцманы из германских трущоб тянут из него жилы.

– Поверьте, гауптман Махт, я тоже намерен любой ценой удержаться вдали от русского фронта. Брикебек – не подарок, и командование эскадрильей ночных бомбардировщиков не сулит высоких постов в люфтваффе. Но я буду рад честно довоевать здесь до прихода американцев. Я рассказал все, что знаю.

– Вот чего я понять не могу… – заговорил лейтенант Абель. – Вы ведь и раньше встречались с месье Пьенсом, и в поезде приняли этого парня за него. Но ведь на фото не то лицо, что у человека, которого я видел на вокзале Монпарнас.

– И все же сходство имеется, – осторожно возразил полковник. – С Пьенсом я встречался один-единственный раз, когда вишистский мэр Брикебека устроил банкет для немецких старших офицеров и сочувствующих рейху видных предпринимателей. У этого месье два ресторана и гостиница – что называется, невидимая власть. Наше общение было недолгим, но приятным. Не стану утверждать, что я хорошо запомнил его лицо, да и с чего бы запоминать? На вокзале я увидел фамилию «Пьенс» в списке пассажиров и решил его найти. Пожалуй, я мог бы заявить, что развлекать дружественных нам французов – мой долг, но не буду кривить душой: я рассчитывал на приличную скидку в его ресторанах или хотя бы на бутылку вина в подарок. Да, он оказался не похож на себя – из-за отсутствия усов, решил я, и даже поддразнил его насчет этого, а он наплел что-то про сухость кожи у его жены.

Абверовцы ждали продолжения, но его не последовало.

– Повторяю: этот тип безупречно говорит по-французски, ни малейшего акцента. И держался он абсолютно спокойно и собранно. Что, пожалуй, было его ошибкой, но я упустил ее из виду. В присутствии немцев большинство французов нервничают, а этот парень был сама раскованность.

– И о чем вы беседовали шесть часов кряду?

– Есть у меня слабость – охотно рассказывать о себе. Особенно когда у слушателей нет выбора. Жена обычно меня одергивает, но в этот раз, к сожалению, ее не было рядом.

– Получается, он все узнал о вас, а вы о нем – ничего?

– Ваша правда, – вздохнул оберст.

– Надеюсь, по-русски вы говорите не хуже, чем по-французски, – проворчал Абель. – Мне ведь отчет писать, и я уж точно не возьму вину на себя.

– Ну ладно, – сказал Шолль. – Есть у меня для вас один презент. Он невелик, но, надеюсь, все же избавит меня от пересадки в кабину «штуки».

– Мы все внимание.

– Как я вам уже сказал, причем неоднократно, Пьенс доехал со мной на такси до «Рица», а когда я вышел, он остался в машине. Не знаю, куда он потом направился. Но зато помню фамилию того, кто нас вез. Таксисты обязаны держать лицензию на приборной доске. Филипп Армуар. Это поможет?

Это помогло.

Во второй половине дня в помещение для инструктажа набилось полсотни людей. Треть – подчиненные Махта, треть – из одиннадцатого батальона полевой жандармерии, остальные – эсэсовцы Боха, все в штатском. Махт сидел перед слушателями, в одном ряду с Абелем, жандармским сержантом и гауптштурмфюрером Бохом. За его спиной висела огромная карта Парижа. Даже Бох снизошел до переодевания, хотя в его случае это означало сшитый на заказ двубортный костюм – черный, в тонкую полоску.

– Парни, давайте начнем, – сказал Махт. – Впереди долгая ночь, советую сразу привыкнуть к этой мысли. Есть основания считать, что где-то здесь прячется британский агент. – Он ткнул в Пятый округ на Левом берегу, в сердце культурной и интеллектуальной жизни Парижа. – Сегодня рано утром он приехал сюда на такси, и, я уверен, дознавателям гауптмана Боха водитель все расскажет без утайки.

Бох кивнул, прекрасно зная, что его следственные методы не вызывают всеобщего одобрения.

– Как раз напротив, за рекой, – Лувр и Нотр-Дам, а с этой стороны в ландшафте доминирует Институт Франции. Здесь сотни улиц, а на них тьма-тьмущая гостиниц, ресторанов, кафе, магазинов, многоквартирных домов и всего такого прочего. Сущие катакомбы, мириады лазеек и убежищ. Невозможно окружить плотным кольцом весь округ и тем более нельзя прочесать его частым гребнем.

Поэтому каждому из вас отводится для патрулирования один квартал. Ищите мужчину среднего роста, цвет волос – между рыжим и каштановым, лицо квадратное. Упрощу вам задачу: он из тех, кого принято называть харизматичными. Это не красота, а нечто вроде внутреннего света – шарм, привлекающий к нему людей и позволяющий ими манипулировать. Он отлично говорит по-французски, возможно, и по-немецки не хуже. Способен переодеться кем угодно: хоть занюханным клерком, хоть священником, даже женщиной. При контакте с кем-нибудь из вас выдаст хорошо продуманную версию, будет общителен, любезен и изворотлив. Его документам верить нельзя. Похоже, у него отменные навыки карманника, и он успеет сменить несколько личин, прежде чем мы до него доберемся. Вот лучший совет, который я могу дать: если вы, потолковав с человеком, решите, что всю жизнь мечтали о таком друге, то, скорее всего, он и есть наш англичанин. Обаяние – его броня и главное оружие. Он чрезвычайно умен, превосходно обучен и намерен во что бы то ни стало выполнить задание. Возможно, он вооружен и будет опасен при задержании, но убедительно прошу учесть: взяв его живым, мы получим бесценный трофей, а мертвым… Ну, получим мы еще один британский труп.

– Сэр, нужно ли проверять регистрационный учет в гостиницах на предмет вновь прибывших?

– Нет, этим займутся полицейские в форме. Да и бесполезно стучать во все двери и обыскивать все номера. Парень слишком умен, он заляжет на дно там, где мы нипочем не догадаемся искать. Подстеречь его на улице – вот наш лучший шанс. Завтра нам будет легче, курьер доставит из Брикебека фото месье Пьенса, и наш ретушер уберет усы и лишнюю полноту с лица – для большего сходства. А пока мы, оперативники абвера, посидим на телефоне. Нас интересуют любые сплетни, слухи и доклады о происшествиях, – возможно, какая-нибудь мелочь позволит определить местонахождение шпиона. Через каждые несколько кварталов поставим радийный автомобиль, при необходимости наблюдатель подбежит к нему и вызовет подмогу. Этих мер вполне достаточно. Мы – ловушка, англичанин – мышь. Он обязательно выползет из норки за сыром.

– У меня есть маленький вопрос, если позволите, – сказал гауптштурмфюрер Бох. – Кто произведет задержание?

За этим последовала получасовая тирада, явно составленная по образцу нюрнбергских речей Гитлера, полная угроз и вычурных метафор, а также кипучей ненависти к миру, погрязшему в несправедливости, которая почти целиком приходится на долю Боха и его непризнанной гениальности. Снова и снова гауптштурмфюрер подчеркивал, что всякий, уличенный в манкировании или лени, мигом окажется в России, за обледенелым щитком противотанковой пушки, перед свирепыми монгольскими ордами.

Полицейские, жандармы и эсэсовцы почему-то слушали его без воодушевления.

Разумеется, Бэзил был слишком хитрой лисой, чтобы поселиться в гостинице. Вместо этого он дождался на Левом берегу глубокой ночи и перебрался в самые богатые кварталы. Там, прогуливаясь по переулкам, он искал гаражи с висячим замком на воротах. Наличие такого замка могло означать, что хозяева сбежали в менее опасные края, а брошенная ими недвижимость годится на роль надежной берлоги.

Гараж нашелся быстро, после чего Бэзил снял замок и проскользнул в обширное помещение, где стоял «роллс-ройс-фантом». Стоял он на кирпичах – явное свидетельство того, что богатенькие владельцы ныне благополучно прозябали где-нибудь в Соединенных Штатах, например в Беверли-Хиллз.

В повестке дня первым пунктом стоял отдых – Бэзил не спал уже двое суток, в которые уместились парашютное десантирование, изнурительное общение с полковником люфтваффе и чудесное бегство с вокзала Монпарнас, опять же при участии немецкого авиатора, чье имя он так и не удосужился узнать.

Двери лимузина оказались не заперты. Бэзил забрался на заднее сиденье, которому довелось подпирать седалища крупного промышленника, владельца громадного универмага, хозяина сети ювелирных магазинов, известной шлюхи и прочая и прочая, и мгновенно уснул.

Проснувшись в три часа дня, он опешил: «Где это я? В машине? Почему? Ах да, я на операции. На какой операции? Кажется, что-то очень важное, но никак не вспомнить… Вспомнил: „Путь к Иисусу“».

Не было ни малейшего смысла покидать убежище днем, поэтому Бэзил решил освоиться. Для начала он осмотрел дом из гаража и убедился в отсутствии жильцов, после чего без малейших затруднений проник внутрь. И обнаружил призрачный музей аристократического семейства дю Клерк, с зачехленной мебелью и опустошенной кладовой, со скопившейся повсюду пылью. Бэзил не отказал себе в удовольствии провести небольшой обыск, впрочем он не шарил в выдвижных ящиках, поскольку вором был лишь по долгу службы. В библиотеке позаимствовал книгу и вечер провел в подвале, читая при свече. Это был великий роман Толстого «Война и мир», и Бэзил успел прочесть больше трехсот страниц.

Проснулся он еще до зари. Как мог привел себя в порядок и тайком выбрался наружу, не забыв повесить на место гаражный замок. На улицах спозаранку было людно – трудящиеся спешили позавтракать и приступить к работе. Бэзил легко растворился в толпе: еще один безымянный французский клерк с суточной щетиной, в мешковатом костюме и темном плаще.

Он зашел в кафе, заказал café au lait[65] и большой гренок с маслом, а затем расположился в глубине заполненного посетителями зала.

Послушав болтовню посетителей, он вскоре узнал, что нынче кругом полно les boches[66] – так много их здесь еще не бывало. Большинство в штатском, кто на месте топчется, а кто прохаживается по короткому маршруту. Они лишь рассматривают прохожих, но никого не останавливают и даже вопросов не задают. И что бы это значило? Может, прибыла важная персона из Сопротивления (ну да, уже смешно: для большинства французов Сопротивление – тема анекдотическая) и хочет встретиться в «Дё маго» с Сартром? А может, сюда прокрался британский агент, чтобы прикончить Дитриха фон Хольтица, коменданта Парижа, настолько же ценного для рейха, как… ну, скажем, как летняя бабочка? Но разве кто-то еще не в курсе, что британцы – аховые мастера по части убийств? Ведь даже с Гейдрихом пришлось разбираться чехам.

Через несколько часов Бэзил отправился на разведку. И почти сразу обнаружил стоящих тут и там мужчин. У одних на бледной физиономии читался охотничий азарт, у других – вялая скука. Для Бэзила был предпочтителен второй тип: лентяй менее внимателен и памятлив и, сменившись, он сразу отправится восвояси.

Выбранный им человек переминался с ноги на ногу, дул на озябшие руки, время от времени массировал копчик, – видимо, этому бедняге больше приходилось сидеть, чем стоять и ходить.

Пришло время поохотиться на охотников.

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Продолжение)

– И снова о доверии, – произнес генерал Кэвендиш таким тоном, будто обращался к обнаруженной в чулане мыши. – У этого парня столько тараканов в башке, что он до сих пор верит, будто это мы разожгли войну, с единственной целью – уничтожить Россию и коммунизм. А значит, передавая ему сведения об операции «Цитадель», о предстоящем наступлении немцев на Курский выступ, мы пытаемся им манипулировать. Он сосредоточит на юго-западе свои ресурсы – людей, технику, боеприпасы, – но в июле гитлеровские танковые войска нанесут там лишь отвлекающий удар, главные же силы обрушатся на ослабленный участок русского фронта. Гитлер прорвется к Москве и захватит ее, а потом, ликуя, двинет свои армии против обреченной группировки. Ему даже не придется атаковать, он проделает тот же трюк, что и русские с Шестой армией Паулюса в Сталинграде, – артобстрелы и голод вынудят окруженных сдаться. На этом Восточная кампания закончится, коммунизм падет.

– Джентльмены, я понимаю, к чему вы клоните, – сказал Бэзил. – Нужно убедить Сталина, что операция «Цитадель» – не фикция. Если мы этого не сделаем, она увенчается успехом, погибнут триста тысяч русских солдат и война продлится еще год или два. Наши парни на фронте говорят себе: «В сорок пятом – живыми домой», и тут проклятая действительность им возразит: «В сорок седьмом – мертвыми на небо». Новые миллионы жертв. Нет, мы не можем этого допустить.

– Теперь вы понимаете, Бэзил? – спросил сэр Колин. – Очень важно, чтобы вы понимали: как бы сомнительно ни выглядели ставки, мы должны разыграть партию. И ваш успех зависит от веры в наше дело. Только эта вера поможет преодолеть все препятствия, ожидающие вас.

– Да, понимаю, – ответил Бэзил. – Единственный способ вызвать доверие к шифровкам, связанным с операцией «Цитадель», – передать их Сталину через его самого секретного и доверенного агента. Этот субъект как бы случайно наткнется на них и переправит в Москву. Он не должен ничего заподозрить, как и люди из НКВД, которые тщательно проверят путь передачи информации. Вот почему нельзя арестовать библиотекаря, нельзя даже спуститься в подземное хранилище редких книг. Нужно любой ценой уберечь чистоту и непорочность кембриджского экземпляра «Пути к Иисусу».

– Отлично, Бэзил. Все правильно.

– Итак, нужно подсунуть добытые вами шифровки кроту. Но в этой задачке есть два неизвестных: его личность и местонахождение.

– Где он находится, мы знаем, – возразил адмирал. – Проблема в том, что это не квартира или частный дом, а приличных размеров поселок, по сути – промышленный комплекс.

– Блетчли, о котором я не должен был даже услышать? Угадал?

– Профессор, не соблаговолите ли объяснить капитану Сент-Флориану?

– Ну разумеется. Капитан, раз уж я открыл некоторые карты, покажу и остальные. Мы достигли изрядных успехов в разгадывании шифров джерри, чем обязаны прогрессу в высшей математике, а именно концепциям, которые позволили сконструировать электронный умный механизм.

– Получивший название «машина Тьюринга», – добавил сэр Колин. – Бэзил, ты удостоился чести услышать об этом от автора идеи. Считай, что с богом беседуешь.

– Продолжайте, пожалуйста, ваше всемогущество, – попросил Бэзил.

От смущения профессор потерял нить разговора, но быстро сосредоточился:

– Умные механизмы работают с очень высокой скоростью. Они перебирают варианты и выявляют закономерности, а потом из массива закономерностей вычленяются возможные комбинации. Не стану утомлять вас подробностями, но, поверьте, это потрясающе! Наш прорыв вызвал к жизни огромный исследовательский комплекс. Нам выделили Блетчли-парк, викторианское поместье километрах в пятидесяти от Лондона; в архитектурном отношении – сущая безвкусица. Заурядная, с мизерным персоналом лаборатория выросла в бюрократическую громадину. Теперь там трудятся восемьсот человек, собранных со всей империи, обладатели весьма специфических способностей и крайне секретных профессий. Соответственно, мы имеем множество управленческих цепочек, отделов, подотделов, подподотделов, коттеджей, пунктов временного размещения, помещений для отдыха, столовых, бань… А еще – сложную общественную жизнь с неизбежными сплетнями, романами, скандалами, изменами и приступами раскаяния… Есть и свой жаргон, и сложившиеся обычаи. Конечно же, все обитатели Блетчли-парка – интеллектуалы высшего разряда, и если они не заняты работой, то вынуждены как-то бороться со скукой. Любимые развлечения – заговоры, интриги, критиканство, передергивание фактов, перевороты и контрперевороты. В такой мутной водице попробуй отличи правых от виноватых.

Выкраденный у финнов шифр не позволяет усомниться в том, что один из обитателей этого громадного человеческого улья посылает отчеты Иосифу Сталину. Агентом может быть кто угодно: оксбриджский гений, ланс-капрал с «энфилдом» из охраны, австралийка-математик, телеграфистка, один из переводчиков на европейские языки, американский координатор, польский консультант – да кто угодно. Даже я, если на то пошло. Конечно же, всех нас проверяла контрразведка, но шпион или шпионка все же ухитрилась проскользнуть через сито.

И этого человека нужно выявить. Я бы сказал, что это задача первостепенной важности. Большая перетряска силами контрразведки – не выход. Слишком долго, слишком грубо, чревато ошибками и скандалами, не говоря уже о колоссальном вреде для нашего главного дела. А вот самое неприятное: НКВД поймет, что нам известно о кроте, поселившемся в нашем огороде. И тогда Сталин уж точно нам не поверит и не укрепит Курск и так далее.

– Стало быть, взлом книжного шифра – ключ к победе?

– Вот именно. И пусть историки иронизируют над тем, что успешное выполнение самой сложной и важной криптоаналитической операции уперлось в простенький книжный код. А нам нынче не до иронии.

– Итак, проблема принимает более отчетливые очертания, – сделал вывод Бэзил. – Добраться до книги, в которой зашифровано имя нового помощника нашей крысы.

– В сущности, так и есть, – кивнул профессор Тьюринг. – Вынужден признать, что ситуация сложная. Я бы даже сказал, щекотливая.

– Полагаю, он понял, – сказал адмирал.

– Конечно я понял, – проворчал Бэзил. – Должна быть еще одна рукопись.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Это все равно случилось бы, рано или поздно. Но случилось рано.

В густые сети абверовской операции по розыску и задержанию вражеского агента угодила крупная рыба. И звали ее Морис Шевалье.

Французская звезда перемещалась по Левому берегу, от одной любовницы к другой, и кто вправе упрекнуть унтершарфюрера Ганца, дунувшего в свисток? Ведь перед ним предстал высокий красавец в изысканном костюме, само очарование, грация и уверенность: в таких влюбляются с первого взгляда. А эсэсовский сержант всего-то следовал совету Махта насчет парня, с которым сразу захочешь подружиться. Ганц не знал, чем знаменит Шевалье. Просто выполнял свои служебные обязанности.

Естественно, звезда не пришла в восторг. Она грозилась позвонить своему лучшему другу, герру генералу фон Хольтицу, и всех отправить на русский фронт. Хорошо, что Махт не до конца растерял свои дипломатические навыки. Не поскупившись на увещевания и лесть, он кое-как исцелил уязвленное самолюбие элегантного артиста, и тот отправился своей дорогой, успокаивая себя мыслью, что через двадцать минут займется любовью с прелестницей, а эти немецкие мужланы так и будут мерзнуть на улицах и ждать неизвестно чего. К восьми вечера он начисто забыл о происшествии, и никому из рассердивших его немецких мужланов не пришлось сменить парижские улицы на заснеженные артиллерийские позиции.

Что же до гауптштурмфюрера СС Отто Боха, то это уже другая история. Профессиональная полицейская терпеливость, настойчивость и дотошность ему, человеку действия, были чужды. Он предпочитал прямые и короткие пути, а потому торчал на Левом берегу, в гостинице, которую Махт забрал под штаб, и громогласно угрожал всех отправить в Россию, если в ближайшее время к нему не притащат неприятельского агента. Абверовцы за спиной называли его Черным Голубем, за привычку расхаживать, выпятив грудь, да чванливо пыжиться, не выдавая ничего осязаемого, кроме мелких кучек дерьма. Зато его эсэсовцы втянулись в работу – фанатики или нет, они уж точно понимали в охранном деле; вскоре кличка Черный Голубь прижилась и у них.

В целом абверовцы и жандармы из одиннадцатого батальона неплохо ладили и выдавали те результаты, которых можно было ожидать в сложившейся ситуации. Никто из попавших в сеть не затмил царственную кинозвезду, однако каждое задержание выглядело обоснованным. Несколько щеголей, пара-тройка бандитов, актеры, поэт и парикмахер-гомосексуалист. При виде последнего Махт и Абель обменялись ухмылками, – похоже, остановивший его полицейский ненароком разоблачил себя.

Но вот заступила вторая смена. Это уже были люди опытные и внимательные – Махт предположил, что британский агент предпочтет обтяпать свои таинственные делишки вечером.

Улов и впрямь оказался если не более удачным, то по крайней мере менее нелепым. В штаб привели человека с документами на чужое имя, и выяснилось, что это вор, специализирующийся на краже драгоценностей и находящийся в розыске, – даже оккупация не заставила его завязать. Эсэсовец, углядевший молодецкую живость и рисковость в старом горбатом доходяге с зачерненными зубами, неспроста ценился в своем подразделении. Махт отметил в блокноте, что этого парня следует привлекать к самым перспективным мероприятиям, – скрутить шпиона должны лучшие люди. Рецидивисту он пригрозил выдачей французской полиции, но не выдал, предпочтя завербовать его в качестве информатора – глядишь, пригодится когда-нибудь. Махт был не из транжир.

В другом задержанном легко узнавался еврей, хотя документы утверждали иное. Правда, никакого отношения к британской разведке этот человек не имел. Махт тщательно изучил его бумаги и показал их своему специалисту по подделкам. А потом отвел парня в сторону и сказал:

– Вот что, приятель, на твоем месте я бы побыстрее убрался из Парижа вместе с семьей. Я тебя за пять секунд раскусил, а значит, рано или поздно найдется такой же догадливый эсэсовец, и вы всем скопом отправитесь на восток. Нынче власть у этих подонков, так что мой тебе совет: беги из Франции, чего бы это ни стоило. Переждать не надейся. До того как их вышвырнут отсюда или поставят к стенке, одно дело они обязательно доведут до конца: переловят и перестреляют всех евреев. Эсэсовцы только ради этого и живут. И ради этого умирают, если приходится. Так что не упусти своего шанса, другого может и не быть.

Махту было недосуг выяснять, поверил ему задержанный или нет. Он вернулся к телефону, посредством которого заодно со своими оперативниками час за часом опрашивал завербованных стукачей, добровольных информаторов, сочувствующих граждан и прочих коллаборантов – разумеется, без толку.

Если агент на Левом берегу, то он еще не продвинулся ни на дюйм.

Так и было. Весь день Бэзил просидел в парке на скамье, искоса наблюдая через улицу за дежурным немцем. Он успел неплохо изучить этого человека: его осанку (что-то с левым бедром – ранение с Великой мировой?), профессиональную терпеливость (целый час протопчется на одном месте, передвинется на два метра и снова простоит час), выдержку (лишь единожды покинул свой пост, в три часа дня, чтобы пройтись до ближайшего туалета, да и то рассматривал каждого прохожего через окошко над писсуаром). Никто не избежал его цепкого взгляда – кроме француза в поношенной одежде, сидевшего в девяноста метрах с ворохом свежих газет в руках.

Дважды напротив останавливался неприметный «ситроен», и постовой отчитывался перед двумя своими коллегами, тоже в цивильном. Те тщательно все записывали, кивали и уезжали. Дежурство топтуну выпало долгое, двадцатичетырехчасовое; только в семь вечера прибыла смена. Пост передавался без церемониала – полицейские обменялись едва заметными кивками, и освободившийся поплелся восвояси.

Бэзил следовал за ним, сохраняя все тот же девяностометровый интервал. Немец свернул в кафе, заказал чашку кофе и сэндвич, закурил и уткнулся в газету. Через минуту туда незамеченным вошел Бэзил и направился к стойке, чтобы тоже взять кофе с сэндвичем. Передохнув и подкрепившись, немец прошел шесть кварталов по бульвару Сен-Жермен, свернул на узкую улицу Де Валор и еще через полквартала скрылся в низкопробного вида гостинице «Ле Дюваль».

Бэзил вернулся на бульвар, опять выпил кофе, предпочтя сэндвичу сигарету «Голуаз», и поболтал с барменом. Подошел немецкий полицейский, этот уже в форме, – выборочная проверка документов. Бумаги на имя Робера Фортье, вытащенные утром из чужого кармана, не вызвали подозрений, поскольку фамилия отсутствовала в списке, – месье Фортье еще не успел заявить о пропаже.

Наконец Бэзил покинул кафе и со всей осторожностью приблизился к «Ле Дюваль». Внешний осмотр не открыл ничего интересного – любой путеводитель пестрит такими двухзвездными гостиницами для коммивояжеров, не претендующими на элегантность и стиль. Внутри аскетично, чисто, банально. Половина населения Европы ночует в подобных домах… Вернее, раньше ночевала. Последние несколько лет половина населения спит в землянках и окопах, в бомбоубежищах и на развалинах. Совершенно неприметное заведение, потому-то его и выбрали. Кто? Бэзил решил, что это человек его уровня. Как говорится, хочешь поймать профессионала, поручи это профессионалу.

Он скромно вошел, огляделся и изобразил растерянность: дескать, куда это я попал? И успел заметить в вестибюле несколько типчиков с кислыми физиономиями, они сидели в креслах, читали «Дойче альгемайне цайтунг» и курили. Бэзил прошел к стойке регистрации и справился, как добраться до гостиницы «Ле дё жантийом». Не ахти какой трюк, но все же Бэзилу удалось быстро осмотреться и узнать то, что его интересовало.

За стойкой открывался коридор, ведущий в просторное помещение – вероятно, банкетный зал. И в этом зале было полно мужчин. Большинство сидели и клевали носом, немногие везунчики спали на диванах, специально для этого перенесенных сюда. Полицейские, никаких сомнений.

Бэзил угадал верно: здесь помещался штаб немецкой розыскной операции.

Ленивой походкой он покинул гостиницу. До завтра ему предстояло сделать еще одно дело.

А именно – провести рекогносцировку.

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Продолжение)

– Еще одна рукопись? – переспросил сэр Колин. – Так точно и никак нет.

– Оригинал, он ведь по определению один-единственный, другого и быть не может. По крайней мере, так меня учили в колледже. Откуда же взяться второй рукописи?

– Да, звучит нелепо, – согласился сэр Колин. – Однако это и впрямь тот редкий случай, когда имеется второй оригинал. Ну, или нечто вроде него.

– Не очень-то мне это нравится, – проворчал Бэзил.

– И не должно нравиться. Это чревато определенными затруднениями, над которыми смогут вволю поиронизировать историки.

– Вообще-то, я обожаю иронию, – сказал Бэзил, – но не ту, которая направлена на меня.

– Да, жало у нее острое, – кивнул генерал Кэвендиш.

– А мы еще и подставляемся под него. Ох и нахохочутся же ученые в двадцать первом веке, когда получат доступ ко всем архивам и сядут писать историю тайной войны!

– Не будем забегать так далеко вперед, – сказал сэр Колин. – Вернемся к злобе дня. И чем скорей мы управимся, тем раньше сможем пропустить стаканчик.

– Сэр Колин, я весь внимание!

– Плохо, коли душа человеческая сумасбродна и суетна, и еще хуже, коли в ней борются чувство вины и честолюбие, раскаяние и алчность. Да, такое вот колдовское зелье бурлило в душе у преподобного Макберни. С нашим богобоязненным пастырем мы расстались в тот момент, когда бесконечные допечатки памфлета «Путь к Иисусу» сделали его миллионером, – с каждого экземпляра он получал шиллинг. Как я уже сказал, наш герой удалился в свое поместье и провел там немало счастливых лет, предаваясь пьянству, чревоугодию и блуду.

– А кто на его месте поступил бы иначе? – спросил Бэзил, сомневаясь впрочем, что таких оказалось бы много.

– Верно. Однако через двадцать два года, в тысяча семьсот восемьдесят девятом, его посетил представитель епископа Гледнийского и предложил вернуться в лоно Церкви. В ознаменование былых заслуг преподобного и в благодарность за направление тысяч душ на вышеупомянутый путь ему предложили пост дьякона в храме Святого Блэйзфилда: выше такой человек, как он, подняться не мог. Томас страстно мечтал об этой должности, но епископ поставил условие: оригинал рукописи должен быть пожертвован Церкви и навечно выставлен в открытой аркаде храма. Да вот незадача: Томас ничего не знал о судьбе оригинала и даже не вспоминал о нем все эти годы.

Однако наш практичный шотландец не растерялся, а засучил рукава и занялся, если можно так выразиться, обратным инжинирингом: он написал второй «оригинал», создал точную копию… Ну, может, не совсем точную, но он очень старался, даже воспроизвел на полях распятия, так позабавившие кембриджского библиотекаря. Рукопись отправилась в Глазго, благодаря чему Томас Макберни ныне блаженствует на небесах – сонмы серафимов и херувимов поют ему осанну и устилают лепестками его путь.

– Весьма любезно со стороны Господа, – сказал Бэзил, – что Он позаботился о втором оригинале для нас.

– И это доказывает, – кивнул адмирал, – что Всевышний на нашей стороне.

– Подлинность первой рукописи не вызывает сомнений, – продолжал сэр Колин. – Как я уже сказал, там есть карандашные записи, сделанные рукой владельца типографии. Вот почему Кембридж так высоко ценит этот манускрипт. Второй оригинал в течение века экспонировался в Глазго, а затем храм Святого Блэйзфилда был снесен, и в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом на его месте вырос новый, более внушительный. При этом манускрипт оказался утрачен. В тысяча девятьсот тринадцатом он обнаружился в Париже. Можно только догадываться, как он туда попал. Но это не так уж важно. Новый владелец не желал иметь дело с полицией и анонимно подарил рукопись культурному учреждению, в чьих подвалах она и пребывает ныне.

– А мне предстоит до нее добраться и умыкнуть. Под носом у нацистов?

– Не совсем так, – ответил сэр Колин. – Рукопись должна остаться на месте, иначе пропажу обнаружат и русские могут узнать об этом. Ваша задача – сфотографировать несколько страниц «Ригой-Минокс» и доставить сюда пленку.

– С помощью этих снимков удастся раскрыть код и узнать имя русского шпиона в Блетчли-парке. Вы подсунете ему план «Цитадели», Сталин укрепит Курский выступ, мощное летнее наступление германских войск закончится катастрофой, нацизму сломают хребет, и парни окажутся дома в сорок пятом, а не на небе в сорок седьмом. Наши парни, и русские и немецкие. Все.

– Теоретически, – сказал сэр Колин Габбинс.

– Гм… Не очень-то мне нравится это ваше «теоретически».

– Вас переправят через Ла-Манш на «лайсендере» и передадут группе Сопротивления «Филипп». О конкретных целях операции французы не проинформированы: чем меньше осведомленных, тем лучше. Вы им все объясните, и они доставят вас в Париж. Разведка, экипировка, отвлечение противника, силовое прикрытие – всем этим тоже займутся маки. Они же вернут вас к месту посадки «лайсендера», если вам удастся выполнить задачу.

– А если не удастся?

– Тогда очень пригодится ваш опыт. Выкарабкаться будет чертовски нелегко, но, я уверен, вы справитесь.

– А вот я не уверен, – сказал Бэзил. – Очень уж мутно это все.

– Конечно же, вы догадываетесь, что получите ампулу с ядом, – слишком много секретов у вас в голове, чтобы попадать живым в лапы к немцам.

– Я вашу ампулу выброшу при первой возможности, – пообещал Бэзил.

– Вот это настрой! – улыбнулся сэр Колин. – Так держать, старина!

– И куда мне нужно добраться?

– Ах да, адрес… Набережная Конти, Левый берег, рядом с Сеной.

– Прекрасно! – хмыкнул Бэзил. – Институт Франции – самое знаменитое и обширное хранилище французских культурных ценностей. А уж какая мощная там охрана!

– И какая великолепная библиотека! – вторил ему сэр Колин.

– Запросто можно сломать шею, – заключил Бэзил.

– А ведь вы еще не знаете самого плохого.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ, ОКОЛО ПОЛУНОЧИ

В прежние времена Институт Франции был одним из главных национальных сокровищ. С ночной подсветкой, под развевающимся трехцветным знаменем, он олицетворял высочайшее духовное предназначение французской культуры. Возможно, таким он снова станет однажды, если фон Хольтиц не взорвет его, к чертовой матери.

Война уравняла Институт с другими парижскими зданиями. Не горела подсветка, не сиял лазурный купол над пышными крыльями дворца, выходящего окнами на набережную Конти, Сену, оконечность острова Сите и Лувр, что стоит за рекой, в Шестом округе. Бэзилу пришлось хорошенько напрячь зрение, да и то он не разглядел бы даже контуров, если бы где-то вдали не шарил по небу прожектор немецкой зенитной батареи.

Хвала Всевышнему, немцы не покрасили дворец в серый цвет солдатской шинели, и его белокаменные стены слегка отсвечивали в темноте; по крайней мере, они контрастировали с окружающими сооружениями. Моросил дождь, поблескивала брусчатка мостовой, ландшафт смахивал на киношную декорацию, но Бэзил этого не замечал. От подобных наблюдений нет практической пользы, да и настроение было весьма далеким от романтического.

А вот что он замечал, так это архитектурные метафоры и аллюзии, великолепие фасадных колонн, выверенные пересечения линий, строгую симметрию подступов к широкому крыльцу главного входа, откуда вели коридоры к многочисленным отделам Института, размещенным в его крыльях. Весь комплекс зданий олицетворял собой характер французов, с его сложностью и противоречивостью, с его высокомерием, бравадой и эгоизмом, с его je ne sais quoi[67], с его изворотливостью, и предприимчивостью, и склонностью к изменам, и полным отсутствием совести, и вечной, непоколебимой уверенностью в собственной правоте.

На инструктаже Бэзил узнал, что его цель, Библиотека Мазарини, находится в восточном крыле, внутри огромного мраморного строения, в нескольких сотнях метров от главного входа. Туда-то он и направился украдкой. Сена плескалась в своих каменных берегах, по набережной Конти сновали таксомоторы и велотакси, в небе скрещивались прожекторные лучи. Скоро полночь, комендантский час. Надо успеть.

Библиотечное крыло тоже было роскошным, хоть и без колонн, и походило на французский загородный дворец, с мощенным брусчаткой двором, когда-то принимавшим конные экипажи, а ныне служившим обычной автостоянкой. От непрошеных гостей достояние бывшей Французской республики оберегали высоченные дубовые двери. Запертые, как ворота осажденной крепости, они должны были открыться утром, и Бэзил надеялся как-нибудь проникнуть внутрь.

Как-нибудь – это как?

Будь у него поддержка Сопротивления, он бы устроил отвлекающий трюк: охрана разбирается внизу с дебоширами, а он незамеченным поднимается на верхние этажи. Но такой вариант, конечно же, не годится. Не бывает подпольных цепочек без слабых звеньев: кто-нибудь шепнет по секрету дружку – и все, секрета уж нет. Сопротивление может подвести тебя к накрытому столу, но как бы не пришлось вместо аперитива глотать стрихнин.

Есть и другой способ, куда менее опасный: связаться с французским преступным миром и нанять профессионального вора, чтобы тот проник в нужное помещение сверху, или снизу, или через черный ход и стащил рукопись, а на следующий день вернул ее на место. Но это заняло бы время, которого было в обрез.

Сколько ни ломал голову Бэзил, он всякий раз возвращался к плану, выстроенному в самом начале, хрупкому, как яйцо Фаберже, и грозящему рухнуть в любой момент, стоит его исполнителю вызвать хоть малейшее подозрение.

А тут еще немцы подняты по тревоге и готовы к любым сюрпризам. Военные и полицейские только и ждут сигнала, чтобы мигом заполнить улицы. Нужны выдержка и артистизм, а главное – надежные документы.

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ (Окончание)

– Так вы согласны? – спросил сэр Колин. – Зная все обстоятельства, готовы ли взяться за эту задачу?

– Сэр, вы каждый день посылаете людей на смерть, обходясь без подобных церемоний. Глазом не моргнув, бросаете в мясорубку батальоны. Наши серые корабли превращаются в братские могилы на океанском дне. Война есть война. В небе кувыркаются пылающие самолеты, но никто не обронит ни единой слезы. Как говорится, каждый должен внести свою лепту. С чего вдруг такая щепетильность? Зачем описывать все рифы и мели, внушать сомнения в выполнимости миссии, доказывать, что шансы на успех страшно низки? Это очень важный вопрос, и мне нужен ответ. Иначе от чувства обреченности не избавиться. Если я должен погибнуть – что ж, быть по сему, но не хотелось бы таскать камень на душе.

– Да, вы правы.

– Или это секрет, не подлежащий разглашению?

– Я его разглашу. И тянуть с этим не буду, мы же не хотим умереть от голода или абстинентного синдрома.

– Слушаю вас с превеликим интересом.

– Один из присутствующих здесь джентльменов обладает огромным влиянием, к нему прислушивается сам премьер-министр. И этот джентльмен настоял на весьма нестандартном подходе к решению вопроса. Вы будете проинструктированы самым подробным образом и получите информацию чрезвычайно секретного свойства.

– Генерал Колин имеет в виду меня, – объяснил профессор. – Благодаря успехам в шифровальном деле я совершенно неожиданно приобрел изрядный политический вес. И получил зеленый свет – благодаря мистеру Черчиллю, который мне симпатизирует. Вот почему я, скромный профессор из Манчестера – даже не из Оксфорда или Кембриджа, – сижу за одним столом с выдающимися полководцами.

– Профессор, у вас что, нравственная проблема? Хотите получить прощение, пока я еще жив? Не вижу в этом смысла. Я обязан жизнью Господу, и Он заберет ее, когда сочтет нужным. До сих пор почему-то не счел, хотя поводов было предостаточно. Наверное, я Ему осточертел и Он не желает видеть меня рядом. А может, не склонен переоценивать мое легендарное хладнокровие и изворотливость. Может, Он прекрасно знает: никакой я не храбрец, у меня мерзкий характер, с отцом я обошелся по-скотски и буду об этом жалеть до конца своих дней. Профессор, вы спасаете миллионы жизней, ваша совесть чиста. И не от вас зависит, умру я или нет. Только от Бога.

– Хорошо сказано, капитан Сент-Флориан. Слова, достойные героя, – а в том, что вы герой, я никогда не сомневался. Но вы неверно меня поняли. Речь идет совсем о другом камне, куда более тяжелом. Я вынужден взвалить его на вашу душу и тем самым облегчить свою собственную, чтобы ее стенания не отвлекали меня. И когда придет время – конечно, если оно придет, – я бы выполнил свою часть работы.

– Нельзя ли как-нибудь попонятней?

– Видите ли, все считают меня гением. А на самом деле я – обыкновенный человек с человеческими слабостями, которым нет числа. И я очень боюсь одного из вероятных финалов нашего предприятия. Считаю, вы должны узнать об этом финале, прежде чем возьметесь за гуж.

– Продолжайте.

– Предположим, вам удастся выполнить задание – ценой неимоверных физических и психических усилий, ценой крови и нравственных страданий. Предположим, не обойдется без жертв: погибнет пилот или боец Сопротивления или прохожего убьет шальная пуля. На войне это в порядке вещей.

– Верно.

– Предположим, вы все же вернетесь победителем и усядетесь передо мной, изнуренный, израненный, опаленный, и вручите мне плоды вашего труда и риска… а я не смогу расшифровать ни черта!

– Сэр, но…

– Эти выдающиеся полководцы почему-то возомнили, что для меня такая задача – пустяк. Повесьте на человека ярлык «гений» – и он избавит вас от проблем. Но как я могу гарантировать, что текст на добытых вами страницах окажется достаточно близким к тексту оригинала и что мы получим желаемый ответ?

– Профессор Тьюринг, мы обсуждали это тысячу раз, – вмешался генерал. – Верим, что вы справитесь. Ваши колебания вполне естественны, они объясняются нервической натурой и, так сказать, волнением актера перед выходом на сцену. Только и всего. Различия не могут быть значительными. «Машина Тьюринга» либо одна из штуковин, которые вы называете «бомбе», быстро откинет ошибочные варианты и сообщит нам то, что мы хотим узнать.

– Я просто счастлив, что люди, ни бельмеса не смыслящие в моем ремесле, демонстрируют такую непробиваемую уверенность. Но вам, капитан Сент-Флориан, следует знать правду. Все ваши труды могут пойти прахом. Нельзя исключать, что даже великий Тьюринг окажется бессилен. На этот случай я смиренно прошу вас о прощении.

– Вздор, – буркнул Бэзил. – Если самый умный человек в Англии может не справиться с шифром, это вовсе не означает, что нужно отказаться от попытки. Профессор, выбросьте все сомнения из головы. Я просто выйду на поле и добросовестно отыграю иннинг, а потом вы сделаете свой ход. Где наша не пропадала… Джентльмены, долго нам тут задницы отсиживать? Такое впечатление, будто моя служила подушечкой для иголок еще королеве Виктории.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Разумеется, в нормальной ситуации Бэзил вышел бы из дому в костюме, пошитом на заказ в ателье «Дэвис и сын», в доме номер пятнадцать на Джермин-стрит. Что-либо иное было просто немыслимо. Стид-Эспелл, его портной (для клиентов – Стиди), учился у самого Фредерика Схольте, гениального кутюрье, обслуживавшего герцога Виндзорского, – а значит, был мастером английского кроя. Его костюмы даже пугали своей безупречностью, они не просто мялись, но приобретали под воздействием силы тяжести удивительные формы, представали в новых обличьях; солнечный отблеск на ткани перетекал в темноту через серые спорные территории, наподобие Судет. Бэзил никогда не держал в гардеробе меньше трех чудовищно дорогих пиджаков. Стид-Эспелл не обзаводился новыми клиентами, хотя список желающих был велик; джентльмены надеялись на ускоренное продвижение в очереди по причине войны, но этого пока не происходило. Бэзил выслушивал их сетования с сухой ухмылкой и удалялся, произнеся искренние слова утешения: бог в твиде, нет, берите выше – бог твида.

Однако нынешний наряд вовсе не располагал к подобному высокомерию. Как ни уверял месье в магазине подержанной одежды, что это костюм наивысшего качества, Бэзил сразу распознал худой крой – да и что хорошего можно сшить из дрянной ткани? Не всякая шерсть годится для костюма, что бы там ни воображали провинциальные портняжки. Отсюда и перекосы, и неразглаживающиеся складки, и треснувшая пуговица. Мешковатые брюки сползают, пиджак душит на манер корсета, а если не застегнуть, болтается, будто ты обмотался парой-тройкой синих в полоску флагов и они только и ждут возможности потрепыхаться на ветру. В таком виде даже в свой клуб не сунешься – вытолкают взашей.

А ведь нынче утром следует выглядеть респектабельно! Предстоит серьезная работа – взорвать что-нибудь большое, обязательно с немцами внутри.

– А я тебе говорю – надо действовать жестче, – возражал гауптштурмфюрер СС Отто Бох. – Больно уж легкомысленно относится к нам эта парижская сволочь. В Польше мы приняли нужные законы, правим железной рукой, поэтому инциденты вскоре сошли на нет. Поляки уже давно поняли, к чему приводит неповиновение, и никто не хочет сплясать польку на веревке посреди площади.

– У них там нехватка продовольствия, а с голодухи не очень-то посопротивляешься, – возразил Махт. – И мы не в Польше, здесь у нас совсем другие задачи. Вам нужен общественный порядок, добровольное подчинение народа, и удачное окончание поисков, по-вашему, должно послужить именно этим целям. Моя же роль куда скромнее: я всего лишь хочу поймать британского агента. Он сейчас почти что в спячке; нужно разбудить его и выманить из берлоги, чтобы обнаружить. Для его поимки нужна система, тут облавой со стрельбой не отделаться. Герр гауптштурмфюрер, поверьте: если вы поднимете суматоху, толку не будет. Прошу положиться на меня. Мне нередко случалось охотиться на человека, и, как правило, все выходило удачно.

Бох, конечно же, заупрямился. В отличие от Махта, он не был профессиональным сыщиком, до войны торговал пылесосами и отнюдь не преуспевал.

– У нас повсюду расставлены наблюдатели, – продолжал Махт. – Есть фото месье Пьенса, отретушированное согласно словесному портрету человека, с которым ехал в поезде этот болван Шолль. Оно здорово облегчит задачу нашим людям. Погода отменная, солнышко светит, постовым не нужно прятаться от дождя под навесами и карнизами, а патрульным машинам – расплескивать лужи и скрипеть дворниками. К тому же, когда окна не забрызганы, видно лучше. Мы тут с первых дней подкармливаем стукачей, и все они уже подняты на ноги. Система надежная, она обязательно даст результат. Возможно, уже сегодня.

Махт и Бох сидели за столом в банкетном зале гостиницы «Ле Дюваль» в окружении отдыхающих между дежурствами агентов. К густой вони раздавленных сигаретных и сигарных окурков и выбитого из трубок табака примешивались запахи остывшего кофе и немытых тел. Но охота на человека не обходится без подобных неудобств, о чем Махт прекрасно знал, а Бох – нет.

Все меры приняты, осталось лишь дождаться, когда засветится противник. И не упустить шанса.

– Гауптман Махт? – Это подошел Абель.

– Что?

– Парижский штаб. Вас приглашают на совещание к фон Хольтицу, прислали машину.

– А, черт! – выругался Махт.

Но он ждал этого вызова. Дело касается большой политики, крупные шишки обеспокоены, желают прикрыть себе задницу. Ну почему никто в мире не следует простому и разумному принципу: не тратить уйму сил на бюрократическую показуху, а терпеливо ждать событий?

– Я поеду, – заявил Бох, никогда не упускавший возможности покрутиться перед начальством.

– Герр гауптштурмфюрер, там ждут гауптмана Махта.

– Черт!.. – снова буркнул Махт, пытаясь вспомнить, где он оставил свой плащ.

В квартале от гостиницы «Ле Дюваль» Бэзил обнаружил то, что искал: «ситроен-траксьон-аван» черного цвета, с торчащей из окна длинной антенной. Машина с рацией – такие расставлены равномерно по всему Шестому округу, чтобы наблюдатели могли быстро оповестить штаб и вызвать подмогу.

По счастью, рядом оказалось кафе. Бэзил расположился за столиком и попросил кофе. Новый немецкий филер регулярно семенил к проверяющим и сообщал о том, что не заметил ничего подозрительного.

Отличная организация. Каждые полчаса подъезжает машина, дежурные сменяются через два часа. Отстоявший свое идет патрулировать – это для него и отдых, и разминка. Двойная выгода: руководитель в обычном порядке получает информацию от подчиненных, а у топтунов, чередующих стояние с хождением, не замыливается глаз. Через каждые четыре часа пара контролеров покидает автомобиль и быстро обходит расставленных на перекрестках коллег. При такой системе информация передается бесперебойно, люди не слишком устают, и все это не в ущерб качеству наблюдения. Тому, кто руководит операцией, явно не в новинку ловить людей.

Бэзил заметил кое-что еще. При встрече полицейские рассматривали, передавали друг другу, обсуждали какой-то листок. Конечно, немцы не могли раздобыть снимок Бэзила – значит это рисунок. Но все равно плохо. Рисунок или отретушированный фотоснимок циркулирует по округу, все больше наблюдателей узнают приметы разыскиваемого, все меньше у него шансов остаться незамеченным. До вечера лицо британского агента не успеет прочно запечатлеться в голове у полицейских, но к утру все, кому положено, хорошенько запомнят его. Выходит, нужно выполнить задуманное как можно скорее. Уже сегодня.

Наконец Бэзил решил, что достаточно хорошо изучил систему наблюдения. Дождавшись получасового интервала между приездами контролеров, он вышел из кафе. Было почти три часа дня. Солнечно, хоть и прохладно; небо голубое; куда ни глянь, везде такие знакомые черты старинного города.

Он шагал по бульвару Сен-Жермен. Обыватели и приезжие, разглядывающие витрины или жующие круассаны, бесконечный парад автомобилей, велосипедистов и велорикш – великий Париж жил своей привычной жизнью, и в ней чувствовался ритм, слышалась музыка. Оккупация? Масштабная полицейская операция? Городу это нисколько не мешало.

Бэзил свернул в переулок, чтобы забрать припрятанную там загодя, еще в темноте, винную бутылку с керосином. Керосин нашелся в гараже, десятилитровый бидон. Добавив пятнадцатисантиметровую полоску ткани, Бэзил получил зажигательную мину конструкции УСО. Правда, испытывать такую штуку ему еще не приходилось. Обычно он применял взрывчатку «808», но где ее тут найдешь? Неизвестно, сколько лет этому керосину, но должно сработать.

Бэзил укутал бутылку в газету, перевернул, давая намокнуть фитилю, и тронулся в обратный путь.

Теперь – самая деликатная часть. Она удастся, если немцы будут не слишком осторожны, а французы – не слишком наблюдательны. Собственно, весь расчет построен на том, что прохожие не обратят внимания на Бэзила, а если и обратят, то никак не воспрепятствуют ему. Парижане – люди гордые.

По счастью, «ситроен» стоял особняком: и спереди и сзади – свободное пространство.

Бэзил выяснил, что один немец, откинувшись на спинку сиденья, потягивается, чтобы не уснуть, а другой говорит в телефонную трубку рации, занимающей узкое заднее сиденье. Смотреть пришлось краем глаза, избегая визуального контакта со скучающим экипажем, – немцы могли ощутить давление взгляда. У человека с натурой хищника имеется сверхъестественная чувствительность к любым признакам агрессивности.

Бэзил направился к приземистому седану по косой линии, не отражаясь в зеркале заднего вида. Таких «ситроенов» в Париже было полным-полно, а ведь еще в 1935-м эта модель считалась элитной. Бензобак у машины располагался сзади, что упрощало задачу.

Приблизившись, Бэзил опустился на корточки, сунул бутылку под колесо, сдернул обертку, чиркнул зажигалкой, поджег тряпку. На все про все ушла секунда, и он как ни в чем не бывало двинулся дальше.

Вместо взрыва раздался мощный всхлип, будто великан резко втянул воздух. Бутылка разлетелась вдребезги, из-под машины хлынуло пламя, оранжевое с черным. В следующий миг воспламенился бензин в баке, и опять без взрыва; зато вырос огненный столб метров этак на сто, заставив поблекнуть прекрасные старинные фасады и погнав круговые волны жара.

Немецкие оперативники не пострадали, если не считать уязвленного достоинства. Первобытная огнебоязнь, намертво закодированная в человеке, заставила их пулей вылететь из автомобиля. Один споткнулся и продолжил отчаянное бегство, двигаясь по-звериному, на четвереньках. Прохожие тоже перепугались и с воплями бросились врассыпную от гигантского костра.

Панический шум за спиной разрастался, но Бэзил не оглядывался, быстро шагая к перекрестку бульвара с улицей Де Валор.

Бох читал Абелю лекцию о пользе сурового обращения «с этими французскими профитролями», и тут в банкетный зал вбежал полицейский:

– Взорван наш радийный автомобиль! Это атака Сопротивления!

Присутствующие среагировали мгновенно. Трое ринулись в оружейную комнату, где хранились мощные автоматы MP-40. Абель подскочил к телефону – сообщить о случившемся коменданту Парижа и попросить о присылке солдат. Остальные доставали из кобуры вальтеры, парабеллумы и маузеры, расхватывали плащи, готовились выдвигаться на место происшествия.

Только Бох ничего не предпринимал. Он сидел, парализованный ужасом. Не будучи трусом, этот поклонник сурового обращения с оккупированным народом и агрессивных методов дознания полностью терялся в непредвиденных ситуациях. Как будто мозги вдруг вытекли, образовав под ногами парящую лужицу, и необходимо ждать, пока череп не заполнится заново.

В данном случае умственная деятельность возобновилась, когда Бох остался в помещении один. Он сорвался с кресла и устремился за более расторопными коллегами. Выскочил на улицу, полную бегущих парижан, и двинулся против живого потока, на каждом шагу получая грубые толчки и тычки, – эти люди даже не догадывались, кто идет им навстречу. Какой-то тяжеловес сбил его с ног, помог встать и помчался дальше. Спохватившись, что почти не продвигается вперед, гауптштурмфюрер достал парабеллум. «Заряжен ли?» – мелькнула запоздалая мысль.

– Пропустить! – закричал он на плохом французском, размахивая пистолетом так, будто это была волшебная палочка, способная рассеять толпу. – Немецкий офицер! Освободить дорогу!

Но «волшебная палочка» не помогла – уж слишком сильной была паника, охватившая французов. Пришлось с тротуара переместиться на проезжую часть; идти стало легче. Он добрался до бульвара Сен-Жермен, свернул направо – и обмер от ужаса. Перед ним полыхал радийный автомобиль номер пять. Оцепившие машину немцы в штатском угрожали автоматами зевакам, впрочем немногочисленным, поскольку проблемы оккупантов мало интересовали горожан. Полицейским пришлось остановить оживленный транспортный поток, оказав самим себе медвежью услугу, – сирена слышалась, но было понятно, что пожарные застанут лишь черный дымящийся остов.

Двое в штатском – Эстерлиц из СС и абверовец – сидели на бордюрном камне и крайне вяло реагировали на вопросы Абеля. Бох подбежал к ним.

– Докладывайте, – буркнул он, но никто и ухом не повел. – Докладывайте! – повысил он голос до рева.

