Эми Дженкинс

Медовый месяц

Глава первая

Субботним вечером мы в белом лимузине тащимся по запруженным улицам. Прямо как в Голливуде. Но это не Голливуд. В лондонском Вест-Энде – хотя не такой уж это Вест (запад) и далеко не Энд (конец) – огромный, длиннющий шикарный лимузин смотрится очень смешно. Он такой длинный, что можно лишь удивляться, как он не проседает посередине и не скребет брюхом по земле. Такой длинный, что непонятно, как он умудряется сворачивать в узкие улочки в Сохо, не снося на проезжую часть угловые кафешки.

И вот представьте только. Представьте: на одном углу нам пришлось остановиться, чтобы не задавить кого-то. И только мы остановились, появляется этот парень – с виду как будто только что из деревни, с такой свежей рожей. И его так и тянет к одному из открытых окон лимузина; он наклоняется и встревает в разговор с сидящими внутри; он всовывается в окно все дальше и дальше, пока в конце концов его не засасывает туда головой вперед. Напоследок лишь мелькнули в воздухе красные поношенные кроссовки.

Дело в том, понимаете, что лимузин катает по городу не какую-нибудь одинокую поп-звезду. В него набилось столько девиц, что не просунешь палку. Мы так спрессовались, что представляем собой сплошную стену женской плоти. Девушки-сардинки. И одна из сардинок в белой жестянке – я. Вот на что это похоже.

И вот этот безмозглый кусок мужской плоти вклинивается на сиденье передо мной и втискивается мне между колен. И все девицы в лимузине хотят выпихнуть меня вместе с ним. Вот так проходит девичник.

Девичник.

О боже мой! Или лучше: О! Боже! Мой! – как говорит моя сестра Флора (ей двадцать один). Если бы так не приставали, если бы оставили меня в покое, никогда бы я не устраивала девичник.

– Хани, – сказала тогда Делла, – сладкая моя, если бы тебя оставили в покое, ты бы и замуж никогда не вышла. А теперь – гляди!

А теперь гляди. Ну конечно.

Кстати, Хани – это мое имя. Делла любит ласковые слова,[1] но не настолько. Во всяком случае, не вставит два в одно предложение.

В общем, Делла настояла на своем и устроила изумительный девичник. И мне действительно понравилось. То есть мне никогда не нравилась сама идея – собрать вместе одних девчонок, как не нравится идея салата к обеду, но когда дошло до дела, все оказалось довольно мило. По крайней мере, они не пригласили стриптизера и не отправили меня, связанную, на самолете в Амстердам. Дел взяла напрокат длиннющий лимузин и пригласила всех проехаться по Лондону, попивая шампанское. Точнее, это они пили. У меня от шампанского болит голова.

После бутылки – или пяти – из них поперла энергия, так что девицы свесились из окон и стали цеплять всяких типов. Меня это не очень интересовало. Вечером в Вест-Энде подцепишь разве что последнего подонка. Кроме того, мне в данный момент никто не был нужен. И уж во всяком случае не нужно чужеродное тело. Мне все твердили: на своем девичнике ты должна согрешить, хотя бы поцелуем. Делла сказала, что во французском языке для этого есть специальное слово – она только что вернулась из Парижа, где провела полгода в командировке; она работает в «M&S».[2] Дел не могла в точности вспомнить это слово, но оно примерно означает «последний вздох перед смертью».

– Очаровательно, – сказала я. – Хотите верьте, хотите нет, но у меня нет ни малейшего желания грешить.

При этих словах Делла посмотрела на меня с разочарованием, но не чрезмерным. Потому что сама любит Эда. Моего жениха. Считает его отличной штучкой. Делле и впрямь трудновато к этому привыкнуть. Понимаете, среди моих подруг есть такая традиция. На них всегда можно положиться, если хочешь все испакостить. Под всем я подразумеваю жизнь.

Мы все любили сабантуи, но только я проводила на тусовках три вечера в неделю и рыдала, если не находила себя в списке приглашенных.

Нам всем нелегко было являться вовремя на работу, но только я организовывала гулянки в ночь на понедельник, и все закончилось моим увольнением. Все мы устраивали возмутительно шумные сборища в возмутительно поздние часы, но только я заводила Пола Андерсона[3] на двадцатикиловаттной стереосистеме у себя в цокольном этаже, так что через два месяца меня выселили. Все мы заводили сомнительных дружков, но только мой снял три тысячи у меня со счета в банке «Эбби Нэшнл», и последний раз слух о нем пришел из Скрабса.[4] У всех нас были долги на кредитных карточках, но только меня объявили банкротом – ну, фактически. Пришлось заключить с банком добровольное соглашение на выплату долга.

Но все это было до Эда, а теперь состояние «после Эда», и я не только заново родилась, но – невероятно! – еще и на грани замужества. Я чувствовала себя как измотанный боксер, проводивший на ринге год за годом, раунд за раундом, пока кто-то не выбросил на ринг полотенце. Кто-то в виде симпатичного приличного молодого человека по имени Эд. И теперь, в этот благословенный момент, мне хотелось лишь одного: нырнуть под канаты и отдышаться, мечтая об уходе на покой. Я не нуждалась в тренере по имени Делла, кричащем мне в ухо, что меня хватит еще на раунд! Предоставив меня этому сомнительному шотландскому верзиле, все чуть раздвинулись, якобы оставляя нас наедине. Никакой благодарности, я направляюсь в раздевалку. Не то чтобы парень был так уж плох или что-то такое. Кажется, в конце концов он достался Дженни.

Когда до девиц наконец дошло, что ничего жареного им не светит, они сдались. Но сразу же завели другую песню: а с кем бы ты изменила, если бы могла выбирать любого? Сегодня. Прямо сейчас. Если бы мужчина твоей мечты вышел из ресторана и сел в эту машину. Должен же быть кто-то. Они стали высказывать догадки. Самые банальные догадки – кинозвезды. Но они не слишком далеко продвинулись, потому что для меня мечты о мужчинах на кинопленке – пройденный этап. Правда, я чуть вздрогнула, когда они добрались до Юэна Мак-Грегора[5] – как-то раз я видела его в килте на вечеринке.

Потом Дел завизжала:

– Знаю! Любовь-Всей-Твоей-Жизни! Любовью-Всей-Моей-Жизни мы зовем парня, с которым я провела безумную ночь много лет назад. Эта история так стара и ветха, что уже удалилась в область преданий. Но для меня и Деллы она по-прежнему остается одной из самых любимых.

Дженни, с которой мы познакомились около года назад, когда всего один день занимались астанга-йогой, спросила:

– А кто это – Любовь-Всей-Твоей-Жизни?

И я сказала:

– Хотите, чтобы я рассказала историю про Любовь-Всей-Моей-Жизни?

Я люблю рассказывать ее, потому что, когда рассказываю, меня обволакивает приятная теплота. Как будто перезаписываешь жизнь на кинопленку – и я сама в главной роли, – и вдруг возникает чувство, что все это происходит с кем-то другим, как в кино, и, когда я рассказываю, я чуть ли не верю, что на несколько мгновений становлюсь этим другим. Что моя жизнь и впрямь напоминает фильм или на нее можно взглянуть под этим углом.

– Да, – сказали все, – расскажи нам эту историю.

Похоже, им действительно хотелось ее услышать. Да благословит их Бог. И я начала.

В то время, кажется семь лет назад, когда мне был двадцать один год, я увлеклась парнем по имени Паоло. Он был итальянец, и я просто увлеклась им, если вы понимаете, что это значит. Меня увлекала каждая его частица – но мне и в голову не приходило завести с ним настоящие отношения. Он был молод, сексуален, самодоволен и вроде как разжирел до поры, хотя он бы меня убил, услышь он такие слова, – со своими височками, костюмами от Армани и пристрастием к кокаину. Во всяком случае, не самый лучший материал для настоящих отношений. Не то чтобы на том этапе моей жизни отношения стояли для меня в повестке дня, но я хочу сказать, мы с ним вряд ли могли о чем-то беседовать. И дело вовсе не в языковом барьере – он превосходно говорил по-английски, – просто нас не интересовало ничего, о чем можно поговорить. Так вот, в те дни я заполняла свои вечера и выходные недоотношениями с мистером Неподходящим и гадала, почему же никак не встречается мистер Подходящий. Что довольно полно описывает мою жизнь на третьем десятке.

Знаете, я жалею, что в свое время никто не сказал мне, что неплохо бы потратить какое-то время и приложить усилия к поискам симпатичного человека с интересной жизнью, перспективами и все такое прочее, – пока я была еще в том возрасте, когда вокруг их водилось много и рынок мог обеспечить предложение. Но в свое время никто не говорит. Это как в магазин привозят туфли нового сезона, а ты заходишь во вторую неделю сентября и спрашиваешь размер пять с половиной. Продавец смотрит на тебя, как на сумасшедшую, и говорит, что все размеры проданы, кроме гигантских и карликовых, а ты спрашиваешь: как, вторая неделя сентября, а вы уже все продали? А на тебя смотрят, словно ты совсем спятила, раз думаешь, что можешь купить себе такие туфли, и ласково, но твердо объясняют: «Эти туфли пользуются большим спросом» – или даже: «Это очень приличные туфли».

Видите ли, если ты не выучил эти законы природы твердо и быстро, перед тобой открывается очень немодно обутая жизнь. Или очень неприлично обутая жизнь. Одно из двух – или то или другое.

Возможно, мне следовало самой создать для себя этого подходящего мужчину. Другие так и делают. Наверное, мне претила мысль, что мистер Подходящий окажется не похож на Джонни Деппа. Я терпеть не могла, если человек не похож на Джонни Деппа. К сожалению, никто мне тогда не сказал, что рассеянный мечтательный мужчина с пристрастием к наркотикам, который, глядя мне через плечо, выискивает кого-нибудь получше, – не очень разумный путь к маячащей впереди уютной тридцатке с хвостиком, где ты будешь резвиться с детьми и собаками.

Но я отклоняюсь от темы. В тот вечер, когда я встретила Любовь-Всей-Моей-Жизни, Паоло подъехал ко мне на своей спортивной машине – должна признаться, от спортивных машин я балдею. Как кролик в свете фар. Паоло отвез меня в шикарный итальянский ресторан – никаких излишеств, даже тогда, никакого красного плюша. Он любил это заведение, потому что там делали мартини с водкой, как у него на родине. Разумеется, Паоло то и дело бегал в сортир. Я отказывалась присоединиться к нему отчасти потому, что действительно увлеклась едой, а отчасти потому, что наркотики на меня плохо действуют. После я несколько дней чувствую себя кислой и грязной. Плачу по любому поводу. Плачу над бездомными животными по телевизору. Плачу, когда по радио кто-то выигрывает что-то на викторине ко дню рождения. О боже!

И вот я увидела на соседнем столике восхитительное ризотто. Ризотто – это моя слабость. Оно похоже на детское кушанье, которое повзрослело, или что-то в этом роде. К ризотто у меня непреодолимое влечение. К счастью, чтобы приготовить ризотто, нужно много времени, и необходимо все время помешивать, так что я не часто пытаюсь приготовить его дома. Не успев подумать – в действительности это для меня не характерно, я сама удивилась, – я наклонилась к соседнему столику и спросила:

– Как ризотто?

Парень только что подцепил полную вилку, я даже не взглянула на него, пока он не обернулся, а у него были такие кобальтово-синие глаза на смуглом лице, и он приковал эти глаза к моим, и мы узнали друг друга. Я не говорю, что знала его раньше, – никогда в жизни раньше я его не видела, – но мы знали друг друга, если вы понимаете, что я имею в виду. Это как удар под дых, как… Не хочется упоминать про электричество, потому что это клише, но, полагаю, люди не без причины говорят про электричество. Вот что я почувствовала.

И он сказал:

– Дичь.[6]

«Как ризотто?» – «Дичь». Вот так все началось. Я не поняла эту его «дичь» и потому просто уставилась на него. Все равно возможности отвести глаза не было, он посылал сигналы прямо мне в душу.

– Ризотто из дичи, – сказал он. – Это ризотто из дичи.

– Из какой дичи?

– Не знаю – наверное, из той, на которую ваши парни недавно охотились.

Тут я заметила, что он американец.

Паоло, который, надо сказать, все это время сидел за столом, а не в сортире, вежливо кашлянул. Он всегда отличался вежливостью, этот Паоло, он был набитым вежливостью тюфяком в костюме от Армани – разве что кроме тех моментов, когда во время секса шептал по-итальянски мне на ухо несколько необычные просьбы. Как выяснилось, слава богу, в действительности он от меня ничего такого не хотел, он только хотел шептать мне это на ухо. И вот, значит, Паоло кашлянул, и я вернулась на грешную землю, хотя вся покраснела и вспотела. И мы оба вернулись каждый к своему почтенному ужину и к своему почтенному свиданию.

Мистер Синие Глаза за соседним столиком сидел с какой-то блондинкой. Конечно, как же иначе. Она вела себя очень непринужденно, из нее так и лезла непринужденность, и я установила свою антенну, улавливая вибрации. Они любовники? Я старалась оценить чувственную напряженность. Блондинка просто дышала непринужденностью. А я заказала ризотто.

Ну вот, приносят ризотто, и я начинаю его поглощать, хотя, если честно, аппетит у меня пропал, но этот ризотто свел нас вместе – любовный ризотто, мое любовное письмо ему. А он вдруг наклоняется ко мне и спрашивает:

– Хорошая дичь?

– Очень, – отвечаю я.

И снова эта штука с глазами. Это действительно начинает меня смущать, и я смотрю на блондинку. И он понимает, что я спрашиваю: кто она? Он тоже смотрит на нее и говорит:

– Но я ведь всего лишь турист-янки. – Дескать, что я знаю? И она улыбается.

Так я узнала, что он живет в Штатах, а у нее остановился или встречается с ней в Лондоне и, может быть, они спят вместе, а может быть, и нет, но о какой-то близости нет речи, что важнее всего. Вы можете спросить, откуда я все так точно узнала, но я узнала. Мы общались посредством барабанов, как в джунглях.

Дальше, насколько помню, я обернулась к их столику и говорю: «Поздравляю». И все трое посмотрели на меня. А я продолжаю: «Вам известно, что лишь восемь процентов американских граждан имеют паспорт? Поздравляю, что вы один из них».

Тут Паоло снова кашляет, а синеглазый встает и с извинением удаляется в туалет. А я сижу какое-то время, и тут до меня доходит, что я, наверное, должна пойти за ним. Я говорю «должна» в фаталистском, философском смысле, а не в том, что подумала, будто он ожидал, что я пойду за ним. Не могу поверить, чтобы у меня когда-нибудь возникали такие мысли, потому что – да, да, в самом деле – бегать за кем-то – это не в моих правилах. И вот, значит, я сижу, задумавшись, а потом – это заняло одну наносекунду – меня осеняет: что ж, ведь я, во всяком случае, могу пойти за ним, никто мне не запрещает. Возможно, это изменит всю мою жизнь. Если я встану и пойду в сортир, это может изменить всю мою жизнь. Может оказаться тем самым. Поворотной точкой. А если я этого не сделаю, то уже никогда не узнаю, могло или нет.

Так вот, я встала и тоже пошла в сортир. Добравшись дотуда, я немного послонялась по коридору, ожидая, когда парень выйдет. Но не прошло и минуты, как меня одолели сомнения и поразила мысль об ужасных последствиях такого поступка. А что, если я совершенно не так поняла ситуацию? Какой ужас, если он сейчас выйдет, увидит, что я тут стою, и со смущенным видом пройдет мимо. А самое-то ужасное в том, что он все поймет. Вы понимаете, на данном этапе мы оказались в одной лодке – оба догадываемся, но ничего не знаем наверняка. Если бы он обнаружил меня в коридоре, получилось бы, что я первая открыла карты. А для меня это почти так же страшно, как искупаться в Темзе в январе (ведь такое напугает даже тех лихих типов, что купаются в Темзе ежедневно перед чаем).

И вот, стою я у женского туалета, и от одного этого мне захотелось им воспользоваться – вроде как условный рефлекс по Павлову на эту странную фигурку на двери, в юбке в форме буквы А. Дверь в мужской туалет начала открываться, и я молнией юркнула в женский. И тут же подумала: ладно, пустим все на произвол судьбы. Если тому суждено случиться, оно случится, что бы я ни делала. И это величайшая увертка. Я направляюсь в кабинку. Там она всего одна.

Я выпустила лишь половину своего запаса, когда дверь из коридора открывается и кто-то входит. На мгновение я придержала огонь. Я научилась так делать, потому что так учат практиковаться в журналах. Чтобы упражнять эрогенную точку за мочевым пузырем или что-то в этом роде. Потом слышится нервное мужское покашливанье. А я сижу, как пригвожденная, от смущения вся онемев. А потом владелец этого мужского кашля уходит. Вот так.

Я, значит, выхожу, ожидая, что синеглазый ждет меня за дверью, но его там нет. Он вернулся за свой столик и болтает там. И конечно, меня снова одолели сомнения, и я гадаю, он ли это заглядывал в женский туалет. А может, это был официант или еще кто. И вот я возвращаюсь за свой столик, а Паоло, для которого вечер выдался далеко не лучший, вскакивает и убегает попудрить нос. Двое за соседним столиком чувствуют, что теперь нужно бы со мной поговорить, раз я осталась одна. Блондинка ведет себя так непринужденно, что, когда возвращается Паоло, все мы мило беседуем. И блондинка заговаривает с Паоло – я не верю своей удаче. А он млеет от удовольствия, потому что она восхищается его запонками и прочей дребеденью. А потом, когда я и синеглазый установили необычайный контакт через глаза и мне кажется, что это определенно становится интересно, он говорит:

– Я ухожу.

Он вытаскивает свою наличность, но блондинка говорит, что справится сама. Тогда он встает и прощается, и я вдруг оказываюсь в свободном падении, как парашютист с раскинутыми руками, наподобие парящего орла, и прямо мне в лицо летит неумолимая земля. Конечно, фигурально выражаясь. На самом деле я в безопасности сижу на минималистском стуле в минималистском итальянском ресторане в центре Лондона. Я хочу сказать, что не могу вымолвить ни слова, а он уходит, и я, хоть убей, никак не могу взять в толк, что происходит.

И когда синеглазый проходит мимо моего стула, он снова слегка покашливает, но на этот раз это больше похоже на смешок, тихий, но не такой уж и тихий. Как будто смеется какой-то шутке, понятной лишь нам двоим. И проходит мимо. А я ошеломленно остаюсь сидеть. Блондинка тем временем требует счет. А я смотрю на Паоло: мол, слышал такое? Но он снова уставился в окно у меня за спиной. Я оборачиваюсь, и оказывается, он уставился не в пространство, а смотрит, как синеглазый на улице ловит такси.

И тут я вдруг вскакиваю. Выдавливаю: «Извини, Паоло» – и выбегаю. Я вылетаю на улицу, а он держит для меня открытую дверь такси. И вот мы вместе. В такси. И уезжаем в ночь.

Глава вторая

Мы снова в лимузине, и девицы смотрят на меня. Их зацепило. Я делаю небольшую паузу. А потом говорю: иногда я думаю о тех двоих, оставшихся в ресторане. Продолжил ли Паоло знакомство с блондинкой? Возможно, они неплохо поладили. Возможно, провели такой же чудесный вечер, как и мы. Этого я так и не узнала, так как больше Паоло никогда не видела.

– Вот это и была Любовь-Всей-Моей-Жизни, – завершила я свой рассказ. И закрыла рот, как будто на этом все кончено.

– Так нельзя! – завопили все.

– Остальное вы можете представить.

– Нет, не можем! – завопили опять.

Но дело в том, что мне не хотелось рассказывать об остальном. Это не для девичника перед свадьбой. Ни слова больше.

– Эй, – сказала Дел самым строгим и даже устрашающим тоном, – им нужен эпилог. – Она указала на сидевших с разинутыми ртами девиц.

Я скромно перевела глаза на плотно спрессованные бедра на сиденье напротив и шепнула, что не могу продолжать, что остальное не для чужих ушей. Делла закатила глаза и сказала: «Прошу тебя, пожалуйста!» – с выразительным ударением на «пожалуйста». В наши дни и в наш век, как нетрудно заметить, любая щепетильность в чувствах считается а) показной и б) утомительной. Но по правде, я не хотела продолжать, особенно в присутствии мужчины. Ведь долговязый шотландец все еще оставался с нами.

– Это было восхитительно, – сказала я. – Прекрасно.

Так оно и было. Я не знала, как еще это описать. Не знаю и теперь. В такси он повернулся и приковал ко мне свой взгляд, и в этот момент я поняла со всей определенностью, что я – единственная женщина в мире. И конечно, мы знали друг друга уже много лет. Долгие-долгие годы.

– Шесть? – спросила Марта.

– Чего шесть? – переспросила я. Оказывается, она сказала не «шесть», а «секс».

Марта из Австралии. Я посмотрела на Дел. Она всегда предполагала, что мы – я и он – действительно этим занимались, и я никогда не выводила ее из этого заблуждения.

– Да нет, никакого секса, – сказала я. Визг со стороны Дел – она почувствовала себя преданной.

– Мы даже по-настоящему не знали друг друга, – сказала я. – Мы ведь только что познакомились.

– Но нам это и нравится, – твердо напомнила мне Дел. – Первый раз – самый лучший. Все говорят, что секс чем дальше, тем лучше, но все знают, что он становится все хуже. Он достигает пика в первые месяцы отношений, а потом зачастую сходит на нет. Порой в течение одного года, – добавила она с авторитетом строгой правительственной комиссии при проведении инспекции.

– Ну-у-у, – проговорила я, вложив в это слово крайний скептицизм, – с Эдом…

– Бог мой! – проговорила Дел. Она села и закрыла глаза, не желая больше ничего слышать.

– Если ты должна переспать с Мужиком-В-Белом-Фургоне… – сказала Дженни.

– Ха! – воскликнула я. Потому что для Деллы и правда нет ничего лучше Мужика-В-Белом-Фургоне. Она не питает ни малейшего отвращения к животам, татуировке на бицепсах, приспущенным штанам и всякому такому. Я говорила ей, что у нее, наверное, было трудное детство, раз она любит такую грубость, но она этого не признает. Говорит, что ее воспитывали на щенках Андрекса и «Французских фантазиях» мистера Киплинга к чаю.[7] Хотя одному Богу известно, как они умещали щенков Андрекса в своей муниципальной квартире в Бекенхэме.

Но это не нормально, просто не нормально. Особенно если учесть, какая она, блин, красивая – в Делле есть нечто такое, что так и хочется перед «красивая» вставить «блин». Представьте себе подругу с внешностью, блин, супермодели. Вот видите – опять. Но я серьезно.

Недавно на компьютере вывели совершенное женское лицо – то есть женское лицо, самое привлекательное для мужчин. Как компьютер делает такие штуки, одному Богу известно, но тем не менее это лицо было во всех газетах, и оно оказалось точной копией Деллы. Клянусь. Когда я купила «Ивнинг стандард», то подумала, что это она и есть. Решила, что она наконец уступила одной из тех женщин с непроницаемым лицом, которые, куда бы мы ни пошли по Кингс-роуд, вечно приставали к нам – то есть к ней, – называясь нанимателями из модельного агентства.

В лимузине Делла, закрыв глаза, ждала, когда мы заткнемся. Я тоже закрыла глаза. И ощущала его присутствие. Он всегда со мной, как безмолвный свидетель моей жизни. Все проходит сквозь него, или мимо него, или через него. Но иногда его присутствие гораздо ощутимее, чем обычно. Иногда ощущение его проходит через все мое тело – Любовь-Всей-Моей-Жизни.

– Это убивает меня, – говорит он. – Но сегодня ночью нам не придется переспать.

Почему-то это замечание наполняет меня уверенностью в любви.

– Хорошо, – говорю я.

– Хорошо? – повторяет он, а потом шепчет: – Ты что, не хочешь меня?

А я так его хочу, что, наверное, просто заболела. Мы смотрим друг на друга, присев на корточки среди валяющихся на полу старых кофейных стаканчиков и Деллиных наполненных до краев пепельниц, пытаясь согреться у огня, что я разожгла в камине. В конце концов я беру себя в руки и говорю ему:

– Прямо сейчас ты – ты можешь делать что угодно. Что тебе угодно, хоть совсем ничего.

Он улыбается.

– Завтра мне надо успеть на самолет, – говорит он. – Я бы пропустил этот рейс, но у меня встреча с «Юниверсал», а для меня это исключительный шанс. Мне не хочется вот так перепихнуться и бежать.

– И что же мы будем делать? – говорю я. Имея в виду всю оставшуюся нам жизнь.

– Давай сыграем в одну игру, – говорит он. Имея в виду предстоящую ночь.

Мои мысли перескочили на старую избитую «Монополию» на полке, потому что это единственная игра в квартире. У меня тут же вспыхивает воспоминание о том жутком чувстве, когда я приземлилась на Парк-лейн, а у кого-то уже было там пять отелей, – пойманная, разъяренная, загнанная, я каким-то хитрым способом заподозрила, что именно этого я и заслужила в жизни, и в то же время приходилось притворяться, что мне все равно.

– Что за игра? – нервно спрашиваю я.

– Возьми меня за руку, – говорит он, устраиваясь на ковре. И протягивает руку. И я беру ее.

Я и в самом деле не понимаю, что можно вот так держать кого-то за руку. Так, что чувствуешь позади себя долгий трудный день – один из тех дней, когда в автобусе свободных мест нет, а в супермаркете не влезло в пакет все, что хотели взять глаза, когда ты наконец тащишься домой, как последняя ломовая лошадь, и косой дождь хлещет по твоему пальто с расстегнутым воротом, и ты чувствуешь себя как на соревнованиях на выносливость с поднятием тяжестей, а потом добираешься все-таки до дому, и включаешь музыку, и зажигаешь свечи, и в конце концов постепенно, каждым благословенным дюймом погружаешься в горячую дымящуюся ванну, и все твое тело так и стонет: м-м-м-м-м-м-м-м! Вот как я держала его за руку. И это было похоже на м-м-м-м-м-м-м-м! – а не на долгий трудный день – можно лишь сказать, что долгим трудным днем мне показалась вся моя любовная жизнь до этого момента.

Если подумать, я вряд ли когда-нибудь так долго держала мужчину за руку. То есть в качестве первого хода. Конечно, вообще-то я мужчин за руку держала, но обычно только после того, как переспала с ним раз сто и освоила все позы из Камасутры и дошла до той ступени, когда уже готова осмелиться на мысль, что можно завязать с ним серьезные отношения, так как он наконец остался на завтрак, – и вы идете в кино, и наконец-то, наконец-то ты невероятно нежно держишь его за руку.

Но это было что-то совершенно другое. Мы держались за руки целый час. Целый час. Я не могла ничего говорить. Мне приходилось напоминать себе о дыхании. И, если уж речь зашла об электричестве, я как будто сунула пальцы в высоковольтную сеть.

– А как же игра? – говорю я.

– Это она и есть, – говорит он.

– Мне она нравится, – говорю я.

– Расскажи о себе, – говорит он.

* * *

И я стала рассказывать. Рассказала, что мои родители были в семидесятых годах хиппи, но не такими, как остальные, а остатками от хиппи шестидесятых. Они работали учителями в школе и носили биркенстоки[8] (нужно сказать, до того, как те вошли в моду), которые наши одноклассники называли «башмаками Иисуса». Моим школьным товарищам было известно об обуви моих родителей, так как мы – я и моя сестра – учились в той самой школе, где они преподавали.

Я рассказала, что дома у меня с родителями были прекрасные отношения, но в школе они меня почему-то смущали и мне не раз приходилось подводить их. Я рассказала, что родители назвали меня Ханимун – Медовый месяц, – потому что зачали меня в свой медовый месяц. А мою сестру назвали Флоренс, потому что когда они были во Флоренции… ну, сами понимаете. Мы звали друг друга Хани и Флора, что звучало еще туда-сюда.

Потом рассказала, как мы путешествовали на каникулах с родителями в фургоне, иногда в Озерном краю,[9] а иногда и в пустынных районах Австралии. Что – хотя нельзя отрицать поразительных пейзажей – мы терпеть не могли путешествия из-за дорожных тягот и, среди прочего, из-за отсутствия телевизора. Так что мы только обрадовались в том году, когда подхватили ветрянку и родители решили отправиться в Перу без нас.

Жившая по-соседству мамина подруга Тереза, которую мы обе любили, сказала, что заберет нас к себе, так как ее дети уже переболели ветрянкой, а Тереза всегда могла справиться с чем угодно и сделать это забавным. Хорошо ли мы себя вели или ужасно – она могла сделать у стены стойку на руках, чтобы нас посмешить, – особенно мне эта стойка запомнилась, когда мы до смерти перепугались, насмотревшись по телеку «Доктора Ху».[10]

Потом я рассказала, как однажды Тереза забрала нас с детской площадки и повела домой и как мне запомнилась та прогулка, потому что стоял прекрасный весенний, почти летний, день, и деревья цвели розовыми цветами, и качались туда-сюда желтые нарциссы, а воздух был такой мягкий и теплый, такой многообещающий, и она держала нас за руки и дала конфет, которые взрывались во рту сладостью, и вокруг было столько любви!

Когда мы пришли домой, она укутала нас в одеяла, хотя было тепло, и очень крепко обняла и сказала, что самолет, на котором летели мама и папа, упал в джунгли и они уже больше никогда не вернутся. То есть что они погибли.

Мне было тогда двенадцать лет, а Флоре шесть.

Когда я рассказала про это, Алекс (так его звали) ничего не сказал. Он лишь продолжал не отрываясь смотреть мне в глаза и держать за руку. Потом, нежно и твердо, повернул меня на ковре спиной к себе, а сам прислонился к дивану и прижал меня к себе, окутал, охватил меня всю. Плотно. Именно так, как надо.

– Почему ты не дышишь? – через мгновение спросил он с некоторой тревогой.

– Ах да, – ответила я. – Спасибо, что напомнил. – И вдохнула глоток воздуха.

– Сейчас я никуда не ухожу, – сказал он, прочитав мои мысли.

Так что я дала воздуху входить и выходить, а мгновениям приходить и уходить, и они проходили не слишком быстро, но и не слишком медленно, ведь он сказал, что никуда не уходит. Мы пробыли так – не знаю – наверное, еще час. Просто вместе. Просто держали друг друга за руки и дышали.

– Это все еще игра? – спросила я.

– Да, – ответил он.

– Интересная игра. Расскажи мне о себе.

И он рассказал, что вырос среди белой бедноты в Бирмингеме, штат Алабама, но сумел избавиться от южного акцента, так что никто не мог определить, откуда он. Он рассказал, что его отец, праведный человек и проповедник Евангелия, бросил мать Алекса вскоре после его рождения и трахал всех женщин подряд, в том числе и подруг Алекса, которые иногда заходили навестить его, пока не умер, не дожив до старости, от алкогольного отравления. К пятнадцати годам мать выгнала Алекса на улицу с десятью долларами в кармане. Он поступил в колледж, и там разработал систему найма дешевых телефонных линий и сдачи их с выгодой. К двадцати у него уже была собственная телекоммуникационная компания.

К двадцати двум он занялся игрой на фондовой бирже. К двадцати трем его вытеснили местные политики и рыночные обстоятельства, и он снова оказался на улице, – но на этот раз с десятью миллионами долларов в кармане.

И вот он отправился в Голливуд и написал сценарий. Рукопись прочитали с вежливым интересом, но фильм так и не поставили. Так что Алекс занялся этим на свой страх и риск и теперь выпускал рекламные ролики, надеясь когда-нибудь снимать настоящие фильмы, и жил в таких же мечтах, в каких и прочие покорители Голливуда.

– Я и не думала, что мы пересказываем автобиографии, – сказала я.

– Такова моя история, – ответил он.

– А что твоя мама? Я хочу сказать: как ты относишься ко всему этому? Все время сам – это звучит так одиноко.

– Не знаю, – ответил он.

– Но это должно быть так странно – вот так разбогатеть, – сказала я.

Мы немного помолчали.

– Вот теперь игра становится действительно интересной, – сказал он.

И так наклонил нас обоих, что мы упали на ковер перед камином и наши тела кубарем покатились вместе – с глубоким удовлетворением прикасаясь друг к другу. Мы не целовались, но оказались лицом к лицу, и я потерлась носом о его щеку. Мне нравится, что у мужчин такие жесткие щеки, нравится мышца, идущая от скулы к подбородку. У женщин такого нет. Никогда не встречала женщин, которых мне хотелось бы погладить по щеке. А у Алекса были изумительные жесткие щеки. Самые лучшие.

Я всегда говорила, что не думаю о мужчинах как сексуальных объектах. И, честно говоря, не воспринимала их таким образом – но тут вдруг ощутила, как это чувство шевелится во мне. Наверное, в молодости в этих бледных, чахлых, инфантильных типах, о которых я мечтала, трудно было увидеть сексуальные объекты. Они напоминали мне засохшие ломтики батона, а по мере того как мой вкус становился все более изощренным, я обнаруживала, что предпочитаю здоровенную краюху черного хлеба. Вероятно, я зрею в своей сексуальности. Чем больше я становлюсь женщиной, тем больше позволяю мужчинам становиться мужчинами, если вы понимаете, что я имею в виду. И нынче обнаруживаю, что меня ничуть не отвращает мысль о мускулистом торсе. Возможно, это возраст. Или мне промыли мозги рекламными роликами девяностых годов, с их женщинами-профессионалками, томно льнувшими к потным торсам рабочих парней.

Мы лежали лицом к лицу не меньше часа. Я не смотрела на часы, но, судя по тишине на улице, было уже часа четыре утра.

– Поцелуй меня, – сказал он. И слова его были как первый глоточек бренди, обжегший все мое тело по пути к животу. Но я не стала его целовать. Незаметно для себя я начала от него отодвигаться, пока не ощутила между нами крохотный сквознячок. Я отодвинулась всего на дюйм, но в данных обстоятельствах дюйм оказался милей.

– Почему я? – спросила я. Он вопросительно посмотрел на меня, и я добавила: – Ты часто делаешь такие вещи?

– Подцепляю незнакомых девиц? – проговорил он, не пропустив ни такта. – Нет. Я не часто так делаю.

И конечно, я ему поверила.

– Что происходит? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он.

И мы в задумчивости помолчали некоторое время.

– Ты знаешь, когда ты пошел в сортир в ресторане… – проговорила я.

– В сортир? – передразнил он.

– В туалет, – поправилась я.

– Да, – сказал он.

Я взглянула на него и не осмелилась вдруг продолжать.

– Ты пошла за мной.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты должна была пойти.

– Но почему ты тогда ничего не сказал? А что, если бы я не бросилась за тобой из ресторана? Что бы ты тогда сделал?

– Я знал, что ты придешь.

– Ну, а если бы не пришла?

Небольшая пауза.

– Разве ты не знаешь, как полагаются на что-то? – проговорил он.

Еще одна пауза. Мы и не заметили, как игравший компакт-диск закончился, а на улице стояла тишина, напоминавшая могильную. Почему-то я не могла двинуться, не могла моргнуть, ничего не могла.

– Я слышал про любовь с первого взгляда, – сказал он. – Я слышал об этом.

Снова тишина. Потом он рассмеялся.

– Что? – спросила я.

– Ты опять не дышишь, – ответил он. Осознав это, я тоже рассмеялась, а он сказал:

– Ты слишком много думаешь.

Я посмотрела на него, а он указательным пальцем дотронулся до моего правого виска и проговорил:

– Все происходит здесь, верно? – а потом снова прижал меня к себе.

Он снова велел мне поцеловать его, и я нежно потерлась кончиком носа о его нос.

– Эскимосский поцелуй, – сказала я. Будьте уверены, эскимосы, возможно, холодные типы, но в поцелуях они кое-что понимают. А потом наши губы соединились, и мы по-настоящему поцеловались. Сделали хотя бы это. И я ощутила внутри себя этот горячий источник, он забил, пузырясь, пока не превратился в теплую реку, текущую сквозь меня, унося прочь, и я совсем потеряла голову.

Впрочем, не так это и плохо. Нередко я замечаю, что вполне могла бы обойтись и без головы. Да-да, моя голова – это такая штука, без которой я могу и обойтись. Часто оказывается, что без головы мне даже лучше.

– И что? Он просто так и улетел к себе в Лос-Анджелес? – завопила Дженни, очень впечатленная услышанным и вытряхнула меня из моей задумчивости.

Я представила им сокращенную версию вышеизложенного. Делла занималась тем, что опускала и поднимала окно лимузина. Я догадывалась, что она не разговаривает со мной потому, что я не переспала с ним.

– Ну, мы позавтракали вместе, – утешила я их.

– Самый сексуальный завтрак из всех! – закричали все, слегка оживившись.

– Вроде того, – сказала я. – Я отвезла его к блондинке, которая, оказывается, была за кем-то замужем, он собрал свои вещи, а потом я отвезла его в Хитроу, и мы позавтракали в «Счастливом едоке»[11] в аэропорту.

– А-а-а… – разочарованно протянули девицы.

– Это было поразительно! – сказала я. – Так романтично. – Я не знала, как объяснить. – Как будто бы мы надели какие-то специальные очки, и все, что обычно кажется унылым, безвкусным, крикливым, стало забавным, остроумным и милым. Еще бы, мы и были счастливыми едоками.

– Но он ведь улетал! – завопили все. Неужели ты не плакала?

И правда, пока мы завтракали, я все время смеялась. Он делал вид, что никуда не улетает, и рассказывал мне дурацкие истории о том, как пассажиров выволакивали из бара первого класса и тащили в самолет, и что все проходящие через терминал по первому объявлению – это просто какие-то маньяки, у проходящих по второму – шило торчит в заднице, а по третьему… Потом его и впрямь вызвали по имени, и, несмотря на всю его браваду, это его несколько подстегнуло. И мы перебежками бросились к нужному выходу, и я действительно не плакала, потому что всем своим сердцем чувствовала, что мы сможем увидеться в любую минуту. Казалось невозможным, что он уйдет от меня. По-настоящему уйдет. Пусть он будет за океаном, но мы нашли друг друга и отныне друг другу принадлежим. Навсегда.

Навсегда.

Глава третья

Поверите ли, мы все еще втиснуты в этот чертов лимузин. И там становится как-то душновато. Воздух превращается в крепкий коктейль из сигаретного дыма, духов, запаха подмышек и какой-то хлорки, которой моют обивку. Когда сдают напрокат лимузин, об этом не предупреждают. Не говорят, что в нем пахнет как в школьном коридоре в понедельник утром. Вероятно, приходится проводить дезинфекцию из-за того немыслимого, что люди вытворяют на сиденьях.

– И больше я никогда его не видела, – сказала я. – Здесь начинает попахивать, – сообщила я.

– Давай скажем шоферу, чтобы ехал в ночной клуб, – прошипела Делла. – Пора.

– Для этого есть переговорное устройство, – сказала Дженни.

Делла нажала кнопку и заорала:

– Остановите машину!

– Я не хотела, – проговорила я, подумав, что вытолкнула ее на край и она теперь пытается загладить неловкость.

Но она сказала, что хочет ехать вместе с шофером.

– Здесь слишком много «инь» и не хватает «ян», – сказала она. Вполне справедливо.

Лимузин подрулил к тротуару.

– Я скоро вернусь, – сказала Делла, и фактически мы ее больше не видели. Она села рядом с шофером, но нам это не было видно, так как шоферская кабина плотно закрашена.

– Но как же вы потеряли связь? – спросила меня Триш. – Я хочу сказать: как ты могла? Ведь это же Любовь-Всей-Твоей-Жизни!

– Не знаю, – ответила я. Потому что действительно не знаю, я до сих пор этого не понимаю. – Возможно, из-за одного недоразумения, – проговорила я неопределенно.

– Что ты имеешь в виду? Что-то случилось?

– Да нет, – ответила я, – ничего.

Возникла небольшая пауза.

– Нет, действительно ничего. Ничего не случилось. Я больше никогда о нем не слышала.

И боюсь, это была страшная, страшная правда.

Когда он на прощанье поцеловал меня в последний раз, он спросил, есть ли у меня электронная почта.

– Нет! – ответила я, возмущенная этой мыслью. Я подумала, что он мог бы и сам об этом догадаться по состоянию нашей с Дел квартиры. Он сказал, что в таком случае будет традиционное ухаживание. Письма.

– Любовные письма, – сказал он, но сказал это словно бы с иронией. Даже тогда – семь лет назад, – вероятно, не было принято говорить романтичные слова с серьезным видом. А в наши дни – быть романтичным без иронии едва ли не преследуется законом. Это все постмодернизм. Как постмодернистские дома – просторные и гигиеничные, они отвечают всем стандартам безопасности, напоминают о прошлом и однако же не вызывают ровно никаких чувств.

Я всегда спорю об этом с Эдом, моим женихом. Не рискну сказать, что он верит в романтику без иронии; Эд просто по своей натуре романтичен без иронии. Грубо говоря, наплевав на общественное мнение по этому поводу, он покупает мне розы (красные!), говорит «Я люблю тебя» и все такое прочее. Теперь я к этому привыкла, а поначалу думала, что с ним что-то не в порядке.

– На почте была забастовка, – сообщила я слушателям и расхохоталась. Мы с Дел всегда хохочем, когда я говорю: «На почте была забастовка», – у нас такая традиция. Это вроде «На Оксфорд-стрит сломался автобус» – так говоришь, когда опаздываешь на работу. Любое унижение со стороны мужчин – «на почте забастовка». Мы смеемся, потому что из всех оправданий, измышляемых брошенными женщинами с начала времен, а поверьте мне, были чертовски изощренные оправдания – изящные, утонченные, основанные на психологическом анализе поведения, Венере и Марсе, занимающие полчаса для объяснения, – забастовка на почте, как мне кажется, самое неубедительное и самое трогательное. Его вполне можно поставить в один ряд с пресловутой собакой, съевшей пресловутое домашнее задание.

* * *

Вот как это бывает. Примерно в то время, когда я встретила Алекса, началась забастовка на почте. Она захватила и мой район. Не весь, а частично. Однако скопилось столько недоставленной почты, что прошел слух, будто бы мешки с корреспонденцией вывозят на пустыри на окраинах Лондона и сжигают. При всем при том ни у кого из моих знакомых не пропало ни одного почтового отправления. Все получили свои счета за электричество. Все ожидавшие писем об отклонении рукописи получили их.

А вот мое любовное письмо не пришло.

– Но, Хани, голубушка, – очень терпеливо проговорила Триш, – почему же ты не позвонила ему?

– Я звонила, – сказала я.

Я звонила, и мне отвечал автоответчик, и слащавый, абсолютно американский голос говорил, что «мы» не можем подойти к телефону, «но вы можете оставить сообщение, и мы вам перезвоним». Подчеркивая «мы».

– Это ничего не значит, – сказала Триш. – Мало ли кто еще живет в квартире.

– Нет, нет, нет, – ответила я.

Я все поняла. Вы знаете, как это бывает – вы вдруг все понимаете. Ясно, что это блондинка, и у нее самые стройные бедра, какие только можно увидеть, и расстояние между коленом и ступней составляет примерно сорок ярдов, и у нее дерзкий носик, и нет никакой необходимости пользоваться косметикой или носить лифчик.

– Но бог мой, откуда ты это узнала? – воскликнула Дженни.

– Определила по голосу, – прорычала я. И добавила: – И к тому же он так мне и не позвонил.

– А что, если он послал тебе письмо и решил, что ты не ответила? Или написал «позвони мне», а ты не позвонила. Или послал тебе билет до Лос-Анджелеса.

Я смотрела на Дженни и думала, неужели она серьезно так считает? Что он день за днем стоит в зале прибытия среди всех этих шоферов, поднимающих таблички с именами, словно оставшаяся без кавалера дама, и высматривает в толпе мое лицо. Что он ждет и ждет, пока наконец поток прибывающих не истощается до жалкой маленькой струйки и все шоферы находят своих седоков, а он все равно продолжает ждать, пока в зале не остаются один или два, поджидающих наркокурьера…

– Дженни, – сказала я, – заткнись. От тебя только хуже. Если бы он послал мне билет на самолет, то позвонил бы.

– Но это полный идиотизм, – проговорил кто-то. – Ты сама могла ему позвонить.

– Не могла. – Я проговорила это так, словно хотела прервать на этом разговор, да я и в самом деле хотела. Ни малейшего желания объяснять это щемящее чувство под ложечкой, говорившее совершенно определенно, что я больше его никогда не увижу. Чувство опыта, подсказывающее: «О да, теперь-то я знаю, как это бывает. Они ведут себя так, будто влюблены в тебя, а на самом деле ничего подобного. Они просто уходят и не возвращаются. И на кой черт звонить им, если они все равно не вернутся? Так устроен мир. Так было всегда. Так будет всегда. Вот и конец истории».

– Конец истории, – громко и твердо сказала я в надежде, что они поймут, что это действительно конец.

Но они не поняли. Дженни сказала:

– А по-моему, это трагедия. «Ромео и Джульетта».

– Вряд ли такая же? – вмешалась Марта. Она была из Австралии, и все, что она говорила, звучало как вопрос.

– Такая же, в точности. Какая-то путаница – сбой связи, – сказала Дженни.

– Как Ромео не получил письма, сообщавшего, что Джульетта на самом деле не умерла, – поддержала ее Триш.

– То есть я хочу сказать, что, когда приходит письмо из Штатов, лодырь Леонардо не удосуживается заглянуть в почтовый ящик на своем трейлере,[12] – сказала Дженни.

Конечно же, мне хотелось бы свалить утрату Любви-Всей-Моей-Жизни на недоразумение – и еще как хотелось бы. Но в глубине души я знала, что объяснение было куда основательнее. Глубоко-глубоко, в самой глубине души, где действительно все понимаешь, я понимала: все дело в том, что я не такая стройная и не такая симпатичная, как надо.

Я высказала все это девицам и сразу же пожалела, потому что услышала обычный хор: «Ну конечно же стройная!», «Еще какая симпатичная!» – что не означает ровно ничего, потому что все равно ты не такая, как Надо, это чудовище.

Правда, я хотела бы пояснить – чтобы вы не швырнули с отвращением эту книгу через всю комнату, – что по общим меркам я не толстая и не безобразная. Конечно нет. Но дело не в этом. Дело в том, что я не такая, как Надо.

– Ну, это как сказать, правда? – сказала я, – а может быть, чудовище Надо проговорило: «Это смотря что вы называете „стройная"».

Это напомнило мне случай, когда я шлялась как-то в воскресенье и отозвалась вдруг на одно объявление о знакомстве, так мне неожиданно понравился тон этого объявления. Он искал «стройную, лет двадцати с хвостиком», и потому, когда служба знакомств предложила мне описать себя, я сказала, что я стройная. И вдруг почувствовала, что ступила на очень шаткую почву: что именно означает «стройная»? А что, если речь идет о Кейт Мосс или Дженнифер Аннистон? И немного смягчила формулировку: «Как мне кажется, я стройная» – и тут же поняла, что он примет меня за одну из тех девиц с четырнадцатым размером, втискивающихся в мой размер и говорящих при этом: «Для женщины вполне естественно – иметь округлости». И добавила, что мой размер десять. Но тут же подумала, что это в центральных магазинах мой, естественно, десятый, а в более изысканных бутиках (не кутюр, но все-таки поизящнее, чем центральные магазины) мой размер – двенадцать. А как-то в одном французском магазине, который не буду называть, мне подошел четырнадцатый. Но, убеждала я Жирного Фашиста из службы знакомств, кройка – явление непостоянное, и я настаиваю на том, что те конкретные брюки, о которых я упомянула, были скроены по очень маленькой мерке.

– И он позвонил? – спросила Дженни.

– Конечно нет, – ответила Триш и неприятно фыркнула.

– Наверное, было повреждение на линии, – саркастически сказала я, так как, по-моему, самое главное в «Ромео и Джульетте» не там, где произошла путаница. Самое главное, и самое поразительное, – тот эпизод, где Джульетта просыпается рядом с Ромео и обнаруживает, что он мертв. – Разве вам это не знакомо? – спросила я. – Просыпаешься и видишь, что твой любимый мертв?

Все воззрились на меня.

– В переносном смысле, – пояснила я.

Обычно это происходит после шести недель отношений. У большинства людей растягивается, вероятно, на шесть лет, но у меня длится не больше шести недель. Все происходит примерно так. Воскресное утро, комната залита солнцем. Ты запуталась с ним в простынях, растрепанная и соблазнительная в своем любовном возбуждении. Он спит. Ты его потихоньку будишь, и твой томный взгляд вдруг падает на его невинно стоящие возле кровати кроссовки.

И вот оно! Вот крадется дикий зверь. В пустой обуви всегда есть что-то невероятно тревожное. Что-то вроде жуткого следа ноги на песке, только еще безнадежнее – тоскливый отпечаток неисполнившейся жизни. Естественно, что это относится не ко всякой обуви – речь не идет, скажем, о туфлях моей сестры на полу у дверей ее спальни или об обуви в магазине. Но безусловно относится к обуви мужчины, с которым я связана, и совсем уж мистическим образом – к моим собственным туфлям, на которые он смотрит. Когда ко мне приходит мой парень, меня охватывает панический страх, что сейчас он увидит мои пустые туфли. А поскольку я не могу носить всю свою обувь разом, приходится прятать лишнюю в шкафу.

Как бы там ни было, я смотрю на эти кроссовки, и вдруг меня осеняет, что мужчина в моей постели – этот Адонис во плоти, прекрасный образчик мужского начала, мечта наяву – вовсе не Адонис и все такое прочее. У него есть ноги. У него есть кроссовки. И когда его ноги покидают кроссовки, которые валяются без всякого смысла, утрачивая память об этих ногах, они вселяют в меня тревогу и уязвимость. Они заставляют меня с полнейшей определенностью осознать, что он – о боже – что он всего-навсего человек.

– Видите ли, – говорю я, – в «Ромео и Джульетте» обо всем этом есть. Вы переживаете всю эту страсть, реально ее ощущаете, а потом любовный пузырь лопается и превращается в твоих руках в прах. Словно просыпаешься и видишь его мертвого. Мертвого и покинувшего тебя. Все оказалось всего-навсего придуманной сказкой, и пустые кроссовки – прекрасное тому доказательство. И ты даже не можешь упрекнуть его за это – ведь кто первый все это придумал? Ты сама.

– А как же Эд, твой псих?! – завопила Триш вне себя. – Ты ведь выходишь за него!

И она права.

– С Эдом шестинедельный любовный пузырь давно лопнул, – сказала я, насторожившись.

– И?.. – спросил кто-то. Все замерли в ожидании.

– Я просто не смогла от него избавиться. Эд – это человек, который всегда возвращается. Он как заразная болезнь или что-то в этом роде.

Дженни сказала, что подумывает, не дать ли мне телефон психиатра, но успела выговорить слово «психиатр» лишь до половины, как вдруг лимузин неистово накренился, покрышки завизжали, и он во что-то врезался. Мы превратились в путаницу ног и синтетической ткани на полу лимузина. Мне повезло: мое падение прервала Марта – она уже давно сидит на диете Бэби Спайс, пончики с джемом, что обеспечило мне мягкую посадку.

Я выбралась из путаницы ног и тел. Никто как будто не убился. Через темное стекло лимузина ничего не было видно, и я вылезла наружу. Мы находились на одной из широких улиц в Западном Лондоне, по бокам которой, белея на фоне ночного неба, выстроились цветущие деревья. Лимузин врезался в одно из них, и его буквально засыпало белым конфетти. В этом было что-то свадебное. Свадебно-девственное.

Девственное – нет, поскольку из передней дверцы выбралась Делла, приводя в порядок одежду.

– Дерьмо, – выругалась она.

– Можешь повторить еще раз, – сказала я.

– Дерьмо.

– Не время для шуток, – заметила я.

– Мы просто дурачились, – объяснила она с некоторым раздражением, одергивая свою легкомысленную юбочку с разрезом так, чтобы разрез выгоднее открывал бедра. Потом вытащила мобильник и набрала 999.[13]

Я подбежала к дверце водителя. Он скорчился на сиденье, словно мертвый.

– Он не мертвый, – сказала Делла, подходя к нему с другой стороны с трубкой возле уха. – Я пощупала пульс. Его просто оглушило.

В «M&S» Делла прошла суровое обучение первой помощи.

К этому времени девицы покинули лимузин и суетились вокруг, как стайка скворцов, согнанных с телеграфного провода, который они приняли за свой дом. Увидев, что случилось с водителем, они завизжали.

– Успокойтесь, – сказала Дел, – он просто ударился головой о руль. Ничего страшного.

– А почему он не пристегнулся? – спросила Триш.

– Не пристегнулся, и все, – отрезала Дел.

– Ради бога, – сказала я.

Полицейскому не сразу удалось протолкнуться между девушек, но когда он протиснулся, он несколько раз повторил: «Что вы себе позволяете!» – и все пораженно уставились на Деллу.

– Дел! Но ведь ты была пристегнута, – заметила Марта.

– По-твоему, я нарушила закон? – ответила Дел.

Я отошла и села на подножку, пока они хлопотали над водителем: расстегивали ему воротник, ослабляли галстук, застегивали ширинку. Через несколько минут появилась «скорая помощь», и я увидела, как через дорогу ко мне бежит Эд. Его черные волосы, как всегда, чуть взъерошены на лбу. Он приглаживает их гелем, но они все равно торчат вверх. У него широкое лицо с крупными чертами, открытая улыбка. И очки, отчего он смахивает на школьника из мультика – впрочем, довольно импозантного. Кажется, что школьник сейчас врежется в меня, так как его очки покосились, а пиджак некрасиво болтается. Эд запыхался, он бежал.

– Все произошло в одну секунду, – говорю я. Осматривая, не ранена ли я, он говорит, что был во «Дворце страсти» – одном из новых ночных клубов в промзоне. Отлично, что его телефон поймал там сигнал. «Дворец страсти» – вполне подходящее название для клуба, который мы обычно называем «Девочки-девочки» – например, «у него внешность типа, который ходит в „Девочки-девочки"». Мы звали его так потому, что над Западным шоссе торчит реклама ночного клуба «Девочки-девочки».

– Это стриптиз-клуб, – говорит он.

– Круто, – говорю я, не дав ему даже вдохнуть. – В такие клубы ходит Мадонна. Очень модные в Лос-Анджелесе.

Он как будто успокаивается, но возникает небольшая пауза, которая по разным причинам изрядно меня раздражает.

– Расскажи мне все, – говорю я, – с самого начала до конца.

– Не сейчас, – говорит он. – У тебя что-нибудь болит? Как твоя шея? Ты не ударилась головой при столкновении?

– Ты любовался грудью другой женщины? – спросила я. В ответе не было нужды, ответ я увидела на его лице. – Можешь не отвечать, – сказала я. – У нее было шикарное тело? – Ответа опять не потребовалось. – Лучше молчи. Она тебя зажгла? Ничего не говори. Как ее зовут? – спросила я и, само собой, не позволила ему ответить. Короче, когда я наконец дала ему слово, выяснилось, что ее зовут Черри и она танцевала для него восемь раз. Восемь раз!

Эд уселся рядом со мной и одной рукой обнял меня. Характерно для него, подумала я: и на десять секунд не может оставить меня в покое. Тем не менее я положила голову ему на плечо, подумав, что, раз уж оно здесь, можно им – плечом то есть—воспользоваться. И заплакала. К счастью, Эд воспринял мой плач не слишком серьезно. Хотя я была в послеаварийном шоке, или как там это называется, помню, что автомобильная авария занимала мои мысли меньше всего.

Выплакавшись, я почувствовала себя гораздо лучше. Водитель лимузина тем временем пришел в себя и стал спорить с санитарами из «скорой помощи», которые хотели отвезти его в больницу. Девицы вызывали по телефону такси. Я сказала Эду, что ему лучше вернуться на свой мальчишник. Он ответил, что его друзья уже разошлись и он хочет отвезти меня домой. Это вызвало у меня новую волну раздражения.

– Зачем? – крикнула я.

Он терпеливо напомнил мне, что я сама его вызвала и сообщила, что попала в аварию.

– Именно, – сказала я, разглядев брешь в его увертке и немедленно бросившись в нее. – Я сказала, что попала в аварию. Но вовсе не просила тебя бросить все и мчаться сюда. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я попала в аварию. Вот и все. Не было ни малейшей нужды мчаться сюда. – Я произнесла «мчаться» так, словно это было самое презренное действие на свете. Я произнесла «мчаться» так, словно сказала «совать свой нос и размазывать сопли по стене» – чем примерно занимались «Спайс Гёлз», прежде чем стали знаменитыми. Просто… просто у меня была страшная потребность вести себя с Эдом ужасно. И честно говоря, я и сама не могла сказать почему.

Он выругался. Что и следовало ожидать. Потом встал и пошел. Но, сделав несколько шагов, вернулся назад. Он всегда возвращается.

– Это из-за стриптиза? – спросил Эд.

– Не будь идиотом, – выплюнула я.

– Ну хорошо, – ответил он. И снова пошел прочь.

Я поднялась и крикнула ему вслед:

– Свадьба отменяется!

Когда стало ясно, что на этот раз он не собирается возвращаться, я походила туда-сюда вдоль лимузина, продолжая в уме вести с ним спор таким образом, чтобы все сложилось к моему удовлетворению. Подошла Делла. Я объявила ей, что свадьба отменяется. Она села на подножку и вздохнула. А я продолжала шагать.

Немного спустя она принялась тихонько мычать какую-то мелодию. А потом запела, тихо-тихо, но все же запела. «Сначала я испугалась, – пела она. – Я окаменела. Думала, что мне не выжить без тебя рядом».[14]

Она взглянула мне в глаза – одним из тех своих взглядов, что говорил: «Только не думай, что я тебя не знаю!» И мы вернулись далеко в прошлое, я и Дел. Мы вернулись в тот день, которому минуло уже тринадцать лет, в тот день, когда мы исполнили «I will survive…» Глории Гейнор – всю песню, восемь куплетов и припев – перед несколькими сотнями учеников католической школы для мальчиков при аббатстве Св. Варнавы. Не подумайте, что это было караоке. Мы с ней распевали на тротуаре вживую, без всякого аккомпанемента, хотя никто нас об этом не просил. На первой перемене из окон школы всей гурьбой высунулись мальчишки. Вы можете подумать, что их очаровало наше пение, но, как оказалось, им не хватило зрелости и/или великодушия даже изобразить признательность. И нам пришлось, поджав хвост, ретироваться под их колкие насмешки.

Впоследствии этот случай получил широкую огласку, и нас спрашивали, зачем мы это проделали. Но мы могли выдавить лишь одно: мы хотели, чтобы они знали. Мы хотели, чтобы они знали: мы выживем.

Глава четвертая

Все прекрасно знают, что одинокая, хорошо обеспеченная женщина за тридцать должна а) хотеть мужчину и б) иметь неприятности, отыскав такового. Но лично я считаю, что они обретают неприятности не когда находят его, а когда идут на компромиссы. Дело в том, что им нет смысла искать компромисса, потому что мужчина, который приносит домой хлеб с маслом, им больше не нужен. Они и сами без труда купят себе и хлеб, и масло, и печенку, и полуфабрикаты в магазине «Маркс и Спенсер».

Кстати, после всех моих упоминаний «M&S» вы вполне могли решить, что Дел дала мне взятку и вовлекла в тайное рекламирование их товара, что они пообещали, скажем, пожизненно снабжать меня трусиками-бикини по три в упаковке. Но это не так – пока, и я могу сказать в свое оправдание лишь одно: попытайтесь-ка сами написать, как я, десять тысяч слов с лишком о современных женщинах, не упомянув при этом Маркса и Спенсера. Маркс и Спенсер в ответе очень за многое, и если женщины и не обрели свободу стараниями Германа Грира,[15] то их освободила «чикен-корма».[16]

Удивительно, что при всей моей любви к карри и экономичным режимам стирки я сошлась не просто с мужчиной, но с мужчиной, который собирается стать моим мужем. Я сама этому удивляюсь. Поверьте, никто меня так не удивляет, как я сама.

Дело в том, что я из тех людей, которые в общем любят поступать как все. Возможно, мне необходимо какое-то время, чтобы подчиниться, но в конце концов я всегда уступаю. Если все покупают безрукавки из искусственного меха, вскоре и я приобретаю себе такую. И никуда от этого не деться – твое одиночество как бы предполагает, что ты не очень высоко котируешься на рынке невест. А у меня своя гордость.

Вы можете также удивляться, как же это я обзавелась всем этим, чтобы жить долго и счастливо. Пожинаешь то, что посеял. Мир велик и разнообразен и все такое. Так вот не ручаюсь, что у вас все сработает, но могу привести мои жемчужины мудрости на тему «Как заполучить мужа». Точнее, шесть жемчужин, следуя которым вы без труда окажетесь на небесах.

Первый шаг таков: загляните в «Желтые страницы».

Найдите раздел «Садоводы-дизайнеры» – ищите: «Садовые работы». (Одна подруга нашла своего в рубрике «Сантехника», так что можете заглянуть и туда.) Раздел выбран потому, что это местная служба, не имеющая коммутатора с дополнительным набором 0800, а просто набираешь номер. Вас соединяют, потом целую вечность слышны длинные гудки, и наконец отвечает мужской голос. Он говорит по мобильнику, и вы явно застали его в тот момент, когда он в шторм несется на воздушном шаре вдоль побережья Аляски. Нет, вы ошиблись – фон меняется, и вы понимаете, что он мчится от полиции где-то по шоссе М25. Вы спрашиваете, не помешали ли его бегству. Оказывается, что на самом деле он находится в чьем-то саду на Максвелл-Хилл.

После чего вы приглашаете его прийти, чтобы он осмотрел сад вашего работодателя. Вы убеждаетесь, что это далеко не самый удачный день для вашей прически. Когда садовник является, вы разглядываете его и решаете, что это не ваш тип, хотя ни за что в жизни не объясните, с какой стати ему быть вашим типом, если он пришел ухаживать за садом, а не за вами. Тем не менее вы отмечаете его широкую улыбку, волосы ежиком и очки. Улыбка классифицируется как «теплая, нежная, свидетельствующая о любви к животным». В графе «особенности» фиксируется: «не курит, любит загородные прогулки и хорошие книги». Все это вместе звучит как не ваш тип. Подсчет несложен. Чего-чего, а рассудительности у вас хватает.

Потом вы пытаетесь раздразнить его, специально создавая у садовника впечатление, что вы на содержании у кого-то, и с пресловутым садом – можно добавить, в стиле Челси – можете делать все, что вам заблагорассудится, причем не за свои деньги. Вы беззаботно заказываете японский водяной сад, не моргнув глазом выслушиваете цену, а потом замечаете, обводя рукой особую экстравагантную кедровую обшивку дома: «За все плачу вовсе не я». В роли женщины на содержании есть что-то столь дико не политкорректное, что, играя ее, вы чувствуете себя довольно распутной и нарушающей устои и приходите к убеждению, что все это – то есть быть содержанкой – вот-вот снова войдет в моду. Вы в самом авангарде.

Вы выслушиваете от него, как зелен и прекрасен этот сад сейчас, что он выражает саму сущность стиля Челси со своими зарослями старых роз и глициний, и кричите: «Это все нужно убрать!» – после чего лирически разглагольствуете о минимализме и акрах серой гальки. Вы наблюдаете, как он знакомится с садом – трогает растения и рассказывает об их слабостях: «Вот этому молочаю было бы прекрасно там, у стены», – и скучные старые кусты, всего мгновение назад казавшиеся лишь скучными старыми кустами, словно бы приобретают не только индивидуальность, но и собственный Билль о правах. У вас возникает такое чувство, будто вы затеяли этническую чистку, и потому предлагаете пришедшему мужчине чашку чаю и уходите на кухню.

На кухне вы поглядываете на него через окно и, отметив его крепкое сложение, решаете, что у него наверняка есть с рождения нареченная жена в деревне и семеро детей, хотя он и не намного старше вас. Вы ждете, пока он войдет, и наливаете ему чаю. Вы почти надеетесь, что он выплюнет свой «Эрл Грей» с криком «Это что за пойло?» – но он говорит: «Настоящий „Эрл Грей"!» – и не просит сахара.

Какое-то время вы вдвоем попиваете чай, а потом он бросает на вас долгий пристальный взгляд и говорит:

– Чепуха.

– Что? – переспрашиваете вы.

– Чепуха! – повторяет он. – Вы вовсе не чья-то жена.

– Я и не говорила, что я жена, – говорите вы. И все же вы оскорблены, упираете руки в бока и спрашиваете, откуда он знает.

– Вы не похожи на чью-то жену.

Вы воспринимаете это болезненно, вас понизили в статусе. И хватаетесь за соломинку:

– А разве я не могу быть чьей-то любовницей?

– Нет, – говорит он с полной уверенностью. И в его взгляде на вас – сквозь вас – есть что-то такое, отчего вы решаете больше ничего не спрашивать.

Вы признаетесь, что он прав и что вы работаете на одного маньяка-миллионера, киномагната по имени Мак, что это его дом и его идея насчет водяного сада. Что он почти не бывает в Лондоне, а вы ведете его хозяйство, когда он приезжает. Садовник спрашивает про фильмы Мака и пытается завести пустую беседу о кино – спрашивает, какой ваш любимый фильм. Вы боитесь, что он обязательно упомянет Антониони, это лишь вопрос времени, и говорите, что ваш любимый фильм «Звуки музыки»,[17] чтобы он заткнулся. И он тут же приглашает вас выпить.

На самом деле штука со «Звуками музыки» невероятно важна для общей схемы «долгой и счастливой жизни», так что сделаем второй шаг. Шаг второй: скажите ему, что ваш любимый фильм – «Звуки музыки».

В пабе он признается, что «Звуки музыки» и его любимый фильм, и все кончается тем, что вы вместе поете долгое попурри. Конечно, вы знаете слова лучше него, но он не так уж плох. Он так смешит вас, что вы чуть не прыскаете на него пивом.

Вы решаете, что проголодались, и заканчиваете в тайском ресторане. Все идет прекрасно, и вы видите, что ему сейчас придет в голову что-то не то. Потому что он, конечно же, не ваш тип. Но вы следите за его забавными гримасами, когда он говорит, а когда он засучивает рукава перед едой, замечаете его широкие и прямые запястья. И вам вроде бы нравится его внимание, когда он задает кучу вопросов о вашей жизни, о детстве, обо всем. Какое-то время вы отвечаете, но не хотите углубляться в то, как ваши родители погибли в авиакатастрофе, потому что это мрачновато, особенно для другой стороны, – так что вы переходите к вопросам о нем.

Оказывается, что его мама и папа умерли один за другим всего два года назад, но он не проявляет деликатности к вашим чувствам и безоглядно рассказывает, как трудно ему было, как близки они ему были, поскольку он единственный ребенок, и как родители всю жизнь его опекали. Потом он рассказывает, что бросил свою девушку, с которой встречался пять лет, поняв после смерти родителей, что в конце концов запутается в этой связи. Он рассказывает, что унаследовал дом с верандой в Куин-парке и сейчас понемногу перестраивает его.

К окончанию вечера он кажется совершенно счастливым и пытается уговорить вас покататься в воскресенье на лодке. Вы никогда в жизни не катались на лодке и не собираетесь пробовать. Вы даже не знаете, что такое отдых на воде. Отдыхом на воде оказывается – поехать на лодке в верховья Темзы и устроить там пикник.

Он не принимает отказа – а он вам уже очень нравится, и вы решаете уступить ему. Вы говорите – и это критическая точка в моем успехе, так что слушайте внимательно, охотницы за мужьями, – шаг третий таков: вы говорите ему, что, если вы отправитесь с ним для «отдыха на воде», все это кончится увлечением, а поскольку он вам нравится, из этого, очевидно, ничего хорошего не выйдет, так что лучше пресечь это дело в зародыше.

Тогда он притворяется, что не понимает, о чем идет речь. Он очень здорово притворяется и довольно убедительно изображает замешательство.

Вы постепенно растолковываете ему, что вы оказываете ему честь, не гоняя вокруг да около, и вам совершенно ясно, что этот вечер превратился вроде бы как в свидание и вам придется провести долгую праздную субботу вместе с ним на лодке, плавая и греясь на солнышке, а закончится все… ну, закончится все – говоря без обиняков (тут вы понижаете голос) – сексом. И хотя вы уверены, что это будет очень приятно, прогноз на будущее между вами не так хорош. Вы говорите ему, чтобы не обижался, вы просто не подходите друг другу. Он смотрит потрясенно, у него отвисает челюсть, и, совершенно не приглушая голоса, он говорит – впрочем, самое точное слово для описания уровня громкости было бы «орет»:

– Я не хочу заниматься с вами сексом!

* * *

Как видите – старт у нас получился благоприятный. Я отказалась поверить, что секс ему не нужен, и сказала ему об этом – но, честно говоря, было трудно слегка не покраснеть. В результате у нас начался недолгий спор о том, было у нас свидание или нет. Я говорила, что, если мужчина приглашает женщину выпить, что же это еще, как не свидание, и, кажется, была права. А он все что-то долдонил про дружбу, но это он пусть другим рассказывает.

Есть, есть у меня друзья мужского пола, но они либо голубые, либо я спала с ними, а если не с ними, то с их лучшими друзьями, или они спали с моими лучшими подругами… или еще что-нибудь в этом роде.

Нет, я вовсе не думала о чем-то таком, когда, подобно туче, одиноко бродила по лондонским улицам в ранние утренние часы после девичника. Я не думала об этом, даже когда вставила ключ в дверь Мака и вошла. Просто я была счастлива снова оказаться в Челси. Челси очень утешает. Он напоминает мне универмаг «Питер Джонс» тоже в Челси, очень морально устойчивый – здесь «никогда не продают по преднамеренно заниженным ценам», и еще он известен тем, что там выставляют всевозможные виды ножниц, которые аккуратнейшими рядами выстроены на витринах. Говорят, что в случае ядерной войны следует прямиком бежать в этот универмаг, потому что у «Питера Джонса» ничего плохого случиться не может. Ну, и Челси сродни ему. В Челси ничего плохого случиться не может.

Я направилась в душевую Мака, где имелись также джакузи и двадцатидюймовый плоский экран с DVD и кабельным телевидением. Мака в городе не было, но он не возражал, когда я останавливалась у него. Он даже выделил мне комнату и даже предпочел бы, чтобы я жила там, – так он мог бы безостановочно грузить меня по двадцать четыре часа семь дней в неделю, когда появлялся в городе.

Я выбрала в комнате компакт-диск – специально «для ванной» – и включила на полную громкость. Потом поднялась на верхний этаж, зажгла свечи и с некоторым воодушевлением разделась, сбросив ночное снаряжение для девичника на ласкающий ноги пол из итальянского мрамора и собравшись всерьез заняться пеноароматерапией.

Если это кажется вам неприличным, имея в виду, что я только что отменила свое замужество, вам следует знать, что я Скорпион, и во время стресса мне необходимо погрузиться в воду. Я не могу связать две мысли, пока не погружусь в воду. Что-то вроде крещения – я возрождаюсь. До сих пор я чувствовала себя совершенно опустошенной. Я поймала себя на том, что думаю, каким бы образом возместить медовый месяц, но эта мысль беспокоила меня лишь постольку поскольку. Вероятно, я подавляла свои чувства или что-то в этом роде. А возможно, и нет – как я уже сказала, в Челси ничего плохого случиться не может.

Я позвонила своей сестре Флоре – в полтретьего ночи это было ничего, поскольку Флора работала помощницей по хозяйству в Лос-Анджелесе. У нас с Флорой была теория, что ей в действительности следовало быть испорченной девчонкой из Сан-Фернандо-Вэлли,[18] но ее послали не в ту семью. У нее были все данные для подобного сорта девицы – поверхностность в суждениях, белокурые волосы, соблазнительные длинные ноги, и она особенно хорошо смотрится с поднятыми на лоб темными очками. Я попроще, и волосы у меня русые. Длинное заурядное тело, темная кожа (если я даже ненадолго покажусь на солнце). И хотя нам с Флорой не хотелось разлучаться, в конце концов мы решили, что ей лучше проломить стену, уехать в Лос-Анджелес и там найти свои истинные корни.

Когда она взяла трубку, я не сказала «привет» или что-нибудь такое, а только:

– Свадьба отменяется.

– О. Боже. Мой. – Выговорила она первой же репликой. – Расскажи.

Я рассказала про лимузин и девиц, про долговязого шотландца, про аварию, про свою ссору с Эдом.

– Пощади, – сказала она, услышав про клуб со стриптизом, – это же мой мальчик Эд.

Флора считает Эда чем-то вроде божества с планеты Прелесть. Она впервые положила глаз на него, когда мы стояли у окна в офисе Мака, а Эд внизу разгружал свой фургон, и Флора у меня за спиной вдруг вся затряслась и прошипела:

– Кто? Кто это? – И на лице ее было выражение голодной акулы.

Я спросила:

– Где? – подумав, что она спрашивает про каких-то холеного вида наркодельцов, которые как раз вылезали из своего BMW на той стороне улицы, и мне понравилось, как они это делают. А потом поняла, что она имеет в виду Эда, и сказала: – Это Эд. Он ухаживает за садом.

– Он роско-о-шен, – протянула она.

Я заставила себя снова взглянуть на него.

– Ну, пожалуй, он… он… да, высокий, – сказала я и этим ограничилась. Но эффект, похоже, сохранялся и в следующие недели, когда Флора шептала мне: «Передай Эду привет от меня» – и приподнимала совершенно выщипанную бровь.

Назад в будущее: Флора мило культивирует среднеатлантический акцент.

– Я не купилась на то, что ты не выходишь замуж за самого красивого, самого достойного мужчину, который когда-либо ходил по планете и был к тому же таким высоким и роскошным. Я нисколько не купилась на ревность к стриптизерке в клубе, – проговорила она.

– А что ты знаешь об отношениях? – спросила я.

Наивный вопрос. Конечно, все – хотя Флора не ведет половой жизни. Она говорит, что ждет Настоящую Любовь, но, по-моему, она считает, что мужчины ее возраста просто не могут быть ей ровней. И все же она, кажется, не прочь. По ее словам, научные исследования доказывают, что секс лучше всего в среднем возрасте. Я сказала ей, что Настоящая Любовь подразумевает брак, а не секс, но она пропустила мои слова мимо ушей.

– Да наплюй ты на ту сиськастую дуру стриптизерку, – сказала она.

– Черри, – перебила ее я. – У нее есть имя, и я не вижу никакой причины оскорблять ее.

– Черри-шмерри. Все равно я не куплюсь на это.

– А я и не покупаю, – отрезала я.

– Ладно, не снимай свои кружевные трусики. Двинулись назад.

– Назад?

– Начни с самого начала.

Я описала вечер. Широкими мазками. Она ничего не уловила и потому сказала:

– О чем вы говорили? В лимузине – о чем?

Повисло молчание.

– Дыши, – сказала Флора.

Я и не заметила, что не дышу.

Снова молчание.

– М-м-м… Алло? – через мгновение с надеждой проговорила она.

– Мы говорили про парня, которого я тогда повстречала, – знаешь, который…

– Алекс, – коротко сказала Флора. – Любовь-Всей-Твоей-Жизни. – А потом добавила: – А-га.

– Послушай, – проговорила я, стараясь быть старшей сестрой, – с Алексом у меня все прошло. Это была фантазия. Я не такая дура, чтобы придавать этому значение.

– Я тебе не верю. Все мы такие дуры, и все придаем этому значение. А таким вещам особенно.

– Скажи, пожалуйста, – спросила я. – Ты на семь лет младше меня, откуда ты можешь все это знать?

– Я другое поколение. У нас мудрость в генах.

– Поколение «Ливайс»?

– Нет, – ответила она. – «Дизель».[19] Поняла? – Она помолчала, смакуя свой триумф, а потом продолжила: – Как ты себя чувствуешь?

– Жирной.

Когда Флоре было тринадцать лет, она выиграла приз на викторине Столичной Полиции (не спрашивайте), журналисты из местной газеты пришли в школу сфотографировать ее со статуэткой и спросили Флору, как она себя чувствует. Она ответила: «Жирной», потому что такой себя чувствовала. Она не ожидала, что выиграет, и на ней была далеко не самая лучшая форменная юбка, в которой она чувствовала себя жирной. Флора вовсе не была жирной, а просто не хотела фотографироваться – мы обе терпеть не можем фотографироваться. Как те туземцы, которые считают, что фотограф крадет у них душу.

Мы также заметили, что когда дерьмово себя чувствуем, то кажемся себе жирными, будь мы хоть кожа да кости, как и было на самом деле. Деньги тоже могут быть слегка типа того – можно чувствовать себя бедным или богатым совершенно независимо от того, сколько у тебя на счету.

В общем, те олухи напечатали это. Заголовок гласил: «Школьница из Далвича чувствует себя жирной». Журналист, видимо, решил, что это какое-то новомодное словцо для выражения счастья – как «ужасно» иногда означает «хорошо».

– Жирная – это не чувство, – сказала Флора.

– С каких это пор? – спросила я. Флора меняется – наверное, благодаря этим гуру, к которым ходят в Калифорнии.

– А как ты себя чувствуешь, потеряв Эда? – спросила она.

– Знаешь, о ком я все время думаю?

– О ком?

– О Красном Теде, – сказала я.

Красный Тед был игрушечным медвежонком с красной ленточкой на шее. Мне подарили его, когда мне было три года. Когда мне исполнилось пятнадцать, ленточка давно потерялась, но теперь на нем был детский красный джемпер, и его всегда звали Красным Тедом. Правда, он был также известен своими ультралевыми взглядами, но прозвище получил все-таки за этот джемпер.

Глаза у Красного Теда оторвались, их пришили снова, они снова оторвались, и вообще он весь износился. Медвежонок лежал в пластиковом пакете на дне моего шкафа. Я обнаружила его как-то, когда делала уборку в своей комнате – преображала ее перед визитом нового кавалера. В тот момент я считала себя взрослее всех взрослых, готова была отринуть свое детство и, не задумавшись ни на секунду, в приливе бесчувственности выбросила Красного Теда вон.

Но в ту ночь я никак не могла заснуть, и кончилось все тем, что я среди ночи отправилась на помойку разыскивать медвежонка. Однако Тереза уже вынесла туда кухонные отходы, их оказалось в бачках столько, что сколько ни копалась я среди гниющих овощей и сырой кофейной гущи, стоя промозглым ноябрьским утром в одной ночной рубашке, так ничего там и не нашла. Так я потеряла Красного Теда.

На следующее утро я, конечно же, как обычно, проспала, выскочила из дома поздно, и мне было не до Красного Теда. Но по пути в школу я услышала знакомый грохот и лязг мусорных баков, как отдаленный скрежет адских врат. На какую-то долю секунды, когда я установила в уме связь, мой желудок провалился в ботинки. Грузовик протарахтел мимо, набирая скорость, а с его кузова свисал, зацепившись за край, зажатый в роковых челюстях, практически обезглавленный Красный Тед.

Я с воплями и в слезах побежала за мусорщиками, но они меня не услышали. Я не догнала грузовик и поплелась в школу. Я опоздала и, когда учитель отчитал меня, разразилась слезами. Рыдала и рыдала. Безутешно. От меня не могли добиться ни слова. Подумали, что у меня кто-то умер. Кто – понятия не имею, поскольку самые близкие люди в моей жизни уже умерли, а моя сестра Флора благополучно училась во 2 «б» классе. Когда наконец из меня вытянули историю про Красного Теда, то разрешили пойти домой и направили к психологу.

Но я не сразу пошла домой. Вытерла слезы и отправилась к уже упоминавшейся католической школе для мальчиков при аббатстве Св. Варнавы. Я слонялась вокруг и посылала в щелку записочки, уговаривая моего кавалера пойти со мной домой, а потом несколько часов изо всех сил соблазняла его в моей привлекательной, освобожденной от игрушек спальне, но в конце концов отказалась от этого безнадежного дела, когда Тереза вставила в скважину ключ.

Что касается психолога, я все-таки к нему сходила. И не знала, что сказать. Мы молча сидели пятьдесят минут. Из чего я заключила, что психолог – как и я сама – то ли слишком смущается, то ли ему скучно со мной говорить, хотя позже я узнала, что молчание – это какой-то специальный фрейдистский прием. Но больше я к психологу не ходила.

Ошибка? Возможно.

– Красный Тед, – сказала Флора, – это твой нерожденный ребенок.

Когда я сказала, что Флора поверхностна, мне следовало бы пояснить, что это – чистое притворство, ее манера, стиль, но никак не содержание.

К сожалению.

Мне хотелось сказать: «Ты слишком серьезна», – но я сказала:

– Нерожденный ребенок. Верно. Меня спас звонок в дверь.

Угадайте кто. Не угадали. Эд. Я впустила его и удалилась в ванную, чтобы все обдумать. Но он последовал за мной.

– Что происходит? – спросил он.

– Ничего не происходит.

Молчание.

– Подготовка к браку – очень напряженная штука, – сказала я.

– Но мы не женимся, – напомнил он. – Ты ведь отменила бракосочетание. Забыла?

Молчание.

– Если и правда хочешь знать, – проговорила я, – я просто не смогла вынести твоего лица, когда ты рассказывал о танцовщице.

Он облегченно вздохнул, на лице его промелькнула улыбка… Я вдруг поняла, что он доволен собой.

– Вот опять! – завопила я.

– Что?

– То же выражение! – вопила я. – Самодовольство!

– Дорогая, – сказал он, – я люблю тебя.

Я глубоко вдохнула. Из живота поднималась раскаленная добела ярость.

– Не надо! – сказала я. – Не надо.

Потом мной овладело другое чувство. Не знаю какое. Помню, что подумала: если я сейчас расплачусь, то уже не смогу остановиться, и потому погрузилась в воду. Когда я вынырнула, вся мокрая, Эд был еще здесь, совсем рядом, он присел на корточки у ванны. Я посмотрела на него, и единственной моей мыслью было: убирайся.

– Знаешь, когда я впервые тебя увидела, – сказала я, – в тот самый момент я подумала: это не мой тип.

Эд не двинулся. Даже не вздрогнул.

– Объясни, – сказал он, – как ты заключила из моего похода в стриптиз-клуб (единственный раз, на мальчишнике перед свадьбой), что я не твой тип отныне и во веки веков? Ты можешь, конечно, отыскать во мне какой-то брачок – прости за двусмысленное слово, – и все-таки я твой тип. У меня есть свидетельство.

– Кто ты такой? – спросила я. – Долбаный Рампол из Бэйли?[20]

– Будь я не твой тип, хрена бы тебя закондобило, что, блин, я делал хоть с пятьюдесятью стриптизершами? – Он с удовольствием произнес все это, он не часто так выражается, и я подумала, что он не скоро остановится, но Эд лишь добавил: – Не хочу на этом залупаться.

Он улыбнулся, и меня охватило желание стереть эту улыбку с его лица.

– Эд, – тихо и терпеливо проговорила я. И для пущего эффекта выдержала паузу. – Все очень просто. Я ушла от тебя, не строй иллюзий, и давай покончим с этим.

Он пошатнулся. Рана была смертельной. Мне пришел на ум фильм про Индиану Джонса «В поисках утраченного ковчега», где Харрисон Форд сталкивается с каким-то свирепым бородачом, который принимается с яростью размахивать жуткого вида ятаганом. А Харрисон просто вынул пистолет и застрелил его.

Эд направился к двери – это была мысль. Потом вернулся. Он всегда возвращается.

До меня вдруг дошло, что мне хотелось бы сейчас спокойно сидеть в шикарном ресторане с каким-нибудь крутым самодовольным парнем, который любуется на себя в зеркале, совершенно не обращая на меня внимания.

– Ты хочешь прогнать меня, – сказал Эд.

– Умоляю тебя, – сказала я, пытаясь одним движением вылезти из ванны и завернуться в полотенце. Я чувствовала, что события принимают такой оборот, когда необходимо что-то на себя надеть.

– Хорошо, – сказал Эд. – Так что именно испугало тебя в браке? – Он всегда любил такие разящие вопросы в сексуальных сражениях. – Что разочаруешь меня?

– Я? Разочарую тебя? – переспросила я. – Это мужчины обычно разочаровывают женщин. Мужчины бросают их, – сказала я. Не знаю, откуда я это взяла. Честно, не знаю. Но откуда-то взяла и была совершенно убеждена в этом – кстати, статистика тут ни при чем: женщины чаще бросают мужчин, чем мужчины женщин.

– Ну что ж, – сказал он. – Мне придется уйти самому.

Что он и сделал.

Глава пятая

От: alexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.со. uk

Тема: Привет

Дата: 12 апреля, 11.40

Хани,

я уже говорил тебе об этом у меня в машине. Я подумал: а что, если бы ты была рядом со мной? Пришла в голову такая мысль. Возможно, тебе интересно об этом знать.

Иногда, когда я что-то делаю или о чем-нибудь думаю, мне вдруг представляется угол улицы. Без всякой причины. Всегда один и тот же угол. Наверное, возник в голове какой-то нейронный проход, подключающий к этому образу, – словно бы ни с того ни с сего, но настойчиво. И этот проход все больше и больше разнашивается, и электрические сигналы в моем мозгу так и текут по нему.

Так бывает в парках – в траве сами собой протаптываются тропинки, потому что люди любят здесь ходить. Такие пути называют линиями желания. Так вот, география моего мозга постоянно приводит меня к тебе.

Ну что, Хани, мой старый дружище, как жизнь? Как ЖИЗНЬ?

У меня, на этом берегу Атлантического пруда, хорошо, спасибо. То есть Х.О.Р.О.Ш.О. – что обозначает: Хреново, Очень Резкое Обострение Шизофренического Остервенения, но ты и сама подберешь нужные слова. Да, да, у меня все хорошо. Я пребываю в трехмерном мире больших металлических предметов, которые очень медленно перемещаются, и, хотя меня убеждают, что я точно такой же, как все, я-то знаю, что на самом деле это не так. Со мной происходит что-то такое, на что я не должен обращать внимания. Зато у меня отлично сшитый костюм и очень важное предназначение в жизни и собственный металлический предмет, чтобы гоняться на нем за этим предназначением. О да, я живу хорошо, большое спасибо.

Жизнь – в данную конкретную минуту – это шикарный номер в «Шато-Мармон» с видом на холмы над бульваром Сансет. Стало быть, жизнь – это номер в отеле, псевдостаринный кофейный столик и вид на пыльный откос, напоминающий строительную площадку.

Я набираю текст на ноутбуке. Том, мой режиссер, охотно предоставляет это мне. Он только что унизил меня перед своими моделями, потому что одна из них унизила его. На ней была кое-какая одежда—не много, но была, что, похоже, и вызвало проблему. Она постоянно в одежде. Говорит, что ей обрыдли прилюдные раздевания. Том направляется ко мне:

– Алекс, прошу тебя вернуться с планеты Алекс на Землю и объяснить этой… гм… молодой леди, что мы снимаем.

Том – один из немногих, кто замечает мое отстраненное состояние. Я говорю:

– Гм… Это ролик, рекламирующий крем-депилятор для… гм… особо чувствительных частей тела.

Модель выходит из себя:

– Блин! Мои части тела в этом не нуждаются. И демонстрирует нам это. Без хамства, зная меру, – словно показывает свои школьные отметки. Девушка близко-близко и напоминает цветок тигровой лилии – восковой, золотистой, на длинном стебле.

Я чувствую, что мне становится жарко. Хочу ли я эту девушку? Не то чтобы хочу, но приходится делать усилия, чтобы не хотеть. Ноутбук очень кстати – позволяет избежать взгляда. Том, мой режиссер, думает, что я пишу заказчику отчет о съемке.

Черил, моя подружка, говорит, что одни люди отгораживаются стеной юмора, а другие – стеной обаяния. Она убеждена, что у каждого человека есть своя стена. Моя стена – ноутбук. Черил права. Мой ноутбук – первая линия обороны.

Ничего, что я рассказываю тебе все это? Думаю, ты меня поймешь.

Знаешь, я уже много раз писал тебе. Но раньше делал это в уме. И вот впервые взялся набрать текст.

Том любит спрашивать у своих работников: вы знаете слово на букву «О»? Люди знают это слово. Правильно – обязанности.

Том говорит модели, что с таким отношением к работе ее никуда не возьмут, но я-то знаю, что Тигровая Лилия принята. Она осадила Тома, и теперь у него перед глазами ее части тела. Не зря говорят, что мозг – это величайший половой орган.

Тут до меня доходит, что кому-то во вселенной доведется переспать с этой женщиной. Возможно, уже сегодня ночью. Эта мысль меня увлекает до тех пор, пока я не вспоминаю, что уже спал с подобными созданьями. Воспоминания скользят, и я не могу на них остановиться.

Ничего, что я пишу тебе обо всем этом? Сомневаюсь, что тебе доведется это прочесть. Я искал тебя в интернете. Самое близкое, что нашлось в Лондоне, – honeypot. Не уверен, что это ты, но все равно попытаюсь. Посылаю в эфир. Мысль – это импульс энергии, который никогда не умирает, тебе это известно? Блуждает где-то вечно. Если честно, я даже звонил тебе, но отвечал чужой голос – наверное, ты переехала.

Будь здорова.

Алекс.

От: alexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.co.uk

Тема: Привет

Дата: 12 апреля, 8.43

Хани!

В машине Том продолжает разговор: – Я видел по телевизору Пита Сампраса, и он говорил о том, на какие жертвы приходится идти, чтобы стать поистине великим, – всюду эти чертовы жертвы. Он выглядел очень печальным.

– И что? – спрашиваю я.

– Напоминает мне меня самого. Меня спасает сотовый телефон – Черил.

– Я только что видела Мадонну, – говорит она. – Она выходила от Томми Хилфайджера,[21] и знаешь что?

– Что?

– У нее выпирает живот, когда она наклоняется.

– А зачем она наклоняется?

– Погладить собаку. Он буквально вываливается.

– Пузо! – вдруг вопит Том (я подключил Черил к динамику). – Алекс, ты разве не торчишь от пузатых? Ну разве это не сенсация? Нашим нужно позвонить людям Мадонны и устроить встречу.

Черил смеется, но я знаю, что это ничуть не кажется ей смешным. Дело в том, что она всей душой верит, будто бы я в любой момент могу сбежать с Мадонной. Что Мадонна счастлива будет провести время с таким типом, как я.

– Ты встретишься с Мадонной для съемки ролика? – спрашивает Черил.

Как я говорил, она не глупа, просто иногда не соображает, где находится. Как будто до половины прочитала книгу, и ее так захватило все то, что там случилось и еще может случиться, что она совершенно забыла, на какой странице читает.

– Нет, – говорю я. – Я не встречаюсь с Мадонной для ролика про эпиляцию.

– Нам нужно работать, детка, – говорит Том, – позвони позже.

Он прерывает связь и бормочет под нос: «Черт возьми!»

Я задумываюсь, не попросить ли его попридержать язык, когда дело касается Черил, но ее звонок и впрямь не назовешь деловым и даже похожим на деловой.

– Опекает тебя, словно матушка, – говорит Том и вдруг кричит: – Тормози! Тормози!

Мы проехали всего пару сотен ярдов по Сансету.

– Выйдем, – говорит Том. – Тут в одном баре можно неплохо выпить.

Мы заходим в бар.

– Дело в том, – говорит он, энергично помешивая свою «Маргариту», – что когда имеешь дело с парнем вроде тебя, то все до поры до времени идет совершенно замечательно. – Он горбится и изображает, как мы совершенно счастливо шаркаем вместе. – А потом – бац! Получаешь удар неизвестно от кого и летишь вверх тормашками. Тебя нет. И знаешь, когда это случается, можешь быть уверен только в одном: во всем виновата твоя мамаша.

– Черил и моя мать совсем не похожи, – спокойно говорю я.

Когда Том начинает нести подобное, лучше не добавлять в разговор излишней энергии.

– Не уверен, что у Черил задница столетия, если ты понимаешь, о чем я, – продолжает он как ни в чем не бывало. – При всем уважении к ее попке – очень даже миленькая, – таких попок миллион. Почему эта? Вот в чем вопрос. Почему? Все дело в твоей мамаше, парень, – да ты пей, пей.

Он печально смотрит в свою «Маргариту» – ему явно не хватает собутыльника. Том одиноко пьет сам. Он не задница. Черт с ним, я не собираюсь его защищать, но он не задница, поверь мне.

Я поднимаю голову и вижу, что к бару подходит Тигровая Лилия. Мы встречаемся глазами. Бар переполнен – я думал, заведение в упадке, но сегодня народу здесь довольно густо. Том замечает выражение моего лица, когда я опускаю взгляд и пытаюсь думать о чем-то нейтральном: йогурт, йогурт, йогурт… – но поздно, он прочел мои мысли! Том резко оборачивается и засекает Тигровую Лилию.

Его великодушие врубается на совершенно новую передачу. Он подводит девушку – и ее друга – к столику, усаживает и угощает диетической кока-колой. И сообщает Тигровой Лилии, что она принята на работу.

Та отвечает:

– Ясное дело, – а потом спрашивает Тома: – А почему вы такая задница?

Он обожает такие разговоры.

Я тоже, если честно. Мне нравится, что она такая лихая, такая независимая и холодная как лед. И непростая. Похоже, пройдет немало времени, прежде чем поймешь ее. Том отводит на это полчаса. Смешит ее. Я пытаюсь понять, нет ли в ее случайном появлении здесь какого-то смысла. Надо было разобраться с этим еще на просмотре, но теперь, черт возьми, она здесь, в баре. И я изо всех сил делаю вид, что не попался на удочку, другой конец которой держит Тигровая Лилия. Не очень удачно.

Пока ее дружок что-то шепчет Тому на ухо, я смотрю на Тигровую Лилию и улыбаюсь ей заговорщицкой улыбкой.

Она наклоняется через стол и говорит:

– Я не свободна, – и показывает свое кольцо.

Говорит, что на кинопробы его не надевает. Потом снова улыбается и спрашивает, не нюхнуть ли нам «дорожку» на пару.

– Почему я? – спрашиваю я с жалким видом.

– Рыбак рыбака видит издалека.

– Прошу вас пообещать мне, что будете за собой следить, – говорю я.

Она удивлена. Даже ее это ошарашило.

– Что? – переспрашивает она.

– Я знаю, вы очень красивы и все такое, но не надо губить себя этим.

– Хорошо, – смеется она.

– Простите, если обидел, – проговорил я.

– Вы мне нравитесь.

– И вы мне тоже, – ответил я. И вышел.

Я вышел и сразу же позвонил по мобильнику отцу Черил и попросил руки его дочери. Он сказал, что перезвонит, как только закончится деловой обед.

Я сел в машину и направился к «Буржуйской свинье». Так я прозвал не папашу Черил, а одно кафе в Венисе. Где сейчас и нахожусь – среди претендентов, колотящих по клавиатуре и лакающих свой кофе. У них здесь на столах электрические розетки. Лос-Анджелес.

А вот и сам Президент.

Будь здорова.

Алекс.

От: alexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.со. uk

Тема: Привет

Дата: 12 апреля, 10.23

Хани,

я дома.

Мой дом – это квартира с бассейном в Западном Голливуде.

А Президент – так я называю папашу Черил – он действительно президент, хотя это мало что говорит: Лос-Анджелес кишит президентами. От них здесь не протолкнуться.

Он сказал, что я могу на ней жениться. Конечно, немного странно – сначала спрашивать папашу, но я хорошо знаю эту семью, и, поверь, он нужен мне на борту.

Надо отдать ему должное, Президент не колебался. Только вздохнул. Попросил хорошо с ней обращаться. Сказал, что я достойный парень и все такое. Потом быстро переключился: «Алекс! Расскажи что-нибудь новенькое!» – как люди говорят, когда им уже нечего сказать.

Не знаю, почему президент студии спрашивает у меня о новеньком? Я холоден, как ведьмина титька. Наверное, просто старается быть любезным.

Я сказал ему, что мы с Томом хотим сделать ремейк «Читти-читти банг-банг»[22] для нынешних детей. Он спросил, а не был ли таким ремейком фильм «Назад в будущее». И все же я кое-чем его заинтересовал – автомобилем в качестве космической ракеты. Он порекомендовал мне прочесть книгу «Как написать киносценарий за 21 день». Черт возьми!

Уже вечер, скоро придет Черил.

Никогда не думал, что закончу на Черил. Но все шло именно к этому.

Я отказался от опасностей жизни – ты, возможно, сделала то же самое. Если бы сегодня я оказался рядом с тобой в ресторане, прекрасная незнакомка, я бы отвернулся. Но по-прежнему остается мысль, что должно быть что-то больше, что-то громче, что-то ярче, чем эта едва мелькнувшая возможность. Возможно, это была ОНА, но взглянешь снова – и ЕЕ нет. И потому все время мои ноги ведут меня к Черил, возвращают к Черил. Черил – это моя установка по умолчанию.

Я отказался от опасностей жизни после того, как едва не лишился жизни. Я отправился в ужасное место внутри себя, о существовании которого и не подозревал. Никогда бы не поверил, что там так ужасно, никогда бы не поверил, что это внутри меня. Никогда не ходи туда. Обещай мне.

Но все в порядке – я угодил в реабилитационный центр. Ничего особенного. Не достойно даже газетного заголовка: «Голливудский Никто впал в кокаиновую зависимость».

К черту кокаин! Пока меня лечили, я обнаружил, что вовсе не кокаин отправлял меня в то жуткое место – скорее наоборот. А теперь мне приходится жить с самим собой. Кстати, если тебе интересно: когда мы встретились в Лондоне, я не был под кайфом.

Однажды в реабилитационном центре я был в приемной, звонил по телефону. Там оказалась хорошенькая еврейка с прямыми русыми волосами до самых ягодиц и огромными глазами Барби, как будто нарисованными Диснеем. С ней был мужчина старше ее, а сама она была прекрасно ухожена – губы, ногти, затейливые часики и все прочее. Вот только чертовски невнятно говорила и, казалось, забывала держать голову прямо, и та то и дело резко падала ей на грудь.

Я услышал, как девушка сказала мужчине:

– Не надо этого делать, папочка, – но без всякого выражения. Будь ты режиссером этой сцены, наверняка сказала бы: «Еще раз, и с чувством!»

А папочка ответил:

– Это лучшее, что я могу для тебя сделать, детка, – но тоже как-то неубедительно. Оба были как плохие актеры из мыльной оперы, просто читали текст. А потом папаша сказал: «До свиданья» и ушел, а она сказала: «Чтоб ты сдох, папочка!» ему в спину, и медсестры увели ее. Да, совсем никудышные актеры.

Вот так я и познакомился с Черил. В следующий раз я увидел ее, когда она произносила речь перед медперсоналом:

– Если я не получу свой плеер, я уйду отсюда! Когда вас регистрируют, у вас отбирают все, что можно использовать для побега. Черил и без всякого плеера раз десять пробегала трусцой по периметру ограды.

Однажды Черил пришла на лекцию и села рядом со мной. Лекция была на тему секса. Рассказывали про безопасные для здоровья отношения. Чистый ликбез – и без того все это знают. А материал преподносили так, будто нас обучают греческому языку, распределив его по стадиям.

Первая стадия: вы знакомитесь с кем-то – обсуждаете фильмы, играете в теннис (на первой стадии теннис занимает особое место, сожалею о тех из нас, кто не получил образования в старейших университетах Новой Англии).

Вторая стадия: свидание – держитесь за руки, поцелуи.

Третья стадия: негенитальный секс (полагаю, что не хуже, чем со мной).

Четвертая стадия: генитальный секс (без комментариев).

У меня сложилось впечатление, что между стадиями проходят долгие месяцы.

Пока преподавательница говорила, воздух между мной и Черил как будто сгустился. Помню, преподавательница сказала, что все мы обычно склонны сразу же переходить к генитальному сексу, – уверен, что и она сама испытывала к этому склонность. Я подумал, что, если она назовет это «генитальным сексом» еще раз, мне уже никогда не захочется им заниматься.

Когда лекция окончилась, Черил вдруг говорит:

– Не хотите ли выпить кофе перед сеансом унижений?

Иногда в реабилитационном центре услышишь такое, со смеху можно лопнуть. Признаться, мне здесь даже понравилось. Очень забавно – особенно когда мы лежим у пруда или играем в волейбол, а надтреснутый голос из репродуктора объявляет:

– Сегодня в комнате 22 лекция на тему «К свету из тьмы».

Мы с Черил попили кофе, естественно без кофеина. Оказалось, что она здесь из-за занакса.[23] Один из-за нелегальных наркотиков, другая – из-за легальных. Милая парочка.

Она оказала на меня определенное впечатление. В частности, я подумал, что если бы я завел разговор «какой-твой-любимый-фильм» и сказал потом «не подвигаться ли нам», то лучше бы делать это с тем, кто поймет, что я говорю о теннисе, а не предлагаю ширнуться. Она мне понравилась. В Черил была эдакая уверенность, очень ей идущая. Она была уверена в своем истинном месте на земле. Рядом с Черил чувствуешь, что ты в надежных руках. Она знала, что к чему и что почем. Черил разбирается во всем, начиная со сделок с недвижимостью и кончая лучшими компрессами для век. Пусть сама она не занималась косметической хирургией, но если ей нужно будет, она добьется, чтобы все было в лучшем виде.

По словам Тома, Черил напоминает мою мать. Лично я не вижу никакого сходства. Во-первых, Черил умеет хорошо одеться. Во-вторых, у Черил большие связи. Она не вышла из низов.

Пауза.

Так пишут в киносценарии, когда хотят указать, что актер для пущего эффекта должен немного помолчать.

Она только что вернулась – ходила в тренажерный зал и выпить соку с подружкой. Черил говорит, что групповой велотренажер – превосходное упражнение. Вероятно, потому что получаешь позитивные сигналы о том, как чудесно выглядишь на велосипеде. Когда она впервые сказала об этом, я подумал, что сам велосипед посылает ей такие сигналы, но выяснилось, что у них есть инструктор.

Сейчас я, кажется, попрошу эту девушку выйти за меня замуж.

Пожелай мне удачи.

Алекс.

Глава шестая

Я даже не ложилась. Прямо в измятом после девичника платье – впрочем, оно имело подходящий трагический вид – поехала к Терезе. Она была в конюшне.

– Что это ты так рано? – спросила Тереза.

– Не рано, – ответила я. – Поздно. Уже поздно.

– Бедняжка, – сказала Тереза, – не выпить ли нам по чашке чаю?

Тереза – из Ирландии.

Я знала, что Тереза встает на рассвете. Ее муж Роланд – о нем я слышала, но никогда его не видела, потому что он постоянно путешествует по всему свету, составляя причудливые туристические путеводители, которые сам и издает, – вдруг удивил всех, продав свою компанию одному медиамагнату за пару миллионов. После чего перевез семью в Эссекс. Предполагалось, что Тереза теперь и пальцем в жизни не пошевелит.

Если бы Тереза не была Терезой. Она не может сидеть спокойно ни минуты, а ее младшая дочь Молли пристрастилась к пони, и теперь Тереза, которая раньше бабку от холки отличить не могла, вскакивает как миленькая каждое утро, чтобы почистить конюшню до начала школьных занятий.

– Это Дымок, – говорит она, – он милый, вот только немного не ладит с воротами. Его несет, когда он видит ворота.

– В деревне это было бы ужасно, – сказала я, – там много ворот.

– А вот Непоседа, любимица Молли. Только не трогай ее: она кусается, если трогают гриву.

– Какая прелесть! – сказала я.

На кухне Тереза ставит чайник, а потом понимающим взглядом осматривает меня. Оценивает размер ущерба.

– Милое платьице, – говорит она.

– Триз,[24] – говорю я (так мы ее звали, когда были маленькие, обычно таким же жалобным голоском, прося купить мороженого, или комикс, или еще чего-нибудь, и она обычно отвечала: «Вы знаете, деньги не растут на Триз», – но потом все равно покупала).

Жалобный голосок был вызван тем, что ее «милое платьице» вовсе не было таким невинным замечанием, каким могло показаться. Тереза знала, что кроется за этим платьем, – она знала всю мою историю, историю моей жизни. И чтобы я не забывала ее, она хотела привлечь мое внимание к платью. Она знала все главы в книге Эда и не хотела, чтобы просто из-за текущего момента, пока пишу сегодняшнюю страницу, я забыла про все остальные.

Что приводит меня к истории платья, и, пожалуй, сейчас неплохой момент, чтобы обратиться к шагу четвертому в моем руководстве «Как заполучить мужа». Шаг четвертый: на свое второе свидание явитесь в общественное место в слишком большой для вас мужской пижаме и с растрепанными волосами.

Впрочем, сначала проведите ночь, скорбя о женщине, с которой никогда не были знакомы и которая хорошо смотрелась в по-детски розовом. Омойте свое лицо, чтобы побледнело, как у мужчины, слезами по девушке, вышедшей замуж за принца и навсегда задувшей огонек счастья в своей жизни.

Видите ли, в старые времена была Золушка – она перехватила у своих безобразных сестер свадебный букет лишь после того, как долго страдала, выгребала золу, жила в страшно неблагополучной семье и несколько раз с трудом добиралась домой заполночь. Она показала нам, что, только отыскав свое истинное естество, можно обрести вечный союз со своей истинной парой.

Но Золушка вышла из моды – отчасти это касается и моей экипировки, – теперь вместо Золушки у нас принцесса Диана. Диана все вывернула наизнанку. Сначала получила шикарное платье и принца и только потом выгребла на нас свою золу. Тем самым продемонстрировала всем, кто неправильно понимал Золушку (или видел только мультфильм Диснея), что ни сказочная свадьба, ни роскошные ноги, ни прекрасный принц не принесут тебе собственно любви. Еще раз доказала, что самая глубокая духовная максима нашего времени – «бесплатных обедов не бывает».

И вот – вы идете в Кенсингтонский дворец, где возлагают цветы. Идете туда, потому что это историческое место. Исторически-истерическое. Идете, чтобы потом рассказать об этом своим детям. Это повод, потому что, видите ли, на самом деле вы весьма далеки от восхищения Дианой, то есть не уверены, позволено ли вам восхищаться Дианой и в то же время быть персоной, читающей широкие газетные страницы или собирающейся их читать, все равно даже если вы не часто это делаете, поскольку слишком заняты, читая про Диану в журнале «Хэлло».

Подходя к Кенсингтонскому дворцу, вы обнаруживаете, что незнакомые люди разговаривают друг с другом. Удивительно. Напоминает Британию во время войны. Вы знакомитесь с молодой женщиной из Лидса, делающей из цветов и свечей мандалу (это ее слово) по Диане. По лицу ее текут слезы. Глубина ее горя наводит вас на мысль, что, возможно, ее мать тоже погибла в автокатастрофе, но, когда вы спрашиваете, выясняется, что ее мать совершенно здорова и проживает в Шеффилде, – отчего, собственно, вашей подруге по мандале и пришлось переехать в Лидс: чтобы быть подальше от нее.

Это ночь длинных теней – слепящие телевизионные юпитеры придают каждой стоящей фигуре двадцатифутовую зловещую черную тень, а телевизионные фургоны выстроились вдоль улицы, выставив свои спутниковые тарелки, как разинутые рты, и вещают нам о том, что мы собрались вместе на этой маленькой планете в этот день, когда случилось нечто, напомнившее нам, что мы не участвуем в шоу. Случилось нечто, заставившее нас на мгновение оглянуться и подумать: вот мы собрались здесь и… Эй! – ну и что?

В этой оргии цветов, свечей и слез ты приходишь к убеждению, что Диана была святой – современной святой. Святой заступницей любительниц потрахаться на стороне, хотя и выглядела как сама невинность. А это не простая штука – быть святой заступницей, поскольку в наши дни на этом поприще невероятная конкуренция.

Но самое удивительное: вас не покидает мучительное чувство, что если бы вы каким-то образом пробыли подольше на том балу, если бы не легли спать и, еще того хуже, не уснули, то могли бы предотвратить эту трагедию. Не то чтобы вы мнили себя богом или чем-то таким – просто вы забываете, что вы не бог. И продолжаете думать обо всех бедных детках – о бедных детках.

Вы не уходите из Кенсингтонского дворца до пяти утра, когда уже светает. Наконец решаете уйти и заваливаетесь к Маку, так как это позволяет вам лишний час поспать. Вы спите, как вам кажется, минут двадцать, пока кто-то не начинает с визгом сверлить вам барабанную перепонку. Это звонят в дверь.

Снова и снова. Вы должны прекратить эту пытку и со слипающимися глазами, ничего не видя, направляетесь к входной двери, как лунатик, путаясь в просторной хозяйской пижаме. И, вся растрепанная, открываете дверь своему будущему мужу.

Он отскакивает с подобием вежливой улыбки, которую нацепил с тех пор, как потерпел фиаско со своим «Я не хочу заниматься с вами сексом». Она длится не долее одной секунды, а потом он просто скалит зубы. Это очень заразительно, и вы тоже ухмыляетесь, а потом начинаете хихикать, и он тоже, и вы вместе какое-то время ничего не можете поделать, хихиканье перерастает в неудержимое веселье, и вы выходите за дверь, чтобы было больше места сотрясаться от хохота, и говорите:

– Не могу поверить, что Диана погибла! – и вдруг понимаете, насколько тонка грань между воем от смеха и рыданиями. Что и прерывает смех.

– Тебе надо позавтракать, – говорит он. Вы поворачиваетесь к двери, чтобы добраться до необходимых вам приспособлений для приведения себя в порядок, и вдруг обнаруживаете, что дверь захлопнулась. Таким образом, вы оказываетесь в местном кафе в упомянутом выше растрепанном состоянии и извиняющимся тоном бубните: «Видишь ли, дело не столько в ней, она просто символ – наша внутренняя принцесса» (позаимствовано у Флоры). А также: «Это все из-за детей, мне очень жалко детей».

Он берет свой мобильный телефон и кладет на стол между своими печеными бобами и вашими сосисками.

– Тебе нужно позвонить маме, – говорит он. Я смотрю на него.

– Моя мама умерла.

Он бледнеет.

– Не беспокойся, – говорю я. – Давным-давно.

– А, – говорит он.

– Она разбилась на самолете. Вместе с папой.

– А, – снова говорит он. – Разбились на самолете? Сколько тебе тогда было?

– Двенадцать, – говорю я.

Возникает небольшая пауза, и мы оба слышим, как монетка упала наконец в автомат. Монетка летела тысячу миль.

Потом я встала, пошла в сортир и долго там плакала. Вы, наверное, думаете, что такое невозможно: я всю ночь думала о смерти Дианы, и до меня не доходило, что я сама сходным образом потеряла родителей, – но это возможно, потому что так оно и было. Я не говорю, что не понимала этого умом – но сердцем этого не понимала.

Но теперь я плакала не о маме и папе, не о чем-нибудь столь же очевидном (и здравом) – я плакала потому, что чувствовала себя дерьмом. Полным дерьмом. Дрянью. Ненавижу это. Ненавижу. И потому продолжала плакать. Я думала, что это как-то мне поможет. Думала, что это хорошие слезы, и вытирала их, и шла к двери, а потом снова плакала, и снова вытирала слезы, и думала, что все так и должно быть – и так все это тянулось и тянулось. Я проторчала там, наверное, целый год. Когда наконец вернулась за столик, я думала, что все уже прошло, но все началось снова. Я уже не рыдала, но слезы текли ручьем. Они капали на мои печеные бобы, как легкий, но настойчивый летний дождь.

Я сказала Эду:

– Будем считать, что ничего не произошло.

Эд наклонился ко мне и заговорщицки прошептал:

– Ты расчувствовалась?

Он сказал это так, как мог бы сказать: «Снова выскочила простуда, да?» – или что-нибудь в этом роде.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Не знаю, что на меня нашло.

– Не кричи так, – прошипел он. – Никогда не знаешь, кто может услышать.

Я оглянулась через плечо.

– У них везде наблюдательная аппаратура, – сказал он.

– У кого? – не поняла я.

Эд очень сурово посмотрел на меня.

– Полиция чувств.

– Пошли, – сказал он немного спустя и взял меня за руку.

– Куда?

– Надо раздобыть для тебя одежду.

– Хорошо, – сказала я, представив рабочий комбинезон из его фургона.

– Платье, – сказал он.

– Что-о-о-о?

– Платье – то, что носят девушки.

– Не знаю, – сказала я, а потом добавила: – Почему платье? Ты что, не видишь, что я плачу? Или ты какой-то извращенец?

– А ты разве никогда раньше не покупала платья?

– Не покупала! – сказала я праведно-возмущенным тоном, как будто меня спросили, не воровала ли я раньше у слепых.

После того как мы пробыли в универмаге «Харви Николс» минут десять, я спросила Эда, не голубой ли он. Он пропустил вопрос мимо ушей. Когда мы поднимались в лифте, он сказал:

– Если ты не носишь платьев, что же ты носишь? Юбку и блузку?

– Юбку и блузку? – переспросила я. – Давно не слышала таких слов. Ты говоришь как персонаж из «Вас обслуживают?».[25]

Он не обратил внимания и на этот укол, и я добавила:

– По-моему, вся эта покупка платьев – сексизм чистой воды.

– Сексизм? – сказал он. – Давно уже не слышал этого слова.

Я пожала плечами. Я была в замешательстве. Он был прав.

– Видишь ли, – пробормотала я, – приписывание полам традиционных ролей…

– То есть я мужчина, а ты женщина?

– Да! – воскликнула я, ощутив, как меня кольнуло новое возмущение.

– А, – сказал он, кивнув, и заглянул мне в глаза. – Ты перепутала. Это не сексизм. Это просто сексуально.

Моя пижама вызвала у продавщиц немало восхищенных взглядов, а одна в отделе, где продавались парфюмерия и белье от Донны Каран, даже поинтересовалась, где я такую достала.

Потом, когда все поняли, что мужчина покупает девушке платье, это вызвало вокруг множество снисходительных улыбок. Мне хотелось закричать: это не мой парень, и я не ношу платьев! Просто чтобы прекратить все это. Но я не закричала, потому что мне эта странность даже как-то понравилась: надеть на себя платье; до того я вела себя так, будто Господь Бог однажды склонился с небес и сказал: «Хани Холт, да будешь ты отличаться от всех прочих женщин – тебе не идут платья!»

А теперь вот – без всякой борьбы – то, что казалось великой и несомненной правдой, вдруг испарилось, напомнив мне, как в одну ночь рухнула Берлинская стена и все как будто говорили: фью! эта шутка с коммунизмом была чем-то вроде отвлекающего маневра, не правда ли?

Я даже нашла платье, которое мне понравилось: шелковое, серебристое, простое – я все еще в нем: его-то я и надела на девичник. Потом купила расческу, хлопчатобумажное белье и пару шлепанцев. Конечно, заплатить за все пришлось Эду, поскольку у меня не было и ломаного гроша.

Потом мы забрались в его машину и поехали на запад. Эд сказал:

– Угадай, что дальше? Водный отдых на Темзе.

Очень милый отдых на воде, надо отдать ему должное, очень милый. Мы плыли по течению и плескали руками по воде, и я много о чем ему рассказала. Тереза старалась сохранить живой память о моих родителях, но могилы, чтобы их навещать и все такое, не было. К тому же, если признаться, мы с Флорой пребывали тогда в том юном возрасте, когда нам как-то было не до этого. То есть не до смерти.

Все, что нам, по сути, осталось от родителей, – пачка смешных старомодных фотографий, на которых эти незаменимые люди казались нам тогда старомодными и смешными.

Но в тот день, разговаривая на реке, мы с Эдом подружились.

Видите! Я так и знала, что она до добра не доведет, эта дружба.

– Триз, – спросила я, когда мы с Терезой сидели в ее веселенькой современной клетчатой кухне с чашками чая, – вы с Роландом все еще занимаетесь сексом?

– Два раза в неделю, – не моргнув глазом, ответила она.

– Правда?

– Да, – сказала она, – на этом фронте мы всегда преуспевали.

– На всех фронтах, – сказала я.

– Ах, нет, – возразила она. – Он сводит меня с ума.

– Правда?

– Теперь он все время здесь. Что ж, – продолжила Тереза без паузы, – по крайней мере, свадьба у нас была не из тех, что закатывают другие. Нужно было лишь зарегистрироваться и заказать стол в ресторане. Минутное дело. И платье у меня было такое, которое можно носить в любое время. Считай, повезло.

Она очень практичная, Тереза. Серьезная и практичная.

– А потом кольца и медовый месяц, – сказала я, чувствуя, что она немного поспешила.

– Ну да, – сказала она, – но королевской свадьбой это не назовешь.

– Я думала, тебе нравится Эд, – проговорила я негромко.

– Так оно и есть, – сказала она, – но он явно не Тот Единственный. – В ее голосе я уловила нотку сарказма. – Роланд рассказал мне одну историю, – продолжала она. – Он узнал ее от Билла Гейтса или еще от кого – из числа тех новых гуру бизнеса, к которым он теперь вхож. Живет человек у себя в деревне, и случается ужасное наводнение, и он забирается на крышу своего дома и знает лишь, что с ним все будет в порядке, потому что он верит в Бога и не сомневается, что Бог его спасет. А потом подплывает лодка, и в ней свободное место как раз для одного человека, и все в лодке зовут его: давай лезь в лодку! Но он машет рукой и говорит, что ему некуда спешить – Бог все равно его спасет. Лодка отплывает, а вода поднимается все выше, но человек ничуть не тревожится, потому что знает: Бог его спасет. Потом подплывает другая лодка, и люди в лодке умоляют его залезть, но он говорит то же самое, машет рукой, а потом подплывает третья, но он все не хочет залезать, а вода поднимается все выше и выше, и вот наконец он тонет.

– Очень ободряющая история, – проговорила я.

– Я еще не кончила, – сказала Тереза. – Так вот, этот человек возносится на небеса, встречается с Богом и говорит ему: «Какого черта? Я думал, ты спасешь меня!» А Бог отвечает: «А ты думаешь, для кого были все эти лодки? Эджит![26]» Я на мгновение задумалась.

– Бог сказал «эджит»? Значит, Бог – ирландец?

– Все знают, что Бог – ирландец.

– Что ж, очень поучительная история, спасибо тебе, – сказала я, но Тереза не обратила на мои слова внимания. – Роланд что, ударился в религию?

– Нет. Всего-навсего возомнил себя Ричардом Брэнсоном.[27]

– К чему ты ведешь?

– Ты, девочка, – сказала Тереза, – вознесешься на небеса и скажешь: «Где, черт возьми, была моя лодка?» И Бог ответит: «А как же Ангус, а Стив, а Джесс, а Дэвид…»

– Ты называешь их лодками! – завопила я. – Это же самые дырявые, неустойчивые, вонючие пародии на лодку, какие я только видела в жизни!

– Не такие уж…

– Во всяком случае Ангус, – перебила я.

– Чем же он был плох?

– У него был складной велосипед, – сказала я.

– Складной велосипед?

– Да, – сказала я. – С этим типом все ясно. На первое свидание он явился на таком велосипеде с маленькими скрипучими колесами. Совсем не по-мужски. Потом, хуже того, сложил велосипед, так что получилось что-то вроде зловещего вида ящика, и приволок его в ресторан, где этот ящик стоял рядом с нами, распространяя вокруг себя дух зла.

– Смешная ты, – сказала Тереза.

– А тот, что сбрил себе брови? – сказала я. Наверное, мне следовало балдеть от него. То есть он был очень современный – диджей или что-то вроде. Но это было все равно что спать со змеей. Мне пришлось сказать ему, как все отвратительно, после чего он выскочил из постели и в негодовании исчез.

– А тот, с зубом? – вспомнила я.

Это был мой «старший», хотя ему вряд ли было больше сорока. Гитарист с длинными, жесткими, как мочалка для мытья посуды, волосами (я в то время осваивала музыкальный бизнес) и очень сексуальный, в лисьей манере. Однажды ночью у него умер кот, и он вышел похоронить его в лунном свете. А на следующий день пришел домой с бриллиантом в переднем зубе.

– А тот, с круглосуточной эрекцией? – спросила я.

– И он был не так уж плох, – сказала она.

– А тот, с которым я была уже в постели, но оба забыли, что…

– Стоп, – вдруг сказала Тереза. – Это невыносимо. Кажется, я плохо тебя воспитала. Почему все это звучит так отвратительно?

– То же самое и я им сказала.

Тереза встала, насыпала в чашку кукурузных хлопьев и поставила ее передо мной.

– Можно подумать, ты никогда не влюблялась. Очень милые были молодые люди, – сказала она, – я помню несколько разбитых сердец.

– Они не в счет, – ответила я. – Оба.

– Почему не в счет?

– Потому что бросили меня.

– Очень даже в счет.

– Нет, не в счет, – сказала я. – То есть, если вернуться к лодкам, они как бы звали меня в лодку, а потом обнаружилось, что там для меня нет места. – Тут я сказала: – И все же я рада, что не проявила опрометчивости и не вышла замуж за кого-то из них. Впрочем, была одна лодка – проплывала в ночи… – Я умолкла. Меня и саму удивило, что я ощутила вдруг настоящую боль—где-то между ребрами и горлом. Я старалась не подать виду, но лицо исказилось от усилий. Тереза изумленно посмотрела на меня.

– Кто? – спросила она. Я не ответила.

– Скажи, – повторила она.

– Ты знаешь, – ответила я, – тот, с которым родство душ…

Мне стало неловко от этого клише, но мое подсознание явно не имело никаких снобистских претензий, так как, произнеся эти слова, я ощутила, что боль усиливается.

– Когда чувствуешь, что что-то идет не так, – проговорила я, – задумываешься, не напутал ли чего Господь Бог, – ведь то, что должно случиться, не случается. А он был Тот Единственный, и теперь это никогда не сбудется, так и умрешь, а живешь-то всего один раз.

– Кто он? – спросила Тереза.

– Это неважно.

Она посмотрела на меня.

– Честно, – сказала я. – Его нет, он давно пропал.

– Ты это серьезно? – недоверчиво и даже рассерженно спросила Тереза. Какое-то время она рассматривала меня. – Кажется, серьезно. Да? Не могу поверить. Где ты нахваталась про «Единственного»? Это заблуждение. Полная чушь. И хотя Дэвид и, как его, Саймон, строго говоря, завершили ряд – это все же не вся история. То есть, возможно, ты сама прогнала их.

Молчание.

– Это все были лодки! – воскликнула Тереза.

– Не кричи.

– Я не кричу, – сказала она. И она действительно не кричала, но для меня ее слова прозвучали очень громко. Потом, уже потише, она спросила: – Ты что, не любишь Эда?

Я задумалась.

– Ну, вроде бы и люблю, если представлю, что он попал в аварию или что-то в этом роде. Если представлю, что он лежит на дороге и умирает, я думаю, что заботилась бы о нем, держала за руку и говорила, как люблю его и как хочу, чтобы моя любовь вернула его к жизни.

Тереза рассмеялась.

– Ну что ж, – сказала она. – Этого достаточно. Ты любишь его.

– Но… Я не знаю, – сказала я. – Не знаю, не достаточно страсти. То есть он так добр, и мягок, и мудр, и достоин, и трудолюбив, и… м-м-м… чист, и сексуально нормален, и не курит. И говорит о своих чувствах, и смешит меня, и у меня не вызывает возражений, как он одевается, и умеет готовить, и сам меняет постельное белье.

– О господи, конечно же, в нем должно быть что-то не то, – раздраженно сказала Тереза.

Я на какое-то время задумалась.

– Он болеет за «Астон-Виллу», – сказала я. Она улыбнулась. В ее взгляде была материнская неясность.

– Знаешь что, – сказала она. – Иногда труднее всего делать то, что хочешь.

Глава седьмая

Я поехала обратно в Лондон и, когда зарулила в гараж к Маку, увидела, что на крыльце меня дожидается Делла. Я вышла из машины и вдруг завопила:

– Где NOT 2В?

– Что? – не поняла Делла.

– «Ягуар»! – сказала я, указывая на место рядом с моей машиной, а точнее, с машиной, которую мне оставил Мак. После покупки номерной знак «Ягуара» должен был быть 2В, а моей маленькой – NOT 2В. Но в агентстве, где выдают права, все перепутали, и номера поменялись местами.

– Это меня убивает, – сказала Делла. – Все это дерьмо с «быть или не быть».[28]

– Значит, его украли, – сердито сказала я и провела Деллу в дом.

– Рада тебя видеть, – сказала она, – очень мило с твоей стороны зайти ко мне, как и полагается лучшей подруге.

– Бог мой, – сказала я, заметив в прихожей старую, задрипанную кожаную сумку гигантских размеров. – Мак вернулся.

Я прошла на кухню, Делла за мной.