К нему повернулся только Абель:

– Пытаюсь узнать у парней приметы, хотя и так известно, кого мы ищем.

– Надо сейчас же взять заложников! И казнить, если не получим информацию!

– Герр гауптштурмфюрер, он где-то здесь. Нужно лишь расставить повсюду людей, снабдив их достоверным портретом разыскиваемого.

– Эстерлиц, что ты видел?

Тот поднял на начальство невидящий взгляд. Рассудок эсэсовца – мгновение назад побывавшего на волосок от смерти, потрясенного, оглушенного, опаленного – пребывал в полнейшем расстройстве. Отвечать пришлось абверовцу:

– Я уже сказал лейтенанту: все случилось слишком быстро. За долю секунды до взрыва я успел заметить идущего в северном направлении по Сен-Жермену человека. Синий костюм в полоску на нем сидел неважно, что странно для города, где все помешаны на моде. И тут ву-у-ушш! – и позади нас стена пламени.

– Мерзавцы! – процедил Бох. – Совсем обнаглели! Среди бела дня пытались убить…

– Герр гауптштурмфюрер, – перебил Абель, – при всем моем уважении, вынужден возразить. Это не террористический акт. Если бы англичанин хотел прикончить наших людей, он бы бросил в открытое окно бутылку с коктейлем Молотова. Облитые горящим бензином, они бы не спаслись. А поскольку был подожжен бензобак, им удалось выскочить. У шпиона была совсем другая задача, это же очевидно.

Бох с негодованием вытаращился на Абеля: как смеет лейтенантишка перечить ему, да еще в присутствии подчиненных?! В СС такое просто немыслимо! Но гауптштурмфюрер быстро обуздал свой гнев. Что проку распекать мелкую полицейскую сошку?

– К чему ты клонишь?

– Это отвлекающий удар. Шпиону нужно, чтобы мы сосредоточились на совершенно бессмысленном событии и не помешали ему выполнить главную задачу.

– Что?.. Как?.. – запинаясь, проговорил Бох.

– Разрешите мне закончить опрос свидетелей и разослать описание подозреваемого всем экипажам заодно с приказом оставаться на местах. Наши люди топчутся здесь и ждут, когда машина сгорит дотла, а драгоценное время уходит.

– Действуй! Приступай немедленно! – вскричал Бох с таким пылом, будто это в его голове родилась спасительная идея.

До Библиотеки Мазарини Бэзил добрался за десять минут. Вдали все еще взревывали пожарные сирены. Шестому округу обеспечена пара часов суматохи, что не самым благотворным образом скажется на оперативности немцев. Времени мало, но должно хватить.

Бэзил пересек мощенный брусчаткой двор и приблизился к двери, охраняемой двумя французами в полицейской форме.

– Только официальные лица, месье. Распоряжение немцев.

Бэзил предъявил документы и произнес ледяным тоном:

– Я пришел не для того, чтобы поболтать с вами на солнышке, господа ажаны. У меня государственное дело.

– Хорошо, месье, проходите.

Он вошел в огромное святилище. Библиотека состояла из множества длинных галерей, разделенных на два яруса балконами, опирающимися на колонны. Четыре стены были сплошь заставлены книгами. Издали стеллажи выглядели высоченными, под потолок, вблизи же оказались не намного выше обычного книжного шкафа. Книги, похоже, поглощали все внешние звуки: женщина, сидевшая посреди галереи за столом, до последней секунды не реагировала на приближающиеся шаги Бэзила.

Однако его документы мгновенно пробудили в ней и внимательность, и вежливость.

– Я по очень важному делу. Мне необходимо срочно встретиться с le directeur[68].

Женщина вышла, вскоре вернулась и предложила следовать за ней – до лифта, где увечный, сутулый, увешанный медалями ветеран Великой мировой войны раскрыл перед ними дверь похожей на клетку кабины. Механизм переместил их на два этажа выше. Пройдя по нескольким коридорам между стеллажами, они добрались до нужной двери.

Женщина постучала и вошла, Бэзил последовал за ней. Он увидел застывшего в нервном ожидании пожилого француза, с козлиной бородкой, в чем-то вроде фрака.

– Я Клод де Марк, директор, – сказал старик по-французски. – Чем могу помочь?

– По-немецки говорите?

– Да, но на родном языке говорю свободнее.

– Ладно, давайте по-французски.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Бэзил расположился в кресле.

– Итак?..

– Для начала прошу оценить мою вежливость. Я мог бы явиться сюда в сопровождении взвода солдат. Мы бы перерыли ваше заведение от подвала до чердака, изучили бы личные дела всех сотрудников, задали бы уйму неприятных вопросов, на каждом шагу расшвыривая книги. Это обычная немецкая практика, дающая быстрый результат. Возможно, вы укрываете евреев – обычное дело для вашего брата, жеманного французского интеллектуала. Я бы не позавидовал ни этим евреям, ни тем, кто их прячет. Вы меня хорошо понимаете?

– Да, месье. Но я…

– Вместо этого я пришел один. Поскольку мы оба служим книгам, взаимное доверие и уважение будут более уместными. Я профессор, преподавал литературу в Лейпциге. Надеюсь вернуться туда после войны. Я почитаю библиотеку – и вашу, и любую другую – как святилище. Библиотека – это купель цивилизации. Вы согласны со мной?

– Согласен…

– А следовательно, одна из моих задач – позаботиться о неприкосновенности, о полной сохранности вашей библиотеки. Не извольте в этом сомневаться.

– Я очень рад…

– Раз так, продолжим. Я представляю крайне важное научное учреждение Третьего рейха. Нас интересуют редкие книги определенного рода. Начальство поручило мне составить каталог таких книг, хранящихся в главных европейских библиотеках. Рассчитываю на ваше содействие.

– О каких именно книгах вы говорите?

– А вот это вопрос деликатный. Могу я рассчитывать на ваше благоразумие?

– Разумеется.

– Нас интересуют произведения, в которых рассматриваются эротические отношения между людьми. И этот интерес не ограничивается отношениями между мужчиной и женщиной, он касается и других вариантов. Мое начальство упоминало имена де Сада и Овидия. Но уверен, эту тему исследовали и другие авторы. Художественный аспект не менее важен, чем научный. В описаниях такого рода литераторы минувших эпох проявляли больше смелости. Имеются ли у вас фотографии картин, скульптур, фресок?

– Месье, у нас приличное заведе…

– При чем тут приличия? Это сугубо научное исследование, а для науки не существует запретных тем. Мы взялись за изучение человеческой сексуальности, и вам ли не знать, что для профессионалов прямая дорога к цели – всегда самая короткая. Поставить евгенику на службу рейху, усовершенствовать лучшие умы – вот наша цель! Несомненно, ключ к успеху кроется в сексуальном поведении. Грядущее должно принадлежать нам! И мы, прокладывая путь в него, бесстрашно раскрываем тайны природы.

– Но у нас нет скабрезных материалов…

– Вам известны такие немецкие качества, как дотошность, кропотливость, упорство? Почему же вы решили, что я удовлетворюсь вашими уверениями?

– В таком случае предлагаю вам…

– Отлично. Именно это мне и нужно. Час в хранилище редких книг, ни минутой больше. Прошу не тревожить меня в течение этого часа. Если угодно, я надену белые перчатки. Я должен в спокойной обстановке провести определенные изыскания и сообщить начальству, что либо интересующих нас материалов здесь нет, как вы утверждаете, либо они есть, такие-то и такие-то. Вам понятно?

– Признаться, среди наших сокровищ есть первое издание «Жюстины» де Сада. Тысяча семьсот девяносто первый год.

– Книги расставлены по годам?

– Разумеется.

– Если так, начну с «Жюстины».

– Но я вас умоляю…

– Успокойтесь, я ничего не перепутаю, только посмотрю и верну на место. А пока я работаю, составьте документ о том, что вы оказали мне всемерное содействие. Я его подпишу, и, поверьте, он вас избавит от многих неприятностей.

– Вы очень добры, месье.

И вот наконец Бэзил остался наедине с преподобным Макберни.

«Ох, и долгий же путь я проделал ради встречи с тобой, скотина шотландская! Ну-ка, давай посмотрим, что за секреты ты прячешь в загашнике».

Рукопись Макберни, на листах формата тринадцать на шестнадцать дюймов, хранилась в украшенной лентами ветхой папке, на которой вычурным почерком был выведено: «Путь к Иисусу». Бэзил обнаружил ее почти сразу, в секции с пометкой «1789». Он аккуратно перенес находку на стол, где она явила взору свои сокровища. Исписанные круглым почерком служителя Господа страницы изобиловали завитками и петлями. Коричневые чернила успели поблекнуть, но письмена, выведенные по каллиграфической моде восемнадцатого века, читались легко, свидетельствуя об умелости и ловкости своего создателя, у которого каждая буква становилась самостоятельной композицией; более того, он наклонял перо, утолщая или утончая штрихи, выстраивая из них живописные каскады. Восхищали даже знаки пунктуации, безошибочно расставленные запятые и (более многочисленные) полуточия: все точки сделаны с одинаковым нажимом, изгиб и длина запятых неизменны. Истовой любовью к Всевышнему – вот чем дышали эти искусно выведенные строки. Все существительные начинаются с прописных; «S» и «F» так похожи, что их различит лишь почерковед; повсюду нулевая редукция с апострофами, словно автор хотел облегчить себе работу; там и сям «ye» вместо «the» – распространенная в ту эпоху замена. Не слова, а придворные франты в напудренных париках, пышных крахмальных воротниках, шелковых чулках и бальных туфлях, выписывающие пируэты на странице.

К восхищению, однако, примешивалось чувство гадливости. Сливочная глянцевая бумага была запятнана не то вином, не то чаем – или чем там еще утоляли жажду духовные особы в восемнадцатом столетии? Попадались кривые строчки и даже неряшливо исписанные страницы, будто временами на автора находило затмение – а может, пьяный угар, ведь Макберни, как известно, на склоне лет не сделался трезвенником.

Еще болезненнее выглядели рисунки. Как утверждала посвященная «Пути к Иисусу» статья в «Сокровищах Кембриджской библиотеки», преподобного временами охватывал иллюстраторский зуд. Нет-нет, он не рисовал вагины, голых мальчиков, блудниц, задравших юбки, или грешащих с коровами пейзан. Свою похоть Макберни выражал не столь откровенно. Но этот тип явно запал на Иисуса. Он никак не мог угомониться, разрисовав половину страниц. На нижнем поле – гирлянда крестов, справа и слева – косяки ангелов, вместо колонтитула – длань Господня, тянущаяся к руке Адама: неуклюжее повторение знаменитой римской фрески. Иногда появлялся сам дьявол, рогатый и двусмысленный, изображенный скупыми штрихами, без упора на коварство и зломыслие Люцифера. Поневоле заподозришь, что это последнее служение Господу было преподобному не в радость, а в тягость.

Памятуя о том, что здание библиотеки в любой момент может превратиться в смертельную западню, Бэзил приступил к делу. Снял с левой лодыжки «Ригу-Минокс», убедился, что люстра дает достаточно света. Лампа-вспышка не требовалась: технической службе удалось создать чрезвычайно чувствительную фотопленку шириной 21,5 миллиметра, но при съемке аппарат должен был некоторое время находиться в полной неподвижности. Фокусное расстояние объектива заранее установили на пятнадцать сантиметров – не нужно возиться с колесиками настройки. И вообще, надо просто верить, что заботливое начальство снабдило тебя лучшей в мире шпионской фотокамерой.

Сфотографировать предстояло семь страниц – вторую, пятую, шестую, девятую, десятую, тринадцатую и пятнадцатую. Шифровальщик заверил Бэзила, что именно на них можно найти ключевые слова, основанные на коде, который удалось добыть.

Бэзилу и впрямь пригодилась «Жюстина» де Сада заодно с первым изданием вольтеровской «Орлеанской девственницы» и роскошно иллюстрированным «Декамероном» Боккаччо – пять томов, Париж, 1757 год. Ах, литература, как же много от тебя пользы!

Сложенные в стопку, книги послужили подставкой для продолговатого «Минокса». Внизу Бэзил поместил манускрипт, раскрытый на нужной странице.

Щелк. Следующая. Щелк. Следующая. На все ушло считаные минуты – не слишком ли просто и легко? Что, если внизу ждет расстрельная команда и эсэсовцы посмеиваются, обсуждая, как ловко заманили в ловушку наивного врага?

Но нет – когда Бэзил аккуратно вернул на свои места литературные памятники, прилепил к ноге фотоаппарат и прошел в фойе, там не было солдат. Один лишь изнервничавшийся Клод де Марк дожидался его с затравленной улыбкой жертвы беззакония и произвола.

– Monsieur le directeur[69], я закончил. Извольте убедиться: все там же, где было час назад. Ничто не перепутано, ничто не пропало. Проверьте, я не обижусь.

Директор спустился в подвал и через несколько минут вернулся.

– Полный порядок, – сказал он.

– Я взял на заметку де Сада. Кроме него, пожалуй, ничего интересного для наших исследований здесь нет. Впрочем, наверняка это издание – не такая уж и редкость, и можно найти экземпляр, если знать, где искать.

– Могу порекомендовать одного букиниста, – предложил le directeur. – Он как раз специализируется… э-э-э… на интересующей вас теме.

– Пока не нужно, но в будущем – как знать.

– Моя секретарша приготовила документ – на немецком и на французском.

Бэзил убедился, что написано в точности так, как он сформулировал, и оставил на бумаге пышную фальшивую подпись.

– Теперь вы знаете, месье, что сотрудничество с нами – дело легкое и выгодное. Надеюсь, благодаря вам об этом узнают и ваши соотечественники.

К четырем часам дня Махт вернулся в штаб. Последние три квартала он был вынужден пройти пешком – транспорт стал намертво. Но в банкетном зале гостиницы восстановился относительный порядок.

– Теперь нам известно, что на нем костюм в полоску, – доложил Абель. – Я вернул на посты всех наблюдателей, велел им удвоить бдительность. Вокруг пробки расставил машины – в случае обнаружения агента наши люди быстро доберутся до места.

– Отлично, отлично, – похвалил Махт. – А что этот кретин?

Конечно же он имел в виду Боха.

– Хотел взять заложников и ежечасно расстреливать по одному. Я его убедил, что это не слишком разумно, – парень явно действует на свой страх и риск, к любому социальному давлению он невосприимчив. Сейчас Черный Голубь названивает по прямой линии в парижский штаб СС: наверняка хвалится своей великолепной работой. Люди-то у него нормальные, только сам он – клоун. Причем опасный. Может в Россию всех нас загнать. В смысле – всех вас, хе-хе. Кроме меня.

– Вальтер, что я слышу? А как же офицерская честь? Нет-нет, она не позволит тебе расстаться с нами.

– Хочешь пари, Диди?

– Я с тобой согласен: это отвлекающий трюк. Тот, кого мы ищем, обтяпывает свои делишки где-то поблизости. Считаю также, что он сюда прибыл не с целью убийства, диверсии, кражи или чего-нибудь зрелищного. По правде говоря, я понятия не имею, что у него за цель. Думаю, нужно удвоить количество наших людей на всех вокзалах – в ближайшие часы шансы поймать его максимальны.

– Займусь, – кивнул Абель.

Тут появился Бох, поманил Махта, и они вышли в коридор, чтобы поговорить с глазу на глаз.

– Герр гауптман, хочу вас предупредить со всей откровенностью: агент должен быть обезврежен во что бы то ни стало. Я уже доложил наверх, что моими советами вы пренебрегаете, предпочитая выполнять служебные обязанности в более удобном для вас темпе. Штаб СС недоволен. Рейхсфюрер Гиммлер лично заинтересовался ходом операции. Если не обеспечите желаемый результат, вся контрразведывательная деятельность в Париже перейдет в ведение СС, а ваша дальнейшая служба, возможно, будет проходить в обстановке менее комфортной и уж точно более героической. Все это я говорю с единственной целью: прояснить для вас ситуацию. Ни в коем случае не сочтите мои слова угрозой, герр гауптман.

– Благодарю за свежие новости, герр гауптштурмфюрер. Я приму их к сведению и…

Тут в коридор выскочил Абель. На его лице, обычно расслабленно-равнодушном, была написана тревога.

– Герр гауптман, простите, что вмешиваюсь: у нас кое-что интересное.

– Что?

– У унтершарфюрера Ганца есть среди местных информаторов полицейский из охраны Библиотеки Мазарини. Это на набережной де Конти, рукой подать отсюда.

– Да, большой комплекс с видом на реку. С куполом… Нет, с куполом, кажется, главное здание, Институт Франции.

– Вы правы, герр гауптманн. Так вот, этот информатор сообщил, что около трех часов, меньше чем через двадцать минут после взрыва…

– Судя по тому, что я слышал, здесь больше подходит слово «пожар», – перебил Махт.

– Да, капитан. Так вот, в библиотеку пришел какой-то высокопоставленный немец и настоял на встрече с директором. Потребовал доступа в хранилище редких книг. И теперь персонал вовсю обсуждает этот визит, очень уж властно вел себя посетитель – такой уверенный, лощеный, харизматичный.

– Он что-нибудь украл?

– Нет, но провел в подвале целый час без свидетелей. Как-то странно это выглядит. И время сходится, и приметы совпадают, но что могло понадобиться британской разведке…

– Едем туда – сейчас же, – решил Махт.

Жизнь monsieur le directeur не изобиловала потрясениями – и вот теперь уже второе за день. К нему в кабинет ввалились трое блюстителей немецкого порядка, явно не расположенные шутить.

– Будьте любезны, объясните, с какой целью вас посетил этот человек.

– Капитан Махт, это крайне деликатный вопрос. У меня сложилось впечатление, что этот визит подразумевает сохранение тайны. И боюсь, что не оправдаю оказанного мне доверия, если…

– Monsieur le directeur, – сухо проговорил Махт, – поверьте, я высоко ценю вашу благонамеренность. Но тем не менее требую ответа. Есть основания считать, что посетитель – не тот, за кого себя выдает.

– Документы у него в полном порядке, – возразил директор. – Я тщательно проверил. Меня не так-то легко обмануть.

– А я вас ни в чем не обвиняю, – сказал Махт. – Всего лишь хочу услышать подробности.

До крайности смущенный и растерянный le directeur выложил все без утайки.

– Пошлые картинки, стало быть, – подвел итог Махт. – Так вы утверждаете, что сюда явился немецкий чиновник и потребовал допуска в подвал, сказав, что ему нужны антикварные книги с пошлыми картинками, пошлыми рассказами, пошлыми шутками, пошлыми лимериками… и тому подобным?

– Как я уже сказал, именно так он объяснил причину своего визита.

Двое невзрачных мужчин переглянулись. Третий, явно не из полиции, пялился на директора и молчал. Да и зачем ему говорить, если даже стекла пенсне не мешают его поросячьим глазкам обжигать ненавистью и презрением?

– Считаете, я лгу? – спросил le directeur. – Придумал совершенно нелепую историю? Но какой смысл?

– Послушайте, как мы сейчас поступим, – заговорил третий офицер, пухлый, с напомаженными редкими волосами и голой макушкой, со щеточкой усов, явно скопированной у Гиммлера или Гитлера. – Выведем отсюда на улицу десяток работников. Если ваши ответы нас не удовлетворят, одного расстреляем. Потом снова спросим…

– Ради бога! – взмолился француз. – Я не привык к такому обращению! Поверьте, я рассказал все без утайки. У меня сейчас разорвется сердце! Я никогда не лгу, это не в моей натуре!

– Опишите внешность, – велел Махт. – Как можно подробнее. Уж постарайтесь.

– За сорок, хорошо сложен… Но вот костюм… Признаться, мне это показалось очень странным – такой дрянной костюм на таком статном, уверенном месье, несомненно из высшего общества… Волосы светлые с рыжеватым оттенком, глаза синие, довольно изящный подбородок… И вообще, видный мужчина, знающий себе цену…

– Взгляните, пожалуйста, – вручил директору фотографию наименее грозный немец.

– Э-э-э… Нет, определенно не он. Хотя довольно похож. Лицо тоже квадратное. Взгляд не такой властный, как у посетителя, да и осанка проигрывает… Хотя костюм сидит на нем куда лучше…

Махт откинулся на спинку кресла. Итак, здесь побывал вражеский агент. За каким чертом он явился, спрашивается? Что могло так заинтересовать англичан в Библиотеке Мазарини? Зачем они прислали сюда своего человека? Эта миссия – чистой воды самоубийство, один ошибочный шаг – и провал… Похоже, ими движет отчаянная необходимость.

– И как он представился? – спросил Абель.

– Сказал, что его зовут… Позвольте, но вот же подписанная им справка. Фамилия та же, что и в паспорте, я очень внимательно сверил. Сим удостоверяется, что я оказал всемерное содействие… Сопротивляться рейху бессмысленно, я отдаю себе в этом отчет… – Директор выдвинул ящик стола, дрожащими пальцами извлек лист бумаги с машинописным текстом и рукописной строчкой под ним. – Надо было сразу вам показать. Не судите строго, ведь я в крайней растерянности, нечасто случается принимать сразу троих полицейских…

Офицеры уже не слушали его лепета. Все трое склонились над листом, рассматривая подпись: «Отто Бох, гауптштурмфюрер СС, Главное управление кадров СС, Париж, улица Мадлен».

ДЕНЬ ПЯТЫЙ (Продолжение)

От вокзала Монпарнас ровно в пять минут шестого отходил поезд. Гауптштурмфюреру Боху достаточно было два-три раза предъявить удостоверение – Париж, улица Мадлен, 13, штаб-квартира гестапо. Никто из железнодорожных клерков в форме вермахта, проверяющих поезда, не рискнул подвергать сомнению этот элитный статус. Вошедший в образ Бэзил благополучно приобрел билет, миновал контрольно-пропускные пункты и выдержал беглый осмотр у входа в вагон первого класса.

Состав тронулся, миновал сортировочную станцию, рельсы которой едва угадывались в вечернем сумраке, после чего набрал скорость. Промелькнули вагончики детской железной дороги.

Никем не тревожимый Бэзил сидел и слушал болтовню соседей и перестук колес. Офицеры возвращались – после разгульной ночи – на службу, которая, в сущности, свелась к ожиданию высадки союзников и окончательного разгрома германской армии. Погрустневшие немцы старались насладиться последними часами беззаботного отдыха. Кому-то грезилась славная смерть во имя родины; кто-то вспоминал шлюх, в чьих объятиях так замечательно провел время; кто-то размышлял, как бы так сдаться в плен американцам, чтобы не поставили к стенке, – надо остерегаться стукачей, ведь неизвестно, на чей стол ложатся их доносы.

Похоже, большинство соседей по вагону заподозрили в Бэзиле переодетого офицера СС, а кому охота иметь проблемы с этой организацией? Неосторожное слово, неправильно понятая шутка, чересчур откровенный комментарий на тему политики – и сбывается твой самый дурной сон, ты стоишь у 88-миллиметрового противотанкового орудия, а впереди – проклятые большевики со своими тридцатьчетверками. Уж лучше попытать счастья с американцами и британцами.

Поэтому Бэзил сидел на скамье один, выпрямив спину и не глядя ни вперед, ни назад. Строгая поза означала серьезность намерений, сугубое внимание к мелочам и служебное рвение, такое истовое и искреннее, что на этого человека боязно даже коситься. Всем своим видом он давал понять: «Я беспощаден, у меня нет человеческих слабостей».

Труднее всего было не проявлять ни малейшей иронии, абсолютно чуждой эсэсовцам, да и вообще всем фанатичным гитлеровцам. В некотором смысле Третий рейх с его тягой к массовым казням был не чем иным, как заговором против иронии. Вот, пожалуй, истинная причина, по которой Бэзил так жгуче ненавидел нацизм и так самоотверженно с ним боролся.

Бох промолчал – да и что тут скажешь? Говорил только Махт. Они стояли во дворе Библиотеки Мазарини, опираясь на капот радийного «ситроена».

– Чего бы ни хотел агент, он получил это. Теперь ему нужно выбраться из города, и побыстрее. Он понимает, что рано или поздно мы узнаем о похищении документов герра Боха и в тот же момент они станут не только бесполезны, но и крайне опасны. Поэтому агент воспользуется ими сейчас же и постарается убраться подальше от Парижа.

– А ведь он явно отказался от помощи Сопротивления во время операции, – заметил Абель.

– Верно.

– Значит, у него нет радиосвязи. Ему не вызвать «лайсендер».

– В точку, Вальтер. Да, это значительно сужает его выбор. Один из вариантов – переход через испанскую границу. Но до нее добираться не один день, и в пути будет много проверок, и за герра Боха себя уже не выдашь.

Махт и Абель говорили об эсэсовце так, будто он не стоял рядом. Впрочем, рядом стояло лишь его тело, а разум находился далеко.

«Герр майор! Замок примерз!»

«Ногой его, ногой! Они уже рядом!»

«Не могу, герр майор!!! Ноги тоже примерзли…»

– А может, через Ла-Манш? От Кале до Дувра всего тридцать два километра. Уже переплывали.

– И даже женщина.

– Нет, исключено. Он, безусловно, талантливый профессионал, но чтобы еще и сильнейший пловец… И потом, сейчас хоть и весна, но температура воды – четыре-пять градусов.

– Правильно рассуждаешь, – кивнул Махт. – Но все-таки ему нужно переправиться через Ла-Манш. Поэтому он двинет к самому удобному для него порту. Такому талантливому шпиону ничего не стоит найти ушлого рыбака, знающего порядок движения наших патрульных кораблей, и сторговаться с ним. Через несколько часов он будет у английского берега, последнюю сотню метров преодолеет вплавь и вернется с добытым сокровищем, чем бы оно ни было.

– Если он сбежит, мы расстреляем всех сотрудников Библиотеки Мазарини, – отчеканил вдруг Бох. – Так что выбор за ним. Да, он похитил мои документы – как-то ухитрился залезть в карман. Но на моем месте мог оказаться кто угодно, и этот факт будет отражен в донесении.

– Вполне справедливо, – подхватил Махт. – К сожалению, я вынужден заметить, что агент, имея возможность стащить чьи угодно документы, предпочел ваши. И для него это чрезвычайно полезное приобретение. Он сидит себе в поезде и в ус не дует, предвкушая, как завтра поутру, угостившись чайком с вареньем и плюшками, отправится получать DSC или DSO[70]. Считаю, что вам, честному немецкому офицеру, следует взять на себя ответственность за случившееся. И вообще, я не вижу необходимости расстреливать библиотекарей из-за этого англичанина. Почему бы нам не сосредоточиться на поиске? Схватим шпиона, и дело с концом.

Бох хотел было возразить, но, сообразив, что это бесполезно, помрачнел и замкнулся в себе.

– Вопрос первый: каким поездом? – произнес Махт в пустоту. Пустота не ответила, и пришлось дать ответ самому: – По словам le directeur, ровно в три сорок пять агент сел на такси. До вокзала Монпарнас он должен был добраться к четверти пятого. С эсэсовскими документами быстро прошел через посты и взял билет без очереди – то есть мог уехать практически сразу. Следовательно, вопрос стоит так: уходили ли поезда в сторону побережья между четырьмя пятнадцатью и четырьмя сорока пятью? Если да, наш приятель сел на один из них. Вальтер, не сочти за труд, выясни.

Абель по рации связался с гостиницей и через минуту получил ответ:

– В шестнадцать тридцать отошел поезд на Шербур, прибытие в полдвенадцатого. Следующий…

– Достаточно. Шпион сел на первый. Стал бы он болтаться по вокзалу, не зная, как далеко мы продвинулись, а потому предполагая худшее? А теперь, Вальтер, свяжись со штабом абвера. Пусть пришлют еще людей на Монпарнас. Надо узнать фамилии немецких офицеров, севших на этот поезд. У выхода на платформу все расписываются в пассажирской ведомости, – по крайней мере, меня каждый раз заставляли это делать. Пусть выяснят, не появился ли в последний момент гауптштурмфюрер… Кстати, Бох, как ваше имя?

– Отто.

– Гауптштурмфюрер СС Отто Бох из гестапо.

– Есть, герр гауптман.

Махт обернулся к Боху:

– Если все получится, то вам, глядишь, и не придется ехать в Россию и вставать к ПТО[71].

– Куда бы меня ни послали, постараюсь принести пользу фюреру, – угрюмо ответил Бох. – Жизнью не дорожу.

– Увидите танки на горизонте, по-другому запоете, – пообещал Махт.

– Едва ли это имеет отношение к делу. Нам не догнать англичанина, у него слишком большая фора. Однако можно организовать встречу в Шербуре, перехватить его на вокзале.

– Вряд ли получится, этот угорь слишком скользок.

– Но ведь у тебя есть план? Пожалуйста, скажи, что есть.

– Разумеется, у меня есть план, – ответил Махт.

– Ну вот, – опустил гарнитуру рации Абель, – вы угадали: в последний момент на поезд сел гауптштурмфюрер Бох.

Бэзил терпеливо ждал. Вагон покачивался, погромыхивал, полязгивал. Сумерки сменились непроглядной тьмой. Все пребывало во власти тряски.

Мужчины курили, потягивали спиртное из бутылок и фляг, пытались читать книги или писать письма домой. Не будучи экспрессом, поезд останавливался через каждые полчаса; один-два офицера покидали вагон, один-два входили. Мигали лампы, врывался холодный воздух, французский проводник выкрикивал ничего не говорящие пассажирам названия, и поезд снова устремлялся в ночную мглу.

Наконец кондуктор прокричал, сначала по-немецки, затем по-французски:

– Брикебек через двадцать минут.

Бэзил встал и, не забрав плаща со скамьи, прошел в туалет. Там глянул в зеркало – тусклый свет сделал лицо исхудалым. Надо было взбодриться, и Бэзил обтер щеки и лоб мокрым полотенцем. Денек выдался не из легких. Остался последний рывок, последняя уловка.

Паранойя – неотвязчивый спутник агента на вражеской территории. У Бэзила не было иммунитета от этой напасти, только привычка обуздывать ее. Это же касалось и страха.

Сейчас и паранойя, и страх вцепились в него мертвой хваткой. Он знал, что оставаться в поезде – худший из вариантов. Это прямой путь к аресту.

Он снова надел на лицо боевую маску, облачился в доспех из харизмы и обаяния, заставил глаза заискриться, улыбку – засиять, брови – романтически выгнуться. Вернулся в роль. Снова стал Бэзилом Сент-Флорианом.

– Отлично, – сказал Махт. – Бох, пора и вам внести свою лепту. Употребите эсэсовскую власть, которой мы так боимся. Позвоните адъютанту фон Хольтица, чтобы мне временно подчинили воинскую часть «Нахтъягдгешвадер-девять». Ну да, это люфтваффе. Эскадрилья, базирующаяся на небольшом аэродроме близ городка под названием Брикебек, меньше часа езды от Шербура. Вы, надеюсь, помните нашу давешнюю беседу с ее командиром, оберстом Гюнтером Шоллем? Вам нужно горячо надеяться, что оберст Шолль еще занимает свою должность, ведь только он способен поймать для нас Джонни-англичанина.

Как и ожидал Махт, и в глазах, и в чертах лица Боха отразилась крайняя степень непонимания. Он протестующе забормотал что-то, но Абель перебил его:

– Герр гауптштурмфюрер, я вас умоляю! Теряем время.

Бох подчинился и сообщил своему оберштурмбаннфюреру, что гауптман Дитер Махт, абверовец из отдела III-B, нуждается в полномочиях начальника дислоцированной в Брикебеке воинской части НЯГ-9. Затем все трое уселись в «ситроен» и проехали шесть кварталов до гостиницы «Ле Дюваль», где поспешили к телефонному коммутатору. Абверовцы казались эсэсовцам сонными мухами, но по общегерманским меркам они были сама эффективность. Оператор вручил трубку Махту, который даже не успел снять плащ и шляпу.

– Алло, алло! – заговорил сыщик. – Это гауптман Махт, вызываю оберста Шолля. Да, я подожду.

Через несколько секунд отозвался аэродром.

– Да, оберст Шолль, это гауптман Махт, Париж, абвер. Вас ввели в курс дела?

– Здравствуйте, Махт. Мне лишь известно, что пришла срочная директива от командования люфтваффе и я теперь должен выполнять ваши распоряжения.

– У вас ожидаются сегодня полеты?

– Нет, бомбардировщики пока идут на север. Рассчитываем на спокойную ночь.

– Жаль разочаровывать, герр оберст, но вашим парням предстоит потрудиться. Похоже, ваш попутчик возвращается. Организуйте ему встречу, задержите и оцепите шербурский поезд на вокзале в Брикебеке. Прибытие в полдвенадцатого. Отправьте туда всех кого можно. Поднимите летчиков с коек, вытащите их из баров и борделей. И механиков, и заправщиков – всю аэродромную обслугу. Оставьте только дежурных на вышке. Позже объясню, для чего это нужно.

– Махт, должен заметить, это беспрецедентно…

– Оберст, я пытаюсь вас спасти от русского фронта. Выполняйте мои приказы с надлежащим энтузиазмом, от этого зависит ваше благополучное возвращение к трем любовницам и винному погребу.

– Откуда вы…

– Доносы, герр оберст. Пусть ваши люди спрячутся в кустах и здании вокзала, а по прибытии поезда оцепят его. Из вагонов никого не выпускать. Обыщите весь состав, начните, конечно же, с первого класса. Кто нам нужен, вы знаете. Сейчас на нем темно-синий костюм, в полоску, двубортный, и темный плащ. Он может выглядеть постаревшим, суровым, необщительным, не таким симпатягой, как в прошлый раз. Необходима предельная бдительность. Это понятно?

– Вооружен?

– Неизвестно. Давайте считать, что вооружен. И вот что очень важно: увидите его – не реагируйте. Понимаете? Не вступайте в визуальный контакт, не ускоряйте движения, не делайте никаких глупостей! У него ампула с ядом. Может быть, уже во рту. Если англичанин поймет, что вы явились по его душу, то раскусит ее. Стрихнин действует мгновенно. Живым этот тип будет куда ценнее. Наверняка он знает уйму секретов. Вы поняли меня?

– Понял.

– Задержите его, когда будете полностью уверены в успехе. И предупредите ваших офицеров, чтобы первым делом занялись его ртом. Придется сунуть пальцы или кляп – глубоко, до самого горла. Если все же он проглотит ампулу, немедленно переверните его лицом вниз и сильно ударьте по спине – тогда он выкашляет ее.

– Мои люди получат необходимые инструкции. Я буду лично руководить операцией.

– Оберст, наш англичанин очень опытен и толков. Матерый волчище. В этой профессии многие погибают через неделю, а он продержался годы. Действуйте предельно осторожно, рассчитывайте каждый шаг, не допускайте ошибок. Уверен, вы справитесь.

– Не беспокойтесь, Махт, возьму я вашего шпиона.

– Вот и славно. И еще одно: я буду у вас через два часа. Прилечу на «шторьхе» с Абелем, помощником.

– Что?.. А, ну да, вы же летчик.

– И у меня больше тысячи часов налета. Да и «шторьх» очень прост в управлении.

– Я в курсе.

– Удачной охоты.

– Удачного полета.

Махт положил трубку и обернулся к Абелю:

– Позвони в аэропорт, пусть проверят и заправят машину, чтобы сразу по прибытии мы могли взлететь.

– Есть, герр гауптман.

– Минуту, – вмешался Бох.

– Да, герр гауптштурмфюрер.

– Поскольку это совместная операция СС и абвера, я настаиваю на участии в ней. Я полечу с вами.

– «Шторьх» рассчитан максимум на двоих. С третьим человеком на борту он потеряет в скорости и маневренности. Это не истребитель, а просто воздушный змей с моторчиком.

– Значит, я полечу вместо Абеля. Махт, не спорь со мной. Если придется, я обращусь в штаб СС и даже выше. Наша служба должна проконтролировать все этапы операции.

– И вы доверяете моему пилотскому мастерству?

– Безусловно.

– Вот и хорошо, потому что Абель не доверяет. Что ж, поехали.

– Не спешите. Мне необходимо переодеться.

Освежившись, Бэзил вышел из туалета, но направился не к своей скамье, а в противоположную сторону. С самым непринужденным видом он отворил дверь вагона и ступил на зыбкий, гремящий настил над сцепкой. Дождался, когда за спиной закроется дверь. Прикинул скорость. Уж не замедляется ли состав? Да, так и есть, вагон качается слабее, колеса стучат не так агрессивно и слегка скрипят. Поезд идет под уклон, притормаживает, – должно быть, путь впереди изгибается.

Не колеблясь ни секунды, Бэзил прыгнул в темноту.

«Что дальше? Выручит ли в этот раз фамильное везение Сент-Флорианов? Ждет ли меня мягкая посадка и несколько кувырков в грязи, опасные только для одежды и прически? Или это моя последняя секунда – сейчас я налечу на опору моста, или на дерево, или на колючую проволоку?»

Тело в прыжке будто удлинилось. Едва он покинул промежуток между вагонами, на него обрушился воздушный поток, нелепо разметав руки и ноги. Казалось, Бэзил провисел в кромешной темноте целую вечность под оглушительный рев ветра и поезда.

И наконец ударился оземь. Взорвались звезды, коллапсировали солнца, вселенная расщепилась на атомы и вызвала колоссальный прилив энергии. Бэзил проехался челюстью по земле, жгучая боль пронзила поясницу. Затем резкое торможение всем телом, свирепый удар по левой руке… И такое ощущение, будто ты катишься, скользишь, падаешь и налетаешь на все подряд.

И тишина. И неподвижность.

«Я что, умер?»

Не похоже.

Поезд ушел, а Бэзил остался возле железной дороги; пахло кровью и пылью. Тут его объяла боль, как железная дева. Он травмирован, это понятно. Насколько серьезно? Сможет ли двигаться? Или он парализован? Целы ли кости?

Он резко втянул воздух, надеясь, что силы вернутся. Они вернулись – в ничтожном количестве.

Бэзил полез в карман, убедился, что девятимиллиметровый браунинг на месте. Потянулся к лодыжке, надеясь… нет, молясь, чтобы фотоаппарат пережил падение. И не обнаружил его! Утрата была такой чудовищной, что просто не уместилась в сознании. И хорошо, потому что она оказалась мнимой. При падении пластырь ослаб, но не сорвался с ноги, и драгоценная «Рига-Минокс» всего лишь сдвинулась. Нащупав алюминиевый корпус, Бэзил счастливо вздохнул и переправил фотоаппарат в карман брюк, а браунинг засунул сзади за ремень. Затем сосчитал до трех и встал.

Оказалось, что одежда изорвана, а левая рука так жутко распорота, что ее не разогнуть. Под дешевым полосатым габардином ныло разбитое колено. Но больше всего досталось спине, – должно быть, Бэзил приложился к валуну или ветке. Чувствовалось, как там зреет отек. Несколько недель мучений обеспечено.

Бэзил повращал корпусом вправо-влево – будто осколки стекла в боку; должно быть, сломаны ребра. Досталось так досталось. Но есть и хорошая новость: он не погиб и не утратил способности передвигаться.

Вспомнился разговор с попутчиком, лопухом из люфтваффе. «Моя эскадрилья – в миле от железной дороги, сразу за городом. Мы прекрасно обжились. При первой же возможности, месье, пожалуйте в гости, я устрою вам экскурсию. Была убогая воинская часть в дремучем захолустье, а теперь там настоящий немецкий городок, с канализацией и гудронированными дорогами, даже с эстрадой для летних концертов. Мои ребята – лучшие из лучших, и доказательство тому – рекордный счет сбитых английских бомбардировщиков».

Железнодорожный путь тянулся с юга на север, а стало быть, аэродром был в миле от него или чуть дальше. Туда-то и направился Бэзил, пробираясь между деревьями и кустами. Впрочем, лесок был вполне ухоженным, вдобавок у Бэзила восстановилось ночное зрение, как ни препятствовала этому боль в голове и спине. Походка – как у чудовища Франкенштейна, зато не было сомнений, что он двигался в верном направлении.

А вскоре Бэзил услышал рокот приближающегося к нему небольшого самолета и окончательно убедился, что находится на правильном пути.

В небе скользил «шторьх», мотор частил, как сердечко колибри. Непропорционально громоздкое шасси и неповоротливость на земле не мешали этой машине летать с изяществом аиста. Махт держал высоту четыреста пятьдесят метров и шел по компасу почти точно в Канне. По пути Махт совершил посадку на большой базе люфтваффе – дальность полета «шторьха» составляла триста километров, до Брикебека могло не хватить топлива. Возвращаться гауптман планировал этим же маршрутом, с дозаправкой. Уж кому, как не летчику-асу, знать, что небо не прощает ошибок.

Курс на запад, дроссель полностью открыт, скорость сто семьдесят пять километров в час – очень скоро впереди покажется НЯГ-9. «Шторьх» – великолепная машина, легкая и надежная. Ей самой хочется летать, не то что аэропланам Великой мировой войны, слишком громоздким и маломощным, – этим, похоже, куда больше хотелось разбиться. Какого труда стоило удерживать их в воздухе! А «шторьх» мог бы целые сутки не приземляться, если бы позволял объем топливного бака.

В полуоткрытое плексигласовое окно врывался студеный воздух. Пилот и пассажир мерзли; разговаривать не хотелось. Впрочем, последнее Махта вполне устраивало – сосредоточившись на управлении, он наслаждался полетом. Любовь к небу не угасла в нем за годы, прошедшие с той войны.

Внизу стелились французские поля и леса – не сказать, что совсем темно, но детали ландшафта неразличимы. Это не имеет значения, опытного пилота приборы не подведут. Часы подсказали, что самолет входит в авиапространство НЯГ-9. Махт взял гарнитуру рации, несколько раз щелкнул тангентой и произнес:

– «Антон», «Антон», это «Берта-девять-девять», как слышите?

В головных телефонах раздался треск, затем голос:

– «Берта-девять-девять», это «Антон». Слышу и пеленгую. Слегка отклоняетесь к юго-западу, примите на несколько градусов севернее.

– Отлично. Спасибо, «Антон».

– Когда услышу вас над головой, подсвечу полосу.

– Хорошо, хорошо. Еще раз спасибо, «Антон».

Махт скорректировал курс и спустя минуту был вознагражден вспыхнувшей на земле узкой буквой «V». Еще через несколько секунд между ее крыльями в темноте прочертилась длинная линия посадочной полосы. Он понемногу опустил дроссель, услышал, как упали обороты двигателя, увидел, как скорость снижается до семидесяти пяти, потом до шестидесяти пяти, мягким нажатием на ручку управления наклонил самолет вниз, вошел в освещенный клин и увидел траву по бокам широкой гудронированной взлетно-посадочной полосы, проложенной с расчетом на большие двухмоторные Ме-110. Затем убавил подачу топлива еще больше и приземлился; тряска при этом была едва ощутима.

Очень скоро вес одержал верх над инерцией движения, и машина застыла бы как вкопанная, если бы пилот не прибавил газу и не повел ее дальше со скоростью такси. Различив прямо по курсу кривые крыши ангаров, Махт направился к ним. Вот и широкая стояночная площадка, а за ней – четыре арочные конструкции, где содержатся и обслуживаются перед вылетом истребители. На площадке Махт предусмотрительно развернул «шторьх» носом к полосе и выключил двигатель. Замер винт, прекратилась вибрация корпуса.

Проследив за тем, как миниатюрный самолет подъезжает к ангарам и после короткой паузы занимает удобное для взлета положение, Бэзил одобрительно кивнул. Кто бы ни прилетел на этой машине, он намерен поскорее вернуться.

Уже преодолевший проволочное ограждение Бэзил залег метрах в трехстах от самолета, за которым в пятидесяти метрах стояли четыре ангара. Оберст Шолль сказал ему, что охрана аэродрома ослаблена: многие солдаты едут на русский фронт, чтобы своими бренными телами подпитать пламя войны. Правда, остались сторожевые собаки, но одна умерла от пищевого отравления, а другая, совсем дряхлая, едва шевелится – опять же, спасибо Шоллю за полезную информацию. Охрана НЯГ-9 – не более чем иллюзия; весь персонал базы ночных истребителей, не занятый непосредственно в обслуживании машин, отправлен на восток, где готовится нечто очень серьезное.

В ангарах проглядывали рельефные очертания крупных боевых машин – фонари открыты, носы задраны, хвосты опущены, наклон – пятнадцать градусов; под фюзеляжем – два колеса; короткие стойки шасси отходили от гондол двигателей, смонтированных на широких крыльях. На носу исполина угнездились настоящие оленьи рога – радарная антенна для наведения самолета на стаи бомбардировщиков, летающих на высоте 7600 метров.

Все машины имели хорошо различимую издали эмблему – черный крест люфтваффе. Металлические тупые носы лоснились в свете аэродромных огней, пока их не отключили с вышки командно-диспетчерского пункта после полной остановки «шторьха».

Бэзил пристально наблюдал за происходящим. На землю спустились двое. Один – в летном кожаном шлеме, но не в форменной куртке, а в мешковатом цивильном плаще, похоже годами не знавшем чистки и глажки. Это пилот; шлем он бросил в кабину вместе с головными телефонами и нахлобучил фетровую шляпу – приобретенную, похоже, вместе с плащом и такую мятую, словно хозяин привык запихивать ее в карман.

Куда больше Бэзила заинтересовал гость номер два. Эсэсовец до мозга костей, воплощение мрачного стиля и еще более мрачной угрозы. Сапоги, галифе, щегольской китель с узким воротом, черная фуражка с мертвой головой между серебряным рантом и вздернутой тульей… Как же плохо все это сочеталось с ним самим, напрочь лишенным грации и изящества! Этот свиноподобный тип, в отличие от своего спутника, сомлел в полете и поэтому неуклюже расхаживал, размахивая руками, чтобы прогнать вялость из тела и разума.

Из темноты вынырнул штабной «мерседес». Водитель в форме люфтваффе выскочил из машины, отрывисто козырнул, не пожав руку прибывшим, что выдавало его подчиненный статус, и подобострастно распахнул перед ними заднюю дверцу.

Гости расположились на сиденье, водитель вернулся за руль, и машина канула во мглу.

– Да, сержант, все правильно, – произнес Махт.

В темноте угадывались очертания здания: слева – командно-диспетчерского пункта и штабных построек, справа – офицерского клуба. Впереди, в нескольких сотнях метров, стояли ворота.

– Сейчас мы выйдем, а вы сразу поезжайте за ворота и отправляйтесь на Брикебекский вокзал – там вас дожидается начальство.

– Герр гауптман, мне поручено…

– Сержант, выполняйте приказ, если не хотите вместе с бедолагами из вермахта штурмовать мерзлую кучу собачьего дерьма где-нибудь в России.

– Есть, герр гауптман. Сделаю все, как вы сказали.

– Не сомневаюсь.

В промежутке между двумя постройками машина затормозила; Махт выскочил, за ним последовал Бох. «Мерседес» покатил дальше, набирая скорость, нарастающий шум говорил о том, что машина везет в город двух важных пассажиров.

– Махт, – прошипел Бох, – какого черта?

– Герр гауптштурмфюрер, пошевелите мозгами. Наш приятель – не та рыба, которую можно поймать ведром. Он слишком умен. Ему не составило труда прикинуть, через сколько времени после его бегства из Парижа мы выясним, куда он направляется и под чьим именем. Понятно же, что мы не дадим ему добраться до Шербура и украсть или нанять там плавсредство. В то же время болван Шолль удачно снабдил его информацией о режиме службы на базе и ее охране, а заодно, конечно же, о ее точном расположении. Уверен, шпион счел этот вариант самым выигрышным. Он хотел перелететь в Англию на «сто десятом», как наш свихнувшийся Гесс, но приманка, которую мы ему подсунули, куда вкуснее – маловысотный, небыстрый, послушный «шторьх». Непреодолимый соблазн. В чем бы ни заключалась его загадочная миссия, это лучший шанс выполнить ее. А мы этого сделать не позволим. Ваш пистолет заряжен?

Бох похлопал по висящей на парадном ремне кобуре:

– Само собой. В любой момент может пригодиться.

– Вот и хорошо. Мы подберемся к агенту и подождем, пока он не сделает свой ход. Парень не дальше чем в четверти километра от нас. Дожидается, когда уедет машина и разленившиеся дежурные на вышке прекратят наблюдать за полем. Тогда он рванет к самолету…

– И встретит там нас.

Бох вынул парабеллум из кобуры.

– Герр гауптштурмфюрер, ради бога, спрячьте оружие, вы меня нервируете.

Бэзил двинулся вперед. Трава была слишком низкой, чтобы служить прикрытием, но территория не освещалась – вряд ли с вышки обнаружат ползущего человека. План выглядел просто: незамеченным добраться до стоянки и встать так, чтобы самолет заслонял его от наблюдателей. Не ахти какое укрытие, но у бинокля узкое поле обзора, к тому же темно. Есть надежда, что расслабленный офицер отбывает будничное дежурство вдали от пылающих фронтов и радуется, что его не отправили за пару километров отсюда – ловить на станции какого-то сумасшедшего шпиона.

Конечно, боль не отпускала. Она пульсировала в спине, в ушибленном бедре, по-прежнему давала о себе знать между глазами; горели раны на руке и колене. Бэзил загребал траву, как пловец – воду, и рывками продвигался вперед. Страх придавал ему силу, которой иначе было бы негде взять. Тяжкое, судорожное дыхание заглушало все ночные звуки. Так он полз, казалось, целую вечность, не смея поднять голову. Словно плыл через Ла-Манш: взглянешь вперед, увидишь, как далеко от тебя берег, и отчаешься до него добраться.

В памяти возникали образы прошлого, представая в неожиданных ракурсах, отчего казались лишенными смысла… хотя не совсем. Бэзил едва помнил мать, а отца ненавидел. В семье он был младшим – еще до его появления на свет братья успели обзавестись друзьями и увлечениями. Вспомнились и женщины, с которыми он был близок, но это не наполнило его гордостью и торжеством, а вызвало тоскливые мысли о людской порочности, о разочаровании, поровну разделенном им с каждой подругой. И о врожденной неспособности хранить верность женщине, даже той, в которую влюблен. Если честно, он вел совершенно бесцельную жизнь, пока не пошел служить короне. Эта служба отлично подходит Бэзилу с его авантюрным и жестоким характером, с его острым и быстрым умом. Он мастер хитрить, обманывать, принуждать, манипулировать и даже убивать; подобные поступки не доставляют ему никаких моральных неудобств. Впервые он лишил человека жизни в 1935-м: это был коррумпированный инспектор малайзийской полиции. Запомнился прыжок массивного «уэбли» в руке, и запах кордита, и падение жертвы – как же странно она выглядела, беспомощно поникая под властью гравитации. Бэзил думал, что будет куда труднее, а оказалось – сущий пустяк. Возможно, и его собственная гибель, случись она через несколько минут, или дней, или недель, или в следующем году, или еще через год, станет безделицей для его убийцы – какого-нибудь солдатика из Ганновера, вслепую прочесывающего лес автоматными очередями.

Что ж, чему быть, того не миновать. Бог войны Марс, блистательный и грозный, играет по своим подлым правилам. Он пожирает всех подряд, и никто, кроме него, не остается в выигрыше, что бы ни утверждали потом лжецы, называющие себя историками.

Трава кончилась, Бэзил добрался до твердой обочины взлетки. Можно оглядеться. До маленького самолета – меньше пятидесяти метров; задрав к небу нос, он стоит на своем шасси, до нелепости высоком.

Надо подбежать, забраться в кабину, завести мотор, раскрутить винт, убрать тормоза. Машина покатит вперед, вырулит на полосу, разгонится, оторвется от земли – и понесет пилота прямо на север. Уже на рассвете он будет в Англии.

«Пятьдесят метров, – подумал Бэзил. – Всего-то-навсего. Последний бросок – и я спасен».

Он подобрался, сосредоточился. «Пистолет при мне, камера в кармане, кругом – ни души». И спохватился: предусмотрено не все.

Бэзил полез в нагрудный карман, пошарил пальцами. Нашел. Вынул маленькую капсулу – несколько кубиков чистого стрихнина в карамельной оболочке – и угнездил во рту, между губой и челюстью. Один укус – и ты в Нетландии.

– Гляди! – шепнул Бох. – Это он! Вон там, около взлетной полосы.

Они стояли на коленях во мраке, у ближайшего к «шторьху» ангара. Махт увидел англичанина; тот явно готовился действовать.

«Представляю, как ты вымотался, несчастный ублюдок, – подумал сыщик. – Пятые сутки на оккупированной территории, столько раз побывал на волосок от провала, и спасали тебя лишь дерзость и блеф. Даже отсюда видно, что твой двубортный костюмчик превратился в лохмотья».

– Пустим его в кабину, – сказал Махт. – Он займется управлением, и ему будет не до осторожности. А мы аккуратно подойдем с хвоста, под прикрытием фюзеляжа.

– Ясно. Согласен.

– Вы остаетесь в стороне, чтобы держать его на мушке. Я набрасываюсь на него и сую ему в рот вот это, – Махт показал кусок резинового шланга, – чтобы он не проглотил яд. Потом надеваю наручники, и дело в шляпе.