– Он никогда так не делает, – объяснила я. – Никогда не устраивает сюрпризов.

– Ты до сих пор во вчерашнем платье, – сказала она. – Что случилось?

– Заезжал Эд.

– О бо-о-о-о-оже!

– Нет, – сказала я. – Пришел. Ушел.

В этот момент снаружи раздался писк запираемой машины, входная дверь хлопнула, и в комнату вошел Мак. Впрочем, сказать, что он вошел в комнату, – значит погрешить против истины. Правильнее: он сам стал комнатой – Мак, подобно вакууму, засасывает все окружающее.

– Эй ты, лентяйка, – обратился он ко мне. – Мне пришлось самому съездить за молоком.

Мак водрузил на стол четыре огромных пакета из магазина «Плэнит Органик», где, как известно, продаются исключительно натуральные продукты.

– Я стал вести здоровый образ жизни, – сказал он. – Ума Турман только что прочла мне длиннейшую лекцию о том, какое дерьмо я ем. – Он сунул в рот три сигареты и прикурил все три сразу.

Я шучу: он сунул в рот одну сигарету, но когда речь идет о Маке, единственного числа всегда мало. Сигарета выглядела игрушечной и жалкой в его толстых пальцах-обрубках, хотя эта крохотная белая палочка и продолжала мужественно гореть в его опасном присутствии. Мужественно, пока он не разделался с ней, – обычно он выкуривает сигарету в три затяжки.

– Вот, – сказал он, вынимая из одного пакета коробку. – Я привез тебе набор, чтобы ты сама проращивала пшеницу, – ты должна заняться этим дерьмом. Потом мы выжмем из нее сок и сами пустим ростки. Привет, – сказал он Делле.

– Привет, – сказала Делла; ее глаза были как два блюдца. Она никогда раньше не имела дела с Маком.

– Мак, – сказала я, – ты не предупредил, что приедешь.

– Я сам не знал, что приеду, детка. – Его глазговский гортанный акцент мило мешался с лос-анджелесской протяжностью, и Мак пустился в подробнейший отчет о последних двадцати четырех часах своей жизни, в которых нашлось место Парижу, Уайноне Райдер и «Конкорду» – не обязательно в таком порядке. Дел вздрагивала, когда он сообщал эти подробности. А я просто переключилась на автопилот и приготовила кофе. Моя помолвка расторгнута, я так и не ложилась спать, а тут еще Мак оказался в городе, и я пыталась сообразить, что же ждет меня теперь.

Когда кофе был готов, я обыскала принесенные Маком пакеты на предмет молока. Его там не оказалось.

– Ты забыл молоко, – перебила я Мака на полуслове.

Отправившись в магазин на углу, я взяла с собой мобильник, чтобы сообщить новости, – впрочем, было воскресенье, и чаще всего приходилось общаться с автоответчиками. Я надумала составить Маку список встреч на завтра. Он любил говорить, что с удовольствием проводит свободное время дома, но я-то знала, что через несколько минут он полезет на стену и превратит нашу жизнь в сплошную муку. Я вспомнила об одной кинопремьере в Лондоне и об одном приеме и послала уведомление, что мы придем. А потом подумала: какого черта – и прогулялась до самого «Старбакса», чтобы купить по-настоящему хороший кофе.

Когда я вернулась, Делла была на кухне одна.

– Он принимает душ, – сказала она.

Я отнесла ему кофе в спальню, а мы с Деллой попили на кухне.

– А он – того? – спросила Делла. – Правда, что он трахает кинозвезд?

– Не знаю, – ответила я. И это правда. Я не знала.

– А я и не подозревала, – сказала она.

– Чего?

– Ну, что он… Что…

– К нему не сразу привыкаешь, – сказала я, как бы оправдываясь, – у него такой дикий энтузиазм ко всему на свете, и он действительно мне нравится, и знаешь – я ему тоже. После попытки изнасилования мы вроде как стали друзьями.

Делла озадаченно посмотрела на меня.

– Я рассказывала тебе, – сказала я. – Наверняка рассказывала.

– Нет, – сказала она.

– Ты забыла.

– Я никогда не забываю о попытках изнасилования. Это мои любимые истории.

Я ненадолго задумалась, а потом сказала:

– Это случилось, наверное, во времена холодной войны.

Холодная война – это период в полтора года, когда мы с Дел не разговаривали.

– Это случилось через две недели после того, как он меня нанял, – добавила я. – Он только что купил этот дом, и мы были в спальне, потому что декоратор повесил не те шторы, и в течение минуты мы слонялись возле кровати, а потом я оказалась на кровати, а он на мне. Обычное дело.

– Черт побери, – сказала Делла. – Это же сексуальное домогательство.

– Да нет, – сказала я, – все было не так невинно.

– И что же ты сделала?

– Я сказала ему: «Пошел вон!»

– Здорово, – воскликнула Делла. – Я бы никогда до этого не додумалась.

– После чего мы поднялись с кровати и продолжили наш разговор о шторах.

– Он ведь коротышка, – сказала она. – Он это просто так не оставит – ты посмотрела на него сверху вниз. Но разве ты так и не… не… ни на мгновение не задумалась? Я хочу сказать, он такой влиятельный человек…

– Дел, – сказала я, – если бы между мной и Маком что-то было, я бы никак не смогла проработать три года подряд на этой работе.

– Мак-Работодатель, – сказала она.

– Да, Мак-Работодатель.

Дел сказала это из ревности. Но кто ее упрекнет?

Появился Мак, и я немедленно направилась к кофеварке, сообразив, что ему нужна новая порция. Очевидно, он уже обзвонил все телефоны, потому что велел купить билеты на премьеру, и я ответила, что билеты купила. Он, и глазом не моргнув, занялся разговорами о лимузинах и столиках в ресторанах и спросил, в городе ли сейчас Кейт Бланшетт.

– Я всегда мечтала попасть на что-нибудь в этом роде, – сказала Делла.

Мы оба взглянули на нее, но по несколько разным причинам.

– И?.. – спросил Мак.

– И, – ответила Дел без малейших колебаний, – я хочу, чтобы вы меня пригласили.

– Ваше желание – для меня закон, – сказал Мак и тут же закурил еще одну сигарету.

Когда я попрощалась с Деллой на улице, она снова вдруг заметила, что я во вчерашнем платье.

– Эд? – спросила она.

– Не знаю, – ответила я, – возможно, это моя вина. Я, понимаешь ли, водрузила его на пьедестал, и падать ему ой как больно.

Она перебила меня:

– Ты имеешь в виду стриптиз?

– Да, – сказала я. – Кажется, он упал в моих глазах.

– Забавно. А в моих – вырос.

– Пока, – сказала я.

– До вечера, – проговорила она, отъезжая.

Я тоже отправилась на премьеру – Дел предстояло важное событие. Зная, что ее ожидает, она нарядилась нарочито вызывающе: вся в черной коже, сплошные ноги – от этого душечки в вечерних платьях чувствуют себя набитыми дурами. Еще она надела солнечные очки, чтобы фоторепортеры не поняли, что не знают ее. Они кричали ей: «Прости, красотка, ты кто?» – а Дел только приподняла очки и, крикнув: «Никто!», захохотала. Но они ее все равно сфотографировали.

У меня возник небольшой кризис с экипировкой, поскольку вся моя одежда находилась на квартире у Эда, а платье после девичника выглядело так, словно его лучшие дни давно миновали. Так оно, собственно, и было. В конце концов я пошла и купила пунцово-розовую нижнюю сорочку за двадцать пять фунтов в антикварном магазине на Кингс-роуд и надела ее с маленьким кашемировым кардиганом, который держала у Мака на случай холодов.

Фильм был занудный, но тусовка после него, как это часто бывает, не имела к нему никакого отношения. Все как будто просто развлекались. То есть все остальные. А я слонялась, чувствуя себя брошенной и в то же время избегая всех мало-мальски знакомых людей, чтобы не ввязаться в громкую беседу о банальностях.

Смысл подобных тусовок я вижу лишь в том, чтобы найти повод напиться, найти работу или найти, с кем переспать. А я нынче не большой любитель напиваться, и к тому же у меня есть работа, которая мне нравится. Я порыскала немного по привычке, но это был явно не подходящий момент, чтобы искать, с кем переспать.

В самом начале, секунд пять, я видела Дел.

– Ты, конечно, понимаешь, – сказала я ей, – что окажешься завтра в газетах под заголовком «Кто эта девушка?» или еще хуже: «Кто эта девушка с Маком?» – Вряд ли она меня слушала, и потому я добавила: – Если хочешь контракт на миллион долларов с Эсти Лаудер, тебе стоит только заикнуться.

– Жалко? – спросила Дел. – Обиделась?

– Нет, нет, – ответила я.

– Я тебе уже говорила, – сказала она, – что, если бы мне хотелось целыми днями напяливать и снимать шмотки, я бы уже давно это делала.

После чего она исчезла из поля моей видимости. Делла, она не приставучая.

Немного спустя я заговорила с солидным седым мужчиной. Он как будто бы заинтересовался мной – очень мило с его стороны. Я прослушала его имя, когда он представился. Кончилось тем, что мы уселись вдвоем на балконе, причем я забралась на широкую балюстраду, где было поспокойнее. Он расспрашивал меня о моей жизни, и в конце концов я рассказала ему про Эда. Мы проговорили часа два, не меньше. Он то и дело уходил и приносил мне новый стакан газировки.

Стоял чудесный ласковый вечер, и с балкона открывался привычный для ночного Лондона вид. Через некоторое время до меня дошло, что передо мной не просто милый седой старикашка, а другой человек со своей собственной жизнью. Поэтому я спросила его, чем он занимается. Он ответил, что он кинорежиссер. Я вежливо спросила, не снял ли он чего-нибудь, что я могла видеть. Он спокойно перечислил фильмы – они вполне могли получить международные премии киноискусства. Вероятно, он в своей жизни получил пару таких премий.

– Боже, – сказала я, – извините! Я не знала, что это вы. Я не знала, что вы – это вы.

И уставилась на него. В его глазах было что-то обманчивое. До меня дошло, что он очень ласково, очень красиво заговаривает мне зубы. На какую-то долю секунды я испытала искушение, а потом он сказал:

– Если вы покончите со своим другом, позвоните мне.

– Я уже покончила, – сказала я.

Он не ответил, а только покачал головой – или вроде того. На самом деле он склонил голову на дюйм вправо, потом на дюйм влево. И ушел.

Час спустя я дошла до такого состояния, что смогла позвонить по мобильнику Эду. Он приехал на машине забрать меня. Что показалось мне как-то не совсем уместным, но я ему это все-таки позволила.

По дороге домой я сказала Эду, что если я иногда и срываюсь, то лишь потому, что ненавижу себя, а к нему это не имеет никакого отношения. Он сказал, что знает.

Мне не понравилось, что он знает.

– Значит, ты совсем не волновался? – спросила я.

– Конечно, волновался, – ответил он. – Волновался, что ты все это отменишь.

Когда мы поднимались по лестнице к Эду в квартиру, уже в самых дверях он сказал:

– Но знал, что дело не во мне.

Я обернулась. Он был на ступеньку ниже.

– Ну разве это не насмешка? – сказала я. – Разве не насмешка надо мной?

И это было так просто, это было все, что я хотела сказать. Я обняла его, он обнял меня. Кончилось тем, что мы занялись этим делом прямо на лестнице. Иногда у нас так бывает – страстно и наспех, кое-как.

Я знаю, что женщинам такое не нравится – им по душе многочасовая прелюдия. Я тоже люблю прелюдии, но порой ой как хочется сорваться с цепи. До того, как я встретилась с Эдом, у меня была фантазия, что моим мужчиной овладеет вдруг такая дикая страсть ко мне, что он даже не успеет войти в дверь, прижмет меня к стене и начнет страстно целовать.

Конечно, такого никогда не случалось – во всяком случае, со мной. Английские мужчины очень много охают и крехают и говорят всякое такое вроде: «Что вы сейчас читаете?» Или же – в зависимости от типа – так основательно нанюхиваются, что ты уже сомневаешься, не выдумки ли все это насчет сексуального желания у мужчин и не для того ли единственно существует журнал «Плейбой», чтобы облагать его основателя Хью Хеффнера налогом.

Но Эд, когда мы наконец слились, оказался из числа прижимателей к стене. Приятный сюрприз. Я говорю «наконец слились», так как боюсь признаться, что после покупки платья и отдыха на воде мы не таяли друг у друга в объятиях и не становились единым целым.

Что приводит меня к пятому шагу моего бесценного руководства по истинной любви. Шаг пятый: отказывайтесь спать с парнем примерно полгода.

Я до сих пор так и не знаю, почему я никак не могла начать спать с ним. Возможно, потому, что мы действительно стали друзьями. Когда-то я думала, что дружба может похоронить все, а теперь решила, что физическая любовь с ним похоронит все – в сущности, я пришла к глубокому убеждению в этом. И все же я не хотела спать с ним потому, что, как говорила всем, «не о нем я мечтала».

– Определенно «мечтала», – оживленно проговорила Флора через спутник, несущийся в космосе где-то над Бразилией.

– Умоляю тебя, – попросила я, – вот уж чего я совершенно не хочу – так это подвергнуться любительскому психоанализу по телефону со стороны, во-первых, всего лишь моей сестры, а во-вторых, всего лишь кокона. – Так я звала ее, когда она еще не родилась и какое-то время после. – Ты прекрасно знаешь, что такое «мечтать».

– Но что значить «мечтать» для тебя? – спросила она.

– Это значит, сама знаешь, быть сраженной наповал, ударом под дых, это головокружительное чувство, – сказала я. – Я не в силах его описать. Ты и сама знаешь, на что оно похоже, все мы знаем.

– Но что происходит за мгновение до того, как у тебя возникает это чувство? Что толкает тебя на решение мечтать о ком-то?

– Я не принимаю решения, – завопила я. – Это происходит само.

– Неправильно, – сказала она.

– Послушай, к чему ты ведешь? Ведь если ты попытаешься заставить меня спать с теми, о ком я не мечтаю, я все равно не буду спать с ними. Это извращение. Извини. Я лучше останусь на всю жизнь одна.

– Вот именно, – сказала она.

– Я говорю: не об этом речь, – сказала я.

– Как раз об этом.

– Нет, не об этом. И так далее.

Мне уже мерещилось, что я поднимаюсь по лестнице в дом и комнаты становятся все меньше, а лестница все уже и уже, и я с огромным трудом протискиваюсь по ней, и вот я на чердаке, таком крохотном, что, как Алиса в Стране Чудес, я головой проламываю крышу.

Иногда по ночам Эд подкатывался и гладил меня по лицу, убирал волосы с моей щеки – и через некоторое время мы действительно спали вместе – спали. Когда нам не хотелось вечером расставаться. Мы называли это «остаться на ночь» – как в детстве, когда твой лучший друг пришел к тебе после школы и вам так хорошо вместе, что ты просишь родителей разрешить это волшебное – «остаться на ночь».

В то время Эд и я обнимались и случайно целовали друг друга в щеку, не более того. Не было в воздухе того напряжения, которое можно резать ножом, не было того тошнотворного комка в животе, что невозможно есть. Потом однажды он отправился навестить свою двоюродную бабушку Иду. Было воскресенье, и я не нашла ничего лучше, чем сказать, что тоже пойду. Она жила в доме для престарелых близ Бурнмаута – подвижная тощая старушка далеко за девяносто, с болезнью Паркинсона, большим телевизором, который она смотрела весь день напролет, и с железной волей. Я ей, кажется, понравилась, и, когда она отводила взгляд от экрана, она смотрела на меня своими блестящими, как бусины, глазами, каких я ни у кого не видела.

Во время одной рекламной паузы старушка вдруг закричала:

– Я бы не стала обременять себя браком. Груз старых пережитков.

Эд сказал, повысив голос:

– Мы с Хани просто дружим, – и сделал мне знак, что она глуховата.

– Не надо кричать, дорогой, – заорала она. – Возможно, я уже никуда не гожусь, но из ума еще не выжила и не оглохла. – Она повернулась ко мне и прогремела: – Все почему-то думают, что если старый, значит глухой!

Эд извинился.

– Что ты говоришь? – сурово прокричала она.

В следующую рекламную паузу она завопила:

– Всю жизнь я была лесбиянкой. Ты знал это? – А потом повторила: – Я бы не стала обременять себя браком. Груз старых пережитков.

Эд с извиняющимся видом посмотрел на меня.

– Мы не собираемся жениться, бабушка Ида. Но если поженимся, я позабочусь, чтобы тебя не приглашали на свадьбу.

– Приглашать меня на свадьбу? – снова закричала она. – Не беспокойся. К этому времени я уже умру.

– Уверен, что нет, – проговорил Эд, не придумав ничего лучше.

– Надеешься, что да, – последовал ответ. Когда мы собрались уходить, какое-то время Эд и я стояли друг против друга по обеим сторонам от бабушки. Ее тело состояло из одних углов, и вся она была такая согнутая и сморщенная, словно простоявший много лет в саду шезлонг. Я посмотрела поверх нее на Эда, и у меня по телу прошло такое чувство, будто бы я долго-долго давила рукой на стену, а потом перестала это делать, и она взлетела вдруг вверх сама. Я смотрела на Эда, и он словно преобразился под стать этой… амазонке. Я представления не имела, что он такой высокий, храбрый и сильный. И я тоже. Я тоже была амазонкой. А потом произошло это – волна желания прокатилась по мне, сквозь всю меня. Не знаю, как это описать, словно взлет духа – не то чтобы я когда-либо переживала взлет духа, но, насколько я представляю, именно это я испытала.

Эд и я вышли к машине, и я просто не знала, как с собой совладать. Я ничего не могла говорить. Кажется, Эд все понял. Он тоже не говорил. Он поехал по прибрежной дороге. Мы вышли, и он повел меня под скалу, где нашелся заросший травой клочок земли, и там мы кувыркались, как будто полгода не делали ничего подобного, а именно так оно и было. Рождение страстной любви наспех.

Счастливый конец. Хотя необходимо добавить, что: а) мы занимались также и затяжным сексом, б) если вы попытаетесь сделать что-то из вышеперечисленного, учтите: когда мы поднялись из-под скалы, то заметили пожилую пару; они сидели за мольбертами и со смущенным выражением лица писали пейзаж.

Глава восьмая

Так случилось, что на следующее утро после тусовки и нашего воссоединения Эд отправился работать в сад Мака, и я подумала, не пойти ли и мне с ним, хотя это означало бы то, что я вышла на работу на два часа раньше, чем обычно. Я решила, что мы попьем в саду кофе, а потом я буду смотреть, как он подрезает кусты.

Когда мы вышли, Мак еще не встал. Я этого и не ожидала: приезжая в Лондон, он продолжал жить по времени Восточного побережья Америки.

Я решила звякнуть Флоре, если она еще не легла. Она не легла. Флора проходит курс фэншуй и не переставая учится, потому что до экзамена осталось два дня.

Я сообщила, что вернулась к Эду, и она отреагировала вроде: «О!.. Это здорово… Да… Нет… И правда здорово».

– Флора! – сказала я. – В чем дело?

– Ничего, – ответила она. – Потрясающая новость. Потрясающая. Но я знала, что вы снова сойдетесь.

– С каких это пор ты говоришь «потрясающая»?

– Давай созвонимся попозже, – сказала она.

– Что тебя беспокоит? – спросила я.

– Ну, понимаешь, я только что получила работу как практикующий специалист по фэншуй, и это немного не стыкуется с твоей свадьбой, то есть не то чтобы совсем – я просто не смогу прилететь в Лондон надолго.

– А ты не можешь перенести начало своей работы?

– Никак не могу, – ответила она. – Это свадьба. Мне нужно устроить свадьбу по фэншуй.

– А когда назначена свадьба?

– Сама свадьба – на тот же день, что и твоя, – ответила она. – Но ты не беспокойся, я прилечу на твою, конечно же, прилечу. Мне не нужно быть на самой свадьбе, я должна участвовать только в подготовке. Понимаешь, это мой первый серьезный шанс – вчера на йоге я встретилась с моей учительницей по фэншуй, а она встречалась с женщиной по тайскому массажу, которая хотела ее, мою учительницу, нанять, но она уезжает и порекомендовала меня по сниженной цене. Неплохо ведь, да? И я думала, что твоя свадьба расстроилась, – добавила она.

Долгая пауза.

– Я не думала, что у тебя свадьба, – снова сказала она.

– А она вдруг образовалась, – сказала я. Снова пауза.

– Я чувствую себя брошенной. Ты ведь собиралась помочь мне в подготовке свадьбы, – сказала я. – Но дело вовсе не в свадьбе. Мы с Эдом сразу же после нее уедем. Я и повидаться-то с тобой не успею. – Еще одна пауза. – Знаешь, я скучаю по тебе.

– Ой, как нехорошо, – проговорила она. – Сплошное расстройство. Я чувствую себя ужасно.

Флора решила, что нужно пойти и съесть мороженное «Хааген Даз». Прежде чем повесить трубку, она спросила, известно ли мне, что название «Хааген Даз» придумала американская компания и могу ли я представить вымышленное имя вроде «Хааген Даз». Разве не блеск?

Я положила трубку в самом паршивом настроении. «Опять! – подумалось мне. – Опять! Вчера одно, сегодня другое, и разве Бог не знал, что моей наградой за весь этот кошмар в конце недели будет два или три веселых, беззаботных дня, в течение которых я буду крутиться, как работница в рекламе шампуня – с волосами дыбом. Да, я знаю, что свадьба все переворачивает вверх дном, и хочу это прочувствовать, – но не каждый же день, черт возьми. Слишком много требуется сил. И никакого «Хааген Даз», чтобы восстановиться.

Зазвонил телефон. Опять Флора.

– Жди, что тебя бросят, – сказала она. – Я только что открыла книгу моих ежедневных медитаций, и вот что она мне сказала. Невероятно, правда?

– Жди, что тебя бросят? Кто, собственная сестра? – спросила я.

– Да! – подтвердила она. – Почему бы и нет? Слушай, я тебе прочитаю: «Все мы окончательно и полностью, совершенно, совершенно одиноки».

– Что ж, – сказала я, – это бодрит.

Так оно и было. Во-первых, потому что с этой точки зрения все может становиться только лучше, а во-вторых, потому что Флора мне все-таки позвонила.

Чуть погодя я сказала:

– И все-таки как, черт возьми, ты устраиваешь эту фэншуй свадьбу?

Второй раз положив трубку после разговора с Флорой, я позвонила Дел. Она, наверное, уже ушла на работу, так как ее не было дома, и я позвонила ей на мобильник. Мне хотелось более жизнерадостного разговора на тему «Я снова с Эдом».

– Привет, – сказала она. Ее голос звучал приглушенно, потом в нем послышалась тревога. – Ты где?

– Все в порядке, – сказала я. – Мы с Эдом снова вместе.

– Ну, ты даешь! – воскликнула она. – Гм, Хани, ты неподражаема.

– Ты в автобусе? – спросила я, но в трубке послышались короткие гудки.

Я взглянула на Эда в саду. Он как бешеный подрезал кусты, его руки так и мелькали, ветки летели во все стороны. Он любит подрезать кусты: говорит, что это своего рода терапия, выход затаенной злобы. И даже когда никакой затаенной злобы нет, он нередко уходит в сад посмотреть, не нужно ли чего подрезать. Я задумалась, на что будет похоже это место к концу дня, учитывая все треволнения Эда в выходные. Вероятно, останется коллекция деревьев-малюток бонсай. В конце концов, это по-японски.

Хотя, похоже, это и правда, что, если от кустов роз оставить одни обрубки, они вырастут еще пышнее. Как говорит Флора, все, что тебя не убивает, делает сильнее.

Выглянув в сад, я увидела, что Эд устроил передышку, а потом вежливо помахал в окно второго этажа – Маку. Услышав его шаги, а потом плеск воды в раковине, я поставила кофе на поднос и, прижав беспроводной телефон плечом к уху, снова попыталась связаться с Дел.

– Так как прошел вчерашний вечер? – спросила я, когда она ответила.

– Послушай, мне пришлось позвонить на работу и сказать, что я сегодня задержусь.

– Расскажи, что там было, когда я ушла. Целовалась с какой-нибудь кинозвездой?

– Не совсем так, – сказала она. – Поговорим позже, ладно?

Я решила, что ей не совсем удобно говорить об этом на верхнем этаже автобуса № 22.

– Мак тебя не очень напрятал, а? Не приставал с извращениями? – спросила я, неся ему кофе наверх.

– Не совсем так, – ответила Делла.

Я постучала в дверь к Маку. Он, как всегда, с притворной надеждой проговорил «я жду тебя», но у нас так заведено, что я лишь приоткрываю дверь и задвигаю поднос на столик внутри, но не захожу.

– Что ты хочешь сказать этим «не совсем так»? – спросила я, закрывая дверь, и вдруг почувствовала, как что-то очень неприятно осело у меня в животе. – Делла! – крикнула я. – Ты не… То есть… Нет, забудь… – Эта мысль была так ужасна, что я не смогла выговорить. – Делла, – сделала я вторую попытку, – обещай мне, что ты не будешь путаться с Маком. – Она издала какой-то истерический полусмешок. – Нет, серьезно, – сказала я, – это не смешно. Он тебе не по зубам.

– Герр контролер.

– Делла, – сказала я, – серьезно… обещай мне, что ты не спутаешься с Маком. Это не смешно. Обещай.

Телефон ужасно засвистел мне в ухо. Дверь в ванную была приоткрыта, и какой-то звук оттуда заставил меня подойти и толкнуть ее.

Я увидела Деллин затылок – она лежала в ванне, прижимая к уху мобильник, и изящной ногой теребила кран с горячей водой. Босиком по мрамору я сделала два шага к ней.

– Герр контролер, – повторила Делл. – Ты не сможешь меня заставить.

Я стояла у нее за спиной. У моего телефона длинная серебристая антенна. Я вытянула ее, как меч, и хлестнула Деллу по голове, а потом просунула антенну ей под подбородок и с силой приподняла.

– У нас ест спосопы, – проговорила я с чисто гестаповским акцентом прямо ей в ухо.

Делла закричала. Это был долгий вопль удовлетворения. От такого вопля может рухнуть дом.

Я отконвоировала ее на кухню в одном из халатов Мака. Она налила себе кофе. Мы обе были на грани истерики.

– Ты тяжело больна, – сказала я.

– Я наслаждалась этим криком, – проговорила она. – Что-то вроде оргазма.

– Из-за тебя я могу потерять работу, – сказала я, но Делла лишь закатила глаза к потолку, не слушая. Мы посмотрели друг на друга через столик.

– Ну, теперь мы знаем, за что его прозвали Биг-Мак, – сказала она.

– А его прозвали Биг-Мак?

– Кажется, – ответила она, а потом добавила в американской деловой манере: – Да. Так его зовут. – Она несколько раз кивнула.

Я рассмеялась. Я так хохотала, что в конце концов вцепилась в столик, чтобы не умереть со смеху.

– Вчера, – сказала Делла, когда я прервалась, чтобы вдохнуть, – как только ты ушла за молоком, он сказал, что пошел принять душ, а потом крикнул, чтобы я принесла ему наверх бумаги. Я знаю, это смешно. Но я решила все равно подняться – просто посмотреть, что будет, и когда оказалась там, то заглянула в ванную, а там из-под душа высовывается эта рука с сигаретой. – Она восторженно посмотрела на меня. Ее лицо прямо-таки сияло. Никогда не видела Деллу в таком возбуждении с тех пор, как она заклеила Винни Джонса.[29]

– Он курит в душе! Высунется, – говорила она, изображая это для меня, – затянется – и обратно.

– Бог мой! – воскликнула я. – И ты запала на него. Ты запала на него, потому что он курит в душе!

– Приходится уступать парню. А потом… Ну, а с того, что случилось потом, не следует снимать покровы, верно?

– Это почему же? – спросила я. – Раньше ты как-то не стеснялась это делать.

– Ну, понимаешь – у вас же профессиональные отношения…

– Но ты не уступила ему, правда? – спросила я. – Вчера, когда я ушла.

– Ну… уступила – ему, так сказать, поскольку у нас было мало времени, а потом…

– А потом еще раз ночью? – проговорила я, не веря. – И что потом? Долговременные преданные отношения?

Вошел Эд в поисках чего-нибудь попить, и Делла со словами: «Привет, красавчик!» – поцеловала его.

– Но почему, – спросила я, – почему, когда я позвонила, ты притворилась, что опаздываешь на работу?

– Я не притворялась. Я действительно опаздываю, – сказала она, взглянув на часы. – Пожалуй, я пойду. Мне нужно домой, переодеться.

Эд взглянул на Деллу, улавливая ситуацию, а потом сказал:

– Что ж, удачи тебе, – и с легким трепетом улыбнулся. Наверное, Делла произвела на него устрашающее впечатление.

После ее ухода у меня болели ребра от смеха, но когда я протрезвела и ко мне вернулось тяжелое чувство, я снова ей позвонила.

– Так не может продолжаться, – сказала я. – Так я потеряю работу.

– Не потеряешь, – ответила она.

– Еще как потеряю. Он будет испытывать страшный стыд и неловкость, если не сейчас, то потом – и не сможет меня выносить, потому что я буду напоминать ему о тебе, и найдет повод – нет, что я говорю, зачем ему повод, – просто уволит меня, и дело с концом.

– Успокойся, – сказала она, – я, скорее всего, больше никогда с ним не увижусь.

Повисла небольшая пауза, а потом я не удержалась и спросила:

– А все-таки на что это было похоже?

– Он смешной, – ответила она, – он меня зажег. Здесь налево, пожалуйста (это относилось к таксисту). Я должна идти, Хани.

И она ушла.

Когда через полчаса Мак спустился вниз, я ожидала хотя бы легкой тени застенчивости. Его (предположительно) безумная половая жизнь никогда раньше не приоткрывалась мне, но мне следовало знать его лучше, поскольку застенчивости не наблюдалось и в помине. В общем, у нас было несколько дней маниакальной работы, и мне оставалось ночью четыре часа на сон, пока наконец я не сказала:

– Мак, знаешь, через десять дней я выхожу замуж.

И он ответил со своим безумным горским акцентом:

– Конечно, детка, не беспокойся: завтра я улетаю.

Как оказалось, он не смог ждать даже до завтра, и я купила ему билет на вечерний рейс.

Я отвезла его в аэропорт на NOT 2В, а он сидел на заднем сиденье и звонил по телефону, а потом до смерти напугал меня своим воплем: «Ты выходишь замуж!» – как будто до него это только что дошло.

– Не жалеешь? – спросил Мак.

Я сказала, что как будто бы нет. Он сказал: я спрашиваю – жалеешь или нет. Я сказала: не думаю, что что-то бывает только черным или белым, – но такое бессмысленно говорить Маку, который все видит именно черным или белым.

– Не корми меня этим дерьмом, – крикнул он. – Скажи прямо и честно.

– Не будем об этом, Мак, – крикнула я в ответ. – Я не желаю об этом говорить. – А потом спросила его: он-то сам когда-нибудь собирался жениться?

– Да, я несколько раз влюблялся, – ответил он, – но пока как-то удавалось справиться.

– Пока? – сказала я.

– Да. Это хреновая штука, как рак, – можешь бороться с ней как угодно, но в конце она тебя достанет.

Возникла небольшая пауза – мы размышляли над этой вдохновенной метафорой. Потом Мак сказал:

– Мне понравилась твоя подруга, как бишь ее зовут?..

– Делла, – напомнила я.

– Таких не много сыщешь, – сказал он, и в зеркале заднего вида я уловила его ухмылку.

– Она гуляет с одним дантистом, – сказала я, – они вместе уже десять лет. – Чистейшая ложь. Единственный сорт людей, кого Мак боится, – это зубные врачи. Я снова взглянула в зеркало, но мои слова его как будто не заинтересовали.

– Так что? – спросила я. – Ты смог сделать свой выбор, верно?

– Да, – ответил он, – я выбрал самую прекрасную женщину в мире. – Он задумчиво посмотрел в окно. Вряд ли когда-либо раньше я видела его таким грустным. – Впрочем, – проговорил он наконец, – я чертовски боюсь, что завтра принесет мне что-нибудь еще лучше.

Чуть погодя он спросил меня, поняла ли я, что он имел в виду. Раньше он никогда такого не делал – не спрашивал, чтобы убедиться. Я сказала, что поняла.

– Беда завтрашнего дня в том, – сказал он мне со всей серьезностью, когда мы подъехали к аэропорту, – что он никогда, черт побери, не наступает.

Глава девятая

От: alexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.co.uk

Тема: Привет

Дата: 14 апреля, 15.55

Хани,

я женюсь. Только что приходил Том, и я сообщил ему новость. Он пыхтел и фыркал, махал руками, расхаживал по комнате, выпятив грудь, словно не находил слов, чтобы выразить, какой я идиот. Потом сел в кресло, как будто немного остыл и сказал:

– Ты долбаный неудачник.

Я велел ему убираться и пожелал приятного дня.

– Я смирился, – проговорил он.

– Смирился? – спросил я.

– Да, смирился, – повторил он, – то есть не собираюсь даже спорить с тобой. Как ты сделал предложение?

Я сказал, что спросил Черил, не хочет ли она совершить поездку в Вегас.

– Ага? – сказал Том.

– Черил спросила: «Зачем это мне ехать в Вегас?» – и я ответил: чтобы выйти замуж.

– И что она сказала? – спросил Том.

– За кого?

– Что «за кого»?

– Черил сказала: «За кого?», то есть: «За кого выйти замуж?»

Том рассмеялся:

– Очень мило, – а потом проговорил: – Значит, ты спросил ее: «Ты выйдешь за меня?» – правильно? И она ответила: «Да», – и вы упали друг другу в объятия, так?

– Вроде того, – сказал я и добавил: – Еще она плакала.

– Да, ты выбрал очаровательный способ спросить ее, задница ты этакая. А при чем тут долбаный Вегас?

Я сказал, что хочу поехать в Вегас, чтобы совершить это, и дело с концом. Я не могу продолжать все эти букеты, торты и прочую чепуху. Том посмотрел на меня, словно говоря: «Ах, вот как?»

А потом говорит:

– Но ведь ты делаешь все это, верно? Насколько я знаю Черил, с этой малышкой нет другого пути, как только торты и букеты.

Я сказал, что мы нашли компромисс. Мы сошлись на том, что еще две недели протянем эту дребедень. Две недели, а потом конец. Это для меня еще туда-сюда.

– И Черил согласилась? – спросил Том.

– Черил любит сложные задачи, – ответил я, а потом рассказал, что раньше она работала над шоу, где переделывали жилые дома – из функциональных пригородных жилищ пятидесятых годов за двое суток их превращали в марокканские дворцы. Так что да, она согласилась. Том задумался, а потом сказал:

– Она умная девчонка. Понимает, что ты делаешь это ради нее.

Он ошибся. Я делаю это не ради нее. Но только так Том может найти во всем этом хоть какой-то смысл.

В машине по пути на встречу с заказчиком мне звонит на сотовый Черил – хочет узнать, о чем я думаю. Она только что виделась с психиатром, очевидно, ей показалось, что я вел себя странно, и потому она хочет узнать, о чем я думаю.

– О сказочных траханьях в моем холостяцком прошлом.

– Послушай, – говорит она, – зачем тебе так вести себя?

– Я не единственный, кто ведет себя странно. Не похоже, что у меня эксклюзивные права на странное поведение. Почему ты сразу делаешь заключения в отношении меня?

Она не отвечает, но я-то знаю, почему она делает заключения. Потому что назад дороги нет.

– Детка, – говорит она через мгновение о том, куда мы поедем на медовый месяц, – мне нужно сообщить тебе: в Европу я не хочу. – Вот так она разговаривает.

– Почему? – спрашиваю я.

– В Европе дожди.

– А как же Микеланджело?

– Что ты хочешь сказать? – спрашивает она.

– Я хочу сказать… гм… что в Европе иногда идет дождь, но как же Микеланджело?

– Милый, – говорит она, – Микеланджело – это круто, но мы сейчас говорим о моем медовом месяце.

Я говорю:

– Так, значит, ты не хочешь увидеть Энтони Хопкинса на сцене в Лондоне?

– В Лондоне? – спрашивает она с легким сомнением в голосе… с явным сомнением.

Я что-то говорю насчет того, что не принято жениху умыкать невесту в неизвестном направлении. Черил выходит из себя:

– Ты уже забронировал отель в Лондоне!

Она повышает голос.

– Не надо заключений! – говорю я.

– А где же? – кричит она.

– На маленьком островке у Западного побережья – туда можно просто запрыгнуть.

– Сладкий! – говорит она.

Я просил ее – много раз просил – не называть меня так. И попросил еще раз. Тогда она вешает трубку со словами: «Ты в моих молитвах».

Тебе известно, что мысли создают в мозгу кислоту, которая просачивается вниз (создавая хаос в груди, если не проявить осторожности) и в конце концов выделяется поджелудочной железой?

Будь здорова.

Алекс.

От: alexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.со. uk

Тема: Привет

Дата: 14 апреля, 23.15

Хани!

В Голливуде уже давно пора спать, а мы так и не решили вопрос с медовым месяцем. Черил пришла со своих занятий по тайбо и сказала:

– Моя мама сводит меня этой свадьбой с ума.

Похоже, ее мать, сроду не слышавшая об изящно наступающей старости, – я сомневаюсь, слышала ли она о наступающей старости вообще, – взялась за тайбо.

Черил говорит:

– Я сказала маме – никакого белого сахара ни в каких блюдах на приемах, даже в свадебном торте. Похоже, что это небольшая жертва, у Фанелли огромный выбор естественно подслащенной органики – а она опять за свое: белый сахар ничем не отличается от концентрированных соков, которые ей немного противопоказаны, так что она может по-прежнему пить обычную кока-колу. Я ей говорю: здрасьте! Фруктоза оказывает на тело совсем другой эффект, она не вводит в твою кровь сахар волнами, как на американских горках, и лучше поверить мне в этом, так как я живое тому подтверждение. А мама говорит: она ничем не отличается от сахара, «дорогуша», будто она лучше знает, потому что она моя мама, а наше поколение просто дурит себе задницу. Тогда я говорю: так кто из нас счастливее?

Ты или я? Кто стройнее, кто богаче, кто подцепляет парней?

– Последнего ты не сказала, – заявил я.

– Ты прав, – согласилась она и со вздохом уселась на кожаную кушетку.

– А что общего между фруктозой и богатством? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она.

– Ведь ты богаче благодаря мне. Ты богаче лишь потому, что твоя глупая разведенная мать оказалась так глупа, что заключила самый жесткий добрачный договор.

– Знаешь, иногда ты говоришь так, будто брак – это всего лишь разновидность бизнеса.

Я пропустил ее слова мимо ушей и сказал:

– Тогда не тройной ли это повод для морального зазнайства? Счастливее, стройнее, богаче? Или праведная награда от небес за питье обычной кока-колы?

– Да, – ответила она, – так оно и есть. – И снова встала. – Я отсидела себе ягодицы в агентстве, и мне жарко.

Черил – импресарио в одном из агентств, и ее карьера здорово воспряла после лечения. Ей, как она сказала, жарко. Она прекрасно умеет отделять пшеницу от мякины (хотя сама не ест ничего подобного).

Черил посмотрела на меня и сказала:

– Ты так много работаешь, что от тебя и пыли не останется, детка. Что ты пишешь? – и заглянула в мой открытый ноутбук.

– А как насчет Мадагаскара? – сказал я. – А Марракеш? А что скажешь про Рио-де-Жанейро?

– Ты отказался от Европы? – осторожно спросила она.

– Ради тебя, детка, – ответил я. И я действительно так считал.

– Сладкий, – сказала она, – слад… – и тут вспомнила. – То есть милый. А можем мы поехать куда-нибудь на Гавайи, в Барбадос или в Акапулько?

Я пытался сказать ей что-то о культуре, о том, что нужно самосовершенствоваться. Черил девяносто процентов своего времени, когда не спит, посвящает самосовершенствованию. Но тут она этого не захотела, ей хочется поваляться на пляже. Я сказал:

– Терпеть не могу валяться на пляже.

– Разве это должно быть так трудно? – проговорила она.

– Что? – спросил я.

– Отношения – разве они должны быть такими трудными?

Я сказал, что не знаю, нам, вероятно, нужно прослушать курс лекций, купить новые пособия. Отточить наше мастерство. Она ответила, что это неплохая мысль, и мы завалились в постель.

Я сижу один и снова пишу тебе. Кажется, у меня не так много людей, с кем можно поговорить. Мне нравится посылать эти письма, я знаю, что ты их не читаешь, но они куда-то уходят, и, возможно, кто-то их все-таки находит. Я счастлив, что их не швыряют мне обратно в морду: «Адресат не найден».

После того первого раза, когда я написал тебе по возвращении из Лондона, а ты не ответила, я начал думать, что, может быть, я выдумал тебя. У меня появилась безумная мысль, что ты изменишь мою жизнь. Дерьмо. А потом я решил, что просто тебя выдумал.

Я садился писать тебе, но не мог закончить письмо. Или брал телефонную трубку, но не мог набрать номер. Очень странно. Вот так же я много раз пытался бросить курить, а через двадцать минут обнаруживал в руке сигарету.

Я нашел лечение – во мне живет какой-то подонок диктатор, который управляет моей жизнью и устанавливает законы, но я не читаю своды законов, я не знаю, что такое правила. То есть я хочу изменить мою жизнь. Конечно, хочу… не хочу. Черт, ни капли не хочу.

Я знаю, что это высокомерие – считать себя хуже всех. То есть с чего бы это мне быть таким особенным? Я люблю представлять себя каким-то пришельцем из космоса. Самое тяжелое для меня – быть как все.

А теперь я женюсь, и это, во всяком случае, сделает меня обитателем Земли. Такова нынче моя жизненная миссия. Вот чему я научился во время лечения – быть обычным парнем. Чтобы выжить.

Но ты знаешь, как это бывает. Иногда я сомневаюсь, правильная ли у меня миссия – а что, если я сбился с курса? Возможно, Черил не входит в этот план. А потом – когда мне хочется продолбить головой стену, я довожу метафору долбления до крайности: мне приходит в голову мысль, что и ты каким-то образом в этом участвуешь. Возможно, нас заслали двоих – мужчину и женщину. Но мы потеряли друг друга.

А может быть, это тоже не входит в план.

Будь здорова.

Алекс.

От: aIexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.со. uk

Тема: Привет

Дата: 15 апреля, 21.22

Хани,

однажды я летел над Солт-Лейк-сити, и самолет начал падать, клянусь Богом. Ощущение было такое, будто весь воздух вышел из меня, и тут вывалились маленькие желтые кислородные маски, люди закричали и все такое – но потом самолет выровнялся, и мы полетели дальше.

Но самым удивительным было то, что никто никак на это не отреагировал. Ни экипаж: никаких объявлений с извинениями, никаких летчицких баек – ничего. Ни пассажиры. Похоже, все мы только и думали о том, что спаслись.

Сегодня вечером я пришел домой и увидел, что у входной двери меня ждет мать. В доказательство того, что она ничуть не похожа на Черил, скажу, что она напоминает седой, обожженный солнцем скелет, со старомодными толстыми золотыми кольцами, свободно болтающимися на пальцах, в вылинявшем фиолетовом брючном костюме и с длинной сигаретой «Лаки Страйк» во рту. И, как обычно, пьяная.

Я провел ее в дом и сказал:

– Черил с ума сойдет, если ты будешь курить в комнате.

Она вынула изо рта сигарету и тихонько загасила ее о крышку пачки, оставив половину, чтобы докурить потом. Мать сказала, что про объявление в «Таймс» о нашей свадьбе ей рассказал Расхлябанный Гарри. Ее глаза слезились. У нее был чемодан с багажной биркой «Континенталь».

Я спросил:

– Мама, где ты нашла денег на дорогу?

Она пожала плечами:

– Хороший вопрос. Я на мели.

– А что с теми деньгами, что я посылал тебе ежемесячно? – спросил я.

Она осмотрела комнату. Я знал, что она высматривает, и сказал:

– Довольно странно видеть тебя без звукового сопровождения.

– Что за звуковое сопровождение?

– Твоя личная музыкальная тема, – ответил я. – Звяканье льда о стекло. – И добавил: – Выпивки ты здесь не найдешь.

– Ты так и не пьешь? – спросила она с некоторым удивлением.

Я не ответил. Она знает, что я уже дошел до ручки, пришлось лечиться. Врачи приглашали ее на свидание со мной – «семейная неделя», так это называется, но она вежливо отказалась.

– У тебя никогда не было проблем с выпивкой, – сказала мать.

– Мама, тебе придется уехать, – сказал я.

– Но ты выбрал себе невесту, а я ее не видела.

– Верно, – сказал я. – Мы с Черил женимся. Но дело в том, что с тобой мы разводимся. Запомнила?

– Денег не хватает, – сказала она.

– На выпивку никаких денег не хватит.

Раздался гудок, я схватил переговорное устройство, и нежный английский голосок проговорил:

– Привет.

Я подумал, что это ты.

Для меня в этом был особый смысл – я как будто всегда знал, что когда-нибудь раздастся гудок и это окажешься ты. И ничуть не удивился, что ты нашла меня в этот голливудский вечер в моей маленькой голливудской квартирке, когда я завожу себе горячую голливудскую женушку. Погрязшего, можно сказать, в своей маленькой голливудской жизни. Я ничуть не удивился, в этом был какой-то особый смысл. Вся картина вспыхнула у меня перед глазами. Ты пришла спасти меня. Я знал, что ты придешь.

Нежный английский голосок проговорил:

– Я Флора, пришла насчет фэншуй.

Я отпер дверь. Мне пришла в голову мысль, как избавиться от матери – спустить ее в одном лифте, пока девушка-англичанка поднимается в другом. К тому же я знал, что, если пришла специалистка по фэншуй, вряд ли по пятам за ней придет Черил.

Мама, конечно, мгновенно просекла этот вариант и заперлась в ванной. Подойдя к двери, я услышал роковой звон бутылки с водкой о край стакана для зубных щеток.

Англичанка позвонила в дверь. Я достал из морозильника несколько бутылок содовой и встретил ее на пороге.

– Чертовски жарко, – сказал я, – не спуститься ли нам в бассейн?

По пути вниз я сказал, что Черил еще не пришла домой.

Девушка-англичанка спросила: разве у нас нет кондиционера? Я сказал, что нет, и чуть не фыркнул при мысли, что у Черил может не быть кондиционера – мысль действительно смешная. И потому поправился:

– То есть есть, но сломался.

Когда мы спустились в бассейн, я сказал:

– Как только Черил придет, мы ее увидим, – и указал на ворота. А потом нырнул в бассейн, это показалось мне самым подходящим.

Мой план заключался в том, что, когда Черил придет, она заведет разговор с девушкой в бассейне, а я тем временем поднимусь и выдворю из квартиры маму. Флора села на край бассейна и принялась болтать ногами в воде.

– Хотите, чтобы я рассказала вам про фэншуй? Я ответил:

– Нет, – и она как будто обиделась, так что я добавил: – Расскажите лучше про Лондон.

Она рассмеялась:

– Не собираетесь ли вы спросить, не знаю ли я кого-то из ваших знакомых, живущих в Лондоне, а?

Наверное, многие американцы при встрече задают ей этот вопрос. Они говорят: «Вы живете в Лондоне? А не знакомы ли, случайно, с Джоном?

Он тоже живет в Лондоне», – как будто это деревня. Один парень спросил ее: «Сколько человек живет в Англии? Наверное, несколько сот тысяч?» В действительности население Великобритании – м-м-м – пятьдесят пять миллионов.

Так что я сказал: нет, я не собираюсь задавать такие глупые вопросы. Флора мне понравилась. Понравился ее голос. Мы мило болтали. А Черил все не приходила и так и не пришла. В конце концов стало как-то странно сидеть у бассейна, когда уже смеркалось, и мы поднялись в квартиру. На кушетке рядом с мамой сидела Черил. Казалось, они довольно уютно устроились.

– Как ты сюда попала? – спросил я Черил.

– Как всегда попадаю, – ответила она. Потом, взглянув на Флору, сказала: – Вы, должно быть, Флора? – и посмотрела на часы.

– Мы были внизу, в бассейне. И не видели, как ты вошла, – сказал я.

– Мы разговаривали, – пришла на помощь Флора.

Черил стрельнула на нее взглядом. Не очень удачный ход – сказать такое Черил. К разговорам она особенно подозрительна. Говорит: известно, к чему они приводят.

– Что ж, – сказала Черил, – мы тут тоже разговаривали.

И посмотрела на маму, а та закивала головой в мою сторону, что я воспринял как «Хрен тебе!». Я сказал:

– Черил, это моя мама; вы, наверное, уже познакомились.

– Может быть, мне лучше прийти в другой раз? – спросила Флора.

Тут моя мать вспорхнула с кушетки и завопила:

– Да он за всю свою жизнь ни дня честно не проработал!

– Я очень извиняюсь, – сказал я, посмотрев на Черил. – Я собирался снять для нее номер в мотеле.

– Не беспокойся, – ответила она. – Мама согласна занять гостевую комнату.

– Мама? – повторил я, не веря своим ушам. – Мама согласна?..

– Знаешь, – перебила меня Черил, – у тебя очень неприятная привычка повторять мои слова. Если хочешь что-то сказать – говори прямо.

Это страшно развеселило мою мать. Она неколебимо стояла между нами.

– Говори! – потребовала она, прямо-таки пропела от ликования.

– Я здесь лишний, – сказал я.

Вот как получилось, что я сижу в «Буржуйской свинье» и пишу тебе. Девушка-англичанка побыла здесь какое-то время, но уже ушла. Она работает няней, нянчит ребенка какого-то банкира, у которого дом на холмах. Когда я ушел из квартиры, она пошла за мной, и было как-то неловко сказать ей «до свиданья». Мы ощущали некое чувство, какое связывает двух едва знакомых людей, когда они вместе попадают в заложники. Наверное, мне не стоило говорить ей то, что я ей сказал. Наверное, это все ее голос. Я мог бы говорить с ней часами.

Я должен поскорее вернуться и встретиться с этой музыкой.

Думай обо мне.

Будь здорова.

Алекс.

P.S. Заказал еще один капуччино.

От: alexlyell@hotmail.com

Кому: honeypot@webweweave.co.uk

Тема: Привет

Дата: 15 апреля, 1.03

Я не очень хорошо играю по правилам. Раньше я гордился этим, а теперь не горжусь. Я больше не думаю, что правила хороши для всех, но не годятся для меня. Я также знаю свои пределы. Все это дело со свадьбой я могу лишь принимать как данность. Меня одолевают кошмары. Я просыпаюсь весь в поту – мне снится невеста, в белом, под вуалью и очень высокая, зловещая, как призрак, – она летит ко мне по проходу в церкви. Когда вуаль слетает с нее, ее глаза оказываются огромными, как у сумасшедшей. Она смотрит на меня с таким напряжением и такой ясностью, что мой страх поднимается до самого горла и душит меня, и я уже не сомневаюсь, что сейчас умру. Но сон никогда до этого не доходит.

Я боюсь дать обещание, которое, вероятно, не смогу выполнить. Но больше всего невыносимо то, что на меня смотрят люди. Разве все это не следует делать вдали от чужих глаз? По-моему, следует.

Не беспокойся, я прошел через все это с психиатром. Я не возражаю против свадьбы. Я знаю приемы.

Моя мать бросила меня, когда мне было пять лет. Я сказал тебе об этом, когда мы разговаривали той ночью в Лондоне. Она сбежала с каким-то коммивояжером, а меня оставила с папой. Когда она вернулась через шесть лет, я уже воспитывался у отцовской сестры. Отцу было не до меня. У него был миллион женщин.

Однажды ночью, еще до того как отец ушел от нас, мне приснился кошмарный сон, и, проснувшись среди ночи, я обнаружил, что мой отец занимается сексом с какой-то женщиной. Я пришел в ужас. Не знаю почему. Я хотел убежать, но отец поймал меня. Он был пьян. Он с силой прижал меня к кровати и прокричал, что все это потому, что моя мать больше его не хочет.

Приемы… Я знаю приемы. И все же мне хочется отправиться в Вегас и покончить со всем этим за полчаса.

Когда прошлой ночью я вернулся в квартиру, там было темно и тихо. Я вышел на лоджию и уселся там послушать цикад. На меня нахлынуло чувство, будто я больше никогда не двинусь отсюда, а так и останусь между молотом и наковальней. Не могу сказать, что я размышлял здраво, – мои мысли напоминали шарик на колесе рулетки, закатившийся в узкий желобок и безостановочно бегающий по кругу.

И вдруг неизвестно откуда на меня нахлынули воспоминания. Я встал и отправился в гостевую комнату, где спала мать. Вытащил сигарету из пачки у ее кровати. Это напомнило мне о том времени, когда я мальчишкой заходил в ее комнату, а она лежала в беспамятстве на кровати, и я крал у нее деньги.

Мать спала с открытым ртом и казалась невероятно старой. Ты не представляешь, что можно так изгадить себе жизнь, как это сделала моя мать! Я попытался представить, что ее изношенное тело когда-то начинало жизнь новорожденным младенцем. Это казалось немыслимым.

Но странная вещь – когда она спала, в ней было больше человечности. В ней была человечность. И я замер, как пригвожденный, перед человечностью моей матери. Внезапно ее глаза раскрылись, и она спросила, известно ли мне, как много для нее значило, когда она вернулась из своих странствий, а я ждал ее и мы снова стали одной семьей.

Из уголков ее глаз скатились две слезинки. Я подумал, не поцеловать ли ее, но не успел я наклониться, как она снова заснула. Как будто ничего и не было.

Я вышел покурить и снова уселся на лоджии. Курить уже не хотелось, но я все равно дымил сигаретой. До этого я не курил два года, три месяца и четырнадцать дней. А теперь просто сидел и курил. Наконец, когда мне показалось, что я могу просидеть так всю ночь, из спальни пришла Черил и молча села в другое кресло.

Что необычно. То есть необычно, что она села молча. Обычно она садится и тут же начинает тараторить. Но на этот раз она ничего не сказала. Это меня встревожило – ведь играя с ней в молчанку, я постоянно выигрывал.

Говорят, человек должен хотеть перемен.

Я заговорил первым. Я извинился. Потом она очень холодно спросила, почему я решил на ней жениться.

Цикады дошли до неистовства классической симфонии в финале, и мне вспомнилось, как все у нас с Черил начиналось. Нас вышвырнули из реабилитационного центра – чему я был только рад – за «панибратские отношения». Милый эвфемизм. И все же я не уверен, что между Черил и мной не было ничего братского, так сказать. Просто мы по-разному переживали нашу боль.

Ты должна кое-что понять в Черил. В школе она всегда добивалась успехов. Хотя она и не была королевой выпускного вечера[30] – в ее школе это было не принято, – в душе она была такой королевой. Черил была девочкой, которая мгновенно усваивает боевые искусства и с первого раза разбивает ладонью кирпич. Если бы у нее был ребенок, это были бы первые безболезненные роды – без всякого занакса, который, надо сказать, помогает в деле разбивания кирпичей.

Когда Черил выгнали из реабилитационного центра, это была ее первая неудача. Во всяком случае, за время сознательной жизни.

Если вы интересуетесь, что случилось на этапе свиданий – тенниса, держания за руку и прочей чепухи, которой нас учили, – нам хотелось всего этого, но мы перескакивали, опережали программу. В реабилитационном центре у всех был пунктик насчет секса. Женщинам и мужчинам даже не разрешали вместе курить – под предлогом того, что курение противоположных полов приводит к сценам разнузданной страсти.

Черил и я дошли до ласк как-то вечером под звездами. Но настоящей физической близости между нами не было до тех пор, пока нас не вышвырнули из центра и мы в мотеле ожидали рейса на самолет. Так что я возложил всю ответственность на администрацию центра. Мы бы никогда не оказались вместе в мотеле, если бы нас не выгнали из реабилитационного центра.

И сейчас, когда Черил спросила, почему я решил на ней жениться, я сказал: чтобы утереть нос ублюдкам, которые выперли нас из центра в Санта-Розе.

Мне повезло: она рассмеялась. Я сказал ей, что, по-моему, ей не следует задавать таких вопросов.

– Разве ты не можешь ответить? – спросила она.

Какое-то время мы сидели молча, а потом я сказал, как мне жаль, что я не могу должным образом сочувствовать своей матери. Черил сказала, что она подумала, будто я стыжусь матери, но все было в порядке, так как она по-прежнему была согласна выйти за меня. Она сказала, что выйдет за меня, какая бы ни была у меня мать, потому что любит меня.

Мы решили, что это не самая удачная мысль – знакомить тешу и свекровь и что завтра же мы посадим мою мать на самолет и отправим домой. Черил хотела знать, как нам ее уговорить. Я сказал, что без проблем: сделаю как всегда – дам ей взятку. Черил спросила, все ли теперь между нами улажено, и я сказал: все.

Потом она увидела окурок. И пришла в ярость. Сказала, что ни за что не выйдет за такую задницу, раз я курю. А потом ушла и легла спать.

У Черил есть свои приоритеты.

Будь здорова.

Алекс.

P.S. Я решил открыть тебе тайное место нашего медового месяца: мы проведем его в Марокко.

Глава десятая

Не буду докучать вам подробностями моих брачных планов. Скажу только, что я скорее бы отрубила себе голову и зажарила на сковородке, чем появилась в свадебном платье в церкви. И не то чтобы у меня были какие-то идейные возражения, тем более что, между нами говоря, я неплохо бы смотрелась в белом платье, просто я убеждена, что вся эта морока слишком сильно давит на обоих невинных влюбленных в этот неповторимый день, который должен быть сказкой.

По-моему, в жизни совсем не так. Я знала людей, с которыми случался нервный срыв (вполне серьезно). Я навидалась слишком много перепуганных невест, ожидающих в церковном вестибюле, и слишком много женихов, которые не могли смотреть в глаза любимой. И слишком много натянутых улыбок, которые просто надеваются на лицевые мышцы и не имеют никакого отношения к истинной радости.

Я видела, как посреди церковной церемонии невеста закричала «Заткнитесь!», потому что дети ее сестры слишком шумели. Я видела жениха, которого хватила судорога, потому что в гостинице для новобрачных не приняли его кредитную карточку. Я видела, как одного великолепного мужчину треснули по затылку бутылкой шампанского и увезли на каталке в больницу (как видно, он слишком долго танцевал с невестой).

Я бывала и на приличных свадьбах, но таковых случалось немного, и непременно самые скромные. Так что мой девиз – сделаем свадьбу попроще. Эд и я собираемся пожениться в местном зале регистрации в присутствии самых близких друзей. А потом поедем на обед.

К тому же я вообще не склонна к бракосочетанию как таковому. Я не сумела впитать эту фантазию с молоком матери, а Тереза внушила мне отвращение тем неопрятным, расплывшимся куском свадебного торта, который хранила в ящике стола.[31]

Как я уже сказала, меня воспитывали в том духе, что надо уметь сдавать в школе экзамены определенного уровня, и не более того.

В самом что ни на есть восприимчивом возрасте я прочла в одной из феминистских книжек моей матери следующее: «Когда женщина выходит замуж, ее сексуальность санкционируется, а за ее экономическими потребностями устанавливается надзор. Она достигает первой ступени женской зрелости». Боже мой, какой мне это показалось насмешкой!

Думаю, в тот момент я и утратила свою невинность. Я поклялась никогда не выходить замуж. Я написала клятву на листке бумаги и до сих пор храню его в старой коробке из-под сигар вместе с четырехлепестковым клевером, который нашла в восьмилетнем возрасте. Вот слова этой клятвы: «Я, Ханимун Холт, торжественно клянусь, что НИКОГДА не выйду замуж, что бы ни случилось, – то есть даже если меня попросит об этом Хатч (состоящий в постыдной связи со Старски). Подпись». Я подписалась и оставила место, чтобы ежегодно продлевать свою клятву подписью. Вероятно, уже тогда я сомневалась в своей способности соблюдать правила.

И еще – замужество не вызывает у меня никаких романтических ассоциаций. Например, я не желаю, чтобы меня называли «миссис». И даже не хочу быть «миз»[32] – мне нравится мой титул «мисс», я горжусь им.

Если честно, я далеко не в восторге от своего статуса «женщины» – в том смысле этого слова, который противопоставляют «девушке». Но тут уж ничего не поделаешь, потому что, с другой стороны, я терпеть не могу напыщенных мужчин среднего возраста, обращающихся к зрелым женщинам – «мисс». И все же я нахожу, что слово «женщина» – и особенно «замужняя женщина» – вызывает в голове образ двойных спальных комплектов, жемчугов и – не будем слишком заострять на этом внимания – толстой задницы.

Не слишком ли много возражений? Вполне возможно – для человека, собирающегося связать себя брачными узами. Пожалуй, я не рассчитывала на Эда. Это не значит, что сама я такая расчудесная, просто в этом отношении я не рассчитывала и ни на кого другого.

Сначала мы с Эдом довольно мило ладили. Потом как-то ночью, когда мы лежали в темноте в постели, он сказал:

– Теперь мы стали ближе друг другу…

– Да, – ответила я, – теперь мы трахаемся.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, – что я ищу долговременных отношений с целью создания семьи.

Мы оба молчали и напряженно смотрели в потолок. Если не ошибаюсь, я внимательно вглядывалась в багажную бирку аэропорта Хитроу, торчавшую из чемодана на шкафу и еле заметную в темноте. Подумать только, эта багажная бирка была свидетелем нескольких судьбоносных моментов в моей романтической жизни.

Эд сказал:

– Я просто хотел честно сообщить тебе об этом.

– О чем? – спросила я.

– Если такой расклад тебя устраивает, скажи об этом сразу же.

– А тебя такой расклад устраивает?

– Я уже сказал.

– Но ты мог закончить свою фразу так: «Я ищу долговременных преданных отношений, и ты в этот расклад явно не вписываешься».

Но это было уже лишним. Беда Эда в том, что он пребывает в иллюзии – и да благословит его Бог, – будто я вписываюсь.

– Можно я подумаю? – спросила я.

* * *

Через пару дней я позвонила ему с работы.

– Эй! – сказала я. – Означает ли это, что, если подобный расклад не входит в мои планы, ты меня бросишь?

– Ты не хотела бы поздороваться? – спросил он. – Обычно разговор начинают с «Привет, как дела?» или чего-нибудь в этом роде.