Тот, за кем они следили, отделился от кромки травяного поля. Это был бег атлета, регбиста: прыжки мощные, корпус наклонен – спортсмен привык уворачиваться от противников. Миг – и он возле «шторьха». Рывком сдвигает фонарь, запрыгивает на сиденье.

– Пошли! – скомандовал Махт.

Ловцы покинули свое укрытие и быстро зашагали к самолету. Возле хвоста Бох взял парабеллум на изготовку и повернул влево, чтобы поравняться с кабиной и держать ее под прицелом. Махт тенью скользнул справа вдоль фюзеляжа, на корточках подкрался к шасси…

– Halt![72] – заорал Бох.

В тот же момент Махт выпрямился, схватил изумленного англичанина за борта пиджака и рывком вытащил из кабины. Оба рухнули наземь, но гауптман успел извернуться, бросая противника через бедро. Англичанин ударился куда сильнее, чем немец, который ловко уселся на него верхом, вдавил ему в грудь колено и затолкал в горло шланг. Шпион кашлял, корчился, судорожно искал опору, но Махт, на своем веку задержавший немало преступников, прекрасно умел выкручивать и заламывать руки.

– Выплюнь! – прокричал он по-английски. – Выплюнь, черт бы тебя побрал!

Он перевернул шпиона на живот, сильно ударил ему между лопатками – и капсула вылетела, точно попавший не в то горло кусочек полупережеванного мяса, после чего шлепнулась на землю, чтобы тотчас хрустнуть под тяжелым ботинком Махта.

– Англичанин, руки вверх, живо! – проревел он.

Подскочивший Бох для пущей убедительности сунул ствол парабеллума под нос пленнику.

Похоже, тот полностью утратил волю к сопротивлению и покорно поднял руки.

– Махт, обыщи его.

Гауптман снова занялся пленником: провел ладонями по талии, под мышками, по ногам.

– Только эта малютка, – показал он «Ригу-Минокс». – Но она расскажет нам многое.

– Вы будете разочарованы, приятель, – заговорил англичанин. – Я ищу духовного просветления, и сделанные мною снимки всего лишь указывают дорогу к нему.

– Молчать! – рявкнул Бох.

– Ладно, пора возвращаться… – начал Махт.

– Не будем спешить, – перебил эсэсовец.

И гауптман обнаружил, что ствол пистолета смотрит уже на него.

Слишком быстро. Бэзил знал, что по-другому и не бывает, и тем не менее оказался не готов.

Это «Halt!» раздалось так близко и прозвучало так громко, что ошеломило, парализовало его. Откуда ни возьмись появился второй, вытащил его – ох и сильный же дьявол! – и швырнул на площадку. А еще через пару секунд выбил капсулу. Кем бы ни был этот тип, свое дело он знал отменно.

И вот Бэзил стоит рядом с ним, тяжело дышит, шатается от изнеможения и силится не думать о чудовищности происходящего. Пытается понять, почему драма его пленения сменилась иной драмой – загадочным и жестоким столкновением немецких начальников.

– Бох, что ты делаешь, черт бы тебя побрал? – спросил немец в цивильном плаще немца в эсэсовском мундире.

– Решаю проблему, – ответил человек с парабеллумом. – Не ждать же, когда абверовская скотина отправит рапорт наверх, и моя карьера рухнет, и меня сошлют в Россию? Неужели ты думал, что я это допущу?

– Друзья мои, – заговорил Бэзил по-немецки, – не лучше ли нам обсудить все это в спокойной обстановке, за бутылочкой шнапса? Уверен, вы сможете уладить ваши разногласия к обоюдному удовольствию.

И полетел с ног от удара парабеллумом в челюсть. И ощутил кровь на стремительно распухающей щеке.

– Не смей раскрывать пасть, мерзавец! – процедил эсэсовец и повернулся к полицейскому. – Теперь ты понимаешь, Махт, какую услугу мне оказал? Ночь, свидетелей нет – ты сам придумал план поимки шпиона. Сейчас прикончу я вас обоих, но об этом никто не узнает. Он застрелил тебя, я застрелил его: выходит, я герой. И этот бесценный для разведки фотоаппаратик начальство получит из моих рук. Обещаю пролить горькие слезы на твоих похоронах, – конечно же, тебе отдадут надлежащие почести, и я выражу искреннее сочувствие твоей команде, которая сразу же отправится в Россию.

– Ты псих, – сказал Махт. – И человек без чести.

– Зиг хайль! – ответил Бох и выстрелил.

Но промахнулся. Потому что левый желудочек его сердца пробила девятимиллиметровая пуля. Браунинг в правой руке абверовца сработал на долю секунды раньше парабеллума. Бох дернулся, и его свинец улетел в ночную мглу.

Казалось, офицер СС тает. Сначала подогнулись колени. Но это уже не имело значения – он был совершенно мертв. Бох завалился налево; удара о гудронированный щебень не выдержали ни нос, ни зубы, ни пенсне.

– Отменный выстрел, старина, – похвалил Бэзил. – А ведь я даже не заметил, как вы забрали пистолет.

– Я догадался, что он готовит какую-то подлость. Слишком уж охотно помогал. А теперь, сэр, скажите, что мне делать дальше. Сдать вас и получить Железный крест? Или вернуть пистолет с камерой и помахать на прощанье?

– Даже если рассуждать чисто теоретически, я не смогу найти сильных возражений против первого варианта.

– Что ж, попробуйте отыскать доводы в свою пользу. Вы спасли мне жизнь… вернее, спас ваш пистолет. А еще вы спасли моих людей. Но отпустить? Такому поступку должно быть серьезное оправдание. Вы же знаете, каков немецкий ум: неироничен, категоричен, педантичен и логичен.

– Ну хорошо. Я здесь не для того, чтобы убивать немцев. Я еще не убил ни одного. Осмелюсь заметить, сэр, что из нас двоих для ваших соотечественников по-настоящему опасны вы. Немцев будет погибать все больше и больше, и англичан, и русских, и даже лягушатникам достанется. А может, и американцам. Прямо сейчас остановить мясорубку нельзя. Но есть основания надеяться, что сведения на этой фотопленке, которые не имеют отношения к военному делу, способны приблизить конец войны как минимум на два года. Не знаю, сэр, как вы, а я устал от нее до смерти.

– Справедливо. Я тоже сыт ею по горло. Ладно, вот ваш пистолет, вот фотоаппарат, вот самолет, а теперь проваливайте.

– Можно один-единственный вопрос?

– Да.

– Как завести мотор?

– Вы что, управлять не умеете?

– Умею… чисто теоретически. Летать мне доводилось, и я наблюдал за пилотом. Да и в кино видел: ручка на себя – подъем, от себя – снижение. Вправо, влево – разворот, а еще педали…

– Ну вы и фрукт!

И немец объяснил англичанину, как включать зажигание, где находятся тормоза, как набрать взлетную скорость, где расположен компас, который покажет верное направление – строго на север.

– Выше ста пятидесяти метров не поднимайтесь. Скорость – сто пятьдесят километров, не больше. Никаких лишних движений. Как доберетесь до Англии, найдите лужок помягче и снижайтесь. В самый последний момент вырубите магнето, пусть машина сядет сама.

– Так и сделаю.

– И еще одно запомните, англичанин. Вы мастер своего дела – лучший из всех, кого мне доводилось ловить. Но я вас все-таки поймал.

ЛОНДОН, УАЙТХОЛЛ

– Джентльмены, – заговорил сэр Колин Габбинс, – надеюсь, вы простите капитану Сент-Флориану его внешний вид. Бэзил только что вернулся из-за рубежа и запарковал самолет при помощи дерева.

– Сэр, меня уверили, что дерево выживет. И слава богу – на моей совести и так уже слишком много грехов.

Правая рука Бэзила была в гипсе – результат падения с вышеупомянутого дерева. Торс под рубашкой обмотали прочной эластичной лентой; ее понадобилось несколько миль, чтобы соединить концы четырех сломанных ребер. Здоровенный синяк на лице, поставленный напоследок гауптштурмфюрером СС Бохом, сошел лишь отчасти – желтизна и отечность щеки производили отталкивающее впечатление, как и сине-фиолетовый обод вокруг налитого кровью глаза. Но больше всего неудобств доставляло расшибленное колено – Бэзилу даже пришлось завести трость. Не отпускала и пульсирующая головная боль, без которой не обходится сотрясение мозга.

И тем не менее, будучи стойким и мужественным британским офицером, Бэзил явился в мундире, – правда, китель был наброшен на плечи.

– Вижу, вас изрядно потрепало, – сказал адмирал.

– Бывали и взлеты и падения, сэр, – ответил Бэзил.

– Все мы понимаем, для чего здесь собрались, – заговорил чуждый иронии генерал Кэвендиш. – И мне хотелось бы узнать, чем мы теперь располагаем.

Как и в прошлый раз, они сидели в сумрачном зале для совещаний под зданием казначейства, в логове премьер-министра. Здесь все пропахло сигарами великого политика – хочешь не хочешь, а терпи. Несколько плакатов, карт и бодрых лозунгов, призывающих исполнить свой долг, – вот и весь декор. Как и в прошлый раз, напротив Бэзила сидели четверо: генерал, адмирал, Габбинс и моложавый мужчина в твидовом костюме, профессор Тьюринг.

– Профессор, – обратился к нему сэр Колин, – вы провели эти дни в сельской местности, не получая свежих новостей. Полагаю, будет лучше, если вы услышите о приключениях Бэзила из его собственных уст, хотя сведения о результатах миссии были отправлены вам в Блетчли еще неделю назад. Скажите же нам, стоили ли они пота, крови и слез капитана Сент-Флориана?

Кивнув, Тьюринг раскрыл портфель и выложил семь фотоснимков, сделанных «Ригой-Минокс». Это были страницы из «Пути к Иисусу». Вслед за ними профессор достал триста листов бумаги и переворошил их, показывая военным. Цифровые выкладки, колонки рукописных букв, пространные машинописные отчеты.

– Джентльмены, мы не сидели сложа руки, – сообщил Тьюринг. – Мы тщательнейшим образом исследовали снимки. Опираясь на дешифрованный советский дипломатический код, вычленили из слов и букв их математическое содержание и прокачали его через все имеющиеся электронные «бомбе». Привлекли лучших интуитивных дешифровальщиков, обладателей особого таланта, определенного склада ума, позволяющего решать подобного рода задачи без особых усилий. Проанализировали каждую букву, каждую запятую. Испробовали все классические методы взлома кодов. Вновь и вновь сверяли рукописные слова с печатными, содержащимися в книге преподобного Макберни. Даже измерили их с точностью до одной тысячной дюйма, пытаясь найти геометрическое решение задачи. Двое оксфордских профессоров искали скрытый смысл в беспорядочном на вид расположении этих странных крестовидных фигур, которыми разрисованы поля. И пришли к неутешительному выводу: расположение является беспорядочным не только на вид.

Сказав это, Тьюринг умолк.

– Итак? – спросил сэр Колин.

– Нет тут никакого секрета, – вздохнул профессор. – Если и существует книжный код, эти тексты не дают ключа к нему.

Последовала ужасная немая сцена. Наконец Бэзил заговорил:

– Сэр, не так уж важно, чего мне стоило добыть эти страницы. На регбийных матчах доставалось и покрепче. Но ради того чтобы они попали в ваши руки, очень смелый и достойный человек подверг себя огромному риску. Вы очень удивитесь, услышав, кто он, хотя есть основания полагать, что по ту сторону фронта таких людей немало. Будет очень печально, если мы сейчас обесценим его подвиг, признав свое поражение. На мою совесть ляжет черное пятно.

– Я все понимаю, – сказал профессор Тьюринг. – Но и вы должны понять меня. Книжный код неотделим от книги, правильно? Книга, по сути, есть целостная, замкнутая вселенная. И это, как ни крути, самое главное. Сколь бы ни был прост книжный код, он делает свое дело – благодаря книге. Массово отпечатанной на линотипных матрицах, аккуратно сброшюрованной и сшитой, снабженной привлекательной обложкой. Где бы ни был куплен экземпляр – в Манчестере, Париже, Берлине или Катманду, – вы увидите одни и те же слова в одних и тех же строках, на одних и тех же страницах. Но беда в том, что мы имеем дело не с печатной книгой, а с манускриптом, с рукописью. Автору могло мешать что угодно: возраст, пьянство, распутство, провалы в памяти, телесная немочь, запущенный сифилис или гонорея. Судя по тексту, в процессе работы над ним проблемы только усугублялись, так что конец рукописи, возможно, не имеет никакого сходства с оригиналом. Весь наш план строился на том, что хранящийся в Библиотеке Мазарини манускрипт – довольно точная копия того, что создал преподобный Макберни двадцатью годами ранее, и, обнаружив в обоих текстах одинаковые знаки в соответствующих местах, мы разгадаем код. Да, манускрипт, до которого вы добрались, соответствует оригиналу, повторяются даже религиозные каракули на полях. Будь он написан твердой рукой, пусть и с разным количеством знаков в строке и строк на странице, мы бы сумели рассчитать необходимые поправки и вычленить код. Но какое там! Взгляните на эти снимки, капитан, и вы не обнаружите ни малейшего порядка. Почерк то мелкий, то крупный. На одной странице – двести букв, на другой – шестьсот, на третьей – две тысячи триста. Строки наползают друг на друга: нет сомнений, что автор брался за перо, будучи в стельку пьяным. Его проклятая неаккуратность свела на нет все наши усилия. Поверьте, у нас просто не было шансов.

В помещении снова повисло тяжкое молчание.

– Что ж, профессор, – подал голос сэр Колин, – полагаю, вам пора возвращаться в Блетчли, к насущным делам. Да и нас ждут служебные обязанности. Капитану Сент-Флориану необходимо отдохнуть и восстановить здоровье. Конечно же, мы с удовольствием представим его к награде, ведь он, без преувеличения, совершил невозможное, проявив при этом исключительную храбрость. А как насчет повышения, Бэзил? Хотите стать майором? Сколько же головной боли вы сможете нам доставить! Не расстраивайтесь, дружище. Чтобы выиграть войну, приходится разбрасывать семена миллионами, надеясь, что однажды они дадут всходы. Я поручу подчиненным…

– Позвольте, – перебил Тьюринг. – Что тут происходит?

– Профессор, очевидно, продолжать нашу беседу нет смысла…

– Осмелюсь заметить, господа, что вам стоило бы научиться слушать, – произнес Тьюринг едким тоном, чем слегка удивил Бэзила. – Я не так изощренно ироничен, как капитан Сент-Флориан, и в отличие от вас, царедворцев, не привык соблюдать церемонии и разводить антимонии. Я ученый. Я имею дело с голыми фактами и привык говорить правду, ничего, кроме правды.

– Боюсь, сэр, я не понимаю, к чему вы клоните, – сухо произнес Габбинс.

Было видно, что ему, как и двум другим «царедворцам», приходится не по нраву пренебрежительный тон сорокалетнего профессора в мешковатом твидовом костюме и очочках с проволочной оправой.

– Я же сказал: научитесь слушать. СЛУШАТЬ! – повторил профессор еще резче и с таким нажимом, что вмиг стало ясно, как низко он ценит интеллектуальные способности присутствующих здесь военачальников и как сильно его возмущают их скоропалительные выводы.

– Сэр, – ледяным тоном проговорил генерал Кэвендиш, – если вы можете что-нибудь добавить, прошу это сделать. Генерал Колин совершенно прав: нас ждут дела…

– Секрет все-таки есть! – перебил его профессор.

Все лишились дара речи.

– Что, удивлены? Идея просто блестящая! – Тьюринг рассмеялся, восхищаясь изобретательностью создателя кода. – Постараюсь объяснить, а вы постарайтесь понять. Как, по-вашему, должен выглядеть самый непробиваемый код? Неуязвимый даже для машин, работающих в тысячу раз быстрее человеческого мозга?

На этот вопрос не смог ответить никто.

– Он должен функционировать как код, – добавил Тьюринг, – но при этом не являться кодом.

Снова оторопь, затем раздражение, наконец, испуг: «Никак этот умник смеется над нами?»

– Попробую зайти с другой стороны, – сказал профессор. – Код – это отсутствие кода.

И опять ни до кого не дошло.

– Кто бы это ни придумал, наш кембриджский библиотекарь или его куратор в НКВД, надо отдать должное его уму. На всей земле лишь двое понимали принцип этого обмена посланиями, и я рад сообщить, что теперь появился третий. Ваш покорный слуга. Признаться, меня осенило в последний момент. И сразу же все встало на свои места.

– Значит, профессор, у вас есть преимущество перед нами, – проворчал сэр Колин. – Продолжайте, пожалуйста.

– Код – это маскировка. Он сам себя маскирует, представляете?

Гробовое молчание.

– Ну хорошо. Посмотрите на страницы. ПОСМОТРИТЕ!

Собеседники подчинились, как школьники под учительским окриком.

– Сент-Флориан, у вас за плечами большой и трудный жизненный опыт. Скажите, что вы видите.

– Э-э-э… – Бэзилу было совершенно не до иронии. – Ну… весьма вычурное письмо, типичное для восемнадцатого века. Заглавные буквы у существительных и всякое такое. Клякса… может, от вина, а может, от чего похуже.

– А еще?

– А еще эти мелкие религиозные символы.

– Приглядитесь к ним.

Из собеседников Тьюринга одному лишь Бэзилу не пришлось надевать очки. Рисунки он рассматривал недолго.

– Вроде как кресты.

– И только?

– Каждый стоит на холмике. Может, Голгофа?

– Нет, не Голгофа. На Голгофе было три креста, а здесь один.

– Ага… Если приглядеться, это не совсем холм. Состоит из фрагментов разной формы и величины, но все они округлые. Контуры ровные и тонкие, насколько позволило перо, – видно, что рисовальщик старался. По-моему, это груда камней.

– Ну наконец-то мы продвинулись!

– Профессор, кажется, я разгадал вашу загадку, – сказал генерал Кэвендиш. – Груда камней – дорожный знак, да? И в нее вставлен крест. Это веха. А для чего нужны вехи? Чтобы отмечать путь. Рисунок перекликается с названием памфлета – «Путь к Иисусу». Отражает главный посыл произведения?

– При чем тут это?! Вы что, не слушаете меня?! Оглохли?!

Генерал аж отшатнулся, такое негодование звучало в голосе Тьюринга.

– Какое нам дело до того, что он отражает? Что бы ни отражал, это не может являться его сутью. Для нас важно, что он означает. Означает, а не отражает!

– Если не ошибаюсь, – заговорил адмирал, – придорожное сооружение из камней называется каирном. Вы хотите сказать, профессор, что на рисунке изображен именно каирн и никакого другого значения…

– Прошу вас сделать следующий шаг. Всего один, последний. Скажите, как это можно назвать.

– Каирн… и крест, – сказал Бэзил. – Если сложить, может получиться только…

– Ну-ну, – поторопил Тьюринг.

– Только английская фамилия, – ответил за Бэзила сэр Колин.

«Вот это да!» – мысленно ахнул Бэзил. Он понял, куда ведет «Путь к Иисусу».

– Советский куратор сообщил фамилию агента в Блетчли-парке кембриджскому библиотекарю, чтобы тот сообщил ее своему новому помощнику. Средством связи послужил стопятидесятичетырехлетний рисунок. Указания на книжный код были ложными, это элемент маскировки.

– Так что же, в Блетчли-парке есть человек с фамилией Кернкросс?[73]

– Да, Джон Кернкросс, – ответил профессор Тьюринг. – Живет в коттедже номер шесть. Шотландец. Лично я с ним не знаком, но фамилия на слуху. Говорят, специалист высочайшего класса.

– Джон Кернкросс, – проговорил сэр Колин.

– Это и есть ваш крот. Джентльмены, чтобы передать Сталину сведения об операции «Цитадель», вам придется прибегнуть к услугам товарища Кернкросса. Поступившей от него информации красный вождь и его генералы обязательно поверят. Они укрепят Курский выступ, немцы расшибут себе лоб и попятятся на запад. Это будет началом конца. Как вы говорили? Живыми домой в сорок пятом, а не мертвыми на небо в сорок седьмом?

– Браво!

– Оставьте, сэр Колин. Я человек маленький, корплю себе над циферками, как Боб Крэтчит[74]. Ваше «браво» приберегите для него, поистине киплинговского героя, что сидит напротив нас.

– А нельзя ли, – сказал на это Бэзил, – вместо «браво» вашего изумительного виски?

Дениз Мина

КАЖДЫЕ СЕМЬ ЛЕТ

У Дениз Мина́ было необычное детство: она жила в Глазго, Париже, Лондоне, Инвергордоне, Бергене и Перте. Она рано оставила учебу и зарабатывала разнообразным ручным трудом, но позже завершила образование на вечернем отделении юридического факультета в Университете Глазго. Затем Мина получила докторскую степень в Университете Стратклайд. Полученный грант дал ей возможность написать первый роман «Гарнетхилл» (Garnethill), хотя грант был выдан на другие цели. Дениз Мина – автор двенадцати романов, трех пьес и пяти графических романов, а также сценариев для радио и телевидения. Ее произведения получили многочисленные награды – в частности, премию Ассоциации писателей-криминалистов за лучший дебют в жанре криминального романа в 1998 году («Гарнетхилл»), премию «Дух Шотландии» («Гарнетхилл»), премию Ассоциации писателей-криминалистов за лучший рассказ в 2000 году («Хелена и младенцы»), премию «Теакстонз оулд пикьюлиер» за криминальный роман года в 2012 году («Конец осиного сезона») и в 2013 году («Боги и звери»). В 2014 году Мина выступала судьей конкурса Bailey’s на лучшее произведение автора-женщины.

Я стою на подиуме в библиотеке школы, где училась. Публика – человек тридцать – аплодирует. Я улыбаюсь и одними губами говорю «спасибо» – и знаю, что все они меня ненавидят.

Зрители похожи на людей, которых я знала семь лет назад, только потолще и без особых надежд на будущее. Вообще они не толстые, а нормального размера, но я актриса. Мы вынуждены оставаться худыми, потому что тело – важный инструмент в нашем ремесле. У многих из нас есть расстройства пищеварения, и это создает атмосферу беспокойства по поводу еды. Хлопающие зрители – не толстые, просто я худая, как и полагается лондонской актрисе, а значит, почти истощена.

Я смотрю под ноги. Подиум сложен из больших фанерных кубов, подходящих по размеру. Мы стоим на пяти кубах, угла нет; может, кубы закончились или один сломался. Как будто мы стоим на головоломке, и один кусочек потерялся, поэтому картина искажена. Это кажется мне невероятно важным: мы в пазле и большой кусок потерялся. Весь день кажется сверхреалистичным сном, вспоротым вспышками ужаса и неверия. Моя мама умерла этим утром.

На подиуме нет ни стула, ни микрофона, ни кафедры, чтобы спрятаться. Выставленная на всеобщее обозрение, я стою на сломанной коробке и оправдываю свое существование второстепенной актрисы перед аудиторией, которая меня не любит.

Здесь примерно тридцать человек. Не Альберт-холл, конечно, но они ценят мое время, потому что у меня больна мама. Она лежит в местной больнице, и поэтому я вернулась. Об этом упоминалось уже несколько раз, в вводной части и во время вопросов. Мы так вам сочувствуем.

Может, они аплодируют из жалости.

Может, время течет так странно, потому что я в шоке. Я улыбаюсь и в третий раз произношу «спасибо» одними губами. Мне хочется плакать, но я профессионал – и проглатываю накатившую волну печали. Нельзя озлобляться. Так говорила моя мать: нельзя озлобляться, Эльза. Это не для нас. Моя мама утверждала, что жизнь – бег наперегонки с озлобленностью. Она говорила: если умрешь до того, как озлобишься, значит ты выиграл. Она выиграла.

Толстый ребенок забирается на подиум с боковой стороны и направляется ко мне. Ему четыре-пять лет, не больше. Такой круглый и пухлый, что ему приходится расставлять ноги при ходьбе. Он подходит и – та-дам! – сует букет цветов из супермаркета мне в живот. Должно быть, чей-то ребенок. Обычно таких детей не посылают дарить цветы заезжим знаменитостям, даже второсортным. Он отворачивается, сходит, нет, скатывается с платформы и бежит назад, к маме.

Он перебирает пухлыми ручками, ножка вбок – шажок, ножка вбок – шажок, и бежит по проходу к крупной женщине в заднем ряду. Ее лицо сияет гордостью. Для нее он прелестен. Она просто кормит сына тем, что ест сама, и не считает его толстым. Я это вижу. Наверное, я единственная в зале, кто это видит. Все остальные видят милого малыша, который мило себя ведет.

Все дело во мне. Озлобленность принимает разные формы. Зловредные сплетни, неблагодарность, даже саморазрушительная диета. Сегодня озлобленность накатывает, как цунами, прямо на меня. Стена сожалений и упреков в милю высотой. И эта угрожающая волна несет с собой сломанные вещи – ножки стульев, мертвых людей, корабли. Она вот-вот меня накроет.

Моя мама умерла. Сегодня утром. В больнице неподалеку. Моя мама умерла.

И оно продолжается, глупое мероприятие в унылой библиотеке на острове, где я выросла. А в альтернативной вселенной я – дочь и моей мамы больше нет в живых. Я обожаю кошек. На YouTube есть восьмиминутная нарезка из видео с кошками, которые прыгают в закрытые окна и стеклянные двери, полагая, что те открыты. Ролик стал вирусным, и вы, возможно, его видели. Много разных кошек с восторгом летят в пустое, по их мнению, пространство, и вдруг их отбрасывает от стекла. Это смешно, но не потому, что кошкам больно, – им не больно. Смешно становится потом, когда кошки садятся на пол. Они смотрят на стекло в изумлении, гневе или смущении. Смешно, потому что у них очень человеческая реакция: «Это еще что такое?»

Думая о том, что мама умерла, я тоже врезаюсь в стекло. Я постоянно забываю и переключаюсь на другие вещи: надо пописать – у этой женщины пятно на шее – я хочу присесть; а потом БУМ! – я врезалась в стекло.

Но актеры – особые люди. Мы просто продолжаем. Если мы забываем реплику, или падает декорация, или коллега умирает на сцене, мы просто продолжаем. И вот я просто продолжаю.

Я стою на подиуме, рядом – Карен Литтл. Мы с Карен выросли вместе.

Она испортила мне жизнь в школе, а потом мы не видели друг друга семь лет. Я вижу, как сужаются ее глаза, когда она смотрит на меня. Я вижу, как поднимаются ее плечи, сжимаются губы. Может, сейчас она ненавидит меня еще больше. Мне неизвестен способ количественного измерения ненависти. Я забыла, что значит быть ее адресатом, и, может быть, поэтому ощущаю все так остро. После отъезда отсюда жизнь была ко мне добра.

Моя мама умерла, и, откровенно говоря, это не слишком меня заботит.

Я хочу сказать ей: слушай, Карен, знаешь что? Тело человека обновляется каждые семь лет. Каждая отдельная клетка, каждый атом сменяется в ходе семилетнего цикла. Мы не виделись семь лет, и ты стала другим человеком. Ты стала другим человеком. Мы можем просто забыть о прошлом.

Но на острове так не принято. Агрессию здесь не выражают словами. Мы слишком зависимы друг от друга, чтобы ссориться в открытую. Стоит пояснить, что Карен Литтл училась со мной в одном классе. Нас было тринадцать человек. Восемь девочек, пять мальчиков. Карен удавалось все. С двенадцати лет было ясно, что она станет старостой школы. Властная, спортивная, хорошо учится. Все Spice Girls в одном человеке. Кроме Бэби-спайс. Карен никогда не была неженкой. Детство, проведенное на ферме, этому не способствует.

У нее серые глаза и светлые волосы, как у викингов. Она и похожа на викинга. Высокая, грудастая, с бедрами словно созданными для деторождения. Прочно стоит на земле и в то же время выглядит так, словно высится на носу корабля.

А я сутулюсь. Ноль в учебе. Чужачка с темными волосами. Мать переехала сюда, чтобы учительствовать, но оставила эту идею еще до моего рождения. После несчастного случая ей ясно дали понять, что она здесь не нужна. Даже дети объявили ей бойкот.

Карен на голову выше меня. Поэтому было непонятно, зачем ей точить на меня зуб. Я никогда не понимала, откуда в ней столько ненависти ко мне. Все ненавидели маму из-за несчастного случая, но Карен ненавидела меня. Это невзаимное чувство пугало.

Никто не любил ни маму, ни меня, но Карен доводила это до крайности. Иногда я замечала, что она смотрит на меня так, словно хочет ударить. Ничего подобного, надо подчеркнуть, она не делала. Но я часто замечала, как она пристально смотрит на меня на вечеринках, с другой стороны улицы, в классе. Я боялась ее. Думаю, дома ей приходилось непросто, и она решила обратить свой гнев на меня.

Теперь Карен работает библиотекарем в школьной библиотеке.

Я влетаю лицом в стекло.

Здесь нет никого, кому можно открыться. Моя. Мама. Умерла. Три слова. Я еще никому их не говорила. Если не произносить их, может, вселенная осознает свою ошибку. Все обойдется. В последний момент позвонит губернатор и не даст ей умереть от рака легких. Может быть, так и выйдет, если я не буду произносить это вслух.

А может, мне страшно, что я возьму и заплачу. Я буду плакать и плакать и, возможно, умру от этого.

Никто в школьной библиотеке еще не знает об этом. Узнают, как только выйдут. Здоровье мамы – главная новость здесь. Все в курсе, что она плоха и лежит в местной больнице с раком легких. С тех пор как я вернулась, несколько человек сказали мне, что она поправится: лечат теперь лучше, чем раньше. Мне рассказывают счастливые истории о людях, у которых был рак: как они поправились и теперь бегают марафоны, взбираются на горы, словно родились заново. Упоминание о раке заставляет вспомнить случаи со счастливым концом, как будто люди боятся сглаза, и нужно чем-то уравновесить печальный разговор. Я поняла, что этого не прекратить. Люди нуждаются в позитивных историях. Здесь готовы поверить в смерть моей матери не больше, чем в мою. Моя мать – неоконченная песня. Просто умереть от болезни – совершенно не в ее духе. Она в жизни не делала ничего по-простому.

Но они знают, что именно поэтому я вернулась на остров, в родной городок, и теперь стою на подиуме вместе с Карен Литтл и слушаю нескончаемые аплодисменты.

Я снова говорю «спасибо» одними губами и наблюдаю, как мама толстого малыша сажает его к себе на колено. Он смотрит перед собой, раскрасневшись от бега. За его спиной мать закрывает глаза и целует ему волосы с такой нежностью, что мне приходится отвернуться.

Карен насела на меня в аптеке. Обязательно приходи, Эльза, пожалуйста. Мы будем так рады услышать тебя, узнать о твоем интересном опыте! Карен скрывает ненависть за улыбками. Как и все они. В любом другом месте нас бы прогоняли и шпыняли. Может быть, жгли бы кресты у нас на газоне. Враждебность окрасила бы повседневное общение, но остров маленький, мы не выживем друг без друга, так что агрессия становится фоновым гулом в приятном на первый взгляд существовании.

Туристы влюбляются в белые пляжи и пальмы. Семена сюда приносит Гольфстрим, и пальмы растут по всему острову. Пейзаж выглядит как тропический, пока не выйдешь из автобуса, отеля или арендованной машины. Здесь пронизывающий холод. И растительность неизменно делает его неожиданным.

По городкам с вискокурнями всегда бродят изумленные туристы из Испании или Японии в поисках магазинов со свитерами. Этим мы и славимся: виски и свитерами.

Карен устала наблюдать, как мне аплодируют. Но вот хлопки стихают, и она встает передо мной, загораживая обзор.

Спасибо! У нее пронзительный голос. Спасибо нашей местной знаменитости, мисс Эльзе Кеннеди! Очередной всплеск аплодисментов. О боже! Правое колено подкашивается, будто оно знает, что это никогда не закончится, и решило отправиться в сольное путешествие подальше отсюда.

Карен поворачивается, чтобы обратиться ко мне. Ее лицо слишком близко. Губы накрашены, помада попала на сухой участок кожи в уголке рта, и я чувствую ее запах; она близко. Мне кажется, что она укусит меня за щеку, и от этого хочется плакать.

У нас есть для тебя подарок! Она улыбается, приоткрыв рот, и переводит взгляд с меня на зрителей. Сейчас будет что-то особенное. Я вижу вспышку злобы в ее глазах, словно щелчок змеиного хвоста.

Резкий голос Карен проникает сквозь туман горя и досады. Особый подарок! Его вручит… Мари! (Здесь я пропустила.)

…Мари тоже выглядит страшновато. У нее необычайно крупное лицо и сальные волосы. Она взбирается на платформу, держа обеими руками желтую книгу в твердом переплете. Она выглядит так, будто доставляет священную пиццу.

Я знаю, что это не сюрреалистический сон. Это серые будни, просто меня захлестнули горе и шок. Моя мама умерла. Стекло отбрасывает меня назад, на террасу.

…Мари семенит ко мне, подиум слишком мал для троих, и я стараюсь освободить место, приклеив к лицу профессиональную улыбку.

Но потом я вижу, что у нее в руках. Та самая книга. Улыбка спадает с моего лица.

Голос Карен громко звучит в ухе.

Прекрасная книга об известном художнике Рое Лихтенштейне! Та самая, подумать только! Последняя книга, которую Эльза взяла в нашей библиотеке! Ну разве не здорово? И Анна-Мари вручит ее на память об этом замечательном визите!

Карен поворачивается и смотрит прямо на меня, заливаясь громким жизнерадостным смехом. ХА-ХА-ХА! Она смотрит мне прямо в лицо. ХА-ХА-ХА! Она так близко, что ее смех раздувает мне волосы, как порыв ветра.

Анна-Мари роняет большую книгу в одну мою руку и жмет другую. Бездумно улыбается, глядя через мое плечо. Потом уходит.

Как тебе это, Эльза?

Я не могу говорить. Я смотрю на нее. Форзац оторван, но это та самая книга. Пожелтевшая от времени обложка, выбеленный на солнце корешок. И тогда я понимаю. Я убью Карен Литтл. И убью ее сегодня.

Вернувшись домой, я сажусь в гостиной моей мамы с большим стаканом чистой водки в руке.

Я не пила семь лет и удивляю саму себя, налив «Смирнофф» в пинтовый стакан и ничем не разбавив. Именно это мне и нужно. Не бокал насыщенного красного и не бутылка пива, чтобы расслабиться. Мне нужен едкий, горький напиток, который вяжет язык и приводит в полубезумие. Мне нужен напиток, который вызовет тошноту и не доведет до добра.

До этого утра, до того как она испустила последний вздох, держа руку в моей руке, я думала о Тотти как о «маме». Теперь, оказывается, я называю ее «моей мамой». В шотландском гэльском нет притяжательных местоимений. Не бывает моей чашки чая. Чашка чая со мной. Теперь, когда мама больше не со мной, она стала моей мамой. Я заявляю свое право на собственность.

Моя мама повсюду в этой комнате, я чувствую ее запах. Я вижу книгу, которую она читала, до того как попала в больницу, – раскрытую на подлокотнике кресла. Дом загрязнен книгами. Это ее выражение. Загрязнен. Они повсюду. Это не мебель и не сувениры. Они не расставлены в шкафах по цвету корешков, ничего подобного. Они служат для дела. Лежат на полу в ванной, на кухне у плиты, на полу в коридоре, словно ей пришлось оставить чтение, чтобы надеть пальто и выйти. И ее вкусы были очень католическими. Любовные романы, классика, русская литература, детективы. Помню, однажды она дошла до середины книги и только тогда поняла, что читает ее во второй раз. Она читала не для того, чтобы порисоваться в книжном клубе или поучаствовать в дискуссии. Она никогда не демонстрировала свою эрудицию. Ей просто нравилось погружаться в это.

Книга из школы лежит передо мной на столе. Желтая, обвиняющая. На обложке – черно-белая фотография Лихтенштейна. Он стоит в контрапосте и выглядит несколько женственно. Высокий потолок белой комнаты за его спиной говорит о том, что снимок сделан в студии.

Я больше не могу на него смотреть. Диван развернут к окну. Газон спускается к бурному морю. Там Америка, скрытая за искривлением земной поверхности, и ничего больше. Там находится «отсюда».

Я часто сидела здесь на диване, когда она была жива, и планировала побег из этого местечка. Я уеду отсюда. На следующий день после шестнадцатилетия я умчалась с острова, как крыса с пожара. В Лондон, спать на полу, в кроватях, где мне не очень-то хочется быть, лишь бы уехать отсюда. Я бы продала за это душу. Но моя мама осталась.

Она приехала навестить меня в Лондоне, как только у меня появилось свое жилье: я снималась в мыльных операх и деньги лились рекой. Ничто не создает такого ощущения богатства, как бедность в прошлом. Тотти приезжала в Лондон «навестить». Всегда «навестить». Возвращение назад не обсуждалось. Она всегда собиралась вернуться назад, на остров, который ее ненавидел.

Я просила ее остаться со мной в Лондоне. Несколько раз. Рыдающая, пьяная, умоляющая. Она брала мою руку и говорила: «Я люблю тебя», и «Ты же знаешь, что я не могу», и «Тогда они победят». Наконец она сказала, что больше не приедет ко мне, если я попрошу еще раз. И надо бросить пить, Эльза. У тебя нет зависимости, но ты пьешь из неверных соображений. Пей для удовольствия, сказала она, и только для удовольствия. Никогда не пей для смелости. Именно этим я и занимаюсь. Отхлебываю мерзкую водку, будто это лекарство, стараясь проглотить ее, чтобы она попала внутрь, не обжигая горло. Сегодня мне нужна смелость.

Я смотрю на книгу на столе и возвращаюсь мыслями к выступлению в маленькой переполненной библиотеке. Откуда у них вообще взялся подиум, интересно мне теперь. Все прекрасно меня видели. Задним умом я понимаю, что это напоминало шоу уродов в шапито и мне выпало быть тем самым уродом, на которого все хотят поглядеть. Карен сделала вручение книги центром всего действа. Должно быть, она все знала, слушая, как я рассказываю о своей жалкой карьере, появлениях в реалити-шоу, неудачных комедийных сериалах. Должно быть, она все знала, когда зажала меня в углу в аптеке.

Я опускаю взгляд на книгу.

Я пьянею и пытаюсь найти другое объяснение: это традиция? Люди дарят другим последнюю книгу, которую они брали в их библиотеке? Нет.

Мне надо было спросить: кто-то предложил эту идею? Но я нутром чую, что ответ будет отрицательным. Никто этого не предлагал. Карен Литтл предложила подарить тебе эту книгу. Никто больше не мог знать, какую книгу ты брала последней из школьной библиотеки. Да и с какой стати? С какой, черт возьми, стати? Это что-то значит только для Карен и меня.

Я открываю книгу. Техника тогда еще не дошла до этого уголка Шотландии. Не было ни чипов, ни автоматических напоминаний, которые посылают читателям на телефоны. На книги ставили штампы. С тех пор как я взяла книгу семь лет назад, никто ее не брал. Конечно же. Она лежала в шкафу у Карен.

Я начинаю плакать и глажу порванный форзац. Оказывается, я рада, что мама уже умерла, когда Карен дала мне это.

Я пролистываю книгу вроде бы небрежно, но я знаю – еще до того, как страницы раскрываются на нужном месте, – что записка по-прежнему там. Страницы расступаются, как Красное море.

Порванный уголок, писчая бумага, узкая, тонкая разлиновка. Даже крошечные волокна у порванного края стали абсолютно плоскими за семь лет.

Записка лежит лицевой стороной вниз, но чернила просвечивают. Я беру ее и переворачиваю. Написано старательно, чтобы скрыть почерк:

Она нарвалась, и Паки Харрис ее изнасиловал. Вот поэтому.

Школьная библиотека всегда состояла из старых изданий. Большинство книг были подержанными, их жертвовали школе доброжелательные местные жители, очищая дома умерших родственников. Книги по истории были наследием Британской империи. В текстах встречалось слово «узкоглазые» и прочие, не менее устаревшие. Книга о Лихтенштейне была по сравнению с ними сверхактуальной. Она вышла всего пятнадцать лет назад и рассказывала о современном художнике. Наткнувшись на нее, я пришла в восторг. Я не знала, что делал Лихтенштейн. Я была подростком с претензиями. Я воображала, как иду по городу с книгой руке. Представляла себя в Нью-Йорке, в Лондоне, мои споры о Лихтенштейне с лондонцами. Я не знала, пока не попала туда, что большинство лондонцев так или иначе тоже происходят с маленьких, полных ненависти островов.

На автобусной остановке, по пути из школы, ожидание с книгой на коленке: пусть все видят, что я ее читаю. «Мне плевать! Я предпочту утонуть». А потом – поворот страницы и появление записки. Болезненный сдвиг всей жизни. Кем я была? Чем я была? Поднятый взгляд. Карен Литтл стоит на другой стороне и, как обычно, глядит на меня так, словно желает убить.

Лучший урок актерского мастерства в моей жизни.

Вернуть записку на прежнее место. Закрыть книгу.

Закусить губу.

Улыбнуться, глядя мимо Карен, и поискать взглядом автобус. Я думала, что меня стошнит. Я думала, что заплачу. Ни того ни другого не случилось. Я сидела, спокойная с виду, думала, как выглядит человек, который не получил острого укола в сердце, – и сделала это. Стала искать взглядом автобус.

Почесала лицо.

Увидела овцу на берегу моря и несколько минут следила за ней. Карен все это время смотрела на меня, а потом пришел автобус, я вошла в него, улыбнулась водителю и села. Может, она подумала, что я не нашла записку. Может, поэтому она снова дала ее мне. Как бы то ни было, Карен Литтл сделала меня актрисой. Надо отдать ей должное.

Доехав до своей остановки, я испытала сильнейший ужас. Тотти могла найти книгу. Записка могла оказаться правдой, и она могла сказать мне об этом. Почему я просто не выбросила записку? Казалось, она неотделима от книги. Я завернула книгу в пластиковый пакет, засунула ее под густой куст утесника, где она пролежала всю ночь, а утром подобрала и отнесла назад в библиотеку. Надо было вынуть записку, но я не осмеливалась ни смотреть на нее, ни прикасаться к ней.

Я тогда еще подумала о почерке. Карен нарочно изменила его, потому что я знаю ее руку? Зачем стоять и смотреть, как я нахожу записку, сидя на автобусной остановке? Или она сделала это на тот случай, если вмешается полиция?

Я так и не сказала Тотти о записке. Никогда. И я рада. И знаю, что всегда буду рада этому.

Вспоминаю, что ее нет, в пятнадцатый раз за час. Мысли летят, несутся куда-то, а потом БАБАХ. Шок. Неверие.

Тотти нет. Мир кажется обедневшим. Кажется бессмысленным. Следующий вдох кажется бессмысленным.

Я сижу на диване и смотрю, как волны разбиваются друг о друга, пытаясь добраться до берега, но их тащат назад за пятки. Бессмысленная борьба. Потом я делаю усилие. Я усердно пью безумное питье и становлюсь безумно пьяной.

Сейчас глубокая ночь, и я просыпаюсь на диване. Я в поту и пахну чем-то незнакомым, странным и кислым. Море завывает снаружи, яростное серое море. Море наносит себе увечья. Я убью Карен Литтл. Я так зла, что едва могу дышать.

Первая проблема – машина. Я сажусь в машину, завожу двигатель и сдаю задом в стену. Кажется, удар был сильным, если судить по скрежету металла, но мне это настолько безразлично, что я и не думаю выходить наружу. Ветрено. Морские брызги за ветровым стеклом – как густой туман.

Включена задняя передача. Так вот в чем проблема.

Я решила проблему и вдохновлена этим.

Я переключаю передачу. На этот раз выбираю переднюю и уезжаю. Еду мимо утесника, где давным-давно спрятала Лихтенштейна. Двигатель стонет и рычит как-то недовольно – наверное, третья скорость. Первая скорость. Да, это подойдет. Я перевожу двигатель на первую скорость, и он снова доволен. Я надела пальто? Где вообще живет Карен? Я ее найду. Где бы она ни жила.

Я еду на самую вершину холма и смотрю вниз, на огни города и гавани. Там чернильная темнота, и дорога исчезает впереди, проглоченная темнотой. Фары! Конечно, фары выключены.

Я останавливаюсь на вершине холма, над городом. Она где-то там, внизу. Я ставлю машину на ручник и ищу, где включаются фары. Я не знаю эту машину. Выключатель должен быть на руле, но его там нет. И на приборной панели тоже нет. Зачем они спрятали его? Это нелепо, небезопасно. Я напишу в компанию.

Мне стучат по стеклу и кричат сквозь проливной дождь – ЗДРАВСТВУЙТЕ?

Лицо. Мужское лицо в окне. Улыбается.

Я опускаю окно. Я и так возмущена из-за проблем с безопасностью, а еще дождь льется в машину и ноге холодно. Теперь я в бешенстве.

Какого черта вы здесь делаете?

Эльза? Он мило улыбается, такой же круглолицый, как всегда. Тэм. Господи, какой он красивый!

Я слышал, что она умерла, Эльза. Я ехал, чтобы проведать тебя.

И начинается такой диссонанс: в уме я повторяю «Тэм» снова и снова, на разные голоса, дружелюбно, удивленно, восторженно – о-привет-как-жизнь! Но во внешнем мире я издаю резкий звук, взвизгиваю, как раненый поросенок, очень высоко. Лицо напряжено, я не могу двинуть ни одним мускулом и крепко сжимаю руль обеими руками. И лицо у меня мокрое.

Ох, милая, говорит Тэм. Он открывает дверь, и весь этот дождь льется на меня, и он несет меня к себе в машину, а потом я на кухне.

Тэм.

Тэм наливает кофе. Надеюсь, это для меня, потому что выглядит очень хорошо. Он рассказывает мне разные вещи – неожиданные, но приятные. Тэм был моим первым бойфрендом, и, честно говоря, я продолжала любить его. Мы были неразлучны, а потом я внезапно уехала. Он знал почему. Я никогда не писала ему и не звонила. Я не приглашала его в гости. Но Тэм не в обиде. Он выигрывает свою гонку. Тэм говорит мне, что он гей, что у него есть мужчина и что он счастлив. От этого я тоже чувствую себя счастливой, как будто часть меня стала геем, и у нее есть мужчина, и она счастлива.

Сейчас он сообщает мне, очень мягко, что стал геем не из-за меня, такое дело. Тэм? О чем ты вообще? Он видит, что я смеюсь над ним. Я смеюсь, любя, потому что, Тэм, таких вещей не надо объяснять! О чем речь! Так или иначе, теперь он тоже смеется, но скорее от облегчения.

Он объясняет, что встречался еще с одной девушкой, с другой стороны острова. И вот она вроде как зла на Тэма за то, что он гей. Считает, что либо он стал геем из-за ее непривлекательности, либо обманул ее, сделал своим прикрытием. Пока она не выбрала ни один вариант, но до сих пор очень расстроена, хотя это было пять лет назад.

Мне хочется спросить, насколько же непривлекательной она могла быть, но это прозвучало бы как колкость, и губы не хотят меня слушаться. Да и мозг тоже. А потом подходящий момент для шутки уходит. И тогда я улыбаюсь и говорю: ох, ну что же. У людей плохо с головой.

Тэм говорит: да, плохо с головой – и печально пожимает одним плечом. Но все же, говорит он, неприятно, когда другому плохо из-за тебя, знаешь? Он говорит искренне. Как бы дурно она с ним ни обошлась, он не хочет, чтобы ей было плохо из-за него. Таков уж Тэм. Как и моя мама. Они лучше меня. Хорошие люди.

Я накрываю руку Тэма своей, собираюсь сказать, что он прекрасный человек и всегда был таким, прямо как моя мама. Но он смотрит на мою ладонь, лежащую поверх его руки, и выглядит немного встревоженным, точно беспокоится, не подкатываю ли я к нему, не придется ли объяснять, как это – быть геем и что это навсегда. Может, он боится, что мне станет плохо из-за него? И тогда я встаю, высовываю язык и сую ему в лицо с таким звуком, будто я голодная. Тэм взвизгивает, как девчонка, и отодвигается, и мы оба смеемся, будто вернулись на семь лет назад и снова стали скоплением совершенно других атомов.

Но потом, смеясь, я мельком замечаю, как он смотрит на меня. Он широко улыбается, форменная рубашка расстегнута у воротника, галстук распущен. Рука лежит на столе, взгляд устремлен прямо на меня, смеющийся и оценивающий. Я знаю этот взгляд и сочувствую брошенной девушке с другой стороны острова. Тэма легко понять неправильно.

Когда я протрезвею, то, может, скажу ему: ты кажешься гетеросексуалом, Тэм. Быть самим собой – это актерская работа. Я хорошая актриса, а Тэм нет. Он посылает абсолютно неверные сигналы.

Я скажу ему потом. Когда губы будут меня слушаться.

Мы становимся другими людьми, говорю я, запинаясь, каждые семь лет, ты в курсе? Он отвечает, что нет, и я пытаюсь объяснить, но выходит не очень-то. Слова ускользают от меня. Я поднимаю взгляд: Тэм очень серьезен.

Он говорит: Эльза, ты пьяна. Тема сменилась, и он недоволен тем, что я пьяна.

Я могу выпить, если хочу. Ты мне не чертов босс, Тэм.

Да, говорит он серьезно. Я и есть босс. Я полицейский. Ты пьяна, и ты за рулем. Зад машины разбит всмятку. Я босс. Куда ты ехала?

Я смотрю на него и думаю, что он знает, куда я ехала, но говорю: никуда. Я знал, что, когда она умрет, ты что-нибудь сделаешь, говорит он, будто я пороховая бочка, сумасшедшая, которой нельзя доверять, потому что я точно все испорчу, если рядом нет мамы, которая брала удар на себя. Я поднимаю взгляд, и вижу бутылку «Смирнофф», и знаю, что не стала бы пить, будь она еще жива. Мир провел без нее меньше суток, а я уже сажусь за руль, выпив, и пытаюсь убивать людей. Я понимаю, что веду себя неправильно, и поэтому мне хочется язвить.

Я говорю: значит, Тэм, ты пришел не повидаться, а остановить меня? Я называю его грубым словом. Что ты за человек? Тебе дела нет ни до меня, ни до моей мамы.

Но на лице Тэма не дергается ни один мускул.

Даже не пытайся, говорит он.

Даже не пытайся делать что, Тэм?

Не пытайся вызвать у меня чувство вины, Эльза. Ты совсем пропала, даже не писала. Не позвонила мне и не сказала, что она умерла. Из-за того что с ней случилось, я стал полицейским, поэтому даже не пытайся провернуть со мной эту фигню.

Но я все еще злюсь, ведь я настолько не права, и говорю ему просто-напросто грубые и злые слова. Пьяная тирада, от которой я кривлюсь, еще не закончив кричать. Я начинаю плакать, охваченная стыдом и расстройством оттого, что говорю такие недобрые и мерзкие слова. Я не гомофоб. Я не думаю, что полицейские так поступают. Просто я совсем пьяна, а мама мертва, а они так плохо к ней относились, и у Карен все это время была книга, и это несправедливо.

Я в ярости и пьяна, и мне стыдно, и я не права и от этого плачу так, что ничего не вижу. Тэм дышит с трудом. Непонятно почему. Когда слезы отступают, я вижу, что он согнулся и держится за живот. Я думаю, что его тошнит, а потом понимаю: он смеется, и очень сильно, над тем, что я сказала о полицейских и что он может с ними сделать.

Если бы ты их видела, этих полицейских! Невозможно, даже на спор!

У меня меняется настроение – так же резко, как направление ветра в открытом море. Я надеюсь, что этот кофе для меня.

Глаза ужасно болят. Режут мне мозг. На этот раз я просыпаюсь в постели. Полностью одетая. Я стараюсь не открывать глаза, принимая сидячее положение. Я хватаюсь за кровать, чтобы не упасть, и осторожно иду на цыпочках в ванную. Рот заполняется морской водой, и приходится бежать, несмотря на глаза-убийцы.

В прихожей витает запах кофе. Я боюсь, что повредила себе обонятельную систему всей этой водкой, ведь я совсем к ней не привыкла, но потом захожу на кухню и вижу, что Тэм готовит новую порцию кофе. Я чувствую себя ужасно.

Силы небесные, говорит Тэм, вот это сюрприз!

Он делает яичницу. Я не могу есть, но его присутствие успокаивает настолько, что я не собираюсь ему мешать.

Тебе не стоит сегодня садиться за руль, Эльза, говорит он. В твоей крови все еще много алкоголя, и фары разбиты.

Я не отвечаю. Сижу, прикрывая глаза рукой, слушаю, как он кладет хлеб на гриль, как соскребает яйца со сковородки, и думаю: если бы сейчас были пятидесятые, мы могли бы счастливо жить в браке по расчету, без секса.

Тэм и я.

К кому ты ехала вчера, Эльза?

Я вспоминаю о горе, таком глубоком, что оно почти заглушает похмелье.

Я говорю ему: я хочу убить Карен Литтл.

Он перестает готовить и смотрит на меня. Я не могу послать ему ответный взгляд. Он ставит две тарелки с яичницей-болтуньей на стол. Берет тосты с гриля и кладет по ломтику на каждую желтую горку. Я подтягиваю к себе тарелку. Карен отдала мне книгу. Тэм замирает. Какую книгу?

Лихтенштейна. Она дала ее мне вчера в библиотеке. Сказала, что это последняя книга, которую я оттуда брала. Никто не брал ее с тех пор. Записка осталась в ней.

Тэм садится. Кладет руки по обе стороны от тарелки, как концертный пианист, что собирается с мыслями перед выступлением.

Наконец он открывает рот. Я сам убью эту стерву, говорит он.

В больнице мне сообщают, что сегодня с мамой ничего делать нельзя. Им нужен патологоанатом с материка, чтобы провести вскрытие, но паромы отменили – надвигается шторм. Я могу сидеть дома одна или пойти и разобраться с Карен. Тэм говорит: пойдем.

И вот я в рабочей машине Тэма, большом полицейском «рейнджровере». Он говорит, что сегодня не работает, поэтому спокойно может возить меня. Он очень зол из-за книги. Хочет знать, как она вручила ее мне. Я рассказываю о церемонии: как она на глазах у всех повернулась и выдала ХАХАХА мне в лицо. Он так злится, что ему приходится остановить машину, выйти, побродить и выкурить сигарету. Я смотрю, как он ходит на крепнущем ветру, ссутулившись, как оранжевые искры летят от кончика его сигареты на фоне серого моря – маленькие безнадежные блестки.

Вернувшись, он вынимает из бардачка фляжку, отхлебывает из нее и передает мне, как будто пить в машине теперь нормально, раз он так зол. Я пью, чтобы сделать ему приятно. Чувствую, как алкоголь проскальзывает вниз и щиплет острые края моего похмелья. Когда другой так же зол, как ты, это успокаивает. Он кивком велит мне пить еще, и я пью. Алкоголь согревает, облегчает головную боль, и вдруг все становится чуть легче. Злиться легко, и будущее кажется неважным. Важно одно: остановить Карен.

Наконец Тэм нарушает молчание, лицо его сильно покраснело. Он говорит, что мы найдем Карен и увезем куда-нибудь. Мы даже спрашивать не будем о записке и о книге; у нее появится шанс отговориться. Если мы спросим, она скажет, что ничего об этом не знает. Обвинит кого-нибудь другого. Станет клясться в своем неведении. Мы просто застанем ее одну, а потом сразу сделаем это: пырнем ножом в шею. Все сойдет нам с рук, потому что мы сделаем это вместе. Мы предоставим алиби друг другу. Мы решим, кто именно нанесет удар, когда окажемся там. Но я уже знаю.

Он ведет машину и спрашивает меня о книге, и я говорю, что никто не брал ее с тех пор, как я достала ее из куста утесника и отнесла обратно в школу. Он помнит, как я тогда расстроилась. Говорит, это стало жестоким ударом и для него, потому что я взяла и уехала, а ведь я была его единственным другом. Карен разрушила и его жизнь, потому что спугнула меня.

Я знаю, что это правда. В то время Тэм был настолько одержим мной, что я чувствовала себя неуютно. И не так уж это было безобидно. In vino veritas[75]: если бы я не глотнула из его фляжки, то, возможно, не поняла бы внезапно, что уехала в том числе из-за отношений с Тэмом. Отчасти я уехала из-за него. Его было слишком много. Его любовь душила, но раньше я этого не понимала.

Приехав в город, Тэм паркуется в тихом проулке. У него закончились сигареты. Ему нужны новые, поэтому он идет в сторону магазинов, а я захожу в школу и ищу Карен. Он говорит: надо притвориться, будто я что-то забыла. Я смотрю, как он удаляется от машины, чешет голову и закрывает рукой свое красивое лицо.

Карен Литтл нет на месте. Библиотекарь работает на полставке, объясняет школьный секретарь. Карен бывает только по понедельникам, вторникам и полдня по средам. Секретарь пытается сменить тему и разглагольствует о сокращении финансирования, но видит, что я не слушаю. Потом останавливается и, кажется, понимает, что я нетрезва. Она ждет, пока я не заговорю, склонив голову набок, как любопытная чайка. Потом она предполагает: я что-то забыла вчера? Надо было сказать, что да, забыла, но в этот самый момент я думаю о маме, которая лежит в темном выдвижном ящике, внутри холодильника морга, и, честно говоря, просто разворачиваюсь и ухожу.

Снаружи, на парковке, ждет Тэм с включенным двигателем. Я сажусь в машину. Карен нет, говорю я ему. Она дома. Машина трогается, и я понимаю, что он знает, где живет Карен. Но Тэм – полицейский в небольшом местечке. Наверное, он знает, где живут все местные. А потом мне становится интересно, почему он не выключил двигатель, хотя не знал, что Карен в школе нет.

Мы выезжаем из города на плоскую ветреную пустошь. Я украдкой смотрю на Тэма. Он в бешенстве. Он закусил щеку, а я почему-то вспоминаю о Тотти. Не о том, что она умерла, а ее слова насчет озлобленности. Тэм выглядит озлобленным, и мне его жаль. Я мельком вижу себя в боковом зеркале: хмурая, озлобленная на вид. Тотти не хотела такого для меня. Я знаю эту дорогу. Мы направляемся к дому Паки Харриса, и я спрашиваю почему.

Там живет Карен, говорит Тэм. Единственная из его родни, кто остался на острове. Я всегда об этом знала. Здесь все в родстве друг с другом, кроме нас, приезжих, но я не думала, что они такие близкие родственники. Троюродная сестра, мрачно говорит мне Тэм, когда мы проезжаем небольшой фермерский дом с объявлением «Продается». Полотнище бьется на ветру, как белый флаг.

Объявления «Продается» на острове – признак беды. Люди здесь рождаются, живут и умирают в одном и том же доме. Такое полотнище означает, что владельцу дома некому его оставить – или наследники живут на материке. Люди с материка не понимают, как здесь пользуются домами. Они продают их за наличность или проводят в них отпуск – две недели плюс пасхальные каникулы. С этими домами так поступать нельзя. Нужно все время жечь камин, чтобы они не отсырели. Чтобы не прогнили. Эти островные дома строятся не как временное жилье. Им нужна постоянная забота. Карен Литтл взяла на себя постоянную заботу о доме Паки Харриса.

Моя мама убила Паки Харриса по случайности. Переехала его на главной улице в майское воскресенье после обеда, буквально перед моим рождением. Комиссия по расследованию несчастных случаев со смертельным исходом пришла к выводу, что мама не виновата. Она не пыталась объяснить, что произошло. Просто переехала его один раз, целиком. Она никогда не говорила мне об этом, но я слышала историю от всех остальных с разнообразными добавлениями. Но записка, та записка в книге содержала первую известную мне версию, разумно объясняющую причину. Паки ее изнасиловал. Она забеременела мной. Она его убила. Именно поэтому.

Паки Харрис был местным. А моя мама – нет. Поэтому остров встал на его сторону, ведь верность иррациональна, а в таких маленьких местах все, в общем-то, держится на верности.

Все семь лет со времени моего отъезда я часто думала о том, каково было моей матери ходить на сносях и день за днем видеть того, кто ее изнасиловал, – как он стоит в церкви, делает покупки в супермаркете, гуляет по берегу моря. Я бы тоже переехала его машиной. Но записка, однако, – эта записка заставила меня осознать, как глубоко она была уязвлена. Мне никогда не приходило в голову, что у нее был мотив, пока я не увидела записку. Но если они знали, если все они знали, что он ее изнасиловал и в этом была причина, неужели никто не проявил ни капли сочувствия? Они плевали в нее на улице. Она не могла поесть в кафе: никто не разговаривал, пока она там находилась. Она пользовалась библиотекой, пока ей не запретили ходить туда за «пронос еды». У нее в сумке был пакет с чипсами. Я не уеду, часто говорила она, потому что, где бы вы ни жили, жизнь – это бег наперегонки с озлобленностью, и если я остаюсь, то бегу быстрее.

Мне так грустно об этом вспоминать. Я – дом, в котором нет очага. Я смотрю, как Тэм ведет машину по узкой дороге. Он выглядит так, словно последние семь лет в нем горел старый добрый костер. Щеки розовые, глаза сияют. Он сидит очень прямо, не касаясь спинки кресла. Он озлоблен до предела и готов действовать. Я сутулюсь. Так странно, что мы вдвоем едем в машине. Тогда мы оба не умели водить. Тэм съезжает на проселок, чтобы срезать путь, и мы огибаем холм, вдающийся в бешеное море. У мыса двенадцатиметровые волны захлестывают голые черные утесы. Море пытается вгрызться в берег, но безуспешно. Каждый раз, отступая, чтобы перевести дух, оно терпит неудачу. Но продолжает пытаться.

Внезапно мы видим дом Паки Харриса, резко очерченный силуэт на фоне надвигающихся грозовых туч. Это одно из причудливых викторианских зданий, которые кажутся здесь непременной деталью пейзажа, так как стоят уже сто пятьдесят лет. Постройка внушительная, приземистая, основательная. Крыша украшена зубцами; окна большие, и их много. На высоком мысу никогда не стихает ветер, дующий прямо от воды. Дом – это акт сопротивления, элегантный кукиш ветру и океану.

Очень похожий на самого Паки, насколько мне известно.

До того, как я узнала, что он может быть моим отцом, до записки, я слушала рассказы о Паки без предубеждения. Я знаю, что люди ненавидели маму и любили Паки, но он явно не имел ко мне никакого отношения. Паки был буйным. Паки дрался в барах и ездил на пони в город по воскресеньям. Паки толкнул священника в кусты. Паки сжег сарай. Я слышала много рассказов о нем. Он был уродливым, но буйным, а здесь это ценят.

Мы приближаемся к дому, и большую, тяжелую машину атакует ветер. Тэм находит защищенное место в стороне, заезжает прямо туда и ставит машину на ручник. Он хочет поговорить со мной, прежде чем мы зайдем. Снова достает фляжку. Я не хочу больше пить, но он заставляет взять ее. И тихо говорит, что произойдет: он постучит во входную дверь. Я обойду дом и посмотрю, не открыта ли задняя дверь. Если открыта, я войду и отыщу кухню – первая дверь направо. Там есть блок с кухонными ножами. Карен подойдет к входной двери и впустит Тэма. Тэм приведет Карен на кухню, где я спрячусь за дверью, с ножом в руках. Я ударю в шею.

Тэм смотрит на меня, желая получить подтверждение, и я киваю. Он говорит, мне нечего бояться. Он будет рядом. Он улыбается и заставляет меня выпить еще. Он больше не пьет, потому что он за рулем. Он полицейский. И не может потерять права.

Мы выходим с разных сторон, и я огибаю дом. Вдруг ветер толкает, мутузит, дергает меня; приходится низко сгорбиться и пробежать по ступенькам к двери. Она открыта. Я вхожу. Я запыхалась от яростного ветра и короткого пробега вверх по ступенькам.

В темном холле, отделанном камнем, тихо. Скорее всего, Карен нет дома. Эта возможность не пришла в голову ни мне, ни ему – таким глубоким было наше согласие. Я тесно прижимаюсь к стене и слушаю, как поскрипывают окна и свистит ветер снаружи. В дальнем конце холла холодный белый свет льется в коридор.

Три стука. Бам. Бам. Бам. Тень Тэма на ковре. Карен даже нет дома.

Я делаю глубокий вдох.

Сверху слышится скрип. Это не ветер. Скрипит пол под тяжестью тела. Карен стоит где-то наверху. Она делает шаг, и я понимаю, что она задается вопросом, не стучал ли кто-нибудь в дверь. Тогда Тэм стучит опять. Бам. Бам. Бам. Теперь она уверена и выходит в холл второго этажа. Останавливается на верхней площадке лестницы, откуда должна быть видна дверь. Тихо охает и торопится к Тэму, который стоит внизу. Кажется, она немного раздражена его приходом, так как широко распахивает дверь.

Почему ты стучишь, спрашивает она.

Тэм смотрит в прихожую, проникает внутрь, закрывая за собой дверь, хватает ее за локоть и тянет в комнату.

Томас? Она зовет его официальным именем, взрослым именем. Чего ты ждал на ветру? Тебе позвонил адвокат? Она тараторит, как домохозяйка у забора, но Тэм ничего не отвечает.

Их голоса перемещаются из прихожей в никуда и вдруг появляются из первой двери направо. Они на кухне. Они вошли на кухню через другую дверь, а я уже должна быть там, с ножом из блока для ножей.

Впервые в жизни я пропустила сигнал для выхода на сцену.

Я бросаюсь на дверь и падаю в комнату. Смотрю вверх. Вот Тэм, стоит за Карен, держит ее за локоть и вроде как толкает ее вперед, ко мне. Вот, прямо передо мной, рабочая поверхность с большим набором ножей в блоке. Там много ножей, может быть пятнадцать, всех размеров, и деревянные рукоятки указывают прямо на мою руку. Я могу за секунду дотянуться и схватить один из них.

Рот Карен широко открыт. Лицо Тэма за ее плечом похоже на мрачную грозовую тучу.

Я говорю: привет, Карен.

Никто не понимает, что же делать. Мы все стоим как вкопанные.

Привет, Эльза, говорит Карен.

Если бы я была дома, в Лондоне, и человек, с которым я ходила в школу семь лет назад, ввалился бы ко мне через кухонную дверь, у меня, наверное, возникло бы много вопросов. Но Карен просто смотрит на пол перед собой и говорит: чаю?

Чашечку чая? Хочешь горячего чая?

Вообще-то, говорю я, глядя на Тэма, лицо которого все сильнее наливается кровью, было бы здорово, Карен.

Карен ловко, словно привыкла к этому, выворачивает локоть, вырываясь из рук Тэма, и делает шаг в сторону. Берет чайник с плиты. Поворачивается и смотрит на нас обоих, о чем-то думая, а потом говорит: тогда поставлю, пожалуй, целый чайник.

Никто не отвечает. Движение локтя говорит о том, что чутье меня не обмануло. Тэм уже держал ее за локоть. И Карен уже много раз вырывалась. Он знал, что сегодня она не в школе. Я помню, как он смотрел на меня накануне вечером, как оценивал меня смеющимся взглядом, сидя за столом.

Карен поворачивается к нам спиной, наполняя чайник из крана. Тэм кивком показывает на блок с ножами. Вот он, написано у него на лице, вон там. А у меня на лице написано: что? Что ты говоришь? О! Тэм? Ножи? О да! Я забыла о ноже! Хорошо! Но про себя я говорю совсем другие вещи. Он не виноват, что не понимает этого. Ведь я постоянно снимаюсь в дерьмовых телесериалах. Тэм не знает, что я хорошая актриса.

Карен ставит на стол кружки и пакет с печеньем. И начинает беседу. Со мной.

Эльза, говорит она, я слышала, твоя мама умерла. И я знаю, что она умерла перед тем, как ты вчера пришла в школу.

Мы смотрим друг на друга, и я вижу, что она сейчас заплачет. Мне очень жаль, говорит она, и я думаю, не книгу ли она имеет в виду. Но нет. Я о выступлении, говорит она. Должно быть, ты решила, что не можешь отменить его. Или была в шоке, я не знаю, но мне очень жаль.

А потом она кладет мне руку на предплечье. Я вижу по глазам, что она и вправду сожалеет, соболезнует моей утрате и всем горестям всех дочерей и матерей, и я начинаю плакать.

Карен обнимает меня, мне тепло и уютно. Я слышу, как она тихо утешает меня: о нет, о нет, о милая. Она шепчет: надеюсь, тебе нравится книга. Я слишком сильно рыдаю, чтобы оторваться от Карен, и она добавляет: Тэм вспомнил, что раньше она тебе нравилась.

Думаю, Тэм ее не слышит. Он думает, мы шепчемся о чем-то женском. Мы стоим, горестно прижавшись друг к другу, довольно долго, пока свисток чайника не прерывает этот раунд.

Она усаживает меня за стол, я беру себя в руки, вытираю лицо и смотрю на Тэма. Тэм пристально смотрит на стол, ожесточенно хмурясь. Он перестал искать меня взглядом и кивать на ножи и так далее. Он ничего не слышал, но понял, что я не буду пырять ее ножом и никогда не собиралась. Он не знает, что теперь делать. Карен ставит передо мной тарелку с сахарным печеньем и дает мне чашку чая.

Я положила тебе сахар. Ты, наверное, не пьешь чай с сахаром, но я положила, потому что ты, наверное, пережила сильное потрясение.

Карен садится коленями ко мне. Берет кружку и, не глядя на Тэма, направляет на него палец.

Он тебе сказал? Я шмыгаю носом. О чем?

Она улыбается: о нас – и уголок ее рта лукаво изгибается.

Я непонимающе мотаю головой.

Она бросает на него взгляд. Он напряженно смотрит на нее, но она все равно говорит: мы женаты.

От потрясения я поднимаю чашку со сладким чаем и пью, хотя он слишком горячий. Когда я ставлю чашку назад, уже пустую, то говорю ей, что мама ничего не говорила об этом.

Она хмыкает. Это был секрет. Они поженились на материке, правда, Тэм. Тэм? Правда? Тайно. Тэм никак не поддерживает этот разговор, и она вроде как усмехается. Из-за наших семей, понимаешь. Она была богата и должна была унаследовать дома, а у него не было ничего. Ее семья ему не доверяла. Но видишь, не сложилось, и детей нет, поэтому никакого вреда. Теперь они разводятся. Правда, Тэм? Тэм? Тэм, ты так и будешь молчать?

Тэму настолько не по себе, что он не способен говорить. Он ест одно печенье за другим, чтобы занять рот. Он делает странные движения головой – не кивает и не качает, а как-то дергает вбок в неопределенном жесте.

Карен хмурится, глядя на него. Она не понимает. Она оставляет попытки и переключается на меня. Так что будет с похоронами твоей мамы?

Я говорю ей: заберу ее отсюда на самолете. Отвезу в Лондон и там кремирую. Карен спрашивает: разве не легче кремировать ее поблизости, а потом увезти в Лондон?

Тэм пришел тебя убить, говорю я. Карен спрашивает, не хочу ли я еще печенья.

Мне интересно, сказала ли я это вслух, потому что она вообще не отреагировала. Но потом я смотрю на лицо Тэма и понимаю, что сказала. Карен поднимает тарелку и предлагает мне еще печенья, все ее лицо выражает вопрос: печенье? Так принято на острове.

Тогда Тэм встает, и стул падает за его спиной. Грохот удара о каменный пол отдается от стен кухни. Он поворачивается к двери, идет через коридор и входную дверь, захлопывает ее за собой. Порыв ветра обдувает наши щиколотки.

Без всякого повода Карен говорит мне: это был дом Паки Харриса.

Я жую печенье и, прожевав, говорю: я в курсе.

Карен кивает. Не знаю, говорила ли ты о нем со своей мамой?

Нет.

Она кладет свою руку на мою, и ее лицо снова морщится, на глазах выступают слезы. Ты знаешь, кто твой отец, Эльза?

Мы никогда не говорили об отце.

Хм. Карен не знает, о чем она может и о чем не может говорить.

Из моего лондонского рта вырывается: думаешь, Паки изнасиловал маму и поэтому она его переехала?

Карен вздыхает. Я не знаю, говорит она, я не знаю, что случилось. Не мое это дело. Но, Эльза, я думаю, возможно, этот дом твой.

Мне он не нужен.

Он стоит немало – мне он не нужен.

Карен смотрит на меня, и я вижу, что она рада. Ей нравится дом. Это ее место. Это не временное пристанище.

Я так дурно обращалась с тобой, когда мы были маленькие. Мне жаль.

И я говорю: о! Забудь об этом! Потому что у меня горят щеки.

Но она не может. Она думала об этом, много думала. Но ей и вправду очень жаль. Она завидовала, потому что я была приезжей. Мне тогда казалось, говорит она, что вот она, свобода, – не принадлежать ко всему этому…

Тебя это не волнует, Карен? – вырывается у меня. Тэм позвал меня сюда, чтобы пырнуть тебя ножом в шею! Это тебя не заботит? Ты дала ему уйти. Куда он направился?

Она тепло смотрит на входную дверь. Пошел напиться, думаю. Неделя тяжелая. Завтра закончится возня с нашим разводом.

И я наконец понимаю. Он хотел убить ее сегодня, чтобы унаследовать дом. А если бы убийство совершила я, то не стала бы наследницей женщины, которую убила. Дом сразу отошел бы к нему.

Я думаю, он до сих пор к тебе неравнодушен.

Правда?

Ага.

Я так не думаю.

Ну, ты не права.

Я смотрю на нее и понимаю, что она милая, эта Карен. Она не озлоблена. Она привязана к этому месту и всегда будет привязана. Она принимает все, что должно войти сюда и выйти отсюда. Карен не может сбежать ни из дома моего отца-насильника, ни от Тэма, который хотел ее убить. Она принимает место, где находится, и то, кто она такая, и то, что случилось. Она похожа на мою маму. Карен лидирует в гонке. Разреши подвезти тебя в город, Эльза, в качестве извинения. И в благодарность за твою стойкость вчера. Она похлопывает меня по руке.

Стойкость – это важно.

Она выходит в коридор, натягивает пальто, и я вижу за ней яростное море. Волны заливают утесы. На высоком мысу – прижатая к земле соленая трава; Карен оглядывается на меня. Она улыбается нежной островной улыбкой, которая может означать все, что угодно.

Я уезжаю отсюда. Уезжаю и на этот раз беру маму с собой.

Джеймс Грейди

КОНДОР СРЕДИ СТЕЛЛАЖЕЙ

Джеймс Грейди окончил Школу журналистики Университета Монтаны. Работал на американского сенатора Ли Меткалфа, потом сотрудничал с пионером расследовательской журналистики Джеком Андерсоном. Публиковался в различных изданиях: PoliticsDaily.com, Slate, The Washington Post, American Film, The New Republic, Sport, Parade, The Journal of Asian Martial Arts («Слейт», «Вашингтон пост», «Америкен филм», «Нью рипаблик», «Спорт», «Перейд», «Джорнэл оф эжн маршал артс»).

Его шпионский триллер «Шесть дней Кондора» послужил основой для сценария знаменитого фильма Сидни Поллака «Три дня Кондора» с Робертом Рэдфордом в главной роли. Грейди состоит в Восточной гильдии писателей Америки, является номинантом премии «Эдгар» и обладателем литературных наград Франции, Италии и Японии. Автор более чем десятка романов и множества рассказов, а также сценариев для кино и телевидения, Грейди работает в жанре нуар, публикует произведения, посвященные шпионажу и полицейским расследованиям, и выступает под псевдонимами Джеймс Далтон и Брит Шелби. Страстный библиофил, он, кроме того, увлеченно изучает тай-чи, занимается плаванием, любит прогрессивный рок.

– Будешь создавать нам проблемы? – спросил сидевший за директорским столом мужчина в костюме в узкую полоску.

Дело было мартовским утром. Шло второе десятилетие первой войны США в Афганистане.

– Надеюсь, нет, – ответил с кресла для посетителей седой мужчина.

Разговор происходил в роскошном кабинете директора по специальным проектам Библиотеки Конгресса. Все стены – в шкафах из красного дерева.

Директор крутил в руках перьевую ручку.

«Смотри, как бы я не воткнул ее тебе в глаз», – подумал гость.

Эта нормальная человеческая мысль мелькнула у седовласого, в синей спортивной куртке, новой бордовой рубашке и поношенных черных джинсах, сама собой, не причинив ему беспокойства.

Тревожило ощущение, что он пойман в ловушку – тоннель, заполненный серым туманом отупения.

Может, это новые таблетки – зеленые пилюли, которые ему всучили по дороге из штаб-квартиры ЦРУ вдоль бульвара Джорджа Вашингтона, – этим же маршрутом, но по воздуху летел угнанный самолет, который 11 сентября врезался в здание Пентагона.

Машина ЦРУ переправила его через Потомак. Мимо мемориала Линкольна. Вознесла на «Холм», проехав три мраморные крепости палаты представителей конгресса, где в 1975-м он выслеживал шпиона из союзной страны, Южной Кореи, который работал под глубоким прикрытием и проник в страну как рядовой последователь корейского мессианского культа, поставлявшего последних доброхотов в группу поддержки отстраненного от должности президента Никсона.

Промелькнуло здание американского Капитолия цвета слоновой кости, и автомобиль ЦРУ доставил Эмму, специалиста по адаптации персонала, и его, седовласого, к Библиотеке Конгресса.

Директор по специальным проектам библиотеки сказал ему:

– Мне все равно, что у тебя за квалификация. Делай свою работу и не создавай проблем, иначе будешь иметь дело со мной.

Начальник положил на стол перьевую ручку, поднес руки к клавиатуре:

– Твое имя?

– Вин, – ответил седой.

– Фамилия?

Вин что-то соврал.

Босс послал файл на распечатку. Принтер выдал, гудя, теплые листы с анкетой. Директор поставил подпись в нужных местах перьевой ручкой.

– Пошли, – сказал он, бросив на стол письменную принадлежность минувшей эпохи, – доставим тебя в твою нору.

После этого он важно прошествовал к красно-коричневой двери.

Не заметив, как ручка с пером исчезла в ладони Вина.

Дверь из красного дерева распахнулась. За столом зевала молоденькая секретарша, проявляя полное безразличие к пистолету, контуры которого обрисовывались под весенним жакетом Эммы, сидевшей в приемной. При появлении двух мужчин Эмма встала, уверенная, что применять оружие не придется, но готовая взять его в руку, которую не протягивала для пожатия уже давно.

Директор провел «вторженцев» из другого ведомства по двум соединенным тоннелями библиотечным замкам – каждый занимал территорию городского квартала – в подвал с желтыми стенами из шлакобетона и зеленой металлической дверью на кодовом замке, которую охраняла невзрачная женщина средних лет, похожая на бурую птицу.

– Это мисс Дойл, – сказал Вину босс, – одна из наших. Она выполняла возложенные теперь на тебя обязанности с отличным результатом и превосходно справлялась с прочей работой.

Женщина-птица обратилась к Вину:

– Зовите меня Фрэн, – и показала ему пластиковую карточку, пропуск в библиотеку, свисавший со шнурка у нее на шее. – Используем мой, чтобы впустить вас.

Она приложила прямоугольную пластинку к замку, нажала кнопки на экране и продолжила инструктаж:

– Теперь введите свой пароль.

– Сперва, – сказала церэушница Эмма библиотечным работникам, – посмотрите на меня, вы двое.

Директор и Фрэн повернулись спиной к стоявшему у зеленой двери мужчине.

Вин набрал шесть букв на панели. Ткнул во «ВВОД».

Замок щелкнул, и он смог открыть дверь.

Душную каморку заливал тусклый свет. Напротив входа расположился металлический стол модели 1984 года, разработанной для государственных учреждений. Его занимал почти такой же древний монитор. Перед столом стояло кресло на колесиках. У задней стены высился штабель грубых сосновых ящиков, достаточно объемных, чтобы уложить спящего ребенка.

Как гробы.

– Пустые ящики ввозятся, – пояснила Фрэн, – полные вывозятся. Их забирают из коридора и доставляют туда же. Ваша работа – затаскивать их внутрь и выставлять наружу. Используйте эту каталку.

Она развернула на экране компьютера ведомость: сколько ящиков доставлено, сколько заполнено, сколько вывезено. Все цифры совпадали.

– Данные вводит отдел техобслуживания, вы заносите только сведения о том, что взято в работу. Материал для инвентаризации оставляют снаружи, в коридоре. – Фрэн указала на кучу картонных коробок. – С закрывающихся военных баз. Из посольств. И других… надежных мест. Вы распаковываете книги, – наставляла женщина-птица, – и проверяете на предмет нарушения правил безопасности. К примеру, не забыл ли офицер с нашей ракетной базы какой-нибудь секретный план в книге из библиотеки своей части. Не записано ли на полях то, чего там не должно быть.

– А какое это имеет значение? – спросил Вин. – Вы ведь все равно сожжете книги.

– Сдадим на утилизацию, – поправил его директор. – Мы не нарушаем правил использования вторсырья.

Церэушница Эмма сказала:

– Вин, это важная работа, требующая хорошего глаза.

– Разумеется, – отозвался он, – и пока я ее выполняю, вы сможете меня контролировать.

– Просто делай все как надо! – рявкнул босс. – Складываешь книги в ящики, ящики увозят, содержимое утилизируют.

– Кроме тех, которые мы сохраняем, – вставил Вин.

– Твои обязанности не предусматривают спасательных работ, – съязвил директор. – Ты можешь отправлять в хранилище не больше одной каталки в неделю. Будешь проверять только художественную литературу.

Босс взглянул на часы.

– Папка с инструкциями для новых сотрудников, – добавил он, – у тебя на столе. Мы все распечатали. Твой компьютер и принтер не подключены к Интернету.

– Политика безопасности, – ввернула церэушница Эмма. – Касается не только тебя.

– Точно. – Улыбка босса искривилась, как ятаган. – По настоянию ведомства, которое тебя прислало, только этот компьютер во всей библиотеке принимает твой код доступа. Конечно, я бы назвал это своего рода изоляцией, но такова «политика безопасности», ничего личного.

Директор и бурая птица Фрэн вместе пошли по желтому подземному коридору.

Вин остался стоять рядом со стальным столом.

Эмма задержалась у двери. Окинула взглядом подопечного, которого вводят в дело:

– Ты в порядке?

– Из-за этих зеленых пилюль я перестал понимать, что значит «быть в порядке».

– Я сообщу об этом, но, послушай, тебя ведь выпустили с объекта в штате Мэн только…

– Из психбольницы, – оборвал он ее, – из секретной психушки ЦРУ.

– Отдохни. Тебя выписали только одиннадцать дней назад и после того, что случилось в Нью-Джерси, пока тебя везли сюда… – Она замялась. – Слушай, у тебя новая работа, первый день. С обедом вышла задержка. Давай сходим в какое-нибудь кафе из тех, что мы видели, когда везли тебя домой. Помнишь, как добраться до дому?

– У тебя есть дети?

Ее взгляд ответил: «нет».

– Это все равно что отвозить ребенка в детский сад, – сказал Вин. – Иди.

– Ты настроил замок на свое кодовое имя? – спросила Эмма.

– Да, – ответил он. – Кондор.

– Хоть Вин, хоть Кондор, но по крайней мере у тебя есть имя. Знаешь мой номер?

Он показал ей старенький раскладной мобильник, запрограммированный технарями из управления.

Эмма оставила новичка одного в подземной пещере. Хоть Вин, хоть Кондор.

Мерзкий свет. На сером стальном столе тучной жабой уселся монитор. Куча кособоких картонных коробок. За спиной у стены целый штабель деревянных ящиков – гробов.

Воздух тяжелый, пахнет… подвальной гнилью, бумагой, камнем, старой изоляцией, картоном, усталым металлом, паром из отопительной системы. И совсем чуть-чуть – нелакированными гробовыми досками из сосны.

Вин крутанул вертлявый стул и плюхнулся на него. На мониторе светилась таблица: девять ящиков – сосновых гробов – доставлены в бюро инвентаризации. Новоявленный библиотекарь отключил монитор. В погасшем экране отразился он сам и семь ящиков, составленные в штабель, у него за спиной.

По сторонам от ниши для ног – пустые выдвижные ящики, в них только пыль. Руководство для сотрудников настоятельно требовало, чтобы они прятались под столами в случае нападения террористов или психов. Похоже на отработку экстренных действий при атомном взрыве, когда я был…

И он вспомнил! Выписанные ЦРУ таблетки – целая горсть в день – не справлялись с задачей: он все еще что-то помнил!

Никому не говори.

Вин открыл средний ящик стола. Обнаружил в нем три скрепки и одно пенни.

Вынул из бокового кармана синей спортивной куртки украденную перьевую ручку.

Иногда приходится делать кое-что, просто чтобы побыть собой.

Кинул ручку в стол.

Заметил отражение семи ящиков в мониторе.

ПОГОДИТЕ.

Я сошел с ума?

ДА – это была правда, но не ответ.

Он повернулся и пересчитал составленные у стены ящики: семь.

Разбудил монитор, чтобы проверить опись привезенных на ревизию гробов: девять.

Куда подевались еще два?

На столе лежал мобильник, выданный ЦРУ.

Нет работы, нет свободы.

Кондор сунул телефон в нагрудный карман рядом с сердцем.

Внезапно ему расхотелось быть здесь, потому что его сюда доставили, прикатили, как тележку с обреченными на уничтожение книгами. Он снова сосчитал гробы: по-прежнему семь. Вышел за дверь, закрыл ее и щелкнул выключателем.

Налево, постепенно сужаясь и погружаясь в темноту, тянулся широкий коридор со стенами из желтых блоков. Справа был тоннель, который шагов через тридцать упирался в кирпичную стену и раздваивался в виде буквы «Т».

Вин направился влево – так можно было дольше не терять из виду места, откуда он начал двигаться. При каждом шаге он выносил вперед ногу, не нагружая ее, как учил Виктор в психбольнице: эстетически совершенное тай-чи плюс прием воинского искусства, который сбивал со следа шаркающих ногами ниндзя и спасал, если пол под тобой вдруг исчезал.

Шаги! Кто-то шел по перпендикулярному тоннелю.

Вин заторопился вслед за этим звуком, чтобы спросить у незнакомца дорогу.

Шаги участились.

Не пугай никого: кашляни, пусть человек знает, что ты тут.

Шаги перешли в бег.

Кондору пришлось сделать то же самое, моторчик сердца застучал в груди.

Иди направо – не налево, до следующего пересечения тоннелей двадцать шагов.

«Вир-р», – заурчала откатная дверь.

Бросок за угол желтой стены…

Лифт – дверь закрывается! Вин успел вскинуть левую руку и вставить ее между створками – те качнулись, разъехались в стороны, и он ввалился в сверкающую металлическую клетку.

КУЛАК!

Не задумываясь – прием, отработанный тысячу раз, – он встретил правым предплечьем руку с кулаком, не блокируя удар, а объединив свою силу с силой нападавшего, так что удар не достиг цели.

Кулак был женским.

За то мгновение, что его обладательница восстанавливала равновесие, Кондор успел правой рукой запустить ее, как ракету, вверх и назад. Женщина стукнулась о заднюю стенку лифта, металлические двери закрылись за спиной Вина.

Клетка со стоном двинулась на первый этаж.

– Оставь меня! – завопила незнакомка.

– Ты меня ударила!

Нападавшая злобно смотрела на него сквозь очки в черной оправе. Короткие темные волосы. Тонкое серебряное колечко в правом углу нижней губы. Черное пальто. Руки сжаты в кулаки, но опущены, не готовы к бою. У нее хватило смелости для атаки, но драться она не умела.

– Ты преследуешь меня! – крикнула она. – Не отпирайся! Наконец я тебя застукала! Прекрати это! Ты следишь за мной! Делаешь всякие гадости!

– Ничего я не делаю!

– Вечно следишь исподтишка. Прячешься. Вынюхиваешь. Трогаешь вещи на моем столе в читальном зале. ЗАКАНЧИВАЙ! Занимаешься этим уже не одну неделю. В следующий раз я тебе как следует врежу…

– Не одну неделю? – прервал он поток угроз. – Я это делаю не одну неделю? Здесь?

Лифт дернулся и замер. Двери за спиной Кондора разъехались в стороны.

Он застыл между разъяренной женщиной и единственным выходом из клетки.

Двери лифта, пророкотав, закрылись. Клетка загромыхала вверх.

Вин запустил правую руку в карман спортивной куртки. Незнакомка позволила ему это сделать, подтверждая тем самым, что она не из числа профессиональных убийц.

– Это мой первый день здесь. Вряд ли я – тот, кто тебя выслеживал.

Лифт вздрогнул и остановился.

Двери за спиной Кондора открылись.

– Ох! – Женщина кивнула в сторону выхода.

Вин задом вышел из кабинки. Незнакомка последовала за ним в коридор с гладкими стенами. Двери лифта закрылись.

– Хм, прости.

– Не за что. Ты сделала все как надо, чтобы потом не пожалеть. Это умно.

– Зачем ты преследовал меня?

– Пытался найти выход.

– Вот он, – сказала женщина и повела его по за́мку. – Меня зовут Ким.

Он представился как Вин.

– Ты, наверное, думаешь, что я псих.

– У каждого из нас – свой путь в Городе помешанных.

Она засмеялась, считая это шуткой, но веселья надолго не хватило.

– Я не знаю, что делать, – пожаловалась Ким. – Иногда мне кажется, что я это придумала. Чувствую, что за мной следят, а когда оборачиваюсь, никого нет.

– В книгах по китайскому военному искусству говорится, что взгляд имеет вес, – сказал Вин.

– Я из Небраски, не из Китая, – ответила девушка и посмотрела на него, теперь уже по-настоящему. – Ты, наверное, хороший отец, – вздохнула она.

– Я скучаю по отцу и по дому, но жить там не хотел бы.

– А здесь что за жизнь?

– Ты шутишь? Здесь я участвую в том, что позволяет людям улучшить свою жизнь, расширить свои возможности, стать не тем, кем они были рождены.

Ким нахмурилась:

– Почему ты живешь здесь?

– Пока что я не готов умереть, – ответил он, – а вообще, какая разница, здесь или в другом месте?

– Ты занятный, Вин. Не смешной, не «ха-ха», но и не «о-хо-хо».

Они прошли мимо полицейского в голубой рубашке, стоявшего перед входом, рядом с металлической рамкой-детектором. У копа была кобура, а в ней – пистолет: Вин когда-то имел дело с оружием такой системы.

Сразу за ограничительной чертой, под табличкой со строгой чернильной надписью: «СТАРЫЕ МОБИЛЬНИКИ ДЛЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫХ ЦЕЛЕЙ!» – стоял пластиковый короб.

«Забавный парень» Вин представил себе, как бросает церэушную раскладушку в этот бак. Но затем поглядел на дюжину мобильников, ожидавших повторного использования в благотворительных целях, и понял, что это было бы жестоко: его телефон был настолько древним и неклевым, что другие мобилки просто задразнили бы беднягу.

Кондор вместе со своей не-дочерью вышел на мартовский небесно-голубой холодок.

Ким расстегнула черное пальто.

– Сделаешь мне одолжение? Ты тут новенький, а значит, ты – не он, кем бы он ни был. Загляни завтра около полудня в Адамсовский читальный зал, подойди к моему столу. Сходишь со мной в мой кабинет. Посмотришь и поймешь, о чем я говорю, даже если там ничего нет.

Стоя под нежарким солнцем на Кэпитал-Хилл-стрит, Кондор услышал в голове директорский голос: «Твои обязанности не предусматривают спасательных работ».

Иногда приходится делать кое-что, просто чтобы побыть собой.

– Договорились, – сказал Кондор.

Ким дала ему свою библиотечную визитку, поблагодарила, сказала «до свиданья» и пошла по улицам округа Колумбия, полным людей, которые, казалось, направлялись туда, куда хотели попасть.

«Помнишь, как добраться до дому?» – спросила Эмма. Одиннадцатиминутная пешая прогулка вдоль краснокирпичного здания Восточного рынка, где сто лет назад Джон Эдгар Гувер[76] работал мальчиком на побегушках. Кондор прошел мимо лотков со свежими фруктами, выдержанным сыром, крупными рыбинами и мясом, цветами. Оказался в очереди у гриля, взял сэндвич с крабовой пастой и лимонад, съел его за одним из высоких столиков, наблюдая за потоком дневных покупателей, неработающих родителей, нянь и двадцатилеток, которые фрилансят с ноутбуков, чтобы заплатить за бананы и разделанных цыплят.

Местом, где он жил, был голубой кирпичный таунхаус на Одиннадцатой улице, Северо-Восток, арендованная квартира, всего пять комнатушек и полторы ванные. Когда он вошел в гостиную, никто на него не бросился. Никто не порвал зубную нить, натянутую перед лестницей к кровати, где он боролся с бурунами в полузабытьи. Телевизор с плоским экраном показал отражение Вина, когда тот плюхнулся на диван, расслабился, задышал спокойно. Кажется, в этой новой жизни все было в норме, все.

На следующее утро, в 8:57, Вин щелкнул выключателем в своей рабочей пещере. Пересчитал гробы: семь.

Проверил компьютерные ведомости: девять. Спятил он или нет, но цифры есть цифры.

Иногда жить можно, только если ты тронулся.

По крайней мере, так он сказал себе, когда на рассвете спускал в унитаз зеленые пилюли. Эмма сообщит о его враждебной реакции, и, вероятно, когда при следующем анализе в его моче не обнаружат следов лекарства, тревоги номер два не объявят.

Остальные тринадцать таблеток выстроились на кухонном столе Кондора, как солдаты.

Он взял в руки кухонный нож, который напоминал легендарное оружие Джима Боуи[77] в битве при Аламо. Принял низкую стойку каратиста, выставив полусогнутые руки перед грудью. Завертел в пальцах боуи и чиркнул острым как бритва лезвием по внутренней стороне правого предплечья, как его давным-давно научили «морские котики»[78] в черных кварталах Нижнего Ист-Сайда на Манхэттене.

Кондор выдохнул и вернулся в состояние «здесь и сейчас». Пользуясь ножом, он соскреб немного порошка с пяти таблеток, выписанных для защиты от себя самого, дабы он не чувствовал, не видел и не думал о том, что не является частью общепризнанной разумной реальности. Стоя посреди кабинета, он рассудил, что легкая сумасшедшинка может быть ему на руку, ведь на второй день в его рабочей пещере с самого утра опять не хватало двух гробов. Он напрягся, переставил одну из картонных коробок с книгами на коричневую металлическую каталку высотой по пояс, подвез ее к семи пустым гробам – и потерял девственность.

С его первой. С первой книгой, которую он достал из кособокой картонки, полной томов, присланных на убой с закрытой американской воздушной базы рядом с городом, который сперва разорили отряды нацистских карателей, а потом разбомбили союзники. Первым изданием, судьбу которого он решал, был «Список Эдриана Мессенджера» Филипа Макдональда.

Фрэнк Синатра сыграл цыгана в черно-белом фильме.

Значит, книгу стоит сберечь от расправы, верно? Он пролистал страницы. Заметил только официальные штампы. Положил томик на каталку, в основание стопки для хранилища.

Судьбу второй книги решить было еще легче: истрепанная обложка. На титульной странице – чернильная надпись, сделанная читателем: «Никогда не знаешь, где ты на самом деле». Похоже, это не код и не секретная информация, значит правила безопасности не нарушены. «Бойня номер пять» Курта Воннегута. Разумеется, ее надо сохранить – на каталку.

И дело пошло. Рядом с пещерой Кондор заметил уборную. Он ходил бы туда чаще, если бы нашел кофе. Книги, извлекаемые из картонных коробок, Вин встряхивал и быстро пролистывал, мельком окидывая взглядом страницы. Наконец тома перестали умещаться на каталке, предназначенной для отправки в хранилище.

А семь деревянных ящиков так и стояли пустыми: гробы ожидали первых трупов.

Нельзя встречаться с Ким, пока не будет обречена на гибель – на утилизацию – хотя бы одна книга.

В черном полиэтиленовом пакете обнаружился толстенный роман автора, который учился на искусствоведа в известном университете и был любимцем критиков. Эта книга утомила Кондора. Он бросил ее в светлый сосновый гроб. Сказал себе, что просто выполняет свою работу.

Прочь отсюда.

Он остановился в коридоре с желтыми стенами, за закрытой дверью кабинета.

«Будь я шпионом, у меня в мобильнике были бы карты. У меня был бы план, и варианты действий на случай отступления, и инструкции, как свалить отсюда по-быстрому.

Будь я шпионом, агентом, оперативником, резидентом, мое „пробуждение“ имело бы значение для того, кто меня ценит, кого интересуют не только задания, разрыв шаблонов и противники, ни один из которых не знает, что я на самом деле существую и охочусь за ними. Будь я все еще шпионом, у меня была бы миссия».

Кажется, прошло лет сорок с тех пор, как я перестал быть собой.

Ужасно.

Неудивительно, что у меня крыша съехала.

На улице, где, наверное, шел дождь, напротив купола Капитолия и колоннады Верховного суда, высились три замка Библиотеки Конгресса, потому что знания жизненно необходимы для составления законов и отправления правосудия.

И да, огромный замок имени Джона Адамса в стиле ар-деко, где работал Кондор, был великолепным – повсюду фрески, бронзовые двери и декоративные совы.

И действительно, высокотехнологичный концертный зал в здании Джеймса Мэдисона, стоящий напротив старейшей твердыни власти – палаты представителей и когда-то за внушительную сумму приспособленный для библиотечных целей, едва удалось спасти от алчных до земли конгрессменов, которые пытались скрыть свое желание захапать пространство под офисы за словами о важности финансово ответственной политики. Но главный бриллиант в короне библиотечной империи – здание Томаса Джефферсона с общим бюджетом в полмиллиарда долларов и тремя тысячами двумястами одним сотрудником, серые мраморные колонны возносятся ввысь на сотни футов – туда, где зеленый металлический купол поддерживает бронзовую статую «Светоч знания» и заключает в себе, как в чаше, мозаичное небо над замком, полным огромных мраморных лестниц, восхитительных стенных росписей и картин, позолоты и темного дерева, канделябров и читальных залов, главный из которых величествен, как собор, и повсюду, везде-везде, книги, слова мужчин и женщин на эфемерном материале, изготовленном из умерщвленных деревьев.

Кондор шагал по желтым тоннелям в подвальном этаже замка, под трубами с водой и электропроводкой, мимо запертых дверей и шкафов. Он поднялся куда-то на первом попавшемся лифте. Металлическая клетка звякнула и выпустила его в пространство, заполненное стеллажами, – ряд за рядом высились полки, забитые книгами, в проходах стояли коробки с книгами, книги были повсюду.

Он пробирался между покрытыми плесенью книжными стенами, задевая плечами корешки, в глазах рябило от выстроенных в ряды томов: каждый с номером, каждый с именем, с собственным обозначением, со своим смыслом. Вин обогнул ряд стеллажей и увидел его.

Том Джоуд[79]. Помятая шляпа, загорелое худое лицо жителя Оклахомы, рубашка с оторванной пуговицей, брюки в пятнах, не чищенные много дней ботинки, покрытые трудовой пылью.

– Где ты был? – шепнул Кондор.

– Искал. А ты?

– Пытался.

Чернокожая женщина в просторной цветастой блузе, поверх которой было надето форменное библиотечное платье без рукавов, выглянула в проход, увидела одного Кондора и поинтересовалась:

– Вы со мной разговариваете?

Седовласый мужчина отстраненно улыбнулся:

– Положим, я говорил сам с собой.

– Голубчик, – сказала она, – все говорят с кем-нибудь.

Кондор отвернулся от нее и пошел, будто знал, что делает и куда идет, увидел дверь в конце книжного коридора, открыл ее…

БАМ!

Удар в бедра, что-то тяжелое прокатилось по носкам ботинок… Каталка!

Стальная тележка с книгами врезается в Кондора, а толкает ее…

Бурая птица Фрэн. Она толкает металлическую тележку, накрытую синим библиотечным халатом.

– О боже, простите! – Женщина топчется на месте, пока Кондор морщится от боли. – Я вас не видела! Я не думала, что тут кто-то есть!

Затем она моргнула, опомнилась, пришла в себя. Взгляд впился в грудь Кондора.

– Вин, это вы? Почему вы без удостоверения? Правила внутреннего распорядка требуют, чтобы оно было на виду. Директору по спецпроектам это не понравится.

Фрэн наклонилась к нему.

– Я не скажу ему, что мы виделись, если вы не скажете, – произнесла она.

– Конечно, – пообещал он. Так рождаются заговоры.

– Вот и хорошо. – Она поправила халат, прикрывавший книги на каталке. – Но все равно вам нужно носить его. Покажете пропуск – и ходите где угодно, делайте что вздумается. По работе, конечно.

Кондор выудил удостоверение из внутреннего кармана уныло-синей спортивной куртки, которой его снабдил церэушный костюмер, одевавший американских шпионов. После этого он спросил бурую птицу, как пройти в читальный зал.

– О, вы забрались на этаж выше. Над читальным залом есть галерея, там, откуда я пришла. Вы ее не пропустите. – Фрэн попыталась поймать его на крючок улыбкой. – Скоро возьметесь за следующую партию, которую привезли для инвентаризации?

– Вы говорите об упаковке книг в гробы для отправки на перемолку? Я всего второй день работаю.

– О, дорогой, вам надо соблюдать график и все успевать. Нужно отвечать требованиям. Босс на вас рассчитывает.

– Наверное, это неплохо – на кого-то рассчитывать, – сказал Кондор.

Поблагодарив ее, он пошел в указанном направлении. Вот дверь с табличкой «Галерея».

За ней открылся ряд книжных стеллажей, скрывавших его с головой. Кондор пробрался к одному из шести узких, как щели, проходов к перилам, окружающим читальный зал с гигантским каталогом изданий двадцатого века и столами для ученых занятий.

Хорошее место для слежки. Можно нырнуть в любую щель. Милашка Чарли, дежурный библиотекарь, и не заметит, куда ты подевался. Хорошая оптика. Мишень должна запрокинуть голову, чтобы посмотреть вверх. А у тебя есть преимущество, ты замечаешь это движение и можешь вовремя скрыться полшага назад – и тебя уже нет.

Кондор приблизился к ограждению балкона. С каждым шагом поле зрения расширялось.

Ким сидела за столом и делала заметки на айпаде, изучая книгу в светло-коричневом переплете, изданную до того, как человек в защитных очках пролетел над Китти-Хок[80]. Ким была в красном кардигане. Очки в черной оправе. Серебряное колечко в губе. Вся – целеустремленность и сосредоточенность. Она подняла голову к…

Кондор сдал назад, откуда он не мог ее видеть, но и она его тоже не могла. Прошел за стеллажами к металлической винтовой лестнице.

Придется тебе полюбить стальные вертушки.

Сталь перил скользила по ладони, окружающий мир вращался вокруг оси спирального спуска. Читальный зал. Ученые за столами. Ким склонилась над книгой. Оперативник по имени Квиллер[81] – из романа, который спас Кондор, – топтался у каталога вместе с очкастым охотником за кротами по имени Смайли[82]. Винтовая лестница развернула Кондора к фреске на стене, возвратила прежний ракурс, но, когда он шагнул с последней ступеньки, двое британцев уже исчезли.

Ким поманила его к себе:

– Он здесь! Я только что чувствовала, как он за мной наблюдает!

– Это был я.

– Ты уверен?

– Две тактические возможности, – ответил Кондор. На возбужденном лице девушки отобразилось недоумение, слова, выбранные далее седовласым мужчиной, показались ей странными. – Сохранить имеющееся положение или спровоцировать изменения.

– Как спровоцировать?

Кондор ощутил, что его заливает прохладным солнцем Кабула, открытое кафе на рынке, где не случилось того, что должно было случиться. Он ответил:

– Мы можем сменить местоположение.

Ким повела его в дебри здания Адамса, в буфет, где стояли автоматы с едой и напитками, линия раздачи с закусками и блюдо с яблоками. Они купили кофе в гигантских бумажных стаканах с крышками и сели так, чтобы каждый мог видеть входную дверь.

– О, мой бог, – прошептала Ким, – это, наверно, он!

В буфет вошел мужчина постарше ее и чуть пониже ростом, коренастый, усатый, с каштановыми космами, в спортивной куртке и начищенных до блеска ботинках.

– Не знаю, как его зовут, – прошептала Ким. – Кажется, он один раз пытался пригласить меня куда-то! И вероятно, меняет свой маршрут, чтобы оказаться там, где я! Когда я чувствую на себе чей-то взгляд, его рядом нет, никого нет, но это может быть, должен быть он.

Женщина за стойкой налила усатому мужчине горячего кофе в белую бумажную чашку. Он уселся за пустой столик, лицом к витрине с йогуртами. С выбранного им угла он мог видеть смутное отражение Кондора и Ким в стеклянной дверце холодильника.

Просто жизнь, удача или сноровка?

Кондор сказал ей:

– Иди в свой кабинет. Жди моего звонка.

– А если что-нибудь случится?

– Что-нибудь всегда случается. Не оглядывайся.

Ким вышла из буфета. Усач не двинулся с места.

Хоть Вин. Хоть Кондор.

Он поддел большим пальцем пластиковую крышку с края стакана.

Потянул время, делая вдох от самых пяток. Выдохнул ровно. Расплел ноги, чтобы встать из-за стола беззвучно, не скребнув стулом по кафельному полу.

Понес перед собой стакан с горячим кофе и неплотно надетой крышкой, как пистолет.