– О, это знак привязанности, – сказала я. – Мы с Флорой, например, никогда не обмениваемся любезностями, а сразу переходим к сути.

– Значит, я тебе нравлюсь? – спросил он.

– Да.

– Это уже что-то. Хотя и негусто.

– Ответь на вопрос, – напомнила я. – Ты меня бросишь, если я скажу «нет»?

– Да, – ответил он.

– Ты меня бросишь? – не веря услышанному, переспросила я. Мне хотелось сказать: неужели ты можешь представить, что больше не будешь меня трахать, и уйдешь как ни в чем не бывало? Но я подумала, что он может меня неправильно понять (я проклинаю журналы, которые читала подростком, и таблоиды, воспитавшие меня так, что, когда дело касается секса, я предпочитаю видеть в мужчинах животных. Грустно признаться, но жизненный опыт привел меня к заключению, что все не так просто).

– Что поделать, – сказал он, – ведь если отплываешь в Америку, то не берешь курс на Индию, верно?

– Пожалуй, – ответила я. – Но ты можешь знать, что корабль плывет в Индию и подумать: что ж, неплохое приключение, сяду-ка я на этот корабль и посмотрю, куда он меня привезет. Кто знает, может быть, я подплыву к Америке с другой стороны. Или приплыву куда-нибудь получше.

– Значит, тебя такой расклад устраивает, – сказал он.

В конце концов Делле надоели все эти туда-обратно, и она взяла меня на гадание Таро. И хотя я во все это не верю, мне всегда хочется послушать, как кто-то целый час говорит обо мне. После сеанса я позвонила Эду и сказала:

– Да. Карты легли так.

Примерно через полгода после этого Эд предложил мне выехать на выходные за город. Он хотел взять катер. У него пунктик на всякие лодки и катера, и это не совсем кстати, потому что катера и лодки – не мое любимое место. По-моему, там тесно и тошнотворно, и все время обо что-то бьешься головой – не говоря уж о том, что если туда попал, возможность сбежать оттуда ограничена.

Если честно, моя нелюбовь к лодкам имеет глубокие корни: однажды я шла мимо танкера в доке на берегу, и надо мной нависло его огромное подбрюшье, обычно находящееся подо мной. И это посеяло в глубине моей души страх – я ощутила какое-то глубочайшее внутреннее содрогание. Не знаю почему. Возможно, в одной из прошлых своих жизней я утонула на «Титанике».

Или, возможно, все дело в том, что незадолго перед своей гибелью родители взяли нас летом на праздник на воде. На этом празднике меня мучили кошмары. Предчувствие. Мне все казалось, что мы падаем за борт в шлюз и наши головы, как помидоры, расплющивает между бортом и стенками шлюза. Шлюзы всегда казались мне очень зловещим местом.

В жуткие вечерние сумерки папа обычно читал нам на крыше катера «Остров сокровищ». Это была его любимая книга, его, но не наша. В честь праздника он решил заново почитать нагл ее, а нам хотелось сделать ему приятное. А ночью мне приснилась сцена из книги: дверь на лестнице вдруг распахнулась от страшной волны, передо мной разверзлась бездонная пропасть, и я нырнула через край скалы с моей тесной, узкой койки и упала на Флору, которая уже выпала с нижней койки. Родители потом придут и найдут нас на полу – так и не проснувшихся.

В общем, я рассказала все Эду, и он снизошел до сельской гостиницы в Кенте. Потом на работе было сумасшедшее время, а в пятницу я отвезла Мака в аэропорт, и он заставил меня сесть с ним в самолет, чтобы продолжить работу в полете. Эду я послала короткое сообщение из аэропорта, что в выходные мне придется поработать, но когда Мак принялся в полете за шиацу,[33] я позвонила, чтобы поболтать прямо со своего кресла в бизнес-классе.

– Угадай, где я.

– На борту звездолета.

– Неплохо, – признала я. – Я лечу в миле над землей.

– Что? – воскликнул он; похоже, его это не очень позабавило.

– Мак заставил меня полететь с ним, – объяснила я, стараясь передать голосом улыбку.

– Так его и растак! – ответил Эд.

– Извини.

– Знаешь, я этого так не оставлю, – сказал он.

– Чего не оставишь?

– Этого.

– Не делай из случившегося глобальную катастрофу, – сказала я. – Всего-навсего одни выходные – мы можем съездить в следующие.

– Дело не в этом, – проговорил Эд. – Дело в твоих приоритетах.

Я почувствовала, что начинаю злиться – или, скорее, хотела разозлиться. На самом деле я, вероятно, испугалась.

– Такая у меня работа, Эд, – ровным тоном проговорила я, – такое случается. Я должна была уехать.

– Не должна, – сказал он.

– Должна, – сказала я, – как ты не… Но он не дал мне договорить и буркнул:

– Забудем об этом! – После чего повесил трубку.

Когда мы прилетели в Нью-Йорк, Мак попытался заключить новую сделку на выпуск фильма и ничего, кроме чипсов, не ел, а за все выходные проспал не больше двух часов. Я была в отупении. Думая об Эде, я не испытывала ничего, кроме раздражения, пребывала в настроении «ну и хорошо, что избавилась от него», но в душе знала, что хотя он и не прав насчет моих служебных обязанностей, но в чем-то имеет свой резон, поскольку я ставлю их выше моих обязательств по отношению к нему. В одно из свободных мгновений я позвонила Флоре.

– Эй, – сказала я, – мы на одном континенте.

– Классно, – ответила она.

– Эд меня бросил, – сообщила я и изложила ситуацию, забыв про все его доводы и взвинтив себя уверенностью в своей правоте.

– Ничего удивительного, – сказала Флора. – Эти выходные, вероятно, многое для него значили. Почему ты такого не допускаешь?

– Не знаю, – ответила я. – Он просто помешался на этих загородных экскурсиях. Бой-скаут хренов.

– Ты чудовище, – сказала Флора.

– Это давно известно, – ответила я.

– Он наверняка собирался сделать тебе предложение, курица ты этакая! – сказала она.

Я прилетела обратно в Лондон в воскресенье ночью и чувствовала себя очень странно. Можно сказать, меня обуревали сложные чувства. Не выхватила ли я поражение из пасти победы? Или это было удачным спасением? Все еще больше запутывалось тем, что рядом со мной сидел импозантный банкир и усердно меня поил. «Ага, – подумала я, – вот мой будущий муж. Теперь все обрело смысл – судьба спасла меня от предложения Эда, чтобы я могла сидеть в самолете с этим мужиком, потому что он и есть Тот Единственный». Когда я спросила его, где он работает, он ответил: «В „Голдман Сэч"» – таким тоном, будто я тут же брошусь с ним в гальюн и сделаю ему минет. Меня немного смущало мое отупение и его внешность. В надежде на то, что он все-таки не полный идиот, несмотря на очевидность обратного, я продолжала болтать с ним и пить.

В конечном итоге в вечерних сумерках под аккомпанемент храпа в бизнес-классе он взял мою руку и положил на выпуклость у себя под пледом. Я пришла в ужас – вы, конечно, можете подумать, что я не имела права приходить в ужас, но на меня иногда находят эти приливы наивности, и я действительно не думала, что дойдет до этого.

Я отобрала у него руку. Он сказал:

– А ты, блин, игривая сучка.

Он, оказывается, думал, что я играю, но это же и обернулось против него. Я оцепенела от стыда. Помню лишь то, что мышцы у меня на шее напряглись, чтобы с достоинством отвернуться. Я чувствовала себя так, как на школьной площадке в детстве, когда мама приходила забирать меня и я радостно бежала к ней во всю прыть и вдруг оступалась и падала лицом в грязь – земля неслась мне навстречу, чтобы дать оплеуху, разбить нос, ободрать коленки и вообще напомнить о том, что я не непогрешима, что жизнь трудна и в ней то и дело случаются неприятности.

Так что не стоит слишком много о себе мнить!

Мне показалось, что прошло несколько часов, хотя на самом деле всего несколько мгновений, прежде чем я пересела в другое кресло.

Теперь настал мой черед устраивать глобальные катастрофы. Я чувствовала себя совершенно одинокой. До меня дошли наконец все последствия того, что я, возможно, упустила Эда. Эда, который в миллион лет не скажет ничего подобного. Я настолько перепила и так себя ненавидела, что даже не смогла заплакать.

Я добралась до дому на такси, чувствуя себя невероятно потрепанной. В то время я жила в довольно невзрачной двухкомнатной квартирке в Килбурне, куда переехала от Деллы в начале холодной войны. Квартиру я снимала и потому не очень о ней заботилась. Гостиная-столовая была еще туда-сюда, но спальня определенно угнетала—с коричневыми геометрическими обоями, которые, казалось бы, говорили: возможно, вы думаете, что жизнь имеет смысл, а на самом деле в ней нет никакого смысла, и если вам нужны для этого доказательства – так вот они!

От жизни в такой обстановке моя неопрятность возросла сверх всякой меры – так что в целом квартира напоминала что-то вроде выгребной ямы.

Эд, часто остававшийся у меня, поскольку делал у себя ремонт, то и дело говорил: приподними свою задницу и переклей хотя бы обои. Но всякий раз, когда я думала об этом, обои мрачно смотрели на меня и подчиняли своей воле. Так что руки у меня до них так и не дошли.

Я вставила ключ в замочную скважину, но, прежде чем повернула его, дверь распахнулась, и меня встретил Эд. Эд и приветливый запах свежесваренного кофе.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– А мне еще больше, – ответила я.

– Ты выглядишь ужасно, – сказал он.

– Мне нужно помыться, – ответила я.

– Прими душ, – сказал он.

Я кивнула и побрела в спальню. Но вошла в совсем другой мир. Первым делом меня поразил запах – невозможно нежный, самый роскошный запах в мире, невыразимый словами запах любви, но мое сознание зафиксировало то, что я увидела. Комната сверкала белизной и чистотой, как келья монахини в испанском монастыре. Эд переклеил обои, сменил мебель, повесил новые шторы, а потом я взглянула вниз, и запах и ощущение любви слились вместе: пол, кровать, все поверхности были на несколько дюймов покрыты розовыми лепестками. Я брала их в пригоршни, ходила по ним, а потом погрузилась в них, опустившись на кровать. И закрыла глаза.

Эд сказал, что вошел через несколько минут, собираясь изнасиловать меня среди лепестков, но увидел, что я крепко сплю.

Я проспала целый час, а когда проснулась, мы поговорили и объяснились. Оказывается, Эд позвонил Делле, чтобы узнать у нее мой номер в Нью-Йорке, и она дала ему прикурить – дескать, ты должен быть счастлив, что у нее такая непыльная работенка триста шестьдесят дней в году, и с твоей стороны просто свинство, если ты выходишь из себя из-за оставшихся пяти – так что он выместил все свои чувства, сдирая и сжигая обои с дурной кармой, и проснулся на рассвете, чтобы привезти лепестки с цветочного рынка в Ковент-Гарден. А когда мы поели и раз пять занялись в розовом будуаре любовью, Эд попросил меня выйти за него замуж, и я сказала «да».

Через три дня лепестки провоняли и сгнили, и нам пришлось от них избавиться. Когда мы сгребали их в мусорные мешки, я сказала:

– Так что насчет брака?

Эд ответил:

– Ты не можешь передумать, ты уже носишь кольцо. – (Прелестный сапфировый перстенек, принадлежавший его маме.)

– Я не передумала, – сказала я. – Но когда ты выдвинул ультиматум насчет долговременных отношений, ты ничего не говорил про брак.

– Мне нужна семья, – сказал он.

– Довольно четко, – ответила я и на этом закончила.

Видите ли, Эд действительно любил своих родителей. И ему их очень недоставало.

Глава одиннадцатая

В субботу я осталась не у дел. Считалось, что Мак в городе, потому-то Дел и организовала мой девичник за две недели до свадьбы. Но теперь Мак не приезжал – поскольку уже приехал, – Эд отправился в Кумберленд взглянуть на какой-то сад, который был открыт всего лишь раз в год, а я сходила одна на дневной сеанс в кино и потом в сгущающейся темноте вернулась домой.

Я шла мимо особняков и в одном ряду освещенных окон увидела, как девочки, готовясь к выходу, толкутся у зеркала—волосы зачесать наверх, нет, вниз, твой топик, мой топик, эти туфли, те туфли, можно взять твои румяна? О боже, ностальгия – так наряжаться, чтобы надраться сидра на верхнем этаже автобуса! Кем я прикидываюсь сегодня?

Я сделала небольшой крюк, чтобы пройти мимо дома Дел: меня изумило, что у нее в окнах горел свет, а шторы были опущены. Изумило, потому что, в конце концов, это был субботний вечер.

Даже когда я тусовалась по ночам, это всегда оказывался четверг, или воскресенье, или еще какой-нибудь неподходящий день. По-моему, субботний вечер – это один из городских мифов: да, конечно, по улицам шляется немало иногородних, но лично я считаю, что подавляющее большинство лондонцев тихо-мирно сидит за опущенными шторами, фантазируя, что все остальные отправились куда-то веселиться, поскольку сегодня субботний вечер.

Но Дел к вышеперечисленным не относится. Когда дело доходит до того, чтобы оттянуться, субботний вечер для нее ничуть не хуже любого другого. Я позвонила в дверь. Никто не откликнулся. Но свет определенно горел. Я снова позвонила. Никакого ответа. Меня заело. Я достала мобильник и набрала номер. Примерно через сотню звонков она взяла наконец трубку.

– Что? – услышала я.

– Я стою у твоей двери.

– А я на крыше, – сказала она.

– Черт возьми, что ты там делаешь?

У Дел квартира с выходом на крышу, и она пытается выдать кусок крыши за сад, для чего посадила между труб несколько базиликов, которые продаются в супермаркете. Но она не вылезает туда даже в солнечную погоду, а нынче вечер выдался холодноватый.

– Раздумываю, не прыгнуть ли вниз.

– Не делай этого, – сказала я. – Брось мне ключ, я поднимусь и успокою тебя.

Через какое-то время ее голова появилась прямо над ограждением, а еще мгновение спустя к моим ногам упала большая связка ключей, прикрепленных к одной из тех роскошных упаковок из-под презервативов, что были в моде в восьмидесятые годы.

Когда я поднялась, ее лицо показалось мне несколько красным.

– Морковная косметическая маска сдирает кожу, – прокомментировала я.

– Ха-ха, – ответила она, но без обычной своей едкости и запрыгнула на невысокую стенку, отделявшую ее крышу от следующей. Она смотрелась там несколько рискованно, но перед ней, по крайней мере, открывался великолепный вид – заходящее солнце.

– В чем дело? – спросила я.

– Я провожу вечер дома, – ответила она, как могла бы сказать Линда Маккартни: я ем бифштекс с жареной картошкой.[34]

Я фыркнула.

– Почему ты не проводишь его, как все остальные, на диване?

Я присела на ненадежную черепицу и огляделась. Вокруг было множество труб, очень в духе старого Лондона, действительно иной мир. Я ожидала, что вот-вот откуда-нибудь выскочит Дик Ван-Дайк[35] и пройдется колесом в воздухе, не касаясь земли руками, как они это делают в мюзиклах.

– Флора все-таки приедет на свадьбу, – проговорила я, чтобы что-то сказать. Я знала, что не стоит Дел ни о чем спрашивать, – она все равно не скажет. Не любит признавать чью-либо человечность.

Я сказала Дел, что Флора позвонила и сообщила, что ее встреча с невестой – любительницей фэншуй прошла не лучшим образом и ей кажется, что ее вряд ли наймут, так что в среду, как и предполагалось раньше, она будет в Лондоне.

– Да? – проговорила Дел. Эта новость ничуть ее не тронула.

– Флора просила у меня твой номер телефона, – продолжала я, – не знаю зачем – возможно, хочет вдвоем с тобой устроить для меня сюрприз или еще что.

Дел пожала плечами.

– Не позволяй ей лезть из кожи, – сказала я. Она снова пожала плечами, а потом проговорила:

– Значит, вот так ты меня успокаиваешь?

– А с другой стороны, Мака не будет, так что ты в полной безопасности. Он уезжает на Ямайку на какую-то конференцию.

Дел не пожала плечами и вообще никак не отреагировала, даже не моргнула. И тогда я поняла.

– О нет! – воскликнула я. – Только не это! – Наверное, я выкрикнула это еще раз и схватилась за голову.

– Он сказал, что позвонит, – прошептала Дел.

– И не собирается, – сказала я.

– Почему?

Я сделала неопределенный жест и беззвучно, как карп, открыла и закрыла рот, не зная, с чего начать. Наконец начала так:

– Маку некогда звонить. Маку не до отношений – он слишком занят отношениями с… с собственным «я». У него нет времени. Нет места. Нет пространства. Не верится, что я веду такой разговор с тобой. Яйца учат курицу.

– Никогда не понимала этого выражения, – ответила Дел.

– Он – не – тот – мужчина – от – которого – ждут – звонка, – проговорила я голосом робота из детской передачи.

– Это напоминает мне один фильм, где крутой полицейский приходит поговорить с парнем, который балансирует на краю небоскреба, и в конце концов полицейский говорит: «Валяй убей себя, жалкое дерьмо!» – и почему-то это заставляет парня передумать.

– Да, – сказала я, – именно так. Ты не думала лечиться?

Пару лет назад я сама посещала довольно приятную женщину-психиатра.

– Я дам тебе номер моего психиатра, – проговорила я, думая, что мои шансы достучаться до Дел минимальны, но внушение могло подействовать, как луч надежды на темном пейзаже ее сознания. – Она объяснит важнейшие факты из жизни твоего бесценного мужчины.

– Значит, тебя она вылечила, – сказала Дел, и я испугалась, уловив в ее голосе сарказм.

Я заметила, что играю с ключами, снова и снова открывая и закрывая коробочку. Она была пуста.

– И некоторые факты о навязчивых состояниях, – добавила я.

– Мак смешит меня, – проговорила Дел.

– Мак шутил?

– Нет, просто смешит меня всем, что делает.

– Значит, ты в некотором роде смеешься над ним?

– Он не такой, как все. Когда становишься старше, разве ты не замечала, люди все больше и больше становятся одинаковым? – Унылая улыбка.

– Я запишу тебя на прием, – сказала я.

И записала. Не знаю, чем там все кончилось. Не знаю даже, ходила ли Дел к психиатру. Знаю только, что с крыши она не прыгнула. Она несколько раз повторила, что прыгнет, пока я не напомнила ей, что по телеку показывают «Звезды в твоих глазах»[36] – и она довольно быстро спустилась на землю.

Когда я пришла домой, позвонила Флора и сказала, что собирается прилететь в Лондон в субботу утром, в день моей свадьбы. Она рассчитала, что при попутном ветре самолет прибудет около десяти, так что к половине двенадцатого она как раз успеет в зал регистраций.

Я долго, до хрипоты, жаловалась на несправедливость. Коснулась непредсказуемости попутных ветров, но в основном напирала на то, что она – единственный член моей семьи и главный для меня человек во всем мире. Все без толку.

– Я твоя сестра, а не мать, – сказала она. – Ты не собираешься снова полечиться? – Флора прошла курс в шестнадцатилетнем возрасте и с тех пор вздохнуть не может без психиатрии и психоанализа.

– Нет, – сказала я. – Я не собираюсь снова лечиться. Я собираюсь благополучно выйти замуж.

– Молись о попутном ветре, – ответила она.

Флора не сомневалась, что работа по устройству фэншуй-свадеб станет ее пропуском на лос-анджелесскую сцену.

Когда Флора повесила трубку, я и сама задумалась, не прыгнуть ли с крыши, но вместо этого легла спать, а когда утром проснулась, надо мной склонился Эд с подносом, на котором стоял завтрак и букетик цветов.

– А теперь поедем на могилы, – сказал он.

Родители Эда были похоронены рядом на кладбище в Стритхэме, и Эд любит два-три раза в год навещать их. Первый раз он взял меня с собой вскоре после того, как сделал предложение. Грядущее испытание страшно меня переволновало – мне еще никогда не назначали свидание, которое включало бы посещение моих будущих свекра и свекрови, покоящихся на глубине шести футов под ногами. Поначалу я сомневалась, стоит ли мне одеваться в черное или нет. Я примерила нарядов пятьдесят и в конце концов, роясь в ящике комода в поисках туфель, потянула себе спину. Выезд пришлось отменить: я не могла даже стоять прямо, пришлось на следующей неделе показаться остеопату.

– Все это очень интересно, – задумчиво проговорил Эд, пока я в муках валялась на полу.

– Я искала туфли, – сказала я, – в этом нет ничего интересного.

– А где похоронены твои родители? – спросил он.

– Их разметало над Мексикой, – ответила я. – Они погибли в авиакатастрофе… – Он, конечно, знал об этом.

– И у них нет могилы?

– Нет, – сказала я. – Все случилось потому, что на этой неделе я не плавала. Я всегда растягиваю спину, если какое-то время не поплаваю.

– А-а, – проговорил он, – вот как?

Когда мы через две недели все-таки добрались до могил, мы совсем неплохо провели время. Кладбище с двумя симметричными часовнями у ворот выглядело очень мило.

Эд занялся цветами на могилах – он ухаживал за розовым кустом, который там вырастил, – а я почтительно стояла рядом и старалась думать о гниющих в земле свекре со свекровью. Потом мы прошлись вокруг, рассматривая надгробья и оживленно читая имена: «Ой, смотри – две сестры, Энид и Этель, умерли на девятом десятке», – но некоторые потрясали: «Боже мой! Этот мальчик умер в одиннадцатилетнем возрасте» – и прочее в таком же роде.

Потом Эд сказал:

– По-моему, медовый месяц надо провести в Мексике. – Я тут же поняла, к чему он клонит. – Почтим таким образом память твоих родителей.

– Эд, – сказала я, – мне эта мысль не кажется удачной – на медовый месяц открыть банку с червями.

Я никогда не была по этому поводу в Мексике или хотя бы рядом с ней.

– Не обязательно с червями, – ответил он. – Возможно, это банка… с бобами.

– Печеными?

– Жареными.

– Но, конечно же, не с восхитительным бобовым пюре.

– Можно вырастить бобовый стебель, – предложил он.

– А не лучше ли прекратить эту ерунду? – спросила я. – Мексика не кажется мне хорошей идеей.

– Выбор – это дело жениха, верно? – сказал Эд. – Я должен увезти тебя неизвестно куда.

– Эд, – сказала я, – брось эти шуточки.

– Положись на меня, – ответил он. Начиналась осень, и листва была рыхлой, а кладбище было огромное. Казалось, оно простирается все дальше и дальше, становится все более и более диким. Эд сказал, что ему невтерпеж, и поволок меня в кусты – я сопротивлялась, но потом позволила себя поцеловать у какой-то статуи ангела, и он чуть не вдавил меня в мраморное крыло и целовал так неистово и нежно, что я сказала:

– Ладно, я полагаюсь на тебя.

– Взгляни, – сказал он, и я увидела прекрасные холодные белые глаза ангела, взирающие на меня с бесконечной безмятежностью. – Это твой ангел-хранитель.

Мы снова стали целоваться, но когда я открыла глаза, то увидела, что к нам приближается какой-то тип, не иначе как могильщик, с киркой на плече. Я вырвалась из Эдовых объятий и побежала. Эд бросился за мной. Я безумно петляла между могил, но он все-таки поймал меня. Как всегда.

Надеюсь, могильщик не счел наше поведение непристойным. Потом мы нашли чайную и поели сдобных булочек с изюмом.

Так что теперь, когда Эд говорит: «Поедем на могилы», я вспоминаю о сдобных булочках и говорю: «Поедем».

Мы, как обычно, хорошо погуляли, я рассказала ему про Флору, и он не пытался углубляться в мою досаду.

Эд рассказал, как ходил покупать билеты в Мексику и про все купленное им снаряжение. Особенно его вдохновил какой-то шприц для извлечения жал насекомых. Когда он предложил мне взять с собой рюкзак, я возразила:

– Ведь это медовый месяц! Я надену туфли на высоком каблуке и возьму подобающий случаю багаж, – но спорить мы не стали.

После чайной мы решили взять напрокат видеокассету, пойти домой и посмотреть ее в постели. Возвращаясь домой, Эд заблудился, поехал, чтобы избежать пробок, каким-то новым путем, но я жаловаться не стала – и даже не посоветовала ему спросить дорогу (я читала где-то, что, спрашивая дорогу, мужчина-охотник рискует утратить часть своей мужской силы). Дома мы приготовили себе поесть, слушая музыку в приветливой тишине, а когда легли в постель, я сказала:

– Я рада, что выхожу за тебя.

В среду позвонила Делла, и голос ее звучал поистине радостно – совсем другая женщина. Она сказала, что хочет взять меня на предсвадебный жюж.

– Ты явно сходила к психиатру, – сказала я.

– Да, – ответила она. – Пообщалась.

Как оказалось, жюж включает в себя множество ужасно красивых процедур, и истязатели в белых одеждах вопрошали: «Собираешься провести отпуск в каком-нибудь милом местечке?»

Когда мы на конечном этапе, самом спокойном, попали в парилку, из тумана постоянно возникали женщины с гладкими бедрами и говорили что-то вроде: «Ты не представляешь, что мне пришлось испытать, – не представляешь».

– Замужняя жизнь, – шепнула мне Делла. – Флора звонила?

– Да, – с подозрением ответила я, – звонила. Она прилетит только в день свадьбы.

– И больше она ничего не сказала?

– Ничего, а что? – ответила я. – Ты с ней говорила? Хотите устроить какой-то сюрприз, да? Бомбу с конфетти?

– М-м-м… ну да, – сказала Дел.

Наш разговор прервался, и мы перешли в сауну.

– Ты не хочешь рассказать Эду про Любовь-Всей-Твоей-Жизни? – вдруг спросила Дел.

– А зачем?

– Затем, что во время церемонии, когда тебя спросят, не знает ли кто-нибудь каких-либо препятствий данному браку и все такое…

– Угу, – сказала я. – А что я должна рассказать Эду? Что был такой парень, с которым я провела ночь, которого на самом деле совсем не знаю и с которым мы никогда больше не виделись, и я так и не избавилась от него, и он все еще живет в моей душе, и все это, вероятно, сложный защитный механизм, чтобы удержать меня от отношений с людьми, которые рядом?

– Почему бы и нет?

– Или рассказать ему, что есть какой-то парень, которого я втайне считаю своим суженым? Что я ни к кому, включая Эда, не испытываю тех чувств, какие питала к нему? Что, когда впервые встретила его взгляд, это было как удар под дых? Что, если бы я задумалась о том, что потеряла, – действительно задумалась, – я бы плакала и плакала и не могла остановиться?

– Успокойся, – сказала Дел.

– Или рассказать, что когда думаю о том, как он выглядит, а особенно о его синих глазах и о том, как он закатывал до локтей рукава рубашки, и как произносил слова, и… Рассказать, что до сих пор чувствую боль в груди, думая об этом уже семь лет? Я должна рассказать ему все это, да? Ты так считаешь?

– А ты действительно все это чувствуешь? – спросила Дел, вдруг забыв про свои обычные подковырки.

Я вздохнула, как паровоз.

– Серьезный вздох, – сказала она.

– Или рассказать, – проговорила я чуть-чуть спокойнее, – что всего два года назад я проснулась среди ночи и целый час плакала, ясно поняв, что уже никогда не увижу этого человека?

Небольшая пауза. Трепетная тишина. Мы с Дел нередко шутили насчет Алекса, но никогда раньше я не говорила о нем вот так.

– Как будто просыпаешься ночью и наверняка знаешь, что сейчас умрешь, – сказала Дел.

– Ты ощущала это? – спросила я, слегка потрясенная. Дел не из тех, кто понимает в подобных чувствах.

– Да, – сказала она. – Скажи Эду правду.

– Я сама не знаю правду, – ответила я.

Разговор на время прервался, когда мы перешли в джакузи.

Потом Дел сказала:

– Если ты чувствуешь все это к Алексу, по-моему, ты должна разыскать его.

– Как? – спросила я. – Я даже не знаю его фамилии.

– Допустим, такой способ есть, – проговорила Дел, просто чтобы продолжить разговор.

– Я бы не смогла.

– Почему?

– Возможно, он облысел, растолстел, женился и у него восемь детей. Или еще хуже – выглядит великолепно, и у него серьезный роман с какой-нибудь супермоделью.

– А если нет?

Я задумалась, а потом сказала:

– Главное здесь следующее: он сам бы меня разыскал, если бы хотел.

– И все-таки ты должна что-то сказать Эду – не унималась Дел.

– Зачем? – снова спросила я, не поддаваясь ее настойчивости. – Ведь это же не по-настоящему, правда? Все это не по-настоящему. Просто какая-то глупость у меня в голове. С каких пор это стало настоящим?

Она не ответила.

– Во всяком случае это не препятствие браку, – проговорила я. – Если тебе нужно законное препятствие, загляни в мою коробку из-под сигар.

– А что там? – спросила Делла.

– Моя клятва, – многозначительно проговорила я.

Она ничего о ней не спросила. Мы посидели немного молча, а потом я сказала:

– Думаю, в зале регистраций они не спросят об этом – ну, насчет препятствий?

– Надейся, что нет, – ответила Дел.

По пути домой она сказала, что теперь нам нужно зайти в текила-бар – вывести оставшиеся токсины. Через полчаса там появился делового вида классический красавец в костюме – совсем не Деллин тип – и по-хозяйски обвил ее рукой. Делла засияла, рот до ушей. Он показался мне довольно милым типом и якобы работал с компьютерными технологиями.

Когда он отошел к стойке за выпивкой, я заметила Делле, что это не ее тип, а она сказала, что он беглый осужденный, его приговорили к пожизненному заключению, но он уже два года в бегах, у него фальшивые документы, работа и все прочее.

– И за что же он сел?

– За убийство, – ответила она. – Но это из тех случаев, когда на самом деле виноват был не он, а его товарищ. Он-то милый. Не беспокойся. Совершенно безопасен.

– Угу, – сказала я. – Где ты его подцепила?

– В очереди к психиатру, куда ты меня послала, – ответила она и, чуть помедлив, добавила: – Насчет психиатра ты оказалась права. Она действительно знает свое дело.

Глава двенадцатая

Представьте себе такое. Представьте, как выглядит кучка людей на ступенях городского зала регистраций из окна такси. Некоторые из них в шляпах («Боже, зачем они напялили шляпы? Скажи, чтобы сняли». – «Прекрати», – говорит Эд. «Я не выйду, если они не снимут шляпы».) Представьте свое удивление, когда эти люди оказываются твоими ближайшими друзьями.

Представьте, что вы решили выйти замуж в костюме русалки («Разве русалки не плачут на скалах о своих давно ушедших возлюбленных-моряках?» – говорит Делла. «Да, действительно»). Представьте себе толкотню у священного алтаря – смутно улавливая затхлый запах, замечая ряды нахальных пузатых стульев, красные шторы и высокого мужчину с торчащими дыбом волосами – с этим мужчиной вы, судя по всему, решили провести весь остаток своей жизни. Представьте, как вы озираетесь в поисках своей сестры и видите, что ее нет.

Представьте профессиональное радушие присутствующих при этом государственных служащих. Представьте, что это бабки-повитухи, представьте их спокойные улыбки, не позволяющие тебе волноваться: они уже вдоволь навидались всего этого. Почему-то любезность незнакомых людей трогает больше всего. Тебе хочется прильнуть к толстушке в костюме цвета спелой сливы и попросить ее спасти тебя.

Представьте, что начинаются формальности, а потом врывается какая-то суматошная особа – это оказывается Флора, и ее вместе с Деллой заталкивают в задний ряд. Из-за их громкого шепота трудно сосредоточиться. И все же вам хочется обернуться, чтобы обняться с сестрой.

Потом представьте, что вы слышите, как регистратор спрашивает, не знает ли кто-либо каких-нибудь препятствий к заключению брака, потому что – да – это неотъемлемая часть гражданского ритуала, и представьте себе, как ваша лучшая подруга громко и отчетливо – но с восхитительным спокойствием – произносит:

– Такие препятствия есть!

Мы все оборачиваемся и изумленно смотрим на Деллу, которая простодушно встречает мой взгляд с другого конца зала и совершенно спокойно говорит:

– Можно тебя на пару слов?

Когда мы выходим, за спиной Дел появляется Флора, ее брови работают с повышенной нагрузкой, и они вдвоем утаскивают меня в сортир. Я походя удивляюсь тому, что все судьбоносные моменты в моей жизни происходят в сортире, а потом замечаю и у Деллы, и у Флоры пугающе серьезное выражение лица.

– Он нашелся, – говорит Делла. – Живой и невредимый.

Флора вытаскивает из сумки белую открытку с приглашением на свадьбу и протягивает мне.

– У тебя восемь часов, – говорит она категорическим тоном, как будто все сомнения ее вдруг оставили и наступило облегчение.

Я беру у нее приглашение и смотрю. У меня примерно восемь часов, чтобы воспользоваться им. Два незнакомых имени, калифорнийский адрес. Я снова читаю имена: «…свою дочь Черил за Александра Лайэла».

– Что это? – говорю я, чувствуя себя не в своей тарелке. Я просто-напросто напугана.

– Свадьба, для которой я устраивала фэншуй, – говорит Флора.

Я снова смотрю на карточку.

– Алекс, – говорю я.

– Это он, – говорит Флора. – Я встретила его в Лос-Анджелесе.

– Он сегодня женится?

Обе усиленно кивают.

– Но еще не женился?

Еще более энергичные кивки.

– И я тоже.

Неистовые движения головой.

– Так ты… его видела? – спрашиваю я у Флоры.

– Ну… да, – говорит она.

– Говорила с ним?

– Ну… да, – говорит она.

– О боже, – лепечу я, пытаясь осознать это. Наверное, я вся побелела, потому что Флора вдруг поворачивается к Делле и яростно лает:

– Не надо было говорить ей!

Делла лает в ответ:

– Этот человек – Любовь-Всей-Ее-Жизни! – вложив всю силу в последние четыре слова, а потом добавляет: – Я ведь рассказывала тебе про Уордурский мирный договор.

Уордурский мирный договор ознаменовал конец холодной войны между мной и Деллой. Холодная война началась в ту самую ночь, когда я застукала Деллу на танцплощадке «Ранчо любви» с Дэвидом. Дэвид уже был занесен в книгу моих любовных записей и числился в рубрике 6(c) – пропавшие, подраздел СЕ – сердцеед. Более того, в ту ночь на «Ранчо любви» чернила на этой записи только-только успели просохнуть.

Я просто перестала разговаривать с Дел – хотя мы жили тогда в одной двухкомнатной квартире. Ее предательство так поразило меня, что я буквально не могла вымолвить ни слова. Я говорила: «Это тебя», когда звонил телефон, и это, пожалуй, все.

Дел тоже ничего не говорила. Через несколько недель мы обе замкнулись в очень крепких раковинах. Я приготовилась к переезду, но и тогда мы ничего друг другу не сказали. После чего мы не виделись почти год. Легче было бы лишиться руки.

Потом однажды мы прошли мимо друг дружки на Уордур-стрит. И в ту мимолетную секунду, когда наши глаза встретились, мы обе не смогли скрыть радости. И пошли вместе пить кофе.

Я объяснила Дел, что, хотя мне было больно видеть ее с Дэвидом, больше всего меня ранило в этом предательстве то, что она не предупредила меня. А она сказала, что хотела оградить меня от боли. А я сказала, что эффект получился обратный.

В конце концов она пообещала, что отныне не будет ни от чего меня ограждать, а будет обо всем говорить. А я пообещала, что не буду дуться и молчать, а буду все объяснять. Мы скрепили договор рукопожатием и назвали его Уордурским мирным договором (за ним последовало Шеперд-Бушское соглашение, когда мы снова сняли квартиру на двоих).

– Уордурский мирный договор! – воскликнула Флора, толкнула Дел и приперла ее к раковине.

– Я тебя предупреждала, – сопротивлялась Дел. – Говорила, что нужно соблюдать осторожность, когда говоришь со мной. Ты меня вынудила.

– Мне пришлось рассказать Дел, – объяснила мне Флора, – что сказал вчера Алекс. Мне было нужно кому-то рассказать. Иначе я бы взорвалась!

Я видела, как нелегко ей пришлось. И ощутила в груди прилив любви.

– Что же он сказал? – спросила я, разнимая их.

– Он… Ну, в общем… Он говорил о… В общем… Я начну с самого начала…

– Стой, – вдруг сказала я, подняв вверх приглашение. – Вот что пришло мне в голову. Давай пресечем это в зародыше, а? – И разорвала открытку пополам.

Обе вытаращились на меня.

– Ну хорошо, – сказала я. – Ну хорошо, глупенькие мои неудачницы, что, по-вашему, мне следует сделать? Обмануть Эда?

– Обратный адрес на приглашении – это адрес Алекса, – торопливо выкрикнула Дел. Она очень внимательная.

– Правда? – сказала я и разорвала карточку на мелкие кусочки, после чего шагнула в кабинку и бросила их в унитаз. И спустила воду.

Обе смотрели на меня с выражением, которое я могу описать лишь как священный ужас.

– Серьезно, – сказала я, обернувшись к ним. – Больше никаких разговоров про Любовь-Всей-Моей-Жизни. Договорились?

Я сочла это самым подходящим моментом, чтобы удалиться со сцены.

– Ложная тревога, – сказала я регистратору, приплыв обратно на свое место рядом с Эдом, тютелька в тютельку. Ну, мне хотелось думать, что это так. Вероятно, я была немного взволнована, и, даже если приплыла, кому-то, наверное, показалось, что приковыляла. Чертов наряд русалки!

Платье было серебристо-голубовато-зеленое, вроде чешуи, и при ходьбе переливалось. Корсаж был, пожалуй, тесен, а юбка сначала слегка расширялась, как песочные часы, а потом сужалась у лодыжек и имела небольшой шлейф в виде рыбьего хвоста.

Звучит отвратительно? Но отвратительным платье не было. Для меня оно было прекраснейшим в мире. Но из-за него я едва ковыляла.

Подняв голову, я обратила внимание на то, что Эд уже не кажется мне чужим. Он был мне близок, рядом с ним было спокойно, потому что это был Эд. И более того – он не сердился, он улыбался.

– Извини, – сказала я.

– Сколько угодно, – ответил он и взял меня за руку.

Я подумала, что буду вечно любить его за это. Мой милый надежный утес во время шторма.

Когда дело дошло до клятв, я поняла, что нелепая интерлюдия в женском туалете очень даже пригодилась.

Там, где было смятение, теперь царила абсолютное спокойствие.

Там, где я только что пыталась сохранить подспудное знание, теперь царило стремление изгнать иронию и покончить со всем сразу и напрямик. Там, где раньше я думала, что заплачу слезами, какие бывают у меня, когда я смотрю «Дети дороги», где Дженни Эгаттер кричит «папа!» и в замедленной съемке бежит по дымной платформе с протянутыми руками… то есть заплачу сентиментальными слезами, – теперь мне глаза щипали самые настоящие слезы.

Я решила, что если уж сделаю это, то сделаю как следует. Ради Эда. Ради себя.

Так я и сделала.

Потом на лестнице нас фотографировали и прочая ерунда. Тереза сунула мне крохотный белый сверток, перевязанный огромным розовым бантом. Внутри оказался медальон с камеей – вряд ли я такой когда-нибудь надену, но его явная чужеземная старомодность меня очаровала.

– Это медальон твоей матери, – сказала Тереза. – Открой его.

Внутри медальона лежал маленький локон. На мгновение я опешила. Возможно, это звучит ужасно, но мысль, что это волосы моей матери, почему-то показалась мне невыносимой.

– Это?.. – проговорила я, не в силах скрыть свои чувства. Я держала медальон на приличном от себя расстоянии, не в силах прикоснуться к волосам.

– Все в порядке. Это твои волосы, – успокоила меня Тереза. – Твой детский локон. Его положила туда твоя мама.

– А-а, – проговорила я. Это совсем другое дело. Я вынула локон и рассмотрела его, провела им по щеке.

– Я специально хранила его для этого случая, – сказала Тереза.

Я крепко обняла ее. Тереза – мастер на такого рода жесты.

Только зайдя в туалет в «Плюще» и внимательно оглядев себя в зеркале, я поняла, что все-таки свершилось. Отныне я замужем.

Я спросила себя, чувствую ли я себя по-новому.

Все говорят, что, когда выйдешь замуж, чувствуешь себя совсем по-другому, – так оно и оказалось. Я попробовала рукой воду. Подумала об Эде. Вроде бы без разницы, но я решила, что какие-то побочные эффекты, вероятно, еще не сказались. Впрочем, я чувствовала себя словно бы привязанной к Эду хотя бы потому, что мы сообща прошли все эти треволнения.

Взглянув на медальон у себя на шее, я подумала: «Теперь я настоящая женщина».

Не беспокойтесь, я вовсе не воспринимала себя всерьез.

И все-таки чем же он делал меня раньше? Якобы женщиной? Женщиной понарошку? Вполне возможно.

Я задумалась, не подвести ли губы, и мне пришла мысль, что не стоит беспокоиться, так как все равно я съем всю помаду со свадебным тортом, а потом испугалась, не признак ли это того, что я начинаю «распускаться». Меня предупреждали об опасностях, когда замужние женщины «распускаются», и я в панике извлекла губную помаду.

Один раз я подумала об Алексе. Один раз. И честно говорю, больше о нем не думала. Я пошла туда, где на солнце сверкала белая скатерть и за одним столом собрались мои самые любимые люди.

Там были Тереза и Роланд и мои подруги Дженни и Рейчел, которые специально приехали из Японии, и безумный брат моего отца Ричард, и Карим, и Филипп, с которыми я когда-то работала вместе, и миссис Рамси, моя бывшая соседка, и сестра Эда Марта, и его взрослый племянник, и его тетя, которая вовсе не жила в Австралии,[37] – и Моррис. Моррис не вполне подходил под категорию «мои самые любимые люди», поскольку был Деллиным новым дружком, недавно сбежавшим из тюрьмы, но и к нему я испытывала нежные чувства – его присутствие ничуть ничего не портило.

Возможно, к тому же, что он и не виновен, – британское правосудие всегда оставляет такой шанс. Я имею в виду и Гилфордскую четверку,[38] и Бирмингемскую шестерку,[39] и того парня, что крикнул «Дай ему!»[40] – и это всего лишь несколько примеров.

Потом началась суета, и, когда дело дошло до пудинга, раздался шепот, из которого я заключила, что готовится какой-то сюрприз. Мы с Эдом держались за руки и чувствовали себя как дети на дне рожденья. Я заказала лимонные пироги и праздно размышляла, не нужно ли воткнуть в них свечки, и потому очень удивилась, когда появился Мак собственной персоной – в смокинге и с огромным канареечно-желтым свадебным тортом, перевязанным ленточкой.

Оказывается, по пути из аэропорта он заехал в универмаг «Хэрродс»,[41] чтобы купить там торт, но выяснилось, что такой нужно заказывать за три месяца вперед, и Мак с трудом уговорил продавщицу продать один из образцов, что она и сделала (хотела бы я взглянуть на того, кто устоит против чар Мака более тридцати секунд).

Торт оказался не совсем свежий – но дорого внимание. Его хватило бы, чтобы накормить несколько армий, так что мы разослали по кусочку всем присутствовавшим в ресторане, и уверена, что еще и бездомные кормились им несколько недель.

Мак похлопал меня по спине и спросил, неужели я думала, что он пропустит мою свадьбу, а я призналась, что да, так оно и было. Я никак не ожидала, что настолько ему близка, – но этого я ему не сказала.

А потом расплывшиеся в улыбках при виде его официанты принесли стул и посадили Мака между Деллой и Моррисом, что меня несколько встревожило. Но Мак тут же принялся болтать с Моррисом, и я не стала особенно волноваться.

Сжав руку Эда, я огляделась вокруг. Это явно был один из моментов «разве жизнь не прекрасна», и я подумала, что замужество все-таки не такая плохая штука.

Что приводит меня к шагу шестому моего руководства по «долгой и счастливой» жизни. Должна вас предупредить: шаг шестой требует особых усилий.

Только отважный человек способен на этот шаг, он не для малодушных. Малодушные здесь остановятся. Они могут оступиться. Этот шаг, как говорится, не для мальчика, но для мужа.

Слово ободрения: вы справитесь.

Это посильно. Я это знаю, потому что сама-то я справилась. Для укрепления силы и выносливости могут пригодиться ежедневные упражнения астанга-йогой. Неплохо было бы заняться вегетарианством. Полезна и медитация, а еще можно есть по утрам вымоченное льняное семя – говорят, оно способствует хорошей работе кишечника.

Что и говорить, сама я не воспользовалась ничем из вышеперечисленного. Я совершила шаг шестой хладнокровно – на полный желудок, после обеда с большим и жирным омаром в «Плюще».

Шаг шестой заключается в следующем: обязательно отправляйтесь в свадебное путешествие, но при этом опоздайте в аэропорт и пропустите свой рейс.

Вот что происходит: все идет гладко, все давно уже сидят за кофе, потом вы шутки ради спрашиваете: «А что, сюрпризов больше не будет?» – и как раз тут в зал входят двое полицейских и двое мужчин в штатском и арестовывают приятеля вашей лучшей подруги, того самого, сбежавшего из тюрьмы.

Вы немножко пошатываетесь, но равновесия не теряете. Моррис весь в расстройстве, а Мак, которому этот парень явно понравился, едет с Деллой в полицейский участок узнать, не может ли он чем-то помочь.

Но вы… вас словно клеем прилепило к вашим давно намеченным планам. Эд едет домой за багажом, который вы не хотели целый день таскать за собой по Лондону, а вы с Терезой отправляетесь в ее опрятненький отель, чтобы переодеться в дорожный костюм. Поскольку Эд будет на другом конце города, вы доберетесь до аэропорта на разных такси.

Приняв в отеле душ и переодевшись, вы слышите звонок. Звонит Мак и говорит, что его арестовали. Он не говорит за что, но настаивает на том, чтобы вы немедленно приехали в полицейский участок с его британской чековой книжкой (которая находится в Челси), поскольку полиция (по его мнению, это глупость) не принимает в залог кредитных карточек.

Вы долго колеблетесь, но Мак убеждает вас, что вы вполне успеете в Челси и обратно. Он разводит лирику, мол, неужели вы бросите друга в беде – говорит, что у вас еще куча времени, но что на всякий случай он позвонит своему другу в руководстве «Бритиш Эйрвэйз» и попросит задержать рейс. Угу?

(В защиту Мака скажу лишь то, что, по его словам, он почти договорился с Моррисом насчет биографического фильма о его жизни.)

Вы колеблетесь. Потом сдаетесь. Когда вы, побывав в Челси, приезжаете в полицейский участок, то обнаруживаете, что Мак обвиняется в… в курении.

В курении?

В курении в участке.

Как глупо, думаете вы. Тем не менее Мак завел ситуацию слишком далеко.

И продолжает переть вперед.

– С каких это пор в этой вонючей каталажке запрещается курить? Неужели никто не видел «Суини»?[42] Люди всю жизнь курили в таких местах! Черт возьми, куда катится эта страна?

Вы вручаете ему чековую книжку. Потом спрашиваете Деллу, каким образом полиция разыскала Морриса. Отвечает Мак. По его словам, в «Плюще» обедал директор музея Метрополитен и узнал Морриса.

Прежде чем уйти, оставив Мака и Дел вместе, вы бросаете на Дел взгляд, который должен напомнить ей все то, что вы говорили про Мака, и как это связано с возможной потерей вами работы, и как ужасно она себя чувствовала в последний раз, когда он ей не позвонил, и как вы говорили ей, что Мак не способен на постоянные отношения ни с кем, за исключением своего банковского управляющего, – но всего этого оказывается слишком много для того, чтобы вместить в один взгляд, да к тому же она и не собирается вникать во все это.

Однако времени на что-то большее, чем взгляд, у вас нет. Вы бросаетесь к такси. С замиранием сердца смотрите на часы, и перед вашим мысленным взором возникает вид Хаммерсмитской эстакады, мягко влекущей к себе и пустынной, какой она бывает в пять часов утра в воскресенье утром, когда вы возвращаетесь с ночной оргии. И вы решаете, что у вас куча времени.

За двадцать пять минут вы добираетесь до Стрэнда. Вроде бы все идет более или менее путем – вы приближаетесь к Хаммерсмитской эстакаде, и только здесь выясняется, что все пропало: начинается дождь. Движение во всем Лондоне послушно замирает. Это такой же закон природы, как наступление следующего дня.

Когда такси наконец съезжает с эстакады, я делаю последний рывок, пересев из такси в метро. Но это соломинка утопающего. Поезд метро останавливается в туннеле – аварийный сигнал в Хеноле. Когда я добираюсь наконец до аэропорта, посадка на мексиканский рейс не только закончилась, но и самолет уже улетел. И Эд, как мне показалось, тоже.

Глава тринадцатая

Нью-Йорк. Вам известны, наверное, племена, что проводят своих подростков через ритуал испытаний в джунглях, – так вот, когда мне было шестнадцать и я ужасно вела себя по отношению к окружающим, Тереза снарядила меня на лето в Нью-Йорк с пестрым путеводителем Роланда под мышкой.

В самолете я прочла путеводитель, но он ни слова не сообщил мне о том, что я лечу на совершенно другую планету. Когда я попала в Нью-Йорк, я решила, что оказалась в фильме «Бегущий по лезвию бритвы».[43] Окружающее напоминало глюки после ЛСД – другую реальность. Я забеременела возможностями и перспективами, и меня тошнило от круглосуточного возбуждения. Где-то в нижнем Ист-Сайде я потеряла голову, а в конечном итоге и девственность.

И не то чтобы для меня началось время «настоящей жизни» или что-то в этом роде. Когда я вернулась и попыталась рассказать обо всем Делле, она отнеслась ко мне очень жестко и сказала: «Ты, кажется, хочешь надурить меня и заставить подумать, будто бы я совсем не жила, так, что ли?»

На самом деле я думаю, что время «настоящей жизни» возникает разве что в ретроспективе. Во-первых, как ты можешь знать, когда оно было, пока не умер? А во-вторых, то, как ты живешь двадцать четыре часа в сутки, вовсе на нее не похоже. Только когда какой-то период жизни завершится и сожмется линзой обратной перспективы, оно может показаться прекрасным.

Собственно, я даже не говорю, что мое время в Нью-Йорке было временем моей «настоящей жизни» в ретроспективе. Реальность была такова, что я блуждала по Нью-Йорку и чувствовала, что он несется куда-то, но не могла понять, куда именно.

У Терезы в Нью-Йорке была племянница моих лет по имени Марта, и я остановилась в их семье. Они жили все в одной тесной квартире, и мне больше всего запомнились чужие запахи, духота и жуткий туалет с тараканами. Мама Марты была женщиной очень строгой и держала нас в ежовых рукавицах. А я то и дело мельком замечала в городе разнообразные сценки и события и мучила себя фантазиями об упущенных возможностях. Мимо в такси с шумом проносились, направляясь в ночные клубы, высокие блондины, в парке устраивали пикники бесшабашные театральные студенты… и тому подобное…

Мы прошли по обычному маршруту – поднялись на Эмпайр Стейт Билдинг, проплыли на пароме мимо Стейтен-Айленда, посетили Метрополитен, Музей современного искусства. После того как я открыла для себя Музей современного искусства, я то и дело приходила сюда и никуда уже больше не ходила. Чувство возможностей и новых перспектив, которое я обнаружила внутри себя, как в зеркале отражалось в этих больших полотнах – они буквально включали что-то во мне.

Я влюбилась в абстрактный экспрессионизм и в экскурсовода по Музею современного искусства. Его звали Барнаби, он стоял перед полотнами Ротко,[44] тощий и странный, в тяжелых очках в черной оправе, и говорил: «Вначале было Слово».

Боже, я буквально испытывала оргазм. Возможно, это звучит претенциозно, но имейте в виду, что я была из числа тех девочек, которые отвергают образование и культуру в пользу соблазнительных журналов, по которым они прикидывают, подойдут ли для группового секса с членами группы «Дюран Дюран».

Экскурсии были бесплатными, и я то и дело приходила к Барнаби, и где-то на третий раз он поставил нас перед Ротко и спросил, о чем заставляет задуматься эта картина. Возникла некоторая пауза, и я не удержалась:

– Вначале было Слово, – сказала я.

Барнаби впервые повернулся ко мне – раньше он был слишком погружен в свою измученную душу, чтобы замечать меня, – и с благодарностью на меня посмотрел. Мне показалось вдруг, что я возродила его веру в человечество – нет, даже не в человечество, а в жизнь и всю вселенную в целом.

Я собиралась уже добавить: «Я слышала это от вас», – но после брошенного на меня взгляда не хотелось развеивать его иллюзии. С тех пор, ведя свои экскурсии, он явно меня замечал.

Жить вместе с Мартиными родственниками было не так-то просто. Миссис Элберман была типичной еврейской матушкой, ока постоянно стонала от того, как мы одеваемся и что едим – мороженое в два часа ночи. У семьи были свои обязанности, одна из которых состояла в том, чтобы выпить чаю с дальним родственником, недавно перебравшимся в Нью-Йорк. Ему было года двадцать три, и он только что начал заниматься издательским делом.

Поддавшись матримониальной горячке, миссис Элберман заставила нас надеть нарядные платья. Адрес, по которому мы поехали, оказался в очень сомнительной части города, и мы испугались, что водитель такси завез нас туда, чтобы изнасиловать. Но «зря мечтали», как сказал он, отъезжая. К тому времени я уже отчаялась обрести настоящий нью-йоркский опыт.

Марта была близка к истерике – она думала, что нас сейчас ограбят, и так впивалась глазами в каждого прохожего и испускала столько ферономов страха, что я сказала, что ей не хватает только плаката со словами: «Ограбьте меня!»

В конце концов я зашла в бар и показала клочок бумаги с адресом, и нас там не только не ограбили и не изнасиловали, но и подтвердили, что мы пришли правильно и что нужный нам дом находится напротив бара.

Вероятно, когда-то в этом доме была фабрика, все общие места были так же функциональны, как на фабрике, и воздвигнуты из стали и бетона.

Двери в квартиры были укреплены, как в заброшенных лондонских домах, которые хозяева хотят защитить от самовольного вселения. Наконец мы отыскали строение, напоминающее форт Нокс,[45] с номером 14, который едва виднелся среди надписей и рисунков на стене.

Мы постучали. Никакого ответа. Мы постучали снова. К тому времени Марта уже чуть не обмочилась и повторяла, что Пол никак не может здесь жить. В конце концов дверь открыла какая-то невеста на роликовых коньках. Когда она, важно фыркнув, откинула вуаль и сказала: «Вы опоздали – английские булочки совсем зачерствели», – мы поняли, что это не она, а он.

Марта с легким стоном чирикнула:

– Пол?

Не уверена, что английские булочки в самом деле существовали. Пол покатил по квартире в своем колоколообразном свадебном платье, сбивая по пути все, что можно было сбить, и познакомил нас со своим другом Крейгом, который явно провел весь вечер за гладильной доской. От его шуток смеялась даже Марта, он заставил нас выпить «Манхэттен», дал закурить по сигарете, а под конец нарядил и повез в модный ночной клуб «Нелл».

Под «издательским делом» имелось в виду, что Пол работал стилистом в журнале «Вог», и одна комната в его квартире была сплошь забита вешалками с одеждой. Я чувствовала себя на небесах, а Марта заметно разогрелась от джина и с головы до ног вырядилась в шмотки от Вивьен Вествуд. На мне было крохотное бархатное платьице, а на ногах туфли на каблуках, которые Пол называл «трахни меня».

Когда мы добрались до клуба, толпа у дверей расступилась, как Красное море, пропуская Пола. Помню, как меня ошеломили и очаровали пресыщенные взрослые люди, и я чуть не умерла от мысли, что могла бы принадлежать к их числу. В это мгновение мне хотелось отринуть прочь свою молодость и стать усталой и пресыщенной.

Теперь-то я, конечно, понимаю, что это желание взаимообратно. Блестящие типы наверняка с завистью смотрели на мою цветущую, как персик, юность. Беда юности в том, что ее начинаешь ценить только тогда, когда она пройдет.

Одним легким движением Пол увлек нас через священный порог. И словно мне и без того не хватало опьянения, первым человеком, на которого я наткнулась в танцевальном зале, оказался Барнаби из Музея современного искусства.

Я была в изрядном замешательстве, и на мою память нельзя полагаться, но, проигрывая в голове эту дорожку, я вижу, как мы сразу же бросились друг другу в объятия. Хорошо, если бы всегда было так. Хорошо, если бы всегда была такая определенность. В делах сердечных тот, кто колеблется… Мои мысли были примерно таковы: я богиня, он должен желать меня. Очень просто.

Итак, мы упали друг другу в объятия, и на втором такте песни «I'm Every Woman», что гремела из репродукторов в тысячу децибел, он спросил:

– Как это вышло, что ты поняла Ротко?

Я сказала, что наделена божественной властью. Пол, подойдя проверить мой улов, сказал:

– Пожалуй, он мог бы оказаться моим.

Теперь, в ретроспективе, я думаю, что его слова были недалеки от истины: Барнаби явно страдал каким-то половым отклонением – но в тот вечер он безусловно был мой.

– Она богиня, – сказал Барнаби Полу совершенно серьезно.

Я посмотрела на него примерно так же, как он на меня в музее:

– Откуда ты узнал?

Когда мы вернулись домой к Полу, Барнаби и я немедленно занялись сексом, и это было увлекательно, ну, во-первых, потому, что это был секс, а во-вторых, потому, что я сочла Барнаби своим боевым трофеем, но, кроме того, это было еще и физическое переживание вроде того, какое бывает при визите к зубному.

Утром Барнаби рано ушел на работу, а я обнаружила на простыне кровь. Когда я сказала об этом Полу, он заявил, что ее надо вывесить из окна как предмет гордости, но, увидев выражение моего лица, помог мне отнести ее в ванную постирать и проявил такую заботливость, что я влюбилась в него на всю жизнь.

Мы вернулись к Элберманам в наших нарядных платьицах и сказали Мартиной маме, что Пол угостил нас черствыми булочками, а когда позже в тот же день меня отвезли в аэропорт, я поняла, что взрослые никогда этого не узнают. Они никогда не узнают, что такое настоящая жизнь.

Я лелеяла этот секрет, как лелеяла свое похмелье, как свидетельство ритуала прохождения через Нью-Йорк.

Когда самолет выруливал сквозь проливной дождь к терминалу аэропорта Кеннеди, я сказала Эду:

– В Нью-Йорке я утратила девственность. Эд был весь зеленый: с Атлантики пришли штормы, и на последнем участке нас здорово швыряло – я даже слышала, как стюардессу тошнило в гальюне.

– И с тех пор стремилась сюда, – продолжила я.

– Забавно, – ответил он. – И давно ты это придумала?

Замечание прозвучало не особенно приветливо, но это уже был прогресс. Его первые слова ко мне за весь перелет.

– Я хотела сказать, – вряд ли я когда-нибудь была так возбуждена, так полна жизни и… надежд, как в свое первое посещение Нью-Йорка.

Он повернулся ко мне и прищурил глаза:

– Так почему мы в Нью-Йорке?

– Сам знаешь почему, – ответила я.

– Продолжай. Что все это значит?

Я начала выходить из себя. Мне совершенно не нравится Эдова тенденция усматривать в самых обычных жизненных событиях направленный против него коварный заговор.

– Ну, раз уж ты спросил, – сказала я, – это все коварный заговор против тебя. Мака вовсе не арестовали. Ни в какую пробку я не попала. В действительности мы не поженились. Регистратор только выглядел государственным чиновником из Эппинга, а на самом деле это агент из контрразведки.

– Все забавнее и забавнее, – проговорил Эд.

– И вся эта сцена в аэропорту, когда Мак вел себя так добропорядочно и великодушно, – все это чепуха.

Добравшись до Хитроу, я не смогла найти там Эда. Его мобильник был выключен, дома его тоже не было. Я позвонила Делле, но она не смогла предложить ничего лучше, чем вызвать его по громкой связи в аэропорту – что я и проделала без всякого успеха.

Дел все еще была с Маком, и он перезвонил мне и сказал, что достал нам два места в самолете компании «Вирджин» на вечерний рейс в Нью-Йорк – оттуда до Мексики ближе всего – и забронировал там крутой отель. Он, кажется, чувствовал свою вину, потому что сказал:

– Можете оставаться в отеле сколько хотите – за мой счет. – Хотя я случайно узнала, что у его компании подписан договор именно с этим отелем.

Я слонялась по аэропорту, высматривала Эда и думала, что, что бы ни случилось, я все равно улечу в Нью-Йорк. От мысли о возвращении в унылую квартиру – или к Маку – хотелось покончить с собой. В конце концов я забрела в книжный магазин и обнаружила там Эда, устроившегося в неком подобии кресла, которое он соорудил из тележки и наших чемоданов. Он читал книгу «Женщины с Марса, мужчины с Венеры».

Увидев меня, Эд сказал:

– В этой книге говорится, что ты – резиновый жгут. Сначала растягиваешься, а потом щелкаешь назад. И о том, что ты мужчина.

– Понятно, – ответила я. – Извини.

– Быть резиновым жгутом полагается мужчине, – сказал он.

– Послушай, Эд, Мак…

– Мужчины, – перебил он, – любят тянуть резину. А ты нет. – Он обличающе посмотрел на меня. – И возвращаются в свои пещеры.

– Все так, – сказала я. – Послушай, Эд, мы можем улететь. – Мне стыдно здесь признаться: я посмотрела на часы. Возможно, с нетерпением.

– Это звучит чертовски убедительно, – проговорил он так громко, что продавщица взглянула на нас.

Я объяснила про рейс на Нью-Йорк.

– Прошу тебя, – сказала я. – Ситуация может или совсем ухудшиться, или улучшиться. – И я с неловкостью прошептала: – Мы ведь женаты. – Периферийным зрением я заметила, что продавщица перестала считать выручку или чем там она занималась.

Эд ненадолго задумался, потом встал, поставил чемоданы на тележку, отвесил мне что-то вроде поклона, словно говоря: «Твое желание для меня закон», – и поставил «Венеру и Марс» на место.

– Эд, я очень, очень сожалею, – с благодарностью проговорила я.

Он отвернулся и не ответил. А я взглянула на продавщицу. Она тоже отвернулась.

В самолете, когда я закончила напоминать Эду о достоинствах Мака, он сказал:

– Мак – просто бандит.