До усатого оставалось пять, четыре, три шага. Мужчина склонил голову над книгой.

Кондор пошатнулся, то же случилось со стаканом в его руке.

Приоткрытая крышка слетела с верхнего ободка. Горячий кофе выплеснулся на усача.

Он и обливший его незнакомец рявкнули, как испуганные собаки. Усатый вскочил и потянулся, чтобы помочь пожилому джентльмену, который, очевидно, споткнулся.

– Я очень сожалею! – соврал Кондор.

– Нет-нет, я, наверное, сам виноват.

Вин моргнул:

– Вы просто сидели. В чем ваша вина?

– Вероятно, я подвинулся и толкнул вас или еще что-то.

– Или еще что-то.

Лицо мужчины соответствовало изображению на пропуске, болтавшемся на шее.

Усатый стал стирать салфеткой темные пятна с книги:

– Это ничего. Она моя, не библиотечная.

– Вы принесли свою книгу туда, где можно взять какую угодно?

– Я не хочу затруднять внутренний оборот изданий.

Вин развернул томик к себе, чтобы прочитать название.

Усатый не моргнув глазом позволил незнакомцу овладеть ситуацией.

– Ли Бо – мой любимый китайский поэт, – сказал он.

– Интересно, читают ли его в Небраске?

Вот тут усатый моргнул:

– Почему в Небраске?

– А почему не там? – ответил вопросом на вопрос Кондор.

Усач пожал плечами:

– Я из Миссури.

– Есть два типа людей, – сказал Кондор, – одни охотно расскажут вам о себе, другие никогда этого не сделают.

– Правда?

– Нет. Каждый относится к какому-нибудь типу. Я не знаю вашего имени.

– Рич Бечтел.

Кондор сообщил усатому мужчине Ричу Бечтелу – то же имя значилось на пропуске, – что он новый сотрудник и не знает, как вернуться в свой кабинет.

– Позвольте мне проводить вас, – вызвался Рич, сразу уловив намек.

Они вышли из буфета. Длинные коридоры разбегались в разные стороны – направо и налево.

– Все равно куда, – сказал Рич седому мужчине, имени которого так и не спросил.

– Выбирайте сами, – ответил Кондор.

– Простите, я работаю в ИСК, исследовательской службе конгресса. Я привык предлагать варианты, а решения принимают другие.

– Ну, в этом случае вы – главный, – соврал Кондор.

Он продолжал контролировать обстановку, пока они двигались по подземным тоннелям. Когда они добрались до нужного кабинета, Кондор знал, где Рич живет и сколько лет провел в Вашингтоне, знал, что он любит кататься на велосипеде. Любит свою работу, хотя, как начальнику группы экспертов по окружающей среде, ему «трудно сохранять хорошее настроение, если учесть, с чем им приходится сталкиваться».

– Это сказывается на жене и детях? – спросил Кондор.

– Не женат. Семьи нет. – Рич пожал плечами. – Она отказала.

– Вас это взбесило?

– Я продолжаю надеяться, если вы об этом. Но зачем беситься, какой в этом прок?

– Вот вы мне и скажите. – Кондор протянул правую руку и ощутил ответное рукопожатие; Рич не пытался продемонстрировать силу. – Меня зовут Вин. Не дадите ли мне свою визитку – на всякий случай?

Карточка отправилась в карман рубашки и угнездилась рядом с визиткой Ким, которую Кондор извлек оттуда, как только оказался в своей звуконепроницаемой норе. Он позвонил по мобильнику в ее кабинет.

Услышал щелчок автоответчика. Никакого человеческого голоса.

Сказал:

– Это…

– Пожалуйста! – голос Ким. – Прошу тебя, прошу, приходи сюда, посмотри, что… Помоги мне!

Кондор захлопнул крышку старенького телефона.

Схватил со стола план здания.

Не смог удержаться: пересчитал гробы.

Все равно семь, когда должно быть девять.

Время сжалось. Замелькало. Он несся по тоннелям и коридорам. Лестницы. Лифт. Ее кабинет в коридоре с логовами ученых. «Не дергай дверную ручку – она испугается еще больше… Все равно ведь заперто». Он постучал в мутное стекло двери.

Ким щелкнула замком, открыла, выставила руку, чтобы втащить гостя внутрь, но схватила воздух – он уже проскользнул мимо нее. Девушка прижалась спиной к стене, пока Вин осматривал кабинет.

Засады нет. Окно слишком маленькое – ниндзя не пролезет. Плакаты на стенах: репродукция французского сельского пейзажа из Национальной галереи, фотография голубого земного шара из Смитсоновского института, блеклый портрет Мерилин Монро с улыбкой на ярко-красных губах и честными глазами. Экран компьютера Ким светился. На столе – черно-белая фотография в рамке: моряк, патрулирующий джунгли. Отец? Дед? Вьетнам?

– Я думала, все в порядке, – лепетала Ким. – Все спокойно, ты разбираешься с этим делом. Отперла дверь кабинета. Она была заперта – клянусь, она была закрыта на ключ! Огляделась и… вижу, средний ящик стола приоткрыт. Чуть-чуть.

Белый палец Ким, как пика, указал на ящик, теперь уже сильно выдвинутый.

Внутри, на плоском деревянном дне, Кондор увидел надпись:

ШЛЮХА

Сделана жирной красной помадой, по процарапанным на дне буквам крупнее кисти его руки.

Ким прошептала:

– Как он сюда попал? Сделал это? Ты ведь был с ним?

– Раньше – нет. И тебя здесь тоже не было.

Рядом с надписью в ящике валялся тюбик помады – гладкий металл под золото, без отпечатков пальцев. Кондор указал на него:

– Твое?

Девушка посмотрела ему в глаза:

– Такие, как я, иногда пользуются помадой.

– Значит, он не принес ее и не забрал с собой.

Но не это было главным.

– Посмотри внимательно, – сказал Кондор. – Под помадой – вырезанные буквы. Правила библиотеки не позволяют проносить внутрь нож, а значит, тот, кто это сделал, серьезно относится к своему лезвию.

– Меня сейчас стошнит.

Но не стошнило.

– Позвони в полицию, – посоветовал Кондор.

– И что я им скажу? Неизвестный, я ведь не уверена, что это был тот мужчина, проник в мой запертый на ключ кабинет и… и сделал что? Меня примут за сумасшедшую.

– Может быть хуже. Звони в полицию.

– Ладно, они придут, возьмутся за дело, станут следить за мной, пройдет время, они ничего не обнаружат, уйдут – и что тогда? Снова это?

Она покачала головой.

– Я аналитик, – добавила она. – И вот что я думаю. Сперва нам нужно узнать больше, проверить все, что мы скажем копам, иначе они будут считать нас психами!

– Сперва позвони им. А уж потом проверяй. Психи не всегда ошибаются.

– Что еще предложишь? – спросила она, внимательно разглядывая его шрамы.

– Возьми то, что тебе нужно, – сказал он. – Работай там, где я тебя нашел, в читальном зале, на людях, не в одиночестве. Не знаю, что будет потом, когда ты пойдешь домой.

– Там никогда… ничего подозрительного не случалось. К тому же у меня есть соседка.

– У героини «Терминатора» тоже была.

– Жизнь – не фантастическое кино.

– Правда?

Кондор постучал костяшками пальцев по монитору Ким. Заставил ее снять надпись «ШЛЮХА» на мобильный и отправить самой себе по почте, после чего задвинул ящик стола.

– Есть у тебя парень, или муж, или бывший?

– Последний был в Сан-Франциско, и он меня бросил. А мужа никогда не было. Может, и не будет. Видимо, я привлекаю только психопатов. Или других просто нет. Почему я не могу найти милого парня, без заморочек?

– Тебе нравятся усатые?

– Эй, я ношу кольцо в губе.

– Ты хоть раз обсуждала с кем-нибудь усы?

Она отрицательно покачала головой – нет.

– Тогда, вероятно, они у него уже давно.

Ким передернуло.

Он проводил ее к тому же столу в читальном зале.

Оставил там, где библиотечные коллеги в случае чего должны были услышать ее крики.

Поднялся по винтовой лестнице и вышел в дверь с табличкой «ГАЛЕРЕЯ», проделав обратно тот же путь, что и в первый раз, – между стеллажами с книгами, ряд за рядом. В глубине одного из проходов он заметил детектива в тренче, как у персонажей романов Дэшила Хэммета, похожего на Хамфри Богарта, еще не знающего, что его мечта – Лорен Бэколл.

Кондор окликнул его:

– Какое у меня задание?

Детектив посмотрел на него долгим взглядом:

– У тебя есть работа, ты ее выполняешь.

Его работа.

Снова в подземной пещере. Один с по-прежнему семью гробами. Один с тележкой, нагруженной под завязку несколькими книгами, которые ему удалось спасти от ожиданий директора по спецпроектам.

Его вдруг охватила злость. Бешенство. Он стал заталкивать книги в гробы. Наполнил все семь, грохнул их на каталку, вытолкал ее из кабинета, составил ящики штабелем у желтой шлакобетонной стены, увез тележку обратно в нору, ввел «ЗАБРАТЬ» на компьютере, выключил свет, запер дверь и отправился домой раньше пяти, выполнив всю дневную работу, в лихорадочном ознобе от непонимания того, что делать.

Лихорадка заставила его вернуться в библиотеку до рассвета. Пропуск позволил попасть внутрь, миновав копов и металлодетекторы, дальше вниз на лифте в подземное сияние коридора, за углом которого – его кабинет, и тут вдруг – неожиданный рокот крутящихся колесиков.

Кондор поспешил завернуть за угол…

…прямо на него катилась тележка с сосновыми гробами, которую толкал мужчина с гантелеобразными мускулами, коротко, по-военному, подстриженными светлыми волосами и узким, гладко выбритым лицом. На груди у мускулистого блондина болтался пропуск. Глаза были темно-голубыми.

– Подождите! – крикнул Кондор.

Тяжело нагруженная тележка дернулась и замерла на месте.

– Что вы делаете? – спросил Кондор. – Это мои гробы, то есть ящики.

Не смог удержаться и прошептал:

– Девять.

Посмотрел вдоль коридора, туда, где вчера составил штабель из семи.

Блондин сказал:

– Ты, наверное, новый парень. Я слышал, что ты со странностями.

– Меня зовут Вин, а ваше имя?..

Голубоглазый гантельно-мускульный ответил:

– Ну, Джереми.

– Джереми, ты все понял верно, я тут человек новый, но у меня есть идея. Надеюсь, это нам обоим пойдет на пользу.

Поскорее вешай ему лапшу на уши, чтоб он не успел дать неправильный ответ.

– Я облажался, прости, сунул не ту книгу в ящик, и вот что нам нужно сделать, что мне нужно сделать: затащить их обратно в мою нору, открыть и найти книгу, которая должна отправиться в хранилище. А потом ты заберешь ящики.

– Я уже это делаю. Это моя работа. И я говорю «когда».

– Именно поэтому такой вариант нам подходит. Потому что ты говоришь «когда». А пока я исправляю ошибку, ты сходишь в буфет и возьмешь нам обоим… Не знаю, как тебе, но мне нужно выпить кофе. Я покупаю, ты приносишь, а к тому времени я уже управлюсь с ящиками.

– Буфет так рано не работает. Только автоматы.

Не говори ничего. Жди. Пусть идея уляжется у него в голове.

– Потребность в кофе – это слабость, – сказал Джереми.

– Доживешь до моих лет и поймешь, как легко наступает слабость.

Блондин улыбнулся:

– Может, там есть горячий шоколад.

– Думаю, есть. – Вин выудил из кармана черных джинсов несколько последних долларовых бумажек – остатки от выплаты при увольнении. – Если увидишь там кнопку «Сливки», нажми ее и возьми мне, будь добр.

Джереми взял деньги. Скрылся в глубине желтого шлакобетонного коридора.

Вин закатил тележку в нору. Откинул крышку первого гроба, обнаружил там беспорядочную свалку книг, одна – с порванной обложкой, над именем автора сохранилось только: «… ПРИ СМЕРТИ».

Помню, я это помню.

Во втором ящике – похожая мешанина, и тоже знакомая: сплошь романы, некоторые несли печати с какого-то острова, острова Пэррис[83]. Да, этот набивал я, один из семи. То же самое и с третьим открытым ящиком, и с четвертым.

Но не с пятым.

Пятый сосновый короб был наполнен аккуратно составленными в стопки книгами. Штук семьдесят или больше.

Но только два наименования.

«Дельта Венеры» Анаис Нин. Никогда не читал, а их в этом гробу, наверное, треть.

Остальными книгами-отщепенцами в этом гробу были разные издания «Саквояжников» Гарольда Роббинса, с нарисованными на обложках изображениями блондинки в роскошном розовом платье и меховой накидке на плечах; за спиной красотки толпились несколько мужчин.

Я помню ее! Роман с ключом[84] об эксцентричном миллионере Говарде Хьюзе, выкупившем Лас-Вегас у мафии. Но главное, что помнил Вин о книге, – то, как он ждал, когда родители уйдут из дома, чтобы почитать те страницы.

Однако этим утром Вин, в своей запертой пещере, в подвале Библиотеки Конгресса, Вашингтон, округ Колумбия, рылся в гробу с выброшенными томами «Саквояжников» и не находил ничего, кроме книг со штампами публичных читален от Нью-Мексико до Нью-Джерси, ничего спрятанного в них или под ними, в сосновых ящиках, никаких особенностей, которые…

Что это за запах?

Вин, как бладхаунд, стал обнюхивать гроб с обреченными на смерть романами.

Пахнет вроде… миндалем.

Он выбрал несколько экземпляров каждой книги наугад, закинул их под стол. Томики проскакали по бетонному полу. Вин закрыл крышку гроба, из которого извлек их.

В шестом ящике царил рукотворный хаос из кое-как засунутых томов, а вот в седьмом все оказалось так же аккуратно, как в пятом. Снова Анаис Нин и «Саквояжники» плюс еще два романа «Опекуны» – на Кондора опять нахлынули воспоминания о тайком прочитанных запретных страницах – и три экземпляра сочинения Алана Маршалла «Зови меня грешником», о котором Вин никогда не слышал. Плюс запах миндаля. Кондор закрыл ящик. Последние два гроба содержали книги, которые он самолично отправил на казнь, и пахли только сосновыми досками.

Выкатил нагруженную ящиками тележку обратно в коридор.

Подведем итог.

В отличие от книг, лежащих в семи гробах, которые все время тут были, те, что обнаружились в двух прибывших неизвестно откуда, сложены аккуратно, в алфавитном порядке[85], то есть систематично, согласно заголовкам, и все они, скажем так, эротического содержания.

И пахнут миндалем.

Вспоминай, я не могу вспомнить, что это значит.

Джереми протянул Кондору стаканчик с кофе из автомата:

– Ты нашел то, что искал?

– Да, – выдал Кондор правду, полную лжи.

Джереми смял запачканный шоколадом бумажный стакан и бросил его на ящики.

– Я пойду с тобой. – Вин зашагал в ногу с мужчиной, толкавшим тяжелую каталку.

– Ты странный. Нажми кнопку лифта.

Металлическая клетка медленно везла двух мужчин и тележку с гробами вверх, вверх…

– А тут внизу много странных встречается? – спросил Кондор.

– Некоторые идут по этому коридору, чтобы срезать путь, когда собираются на обед или хотят взять кофе получше.

Дальше их дорога до разгрузочной площадки сопровождалась лишь поскрипыванием крутящихся колесиков. Джереми набрал код на двери и выкатил тележку наружу, на подъемную платформу, – рядом с ней стоял фургон, которому предстояло забрать груз.

Подошел библиотечный коп с электронным планшетом, глянул на ящики, открыл один и увидел трупы книг: все как в ведомости. Он посмотрел на Кондора.

– Старик со мной, – пояснил Джереми.

Коп кивнул и отчалил.

Небо порозовело. Мускулистый блондин поднял на платформе девять ящиков – девять, не семь – и опустил их в кузов фургона для доставки на склад утилизируемого сырья.

– Больше смотреть не на что, – сказал он странному старику.

Кондор вернулся обратно через дверь разгрузочной площадки.

Гремящая металлическая решетка опустилась за ним стальной стеной.

Светящиеся стрелки черных, как у «морских котиков», наручных часов показывали, что уже больше семи утра. Кондор побрел к своему кабинету тем же путем, каким пришел, будто повторение географии маршрута позволило бы ему отмотать время назад, вернуться в тот миг, когда была совершена ошибка, и все исправить. «Когда» отправило его к стеллажам, среди которых он блуждал прежде, к просвету между двумя забитыми книжными полками: там он увидел мышонка по имени Стюарт[86], ехавшего на крошечной машинке в поисках севера, чтобы обрести там настоящую любовь.

Кондор прошептал:

– Удачи тебе, приятель.

Голос за спиной:

– Вы что…

Разворот в полуприседе на пружинящих ногах, руки вверх и вперед.

Женщина в коричневой одежде, глаза навыкате…

Фрэн выпаливает скороговоркой, запинаясь:

– Я просто хотела спросить: «Вы что, сами с собой разговариваете?»

Кондор мягко опускает руки, выходит из боевой стойки:

– Вроде того.

– Простите, что помешала. – Она улыбнулась, как женщина из социальной службы методистской церкви, куда его однажды водила мать. Или как бритоголовая буддийская монахиня в шафрановом одеянии, которую он видел в Сайгоне, после того как город сменил название. – Но все равно, рада вас видеть.

Кондор нахмурился:

– Куда я ни пойду, везде вы.

– О боже мой! – прочирикала Фрэн. – А вам не показалось? И вообще, хорошо, что вы здесь. Ранней пташке достается червячок. Уж вы мне поверьте, червей тут полно. Они повсюду.

За спиной – какое-то движение: что-то или кто-то вылезает из-за шкафа, проскакивает между стеллажами, где катался Стюарт.

– Кстати, – послышался голос Фрэн, – вы хорошо поработали. Босс будет доволен.

– Что?

– Ваша первая чистка.

– Откуда вы знаете, что я отправил гробы? – (Улыбка Фрэн стала шире.) – Наверное, Джереми сказал.

В каньоне из книжных стеллажей, за щебетом коричневой женщины-птицы Кондор едва различал звук подкрадывающихся шагов.

– Пройдем через его мастерскую в подвале, дверь, наверное, не заперта, я ведь работала с ним, когда была на вашем месте.

По коже мурашки: что-то – кто-то – таится в стеллажном каньоне, никто из них двоих его не видит, это из-за него шелохнулся воздух.

– Вин, вам нехорошо?

– Просто отвлекся.

– А-а.

Фрэн маршевым шагом вышла за дверь.

Одни, Кондор телепатировал тому, кто прятался в кавернах каньонов, образованных рядами книжных полок. Теперь здесь только ты и я. Мы совершенно одни.

Где-то ждал наготове нож.

Вин двинулся между стенами из стеллажей, забитых томами с расшифровками радиосообщений Королевских ВВС 1939–1941 годов. Он слышал позывные сигналы, переговоры пилотов, рокот самолетных моторов, разрывы бомб и стрекот пулеметных очередей.

Сегодня решающий день. И он порешит тебя.

Он никогда не знал, что́ решительно переломит течение дня – звук, покалывание в пальцах, замеченное уголком глаза движение, что угодно. Кондор крутанулся влево, к стене из книжных полок, ударил ладонями по десятку томов: те слетели с мест и сбили книги в соседнем проходе. В книжной стене образовалась дыра, сквозь которую он увидел…

…дико вытаращенные от испуга глаза усача Рича Бечтела.

– Опа! – вскрикнул Кондор. – Думаешь, я опять споткнулся.

Он мягко проплыл вокруг стеллажа и, исполнив боевое балетное па, влетел в проход, где Рич – костюм, галстук, усы – растерянно стоял у груды сброшенных на пол книг.

Кондор улыбнулся:

– Удивлен, что видишь меня здесь?

– Удивлен. Почему?..

– Да, почему ты здесь?

Усач пожал плечами:

– Срезаю путь. Иду за хорошим кофе.

– Ты срезал его по балкону над читальным залом?

– Разумеется, там есть дверь.

– А почему ты прятался? – спросил Кондор.

Рич пожал плечами:

– Не хотел, чтобы Фрэн меня окликнула.

Признание без намека на досаду или неудовольствие. «Как будто мы друзья», – подумал Кондор.

– Раньше, – продолжил Рич, – я работал в здании Адамса, исследовал по заданию конгресса подходы к государственному управлению. Среди книг на моем столе был редкий ранний перевод «Дао дэ цзин», ты знаешь, это…

– Китайский Макиавелли.

– Гораздо больше, но в общем – да, это руководство для наделенных властью о том, как ею пользоваться. Рейган любил его цитировать. Фрэн приняла эту книгу за что-то вроде Корана. Проходя мимо моего стола, она увидела заглавие и накинулась на меня – мол, как я смею содействовать распространению таких идей. Ситуация накалилась. Она была готова сбросить книги со стола, могла произойти неприятная история, но…

– Но что?

– Я ушел. Теперь, когда вижу ее, быстро прохожу мимо. Или стараюсь остаться незамеченным.

Кондор сказал:

– Да, такое не выдумаешь.

Припертый к стенке Рич нахмурился:

– Зачем мне выдумывать?

– Мы все что-нибудь сочиняем. А иногда вплетаем реальных людей в истории, которые родились у нас в головах. Порой это приводит к… неразберихе.

– Я и без того изрядно запутался. – Рич засмеялся. – Что ты сейчас делаешь?

– Ухожу. Ты в какую сторону шел?

Рич махнул рукой туда, откуда явился Кондор, – влево – и улыбнулся.

«Чух-чух-чух» – шум поезда.

В соседнем проходе, между стенами из книг, по роскошной зелени лугов, к востоку от Эдема, тянутся железнодорожные пути, колеса товарного поезда громыхают по стальным рельсам, а на крыше одного из вагонов сидит сжавшийся в комок, потерянный, отчаявшийся Джеймс Дин[87].

Кондор выбрался из стеллажной пещеры и прошел на галерею, откуда мог видеть пустые столы в читальном зале. Посмотрел на часы. Понадеялся, что ему не захочется отлить. Во время слежки не всегда можно воспользоваться коробкой из-под молока.

Что это значит, когда ты чувствуешь запах миндаля?

Не думай об этом. Растворись среди стеллажей.

Стань частью того, что люди не замечают.

Точно по расписанию Ким с серебряным кольцом в губе и женщина в скучном деловом костюме вошли в читальный зал. Соседка по комнате удалилась. Ким села за стол. Он понаблюдал за жертвой слежки еще двадцать минут, затем пошел в свой кабинет. У желтой стены нет гробов, доставленных Джереми: проследи за этим.

Кондор оставил дверь кабинета открытой. Опустился в кресло у стола.

Шаги – в коридоре, за открытой дверью, тяжелые каблуки ступают по бетонному полу желтого подземного тоннеля. Топот все громче и все ближе, ближе…

Она миновала открытую дверь, сделала три твердых шага; сильные ноги и пальто королевского, синего цвета. Крашеные белые волосы с серебристым отливом парят над плечами; сочный рот, высокие скулы. Космическая гравитация едва не вытягивает кости из тела, и она уходит. Клацанье высоких каблуков удаляется за угол, может быть к лифту, – за порцией кофе в середине первой половины дня.

Не вписывай случайную красотку в свою историю.

Не превращайся в назойливого преследователя.

Но он им не был и не стал бы, он только взглянул, до боли хотелось поглазеть еще, но не было времени даже думать о ней, о том, что, может быть, ее зовут Лулу и она душится мускусом….

Миндаль.

Встал из-за стола, вышел, запер дверь и полетел наверх, через две ступеньки, мимо охраны у дверей на улицу, набрал тот номер с церэушного мобильного. Ответил бесстрастный голос, в три счета доведя Кондора до исступления. Он вернулся в свой голубой таунхаус и девятнадцать минут пялился на закрытую бирюзовую дверь, пока не раздался этот тихий стук.

Открыл трем мужчинам в пиджаках, с глазами как дуло двустволки.

Эмма появилась часом позже, отпустила троицу.

Села в кресло напротив сгорбившегося на диване Кондора.

Спросила:

– Что ты сделал?

– Позвонил в полицию, – буркнул седой мужчина, за которого она отвечала.

– По своей старой церэушной экстренной линии. Сказал, что будто бы нашел пластиковую взрывчатку типа С-четыре. Но не знаешь, в каком месте. Ты просто унюхал запах, миндальный.

– В Библиотеке Конгресса.

– Здесь очень много всяких мест. А С-четыре теперь не так распространена, как раньше.

– Все равно работает. Бахает что надо. Адская зона поражения.

– Если знаешь, как ее достать или изготовить и как применить.

– Ты слышала о такой штуке, как Интернет?

Она сменила тему:

– Расскажи о похабных книгах.

– Ты знаешь все, что известно мне, я ведь рассказал этим, в пиджаках, а они передали тебе. Похоже на безумие, да? А так как я не в себе, тут нет противоречий. Или я ошибаюсь?

Эмма посмотрела ему в лицо:

– Они ведь не собираются ничего устраивать, а?

– ЦРУ. На страже безопасности страны.

– Ох, они что-то задумали, – сказала она. – Больше никакого пятого уровня, тебя будут проверять по третьему. Почаще неожиданно заглядывай домой. Следи за мной, как я за тобой: вдруг замотаюсь, размякну и не передам дело на повторное рассмотрение вовремя, чтобы избежать неожиданностей.

– Что ты сделала, чтобы меня не забрали прямо сейчас?

– Сказала, что ты, видимо, рановато набрался и не сдружился с таблетками.

– Набрался?

– Завтра – День святого Патрика. – Она покачала головой. – Полагаю, ты понимаешь. Но ты пытаешься быть тем, кем был тогда. А тот парень теперь стал тобой.

– Вином, – сказал он. – Не Кондором.

– Обоими, но в правильной перспективе.

– А-а-а, – протянул Кондор, – в перспективе.

– Как ты? Живешь на свободе какое-то время. И как тебе тут?

– Полон ответов и страшусь вопросов.

Она смягчилась:

– А галлюцинации?

– Не мешают…

– …твоим действиям в реальном мире?

– «Реальный мир». – Он улыбнулся. – Я прослежу за этим. А как насчет преследователя Ким?

– Если он существует, ты прав, ей нужно позвонить в полицию.

– Ага. Как я позвонил. Это решит все проблемы.

– Другого нам не дано, – закрыла вопрос Эмма.

– Еще кое-что, – сказал Вин. – На работе – я больше не могу делать это, набивать гробы.

– Плохо со спиной? – заботливо спросила Эмма. – Тебе нужно…

– Мне нужно больше каталок для отправки в хранилище. Нужно, чтобы я мог спасать больше книг.

Эмма стала зондировать почву. Психиатр. Контролер. Может быть, друг.

– Это для тебя не просто книги. Те, что на работе. Романы.

Кондор пожал плечами:

– Рассказы тоже.

– Но их уничтожат и без твоего участия. Тебе кажется, что ты – вроде нациста, отправляющего книги на костер. Но ты не нацист. Почему это тебя так волнует?

– Мы отдаем прочитанным историям часть своей души, – сказал Кондор. – Чем они разнообразнее, тем значительнее мы сами. Чем лучше, правдивее или занимательней история…

Он пожал плечами, и в голове церэушницы сложилось логическое завершение фразы.

– Попробую что-нибудь предпринять, – пообещала Эмма. – Насчет каталки.

– Каталок, – поправил Кондор. – Может, нам повезет.

Она вышла из его арендованного дома. Оставила сидеть сиднем.

Одного.

Иногда приходится делать кое-что, просто чтобы побыть собой.

На следующее утро он собрался, как на войну.

Черные ботинки, удобные для бега. Свободные черные джинсы, не сковывающие движений ног при ударах. Оксфордская синяя рубашка, которая легко разойдется по швам, если за нее схватятся. Вместо спортивной куртки шпионского костюмера он надел черную кожанку на молнии, которую купил после того, как бывший церэушник – кокаиновый ковбой – подстрелил его в Кентукки. В ней было удобно двигаться, и она давала иллюзию защиты от сверкнувшего в воздухе ножа или разорвавшейся бомбы.

«Кроме того, – подумал Кондор, увидев свое рок-н-ролльное отражение в стекле двери здания Адамса, – если я пойду ко дну, то буду выглядеть самим собой».

У желтой стены рядом с его кабинетом ждал штабель из семи сосновых ящиков.

Кондор оглаживал их, как вампир. Вдыхал запах. Приподнимал крышки и осматривал пустые внутренности: гладкие стенки, сколоченные столярами днища с усилительными планками – смертные одры с прямоугольными желобами для обреченных книг. Он провел носом по всем семи пустым гробам, но только над одним уловил слабый запах миндаля.

Кондор влетел в свой кабинет. Компьютер сказал, что у дверей его должны дожидаться девять гробов. Ящики стола по-прежнему пусты, никакого оружия. На глаза попалась перьевая ручка директора по спецпроектам. Используй то, что под рукой. Он сунул ручку в карман черной кожанки.

Две женщины, работавшие за столом у дверей читального зала в адамсовском здании, заметили идущего к ним седого мужчину. Обе были в зеленых свитерах. У той, что помоложе, на левой щеке красовался зеленый трилистник. Она остановила Кондора улыбкой:

– С Днем святого Патрика! Вам нужно что-нибудь праздничное, зеленое. Пожертвуйте доллар библиотеке, и мы вам сделаем татуировку-трилистник! На удачу и для защиты от воришек. Хотите на руке? Если желаете оторваться покруче, то на щеке или…

Седовласый незнакомец приставил указательный палец к центру ее лба.

– О, круто! Как третий глаз!

– Или как дырка от пули.

Улыбка погасла. Он вошел в читальный зал. Библиотекари за стойкой. Ученые за столами.

Здесь, на своем обычном месте, сидит Ким.

Она держалась молодцом. Глаза прикованы к старинной книге. На столе, на видном месте, лежит мобильник: легко схватить и послать бесконтактный сигнал. Направляясь к подножию винтовой лестницы, он сохранял дистанцию между собой и тем местом, где сидела девушка.

Изображая пожилого человека, Кондор тянул время: неспешно взбирался по серебристым стальным ступеням – спиральному подъему, витки которого возносили его к небу. Первый поворот позволил оказаться лицом к читальному залу и окинуть взглядом макушки незнакомцев, любой из которых мог оказаться противником. Ступеньки развернули его к стене, тонувшей в черно-белой алабамской ночи, где шестилетняя девочка на улице маленького городка оборачивается, чтобы взглянуть на отчий дом, и ее окликают: «Глазастик!»[88] Стальной путь к небесам сделал очередной изгиб…

Фрэн.

Стоит в дальнем конце читального зала. Кондор ощутил, как крепко сжимают ее пальцы ручку каталки, накрытой синим халатом. Увидел пылающее лицо женщины-птицы.

Через весь зал она ярилась на Ким – девушку с серебряным колечком в губе.

Сумасшедшего узнаешь с первого взгляда. Он остается там, где тронулся умом.

Одержимость. Назовите это вожделением, о котором Фрэн не смела упоминать. Назовите исполненной страха ненавистью ко всему этому. Назовите бешенством из-за серебряного кольца в губе Ким и открытого неповиновения этой девицы Тому, Как Все Должно Быть. Назовите это завистью или злостью, направленной на чертовски юную женщину с мягкими формами, к которым Фрэн никогда не предложат прикоснуться, ибо она делает то, чего Фрэн никогда не делала. Не могла. Не стала бы. Не сумела бы чувствовать, обладать чем-нибудь, быть чем-нибудь. Похоть, зависть, ненависть: бесчисленные внутренние зажимы вылились в беснующуюся одержимость и превратили Фрэн из щебечущей бурой птички в шакала, истекающего слюной от жажды плоти и крови.

Ким.

Девушка сидела за столом между кипящей от ярости Фрэн и застывшим на спиральной лестнице в небо Кондором. Ким перевернула страницу.

Фрэн моргнула и умерила пыл – заметила Вина. Поняла, что он разглядел ее настоящую. Рыкнула, крутанула каталку и стала толкать к главному входу в читальный зал.

Отрежь ей путь! У тебя нет ничего! У нее – нож! Кондор затопотал вниз по стальной винтовой лестнице, быстро пересек читальный зал. У него не было доказательств. Не было законного права крикнуть ей: «Стой!» – или вызвать копов: любой из них тут же поставит в известность пиджачников, а те упекут его в обитую матрасами камеру внутри секретного госпиталя в штате Мэн или отправят в подземный крематорий в Виргинии, и ни одна живая душа не увидит и не учует его дымка, кольцами взвивающегося в ночное небо.

Он задержал дыхание у стола Ким и процедил сквозь зубы:

– Не усач – она!

Девушка обернулась к главному входу в зал, куда он указывал, но за Вином, яростно тычущим пальцем в ту сторону, увидела только силуэт человека, заталкивающего в лифт тележку.

Кондор кинулся к лифту, увидел горящую стрелку вниз:

↓

Сбежал по ступенькам, влетел на подземный этаж…

И услышал за углом звук катящихся колесиков.

Прямо на него неслась накрытая синим халатом тележка.

Он схватил ее обеими руками, дернул на себя – Фрэн потеряла равновесие. Толкнул каталку сильнее, чем манекенов-блокировщиков на полозьях, когда занимался американским футболом в старшей школе. Придавил бурую птицу спиной к желтой стене из шлакоблоков. Пригвоздил к ней. У того, кто следил за Ким, есть нож, а женщина вроде Фрэн, в туфлях с острыми, как кончик ножа, носами, однажды чуть не убила Джеймса Бонда.

Кондор крикнул:

– Почему Ким?

– Ее вообще не должно быть! Я должна быть ею, обладать ею, остановить ее!

Каталка, которую каждый пытался заполучить, содрогалась между ними.

Синий халат сполз на пол. С тележки посыпались книги. Привезенные из библиотек центральных штатов в крупнейшее хранилище культурных ценностей, где они прекратят существовать по распоряжению государства. Кондор успел заметить с десяток экземпляров одного и того же издания, запрещенного в старших школах Америки, потому что.

– Ты заполняла гробы! Обманом вынуждала библиотеки по всей стране присылать экземпляры книг сюда, в материнское лоно всех книгохранилищ! Ты убивала эти книги! – Кондор надавил на тележку, чтобы удержать Фрэн припертой к стене. – Ты каратель!

– Книги пачкают людям мозги! Вкладывают в них идеи!

– В наших головах могут бродить какие угодно идеи!

– Не в моем мире!

Фрэн нажала на ручку, орудуя ею как рычагом, и наклонила тележку, отталкивая Кондора. Та опрокинулась набок. Вин пошатнулся и упал на нее сверху.

На него посыпались удары, он извернулся, вскочил, дал отпор.

Крикнул:

– Где гробы?! Где взрывчатка?!

– Я тебя раскусила! – взвизгнула Фрэн и запустила в него книгой. Удар пришелся в нос.

Больно! Он почувствовал пинок, привалился к стене, вскинул руки, чтобы отразить атаку…

Но атаки не последовало.

Она ушла. Шакалиха Фрэн дала деру и теперь улепетывала по подземному тоннелю.

Мобильник, достань мобильник.

– Ким! – выдохнул он в ухо женщине, ответившей на звонок. – Будь осторожна: Фрэн, женщина моего возраста, – не бурая птица, а шакал, это она преследует тебя!

– Ничего не говори! Ты в читалке, верно? Оставайся на виду, но доберись до пункта контроля… Да… К библиотечному компьютеру… Найди базу данных сотрудников… Нет, ищи не такую-то Фрэн, ищи какого-нибудь Джереми!

Призрак Фрэн прошептал: «Я раньше работала с ним, на твоей должности».

На телефон пришло сообщение: номер кабинета/мастерской, какая-то нора в замке.

Ручкой директора по спецпроектам Вин набил цифры на запястье левой руки.

Отключил мобильник и, пошатываясь, двинулся по подземному тоннелю.

Изучай номера на закрытых дверях, ищи те, что с буквами ПЭ – подвальный этаж! Как мой кабинет! Еще на один уровень вниз.

Находясь в лестничном колодце, открыл крышку своего древнего мобильника и набрал другой номер:

– Рич, это Вин, ты должен помочь кое-кому прямо сейчас! Охраняй ее. Скажи, что я послал тебя. В Адамсовском читальном зале. Зовут Ким, серебряное кольцо в губе… Думаю, ты ее замечал и раньше! И это хорошо, ты только… Ладно, а когда не смог подобрать нужных слов, то просто ушел, верно? Ну так вот, иди сейчас!.. Не волнуйся, никто не знает всего. Играй с теми картами, которые у тебя есть.

Он припустил трусцой по желтым тоннелям, как крыса, бегущая по лабиринту. Я слишком стар для этого. Прихрамывая, доковылял до закрытой коричневой железной двери. Ручка не поворачивалась. Увидел звонок. Нажал указательным пальцем. Послышалось «бзззз».

Щелчок магнитного ключа. Дверь распахивается.

Заходи.

В десяти шагах от порога этой подземной берлоги, рядом с верстаком, стоял Джереми, держа пульт, как волшебную палочку. За Кондором с грохотом закрылась дверь.

– Что тебе нужно? – спросил попечитель правительственного за́мка.

Попечитель, или опекун, как в романе, который пыталась изничтожить Фрэн, – в истории о сексе, психушке и о том, кто на самом деле псих. Держись нормы. И Кондор ответил:

– Гробы.

– Они уже здесь?

Огляди мастерскую: никаких признаков двух пропавших ящиков. Холодильник. Раковина у стены. Урна с пустыми пластмассовыми бутылками. Крышка открытого ноутбука смотрела на Кондора с верстака, у которого стоял технарь-волшебник, хозяин этой пещеры. Джереми кинул пульт, и тот приземлился рядом с айфоном, присоединенным кабелем к компьютеру.

– А, – сказал Джереми, – ты о ящиках для книг, – и сделал шаг к Кондору. – Что тебя беспокоит?

– Есть кое-что, о чем ты не знаешь.

– Я знаю достаточно.

Слева от Джереми стоял прозрачный пластмассовый короб на колесиках с полудюжиной мобильных телефонов и распечатанным на цветном принтере объявлением на одной из стенок: «СТАРЫЕ ТЕЛЕФОНЫ ДЛЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫХ ЦЕЛЕЙ».

Один удар сердца. Два.

– Я не знал, что это ты собираешь мобильники для благотворительности.

– А что ты знаешь? – Джереми приблизился еще на шаг.

Иногда жить можно, только если ты тронулся.

Голубые глаза Джереми прищурились, руки сжались в кулаки.

Ощути биение жизни. Смотри кино.

Безоблачное голубое небо над куполом американского Капитолия. На другой стороне улицы высится замок с зеленой металлической макушкой, высоченными стенами, колоннами и величественными лестницами, окнами, за которыми работают люди, фонтаном перед входом, где позеленевшие бронзовые греческие боги и богини флиртуют друг с другом и демонстрируют свою неукротимую волю.

Встряска, грохот! Здание Джефферсона Библиотеки Конгресса содрогается, осыпает все вокруг разлетевшейся по сторонам после взрыва бетонной пылью, как 11 сентября, как в Оклахома-Сити[89]. Шаровые молнии нового типа прокатываются по залам с деревянными панелями, по деревянным полкам, по книгам, которых больше никто никогда не увидит. Стены рушатся. В последний миг, когда за́мок еще цел, в нем царит какофония криков.

До двери тебе не добраться. Все равно она заперта. А враг – между тобой и пультом на верстаке, у ноутбука, соединенного пуповиной с телефоном.

Раскрыл карты:

– О тебе и Фрэн.

– Она всего лишь женщина, – сказал Джереми. – От нее, конечно, больше пользы, чем от осла, но она хуже поддается дрессировке. Склонна обольщаться. Как все женщины в этом Вавилоне, где они забыли свое место.

– О, мне нравятся все места, куда они могут пойти[90], – процитировал Кондор книгу, которую миллион раз читали испуганному малышу, что ехал темной ночью вместе с матерью на автобусе по Техасу. – А где Фрэн взяла те два гроба – ящика, в которых вы с ней тайком провозите сюда взрывчатку?

– Где-то. Это ее глупый крестовый поход.

Ее глупый поход. Не наш.

Много дорог идет через Город помешанных.

Джереми снова шагнул вперед.

Кондор мягко двинулся по кругу, в обход противника, согласно боевому стилю багуа.

Миндаль – сильный запах от чего-то, сложенного здесь.

– Она подкупила тебя, – предположил Кондор, а Джереми тем временем повернулся на месте, чтобы не дать седому зайти себе за спину.

– Она поддержала деньгами Божью волю.

– Фрэн считала, что дает деньги своему Богу. И ничего не знала о твоем.

– Мой Бог – единственный Бог.

– Все так говорят.

Почему там, на полу, валяется красная резиновая грелка?

Кондор сделал ложный финт. Джереми уклонился: он боксер-панчер[91] – может быть, из додзё[92] в торговом центре или часами просматривает на YouTube ролики звезд-джихадистов, которые демонстрируют своим неумелым подражателям – доморощенным братьям по вере – способы перерезания глоток от святых воинов ислама.

– Рейки! – сказал Кондор. – На днищах ящиков. Усилительные планки, они прикрывают узкие щели. Где-то снаружи после выгрузки книг вы набиваете в них С-четыре – кремовый цвет на фоне дерева выглядит как клей, если заинтересуется охранник на входе. Ящики проверяют выборочно, вы использовали только два, и даже если кто-то их осмотрит, ничего не заметит. Фрэн платила тебе, чтобы ты оставлял у себя пару ящиков до отправки к месту назначения. Ты мог спокойно возиться с пустыми гробами и выскребать из щелей то, что вы туда набили. Потом ты передавал ей пустые ящики, она возвращала их с тем, до чего вам нет дела, и гробов снова становилось столько, сколько надо.

– Молодец, ковбой. – У Джереми был характерный слабый акцент уроженца Огайо, выросшего у одноименной реки. – Ты станешь свидетелем гибели Великого сатанинского храма еретической мысли.

– О-о-о! Тебе что, сценарий по почте прислали?

– Думаешь, я настолько беспечен, что позволю АНБ[93] засечь мои контакты с истинными братьями на Ближнем Востоке, прежде чем я докажу, что…

Бросок. Джереми кинулся, Кондор увернулся влево – вправо, – нанес встречный трехтактный удар змеи из арсенала приемов Син-И[94].

В лицо ему прыснули из перцового баллончика.

Дышать, не могу дышать, глаза в огне!

Святой воин саданул кулаком в живот седовласому.

Кондор и так уже хватал ртом воздух и обливался слезами от перцового спрея. Удар гантельно-мускульной руки согнул его пополам, отбросил к верстаку, заставил покачнуться и грохнуться на пол.

Вставай! Вставай! Поднимайся на колени…

Голубоглазый фанатик ударил Вина наотмашь – скорее для того, чтобы унизить, а не вышибить из него дух.

Кондор увидел сам себя, как он медленно оседает. Он стоял на коленях на жестком полу и тяжело дышал. Руки болтались по бокам и не могли унести его отсюда, как крылья, не могли дать отпор убийце.

Джереми вырвал из гнезд белый кабель, соединявший айфон с ноутбуком. Накинул удавку на шею противника, так и не поднявшегося с колен.

Кондор издавал бульканье, цеплялся ногтями за провод, который не пускал кровь в мозг и воздух в легкие, ничего не видел помутившимися от перечных слез глазами, рычал, в ушах звенело, не мог…

БЗЗЗЗ!

Дверной звонок испугал душителя, он ослабил удавку.

Кровь приливает к мозгу, и воздух!

БЗЗЗЗ!

Душитель снова затянул провод.

СТЕКЛА ДРЕБЕЗЖАТ. Кто-то снаружи колотит в дверь.

Не могу кричать, горло стянуто, сюда, внутрь, помогите мне здесь, сюда!

Джереми развернул Кондора, приподнял и толкнул грудью на верстак.

Руки, руки на верстак, держись за…

Секунд за семь до полной отключки он увидел.

Пульт от двери. Подрагивает на верстаке. Достань его, схвати…

Воин джихада отвернул голову пускающего пузыри вероотступника от высокотехнологичного устройства.

Большой палец на пульт…

Дверь зажужжала… и открылась.

Фрэн.

С визгом ринулась внутрь!

Джереми снова пихнул Кондора, поставил на колени, бросил на пол – его и удавку…

Провод ослаб на шее, но не вывалился из опущенной вниз, прижатой к бедру руки душителя.

– Прекрати! – орет Фрэн на предательскую пешку, которая пытается похитить то, что судьба предназначила ей, Фрэн. – Он мой. Я убью его!

С небесной вышины несется вниз серый металлический выкидной нож, конфискованный у туриста, «спасенный» из хранилища сотрудником библиотеки, который может выкрасть любой ключ от за́мка.

Фрэн вонзает краденое лезвие в горло Джереми.

Тот хватает ртом воздух, накрывает ладонями шею – то, что из нее торчит.

Выпучив глаза, взмахивает руками и ХВАТАЕТ ЕЕ. Рядом, лицом вниз, лежит Вин. Слабость восходит вверх по ногам Джереми, от ступней, он падает, уцепившись за Фрэн. Сама смерть впилась в блузку женщины-птицы, раздирает ее, сила рывка, умноженная падением, резко дергает жертву вперед…

Фрэн спотыкается о растянувшегося на полу Кондора.

Над телом мужчины, которого она пронзила ножом, парит лебедь.

Череп женщины с треском раскалывается об угол верстака.

Предсмертные судороги. Бурая птица падает поперек заколотого ею мертвеца, чье тело придавило Кондора к полу.

Тишина. Тишина.

Выползай из-под трупов.

Ладони, локти, колени отталкиваются от бетона, напряжение, еще один толчок…

Свободен. Жив. Ничком на полу, вдыхая запахи цемента, пыли, пота и еще теплый ветчинно-капустный душок свежеумерщвленной плоти. Пахнуло миндалем.

Молоточек в груди.

Только не сердечный приступ, после такого-то. Давай же: каплю справедливости.

Кондор перевернулся на спину. Уставился в гладкий потолок за́мка.

Приподнялся на локтях. Сел. Голова кружится. Боль от ударов, стояния на коленях, удушье. Перечный спрей, слезы, грязь с пола, пот: лицо перепачкано. Наверное, выгляжу жутко.

Ему не дадут выбраться из этой передряги.

Миндаль, С-четыре. Где С-четыре?

Верстак, ноутбук, а на нем…

Поэтажный план. Сокровище Библиотеки Конгресса, главный за́мок – здание Джефферсона.

Выскочил рекламный модуль, улыбающийся продавец над бегущей строкой:

ПОЗДРАВЛЯЕМ! У ВАС НОВЫЙ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН.

БАЗОВЫЙ БИЗНЕС-ПЛАН, ПОДУМАЙТЕ, НЕ ШАГНУТЬ ЛИ ДАЛЬШЕ?

СЕТЕВЫЕ ТЕЛЕКОНФЕРЕНЦИИ ДЛЯ…

На полу мертвой змеей лежит белый компьютерный кабель.

Эта змея раньше связывала ноутбук с айфоном.

Айфоном, который способен активировать все мобильники, объединенные в сеть.

Вот и благотворительный короб, который заглатывает телефоны, пожертвованные нашими лучшими людьми.

На экранчике айфона тоже светится карта библиотечного за́мка с поставленными на ней пользователем красными точками.

Головокружение: шатаясь, подошел к раковине у стены, ополоснул лицо, в урне – пустые пластиковые бутылки из-под воды, а рядом с ней – странная красная грелка из другого мира.

Видение: Джереми усмехается своей огайской ухмылкой, проходит через металлодетекторы в мешковатых штанах с широкой ластовицей, где спрятана резиновая грелка, полная чего-то клейкого, а вовсе не воды.

Схватил короб на колесиках для пожертвованных мобилок. Закрыл ноутбук, положил его в короб рядом с айфоном. На экранчике – карта за́мка.

Перекрещенные трупы на полу лежат неподвижно.

Скоро ли вас найдут?

Большой палец на пульте, дверь открывается. Вытолкал пластмассовый короб в коридор. Потом вытащил из-под ремня голубую рубашку, нижним ее краем стер отпечатки пальцев с пульта, кинул его обратно в подземную мастерскую сквозь закрывающуюся дверь; пластмассовая штука проскакала по бетонному полу и замерла.

Вперед!

Понесся с грохочущим коробом на колесиках по тоннелям здания Адамса в главный за́мок Джефферсона, спустился в его утробу и, следуя отметкам на карте, добрался до гигантской водяной трубы. Серый кабель-канал приклеен липкой лентой к вводу воды снизу, а в нем – мобильник-детонатор, присоединенный к светло-коричневому, размером с книжку, вязкому пласту.

Бум – и нет воды в системе автоматического пожаротушения.

Бум – и вода затопляет американский за́мок.

Вытяни проводки из пласта взрывчатки. Отсоедини их от мобильника. Вынь из телефона батарейку. Брось мертвое устройство в короб.

А что делать со взрывчаткой?

От выстрела пули она не взорвется. И еще, С-четыре горит.

Только электричество заставит ее сделать бум!

Сожми взрывчатку в комок, засунь в карман черной кожанки.

Кондор прикатил пластиковый короб на колесах к месту, отмеченному на айфонной карте следующим по счету номером: бомба на несущей бетонной стене. Телефон привел его еще к трем. Каждый раз он отрывал от взрывчатки электронное устройство, сжимал клейкую массу в комок, умещающийся в кармане куртки, а когда все карманы наполнились, стал набивать взрывчаткой трусы.

Бум.

Беги, залетай в лифт, закатывай в него короб. С тобой едут мужчина и женщина. На нем – дурацкий зеленый галстук в честь Дня святого Патрика. У нее усталый вид. Обоим нет дела ни до тебя с содержимым твоих штанов, ни до того, что случится, если в лифте вдруг заискрит электричество.

План следующего этажа в айфоне.

Стеллажи. Ряды деревянных полок, легковоспламеняющиеся книги, и там, под одной из полок, очередной мобильник, соединенный проводами с комком липучки. Этот аппарат был прикреплен резинками к пластиковой бутылке от воды, полной серого геля, эта бомба взорвалась бы огненным шаром.

Положил бутылку с напалмом поверх мобильников в короб с колесиками.

В трусы больше ничего уже не поместится.

Натяни резинки от бомбы на лодыжки, поверх брюк.

Покорми змею из взрывчатки на своей голой ноге в черной джинсовой штанине.

Кати дальше. О, как же медленно!

Часы, это заняло у него много часов, действия замедлялись с каждым сеансом загрузки С4, которую он запихивал в брюки, под голубую рубашку, в рукава черной кожанки.

Часы, много часов он катается со своим коробом по зданию Джефферсона, следуя отметкам одержимого фанатика на картах в айфоне. Проезжает мимо экскурсантов, обычных граждан, мимо мужчин и женщин с пропусками на шнурках. Грохочет колесиками по офисным коридорам, по главному читальному залу с позолоченным купольным потолком, пока наконец последний красный крестик на последнем из загруженных в телефон поэтажных планов не приводит его к очередной бомбе, которую приходится разбирать на части.

Дверь в офисном коридоре: мужская уборная.

Возьми в охапку все бутылки с напалмом.

Уборная ярко освещена, в ней много зеркал, в нос бьет лимонным аммиаком.

И пусто.

Положи открытые бутылки в раковину, горлышком вниз, пусть их содержимое – буль-буль – вытечет в канализацию.

Одна не влезает. Запихни ее ногой в металлическую кабинку.

Не останавливайся, изнемогая от усталости, выпотрошенный, сползи вниз по стене кабинки, сядь на пол, обними горшок, как перебравший тинейджер, – два пива, это слишком много.

Взрывчатка, которой обложено тело, сковывает движения, но он выливает в унитаз содержимое последней, не подлежащей переработке бутылки. Серебристая кнопка проваливается вниз – ввух!

Мир не взрывается.

Кондор выполз из кабинки. Проверил, пусты ли бутылки, положенные в раковину. Оставил их там. Бросил короб с мобильниками и проводами в коридоре для уборщиков, пусть подивятся. Кинул ноутбук Джереми в мусорный бак. Добрел до лифта – и через холл, коридоры, под уклон, по тоннелю – в здание Адамса, к своему кабинету.

Не остановился.

Наверх, на главный этаж; навстречу блондинка, вот дверь на улицу, ты можешь…

За спиной Кондора раздается голос:

– Ты!

Синий, в узкую полоску костюм директора по спецпроектам. Который моргает.

Отстраняется от запаха пота и каких-то орехов, подальше от изможденного, с дикими глазами мужчины в черной кожанке.

– С вами все в порядке, мистер… Вин?

– Разве это важно? – выдает тот жалкую для госслужащего, навязанного директору другим правительственным ведомством, отговорку. Расстегивает черную кожаную куртку, роется во внутреннем кармане и вытаскивает оттуда… перьевую ручку. Протягивает ее боссу со словами: – Предположим, я парень с мечом.