– Нет, – ответила я, не совсем его поняв. Эд в холодной ярости отвернул голову – то есть отодвинул ее, насколько это возможно в экономическом классе «Боинга-747».

Я наверняка пнула бы себя, будь побольше пространства для ног – или хотя бы для одной, чтобы встать. Но в данный момент мне ничего не оставалось, кроме как хорошо себя вести.

У наших кресел остановилась стюардесса и спросила:

– У вас медовый месяц?

– Откуда вы узнали? – спросил Эд.

– Вот, – сказала она, протягивая бутылку шампанского, – это подарок.

– Спасибо, – сказала я, – очень мило. – И мы какое-то время просидели, ничего не говоря. Я держала между колен замороженную бутылку шампанского.

Когда объявили о задержке с проходом через терминал и стало ясно, что наши муки продлятся еще какое-то время, я наконец сказала Эду:

– Ты слышишь голоса?

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Я слышу голоса, – повторила я.

Он на миллиметр повернул голову и хмыкнул.

– Ты разве не слышишь? – спросила я.

– Что именно?

– Я слышу голоса, – встревоженно проговорила я.

– Какие еще голоса?

– Тихие, – сказала я.

– И что они говорят? – рявкнул он.

– Самое разное. «Какая ты высокая и красивая!», «Какие великолепные ноги!», «Какие милые глазки!» – и все такое.

– Ага, – раздраженно ответил он. – Может быть, заткнешься?

– Это не я, – сказала я, – это голоса.

Он не удостоил меня ответом. Мы посидели молча, а потом я воскликнула:

– Я поняла, что это! Это бутылка шампанского! – и вытащила ее.

Эд посмотрел на меня так, будто расчленяет. Но по крайней мере посмотрел, и я перешла к кульминации:

– Это подарок!

Трудно разыгрывать трагического героя идиотским образом. Я бы не сказала, что ситуация между Эдом и мной значительно улучшилась, когда мы ночью вышли через терминал в бензиновое тепло и хаос аэропорта Кеннеди, но Эд хотя бы со мной разговаривал.

Не скажу, что он смеялся над моей глупой шуткой, зато и не шел с каменным лицом. Он покачал головой и фыркнул, и лед немного треснул.

– Самое смешное здесь то, что тебе это кажется смешным, – сказал Эд.

На самом деле мне так не казалось, но спорить с ним я не собиралась.

Иногда мне кажется, что самое лучшее в Нью-Йорке – это шум. Постоянные гудки и сирены автомобилей, желтые такси, гремящие по металлическим щитам на улицах, мусоровозы, лязгающие ночью так, будто с небоскреба Крайслер Билдинг упала верхушка.

Когда мы вышли из такси, наш отель светился в вышине голубыми огнями. Он напоминал рождественскую елку, в которую можно было войти и жить внутри нее. Сказать, что он выглядел радушно и приветливо, – значит ничего не сказать. Он напоминал Диснейленд для взрослых. И вместе с тем был угрожающе-изысканным. Отель словно говорил: «Забудь реальность, всяк сюда входящий».

Благодаря любезности Мака, нас вынесло через гремящие вращающиеся двери на свет. Швейцары в костюмах от лучших модельеров были, очевидно, манекенщиками на халтуре. Я подумала, что какая-нибудь богатая одинокая леди вполне могла бы снять одного из них на вечер.

Когда мы поднялись, Эд бросил взгляд на нашу комнату – на обширную, соблазнительно-роскошную, восхитительно-аппетитно застеленную высокую кровать с множеством подушек, а за окном виднелись обалденно-пышные, урбанистически-сексуальные очертания Нью-Йорка, к ночи гарантирующие вызвать эрекцию даже у отвергнутого любовника, – и повалил меня на кровать.

Секунд за тридцать ему удалось наполовину меня раздеть, непрерывно целуя. Не знаю, как он это делает. Наверное, оттачивал технику годами. Он водил языком по моей груди, а потом остановился и сказал:

– У нас нет презервативов.

Да, мы пользуемся презервативами. Я люблю презервативы. Это предоплата за предохранение.

Они напоминают счетчик за электричество – никогда не получаешь счета по почте.

– Почему у нас нет презервативов? – спросила я.

Эд ответил:

– В Хитроу я купил три больших упаковки со скидкой, – и добавил: – То есть всего тридцать шесть штук.

– Ого! – воскликнула я, ошарашенная таким энтузиазмом и еще раз пожалев, что из-за меня все пошло кувырком.

– Мужчина в очереди за мной хотел купить одну упаковку. Он воззрился на мой запас, и я сказал: «Что тут говорить – выходные будут долгие!» – Эд улыбнулся при воспоминании о более счастливых временах.

– Ну, так где же они? – спросила я.

– Ох, когда я понял, что ты опоздала на самолет, то раздал их все, по одному, девчонкам, отправлявшимся в Ибицу. Что-то вроде терапии.

– Закажем через обслугу, – сказала я, схватив трубку.

– Что ты, нельзя! – завопил он.

– Еще как можно, – возразила я.

– Ты что… А если их принесет мальчишка-коридорный и мне придется еще давать ему на чай… Нет, этого я не сделаю.

– Не будь ты таким англичанином! – сказала я. На секунду я подумала, что Эд собирается стать одним из тех типов, которые, оказавшись в каком-нибудь новом месте, превращаются в страшных буржуа-с-задраенными-люками. Мне представилось, что он сжимается передо мной, становится все меньше и меньше, и я подумала, не побочный ли это эффект замужества. Но потом вспомнила, что мне полагается вести себя как можно лучше, и дала по тормозам. Смирившись, я сказала:

– Я сама спущусь и куплю.

– Где? – спросил он.

– В вестибюле есть киоск, там продают. Не беспокойся. Никто не узнает.

В киоске и в самом деле нашлись презервативы. Огромный открытой планировки вестибюль заворачивал к уставленному креслами, как склад, бару. Повсюду в круглых аквариумах плавали золотые рыбки. Я с жаждой посмотрела на народ в баре – они казались такими элегантными и праздными.

– Все они к ночи умрут.

Я вздрогнула и оглянулась, почувствовав, что реплика обращена ко мне. Рядом никого не было. Передо мной, чуть правее, стояла элегантная пара, но мне были видны лишь их спины.

– Они как будто плывут на дно аквариума, – произнес мужской голос. Мужчина говорил со своей девушкой. Оба выглядели ухоженными и лощеными.

В голове у меня вспыхнула мысль – хотела бы я оказаться на ее месте. Быть с ним. Наверное, я жалела, что мне приходится так изнурительно себя сдерживать. Мне хотелось, чтобы моя душа чувствовала себя внутри так же, как их души смотрелись снаружи. Короче, это был один из тех моментов, когда чувствуешь, что всем остальным лучше, чем тебе.

Все это при одном взгляде на их спины. «Ты, наверное, переутомилась, девочка», – подумала я. И все же у меня было такое чувство, что мужчина очень привлекателен. Я хотела, чтобы он обернулся – наверное, сигналила моя генетическая служба оповещения. Но теперь я замужем – надо бы не забыть ее выключить.

Я отправилась обратно к себе, но не успели двери лифта закрыться, как кто-то нажал кнопку, и я с чувством удачи подумала, что сейчас зайдет та элегантная пара, чтобы мучить меня дальше. Увы, это оказалась пара старых маразматиков, которые сообщили мне по пути наверх – через десять секунд после того, как впервые меня увидели, как это и принято у американцев, – что они выиграли поездку в Нью-Йорк, купив в Сиэтле коробку крупы.

И вот я в ванной комнате задумчиво взираю на свое отражение в зеркале – опять. Для гостиницы ванная комната – очень даже ничего. Рапсодия белизны. Роскошные полотенца, а напор воды такой, что меня едва не смыло в канализацию.

Я смотрю на себя в зеркало. На самом деле не такая уж я самовлюбленная и не так уж очарована своей внешностью, просто время от времени мне нужно… ну, убедиться, что ли, что я еще существую.

При взгляде на себя всю в белом – белое полотенце, белый тюрбан из полотенца на мокрой голове – до меня доходит, что у меня все еще брачная ночь. Перелетом в Нью-Йорк я добавила к ней шесть часов.

Я праздно задумываюсь, будет ли брачный секс отличаться от внебрачного. Не будем ли мы заниматься сексом лишь из чувства долга, поскольку это брачная ночь? Не покажется ли это странным теперь, когда мы поженились? Не задаст ли сегодняшняя ночь тон всему браку? Наверное, мы должны заняться сексом. Конечно, иначе это может оказаться дурным предзнаменованием.

И вот с мельтешением всей этой ерунды в голове, вся в белых полотенцах, я выхожу из ванной с миллионом ожиданий и некоторым трепетом.

Свет потушен. Эд на кровати крепко спит.

Я стою там. Я всегда очень смущаюсь, когда кто-то спит. Вид за окном приковывает мой взгляд, от очарования этого города захватывает дух. Каким-то образом мои тревоги удаляются и уменьшаются. Все будет хорошо, думаю я, подхожу к окну, открываю стеклянные двери и выхожу на балкон, чтобы вдохнуть город.

Я подхожу к перилам и облокачиваюсь на них. Думаю о том, на какой фантастической планете мы живем и как крохотны и незначительны наши жизни. Иногда, когда я смотрю на подобные виды, я словно бы верю в Бога – или понимаю в этот полурелигиозный момент, когда вижу все в перспективе, как я бессильна, и как велико все ЭТО, и как много в нем возможностей, и как девяносто девять процентов времени эту широкую картину от меня заслоняют мои собственные крохотные, малюсенькие проблемки.

– Чувствуешь себя как рыбка в аквариуме.

Я оборачиваюсь – на соседнем балконе стоит мужчина – тот, которого я видела внизу. Он не смотрит на меня, он любуется видом. Что-то во мне накреняется. Я ищу взглядом женщину, с которой он был, но он как будто говорит не с ней. Он говорит со мной.

За секунду до того, как он обернулся, я узнаю его. Это Алекс. Я заключена в четырех стенах, я в совершенной безопасности. И все же я чувствую, что могу упасть через край. Упасть через край мира. Я шагаю в другое измерение – или, скорее, у меня такое чувство, что мир двумерный. Я хочу сказать – а что, если все, казавшееся таким далеким, на самом деле просто находится на обратной стороне? Что, если мы жили в плоском, а не в объемном мире и на обратной стороне отчаяния – радость, на обратной стороне утраты – избыток, а на обратной стороне одиночества – любовь? Что, если то, что мы так хотим, все время находится прямо перед нами? Что, если нам достаточно лишь протянуть руку через невидимый барьер? Это казалось мне совершенно логичным, совершенно правильным.

– Рыбка, – сказала я, – не возражает против своего пребывания в аквариуме, потому что у нее очень мало мозгов. Каждый раз, проплывая по кругу, рыбка говорит: «Смотрите, какая интересная водоросль!» – а через три секунды опять: «Смотрите, какая интересная водоросль!» Она живет призрачной жизнью.

– Нью-Йорк – разновидность интересной водоросли, – сказал он.

Вы знаете, что я хочу сказать: он сразу все понимает. Понимает, о чем я говорю. Я оборачиваюсь, чтобы лучше рассмотреть его, и мы долго смотрим друг на друга. Я думаю о том, как я обманывала себя насчет него все эти годы. Это самый красивый мужчина из всех, кого я знала. И дело не в том, как он выглядит, – дело в его присутствии и моем пребывании в его присутствии, дело в растворенной в воздухе магии. Словно ты ребенок и твой папа берет деревянную ложку и говорит тебе, что может творить ею волшебство, и в это время ты абсолютно веришь ему – ты знаешь, что деревянная ложка – волшебная, а вселенная – таинственное и прекрасное место, и что все возможно, и что жизнь – таинственная и прекрасная штука. И ты рада, что живешь.

– Вы, наверное, меня не помните, – сказал он.

– Наверное, – соглашаюсь я. – Мы встречались?

– Да.

– Где же мы встречались? – спрашиваю я.

– В Лондоне. В ресторане. Кажется, в итальянском.

– Итальянском?

– Я взял ризотто.

– Ризотто? – спрашиваю я.

– И вы тоже.

– Вот как? И что же случилось потом?

– Мы… гм… мы вместе поехали в такси.

– Вот как? – говорю я. – А потом?

– Потом мы играли в игру.

– В игру? – говорю я.

– Да, – говорит он, – в игру.

– А что было потом?

– Ничего.

– А потом? – спрашиваю я. – Что было после ничего?

Алекс улыбнулся.

– Вы написали мне сотни писем? – спросила я.

– Я написал вам одно письмо, – сказал он. – Вы не ответили. Решили, что так будет лучше. И я уважаю ваше решение.

– Одно, – сказала я, прижав это письмо к груди – метафорически.

Знаю, мне следовало сразу же вернуться в комнату и больше не выходить. Но на самом деле такого выбора у меня не было. Мне было необходимо узнать – мне необходимо было узнать, что случилось. Вся беда в том, что если это было хорошее известие, то оно было плохим… так сказать.

– И о чем говорилось в этом письме?

Он ненадолго задумался, а потом проговорил:

– Вам этого не нужно знать.

– Здорово, – сказала я, протянув руки, словно это был счастливый конец. – Сегодня я вышла замуж.

– Вот как? – сказал он и ненадолго задумался. А потом проговорил: – И я тоже женился.

– Правда? – спросила я вежливо. Вежливо! О боже. На самом деле я со скоростью в сотни миль в час падала в дыру где-то внутри себя. У меня захватило дыхание. Я чувствовала, что должна схватиться за что-то, но если бы я сделала это, он бы увидел, что я падаю.

Он спрашивал меня о чем-то, но я не слышала. Я продолжала падать.

– Простите? – вежливо сказала я, когда благополучно приземлилась в преисподней.

– Я спросил: о чем вы думаете?

– Я вас ненавижу, – сказала я. Это было единственное, что оказалось под рукой.

Он рассмеялся.

– Иди сюда, – сказал Алекс и шагнул к балюстраде. По языку его тела я поняла, что он не хочет, чтобы нас слышали.

Я сказала:

– Послушай, я хочу лишь проверить реальность. Сейчас я вернусь в комнату, а потом выйду снова и увижу… Я увижу…

Я вошла внутрь. На кровати храпел Эд. Это не помогло. Я глубоко вдохнула. Ничего не помогало. Я вышла опять.

– Ты все еще здесь, – сказала я.

– Иди сюда, – сказал он. Он говорил тихо, мне на ухо:

– Все не так… Не так должно было быть. Теперь, оказавшись совсем рядом, я ощутила внутри него какую-то дрожь. Я заставила себя обхватить его руками и сказать ему, что все будет хорошо.

– Я думал о тебе, – сказал он.

– Я тоже о тебе думала, – сказала я. Я чувствовала себя как в обмороке – женщины в прежние времена часто падали в обморок из-за сексуального подавления, и теперь я знаю, что они чувствовали. Я чувствовала себя как в обмороке.

Это лучше, чем секс, подумала я, и это о чем-то говорит, так как обычно я думаю, что лучше секса только шоколад. Потом до меня дошло: о чем я говорю! Ведь это и есть секс, секс в мою брачную ночь. И эта мысль так потрясла меня, что я шагнула назад.

Его мысли, наверное, следовали тем же путем, потому что он тоже шагнул назад – мы отшатнулись друг от друга, как будто нас оттолкнуло включившееся магнитное поле.

– Мы съедем из этого отеля, – сказала я.

– Не надо, – сказал он. – Все равно мы завтра уезжаем.

– Хорошо. Значит, так тому и быть, – проговорила я, рубанув ладонью по воздуху. – Не думаю, что мы должны… ты понимаешь…

– Не хочешь, чтобы мы остались друзьями? – спросил он. Но с улыбкой, и я поняла, что он шутит.

Я не могла рассмеяться. Все, что я могла, – это уйти.

Глава четырнадцатая

– Ты как-то странно себя ведешь. В чем дело? – спросил Эд.

– Ничего особенного, – ответила я, спрятавшись на лестничной площадке за колонной и торопливо нажимая кнопку лифта. Я нажала ее раз пятнадцать. – Просто уже поздно, мы устали, а коридорные любопытствуют.

Когда я выдернула себя с балкона, это, должно быть, произвело такой треск, какой бывает, когда открываешь особенно липкую застежку-липучку, потому что Эд вдруг открыл глаза и сказал:

– Я голоден. Пойдем поужинаем.

– Уже полночь, – ответила я.

– Ну и что? Мы в городе, который никогда не спит.

Выйдя в холл, я сказала:

– А ты ведь не хотел лететь в Нью-Йорк, помнишь?

– Но теперь я здесь, – ответил он. – Ты что, прячешься от кого-то?

– Нет.

– Что-то не так?

– Нет, – ответила я.

У меня в голове засела такая сцена: сейчас появится Алекс со своей женой и застанет меня с Эдом. В тот момент мне казалось, что это самое страшное в мире – если он застанет меня с Эдом. Я не хочу сказать ничего такого об Эде – с Эдом все в порядке, – но это будет мой полный провал.

Я держала это в голове. Мы войдем в лифт – дверь только начнет закрываться… Так называемый закон Бутерброда, единственный ненарушимый закон природы.

– О чем ты думаешь? – спросил Эд, взглянув мне в лицо, когда подошел лифт.

– А разве тебе самому не противно, когда ты уже в лифте и двери начинают закрываться, а тут встревает какой-нибудь козел, и всем приходится ждать, пока двери снова откроются? Разве не противно?

Мы вошли в лифт, и я смотрела, как закрываются двери. Я так напряглась, что буквально закричала, когда в самый последний момент между дверей просунулась чья-то наманикюренная рука. Если я и не закричала вслух, то определенно завопила в душе. Как будто увидела проходящую сквозь стену руку в конце «Бегущего по лезвию бритвы». Или в конце «Рокового влечения», когда Гленн Клоуз сидит в ванне. Именно так – даже если я преувеличиваю, в том смысле что моей жизни ничего не угрожало. Двери лифта снова раздвинулись, и в лифт вошел красивый молодой человек со своей молодой женой.

Закон Бутерброда – единственный ненарушимый закон природы.

У меня сперло в груди дыхание, мои глаза остекленели – какая-то часть меня была убеждена, что в этом случае я становлюсь невидимой и происходящее не происходит. Однако и с остекленевшими глазами я не могла удержаться и глубоко вобрала в себя этот искаженный образ ухоженности и подобающей молодой жене привлекательности. По-моему, первое впечатление очень обманчиво. Когда впервые видишь кого-то, видишь в нем самое лучшее.

– Привет, – пропела ухоженная, сделав слово многосложным.

– Привет, – буркнул Эд.

– Бог мой! Вы англичанин? – сказала она.

– Да, – ответил Эд.

– Впервые в Манхэттене? – спросила она.

– Да, – ответил Эд.

– Как здорово!

– У нас медовый месяц, – сказал Эд.

– Вы шутите! У нас тоже.

В это время мои глаза, должно быть, закатились, а ноги начали подгибаться. Я не в силах была взглянуть на Алекса, но он явно не делал ничего, чтобы спасти ситуацию. Хотя когда мы с облегчением высыпали в вестибюль, и Эд спросил: «Вы не знаете поблизости приличного места, чтобы поесть?» – и она ответила: «Мы собираемся в…», – Алекс вдруг ожил.

– Пиццерия, – сказал он.

Черил изумленно воззрилась на него:

– Ты же знаешь, я не ем пиццу, слад… милый. От меня не ускользнуло, как она запнулась на слове «сладкий». С другой стороны, я не придала этому особого значения. Возможно, если бы в этот момент спросили мое имя, я не смогла бы его вспомнить.

– Это они пойдут есть пиццу, – сказал Алекс и не совсем уверенно добавил: – Они в Нью-Йорке, им нужно попробовать пиццу.

– А мы хотим попробовать суши, – сказала Черил. – У вас в Лондоне, наверное, такого еще нет.

– Вы шутите? – сказала я. – У нас в Лондоне суши уже лезут у всех из ушей. – Мои слова вызвали у всех легкое смятение. – У многих, – поправилась я и только усугубила ситуацию.

– Суши – это… – начал Эд.

– … вовсе не то, что нам сегодня нужно! – выпалила я. И с этими словами схватила Эда за локоть и потянула за собой.

На улице он сказал:

– Вовсе не то, что нам сегодня нужно? Что-то я не помню в брачных обязательствах ничего об односторонних решениях, обязательных для обеих сторон. – Эд иногда выражается подобным образом, у него отец был юристом.

– Мне хочется суши, – заявил он.

Что-то в его тоне напомнило мне о всех перипетиях прошедшего дня, и потому я решила не перечить.

И вот таким образом мы оказались в местном суши-баре, всего через два столика от Алекса и его ухоженной.

Возможно, я могла бы вывихнуть лодыжку, или заявить, что у меня выкидыш, или завыть волком, или еще каким-то образом предотвратить кошмарное развитие событий. Но, во-первых, я не очень умею притворяться, я просто цепенею, как в лифте, а во-вторых, какой-то своей частью я этого хотела – не для того, чтобы наказать Алекса, а для того, чтобы он хотя бы почесался.

А в-третьих… в-третьих… – хотя в это время я, вероятно, сама не смогла бы в этом признаться, поскольку все это было немыслимо, – в-третьих, мне просто хотелось быть с ним. В любых обстоятельствах. Даже в этих.

Наверное, лучше всего мне следовало бы потихоньку улизнуть, пока посетители между нашими столиками не ушли и Эд не услышал, как Черил сказала что-то официанту про фэншуй, и со своим неизменно воодушевленным и бесцеремонным видом завел:

– Фэншуй?! А сестра Хани устраивает свадьбы по фэншуй!

И конечно же, связь между ними была немедленно установлена.

Алекс бросил на меня свой самый пронзительный взгляд – будто это я подослала Флору в качестве тайного агента или что-то такое. Эд все поворачивался ко мне, приговаривая: «Ну разве не удивительно!» Черил в конце концов добилась того, что мы сели все вместе за один стол отведать суши в нашу общую брачную ночь.

– Наверное, нам следовало коллективно потрахаться в гостинице, – сказал Эд, вряд ли сам понимая суть сказанного.

– Потрахаться! – завопила Черил в восторге, что услышала употребление истинно английского слова.

– Заняться сексом, – сухо проговорил Алекс. До того он не отличался многословием. Хотя ему, конечно же, было что сказать.

– Вместо того чтобы есть здесь суши, – продолжил Эд.

– Еда – это и есть современный секс, – сказал Алекс.

– Мне неприятно вас разочаровывать, – сказал Эд, – но современный секс – это дизайн интерьеров.

– Нет, – вмешалась я, – это новый рок-н-ролл.

– Да что угодно, – сказал Алекс, и наши глаза встретились.

– Секс в брачную ночь, – проговорил Эд, воодушевленно ныряя в разговор, – уже не актуален, не правда ли? Он перестал быть моментом истины.

– Бог мой – заниматься этим после такого дня! – вмешалась Черил. – Наверное, нелегкое бремя.

– Все равно что соскребать фольгу с лотерейного билета, – проговорила я, чувствуя приближающуюся истерику, и тут же добавила: – А клитор свидетельствует о выигрыше.

Я уставилась на калифорнийские булочки, подумав, что, наверное, получила сотрясение мозга или что-то такое, и постаралась выправить положение вопросом:

– А куда вы собираетесь на медовый месяц? – но меня никто не услышал.

И вот мы здесь, весело подумала я. Все четверо. Поглощаем суши и обсуждаем скользкий вопрос – хотя на самом деле не такой уж он и скользкий – о сексе в брачную ночь.

– Представьте себе, – вдруг обратилась ко мне Черил, – представьте, что вам надо возвращаться в отель – после всех этих свадебных хлопот – и переспать с кем-то в первый раз. Ну, представьте, например, что вам надо сейчас переспать с Алексом.

Я не отрывала глаз от калифорнийских булочек. Не знаю, как вел себя Алекс.

– Не уверен, что мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы представить себе такое, – сказал Эд.

На следующее утро Эд разбудил меня, сел на кровати и мрачно проговорил:

– Итак, мы не занимались Сексом В Нашу Первую Брачную Ночь. – Он произнес это именно так, словно расставив заглавные буквы. – Наш брак, следовательно, обречен.

Я продрала один глаз, потом другой – словно облупила вареные яйца. Красные цифры на часах в изголовье показывали в полутьме 5.47 утра.

– Еще ночь, – сказала я. – Ложись спать. – И накрыла голову подушкой. Примерно три секунды я удерживалась на краю забытья, мое сознание свободно скользило, как граммофонная иголка поперек пластинки. Потом на секунду-две у меня возникло какое-то отдаленное знание и отдаленное незнание, что именно я знаю. Потом иголка попала на дорожку, и музыка заиграла. Тут уже стало не до сна.

Алекс.

Я нехотя стащила с головы подушку.

– Обречен, – повторил Эд и голым вышел на балкон, чтобы полюбоваться рассветом.

Я лежала и размышляла: уйти я не могу, я не знаю, что делать, мне с этим не справиться, я сдаюсь, – все в таком духе. И ничего не могла придумать – разве что сейчас войдет Ричард Гир и унесет меня. Пожалуй, я была бы не прочь провести остаток своей жизни с Ричардом Гиром. Я думала о том, как мне не нравится то, что, повзрослев, самой приходится влачить свою жизнь – повсюду, все время. Без передышки, черт бы ее побрал. Я чувствовала себя как ломовая лошадь, узнавшая вдруг, что ей придется перевезти Тадж-Махал через Гималаи.

Эд вернулся, напевая, как Синатра, «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

– Налицо некоторое проявление радости? – спросила я.

– Нет, – ответил он, – на данном этапе никакой радости не предвидится.

– Эд, – сказала я, – я честно и искренне сожалею о том, что опоздала на самолет.

Он только скользнул по мне взглядом. Было очевидно, что просто так он это не оставит. Мне хотелось закричать. Вместо этого я укусила подушку и перекатилась вместе с ней по кровати с громким рычанием: «А-р-р-р-х!»

– Что это значит? – спросил Эд.

– Я не собиралась опаздывать на самолет.

– И однако же опоздала, – сказал он. – И не думай, что твои извинения исправят положение. Ты извиняешься, а потом все повторяешь снова.

В этом была доля правды.

– Неужели мы обречены? – спросила я.

– Нет. Скажи еще раз «а-р-р-р-х», это было очень аппетитно.

– Эд! – сказала я.

Он запрыгнул на кровать, подполз ко мне и спросил:

– Ты меня любишь?

– Да, – ответила я с подозрительной осторожностью в голосе, как делаю, когда кто-то звонит, говорит, что представляет компанию по производству кредитных карточек и спрашивает, нельзя ли ему поговорить с мисс Хани Холт?

– Что означает этот голос и этот тон? – спросил Эд.

– Он означает: а что потом?

– Любовь, – ответил он.

– Да, я тебя люблю, – сказала я. – Но иногда мне хочется, чтобы не любила. Это многое бы упростило.

– Упростило?

– Да, все было бы не так утомительно.

– Утомительно? – спросил он.

– И я была бы не такой замужней.

– А-а, – сказал он. – А как это для тебя – быть замужней?

Я замолчала, пытаясь придумать какую-нибудь шутку, но быстро сдалась.

– Страшно, – сказала я.

– А, – проговорил он со вздохом.

Я восприняла этот вздох в том смысле, что ему тоже страшно. Потом Эд взял меня за руку и заглянул в глаза. Уж не знаю, что он там увидел, но он спросил:

– О чем ты думаешь?

– О том, что ближайшим рейсом нам надо лететь в Мексику.

Он сел и схватил телефон.

Гостиничная служба заказа билетов была закрыта. Нью-Йорк вовсе не функционирует двадцать четыре часа в сутки, все это выдумки.

Из-за смены часовых поясов мы с Эдом были голодны, как будто в кишках образовалась дырка, и Эд решил, что нужно позавтракать в фургоне-закусочной. Из чего я заключила, что он неплохо осваивается в Нью-Йорке.

Мы нашли очаровательный фургон с пластиковыми столиками и огромными ламинированными меню размером со спасательный плотик. Эд взял вафли с черникой и кленовый сироп и одобрил местный обычай наливать кофе, не ожидая просьбы. Я несколько раз повторила, что нужно позвонить в аэропорт и узнать насчет Мексики, но он лишь ответил:

– Расслабься… ты как озябший ребенок, – с подчеркнутым и довольно милым нью-йоркским акцентом.

Я отвела Эда на Пятую авеню и в Центральный парк, а потом мы просто прогулялись по городу. Эд воспарил, как воздушный змей. Я повторяла ему, что это все знаменитые нью-йоркские отрицательные ионы, но к обеду он уже по уши влюбился в этот город.

Мы встали так до смешного рано, что к середине дня гуляли уже несколько часов. Эд купил «Тайм Аут»[46] и сказал, что хочет полистать его перед сном. В нем зрели планы насчет ресторанов, кино и джаз-клубов. Я сочла, что теперь нам в отеле уже ничто не угрожает, и потому согласилась.

– А я закажу билеты в Мексику, – твердо сказала я.

В отеле я попыталась отвести Эда к стойке заказа билетов, но он только замахал на меня своим «Тайм Аутом» и поднялся в номер.

В Мексику было два подходящих рейса. Я попросила забронировать нам два места и записала два загадочных номера.

Возвращаясь в нашу комнату и размышляя о вечных загадках вроде того, почему 'Ф' называют «Фокстрот», а 'В' – «Виктор»[47] и кто же такой был этот Виктор? или подразумевается латинское victor – победитель? – я услышала сдавленные звуки, свидетельствующие о каком-то публичном скандале впереди.

– Я боюсь змей, – шипел женский голос. – В Марракеше змеи.

– Змеи в корзинах, – проговорил знакомый мужской голос, слово «в корзинах» он произнес с затаенной злобой.

Я не могла видеть говоривших, так как они были за углом.

Она:

– Я ведь говорила тебе, что из-за змей так и не посмотрела «В поисках утраченного ковчега»!

Он:

– Нью-Йорк был лишь остановкой по пути. Сегодня мы улетаем!

Она (рыдая):

– До этого ты никогда мне не приказывал.

Небольшая пауза.

Он:

– До чего «до этого»?

Она: приглушенный всхлип.

Он:

– До того, как поженились, да?

Удаляющиеся шаги.

Он:

– Ты куда?

Тишина. Я подождала, чтобы горизонт очистился, а потом продолжила свой путь – и, завернув за угол, наткнулась прямо на Алекса. Он схватил меня и затащил в одно из крохотных кафе-автоматов. Рядом с кофейным аппаратом была уютная ниша, где уборщицы держали свои швабры, и мы вклинились туда.

– Сейчас она вернется, – сказал он.

От его близости мне стало так жарко, что я опять ощутила обморочное состояние, хотя и старалась побороть его.

Алекс высунул голову и прислушался, как суслик в степи. Никого.

– Я не получила твоего письма, – сказала я. Его глаза снова уставились в мои.

– На почте была забастовка.

– Ты не звонила мне, – сказал он. Это был вопрос.

– Звонила, – ответила я. – Отвечала какая-то женщина. Ты не звонил мне.

– Ты не ответила на мое письмо.

– Я не получила твоего письма.

Шаги снаружи.

Потом вопль Черил:

– Алекс!

Я подскочила. Она как будто стояла на моей левой барабанной перепонке. Мы замерли.

Когда Черил прошла мимо, я второй раз спросила у Алекса, что было в письме.

– Лучше этого не знать, – сказал он. – Поверь мне.

Между нами пронесся холодный ветер самых худших моих опасений.

– Выпусти меня, – сказала я.

Он выпустил. Мы вышли в коридор. Постояли там. В муках.

– Больше мы не увидимся, – сказала я.

– Можешь не беспокоиться. Сегодня я уезжаю из этого города. Уезжаю из этой страны… покидаю этот континент.

Его чемодан все еще стоял посреди коридора.

– Вот и прекрасно. Я тоже, – сказала я и бросилась в его объятия.

Шутка. Я не бросилась в его объятия. Не было никаких объятий, в которые можно было бы броситься. Я повернулась и ушла.

– В письме, – проговорил он в мою удаляющуюся спину, – в письме говорилось, что, возможно, это любовь.

Я продолжала идти. Он ведь сказал, что лучше мне этого не знать.

* * *

Когда я вернулась в номер, Эд снова спал, на его груди лежал раскрытый журнал. Я осторожно легла рядом. Мой мозг отяжелел, как бывает при сильной головной боли, и я очень аккуратно положила его на подушку. Он напряженно работал, осмысливая происходящее. Он слишком напряженно работал. Он приближался к смертельной скорости, и в нем крутилось что-то вроде: надо положить этому конец. Надо положить этому конец НЕМЕДЛЕННО. Предпринять что-то, чтобы стать лучше. Ежедневно вести дневник и выяснять, что в тебе не так. Выявлять неправильные формы поведения и отсекать их. Снова еженедельно посещать психиатра. Нет, два раза в неделю. Брать вечернюю работу, чтобы оплачивать психиатра. Учиться, поднимать свой культурный уровень, читать больше книг, пойти в вечернюю школу. ВЫУЧИТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК! Позор, что ты не выучила ни одного языка. Больше гулять. Посещать художественные галереи. Быть терпимой и доброжелательной ко всем и всегда. Больше спортивных упражнений. Заниматься йогой. Есть полноценную пищу и ТЩАТЕЛЬНО ЕЕ ПЕРЕЖЕВЫВАТЬ. Принимать витамины. Ежедневно. Быть опрятнее. Вставать раньше. Раньше ложиться. Медитировать. Меньше тратить денег. Никогда не думать об Алексе – во веки веков. Аминь. Если в голову придет мысль о нем, считать до трех и говорить: «Жизнь – это чашка с вишнями».

Этим выражением пользуется Тереза, когда ей туго. Я никогда по-настоящему не понимала, что это значит, и однажды даже провела исследование: приставала к своим знакомым и спрашивала, что они скажут о такой фразе: «Жизнь – это чашка с вишнями»?

Дел сказала: «Просто берешь в жизни свою чашку вишен, это твоя судьба, ешь их по одной, а потом умираешь».

А Флора сказала: «Жизнь – что-то вроде веселой недолговременной и бессмысленной штуки».

Но я всегда думала, что эти слова означают совсем другое. Вот ты берешь в чашке одну поистине восхитительную, совершенную вишню, и она прямо-таки взрывается вкусом у тебя во рту. Но такой исключительный экземпляр идеальной нежности, идеальной мягкости и идеальной сладости попадается очень редко – и ты продолжаешь есть вишни, пытаясь найти еще одну такую же, как та невероятная первая. И время от времени – по мере убывания вишен в чашке – находишь точно такую же, но, поскольку это всего лишь вишня, это длится всего несколько секунд, и ты опять ищешь новую. В процессе поиска тебе, конечно же, приходится лопать и все водянистые, безвкусные, подгнившие вишни – и ты не успеваешь заметить, что чашка-то уже пустая. И у тебя болит живот.

Потом я подумала, что «жизнь – это чашка с вишнями» – не вполне подходящий девиз для моего правила три секунды не думать об Алексе. Ведь тогда и Эда придется считать подгнившей вишней, а он вовсе не такой, так что лучше взять девизом что-нибудь вроде «жизнь – это не примерка платьев». Но, подумав немного, я решила, что и это не совсем удачная мысль, поскольку она значит «пользуйся случаем», а если воспользоваться сегодняшним случаем, то я сейчас пойду и… Ой! Раз, два, три… О Боже! Так это выполнимо? В панике я растолкала Эда.

– Нам нужно немедленно лететь в Мексику, – сказала я.

Он застонал и, приоткрыв глаза, проговорил:

– Мне нравится этот чертов город. Давай останемся здесь на недельку, – после чего закрыл глаза и тут же снова заснул.

Я улеглась и закрыла глаза. Помню, как думала, что должна немедленно позвонить вниз и подтвердить наш вылет в Мексику, – и это все, что я запомнила. Я провалилась в глубокий мертвый сон после смены часового пояса, а когда проснулась, на улице было уже темно. Я немножко повалялась, мечтая о чашке чая «Эрл Грей». Я хотела перекатиться и позвонить дежурной, но о сложных телесных движениях не могло быть и речи. Сон, как оказалось, привел к катастрофе. Я чувствовала себя будто в кошмаре, когда надо бежать от чего-то и ты пытаешься убежать, а какая-то липкая патока тянет, тянет, тянет тебя вниз. Я просто лежала и думала о случившемся – и какого черта все это случилось? Я забыла про правило трех секунд и думала о том, что Алекс уехал, и о том, что я, возможно, потеряла, а Эд спал рядом со мной, и я чувствовала себя сумасшедшей и одинокой.

Наконец я решила позвонить Делле, рассказать ей всю историю и действовать так, как, по ее мнению, я должна действовать. Если она по-прежнему считает, что я должна рассказать Эду про Алекса, я так и сделаю. По крайней мере сброшу тяжесть с души.

Мне удалось взять себя в руки и набрать ее домашний номер. Безуспешно – автоответчик. Я позвонила на мобильник. Он переключился на голосовую почту. Я сказала: «Делла, ты мне нужна» – и на этом закончила.

В дверь постучали. В своем отупении я возомнила, что это горничная – она прочла мою мысль об «Эрл Грее», – но это оказался Пол. На нем был самый прекрасный наряд, какой я только видела. Под мышкой он держал крохотного пекинеса.

– Дорогая, – проговорил он. Я только уставилась на него.

– Я не помешал? – спросил Пол, осматривая меня и комнату. – Как поживаешь? Как медовый месяц?

Эти невинные вопросы о моем благополучии позволили мне осознать следующее: а) я вишу над пропастью на кончиках ногтей, и до дна далеко-далеко, б) я необычайно рада его видеть и в) я громко рыдаю.

– Прошу тебя, – сказала я сквозь слезы, – обними меня.

В этот момент проснулся Эд и увидел, как я дико вцепилась в Пола, словно девочка, не желающая идти в школу; фактически я попыталась спрятаться в его юбках – но на нем была лишь одна облегающая юбка, так что особого успеха я не добилась.

Пол несколько раз пробормотал в сторону Эда: «Женские проблемы!» – с убедительно деловым видом уволок меня в ванную и захлопнул дверь. Когда Эд в ярости забарабанил в дверь, Пол сказал, чтобы он не терял зря времени, а позаботился о крепком горячем чае.

– «Эрл Грей», – сумела я выдавить сквозь всхлипы.

Убедившись, что Эд ушел, Пол протянул мне туалетную бумагу и сказал:

– Возьми себя в руки, девочка: там твой муж.

– Это все ужасная ошибка, – ответила я.

– Старайся избегать клише, – посоветовал Пол, – они лишь снижают стиль, – и бесцеремонно швырнул собачонку в раковину. Он достал сигарету – французскую, без фильтра. – Когда я провел первую ночь с Онорией, я всю ночь проплакал. Жуткое бремя ответственности. Жуткое.

Я сообразила, что Онорией зовут собачонку.

– А теперь скажи Полли, что не так? Он бьет тебя, да? Завел мальчиков? На его любовницу положил глаз «Плейбой»?

– Нет, – ответила я, не сдержав улыбки.

– Нет? – удивился он, а потом довольно обыденно спросил: – Здесь можно курить? – и оглянулся, наверное, в поисках детекторов дыма.

– Помнишь про Любовь-Всей-Моей-Жизни? – сказала я.

– Он вернулся?

– Да.

– Он здесь, в отеле?

– Был.

– Уехал?

– Уехал.

– Черт возьми!

– Он женат.

– Черт возьми!

– А я замужем.

– А ты замужем.

Пол уставился на меня, забыв про сигарету.

– Что же делать? – спросил он через некоторое время. А потом, с возрастающей тревогой: – Ты оденешься?

– Пол, – проговорила я, сморкаясь, – я обожаю тебя за то, что ты понял всю чудовищность этой ситуации. Но я не собираюсь ничего делать и ничего надевать.

– Останешься раздетой? – сказал Пол. – Обожаю.

– Не в этом дело. Мы должны помнить, что Эд – мой муж и мне невероятно с ним повезло.

– Да, – согласился Пол, – мы должны об этом помнить.

Мы почтили Эда минутой молчания. Потом Пол сказал:

– Дорогая, как ты знаешь, я ничего не имею против Эда. У меня нет к нему ни единой претензии. Он мне нравится. Он милый и все такое прочее. И тем не менее, – Пол нетерпеливо помахал сигаретой, – мы должны взглянуть правде в глаза. Мы вышли за него из-за разочарования в любви.

– Вот как? Какого разочарования?

– Разочарования в Любви-Всей-Твоей-Жизни.

– Не будь смешным.

– Разве я смешон? Я посмотрела на него.

– Дорогая, – сказал он, – любовь есть любовь, – и пожал плечами.

– Не говори так. Но я чувствую, что падаю. Что впала в это. – Господи, – проговорила я через мгновение, – я больше никогда не увижу Алекса!

– Ты больше никогда не видела его последние семь лет, – заметил Пол. – И что? Увидела снова.

Тут он сделал небольшой спиральный взмах сигаретой – легкий жест, который тем не менее прекрасно описал парадоксальное колесо жизни, где все неизменно обращается и все мы пожинаем именно то, что посеяли.

В этот момент послышался двойной стук в дверь, и – если я не ошиблась – какое-то приглушенное хихиканье. Онория посопела немного в раковине и высунула оттуда голову в направлении двери ванной. Я увидела у нее бордовую ленточку на абсурдно крохотном пучке волос.

– Стучат! – заметила я Полу.

– Да-да, – ответил он. – Я не успел об этом сказать. Сюрприз.

Глава пятнадцатая

Когда Эд в конце концов проснулся, то обнаружил на краю ванны три пары болтающихся женских ног. Точнее, четыре – если считать и Онорию. Впрочем, все мы были вполне одеты.

– Держим пари, ты рад нас видеть, – завопили Дел и Флора. Обе были возбуждены, обе только что прилетели вместе с Маком на «Конкорде».

Эд встал в дверях и, взъерошив свои и без того растрепанные волосы, сказал:

– Привет.

Он любил Дел и Флору и никогда не сердился на них и поэтому просто повернулся и ушел. На языке Эда это было все равно что вытащить автомат Калашникова и перестрелять всех на месте. В ванной воцарилась испуганная тишина.

– Пошли, – сказал Пол, вытягивая себя из ванны и твердо припарковав собачонку под мышкой, как сумочку, – она лишь тихонько тявкнула. Он вытолкал меня в комнату, а потом вся троица выскользнула из номера, оставив меня с Эдом слушать музыку.

Эд паковал вещи.

– Мы летим в Мексику? – спросила я.

– Все впятером?

– Они просто заглянули.

– Я пытаюсь, – сказал Эд, – пытаюсь провести здесь медовый месяц.

– Разве я виновата, что они появились?

– Ты ни в чем не виновата, – сказал он. – Ergo, я его лишился.

– ОНИ ПРОСТО ЗАГЛЯНУЛИ! – закричала я. – ПОТОМУ ЧТО ЛЮБЯТ МЕНЯ! А ТЕПЕРЬ ОНИ УШЛИ!

– Не говори со мной таким образом, – сказал он ровным голосом, подавляя бешенство.

– Знаешь что – мне обрыдло ходить на цыпочках по твоей вонючей скорлупке в страхе, как бы ее не повредить, – завопила я.

– На цыпочках? НА ЦЫПОЧКАХ? Когда это ты ходила на цыпочках? Когда прервала свадебную церемонию? Когда опоздала на самолет?

– Ты ничего не понимаешь.

– ПО СКОРЛУПКЕ? Да ты просто слон в посудной лавке!

Я:

– Ты ничего не понимаешь!

Он: захлопывает чемодан, застегивает его, пыхтит.

– Куда ты собрался?

– Подальше от тебя.

В дверях он остановился. Он всегда останавливается.

– Скажи мне… только одно… – говорит Эд.

– Что сказать?

– Чего я не понимаю?..

Молчание. Наконец я выговариваю:

– На свадьбе ты сказал: сколько угодно. Сколько угодно. А теперь лишь из-за того, что Пол, Дел и…

– Ты слышала когда-нибудь про каплю, которая переполняет чашу?

– Я не приглашала их. Я не виновата в том, что Пол и Дел…

– Я не желаю слышать никаких оправданий. Не желаю слышать частностей. Всегда возникают какие-то особые обстоятельства. А я вижу за ними общую картину. Вижу широкие мазки. Вижу основную идею.

– Умоляю тебя, можно нам просто уехать в Мексику?

– Что такое ты говоришь? Важна сама поездка. А не пункт назначения. – Он снимает кольцо и бросает его на кровать. – Вот так! – Поворачивается. Уходит.

Я нашла Деллу наверху, под крышей, в апартаментах Мака. Или, точнее говоря, сначала не нашла ее. Поначалу квартира показалась мне пустой – такая белая, с окнами на обе стороны. Но с яркими картинами на стенах и одним из тех встроенных диванов, что обволакивают углы электрической голубизной.

Я побродила там, гадая, куда же делась Делла, пока она не высунула голову из-под кровати и не сказала, что она здесь.

Кровать стояла на небольшом возвышении в глубине комнаты. Дел лежала под ней, и ей только-только хватало места, чтобы глотать из горлышка шампанское.

– Мак пригласил на чашку чая Царину Спунер. – проговорила она, будто бы все этим объясняя, и захихикала, словно пожарный гидрант.

– Что? – переспросила я. Я всегда так делаю, когда слышу какую-нибудь короткую шутку.

– Ты присоединяешься или нет?

– Не сходи с ума, – сказала я.

– Он вернется с минуты на минуту. Или забирайся сюда, или уходи.

Я задумалась над ее предложением. Уйти было некуда. Кроме того, мой мозг напоминал одну из тех компьютерных заставок, где картинка рассыпается и мелкими точками оседает вниз. И я залезла под кровать.

– Эд ушел от меня, – сообщила я.

– У Царины Спунер – тело века.

– Я знаю, кто такая Царина Спунер, – сказала я.

Какое-то время мы помолчали. Потом Дел проговорила:

– Мак признался мне в любви.

– Вот как?

– По телефону.

– Поздравляю, – сказала я, хотя не уверена, что в этом случае нужны поздравления, как не принято поздравлять со свадьбой невесту, а только жениха. Когда поздравляют невесту, то, по-моему, возникает мысль, что она отчаянно стремилась замуж.

– Мак считает, что всякие признания в любви – это ложь, – сказала Делла.

– Думаешь, он способен тебе изменить? – спросила я, изображая сарказм, но Дел сарказма не заметила.

– И еще как. Просто чтобы доказать это.

– Кому?

– Себе.

Мака по-прежнему не было, и я повторила:

– Эд от меня ушел.

Молчание. Вероятно, Делла размышляла, что бы ей такое сказать. Потом я проговорила:

– Медовый месяц – такая противная штука!

– Он вернется, – сказала Делла.

– Он швырнул мне кольцо, – сказала я. – Так что, наверное, брак расторгнут.

– Не в первый уже раз, – сказала она.

– Нет, в первый, – возразила я. – Раньше мы еще не были женаты.

– Свадьба не состоялась – вот что я хочу сказать.

Делла как будто отвлеклась.

– Помнишь, как мы частенько впадали в панику и говорили: «Нет на свете мужчин»? – сказала я. – До того, как появился Эд.

– Да, – ответила Дел.

– И думали: может быть, оттого, что нам уже под тридцать, хотя говорили так с тех пор, как нам стукнуло двадцать один.

– Да.

– Но на самом деле мы имели в виду: «Нет достойных мужчин». Потому что… да, есть он, он и он, но все они не идут в счет.

– Да, – сказала Дел, – но мы расстраивались. Думали, что можно заполучить парня как в рекламе – этакого симпатягу в шикарном костюме. Ха!

– Ну, не уверена, что нас следует за это упрекать, – сказала я. – Когда идешь покупать диван в мебельном салоне, все-таки ожидаешь, что он выглядит как в журнале.

– Что? – воскликнула Дел, как мне показалось, несколько грубовато.

– Ну, над тобой ведь не смеются, когда ты заходишь купить диван, верно? Не предлагают изменить всю свою жизнь. Не ухмыляются в лицо со словами: «Не будь наивной, детка! Таких диванов в действительности не бывает!» Я хочу сказать – представь, что они покажут тебе кучу ломаных неуклюжих диванов с порванной обивкой; ведь ты даже не сочтешь их диванами, верно? Ты скажешь: «И вы называете это диванами?» – Я помолчала. – Ты понимаешь, к чему я?

– Я ухватила суть, – ответила она. – Сказка о мягкой мебели.

– И вот, зайдя сегодня сюда, я вспомнила то, что всегда забывала: что в свое время Адам просил меня выйти за него.

С Адамом мы учились вместе в колледже. Задним числом его вполне можно было назвать симпатягой, и, хотя в шикарном костюме он в то время не ходил, его можно было назвать вполне подходящим.[48]

– Если бы я вышла тогда за него, – сказала я, – у меня бы уже наверняка было две целых четыре десятых ребенка[49] и я бы ни за что не говорила, что мужчин на свете нет.

– Что ж, есть ты, и есть диван, – проговорила Делла.

– Именно. Но он не в счет.

– Почему?

– Потому что он хотел меня.

– Понятно.

– Но если бы я вышла за него, я бы никогда не сказала: «Мужчин на свете нет» – ни разу. Потому что здесь подразумевается один.

– Так какого же черта ты за него не вышла? – спросила Дел, очевидно подумав, что ее это спасло бы от многих печалей.

– Потому что я бы скорее умерла. Вот что я думала об этом – я бы скорее умерла.

Дел внимательно посмотрела мне в лицо.

– Скажу тебе: по-моему, это бессмыслица, – проговорила она.

– Видишь ли, я сама только что начала это понимать, – ответила я, снова растянувшись на полу. – Дело вовсе не в них – не в мужчинах, дело во мне самой.

Мы снова погрузились в молчание. Через какое-то время я довольно отчужденно проговорила:

– Я видела Его.

– Кого «его»? – спросила Делла.

– Его, Его, – ответила я. – Его с большой буквы.

– Кого? – раздраженно спросила она.

– Любовь-Всей-Моей-Жизни, – проговорила я все в той же отчужденной манере, хотя на этот раз испытывала удовлетворение от того, что заставила Дел довольно громко стукнуться головой о кровать.

– Что-о-о-о-о-о? – протянула она, беря с меня пример в реакции на короткие блестящие фразы.

– Это был он, – сказала я и, несмотря на уныние – глубокое уныние, – широко улыбнулась. Нет ничего лучше, чем сообщить кому-то сногсшибательную новость. – Можно повторить еще раз, – спросила я, – чтобы ты еще раз стукнулась головой?

– Где-что-когда-как? – спросила она, стараясь повернуться на бок, чтобы лучше видеть мое лицо.

Но в этот момент мы услышали, как открылась дверь и вошел Мак со своей красоткой.

Мак что-то громко вещал про блестящее будущее Царины Спунер. Сама же Царина, не проявляя особого интереса к своему блестящему будущему, прямиком направилась к холодильнику, отыскала там «Хааген Даз» и, набрав в рот мороженого, принялась бродить по квартире в туфельках от Маноло Бланика (насколько я могла рассмотреть). Худенькую женщину нетрудно распознать по тому, как она поглощает «Хааген Даз».

– Вот почему ее зовут Спунер,[50] – шепнула я Дел, которая шикнула на меня в смысле: отнесись к этому серьезно! И когда Царина подошла и села на кровать, по-прежнему работая ложкой, мы с Дел смогли поближе полюбоваться – сквозь кружевную бахрому – ее прелестной крохотной татуировкой в виде сердечка над прелестной левой лодыжкой.

– Иди сюда, сладкий, – позвала она Мака. Дел смотрит на меня так, словно говорит: как можно, мы ведь здесь! Мак подходит и садится рядом с Цариной. Несколько мгновений проходит в молчании, и мы думаем, что они целуются, но потом слышится звяканье ложки о зубы, и понимаем, что она набила ему рот мороженым. После чего раздается ее голос – как будто с ложкой во рту:

– Хочешь, я угощу тебя, сладкий?

Следует еще более долгая тишина, и я думаю: черт возьми, она снимает с него брюки.

Но тут Мак говорит:

– Нет, спасибо. – И мы с Дел переглядываемся, выпучив глаза, как блюдца, и чуть не умирая в ожидании. Потому что это «нет, спасибо», по-видимому, относилось к еще одной ложке мороженого.

И тут Мак медленно, запинаясь, говорит – как иной сказал бы: «Отведите меня к вашему вождю», приземлив свой звездолет в прекрасном новом мире:

– У меня есть женщина.

Царина хохочет:

– У меня тоже. Тебе придется придумать что-нибудь поинтереснее, сладкий. Ты расскажешь мне о ней? Тебе нравится ее трахать? Хочешь, я расскажу тебе о своей?

Мы с Дел смотрим друг на друга так, словно спрашиваем: под каким кайфом эта баба? Да она просто проститутка!

Снова возникает пауза, и снова мы думаем, что сейчас упадут брюки, но тут Мак неожиданно вытаскивает из шляпы кролика.

– Ты не поняла, – говорит он. – Я влюблен.

Он говорит это так, словно ему всего четырнадцать лет, словно он легко раним, испытывает сомнения, в чем-то нуждается и все такое прочее, и до меня вдруг доходит, что он тоже человек. Это открытие меня потрясает.

Но прежде чем переварить все это, я замечаю, что Дел как будто схватила судорога, и мне, вероятно, нужно оттащить ее в «скорую помощь» с сотрясением мозга от верности Мака. А Царина топает своей маленькой ножкой в маноло прямо у головы Дел. Царине не нравится это признание в любви. Совсем не нравится.

– С тобой скучно, – говорит она раздраженно. – Ты скучный!

Это оказывается для Дел уже чересчур: она высовывает руку из-под кровати, хватает маленькую татуированную лодыжку и, пока Царина плюется, лягается, визжит и дергается, просто держит эту лодыжку, а потом вылезает из-под кровати вся, как мальчишка на дельфине, и, поднявшись, заявляет Царине:

– Это с ним тебе скучно? Это мне с тобой скучно! Ты самая скучная зануда, какую я только знала!

Мак извинился за Дел, но, по-моему, он одурел от всего этого. Он, как только увидел Дел, повалил ее на кровать и обнял – об этом я могла судить по исчезновению их ног.

– Ха! – говорит Царина.

– Ха! – говорит Дел.

– Счастлива? – говорит Царина.

– Как свинья в навозе, – говорит Дел.

– Это уж точно, – говорит Царина и вдруг переключается совершенно на другой канал. – Ты куришь травку? – спрашивает она и плюхается на кровать вместе с ними. – Мне нравится твое платье. От кого это? Симпатичное. – Просто ночь и день.

А я тем временем лежу под кроватью, пытаясь сочинить сценку своего выхода. Ничего не получается. Но мне не стоит беспокоиться, потому что наверху слышится шепот и в проеме между кружевной бахромой и полом появляется лицо Мака.

Он несколько мгновений смотрит на меня, и я говорю:

– Медовый месяц – чертовски трудная штука. Столько ожиданий, но нередко он приводит к определенному… напряжению.

Мак спрашивает:

– Где твой возлюбленный?

И я вдруг подумала, что он имеет в виду Алекса. Я подумала, что он имеет в виду Алекса!

Пол и Флора выследили меня у Мака и заявились вместе, чтобы посадить в такси и вернуть в отель. В такси я поведала Флоре о дезертирстве Эда. Я ожидала, что она начнет свое «О! Боже! Мой!», но она лишь нахмурилась.

– Что? – спросила я.

– Это он из-за Алекса сбежал?

– Нет, – сказала я. – Он не знает.

– Подсознательно наверняка знает. На это мне нечего было ответить. Пол с некоторой тревогой проговорил:

– Послушайте, послушайте, девочки. – Пол терпеть не может ничего реального.

Я сказала:

– С Эда хватило и так, поскольку я опоздала на самолет, а тут еще вы все нагрянули и… Эта история с Маком и все прочее. Я просто останусь в отеле, и он, вероятно, когда-нибудь вернется. Он не мог далеко уйти. Он не мог запрыгнуть в самолет и вернуться в Лондон. В нем нет такой свободы духа. Он дождется даты обратного вылета.

– Он здраво относится к деньгам, – заметила Флора.

– Упаси меня бог от всякого, кто здраво относится к чему-либо, – сказала я.

– Ты ужасна, – сказала Флора.

– Тебе не приходится жить с ним.

Пол перевел взгляд с одной на другую и проговорил:

– Близкие отношения – это кошмар.

– Значит, все эти клятвы, что мы выслушали, – они ничего не значат, так получается? – спросила Флора.

– Я не из тех, кто все бросает на полпути, – сказала я. – Я собиралась в Мексику. И клятвы кое-что для меня значат, но, когда доходит до дела, оказывается, что реальный мир – это одно, а бумажка – совсем другое. Этого-то все и не хотят признать, так? Вот почему столько браков распадается от первого дуновения ветра. Я хочу сказать, что люди полны благих намерений, но благие намерения – это одно, а… Знаете, благими намерениями вымощена дорога в рай – или как там говорят.

– В ад, – проговорил Пол. Мы обе взглянули на него.

– Дорога в ад, – сказал Пол. – Думаю, вы сами убедитесь, что в ад.

– Ну, хватит об этом, – сказала я, откидываясь на сиденье.

– А что за история с Алексом? – довольно враждебно спросила Флора.

– С Алексом никакой истории. Ничего не случилось. Он уехал.

– Он посеял в ней смятение, – сказал Пол.

– Эй! – воскликнула я. – Клише.

– Королевам позволяется использовать клише сколько заблагорассудится,[51] – возразил он. Флора посмотрела на меня.

– Смятение – довольно точное описание, – проворчала я. – Слушайте: бегство Эда не имеет к Алексу никакого отношения. Но это правда – снова увидеть Алекса представляется невероятным. – Мне вдруг захотелось, чтобы она поняла. – Я не чувствовала такого… Не знаю как долго. Не могу толком описать. Я чувствовала… Что-то вроде «Слава богу, теперь со мной это случилось». Теперь я понимаю, на что это похоже. И для чего все это было.

– Ах да, когда все эти маленькие экзистенциальные замысловатости разглаживаются – наступает счастье, – сказал Пол.

– Ни с чем несравнимое, – согласилась я.

– Как же, как же, – возразил он, – а наркота?

Вы когда-нибудь ощущали, как ваш внутренний регулятор яркости скользит от плюса к минусу? Как он выключает все прекрасное многообразие цветов, сводя его к безжалостному и страшному черно-белому? Когда я и впрямь очнулась в той реальной куче дерьма, в какой оказалась, то обнаружила, что стою в спальне для новобрачных и гляжу на нью-йоркский пейзаж. Одна.

Лихорадка кризиса прошла, и я осталась с тихим жужжанием боли и неспособная возбудить в себе хотя бы малейший интерес к происходящему – фактически неспособная даже говорить. Мне вполне нравилась моя жизнь – до прошлой ночи. Все шло неплохо – до прошлой ночи. Я была благодарна судьбе, ну, понимаете, за ее маленькие радости: здоровье, работу, друзей, ожидания звонка – за все такое.

А если говорить правду – действительно правду, то главным источником моей боли был не Эд, а Алекс.

Алекс был моим наркотиком, я непроизвольно подсела на иглу и теперь блуждала по плоской равнине отвыкания. У меня был отходняк отрезвления, который рано или поздно поражает влюбленных с первого взгляда, и я думала: ведь не случайно Алекс оказался на балконе в отеле, а это значит, что он – Тот Единственный. Типа того: мы оба любим арахисовое масло, и это значит, что он – Тот Единственный. Двоюродная сестра подруги его сестры ходила в ту же школу, что и я, и это значит, что он – Тот Единственный. Он согласился со мной, что Роджер Мур – лучший Джеймс Бонд, и это значит, что он – Тот Единственный.

А если бы его почему-то не оказалось на балконе – что ж, это значила бы, что все в жизни случайно, все лишено смысла, и – гм, на этом действительно можно поставить точку.

Но если он все-таки оказался там по какой-то причине – что ж, говорил мой внутренний голос, значит, я облажалась. Упустила великий случай. Опоздала на лодку. Потому что он ушел. Я переживала в своей душе такую же панику, как в тот момент, когда увидела Красного Теда, пожираемого мусоровозом, и всем своим существом поняла – вероятно, впервые, – что в жизни бывают вещи, которых уже не вернуть. Что время нельзя повернуть вспять и вся королевская конница, вся королевская рать не может Шалтая-Болтая собрать.

Я не знала, что делать с этой мыслью. Казалось, она никуда меня не приведет. Я думала, что мне, вероятно, нужна помощь. Возможно, если я буду ждать в отеле достаточно долго, Эд вернется. И я просто расскажу ему про Алекса, а потом отправлюсь в психлечебницу, и мне вправят там мозги, а потом мы с Эдом будем лет пятьдесят ходить на консультации для пар, а потом начнем все сначала.

Глава шестнадцатая

На следующее утро в страшную рань зазвонил телефон. Я схватила его.

– Извини, это не он, – послышался в трубке голос Дел.

Со сна и от раздражения я не могла вымолвить ни слова, ну, несколько секунд.

– Это самый возмутительный способ для начала разговора.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Мне лучше было бы не вставать.

– Почему? Ночью что-то случилось? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Никаких изменений. Я провела ночь длинных ножей на балконе в отеле. Выходила туда часов до трех ночи, а учитывая разницу в часовых поясах, это о чем-то говорит. Длинные ножи.

Я услышала, как Дел что-то говорит Маку, а потом мне:

– Мак хочет поговорить с тобой, – и передала ему трубку.

Мак сказал, что собирается в Гемптон на встречу с… он назвал имя легендарного кинорежиссера – на его легендарном пляже в Лонг-Айленде, и считает, что мне лучше бы поехать с ним.

Я глубоко вздохнула. Я не знала, с чего начать: в голове пробегали слова и фразы вроде «возмутительно», «как ты смеешь» и «ты уже расстроил мой брак».

– Мак, – сказала я, – шел бы ты на хрен! – Я чувствовала, что лучше подвести черту.

Снова на линии послышалась Дел.

– Хладнокровнее, – сказала она.

– А с тобой я еще поговорю, – ответила я и повесила трубку.

Только после того как я проделала свою утреннюю медитацию, до меня дошло, что Мак и Делла, вероятно, хотели мне помочь. Моя медитация заключается в следующем: я ложусь, вытянувшись на кровати, и смотрю в потолок, а треволнения текущей недели крутятся и крутятся в моей голове. Не совсем дзен.

«Одежды твоих мыслей в стиральной машине твоего ума», – задумчиво проговорила Флора. Идея Мака взбодрить меня заключалась, вероятно, в том, чтобы на несколько дней загрузить напряженной работой. Он наверняка обсудил эту идею с Деллой, и они сочли ее неплохой. Они заботятся обо мне. Они любят меня! Эта мысль свернулась во мне комком, как зародыш, и громко заскулила. А потом я взяла трубку и сказала Маку, что встречусь с ним через полчаса.

Хорошее решение. Пляж оказался моей любимой разновидностью пляжей. Никакого туристского уюта. Если ваш любимый среднеевропейский пляж – щенок Лабрадора медового цвета, то этот пляж был диким белым волком. Уложенная ветром длинная трава и старый, выбеленный, как кости, штакетник. Песок, прибой, море и небо, именно в таком порядке, – параллельные линии, насколько хватает глаз. А там, на краю света, – горизонт, вызывающий в тебе смирение. Стоит только шагнуть на этот пляж – и ощущаешь, как твой разум расширяется.

Пока остальные обедали, я бродила по берегу, размышляя обо всем случившемся – что если мне «суждено» быть с Эдом, пусть будет Эд. И что наши беды – лишь крохотный прыщик на обширном пейзаже мучительных человеческих отношений. И что только таким вот образом Божий промысел заставляет нас производить себе подобных. И все такое прочее.

Я немного подумала об Алексе – но не по-настоящему. Как будто у меня был ограниченный обзор – как если бы что-то оказалось так близко ко мне, что невозможно было на этом сфокусироваться или охватить целиком, а отойти, чтобы получить перспективу, никак не удается.

Я прошла несколько миль, разулась и зашлепала по воде, а потом вернулась по своим следам обратно. Я послала несколько факсов, сделала несколько записей и дозвонилась до нескольких человек. Легендарный кинорежиссер впечатлял ничуть не меньше, чем пляж. Он напоминал восторженного шестилетнего мальчугана с очень светлой головой. Если ему когда-нибудь надоест кино, подумала я, почему бы ему не стать гуру? Он вызывает у людей желание служить ему.

Мак вспомнил старые времена и стал очень экспансивным. Он не смел закурить в легендарном пляжном домике и потому вообще не курил – так у него бывает, когда запах кассового сбора шибает ему в голову. Вместо курева он подсел на кока-колу и, поясняя свою точку зрения, возбужденно размахивал банкой.

Позднее выяснилось, что вечером оба приглашены на большую тусовку в городе. Легендарный кинореж сказал, что не в состоянии ехать на автомобиле, и Мак велел мне заказать вертолет. В таком он был расположении духа.

Таким образом, уже через пару часов я оказалась на довольно случайной тусовке в офисе одного из крупнейших американских журналов. Офис располагался в пентхаузе, и вид оттуда открывался живописный: солнце только что село за Гудзон, и его оранжевое кроваво-грязное послесвечение бросало отблески то на один небоскреб, то на другой. На тусовке не протолкнуться было от маленьких черных платьиц и миниатюрных сумочек с блестками. Да еще тележки с напитками автоматически кружили по помещению и спрашивали механическим голосом: «Не желаете ли выпить? Все, что не убивает, делает нас сильнее!» – или: «Прочь с дороги!» – если вы оказывались у них на пути.

Оказаться на тусовке, куда тебя, собственно, никто не приглашал, – это в лучшем случае странное ощущение. Оказаться на тусовке, куда тебя никто не приглашал, да еще в чужом городе, когда твоя жизнь лежит в руинах, – это поистине тяжелая работа. Только я задумалась, не пойти ли посмотреть фильм, как нагрянула лихая троица. Меня приветствовали, как вернувшегося блудного сына.

– Кажется, скоро придет Леонардо, – сказал Пол.

– Божемой, – откликнулась Флора.

– Я с ним спала… Барахло, – сказала Делла. Было мило видеть их всех. Но мой внутренний регулятор яркости, высветивший на пляже кое-какие привлекательные линялые цвета, вскоре вернулся к черно-белому изображению. Я сказала, что хочу сходить в отель посмотреть, нет ли там каких-нибудь признаков Эда. Флора уже проверяла. Нет. Я сказала, что мне все-таки лучше уйти. Никто не стал спорить. Все же у них было ко мне кое-какое сочувствие.

Я протолкалась сквозь лес бедер, локтей и сумок, двигаясь так, чтобы никто не стоял на моем пути. Когда я наконец спустилась по лестнице в холл, то увидела обширный мраморный зал с фонтанами, деревьями, вышибалами и улыбающимися швейцарами, а за ними – вереницу стеклянных дверей на улицу. Наверное, прошел дождь, поскольку огни с дороги красными пятнами расплывались в стеклянных дверях.

Я увидела стоящего на тротуаре человека; огни из дома выхватывали его покрытые изморосью волосы, а когда он обернулся и открыл дверь, я ничуть не удивилась, узнав Алекса.

Он шел ко мне. На нем был смокинг – меня убивает, как в Нью-Йорке одеваются.

Я сказала: «Добрый вечер» – что, мне показалось, вполне соответствовало формальности случая.

За спиной у Алекса возникла Черил.

– Привет! – воскликнула она, словно была вне себя от радости видеть меня. Серьезно. – Вы следите за нами? Подстерегаете? Эй, – сказала она, хватая меня за локоть и уводя в глубь здания, – я только что видела на улице вот такого толстяка. Невероятно ТОЛСТЫЙ! Заполнил собой весь тротуар.

– Я думала, вы уехали в свадебное путешествие, – проговорила я не очень убедительно.

– Свадебные путешествия существуют для удовольствия, верно? – ответила она.

– Верно, – согласилась я.

– А мы получаем удовольствие прямо здесь, в городе.

К этому времени мы уже дошли до лифта.

– Вообще-то, я собиралась уйти, – сказала я.

– О нет, останьтесь, – ответила она. – С вами так забавно.

И вот я снова на тусовке. Но не пробыла я тут и полминуты, как ко мне возвращается здравый смысл. Меня не должно здесь быть. Я выпиваю пару коктейлей. Мне не следует этого делать, доходит до меня. Здравый смысл отступает. Я танцую. Мне не следует этого делать, доходит до меня.

«И вот любовь наконец пришла, и я благодарю Бога, что живу». Ладно, послушайте, я не говорю, что во всем случившемся виноваты слова из песни. Я этого не говорю. И однако же убеждена, что, если мы приведем суду все свидетельства, если расследуем и беспристрастно разберем все обстоятельства, мы вынуждены будем допустить, что слова песни оказали свое воздействие. Именно так.

В свою защиту: не понимаю, как это, кормясь чувствами попсовых песен более двадцати лет, я совершенно избегала их влияния.

«Мой первый, мой последний, мое все, я не могу жить без тебя, я буду всегда тебя любить и буду рядом где бы ты ни был, – ты слишком хорош, чтобы быть правдой, я не могу оторвать от тебя глаз». Я хочу сказать, что подобное звучит постоянно, но в ту ночь я услышала эти слова как будто впервые. До меня вдруг дошло, о чем это все. Я с некоторым удивлением поняла, что слишком долго была очень замкнута. Я ощутила в песне всепоглощающее томление и тоску, и они эхом отозвались в моем сердце.

Я танцевала сама по себе. Три глотка моего третьего коктейля – и я обнаружила, что меня кружит в вальсе большой коренастый пьяный парень; меня ошеломила странная смесь алкоголя и лосьона после бритья в его дыхании и густые волосы на шее. У меня было чувство, что он много занимался спортом, был членом мафии или что-то в этом роде. А потом он споткнулся, и мой коктейль упал на пол. А потом я почувствовала, что где-то рядом Алекс, и, вырвавшись из захвата коренастого парня, повернулась к Алексу. Парень, кажется, перехватил мой взгляд, потому что пробормотал что-то презрительное, я не расслышала что, а Алекс что-то сказал в ответ. Потом я поняла, что коренастый парень слегка ударил Алекса, отчего Алекс попятился.

Я увидела направлявшуюся к нам Черил. Поняла, что и Алекс увидел ее. Он повернулся и скользнул прочь сквозь толпу.

Рядом со мной материализовалась Флора.

– Тебе лучше держаться от него подальше, – проговорила она, глядя вслед Алексу.

– Я никогда С НИМ и не была, – ответила я.

– Не очень повезло парню.

– Ты так думаешь? – сказала я, трезвея.

– В любом случае не ходи туда, – проговорила Флора очень сурово.

Я направилась было за Черил, которая пошла за Алексом, но она потеряла его из вида. Я обогнала ее, пробралась через сборище и пошла по коридору. Остановилась, как мне показалось, возле мужского туалета, но, когда взглянула на дверь, обнаружила, что на ней стоят рядом две фигурки – мужчины и женщины. Я подумала, что это, возможно, знак. То есть я поняла, что это знак на двери, – но подумала, что это еще и знак свыше. Мимо меня прошла какая-то женщина, и я сообразила, что это унисекс. Я раньше слышала о таком. А теперь вошла.

Увидев, какой там шик, я решила, что это помещение для VIP и в кабинки здесь заходят только для того, чтобы ширнуться. У умывальника стоит Алекс и смотрит на меня в зеркало. Он в другом мире. Я останавливаюсь. Я не хочу разбивать стекло.

Потом мужской голос у меня за спиной говорит: «Угу!» У этого парня такая медлительная манера говорить, что не оставляет сомнений: какие бы часы он ни носил сейчас, вырос он не в высшем обществе. Парень хлопает Алекса по плечу и говорит: «Думаешь, мы с тобой кончили?» Ясное дело, что это мой коренастый кавалер.

Все затихают, как будто поднялся занавес. Все мгновенно понимают, что это СЦЕНА. Возникает замешательство – как будто вы попали в театр еще до того, как все привыкли к мысли, что придется наблюдать за тем, как взрослые люди притворяются.

Во-первых, Алекс не обернулся, и это меня удивляет. Во-вторых, мне становится по-настоящему страшно – до меня вдруг доходит, что Алекс находится в особом положении и для него это уже не забавно. Впрочем, и раньше в этом не было ничего забавного – но вы понимаете, что я хочу сказать.

Тем временем коренастый почувствовал, что им пренебрегают. Раз Алекс не собирается плясать под его дудку, придется завести новую музыку. Коренастый смотрит на его обручальное кольцо. И говорит:

– У тебя половые проблемы в браке, если ты суешься, куда тебя не просят?

Очевидно, в его неандертальском мире это замечание настолько ниже пояса, что не может остаться без ответа. Но Алекс просто заканчивает мыть руки, высушивает их и бормочет:

– Ты же знаешь, что… – и не заканчивает фразу.

Неандерталец прямо-таки взрывается в своем мощном теле.

– Что?

Мы – зрители – ерзаем на краешке наших метафорических кресел.

– Кажется, мне не следовало сюда приходить. – С этими словами Алекс разворачивается и бьет неандертальца прямо по морде. Зал замирает. Неандерталец падает на задницу и отползает по полу.

Вы, наверное, думаете, что мы, зрители, напуганы, но мы, похоже, просто испытываем нарастающую неловкость. Во всяком случае, какую-то разновидность неловкости. Что-то вроде секса на виду у всех. Насилие в кино проходит гладко и уверенно – оно хорошо поставлено и отрепетировано. А тут все идет неуклюже и как-то сомнительно. Вызывает неловкость.

Неандерталец вынимает из пиджака пистолет. Ладно – теперь мы напутаны. Все замерли, словно не в состоянии шевельнуться. То есть мы и прежде не двигались, но теперь нами овладело чувство самосохранения – замереть и не двигаться.

Неандерталец как будто и сам ошарашен своим пистолетом не меньше нас. Он скорее показывает его Алексу, чем целится в него. Но он все еще лежит на полу, и Алекс просто шагает вперед и ногой выбивает пистолет у него из руки. Никто не убегает, никто не двигается.

Алекс подходит и подбирает пистолет. Выпрямившись, он делает жест рукой – мол, не волнуйтесь. Он делает жест рукой с пистолетом, и это вызывает среди нас, зрителей, нечто вроде мексиканской волны. Алекс в замешательстве удаляется в кабинку.

И тут люди начинают суетиться. Раздаются крики: «Вызовите охрану!», кто-то кричит: «Позвоните в полицию!», а еще кто-то: «НЕ НАДО звонить в полицию!»

Неандертальца на полу утешает Царина. Он как будто бы утратил весь свой апломб и сидит сгорбившись, с виноватым видом.

– Ну что поделаешь с таким маньяком? – говорит он.

Я подхожу к кабинке Алекса. И вежливо стучу.

– Пошли вон, – доносится ответ.

– Это я, – говорю я. Никакого ответа.

Я возвращаюсь туда, где танцуют. «Ты для меня все, я сделаю для тебя что угодно, чтобы ты полюбил меня, я горю желанием, зажги мой огонь, любимый, твоя любовь – мое единственное…»

Алекс выходит из ниоткуда. Хватает меня за руку и тянет из танцевального зала. Он полон энергии.

– Нам нужно поговорить, – говорит он.

– Конечно, – говорю я. Краем глаза я замечаю, что Флора и Делла нервно наблюдают за мной с винтовой лестницы в правом углу зала. Черил нигде не видно.

– Не беспокойся, – говорю я, впопыхах начав не с того конца, – я уезжаю отсюда! Еду в Мексику. Одна. Мне все равно. У меня забронировано. Прекрасный отель. Я могу просто исчезнуть. То есть просто, чтобы чувствовать, что все в порядке. Чувства и факты – не одно и то же. Мы причиняем друг другу что-то непонятное, верно? Все эти чувства… – Я развела руками, чтобы показать. Я не сомневалась, что он понимает. Я возвысила голос и не старалась приглушить его. Никто вокруг как будто ничего не замечал. – Ты меня не любишь! – очертя голову, продолжила я. – Я не люблю тебя! Я хочу сказать: если бы ты меня любил, то позвонил бы. Верно? Это ведь ясно. Ты не звонил семь лет. Семь лет! Мы даже не знакомы. Мы провели вместе всего-навсего одну ночь! Мы обманывали себя. Жизнь совсем не такая. Ты выследил меня здесь? Может быть, подкарауливаешь?! Потому что – честно – это не шутка. Я хочу знать, что ты затеваешь? Это игра?

– Игра? – проговорил он. И посмотрел на меня. Синими глазами. Я говорила про его глаза?

Краем глаза я заметила а) двух охранников, вбегающих через заднюю дверь, как водится, С руками на кобуре и б) Черил.

– Прямо у тебя за спиной охранники, – сказала я, – а впереди, чуть справа, – Черил.

– Бежим, – сказал он.

Что мы и сделали. Быстро, но не настолько быстро, чтобы я не успела уловить мелькнувшую мимо Черил с двумя бокалами газированной воды в руках и с отвисшей челюстью.

Не доходя до лифта, Алекс схватил меня за руку и втащил в одну из ниш, где находился пожарный гидрант. Там было довольно тесно.

– Ты хочешь сказать: «Нам пора прекратить встречаться таким образом»? – сказала я.

– Нет, – ответил он и поцеловал меня. Не буду останавливаться на этом, чтобы не задерживать повествование. Достаточно сказать одно – семилетнюю коросту наконец почесали.

В двери было стеклянное окошко, и, пока мы целовались, мимо галопом, словно гончие по свежим следам, пронеслись Делла, Флора, Пол и Черил.

Когда они пробежали, Алекс вытащил меня из ниши.

– Они вниз, – сказал он, – а мы наверх.

Мы были так высоко, что лифт дальше не поднимался, и мы воспользовались пожарной лестницей.

– Ты в порядке? – спросил Алекс, когда мы одолели два пролета.

– Когда ты держишь меня за руку, я могу двигать горы, – ответила я, затаив дыхание.

– Что? – переспросил он.

– Это песня, – сказала я.

Наверху мы снова поцеловались. Это казалось уместным.

– Что случилось? – спросила я.

– Ты слышала про вторую космическую скорость – скорость отрыва? – сказал он.

Мы снова стали целоваться – это, наверное, заняло очень много времени, потому что я услышала, как хлопнула дверь и внизу по ступеням загремели четыре пары ног. Они вычислили, где мы.

– Побежали, – сказал Алекс и снова взял меня за руку.

Мы выбежали на крышу. В первый момент я заметила, что облака разошлись и небо сияло великолепной глубокой полуночной синевой. А во второй момент заметила вертолет.

– Превосходно, – сказал Алекс.

А потом, и лишь потом – клянусь, – я действительно осознала все возможности вертолета, застывшего там в своем стрекозином великолепии.

– Мы не можем, – сказала я. Пилот помахал мне и завел мотор.

– Твой знакомый? – спросил Алекс.

– В некотором роде, – ответила я. Алекс чем-то заклинил дверь позади нас.

– Что лучше? – спросил он. – Покинуть их через пять лет? Через двадцать? Или прямо сейчас? – Потом взял меня за руку, и мы побежали под лопасти – как в кино и как мне всегда хотелось сделать в реальности.

Когда мы забрались в вертолет, я крикнула Джейкобу, чтобы он вернулся потом за Маком. Он сказал, что не может никуда взлететь без его разрешения, нужно позвонить. Если честно, жизнь иногда так прозаична!

– Вот дерьмо! – сказала я.

Мы с Алексом переглянулись и посмотрели на дверь на лестницу, которая, мы понимали, долго не выдержит и вот-вот распахнется. Потом Алекс бросил взгляд вниз и показал мне торчащую из кармана рукоятку пистолета. У меня было чувство, что он лишь наполовину шутит.

– Джейкоб! – закричала я. – Умоляю тебя. Что-то в моем голосе заставило его обернуться.

– Джейкоб, – сказала я и положила руку на руку Алекса, которую он положил на пистолет, – у нас же медовый месяц!

Он не мог меня слышать из-за шума лопастей. Я была вынуждена закричать снова – гадая, буду ли я наказана вечным огнем в аду или просто чем-нибудь вроде мягкой формы цистита на всю жизнь, что было бы еще хуже.

– У нас медовый месяц! – завопила я. – Мак говорил тебе – помнишь?

Лицо Джейкоба сломалось в широкую ухмылку.

– Куда? – спросил он.

Алекс крикнул:

– Она летит в Мексику!

Джейкоб рассмеялся и сказал, что в Мексику с нами не полетит, но может доставить в аэропорт Кеннеди. Когда мы взлетели, я вытащила у Алекса из кармана пистолет и бросила его в лужу на крыше.

Охранники, Пол, Делла и прочие выбежали из двери через несколько секунд после нашего взлета. Мы не беспокоились – ярко освещенные небоскребы вокруг нас уносились вниз в ясном ночном воздухе, как рукотворный лес торчащих сталагмитами алмазов – величайший каньон в мире.

– Пятая авеню, – проговорил Алекс. – Боишься?

– Чего мне бояться? – спросила я. – Умереть?

Алекс не ответил. Он смотрел на Гудзонов залив – туда, где статуя Свободы вздымала ввысь свой факел.

– Вот так же стояла и я, – сказала я, – целых семь лет.

Он помолчал, а потом сказал:

– Извини.

– Знаешь что, – чуть погодя проговорила я. – Если бы пришлось сейчас умереть, я бы, пожалуй, не возражала.

Глава семнадцатая

Представьте себе такое. Представьте спальню в начале медового месяца. Кровать с кружевным пологом. Измятые белые простыни, легко колышущиеся в струях ветерка от вентилятора на потолке. Темные деревянные лопасти вентилятора, которые при вращении чуть потрескивают, вызывая чувство покоя. Белокаменный карибский солнечный свет за дверями веранды, теплый, нежный карибский воздух. Мягкую ватную тишину, нарушаемую лишь отдаленным бренчанием маримб и почти неуловимым ленивым касанием волн о песок.

А теперь представьте себе лежащую на кровати молодую женщину. Согнутая в локте рука подпирает голову. Она спокойна, очень спокойна, от зноя на ее коже выступил легкий пот. Она смотрит на вращающийся на потолке вентилятор и думает о молодом мужчине, который лежит на кровати в другой комнате – зеркальном отражении этой.

Молодой мужчина одет нелепо, по-городскому: белая рубашка от вечернего костюма, черные брюки и ботинки. Он беспокоен, перекладывает ноги так и этак, руки заложены за голову. У него вид человека, поставившего на карту слишком многое. Что-то очень для него важное. Возможно, он встает и начинает расхаживать туда-сюда по комнате, как делают люди, спрятав в чемодан совершенно секретные документы. Впрочем, у этого молодого мужчины никакого чемодана нет. У него вообще ничего нет, кроме одежды, которая на нем.

Налюбовавшись этой воображаемой картиной, молодая женщина перекатывается – то есть я перекатываюсь – по двуспальной кровати посмотреть на муравьев. Их количество удвоилось. Наверняка прибыло подкрепление, еще один батальон – на полу моей спальни армия насекомых проводит военные маневры. Их вызвали для выполнения какой-то очень важной задачи, и я гадаю, откуда каждый из них узнал эту задачу – по их виду не скажешь, что в голове у них много места для мозгов. Я размышляю, не родились ли они с этим знанием, с информацией, уже заложенной в их ДНК, но в таком случае почему бы и я не могла родиться с заложенной в ДНК информацией, что мне делать. Как Пол родился с заложенной в ДНК информацией, что ему надевать.

Потом до меня доходит, что так оно, вероятно, и есть – я родилась с врожденной информацией. Я, вероятно, маршировала, как муравей, к какой-то генетически предопределенной цели, сама ее не зная. До меня доходит, что вещи любят самоопределение, а шанс и выбор, возможно, – более или менее убедительная маскировка составленного высшим Творцом плана.

Я вовсе не хочу оправдаться таким образом в том, как поступила с Эдом, – просто мне нужно как-то объяснить все самой себе. Мне нужно научиться уживаться с собой, и муравей в лабиринте моего мозга проползает таким путем. Первое:

Эд уходит от меня, и уходит не в первый раз. Правда, я знаю, что он это не по-настоящему, но, поступая так, он рискует, что я приму его действия за чистую монету. Второе: я вовсе не хотела снова столкнуться с Алексом. Третье: когда я познакомилась с Эдом, первой моей мыслью было: это не мой тип. Прошу прощения, что столько об этом говорю. Я хочу сказать, что это было первое секундное впечатление, перешедшее в многолетнюю близость. Но было именно так, и теперь в этом видится глубокий смысл.

Потому что теперь я далеко и могу ясно видеть то, что всегда знала, но как-то постоянно забывала – я никогда не питала к Эду страсти. Не ощущала его сбывшейся мечтой, не испытывала к нему тех радужных чувств, которые внушают в сказках. И мне казалось, что так и должно быть. Я решила, что достаточно уже выросла, чтобы отбросить принцев в сияющих латах, – я смеялась над подругами, которые катались на американских горках радости и отчаяния со своими восхитительно невыносимыми дружками. Но теперь я вновь обрела вкус к волшебству и убеждена, что мой отказ от страсти был ошибкой. Страсть зажигает огонь близости, что бы с ним потом ни случилось. И я снова и снова возвращаюсь к той самой первой мысли, что Эд – не мой тип.

Так что теперь я просто двигаюсь на автопилоте – как муравьи.

Пока все хорошо. Поездка с Алексом была Великим Бегством. Одна ли я такая, кому аэропорты кажутся самым сексуальным местом в мире? Возможно. Когда мне было двадцать один, я хотела стать стюардессой, даже подала заявление. Я прошла собеседование, но не успела выйти из здания, как на колготках у меня спустилась петля, и Делла убедила меня в том, что я и без нее подозревала, – что мой личный уровень ухоженности не сулит большого успеха. Так что мы вдвоем сели выпить кофе с бесконечным набором тостов и фантазий о великолепных рабочих местах, которые мы получим, если и впрямь соберемся делать карьеру.

Наверное, в аэропортах возникает чувство открытых возможностей и перспектив – чего стоят такие, например, объявления: «Пассажиров на рейс 212 в Бомбей просим пройти…» Здесь мир кажется приготовленной для меня устрицей.

Мы с Алексом скользили по сверкающему полу к стойкам регистрации, отчаянно ухватившись друг за друга, чтобы не потеряться в толпе. Вся эта суматоха, все эти совершенно обычные люди, занимающиеся самыми обычными делами, вся эта скучная бюрократия, казалось, лишь усиливали нашу прекрасную и волнующую тайну – что мы избранные. И конечно, мы с Алексом успели проделать кое-что обязательное для аэропорта, как в свое время в Лондоне, – счастливо поели в «Счастливых едоках»; это был наш родимый дом.

Все идет идеально и кажется совершенно естественным. Через два часа рейс в Канкун. Когда дело дошло до денег, я попыталась внести свою лепту, но Алекс не допустил этого и даже не улыбнулся. Я мельком заметила пачку кредитных карточек в его бумажнике. Это меня потрясло. Я ощутила прилив веселья, а потом толчок робости. То есть я знала, что Алекс хорошо зарабатывает, но не делала из этого никаких выводов. Раньше я никогда не гуляла с богатыми парнями.

Мы успели купить зубные щетки и пасту и мои мысли блуждали в догадках, что мне делать в Мексике с одеждой. Мои мысли блуждали в догадках о библиотеке в бумажнике Алекса. Когда я двигалась по коридору, меня словно ударило по мозгам: боже, подумала я, это уже начинается.

Впрочем, меня беспокоило, что в Канкуне продаются лишь флуоресцентные зеленые бикини – хотя я была совершенно уверена, что Алекс будет любить меня и в них. Что он будет любить меня, даже если я всю жизнь прохожу в одной паре нестиранных джинсов.

– Давай найдем местечко, – сказал Алекс.

Я не совсем поняла, что он имел в виду, но Алекс взял меня за руку и повел через зал отправления мимо терминала к более или менее укромному уголку. Как выяснилось, «давай найдем местечко» означало «давай найдем местечко, где можно поцеловаться».

И вот, стоя у окна, мы этим и занялись. Больше всего мне запомнилась теплота – исходящая от него теплота, холодное стекло за спиной, шум выруливающих по дорожкам самолетов, как морской прибой.

Мы прибыли в Канкун на рассвете, и тамошние женщины с детьми на косынках за спиной пытались сдать нам комнаты за пятьдесят долларов. Алекс, похоже, знал, что делает, и я положилась на него. Он спросил у меня название прекрасного отеля, о котором я говорила. Но этим и ограничился. Я заметила, что Алекс не любит раскрывать карты. Он взял такси, и мы направились от адского небоскреба «Хилтон» по побережью в гостиницу для новобрачных.

Когда мне надоело созерцать муравьев, я почувствовала себя маленькой девочкой, готовой после дневного сна вернуться на праздник. Мне пришла в голову озорная мысль – надеть туфли и наступить на кучу муравьев. Не знаю, почему эта мысль взбрела мне в голову, я вовсе не собиралась этого делать. Так долго наблюдать за муравьями, а потом раздавить их – все равно что самой потопить «Титаник». Это вызвало воспоминание о том, как я застала Мака в саду в Челси, когда он для собственного удовольствия давил муравьев. Он сказал, что представляет себе, будто бы муравьи—управляющие сетью кинопроката. Я перекатилась по кровати и, обмотавшись простыней, вышла на веранду.

Я говорю «вышла», но в действительности я на веранду прокралась. Мной овладела такая застенчивость, когда вдруг ощущаешь каждую клеточку своего тела. Наверное, я испугалась. Поворачивая голову, я ощущала, как я это делаю. Странное ощущение.

Я бросила взгляд на веранду Алекса – с совершенной беспечностью на случай, если он там. Но его там не было. Тогда я осторожно шагнула вперед к ненадежным деревянным перилам, отделявшим его веранду от моей. Двигаясь очень медленно, я легонько вытянула шею к открытой на его веранде двери и увидела на белой кровати каблук черного ботинка.

И тут на меня обрушился громкий хриплый хохот. Сказать, что я выпрыгнула из собственной кожи, – было бы слишком слабым выражением. Я просто выскребла себя из покрытой кокосовыми циновками крыши. У меня всегда был хороший рефлекс. Проклинаю свое житье с Деллой и все те годы, когда невинно ходила среди ночи в туалет и заставала там согнутое пополам чудовище, бросавшееся прочь за стиральную машину (не спрашивайте). А однажды оно оказалось на кухне, на микроволновке!

Как бы там ни было, оказалось, что так хрипло хохочет хозяин гостиницы, маленький приземистый человечек с длинными, подкрученными кверху усами. Когда мы приехали, он представился Хесусом, а теперь, словно косматый гном, подпрыгивал на лужайке. В руке он держал шланг.

Хесус, видите ли, решил, что наше с Алексом пребывание в разных комнатах – это самый забавный случай, о котором он только слышал. Он сообщил, что рассказал об этом по всей гасиенде и все согласились, что это самый забавный случай, о каком они только слышали. И добавил, что эта история дошла до местного городка, откуда, без сомнения, волны веселья скоро будут слышны на мили вокруг.

Когда слегка помятый Алекс нетвердой походкой появился на своей части веранды, Хесус обрушил на него все свои шутки, сопровождая их жестами, а потом, истощив свой английский, добавил длинный постскриптум по-испански, где, насколько я поняла, главной темой были Адам и Ева и продолжение рода. Когда он остановился, чтобы набрать в грудь воздуха, Алекс с некоторой, я бы сказала, властностью проговорил:

– У нас ухаживанье.

Не уверена, что Хесус в точности понял это слово, но тон Алекса, очевидно, сыграл свою роль, потому что хозяин посмотрел на Алекса чуть более уважительно.

– Ухаживанье? – переспросил он.

– Да, – подтвердил Алекс, посмотрев на часы, – и для начала я хотел бы пригласить молодую леди на чашку чая. Так поступают в Британии – в той стране, откуда она приехала. Они пьют чай.

Хесусу эта мысль как будто понравилась, а Алекс, опустившись на одно колено, пригласил меня на чашку чая. Я приняла приглашение. Хесус, теперь уже воспринимавший все очень серьезно, сказал, что пойдет на кухню и велит принести нам все необходимое.

Я спустилась со своей веранды и поднялась на веранду Алекса, а он взял меня за руку и грациозно провел по ней. Я все еще была в простыне.

– Ну что ж, – сказал он, – попробуем. Как это у нас делается? Первый этап – представиться, основные сведения, какие фильмы любишь и все такое. Второй этап – теннис…

– Теннис? – переспросила я.

– Да, так говорили на лекции. Ты разве не играешь в теннис?

– Нет, – ответила я.

– Ну и ну, – сказал он, – это уже катастрофа. Придется научиться. Что может задержать нас на несколько месяцев.

– Боже мой!

– Должно быть что-то другое, – предположил он. – Какие у тебя хобби?

– Хобби? – переспросила я. – Собственно, у нас в Англии хобби не бывает. Разве что в анкетах – знаешь, когда поступаешь в колледж и тебя просят сообщить о твоем хобби, и ты пишешь – «киноведение». Это означает, что в пятницу ты берешь напрокат видеокассеты с Томом Крузом.

– Давай начнем с первого этапа, – сказал Алекс, – а об остальном позаботимся впоследствии.

Хесус лично принес нам поднос с чайными принадлежностями – большим белым чайником, несколькими бисквитами и нависающей над ними вазой с фруктами. Он был очень возбужден. Мы шумно поблагодарили его и насилу смогли прогнать.

Когда он все же удалился, Алекс налил мне чаю и сказал:

– Ладно, начинай ты: задай мне вопрос.

– Какого рода?

– Любого. Начни тему.

– Какого рода? – беспомощно спросила я.

– Гм… Интересы – страны, где побывал… Гм… Домашние животные… Политика… Что угодно.

– А нельзя ли пустить все на самотек? – спросила я.

– Тут важен фактор времени. Ладно, начну я. В какой стране ты больше всего любишь проводить отпуск?

– В Италии.

– Отлично, – сказал он. – Теперь ты.

Я отхлебнула чай и чуть поддернула простыню.

– М-м-м… У тебя было когда-нибудь домашнее животное?

– Да, – ответил Алекс, – когда мне было двенадцать, у меня была змея.

– Отлично, – кивнула я.

– Вот видишь, – сказал он, – очень мило получается. Моя очередь. Ты… У тебя… Ну, ладно… Кто твой любимый писатель?

– Фрэнсис Скотт Фицджеральд, – ответила я после почти получасового мычания и вздохов; Алексу даже пришлось поторапливать меня, чтобы на обдумывание не ушла вся ночь, а я отвечала, что надо точнее определить значение слова «любимый», и ожидает ли он от меня внесения в список Джейн Остин и Уильяма Шекспира в порядке их заслуг? Но потом мы вошли во вкус и безжалостно засыпали друг друга вопросами, пока не выпили весь чай, и вскоре я уже знала о нем кучу полезных вещей – например, что у него аллергия на клубнику, что он ездит на немецкой машине и никогда не был в Австралии.

– Второй этап, – объявил Алекс и посмотрел на часы. – Продолжим.

Он схватил меня за руку и увлек во двор гостиницы, где по какой-то безумной причине среди пальм была лужайка для крокета.

– Вместо тенниса. Ты случайно не знаешь, как играют в эту игру? – спросил он.

– Случайно знаю, – ответила я.

Я поплотнее обмоталась простыней и объяснила Алексу правила. Он начал игру и, замахнувшись молотком, как клюшкой для гольфа, послал шар с такой силой, что тот разбился о пень.

– И только? – проговорил он, с презрением крутя молотком. – Что дальше?

– Сейчас выясним, умеешь ли ты проигрывать, – сказала я и, конечно, выиграла. Мой безумный дядя был энтузиастом крокета, так что я училась у ног мастера.

Мы вернулись на веранду, и Алекс сказал, что из той лекции об ухаживании запомнил что-то про держание за руку.

Я сказала:

– Я знаю, что дальше. Ты говоришь, что позвонишь мне, а потом десять дней не звонишь, и я схожу с ума, сидя у телефона.

– Отлично, – проговорил он и вручил мне банан из вазы с фруктами, что принесли вместе с чаем.

Я села на своей веранде и положила бакан на стол перед собой.

– А что в это время делает мужчина? Мне всегда хотелось это знать, – сказала я.

– Я очень занят, – стал говорить Алекс, расхаживая на своей половине веранды, – у меня куча всяких дел, и я безмерно счастлив, что на заднем плане моего сознания ты. Я вроде летчика, который идет на смертельное задание и спасается благодаря мыслям о своей прекрасной жене, которая ждет его дома. И чем дальше я от тебя, тем ближе ты в моих чувствах.

Он отошел в самый дальний конец веранды и сел на перила. Повисла долгая пауза. Я поймала себя на том, что смотрю на банан на столе в надежде, что он зазвонит.

– И? – спросила я через какое-то время.

Он не обратил на меня внимания, даже не пошевелился. Прошло пять минут. Они показались мне вечностью. Наконец Алекс нагнулся, взял из вазы другой банан, поднес его к уху и сказал:

– Дзинь-дзинь!

Я схватила свой банан и произнесла, еле дыша:

– Алло?

– Привет, – сказал Алекс очень хладнокровно. – Вы, наверное, меня не помните…

– Помню! – сказала я, черт возьми, слишком эмоционально.

– Как вы поживаете?

– Прекрасно! Я – прекрасно. – Пауза. – А вы?

– Хорошо. Я – хорошо.

– Хорошо.

– Так… Ну, как дела?

– Гм…Я… Мне нравится, какая сейчас стоит погода.

– Да?

– Да.

Пауза.

– Ну, я просто позвонил, чтобы сказать, что неплохо было бы как-нибудь на днях сыграть в крокет.

– Вот как? Да! И в самом деле неплохо.

– Да… И еще я позвонил, чтобы поздороваться.

– Привет!

– Узнать, как вы поживаете…

– Очень мило с вашей стороны.

– Ну, хорошо, – нам нужно будет как-нибудь снова сыграть в крокет.

– Да.

– Ну, тогда – до скорой встречи, да?

– До скорой встречи.

– До свиданья.

– До свиданья.

– Негодяй! – сказала я, кладя банан.

– Что? – откликнулся Алекс.

– Ничего хорошего! – ответила я.

– Я пригласил тебя на крокет, – сказал он, – а ты меня отшила.

– Ты не пригласил меня на крокет, – ответила я. – Ты позвонил спросить «как я поживаю». Позвонил, чтобы «поздороваться» – ехидно.

– Но я ПОЗВОНИЛ! – сказал он. – Это говорит тебе все, что тебе необходимо знать! Незачем кастрировать парня бананом.

– А разве я это сделала? – спросила я, удивленно взмахнув бананом.

– Никакой теплоты! Никакой уступчивости!

– Извини, – сказала я, – но «поздороваться» еще не… еще не… не то, что надо.

– Для чего надо?

– Для чудовища Надо.

– Ладно, – сказал он, подумав над моим ответом и явно решив не углублять, – вторая попытка. – Он поднял свой банан. – Дзинь-динь!

Я взяла свой.

– Привет! – сказал Алекс. – Это Алекс.

– Привет, Алекс, – сказала я. – Как ты поживаешь?

– Хорошо, – ответил он. – Что ты делаешь?

– Что я делаю! – ответила я. – Мои мозги совершенно перепутались. С одной стороны, мне не очень понравилось, что ты мне не позвонил. А с другой стороны, я думаю, что я, наверное, тебя люблю.

Иногда мне кажется, что я придумала тебя, а на самом деле тебя нет. Но гораздо чаще я думаю, что нет меня самой. А в конце концов, я просто думаю о том, что хочу лежать в твоих объятиях. Долгое молчание.

– Хочешь, как-нибудь поужинаем вместе?

– Это было бы здорово. Когда?

– Что, если сегодня?

– О, прошу прощения: правила гласят, что если я приму приглашение поужинать менее чем за четыре дня, то сведу на нет наши шансы на успешные отношения.

– Какие правила?

– Правила ловли мужчины.

– Плевать на правила.

– Ладно.

Когда мы повесили наши бананы, я вскочила и бросилась в свою комнату.

– Ты куда? – спросил Алекс.

– Я удаляюсь в свою комнату, – ответила я, – примеряю миллион нарядов и в отчаянии бросаю их на пол.

К счастью, у меня не было ни одного наряда, не говоря о миллионе, так что я спустилась в магазинчик в холле гостиницы. Те же тряпки, что, наверное, в любом туристском магазинчике по всему миру. Универсальная выходная одежда хиппи – саронг с бирюзово-зеленым морским коньком и все такое прочее. У этих тряпок такой вид, будто всех их придумала одна и та же местная женщина. Но поскольку их можно найти всюду от Испании до Африки и Латинской Америки, на самом деле это какой-то заполонивший мир торговый брэнд, вроде Макдональдса, только что не объявляющий о себе.

Я кончила тем, что купила саронг, жилетку красивого синего цвета, пару кожаных сандалий с прелестными ракушками, рассеянными по всей поверхности, добавила к покупкам кое-чего из парфюмерии и леопардовое бикини (то самое, флуоресцентно-зеленое), после чего вернулась к себе в комнату, где приняла душ и привела в порядок волосы – вплела в них несколько цветков. Потом надела новый наряд и решила немедленно насладиться отсутствием багажа и наличием «временной замены».

Тропинка в ресторан была украшена крохотными фонариками почти у самой земли. Ресторан располагался на деревянном помосте, что протянулся к морю под крышей из кокосовых плетенок. Хрупкие деревянные столики были разукрашены яркими розовыми бугенвиллеями. На решетках под открытым небом шипели гигантские креветки, а из бара на берегу бренчали маримбы.

Я нашла Алекса в баре, он сидел в новой белой футболке и глядел на залив. Забавно – за долю секунды до того, как я зафиксировала его в сознании, мое сердце уже прыгнуло к нему. Это было так, словно одно очертание его фигуры каким-то образом запечатлелось во мне, так что я узнавала в нем себя.

Он заказал пинаколаду, от которой я из принципа пыталась отказаться, но она оказалась восхитительной. Потом мы поднялись в ресторан и съели омара на гриле. Когда мы не смотрели друг на друга, мы смотрели на море, которое менялось, перебирая весь спектр цветов до полуночно-темно-синего. Наступала ночь, но воздух вокруг нас оставался мягким и теплым.

Мы как будто почти не разговаривали или, возможно, просто не разговаривали ни о чем серьезном. Пожалуй, и не хотели – после всех наших дневных треволнений вполне достаточно было просто быть. Быть рядом с ним. Просто смотреть на него. Казалось, разговор только помешает.

После ужина Алекс сказал: «Пошли» – и отвел меня на пляж. Я заметила, что он не любит говорить, куда мы идем и что будем делать. Эд, напротив, старался так делать, и я нередко отговаривала его от его планов и придумывала что-нибудь получше.

У наших ног сновали маленькие крабы, и Алекс взял меня за руку.

– Что в списке ухаживания идет после держания за руку? – спросила я.

– Поцелуи, – ответил он. И мы ненадолго занялись поцелуями.

– Кажется, я знаю, что мы забыли, – сказала я в перерыве. – Пошутить друг над другом насчет недавних романов.

– Хм-м-м-м, – ответил он. Мы посмотрели друг на друга.

– Возможно, и не стоит, – сказала я.

– Давай просто ляжем на песок и посмотрим на звезды? – предложил он.

– Давай.

Что мы и сделали. Через некоторое время Алекс сказал, что это наше третье свидание.

– В этом есть какой-то скрытый смысл? – спросила я.

– Ну, третье свидание… – сказал он. – Сама знаешь.

– Нет, – ответила я, – не знаю. Что случается на третьем свидании?

– Третье свидание – это когда… Ты ведь и сама знаешь. – Он перекатился так, чтобы смотреть на меня сверху. Я гадала, что за слово он подберет. Он выбрал «провести ночь вместе» и взгляд в глаза.

– Ах да, – сказала я. – Но это вовсе не третье свидание.

– Третье, – ответил он. – Первое было чай. Второе – крокет. Третье – ужин.

Я рассмеялась.

– Ты не хочешь? – спросил он.

– Знаешь что, – сказала я, – я боюсь этого: когда отдаешься кому-то слишком быстро и на полпути вдруг сознаешь, что чего-то не можешь ему сказать, или что-то кажется странно, и все потому, что этот другой – чужой тебе человек. И вдруг чувствуешь, какая пропасть лежит между вами, и это очень одинокое чувство… – Я помолчала. – Самое одинокое чувство в мире.

Он долго молчал, обдумывая мои слова. Эта его особенность мне очень нравилась. Он очень серьезно воспринимал жизнь, и оттого в ней казалось больше смысла. Я ощущала, как в его голове текут мысли, о которых он мне не говорит.

– По-твоему, – проговорил он через несколько столетий, – мы должны иметь мужество отстаивать свои убеждения.

Он не добавил при этом: потому что мы родственные души и все будет хорошо. Но именно это я услышала, именно это он имел в виду.

Вернувшись в гостиницу, мы немного постояли возле веранды, а потом я обернулась и приглушенно сказала, уткнувшись ему в шею:

– Тебе не кажется немного экстравагантным – иметь две комнаты, а?

– А тебе не кажется, – ответил он мне в волосы около уха, – что мне все равно придется с тобой спать?

Можно я расскажу тебе, как я представляла, что ты лежишь рядом со мной, бок о бок? Я не имею в виду секс. Просто ты лежишь рядом – и это ощущается как огромная награда. И о том, как я представляла нас ночью, когда весь окружающий мир перестает существовать, потому что он оказывается там, в глазах другого.

И когда кровать взмывает в воздух и, как ковер-самолет, уносит нас из окна в пространство, – простыни полощут по краям, – мы этого даже не замечаем. Мы смотрим на звезды, и ночь слишком коротка для всего, что мы хотим сказать друг другу. Мы смотрим вниз на крохотную и ничтожную землю и представляем все миллионы людей, спящих в своих постелях, и удивляемся, как можно спать, когда в мире столько всего, ради чего стоит бодрствовать. Я больше никогда не хочу засыпать. Не хочу прерывать это очарование.

Но при этом я понимаю, что не должна слишком тебя хотеть, потому что, если я буду слишком тебя хотеть, ты исчезнешь. Я придумываю этот непреложный закон природы и чувствую ту твою часть, которую не могу увидеть и никогда не узнаю.

Скрытую ослепительным блеском, как темная сторона луны. Хватит ли ее, недостаточности всего этого? И, чтобы не упасть, я вцепляюсь в тебя, пожалуй, слишком крепко. Ведь путь вниз такой длинный.

И когда мы занимаемся любовью («К чему это тошнотворное выражение?» – слышу я голос Дел) – ну, неважно, занимаемся сексом, любовью, я не могу толком сказать – в этом есть какая-то возвышенность, и это ошеломляет, это устрашает.

От одной мысли об этом мой ум выплескивается через край. Все равно что думать о пространстве – Земля находится в Солнечной системе, Солнечная система во Вселенной, а в чем же находится Вселенная? Скажите мне. От одной этой мысли у меня кружится голова, потому что края нет. Нет предела. А мне нужны пределы. Иначе я захочу так много, что мне ничего не хватит.

Сквозь шторы сочился перламутровый теплый рассвет, мы с Алексом лежали вместе, как две части составной картинки-головоломки, и я сказала:

– Если задуматься, я тебя совершенно не знаю. И не знала со времен Адама.

– Да нет, знаешь, – сказал Алекс, а через некоторое время с подозрением спросил: – А кто такой этот Адам?

Я рассмеялась – последнее, что я запомнила, перед тем как уснуть.

Дел спросила:

– А как же секс?

– Дел, – сказала я, – я стою в полной комаров телефонной будке в самом разгаре величайшего кризиса в моей жизни. Ты могла бы хоть на секунду направить свой ум в другую сторону?

– Вопрос очень важный, – ответила она. – И вполне уместный. Ответь, пожалуйста, на него.

– Ты где? – спросила я.

– Я в спортивной одежде.

– Я спрашиваю, где ты?

– Я в отделе спортивной одежды, – сказала она. – Я перезвоню тебе, если хочешь.

– Нет, – ответила я. – Я не дам тебе мой номер. Передай Эду, что у меня все в порядке.

– Я в спортивной одежде на Марбл-Арч, в Лондоне, – сказала она. – А Эд в Нью-Йорке. Передай ему это сама.

– Эд все еще в Нью-Йорке?

– Да, – ответила она. И только. Но за этим «да» что-то крылось, что-то, говорившее о неких перспективах Эда. Какой-то намек на то, что мир Эда по-прежнему вертится, что я не остановила его вращения, и, хотя я больше всего боялась, что мне придется, как Атласу, нести его мир на себе, я испытала резкий и совершенно неоправданный укол ревности.

Пока я пыталась разобраться в своих чувствах, Делла снова вмешалась:

– Ну, так как же секс?

Я думала, что мы уже миновали тот этап, когда наносят друг другу удар за ударом отчетами о своей половой жизни. Я хочу сказать, что, во-первых, на рассказы о половой жизни Деллы не хватит никакого времени, а во-вторых, что после определенного возраста – возраста, когда мужчины выясняют, как это делается, – ты открываешь, что секс – это всего лишь секс. Даешь или берешь. Когда ты молода и секс хорош, ты думаешь, что изобрела атомную бомбу, а потом выясняется, что и Россия, и все прочие изобрели ее одновременно с тобой.

– Секс – это секс, – сказала я.

– Так здорово? – спросила она.

– Чертовски.

– Лучше сказать, не хотела бы я оказаться на твоем месте, когда придет час расплаты.

– Час расплаты? – нервно проговорила я.

– Ты никогда не слышала про карму? Ты разрываешь сердце несчастного парня.

– Эда? – спросила я. – Эд сам ушел от меня. Эд швырнул мне кольцо.

– Он не хотел, – сказала Дел. – Черт возьми. Для этого ты и вышла замуж, да? Чтобы можно было все это проделать и так говорить?

– Откуда ты знаешь, что он не хотел?

– Догадываюсь, – сказала она. – Он всегда бегал вокруг тебя, как собачонка. Собачонка не в уничижительном смысле.

– Разве можно употребить слово «собачонка» не в уничижительном смысле?

– Ну, он был по-собачьи тебе предан, вот и все. Ты должна отдавать себе отчет в своем счастье.

– Да, – сказала я.

– Так что насчет Алекса? – спросила она. – Только не надо всей этой чуши про Любовь-Всей-Твоей-Жизни.

– С каких пор это стало чушью?

– Ну, не станешь же ты утверждать, что так действительно бывает. Пола Ятс семь лет держала на холодильнике фотографию Майкла Хатченса, и знаешь, что из этого вышло?[52]

Я дала этому безвкусному замечанию повиснуть в воздухе. Чуть погодя Дел проговорила:

– Ну так как же с Алексом? Как это было?

– Люди всю жизнь пытаются выразить это словами, – ответила я. – Думаешь, я смогу вот так все враз объяснить?

– Попытайся, – попросила она.

– Ну, иногда я так его хочу, что мне становится плохо – буквально тошнит.

– Звучит недурно, – прокомментировала она.

– Хм-м-м-м, – протянула я, чувствуя наплыв эйфорических воспоминаний, от которых леденела кровь. – Я невероятно хочу его. Ощущаю его частью себя – он делает меня целой. Все те глупости, о которых поют в песнях: «Я не могу жить без тебя».

– Бог мой, – проговорила Дел, – придется тебя остановить. Ты начинаешь цитировать попсу – лучше не надо.

– Ладно, – сказала я и после некоторого размышления добавила: – Скажем так: с Алексом я не знаю ответов на все вопросы.

– Что-что?

– С Эдом, – сказала я, – никогда не было такого, чтобы я не знала ответа. Я всегда знала, что сказать. Мне было скучно от себя… от знания всего. Противно было все знать.

На один такт повисло молчание, а потом Дел рассмеялась:

– Именно это мне в тебе и нравится. Иногда ты говоришь такое, чего никак от тебя не ожидаешь. Ты по-прежнему можешь оставаться моей подругой.

– Спасибо, – сказала я, а потом спросила: – Так я тебе все еще нравлюсь?

– Нет, не нравишься, – ответила она. – Я люблю тебя.

– Дел! – закричала я. – Что с тобой?

– Ничего! – ответила она. – Думаешь, все эти годы я одалживала тебе колготки и косметику потому, что терпеть тебя не могла?

– А что с Маком? – спросила я.

– Мне пора, – сказала Дел. – Из игрушечных пижамок приближается босс. Проверь свою электронную почту.

Щелчок.

Глава восемнадцатая

Кому: honey@globalnet.co.uk

От: mmm@wigwam.com

Тема: Ox

Дорогая Хани,

у меня было чертовски тяжелое время. Тебе придется купить мне невероятное количество двойных шоколадных «мокко» со взбитыми сливками, если хочешь, чтобы я, когда ты вернешься, по-прежнему считала тебя сестрой. Серьезно, тебе просто придется купить мне целый магазин кофе. И пройти курс лечения, потому что ты продолжишь свое падение во внутреннюю пустоту, если не займешься этим, – ты понимаешь, о чем я.

Когда ты улетела, я вернулась в твой номер в отеле. Ну, сначала мы поохали с Черил, которая совершенно ничего не поняла и решила, что Алекса преследует какой-то сумасшедший с пистолетом и из-за этого он и сбежал, пока в конце концов Полу не пришлось ей сказать: «Дорогая, Алекс и БЫЛ этим сумасшедшим с пистолетом».

Оказывается, когда Черил увидела, как Алекс выбежал из туалета, она подумала, что он спасает свою жизнь. Я спросила, а при чем тут, по ее мнению, ты, и она ответила, что ты была его заложницей и живым щитом. Невероятно – в ее воображении сложилась такая вот безумная история. Удивительно, чем люди заполняют пустоты в своей голове.

В общем, я отвела ее в сторонку и объяснила, как оно есть на самом деле, и прошло сто лет, прежде чем до нее дошло, что вы с Алексом уже встречались, а я тут совершенно ни при чем. У меня возникло впечатление, что она совершенно не справляется с ситуациями, в которых что-то выходит из-под ее контроля. Кажется, она была потрясена.

Наконец, более или менее выстроив соответствующие логические цепочки, она сказала: «Ты хочешь сказать, что меня бросили?» – как будто теперь она обратится в федеральный розыск. Но она действительно была не в себе – если понимаешь, о чем я. Я сказала ей, что такое бывает, а она ответила – только не с ней. Резонно. Потом она спрашивает: «Ты хочешь сказать, что он сбежал с той девицей с прямыми волосами?» Она все время тебя так называет. Не волнуйся: я ей сказала, что прямые волосы в Лондоне в моде. Вряд ли я когда-нибудь видела, чтобы кто-то так удивлялся. То есть насчет тебя и Алекса, а не лондонской моды. Ты перевернула ей вселенную вверх тормашками. Потом я слышала, как она рассуждала сама с собой, что у Кейт Мосс тоже прямые волосы. Это вроде бы помогло.

Короче говоря, она сказала, что возвращается в отель, чтобы позвонить папе. Я тоже вернулась туда – в твой номер. Надеюсь, ты не возражаешь – терпеть не могу, когда пятизвездочный люкс пропадает просто так.

В общем, я погружаюсь в глубокий сон, и мне снится, что со мной спит роскошный мужчина, обнимает меня, покусывает за ушко и проч. Пока в конце концов до меня не доходит – в глубинах сна, – что это покусывание вовсе не во сне. И влажный язык! Потом мне на грудь ложится рука, я с криком просыпаюсь и обнаруживаю себя в объятиях Эда. О! Боже! Мой!

Не волнуйся, мы быстро опомнились. Конечно, он принял меня за тебя. Я спросила: «Ты что, не заметил, что у меня светлые волосы?» Но ты же знаешь мужчин, какие они невнимательные. Ну, кое в чем. Эд сказал, что ничего не замечал, пока… Он не договорил, но, вероятно, имел в виду, что даже он заметил, что у меня волосы гораздо длиннее!

К счастью, я была в пижаме, так что все оказалось не так страшно, как могло бы получиться.

А потом мы решили, что нужно заказать горячего шоколаду от потрясения и остались в постели, но навалили между собой подушек, и, конечно же, вскоре речь зашла о тебе, где ты теперь. Я собрала все свое мужество и сказала, что я уверена, что ты позволила бы ему, но ты не знаешь, где он, что в глубине души ты его любишь, что я верю в это, несмотря на то что ты любишь его не совсем так, как ему хотелось бы, что ты по-прежнему его любишь, что твоя любовь – это чистая любовь, и все такое прочее.

Увы, это не сработало. Эд страшно нахмурился и под конец смотрел на меня с совершенным ужасом, ожидая, к чему я веду. А когда он попросил помочь ему в горе, я набрала в грудь побольше воздуха и ляпнула: «Ну, сказать по правде, дело в том… Дело в том, что…»

Я сказала, что не собираюсь приукрашивать ситуацию, и он страдальчески завопил: «Что такое?» Я снова набрала в грудь воздуха и выдала все начистоту. Прямо так и сказала: «Она уехала с Маком по делам в Лос-Анджелес».

Великолепно! Я провалила задачу совершенно – наверное, из-за того, что Эд задумчиво брал твои кусачки для ногтей и все такое прочее и говорил, как ему тебя не хватает. Конечно, это не оправдание. Честно говоря, все выглядело так, будто бы слова ненароком сорвались у меня с языка. Фантазия о том, что я способна сокрушить Эду жизнь правдой о тебе и Алексе, на время взяла во мне верх. Обожемой – во мне шла такая борьба.

В общем, принесли горячий шоколад, и, когда звук и изображение восстановились, Эд заявил, что ты имела полное право уехать в Лос-Анджелес, когда он швырнул тебе кольцо, и все такое. И что ты, наверное, сделала это, потому что тебе ничего не оставалось и нужно было как-то отвлечься. Потом, конечно, он решил, что должен тебе позвонить, и мне пришлось сказать, что я не знаю, где ты остановилась, но знаю точно, что не у Мака, потому что у него гости, и, по счастью, мы оба знали, что у тебя нет сотового телефона, так как он лежал прямо перед нами на столе. Потом Эд произнес длинный монолог о том, как он переживал из-за твоих отношений с Маком – никакого секса, но Мак как будто бы имел высший приоритет. А я сказала: если он уверен, что никакого секса нет, то, вероятно, секс в это как-то замешан. Это был ужасный момент: Эд решил, что я собираюсь рассказать ему что-то про тебя с Маком, – но я сказала, что говорю о подсознании, что, вероятно, имела место какая-то неосознанная ревность, а также подспудная вера в то, что он, Эд, не достоин, и следовательно, когда ты ставила приоритет Мака выше – то это из-за него самого, Эда.

Но, сестренка, одного я не понимаю: как ты могла такое сделать? Мне нехорошо оттого, что ты так обошлась с Эдом. Я люблю Эда и сама бы за него вышла, не будь он мне как брат. Короче говоря, я хочу узнать, почему вы:

1) не сели со своими Эдом и Черил и не выяснили отношения – может быть, взяли бы полугодовой тайм-аут, чтобы все пересмотреть?

2) не подняли свои задницы и не сходили в брачную консультацию?

3) не взяли годовой отпуск, чтобы пожить сами по себе и оплакать утрату?

4) не возбудили добровольный развод по взаимному согласию по причине несходства характеров?

5) не начали с Алексом постепенное ухаживание, основанное на истинной близости и общей реальности?

И наконец:

6) почему ты не отказалась от сексуального праздника на солнечных Карибских пляжах с мужчиной твоей мечты?

ЕСЛИ БЫ!

Но если серьезно, сестренка, я люблю тебя навеки.

Фло ххххххххххх

P.S. Надеюсь, ты получить это письмо, хотя у меня есть серьезные сомнения, что ты проверяешь электронную почту. Это была идея Пола – послать тебе e-mail. Он хотел написать сам, но я ему не позволила, потому что он на стороне Юной Любви.

P.P.S: Клинические исследования показали, что влюбленность – нечто вроде сумасшествия. Она понижает уровень серотонина и вызывает симптомы, сходные с синдромом навязчивого влечения. Ты можешь переживать сильнейшее беспокойство и совершать поступки за пределами своей системы ценностей, испытывая при этом чувство вины, страха и стыда.

Радуйся!

Хесус направил меня в городское интернет-кафе. Белые пластиковые стулья и кока-кола в бутылках толстого стекла. Я уже два раза повторила. Не знаю почему, но она кажется вкуснее, когда заходишь вот так.

В гасиенду я вернулась на гостиничном велосипеде. Звучит это забавнее, чем было на самом деле. Пыльные дороги полны выбоин, а велосипед такой большой, что до земли ногами не достать. И с очень высокой рамой – я все боялась, как бы не сделать себе случайно обрезание.

Добравшись, я увидела, что Алекс с самым серьезным видом читает на веранде книгу. Одежды на нем было немного – рубашка и боксерские трусы. Мне трудно было удержаться, чтобы не поглазеть. Люди судачат о женских ногах, но мужские, на мой взгляд, куда красивее.

– Где ты была? – спросил он.

– Осмотр местных достопримечательностей, – ответила я.

Он прищурился с веселым недоверием. «Боже мой, – подумала я, – я не могу его обмануть. Конечно, он узнает».

– Покупки, – сказала я, пытаясь сменить курс, и достала сумку.

В городе я нашла магазинчик, где продавали льняную одежду. Я купила пару прелестных широких рубашек с короткими рукавами, черную юбку с запахом и несколько пар широких штанов. И еще несколько вылинявших маечек.

– Целый гардероб, – сказала я. Он улыбнулся и попросил:

– Покажи.

– Интересуешься? – удивленно спросила я.

– Не то чтобы очень, – ответил он. – Но если в них ты…

Я села в тень тростникового стула напротив него, и мы глупо улыбнулись друг другу. У нас была такая тенденция.

– И что теперь? – спросил Алекс.

– То есть теперь, когда мы переспали? – спросила я, лениво пощипывая виноградины из вазы с фруктами.

– Да, – ответил он.

– Нам это надоело, – сказала я, и он рассмеялся.

– А серьезно? Я задумалась.

– Ну, – сказала я чуть погодя, – наверное, можно устроить первую размолвку.

Он вызывающе ухмыльнулся, и я завопила:

– Урод! – и с такой силой запустила в него персиком, что тот брызгами разлетелся за его головой.

Алекс вскочил в непритворной ярости и взревел:

– Что я сделал?

– Семь лет! – прорычала я.

– Я написал тебе письмо.

– Этого мало, – заорала я и обнаружила, что действительно так думаю. – Почему ты не позвонил? – Я швырнула мандарин.

– Ты не ответила на мое письмо! – сказал он, уворачиваясь от маленького оранжевого мячика.

– Надо было попробовать еще раз! – проорала я и запустила в него киви.

– Я ничего не понимал, – защищался он.

– Семь лет! Ублюдок! – зарыдала я.

– Виноват, виноват, виноват, – закричал Алекс извиняющимся тоном, и, когда он приблизился ко мне, как бык, я увидела в его глазах гнев.

Я попятилась. Он добрался до боеприпасов и схватил несколько яблок. Я пустилась в бегство, а они падали за мной по пятам. Я свернула на траву.

– Ты зря потратил семь лет! – завопила я во всю силу легких. На меня нахлынула волна печали.

– И ты тоже! – прогремел он в ответ.

– Ты меня не любишь! – завыла я. – Ты не способен любить. Иначе бы ты позвонил. – Я покинула пределы игры. Меня поглотило то, что внезапно оказалось ослепительной правдой.

Здесь в гущу событий вмешался Хесус, его волосы встали дыбом.

– Нет, нет, нет, – выл он, заламывая руки. – Вы должны быть счастливы! – Он стал собирать яблоки, словно этим мог выправить ситуацию.

– Все в порядке, – сказал Хесусу Алекс, притворившись спокойным, а потом обратился ко мне: – Мне жаль. Извини. Я сказал, что виноват.

– Мужчины и женщины, – проговорил Хесус и постучал двумя яблоками друг о друга.

– Хесус, – сказал ему Алекс, – вы, очевидно, разбираетесь в языках. – «Мне жаль» – lo siento – означает «Я не люблю тебя». Правильно?

– Нет, нет, нет, – сказал мне Хесус. – Неправильно.

– Спасибо, – поблагодарил Алекс. – И скажите ей, что это свободная страна и я потрачу семь лет зря, если захочу, черт возьми.

Хесус обернулся ко мне и сказал:

– Он говорит: вы прекрасная женщина, он боится, он так вас любит.

Эти слова прошли прямо сквозь меня. Я вздрогнула, моя голова вздернулась, и я встретила лазерный взгляд Алекса. Он не отвел глаз.