Вин побрел прочь от своего примолкшего, ошарашенного библиотечного начальника.

Вышел в вечереющий город.

Тебе это с рук не сойдет.

Тротуар на Кэпитал-Хилл. Костюмы и галстуки, деловые портфели и набитые всем необходимым для работы рюкзаки, дети на самокатах. Дама выгуливает собачку. Свежий воздух предвещает весну. Зонтик ночи накрывает мраморный город. Парень у бара на Пенсильвания-авеню горланит «Danny Boy»[95]. Деревья с набухшими почками образуют навес над пешеходной дорожкой, защищающий от света уличных фонарей, а ты просто иди, передвигай ноги, ставь одну перед другой.

Иди медленно, чтобы из тебя ничего не выпало.

Говорящие головы лопочут что-то из невидимого телевизора, настаивают на том, что, утверждают это, продают то.

Волны света танцуют на стене того трехэтажного таунхауса в переулке. Из какого-то двора несется легкая музыка. Смех.

Барбекю и зеленое пиво одушевляют вечеринку по случаю Дня святого Пэдди, которую устроили жители этого дома, мужчины и женщины, им нет еще тридцати. Они постарались, созвали соседей, приходите все, заверив: «Мы прикатим пару бочонков, будет ведерко льда для кока-колы и белого вина, крафтовое и импортное пиво для любителей, вкусы которых стали более утонченными со времен колледжа». Накрыли и стол с закусками. Текстовые сообщения с приглашением разосланы в 4:20, до того как «все» повалят в бары после работы. Зак врубил колонки, подключил ноутбук и изображает из себя диджея, чтобы любой женщине, желающей заказать песню, пришлось разговаривать с ним и его подручным, большим знатоком предпочтений избирателей, который, однако, ни разу не истолковал правильно изгиб напомаженных губ.

Переулок забит телами. Все поработали над производимым впечатлением, продумали свободные позы, как будут оборачиваться и обводить взглядом окружающих, правильно улыбаться. Много дешевых нарядов и рабочих костюмов, хаки и спортивных курток, джинсов, сидящих лучше, чем раздутые штаны на Кондоре. Экраны горят среди моря голов – звезды вселенной, вращающейся вокруг того, кто держит в руках телефон. Гормоны и тестостерон вперемешку с дымом, который валит от двух корыт, половинок пятидесятигаллонной бочки, распиленной каким-то стародавним жильцом. Эти две полубочки для барбекю дают начало вечеру, полному угольных брикетов и уханья газа для зажигалок. К тому моменту как Кондор добрался до центра пенящейся толпы, два парня из таунхауса, что дальше по улице, бросили дрова на угли: пламя взвилось высоко вверх, заплясали тени на стенах двора. Людская масса заволновалась – Зак прибавил громкость на выносящей мозг, бьющей по ушам песне, когда-то приводившей в дикий восторг их родителей. Людей возраста Кондора. Или чуть моложе.

«Ненавижу эту песню», – подумал он.

Он оказался у края толпы, которая старалась среди мерцающих огней не замечать добравшихся и сюда тягостных долгов или загрязнения воздуха дымом из бочек, затмевающим завтрашнее солнце. Они приехали сюда, в этот город, в это место, движимые идеей. Они работали на героя, который привел их в центр города, на конгресс, разумеется, это важно, так же как группа/проект/комитет/партсобрание/ассоциация/веб-сайт, который они наполняют содержанием, административная цирковая арена, где им позволено выступать в роли львов, тигров или медведей, о да, фирма с офисом в центре, которая за доллары включает связи, ведомство или департамент, которые они приводят в действие своим потом, а потому могут, должны потеть здесь сейчас, среди мерцающих отблесков огня во дворе таунхауса. Перетаптываясь. Поглядывая. Надеясь на единение – через сердце, ум, плоть, общие интересы: получи, что можешь, хотя бы контакт, если ничего больше не светит, сделай шажок к большему. Музыка хлынула потоком. Американский ритм, всем известный, запульсировал в толпе из белых и черных, испанцев и азиатов, мужчин и женщин, и, может быть, не только их, людей, явившихся с величественных фиолетовых гор и плодородных равнин, чтобы потребовать у столицы исполнения мечты, той или иной, чтобы вытянуть счастливый билет и сделать карьеру, добиться чего-то или совершить сделку, делать или быть – вот истинный вопрос, который задает этот город, и они, о да, они, они и были ответом сейчас.

Возле пылающих бочек с десяток пар прыгали и извивались под музыку своего поколения, бившую из колонок. Светящиеся экраны телефонов и зеленые пятна усеивали толпу – котелки, цилиндры. Чуть поодаль стояла женщина в зеленом боа из фольги, дула в дуделку, притопывала и танцевала соло – не одна, она была не одна, пусть кто-нибудь только посмеет заикнуться о ее одиночестве. Женщина увидела его, человека, который годился ей в отцы, с потерянным, помятым лицом, услышала свой собственный выкрик – вопрос, который всегда задают в Нью-Йорке: «Чем вы занимаетесь?»

Он почувствовал жар огня.

– Привет, старик! – заорал Зак, диджейские наушники обхватили его шею, как лапы душителя. – Вот песня для тебя. Мой отец ее любил.

Зак загрузил с YouTube живой концерт, Брюс Спрингстин исполнял песню «Badlands»[96].

Под оглушительный, как везде в ночном имперском городе, звук Ким с серебряным кольцом в губе робко благодарила усатого мужчину за то, что он был ее рыцарем, за ужин, за все, чего с ними еще не произошло, и обещала обязательно завтра утром на работе выпить с ним кофе.

Но в этом переулке, в тот вечер грохочущих барабанов и гитарных запилов, влюбленные вроде них становились лишь частью общего поля напряжения, как отдельные книги в библиотеках, полных историй, что дотягиваются с полок до нашей дикарской жизни и входят в нее навечно.

Хоть Вин, хоть Кондор.

Вскинув руки к небу тем черным дымным вечером, он потащился туда, где орала музыка, замахал руками, проскользнул в толпу танцующих.

Гуляки издали рев. Рев, который заставил другие руки взлететь вверх; рев, который сделал из людей скачущую в едином ритме массу, стал тяжелым, исподволь заводящим гимном.

– Давай, старик! – крикнул кто-то.

Седой безумец в черной кожанке и джинсах протиснулся сквозь толпу молодежи к пылающим бочкам, к самому огню, засунул руку под куртку, бросил в огонь что-то, и оно, приземлившись на угли, рассыпалось дождем искр, зашипело, затрещало, а он все танцевал, доставая новые порции волшебного горючего из своей одежды, из рукавов, из своих – о бог мой! Он вытаскивает какие-то штуки из штанов и бросает их в огонь! После каждого броска он становится легче, входит в раж и вот уже отплясывает, размахивая в воздухе свободными руками, топает в такт со скачущей вокруг молодежью.

– Старик! Старик! – Патрульные машины режут тьму красно-синими мигалками. Толпа пульсирует.

– Старик! Старик! – Сгорающие в огне миндаль и дрова, барбекю и манящий парфюм, бесшабашный душок травы бунтарей, которую легализуют к концу десятилетия. – Старик! Старик! – В подвале лежат тела, загадочная находка, вопросы, не запятнанные его отпечатками пальцев, сохраненные книги-сокровища. Есть в нашем мраморном городе влюбленные, они незабываемо проводят время, есть мечтатели, танцующие в ночи, есть сумасшедшие, и среди чужих детей, в тумане безумия, в хороводе призраков, под грузом проведенных в психушке лет, внутри у Кондора растет уверенность, что это – о, это – это реальный мир.

ПРИЗРАКИ, ПРОМЕЛЬКНУВШИЕ ПЕРЕД НАШИМИ ГЛАЗАМИ

Я благодарен авторам, которые подавали мне разные идеи и кружили по этой истории. Вот они поименно: Л. Фрэнк Баум, Харлан Эллисон, Уильям Фолкнер, Ян Флеминг, Теодор Сьюз Гайзель, Адам Холл, Дэшил Хэммет, Лао-цзы, Харпер Ли, Джон Ле Карре, Филип Макдональд, Анаис Нин, Ли Бо, Гарольд Роббинс, Брюс Спрингстин, Джон Стейнбек, Дариэл Телфер, Кург Воннегут, Дональд Уэстлейк (он же Алан Маршалл), Э. Б. Уайт.

Иэн Рэнкин

ПОПУТЧИЦА

Иэн Рэнкин родился в 1960 году в округе Файф (Шотландия). Окончив Эдинбургский университет в 1982 году, он недолгое время проучился в аспирантуре, где специализировался на шотландской литературе, после чего полностью посвятил себя писательской карьере. Первый роман про инспектора Ребуса увидел свет в 1987 году, положив начало успешной серии, впоследствии переведенной более чем на тридцать языков. С тех пор Рэнкин получил за свои произведения целый ряд международных наград, включая четыре награды Ассоциации авторов детективной и остросюжетной прозы, премию Эдгара Аллана По в номинации «Лучший роман», французскую литературную премию в области криминальной прозы («Гран-при») в номинации «Лучший роман в жанре нуар» и немецкую премию «Дойчер крими прайс» за лучший детектив. Помимо двадцати книг про инспектора Ребуса, Рэнкин выпустил романы, не относящиеся к этой серии, а также сборники рассказов, несколько произведений публицистического жанра и графический роман. Он постоянный участник передачи «Ньюснайт-ревью» на канале BBC-2, ведущий многочисленных телевизионных программ, например мини-сериала «Дурные мысли Иэна Рэнкина». В 2002 году Рэнкин стал кавалером ордена Британской империи. Он живет в Эдинбурге вместе с женой и двумя сыновьями.

– Французский у меня хромает, – признался я ему.

– Продавец – англичанин. Справитесь.

Мистер Уитмен снова сунул мне почтовую карточку. Он настаивал, чтобы я звал его Джорджем, но я не мог себя заставить. Он же был моим работодателем в некотором роде. И вдобавок, если верить рассказам, еще и потомком Уолта Уитмена, а это немало для меня значило. Тем летом я с отличием окончил Эдинбургский университет, где изучал в основном шотландскую, а не американскую литературу, но все равно – Уитмен есть Уитмен. И вот мой работодатель (вроде как) попросил меня об услуге. Как я мог отказаться?

Словно со стороны я увидел, как мои пальцы выдергивают карточку из его руки. Это была одна из открыток с рекламой нашего магазина. На одной стороне – изображения Шекспира и улицы Бюшри, на другой – написанный от руки адрес.

– Идти минут пять, – заверил меня мистер Уитмен, произнося слова с протяжным американским выговором, – высокий мужчина с серебристыми, зачесанными назад волосами, глубоко посаженными глазами и угловатыми скулами. В нашу первую встречу он потребовал угостить его сигаретой. Услышав, что я не курю, он потряс головой, будто испытал привычное уже разочарование от моего поколения. Встреча эта произошла неподалеку отсюда, у ресторанчика, где готовили кускус. Уставившись на меню в витрине, я гадал, хватит ли у меня смелости зайти внутрь. Главная загвоздка была не в деньгах. Я прокручивал в голове несколько заученных мною французских фраз и обдумывал, не ограбят ли меня здесь, увидев во мне одинокого путешественника и позарившись на набитые франками карманы, – чтобы потом продать содержимое моего увесистого рюкзака на ближайшем уличном рынке.

– Проездом здесь? – поинтересовался стоящий рядом незнакомец, перед тем как попросил поделиться дымком.

Чуть позже, когда мы сели с ним за один столик и заказали самые дешевые блюда из меню, он рассказал мне о своем книжном магазине.

– Я его знаю, – признался я, запинаясь. – Место заслуженно именитое.

В ответ мужчина устало улыбнулся и, после того как мы наполнили свои желудки, вытащил пустой термос, переправил в него все, что мы не доели, и закрутил крышку обратно.

– Оставлять глупо, – пояснил он. – Денег мой магазин, видите ли, не приносит, но кровать могу предложить. Только кровать предложить и могу.

– Я собирался поискать гостиницу.

– Надо будет несколько часов постоять за кассой, вымыть пол перед закрытием. Остаток дня – в вашем распоряжении. А еще на наших полках попадаются интересные книги…

Вот так я и начал работать в «Шекспире и компании» на улице Бюшри, 37, Пятый округ Парижа. Открытка не без хвастовства сообщала о том, что мы владеем «крупнейшим собранием антикварных английских книг на континенте», и ссылалась на Генри Миллера, который назвал нас «страной книжных чудес».

Конечно же, наш магазин был не тем самым легендарным, хотя мы и не трубили об этом на каждом углу. «Шекспир и компания» был открыт Сильвией Бич в 1919 году. Первоначально он располагался на улице Дюпюитрен, а затем переехал в более просторное помещение на улице Одеон. Там можно было повстречать Джойса, Паунда и Хемингуэя. Мистер Уитмен назвал свой магазин «Ле Мистраль», но потом переименовал его в память о Бич: ее собственный «Шекспир и компания» навсегда закрыл свои двери во время немецкой оккупации Парижа. Новый «Шекспир и компания» стал центром притяжения писателей-битников в 1950-е годы. Писатели (в каком-то роде) заглядывают к нам до сих пор. Я лежал на жесткой узкой кровати в алькове, за занавеской, и слушал, как непонятные экспаты, чьи имена мне ничего не говорили, разбирают стихи в творческой мастерской. Впрочем, современной литературой я не занимался и поэтому старательно воздерживался от суждений.

– Вы из Шотландии, верно? – спросил меня как-то мистер Уитмен.

– Точнее, из Эдинбурга.

– Вальтер Скотт и Робби Бернс, да?

– И Роберт Льюис Стивенсон.

– Не забудем и о нечестивце Трокки… – усмехнулся он.

– Стивенсон – моя страсть. Осенью начинаю писать по нему докторскую.

– Обратно в университетские стены? Так быстро?

– Мне там нравится.

– Не представляю почему. – И он, смерив меня одним из своих фирменных взглядов, открыл кассу, чтобы проверить скудную выручку, полученную за вечер.

Стоял август, и жара еще не спала. Туристы сидели за столиками в кафе, обмахивались меню и заказывали прохладительные напитки. Лишь один-два моих ровесника исследовали полки нашего душного магазина. В витрине было выставлено первое издание «Улисса», призванное, подобно сирене, завлекать посетителей. Однако зов его тем вечером оказался тщетным.

– Вы всегда планировали посетить Париж? – спросил он, задвигая кассовый ящик обратно.

– Мне хотелось путешествовать. Стивенсон посещал Францию несколько раз.

– Этому и посвящена ваша диссертация?

– Я исследую то, как состояние здоровья Стивенсона могло влиять на его творчество.

– Звучит интригующе. Но на это вряд ли можно прожить, не так ли?

Я молча смотрел, как мистер Уитмен разворачивается и направляется к лестнице. Еще три часа – и можно запирать магазин и отправляться в кровать, к многочисленным кусачим насекомым, которые, похоже, еженощно пировали на моих лодыжках и обратной стороне коленей.

Я уже разослал открытки с изображением «Шекспира и компании» друзьям и семье, не забыв доложить несколько сантимов в кассу в качестве платы. Об укусах я не упоминал, но постарался изобразить свое неоконченное приключение настолько экзотическим, насколько это было возможно. На самом деле первую открытку домой я отправил с лондонского автовокзала Виктория почти сразу после того, как сошел с ночного автобуса. Еще одну я купил на паромном причале в Дувре и отослал оттуда же. Родители явно предпочли бы переписку дорогим телефонным звонкам. Отец мой служил священником в Церкви Шотландии, мать была незаменимым членом местной общины. Я же оказался редкой птицей, прожив в родном доме все четыре года своего обучения в университете. Родители предложили денег на съемное жилье, но мои доводы против пустой траты денег убедили их. Кроме того, моя детская спальня вполне устраивала меня и во всем городе никто не готовил лучше моей матери.

Правда, перед тем как уехать, я пообещал Шарлотте звонить раз в два дня, просто чтобы она знала: со мной все в порядке. Чуть поодаль от магазина, на набережной Сены, стояла телефонная будка с видом на Нотр-Дам: это заставляло мириться с царящей внутри ее антисанитарией. Обернув трубку чистой бумажной салфеткой, позаимствованной в кафе, я тратил несколько франков на то, чтобы рассказать Шарлотте о своих новых впечатлениях, слушая в промежутках, как она меня любит, скучает и с нетерпением ждет, чтобы я к началу семестра нашел для себя жилье в Эдинбурге.

– Непременно, – соглашался я, выдавливая слова из внезапно пересохшего рта.

– Ах, Ронни, – вздыхала она, и я с трудом сдерживался, чтобы не поправить ее, так как предпочитал (и она прекрасно об этом знала), чтобы меня называли «Рональд», а не «Ронни».

Меня зовут Рональд Хейсти. Я родился в 1960 году, а значит, тогда мне было двадцать два. В возрасте двадцати двух лет и трех месяцев я стоял на набережной Сены, находясь во власти зноя, выхлопных газов и чувства, что где-то существует другой, скрытый от меня мир. Даже целая череда миров, один из которых воплощала Шарлотта с ее коротко стриженными рыжими волосами и веснушчатым лицом. Кускус, знаменитый книжный магазин и утренний эспрессо (выпиваемый прямо у стойки: так дешевле) – все это было для меня в диковинку тем летом. Конечно, по первоначальному плану я должен был забраться гораздо дальше на юг, но планы меняются, как, впрочем, и люди.

– Продавец – англичанин. – Голос хозяина выдернул меня из мечтаний. – Справитесь, обещаю. Идти минут пять.

Его звали Бенджамин Терк, и он жил в какой-то бесконечной квартире, к которой вело пять изогнутых лестничных пролетов. Когда он открыл мне, я, не успев перевести дыхание, так и застыл в дверях, уставившись на длинный коридор позади него, заполненный ломящимися под тяжестью книг полками. Голову повело, и мне показалось, будто полки тянутся далеко-далеко, уходя в бесконечность. Терк приобнял меня одной рукой за плечи и увлек за собой в темноту.

– Уитмен вас сюда отправил, а про подъем не сказал. А ведь именно поэтому, паршивец ленивый, самолично сюда не хочет тащиться, – заметил он и гулко хохотнул.

Это был коренастый, лысый мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, с темными кустистыми бровями, из-под которых выглядывали полные озорного лукавства глаза. Белая, свободного кроя рубашка и пунцовый жилет словно перенеслись из другой эпохи, как и их владелец. Моего знания Диккенса хватило, чтобы отметить: мистер Терк прекрасно вписался бы в любую комическую сцену из «Копперфильда» или «Пиквикского клуба».

– Без бокальчика тут не обойтись, – продолжал хозяин квартиры, подталкивая меня вперед по лакированному паркету длиннющего коридора, который уперся наконец в стену, украшенную большим зеркалом.

Я мельком увидел в нем свое покрытое потом лицо. Обе двери по правую и левую руку были открыты, являя моим глазам опрятную кухню и захламленную гостиную. Мы прошли в последнюю, где Терк заставил меня остановиться перед креслом, ударив по нему с такой силой, что в воздух поднялось облачко пыли.

– Садитесь! – скомандовал он и налил красного вина из стеклянного графина.

Только тогда я обратил внимание на то, что мужчина заметно прихрамывает.

– Мне, вообще-то, не… – принялся извиняться я.

– Что за глупости, молодой человек! Вы в Париже, неужто не понимаете? Уясните это себе, или я позабочусь, чтобы вас депортировали за преступление против государства!

Он наполнил свой бокал не так щедро, как мой, и, подняв его в знак тоста, пригубил.

Я понял, что и вправду хочу пить, и сделал глоток. Это был напиток богов, не имеющий ничего общего с дешевым бесцветным эрзацем, который подавали к обедам и ужинам в Эдинбурге. Нотки вишни и черной смородины вытеснили горькие воспоминания, и Терк понял, что я влюблен. Он широко улыбнулся и медленно кивнул мне.

– Восхитительно, – признал я.

– Неужели сомневались на его счет?

Он снова поднял бокал и пристроил его на кушетку напротив себя.

– Уж не шотландский ли акцент я улавливаю?

– Эдинбургский.

– Самый пресвитерианский из всех городов. Это объясняет вашу нелюбовь к удовольствиям.

– Я люблю удовольствия.

Я тут же пожалел о сказанном, надеясь, что оно не будет истолковано превратно. Желая скрыть смущение, я отпил еще вина, и Терк вскочил на ноги, чтобы наполнить мой бокал.

– Мистер Уитмен говорит, что вы один из самых старых его клиентов, – запинаясь, проговорил я.

– Мы знаем друг друга с незапамятных времен.

– То есть вы уже давно живете в Париже?

На этот раз его улыбка вышла немного грустной.

– А как насчет вас? – спросил он.

– Это мой первый визит. Взял перерыв в учебе.

– Да, Джордж так и сказал. Чересчур короткий перерыв: так, кажется, он думает. Ваш герой Стивенсон не позволил колледжу подрезать ему крылья, ведь так? – Он заметил мое удивление и пояснил: – Тоже Джордж.

– Стивенсон закончил учебу.

– И сдал экзамен по праву, – добавил Терк небрежно. – Его семья ожидала, что он пойдет по избранному пути, и если отклонится от него, то совсем ненамного. Но у дерзкого Льюиса были другие планы.

Мой хозяин крутил вино в своем бокале. Это движение казалось мне гипнотическим, и я почувствовал, что еще не полностью пришел в себя после восхождения по лестнице. Кроме того, в комнате стояла духота, к которой примешивался запах книг с кожаным переплетом, старых штор и выцветших ковров.

– Вам лучше снять пиджак, – посоветовал Терк. – Кто, черт побери, таскает на себе черный бархатный пиджак летом, в самую жару?

– Это не бархат, – промямлил я, вытаскивая руки из рукавов.

– Но самое близкое к нему из всего, что вы смогли отыскать? – Терк улыбнулся сам себе, и я понял, что он знал – знал, что в университете Стивенсона прозвали Бархатным Пиджаком.

Я положил пиджак себе на колени и откашлялся.

– Мистер Уитмен сказал, что у вас есть книги на продажу.

– Несколько коробок, по большей части купленные у самого Джорджа. Он говорит, вы назубок знаете, что есть у него, и поймете, какую вещь стоит брать, а какую – нет.

– Он преувеличивает.

– Я тоже так считаю. Мне слишком хорошо известно, сколько книг в его магазинчике.

– Вы коллекционер. – Я обвел комнату взглядом. Стены, до последнего квадратного дюйма, были заняты полками, которые ломились от томов. Книги, все как одна, выглядели очень старыми – суперобложек почти не встречалось. Названий разобрать я не мог, но, судя по всему, здесь были издания на нескольких языках. – Вы преподаете? Пишете?

– Я много чем занимался. – Он замолчал, разглядывая меня поверх бокала. – Полагаю, вам в будущем хотелось бы заняться и тем и другим.

– О писательстве я никогда не задумывался. Надеюсь, конечно, закончить свою диссертацию, а потом попытаюсь ее опубликовать.

– О Стивенсоне и его недугах?

– И о том, как, собственно, недуги превратили его в такого вот писателя. Идея «Джекила и Хайда» пришла к Стивенсону, когда тот испытывал на себе экспериментальный препарат эрготин. Это средство вызывало у него галлюцинации. А в том Эдинбурге, где вырос Стивенсон, во главу угла ставили науку, рационализм и тех, кто занимается настоящим делом, тогда как он чувствовал себя немощным, сильным было лишь его воображение…

Я оборвал свою речь, опасаясь, что начинаю читать лекцию хозяину.

– Как интересно, – протянул Терк и снова поднялся, чтобы налить в мой бокал остаток вина.

Рот мой, казалось, был набит мехом, по лбу струился пот. Я вынул носовой платок и принялся вытирать лицо.

– У него была няня, верно? – уточнил Терк, наливая вино.

– Она рассказывала ему страшные сказки. Похоже, пугала его до смерти.

– Он звал ее «Камми». Настоящее имя – Элисон Каннингем. Это она поведала ему о шкафе, стоящем в его комнате.

– О том самом, работы Уильяма Броди?

Терк снова кивнул сам себе, поскольку знал эту историю. Броди, уважаемый человек днем и преступник ночью, был не только главой гильдии краснодеревщиков, но и главарем шайки, которая промышляла кражами со взломом и запугиванием людей. Наконец его поймали, судили и повесили на виселице, которую он до этого соорудил собственными руками. Теория для ленивых гласит, что Стивенсон позаимствовал эту историю целиком для создания «Джекила и Хайда», но она – лишь один из элементов головоломки.

– Может, пора взглянуть на книги? – предложил я, надеясь, что язык у меня не заплетается.

– Разумеется.

Терк неспешно поднялся на ноги, подошел и помог мне встать. Я последовал за ним на кухню. Оттуда, по узкому лестничному проему, которого я раньше не заметил, мы поднялись под самую крышу. Здесь, наверху, было жарче, темнее и душнее. Даже двое очень тощих людей ни за что не разминулись бы в этом коридоре. Дверей было несколько. За одной из них, видимо, располагалась ванная. Я подумал, что где-то должна быть и спальня, но комната, куда меня привел Терк, оказалась кабинетом. На старинном письменном столе лежали три коробки. Вдоль стен высились стопки книг: они чуть не опрокинулись, когда голые половицы дрогнули под тяжестью нас обоих. Я повесил пиджак на единственный стул.

– Что ж, тогда я вас оставлю, – сказал Терк.

Я тщетно огляделся в поисках окна, которое можно было бы открыть. Глаза уже жгло от пота, носовой платок насквозь промок. Снаружи раздавался звон колоколов. Слышалось царапанье – то ли голуби на черепице прямо над головой, то ли крысы где-то под полом. Губы слиплись, будто смазанные клеем. Очередная порция пыли обдала мне лицо, когда я, содрав липкую ленту со шва, распахнул створки первой коробки.

– Что-то вы неважно выглядите, дружище.

Слова Терка доносились будто издалека. Мы все еще находились на чердачном этаже или каким-то образом переместились в тот бесконечный коридор с книгами и зеркалом? Перед глазами вдруг возникла картинка: что-то холодное, безалкогольное – в высоком, наполненном льдом бокале. Мне отчаянно захотелось этого напитка, но слова никак не шли с языка. В руке я держал книгу, – казалось, она весит куда больше, чем можно было предположить, исходя из ее размера, а на корешке виднелись не слова названия, а бессмысленный набор букв или каких-то странных иероглифов.

– Дружище?

Темнеющий тоннель.

– Погодите, позвольте, я…

Провалился в сон.

Очнулся я, лежа на кровати. Моя рубашка была расстегнута, Бенджамин Терк промокал мне грудь влажным полотенцем. Я резко выпрямился. Пульсирующая боль отдавалась в моей похмельной голове, где-то позади глазных яблок.

По всей видимости, мы находились в его спальне. На крючке, вбитом с внутренней стороны двери, висел мой пиджак, из-под которого выглядывал длинный атласный халат красного цвета. Еще в комнате имелись шкаф с неплотно закрывающимися створками и прикроватный столик, на котором стояла миска, до половины наполненная водой. Я спустил ноги на пол и случайно коснулся нескольких лежащих там книг в твердом переплете.

– Осторожно, не упадите опять в обморок, – предостерег меня Терк, когда я начал застегивать рубашку.

– Мне бы на воздух, – пробормотал я.

– Конечно-конечно. С лестницей нужна помощь?

– Справлюсь.

– Отрадно слышать. Вас и сюда было чертовски трудно затащить…

Я не был уверен, что понял его, пока не схватил свой пиджак и не потянул на себя дверь. Мы были у входа в квартиру. Должно быть, я не заметил спальню, когда пришел. Я уставился на Терка. Тот пожал плечами.

– Было нелегко, лестница в мансарду ведет себя коварно, – сообщил он и протянул мне что-то. Я развернул листок. – Список книг, – объяснил он. – Ваш работодатель останется в блаженном неведении, если вы захотите.

– Благодарю, – сказал я, убирая записку в карман.

Терк отпер дверь. На лестничной клетке было на несколько градусов прохладнее, но я чувствовал, что мои волосы оставались липкими от пота.

Бенджамин Терк пожелал мне безопасного спуска, помахал одной рукой и скрылся за закрывающейся дверью. Держась за перила, я медленно спустился на улицу, где на секунду остановился, чтобы сделать глубокий вдох. Мне показалось, что с противоположной стороны улицы на меня внимательно смотрит молодая женщина. На ней было длинное, до земли, платье с цветочным рисунком, почти такое же, как у Шарлотты. Я попытался приглядеться получше и нечаянно выронил свой пиджак. Когда поднял его с мостовой, женщина уже исчезла. Я зашагал обратно, в сторону магазина, понимая, что головная боль не собирается проходить. На пути попался бар, я зашел в него и заказал «Перье» с лимоном и большим количеством льда. Осушив бокал в два долгих глотка, я попросил еще порцию. Я не был уверен, можно ли здесь купить болеутоляющее, но потом вспомнил старую истину: клин клином вышибают. «Или прикончит, или вылечит», – подумал я и заказал бокал красного вина.

И это сработало: маленький глоток – и я почувствовал, как боль отступает. Причем пойло было водянистым, кислым, полной противоположностью содержимого графина Терка, но мне полегчало, и я взял еще один бокал, последний. Потягивая из него, я вынул из кармана список книг и пробежал по нему глазами. В нижней трети листа, под сплошной линией, пересекающей страницу, меня ждало послание от Терка:

«Не для продажи, но может представлять интерес: „Попутчица“».

Я моргнул несколько раз и нахмурил лоб. Название было знакомым, но я не мог сразу вспомнить, откуда оно. Книги над линией вполне могли найти покупателей. По большей части это были труды по истории и философии, хотя попадались и Бальзак, и Золя, и Манн. Терк не указал, являются ли книги первыми изданиями и в каком состоянии они находятся, а в моей памяти осталось лишь мимолетное воспоминание о том, как я открывал первую коробку. Меня не покидало ощущение, что я подвел мистера Уитмена, – но ему не стоило об этом знать, если бы только Терк не рассказал сам. Но я все равно чувствовал себя скверно. Погрузившись в свои мысли, я оказался на полпути к выходу, когда бармен напомнил мне, что я не заплатил по счету. Я пробормотал извинения и пошарил в карманах в поисках мелочи. Как ни странно, там обнаружилась пара купюр по сто франков, которые, как мне думалось, я потратил несколькими днями ранее. Вечером на ужин снова будет кускус, а не банка дешевого тунца из супермаркета. Приободрившись, я расщедрился на скромные чаевые. За магазином до моего возвращения присматривал турист-рюкзачник из Австралии по имени Майк. К моему облегчению, он сообщил мне, что мистера Уитмена не будет до вечера. Майка я не выносил за его рост, широкоплечесть, идеальные зубы и бронзовый загар. Волосы у него были светлыми и кудрявыми. И он уже успел произвести неизгладимое впечатление на парочку студенток, которые вечно ошивались у нас, читали, но ничего не покупали. Сменив Майка, я заметил рядом с кассой адресованное мне письмо. Майк, по своему обыкновению, ни о каком письме не упомянул. Оказалось, что оно от отца, и я вскрыл конверт со всем возможным почтением. Два маленьких листка тонкой синей бумаги, прибывшие авиапочтой. Отец делился новостями о моей матери, о тете с дядей, об умных двоюродных братцах – умных в том смысле, что они нашли хорошую работу в лондонском Сити, – и о наших соседях по улице. Сдержанный, выверенный тон письма напоминал отцовские проповеди: ни слова впустую. Мама добавила от себя пару строк внизу последней страницы, хотя, похоже, считала, что добавить к отцовской сводке новостей, в общем-то, нечего. На задней стороне конверта был указан обратный адрес – на тот случай, если письмо потеряется при пересылке. Перечитывая послание, я вдруг заметил краем глаза, что снаружи, на тротуаре, кто-то стоит, кто-то в точно таком же платье в цветочек, какое я заметил раньше. Я неспешно прошел к раскрытой двери и оглядел улицу, но незнакомка снова проделала свой трюк с исчезновением – если это вообще была она. Я увидел лишь австралийца Майка, который быстрым шагом шел в сторону Нотр-Дама, приобняв за плечи парочку хихикающих студенток.

Майк со своей свитой вернулся за два часа до закрытия. Он пообещал девушкам, что даст им урок розничной торговли, и теперь, подмигнув и отсалютовав, сообщил мне, что я «освобождаюсь от всех своих обязанностей». Меня это вполне устроило. Я накинул свой черный, почти бархатный пиджак и отправился на поздний ужин. Официанты в ресторане, где подавали кускус, уже хорошо знали меня и с улыбками и поклонами препроводили к одному из столиков, где было не так шумно. С собой у меня была книга, взятая в «Шекспире и компании», – американское издание «Сердца тьмы» Конрада в мягкой обложке. Еды оказалось слишком много, и я чуть не пожалел, что не захватил с собой пустой термос. Вместо этого я в третий раз наполнил свою тарелку. Такого жиденького винца, как в этом ресторане, я еще не пробовал, но официанту, поинтересовавшемуся моим мнением, кивнул в знак одобрения. По окончании ужина тот же официант, который за пару визитов до этого попросил звать его Гарри, показал знаками, что встретится со мной у дверей кухни через пять минут. Я оплатил счет и, снедаемый любопытством, свернул в переулок, проходивший позади ресторана и соседних заведений. Там стояли переполненные мусорные баки и остро пахло мочой. Я пару раз поскользнулся, побоявшись глянуть, на что я наступил. Наконец появился Гарри. Он стоял у открытой двери кухни, в то время как изнутри доносился страшный гвалт, сопровождаемый громыханием кастрюль. В руке Гарри держал тонкую сигарету, которую он зажег и, глубоко затянувшись, предложил мне.

– Травка? – уточнил я. – Отлично.

После четырех лет обучения гуманитарным наукам в Эдинбургском университете я был знаком с наркотиками не понаслышке. Я посетил несколько вечеринок, где комната – обычно скудно освещенная спальня – предоставлялась в распоряжение любителей кайфа. Мне даже довелось поприсутствовать при скручивании косяков, но, хотя церемониал мне понравился, участвовать в нем я отказался.

– Даже не знаю, – поделился я с Гарри, которого на самом деле звали Ахмедом или вроде того. – Денек и так выдался странным.

Он не отступал, я взял у него сигарету и пару раз пыхнул, не затягиваясь. Гарри это не устроило, он снова прибегнул к жестам и не успокоился, пока я не втянул дым глубоко в легкие. К нам присоединился еще один официант; настала его очередь затягиваться. Потом сигарета перешла к Гарри. Потом снова ко мне. Я думал, меня начнет подташнивать, но обошлось. Мои треволнения словно улеглись, ну или, по крайней мере, показались преодолимыми. Только мы докурили косячок, как Гарри достал откуда-то маленький целлофановый пакетик с непонятным коричневым комком внутри. Он хотел выручить за него двести франков, но я пожал плечами в знак того, что у меня с собой нет таких денег. Тогда он сунул пакетик в карман моего пиджака и похлопал по нему, жестами показывая, что заплатить можно и потом.

Затем мы умолкли – в переулке появились двое, которые либо не заметили присутствия зрителей, либо не смущались им. Женщина присела на корточки перед мужчиной и расстегнула молнию на его брюках. Во время моих ночных прогулок по городу мне встречалось немало проституток – некоторые пытались меня завлечь, – и вот передо мной еще одна, занятая тяжким трудом, тогда как ее нетрезвый клиент прикладывается к бутылке водки.

И тут меня осенило.

«Попутчица»…

Потрясенный, я прижал руку ко лбу. Мои случайные товарищи дружно сделали шаг назад, к кухне, видимо опасаясь, что меня стошнит.

– Нет, – еле-слышно прошептал я. – Быть не может. – Гарри посматривал на меня, и я одарил его ответным взглядом. – Ее не существует, – объяснил я ему. – Не существует.

Произнеся это, я начал пробираться обратно, ко входу в переулок, и чуть не споткнулся о женщину, обслуживающую клиента. Тот обругал меня, я в ответ тоже выругался и едва не остановился, чтобы врезать ему. Когда я искал хоть какого-нибудь спокойствия в полутемном «Шекспире», моя голова шла кругом не от алкоголя или травки.

А от послания Бенджамина Терка…

Когда я следующим утром отпирал двери магазина, мистер Уитмен крикнул сверху, что мне звонят.

– И кстати, как все прошло с Беном Терком?

– У меня есть список книг, которые он хочет продать, – ответил я, стараясь не встречаться с ним глазами.

– Интересный он персонаж. Ну да ладно, ступайте поговорите со своей подругой…

На проводе была Шарлотта. Она устроилась работать в театральную кассу и звонила прямо оттуда.

– Надо же мне как-то время коротать. Здесь без тебя так ску-у-учно!

Я нагнулся, чтобы почесать свежие укусы повыше лодыжки. Листок от Терка лежал, сложенный, в заднем кармане брюк. Я знал, что мне нужно оторвать от листка полоску, прежде чем показывать его своему работодателю.

– Ты меня хоть слушаешь? – спросила Шарлотта в тишину.

– Слушаю.

– Ты в порядке? У тебя такой голос…

– В полном. Просто последний бокал вина прошлым вечером оказался лишним.

Она рассмеялась:

– Париж дурно на тебя влияет.

– Наверное. Совсем чуть-чуть.

– Ну, это, быть может, и к лучшему. – Она замешкалась. – Помнишь, о чем мы говорили вечером перед твоим отъездом?

– Помню.

– Знаешь, я ведь не шутила. Я и правда готова к следующему шагу. Даже более чем готова.

Она намекала на секс. До сих пор мы только целовались, ну, еще поначалу обжимались в одежде, потом уже руки под нее запускали, но больше ни-ни.

– Ты ведь тоже этого хочешь, да? – спросила она.

– А что, есть такие, кто не хочет? – выдавил я из себя, чувствуя, как краска заливает щеки.

– Значит, когда ты вернешься… мы займемся этим, хорошо?

– Ну, если ты уверена. В смысле – я не хочу на тебя давить.

Опять смех.

– Все давление тут, похоже, исходит от меня. Знаешь, я как раз сейчас думаю о тебе. Представляю нас, как мы лежим вместе, превратившись в одно целое. И не говори, что тебя не посещают такие же мысли.

– Мне надо идти, Шарлотта. Подошли посетители… – Я обвел глазами безлюдный второй этаж.

– Уже скоро, Ронни, скоро. Помни об этом.

– Обязательно. Вечером позвоню.

Я положил трубку, посмотрел на нее долгим взглядом, затем вынул из кармана лист со списком и оторвал от него нижний край. Мой работодатель стоял внизу, за кассой.

– Выглядите вы, кстати говоря, препаршиво, – отметил он, когда я протянул ему список. – Небось, Бен напоил?

– Вы хорошо его знаете?

– Из богатой семьи. Оказался здесь, не найдя для себя места получше, – у меня похожая история. Пьет изысканные вина, покупает книги, которые хочет иметь у себя, но не обязательно читать, – сообщил он, пробегая глазами по списку. – Между прочим, он, скорее всего, отдаст их бесплатно. Наверное, ему понадобилось место для чего-нибудь в этом же роде. – Он замолчал и впился в меня глазами. – А вы сами что о нем думаете?

– В общении довольно приятен. Может, малость чудаковат… – Я подавил дрожь при воспоминании о том, как я очнулся в кровати Терка: на мне расстегнутая рубашка, рядом сидит он и промакивает мне грудь. – А он… – я запнулся, не зная как спросить, – падок до женского пола?

Мистер Уитмен оглушительно расхохотался:

– Вы бы себя со стороны послушали. Какой у нас век на дворе? – Отсмеявшись, он снова вперил в меня свой взгляд. – Женского пола, мужского, рыб, птиц да тварей полевых и лесных. А сейчас марш отсюда! Разживитесь пока завтраком, а я уж как-нибудь управлюсь с этими несметными толпами.

И он махнул рукой в сторону пустующего магазина.

На улице было тепло и шумно из-за туристов и машин. Перекинув пиджак через плечо, я направился в свое всегдашнее кафе, которое отделяли от нас всего четыре магазинные витрины. За уличным столиком сидел Бенджамин Терк. Он попивал свой café au lait и читал «Монд». К краю столика была прислонена трость с серебряным набалдашником. Он жестом пригласил меня присоединиться, я отодвинул незанятый металлический стул и присел, набросив пиджак на его спинку.

– Как вы знаете, Бархатным Пиджаком Стивенсона прозвали местные проститутки, – сообщил Терк.

Подле в ожидании заказа застыл облаченный в ливрею официант. Я попросил принести мне кофе.

– И стакан апельсинового сока, – добавил Терк.

Отвесив легкий поклон, официант удалился. Терк свернул газету и положил рядом со своей чашкой.

– Я шел проведать вас, – сказал он. – Но перед зовом кофеина устоять не смог.

– Со мной все хорошо, – заверил я.

– Полагаю, со списком вы уже ознакомились?

Я вынул из кармана клочок бумаги и положил его между нами. Терк снисходительно улыбнулся.

– Это книга Стивенсона. Так и не законченная. Издателю она в принципе понравилась, но вот содержание показалось ему слишком отвратительным.

– Речь шла о проститутке, – подтвердил Терк.

– А действие, по-моему, разворачивалось в Италии.

– Частично. – Глаза Терка блестели.

– Фанни заставила Стивенсона сжечь рукопись, – тихо проговорил я.

– Ах, эта грозная Фанни Осборн! Как вы знаете, он познакомился с ней во Франции. Во время посещения Гре. И похоже, увлекся. – Терк замолчал, поигрывая чашкой, двигая ее вокруг блюдца. – Эта книга была не единственной, которой он пожертвовал, поддавшись на ее уговоры.

– «Джекил и Хайд», – сказал я, когда принесли мой кофе и стакан сока в придачу. – Первый набросок, написанный за три дня.

– Верно.

– Хотя некоторые эксперты утверждают, что три дня – немыслимо короткий срок.

– Несмотря на все пресвитерианское трудолюбие автора. Правда, он тогда сидел на наркотиках, так ведь?

– На эрготине и, возможно, на кокаине.

– Впечатляющий коктейль для писателя с уже воспаленным воображением. Вам известно, почему он предал свою рукопись огню?

– Фанни заставила. Считала, что повесть погубит его репутацию.

– Потому что она вышла чересчур непристойной, чересчур скандальной.

Терк смотрел, как я в два долгих глотка осушаю стакан апельсинового сока, смотрел, как я наливаю горячее молоко в густой черный кофе.

– Но доподлинно этого никто не знает, – наконец сказал я. – Тот первый вариант видели лишь Стивенсон и Фанни. С «Попутчицей» та же история.

– Не совсем так.

– Ну да, еще издатель, – поправился я.

– Не совсем так, – повторил Терк почти шепотом.

– Только не говорите мне, что владеете той самой рукописью.

– Вы и в самом деле полагаете, что хоть кто-нибудь из писателей способен сжечь единственный экземпляр произведения, которое он считает стоящим?

– Разве Фанни не видела собственными глазами, как рукопись сгорела в камине?

– Она видела, как там что-то горело. Какие-то бумаги. Подозреваю, что бумаг у них было в избытке.

Поднеся чашку с кофе ко рту, я вдруг понял, что моя рука трясется. Терк подождал, пока я не сделаю первый глоток.

– В моем распоряжении находятся обе рукописи, – объявил он, отчего я поперхнулся.

Вытерев тыльной стороной ладони губы и помолчав, я признался:

– Не уверен, что поверю вам на слово.

– Почему нет?

– Потому что они стоили бы небольшое состояние. Кроме того, мир узнал бы о них. Прошел почти век, и сохранить их существование в секрете было бы невозможно.

– Нет ничего невозможного.

– Значит, вы мне их покажете?

– Это можно устроить. Вот только скажите мне, какое значение это имело бы для вашей докторской диссертации?

Я на секунду задумался:

– Надо полагать, мне, аспиранту, предложили бы место профессора. – Я даже рассмеялся, настолько это казалось невероятным. И все же почти поверил… почти.

– Насколько я понимаю, – небрежно продолжил Терк, – Стивенсон отдал обе рукописи на хранение своему хорошему другу Хенли. У нас в семье они оказались благодаря моему деду, который купил многое из того, чем владел Хенли, после его смерти, – они вроде как были друзьями. Имеются и примечания, сделанные, по-видимому, рукой Хенли. Они добавляют… впрочем, для этого вам придется прочитать их самому.

Снова эта улыбка. Мне захотелось схватить его за грудки и потрясти.

– Я не очень хороший хранитель секретов, – сообщил я.

– Может быть, пришла пора рассказать правду, – отпарировал он. – Вы – сосуд не хуже любого другого, разве нет?

Он достал из кармана мелочь и теперь пересчитывал монетки, выкладывая их на поверхность стола, чтобы расплатиться за напитки.

– Мне думается, большинство исследователей творчества Стивенсона стояли бы сейчас на коленях и слезно умоляли показать им хотя бы несколько страниц. – Он умолк и сунул руку под пиджак. – Таких, как эти.

Он протянул их мне. Листов было с полдюжины.

– Как вы понимаете, копии, не оригиналы, – добавил он.

Нелинованная бумага, исписанная от руки.

– Вступления к обеим книгам, – продолжил Терк; моя голова шла кругом, перед глазами все плыло. – Вы заметите кое-что интересное с самого…

– Эдинбург, – одними губами прошептал я.

– Место действия в обоих случаях, – подтвердил он. – Хотя несколько сцен «Попутчицы» разворачиваются во Франции, наша распутная героиня родом из вашего прекрасного города, Рональд. И поскольку считается, что в Джекиле отразились черты декана Броди и шотландского врача Джона Хантера, выбор Эдинбурга, я полагаю, объясняется легко – как выяснилось, чересчур легко для спокойствия Фанни.

Я поднял глаза на Терка, силясь понять скрытый в его словах смысл.

– В обеих работах слишком много самого Стивенсона, – снизошел он, поднимаясь на ноги.

– Вы могли стать жертвой мистификации, – выпалил я. – В том смысле, что это могут быть подделки.

Я держал страницы перед собой, сердце мое бешено билось.

– Об анализе почерка расскажу как-нибудь потом, – пообещал Терк, оправляя манжеты белесого полотняного пиджака и будто принюхиваясь к утреннему воздуху. – Полагаю, вы скоро удостоите меня посещением, хотя бы для того, чтобы забрать те коробки с книгами.

– Это просто безумие, – с трудом проговорил я, держа страницы в трясущихся руках.

– И все-таки вам захочется их прочесть. Большую часть дня меня не будет дома, но к вечеру я должен появиться.

Терк развернулся и зашагал прочь, слегка опираясь на трость. Я смотрел ему вслед. Он выглядел как человек другого времени или культуры. Было нечто особенное в его походке и одежде. Я мог представить, как он, с цилиндром на голове, идет по бульвару, постукивая каблуками, а мимо него проезжают конные экипажи. Официант, проронив «мерси», собрал мелочь и очистил стол, но я не спешил уходить – все читал и перечитывал страницы. Они мало что говорили о сюжете, но местом действия обоих произведений и впрямь был Эдинбург. Описания «обрывистого города» у Стивенсона оказались столь же хлесткими, как и всегда. Казалось, он в равной мере любил и ненавидел это место. Мне вспомнилось, что я читал о студенческих годах Стивенсона: о том, как его все время мотало между строгой упорядоченностью семейного жилища на Хериот-роу и пьяной неразберихой суматошного Старого города, иначе говоря, между мирами Генри Джекила и Эдварда Хайда.

Официант откашлялся, предупреждая меня, что мой престижный столик понадобился состоятельной американской паре. Я скатал листы в трубку и захватил их с собой в магазин. Мой работодатель уступил свое место за кассой нашему новому «приобретению», англичанке по имени Тесса: длинные каштановые волосы, круглые очки и выдающийся нос.

– Если что нужно, я наверху, – сообщил я ей.

Мой альков был полностью скрыт за занавеской. Отдернув ее, я обнаружил внутри Майка с одной из своих подруг. Обнаженные до пояса, они пили дешевое вино из одной бутылки. Извинившись на английском с французским акцентом, девушка натянула футболку.

– Ронни не против небольшой обнаженки, – сказал ей Майк, ухмыльнувшись.

Она толкнула австралийца в плечо, выхватила у него бутылку и протянула мне. Я устроился в углу кровати и сделал хороший глоток.

– Что это у тебя? – поинтересовался Майк.

– Ничего особенного, – соврал я, заталкивая бумаги в карман пиджака. Там лежало что-то еще, и я выудил его. Это оказался каннабис.

– Это то, что я думаю? – спросил Майк, осклабившись. – Ну вот, теперь вечеринка у нас будет что надо! – Он подскочил, вернулся через минуту-две со всем необходимым, сел по-турецки и принялся сворачивать косяк. – Ты темная лошадка, приятель! – сказал он мне. – Никогда бы не подумал, что ты балуешься этим.

– Значит, ты плохо знаешь меня.

Его подруга пододвинулась поближе, коснувшись своей ногой моей ноги. Теперь я мог разглядеть мягкий пушок у нее на лице. Она передала мне зажженный косячок. Мне это показалось столь же интимным, как поцелуй.

– Я пробовал и получше, – сообщил Майк, когда очередь дошла до него. – Но этот тоже неплох, n’est ce pas, cherie?[97]

– Неплох, – эхом отозвалась подруга.

Это был не эрготин и даже не кокаин, но я почувствовал, как воображение мое разыгралось. В компании Стивенсона и его студенческих приятелей я совершал набеги на эдинбургские таверны, вращаясь там в обществе эстетов и распустившихся девиц. Я скитался по Франции, плавал на Самоа и, едва оправившись от страшной болезни, терпел лишения в Сильверадо. Я был немощен телом, но крепок духом и знал любовь женщины. Я писал «Джекила и Хайда», чтобы изгнать своих демонов, если можно так выразиться, – а менее чем через год, поборов их, позволил себе не такое опасное удовольствие в виде «Похищенного». Мной двигала прежде всего страсть к приключениям как во внешнем, так и во внутреннем мире – я не мог оставаться на месте и все дальше удалялся от того Эдинбурга, где родился и воспитывался. Даже несмотря на приближение смерти, мне нужно было полностью перекроить, обновить, исцелить себя. Мне нужно было выжить.

– Что, прости? – спросил Майк, развалившись на кровати и прислонив к стене голову.

– Я молчал.

– Ты сказал что-то про выживание.

– Нет.

Он повернулся к подруге. Та придвинулась к нему, и теперь ее босые немытые ноги покоились рядом со мной.

– Ты же слышала его, – подначил он ее.

– Выживание, – отозвалась она.

– К нему-то все и сводится, – согласился Майк, медленно кивнул и сосредоточился, чтобы не напортачить со следующим косяком.

Я обкурился, но все равно согласился подменить Тессу, пока она ходит за едой. Майк и Мариса – наконец-то она назвала свое имя – решили пойти вместе с ней. Им хватило такта спросить, не нужно ли мне чего, но я покачал головой. Я жадно попил воды из-под крана и встал за кассу. Пришли и ушли несколько посетителей. Один-два завсегдатая устроились поудобнее с книгами, которые они так и не купят. Позднее группа начинающих писателей соберется на втором этаже на еженедельную встречу. И вот она появилась снова. На этот раз – не мимолетное видение, а женщина из плоти и крови, стоящая в открытых дверях в своем неизменном платье с цветочным рисунком. Стройная фигурка, длинные светлые волосы. Она смотрела мне в глаза, но, когда я жестом пригласил ее подойти, покачала головой. Тогда я приблизился к ней сам.

– Я видел вас раньше, – начал я.

– Вы Рональд, – сказала она.

– Откуда вам известно, как меня зовут?

– Бен сказал.

– Вы знаете Бенджамина Терка?

Она медленно кивнула:

– Ему нельзя доверять. Он любит играть с людьми.

– Я встречался с ним всего дважды.

– И уже не можете выкинуть его из головы. Даже не пытайтесь это отрицать.

– Ну а вы-то кто?

– Я – Элис.

– Откуда вы знаете мистера Терка?

– Оказание услуг.

– Не уверен, что понимаю, о чем вы.

– Я иногда выполняю его поручения. Это я сняла те копии, что он отдал вам.

– Вам и о них известно?

– Вы, наверное, уже прочли их?

– Конечно.

– И хотите прочесть еще, а значит, скоро опять навестите его.

– Похоже на то.