– Скажите ему, – сказала я, – что я не потерплю, чтобы со мной обращались как с дерьмом.

– Она говорит, – сказал Хесус Алексу, – она говорит, что вы большой и важный мужчина в ее жизни.

– Скажите ей, – сказал Алекс, – чтобы больше не доставляла мне таких, черт возьми, тяжелых минут.

– Он говорит, – сказал Хесус, – что не думает ни о чем, кроме вас, он хочет заниматься любовью с вами весь день и всю ночь.

– Скажите ему, – сказала я, – что он сам отталкивает свое счастье.

– Она говорит, – сказал Хесус Алексу, – что она хочет ваших рук вокруг себя, хочет ваше тело, хочет только вас.

Очевидно, для Алекса это было слишком, потому что он спустился с веранды и взял меня на руки. Он отнес меня в комнату, а Хесус хлопал в ладоши и подбадривал его.

– Вы великий человек, – сказала я ему через плечо Алекса.

Хесус прямо-таки рыдал от всего этого. Он чуть ли не зашел вслед за нами в спальню и лишь в последний момент опомнился и удовлетворился тем, что тщательно закрыл двери веранды, чтобы обеспечить наше уединение.

Алекс положил меня на постель, и я привлекла его к себе и перевернулась на него.

– Знаешь, что бывает после ссоры? – спросила я и стала расстегивать пуговицы на его рубашке.

– Между нами? – сказал он.

– Хорошая игра?

– Хорошая игра.

Кому: Honey@globalnet.со. uk

От: mmm@wlgwam.com

Тема: обоже

Дорогая Хани,

все стало еще хуже. Я у Мака. Я тебе говорила, что он просил устроить по фэншуй его квартиру?

У него туалет прямо посреди его любовной сферы. Это ужас. Я все говорю ему, чтобы не поднимал стульчак, но он, кажется, просто не может. Говорит, что это вызовет комплекс матери.

Вчера я проснулась и увидела, что Эд ушел. Да, мы провели ночь вместе, но не волнуйся, мы выложили на постели подушками Великую Китайскую стену. Я провела день неподалеку, работая над квартирой Мака, а потом вернулась в номер. Мне отчаянно хотелось в туалет, я ввалилась в санузел и обнаружила в ванне Эда. Он, судя по всему, очень свободно относится к подобным вещам и как будто бы был совсем не против. Увидев его, я вспомнила папу в ванне, и как его причиндалы плавали на поверхности, словно морковки в супе. Удивляюсь, как это не вызвало в нас отвращения на всю жизнь.

В общем, Эд вылез из ванны и вышел в полотенце на балкон, и я уже ринулась было в туалет, но тут увидела, что на соседнем балконе появилась Черил. Ясное дело, я не могла пропустить и мгновения такого шоу.

Как тебе известно, я изучаю человеческое поведение, чтобы, когда состарюсь, стать психиатром, хотя и без того знаю о жизни ничуть не меньше большинства пятидесятилетних.

Я стремглав подбежала к окну и спряталась за шторой, где они не могли меня видеть. Увидев Эда, Черил подбоченилась и крикнула:

– Ты!

Я подумала, что Эд догадается сейчас обо всем по тому, как Черил ткнула в воздух пальцем при слове «Ты!».

Но Эд говорит:

– Привет. Как проходит медовый месяц? – Просто весь спокойствие и очарование. Какой все-таки доверчивый человек! Он напоминает мне собаку, которую всю жизнь ежедневно кормили ровно в шесть часов вечера.

Черил говорит с подчеркнуто английским прононсом:

– Просто обалденно, я торчу. – (Кто бы мог подумать!)

– Слава богу, – продолжает Эд, уже чуть менее уверенно. Кажется, он заметил, как она угрожающе подбоченилась на манер Мамаши Черил из «О'кей, Корал».

Эд продолжает:

– К сожалению, Хани вызвали по делам – что, разумеется, вызывает некоторое сожаление, – знаете, все-таки медовый месяц, – но, к сожалению, было не отвертеться.

Он просто прелесть! Чересчур много сожалений. Знаешь, я подумала, что он испугался Черил. Она уставилась на него и стояла так сто лет. Я прямо-таки видела, как она перерабатывает все в голове: щелк, щелк, щелк – будто вертятся цифры в старомодном кассовом аппарате. Наконец она звякнула:

– Вы это серьезно?

Эд в замешательстве посмотрел на нее. Черил разинула рот. «Вот так, – подумала я. – Теперь все выползет наружу».

– Вызвали по делам? – спросила она.

– Да, – ответил Эд.

Черил прыснула и вся затряслась, словно она одна была способна оценить весь скрытый смысл этой шутки.

– Может быть, вы мне скажете, над чем вы так смеетесь, черт возьми? – спросил Эд.

Я всегда забываю про это свойство Эда. Он напоминал рычащую мышь.

Это заставило Черил замолчать. К тому времени мне было совсем уже невтерпеж, и я пыжилась, как лягушка на балете. Но уйти не могла, потому что Черил трансформировалась прямо у меня на глазах. Как в спецэффектах – ее тело таяло и искажалось, что-то забулькало у нее под кожей, и казалось, что вот-вот из нее вылезет пришелец. Она захлопала своими ресницами – ими было можно сгребать прошлогодние листья в саду – и сказала:

– Я смеюсь потому, что моего мужа тоже вызвали по делам.

Вот так. Мне пришлось отковылять в туалет. Помнишь, как я обмочилась от смеха на двойном уроке химии и сделала вид, что это в лабораторном опыте жидкость пошла через верх?

Я как могла скорее вернулась, но тут зазвонил телефон. Это был Мак. Он принял меня за тебя. Только я собралась все объяснить, как его сотовый отключился.

Я снова подбежала к окну. Эд рассматривал какие-то фотографии и говорил:

– Знаете, на самом деле вам не нужна никакая пластическая хирургия.

Эд такой искренний – это меня просто убивает. А он продолжает:

– А где же ваш муж?

Черил говорит:

– Я его изъяла – теперь это можно.

Ну, мне было просто необходимо выйти и взглянуть. Так что я вылетела, притворяясь, будто бы только что проснулась, и посмотрела на фотографии, а там была Черил во дворце бракосочетания. Одна. Без Алекса.

– Вы вывели Алекса? – спросила я.

– Да.

– Как противную бородавку?

– Именно, – ответила она.

– Потому что он уехал по делам? – спросил Эд. Я предоставила Черил ответить на этот вопрос самой. Раздался стук в дверь. Я выбежала – это оказался Мак.

– Не смешно, – сказала я. – По моей версии событий, вы должны быть вместе с Хани в Лос-Анджелесе. Нет, ее здесь нет. Это я брала трубку. Вам нельзя входить. – И тут я заметила, что он выглядит как-то не так. Вроде как робко.

– Мне нужно поговорить, – сказал он.

– Со мной?

– Можно и с вами.

Я сказала, что придется сделать это внизу, в холле. Мы спустились и уселись в кресла размером с океанский лайнер. Мак заказал кофе.

– Я никогда раньше этого не делал, – сказал он.

– Чего? – спросила я, стараясь держать голову выше подлокотников.

– Этого, – сказал он, сделав жест туда-сюда, означающий, вероятно, общение. – Ну, понимаете, – не разговаривал. Не знаю, как начать.

– Начать, – сказала я, – очень просто – возьмите и начните.

Мак не мог. У меня было ужасное чувство, что он сейчас расплачется. Я уговорила его закурить. Он сказал, что бросил. Я выразила сомнение в мудрости этого шага. Предположила, что сейчас не лучший момент, чтобы бросать курить. Это не мой обычный взгляд на курение, я знаю, но я хочу сказать, что, по-моему, он вряд ли в состоянии по-настоящему заплакать. Наверное, смог бы выдавить одну-две жабьи слезинки. А сигарета положила бы этому конец.

– Я должен. Должен, – сказал Мак, имея в виду: бросить курить.

– Люди курят по какой-то причине, – нежно проговорила я. – Курят, чтобы не чувствовать себя вот так.

– Я о Делле, – сказал он.

В общем, боюсь, что не могу продолжать, потому что все сказанное им, полагаю, подлежит договору о неразглашении, который заключается между больным и психиатром.

Скоро напишу снова.

Флора хххххххххххх

P.S. Ты плюешься от бешенства, что я остановилась на самом интересном месте? Надеюсь, это так. Я решила, что тебе нужно испытать какие-нибудь отрицательные последствия своего поступка, чтобы впредь ты знала, как убегать.

Глава девятнадцатая

К разговору об остановке на самом интересном месте.

Я вернулась в интернет-кафе. С улицы внутрь проникал запах зноя. Кончив читать электронное письмо от Флоры, я тут же начала ей названивать, но у Мака ее не было, а в отель я позвонить не посмела, боясь нарваться на Эда. И позвонила Делле.

– Эй, – сказала я.

– Эй, – ответила она.

– Что случилось с Маком?

– Откуда ты знаешь, что с Маком что-то случилось? – спросила Делла.

– Прочитала электронную почту. Как хорошая девочка.

– Мак сказал Флоре? – Удивление.

– Он меняется, – сказала я.

– Да, – проговорила Делла. – К худшему.

– Расскажи.

– Ладно, – сказала она. – Короче говоря…

– Нет, – попросила я, – не надо короче. Начни с самого начала.

– Ладно, – согласилась она. – Ну, первым признаком беды стала ночь после той тусовки. Мы вернулись домой около трех часов ночи – они в Нью-Йорке мало работают, что бы там сами о себе ни говорили. Мы неплохо перепихнулись и все такое, как вдруг Мак объявил, что бросает курить. Я спросила, чего ради, и он сказал: это была грязная и неприятная привычка. Я сказала, что на мой счет он может не беспокоиться – мне даже нравится, когда рот как пепельница. Курящий мужчина выглядит очень мужественно, если ты понимаешь, что я хочу сказать, – думаю, в этом проявляется здоровое пренебрежение к себе, кроме того, сигарета занимает руки.

– Курение ради продления рода! – сказала я. Делла хочет учредить такое движение. Никто из нас на самом деле не курит, но мы всегда принимаем предложенную сигарету, когда подцепляем мужчин. Делла называет акт дарения и принятия длинного округлого предмета предварительным ритуалом ухаживания. Он предлагает тебе сигарету. Ты берешь ее в рот. Он дает тебе прикурить. Вы занимаетесь сексом.

Делла твердо верит, что человеческая порода без курения вымрет.

– В общем, – продолжила Дел, – я поняла, что дело вовсе не в курении. В последние дни у Мака в глазах было это выражение. Баранье – единственное подходящее слово. Крайне непривлекательное. И я сказала: слушай, Мак, не надо путать секс и любовь. Да, это приятно. Да, это кажется чертовски откровенно. Но секс – это всего лишь секс.

Я услышала какое-то пощелкивание и спросила:

– Чем ты там занимаешься?

– Выщипыванием, – ответила она. Дел делает так, когда нервничает. Выщипывает себе брови почти дочиста.

Я сказала:

– Очень невежливо – выщипывать брови, разговаривая по телефону, – но она пропустила мои слова мимо ушей.

– Так вот, – сказала Дел в ярости, – можешь поверить: он начинает выпытывать мое мнение о материнстве.

– Не может быть!

– Еще как может. Парню под пятьдесят, не забывай. Он спросил меня, люблю ли я детей!

– Ну, возможно, он собирается сделать ремейк «Багси Мэлоуна»[53] и хочет взять тебя в компаньоны, – сказала я.

– Хорошо бы. Это его чертовы биологические часы, – ответила она и добавила: – Он стал задумчив, – как будто сообщила о каком-то крайне неприятном недостатке в его стандартах личной гигиены.

– Возмутительно, – сказала я. И в самом деле. Я бы сказала, что маленькие дети так же употребительны в лексиконе современных отношений, как оральный секс в викторианском обществе. – И ты смылась.

– Нет, – сказала она. – Думаю, дело вовсе не в этом. Я удалилась в аэропорт – но все бы ничего, пока я не брякнула ему, что ни за что не соглашусь, чтобы мои соски стали размером с тарелку. И вот он уходит на работу, я стараюсь немного поспать, а он возвращается! Кладет на меня какое-то кольцо! Ты бы видела – размером с долбаный Тадж Махал.

– С бриллиантом? – спросила я, затаив дыхание.

– От Тиффани.

– Полный отпад, – сказала я. Я такая всезнайка, что не часто в жизни удивляюсь. Обожаю редкие ощущения. – И что?

– Ну, слово за слово, и на каком-то этапе я протягиваю руку, потому что, ты знаешь, мы с Маком очень совместимы на этом уровне, моя рука ударяется о кран, и я слышу этот леденящий треск…

– Притормози, – сказала я. – Отмотай назад. Кран?

– Мы делали это под душем, – объяснила Делла.

– Ты надела кольцо?

– Ну да, – призналась она с долей оправдания. – Просто для смеху.

– Понятно, – сказала я.

– В общем, Мак ничего не заметил. Но, когда я потом взглянула, оказалось, что камень раскололся точно пополам. Я думала, сломать алмаз нельзя, но, видимо, если нанести удар в определенную точку, то можно. – Она вздохнула. – Раскололся точно пополам. Думаю, это знак.

– А что сказал Мак? – выдохнула я.

– Он сказал, чтобы я не беспокоилась – алмаз стоил всего пятьсот тысяч долларов, – с сарказмом проговорила Делла.

– Ты не сказала ему.

Молчание.

Потом:

– Я списала страницу из твоей книги. Улетела ближайшим рейсом.

– А где кольцо? – спросила я.

– Здесь, со мной. Я должна его починить.

– Н-да, – сказала я. Больше я ничего не могла придумать. Вряд ли кольцо было ремонтопригодно.

– А что, по-твоему, я должна делать? – сказала Делла. Шесть слов, которые не часто выходили из ее уст.

– Не знаю, – ответила я. – Нас обеих, кажется, перенесло в какие-то параллельные миры, где мы не знаем обычаев, не знаем языка. Что делать?.. – Я замолчала.

– Что надеть… – скорбным эхом отозвалась Делла. – А как там Алекс?

– По-новому, – сказала я.

– По-новому?

– Я едва его узнаю.

– Дошел до орального секса?

– Ох, стоп, – сказала я.

– Очевидно, это первый вопрос, который парни задают друг другу: «Ртом работала?»

– Ты говоришь, как персонаж Второй мировой войны. Нынче все этим занимаются, – ответила я, удивляясь, как мы дошли до этого. Я часто удивляюсь этому, разговаривая с Дел.

– В штате Юта оральный секс запрещен законом.

Повесив трубку, я купила еще бутылку кока-колы и уселась, попивая ее и лениво гадая, означает ли это конец моей работы у Мака – как я и предсказывала. Потом вдруг до меня дошло, что для меня, вероятно, в этой работе все равно больше нет толку. Я представила вдруг, что живу в Лос-Анджелесе, выруливаю на большой американской машине от дома на широкую пустую улицу с пальмами по бокам. Я представила, что Мак говорит, что я могу работать на него и в Лос-Анджелесе. Потом я передумала и представила, что он предлагает мне фантастическую работу в кинобизнесе. А потом с замиранием сердца вспомнила, что там будет и Флора. На вершине всего прочего воссоединяется семья! Так было предопределено!

Я только добралась до места, где я рожаю нашего первого ребенка в американской больнице – красивый декор, эффективные обезболивающие, Джордж Клуни в зеленом халате[54]… И тут у меня закружилась голова. А потом вдруг – возвысившийся да упадет – эйфория обернулась своей противоположностью. На меня навалилась вся чудовищность моего поступка.

Такая угроза уже пару раз возникала раньше. Но это случалось ночью, а ночью в объятиях Алекса я могла вытеснить подобные чувства.

Эд! Мой Эд! Что с Эдом? И о чем я сейчас размышляла? Переехать в Лос-Анджелес? Уйти из жизни? По-настоящему?

Обожемой.

Я хочу сказать – а как же мои друзья в Лондоне? Я потеряю их? А как же Тереза и пони? А как же дождь, и Би-би-си, и очередь на почту, и черные лондонские такси, и универмаг «Хэрродс», и чашки надлежащим образом приготовленного чая, и безработные? В Лос-Анджелесе ничего этого не будет. А как же мои корни?

Я лишь разинула рот, когда к дому подъехал Алекс в кабриолете «Гольф» с опущенным верхом.

– Где ты его раздобыл?

– Украл. Не зря же я провел время в реабилитационном центре.

– Ты взял его напрокат.

– Садись, – сказал Алекс.

– Куда поедем?

– Сейчас увидишь, – ответил он. – Садись.

Я села. Взвизгнув покрышками, Алекс отъехал.

– Стой! – вдруг крикнула я.

Он в тревоге обернулся, по-прежнему набирая скорость; волосы хлестали его по глазам.

– Стой! – снова крикнула я. Он съехал на обочину.

– В чем дело?

– Я почувствовала.

– Почувствовала?

– Да, – сказала я. – Знаешь, у меня есть чувства.

Он обеспокоенно посмотрел на меня и проговорил:

– Угу. От этого есть средство?

– Алекс, – сказала я. – иногда… иногда мне нужно знать, куда мы едем. – Наверное, я вопила во всю глотку, потому что он быстро ответил:

– В «Ла-Посаду». Лучший отель в Мексике.

– Почему ты не сказал мне об этом?

– Я и говорю.

– Мне будет не хватать Хесуса, – сказала я.

– Он будет навещать нас, – улыбнулся Алекс.

– Дело в том… – сказала я и заколебалась. И в этот момент я потеряла его. Он отвернул от меня лучи своих лазерных глаз. Впереди во всей своей красе на дороге показалась куча разноцветных пластиковых коробок, и я ощутила ревность к этим коробкам.

– Дело в том, – сказала я, – что мне нужно знать, куда идут наши отношения.

– В данную минуту, – ответил Алекс, надавив ногой на акселератор, – они направляются на юг.

Была пыльная пустая дорога, и временами мелькало бирюзовое море. Появлялись белые бетонные деревушки с красными жестяными знаками кока-колы и церквями в испанском стиле.

И был Алекс.

«Как дошла я до того, – думала я, с развевающимися на ветру волосами и мужчиной, за которого не вышла замуж, несясь по мексиканскому побережью, – как дошла я до того, что несусь по мексиканскому побережью с развевающимися на ветру волосами и мужчиной, за которого не вышла замуж? Как это случилось? В подробностях. Напомните мне».

Не то чтобы я думала, что оказалась не с тем человеком. Когда я оглядывалась на Алекса, на его короткие густые волосы, загорелые руки на руле, густые ресницы, мне хотелось потеряться в нем, проникнуть ему под кожу и исчезнуть.

И думая об этом, я ощущала себя в своей коже пленницей. Становилась жертвой всевозможных чувств – чувств, без сомнения, вызванных моими плотоядными мыслями, сосущих мне кровь, как новая модификация сверхмощных комаров, специально дожидавшихся меня прошлой ночью в гостиничном номере.

«Чувства – это не факты», – сказала бы мне Флора.

Я не совсем понимаю, что это значит, но, вероятно, это имеет какое-то отношение к их ошибочности в представлении внешнего мира – но не внутреннего. Беда чувств в том, что они чертовски убедительны. Ты не можешь рационализовать их по-своему – наподобие того, когда идешь в стереокино, и как ни твердишь себе, что все это иллюзия, все равно пригибаешься, когда в тебя летит блюдце.

Когда Алекс съехал с дороги и объявил, что мы посетим живописные руины одного из древнейших городов майя, я осознала, что неприятно напряженное ощущение, затаившееся где-то под ключицами, было страхом. Самым обычным и старомодным страхом.

Ладно, но теперь у меня есть Алекс.

Ладно, но теперь я могу потерять Алекса.

И мы собирались совершить нечто столь осмысленное, как совместный осмотр достопримечательностей – вместе с другими парами, с другими туристами. Это казалось неправдоподобно здравым.

Тулум – серовато-белая крепость, возвышающаяся на фоне Карибского моря изящными слоями, как пепел, когда позволишь ему нарасти на сигарете. Теплые толстые стены самодовольно выпирали наружу, насыщенные мудростью столетий. Они казались отъевшимися, сытыми, умиротворенными. Когда мы совершили экскурсию, я положила руки на стены и позволила далекому присутствию людей, живших здесь девятнадцать веков назад, подойти и прикоснуться ко мне.

Помню, как в школе показывали вертикальную шкалу, изображавшую земную историю с начала времен. Там был маленький картонный экран на колесиках, который двигался вверх-вниз по линейке и останавливался там и сям, показывая, что происходит в данный момент. Ему приходилось проноситься почти до самого верха шкалы, чтобы показать динозавров, а современная цивилизация оказалась крохотным пятнышком у самого-самого низа. От этого у меня возникло чувство, что я в одной из комнат с искаженной перспективой. У меня кружилась голова.

Когда я повисла на старых теплых стенах, у меня возникло то же чувство. Я не могу представить свою незначительность. Не могу представить.

Я знала, что Алекс чувствует то же самое. И потому ничего ему не сказала. Потом мы сидели рядом на траве, прислонившись спиной к храму, и смотрели на море.

– Ты в порядке? – спросила я через какое-то время.

– Да, – ответил Алекс.

– Точно?

– Да, – сказал он. – А ты в порядке?

Я заколебалась.

– Знаешь, когда я был в Лос-Анджелесе, я написал тебе e-mail, – сказал Алекс, – и послал его просто в эфир.

– Правда? – удивленно проговорила я. – И что там было?

– Самое ужасное, – ответил он.

Когда он говорит, у меня часто возникает чувство, что он вещает из какого-то удаленного места. Трансляция осуществляется после правки первоклассной командой редакторов и костоправов, которые ловко рихтуют материал и приводят его в надлежащую форму. У меня возникло впечатление, что я допущена лишь к малой доле того, что он действительно думает. Но это же и привлекало меня. В нем было девять десятых тайны. Девять десятых, чтобы раскрасить самой.

– Ты проверяла тогда свою электронную почту? – спросил он.

– Да, – ответила я. – Это не то, что ты думаешь.

– Что я думаю? – удивился он. – Я ничего не думаю.

Небольшая пауза.

– Мы стары, как эти развалины, – с улыбкой проговорил он. – Ты и я.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я, мельком уловив, как чудовище Надо шмыгнуло за пальму на краю скалы.

– Ты и сама знаешь, – ответил он.

– Но было бы неплохо, если бы ты все-таки сказал.

В моем мозгу вспыхнула мысль, что это совсем на меня не похоже. Я вовсе не привыкла к этому… к этой… В голове возникло слово «потребность». «Бог мой, – в ужасе подумала я, – кажется, я становлюсь одной из Женщин-Что-Любят-Чересчур».

– Помнишь, как мы первый раз встретились? – спросил Алекс, не глядя на меня.

– В ресторане, – сказала я.

– Мы знали.

– Ты знал, что я сяду в такси?

– Да, – ответил он. – Но если бы ты не села, мне пришлось бы вернуться и забрать тебя.

– Как? – спросила я. Не удержалась.

– Не знаю, – к моему разочарованию, ответил он. – Как-нибудь.

– А как же насчет меня? – спросила я. О боже – углубление в подробности.

– Ты любишь рыбалку?

– Я бы хотела в точности понять, о чем ты говоришь, – пробормотала я.

– Тут нечего понимать, – проговорил он. – Она просто есть. Пошли. – Он встал, взял меня за руку и потащил за собой.

Глава двадцатая

«Ла-Посада» – прекраснейший отель. Роскошный, но облупившийся и выцветший самым утешительно подлинным образом. Там были хижины, и джунгли, и прекрасный старый мозаичный бассейн с резными дельфинами по краям, и великолепные большие плоские гамаки, висевшие между деревьев в тенистых уголках.

Имелся также изогнутый полумесяцем пляж с белым песком и непременной склонившейся над морем одинокой пальмой.

Днем я валялась на пляже и думала, как бы не испортить этот праздник. Праздники давали мне слишком много пространства для экзистенциальной тоски. Да, пожалуй, моя тоска была экзистенциальной.

Не уверена, что в точности означает слово «экзистенциальная». По-видимому, это слово имеет какое-то отношение к смыслу жизни. Очень непросто погружаться в смысл жизни, когда праздно валяешься на солнце и не различаешь в своей жизни ни единой цели.

Мой обычный способ провести отпуск – жадно глотать книги и теряться в них, пока не наступает время возвращаться домой. Я нашла в холле небольшой книжный шкаф, наполненный книгами с загнутыми страницами, – в основном любовными романами про врачей и медсестер. Подумав, что они могут вызвать болезненные ассоциации, я стала рыться в шкафу, пока не выкопала триллер, который и взяла с собой на пляж.

На пляже были большие белые деревянные лежаки, один из которых я оттащила под деревья. Если я слегка опускала книгу, передо мной открывалась ошеломительная гладь моря. В полумиле от берега из воды торчала горбатая скала, которая напоминала гигантскую черепаху, готовую двинуться к берегу.

Я обнаружила, что совершенно не могу здесь читать – не въезжаю ни в одно долбаное слово. Начинала в книге одно предложение, а заканчивала его чем-нибудь своим. Помехи на линии. Я попыталась глубоко вздохнуть и позволить мыслям плыть как облака. Какая-то надежда. Мои мысли напоминали лондонские облака. Густые. Стена к стене. И совершенно непреклонные.

Я думала о том, как должна быть счастлива. О том, что должна быть счастлива. То есть я могла придумать хорошую причину для счастья, но почему-то действительные чувства словно ускользали от меня. Я чувствовала возбуждение и интерес, чувствовала себя женщиной, чувствовала себя сильной, чувствовала испуг, чувствовала, что живу, и многое другое – но по-настоящему счастливой я себя не чувствовала.

Алекса рядом со мной не было. Алекс нашел какую-то неисправность в машине. Неисправность не казалась мне такой уж ужасной – что-то с трансмиссией. С трансмиссией? Или еще с чем-то. По-моему, проще всего было позвонить в бюро проката, но Алекс считал, что это приведет к новым сложностям, и ему как будто нравилась мысль починить машину самостоятельно. Я уже несколько раз ходила смотреть, чем он там занимается, а он восхитительно что-то портачил, сладострастно вытирая пальцы о замасленную ветошь. Как мальчишка, собирающий «Лего». Я ощущала его удовлетворение. Было просто сексуально – наблюдать за ним, но большую часть времени он держал голову под капотом, так что вскоре я перестала к нему ходить.

Мы уже провели в «Ла-Посаде» несколько дней, и когда я по-настоящему задумалась об этом, то поняла, что по какой-то странной причине мы с Алексом виделись в эти дни совсем немного. Он не любил валяться на пляже, а всегда выискивал возможность совершить какую-нибудь экскурсию, или посетить школу подводного плавания, или устроить поездку на велосипедах, или еще что-нибудь.

Как раз когда я задумалась над этим, в поле моего зрения попались мужчина и женщина на ярко-оранжевом и желтом виндсерферах. Женщина была высокая, пугающе крепкая, и у нее был такой вид, словно она всю жизнь провела на этом берегу – прямо-таки Урсула Андрес в мокром купальнике в фильме про Джеймса Бонда. Я узнала в ней девушку, организующую пляжные развлечения, Мари Клэр, но она любила, чтобы ее для краткости называли инициалами МК.

Через несколько секунд в мужчине рядом с ней я узнала Алекса. МК учила его виндсерфингу, к которому у него явно была природная склонность. Еще бы.

Я с гордостью наблюдала за ним. Ну, старалась, хотя на самом деле задумалась, с какой бы стати ему быть со мной, если он может проводить время с ней.

Конечно, я понимала, что это не самые умные мысли. Возможно, как раз она ему не нравилась. Возможно, он ей не нравился. Возможно, его чувства ко мне были глубже всяких мысленных измерений длины ног. Однако наверняка я этого не знала. А в отсутствие знания существует миллион мучительных возможностей, чтобы часами их обдумывать.

После чего я задумалась над тем, сбежал ли бы Алекс с Мари Клэр, случись она в его брачную ночь на соседнем балконе. Не оказалась ли я с ним исключительно благодаря совпадению. Не то чтобы я жаловалась или что-то такое. Счастливое совпадение все-таки лучше, чем несчастливое.

Но я и не питала сколь-либо серьезных злокозненных мыслей о намерениях Алекса в отношении Мари Клэр. Наоборот – знала, что все это мои собственные измышления.

И тут же поймала себя на том, что никогда не забивала себе голову подобной ерундой касательно Эда.

Здесь я должна добавить, что горжусь полным отсутствием во мне ревности. Видите ли, какая-то часть во мне твердо верит, что я – единственная женщина на земле. И поскольку сама я не представляю себе других женщин, мне трудно вообразить, что мой парень представляет себе их. Как трудно, допустим, вообразить себя мужчиной. Но все то время, когда мне трудно вообразить, что мой парень представляет себе других женщин, я думаю, что все женщины в мире привлекательнее меня. И если в этом слышится противоречие, могу лишь сказать, что мой ум – очень изощренная штука. Он способен на великие выкрутасы – раскатывая на одном колесе по натянутому канату.

Например, один из его излюбленных трюков – прогуливаясь по улице, смотреть на проходящих по другой стороне делового вида блондинок и убеждать себя, что мой парень, кто бы он в данный момент ни был, предпочел бы встречаться не со мной, а с кем-нибудь из них.

И все же меня никогда не охватывала ревность к бывшим подругам моих приятелей. Деллины парни с бешенством воспринимают любое упоминание о своих предшественниках – ей приходится прятать старые фотографии. Я же всегда жалею прежних подруг моих парней – они напоминают мне сценарии с загнутыми страницами, что валяются на полках в офисе у Мака, – сценарии так и не снятых фильмов.

С Эдом, как я сказала, ревность почти не занимала места в повестке дня (стриптизерша по имени Черри – подтверждающее правило исключение). Эд тешил себя безумной мыслью, что ему со мной повезло, как будто бы он не мог найти ничего лучше. Очевидно, он все еще злится на меня, но в основе его чувств лежит… Ну… Я бы назвала это… благодарностью.

И потому я никогда не думала, что Эд заглядывается на кого-то другого. Я чувствовала полную безопасность.

О-хо-хо.

Тяжелый вздох.

Ничего удивительного, что это не помогло.

Вечером, расположившись за столиком под звездами, мы поели креветок на гриле и севиче.[55] В ресторане журчал маленький водопад, а в углу журчал небольшой оркестр. Гитары. Потом их сменяли маримбы. Когда мы сели, к нам подошел метрдотель и подарил мне прекрасный тропический цветок.

Алекс рассказывал про Лос-Анджелес, про свою жизнь там, про свои планы. Я поймала себя на том, что пытаюсь угадать, включена ли в эти планы я, и в конце концов, глубоко вдохнув, спросила:

– А что насчет нас?

– Ты, конечно, поедешь со мной, – ответил он. Я выдохнула.

– Правда? – Это должно было прозвучать с сарказмом: «Думаешь, я вот так возьму и угроблю всю свою жизнь ради тебя?» – но вышло довольно примирительно – вероятно, потому что я готова была угробить ради него всю свою жизнь.

– Конечно, – сказал он.

Я только глупо осклабилась. Не могла удержаться.

– Я не хочу больше здесь болтаться. Мне нужно назад, – сказал Алекс.

Я снова лишилась дыхания.

– Но ведь с Черил ты планировал двухнедельное свадебное путешествие? – спросила я, чувствуя, что тону.

Он наклонился через стол и, взяв меня за руку, проговорил:

– Мы будем вместе. А это главное.

Потом в постели я проделала в несметных подушках брешь для наших голов, обхватила ногами его стальные бедра и сказала:

– Нам надо поговорить об Эде и Черил.

– Ты так считаешь?

– Да, – сказала я. – Хочу прояснить обстановку.

– А нужно ли ее прояснять? – спросил он. Возможно, мне следовало сказать «взять быка за рога», или «посмотреть коню в зубы», или как там говорят.

– Что-то не так? – спросил Алекс. Я не ответила, и он добавил: – Не считая очевидного.

– А что очевидно? – спросила я.

– Ты вышла замуж не за меня. И я женился не на тебе. Это очевидно.

– Ничего страшного, – ответила я и попросила: – Расскажи мне про Черил.

– Что ты хочешь узнать?

– Почему ты влюбился в нее?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Спроси Черил.

– Ее здесь нет, – сказала я.

– Не знаю, – повторил он. – Когда я рядом с Черил, я думаю, что, возможно, Санта-Клаус существует. Вполне возможно, начальнику отдела разработок в «Юниверсал» пришла на ум причуда побеспокоиться о моих интересах. Не исключено, что я – образцовый парень, а не какой-нибудь степфордский пиджак,[56] пустой внутри, как высохшая тыква.

– Ого, – сказала я. – Наверное, тебе ее не хватает.

– Да, – ответил он. – Я подумал, что она – мое спасение. Но это оказалось иллюзией. Санта-Клауса не существует. А начальник отдела разработок в «Юниверсал» думает лишь о фильмах для взрослых, и больше ни о чем.

– А ты – высохшая тыква? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он.

– Ты любил Черил? – Я вдруг поверила ему, решила, что он честный.

Он по своему обыкновению думал целую вечность, а потом сказал:

– Не совсем.

– Так что же это было?

– Не знаю, – ответил он, еще немного подумав. – Она вроде как поднимает дух – исправляет все, как надо.

– Так что же… Ты думаешь, что не был бы с нею счастлив?

– Наоборот, – ответил он. – Думаю, что я-то как раз был бы с нею счастлив.

Ой!

– Скажем так, – продолжил Алекс, – я думаю, что она не была бы со мной счастлива. – Небольшая пауза. – Я не хочу делать ее несчастной. Не хочу жить таким образом.

– Понятно, – сказала я. А чуть погодя добавила: – А меня ты разве не можешь сделать несчастной? – Словно мне не хотелось оставаться вне игры в ставках на несчастье.

– Могу. Но это будет совсем по-другому.

– Почему?

– Потому что, когда наутро после свадьбы я проснулся с Черил, я совершенно ясно осознал: это не то, о чем я мечтал. Это не моя мечта.

Мне хотелось спросить: а это – твоя мечта? Но что-то меня остановило. К тому же он сам сменил тему, наклонившись и покрыв поцелуями мой живот.

После акта любви Алекс повернулся ко мне спиной и собрался спать. Мне хотелось, чтобы он обнял меня. Мне хотелось, чтобы мы всю ночь лежали, прильнув друг к другу, как ложки.

Я ничего не сказала. Но он услышал меня.

– Я всегда сплю на левом боку, – сказал он. Но дело было не в этом.

Я закрыла глаза. И не могла отвязаться от мысли, что наши тела, когда мы позволяем им, говорят лучше, чем может сознание. Или когда-либо сможет.

Только на следующий день, когда я снова оказалась на своем одиноком лежаке, глядя на ту странную черепашью скалу и не читая книжку, я осознала, что Эда мы вообще не касались.

И вот я лежала там и размышляла о предложении Алекса сократить наше пребывание в «Ла-Посаде» и вернуться в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с реальностью. Всякий раз, когда я задумывалась над этим предложением, оно меня коробило. Коробило то, что Алексу хотелось поскорее завершить наш медовый месяц.

Медовый месяц! Я вздрогнула от этого слова. Я напомнила себе, что у нас медовый месяц. Но потом поняла то, что какой-то частью ощущала и так: что наш медовый месяц… несколько нетрадиционен. И все же это медовый месяц. А потом я почувствовала, что не смогу сказать Алексу, как меня ранит его мысль о завершении медового месяца: ведь если он сам не догадался об этом, то и не понял бы, почему она меня ранит.

Потом, сама не знаю почему, я предалась воспоминаниям о времени, когда мне было девять лет и папа взял меня с собой покупать мне пальто. Это был очень редкий и странный случай, и я до сих пор не могу взять в толк, почему он взял меня покупать пальто. Мы пошли в сверхсовременный магазин на Кингс-роуд с чудесными детскими шубками из искусственного меха. Я примерила две – одна была колючего верблюжьего цвета, другая – из потрясного черно-белого жеребка. Я видела, что папе больше нравится верблюжья, но сама хотела жеребка. Хотела, хотела, хотела.

Чем больше папа объяснял мне, почему разумнее выбрать верблюжью, тем больше мне хотелось жеребка. Потом вдруг он сдался – и мне достался жеребок.

Наверное, когда он платил за покупку, у меня возникли первые сомнения: теперь, когда шубка моя, действительно ли я ее хочу? Не тяжело ли будет ее носить? Что скажут подруги? Получалось так, что, когда она стала моей, что-то в ней стало не так.

И мне всегда было не по себе в этой шубке. Всегда. Потом я испытала облегчение, когда выросла из нее и увидела, как ее увозят в Оксфам,[57] – я представляла, как кто-то из бедных детей в Африке голодает и парится в моей несчастной шубке.

Не знаю, почему у меня в голове всплыл тот случай, но он всплыл. Иногда мне кажется, что в верблюжьей шубке я была бы счастливее. Несмотря на то что сама клянчила жеребка. А может быть, именно поэтому.

Глава двадцать первая

Кому: Honey@globalnet.со. uk

От: mmm@wigwam.com

Тема: обожемой

Дорогая Хани,

я остановилась у Мака в гостевой комнате. Он слег с любовным недомоганием. По крайней мере, так говорит. Возможно, это тяжелое отвыкание от никотина. Слишком резко завязал. Говорит, что за всю свою жизнь и дня в постели не провалялся.

Его подчиненные сходят с ума. Кажется, они не сомневаются в том, что миру настал конец, раз Мак не может прийти на назначенные на сегодня встречи. Они пытаются прислать: а) парапсихологов, б) психоаналитиков. Постоянно прибывают корзины с фруктами. Кто-то прислал по ошибке корзину для новорожденного, полную погремушек пастельных тонов, талька и мягких игрушек.

Я очень устала. Нас всю ночь не было дома, мы спасали твой брак. Дел, Пол и я были как три мушкетера. Дел снова здесь – она взяла двухнедельный отпуск и вернулась утрясти дело с кольцом от Тиффани. Разбила лагерь в номере Эда. Говорит, что в Лондоне не может прийти в себя.

Если честно, Пол считает, что спасать твой брак не нужно, но все равно этим занимается. Наверное, боится, что что-нибудь упустит, если устранится.

Делла и я убеждены, что ты попалась на быструю дозу мгновенного наслаждения и скоро насытишься каштановым муссом по имени Алекс и захочешь вернуться к недоваренной брюссельской капусте – Эду. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Если говорить откровенно, это мое впечатление, а не Дел. Дел несколько сомневается в твоем стремлении оседлать коня. Она считает, что ты сама подложила себе свинью и теперь лучше дать ей дойти в собственном соку и тому подобные мушкетерские сантименты. Я ей говорила, что мы горько раскаемся, если ты приедешь из Мексики искать Эда, а его здесь уже не будет. И просила ее подумать обо всех тех часах, что мы провели на телефоне, выслушивая тебя, и вообще куй железо, пока горячо (мушкетеры любят говорить пословицами).

Все это началось, когда я заканчивала сеанс лечения Мака в баре отеля. Я заметила, как вошли Эд с Черил.

Только не впадай в панику. По-моему, Эд просто проявил к Черил вежливость – как всегда, когда не проявляет грубость, – попытался поднять ей настроение. Увидев их, я бросилась к телефону и вызвала подкрепление, Дел и Пола, а потом перешла в атаку и ввязалась в бой.

Черил пила свою вторую «Маргариту». Не хочу ничего сказать, но я знаю, что они с Алексом познакомились в реабилитационном центре для наркоманов, а это значит, что ей не следует пить. И потому я просто приподняла бровь.

Черил говорит:

– Я заметила твою бровь!

– Вот как? – сказала я и попыталась это замять, но у меня ничего не получилось. Моя бровь правдива до последней степени. Если меня когда-нибудь будут проверять на детекторе лжи, им следует прикрепить эту штуковину к моей брови. Черил посмотрела на Эда и говорит:

– У меня никогда не было особой тяги к спиртному.

– Прекрасно, – замечаю я.

– К тому же, – говорит она, – меня тошнит от самосовершенствования. Я уже наелась этим дерьмом по горло. Усовершенствовала себя до полной тупости. И все для чего? – Я подумала, что сейчас она скажет: для того, чтобы меня бросили в медовый месяц, – но она вовремя опомнилась и сказала: – Ни для чего.

Наверное, моя бровь так и осталась приподнятой, потому что Черил говорит:

– Ладно, я поскользнулась. Ну так подайте на меня в суд, – и осушила свой фужер.

Эд говорит:

– Спокойнее.

К тому времени, когда появился Пол со своими пахучими французскими сигаретами, Черил тоже закурила. Пол продемонстрировал нам актерскую технику Симоны Синьоре, включая снятие табачных крошек с языка, когда вынимаешь сигарету изо рта, и кроличье покусыванье большого и указательного пальцев.

– Да, – сказала Дел, – иными словами, эротическая прелюдия.

Ситуация развивалась. Кажется, Пол забыл, что мы мушкетеры, – то ли забыл, то ли вел подрывную деятельность во имя Юной Любви. По его настоянию мы отправились в ночной клуб, где выступали его друзья-трансвеститы из группы «Три Градуса».

Я поболтала с одним из Градусов у стойки – он был истинной красоткой, в черном парике и розовом облегающем платье (с выпиравшей из-под него невероятно костлявой мужской задницей), – и ненароком назвала его трансом. Мои слова вызвали у него раздражение, поскольку его следовало называть «королевой». Дело в том, что гомик в женском платье и мужчина в женском платье – это, оказывается, далеко не одно и то же. В отношении политкорректности, скажу тебе, это настоящее минное поле.

Черил тем временем пропустила еще несколько «Маргарит». Она все просила не позволять ей есть арахис, а потом все-таки ела и вопила «Ой!», как будто это арахис ее ел.

Все пели «Когда мы снова увидимся?», и Черил заставила Эда танцевать с ней. У них получился очень медленный танец, и я даже подумала, что сейчас они начнут лизаться. То есть на самом деле я не думала, что будет что-то такое – ну, по-настоящему.

Никак не могу себе представить, чтобы Эд волочился за Черил. Впрочем, никогда этих мужиков не знаешь. У них есть кошмарная тенденция разглядеть в женщине лучшее и проглядеть худшее. Или, скорее, эта тенденция есть у их членов.

Я сказала Дел и Полу, что, по-моему, Черил пытается охмурить Эда, пока тот пребывает в невинном неведении, не зная правду. От Пола толку было мало – ему все посылал шампанское какой-то таинственный воздыхатель, – и он сказал, что Черил никого охмурить не может, поскольку то, как она соблазняет, напоминает стенной бордюр в детском саду – сплошь большие яркие буквы и рожицы с преувеличенными улыбками.

По мнению же Дел, пока у Эда есть еще в отношении тебя надежда, соблазнить его невозможно.

Что касается меня, то я знаю Эда лучше их обоих: внимание Черил, безусловно, ему льстило. Безусловно. Видишь ли, проблема Эда в том, что он не знает, насколько он привлекателен. Он просто теряет голову от удивления, когда кто-то находит его соблазнительным.

Я заставила Пола встать и потанцевать со мной, чтобы подслушать, о чем они говорят. Темой оказалось гостиничное обслуживание. Черил несла что-то вроде: «В жизни нет ничего хуже, чем отель с медленным обслуживанием».

Когда музыка прервалась, мы снова пошли к стойке, а официант поднес Черил бокал шампанского, сказав, что это от таинственного поклонника. Оставалось лишь надеяться, что это не тот самый поклонник, что посылает шампанское Полу. Но таинственные посылки очевидно вызвали у нее гнев.

Черил огляделась и заявила, что отлично знает, кто шлет ей шампанское. Какой-то тип на другом конце зала посылает ей сексуальные флюиды. Мы все посмотрели туда, где сидел смуглый латиноамериканец с короткими ногами и длинными руками.

Пол спрашивает:

– Каково ваше определение «сексуальных флюидов»? – а Черил говорит:

– Это когда парень глазеет на тебя слишком долго – просто неприлично долго. Это отвратительно. Омерзительно. Он бы еще помахал мне своим членом. Ты только посмотри на него, – говорит, – это же скорее обезьяна, чем человек.

Должна признаться, тут я как-то оттаяла к Черил, но Эд, который в этот вечер в основном помалкивал, вдруг очнулся и говорит:

– И вы собираетесь пить это шампанское?

Черил говорит:

– Да.

– Но вы ведь назвали его обезьяной!

Черил говорит:

– Да! – и лакает.

У Эда это, похоже, вызвало отвращение.

Черил начинает на него махать своими ресницами, но как-то слабо – полагаю, вследствие изрядной дозы принятого алкоголя. А потом говорит:

– Ты о чем думаешь, Эдди? Эд говорит:

– Ни о чем.

Тут прибывает новое шампанское от обезьяны, и Черил высоко поднимает бокал, глядя на отправителя.

Заметив, как Эд скривил лицо, она говорит:

– Скажи мне, о чем ты думаешь. Уверена, что ты о чем-то думаешь.

Эд говорит:

– Ну хорошо. Вы пустая женщина. По-моему, вы пустая женщина.

– Чудненько, – вставляет Делла. – Мне уже не скучно.

А Эд спрашивает Черил:

– Зачем вы со мной флиртуете?

Первой моей мыслью было: Черил сейчас упадет в обморок. Была такая надежда. Но она плеснула ему в лицо своим шампанским и завопила:

– Ты ничего не понимаешь! Мне наплевать, что ты англичанин!

Мы все переглядываемся. Англичанин? Я не распространялась об этом. У меня возникло ужасное чувство, что сейчас начнется… Я схватила Черил за локоть, но она одним четким, отработанным движением – не иначе как боевым приемом – послала меня на пол.

Пока я была на полу, Черил говорит Эду:

– Я флиртую с тобой потому, что твоя жена – ЖЕНА, – это слово оказалось для Эда таким же холодным душем, как бокал шампанского мгновением раньше, – сейчас трахается – так ты это называешь – ТРАХАЕТСЯ – с моим мужем – МУЖЕМ – в Мексике.

– Неправда! – говорит Эд. С его лица все еще капает, и это придает ему налет трагического героя.

Он смотрит на меня. Я быстро отвожу глаза.

Оказывается, недостаточно быстро. А может быть, меня опять выдала моя бровь, но, так или иначе, Эд хватает меня и уволакивает в глубь зала. Мы выходим через запасной выход и оказываемся в переулке за клубом.

– Тебе нужно привыкать к этому очень-очень постепенно, – проговорила я, стараясь его успокоить. – Принимать это по минуте, по секунде. – Я попыталась усадить его. – Дыши, – сказала я и похлопала его по животу. – Вдохни животом, как будто надуваешь мяч.

– Иди на хрен, – сказал он. – Так, значит, ты мне врала?

Тут я села сама. Я не привыкла быть неправой. Это стало для меня ужасным потрясением. Я уселась на стопку хлебных поддонов.

Эд проговорил:

– Кажется, я заслужил лучшего обращения. И он был прав! Обожемой – совершенно прав! Короче говоря, я все рассказала ему про тебя с Алексом, а закончила тем, что все это было, вероятно, твоим способом избежать близости, потому что Алекс имел что-то вроде страхового полиса против Эда, будучи Тем Единственным, – и фантазии об Алексе в подсознании удерживали тебя от видения реального Эда и не позволяли ему войти в твою жизнь как мужчине, которого ты полюбишь и который будет существовать для тебя. И что если Эд найдет свой путь к пониманию, – тогда надежда еще остается.

Но он просто сказал:

– Пошла на хрен. – Но не очень грубо. А потом спросил: – Флора, но зачем ты все-таки все это делаешь?

– Что ты хочешь сказать? – спросила я.

– Думаешь, я не в силах справиться сам?

– Нет, – ответила я едва слышно.

– Зачем ты это делаешь?

Он не собирался оставлять эту тему.

– Я спасаю мир, – сказала я. – Неужели ты не понимаешь?

– Изгоняешь из него все плохое?

– Да, – сказала я.

– Но я взрослый человек.

– Тогда и веди себя как взрослый, – сказала я.

– Хорошо, – согласился он.

Такое чувство, как будто бы мы заключили какой-то пакт.

Эд ушел. Не попрощавшись. Просто ушел. Я не возражала. Я чувствовала, что он стал мне ближе, чем когда бы то ни было.

Немного поплакав, я вернулась в клуб. Все здесь вдруг утрамбовалось. Никаких признаков Черил.

Когда я наконец разыскала Дел и Пола, они мне сказали, что я пропустила самое интересное. Черил танцевала на столе, а длиннорукий мужик стоял внизу и с вожделением на нее взирал.

– Куда она ушла? – спросила я.

– Домой, – ответил Пол.

– С ним, – добавила Дел.

Я решила, что они шутят, но они не шутили. Потом подошел высокий красивый австралиец. Он хотел узнать, где та девушка с большими глазами, которой он посылал шампанское.

В общем, сегодня утром я бродила вокруг отеля, просто чтобы убедиться, что с Эдом все в порядке. То есть я не забыла про наш пакт, но думала, что ему, возможно, захочется поговорить или задать несколько вопросов про тебя и Алекса. То есть я думала, что он, конечно же, потрясен и я дам ему какое-нибудь спасительное средство.

В коридоре толпились Пол и Дел, если два человека могут толпиться.

– Что случилось? – спросила я.

– Он там, – ответили они, указывая на дверь.

– Естественно, – сказала я.

– Это номер Черил, – прошептала Делла.

– Вот именно, обожемой, – пробормотала я, рассмотрев номер на двери.

– Именно: обожемой, – подтвердила Делла.

– Что он там делает? – спросила я.

– Думаю, что-то вроде любви-ненависти, – сказал Пол, скармливая Онории круассан с оставленного кем-то подноса с завтраком. – Знаешь, как Скарлет и Ретт Батлер, когда она отказала ему в сексе и он «взял ее», а на следующее утро она была уже новой женщиной, потому что все, что ей было нужно, – это хороший…

– Пол, – проговорила Дел, – что ты знаешь о женских нуждах?

– Дорогая, – ответил Пол и набрал в грудь воздуха, готовясь заговорить, но тут я завопила:

– Что делает Эд в этом номере?

– Ночью я вернулась сюда, – сказала Дел, – и застала Черил в оборонительной позиции против того человека-обезьяны с длинными руками. Указательным пальцем правой руки она запихивала его адамово яблоко в горло. А Эд наблюдал. Когда она покончила с человеко-обезьяной, они начали разговаривать. А я пошла спать.

– Разговаривать о чем? – спросила я.

– Угадай, – предложил Пол.

– Не знаю, – сказала я. Терпеть не могу, когда чего-то не знаю.

– О Хани и Алексе, конечно, – сказала Делла. Я посмотрела на поднос.

Пол сказал:

– Он съел круассан, а она – гранолу.[58] Он выпил чаю, а она – кофе. Он взял кусочек дыни, а она – банан.

– Понятно, – сказала я и спросила: – Думаешь, они всю ночь не ложились?

– Вполне возможно, – ответила Делла.

– Думаешь, они… ну… того? – снова спросила я.

– Скорее всего, нет, – ответил Пол. – Судя по банану.

– Что? – проговорила я, вдруг ощутив, что мир вертится.

– Шутка, – ответил Пол.

Дел сказала:

– Откуда нам знать, «того» они или нет?

И только она сказала «того» – довольно громко, – как дверь распахнулась и появилась Черил. Она уставилась на нас, как на папарацци, разбивших лагерь у нее на пороге, и не произнесла ни слова.

Я думала, что хотя бы у Пола хватит духу что-нибудь сказать, но он был точно так же безмолвен, как и все остальные. Через мгновение Черил повернулась и пошла по коридору.

Пол сказал:

– Она пошла в Общество анонимных алкоголиков.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Сразу видно, – ответил он.

Мак стонет, и, по-моему, это значит, что ему необходимо внимание. Я пыталась привести Деллу, но она не пошла. Говорит, что сделает из кольца серьги, продаст их и вернет Маку деньги. Дел, конечно же, понимает, что дело не в деньгах, но она все отрицает, и это еще один орешек, который у меня нет сейчас времени раскусить.

С любовью,

твоя сестра

Фло хххххххххххххххх

Глава двадцать вторая

Алекс нашел меня на моем лежаке. Он нес два комплекта для ныряния – маски, дыхательные трубки, ласты.

– Пошли, – сказал он и протянул руку.

Мы поплыли к черепашьей скале вместе с другими ныряльщиками и Мари Клэр – МК. Она, крепкобедрая, сопровождала нас на шлюпке.

Раньше я плавала с маской и трубкой только в отпуске на английском побережье, так что, когда мы заплыли за скалу, я надела маску и подумала… Не знаю, чего именно я ожидала, – ничего особенного. Я хочу сказать, что рыба представляет для меня примерно такой же интерес, как, ну… как рыба.

Когда я погрузила лицо в воду, из глубины поднялся косяк маленьких голубых рыбок; они с любопытством заглянули мне в глаза, а потом, вильнув хвостами, исчезли. Я вынула лицо из воды и от радости завизжала. Не так уж часто открываешь в жизни что-то новое и восхитительное. Я чувствовала себя так, как будто тебе всего один год от роду и ты вдруг обнаруживаешь, что пища просачивается у тебя между пальцев и падает на пол.

Я ныряла целую вечность, и все было мало. Я видела даже угрюмого осьминога, свернувшегося, словно зародыш, в углублении под камнями.

Меня так поглотило ныряние, что я даже забыла об Алексе, но как только вспомнила о нем, тут же на него наткнулась. Он плыл маска к маске с длинноногой МК. Они показывали друг другу на какую-то рыбину и улыбались.

Я продолжала нырять, сохраняя полное спокойствие и солидность. Алекс и МБК (Мари-блин-Клэр, как я ее теперь прозвала) ныряли вместе в глубину, и в какой-то момент он, показывая что-то, потянул ее за руку.

Когда они вынырнули, чтобы вдохнуть, я подплыла к Алексу и крикнула ему в ухо:

– Ты понимаешь, что это все равно что трахаться с инструктором по лыжам!

Не знаю, услышала ли мои слова МБК, но она тут же куда-то нырнула. Алекс влез в лодку и снял маску.

– О чем это ты – о чем именно? – спросил он.

– Алекс, прекрати.

– Что прекратить?

– Не притворяйся, пожалуйста, будто бы не понимаешь.

– Ладно, – сказал он ровным тоном.

– Послушай, – прошипела я, работая ластами, чтобы удержаться на воде, – если я тебе не нужна – так и скажи. Если считаешь, что наше бегство – огромная ошибка, что ж, прекрасно, ТАК И СКАЖИ. – Последние слова я прокричала.

– Хани, – сказал Алекс, – мы с МК ныряли. – Он сказал «ныряли», как будто это было чем-то невинным. Сказал так, словно не видел очевидной связи между нырянием и катастрофой.

– Ныряли! – фыркнула я со всем возможным презрением.

– Да, – повторил он, – ныряли. – (Чем чаще мы повторяли это слово, тем больше оно казалось мне эвфемизмом для сексуальной связи.)

– На самом деле ты флиртовал, – сказала я. – С Мари-блин-Клэр.

– Флиртовал? – проговорил он, как будто даже с искренним удивлением. Что, конечно же, не означает, что он не флиртовал. А вероятно, означает лишь то, что он не знает толком, что делал.

Он пожал плечами и сказал:

– Ты права. Она – то же самое, что инструктор по лыжам.

По-видимому, подразумевая при этом, что если я соберу в голове все факты, то сама соображу, что она – законный объект флирта и я ничего не должна в это слово вкладывать.

Меня тошнит от собирания. Я вдруг почувствовала сильнейшую жалость к женщинам из каменного века, которым весь день приходилось заниматься собирательством. Предпочитаю охоту.

Алекс сказал:

– Я с ней не флиртовал. Она привлекательна. Очень. Мне нравится ее общество. Такой я человек.

– Ты держал ее за руку, – сказала я.

– Что?

– Держал ее за руку.

– Что за ерунда!

– Я видела, – сказала я.

– Послушай, лучше бы ты этого не начинала. – С явным ударением на «ты».

– Понятно, – сказала я. – Черил такое сносила.

– Черил такое сносила, – подтвердил он.

Я погрузила голову в воду. А когда вынула ее, сказала:

– Флирт с МБК – это твой способ избавиться от меня?

– Нет, – сказал он.

– Да, – сказала я.

Этот разговор можно было продолжать до посинения, поэтому я поплыла вокруг скалы на другую сторону. Мне подумалось, каково было бы закричать под водой, но я на это не отважилась. Я наблюдала за рыбами и пыталась понять, есть ли у них какие-нибудь чувства.

Немного спустя передо мной появился какой-то жлоб. Что-то в нем было знакомое, черные волосы, словно усы, торчали из воды, лавируя по поверхности.

Я с криком выскочила из воды. То же сделал и жлоб, но без крика. Я сияла маску.

– Привет, – сказал он, будто случайно наткнулся на меня в супермаркете у холодильника с мороженым зеленым горошком.

– Эд, – сказала я.

Он улыбнулся. Мне нравится его улыбка.

– Что? – спросил он.

– Когда ты улыбаешься, мне кажется, что у нас все в порядке.

– В таком случае я забираю улыбку назад, – сказал Эд. – Не пойти ли нам куда-нибудь, где можно поговорить?

* * *

Когда мы вернулись на берег, Алекс с видом Джеймса Бонда вылез из воды, и я их познакомила: «Алекс, это Эд; Эд, это Алекс», – а они сказали: «Да, мы знакомы», – и кивнули друг другу, как джентльмены, и, боже, мы были так вежливы, что можно было подумать, будто бы мы на приеме у королевы.

Алекс сказал Эду:

– Слушай, не надо дурных мыслей.

Я догадывалась, что он пытался сказать, но в пылу момента это вышло как-то странно. Эд ответил:

– Да и зачем они. Ты хочешь сказать, что на самом деле не трахаешь мою жену?

«Такова жизнь», – подумала я. Стоя на карибском пляже с двумя мокрыми полуголыми мужчинами, которые ссорились из-за меня, я чувствовала, что сейчас произнесу речь, как при получении «Оскара», и особенно мне хотелось поблагодарить тех людей, кто втаптывал меня в грязь и говорил, что из меня никогда ничего не выйдет. Всех этих школьных мальчишек, говоривших: «Красивые ножки, да рожа подкачала». Всех этих осуждающих тетушек, считавших меня куском дерьма на подошве, – я бы хотела поблагодарить их всех. Потому что, откровенно говоря, доказательство их неправоты придало этому моменту еще больший шарм.

– Ребята… ребята, – сказала я, стараясь не улыбаться.

Оба посмотрели на меня с презрением. Оба прекрасно поняли, что делается в моей голове, и не разделяли моих чувств. Моя улыбка погасла. Это нечестно – тебе не дают выиграть, даже когда ты выигрываешь.

– Я прилетел сюда драться за тебя, – уничтожающим тоном проговорил Эд. – Я прилетел сюда, убежденный, что нам надо справиться с этой ситуацией как взрослым людям.

– Меня это устраивает, – сказал Алекс.

– По-моему, все нужно решить без горячки, в холодном свете дня, – продолжал Эд.

– Это Карибское побережье, – сказала я. – Здесь будут проблемы с холодным светом дня.

– Ничего, ничего, – возразил Эд. – Мы это обеспечим.

– Спасибо, Эд, – сказала я. – Большое тебе спасибо.

Я разозлилась. Просто готова была его убить. Эд – единственный человек в мире, кого я действительно хотела убить. Я завернулась в полотенце и отправилась в свою комнату.

Там я приняла душ и вдруг закричала, не смогла все-таки удержаться – просто издала громкий вопль ужаса, как в кино.

Глава двадцать третья

Я позвонила Флоре по домашнему телефону Мака.

– Ты читала «Менее исхоженную дорогу»?[59] – спросила она.

– Нет! – ответила я, чувствуя, что сейчас опять закричу.

– Придется выслать тебе по почте, – сказала Флора.

– Не надо.

– Ну, если ты так к этому относишься, не пошлю. Тебе достаточно будет первой фразы: «Жизнь трудна». Ну, теперь тебе уже лучше?

Я сказала:

– Тебе не кажется, что ты свихнулась? Мама рассказывала, что тетя Нора была сумасшедшей – сидела в дурдоме и все такое. Вероятно, все дело в генах.

– Понимаешь, – ответила Флора, – если начинаешь с того, что жизнь легка или должна быть легкой, то постоянно разочаровываешься и оказываешься в положении жертвы. А если начинаешь с того, что жизнь трудна, тебя приятно удивляет уже то, что в умывальнике есть горячая вода. Интересно знать, куда делся Эд.

– Моя жизнь разрушена, – сказала я. – Я чувствую себя как Пола Ятс под действием ЛСД.

– В том случае, когда ты играешь жертву, – продолжала Флора, – все становятся или гонителями, или спасителями, поскольку…

– Я не жертва, – перебила ее я. – Большое тебе спасибо.

Молчание.

– Фло, – сказала я, – мне нужна помощь.

Снова молчание.

– Представь себе, что ты уже в нужном месте и в нужное время.

– Ха! – ответила я.

– Представь.

Я закрыла глаза.

– Хорошо, представила.

– Представь, что ты там, чтобы научиться чему-то такому, что увлечет тебя вперед.

– Это было бы прекрасно, – сказала я.

– Очень важно совершать ошибки, – продолжала она. – Мы все их делаем. Правда, некоторые ошибки больше, чем другие. Некоторые – просто огромные, громадные, неимоверные… – Она прервала себя: – Извини. Забудь, что я сказала. Ошибки – это прекрасно. Это вехи.

– Ты так думаешь? – сказала я и ощутила, как душа начинает отогреваться.

– Я знаю, – вдруг сказала Флора и все испортила. – Подумай обо всем этом как о сложном, тщательно продуманном «Свидании с незнакомцем».[60]

– Флора!

– Хани, – ответила она. – Я не могу уладить это для тебя.

– Что-о-о-о? С каких это пор ты не можешь что-то уладить?

– С тех пор… С тех пор, как… Хочешь поговорить с Деллой?

– Делла там? – спросила я. Подошла Дел и сказала:

– Ты жалкая неудачница.

– Привет. Здравствуй. Я тоже тебя люблю.

– Мака здесь нет, – сказала она. – Мы пытаемся найти квитанцию за кольцо, чтобы вернуть его. Я слышала, Эд вернулся?

– Да, – ответила я.

Послышался какой-то шепот и шарканье.