Она подняла руку и пробежала кончиками пальцев по моей щеке, словно прикосновение к другому человеку было для нее чем-то новым и непривычным. Я слегка отстранился, но она шагнула вперед, прижалась своими губами к моим и, зажмурившись, поцеловала. Когда она снова открыла глаза, я почувствовал, что в них таится бескрайнее озеро грусти. Взор ее заволокло слезами, и она, развернувшись, выбежала на улицу. Потрясенный до глубины души, я стоял словно окаменелый и раздумывал, не броситься ли за ней вслед, но тут один из праздношатающихся решил изменить своей многолетней привычке и заплатить за книгу, которую держал в руках. Поэтому я отмахнулся от случившегося и направился обратно к кассе, где обнаружил, нисколько не удивившись, что приобретаемая книга была тем самым экземпляром «Сердца тьмы», который я взял с собой в ресторан…

Было уже почти одиннадцать, когда я оказался у дома Бенджамина Терка. На верхнем этаже горело несколько окон, но я не знал в точности, какие из них относились к его комнатам. Толкнув тяжелую дверь, я стал подниматься по лестнице. В воздухе витали ароматы, оставшиеся от съеденных ужинов, слышались разговоры – по большей части, как мне думалось, из телевизоров. За одной из дверей скреблась и поскуливала собака. Поднявшись на верхний этаж, я остановился, чтобы перевести дыхание, и в этот момент заметил записку, приколотую к двери Терка:

Еще не вернулся. Входите.

Подергал дверь. Та была не заперта. В прихожей горел верхний свет, но, как нередко бывает в Париже, освещение казалось удручающе слабым. Я крикнул, но никто не отозвался. В квартире, в нескольких ярдах от входной двери, на полу что-то лежало – следующие страницы рукописи, снова ксерокопии. Я поднял их и отнес в гостиную, где уселся в знакомое кресло. Рядом высился новый графин вина в компании двух хрустальных бокалов.

– Ну, раз такое дело… – пробормотал я про себя, наливая немного вина, и, закатав рукава рубашки, приступил к чтению.

Эти две части не были непосредственным продолжением своих предшественниц. Они были позаимствованы откуда-то из глубины книг. Однако я быстро понял, почему Терк выбрал именно их, – в обеих описывались очень похожие происшествия, злодейские нападения на женщин, торговавших своим телом. В «Попутчице» над куртизанкой, которой рассказ был обязан своим названием, надругался безымянный незнакомец, когда та спускалась по одной из крутых улочек, отходящих от эдинбургской Хай-стрит. В моем варианте «Джекила и Хайда» злоумышленника звали Эдвардом Хайдом. Но первоначально там стояло другое имя, заштрихованное чернилами так, что не поддавалось прочтению. Карандашные примечания на полях между тем указывали на то, что изначально Стивенсон назвал своего монстра Эдвином Хайтом. Поля той самой страницы были испещрены пометками и пояснениями, сделанными разными людьми – Стивенсоном, конечно же, возможно, его другом Хенли… и Фанни тоже? Не она ли вывела закругленными прописными буквами: «НЕ ХАЙТ!»?

Налив себе еще вина, я занялся расшифровкой каракулей, закорючек и исправлений. Всецело поглощенный работой, я услышал, как дверь в прихожей открывается и закрывается, как приближаются шаги, – и вот в дверном проеме нарисовался Бенджамин Терк, в накинутом на плечи пальто. Он был изысканно одет и, судя по всему, прекрасно провел вечер: на лице играл румянец, глаза горели огнем.

– Ах, мой дорогой юный друг, – сказал он, сбрасывая с плеч пальто и прислоняя трость к стопке книг.

– Надеюсь, вы не против, – отозвался я, указывая на графин.

Он грузно опустился в кресло напротив меня, рубашка на объемном торсе натянулась так, что пуговицы грозили оторваться.

– Вы все еще полагаете, что участвуете в жестоком розыгрыше? – спросил он, шумно выдыхая воздух.

– Возможно, но уже не настолько уверен.

Мои слова вызвали у него улыбку, пусть и усталую.

– Мы знаем, кто авторы пометок на полях?

– Всегдашние подозреваемые. – Он встал, чтобы налить вина. – Эдвин Хайт, – протянул он.

– Да.

– Вы, случаем, не знаете, кто он такой?

Расположившись в кресле, он изучающе разглядывал меня поверх своего бокала.

– Он – Хайд.

Но Терк медленно покачал головой:

– Друг Стивенсона, один из студентов, с которыми тот в свое время выпивал.

– Его действительно так звали? И Стивенсон собирался использовать его настоящее имя в своей книге?

Эти слова прозвучали недоверчиво, в соответствии с моим настроем.

– Знаю. – Терк пригубил бокал, смакуя вино. – Хайт снова объявился в жизни Стивенсона, посетив его в Борнсмуте, незадолго до того, как тот начал работу над повестью, которую вы сейчас держите в руках. В какой-то момент их пути разошлись, и к тому времени они уже несколько лет не общались. Сохранилась пара портретов Хайта – я их видел, но копиями поделиться не могу. Зато у меня есть вот это…

Он запустил руку в карман пиджака и вытащил оттуда лист с печатным текстом. Я забрал его и аккуратно развернул. Это оказалась первая страница газеты той эпохи, «Эдинбургских вечерних курантов», за один из февральских дней 1870 года. Заглавная статья излагала историю «молодой женщины, известной городским любителям ночной жизни», которую нашли «убитой самым чудовищным образом» в одном из переулков, примыкающих к Каугейту.

– Как и Стивенсон, – рассказывал Терк, – Эдвин Хайт был членом Университетского дискуссионного общества. Правда, любые дискуссии сопровождались там обильными возлияниями. И не забывайте: в ту пору Эдинбург был известен научными и медицинскими экспериментами, а значит, у студентов был доступ ко всевозможным препаратам, в большинстве своем непроверенным и порой смертельно опасным. Аппетитом Хайт отличался недюжинным: это касалось выпивки, наркотиков и бурных развлечений. Его несколько раз арестовывали и однажды обвинили в совершении «непристойных и распутных действий».

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Сами знаете зачем.

– Хайд был Хайтом? А газета?..

– Думаю, и тут вы все понимаете.

– Ее убил Хайт, хотите сказать? И Стивенсон знал об этом?

– Наш дорогой Льюис, скорее всего, присутствовал при этом, Рональд. Чувство вины снедает его до тех пор, пока он не разбирается с ним, сочиняя «Попутчицу». Книгу не принимают, но слухи о ней доходят до Хайта, который спешит в Борнсмут, дабы убедиться, что его старый приятель не раскололся. Может статься, Хайт сам надавил на Стивенсона, но я подозреваю, что гораздо сподручнее было привлечь для этого Фанни. Та думает, что у нее все получилось, когда Льюис демонстрирует ей горящие страницы. Затем он переписывает историю, перенося действие из Эдинбурга в Лондон и заменяя Хайта на Хайда…

– Он был врачом?

– Что, простите?

Я поймал взгляд Терка:

– Эдвин Хайт был врачом?

Он покачал головой. Я осушил свой бокал и тут же, не задумываясь, наполнил его.

– Откуда вы все это знаете?

– Эта история передается в моей семье из поколения в поколение.

– Зачем?

– Видимо, для острастки.

– Вы – потомок Хайта, – заявил я, не сводя с него глаз.

Немного помолчав, он насмешливо фыркнул:

– Искренне надеюсь, что нет, – и поднял свой бокал.

– Я могу увидеть повесть целиком?

– Которую?

– Обе.

– В свое время.

– Почему не сейчас?

– Я не уверен, что вы готовы.

– Не понимаю.

Но он лишь покачал головой.

– Все это напоминает пытку водой, – не отступал я. – Одна страница, две страницы, три…

– Когда я сказал, что вы не готовы, я имел в виду себя: это я пока не готов их передать.

– После всех этих поколений – почему я?

Он устало пожал плечами:

– Я – последний в роду. Причина, пожалуй, довольно веская. А как насчет вас?

– Меня?

– Есть братья? Сестры?

– Единственный ребенок в семье.

– И в этом мы с вами схожи. – Он зевнул и потянулся. – Прошу прощения, но мне, кажется, пора на покой.

– Я мог бы остаться здесь и почитать.

Терк снова покачал головой:

– Может быть, завтра.

Он поднялся на ноги и жестом пригласил меня сделать то же самое. Мы прошли в коридор, хозяин подал мне пиджак, и все это время я ощущал нечто совершенно противоположное его усталости. Меня чуть не трясло от возбуждения, от потребности двигаться, потребности действовать и напрягать свои силы.

– Я повстречал вашу подругу, – сказал я ему. – Она заглядывала в магазин.

– Да?

– Элис, светлые волосы.

– Элис, – повторил он.

– Просто подумал, что надо вам сказать.

– Спасибо.

Он потянул на себя дверь, и я устремился наружу, чуть не вприпрыжку сбегая по каменным ступеням. Элис, конечно, уже ждала на том же месте на противоположной стороне улицы, в своем платье в цветочек, озябшая с виду. Я скинул пиджак и укрыл им девушку, а потом взял ее за руку и повел за собой.

– Куда мы идем? – поинтересовалась она.

– К реке. Хочется пройтись.

В этот поздний час катера с туристами уже не ходили, и нам повстречались лишь несколько молчаливых влюбленных и шумных выпивох.

– Ты живешь у него? – спросил я.

– Нет.

– А где тогда?

– Здесь недалеко.

– Может, пойдем туда?

– Нет. – Казалось, мое предложение привело ее чуть ли не в ужас.

– Значит, пойдем ко мне, у меня комнатка при магазине.

– С чего я должна куда-то с тобой идти?

– Ты меня поцеловала.

– Не стоило мне этого делать.

– А я, наоборот, рад. – Я резко остановился и повернулся к ней. – Мне бы хотелось, чтобы это случилось снова.

Элис понадобилось несколько мгновений, чтобы решиться, и тогда она снова погладила меня по лицу, на этот раз обеими руками, словно хотела удостовериться, что я и вправду создан из плоти и крови. Я наклонился, губы наши встретились, рты приоткрылись. Однако она прервала поцелуй и со смехом отстранилась от меня. Я постарался придать лицу разочарованное выражение, и ей хватило такта, чтобы изобразить легкое смущение.

– Прости, – сказала она. – Это всего лишь…

– Что?

– Ничего. – Она помотала головой, но потом оживилась и, схватив меня за руку, потянула вдоль набережной к ближайшему ярко освещенному мосту. – Можем перейти на другую сторону.

– Зачем нам это делать?

– Там поспокойнее. У тебя дурь есть?

– Только вот это. – Я показал ей остатки каннабиса. – Но у меня нет ни сигарет, ни бумаги.

– Не страшно. – Она развернула целлофан и надкусила содержимое с уголка. – Можно есть просто так. Почти съедобно.

– Почти? – Я улыбнулся и вгрызся в кубик из зернистой массы. – Подействует так же?

– Скоро узнаем. У Гарри купил?

– Ты его знаешь?

– Если ты еще не заплатил, предложи ему половину того, что он попросит.

– А если это ему не понравится?

Она оглядела меня с головы до ног:

– Ты крупнее его.

– Зато у него есть друзья.

– А ты его ножиком. – Она изобразила, как вынимает лезвие из ножен и наносит удар. – Пырни прямо в брюхо, его дружки смотают удочки. – Увидев мое лицо, она прыснула от смеха и прикрыла рот ладонью.

Я схватил ее за плечи, притянул к себе и замер, ожидая, когда она будет готова к следующему поцелую.

– Глаза на этот раз не закрывай, – прошептал я. – Хочу видеть, что там в них…

Всю следующую неделю, когда я выходил из «Шекспира и компании», Элис уже ждала меня. Своему платью она не изменила ни разу, и я в знак уважения тоже бросил переодеваться, хотя Майк и выказывал недовольство, демонстративно нюхая мое плечо и морща нос.

– Приятель, ты когда в последний раз заглядывал в душ?

Но Элис, похоже, было все равно. Мы покупали самое дешевое вино в пластмассовой бутылке и шли к реке, Лувру или Триумфальной арке, посмеиваясь над туристами, позирующими для своих глупых фоток. Однажды мы позволили себе взять пятилитровую канистру красного и распивали ее с бездомными, собиравшимися у одного из мостов, пока не началась драка и нас не спугнули жандармы. Бриться я перестал, и Элис, проводя руками по моим щекам и подбородку, называла меня своим «дикарем». В кармане лежало сложенное письмо от отца. Я его не распечатал и Шарлотте позвонить так и не удосужился. Они жили в совершенно другом мире. Я чувствовал, как меняюсь, взрослею. Как-то ночью Гарри перехватил меня у ресторана, чтобы напомнить про одолженные у него деньги, и я уложил его одним ударом, после чего мне пришлось держаться подальше от ресторана. Не то чтобы это создавало большие неудобства – Элис никогда ничего не ела, и нас вроде как все устраивало. На деньги, позаимствованные из кассы книжного магазина, я купил нам у дилера-африканца несколько граммов кокаина, который окончательно отбил остатки аппетита. И когда Майк прицепился ко мне за то, что я пропустил свою смену и ему пришлось работать за меня, я в долгу не остался – он попятился, вытянув перед собой руки, а в его глазах застыл страх перед моими сжатыми кулаками и стиснутыми зубами.

О да, я менялся.

Я еще раз зашел к Терку, но дверь квартиры оставалась запертой, на стук никто не отвечал. Элис посоветовала выбить дверь плечом, что лишь подарило мне здоровенный синяк и нанесло легкий удар по самолюбию.

– Я бы мог вскарабкаться по фасадной стене, от окна к окну, – проворчал я за очередной порцией третьесортного вина, получив в ответ мягкую улыбку и объятие.

– Его часто не бывает по несколько дней, – посочувствовала она. – Скоро вернется.

А потом она меня поцеловала.

Секса у нас еще не было, что устраивало обоих. Мы охотно ждали подходящего момента, самого волнующего. Объятия и поцелуи, держание за руки, поглаживание пальцами плеча, щеки, основания шеи. У нее, похоже, не было друзей – или же не было никого, чью компанию она бы предпочла моей, и я мог сказать про себя то же самое. Делиться тем, что было между нами, с Майком или кем-нибудь еще я не собирался. Каждую свободную минуту я старался проводить с ней.

До того дня, когда я, еще не вполне отойдя ото сна, спустился в магазин и увидел стоящую там Шарлотту. У нее с собой был рюкзак и соломенная шляпа с широкими полями, и она выглядела разгоряченной после прогулки. На лице – робкая улыбка.

– Привет, – поздоровалась она. – Мы уже начали беспокоиться.

– Да ну?

– Я звоню, но тебя никогда здесь нет. И твоя мама с папой… – Шарлотта осеклась. – Ну, так обнимешь?

Я сделал шаг вперед и взял ее за плечи, мои губы скользнули по влажным рыжим волосам.

– Черт возьми, Ронни, только погляди на себя. Когда ты в последний раз ел?

– Я в порядке.

– Вообще-то, нет. Твой друг Майк…

– Майк?

– Он вчера снял трубку.

– И велел тебе бежать сюда со всех ног? Верно, просто прикидывал, сгодишься ли ты, чтобы сделать очередную зарубку.

– Зато он не обманул: ты выглядишь больным. К доктору ходил?

– Не нужен мне доктор. Мне нужно, чтобы все оставили меня в покое.

Шарлотта на мгновение умолкла, сверкая на меня глазами. Потом отвела взгляд в сторону.

– Прекрасный теплый прием ты устроил своей девушке, – пробормотала она, делая вид, что рассматривает одну из полок.

Я провел рукой по своим спутанным волосам:

– Послушай, вчера вечером я немного выпил. И это так неожиданно – видеть тебя здесь… – Тут я оборвал себя. Я чуть было не сказал, что мне жаль, но что-то во мне этому воспротивилось. – Сколько сейчас времени?

– Почти час.

– Давай я куплю тебе что-нибудь в кафе.

Я открыл кассу и вынул несколько банкнот.

– А так можно? – спросила Шарлотта, пока я засовывал деньги себе в карман.

– Потом верну, – соврал я.

Когда мы вышли на улицу, Элис – в виде исключения – нигде не было видно, но Мариса как раз выставляла на тротуар коробки с дешевыми книжками в мягкой обложке.

– Передай Майку, что я поговорю с ним позже, – сказал я с каменным лицом.

Затем мы с Шарлоттой, пройдя несколько метров по улице, зашли в кафе и заняли место у стойки. Шарлотта сняла рюкзак.

– Думаешь задержаться здесь? – поинтересовался я.

– Я не собиралась наведаться в Париж всего на один день. С каких пор ты куришь?

Я опустил глаза на сигарету, которую скручивал в тот момент.

– Даже не знаю, – признался я.

Что было правдой: я совершенно не помнил, как покупал порцию табака «Драм» или пачку папиросной бумаги. Я знал лишь то, что Элис определенно не имела ничего против.

Выражение лица Шарлотты отлично демонстрировало ее ограниченность и верность пресвитерианским идеалам. Я мог представить, как она с чинным видом сидит в гостиной моих родителей, держит в руках чашку с блюдцем и позволяет себе «всего один малюсенький кусочек пирожного». Домашняя выпечка? Разумеется. Разговор натянутый, мещанский, безопасный. Все такое, блин, безопасное.

– О чем ты думаешь? – спросила она, пока я зажигал тонкую самокрутку.

– О том, что ты зря приехала.

Она и вправду была готова расплакаться или просто разыгрывала спектакль в надежде на сочувствие? Мне принесли эспрессо, ей – «Перье». Бармен помахал в моем направлении бутылкой красного, но я покачал головой, и он вроде бы догадался.

Pas devant les enfants…[98]

– Я хотела повидаться с тобой, – упорствовала Шарлотта. – Это же все-таки Париж. Все говорят, какой это романтический город, а я скучала по тебе, Ронни. Подумала, вдруг здесь мы сможем…

– Что?

Она опустила глаза и понизила голос:

– Не заставляй меня произносить это вслух.

– Натрахаться до одури?

Глаза и рот ее широко раскрылись. Она бросила взгляд на бармена.

– Он не знает английского, – успокоил я Шарлотту, зная, что Франсуа, вообще-то, понимал каждое ее слово.

Он протирал бокалы у дальнего конца барной стойки. Мне вдруг ужасно захотелось чего-то алкогольного, и я заказал порцию pression[99]. Когда заказ принесли, я осушил бокал в два глотка и кивком попросил повторить. Все это время Шарлотта не сводила с меня глаз.

– Тебе нужна помощь, – наконец произнесла она. – С тобой что-то случилось.

– Надо же, хоть в чем-то ты не ошибаешься – да, со мной кое-что случилось. Впервые за мою жизнь, и мне это только на пользу.

– Вообще-то, нет. Посмотрись в зеркало.

Так уж совпало, что вдоль всей барной стойки, под чередой дозаторов и полок с напитками, тянулось длинное узкое зеркало. Я ссутулился, чтобы поймать в нем свое отражение, и не сдержал ухмылки.

– Ну и кто этот красивый чертяка?

– Ронни…

– Меня зовут Рональд! – взревел я.

Франсуа хмыкнул и жестом попросил меня вести себя потише. Я махнул рукой в знак то ли извинения, то ли пренебрежения к его просьбе.

Шарлотта трясущейся рукой подняла свой бокал с минералкой. И я понял: ею-то она и была – шипучкой, в то время как моя жизнь стала куда более хмельной и наполненной ощущениями.

– Ты поможешь мне найти гостиницу? – спросила она, избегая моего взгляда.

– Конечно, – ответил я тихо.

– Перенесу вылет на завтра, если получится. Я собиралась остаться на несколько дней, но…

– Тебя потеряют на работе.

– Так я же уволилась. Думала, попутешествуем вместе. – Наконец она посмотрела мне в глаза. – Раньше думала, когда ты еще был самим собой.

– А сейчас я кто?

– Честно говоря, понятия не имею.

– Ну что ж, мне жаль, что тебе пришлось тащиться так далеко, чтобы это выяснить.

Я положил на стойку пятидесятифранковую купюру и потянулся за лежащим на полу рюкзаком Шарлотты.

– Не надо, – раздраженно бросила она, закидывая его на плечо. – Сама прекрасно справлюсь.

Когда мы выходили из кафе, перед моими глазами промелькнуло знакомое платье. Только подол: его владелица как раз сворачивала за угол здания. Мы пошли в противоположном направлении, углубившись в узкий лабиринт улиц позади книжного магазина. Я оглянулся, но, похоже, Элис не следовала за мной. Здесь было множество мелких гостиниц, у большинства из них дела в разгар лета шли хорошо. У нас ушло двадцать минут на то, чтобы найти свободный номер. Хозяин проводил Шарлотту наверх – показать комнату, я же сказал, что подожду на улице. Скручивая свежую сигарету, я услышал, как у меня за спиной затормозил мотороллер, и начал было оборачиваться, как кто-то соскочил с пассажирского места и ударил меня чем-то вроде отломанной ножки стула. Удар пришелся в висок, и я упал на колени. Чья-то рука пошарила у меня в карманах, вытащила банкноты, взятые из кассы, и ткнула ими мне в лицо. Отвесив мне еще и подзатыльник, Гарри забрался обратно на сиденье, взревел движок, и мотороллер скрылся с места происшествия. Прохожие останавливались поглазеть, но всего на секунду. Пока я шарил вокруг в поисках своего табака, помощи мне никто не предложил. Я поднялся на ноги и почувствовал, как мир вокруг плывет. Я понимал, что ухмыляюсь, но не знал почему. Закурив свою самокрутку, я облокотился о стену и задрал голову, чтобы посмотреть на самое синее небо, какое только можно себе представить.

Шарлотта появилась на тротуаре без рюкзака, значит комната признана приемлемой. Увидев меня, она взвизгнула и прикрыла рот рукой. Только тогда я заметил, что из раны на моем виске сочится кровь. Она расплывалась пятнами на рубашке и брюках, уже и так сомнительной чистоты, оставляла алые кляксы внизу, на мостовой.

– Что стряслось? – спросила Шарлотта.

Я вынул носовой платок и прижал его к ране, вдруг почувствовав жжение.

– На меня напали, – ответил я, продолжая ухмыляться. – Не волнуйся, я с ним еще поквитаюсь.

– Надо вызвать полицию.

– Зачем?

– Ты знаешь, кто это был?

– Я с ним за наркоту не расплатился.

Ее глаза приобрели жесткое выражение.

– Повтори. – Когда я промолчал, Шарлотта лишь медленно кивнула, будто упоминание об одной маленькой порции дури все объясняло, и крепко ухватила меня за запястье. – Давай поднимемся. Рану надо промыть.

Поупрямившись достаточно долго, чтобы успеть докурить сигарету, я наконец разрешил отвести себя по слабо освещенной винтовой лестнице к ней в комнату. Та оказалась крошечной и душной, окна были открыты, а ставни – закрыты, в тщетной попытке спасти постояльца от полуденного зноя. Рюкзак Шарлотты лежал на кровати. Она сдвинула его и усадила меня на освободившееся место – стульев в комнате не было. Затем опустилась передо мной на колени, чтобы оценить повреждения.

– Глубокая, – сказала она.

На краю постели лежало тонкое полотенце, и Шарлотта захватила его, выходя из комнаты. Из общей ванной дальше по коридору донесся шум льющейся в раковину воды. Вернувшись, Шарлотта начала промокать и вытирать рану.

– Мутит?

– Не сильнее, чем обычно.

Она улыбнулась, словно я пошутил, и проворковала:

– Ты так мужественно держишься.

– Я выносливее, чем ты думаешь.

– Уверена, так оно и есть. – Шарлотта еще раз сходила в ванную, чтобы сполоснуть полотенце, и на этот раз вытерла мне лицо не спеша, всматриваясь в мои черты. – Рональд, ты зарос грязью. Ванна тебе не помешает, честное слово.

– Спинку потрешь?

– Могла бы. – Шарлотта неотрывно смотрела мне в глаза. Я наклонился и поцеловал ее в губы. – Колючий, – сказала она после этого. – Но мне даже нравится.

И я поцеловал ее снова. Мы стояли, обнявшись. Мои руки, проникнув под влажную от пота блузку, поглаживали Шарлотту по спине. Рты наши приоткрылись, языки встретились, и она издала слабый стон. Ее пальцы коснулись моей ширинки и начали расстегивать молнию. Мои глаза оставались открытыми, хотя она закрыла свои, полностью сосредоточившись на главной цели своего приезда. Такая жадная, поглощенная собой. Я положил свои ладони поверх ее рук, сжал их. Шарлотта открыла глаза.

– Приму-ка я ванну, – сообщил я.

– Хорошая мысль, – не очень уверенно отозвалась она. – Правда, полотенце всего одно и уже мокрое.

– Справлюсь.

Я улыбнулся, подмигнул и смог наконец сбежать из душной комнаты. Ванна была старой, покрытой пятнами, но из ее крана хлынула горячая вода. Перед тем как раздеться, я запер дверь. На моем теле были синяки, происхождение которых не поддавалось объяснению. Сваленная на полу, моя одежда выглядела лохмотьями. Я опустился в наполненную ванну, с головой ушел под воду и принялся отмокать. Через пару минут Шарлотта попыталась открыть дверь.

– Я скоро, – крикнул я.

– Думала, ты хочешь, чтобы тебе потерли спинку.

– В другой раз.

Я почувствовал, что Шарлотта медлит. Но потом она все-таки отошла, дверь в ее спальню закрылась. Я раздумывал, как поступить дальше. Одеться и тихонько улизнуть? Не будет ли это трусостью? Нет, поговорю с ней лично и все объясню. Расскажу ей о Бенджамине Терке, и об Элис, и о своей вновь наладившейся жизни. Мы расстанемся друзьями, а потом я навещу Гарри и Майка, и оба узнают, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу.

– Да, – сказал я стенам ванной, медленно кивая самому себе.

А потом закрыл глаза и снова опустился под воду.

К тому времени как я вылез из ванны, вода почти совсем остыла. Я вытерся как мог и опять натянул липнущую к телу одежду. Рана все еще кровоточила. Я прижал к ней компресс из полотенца, отпер дверь и неслышно прошел по коридору. Дверь в комнату Шарлотты была распахнута настежь. Сама Шарлотта лежала на кровати, полураздетая; шею обвивал шарф, туго врезавшийся в кожу. Глаза ее вылезли из орбит, язык вывалился, лицо сделалось почти багровым. Я знал, что она мертва, и знал, кто этому виной. Шарлотта успела выложить из своего рюкзака одно платье, почти такое же, как у Элис. Толкнув наружу ставни, я глянул вниз, во двор, и увидел знакомый всполох цвета. Элис ускользала в сторону улицы.

Я бросил на Шарлотту последний долгий взгляд, зная, что тут уже ничего не сделаешь, и побежал к лестнице, где еле протиснулся мимо поднимавшегося хозяина гостиницы. Пересек двор, бросая взгляды направо и налево. Затем, на ходу принимая решение, снова перешел на бег. Я не знал ни адреса Элис, ни даже ее фамилии. Направится ли она к Сене и бродягам, с которыми мы распивали наше вино? Или в книжный магазин, где будет дожидаться меня в моем алькове, на кишащей насекомыми кровати? А были еще и бары, и кафе, и обычные достопримечательности… Мы исходили город вдоль и поперек, делая его своим.

Но я мог думать лишь об одном месте – квартире Терка.

Снаружи Элис не было, на ступенях тоже. Я поднялся на верхний этаж и подергал дверь – заперта, как и раньше. Но на этот раз стоило ударить по ней кулаком, как изнутри послышались звуки. Бенджамин Терк отворил дверь и окинул меня взглядом с головы до ног.

– Похоже, вы наконец готовы, – произнес он со скупой улыбкой, впуская меня в квартиру.

– Вы видели Элис? – потребовал я ответа.

– Забудьте о ней. – Теперь я видел лишь его спину: он уже заковылял в гостиную. – Я все для вас разложил. – Терк указал на письменный стол. На нем лежали документы. – Я потратил силы и время, но вы ничего не поймете, не изучив их.

– Что это?

– История Эдвина Хайта. Посидите. Почитайте. А я принесу выпить.

– Я не хочу пить. – Но вдруг понял, что хочу темного-претемного вина в самом большом бокале, какой только бывает.

Терк, судя по всему, понял это и вернулся с бокалом, наполненным почти до краев. Я залпом осушил его и только потом позволил себе выдохнуть.

– Рана болит? – поинтересовался он.

Я легонько похлопал себя по голове:

– Нет.

– Тогда приступайте к чтению.

Он пододвинул стул, сел рядом и, пока я был поглощен изучением разномастных бумаг, объяснил их важность:

– Стивенсон и Хайт в бытность свою студентами тесно дружили, принадлежали к одним и тем же клубам, допоздна пили в одних и тех же сомнительных кабаках. Потом в газете появляется информация об убийстве проститутки, и их пути расходятся. Хайт исчезает из жизни Стивенсона. Убийцу так и не находят. Стивенсон сочиняет повесть о такой женщине, и жена убеждает писателя, что эта книга дурно скажется на его репутации. Но когда о повести становится известно Хайту, тот отправляется в Борнсмут. Он из богатой семьи и поэтому останавливается в лучшей гостинице города, где тщательно ведутся все записи. – Терк постучал по ксерокопии страницы из гостевой книги с подписью Хайта и указанием времени его пребывания. – Вполне очевидно, что убийство совершил Хайт, Стивенсон же либо являлся свидетелем, либо был посвящен в тайну своего друга. Золотой юноша, которого Стивенсон знал в Эдинбурге, превратился в беспутника, преследуемого кредиторами, отвергнутого своими родными и живущего за счет темных дел. – Он постучал по пачке судебных отчетов и газетных материалов. – Сводничество, незаконная торговля, скупка краденого… Да к тому же с буйным нравом. В описании одного из арестов говорится, что он впал в нечеловеческую ярость, перебрав с выпивкой. – Терк сделал паузу. – И когда Хайт покинул Борнсмут, Стивенсон сел и за три дня написал «Джекила и Хайда». Не ту версию, что известна всем нам, а ту, где действие происходит в Эдинбурге и Хайт, он же Хайд, во время нападения на проститутку убивает ее, а не затаптывает ребенка. Опять же – писателя разубеждают издавать повесть. Фанни знала, к чему это приведет: среди горожан пойдут разговоры. Они вспомнят об убитой проститутке, узнают имя Хайта, покажут пальцем сначала на него, а потом на его близкого друга, Роберта Льюиса Стивенсона. Такого никак не могло случиться – все закончилось бы тюрьмой или чем похуже. Книгу надо было уничтожить, сюжет переработать, Хайта заменить Хайдом.

– Понятно, – тихо произнес я.

Слезы текли у меня из глаз и капали на стол. Я видел Шарлотту на кровати в той самой ужасающей позе; жизнь в ней угасла навсегда. Об этом я и собрался было сказать, но Терк в этот момент выдвинул ящик и принялся доставать новые бумаги. Среди них было родословное древо и несколько рисунков – портретов одного и того же человека. На более ранних был изображен юноша не моложе двадцати, а на более поздних – неважно сохранившийся мужчина среднего возраста. Он выглядел так знакомо…

– Эдвин Хайт, – пояснил Терк. – Я был поражен сходством, когда впервые увидел вас, – некоторое время назад, сквозь витрину магазина. Спросил у Джорджа, кто вы такой, и решил, что это не случайное совпадение. Поэтому я и попросил его послать вас ко мне.

– Не понимаю.

– Ваша родословная со стороны матери, – сказал он, проводя пальцем вверх по семейному древу, начиная с моего имени. – Вы – потомок Эдвина Хайта. В ваших венах есть его кровь, а значит, на вас, к сожалению, лежит его проклятие.

– Его что?

Я тер глаза, пытаясь хоть немного проморгаться.

– Ваш демон слишком долго просидел взаперти, Рональд. Он вырвался наружу с жутким ревом!

Он говорил, а в глазах его мелькало безумие. Я вскочил на ноги:

– Вы – сумасшедший! Единственный демон здесь – это вы! Вы и ваша чертова Элис!

– Нет никакой Элис.

– Она вас знает, выполняет ваши поручения…

Но он только покачал головой:

– Есть только вы, Рональд. Вы и демон, что спал внутри вас, ожидая подходящего толчка. Париж стал таким толчком.

– Где рукописи? – спросил я, осматриваясь вокруг. – Две неизданные повести?

Он пожал плечами:

– Вы уже все увидели. Остались только отрывки.

– Вы лжете!

– Верьте во что хотите.

– Элис существует!

Терк посмеивался, снова покачивая головой. Его трость с серебряным набалдашником призывно блестела, стоя на своем месте, возле стола. Я схватил ее и поднял над головой. Вместо того чтобы померкнуть от страха, его улыбка как будто сделалась шире. Я оскалился и ударил его сбоку по голове. Терк пошатнулся, но устоял на ногах, поэтому я ударил его еще раз. Покачиваясь, он попытался скрыться от меня в длинном коридоре. Я следовал за ним на расстоянии нескольких шагов и осыпа́л его голову и спину ударами до тех пор, пока он не упал, прямо у входной двери. Он все еще был в сознании, но дышал прерывисто, а изо рта выступила кровавая пена. Еще несколько ударов – и Терк затих. Я оттащил его за ноги от двери, чтобы открыть ее и сбежать.

С улицы доносились сирены – надо полагать, полицейских машин, направляющихся в гостиницу неподалеку от этого места, где прохожие смогут описать окровавленного человека, убегающего с места преступления. Элис стояла на противоположном тротуаре, глаза ее были полны понимания. Мы обменялись улыбками. Я посмотрел по сторонам. Машин было в избытке, но я все равно начал переходить улицу, зная, что они остановятся и пропустят меня. Когда я взглянул еще раз, Элис уже исчезла. Пешеходы и водители стали бросать на меня пристальные взгляды. Я заметил свежие брызги ярко-красной крови на своей рубашке и начал срывать ее, отшвыривая клочья, пока не остался стоять, полуголый, посреди дороги. Звук сирен приближался. Я раскинул руки, поднял голову к небесам и взревел.

Джеймс У. Холл

ТУМАН

Джеймс Холл – лауреат премий «Эдгар» и «Шеймус», автор девятнадцати детективных романов, в том числе четырнадцати романов о Торне, нелюдиме из Ки-Ларго, и его единственном друге, частном детективе по прозвищу Шугармен.

Помимо романов, у Холла вышли четыре тома стихов, книга-эссе и руководство по написанию бестселлеров. Несколько его романов экранизированы, причем автором сценария зачастую выступал сам Холл. Он работал во Флоридском международном университете (Майами), для которого составил программу по литературному творчеству. После выхода на пенсию Холл живет в Южной Флориде с женой Эвелин, но часто бывает в горах Северной Каролины.

Он убивал ради заработка. Он убивал много и часто, но это было давно. Как давно, он уже не помнил. Он вообще мало что помнил в эти дни. В эти дни тумана.

Сейчас он профессиональный киллер, запертый в доме престарелых. Дом стоит в Нью-Джерси или во Флориде. Точно он не знает. Но она обещала не оставлять его в таком доме. Она его обманула! После всего, что он для нее сделал! Он растил ее, оберегал, давал деньги на ее хобби, защищал от матери. Ее мать была женой киллера. Где она сейчас, эта жена? Как ее зовут? Он и этого не помнит.

Он занялся обычными утренними делами. Съел глазунью из двух яиц, тост и половинку грейпфрута. Развлекаясь, он подцеплял дольки остроконечной ложкой. Такие у него развлечения теперь.

Он вымылся под душем – как всегда, начиная с головы. Промыл шампунем густые седые волосы, потом ополоснул лицо, потом намылил волосы на груди, потом как следует выскреб подмышки и закончил задницей. Чистотой задницы он дорожил. Даже в эти дни, даже в нынешнем разобранном состоянии. Он не настолько безнадежен, чтобы мириться с грязной задницей.

Он понимал, что запутался, а вот насколько – определить затруднялся. Взять, к примеру, истории о прошлом: какие из них его собственные, а какие позаимствованы у других – из чужих рассказов, из книг?

Из книг, то есть в основном из детективов: именно их он читал, когда был еще сопливым мальчишкой, в Западной Виргинии или в дыре вроде Кентукки или Теннесси. Именно детективы он читал, устроившись в холодной постели, пока жена читала что-то свое: о том, как спасти неудачный брак, как стать счастливой, – в общем, типичные женские книги.

Писатели-детективщики, его любимцы, дают заработок дочери. Она работает в магазине, где продают книги, которые нравятся ему. Это из-за него так вышло? Это он приучил дочь – как же ее зовут? – к преступлениям?

Он спросит об этом, если та приедет в гости, если наберется смелости навестить отца, которого бросила в этом гадюшнике.

Он поставил себе цель. Цель в жизни нужна каждому. Нужно о чем-то думать, когда просыпаешься по утрам. Его цель – выбраться из гадюшника. Он убьет любого, кто посмеет помешать ему, особенно пуэрториканца, который заставляет его глотать таблетки.

В детективах часто заставляют глотать таблетки.

Это у Чандлера были дюжие парни в белой форме? Еще вспоминалась книга из цикла о Трэвисе[100]. «Кошмар…», а дальше он забыл. Про то, как парню впихивают таблетки, ну или колют уколы. Тот парень застрял в кошмаре. У Чандлера вроде бы такое тоже есть. В книге про Марлоу или про Сэма Спейда[101]. Или про Арчера[102]. Как же звали Арчера? Джейк? Нет, нет – Лью.

Он тоже знал какого-то Лью. Он убил какого-то Лью. Заказ, один из последних. Итальяшка Лью трахал чью-то молодую жену. Чью – он уже не помнил. Но точно жену. Или дочь. Лью он застрелил. Три пули в грудь, одна в сердце. Его фирменный стиль. Гарантия, что мертвец не оживет. Тридцать лет назад он сделал себе имя в этом бизнесе. Четыре пули: три сверху, одна снизу. Его фишка. Это он помнил очень четко. Это не скрылось в тумане.

Отсюда и цель. Из гадюшника он выберется отстреливаясь.

Сперва нужно отыскать пушку. Короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра. Не какую-то там мудреную пушку. Чтобы шлепнуть с близкого расстояния, суперпушка не нужна. Это его почерк, его традиционный подход. Приближаешься к объекту вплотную, лицом к лицу, потом три сверху, одна снизу. В поисках пушки он заглянул в комод, перевернул трусы и носки, посмотрел в шкафу, посмотрел на всех полках крошечной кухоньки, за чашками, мисками и стаканами. Зашел в уборную и поднял крышку унитаза. Иногда пушки приматывают к ней. И в кино, и в книгах. Пушки прячут там, где никто не ищет. Например, в «Крестном отце», в сцене с парнем, как бишь его?

Здесь, в доме престарелых, пушки не нашлось. Не нашлось, и все тут.

Ну и ладно, он придумает что-нибудь другое. Можно подкупить местных, чтобы дверь открыли.

Нужно действовать по расписанию. Он всегда составлял себе расписание. Это еще одна его фишка. Первый, второй, третий пункты. К восьми – в постель. В девять – погасить свет. В четыре – встать. Проснуться затемно. За пару часов до остальных. Он всегда составлял план на день. Расписывал дела по часам. Распечатывал памятки на месяц. Он вечно путался в датах, сроках, днях недели, без записей вообще разобраться не мог. Наверное, туман наползал уже давно. Или все это о другом парне, о книжном герое? Элмор, как там его звали?

Вот, пожалуйста! Вот его проблема. Вот стоящее перед ним препятствие. Что он делал в реальности, а о чем лишь читал – ни хрена не разберешь.

План. Хитрый план – вот что ему нужно. Он мерил комнату шагами, старался разогнать туман ходьбой, старался поднять пульс, чтобы кровь прилила к голове. Комнатка у него маленькая, тюремные камеры, где он сидел, и то были больше. В камерах он провел несколько лет. «Дело было во флоридском Рейфорде», – вспомнил он одну из них, считая дни. Как же ему справиться?

Дело в этом, дело только в этом. В том, как справиться. Как провести время, как найти себе занятие. В этом весь секрет. Лезешь в гору, карабкаешься, а на вершине сидит мудрец. Спрашиваешь его, в чем, мол, секрет, а он велит найти себе занятие. Говорит, что это главное, а расплатиться предлагает по дороге вниз…

Дочь все-таки приехала. Улыбнулась ему. Книг привезла. Обычную недельную порцию. Четыре книги в твердом переплете. Книги в мягких обложках уже не годятся для его глаз.

– Пап, тебе вот эта понравится.

Красная обложка, тень мужчины, смотрящего в конец переулка.

– Я уже читал ее.

– Пап, она вышла на этой неделе. Ты не мог ее читать.

– Я в курсе всего. Эту я уже читал. Что еще есть?

Дочь показала три другие книги. На обложках – телки. Смотришь на такую и представляешь, как входишь в нее. Даже влюбиться можно. Часами глазеешь на обложку, прежде чем взяться за чтение. Закрываешь книгу, а тут она со своими ногами, бедрами, декольте. Со всеми своими прелестями.

Сейчас все это – сплошной туман и дерьмо.

– И больше ничего? Ты работаешь в книжном и таскаешь мне такую срань?

Дочь уехала. Книги остались.

Одну книгу написала женщина. Сзади, на обложке, – ее фото. Блондинка, классные буфера, которые она прячет под рюшами-оборками, будто стесняется. А буфера все равно видны. Если хорошенько присмотреться. Они того стоят. Эта фотка лучше других, на которых парни корчат из себя крутышей. Парни в кожанках стоят, прислонившись к стене или к бамперу старой тачки, позируют с жуткими псами в строгих ошейниках. Круто-круто! Ради бога, они же писатели! Какие же они крутыши, если целый день сидят дома и записывают хрень, что роится у них в мозгах?! Выдуманную хрень.

Таблетки принесли в шесть. Точно по расписанию. Принес их пуэрториканец Хавьер с блестящей лысиной. С серьгами. Боже, он живет слишком долго. Нынче парни носят серьги. Парни женятся на парнях. Он – ходячий анахронизм.

Он взял таблетки, притворился, что отправил их в рот, потом заговорил с Хавьером, показывая фото писательницы:

– Какого размера, по-твоему, у нее буфера?

– Мистер Коннорс, я видел, что вы сделали с таблетками. Их нужно выпить. Они вам на пользу.

– Как витамины?

– Они лучше витаминов.

– Хавьер, ты живешь в тумане?

– Не понимаю, о чем вы.

– Ну, туман, все это дерьмо. – Он широко развел руками.

– Таблетки, мистер Коннорс! Давайте я вам помогу.

Он проглотил таблетки. Туман не рассеялся. Он лег в восемь и взялся за книгу той писательницы. Книга о серийном убийце. Будто о них мало написано. Только эта книга была об убийце-женщине. О старухе. Его ровеснице. На нее тоже наползал туман, но пока не такой густой. Каждый вечер старуха выбиралась из дому и ловила мелких пакостников. Ну, карманников, магазинных воров – за такие делишки не убивают, а старуха убивала. Это помогало ей спать.

Можно взять на заметку.

Ему не помешает хорошенько выспаться.

Он читает. Натыкается на отличный кусок. Старуха встречает человека своего возраста. Бывшего киллера. Они болтают, вместе ужинают, гуляют по городу – вроде бы это Манхэттен, – над чем-то смеются. Смотрят на луну. Смотрят на звезды. У них столько общего! Убийства – лишь одна из точек соприкосновения. Оба любят пасту. Оба любят читать. У обоих проблемы с детьми, мечтающими упечь их куда подальше и пичкать таблетками.

– Мне придется убить дочь, – говорит киллер.

– Родную дочь? Это крайность.

– Неужели?

– Свою плоть и кровь. Да, черт подери, это крайность.

– Если я собираюсь сбежать из дома престарелых и быть с тобой, других вариантов нет. Ее придется убрать.

– А тайно ускользнуть не получится?

– Я пробовал. За мной следят в оба.

– Я помогу тебе.

– Правда?

– А что еще мне делать? Я устала от убийств. И готова завязать. Я убивала лишь для того, чтобы найти себе занятие.

– Завязать с убийствами не так просто, как ты думаешь. Убийства становятся образом жизни.

Они поцеловались. Отправились в постель. Все было описано так, как нравилось ему, – никаких застенчивых глупостей, вроде закрытых дверей спальни и читателей, оставленных в коридоре, где даже стонов не слышно. Нет, эта писательница не опустила ничего. Она не увиливала, не жеманничала – то, что он ненавидел в книгах. Это один из его пунктиков. Ненависть к тем, кто не показывает реальную жизнь. Например, когда в книгах не срут. Посрать очень важно. Если не посрать, то и жизни нет. В этой книжке старые пердуны трахнулись, потом оба посрали.

Хорошая книжка. Он даже уснул.

Проснулся в тумане, в густом сером тумане. Хавьер принес глазунью.

– Вы хорошо выспались, мистер Коннорс?

– Хави, ты когда-нибудь трахал старуху?

– Не припомню такого.

– Парень, у тебя провалы в памяти?

Хавьер поставил поднос с завтраком на стол. На круглый столик у окна.

– Ешьте яичницу, мистер Коннорс. Кофе пейте, пока горячий.

– Кого мне нужно убить, чтобы выбраться отсюда?

– Мистер Коннорс, вы опять странно себя ведете.

– Как типичный Джек Бенни[103], – ответил он. – Ты знаешь, кто это?

Хавьер ушел, оставив яичницу, кофе и тост без масла.

День он провел с книгой. С бывшим киллером и старухой, серийной убийцей.

Они вместе поймали такси и поехали в центр, к книжному, в котором работала его дочь. Прошли мимо книжного, заглянув в витрину.

– Она хорошенькая.

– Брюнетка, как ее мать.

– Я там видела только блондинку.

– Да, это она.

– Как ее зовут?

– Это что, экзамен? Мне надо вспомнить все имена?

– Не злись.

– А кто злится? Ты злых не видела.

Их первая крупная ссора.

Какое-то время они идут молча. Она рассержена. Он рассержен и обижен.

На углу, то есть в конце улицы, рядом с Сохо, она ловит такси и уезжает. Даже не оборачивается.

– Вот дерьмо! – выругался он. – Оставила меня на холоде. Черт знает где. Дерьмовое дерьмо!

Он швырнул книгой в дверь.

Хавьер проверяет его. Интересуется, из-за чего шум. Почему книга валяется на полу.

– Я в порядке. Это книга ненормальная, а я в порядке.

– Вы побледнели.

– Она бросила парня – просто уехала, оставив его на тротуаре. Эту часть города я знаю плохо. Холодно, морозно, а она уехала. Бумажника у меня с собой нет, такси не поймать. И никто мне его не остановит.

– Сейчас лето, мистер Коннорс. У вас под окном цветы цветут.

– Я о книге, идиот ты эдакий! На улице подмораживает. Она бросила меня и уехала. У нас и ссора-то несерьезная. Пустяковая.

– В этой книге написано про вас? – Хавьер поднял книгу, которую он швырнул в дверь.

– Говорю тебе, я потерялся, я не знаю что и где, а она просто ушла. Сердце мне разбила. Разбила вдребезги и обоссала осколки.

Хавьер ушел. Приехала дочь.

– Пап, ты опять вещи бросаешь. Здесь так нельзя.

– Что они сделают? Выгонят меня?

– Если будешь вести себя по-детски, то да, могут и выгнать.

– Виноваты чертовы книги, которые ты привозишь! Ты хочешь свести меня с ума. Сердце мне разбиваешь. Заставляешь карабкаться в гору: я поднимаюсь на вершину, а там какой-то осел надо мной стебется. Говорит, расплатишься по дороге вниз. Словно все это прикол, а я не в курсе.

– Пап, если не прекратишь швырять вещи, тебя отсюда выгонят.

– Не таскай больше этих хреновых книг, слышишь? Мне и без них есть чем заняться. Не нужны мне книги, которые терзают меня сутки напролет. Ясно тебе?

Дело было в другой день или в тот же самый день, но позднее. В туманный день. Он взял книгу и нашел место, на котором остановился. Это легче легкого: бросаешь книгу, та открывается – и вот тебе место.

Он снова на ледяной улице, такси уезжает, сердце болит так, словно в нем пуля. Три в голову, одна в сердце. Его девиз. Его визитная карточка. Он высматривает название улицы и не знает, в какой стороне нужный район, в какой стороне его отель или его квартира.

Подъезжает такси, открывается дверца.

Это она! Серийная убийца, которая разбила ему сердце, а потом взяла и уехала.

– Ты еще злишься на меня?

– Я вообще не злился. Ты злых не видела.

– Ты старый ворчун.

– Ты за мной приехала или стебаться?

Они уезжают. Темнокожий таксист поглядывает на них в зеркало, словно никогда раньше не видел старых пердунов-убийц.

– К тебе или ко мне?

– Разве тебе есть куда ехать? – спрашивает она так, словно шутит.

– Тогда к тебе, – говорит он. – Уверен, постель у тебя из розовых лепестков.

– Откуда вдруг поэзия? Она должна меня покорить?

– Поэзия? Да вы поэзию не видели. – Это Хавьер снова принес таблетки.

– У меня есть цель. Ну, боевая задача или миссия. Хочешь в ней участвовать?

– Смотря, что за миссия.

– Участвуешь или нет? Решай, и поскорее.

Откуда эти слова? Из книги того парня Хиггинса?[104] Это имя он помнил. Парни болтают – вот и весь сюжет. Болтают и болтают о том о сем – обычная городская история. Наводят порядок, поступают просто и ясно.

– Вы ведь хотите отсюда выбраться?

Порой молчать лучше. Порой молчать – мудрее.

– Могу помочь вам, если хотите, – проговорил в тишине Хавьер.

Он подождал, пока не сгустится тишина, а Хавьер продолжил:

– Разумеется, не бесплатно. В этом мире нет ничего бесплатного, и вы это знаете. Я могу помочь. Вы мне нравитесь, мистер Коннорс, и видно, что в тюрьме вы задыхаетесь. Я устрою побег. Легко не будет. Здесь камеры, охранники, круглосуточное дежурство. Да, легко не будет, но, если вам интересно, у меня есть вариант.

Да интересно ему, интересно… Вот только тишина работала на него, и нарушить ее было трудно. Он всю жизнь болтал. Всю жизнь глотал дерьмо и скармливал его другим, путался с людьми, заставлял их плясать под свою дудку, засыпал ловкими фразами. Сейчас он видел красоту тишины и ее необузданную мощь.

– Вижу, прямо сейчас вы не хотите об этом говорить. Перед отбоем я загляну к вам, и, если вы захотите обсудить мой план, мы сможем это сделать. Или в любое удобное для вас время. Я готов.

Хавьер ушел.

Он забрался в постель и стал читать. Разумеется, история ждала его. Ждала на том месте, где он закончил. Боже, как трудно сохранить ясность в мыслях! Жизнь трудная, долгая, каждый день по тысяче событий – что-то слышишь, о чем-то читаешь, что-то переживаешь сам, и как понять, что к чему относится, откуда что взялось? Да, у некоторых все по полочкам. Некоторые могут сказать: это отсюда, а это оттуда. И вот эти некоторые живут в своем доме, а не в доме престарелых. Так в чем же суть? В понимании того, откуда что берется. Да какая разница, черт подери? У него в голове все путается – половина того, половина сего.

Старуха, серийная убийца, была искусной любовницей, опытной, знающей что и как. И прекрасна в постели, неутомима и прекрасна. Она напоминала ему девушку, с которой он спал в молодости. Мексиканка лет девятнадцати-двадцати, по имени Линда, с блестящими черными волосами и блестящими черными глазами. Или это героиня какой-то книги? Не важно. Ту девушку, Линду Варгас, он любил так же, как любит эту серийную убийцу, – с ног до головы, внутри и снаружи; ее кожу, нежную, как шелк и розовые лепестки, как лунный свет, льющийся сквозь сладкую полуночную дымку.

Он перестал читать.

Когда-нибудь нужно перестать. Проявить дисциплинированность и оставить что-то на завтра. Он закрылся простыней. Рука скользнула под резинку трусов. Его старый дружок! Вместе они прошли огонь, воду и медные трубы, а сейчас дружок отдыхает на скамейке запасных. Но он чуток подергал его, по старой дружбе, и почувствовал, как дружок оживает. Наполовину оживает. Полужизнь сейчас – абсолютный максимум. Полужизнь сейчас – очень много.

Он заснул.

Если есть цель, боевая задача, миссия, то главное – двигаться вперед. К меняющимся обстоятельствам можно приспособиться, главное – идти к цели, иначе что тебе останется? Останется древнегреческий парень, катящий в гору камень, который неизменно срывается с вершины. Останется вереница туманных дней, без надежды и намека на перемены.

Хавьер принес глазунью.

– Хорошо выспались?

– Может, и выспался. Не знаю. Как это определить в моем нынешнем состоянии?

– Вы обдумали мое предложение?

– Мне нужно знать цену.

– Я размышлял об этом. О деньгах, о том, что значит для вас эта цель; о том, как рискую я. Цену назвать сложно, но раз вы хотите ее узнать, то ладно. Пять тысяч. Я вытаскиваю вас отсюда, везу, куда пожелаете, и оставляю свободным как птица.

– Пять тысяч баксов.

– Американских долларов. Я вывезу вас отсюда первым классом.

– Хави, я тебе не доверяю.

– Думаете, я возьму деньги и подведу вас? Я что, дурак? Думаете, я рискну, зная, кто вы такой, чем вы занимались и чем зарабатывали до приезда сюда? Думаете, я рискну поссориться с таким, как вы?

– Я стар. Мысли порой путаются. Обмануть меня несложно.

– Я знаю, что вы явитесь за мной. Знаю, что выследите меня, где бы я ни прятался. От таких, как вы, не спрячешься. От профессионалов. Я это знаю. Поэтому доверьтесь мне, мистер Коннорс. Я не настолько глуп, чтобы взять ваши деньги и сбежать.

– Завтра я достану тебе пятеру.

Назад, назад к книге той писательницы.

События накаляются. Старуха, серийная убийца, – зовут ее Варла, очень красиво, на польский, цыганский или еще какой-то манер, – решает убрать молодую женщину из книжного. Та сделала плохо ее новому бойфренду, Крохе Мо Коннорсу, профессиональному киллеру на пенсии.

– Она моя дочь, моя плоть и кровь. Не убивай ее.

– Это единственный способ вытащить тебя из дома престарелых. Она мешает. Как только ее не станет, ты освободишься.

– Неужели?

– Я оказываю тебе услугу.

Они устроились напротив книжного. Там итальянский ресторан, по летнему времени столики вынесли на улицу. Два старых киллера сели за столик и принялись следить за книжным. Близилось время ланча, ресторан наполнялся посетителями, и им пришлось сделать заказ. Феттучини «Альфредо» – для нее, тортеллини – для него.

– У меня подскочит сахар в крови, – предрек он. – Ну и черт с ним! Плевать на сахар в крови!

– Вон она, выходит через переднюю дверь.

– Боже, она идет сюда! Она нас увидит. Она догадается, что мы затеяли. Нужно уходить.

Варла опустила руку под стол и коснулась его бедра. Кайф! Такого он много лет не испытывал.

– Папа, чем ты занимаешься?

– Книгу читаю. Чем же еще?

– Той писательницы! Я же говорила, что она тебе понравится. Как раз для тебя!

– Я хочу отсюда выбраться, – заявил он дочери. – Цель моей жизни – выбраться из этой дыры.

– Пап, это чудесное место. Кормят хорошо, медперсонал тебя обожает. Я говорила с Хавьером, так он без умолку трещал о том, какой ты смешной, какие истории ты ему рассказываешь.

– Он пичкает меня таблетками.

– Пап, это лекарство от давления. Если не пить таблетки, может случиться инфаркт.

– Кого мне убить, чтобы выбраться из этой дыры?

– Я привезла новые книги. Одна – той самой писательницы. Я рада, что она тебе понравилась. Мне сразу подумалось, что она в твоем вкусе.

– Я тут кое с кем познакомился. Ее зовут Варла.

Дочь улыбнулась:

– Хавьер сказал мне. Похоже, она замечательная. Когда я ее увижу?

– Кого?

– Варлу, твою подругу.

Он наболтал лишнего, выдал секрет! Это все туман: путает мысли, дурит голову. Непонятно, с кем он разговаривает и зачем. Непонятно, что за фигня вспоминается – сделанная, сказанная или совсем другая. Фигня, которую он выдумал, сидя у окна и глядя на снег и пальмы? Он замолчал. Не сказал больше ни словечка.

Дочь уехала. Скатертью дорога.

В поисках пистолета он перерыл комнату – вытащил каждую футболку, каждую пару белья, отодвинул комод от стены, простучал половицы на предмет тайника, нычки, вроде тех, где он в свое время прятал пушки. Киллеры бросают пушки с мостов в реки. Чушь, книжная чушь. Покупать новую пушку – сущая морока, вот он и не заморачивался, берег старые. Заявится коп, заберет пушку и проведет баллистическую экспертизу? Ну и что? Его посадят в тюрьму. Подумаешь! Да он и так в тюрьме. Все твердят, что здесь здорово и хорошо кормят, будто это главное. Будто его комната – не коробка с одним крошечным оконцем.

Пушка не нашлась. Но она точно здесь. Он устал искать.

Он надел пижаму и забрался в постель с книгой. День клонился к вечеру. Падал крупный снег, белый, как птицы на лужайке. Он раскрыл книгу и нашел место, на котором остановился.

Варла и Кроха Мо из койки так и не выбрались. Все послеобеденное время они занимались любовью, а теперь курили и дымили в потолок.

– Как самочувствие? – спросила Варла.

– Я кончил три раза подряд, как же мне себя чувствовать? Прекрасно, просто прекрасно.

– Я имела в виду, как самочувствие после убийства твоей малышки, твоей кровиночки.

– Мерзковато. Но выбора-то не было, так ведь?

– Не было.

– Все равно мерзковато.

– Для тебя она какая по счету?

– В смысле?

– Какая по счету зарубка на рукояти твоей пушки?

– Я давно бросил считать. Это же просто число.

– Я пока на шестнадцати, но скоро завяжу. Кайф уже не тот.

– А я кайфа никогда не ловил. Это просто работа. Заработок.

– Так тебе это вообще не нравилось?

– Это ненормально.

– Ты называешь меня ненормальной?

– Кайф от убийств – это ненормально. Не принимай на свой счет.

– Как же мне это принимать?

Варла выбралась из постели. Грудь обвисшая, половина волос на лобке выпала, но Кроха Мо все равно считал ее сексапильной.

– У нас снова ссора?

– Отношения становятся слишком бурными. Не факт, что мне такие нужны.

В дверь постучали.

– Это копы, – сказал Кроха Мо. – Нас арестуют за шумный секс.

В дверь стучали не копы, а Хавьер. Он не поднимал глаз, не смотрел на наготу Варлы.

– Мистер Коннорс, миссис Харди, извините, что беспокою. Случилось нечто ужасное. У меня для вас плохие новости.

– Его дочь погибла, – вмешалась Варла. – Мисс Жеманность застрелили. Продавала книги со сценами насилия, и ей аукнулось.

– Откуда вы знаете? Вам кто-то позвонил?

– Давай, Кроха Мо, колись! Признайся Хавьеру в содеянном.

Кроха Мо не знал, что сказать. Он никогда ни в чем не признавался. Его так научили адвокаты. «Держи рот на замке, используй пятую поправку[105], говорить буду я».

Хавьер поднял книгу с пола и поставил ее на прикроватную тумбочку.

– Мистер Коннорс, вы снова кидаетесь книгами. Ваша дочь просила сообщить ей, если это повторится. Еще мне придется доложить старшей медсестре.

– Зачем тебе на меня стучать?

– Вы могли навредить себе или другим. Книги-то в твердом переплете. Такой и с ног сбить можно.

– У книг в мягкой обложке шрифт слишком мелкий.

– Тогда, может, стоит взять книгу, которая не взволнует вас так сильно?

– Что? Взять скучную книгу? Это ты мне советуешь? Если я начну читать скучные книги, ты разрешишь мне остаться в этой дыре?

– Мистер Коннорс, пора пить лекарство.

– Конечно пора. Если держать меня обдолбанным, я не смогу читать, не смогу вообще ничего делать – только смотреть в окно на пальмы.

– Мистер Коннорс, с вами не соскучишься! Всегда с шуточками.

Он выпил таблетки. Обошел комнату. Остановился. Прижал ухо к двери.

В коридоре тихо. Он выглянул за дверь. В коридоре – ни души. Он выскользнул из комнаты и двинулся по коридору, прочь от вестибюля, от комнаты для игр, от комнаты для физкультуры, от комнаты для просмотра телевизора.

Не нужна ему пушка тридцать восьмого калибра. Он и прежде убивал без пушки. Сейчас сила уже не та, но сноровка осталась. Нож к горлу, выдавить глаза, сбить с ног, сжать коленями грудь и сломать трахею. Так он убрал Дядю Марвина Шустера. Так, голыми руками, он расправился с Биллом Шейпли и с Шибзиком Крампом. Его прошлое, его победы, жуткая сила, авторитет, которым он пользовался, – все вспоминалось, пробиваясь сквозь туман. Он не как чистые-аккуратные киллеры из книжек, нет, Кроха Мо – жуткий говнюк, он был весь в слюнях и кровавых соплях, когда молотил жертв, когда выбивал дух из разных тварей. И еще эти его железные нервы.

– Мистер Коннорс, как ваши дела?

Это Варла Харди. В цветастой фланелевой ночнушке. Волосы убраны под сетку. Очки заляпаны.

– Я выбираюсь отсюда. Хочешь со мной?

– Куда мы отправимся?

– Да куда угодно.

– На улице ночью холодно.

– Я думал, ты авантюристка. Думал, ты сильнее быка и не уступаешь мне ни в чем.

– Вы опять книг начитались?

– И что?

– Книги морочат вам голову. Подкидывают мысли. Сбивают с толку. Телик куда лучше.

– Телик – это когда в одно ухо влетает, в другое вылетает.

– В этом и суть. Так лучше. Книжные истории оседают в голове и меняют человека. Они опасны.

– Я и так опасен. Я был наемным убийцей. Кому нужно было убрать человека, тот обращался к Крохе Мо Коннорсу.

– Ах, Мо, мне не нравится, когда вы так разговариваете. Вы меня пугаете! – Варла подалась вперед и зашептала ему на ухо: – Хавьер подслушивает под дверью. Этот спектакль – для него.

Он кивнул, на цыпочках подкрался к двери Варлиной комнаты и распахнул ее.

Хавьер отскочил назад:

– Мистер Коннорс, в приемной полиция. Они хотят с вами побеседовать. В чем дело, я не знаю.

– Все в порядке, Хави. Я готов с ними побеседовать.

Он повернулся к Варле:

– Не волнуйся, милая. Я тебя прикрою.

В комнату Крохи Мо вошли двое полицейских, мужчина и женщина.

– Мистер Коннорс, думаю, вам лучше сесть.

– Я вас не трону, – заверил он. – Мог бы, но не стану.

Женщина-коп фигурой напоминала гоночную яхту. Изящная, с аппетитными формами и быстрыми глазами. На такую Мо Коннорс мог глазеть часами, ни разу не моргнув.

– Мистер Коннорс, ваша дочь Дженнифер стала жертвой зверского нападения.

Он кивнул. Копы так и действуют – оглоушат кирпичом и, пока человек корчится от боли, наносят смертельный удар. Ублюдки подлые!

– Ее убили при ограблении книжного, в котором она работала.

– Книжный, – произнес Мо. – Я знаю это место. Я читаю их книги. Дочь привозит мне по три-четыре книги в неделю. Она хорошая дочь. Нас с ней объединяют книги. И преступления.

– Да, сэр, – кивнул мужчина-коп, потный толстяк с тонкими усиками.

– Книжный в центре города. Двое преступников ворвались в магазин, связали владельца, другого продавца и напали на вашу дочь. Она героически сопротивлялась. Это видно по ее ранам. Вы должны гордиться ее отвагой. Но раны оказались слишком тяжелыми, и она погибла. Нам очень жаль, сэр.

Он сказал, что хотел бы лечь, если можно. Он устал. За день случилось многое, и не только хорошее.

Копы поняли намек и собрались уйти, когда мужчина-коп сказал:

– Эй, а я вас знаю!

– Неужели?

– Вы Кроха Мо. Работали с тем говнюком, Ловкачом Дики Скарлини.

– Да, работал, и что?

– Трудно поверить, что этот старик был лучшим инфорсером[106] Скарлини, – сказал мужчина-коп сослуживице.

– Мне казалось, тот парень, инфорсер, сидит в тюрьме.

– Ага, а почему вы не в тюрьме после всех гадостей, которые наделали?

– Да вы оглянитесь по сторонам: разве это не тюрьма?

– Да уж, – кивнул мужчина-коп.

– Вашу дочь очень жаль, – сказала женщина-коп. – С другой стороны, свершилось поэтическое правосудие, если вы понимаете, о чем я. Кармическое возмездие за все совершенное вами зло.

После ухода копов он забрался в постель, взял книгу с тумбочки и снова нашел место, на котором остановился. Хорошо, что книга нравится ему, что в ней можно спрятаться от сумбура уходящего дня. От боли за бессмысленно погибшую дочь. Он любил ее. Он надеялся, что она погибла не от его руки. Он надеялся, что это убийство не на его совести. Оно ведь так и будет камнем лежать на совести, даже если забудется. Как крошечная ярко-красная родинка: сегодня ты едва ее замечаешь, а завтра она превратится в разъедающий тело рак.

Книга попалась хорошая, с приличным сюжетом. Он следил за его развитием, и все дерьмо, навалившееся сегодня, в предыдущие дни и месяцы, его не волновало, пока он читал, пока перемещался в более осмысленное место, пока туман рассеивался, пока у него было занятие.

Хави принес глазунью из двух яиц, тост и очередной грейпфрут, уже разделенный на дольки, – оставалось только выскрести мякоть ложкой. В общем, еда здесь хорошая, но ему все равно хотелось выбраться. Теперь дочери нет и ничто его не останавливает.

Хави поставил бумажный стакан с таблетками на поднос и сказал:

– Пора пить лекарство.

– Я достал тебе пять тысяч, – сказал Мо. – Время пришло.

– Покажите деньги – и мы это обсудим.

– Половина – авансом, половина – когда вытащишь меня из этой дыры.

– Ладно. Это справедливо.

Мо вытащил деньги из нижнего ящика комода. Он и пушку там заметил, под носками, которые не вытащил в прошлый раз. Его старый короткоствольный пистолет калибра тридцать восемь, завернутый в масляную ветошь. Он выдал Хави две с половиной тысячи, и тот пересчитал купюры – сплошь пятидесятки, так что времени ушло немного. Мо всю жизнь пользовался пятидесятками. Их легко было вытаскивать из пачки. Легко пересчитывать, когда Скарлини вызывал получить гонорар. Сотни слишком пафосны, двадцатки делают пачку слишком толстой.

– Все верно, – объявил Хави, закончив считать. – Когда хотите сделать ноги?

– Сегодня, как стемнеет. И я возьму с собой Варлу.

– Ну нет, мистер Коннорс. – Хави покачал бритой головой. – Варла Харди обойдется вам еще в пять кусков. Думаете, я бесплатно работаю? Нет, сэр, я не тупой латинос. Зря вы так со мной. Это оскорбляет моих предков и мою маму. Если так пойдет, я передумаю и не стану вам помогать.

– Варла пойдет с нами – или наш договор расторгнут.

– Десять кусков за двоих. Это обычная ставка, и ни песо меньше.

– Тогда отдай мне две с половиной тысячи. Договор расторгнут. Я найду другой вариант.

– Деньги мои.

– С чего ты так решил?

– Попробуете отнять – скажу старшей медсестре, что вы затеваете побег. Вам мигом удвоят охрану.

Хавьер ушел с деньгами.

Кроха Мо надел слаксы и рубаху. Клетчатую рубаху и мешковатые коричневые слаксы. Можно подумать, это важно, но вот, пожалуйста. Подол рубахи он выпустил, чтобы прикрыть пушку, которую заткнул за пояс на пояснице. Он отправился в комнату Варлы.

– Я ухожу отсюда. С помощью пушки выберусь. Ты готова идти?

– Сейчас возьму свою пушку, – проурчала Варла.

– Не знал, что у тебя есть пушка.

– Просто я никому не показываю.

– Торопись, пока я не передумал. Туман на время рассеялся, я вспоминаю разные вещи, далеко не всегда приятные.

– Дочку твою жаль. Такая милашка, а пришлось сойти со сцены.

– Всем приходится – рано или поздно. Так устроен мир. Карабкаешься на гору, а там сидит мудрец. Он открывает тебе истину, но каждый день новую. В понедельник – одну, в следующие дни – другую. Истин у него целая куча. В понедельник – найти себе занятие. Во вторник – найти любовь. В воскресенье – дышать, дышать полной грудью. Новая истина каждый день. Попробуешь докопаться до сути и поймешь, что этот парень на горе не умнее Хавьера. Его истины – дерьмовое дерьмо и туманный туман. Не я один, а все живут в тумане. Туман у каждого свой.

– Звучит возбуждающе. Умные мысли меня заводят. – Варла расстегнула свою одежду.

Мо увидел ее обнаженную плоть. Сегодня – без белья. Не существует белья, способного исправить случившееся с телом, как у нее или как у него. Но Варла все равно бомба. Они заползли в постель. Заползли друг на друга: он – на нее, она – на него. Получилось хорошо, но не классно. Классные вещи теперь редки. В таком возрасте «неплохо» – это почти «классно».

В постели они провели и первую половину дня, и вторую.

– Хочешь, я почитаю тебе? Я неплохо читаю вслух.

– Даже не знаю, – ответил он. – Мне никто никогда не читал.

– И мама не читала?

– И она не читала. Никто вообще.

– Так я почитаю.

Мо сходил к себе в комнату за книгой той писательницы, нашел место, на котором остановился, и показал Варле:

– Эту книгу привезла мне дочь.

– Бедная девочка.

Серийная убийца и бывший киллер в дешевом отеле. Матрас прострелен, простыни в крови – такой у них номер. Старуха лежит на кровати прямо в норковой шубе и курит, а киллер смотрит на парковку из-за края шторы.

– Откуда ты знаешь того парня?

– Я многих людей знаю. Самых разных. Работа такая.

– Ему стоит доверять?

– Нет, черт подери! Но для наших целей так лучше. Этот парень врет с тех пор, как научился говорить.

– Думаешь, это нужно? Нужно бежать в Мексику, которая уже не та, что раньше? Там же наркотики, картели, отрубленные головы. Сплошное уродство.

– Пока в этом городе шумиха не утихнет, там безопаснее всего. Мексика тебе понравится. Там дешевая текила, красивые закаты.

– Если их видно сквозь туман.

– Там, куда мы направляемся, тумана нет.

– Парень, которого мы ждем, жеребец?

– Что это за вопрос? – поинтересовался он, обернувшись.

– Секс с тобой мне поднадоел. Одно и то же из раза в раз. Все твои фантазии я уже изучила.

– Слушай, я сейчас занят, а не то подошел бы и влепил пощечину за такое неуважение.

– Так влепи! Может, я снова заведусь.

– Чуть позже, – пообещал он. – Пришел наш приятель.

У двери стоял бритый пуэрториканец.

– Заходи, придурок! Не маячь у двери.

Парень вошел, посмотрел на Варлу, и глаза у него заблестели.

– Хавьер, знакомься, это Варла. Смотри ни о чем таком не думай.

– Амиго, она же старуха. О чем мне думать? О памперсах для взрослых?

– Не хами, гринго!

– Сам ты гринго. Не оскорбляй меня своими оскорблениями.

– Не могу больше читать эту дрянь! – заявила Варла. – Скука зеленая. Никакого развития событий.

– А где ты видела развитие? – спросил он. – Все движется по большому кругу, не более того.

Он выбрался из теплой постели. Варла закрыла книгу и отложила в сторону:

– Ты же вроде говорил, что писательница хорошая.

– Удачи и провалы есть в любой книге, – сказал он. – Так, чтобы одни удачи, не бывает.

– От кого они бегут?

– Его дочь стала жертвой серийного убийцы. На хвосте у них висят копы.

– Они такие же, как мы.

– Таких, как мы, нет. Мы снежинки, Варла.

Ответа не последовало. Варла ушла в другую комнату и не вернулась. Та комната была пустой. Это же его комната, а не ее. Он огляделся по сторонам. Да, комната его. На полу у двери опять валяется книга.

Хавьер постучал в дверь и вошел:

– Вы снова бросили книгу, мистер Коннорс. Выношу последнее предупреждение. Вы швыряетесь тяжелыми, крупными предметами, а значит, представляете опасность для себя и для окружающих.

– Ага, и что вы сделаете? Выгоните меня? Отлично! Прошу вас!

– Мы переведем вас на верхний этаж. К любителям кидаться. Там всегда тихо. Чем выше, тем лучше действуют лекарства.

– У нас же был уговор.

– Никакого уговора не было, мистер Коннорс. У нас есть правила. Это уже третье ваше нарушение. Больше поблажек не будет.

– У меня есть оправдание. Я в диком стрессе, с тех пор как потерял дочь.

– Никого вы не потеряли.

– Мою дочь убили грабители, не то вчера, не то позавчера. Сюда же приходили копы.

– Ваша дочь только что была здесь, мистер Коннорс. Привезла вам новые книги и забрала старые. Она сама мне так сказала.

– Что?

– Она торопилась. Думаю, ее расстроили разговоры, которые вы ведете в последнее время.

– Она забрала мою книгу? Про Варлу и бывшего киллера?

– Не знаю я никакой Варлы. Она забрала четыре книги, а новые оставила на столе.

– Черт, я не дочитал тот роман! Только начало становиться интересно.

– Вот и хорошо. А сейчас пора принимать лекарство. Ну, давайте, как большой мальчик!

– Моя дочь жива?

– Мне показалось, что жива. Фигура у нее отличная.

– Осторожно, парень! Моя дочь в такое не играет.

– Может, я и ошибся. Она красотка. Все на нее засматриваются. Включая меня. Я чуть утку не уронил.

Хави ушел, а Кроха Мо сел за столик и уставился на деревья.

Книги лежали здесь, вся стопка. Что-то с ними не так… Неужели запах? Он придвинулся ближе. Плесень. На обложках ценники. Книги от букиниста, по два доллара за штуку. Дочь купила ему дешевку.

Мо толкнул стопку, и книги упали на стол.

Четыре книги. На каждой обложке – по красотке. Картинки смачные. Чулки в сетку, пояса, распахнутые кимоно, вываливающиеся титьки. Книги старые.

Мо склонился над ними и принюхался. Что же они напоминают? Разбирался он долго, неизвестно, как долго, вдыхал запах, рылся в памяти, а потом – бац! Библиотека. Полутемная библиотека. Явно не в большом городе. Да, провинциальная. Пожилой джентльмен за стойкой штемпелюет книги для девочки.

– Я люблю детективы, – сказала девочка.

– Я тоже, – отозвался библиотекарь. Он проштемпелевал книги и протянул девочке. – Хорошая история об убийстве, прекрасный способ провести время.

– Книжки про убийства такие жуткие! – воскликнула девочка. – Мне это нравится. У меня от них мурашки по коже.

– И у меня мурашки! Жуть как здорово.

– Маме не нравится, что я читаю. Она говорит, это пустая трата времени. Мол, уткнувшись в книгу, ничего не добьешься.

– Твоя мама – идиотка.

Девочка взяла книги, словно буханки хлеба:

– Так ей и передам.

– Сделай одолжение! Передай, что Мо Коннорс считает ее идиоткой.

– Я передам. Так и скажу.

Он где-то читал про этого библиотекаря? Мо сомневался. Он перелистал одну из книг до самого конца и увидел кармашек, приклеенный к третьей странице обложки. «Центральная библиотека Рейбена, Западная Виргиния». Мо просмотрел другие книги. Все оказались из одного места – из Рейбена.

Кроха Мо вышел в приемную.

– Мне нужен телефон, – сказал он медсестре, темнокожей Хейзел.

– У вас нет сотового, мистер Коннорс?

– Если бы был, неужели я стал бы просить у тебя телефон?

– Грубить не надо.

– По-твоему, это грубость? Да ты ничего не знаешь о грубости.

– Номер я наберу сама. Междугородные звонки запрещены.

– Мне нужна справочная Рейбена, Западная Виргиния.

– Зачем она вам?

– А какое твое дело?

– Вы опять грубите.

Хейзел набрала номер и передала трубку Мо.

Ответила оператор. Голос ее звучал резко, как вопли енота.

Мо попросил у нее номер Центральной библиотеки Рейбена.

– Эта библиотека закрылась десять лет назад.

– Неужели?

– Да, сэр. Мне было так жаль! Но сейчас бумажные книги почти не читают: есть Интернет и все такое. Я сама в детстве ходила в ту библиотеку.

– Может, вы и библиотекаршу помните? Вдруг она еще живет в тех краях и ответит на мои вопросы?

– Конечно помню. Главным библиотекарем у нас был мужчина.

Мо затаился в ожидании.

– Такой славный джентльмен. Фамилию не припомню, а он был очень славный.

– Его фамилия Коннорс?

– Да-да, кажется, так. Коннорс! Мистер Мо Коннорс. Низкого роста, с доброй улыбкой. Мы звали его «Кроха Мо». Как он разбирался в книгах! В нашей библиотеке он прочитал все, а кое-что – не по одному разу. Он и меня к книгам пристрастил, и многих других. Мы бродили вместе среди полок, и каждому он подбирал книгу по душе, словно умел читать мысли. Дома откроешь книгу и понимаешь, что она – лучшая на свете. Со мной было именно так. Благодаря ему я на всю жизнь полюбила детективы.

Утро. Глазунья из двух яиц. Хави не ушел, пока Мо не проглотил таблетки. Привет, туман!

Густой, как утренние туманы в Западной Виргинии, как белая дымка, порой висящая до полудня, такая плотная, что никто не идет на работу, – все сидят дома и читают книги, которые подобрал для них Кроха Мо. Все читают в своих лачугах. Как оператор справочной службы из Рейбена. Та самая девчушка, для которой он штемпелевал книги.

Мо раскрыл одну из книг, которые дочь привезла из рейбенской библиотеки. Прочел десять страниц, потом двадцать. Опять Варла и бывший киллер – герои те же, что в предыдущей книге, но действие происходит на несколько лет позднее. Киллер сбежал из дома престарелых и вместе с Варлой снял номер в отеле, в Вест-Виллидже. Через дорогу от них – киоск «Ориндж Джулиус»[107], из окна виден Вашингтон-сквер. Целыми днями они начищают свои пушки и лежат рядом на продавленной кровати.

– Мы свободны, – говорит Варла. – Мы выбрались из этого мерзкого заведения.

– Если это можно назвать свободой! – фыркнул Мо. – Ютимся в комнатушке, на завтрак, обед и ужин у нас «Ориндж Джулиус».

– Интересно, что такого волшебного они добавляют в свои напитки? Может, захватить киоск, взять персонал в заложники и выпытать рецепт?

– В доме престарелых я питался лучше. Мне нравилось, как там делят грейпфрут на дольки.

– Я тебе надоела. Старуха, все висит. Ты ко мне охладел.

– Нам нужна цель, а то мы сидим тут без цели. Цель – главное в жизни, она наполняет ее смыслом.

– Мы достигли своей цели, – напомнила Варла. – Поэтому у нас сейчас такое состояние.

– Нам нужна другая цель.

– Хорошо, мы поставим себе новую цель, достигнем ее – и что потом?

Когда Хавьер принес завтрак, Кроха Мо еще лежал в постели и листал ту книгу. Ему не терпелось узнать, чем все закончится.

– Яичница-болтунья и фруктовый салат, – объявил Хави.

– А где моя глазунья и мой грейпфрут?

Хави не понял, о чем речь.

– Хави, ты хоть одну книгу в жизни прочитал? Ну, роман, от начала до конца?

– Нет, книги я забросил, – ответил Хавьер. – Никогда не знаешь, чем дело кончится, это не по мне.

– О чем ты?

– Дочитываешь книгу до конца – и история обрывается, а герои живут дальше, и ты не знаешь, что с ними будет. Ты остаешься в непонятках. Мне не нравится.

– Исход всегда одинаковый, – возразил Мо. – Хави, ты же глупости говоришь. Истории конец, все умирают. Это единственный вариант.

– Знаю. Но в книгах люди не такие, как в реальности.

– Ты не любишь неопределенность. Правильно?

– Да, именно так. Я люблю надежность. В книгах, которые меня заставляли читать в школе, никто не знал в точности, что из всего этого выйдет. Сплошные загадки, которые я вечно разгадывал неправильно. Мои предположения никогда не сбывались, вот я и бросил читать.

– Я ем на завтрак грейпфрут. Заранее разделенный на дольки.

Хави ушел.

Мо снова взялся за книгу. Однажды в библиотеку явился гангстер. Настоящий крутыш, пахнущий лосьоном после бритья и порохом. Подошел к библиотекарю и спросил:

– Ты пушку в руках держать умеешь?

– Конечно. Я стреляю с тех пор, как под стол пешком ходил.

– Я ищу исполнителя на один заказ. Плачу пять штук.

– Почему вы обратились ко мне?

– Копы посмотрят на тебя, эдакого старпера-недомерка, и пойдут дальше. Ты же старый дед с картинки – вид обескураженный, взгляд туманный.

Чуть позднее Кроха Мо встретился с гангстером в дешевом мотеле на окраине города. «Мотель Дэви Крокетта» – скопление маленьких домиков вокруг гравиевой стоянки в Рейбене, Западная Виргиния, – использовался как бордель. Кроха Мо потерял девственность в том самом домике, где теперь встречался с гангстером. С малышкой Джилли Джонсон они поднялись на вершину горы, полюбовались местными красотами, потом был первоклассный оргазм, потом она рыдала навзрыд. От красоты или от грусти – Мо так и не понял.

– Пять штук мне пригодятся.

– Правда? Рад слышать. Девушку застрелить согласишься? Ты, часом, не сексист?

– За пять штук соглашусь.

– Она работает в маленьком книжном, в центре города. Девчонка знает слишком много. Хочет дать показания и отправить меня за решетку. Я сам расправился бы с ней, но не смогу подобраться незамеченным. А ты, черт подери, ты просто подойдешь к ней, всадишь три пули в голову, одну в сердце. Пусть это станет твоей визитной карточкой. Началом новой карьеры.

Той ночью Мо спал плохо – волновался за дочь, за то, что с ней случится. Она стала мишенью. Она работает в том самом магазине и никак не защищена. Он ворочался с боку на бок, а утром не смог проглотить глазунью и грейпфрут.

– Будете отказываться от еды, мистер Коннорс, мы перестанем вас кормить.

– Мне нужно в центр, на работу к дочери. Ей грозит опасность. Я должен ее предупредить.

– Ваша дочь в коридоре, разговаривает со старшей медсестрой. Вы сможете предупредить ее через минуту.

Вошла дочь:

– Папа, Хавьер сказал, что ты хочешь со мной поговорить. Ты так взволнован!

Кроха Мо не сказал ни слова. Он моргал, чтобы пелена спала с глаз, чтобы он смог присмотреться к девушке и понять, знакома она ему или нет.

– Пап, я вижу, тебе становится хуже. Мы с доктором считаем, что тебя нужно перевести на верхний этаж. Там за тобой будут лучше ухаживать.

– Наверх?

– Там больше персонала. Из окон прекрасный вид. В хорошую погоду можно смотреть через реку на Эмпайр-стейт-билдинг.

– Наверх отправляют смутьянов.

– Пап, в последнее время ты слишком неспокойный. Книгами кидаешься, странные вещи говоришь.

– Какие? Что за странные вещи?

– Например, об убийстве. Страшные вещи.

– Я не буду об этом говорить. Я не хочу наверх.

– По-моему, виноваты книги, – сказала дочь. – По-моему, преступления и насилие тебе вредят. От книг у тебя появляются дурные мысли. Я не буду приносить их, пока тебе не станет лучше.

– Сказал же, что перестану говорить странности!

– Мы сделаем перерыв. Пару недель посидишь без книг. Посмотрим, как изменится твое самочувствие.

– Я хочу книг, черт подери! – взорвался Мо. – Если перестанешь их приносить, я умру. Умру от резкой завязки.

– Папа, не волнуйся. Об этом я и говорю, об этих вспышках.

Дочь подошла к столу, собрала книги и прижала к груди, словно маленького ребенка. Затем двинулась к двери.

– Не уноси! – крикнул Мо. – Это же пытка! Без книг я с ума сойду!

– Это просто эксперимент, – возразила дочь. – На пару недель, может, на пару месяцев. А там поглядим на твое самочувствие и решим, стоит ли тебе запоем читать об убийствах и увечьях. Думаю, тебе станет намного лучше.

Мо попробовал отнять книги, но дочь оттолкнула его. Он немощный старик, не профессиональный киллер, как в свое время. Шпынять его может даже девушка.

Мо сел за стол и уставился на туманный двор, на деревья, на траву, на снег. На белых тропических птиц. Он сидел, сидел и сидел.

Потом он заплакал. Сколько это продолжалось, Мо не знал, потому что так долго он не плакал никогда. Когда умерла жена, он столько не плакал. Когда его любимого пса сбила машина, он проплакал несколько часов. Когда в Рейбене закрылась библиотека и работать стало негде, он плакал, но не столько. Он проплакал всю вторую половину дня, весь вечер, всю ночь.

Хавьер попытался заставить его выпить таблетки, но Мо плакал не переставая.

Наутро он перестал. Вернулся Хавьер с таблетками в бумажном стаканчике.

– Туман рассеялся, – объявил Мо, взглянув на таблетки. – Я пропустил один прием и чувствую себя отлично.

– Нет, сэр. Лекарство вы примете. Таковы правила. Начнете сопротивляться – тотчас отправитесь наверх. Вы и так на испытательном сроке.

Мо взял таблетки, сунул их за щеку и проглотил воду, которую принес Хави.

Едва Хавьер ушел, Кроха Мо выплюнул таблетки в унитаз и смыл.

Мо выглянул в окно, чтобы оценить свое состояние. Снега поубавилось, хотя, похоже, теплело. Никаких пальм, никаких белых птиц. Он был в Бруклине или где-то рядом, через реку от Манхэттена. Мысли понемногу приходили в порядок.

Мо вышел в коридор, добрел до вестибюля. Бродить ему разрешалось, никто не смотрел косо. С ним здоровались, он здоровался в ответ. Мо добрел до маленькой библиотеки, устроенной у аквариума. На стуле спала женщина. С книгой на коленях. На обложке книги – проститутка. Девица с большими красными губами и кобурой на поясе-корсете. Кроха Мо стащил книгу у спящей и вернулся к себе в комнату.

Слава богу, есть библиотеки! Слава богу, в них есть бесплатные книги!

Вернувшись к себе, Мо забрался в постель и накрылся одеялом, чтобы спрятать книгу, если кто-нибудь войдет.

Мо нашел место, на котором остановился. Он уже за экватором, сюжет развивается стремительно, лихо катится по извилистой проселочной дороге, каких немало в Рейбене, Западная Виргиния.

– Так ты берешься за заказ или нет? Ответ мне нужен немедленно.

Пять тысяч баксов лежали на обшарпанном столике у окна.

– Я должен застрелить девушку?

– Именно. Она для меня опасна. Смертельно опасна.

– Половину денег сейчас, половину – когда дело сделаю?

– Да, именно так.

– Из-за чего девушка хочет вас сдать? Что вы натворили?

– Убийство и увечье. Все как обычно. А тебе что? Или ты резонер?

– Может, и резонер.

– Тогда забудь про наш разговор. Я ошибся, выбрав тебя. Старый долбанутый читака!

Кроха Мо хотел уйти, но гангстер загородил ему дорогу:

– Думаешь, я так просто отпущу тебя после того, что ты обо мне узнал? Черта с два! Ты умрешь, старик. Ты знаешь, как я выгляжу. Один телефонный звонок – и тебя уберут. Думаешь, я свихнулся?

Приехала дочь:

– Папа, я собираюсь подписать согласие на перевод тебя наверх.

– Эй, эй, что я такого сделал?

– Пап, ты угрожаешь людям! Милая старушка из библиотеки – ты угрожал ей, ты книгу у нее украл.

– Ничего подобного!

– Извини, пап, но через час тебя переселят наверх. Тебе понравится. Все говорят, что там хорошо. И кормят отлично.

– Там никто не разговаривает. Там пичкают сильными лекарствами. Ты этого хочешь, загнать меня поглубже в туман?

– Папа, ты меня слышишь?

– Слышу, черт подери, и то, что слышу, мне не нравится. Совершенно не нравится.

– Он уже пару дней такой, – вмешался Хавьер. – Замкнулся в себе, притворяется глухонемым. Сидит и в окно смотрит. Может, у него повторный инфаркт? Пусть доктор посмотрит.

– Я наверх не пойду, и точка. Разве я не имею права голоса? Ты крадешь мои книги. Ты мне угрожаешь. Это несправедливо! Я хороший человек, я хорошо себя вел.

– Кем он работал? – спросил Хави его дочь.

– Библиотекарем, – ответила та. – Всю свою жизнь проработал в библиотеке в Западной Виргинии.

– Читать он любит. В этом я убедился. Он очень любит книги.

– В последнее время они его только нервируют и толкают на истерику.

– Порой он странно разговаривает. Будто играет чью-то роль в спектакле.

Мо перевели наверх. Здесь большой зал, много инвалидных кресел. Здесь все вместе. Здесь нет глазуньи и долек грейпфрута. Здесь каша-размазня. Здесь холодная яичница-болтунья и какое-то непонятное мясо.

Нет книг, только журналы. День и ночь работает телевизор. Показывают телевикторины. Старые пердуны сидят в креслах и смотрят, как голосят от радости те, кто выиграл тостер. Мо стащил журнал и унес к себе в комнату.

В крошечной комнатушке – одно окно и густой туман.

Мо лег на кровать. Матрас комковатый. Листая журнал, он наткнулся на рассказ.

И ей-богу, по черной лестнице поднималась Варла! Пушка была при ней, револьвер калибра тридцать восемь. Она собиралась его освободить! Кроха Мо Коннорс старательно ей подыгрывал: улыбался медсестрам, пил таблетки, вел себя примерно. Чистой воды притворство, настоящий спектакль, а все ради того, чтобы потянуть время, пока Варла карабкается по лестнице. Ступени высокие – мучение для старухи. Варла тяжело дышала и разговаривала сама с собой:

– Еще два этажа, Кроха Мо. Держись, малыш. Я иду. Иду. Пробираюсь сквозь туман.

Кроха Мо порылся в ящиках и отыскал свой револьвер. Они помогут друг другу. Он будет стрелять с одной стороны, она – с другой. Серийная убийца и бывший киллер. Это место – не тюрьма для них. Эти люди тюрьмы не видели. Хотите увидеть тюрьму – посидите пару лет в Рейфорде. Да это загородный клуб по сравнению с той клятой тюрягой.

– Я почти на месте, золотце, остался один этаж. Нужно отстрелить замки. Я подниму шум. Меня услышат, кто-то услышит наверняка. За мной придут, так что готовься, милый. Будь в полной готовности. Я карабкаюсь в гору, а на вершине ты, мудрец с ответами на все вопросы. Я иду, мой сладкий, мой старый альфа-самец!

Мо вышел в коридор и стал ждать у запертой двери на лестницу. «Посторонним вход воспрещен» – было написано на двери крупными красными буквами. За дверью слышались шаги Варлы. Слышалось ее тяжелое дыхание.

Варла захочет, чтобы он раскрыл ей свой секрет, раз она лезет ради него в гору. Нужно что-то приготовить. Сводку того, что он узнал за эти годы. Того, что почерпнул из книг, из жизни, из размышлений. Если ему нечем поделиться, ради чего все это было, черт подери?!

Варла уже за дверью. Мо слышит ее. Она хрипит после тяжелого восхождения.

– Кроха Мо, ты там? – спросила она. – Это я, Варла.

– Отойди, я замок прострелю. Отойди!

Замок отлетел, и Варла вошла через дверь.

– Варла, ты спасла меня! Ты сумела!

Они обнялись. Ее запах был затхлым, восхитительным.

– Ну вот, я здесь. Что ты мне скажешь?

– Давай сперва разнесем эту дыру. Расскажу все потом.

– А вдруг никакого «потом» не будет? Вдруг нас арестуют, пока мы по лестнице спускаемся? Нет, скажи сейчас. В чем суть, ради чего я сюда карабкалась?

– Варла, я не знаю.

– Не знаешь? Я забралась в такую высь, а у тебя нет секрета?

– По-моему, секрет как раз в этом, – ответил он. – В этом самый цимес. Секрета нет.

– Цимес? Хочешь сказать, секрет – в еврейском десерте? Я поднялась в такую высь сквозь туман, а твой секрет в этом? В тушенной моркови с изюмом?

Мо положил журнал на шаткий столик.

Гонг возвестил, что пора ужинать.

У Мо подскочил пульс. Варла ждала ответа, которого у него не было. Прочитаны тысячи книг, сердце разбито тысячу раз, а у него нет чертова ответа. Ему вообще нечего ответить.

Мо сунул журнал под матрас. Нужно идти на ужин, не то за ним придут и потащат насильно. А так журнал спрятан, после ужина он найдет место, где остановился, и дочитает рассказ.

Мо пришел на ужин. Держался особняком. Ковырялся в ростбифе. Думал, как ответить на вопрос Варлы, потому что она ждала. Она ждала в комнатушке. Там, где под матрасом спрятан журнал.

Может, суть в этом.

Рассказ. Нужно дочитать рассказ. Добраться до конца, узнать, чем все кончилось. В конце будет ответ. Наверняка будет. Иначе никак.

Ну вот, теперь у него есть цель, есть боевая задача, ради которой он продержится еще немного. Ему нужно дочитать рассказ. Каждому нужна цель, чтобы было чем заняться.

В этом суть. В этом вся суть.

Сноски

1

Вульгата – Священное Писание в латинском переводе. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Во имя Отца и Сына и Святого Духа! (лат.)

3

Суп с капустой (нем.).

4

Томас Карлейль (1795–1881) – британский писатель и историк, основатель Лондонской библиотеки (1841).

5

Гримуар – книга, содержащая заклинания и описания магических процедур по вызыванию духов и демонов.

6

Паризии – кельтское племя.

7

Сэмюэль Лидделл «Макгрегор» Мазерс (1854–1918) – британский масон и оккультист.

8

«Стрэнд мэгэзин» – британский журнал, в котором публиковались рассказы А. Конан Дойла о Шерлоке Холмсе.

9

Аконитин – яд, содержащийся в растении аконит (иначе шлемник). Быстро поглощается организмом, вызывает учащение и замедление дыхания, судороги, паралич. Смерть наступает в результате остановки сердца. Антидот не найден.

10

Перевод В. Уколовой и М. Цейтлина.

11

Эгг-ног – сладкий коктейль на основе яиц и молочных продуктов, часто с добавлением алкоголя, традиционный рождественский напиток в Европе и США.

12

Мэри Бейкер Эдди (1821–1910) – основательница движения «Христианская наука» и автор знаменитой книги «Наука и здоровье. Ключ к Священному Писанию».

13

«Отпускай хлеб твой по водам, ибо по прошествии многих дней опять найдешь его» (Еккл., 11: 1).

14

«Старый крест» – популярный христианский гимн, созданный в 1912 г. евангелистом Джорджем Беннардом.

15

«Амаль и ночные гости» (1951) – телевизионная опера композитора Джанкарло Менотти, по сюжету которой библейские волхвы после приношения даров младенцу Иисусу останавливаются на ночлег в доме, где живет больной мальчик Амаль.

16

Конверсы – культовые кеды фирмы «Конверс».

17

«Кризис второкурсника» («кризис второго года») – неудача второй попытки, после того как первая оказалась удачной (в педагогике, спорте, искусстве).

18

«Сумеречная зона» – американский фантастический сериал.

19

«Король былого и грядущего» – тетралогия Т. Х. Уайта на основе мифов о короле Артуре, а также название части сериала «Сумеречная зона».

20

«Спаркноутс» (SparkNotes) – образовательный сайт с краткими руководствами по учебным предметам, включающий также краткие пересказы художественных произведений из учебной программы.

21

Румпельштильцхен – персонаж сказок братьев Гримм, злой карлик, в обмен на помощь героине потребовавший отдать ему первенца, но согласившийся оставить его женщине, если та за три дня отгадает его имя.

22

«Моя преступная жизнь» (1984–2004) – основанная на реальных событиях трилогия Джона Кирьямити, кенийского преступника.

23

Перевод Т. Поповой.

24

Мраморы Элгина – коллекция предметов древнегреческого искусства, вывезенная в XIX в. с территории современной Греции британским лордом Томасом Брюсом Элгином и хранящаяся в Британском музее.

25

Аллюзия на «Великий сдвиг гласных» – фонетические изменения в произношении долгих гласных звуков, происшедшие в английском языке в XIV–XVI вв.

26

«Санкт-Петербургский Бе́да» (лат. Beda Petersburgiensis) – англосаксонская рукопись, ранняя версия исторического труда VIII в. «Церковная история народа англов» Бе́ды Достопочтенного. Хранится в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге.

27

Пер. Н. Лисовой.

28

Рик Стивс (р. 1955) – американский автор путевых очерков и телеведущий.

29

Достойно удивления (лат.).

30

Андерсон Купер (р. 1967) – американский журналист, писатель и телеведущий.

31

Перевод Е. Кузнецовой и А. Борисенко.

32

«Все возможно» (англ.).

33

Берди – количество ударов на один меньше того, которое считается стандартным для прохождения лунки («пар»).

34

Кей Френсис (1905–1968) – американская актриса театра и кино.

35

Норма Ширер (1902–1983) – канадско-американская актриса, обладательница премии «Оскар».

36

Ллойд Дуглас (1877–1951) – американский священнослужитель и писатель.

37

Френсис Паркинсон Кейс (1885–1970) – американская писательница.

38

Пер. Т. Зарипова.

39

Стэнли Роуз (1899–1954) – американский книготорговец и литературный агент, владелец скандально известного «Книжного магазина Стэнли Роуза».

40

Тихуанские библии – маленькие, размером с ладонь, порнографические комиксы, выпускавшиеся в США с 1920-х до начала 1960-х гг. Их популярность достигла пика в эпоху Великой депрессии.

41

Дагвуд Бамстед – персонаж комиксов «Блонди», ленивый, вечно что-то жующий. Женат на Блонди Будабуп, олицетворяющей аккуратность и трудолюбие типичной американки.

42

Святая Агата – христианская мученица III в.

43

Индейский даритель – человек, который делает подарок, а через некоторое время требует его обратно.

44

Полетт Годдар (1910–1990) – американская актриса, номинировавшаяся на премию «Оскар». Была замужем за Чарльзом Чаплином и Эрихом Марией Ремарком.

45

Noble (англ.) – благородный.

46

Цитата из комедии английского драматурга У. Конгрива «Невеста в трауре».

47

Эм-си-эй (МСА) – Американская музыкальная корпорация.

48

В 1918 г. в Аргонском лесу (Франция) произошло семнадцатидневное сражение между войсками Германии и войсками Антанты, получившее название Мёз-Аргонского наступления.

49

Голливуд-боул («Голливудская чаша») – концертный зал в Голливуде, имеющий вид амфитеатра под открытым небом.

50

Джерри – прозвище немецких солдат.

51

Фредди – персонаж пьесы Б. Шоу «Пигмалион», приятный, но слабовольный юноша.

52

Иннинг – одна из частей, на которые поделен крикетный матч.

53

В августе 1940 г. У. Черчилль произнес известную фразу: «Никогда за всю историю войн столь многие не были так обязаны столь немногим!» – имея в виду под «немногими» военнослужащих Королевских ВВС.

54

«Спит» – сокращенное название истребителя «спитфайр».

55

Ноэл Кауард (1899–1973) – английский драматург.

56

О боже! (фр.)

57

Здесь у автора анахронизм: газета «Монд» начала выходить в декабре 1944 г.

58

Les amis (фр.) – друзья; здесь – друзей.

59

Да здравствует Франция! (фр.)

60

Красными этикетками со словами «Action this day» («Сделать сегодня») У. Черчилль маркировал документы, на которые следовало немедленно обратить внимание.

61

Томми – прозвище английских солдат.

62

Aktion (нем.) – операция.

63

«Месье Веркуа и сыновья» (фр.).

64

OKW (Oberkommando der Wehrmacht; нем.) – Верховное главнокомандование вермахта.

65

Кофе с молоком (фр.).

66

Боши – презрительное прозвище немцев (фр.).

67

Не знаю что (фр.). В эпоху романтизма это выражение означало красоту, которую невозможно выразить словами.

68

Директором (фр.).

69

Господин директор (фр.).

70

DSC (Distinguished Service Cross; англ.) – крест «За выдающиеся заслуги», DSO (Distinguished Service Order; англ.) – орден «За выдающиеся заслуги», также в форме креста, – награды Британского Содружества.

71

ПТО – противотанковое орудие.

72

Стой! (нем.)

73

Так транскрибируется фамилия Cairncross. Джон Кернкросс – реальное историческое лицо, один из советских разведчиков, входивших в знаменитую «Кембриджскую пятерку».

74

Боб Крэтчит – персонаж «Рождественской сказки» Чарльза Диккенса, бедный многодетный клерк.

75

Истина в вине (лат.).

76

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – американский государственный деятель, с 1924 г. до своей смерти – директор ФБР.

77

Джим Боуи (1796–1836) – герой Войны за независимость Техаса (1835–1836). Нож Боуи, или просто боуи, – тесак, у острия клинка которого на противоположной лезвию стороне выполнен скос в форме вогнутой дуги с режущей кромкой.

78

Морские котики – прозвище военнослужащих спецназа Военно-морских сил США.

79

Том Джоуд – главный герой романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева».

80

Китти-Хок – город в Северной Каролине, США, недалеко от которого в 1900 г. произошел первый управляемый полет на планере братьев Райт.

81

Квиллер – главный герой детективных романов Эллестона Тревора, в том числе экранизированного «Меморандума Квиллера».

82

Джордж Смайли – главный герой шпионских романов Джона Ле Карре.

83

На острове Пэррис, штат Южная Каролина, с 1915 г. располагается тренировочная база морской пехоты США.

84

Роман с ключом – литературное произведение, в котором за условными героями угадываются реальные люди. Иногда к такому роману прилагается «ключ» – список, где указывается, кто зашифрован в качестве того или иного персонажа.

85

В оригинале названия романов появляются в обратном алфавитному порядке: Delta of Venus, Carpetbaggers, Caretakers, Call Me Sinner.

86

Мышонок Стюарт – персонаж книги Элвина Брука Уайта «Стюарт Литл».

87

Джеймс Дин (1931–1955) – американский актер, получивший известность после исполнения главной роли запутавшегося в психологических проблемах молодого человека в фильме «К востоку от рая» (1953).

88

Сцена из фильма по книге Харпера Ли «Убить пересмешника».

89

Теракт в Оклахома-Сити – первый масштабный террористический акт в истории США, происшедший 19 апреля 1995 г. Взрывом заминированного автомобиля было разрушено здание имени Альфреда Марра, где располагалось 14 правительственных агентств; погибли 168 человек, более 680 получили ранения.

90

Имеется в виду книга американского детского писателя и мультипликатора доктора Сьюза – Теодора Гайзеля (1904–1991) «О, в какие места ты пойдешь!».

91

Боксер-панчер во время боя держит среднюю дистанцию и старается одержать победу нокаутом.

92

Додзё (букв. – «место, где ищут путь») – место для духовных практик в японском буддизме и синтоизме. Впоследствии так стали называть помещения, где проходят тренировки, соревнования и аттестации тех, кто занимается японскими боевыми искусствами.

93

АНБ – Агентство национальной безопасности.

94

Син-И (Синъицюань) – китайское боевое искусство, основанное на тщательной проработке внешней формы приемов, сходных с движениями животных, и их волевого наполнения.

95

«Мальчик Дэнни» (англ.).

96

«Бесплодные земли» (англ.).

97

Не так ли, дорогая? (фр.)

98

Не перед детьми (фр.).

99

Разливное пиво (фр.).

100

Имеется в виду книга «Кошмар в розовом» из цикла о Трэвисе Макги Джона Макдональда.

101

Сэм Спейд – вымышленный частный детектив, главный герой «Мальтийского сокола» и ряда других произведений Дэшила Хэммета.

102

Лью Арчер – вымышленный калифорнийский частный детектив, главный герой детективной серии Росса Макдональда.

103

Джек Бенни – американский комик, актер радио, кино и телевидения, скрипач. Считается ведущим американским конферансье XX в.

104

Джек Хиггинс – псевдоним британского романиста Гарри Паттерсона, популярного автора триллеров и шпионских романов.

105

Пятая поправка к Конституции США гласит, что никто не должен принуждаться свидетельствовать против себя.

106

Инфорсер – член преступной группировки, принуждающий жертву к выполнению воли главаря банды или приводящий в исполнение приговоры.

107

«Ориндж Джулиус» – сеть киосков, где продаются прохладительные напитки.

Content

Колектив авторов
Во всем виновата книга – 2
Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами
повести и рассказы

Предисловие

Питер Лавси СТОК

Ф. Пол Вилсон «КОМПЕНДИУМ СРЕМА»

Линдси Фэй ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЦАРИЦЫ САВСКОЙ

Брэдфорд Морроу ТАЙНА МОЕГО НАСЛЕДСТВА

Р. Л. Стайн ПРОДОЛЖЕНИЕ

Джойс Кэрол Оутс «КОРПОРАЦИЯ ТАЙН»

Томас Перри «КНИГА О ЛЬВЕ»

Элизабет Джордж ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КНИЖНОЙ ФЕИ ПОНЕВОЛЕ

Кэролин Харт КОРОЛЕВСКИЙ ПОДАРОК

Меган Эбботт МАЛЕНЬКИЕ

Стивен Хантер ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ»

Дениз Мина КАЖДЫЕ СЕМЬ ЛЕТ

Джеймс Грейди КОНДОР СРЕДИ СТЕЛЛАЖЕЙ

Иэн Рэнкин ПОПУТЧИЦА

Джеймс У. Холл ТУМАН

Сноски