– Кто-то идет, – сказала Дел. – Флора пошла встретить. Это не Мак, он бы не стал звонить. Так кто же это может быть, Алекс или Эд? – проговорила она, имитируя «Свидание с незнакомцем». – Решение за вами. – Потом я услышала ее голос: – Снова пришла? – но это относилось не ко мне.

Послышался удар. Телефон, очевидно, упал. Я несколько раз повторила «алло», и в конце концов подошла Флора и прошептала:

– Женщина, которая пришла… Обожемой…

– Кто это? – не поняла я.

– Жена Мака, – сказала Флора.

– Не может быть, – проговорила я, но тут же поняла, что очень даже может, и спросила: – Что делает Дел?

– Обнимает ее.

Тут связь оборвалась. Но я чувствовала себя уже лучше – я знала, что не одинока в своей незадачливости, что люди во всем мире так же, как и я, садятся в лужу… И мне стало от этого легче. Я ощутила прилив любви к Флоре и Дел и вообразила вдруг, что в знак моей неослабевающей привязанности куплю им обеим по сумочке от Прада. Но тут же поняла, что никогда этого не сделаю.

Алекса нигде не было видно. Я набросила саронг – теперь уже должным образом выгоревший – и пошла к стойке регистрации, чтобы узнать, в каком номере остановился Эд. Я не знала, что ему скажу, и все же хотела воспользоваться моментом, пока после разговора с Флорой и Дел еще оставалось немного чувств.

Мне указали номер Эда. Там было тихо – и темно. Он, похоже, лег вздремнуть, что не очень-то меня удивило. Эд любил вздремнуть при всяком удобном случае и этим по-своему напоминал Винни-Пуха. Эд может спать в эпицентре циклона.

Я подошла и села на кровать. Личность на кровати села и завопила. Я тоже. Это была Черил.

Мы уставились друг на друга.

– Как мило встретить вас здесь, – наконец выговорила я, что вполне отражало состояние моего духа.

– И вас тоже, – сказала Черил. Вряд ли она действительно так считала.

– Как вы здесь оказались? – спросила я.

– Нас послал Хесус.

«О боже, – подумала я, решив, что речь идет об Иисусе, – она одна из этих».

– Он сообщил нам, что вы сменили гостиницу, – сказала Черил.

– Ах, Хесус, – успокоилась я. – Но я хотела спросить другое – зачем вы приехали?

Она ответила, что приехала излить на меня свое энергетическое поле.

– Ладно, – сказала я и стала расхаживать по комнате в стиле Шерлока Холмса. – Это можно устроить. Вы с Эдом?..

– Нет, – сказала она. – Мы с Эдом не нравимся друг другу. У них здесь хорошее обслуживание?

– Не уверена, что у них тут вообще есть обслуживание. – Я отхлебнула из ее бутылки минеральной воды. – Почему Эд вам не нравится?

– Ну, насколько я понимаю, моему естеству он нравится. Но он не нравится моему эго, потому что я Эду не нравлюсь.

– Понятно, – сказала я. – Так вы сюда приехали, чтобы показать нам, где раки зимуют? Мы этого, кажется, заслужили.

– Это очень отрицательное отношение.

– А у вас оно положительное?

– Я подумала, – сказала она, – что проведу остаток жизни, размышляя о том, что я сделала не так. И потому решила приехать сюда и выяснить это. – С этими словами она ударилась в слезы. Безудержно зарыдала. Я не знала, куда и смотреть. Подумала, что, возможно, нужно подойти и обнять ее, но потом решила, что это будет довольно нелепо – как если бы человек влюбился в того, кто похитил и мучил его. Наконец я сказала:

– Вы все сделали так.

Я и впрямь так считала. И думала, как бы это донести до нее.

– Алекс и я, – сказала я, – мы… – Я не могла придумать слово. – Мы испорченные. К вам это не имеет никакого отношения.

А потом сказала:

– Алекс любит вас. Он сказал мне. – Но от этого она завыла еще громче.

– Вы счастливы вместе? – спросила Черил между рыданиями.

Я поймала себя на том, что состроила рожу, как бывает в школе, когда тебя вызывают в кабинет директора. К счастью, Черил на меня не смотрела. Я прижала руку ко рту и разгладила мышцы лица.

– На этот вопрос я не могу ответить, – сказала я, но она лежала и ждала ответа. Наконец я ответила: – Это все равно что спрашивать Эйнштейна, будет ли дважды два четыре.

– Что-что? – сказала Черил.

– Это слишком просто.

Возникла небольшая пауза. Потом я сказала:

– Счастливы. Ведь так и предполагается, да? Делать друг друга счастливыми.

– Делать друг друга счастливыми вовсе не предполагается, – усмехнулась она над этим свидетельством моей тупости.

Я еще раз отхлебнула минералки и спросила:

– Что дальше?

– Мы поговорим все вместе, – сказала она. – Обсудим всё вчетвером.

– Вы это серьезно?

– Серьезно, как сердечный приступ.

– Они на улице, – сказала я Алексу. – Стучат в дверь.

– Вдвоем? – спросил он.

– Да.

– Скажи им, пусть проваливают.

Я раздвинула шторы и высунула голову в окно. Черил и Эд стояли в обрамлении розовой бугенвиллеи, как в брачном будуаре. Мне пришло вдруг в голову, что они хорошо подходят друг другу.

– У Алекса нет настроения общаться, – сказала я.

– Скажите ему, что нам нужно поговорить, – попросила Черил.

– Они хотят поговорить, – сказала я Алексу.

– Спроси у Черил, какую часть из сказанного «нет» она не поняла. «Н» или «е»? Или «т»? – ответил Алекс, буквально забравшись в шкаф в своем желании избежать встречи.

Я спросила.

Черил состроила рожу.

– Обычно это я говорила так Алексу, – сказала она. – Послушайте, здесь слишком жарко. Я вернусь к кондиционеру.

Она ушла, понурившись. К окну подошел Эд и сказал:

– Привет, детка.

Я вышла на веранду.

– Эд, – сказала я, – какой ужас. Не делай этого.

Я замолчала, потому что пришел официант с подносом чая и поставил его на стол на веранде. Наверное, заказ Алекса.

Официант удалился.

– Выпей чаю, – сказала я.

– Я по тебе соскучился, – ответил Эд.

– Ар-р-р-р-х! – вскрикнула я, но не очень громко. Про себя. Больно. Обожемой – как это больно.

Кажется, чувство вины? Я имела очень слабое представление об этом чувстве. Возможно, это вовсе и не чувство вины. А, например, чувство утраты. Но в любом случае мне хотелось от него избавиться. Мне хотелось, чтобы Эд ушел. Тем не менее я налила ему чаю и протянула чашку.

– Эд, – сказала я, – откажись от меня, пожалуйста.

– Можешь не беспокоиться, – ответил он. – Я уже, слава богу, отказался. Только надо было сделать это много лет назад. Когда я впервые заметил, насколько ты поглощена собой. Когда понял, что ты никогда уже не повзрослеешь. Ты похожа на подростка, который думает, что он первым в мире испытал боль. А ведь ты никакая не особенная и ровно ничем не отличаешься от других. Нам всем больно. А ты думаешь только о себе. Только! Только о себе, пытаясь доказать себе, что у тебя все в порядке. А ведь у тебя и в самом деле все в порядке. Ничего страшного. Быть может, теперь ты сумеешь наконец повзрослеть.

– Тебе сахару один кусок или два? – спросила я. Кажется, моя рука дрожала. Чашка на блюдце задребезжала.

Эд повернулся и ушел.

– Пожалуйста, возвращайся домой, – крикнула я ему в спину.

– Только попробуй удержать меня! – последовал ответ.

Когда я вернулась в комнату, Алекс как ни в чем не бывало лежал на кровати и читал.

– Ты слышал? – спросила я, протягивая ему чай.

– Что?

– Ничего.

Я села на кровать.

– Эй, – сказала я. – Как ты думаешь, рожать ребенка – очень больно?

– Боль бывает разная, – ответил он. Алекс – единственный из мужчин, который в подобных случаях понимает, о чем я говорю. Другой мог бы заговорить о том, что душевная боль отличается от телесной, но в этот момент я испытывала жестокую телесную боль чуть правее сердца.

– Завтра устроим пикник, – сказал Алекс. – А когда вернемся, их уже не будет.

Я легла рядом с ним и спросила:

– Может быть, и правда поговорить? Всем вчетвером?

– Говорить не о чем, – ответил он. – Мы и без того понимаем, что к чему.

Он вернулся к своей книге. Алекс отыскал где-то путеводитель по Мексике и стал изучать его от корки до корки – мелкий шрифт водил его по музеям от черепка к черепку. Он добрался уже почти до половины.

– Черил считает, что она что-то сделала не так, – сказала я.

– Я напишу ей письмо, – ответил он.

– Она хочет знать, счастливы ли мы.

– Здесь сказано, что Коба – наименее посещаемое место в Мексике, – сказал Алекс. – Если нам повезет, мы можем оказаться там единственными посетителями.

– Послушай, – проговорила я чуть погодя, – я давно хотела тебе это сказать. Если ты когда-нибудь пожалеешь, что оказался со мной, – хоть на секунду, – обязательно скажи мне.

– Ладно, – ответил он. – Ты тоже.

– Ладно, – согласилась я. – В том случае, если я покажусь тебе эгоистичной…

– Эгоистичной? – удивился Алекс и в замешательстве захлопнул книгу. – Я хочу быть с тобой… – Он не договорил.

– Но?.. – сказала я. – Я чувствую здесь «но»…

– Нам не следует торопиться, – ответил он.

– Не будь идиотом. Ты говоришь о двух людях, сбежавших на вертолете из-за одного поцелуя. А что скажешь про Лос-Анджелес?

– Я говорю не о географии, – сказал Алекс. – Я говорю о нас с тобой. Ты это понимаешь.

– Это из-за случая с Мари Клэр? – спросила я. – Из-за того, что я, вероятно, восприняла его не в том масштабе?

Алекс улыбнулся. Потом протянул руку и, поворошив мне волосы, сказал:

– Все будет хорошо.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – простонала я. – Ты хочешь сказать, что тебе нужно свободное пространство!

Он не стал отрицать.

– У тебя было пространство – целый мир, – проговорила я, думая о последних двух днях. – У тебя были целые футбольные стадионы.

– Понимаешь ли, – сказал Алекс, – некоторым людям нужен простор.

– Понимаю, – ответила я с наигранной интонацией, как будто мне пришла в голову интересная мысль. – Почему бы мне не возвратиться в Лондон, а ты будешь жить в Лос-Анджелесе, и тогда у тебя будет достаточный простор! – торжествуя, закончила я.

Возникла небольшая пауза. Он по-прежнему удерживал меня. Словно не хотел отпускать, что бы я ни говорила. А лет примерно через пять проговорил:

– Я всегда буду любить тебя, в любом случае.

Я просто лежала, позволяя словам течь сквозь мое сознание. Не знаю почему, но они прозвучали смертным приговором.

Глава двадцать четвертая

Мы вовсе не оказались единственными туристами в Кобе, но это не имело особого значения, потому что руины древнего города широко раскинулись кучами камней, так и не сумев избежать удушающей сети густых джунглей.

Джунгли уже действовали мне на нервы. Не то чтобы я много времени провела в джунглях. Должна признаться, что сама мысль о джунглях действует мне на нервы. Все эти невидимые ползучие гады. Вся эта сырость, букашки… а птицы – вообще-то я люблю птиц – их можно было описать лишь словом «оглушительные».

Вдруг мы наткнулись на озеро.

– Слово «Коба» означает «Город ветра, пускающего по воде рябь», – сказал Алекс.

– Очень красиво, – ответила я. Красивее, чем само озеро, напоминавшее молочно-серую лужу. И никакого ветра.

Мы взобрались по бесконечной расслоившейся каменной лестнице к рассыпающемуся храму майя наверху. Мне было жарко, все меня раздражало, и от осмотра достопримечательностей меня вдруг охватила тоска. Я страдала этим с детства – проклинаю принудительный энтузиазм отца. Симптомы этой болезни – скука, вялость, тупость, непреодолимое желание вернуться домой и посмотреть «Симпсонов».

– Поверженный бог, – сказал Алекс, указывая на скульптуру у входа в храм.

– Поверженный бог? – переспросила я, очнувшись.

– Да, – сказал Алекс, – когда-то он был великим. Его почитали. – Он пошел дальше, уткнувшись в путеводитель.

– Я вся трепещу! – послышался знакомый калифорнийский говорок. – Бог ответил на мое послание.

– Очень недурная экспозиция, – ответил еще более знакомый английский.

Алекс схватил меня и увлек за одну из могил. Мы скрючились там, как идиоты, пока Черил с Эдом изучали разные погребения.

– Я чувствую себя как в «Звуках музыки», – шепнула я Алексу.

Действительно, я всю жизнь мечтала оказаться в «Звуках музыки» – хотя Тереза и была хорошей приемной матерью, она никогда не пела нам о перевязанных веревкой свертках в коричневой бумаге.[61]

– Ш-ш-ш, – сердито прошипел Алекс.

– Ш-ш-шницель с лапшой, – сказала я.

– Что? – раздраженно спросил он.

– Шницель, – повторила я громче. Это прозвучало как чих.

– На, – прошипел он, протягивая мне платок. – Пожалуйста, тише.

Не знаю, было ли это тоской от осмотра достопримечательностей или желанием позлить Алекса, но что-то тянуло меня продолжать.

– Латунные котелки, – прошептала я.

– Теплые шерстяные варежки – послышалось с другой стороны колонны.[62]

От этого – немного на манер Лайсл[63] – я разинула рот, а из-за колонны, улыбаясь мне, появился Эд, и игра была кончена. Нам с Алексом пришлось выйти, и это было очень неловко – не говоря уж о жаре и духоте. Храм напоминал духовку, а Черил – оплывшую свечку. Она плохо переносит жару.

– Это была моя идея, – сказал Эд.

– Кажется, ты собирался домой, – сказала я.

– Я вовсе не собирался отказываться от тебя, – ответил он.

– Звучит как новая песня.

– Нет. Просто бракованный дубль.

– Прекрасно, – сказала я. – В реальной жизни бракованные дубли идут в ход. Это тебе не кино.

– Извините, – проговорил Алекс и вышел из храма.

Мы последовали за ним.

Оказывается, Эд с Черил приехали на такси, но, когда мы пришли на стоянку, их машина уже уехала.

– Я должна была об этом догадаться, – сказала Черил. – Адское такси! Без кондиционера. В такой стране, как эта, кондиционер должен входить в число неотъемлемых прав человека. А водитель включил еще музыку на полную мощность и – только подумайте! – закурил. Я чуть не померла. Настоящее варварство. Лет через сто никто не поверит, что люди брали в рот эти раковые палочки.

– Что не мешало тебе делать это в Нью-Йорке, – заметил Эд, отчего Алекс вдруг выпрямился и посмотрел на Черил. У меня было такое чувство, что они впервые посмотрели друг другу в глаза.

– Ах, это… – сказала она. – Это было в параллельном мире. Ребята, вы должны отвезти нас в отель. У вас в машине есть кондиционер?

– В некотором роде, – ответил Алекс, опуская верх «Гольфа».

– Алекс, – сказала Черил, – я не могу ехать в этой штуке без крыши. Я умру от жары.

Алекс взглянул на нее. «Сейчас начнется», – подумала я. Милая домашняя ссора. Но, к моему изумлению, он просто снова поднял крышу.

Мы все сели в машину.

– Уютненько, – сказал Алекс.

Уют, как оказалось, был наименьшей из наших проблем. Машина не заводилась. Пришлось поискать, кто бы нас подвез, но машин вокруг было мало, а имевшиеся не могли нас вместить. Очевидно, автобусы ходили в Кобу лишь один день в неделю на букву «Т», но никто не знал, обозначало это день недели по-испански или по-английски.

В конце концов Алекс остановил какой-то мопед, сел на багажник и сказал, что поедет позвонить в бюро проката автомобилей. Мы никак не могли смириться с тем, что останемся на этой жаре. Черил пошла «в туалет» (за кустик) и села практически прямо на змею. В результате она оказалась поистине женщиной на грани нервного срыва.[64] В конце концов все мы уселись на мопеды за спиной нескольких студентов из Канады. Это выглядело довольно нелепо. Нас высадили в придорожной деревушке, где был телефон.

Оказалось, что бюро проката спасет нас не раньше следующего дня, так что мы зарегистрировались в какой-то запущенной ночлежке на берегу.

Я говорю «зарегистрировались» – Черил заняла последнюю комнату с единственной кроватью и слышать не хотела, чтобы к ней кого-то подселили. Она была крайне возмущена и говорила, что мы, кажется, не представляем, сколько тепла выделяет человеческое тело. Неимоверно много. Она выпросила у хозяина гостиницы вентилятор и ушла в свою комнату молиться на него. Мне и Алексу постелили по тюфяку под навесом. Эд расположился в гамаке на улице.

Мы с Алексом пошли в деревню и поужинали там жареными бобами – по его настоянию мы улизнули тайком. Его пугала мысль об ужине вчетвером. Когда мы вернулись, я натянула над нашими тюфяками москитную сетку.

Черил осталась в своей комнате, и я пошла взглянуть на Эда. Он сидел на берегу в свете отдаленных фонарей и печально бросал в прибой камешки.

Какое-то время мы посидели рядом.

– Думаешь, сможешь когда-нибудь меня простить? – в конце концов проговорила я.

– Хитрая, – ответил он. – Не уверен, что ты сама могла бы кого-нибудь простить.

– Мне не стоит и пытаться что-либо исправить? – спросила я.

– Да, – ответил он.

Мы помолчали. Потом он проговорил:

– Я не говорю, что прощения не может быть. Всякое бывает. Вдруг когда-нибудь что-нибудь случится.

Иногда мне кажется, что Эд – милейший человек на планете. Я сказала:

– Ты хочешь сказать, что если по пути назад в аэропорт Мехико познакомишься с Милой Йовович (а не вынуди я тебя приехать сюда, никогда бы не познакомился) и потом проведешь с ней всю жизнь в семейном счастье – тогда, может быть, ты меня простишь?

– Именно так, – ответил он. И улыбнулся. Я была рада его улыбке. – Я выживу. Ты знаешь сама. Я выживу.

– Забавно, что тебе нужно это говорить, – сказала я.

– Сейчас мне просто хочется домой. Уехать домой, оказаться в одном из своих садов, посмотреть, как там поживают камелии, и полить их.

– Стосковался по дому, – сказала я.

– Да.

Почему-то мне захотелось заплакать. Я пыталась удержаться, но мои губы скривились, глаза затуманились, а Эд так хорошо меня знает.

– Эй, – сказал он и хотел было обнять за плечи, но потом вспомнил и не стал. – Ты получила то, что хотела. Твоя мечта сбылась. – Он сказал это так, как будто искренне пытался подбодрить меня.

– Да, – сказала я, – моя мечта. Эд спросил:

– Все то время, что ты была со мной, ты думала об Алексе?

– Конечно нет! Но он был где-то в моем сознании. На заднем плане. Он был как… ну, не знаю… как отдаленные горы на пейзаже. Я совершенно не ожидала, что снова встречу его. Я думала, что все сочинила про него, – то есть никогда не думала, что…

– Ты думала, что с ним тебе не быть. И потому решила, что сойду и я.

– Нет, не так, – возразила я. Хотя было примерно так. Но вслух это звучало ужасно. А на самом деле было не так ужасно. – Я не чувствовала, что ты «сойдешь». Это было так мило.

– Но недостаточно мило, – заметил он.

– Достаточно мило, – ответила я. – Просто это не было… – Я пожалела, что начала фразу. Мне было ее не закончить.

– Договаривай, – сказал Эд.

– Ну, понимаешь… Не было этим. Не знаю чем.

– Этим, – сказал Эд.

– Да, этим.

Мы бросили в море еще много камешков.

– А если бы, – сказал Эд, – если бы в глубине твоего сознания не было этих «гор», – как бы, по-твоему, все между нами сложилось?

Я повернулась на бок и посмотрела на него.

– К чему ты ведешь?

– Думаешь, ты бы полюбила меня?

– Я и так любила.

– Я хочу сказать, по-настоящему.

– Ты удивительный человек.

– Что? – спросил он.

– Ты меня удивляешь.

– Почему?

– Просто удивляешь, и все.

Я встала, разделась до бикини (которое носила вместо белья) и вошла в море, хотя было уже совсем темно. Мне хотелось погрузиться в воду. Хотелось одиночества. Хотелось почувствовать, что мое тело – это просто мое тело. Я устала от мыслей. Я слишком много думала.

Когда я вынырнула, надо мной были звезды. Звезды всегда помогают увидеть правильную перспективу. Возможно, они для того и предназначены. Возможно, люди в городе потому и сходят с ума, что не видят звезд.

Я поплыла, глядя на звезды в вышине, и передо мной вспыхнула моя жизнь в Лондоне. Но я тут же перекроила ее и немного отредактировала, чтобы она выглядела посимпатичнее, как будто это реклама фильма и я делаю ее такой, как мне хочется, или какой, на мой взгляд, она должна быть. Но потом до меня дошло – реклама больше не действует на меня, как все эти ролики с кофе.

Поэтому я заставила себя увидеть свою жизнь такой, какой она была, и представила, что она еще только когда-нибудь будет такой, как была. Запутанной и непоследовательной и… ну, иногда она была дерьмовой, а иногда мои друзья радовали меня, а иногда я радовалась просто потому, что живу и веду под проливным дождем машину.

А потом я подумала, что моя жизнь была не такая уж и плохая.

Я подумала о том, что не позволяла себе иметь то, что имею. О том, что то и дело ввязывалась в безумные предприятия и не замечала того, что есть. Вот так же, старея, жалеешь о том, что не знал, как счастлив был в молодости. Когда мне было двадцать, я считала себя уродиной. Теперь же, когда гляжу на свои фотографии в двадцатилетнем возрасте, мне самой не верится, какой я была хорошенькой. Тогда мне казалось, что тридцать лет – это конец света. А ведь когда мне стукнет пятьдесят и я оглянусь назад, то…

Я всегда жила так, словно тропинка вот-вот оборвется на краю утеса. То, что утес так никогда и не появлялся, ничему не противоречило: он всего в нескольких шагах впереди.

Когда я вышла наконец из воды, поднялся ветерок, и мои пальцы сморщились, как чищеные каштаны. Помню, так бывало, когда мне было лет восемь и мама не позволяла мне вылезать из ванны, пока я не вымою шею. У меня был пунктик – не мыть шею.

Вернувшись на тюфяк под верандой, я снова взглянула на небо, но звезды уже скрылись. Все до одной. Как будто захлопнули дверь. Я не сразу сообразила, что поднялся ветер и небо заволокло тучами.

Алекс лежал под москитной сеткой и читал свой чертов путеводитель.

– Неужели тебе это интересно? – спросила я.

– Иначе бы не читал, – ответил он.

– Не понимаю.

– И не надо.

– Ты говорил с Черил?

– Да, – ответил он, – мы поговорили.

– И что?

– С ней все будет хорошо.

– И что ты ей сказал? – спросила я, сняла мокрое бикини и забралась под москитную сетку. Мне не очень-то нравилось спать голой на улице, но другого выбора не было.

Алекс на мой вопрос не ответил.

– Так о чем вы говорили? – снова спросила я.

– Это не для чужих ушей, – непринужденно сказал он. – Интимная беседа мужа с женой.

Последовало очень долгое молчание. Я почувствовала, как в темноте маячит край утеса.

– Мне не верится, что ты это сказал, – проговорила я.

– Я ничего не имел в виду, – ответил он. – Это была шутка.

– Фрейд утверждал, что такой вещи, как шутка, нет.

– Ну, – сказал Алекс, – я же не спрашиваю, что вы обсуждали с Эдом.

– А я вовсе не против, чтобы ты спросил. Разве тебе не хочется знать?

– Пожалуйста, нет, – ответил он. Потом перегнулся и нежно поцеловал меня в лоб. – Я тебе верю.

И отвернулся, чтобы свет лучше падал на книгу.

– А ты знала, что революционер Панчо Вилья продал Голливуду права на съемку фильма о его сражениях? Настоящих. Он начинал сражение только тогда, «когда света для киносъемки было достаточно».

– Какая тоска! – сказала я.

– Это было в 1914 году, – сказал Алекс. – Спи спокойно.

Я проснулась под шум дождя. По звуку он отличался от лондонского. Каждая капля казалась огромной. Стояла кромешная тьма. Потом я поняла, что Алекс с кем-то говорит, и подумала: наверное, меня разбудил не дождь, а эти голоса.

– Не беспокойся, – говорил Алекс, – она спит.

Я плотно закрыла глаза: рефлекс, сохранившийся с детства, – в случае сомнений притвориться спящей.

Голос Эда проговорил:

– Я страшно извиняюсь, но там очень мокро.

– Ничего, – сказал Алекс сонно. Затем я ощутила, как с другой стороны от меня в постель лег Эд. Он изо всех сил старался не прикасаться ко мне. Алекс повернется ко мне спиной.

Сказать, что я замерла, было бы слишком мало. Я лежала между ними, застыв, как мороженая рыбная палочка. Я затаила дыхание. Открыла глаза – темнота. Я не смела двинуть головой. Не было и речи о том, чтобы уснуть. Я притворилась, что дышу. Но не знала, действительно ли что-то вдыхаю. Не знала, как я все это переживу.

Тогда я представила, будто бы рассказываю эту историю Флоре, Делле и Полу. Я слегка сгустила краски, немного подправила текст. И представила Флорино ОБОЖЕМОЙ! Я представила его настолько живо, что едва было не рассмеялась, и негромко фыркнула. Встревоженная, я проглотила этот звук. Алекс дышал ровно и вроде бы спал. Эд, кажется, нет.

Прошло несколько минут, потом его ступня нырнула под мою. Ступня Эда, чтобы быть точной. Она была теплой и гладкой и отлично вписалась, вроде бы как обняла мою ступню, вы понимаете. Я снова перестала дышать. Потом подумала, что прерванное дыхание ведет в никуда, и задышала снова.

И с каждым вдохом я чувствовала, как все дальше уплываю в мир, где так и должно быть – касаться ступни своего бывшего любовника, а теперь мужа, когда в той же постели лежит Любовь-Всей-Твоей-Жизни. Клетки моей ступни начали насыщаться кислородом, расширяться и расслабляться, и тогда Эд передвинул свою голень так, что она касалась моей икры, а тепло и покой поднялись до колена, и я отплыла в тот мир, где так и должно быть – касаться ног своего бывшего любовника, а теперь мужа, когда в той же постели лежит Любовь-Всей-Твоей-Жизни.

Эд придвинул свое твердое бедро к моему мягкому, и теперь уже я ждала большего, и мне казалось, что жду слишком долго, пока он не придвинулся так, что его грудь прижалась к моей спине, а рука тихо и нежно обняла меня за талию, и каждая клетка моего тела снова задышала, и я растаяла рядом с ним, а его щека нежно покоилась на моей шее.

В блаженстве мои мысли наконец угасли, чего мне так давно уже хотелось, и я просто уплыла куда-то, а когда проснулась на следующее утро, то не помнила, как уснула. Эд ушел, но я чувствовала вокруг какую-то неясность, какую-то ауру – что-то вроде послесвечения.

Появился Алекс, обутый, деловой, и объявил:

– Я встал в шесть. Ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Нет, – ответила я.

Оказывается, уже половина двенадцатого. Со мной такое бывает: когда мне нужно, я сплю не просыпаясь. Восстановление сил.

– Ты мог бы принести мне чашку чаю, – сказала я.

– Не подумал об этом. Приехали парни из бюро проката. Мы свободны.

– Свободны? – повторила я эхом, подумав о странном выборе слова.

– Они уже уехали, – сказал Алекс.

– Что? – спросила я. Но тут же поняла.

– Ребята из проката ехали обратно в Канкун. И они решили поехать с ними. Эд сказал, что планировал когда-то эту поездку с тобой – в Мериду, а по пути осмотреть Чичен-Ицу. Ну вот, они и поехали этим путем. А потом улетят из Мериды.

– Вместе? – спросила я.

– Чичен-Ица – удивительное место, – сказал Алекс. – Нам бы тоже надо побывать там. Но, пожалуй, не сегодня. – И улыбнулся.

Я попыталась переварить эту новость. Я поняла, почему Эду так хотелось совершить эту поездку.

– Знаешь, этой ночью Эд лежал в этой постели, – сказал Алекс, прервав мои мысли.

– Шел дождь, – сказала я.

– И тем не менее… – ухмыльнулся Алекс. Мне захотелось содрать с его лица эту ухмылку.

Хотелось крикнуть: «Это ты пустил Эда в постель! Ты пустил его! Ты положил нас рядом! Ублюдок!»

Но, конечно, я ничего не сказала, потому что не была уверена, что это так. И правильно сделала. Когда ты злишься, ты выдаешь себя. Злость, как говорит Мак, делает тебя уязвимым.

Алекс насмешливо смотрел на меня. Черт возьми, он читает меня как открытую книгу.

«Прочь из меня!» – хотелось мне сказать.

– Хитрый парень этот Эд, – сказал Алекс, качая головой и удаляясь. Он как будто знал, что я его обвиняю.

Я сказала:

– Погоди, куда ты?

– Принести тебе чашку чаю.

– Поздно, – крикнула я ему вслед и заметалась, пойманная, как комар, в собственной сетке, ослепительно, свадебно белой в сверкающем солнце.

Глава двадцать пятая

Во второй половине дня мы вернулись в «Ла-Посаду», и я отправилась в душ, думая, что это поможет. Когда я вышла, Алекс по телефону заказывал билеты на самолет.

– Эй, – сказала я, когда он закончил.

– Мне нужно убираться отсюда, – ответил он.

– А я?

– Ты поедешь со мной.

– Нет, – сказала я, напугав нас обоих.

– Ты должна поехать в Лос-Анджелес, – сказал Алекс. – Нам пора покончить с этим фарсом и вернуться в мир – посмотреть, сможем ли мы устроить жизнь вместе.

– Посмотреть, сможем ли?

– Это реальность.

– Лос-Анджелес – это твоя реальность, – сказала я. – А Лондон?

Но, говоря это, я знала, что Лондон не получится. Я не хотела заставлять его жить под сумрачным небом. Я не хотела настолько испытывать его любовь.

– Забудь, что я сказала.

– Поедем завтра.

– «Поедем завтра»? Ты заказал билеты, даже не спросив меня!

– Я собираюсь ехать завтра. Упрямый мальчишка.

– Ты собираешься ехать?

– Ты едешь со мной? – спросил Алекс. – Да или нет?

Я позвонила Флоре к Маку домой, а подошла Делла.

– Я буду жить в Лос-Анджелесе, – сказала я. – Звоню попрощаться.

– Прощай, – сказала Делла.

– Тебе все равно? – спросила я.

– А почему в твоем вопросе слышится подвох?

– Мы с Алексом поговорили, и я согласилась попробовать и поехать в Лос-Анджелес. Нам негде жить. У меня нет работы. Но, как говорится, все, что тебе нужно, – это любовь.[65]

– Все, что тебе нужно, – это грин-карта, уйма денег, «мерседес», крепкий забор, бассейн, высокопоставленные друзья и надежная прислуга.

– Спасибо за поддержку, – сказала я. – Могла бы хоть раз оказать любезность – как все нормальные подруги. Проявить чуточку доброты и сказать: «Уверена, все будет хорошо».

– Могла бы, – ответила Дел, – но у меня месячные.

– Вот как, – сказала я, будто это все объясняло. Почему-то мысль о Деллиных месячных пугала.

– Ты говоришь как-то странно, – сказала она. – В чем дело?

– Ничего. Все в порядке. Сегодня утром Эд наконец уехал.

– А, – сказала Дел.

– Все будет хорошо. Только, знаешь, как-то все шатко. Что, в общем, и не удивительно – учитывая все.

– Похоже, именно эти слова утешения ты и хотела от меня услышать.

– Да, – сказала я. – Слушай и учись.

– У тебя какой-то странный голос.

– Хватит повторять одно и то же!

– Ладно.

– И послушай: пока что не говори Маку.

– Ладно, – сказала она. – Мне нужно идти.

– Что происходит? – спросила я.

– Расскажу потом. Мне нужно идти.

– А где Флора? – спросила я, но Дел уже повесила трубку.

– Скажи ей, что я по ней скучаю, – сообщила я коротким гудкам.

После разговора с Дел мне стало еще хуже, чем было до него. Ничего не оставалось, как позвонить Терезе. Я откладывала это с самого Великого Побега – но теперь мне было слишком плохо, чтобы не позвонить.

– Ты не волнуйся, – сказала я, когда дозвонилась, – но я не уехала с Эдом на медовый месяц – я сбежала с другим.

– Не волноваться? – сказала она.

– Звучит нехорошо, но на самом деле не так нехорошо, как звучит.

– То есть? – спросила она.

– Видишь ли, не просто с другим, а с Любовью-Всей-Моей-Жизни.

– Уж не с тем ли американцем с синими глазами, который подцепил тебя в ресторане, увез в аэропорт и потом ни разу не позвонил?

– Тебе обязательно излагать случившееся в таких выражениях?

– Хани, дорогая, не горячись, – сказала Тереза. – Не принимай судьбоносных решений. В общем, возвращайся домой и все как следует обдумай. Приезжай и поживи немного у меня.

– Не могу, – ответила я. – Мы будем жить в Лос-Анджелесе.

– Ты в состоянии принимать такие решения? – спросила она.

– Умоляю тебя, не будь голосом разума, – взмолилась я.

– Возвращайся домой и все обдумай. Если он действительно любовь всей твоей жизни, то подождет еще пару недель. Приезжай к Триз, домой.

– Но это именно то, чего я хотела, – сказала я.

Молчание.

– Возвращайся домой, – повторила она.

– Ладно, – сказала я, не придумав другого способа прекратить этот разговор.

– Я буду ждать тебя, – сказала Тереза.

– Пока, – сказала я дрожащим голосом.

– Хани, – проговорила она, – если ты уедешь в Лос-Анджелес, я все равно буду тебя любить.

* * *

Я села на край кровати и заплакала, как ребенок. От одного звука Терезиного голоса все мои изощренные фантазии мокрым плевком шлепнулись на пол. Иногда мне кажется, что реальность – это самое болезненное в жизни. Как все-таки ужасно – думать, что реальность – это все, что есть в жизни.

Знаете эти детские книги, где кто-то обнаруживает волшебную дверь в другую страну, в заколдованное место, где не действуют обычные законы, – так вот, когда я была маленькой, я находила такие места у себя в голове. Я обнаружила, что могу вообразить себя в другой семье, в другой жизни. И хотя все, что я себе воображала, не было реальным, воображение создавало реальные ощущения в теле и реальные переживания в душе, и они становились очень убедительным фоном, позволявшим воспринимать реальность моей жизни или искажавшим ее.

Я хочу сказать, что знала, каково это – быть прима-балериной, принимающей аплодисменты на мировых подмостках. Знала, каково это – петь в камеру лучшие песни из горячей десятки. Знала, каково это – выиграть дерби[66] на своем верном пони. Знала, каково это, когда тебя целует на экране сам Джеймс Дин.

Я хотела прожить все эти жизни и думала, что жизнь задолжала мне их. И что только это может сделать мою жизнь удавшейся.

А потом, когда погибли родители, я не хотела умереть вместе с ними. Я хотела получить свой шанс на реверансы, призы и поцелуи и стала фантазировать еще больше. Я не знала, как совладать с утратой мамы и папы, чтобы это меня не оглушало. Их смерть стала чем-то вроде запретной зоны. Самый простой способ не ходить туда был – уйти в фантазию.

Все эти дни с Алексом я постоянно ощущала боль реальности. В Алексе не было ничего плохого, кроме того, что плохо во всех. Но уже просто быть с ним в реальности было болезненно, так как своими словами и поступками он постоянно доказывал мне, что он – это он, что он существует отдельно от меня, что у него своя жизнь и что я не могу делать с ним все, что хочу, как могла бы, если бы он существовал лишь у меня в голове.

Утерев слезы, я пошла к Алексу в ресторан. Мы не говорили. Мы сидели как пара, прожившая вместе так долго, что им уже нечего сказать друг другу. К тому же я не могла есть. Наверное, была в шоке. Мои чувства притупились, как будто я всю ночь принимала лекарства.

Когда я села, он наклонился и взял меня за руку. Я попыталась поцеловать его, чтобы не пришлось смотреть ему в глаза. Но он остановил меня. Не позволил ускользнуть.

За соседним столиком сидела пожилая американская пара. Они снисходительно улыбались, глядя на нас, и в конце концов женщина повернулась и спросила:

– Только что поженились?

Я улыбнулась и сказала, что мы на самом деле не женаты.

Они добродушно поцокали языком, и мужчина весело посоветовал Алексу:

– Тебе бы лучше на ней жениться!

Алекс ответил:

– Вообще-то, я женат на другой. Это заткнуло им рты.

Алекс сказал, что пойдет прогуляется, а я вернулась в нашу комнату и попыталась почитать свой триллер. Но я нервничала. Меня одолевал какой-то зуд. Каждая минута казалась часом. И в конце концов я пошла искать Алекса.

Я нашла его на берегу, где он сидел у пляжной постройки бок о бок с Мари Клэр. Они просто сидели на скамеечке в лунном свете и болтали ногами. Увидев меня, Алекс встал на край прибоя, попрощался с Мари Клэр и подошел. Он ничего не сказал. И не собирался.

– Я не готова ехать в Лос-Анджелес, – проговорила я.

Он так ничего и не сказал.

– Я не хочу, чтобы было вот так. Не думаю, что ты действительно есть для меня. Не думаю, что ты вообще есть.

– Вот я, – сказал он.

– Но не по-настоящему. Не по-настоящему! – Я возвысила голос. И вдруг обнаружила, что все томления, ожидания, страхи и тяготы последней недели рассеялись, как пар из паровозной трубы. Я с облегчением выпустила их все вместе с энергией.

– Знаешь, в чем дело, – сказала я. – В том, что ты не можешь взять на себя обязательства. Не можешь отважиться на выбор. Ты думаешь, это делает тебя особенным. Ничего подобного. Это пошло. Невероятно пошло. Ты беглец. Вся твоя жизнь – всего лишь одно большое бегство.

С этими словами я убежала. По берегу. Он догнал меня и рывком повернул к себе.

– Знаешь что? Ты просто описала себя. Оказавшись снова в комнате, мы любили друг друга так, словно были последними мужчиной и женщиной на земле. Как в «Унесенных ветром», а не как в «Когда Гарри встретил Салли».

Когда прошло изрядно времени, он повернулся ко мне спиной. Так он засыпал.

– Знаешь, я привыкла называть тебя Любовью-Всей-Моей-Жизни, – сказала я. – Что-то вроде шутки. Но это не шутка.

– Откуда ты могла знать? – спросил он. – В двадцать три года.

– Просто знала.

– Я всегда верил в родственные души.

– И я такая душа? – спросила я.

– Да, – ответил он, не поворачиваясь. – А я?

– Да, – сказала я. А потом добавила: – Я хочу, чтобы ты это запомнил.

Он пробормотал что-то, а я ждала, когда он заснет, и он уплыл от меня туда, где был завершенным и цельным, каким и был всегда, без меня.

Никогда не засыпайте после того, как кто-то сказал: «Я хочу, чтобы ты это запомнил». Вообще, если кто-то говорит: «Я хочу, чтобы ты это запомнил», – необходимо немедленно потребовать объяснения, забрать у него паспорт и несколько дней держать его взаперти.

Минут через двадцать, убедившись, что Алекс спит, я поднялась с кровати и быстро собрала вещи. Багажа у меня было совсем немного. Я взяла ключи от машины и написала Алексу записку: «Я взяла на время машину. Надеюсь, ты понимаешь». Вообще-то, записка не имела смысла, но я не могла объяснить что-либо потом и решила, что лучше так, чем ничего.

Уже в машине меня обуял вдруг страх, что Алекс услышит шум мотора и выбежит из дома. Конечно, он не выбежал. Кажется, я даже почувствовала досаду. Я сверилась с картой. К Мериде вело шоссе, но тогда пришлось бы ехать через Канкун, по двум сторонам треугольника, а можно было срезать угол по проселочным дорогам. Я выбрала проселочные дороги – на карте все казалось довольно просто.

Через полтора часа я увидела вдали фейерверк. То, что там люди, придало мне мужества. Люди, которые что-то празднуют.

Я проезжала мимо заброшенных деревень – о каждой из них оповещал невысокий бетонный выступ на дороге, и каждый раз я взлетала на сиденье и стукалась головой о крышу. Мексиканские «лежачие полицейские». Представьте себе, что взяли кусок поребрика и положили поперек дороги – вот на что это похоже.

Лишь один раз я свернула на развилке не туда, и пришлось ехать по пыльной дороге через плантации, а так все оказалось довольно просто. Моя машина была на дороге единственной, других я не видела.

Я проехала через городок, где на фоне полуденного неба желтым ожогом выделялась церковь и на ней звонили колокола. Здесь были признаки жизни – у дороги стояли ослы и старики. Без какой-либо определенной цели. Они пялились на меня, когда я проезжала.

От всей этой езды у меня началась «снежная слепота», и я видела всего на несколько ярдов вперед, как вдруг фейерверк вспыхнул прямо надо мной. Откуда ни возьмись, появились цвета, музыка, огонь, люди—люди повсюду. Я остановилась. К машине бежали дети в ярких перьях и с разрисованными лицами, а подбежав, принялись стучать в окна.

Кажется, я заехала в самую гущу какого-то праздника. Здесь были пылающие факелы, толчея, и на меня взирали страшные размалеванные рожи.

Это было слишком нелепо, чтобы по-настоящему испугаться. К тому же я ощущала себя отчужденной. Тихое ворчание автомобиля отделяло меня от внешнего мира. Все происходящее снаружи представлялось иллюзией, призванной разве что развлечь меня.

Я выехала из городка и поехала дальше. Я боялась заблудиться и тревожно рыскала глазами в поисках Чичен-Ицы, как вдруг увидела указатель на Тицакалькупуль. Что-то вздрогнуло у меня в мозгу. От одного синапса к другому пробежала электрическая искра, и я вся покрылась гусиной кожей.

Хотите верьте, хотите нет, но это место с непроизносимым названием и было тем самым местом, куда мне необходимо было попасть. Не помню, как я приняла решение, я просто ощутила, как руки сами поворачивают руль. Я поехала по указателю. Это было так просто. Когда я приехала в деревню, праздник там был в самом разгаре.

На этот раз я проявила осторожность и не поехала в самую гущу. Оставив машину на обочине, прошла мимо церкви, чтобы избежать толпы. Позади церкви находилось маленькое кладбище, огороженное, словно маленький домик, четырьмя белыми стенами. Ворота на кладбище были открыты, и я немного поколебалась: а вдруг сегодня день мертвых и мне навстречу выйдут призраки. Если бы я задумала сделать то, что делала теперь, дома, я бы сошла с ума от страха. Но сейчас я совершенно ничего не боялась. Я зашла на кладбище. Могилы чем-то напоминали ящики для корреспонденции. В некоторые из них были воткнуты искусственные цветы, в некоторых горели свечи, на некоторых, словно почтовые открытки, виднелись ламинированные фотографии. Я и сама не понимала, что ищу.

На дальней стене виднелась табличка. Мемориальная доска погибшим при крушении самолета. Она была латунная, и на ней стояла дата, потом что-то по-испански или на латыни, – а потом девять имен. Имя моей матери. Имя моего отца.

Я стояла и смотрела на них. И чувствовала мои глаза в их глазницах и мое тело в их коже. Вот что я чувствовала. Наверное, я ожидала ощутить нечто огромное. Но все было совсем не так. Я просто стояла там. Продолжала стоять. А потом, очень медленно и осторожно, как приходит вечер, ко мне пришло понимание того, что это имя моей матери, а это – отца и что они умерли. То есть, конечно, я и раньше знала, что они умерли, – но сейчас было совсем другое знание. Оно отозвалось во мне мучительным облегчением, какое приносит правда.

Они никогда не вернутся. Они действительно никогда не вернутся. Никогда. До сих пор я не сознавала, что ждала их возвращения. Но это было раньше. А теперь, в тот самый момент, когда я нашла их, я потеряла их снова.

Я заплакала и обрадовалась этому. Я так боялась, что не заплачу. Мне пришла вдруг в голову безумная мысль – взять один красный пластиковый подсвечник и собрать в него свои слезы. Почему-то хотелось сохранить их навсегда. Но потом, конечно, я просто достала из кармана старый носовой платок.

Чуть позже, когда я плакала, усевшись на заросшую травой дорожку на этом маленьком кладбище и повернувшись спиной к мраморным надгробиям с ламинированными портретами умерших, до меня дошло, что мне здесь нравится. Что я ощущаю себя здесь дома.

Гигантский цветок фейерверка рассыпался в небе надо мной, а я сидела запрокинув голову и наблюдала, как он дождем падает вниз. Я так радовалась жизни, чувству любви и знанию, что есть любовь, которую я потеряла, и есть любовь, которой я не теряла. Любовь, которую принимают. Любовь, которую дают.

Видите ли, я никогда особенно не разбиралась в любви. Всегда жила на манер принца Чарльза, известного своим замечанием о любви: «Или как там».[67]

Меня раздражали все эти разговоры типа «все, что тебе нужно, – это любовь». Я в чем-то согласна с Деллой: все, что тебе нужно, – это «мерседес» и всесильные друзья.

Но сидя там, я чувствовала, как начинаю неохотно понимать, вокруг чего, собственно, вся суета. Не было сомнений, что у меня в груди таится совершенно особое чувство и единственным словом для его описания было «любовь». Когда я подумала о Флоре, например, это чувство разбухло, и я снова заплакала.

А потом наконец я подумала об Эде и о том, что как-нибудь найду его. О том, что нельзя отпустить его, не сказав должным образом, что я люблю его. Чтобы он знал, что это действительно так. Что это настоящая любовь. Я скажу ему, что Алекс, вероятно, моя вторая половина, но я не могу жить с Алексом. И не хочу. Это слишком больно – быть настолько похожими.

А потом, подумала я, когда я приведу в порядок всю эту дурацкую путаницу, – тогда, возможно, я приму монашество. Буду вести чистую и простую жизнь. Она влекла меня к себе.

Слезы по-прежнему катились из моих глаз, но нежно и влажно. Я перестала их утирать. Мне казалось, будто я плыву. Уходить никуда не хотелось. Взглянув на звезды, я словно бы увидела вращение Земли и ощутила, как она несет меня. Я обхватила себя руками и подумала: «Все хорошо. Все хорошо. Я здесь, и все хорошо».

Наверное, я заснула. Когда я снова очнулась, было тепло, и мрамор подо мной отражал бледный-бледный, хрупкий розовый свет. Я не шелохнулась. Я так уютно свернулась калачиком, что даже не верилось.

И тут я почувствовала, что рядом со мной кто-то есть. Кто-то присел на корточки. Не открывая глаз, я села. Кто-то обнял меня, и я проговорила:

– Как хорошо, что ты здесь.

Так прошла целая вечность. Столетия и столетия, а потом я разжала его руки и вложила ему в ладонь мой измятый, скрученный платок.

– Это тебе, – сказала я. – Подарок.

– Что это? – спросил Эд.

– Мои слезы.

Когда мы говорили в машине, все вокруг было очень по-утреннему, как на рассвете после бури. Я ощущала себя как в финале снятого итальянцами в Испании вестерна: будто бы я в разодранной юбке ковыляю домой, получив суровый урок, чтобы понять, что женщина – это женщина, а мужчина – это мужчина и мужчину типа Чарльза Бронсона за пояс не заткнешь.

У дороги был небольшой бар, он только открылся.

– Давай возьмем вареных яиц, – сказала я. – И бобов. – Я вдруг проголодалась.

Мы сидели за расшатанным виниловым столиком, ожидая еду, и пили кофе – такой густой и черный, что было трудно не глотать гущу. Эд сказал, что Алекс, увидев, что меня нет, позвонил ему в гостиницу в Чичен-Ицу, догадавшись, что я, вероятно, направилась туда. Не найдя меня, Эд сообразил, какой я выбрала маршрут и что могло случиться, когда я добралась до Тицакалькупуля. И отправился туда.

– Ты собирался отвезти меня туда, да? – спросила я. – Когда планировал свадебное путешествие.

Эд улыбнулся.

– Я не собиралась туда ехать, – сказала я. – Я искала тебя. Отправилась на поиски тебя.

Эд продолжал улыбаться. Как на Рождество.

– Где Черил? – спросила я.

– В Канкуне. Ждет рейса домой.

– У меня есть хоть какой-то шанс, – спросила я, – что ты сможешь понять все это?

Он только посмотрел на меня.

– Как будто я еду в машине, – проговорила я, проведя пальцем по столу, – и мне нужно сделать объезд – но дорога снова выводит меня к тебе.

– А что было объездом? – спросил Эд. – Тицакалькупуль?

– Объездом был Алекс.

Он на какое-то время задумался и наконец сказал:

– И это точка, где я свершил свою месть?

Глава двадцать шестая

Когда я прибыла к Маку прямо из аэропорта Кеннеди, пирушка в честь приезда была уже в самом разгаре. Мак, Дел, Флора, Пол – все были в сборе.

– Похоже, журавль оказался синицей, – шепнул мне на ухо Пол, обняв меня.

– Какой журавль? – не поняла я.

– Юная Любовь, – сказал он.

– А, – сказала я, – да.

Подошла Делла с шампанским. Она потрясла бутылку и обрызгала всех пеной с криком:

– Она вернулась!

– Спокойнее, – попыталась я ее урезонить. Рядом села Флора и обняла меня.

– Нам нужно поговорить, – сказала она своим самым распутным голосом. Брови работали с повышенной нагрузкой.

– Нужно, – согласилась я.

Мак приветственно махнул мне рукой с сигаретой, а потом вывел на обозрение высокую обесцвеченную блондинку и объявил:

– Это Чикита – моя нынешняя жена.

Я взглянула на Дел. Она мне подмигнула. Это было что-то новенькое – в самом деле. Раньше она никогда не подмигивала. Возможно, подхватила в Нью-Йорке. А может, она менялась. Пожалуй, все мы менялись.

– Привет, красотка, – сказала Чикита. – Я слышала о тебе.

– Жена? – переспросила я Мака. – Жена?

– Это долгая история, – ответил он. Дел сказала:

– История включает в себя Феллини и поездку в Тихуану. Кое-где вступают мескаль[68] и Вегас.

– И ударная работа столетия, – вставил Мак.

– Которая не помешала браку, – заметила Флора.

– Когда я представила Мака его жене, – сказала Дел, – он не знал, куда ее деть. Он думал, что все юридические формальности можно загладить небольшой ловкостью рук и кое-какой бумажной работой.

– Но теперь я возбудила дело, – сказала Никита.

– Она действительно хочет вытащить это на суд, – нетерпеливо проговорила Дел и взяла под руку Мака.

– Вы снова вместе? – спросила я.

– Ну конечно, – ответила Делла.

Я взглянула на Мака. Он был занят курением. И казался довольно счастливым. Улучив момент, я отвела Дел в сторонку. Мы пошли в ванную.

– Что с кольцом? – спросила я.

– Я подарила его Никите, – ответила она.

– А что говорит об этом Мак?

– Что он может сказать? – быстро проговорила Дел. – Он же не может ходить вокруг, предлагая полмира, чтобы я вышла за него.

– Ты единственная, на которой он захотел жениться.

Дел отвела взгляд. В дверь просунулась голова Флоры.

– Как тебе нравится цвет? – спросила она. Ванную от пола до потолка покрывала кричащая лимонно-желтая мозаика.

– Желтый, – сказала я.

– На самом деле зеленовато-лимонный. Для гармонии, – поправила меня Флора.

– Мне он напоминает цвет мочи после принятия витаминов, – заметил вдруг возникший откуда-то Пол. – Флора здорово сечет в фэншуй. Все кинозвездочки Мака стоят в очереди, чтобы она переставила им кровать на кухню и вообще разгромила всю квартиру.

Раздался звонок в дверь. Все тревожно оглянулись.

– Это, должно быть, Любовь-Всей-Моей-Жизни, – сказала я и, подойдя к выходу, нажала на кнопку, чтобы открыть входную дверь.

Все столпились вокруг меня:

– Кто?

– Любовь-Всей-Моей-Жизни, – повторила я.

– Обожемой, – сказала Флора. – О! Боже! Мой!

– Он был в гостинице, – пояснила я, – собирал вещи. – И открыла дверь Эду.

По пути в аэропорт я вкратце рассказала Флоре и Дел о том, что случилось в Мексике, и Флора сказала, что совершит поездку в Тицакалькупуль – если когда-нибудь научится произносить это название.

Когда мы добрались до аэропорта, она вкратце проинструктировала нас, что в случае внезапного падения давления воздуха в салоне мы должны сначала надеть свои кислородные маски и только после этого пытаться помочь другим. Я решила, что она беспокоится о нашей безопасности в полете, но, оказывается, она метафизически говорила о сохранении счастливого брака.

– Я рада, ребята, что вы снова любите друг друга, – сказала Флора.

Когда мы вошли в зал отправления, Дел проговорила:

– Так что до свиданья. Хотела бы заплакать, да не умею. Такая уж я гадкая.

– А разве ты не возвращаешься в Лондон? – спросил Эд.

– Возможно, – ответила она, – но я предполагаю стать леди, которая подает гостям обед. – Она выглядела смирившейся.

Флора заставила меня и Эда попозировать для фото.

– Вы только взгляните, – сказала Дел. – Опять.

– Что? – не поняла Флора.

– Опять эта любовь. Я чувствую, как она так и прет из них, – и поежилась, будто кто-то прошел над ее могилой.

Добравшись домой, мы с Эдом отправились к Терезе, чтобы пожить несколько дней у нее. Она обещала ждать и действительно ждала.

В наш первый вечер мы с Эдом отправились на прогулку. Начался дождь. Эд расстелил под деревом плащ, и мы легли среди корней, глядя вверх, на ветви. На нас капало. Эд прижал меня к себе. Он любил это.

Я издала долгий вздох. Иногда я так делаю. Не знаю почему.

– Ты определенно Тот Единственный, – сказала я.

– Да? – ответил он. – А я думал, что он.

– Дело в том, что я никогда не говорила тебе: да, есть Тот Единственный – но есть и Другой Единственный. Мне казалось, что он Тот Единственный, а на самом деле Тот Единственный – это ты, а он – Другой Единственный.

– Выдумываешь, – сказал Эд. – Я ведь вполне мог оказаться и Другим Единственным?

– Нет-нет, – заверила его я, – ты Тот Единственный.

– Но если есть Единственный, то почему бы не оказаться еще и Двойственному? Что, если появится Двойственный?

– Не будь наивным, – сказала я.

– Наивным? – удивился он. – По-моему, если кто-то обвиняет кого-то в наивности, то…

– Разве ты не хочешь быть Тем Единственным? – перебила его я.

– Ну, откровенно говоря, от этого были бы одни неприятности. А не отменить ли вообще всю эту теорию?

– Да ты революционер, – сказала я.

Кому: Honey@globalnet.со. uk

От: alexlyell@hotmail.com

Тема: Привет

Дорогая Хани,

хочу сказать лишь об одном. Мы провели все это время в усилиях, думая, кого любить и любим ли их достаточно сильно. Но самое трудное – это когда любят тебя. Труднее всего.

Догадываешься, кто оказался в соседнем кресле, когда я летел домой?

Встретимся в нашей следующей жизни.

Береги себя.

Алекс.

Примечания

1

Хани (англ. honey) – сладкая, голубушка, душечка. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Маркс и Спенсер», сеть супермаркетов.

3

Известный в Англии диск-жокей (полн. имя Пол «Трабл» Андерсон).

4

Лондонская тюрьма.

5

Британский актер (р. 1971), снявшийся, в частности, в «Звездных войнах» («Атака клонов») в роли Оби-ван-Кеноби.

6

«Дичь» по-английски звучит так же, как «игра», – game.

7

Имеются в виду телевизионные ролики, рекламирующие кексы «Мистер Киплинг» и туалетную бумагу «Андрекс». В первых солидный мистер Киплинг расхваливает выпечку, во вторых щенки разматывают рулоны по всей квартире, демонстрируя прочность и длину бумаги.

8

Сандалии немецкой фирмы Birkenstock, очень популярные среди хиппи.

9

Национальный парк на северо-западе Англии.

10

Детский ужастик.

11

Сеть дешевых закусочных в Великобритании.

12

Имеется в виду киноверсия «Ромео и Джульетты» с Леонардо ди Каприо в главной роли.

13

Номер экстренной помощи в Великобритании (пожарной, медицинской, полиции).

14

Строчка из знаменитой песни Глории Гейнор «I will survive" («Я выживу»).

15

Английский писатель-феминист (р. 1939), боровшийся за сексуальную свободу женщин.

16

Индийское блюдо из курицы; в магазинах «M&S» продается как полуфабрикат.

17

Один из самых известных мюзиклов (реж. Роберт Уайз; 1965), получивший 5 «оскаров», в том числе как лучший фильм года и за лучшую режиссуру.

18

Имеется в виду песня Фрэнка Заппы про капризных девушек из Сан-Фернандо-Вэлли (район Лос-Анджелеса).

19

Игра слов: по-английски genes (гены) и jeans (джинсы) звучит одинаково. «Ливайс» и «Дизель» – фирмы, выпускающие джинсы.

20

Персонаж комедии современного британского романиста и драматурга Джона Мортимера, адвокат, совершенно лишенный обидчивости и верящий в добрые чувства.

21

Американский модельер.

22

Детский мюзикл Кена Хьюза (1968), в русском прокате «Пиф-паф ой-ой-ой».

23

Транквилизатор и болеутоляющее с наркотическим эффектом.

24

Созвучие имени Тереза и слова trees (англ.) – деревья.

25

Британская телепередача, популярная в 70–80 гг. участники которой работали в универмаге, в отделе одежды.

26

Идиот (ирл.).

27

Британский предприниматель-миллионер (р. 1950), совершивший кругосветное путешествие на воздушном шаре.

28

2В по-английски звучит как to be, «быть», a NOT 2В – как not to be, «не быть».

29

Английский футболист и актер, известный по фильму «Карты, деньги, два ствола».

30

Распространенная во многих американских школах традиция – по окончании учебного года выбирать королевой самую привлекательную девушку этой школы.

31

В Англии существует традиция хранить кусок свадебного торта.

32

Обращение к женщине, которая либо не замужем, либо не считает нужным указывать свой семейный статус, либо, вступив в брак, предпочитает сохранить свою девичью фамилию.

33

Японский метод мануальной терапии.

34

Линда Маккартни была известна своей приверженностью к здоровой вегетарианской пище.

35

Американский комик (р. 1925).

36

Телепередача, где участники имитируют известных эстрадных исполнителей, а телезрители голосуют за тех, кто им больше всех понравился.

37

Намек на множество английских песенок про тетю из Австралии.

38

Джерард Конлон, Патрик Армстронг, Пол Хилл и Кэрол Ричардсон были приговорены к пожизненному заключению за якобы совершенный ими в 1975 году в Гилфорде взрыв, унесший жизни пяти человек. Через пятнадцать лет они были признаны невиновными и выпущены на свободу.

39

Пэдди Джо Хилл, Хью Каллагэн, Ричард Мак-Илкенни, Джерри Хантер, Билли Пауэр и Джонни Уокер были осуждены в 1974 году за преступление, которого они не совершали. Выпущены через шестнадцать лет.

40

Имеется в виду случай, когда двое подростков, Кристофер Крэг и Дерек Бентли, после неудачной попытки ограбления были загнаны полицией на крышу. Когда к Крэгу приблизился полицейский, тот вытащил пистолет, и Бентли крикнул: «Дай ему, Крис!» – после чего Крэг выстрелил и убил полицейского. Бентли был казнен за эти слова, хотя он утверждал, что советовал Крэгу отдать пистолет.

41

Универмаг в Лондоне, принадлежащий Мохаммеду Аль-Файеду.

42

Английский полицейский телефильм семидесятых годов.

43

Фантастический фильм с участием Харрисона Форда.

44

Марк Ротко (Роткович; 1903–1970) – американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма.

45

Крепость на севере штата Кентукки с мощными бункерами, где во время Второй мировой войны располагался штаб военного командования США, а также хранились Декларация независимости. Великая хартия вольностей и Геттисбургское обращение Авраама Линкольна.

46

Журнал с путеводителями, программами театров, рекламой ресторанов и т. п.

47

Обычные названия букв при передаче по телефону и радио.

48

Игра слов: suit – костюм, suitable – подходящий.

49

Имеется в виду среднестатистическое количество детей в семье.

50

Спунер (Spooner) созвучно со spoon – «ложка».

51

«Королева» (queen) в данном случае звучит двусмысленно, поскольку на сленге queen означает также «гомосексуалист-трансвестит».

52

Пола Ятс, популярная британская телеведущая, умерла от передозировки героина после смерти своего любовника Майкла Хатченса.

53

Фильм Алана Паркера, где все роли играли дети.

54

Джордж Клуни исполнял роль врача в телесериале «Скорая помощь».

55

Мексиканская холодная закуска из рыбы.

56

Намек на фильм-фэнтези «Степфордские мужья», в котором идеальные мужчины на самом деле оказываются роботами.

57

Оксфордская благотворительная организация по борьбе с голодом во всем мире (Oxford Committee For Famine Relief).

58

Подслащенная овсянка с добавлением орехов и изюма.

59

The Less Travelled Road (строчка из стихотворения Роберта Фроста) – книга по психиатрии М. Скотта Пека «Менее исхоженная дорога – новая психология любви, традиционные ценности и духовный рост».

60

Популярная телепередача.

61

Об этом поется в песне «Мои любимые вещи» в фильме «Звуки музыки».

62

«Шницель с лапшой, латунные котелки, теплые шерстяные варежки» – слова из песни «Мои любимые вещи».

63

Лайсл – персонаж из фильма «Звуки музыки».

64

Аллюзия на фильм Педро Альмодовара «Женщины на грани нервного срыва».

65

«All you need is love» – песня «Битлз».

66

Конные состязания в Англии (в местечке Дерби).

67

После помолвки с принцессой Дианой принц Чарльз в одном интервью после слов своей невесты, что у них любовь, вставил: «Или как там».

68

Мексиканская водка из сока алоэ.

Content

Эми Дженкинс
Медовый месяц

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания