Мэри Стюарт

Лунные пряхи. Гончие псы Гавриила

© А. Девель, Л. Девель, перевод, 2018

© Е. Токарева, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Лунные пряхи

Китти и Джералду Рейнбоу

Глава 1

Легко этот маленький вестник взлетел…

Понесся вперед…

Достиг чудесного фонтана,

Что в неподвижный воздух бил

Перед входом в пещеру…

Джон Китс. Эндимион

Все и началось с белой цапли, вылетевшей из лимонной рощи. Не стану скрывать, что сразу приняла это как знак предстоящих приключений, как сказочного оленя, который, мчась по заколдованной чаще, увлекает за собой принца, а с наступлением темноты исчезает, оставляя его в полном опасностей лесу. И когда большая белая птица вдруг поднялась среди глянцевых листьев и цветов лимона и кругами полетела к горам, я последовала за ней. Что же мне было делать, если эта история случилась в сверкающий апрельский полдень у подножия Белых гор на Крите; если пыльная дорога раскалена, а зеленое ущелье наполнено шумом воды, воздух напоен ароматом цветущих лимонов, а белая птица несется вперед, то пропадая в глубокой тени, то вновь появляясь на солнце.

Машина из Ираклиона остановилась там, где от шоссе отходит дорога на Айос-Георгиос. Я вышла, поправила на плече большой вышитый полотняный мешок, который служил мне дорожной сумкой, и повернулась сказать спасибо американской чете, подбросившей меня.

– Не стоит благодарности, милочка. – Миссис Студебекер озабоченно выглядывала из окна машины. – Ты уверена, что все в порядке? Мне не очень нравится оставлять тебя так вот, неизвестно где. Ты уверена, что это то самое место? Что там написано на указателе?

На указателе было то, что мне и нужно: «ΑΓ ΓΕΟΡΓΙΟΣ».

– Ну как, ты разобрала, что там? – спросила миссис Студебекер. – Смотри же, милочка…

– Все в порядке, – бодро улыбнулась я. – Это и есть Айос-Георгиос, и ваш шофер подтверждает, и по карте до деревни отсюда три четверти мили. Вон там, за этой скалой, я, наверное, и увижу ее.

– Очень на это надеюсь. – Мистер Студебекер тоже вышел из машины и распорядился достать багаж. Шофер извлек из багажника маленький чемодан и поставил его рядом со мной на краю дороги.

Мистер Студебекер был большой, розовый, добродушный; на нем была оранжевая рубашка, выпущенная поверх светло-серых спортивных брюк, и широкополая бесформенная льняная шляпа. Он считал миссис Студебекер умнейшей и самой красивой женщиной на свете (прямо так и говорил), и, следовательно, она тоже обладала приятным характером, а кроме того, не отставала от моды. Оба излучали теплую и несколько избыточную доброжелательность, которая представляется особой добродетелью американцев. Я познакомилась с ними в гостинице накануне вечером, и как только они узнали, что я направляюсь на южное побережье Крита, то не успокоились, пока я не согласилась разделить с ними часть их оплаченной уже поездки по острову. Теперь же, казалось, для них не было бы ничего приятнее, если бы я бросила свою дурацкую затею посетить эту неизвестно где находящуюся деревню и отправилась вместе с ними путешествовать.

– Не нравится мне это… – Мистер Студебекер с тревогой смотрел на каменистую проселочную дорогу, которая плавно кружила вниз от шоссе между скалистыми склонами, поросшими карликовым можжевельником. – Не нравится мне оставлять вас здесь одну. Знаете, – он обратил на меня свои серьезные, добрые голубые глаза, – я читал книгу про Крит как раз перед нашей с мэмми[1] поездкой, и, поверьте мне, мисс Феррис, у них тут до сих пор существуют такие обычаи, что вы и представить себе не можете. Из этой книги следует, что Греция в некоторых отношениях все еще очень и очень примитивная страна.

Я засмеялась:

– Может быть. И один из ее примитивных обычаев состоит в том, что чужестранцы священны. Даже на Крите никто не станет убивать гостя! Не беспокойтесь обо мне. Это, конечно, очень мило с вашей стороны, но со мной все будет в порядке. Я говорила вам, что вот уже больше года живу в Греции, довольно прилично владею греческим, да и раньше бывала на Крите. Так что можете совершенно спокойно меня здесь оставить. Это именно то самое место, и минут через двадцать я буду в деревне. В гостинице меня ждут завтра, но я знаю, что у них сейчас никого нет, так что меня непременно устроят.

– А эта ваша кузина, которая должна была приехать с вами? Вы уверены, что она объявится?

– Конечно. – Мистер Студебекер выглядел таким озабоченным, что я еще раз объяснила: – Она задержалась и пропустила рейс, но просила не ждать ее, и я оставила ей записку. Даже если она опоздает на завтрашний автобус, то возьмет машину или еще что-нибудь придумает. Она хваткая. – Я улыбнулась. – Кузина беспокоилась, чтобы я ни минуты отпуска не потеряла в ожидании, так что и она поблагодарила бы вас за то, что вы подарили мне дополнительный день.

– Что ж, если вы так уверены…

– Совершенно уверена. Итак, больше не позволяйте мне вас задерживать. Это замечательно, что вы меня подвезли. Если бы я ждала до завтра автобуса, мне пришлось бы потратить целый день, чтобы сюда добраться. – Я протянула руку. – И меня все равно бы вытряхнули тут же. Теперь вы понимаете, что добавили мне к отпуску целый день, не говоря уже о превосходной поездке. Еще раз спасибо!

В конце концов успокоенные, они поехали. Машина медленно набрала скорость вверх по холму, по затвердевшей грязи дороги, подпрыгивая и раскачиваясь на бороздах – следах зимних потоков от горных дождей. Она запылила вверху на повороте и унеслась вглубь острова. Плотная пыль некоторое время еще висела в воздухе, пока ее постепенно не развеял бриз.

Я стояла рядом со своим чемоданом и осматривалась.

Белые горы – это цепь крупных пиков, хребет западной части гористого острова Крит. На юго-западе цепи тянутся до самого побережья, которое здесь скалистое, дикое. Кое-где на побережье, там, где какая-нибудь горная речушка, бегущая к морю, вырезала в основании скалы пресноводную бухточку, находятся деревни – маленькие россыпи домиков, цепляющиеся каждая за свой полумесяц берега, покрытого галькой, за свой ручеек пресной воды. Сзади деревни защищены дикими горами, где козы и овцы добывают себе корм. До некоторых деревень можно добраться только проселочной дорогой по лабиринту предгорья, до других – каиком[2] с моря. Именно одну из таких деревень, Айос-Георгиос – Святого Георгия, я и выбрала, чтобы провести там неделю пасхального отпуска.

Как я сказала Студебекерам, я жила в Афинах с января прошлого года, занимая весьма незначительную должность секретаря в британском посольстве. Я считала, что мне повезло: в двадцать один год получить хотя бы и такую работу в стране, в которой, насколько я себя помню, мне так хотелось побывать. Я благополучно обосновалась в Афинах, много занималась языком (что было вознаграждено достаточной беглостью речи), тратила свои отпуска и уик-энды на исследования всяких достопримечательностей в пределах досягаемости.

За месяц до наступления этого пасхального отпуска я с радостью узнала от своей кузины Фрэнсис Скорби, что она собирается в это же время посетить Грецию вместе со своими друзьями. Фрэнсис намного старше меня, ровесница скорее моим родителям, чем мне. Когда три года назад умерла моя мама и я осталась одна (я никогда не знала отца, его убили в войну), я поехала жить к Фрэнсис в Беркшир, где она является совладелицей довольно известного питомника альпийских растений. Она пишет о растениях, читает о них лекции, делает красивые цветные фотографии, которыми иллюстрирует свои книги, демонстрирует их слушателям. Мои полные восторга письма о греческих полевых цветах принесли свои плоды. Кажется, ее друзья собирались нанять небольшую яхту и отправиться из Бриндизи в Пирей, где они полагали остановиться на несколько дней, чтобы осмотреть Афины и окрестности, после чего планировали не спеша прогуляться по островам. Их прибытие в Пирей должно было совпасть с моим пасхальным отпуском. Но я довольно решительно написала Фрэнсис, что даже ради нее не буду транжирить драгоценные дни отпуска и толкаться в толпах туристов, которые наводнят город в пасхальную неделю. Я предложила ей покинуть на несколько дней свою компанию и присоединиться ко мне на Крите, где она сможет спокойно полюбоваться сельской местностью, познакомиться с легендарными цветами Белых гор. Мы можем появиться вместе на яхте, когда она на следующей неделе зайдет в Ираклион по пути на Родос и Спорады. Позднее, возвращаясь домой, она сможет задержаться у меня в Афинах и полюбоваться достопримечательностями, уже не осаждаемыми пасхальными толпами.

Фрэнсис приняла предложение с энтузиазмом, ее приятели были согласны, и мне осталось только найти какое-либо по возможности спокойное место на юго-западе Крита, где бы покой и красота «настоящей Греции» сочетались с определенными стандартами комфорта и чистоты, которых требует новый туристический век. Почти невозможное соединение достоинств, но я посчитала, что нашла его. Знакомый по кафе в Афинах – датчанин, автор книг о путешествиях, провел несколько недель, исследуя наименее посещаемые места греческого архипелага. Он-то и рассказал мне о маленькой, отрезанной от мира деревеньке на южном побережье Крита у подножия Белых гор.

– Если вы действительно хотите найти не тронутую цивилизацией деревню где-нибудь в бездорожье – просто десятка два домиков с крошечной церквушкой на берегу моря, так это – Айос-Георгиос, – сказал он. – Наверное, вам и поплавать захочется? Я нашел там превосходное место: скалы, с которых можно нырять, песчаное дно – лучше не придумаешь. А если вас заинтересуют цветы, пейзажи, ступайте в любую сторону – сплошное великолепие, первозданное, лучше не найдешь. Ах, Ни́кола, какая там чудесная крохотная заброшенная церквушка милях в пяти на восток по побережью! Сорная трава подступает к самым дверям, но все же можно рассмотреть остатки довольно затейливой византийской мозаики на потолке, и могу поклясться, что одна из дверных опор – настоящая дорическая колонна.

– Просто не верится, – сказала я. – Ладно, сдаюсь, но где мы там будем спать? Вот в чем проблема. Над таверной с настоящими дорическими клопами?

Но нет. В том-то, оказывается, и был весь смысл. Все привлекательные стороны Айос-Георгиоса можно было найти в десятках деревень на Крите или где-нибудь еще. Но в Айос-Георгиосе имелась еще и гостиница.

Это, собственно, был деревенский кафенейон, или кафе с парой комнат над баром. Его, вместе с примыкающим коттеджем, недавно купил новый хозяин и сделал из него основу будущей удобной маленькой гостиницы.

– Он только что начал работать, и я у него был первым постояльцем, – сообщил мой собеседник. – Я слышал, что власти запланировали строительство хорошей дороги к деревне, и вот Алексиакис, человек, который купил таверну, несколько опережает их. Жилище довольно простое, но совершенно чистое, и пища, вот увидите, отличная.

Я посмотрела на него с некоторым благоговением. Вне хороших гостиниц и дорогих ресторанов в Греции редко кормят «отлично»; даже любя эту страну, я вынуждена признать это. Повсюду однообразие, не остро, не пресно – ни то ни се. А тут датчанин, кругленький эпикуреец-датчанин (у датчан пища, наверное, самая вкусная в Европе), рекомендует кухню таверны в греческой деревеньке.

В ответ на мой взгляд он засмеялся и раскрыл загадку:

– Все очень просто. Хозяин – грек из Сохо. Раньше жил в Айос-Георгиосе, двадцать лет назад эмигрировал в Лондон, нажил в качестве ресторатора состояние и теперь, как это здесь принято, возвратился к себе в деревню и решил осесть дома. Но он вознамерился обозначить Айос-Георгиос на карте и начал с того, что приобрел таверну и привез себе в помощь друга из лондонского ресторана. Пока они еще по-настоящему не развернулись, только что привели в порядок две существующие спальни, а третью превратили в ванную. Готовят в свое собственное удовольствие. Но они вас примут, Никола, я в этом уверен. Почему не попробовать? У них даже телефон есть.

На следующий день я позвонила. Владелец был удивлен, но обрадован. Гостиница пока еще официально не открылась, сказал он мне, они еще строят и красят, и я должна понять, что больше никаких постояльцев не будет, все очень просто и спокойно… Убедившись, что это именно то, что нам нужно, он, кажется, был рад нас принять.

Наши планы тем не менее осуществлялись не совсем гладко. Нам с Фрэнсис в понедельник вечером надо было отправиться самолетом на Крит, ночь провести в Ираклионе и на следующий день автобусом, который ходил два раза в неделю, выехать в Айос-Георгиос. Но в воскресенье она позвонила мне из Патр, где задержалась яхта ее друзей, и попросила, чтобы я, не теряя ни дня своего драгоценного недельного отпуска, отправилась на Крит без нее, предоставив ей самой добираться до места. Поскольку Фрэнсис была более чем способна находить выходы из любого положения и без всякой помощи с моей стороны, я согласилась, проглотила обиду и села на вечерний воскресный самолет, рассчитывая провести лишний день в Ираклионе, а потом во вторник, как и было запланировано, уехать автобусом. Но случай в лице Студебекеров предоставил мне возможность уже в понедельник утром оказаться на юго-западной оконечности Крита. И вот я здесь, и вокруг меня такой первозданный и пустынный ландшафт, о каком мог бы только мечтать ищущий покоя отшельник. И в моем распоряжении лишний день.

За мной, в глубине острова, земля резко поднималась. По скалистым серебристо-зеленым, серебристо-коричневым, серебристо-фиолетовым, глубоко рассеченным ущельями предгорьям неслись тени высоких перистых облаков, которые словно дымки сползали с далеких призрачных гребней гор. Ниже дороги, в сторону моря, земля была зеленее. Дорога на Айос-Георгиос вилась между высокими, стоящими стеной маки́[3], благоухающими греческими маки. Я различала запахи вербены, лаванды, шалфея. Над ярко-белой скалой и темно-зелеными маки иудины деревья поднимали облака своих пахучих пурпурных соцветий, а ветви их от постоянных африканских ветров клонились к земле. В далекой расселине, по-видимому значительно ниже того места, где я находилась, переливались яркие блики – это было море.

Тишина. Ни крика птиц, ни звона овечьего колокольчика. Только гудение пчел над придорожным голубым шалфеем. И никакого следа деятельности человека, кроме дороги, на которой я стояла. Дорога и высоко на сверкающем лазурью небе белые облака.

Я подняла чемодан с запыленных зарослей шалфея и двинулась в путь.

С моря дул бриз, а дорога вела под гору, так что я шла довольно быстро. Тем не менее прошло целых пятнадцать минут, прежде чем я достигла обрыва, за которым открывалась нижняя часть дороги, и увидела в сотнях двух ярдов первое свидетельство присутствия человека.

Это был мост – маленькое сооружение с парапетом из необработанного камня. По нему дорога пересекала небольшую речку, которая, по-видимому, снабжала водой Айос-Георгиос. Отсюда деревни все еще не было видно, хотя я предполагала, что она уже недалеко, ведь через долину открылся вид на широкий сегмент моря, которое искрилось и сверкало за следующим поворотом дороги.

Я остановилась на мосту, сняла с плеча сумку, поставила чемодан и села на парапет в тени платана. Болтая ногами, я смотрела на дорогу вниз, в сторону деревни. Море, насколько я могла судить, находилось примерно в полумиле. Под мостом от заводи к заводи спокойно текла река, поблескивали отмели между поросшими кустарником берегами, кое-где виднелись иудины деревья. Больше в долине деревьев не было, ее скалистые склоны, казалось, вбирали в себя тепло дня.

Полдень. Не шелохнется лист. Тихо, только монотонно шумит вода, да изредка вдруг булькнет под мостом – это лягушки без всплеска ныряют в заводь.

Я посмотрела в другую сторону, вверх по течению, где вдоль берега под ивняком вилась дорожка. Я соскользнула с парапета, снесла чемодан вниз под мост и тщательно запрятала его в зарослях куманики и горных роз. Полотняную сумку с ланчем, фруктами и термосом с кофе я снова надела на плечо. В гостинице меня не ждали, ну и хорошо, значит не было причин спешить, и почему бы мне действительно не провести весь день без забот? Я могу найти прохладное место у воды, поесть, вволю насладиться горной тишиной и одиночеством и лишь к вечеру появиться в деревне.

Я отправилась вдоль реки по тенистой дорожке.

Вскоре она начала подниматься, сначала незаметно, а потом довольно круто, река же, оказавшись среди скал, стала порожистой и делалась все более шумной по мере того, как долина сужалась до настоящего ущелья, а дорожка превращалась в хорошо проторенную тропинку над быстриной воды, которой не достигало солнце. Деревья сомкнулись над головой, папоротники сочились влагой, мои шаги гулко отдавались в скалах. Маленькое ущелье при всей кажущейся уединенности, должно быть, постоянно посещали люди и животные: тропинка была плотно утоптана, и многочисленные признаки свидетельствовали о том, что мулы, ослы и овцы ежедневно ходят этим путем.

Чуть позже я поняла почему. Через редеющие сосны я вышла из тени ущелья к довольно крутому склону и тут же оказалась на открытом плато, может быть, в полумилю длиной и в две-три сотни ярдов шириной, словно на широкой террасе горного склона.

Тут были поля, принадлежащие людям из Айос-Георгиоса. С трех сторон плато было защищено деревьями, с четвертой, с юга, со стороны моря оно переходило в отлого спускающуюся скалу со склоном, усеянным огромными валунами. К северу от этой плодородной полоски в ослепительном свете вздымался серебристо-коричневый склон, кое-где притененный оливами и глубоко прорезанный оврагами, где росли деревья. Из самого большого оврага вытекала река и пересекала плато широкой излучиной. Не было ни дюйма нетронутой земли, все было вскопано, разрыхлено, бороновано. Среди овощных полей протянулись ряды фруктовых деревьев: я увидела тут абрикосы и рожковые деревья, а также вездесущие оливы и лимоны. Поля отделялись одно от другого узкими канавами или невысокими каменными валами, где беспорядочно росли маки, сладкий укроп, петрушка и еще множество трав, которые все можно было использовать. На самых краях плато маленькие веселые критские ветряные мельницы крутили свои белые полотняные паруса, выплескивая в канавы воду, и сухая почва впитывала ее.

Поблизости никого не было. Я миновала последнюю мельницу, пробралась сквозь ряды виноградников, которые террасами располагались на поднимающейся в гору земле, и остановилась в тени лимона.

Я готова была тут и сделать привал. С моря дул прохладный бриз, замечательно пахли цветущие лимоны, вид был чудесный, но у моих ног над пометом мула в пыли жужжали мухи, а у кромки воды в траве валялась размокшая и развернувшаяся ярко-красная обертка от сигарет. Даже то, что надпись на ней была «ΕΘΝΟΣ», а не привычная «Woodbine» или «Player’s Weights», ничего не меняло, эти ошметки оставались противным мусором, способным испортить квадратную милю сельской местности.

Я взглянула в другую сторону, в направлении гор.

Белые горы Крита и на самом деле белые. Даже когда в разгар лета сходит снег, их вершины все равно серебряные. Голые серые скалы, ярко блестящие на солнце, выглядят бледнее, менее реально, чем глубокая синева неба позади них, так что вполне можно поверить, что среди этих парящих вдали вершин родился верховный бог. Ведь Зевс, говорят, родился в пещере Белых гор, на горе Дикта. И вам показывают то самое место…

И только я успела об этом подумать, как большая белая птица, неторопливо махая крыльями, поднялась неподалеку от меня из глянцевых листьев и спланировала над моей головой. Это была птица, каких я никогда еще не видела, похожая на маленькую цаплю, молочно-белая, с длинным черным клювом. Она и летела, как летают цапли, – выгнула шею, ноги вытянула назад, сильно, глубоко взмахивала крыльями. Белая цапля? Я прикрыла глаза ладонью, чтобы понаблюдать за ней. Она взмыла вверх к солнцу, потом повернула, пролетела над лимонной рощей, над оврагом и скрылась из виду.

Я до сих пор не понимаю, что тогда со мной случилось. По какой-то причине, которую я не в состоянии проанализировать, появление большой белой птицы, запах цветов лимона, хлопанье парусов ветряных мельниц и шум льющейся воды, солнечный свет, пробивающийся сквозь листву и озаряющий белые анемоны с сердцевиной цвета ламповой сажи и, главное – первое впечатление от легендарных Белых гор… – все это слилось вместе, обернулось сильнейшим волшебством, пронзающим стрелой счастья, одним из тех неожиданных потрясений радости, настолько физически осязаемых, что точно знаешь момент, когда переменится мир. Я вспомнила, как сказала американцам, что они подарили мне день. Теперь я поняла: верно, и в самом деле подарили. Значит, судьба. От нее не уйдешь. Я тут одна под лимонами, передо мной тропа, в сумке – пища, у меня в распоряжении лишний день, и белая птица указала мне путь.

Я бросила последний взгляд на клин сверкающего моря, повернулась лицом к северо-востоку и быстро пошла между деревьями к ущелью, которое, извиваясь, прорезало склон горы.

Глава 2

Когда она взглянула в зеркало воды

И сквозь каштановых волос спустившиеся

пряди

Увидела свое лицо, казалось, пробежала тень

По водной глади…

Оскар Уайльд. Хармид[4]

В конце концов меня остановил голод. Что бы ни заставило меня шагать в одиночестве по проселочной дороге, да еще так быстро, я прошла порядочное расстояние, прежде чем начала думать о еде.

По мере того как ущелье расширялось, деревья редели, солнце палило вовсю. Тропинка круто забиралась теперь к верхнему краю утеса. Создавалось впечатление, что по ней ходили мало: повсюду на нее свешивались ветви, и раз я остановилась, чтобы набрать лиловых орхидей, которые лежали нетронутые прямо у меня под ногами. Но вообще-то, мне удавалось не соблазняться цветами, которые росли во всех расщелинах скал. Мне надо было найти ровное место на солнце у воды, где бы я могла остановиться и съесть свой запоздалый завтрак.

Впереди меня, теперь уже справа, слышался шум воды. Он приближался и наконец стал заглушать шумящую внизу речку. Казалось, сверху срывается поток, стремящийся присоединиться к ней. Я повернула за выступ скалы и увидела его. Здесь в склоне была расселина, и сквозь нее устремлялся небольшой ручей. Он, словно стрела, пересекал тропинку, водоворотом кружил вокруг единственного камня для перехода и обрушивался в реку. Я не перепрыгнула его. Я ушла с тропинки и не без труда вскарабкалась по валунам к краю ущелья.

Через несколько минут я нашла то, что искала. Я забралась на груду белых камней, среди которых росли маки, и оказалась на маленькой каменистой полянке златоцветников, почти полностью окруженной громоздящимися скалами. С нее открывался головокружительный вид вниз, на юг, в направлении более далекого теперь моря.

Вокруг меня были лишь златоцветники, зелень папоротников у воды, какое-то дерево около утеса и в расселине высокой скалы – сам источник, вода которого струилась среди зелени, чтобы успокоиться в тихой, открытой солнцу заводи.

Я сняла с плеча сумку, бросила ее среди цветов. Встав на колени у края заводи, я опустила руки в воду. Солнце сильно припекало спину. Момент радости сгладился, стерся, перешел в ощущение покоя и довольства, разлившееся по всему телу.

Я нагнулась попить. Вода была ледяная, чистая, но жесткая – вино Греции, драгоценное, неподвластное времени, здесь каждый источник сохранялся благодаря своему божеству – наяде. Без сомнения, она наблюдает за ним из-за свисающих папоротников… И странная вещь, я поймала себя на том, что вполглаза смотрю на эти самые папоротники, мне и на самом деле показалось, что кто-то подсматривает за мной оттуда. Действительно мистическая страна, наклоняешься к источнику и ощущаешь взгляд в спину…

Я улыбнулась этим навеянным мифами фантазиям и снова наклонилась попить.

Глубоко в заводи, глубже моего собственного отражения, что-то бледное колыхнулось среди зелени. Лицо!

Это настолько соответствовало ходу моих мыслей, что, все еще во власти фантазии, я не сразу придала этому значение. Но подоспела классическая мысль, которая известна как «подумай как следует», и реальность вытеснила миф: я похолодела и взглянула еще раз.

И не ошиблась. Позади моего зеркально отраженного плеча колыхалось лицо: кто-то наблюдал за мной из глубины зелени. Но это была не хранительница источника. Отраженное водой лицо было человеческое, мужское. Какой-то мужчина разглядывал меня с кромки скалы высоко над источником.

Первый испуг прошел, и я решила, что не стоит тревожиться. Одинокому страннику в Греции нет нужды бояться воров. Несомненно, это какой-нибудь пастух, заметил иностранку и любопытствует. Если не робкий, вероятно, спустится вниз поговорить.

Я попила еще, потом ополоснула руки. Когда я вытирала их носовым платком, трепещущее лицо все еще было видно в потревоженной воде.

Я повернулась и посмотрела вверх. Никого. Голова исчезла.

Я была заинтригована и немного подождала, наблюдая за вершиной скалы. Голова снова появилась, воровато… настолько воровато, что, несмотря на мой здравый смысл, несмотря на то, что я знала о Греции и греках, мелкая дрожь беспокойства поползла по спине. Это была не просто робость: в том, как голова медленно появлялась из-за скалы, было именно что-то вороватое. И даже более чем вороватое: увидев, что я наблюдаю за ним, человек снова отпрянул.

Оказалось – мужчина, не мальчик-пастух. Грек, конечно: смуглое, загорелое до цвета махагони лицо, коренастый, бандитского вида, с темными глазами и черной шапкой густых и плотных, как овечья шерсть, волос, что у греков считается одним из главных достоинств красивого мужчины.

Я едва успела бросить взгляд на него, как он скрылся. Я продолжала смотреть на то место, где появлялась голова. Потом поднялась на ноги с деланым безразличием, как будто он продолжал наблюдать за мной (хотя едва ли!), подняла сумку и повернулась, чтобы идти. Я не захотела тут оставаться, чтобы за мной шпионил этот сомнительный субъект.

И тут я увидела пастушью хижину.

К ней вела тропка, которую я сначала не заметила: узкая, протоптанная овцами дорожка протянулась через златоцветники к уступу под скалами, где, прижавшись к ней, стояла хижина.

Это была маленькая постройка без окон, такие довольно часто встречаются в Греции в отдаленных местностях. В них живут пастухи, приводящие на каменистые склоны овец и коз. Иногда в них доят овец и там же на месте приготавливают сыр. Случается, в непогоду туда загоняют и самих животных.

Хижина была маленькая, низкая, грубо сложенная из необработанных камней, стыки замазаны глиной. Накрыта она была валежником, сухими ветками кустарника, и была почти незаметна среди камней и кустов, окружавших ее.

Это объясняло появление наблюдателя у источника. Мужчина, конечно, пастух, а его отара, видимо, кормится на каком-нибудь другом горном лугу над скалами, где он лежал. Он услышал меня и, естественно, спустился посмотреть, кто это.

Моя тревога утихла. Стоя среди златоцветников, я почувствовала себя дурой и уже почти решила тут остаться.

Было уже далеко за полдень, и солнце над маленьким пастбищем склонялось к юго-западу. И вдруг тень наползла на цветы, словно темная ткань упала на меня, затруднила дыхание.

Я взглянула наверх, и меня снова охватил страх. Из-за скалы у источника послышался перестук гальки, шуршание ног, и на моей тропке появился грек.

И сразу все стало на свои места. Испуг заставил меня поверить в невозможное: это опасность! Я видела его темные глаза, сердитые и усталые одновременно. Его рука, что было уж совсем невероятно, сжимала нож.

Никак не вспомнить греческого, чтобы крикнуть: «Кто вы? Что вам надо?» Невозможно убежать от него вниз по крутому склону. Тщетно взывать о помощи: вокруг пусто и тихо.

Но я, конечно, попыталась. Я пронзительно закричала и повернулась, чтобы бежать.

Это было, вероятно, самое глупое, что я могла сделать. Грек прыгнул на меня, крепко схватил, зажал мне рукой рот. Он что-то говорил мне полушепотом – ругательства или угрозы, я в панике не понимала. Я пыталась вырваться, словно в каком-то кошмаре. Кажется, я пнула его ногой и ногтями расцарапала в кровь запястья. Слышался стук камней под нашими ногами, звякнул упавший нож. Я на момент высвободила рот и снова закричала. Но на этот раз мой крик был едва слышен. Да и кто тут мог помочь…

Удивительно, но помощь пришла.

С горного склона послышался мужской голос. Что было сказано, я не расслышала, что-то по-гречески, но воздействие на нападавшего было немедленным. Он застыл на месте, но продолжал держать меня, а рука снова крепко зажала мне рот.

Он повернул голову и ответил низким грубым голосом:

– Это иностранка. Шпионит тут. Думаю, англичанка.

Мне не было слышно, чтобы сзади кто-то приближался, – никакого движения. Я высунулась из-под руки грека, чтобы посмотреть, кто подал спасительный голос, но грек крепко держал меня.

– Не вырывайся, не крути носом! – прохрипел он.

Снова донесся голос, несомненно с расстояния:

– Англичанка?.. – Он вдруг замолк. – Что ты там с ней делаешь? С ума сошел! Давай ее сюда.

Грек несколько помедлил, потом сказал угрюмо на приличном английском, но с сильным акцентом:

– Идем со мной! И больше не верещи. Еще пикнешь – прибью. Будь уверена. Терпеть не могу таких женщин!

Я постаралась кивнуть. Он убрал руку от моего рта, ослабил хватку, но не отпустил, продолжая держать меня за запястье.

Он нагнулся поднять нож и махнул назад в сторону скал. Я обернулась: никого не было видно.

– Туда, – сказал грек и дернул головой в сторону пастушьей хижины.

Хижина была мерзкая. Дверной проем зиял неприветливой чернотой. Грек втолкнул меня перед собой по притоптанной пыли, и вокруг наших ног, жужжа, закрутились мухи.

Сначала я ничего не видела. После яркого света дня хижина внутри казалась довольно темной, но когда грек пропихнул меня дальше внутрь, в потоке света из дверного проема я смогла разглядеть даже самые дальние уголки. В правом углу, в стороне от двери, лежал мужчина. Его примитивное ложе состояло из каких-то растений, возможно папоротников или сухих веток кустарника. Больше в хижине ничего не было, кроме нескольких грубо отесанных кусков дерева в другом углу. Это могли быть детали примитивного пресса для сыра. Вместо пола утрамбованная земля, местами сквозь ее тонкий слой кое-где проглядывал камень. Овечий помет давно высох и не доставлял неприятностей, но в хижине пахло болезнью.

Когда грек втолкнул меня внутрь, лежащий человек поднял голову, прищурил против света глаза. Движение, как бы незначительно оно ни было, казалось, далось ему с трудом.

Он был болен, очень болен, – чтобы понять это, не надо было видеть неумело наложенных, жестких от засохшей крови повязок на левой руке и плече. Его обросшее не менее чем двухдневной щетиной лицо было бледно, щеки ввалились, а кожа вокруг глаз, блестевших подозрительно ярко, потемнела от боли и жара. На лбу у него была кровоточащая рана, волосы над ней слиплись, и к ним пристали соринки от его ложа.

Что же до остального, то он был молод, темноволос, голубоглаз, как многие жители Крита, и, если бы его помыть, побрить и если бы он был здоров, то выглядел бы довольно представительным мужчиной. Его нос и рот свидетельствовали о незаурядной энергии, руки были, несомненно, умелые, и, насколько я успела заметить, физически он был достаточно крепок. Надетые на нем темно-серые брюки и рубашка, когда-то белая, сейчас были грязные и рваные. Единственной постельной принадлежностью служила сильно потрепанная штормовка – старенькая куртка цвета хаки, предположительно принадлежащая человеку, который напал на меня. Больной прижимал ее к себе, как будто ему было холодно.

Он прищурил свои светлые глаза, присматриваясь ко мне и, по-видимому, собираясь с мыслями.

– Надеюсь, Ламбис не ушиб вас? Вы… кричали?

Казалось, он говорит откуда-то издалека, но я тотчас же поняла, что голос его, хотя и достаточно ровный благодаря заметному усилию, был очень слаб. Создавалось впечатление, что он пытается сберечь остатки сил, но они покидают его. Он говорил на английском, а я настолько была потрясена случившимся, что сначала подумала: «Как он хорошо говорит по-английски» – и лишь потом, с некоторым изумлением: «Да он англичанин».

Конечно, это было первое, что я сказала, все еще продолжая разглядывать детали: кровь вокруг раны, ввалившиеся щеки, грязную постель.

– Вы… вы… англичанин? – неуверенно произнесла я.

Глупо уставившись на него, я не сразу осознала, что грек Ламбис отпустил мой локоть, и машинально потирала схваченное им место, где позднее появился синяк.

– Вы ушиблись? Несчастный случай? Что же произошло с вами? – продолжала допытываться я.

Ламбис рванулся мимо меня и встал над ложем, как собака, охраняющая кость. У него все еще был усталый взгляд, пожалуй уже не таящий опасности, но он продолжал держать нож. Опережая больного, он заговорил быстро, словно защищаясь:

– Ничего. Несчастный случай при восхождении. Когда он отдохнет, я помогу ему спуститься в деревню. Нет никакой необходимости…

– Будь добр, замолчи! – рявкнул больной по-гречески. – И убери свой нож. Ты напугал ее, это так глупо. Бедная девушка. Ты что, не видишь, что она не имеет к этому делу никакого отношения? Тебе нечего было показываться, пусть бы она шла своей дорогой.

– Она меня увидела. И она шла сюда. Она бы наверняка пришла и увидела бы… Она бы разболтала в деревне.

– Ты что, уверен в этом? А теперь помолчи и предоставь все мне.

Ламбис стрельнул в него взглядом, полувызывающим, полузастенчивым. Он убрал нож, но остался у постели.

Диалог двух мужчин, который шел на греческом, совершенно успокоил меня, хотя установление национальности больного несколько обнадеживало (что было достаточно абсурдно). Однако я не подала виду, что поняла их. Следуя своей интуиции, я приняла решение сохранять осторожность, не выдавать свое знание греческого. Но что бы тут с ними ни произошло, я предпочла бы выбраться отсюда как можно скорее, и мне показалось, что чем меньше я знаю об «этом деле», в чем бы оно ни состояло, тем вероятнее, что они отпустят меня с миром.

– Простите. – Взгляд англичанина снова обратился на меня. – Ламбис не должен был вас так пугать. Я… у нас, как он вам сказал, произошел несчастный случай, и он немного не в себе. Ваша рука… Он сделал вам больно?

– Ничего особенного, прошло… А что с вами? Вы сильно пострадали? – Довольно странный несчастный случай, подумала я, если он заставил человека напасть на незнакомого, как Ламбис напал на меня, и мне показалось, что вполне естественно выказать некоторое любопытство и озабоченность. – Что же случилось?

– Камнепад. Ламбис считает, что его по небрежности вызвал кто-то, находившийся на горе выше нас. Он клянется, что слышал женский голос. Мы кричали, но никто не отозвался.

– Понятно.

Тут я увидела быстрый удивленный взгляд Ламбиса, и снова его угрюмые карие глаза уставились в пол. Для застигнутого врасплох человека, голова у которого была сейчас не такой уж ясной, как бы ему хотелось, это была неплохая ложь.

– Но это была не я. Я только сегодня приехала в Айос-Георгиос, и я не…

– Айос-Георгиос! – Блеск глаз на этот раз был не только от жара. – Вы пришли оттуда?

– От моста.

– И туда есть дорога?

– Трудно сказать. Она проходит по оврагу, но я ушла с нее с того места, где ее пересекает этот источник. Я…

– Дорога ведет прямо сюда, к хижине? – Это резким голосом спросил Ламбис.

– Нет, – сказала я. – Я же вам объяснила, что ушла с дороги. Но кругом полно тропок, протоптанных овцами. Стоит выбрать какую-нибудь вверх от оврага, и она разделяется на несколько. У источника я сделала привал.

– Значит, это не единственный путь к деревне?

– Не знаю. Но почти наверняка – нет. Хотя, если вы собираетесь добираться туда, может быть, нет ничего проще. Я особенно не задумывалась над этим. – Я раскрыла ладонь, в которой еще оставалось несколько помятых лепестков орхидей. – Я собирала цветы.

– А вы?.. – Это снова заговорил англичанин; он остановился, он ждал. Я видела, что он дрожал. Со стиснутыми зубами он ждал, пока пройдет приступ боли. Он прижимал к себе куртку, будто ему было холодно, но я видела на его лице пот. – Вы… вы встретили кого-нибудь по пути?..

– Нет.

– Никого-никого?

– Ни души.

Пауза. Он закрыл глаза, но почти сразу открыл их снова.

– Это далеко?

– До деревни? Довольно далеко, я думаю. Трудно сказать, насколько далеко, когда карабкаешься в гору. А вы сами каким путем пришли?

– Не этим. – Ответ был резким, но, даже несмотря на жар, он, кажется, почувствовал свою грубость и добавил: – Мы пришли другой дорогой, с востока.

– Но… – начала я и замолчала: это, наверное, был неподходящий момент говорить, что мне хорошо известно об отсутствии какой-либо дороги с востока, – единственная дорога подходит с запада, а потом поворачивает на север через проход, который ведет назад, вглубь острова. По этому отрогу Белых гор проходила только одна дорога.

Грек не сводил с меня глаз, и я поспешила добавить:

– Я вышла приблизительно в полдень, но, конечно, если идти вниз, это не займет так много времени.

Мужчина на постели беспокойно заворочался, – видно, рука сильно болела.

– Деревня… Где вы остановились?

– В гостинице. Там только одна: деревня очень маленькая. Но я еще не была там. Я приехала в полдень; меня подвезли из Ираклиона, меня пока еще не ждут, поэтому я… я пошла немного прогуляться, просто такое настроение. Тут так замечательно…

Я замолчала. Он закрыл глаза, словно перестав слушать, но совсем не это заставило меня прервать фразу, другое. Мне вдруг показалось, что он не столько отгораживается от меня, сколько защищается от чего-то такого, что намного нестерпимее испытываемой им боли.

Я поддалась второму за этот день порыву. Фрэнсис мне часто говорит, что моя импульсивность доведет меня когда-нибудь до беды. Людям ведь нравится, если они иногда бывают правы.

Я резко повернулась, выбросила помятые, поникшие орхидеи за порог и прошла к больному. Ламбис вытянул руку, кинулся было остановить меня, но я оттолкнула его, и он уступил. Я опустилась на колени около раненого.

– Вот видите, – решительно сказала я, – вы ранены и вы больны. Это вполне очевидно. У меня нет желания влезать в дела, которые меня не касаются, да и вы, собственно, не хотите, чтобы вам задавали вопросы. И не надо мне ни о чем рассказывать, я не желаю знать. Но вы плохо себя чувствуете, и, если хотите знать, Ламбис неважно ухаживает за вами. Если не принять меры, вы серьезно заболеете и даже можете умереть. Во-первых, эта грязная повязка, во-вторых…

– Все в порядке. – Он произнес это с закрытыми глазами, все еще повернувшись к стене. – Не беспокойтесь. У меня просто приступ лихорадки… скоро все пройдет. Держитесь от этого подальше, вот и все. Ламбис никак не должен был… ну ладно, ничего. Но обо мне не беспокойтесь. Отправляйтесь к себе в гостиницу и, пожалуйста, забудьте об этом. – Он обернулся, превозмогая боль, и пристально взглянул на меня против света. – Ради вашего блага, уверяю вас… – Его здоровая рука шевельнулась, и я протянула свою навстречу. Его пальцы сомкнулись на моих: ладонь на ощупь была сухой, горячей и какой-то удивительно безжизненной. – Но если вы кого-то встретите по пути вниз… или в деревне, кто…

Ламбис грубо вмешался на греческом:

– Она же говорит, что еще не была в деревне; она никого и не видела. Что толку просить? Пусть идет, и молись, чтобы она молчала. Женщины как сороки. И ничего ей больше не говори.

Англичанин, казалось, не слышал его. Я подумала, что слова на греческом не дошли. Он не сводил с меня глаз, рот его приоткрылся, он дышал так, будто совсем утратил над собой контроль. Но горячие пальцы держались за мои.

– Они, может быть, пошли к деревне, – быстро пробормотал он на английском, – и если вы идете туда…

– Марк! – Ламбис шагнул вперед, оттесняя меня в сторону. – Ты в своем уме? Придержи язык и скажи ей, чтобы уходила! Тебе нужно поспать. – И добавил по-гречески: – Я пойду искать его сам. Как только смогу. Обещаю тебе. Он, наверное, вернулся к каику. Ты напрасно себя терзаешь. – А потом мне сердито: – Вы что не видите, что ему плохо?

– Ладно, – сказала я. – Только нечего на меня так кричать. Не я его убиваю. – Я заботливо накрыла его обмякшую теперь руку курткой, встала и посмотрела греку в лицо. – Я вам сказала, что не задаю никаких вопросов, но я не собираюсь уходить отсюда, оставив его в таком состоянии. Когда это произошло?

– Позавчера, – недовольно пробурчал грек.

– Он провел здесь две ночи? – спросила я, ужаснувшись.

– Не здесь. Первую ночь он был под открытым небом, на горе. – И, не давая мне сказать ни слова, добавил: –…До того, как я его нашел и принес сюда.

– Понятно. А вы не пытались обратиться за помощью? Да… непохоже… понимаю, что вы в некотором затруднении. Я буду молчать, обещаю. Вы думаете, мне хочется вмешиваться в какие-то темные дела, которыми вы занимаетесь?

– Ористе?[5]

– В каком бы вы затруднении ни были, – нетерпеливо продолжала я, – ко мне это не имеет никакого отношения. Но я повторяю вам, что не намерена уходить и оставлять его в таком состоянии. Если вы ничем не поможете ему… как его зовут? Марк?

– Да.

– Если сейчас, здесь, не помочь вашему Марку, он умрет – вот тогда вам действительно будет о чем беспокоиться. У вас есть еда?

– Кое-что есть. Хлеб и немного сыра…

– Ну и грязища тут у вас!

На земле у постели стояла пластиковая кружка. В ней было вино, на краю сидели мухи. Я взяла ее.

– Идите и помойте кружку. Принесите мою кофту и сумку. Они там, где я их уронила, когда вы прыгнули на меня со своим ужасным ножом. Там есть еда. Конечно, не совсем подходящая для больного, но ее много, и она свежая. Ой, подождите минутку, смотрите, вон там что-то вроде котла, – наверное, пастухи пользуются им. Если вы наполните его, я могу набрать сучьев и мы разведем огонь…

– Нет! – в один голос воскликнули оба, при этом Марк широко раскрыл глаза, и, несмотря на всю его слабость, брошенный им на Ламбиса взгляд сверкнул, как электрическая искра между двумя полюсами.

Я молча смотрела то на одного, то на другого.

– Настолько все скверно? – спросила я наконец. – Тогда что же вы мне морочите голову? Камнепад! Какая чушь! – Я повернулась к Ламбису. – Так что же это было, нож?

– Пуля, – произнес он не без определенного удовольствия.

– Пуля?

– Да.

– Ого!

– Вот видите, – угрюмость Ламбиса сменилась свойственным человеку удовлетворением, – вам совершенно ни к чему лезть в это дело. И когда вы уйдете, никому ничего не говорите. Это опасно, очень опасно. Там, где одна пуля, может быть и вторая. И если вы хоть словом обмолвитесь о нас в деревне, я сам вас убью.

– Ну ладно, – нетерпеливо ответила я, почти не слушая его: выражение лица Марка страшно пугало меня. – Но сначала принесите мою сумку, вы слышите? И вот, помойте как следует это.

Я сунула ему кружку, и он взял ее, словно во сне.

– И быстро! – добавила я.

Он переводил взгляд с меня на кружку, на Марка, снова на кружку и наконец вышел из хижины, не проронив ни слова.

– Нашла коса на камень, – тихо произнес Марк в своем углу, на его измученном, искаженном болью лице появилась слабая улыбка. – А вы ничего девушка, а? Как вас зовут?

– Никола Феррис. Я думала, вам снова стало хуже.

– Нет. Я довольно вынослив, не стоит обо мне беспокоиться. У вас действительно есть еда?

– Да. Кажется, пуля вышла? Потому что, если нет…

– Вышла, кость не задета. И рана чистая. Это точно.

– Если вы уверены… – произнесла я с сомнением. – Впрочем, не знаю я ничего об этих проклятых пулевых ранениях, и, раз уж у вас нет горячей воды, придется поверить вам на слово. Но у вас температура, это любому дураку ясно.

– Целую ночь провел под открытым небом. Потерял много крови… и шел дождь. Скоро все будет в порядке… через пару дней.

Вдруг он дернул головой, это было движение крайне яростного и беспомощного нетерпения. Я видела, как на его лице заходили желваки, но явно не от боли. Я тихо сказала:

– Попытайтесь не волноваться, что бы там ни было. Если вы сейчас хоть немного поедите, вы быстрее отсюда выберетесь, только представьте себе, у меня есть термос с горячим кофе. Вот Ламбис уже идет.

Ламбис принес все мои вещи и вымытую кружку. Я взяла у него кофту и снова опустилась на колени перед постелью.

– Накиньте это на себя, Марк. – Он не протестовал, когда я сняла с него грубую куртку и укутала плечи теплой легкой шерстью. Курткой я накрыла ему ноги. – Ламбис, в сумке есть термос. Налейте ему немного кофе, ладно? Спасибо. Вы можете приподняться? Пейте!

Его зубы стучали о край кружки, и мне пришлось следить, чтобы он не обжег себе рот, с такой жадностью он накинулся на горячее питье. Я так и представляла себе, как бодрящее и живительное тепло разливается по его телу. Выпив половину кружки, он остановился отдышаться, и дрожь как будто уменьшилась.

– Теперь попытайтесь поесть. Слишком большие куски, Ламбис, порежьте помельче мясо. Отломите корку. Теперь давайте. Справитесь?

Кусок за куском поглощал он пищу. Казалось, он очень голоден и в то же время заставляет себя есть. Из этого я с удовлетворением заключила, что он не так уж серьезно болен, и, если о нем позаботиться и оказать ему помощь, он выздоровеет довольно быстро. Ламбис стоял над нами и словно следил, чтобы я не подлила в кофе отравы.

Когда Марк съел все, что можно было в него затолкать, и выпил две кружки кофе, я помогла ему улечься и подоткнула вокруг него такие неподходящие одеяла.

– Теперь засните. Попытайтесь расслабиться. Если вам удастся уснуть, вам сразу станет намного легче.

Он выглядел сонным, но видно было, что он хочет еще что-то сказать.

– Никола…

– Что?

– Ламбис говорит правду. Это опасно. Я не могу больше ничего объяснить, но держитесь подальше… не хочу, чтобы вы думали, что можете помочь. Вы очень любезны, но… Ничего особенного. Не надо вам связываться с нами… Не могу этого допустить.

– Если бы я только понимала…

– Я и сам не понимаю. Но… это мое дело, не добавляйте мне хлопот… пожалуйста.

– Хорошо. Я не буду вмешиваться, если… если и в самом деле я ничем не могу помочь…

– Ничем. Вы и так много сделали. – Он попытался улыбнуться. – Этот кофе спас мне жизнь, я в этом уверен. А теперь идите в деревню и забудьте о нас, хорошо? Я имею в виду – никому ни слова. Это очень важно. Я на вас надеюсь.

– Можете быть во мне уверены.

– Вы милая девушка…

И вдруг я увидела то, что поначалу скрывалось за его болезнью и удрученностью: он был очень молод. Ненамного старше меня, подумала я. Двадцать два? Двадцать три? Измененное страданием лицо, плотно сжатый рот делали его старше своих лет. Но вот, как это ни странно, стоило ему попытаться говорить со мной менторским тоном, так и выглянула из него молодость, как тело в просветах доспехов.

Он откинулся на своем ложе.

– Идите своей дорогой… Спасибо еще раз и простите, что так напугали… Ламбис, проводи ее вниз… и насколько можно дальше…

Насколько осмелишься – мог бы он еще с полным основанием сказать, но не сказал. А на меня вдруг, откуда ни возьмись, опять напал страх, словно тень, упавшая на цветы. Едва дыша, я сказала:

– Мне не нужны провожатые. Я пойду вдоль ручья. До свидания.

– Ламбис проводит.

Раздраженный шепот был все еще на удивление властным, и Ламбис поднял мою сумку, подошел ко мне и решительно произнес:

– Я пойду с вами. Идемте.

– До свидания, – тихо сказал Марк слабеющим голосом, что означало окончательное прощание.

Я оглянулась с порога и увидела, что он закрыл глаза, отвернулся и подтянул выше легкими отрывистыми движениями птенца мою кофту. То ли он забыл о ней, то ли слишком высоко ценил свой комфорт, во всяком случае он не проявил намерения возвратить ее мне.

Что-то в том движении, которым он погрузил свою щеку в белую мягкую шерсть, обрадовало меня. Он показался мне даже моложе своих лет, намного моложе меня.

Я резко повернулась и вышла из хижины. Ламбис – за мной.

Глава 3

Заходит солнце, и дневные тени

Становятся длиннее и страшней.

Натаниэль Ли. Эдип

– Я пойду первым, – сказал Ламбис, бесцеремонно обошел меня и повел через цветы к источнику.

Он тревожно осматривался, когда шел, а шел он осторожно, как ночной зверь, вынужденный двигаться при свете дня. Впечатление было неутешительное.

Вот и заводь наяды, неподалеку пучок орхидей, оброненный мною. Еще несколько шагов, и хижина исчезла из поля зрения.

– Ламбис, – сказала я. – Минутку.

Он нехотя повернулся.

– Я хочу с вами поговорить. – Я произнесла это тихо, хотя нас, конечно, не было слышно из хижины, и в ответ на его протестующее движение добавила: – Кроме того, я голодна и, если не съем чего-нибудь, упаду тут прямо на месте, не дойдя до деревни. Вам, наверное, сэндвич тоже не помешает?

– Со мной все в порядке.

– А со мной – нет, – твердо заявила я. – Дайте-ка я загляну в сумку. Да, тут еще много добра. Он съел очень мало. Я оставила ему кофе, возьмите апельсин, шоколад и немного мяса. Вот все это. Вы непременно должны помочь мне все доесть.

Мне показалось, что он с сомнением смотрит на пищу.

– Я все равно ухожу, – добавила я. – Вам в самом деле нет необходимости провожать меня дальше. Поймите, я сама великолепно справлюсь.

Он резко дернул головой:

– Нам нельзя здесь останавливаться, слишком открытое место. Наверху есть такое, где мы можем все видеть, а нас – нет. Оттуда видна хижина и дорога к ней. Пошли.

Он перебросил мою сумку через плечо, свернул от заводи к скалам и стал карабкаться наверх, туда, где я заметила его в первый раз. По пути он остановился, окинул все вокруг усталым, напряженным взглядом, а его свободная рука потянулась уже знакомым мне движением к ручке ножа. Грек был без куртки, и деревянная рукоятка, гладко отшлифованная рукой, много раз сжимавшей ее, по-пиратски торчала из ножен на его брючном ремне.

Он снова дернул головой:

– Пошли!

Я немного помедлила, потом решительно отвела взгляд от полированной ручки и последовала за ним по головокружительной козьей тропе, которая проходила мимо источника.

Он привел меня на широкий уступ несколько выше маленького летнего горного пастбища, где стояла хижина. Вряд ли можно было найти место лучше для укрытия и наблюдения одновременно. Уступ был шириной футов десять, с внешней стороны имел небольшой уклон к стенке утеса, так что снизу нас было не видно. Выступ сверху защищал от непогоды. Глубокая вертикальная расселина позади нас в утесе могла служить хорошим убежищем. Расселина наполовину заросла можжевельником, а воздух на уступе был насыщен сладким ароматом кустарников, которыми порос склон. Путь к нему закрывали густой ряд жимолости и раскидистые серебряные ветви диких фиговых деревьев.

Я уселась в задней части уступа ближе к расселине. Ламбис растянулся около его края и шарил настороженным взглядом по лежащим ниже скалистым участкам. С этой высоты я видела вдали широкую полосу моря. От блеска воды было больно глазам.

Мы разделили еду. Ламбис оставил всякое стеснение и ел, как голодный волк. Он не смотрел на меня. Он лежал, опершись на локоть, и не сводил глаз со склона под нами. Я хранила молчание, а когда наконец заметила, что он тяжело вздохнул и потянулся в карман за сигаретой, спокойно заговорила:

– Ламбис, кто стрелял в Марка?

Он вскочил и резко повернул голову. Взгляд его внезапно стал злым.

– Это не любопытство, – добавила я мягко. – Я ведь вижу, что вы ждете нового нападения на него, поэтому вам обоим приходится прятаться. Но вы же не можете так без конца при нем оставаться… я хочу сказать, вечно. Вам должно хватить здравого смысла понять это.

– Вы думаете, я этого не знаю?

– Ну тогда как же вы уйдете если не за помощью, так за провизией?

– Разве не ясно, что я не могу его бросить.

– Ясно, что его нельзя перенести и не следует оставлять одного, но, судя по тому, что я видела, если кто-то не окажет ему в ближайшее время помощь, ему станет хуже. Давайте говорить откровенно, он может даже умереть. Если не от раны, так от переохлаждения. Вы сказали мне, что он провел ночь под открытым небом. Люди умирают от этого – шок, пневмония и еще бог знает что. Разве вы не знаете?

Никакого ответа. Он прикуривал сигарету и не смотрел на меня, но, по крайней мере, не порывался уйти и не торопил.

– Вы приехали сюда на лодке, – отрывисто произнесла я, – так ведь, это была ваша лодка?

Его голова дернулась, и спичка с шипением полетела вниз в сухие иголки можжевельника. Он рассеянно придавил тыльной стороной ладони крошечную спираль голубого дыма, чтобы задавить огонь. Если он и обжег руку, то не подал вида. Его глаза смотрели на меня не мигая.

– На… лодке?

– Да, на лодке. Я слышала, вы что-то говорили о каике Марку. – Я улыбнулась. – Боже милостивый, уж в таком-то объеме греческий всем известен. И потом, Марк лгал мне о том, как вы сюда добрались. С востока сюда нет дорог; есть только один путь через эту часть Крита, а если бы вы приехали этой дорогой, вам бы не понадобилось спрашивать у меня, как добраться до деревни. Если бы не сильный жар, Марк понимал бы, что бесполезно так глупо лгать. Не могли вы приплыть и лодкой, доставляющей провизию из Ханьи, потому что она бы пришвартовалась в Айос-Георгиосе, и опять же вы бы знали дорогу. Это была ваша собственная лодка?

Пауза.

– Да, моя.

– А где она сейчас?

Пауза длиннее предыдущей. Потом неохотный жест в сторону побережья вне поля нашего зрения, несколько на восток.

– Вон там.

– А-а… Тогда я полагаю, у вас на борту есть продукты, одеяла, медикаменты?

– А если и есть?

– Надо за ними сходить, – спокойно сказала я.

– Как? – Ламбис произнес это сердито; но, по крайней мере, он слушал; его первоначальное недоверие ушло, он был даже на пути к тому, чтобы принять меня в союзники. – Вы не сможете найти лодку. Путь нелегкий. И это небезопасно.

Так, значит, он принял меня. Я подождала немного, потом медленно заговорила:

– Знаете, Ламбис, я думаю, вам лучше рассказать мне о всей этой истории. Нет, послушайте меня. Я знаю, что по-настоящему вы мне не доверяете, с какой стати? Но вам пришлось уже частично довериться мне, придется доверять и дальше, ведь я же отправлюсь в деревню. Так почему бы вам не раскрыться немного больше? Почему бы не воспользоваться тем, что я соглашаюсь помочь? Не думаю, что я много могу сделать, но может быть, чем-то помогу… словом, я обещаю быть очень осторожной. Я не стану вмешиваться там, где я не нужна, но, очевидно, я сделаю меньше ошибок, если буду знать, в чем у вас затруднения.

Его темные глаза пристально смотрели на меня. Они были непроницаемы, но каменная угрюмость сошла с его лица. Казалось, он колеблется.

– Сдается мне, я правильно заключила, что в Марка стрелял человек из Айос-Георгиоса?

– Мы не знаем. Мы не знаем, кто это сделал.

– Ну, если вы не намерены говорить мне правду даже теперь… – резко начала я.

– Это правда. Разве вам непонятно, что если бы мы знали, откуда и почему грозит опасность, тогда было бы ясно, что делать. Но мы не знаем. Вот поэтому я боюсь идти в деревню, боюсь просить там кого-нибудь о помощи, даже старосту. Я не знаю, то ли это семейная история, то ли кто-то иной имеет к ней отношение. Вы из Англии. Может быть, вы бывали в Афинах или даже на Пелопоннисосе[6]… – Я кивнула. – Но все равно вы не знаете, что такое эти горные деревни на Крите. Это все еще дикая сторона, и закон сюда не всегда доходит. Тут на Крите до сих пор убивают из-за семейных историй, понимаете? Здесь все еще происходят, я не знаю как это называется, семейные убийства из мести.

– Вендетта, кровная месть.

– Да, вендетта, я знаю, убивать за кровь. Кровь всегда приводит к крови.

Он непроизвольно произнес эту по-шекспировски прозвучавшую фразу совершенно обыденным тоном, который заставил меня похолодеть. Я внимательно посмотрела на него:

– Я полагаю, вы хотите сказать, что Марк, наверное по недоразумению, ранил кого-то и в него стреляли из мести? И кто стрелял – неизвестно? Но это же абсурд! Я считаю, подобное могло случиться на таком острове, как Крит, но, несомненно, теперь они должны считаться с тем…

– Он никого не ранил. Не было никакого недоразумения. Его беда в том, что он видел, как было совершено убийство.

Я слышала, как мое дыхание прорывается сквозь стиснутые зубы.

– Поня-я-тно. Значит, убийца допустил оплошность, что оставил Марка в живых, и он может рассказать о преступлении.

– Да, именно так. И мы даже не знаем, что это были за люди, убийцы, и человек, которого они убили, мы не знаем, куда пойти за помощью. Известно лишь то, что они все еще ищут Марка, чтобы убрать. – Он кивнул в ответ на мой взгляд. – Да, да, это дикие края, теспойнис[7]. Если кого-нибудь обидели, вся его семья, может быть, вся его деревня будет помогать ему отомстить, вплоть до совершения убийства. Не всегда, конечно. Здесь, в этих горах, – часто.

– Да, я читала об этом, а некоторые даже не знают… – Я остановилась и вздохнула. – Вы с Крита, Ламбис?

– Да, я родился на Крите. Но моя мать была с Эгины, и когда отца убили на войне, она возвратилась домой, к своей матери. Мы жили на Эгине, в Айя-Марине.

– Понимаю. Значит, вас ничто не связывает с этими местами? Эта ужасная история не могла иметь к вам никакого отношения?

– Нет. Когда это произошло, меня здесь даже не было. Я нашел его на следующее утро. Я говорил вам.

– Ах да, вы же говорили. Но я все же не могу себе представить, что так опасно спуститься вниз за припасами, опасно повидаться со старостой Айос-Георгиоса. Ведь он бы…

– Нет! – Ламбис заговорил резко, словно вдруг испугавшись. – Это не так просто.

– Вы можете поручить это мне, – спокойно предложила я.

– Я сам это сделаю.

Он подождал, продолжая обозревать пустынные пространства склона под нами, и когда, не заметив нигде движения, успокоился, пристроился поудобнее на локте и закурил сигарету.

– Я уже сказал вам, что у меня есть каик. Я сейчас живу в Пиреусе[8]. Марк нанял меня там, чтобы предпринять путешествие на острова. В течение двух недель мы побывали в разных местах, но это не имеет значения, и вот два дня назад мы прибыли на юг Крита. Мы хотели зайти в Айос-Георгиос позднее, тем же вечером. Я говорю о субботе. Марк знал о старой церкви в горной лощине, недалеко от побережья, к востоку от Айос-Георгиоса. Эта церковь античная, – он произнес «аунтичная», – может быть, классическая, кто знает, и думаю, она есть в старых книгах.

– Я слышала о ней. Когда-то это был классический храм. Наверное, потом, позднее, на этом месте была построена церковь. Византийская.

– Ах так? Ну, в древние времена поблизости была гавань. В тихую погоду под водой еще можно увидеть старую стену и маленький каик может добраться как раз туда, где был старинный причал. Марк сказал мне остановиться там. Мы плавали два дня, а потом они захотели сойти на берег, прогуляться.

– Они?

– Марк и его брат.

– А!

Я внимательно посмотрела на него, с испугом начиная понимать, в чем дело. Я припомнила полное муки выражение беспомощности на лице Марка и то, что сказал Ламбис, чтобы его успокоить: «Я пойду искать его сам. Как только смогу».

– Догадываюсь, – хрипло сказала я. – Продолжайте.

– Ну, Марк и Колин сошли с каика и пошли наверх через холмы. Это было в субботу. Взяли еду и вино и ушли на весь день. Я остался с каиком. С мотором что-то не ладилось, и я собирался сходить кое за чем в Айос-Георгиос. Потом, к вечеру, вернуться, чтобы встретить Марка и Колина. Но оказалось, неполадку легко исправить, и я просто остался и ловил рыбу, поспал, поплавал до наступления вечера. Ждал их, ждал, когда придут – неизвестно. Надо, думаю, пойти посмотреть, знаете, как это бывает…

– Знаю.

– Потом – ночь, а их все нет, и я стал волноваться. Это дикие горы. Я не думал, что они заблудились, но я подумал о несчастных случаях. Наконец, я не смог больше ждать: запер каюту на каике, положил ключ в известное им место, потом взял фонарик и пошел наверх искать маленькую церковь. Но, вы понимаете, даже с фонариком нелегко найти дорогу.

– Вполне верю этому.

– Я кричал, конечно, и шел так далеко, как только мог. Но сам я тоже не хотел заблудиться. Церкви я не нашел и вернулся на шум моря. Стал ждать луну.

– Она восходит поздно, да?

Он кивнул и заговорил уже более охотно:

– Пришлось ждать долго. Когда она поднялась, это была не такая большая луна, но дорогу я видел довольно хорошо. Я шел медленно, очень медленно. Разыскал церковь, но никого там не было. Я не знал, куда еще идти. Потом набежала туча, пошел сильный дождь, стало снова темно, очень темно. Мне пришлось укрыться до рассвета. Я кричал, но никто не ответил. Я не думал, что они прошли мимо меня назад к лодке, так что, когда рассвело, я пошел снова. Мне повезло. Я обнаружил тропку, не такую, как козья, – широкую, со старыми камнями, видно, что люди по ней ходили. Может быть, в старые времена это была дорога из Айос-Георгиоса к церкви и древней гавани, я не знаю. Но это была тропа. Я пошел по ней. Потом увидел кровь.

Простота рассказа Ламбиса в сочетании с монотонностью его речи оказали на меня поразительное воздействие. Он совершенно непроизвольно остановился, чтобы погасить окурок о камень, а я заметила, что слежу за его рассказом так напряженно, что, когда по уступу между нами пронеслась тень, я уклонилась от нее, словно это был летящий нож. Но это была всего лишь пустельга, порхнула в гнездо на скале над нами покормить своих птенцов. Они приветствовали появление пищи пронзительным писком.

Ламбис даже не поднял взгляда: нервы у него были покрепче моих.

– Теперь, – продолжал он, – я уже был уверен – это несчастный случай. Произошел он до дождя, потому что дождь смыл большую часть крови, но я заметил кровь между камнями. Я испугался. Я стал кричать, но ответа не было. – Он остановился, посмотрел на меня. – Потом, не могу объяснить почему, я больше не звал их.

– Не надо объяснять, понимаю.

Я действительно понимала его очень хорошо. Я представляла себе по его рассказу: человек один на горном склоне, на камнях – кровь, жуткая тишина и отзывающиеся эхом скалы, пронизывающий страх. Я была на Эгине. Идиллический маленький остров в заливе Сароникос, где вырос Ламбис. Там есть одинокий, окруженный морем холм, он увенчан храмом, который стоит посреди пронизанных солнцем сосен. Во все стороны от его колонн видны леса и поля, окаймленные спокойным синим морем. Дорога вьется по тихим долинам, мимо склонов, где чуть ли не через каждые пятьдесят ярдов гнездятся среди папоротников и диких синих ирисов маленькие христианские святыни. Но здесь на Крите – иной мир. Известно, что эти подоблачные скалы, с их орлами, коршунами и кружащими стервятниками, с давних пор излюбленное убежище преступников и разного рода отчаянных людей.

Итак, Ламбис продолжил поиски и наконец нашел Марка. Он лежал примерно в трехстах ярдах дальше, прямо на тропе.

– Он прополз оттуда, где была кровь. Как – не знаю. Сперва я думал, что он мертв, потом понял: он без сознания, в него стреляли. Я сделал что смог и стал искать мальчика.

– Мальчика? Вы хотите сказать, что Колин моложе?

– Ему пятнадцать.

– О боже! Продолжайте.

– Я его не нашел. Но уже светало, я боялся, что они – кто, я не знаю – вернутся за Марком. Я не мог взять его в лодку: она была слишком далеко. Я унес его с тропы вверх по скалам, под гребень горы, а потом нашел это место. Легко понять, что здесь никого не было несколько недель. Я ухаживал за Марком, согревал его, потом вернулся назад, где нашел его, и засыпал все следы пылью, чтобы они подумали, что он очнулся и ушел. Об остальном – позже. Теперь расскажу, что сообщил мне Марк, когда смог говорить.

– Минутку, а вы не нашли Колина?

– Нет. Не нашел никаких его следов.

– Тогда, возможно, он жив?

– Мы не знаем.

Птичья возня на утесе прекратилась. Пустельга снова вылетела, в очаровательном вираже метнулась ниже уровня наших глаз, рванулась вправо и исчезла.

– Что вам рассказал Марк?

Ламбис достал еще одну сигарету. Он перевернулся на живот и принялся говорить, не прекращая наблюдения за нагревшимся склоном. Вкратце, без эмоций он рассказал мне историю Марка.

Марк и Колин пришли к маленькой церкви и там поели. После того как они осмотрели церковь, они пошли дальше и стали подниматься в гору, собираясь провести наверху весь день до возвращения на каик. С утра погода была хорошая, но со второй половины дня стали собираться облака, так что сумерки наступили рано. Братья, возможно, прошли немного дальше, чем собирались, и, когда наконец возвратились на тропу со «стертыми камнями», которая вела вниз, к церкви, темнота уже сгущалась. Они шли быстро, не разговаривали, обувь у них была на веревочной подошве и не создавала шума. И вдруг за поворотом дороги они услышали голоса. Говорили по-гречески, громко, как будто ссорились. Братья не придали этому значения и продолжали свой путь, но, повернув за выступ скалы, который скрывал от них говорящих, они услышали крики, потом выстрел и страшный вопль женщины. Они остановились у поворота; на их глазах разыгралась драматическая сцена.

Прямо перед ними на краю поросшей лесом ложбины стояли трое мужчин и женщина. Четвертый мужчина лежал лицом вниз у обрыва, и не надо было присматриваться, чтобы понять, что он мертв. Один из троих стоял в стороне и курил. Казалось, своей невозмутимостью и отстраненностью он демонстрировал свою непричастность к происходящему. У других были ружья. Стрелял, по-видимому, смуглый человек в критской одежде, он все еще не опускал свое ружье. Женщина цеплялась за его руку и что-то вопила. Он грубо оттолкнул ее, обругал дурой, да еще ударил кулаком. Второй мужчина при этом закричал и пошел на него, угрожая прикладом ружья. Кроме женщины, чье горе было очевидно, никого из них, казалось, не волновала судьба убитого.

Что касается Марка, его первой заботой был Колин. Кто бы там ни был прав или виноват в случившемся, момент для вмешательства был крайне неподходящий. Он положил руку на плечо мальчика, чтобы отпихнуть его назад, за камень, и прошептал: «Давай отсюда!»

Но третий мужчина, беззаботный курильщик, как раз в этот момент обернулся. Он увидел их, сказал что-то остальным, и все повернули в сторону Марка свои казавшиеся такими бледными в сумерках лица. Но не успели они еще опомниться от испуга и пошевелиться, как Марк все-таки оттолкнул Колина и раскрыл было рот, чтобы закричать, – но так и не мог сказать после, что` он собирался крикнуть, – в этот миг мужчина в критской одежде вскинул ружье и выстрелил.

Однако Марк успел шагнуть назад и повернуться, чтобы тоже скрыться за камень. Это его и спасло. Он был у края оврага, и в момент поворота сумка с провизией, что висела у него на плече, увлекла его вниз.

Следующие его минуты были сплошной болью. Смутно он сознавал, что падает, обо что-то ударялся, катился среди камней и кустов и оказался, как обнаружил позже, в зарослях кустарника, несколько в стороне от тропы.

Он слышал будто бы издалека вопли женщины и ругань мужчин, а потом еще и голос Колина, обезумевшего от ужаса: «Ты убил его, чертова свинья! Пустите меня вниз к нему! Марк! Пустите меня, будьте вы прокляты! Марк!»

Потом был еще шум короткой яростной схватки на краю оврага, быстро оборвавшийся крик Колина, а после – только всхлипывания женщины, ее хриплые причитания на греческом, голоса двух неистово спорящих критян. И потом… неожиданно, настолько неожиданно, что Марк, плывущий тогда по волнам черной боли, даже не уверен, что это не был бред, – мужской голос бесстрастно произнес по-английски: «По крайней мере, не спешите, подумайте как следует. Три трупа – это слишком много, от них будет трудно избавиться даже здесь…»

– И это все, что Марк вспомнил, – сказал Ламбис. – Когда он пришел в себя, было уже светло. Мысль о Колине заставила его как-то подняться и выбраться из оврага на тропу. Он выбился из сил и некоторое время лежал там, истекая кровью. Потом собрался с силами и осмотрелся. Труп исчез, Колина тоже не было. У Марка сохранилось смутное воспоминание, что убийцы ушли вглубь острова, и он пополз по тропе за ними. С трудом, несколько раз теряя сознание, он преодолел ярдов триста, дождь дважды приводил его в себя. Здесь я его и нашел.

Ламбис замолчал. Я несколько минут – а казалось, вечность – сидела молча, прижав руки к щекам, уставившись на далекое море и не видя его. Я не могла представить себе ничего подобного. Неудивительно, что Ламбис боялся. Неудивительно, что Марк старался не впутывать в это дело меня.

– Вероятно, они подумали, что Марк умер, – сказала я хрипло.

– Да. Было уже темно, и они, наверное, не захотели спускаться за ним в овраг. Там очень круто. Они решили, что если он не мертв, то умрет к утру.

– Значит, когда англичанин сказал им: «Подумайте как следует», он, должно быть, имел в виду Колина? Ведь два трупа – это были Марк и убитый мужчина?

– Похоже, что так.

– Так Колин, наверное, жив?

– Да, ведь Марк слышал его, – сказал Ламбис.

Он помолчал.

– Они могли вернуться днем за Марком, – неуверенно произнесла я.

– Да. – Взгляд темных глаз. – Я подумал об этом, еще и не слышав его рассказа. Я вернулся потом, чтобы уничтожить наши следы, сходил вниз за сумкой с продуктами, потом спрятался выше, среди скал, и подождал. Один приходил.

Снова пауза, такая характерная для его неторопливой речи.

– Вы видели его?

– Да. Мужчина лет сорока в критской одежде. Вы знаете, как выглядит такой наряд?

– Да, конечно.

– На нем была синяя куртка и темно-синие свободные брюки. На куртке были – как это они называются? – такие маленькие цветные шарики вдоль края.

– Ах эти? Я бы назвала их бонбошками, вы ведь имеете в виду эту причудливую отделку шнуром, как у викторианской скатерти с бахромой.

– Куртка с бонбошками, – Ламбис, по-видимому, безоговорочно принял и запомнил мое легкомысленное определение, – и мягкая черная шляпа, обвязанная вокруг красным шарфом со свисающими концами, так, как носят критяне. Лицо очень смуглое, усы – как у большинства критян. Я его сразу узнаю, как увижу.

– Вы думаете, это был убийца?

– Да. Было довольно темно, когда прогремел выстрел, и Марк не мог разглядеть лиц, но он убежден, что выстрелил мужчина в критской одежде.

– Что же он делал, когда вы его увидели?

– Он осмотрел все вокруг и спустился в овраг. Искал Марка. Критянин потратил много времени, видно, никак не мог поверить, что Марк исчез. Мужчина выглядел озадаченным и встревоженным, долго не оставлял поисков, в надежде, что Марк отполз подальше и умер. Но он искал внизу, в овраге, понимаете? Он не подумал, что Марк мог выбраться назад на тропу. Потом критянин все-таки поднялся и стал исследовать тропу. Я видел, что он очень обеспокоен. Но, думаю, он ничего там не заметил и спустя некоторое время ушел. Но не в сторону Айос-Георгиоса. Он пошел туда, – жест приблизительно на север, – там, наверху, я думаю, есть еще деревня. Так что мы до сих пор не знаем, откуда пришли убийцы.

– Но… Я подумала, не могли ли вы… – я не знала, какие лучше тут употребить слова, – не могли ли вы, раз он был один…

В первый раз Ламбис довольно кисло улыбнулся.

– Вы считаете, мне надо было напасть на него? Конечно. Но должен сказать вам, я ждал случая заставить его выложить правду, узнать, что они сделали с Колином. Однако подходящего случая не было. Он находился слишком далеко от меня, а между нами – открытый склон. И у него винтовка, которую он носит вот так, – жест, обозначающий ружье на изготовку. – Он слишком быстро пустил бы ружье в ход. Мне пришлось его отпустить. Если я буду рисковать, Марк умрет тоже.

– Конечно.

– И из-за Марка, который так слаб, я не мог пойти за этим критянином, чтобы узнать, куда он идет… – Вдруг Ламбис сел прямо и быстро повернулся ко мне. – Теперь понимаете? Вам ясно, почему я говорю об опасности и почему не осмеливаюсь оставить Марка даже для того, чтобы искать Колина? Марк хочет, чтобы я пошел, но он слишком болен, а когда у него жар, он пытается выйти из хижины, чтобы искать брата.

– О да, я прекрасно понимаю. Спасибо, что вы мне все это рассказали. Ну теперь-то вы, конечно, примете мою помощь?

– Что вы можете сделать? Вы не можете сейчас пойти вниз в деревню, купить еду и одеяла и вернуться. Вся деревня через час будет знать об этом, и дорога сюда, к Марку, станет всем известна. Не можете вы и пойти к лодке: скоро стемнеет и вы не найдете дороги.

– Не найду. Но вы – найдете.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Ну это же ясно, – сказала я. – Вы пойдете, а я останусь с ним.

Можно было подумать, что я предложила ему спрыгнуть со склона Белых гор.

– Вы?!

– Что же делать? Кому-то надо остаться с ним, а кому-то доставить припасы. Я не могу доставить припасы, следовательно – остаюсь с ним. Все очень просто.

– Но меня не будет долго. Наверное, несколько часов.

Я улыбнулась:

– Тут нам повезло. В гостинице меня ждут только завтра. Никто в Айос-Георгиосе не знает, что я уже приехала. Когда бы я ни появилась там, никто не станет мне задавать вопросов.

Он зачерпнул пригоршню сухих иголок, и они медленно посыпались сквозь его пальцы. Он смотрел на них, а не на меня, когда говорил со мной.

– Если они вернутся за Марком, эти убийцы, вы будете здесь одна.

Я сглотнула и ответила, стараясь, чтобы мои слова прозвучали спокойно и уверенно:

– Так вы подождете, пока не стемнеет, верно? Если они не вернутся и не найдут хижину до темноты, то вряд ли будут искать ее ночью.

– Это верно.

– И не считайте меня безрассудной, легкомысленной. Я бы, разумеется, не хотела оставаться здесь, уж поверьте. Но я просто не знаю, что еще можно тут сделать.

– Вы можете сделать то, что посоветовал вам Марк, – идти себе вниз в гостиницу и забыть про нас. Будете спать в удобной постели и в полной безопасности.

– Вы думаете, я смогу спокойно спать?

Он поднял плечи, слегка скривил рот, потом бросил взгляд на небо в сторону запада.

– Хорошо. Как только стемнеет, я пойду. – Взгляд на меня. – Мы ничего не будем говорить Марку, пока я не отправлюсь.

– Да, лучше не надо. Он станет волноваться из-за меня, правда?

Ламбис улыбнулся:

– Он не любит быть беспомощным, этот парень. Он из тех, на чьих плечах держится мир.

– Он, должно быть, сходит с ума из-за Колина. А если бы только он заснул, вы бы могли уйти и вернуться и он бы ничего не знал.

– Это было бы лучше всего. – Ламбис поднялся. – Тогда побудьте здесь, пока я не подам сигнал. Я присмотрю за ним, до самого ухода. Вам ничего не надо будет делать, только следить, чтобы он, проснувшись и не помня себя от жара, не попытался выползти из хижины искать брата.

– С этим я справлюсь, – сказала я.

Он стоял и смотрел на меня. Что выражало его лицо, понять было трудно: на нем была привычная мне маска угрюмости.

– Я думаю, – медленно произнес он, – вы с чем угодно справитесь. – И вдруг, приветливо и весело улыбнувшись, добавил: – Даже с Марком.

Глава 4

Смотри, как пробирается луна

и кутает свои рога туманом.

Оскар Уайльд. Пантея

Ламбис ушел, когда начало смеркаться. Два долгих часа, остававшихся до захода солнца, ничто не нарушало тишины склона подо мной, кроме легких быстрых шагов Ламбиса, ходившего из хижины за водой.

Солнце опустилось в море, очертания ландшафта стали неясными. Я опять увидела Ламбиса в дверях хижины. Он вышел, прошел немного вперед, остановился, посмотрел наверх и подал мне знак рукой.

Я подняла в ответ руку, потом осторожно направилась вниз навстречу ему.

– Он спит, – сказал Ламбис приглушенным голосом. – Я дал ему остаток кофе и обмыл руку. Она выглядит сейчас лучше. Его немного лихорадило, он говорил глупости, но больше не рвался наружу. С вами он будет в полном порядке. Я набрал воды во флягу, так что не надо будет выходить.

– Очень хорошо.

– Я пойду. Вы не боитесь?

– Немного. Но это естественно. И ничего не меняет. Вы будете осторожны?

– Конечно. – С минуту он потоптался в нерешительности, потом последовал знакомый жест к бедру. – Вам оставить это?

«Это» – был его нож. Он лежал у него на ладони.

Я покачала головой:

– Оставьте себе. Если он кому-то из нас понадобится, так это вам. Во всяком случае для меня он бесполезен. Я не сумею им воспользоваться. Да, Ламбис…

– Что?

– Вот о чем я подумала: не мог ли Колин убежать от них? Или, может быть, они его отпустили? Ведь они же знают, что Марк, возможно, остался жив, и должны понимать, что попадут в худшее положение, если убьют Колина. Я хочу сказать, что первое убийство – это местная история, оно может сойти им с рук, но совсем другое дело – убийство двух граждан Великобритании.

– Я и сам об этом подумал.

– А если он свободен, Колин, он бы в первую очередь отправился искать тело Марка, а не найдя его, он, конечно, пойдет к каику, верно?

– Я тоже об этом подумал. Надеюсь, найду его там.

– Пока они, скорее всего, не нашли каик… – задумчиво сказала я. – А если нашли, они должны связать это с Марком, так ведь? Тропа, «древняя» тропа, как вы говорили, ведет к старой гавани. Может, они решили, что Марк с Колином должны встретиться там?.. Тогда, надо думать, они добрались до каика.

Ламбис покачал головой:

– Тропа идет через холмы мимо церкви, потом она разделяется на две, одна ведет в горную деревню на севере – Анохию, куда пошел критянин, вторая – к другой деревне, вдоль побережья на восток. Там еще проходит дорога на Фест, где есть древности и куда ездят туристы. Определенно убийцы скорее решат, что Марк отправился тем путем. Они ведь не знают о лодке. У Марка и Колина была сумка для провизии, можно было подумать, что они и спали под открытым небом, а может быть, собирались спать предстоящей ночью в старой церкви.

– Что ж, давайте считать, что вы правы, будем надеяться, что они и не подумали о лодке. Ее легко увидеть сверху, с берега?

– Нет, нелегко, но я все-таки спрячу ее получше. Там есть пещера… не совсем пещера, так, расселина между скалами… ее никак не увидишь с берега. Я поставлю лодку туда, тогда уж ее никто не заметит. Сегодня вечером не будет ветра…

– Но если Колин вернется туда, где вы оставили лодку?

– Он ее все равно найдет. Если он дойдет до места и не увидит ее там, знаете, что он сделает? Он поступит так, как поступил бы всякий: подумает сначала, что это не то место и примется искать. Там много бухточек и скал, он все их обыщет поблизости и найдет каик.

– Да, конечно. Любой так и сделал бы. Если ожидаешь что-то увидеть в определенном месте, просто глазам своим не веришь, когда не находишь. – Я посмотрела на Ламбиса с уважением. – А вы… вы действительно верите, что встретите его там?

Он быстро взглянул на дверь хижины, как будто боялся, что Марк услышит его.

– Я знаю не больше, чем вы, теспойнис. Может быть, они боятся, потому что стреляли в Марка, и только попытаются убедить Колина молчать, и Колин сейчас ищет своего брата. Я не знаю. Может быть, вообще нет никакой опасности.

– Но вы этому не верите…

Он не сразу ответил, и я услышала в темнеющем небе высоко над головой крики запоздалых чаек – звук был приглушен расстоянием и навевал тоску.

– Нет, – сказал он наконец. – Не верю. Есть опасность. Человек, которого я видел, – опасен, он опасен, как дикий зверь. И те люди, о которых рассказывал Марк, тоже… да, это опасно, я чувствую. Опасность висит в воздухе этих гор.

Я улыбнулась, пытаясь вселить в него бодрость:

– Может быть, это потому, что вы к ним не привыкли. Вы теперь дитя города, как и я. Высокие горы меня пугают.

– Город, горы – они одинаковы, если там есть дурные люди, – серьезно сказал он. – Когда я был ребенком, в моей деревне было то же самое. Мы боялись в своих домах, в собственных кроватях… только тогда для маленького мальчика война была вместе с тем и привлекательна. Но теперь… теперь – нет.

Из хижины послышался шум, шуршание сухих листьев, громкий вздох, потом снова тишина.

Ламбис понизил голос:

– Мне надо идти. Я возьму все, что смогу унести. Будьте осторожны, теспойнис…

– Никола.

– Так, значит, Никола.

– До свидания. И удачи. – Я сглотнула. – И вы тоже будьте осторожны. Скоро увидимся. Умоляю вас, не падайте и не ломайте ноги в темноте… Сколько, вы думаете, это займет времени?

– Я дождусь рассвета. И наверное, еще часа три после этого.

– Хорошо, – сказала я насколько могла спокойно. – А если вы не возвратитесь к полудню, я пойду вас искать.

– Хорошо.

Он скоро пропал из виду на темнеющем горном склоне. Его шаги замерли. Я услышала еще, как хрустнула ветка, покатился задетый камень, и все – тишина.

Морские птицы улетели. На востоке, над высокими башнями скал небо было облачным, над морем оно еще оставалось ясным, быстро темнея с приближением ночи. Уже загорелись первые звезды, яркие, немерцающие. Я вспомнила, что прошлой ночью луна в своей последней четверти была как серебро, выщербленное от многолетней чистки…

Рядом со мной зиял чернотой, как пасть пещеры, вход в хижину. Сама хижина прижималась к скале, как бы ища защиты, на самом деле так и было. Я снова глянула вверх, на ночное небо. Для Ламбиса было бы лучше, чтобы появилась луна и пролила из-за облаков хоть немного света. Но для меня с Марком, напротив, чем темнее ночь, тем лучше.

Я отогнала эту мысль прочь. Не стоит думать о том, что нас могут обнаружить. Нас не найдут. А если и найдут, то, мол, ошиблись, и никакой опасности, вот и все. Никакой.

Придя к такому заключению (своего рода мысленной браваде), я повернулась и ощупью пробралась в темноту хижины.

– Ламбис?

Значит, проснулся. Я спокойно прошла на голос и села на край постели из веток.

– Ламбис ушел вниз к лодке, чтобы принести еду и посмотреть, нет ли там Колина.

– Вы?

– Да. И не волнуйтесь, пожалуйста. Кому-то надо было пойти. Мы оба не могли идти в деревню за съестным, а я не знаю дороги к лодке. К утру он вернется. Вы проголодались?

– Что? Нет. Только попить немного. Но подумайте, какая глупость. Я считал, что вы уже в безопасности, у себя в гостинице. Вам надо уходить, они начнут расспрашивать.

– Нет. Я вам уже говорила, что меня ждут только завтра. Моя кузина Фрэнсис задерживается, она тоже не может прибыть раньше, так что никто обо мне не будет беспокоиться, честно. Теперь перестаньте думать об этом. Я сейчас дам вам попить, во фляге есть вода… если только я найду, во что налить… Вот…

Его рука, нащупывая чашку, встретила мою, и я поняла, что он подбирает слова. Вероятно, он был сильно утомлен и сознание его все еще было затуманено жаром, потому что воспринял он мое присутствие без дальнейших споров, просто; когда попил, издал протяжный вздох и, возвращаясь к началу разговора, спросил:

– Он пошел к лодке?

– Да.

– Он рассказал вам обо всем? О Колине?

– Да. Мы подумали, что Колин уже возможно пробрался к лодке.

Он ничего больше не сказал. Я услышала, как зашуршала постель, когда он откинулся назад. Сухой, резкий аромат шел от нее, но он был недостаточно силен для того, чтобы перебить запах грязи и болезни.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я.

– Прекрасно.

Я нащупала его пульс. Он был легкий и частый.

– Я возьму на себя смелость согреть немного воды? Как рука?

– Болит, но уже не дергает так сильно, – терпеливо ответил он, как послушный ребенок. – К утру будет лучше.

– Если удастся держать вас в тепле, – сказала я. – А вы поспите. Вам тепло?

– Господи, да я прямо вареный.

Я прикусила губу. Ночь, к счастью, была далеко не холодной, скалистая поверхность горы еще дышала теплом. Но пройдут часы, и к рассвету станет холодно, в это время года не редкость низкие облака и дожди.

Под моими пальцами трепетал его слабый пульс. Марк лежал в своем углу вялый и молчаливый.

– Я забыл ваше имя, – вдруг сказал он.

– Никола.

– Ах да, простите.

– Не важно. А вы Марк… Марк?..

– Марк Лангли. Когда он вернется?

– Он не сказал, – солгала я. – Он собирается убрать лодку, чтобы ее не было видно с береговых троп. Для этого нужен дневной свет.

– А если к лодке возвратится Колин…

– Он найдет ее. Как следует поищет и найдет. Она будет неподалеку, только под скалой. Мы ничего не можем предпринять до рассвета, так что перестаньте думать об этом. Если сумеете выкинуть все из головы, отдохнуть и выспаться, тогда завтра вы, наверное, сможете спуститься вниз к лодке.

– Я попытаюсь. – Он сделал такое движение, словно бы у него заболела рука. – Но вы?.. Вам надо было уйти. Я и один бы справился. Вы правда завтра уйдете? Выпутаетесь из этой истории… не знаю даже, как ее назвать?

– Да, – утешающе сказала я. – Придет Ламбис, и я уйду. Поговорим об этом завтра утром. Сейчас вам нельзя волноваться, надо попытаться заснуть.

– Ламбис говорил, что где-то здесь есть апельсин?

– Конечно. Подождите минутку, я почищу его.

Он молчал, пока я занималась апельсином, и чуть ли не с жадностью схватил дольку, которую я протянула ему, но, когда я дала вторую, он, казалось, потерял всякий интерес к нему и оттолкнул мою руку. Его начал трясти озноб.

– Ложитесь, – сказала я. – Завернитесь как следует.

– Вам самой холодно. У вас нет пальто. – Он уселся, как бы взяв себя в руки. – О боже! У меня же здесь ваша шерстяная вещь. Наденьте ее.

– Нет, мне не холодно. Нет, Марк, черт подери, у вас температура. И не заставляйте меня воевать с вами по каждому пустяку.

– Делайте, что вам говорят.

– Я сиделка, а вы больной. Сейчас же укутайтесь в эту дурацкую кофту, закройте рот и ложитесь.

– И не подумаю! Вы тут вот сидите, и на вас ничего нет, кроме этой хлопчатобумажной тряпки.

– Со мной все в порядке.

– Возможно. Но вы же не можете сидеть так всю ночь.

– Послушайте, – сказала я, встревожившись, потому что он начал стучать зубами, – пожалуйста, ложитесь, умоляю. Мы вместе накроемся этой чертовой кофтой. Я прилягу к вам, и тогда нам обоим будет тепло.

Он, дрожа, улегся, и я проскользнула к нему, к его здоровому боку. Я подложила руку ему под голову, а он, совершенно не смущаясь, слегка повернулся и вжался спиной в изгиб моего тела. Стараясь не задеть перевязанное плечо, я крепко обняла его. Так мы пролежали некоторое время. Я чувствовала, как он, согревшись, медленно расслабляется.

– Наверное, здесь блохи, – сонно проговорил он.

– Думаю, вы не ошиблись.

– И постель пахнет. Не удивлюсь, если окажется, что и сам пахну немного.

– Я вас завтра помою, хотя бы холодной водой.

– Нет, не помоете.

– Вы еще противитесь! Что ж, этот ваш грек, с его представлениями о гигиене, сведет вас в могилу. Хотела бы я видеть, как вы все-таки выглядите…

В ответ послышалось то, что можно было бы назвать хихиканьем.

– Не стоит трудиться. Сестры говорят, что я хорошенький, хоть и не красавец.

– Сестры?

– Да, Шарлотт, Энн и Джулия.

– Бог мой, три.

– Да, и потом еще Колин.

Мы немного помолчали.

– Вы самый старший?

– Да.

– Думаю, поэтому вы и не привыкли к послушанию.

– Отец у меня часто в отъезде, и я привык всеми командовать. Сейчас он в Бразилии, он резидент-инженер[9], строит порт в Манаусе на Амазонке, еще два года туда будет ездить. А до этого был на Кубе. К счастью, я в это время в основном был дома… Сейчас почти все разбрелись: Шарлотт – в театральном училище, Энн – на первом курсе в Оксфорде. Джулия и Колин еще ходят в школу.

– А вы?

– О, я пошел по стопам отца, инженер-строитель… вот так. Пару лет, сразу после школы, проработал в чертежном бюро, потом учился в Оксфорде. Закончил последний курс. Эта поездка, собственно, вроде награды… Отец отправил нас на три недели на острова, и, конечно, мы надеялись на самую хорошую погоду…

Он продолжал говорить словно в полудреме, и я его не останавливала, уповая на то, что так с разговором он и уснет, больше не думая о Колине.

– Сколько времени? – вдруг совсем сонным голосом спросил он.

– Мне не видно. Вы лежите на часах.

Моя рука была у него под головой. Я повернула запястье и почувствовала, что и он поглядывает на него. Светящийся циферблат поизносился, но был еще достаточно отчетлив.

– Около полуночи.

– Всего-то?..

– И вам не хочется спать?

– Мм. Хорошо, тепло. А вам?

– Да, хочется, – солгала я. – Плечу удобно?

– Вы замечательная, Никола. Замечательная девушка. Чувствую себя как дома. Так, словно сплю с вами годы. Прекрасно.

Мне показалось, что он прислушивается к собственным словам. И тут снова прозвучал его голос: отчетливо, без всяких сонных ноток:

– Я страшно извиняюсь. Не пойму, что заставило меня сказать такое. Должно быть, я грезил.

Я засмеялась:

– Бросьте думать об этом. Я чувствую то же самое. Потрясающе. Как дома. Словно бы это давно вошло в привычку. Засыпайте.

– У-уф… Луна есть?

– Нечто похожее. Прямо над головой. Тусклая последняя четверть, такая ворсистая по краям, словно шерсть. Должно быть, сильная облачность, но света достаточно. Достаточно для того, чтобы помочь Ламбису и вместе с тем чтобы не высветить все то, что он делает.

Он замолчал и молчал так долго, что я подумала – заснул. Но он вдруг беспокойно задвигал головой, поднимая с ложа пыль.

– Если Колина нет на лодке…

– Можете быть уверены, он там. И через несколько часов он явится с Ламбисом. И довольно об этом, ни к чему эти разговоры не приведут. Оставьте ваши раздумья, засыпайте. Вы слышали когда-нибудь легенду о лунных пряхах?

– О чем о чем?

– О лунных пряхах. Это наяды, водные нимфы. В глухих селениях можно и теперь встретить трех девушек, разгуливающих по горным дорогам в сумерках. У каждой в руках по веретену. Они накручивают на них шерсть, молочно-белую, как лунный свет. А это и есть лунный свет, сама луна. Поэтому-то им и не нужна прялка. Они не парки[10] или еще что-нибудь ужасное, они не касаются жизни людей, все, что они делают, это следят за тем, чтобы мир получал свои часы темноты. И они этого добиваются, спрядывая до конца луну. Ночь за ночью можно видеть, как луна становится все меньше и меньше, а на веретенах девушек шерсти все больше и больше. И вот наконец луны совсем нет, и в мире тьма и покой, звери в горах не боятся охотников, а приливы и отливы становятся не такими сильными…

Тело Марка рядом со мной обмякло, дыхание его стало глубже. Я стала говорить как можно тише и монотоннее:

– А потом, в самую темную ночь, девушки несут свои веретена в море, чтобы вымыть шерсть. И шерсть соскальзывает с веретен в воду и распускается длинными бликами света от берега до горизонта. И снова появляется луна. Она поднимается над морем тоненькая, кривая. И только когда вся шерсть вымыта и снова собралась в белый шар на небе, лунные пряхи опять могут приняться за свою работу, чтобы сделать ночь безопасной для тех, за кем кто-то охотится…

Лунный свет за пределами хижины был слаб, что-то серенькое, просто рассеяние темноты. Достаточно для того, чтобы уберечь Ламбиса от падения, достаточно для того, чтобы переправить лодку в укрытие, не дожидаясь рассвета, но недостаточно для любопытных глаз, чтобы увидеть то место, где мы с Марком лежим в маленькой темной хижине, тесно прижавшись друг к другу. Лунные пряхи были там, снаружи. Не выбирая пути, они шагали по горам Крита, накручивая на веретена свет и делая ночь безопасной.

Он спал. Я повернулась на щекочущих ветках и коснулась щекой его волос, жестких и пыльных, но сладко пахнущих сухой вербеной.

– Марк? – не столько спросила, сколько выдохнула я.

Он не ответил.

Я подсунула руку под куртку хаки и нащупала его запястье. Оно было влажное и теплое. Пульс все еще был частым, но более ровным и сильным. Я снова подоткнула вокруг спящего куртку.

И без всякой причины, просто показалось, что это надо сделать, я тихонько-тихонько поцеловала его волосы и решила тоже поспать.

Глава 5

Тут омывают почетные раны его,

Чресла мужские в нетленный наряд облачают.

Александр Поуп. Илиада Гомера

Я поспала достаточно, хотя и чувствовала себя вялой, когда окончательно проснулась. Марк все еще крепко спал, свернувшись позади меня. Он дышал легко, вполне нормально, а его кожа в том месте, где я осторожно потрогала ее, была холодной. Жар спал.

Было еще рано. От входа проникал свет, окрашенный в перламутровые тона. Мое запястье было где-то под щекой Марка, и я не осмеливалась пошевелиться, чтобы взглянуть на часы. Я гадала: то ли этот холодный свет оттого, что еще слишком рано, то ли сгустившиеся перистые облака закрыли солнце. В некотором смысле для нас лучше, если бы они были, но они, наверное, холодные и влажные, а одеял у нас нет…

От этой мысли я окончательно проснулась. Ламбис. Без сомнения, Ламбису пора бы уже вернуться…

Я осторожно приподняла голову Марка и попыталась вытащить ладонь. Он пошевелился, слегка всхрапнул и проснулся. Он поднял руку протереть глаза, потом потянулся. Это движение приблизило его ко мне, но, обнаружив меня, он резко отпрянул и, должно быть, причинил руке боль.

– Вот так раз! Боже, я и забыл, что вы тут! Я, наверное, вчера вечером был в подпитии.

– Это самое приятное, что мог мне сказать мужчина после проведенной вместе ночи, – сказала я, выпутываясь из веток. – Если бы я могла встать и не будить вас, я бы так и сделала, но вы так трогательно свернулись…

Он усмехнулся, и я поняла, что в первый раз вижу, как он улыбается. Даже с двухдневной щетиной и бледным лицом он выглядел удивительно молодо.

– Благодарю вас, – вдруг торжественно произнес он, – я как следует выспался и чувствую себя прекрасно. Мне кажется, что я бы смог сегодня и передвигаться. Видит Бог, мне уже лучше. Но вы, вы-то спали?

– Немного, – ответила я, не уклоняясь от правды. – Во всяком случае достаточно. Вполне выспалась.

– Который час?

– Начало шестого.

Я увидела морщинки тревоги у него между бровями. Он переместил руку, как будто она вдруг снова стала болеть.

– Ламбис не вернулся?

– Нет.

– Боже мой, надеюсь с ним ничего не случилось. Теперь и он попал из-за меня в эту заваруху.

– Слушайте, умоляю вас, – сказала я, – не принимайте вы и Ламбиса на свой счет. Он сам ввязался в это дело и, как я поняла, может постоять за себя. – Я встала, продолжая снимать с себя веточки и листочки. – И вот что я надумала, пока вы лежали и храпели: надо вас вытащить из этой хижины. И чем раньше, тем лучше.

Он потер рукой лицо, словно прогоняя остатки сна. Глаза его все еще были затуманены усталостью и волнением ночи.

– Да?

– Если кто-то действительно станет снова вас искать и доберется сюда, то, поймите, при наличии хоть капли здравого смысла они пойдут туда, где есть вода, а увидев хижину, непременно заглянут в нее. Ламбис поступил правильно, притащив вас сюда, в это укрытие. Но теперь, когда вам лучше, надо найти другое место – снаружи, на воздухе, теплое и тенистое убежище, откуда будет хороший обзор. Гораздо лучше спрятаться на горном склоне, чем в единственном заметном на горе укрытии.

– Это верно. И не могу сказать, что мне будет жаль уходить отсюда… Для начала не поможете ли мне выбраться наружу?

– Конечно.

Он оказался тяжелее, чем выглядел, и к тому же гораздо беспомощнее, чем надеялся. Понадобилось порядочно времени, чтобы он мог выпрямиться во весь рост, опираясь о стену хижины и на меня. Теперь я увидела, что он невысок, но телосложения плотного, широкоплеч, с сильной шеей.

– Ладно. – Он часто и тяжело дышал, как будто участвовал в состязаниях по бегу, на лице его выступил пот. – Держитесь поближе к стене. Я сделаю еще шаг.

Мы сделали его очень медленно. А когда добрались до порога, появилось солнце, свет его струился слева между высокими златоцветниками. Длинные тени от цветов бежали по траве. Уголок, где находилась хижина, оставался еще в тени, и воздух был прохладным.

Я усадила Марка на ствол упавшей оливы и пошла напрямик к источнику.

Заводь тоже была еще в тени, и вода в ней – ледяная. Умывшись, я вернулась в хижину за котелком, который там заметила. Пастухи, должно быть, пользовались им как чайником. Снаружи он был закопчен дочерна, но изнутри достаточно чистый, без малейшего пятнышка ржавчины. Я оттерла его, как смогла, крупным песком из ручья, наполнила и вернулась к Марку.

Он сидел теперь на земле, рядом со стволом оливы, тяжело опершись на него. У Марка был такой изможденный вид, он казался при дневном свете таким больным, что я едва сдержала возглас отчаяния. Только бы скорее пришел Ламбис. С одеялами, горячим супом…

Я зачерпнула из котелка полную кружку ледяной воды.

– Вот, попейте. Если вы хотите умыться, у меня есть чистый носовой платок… Нет, лучше я сама… Не шевелитесь.

На этот раз он не возражал и позволил помыть ему лицо, а потом и руки. На большее я не решилась. Чистоплотность сродни благочестию, но вода была ледяная. Он выглядел теперь как опустившийся бродяга. У меня было такое чувство, что и я выглядела вполне подходящей ему парой. Сегодня у меня не хватило духу посмотреть в зеркало заводи наяды.

Завтрак был преотвратительный. Хлеб – твердый, как пемза, его надо было размачивать в ледяной воде, чтобы Марк смог его есть. Шоколад был лучше, но приторный и несытный. Апельсин стал дряблым, мягким, как замша, и безвкусным.

Марк с очевидным усилием заставлял себя жевать и проглатывать эту неаппетитную еду. Я следила за ним с тревогой и пробуждающимся уважением. Он, может быть, и был упрямцем и диктатором, но здесь проявил мужество, столь же определенное, как и героизм на поле боя; он вел жестокое, но незаметное сражение со своей собственной слабостью, с необходимостью долго лежать, сохранять неподвижность, чтобы набраться сил, и это в то время, когда каждый нерв решительно взывает к действию. Для меня это была новая точка зрения на мужество.

Когда с нашей скудной едой было покончено, я нерешительно взглянула на Марка:

– Ламбис показал мне вчера одно место. Хорошее укрытие, и все видно вокруг на несколько миль. Единственное неудобство – высоко лезть: вон за тот утес, потом еще карабкаться наверх. Вон туда, видите? Если вам не справиться, я поищу вокруг, найду еще что-нибудь…

– Я справлюсь.

Как он одолел этот подъем, я никогда не пойму. Нам потребовался целый час. А когда он с совершенно бледным лицом и весь в поту наконец лежал на уступе, я почувствовала себя так, словно пробежала из Марафона в Афины, и притом с плохими вестями.

Через некоторое время я села и взглянула на него. Глаза у него были закрыты, и выглядел он ужасно, но солнце добралось до выступа, и он лежал, повернувшись к нему лицом, жадно впитывая его тепло.

Я опустилась на колени:

– Пойду за сумкой с провизией и постараюсь уничтожить наши следы в хижине. А когда вернусь, что бы вы ни говорили, я разведу огонь.

Веки его дрогнули.

– Не глупите.

– Это не глупость. Но первое и самое главное для вас – тепло. Вам надо выпить что-нибудь горячее, и, если мне придется заняться вашей рукой, потребуется горячая вода. Если я наберу сухих веток и разожгу небольшой костер там в глубине, – я кивнула в сторону расселины позади нас, – дыма будет немного, а мы сможем приготовить что-нибудь горячее. И лучше это сделать сейчас, пока вряд ли кто-нибудь тут появится.

Он снова закрыл глаза.

– Как хотите, – безразлично произнес он.

Времени замести наши следы в хижине потребовалось немного. Любой пастух мог оставить подобное ложе, и, хотя оно и могло вызвать подозрение, мне не захотелось убирать его, ведь оно, возможно, еще понадобится Марку ночью. Я ограничилась тем, что переворошила его, чтобы не было заметно, что на нем недавно лежали. Метелкой из веток я размела пыль, на которой оставались еще следы наших ног.

Потом, быстро посмотрев вокруг, я полезла назад на уступ, осторожно держа в руках полный котелок свежей воды, с сумкой через плечо и рюкзаком, которые набила до отказа сухими ветками.

Марк лежал на том же месте, где я его оставила. Глаза закрыты. Я тихо пронесла свой груз в расселину. Как я и полагала, она довольно далеко углублялась в утес, и здесь, под нависшей скалой, мне надо было умудриться соорудить костер. Когда топливо было подготовлено, я осторожно выглянула с выступа. Вокруг – ничего, никакого движения, только пустельга охотилась вдоль края оврага. Я вернулась и поднесла к костру спичку.

Я не ахти какой мастер разводить костры, но, когда имеешь дело с сухими шишками и ветками вербены, это любому под силу. Пламя от единственной спички ленточками побежало по пучкам сухих прутьев, потом заструилось вверх ярким языком. Замечательно было это неожиданное тепло – живительное и сильное. Котелок, нагреваясь, потрескивал, потом опасно наклонился, когда под ним обуглилась и сломалась ветка, зашипела вода у краев накаленного металла.

Я с тревогой посмотрела вверх. Дым был почти не виден, прозрачная пелена пара скользила вверх по неровной поверхности утеса и, не достигнув его вершины, растворялась в мелкой дрожи поднимающегося тепла. Костер будет гореть минут десять – вряд ли это бросится кому-то в глаза.

Котелок зашипел, забурлил. Я наломала в кружку последние кусочки шоколада, налила туда кипящей воды, размешала это чистой веточкой цвета белой кости. Огонь быстро умирал в красном сиянии золы. Я поставила котелок назад, на еще горячее место, потом понесла Марку дымящуюся кружку.

– Вы можете это выпить?

Он повернул голову, с неохотой открыл глаза.

– Что это? – Голос его прозвучал невнятно, и я подумала, правильно ли я поступила, позволив ему затратить столько сил, чтобы сюда взобраться. – Бог мой! Горячо! Как это вам удалось?

– Я вам говорила, разожгла костер.

Я увидела в его глазах внезапную вспышку тревоги и поняла, что он был слишком изможден, чтобы воспринять то, что я сказала раньше. Я улыбнулась и быстро опустилась на колени рядом с ним.

– Не волнуйтесь, костер уже потух. И выпейте все до конца. Я оставила немного горячей воды и собираюсь обработать вашу руку, как только вы попьете.

Он взял кружку и маленькими глотками стал пить обжигающую жидкость.

– Что это?

– Мой собственный рецепт: лечебные травы, собранные при неполной луне в Белых горах.

– По вкусу это жидкое какао. Из каких это закромов вы его достали? – Он дернулся от неожиданной мысли, и немного какао выплеснулось на землю. – Они?! Ламбис пришел?

– Нет, еще нет. Это просто растворенный шоколад.

– Там мало оставалось, я видел. Вы свой съели?

– Еще нет. У нас только одна кружка. Я попью, когда вы ее освободите. Пейте быстренько.

Он подчинился. Выпил. Откинулся назад.

– Замечательно. Я уже лучше себя чувствую. Вы хорошо готовите, Николетти.

– Никола.

– Извините.

– Вот именно. Теперь сожмите покрепче зубы, герой, я собираюсь взглянуть на вашу руку.

Я вернулась к своему угасшему костру, выпила полную кружку горячей воды, которая была удивительно хороша на вкус, и возвратилась к Марку, полная решимости, с дымящимся котелком в руках.

Я не знаю, кто из нас проявил больше мужества во время последовавшей затем процедуры. Я мало что понимала в ранах и их лечении – откуда я могла знать? Кроме того, у меня было такое чувство, что при виде чего-то неприятного, крови например, мне станет дурно, я осрамлюсь. А мысль, что, может быть, придется причинить ему боль, приводила меня в ужас. Но это надо было делать. Я приготовилась сопротивляться тошноте, уняла дрожь в руках и с видом, который должен был свидетельствовать о моем спокойствии и умении, принялась разматывать грязную повязку, которую накануне наложил на руку Марка Ламбис.

– Да вы не пугайтесь, – успокаивал пациент. – Рана давно уже не кровоточит.

– Не пугаться? Мне? Лучше скажите, где Ламбис откопал эту тряпку?

– Я думаю, это от его рубашки.

– Боже милостивый. Да, похоже на то. А это что? По виду напоминают листья.

– Ах это… Что-то вроде ваших лечебных трав, собранных при идущей на убыль луне. Ламбис насобирал. Не могу вспомнить, как он назвал эту траву, но он клялся, что его бабушка применяла ее во всех случаях – от абортов до укуса змеи. И что бы вы думали… – Он вдруг замолк, резко вздохнув.

– Простите, тут немного присохло. Потерпите, сейчас будет больно.

Марк не ответил. Он лежал, повернув голову в сторону, проявляя очевидный интерес к поверхности скалы над выступом. Я взглянула на него с опаской, закусила губы и начала счищать всякую дрянь, добираясь до раны. Наконец я справилась с этим.

Поначалу вид открытой раны напугал меня. В жизни не видела ничего подобного. Длинный рваный глубокий след от пули, пропахавшей тело, выглядел отвратительно. Марку повезло, конечно, дважды повезло. Убийца целился в сердце, но совсем немного промахнулся, и пуля не наделала больших бед, к тому же она прошла по касательной, пропоров примерно четыре дюйма верхней части руки.

Края раны не сходились, она была открытой и, очевидно, очень болезненной. Я зажмурилась, собралась с духом и посмотрела снова. На этот раз я, к собственному удивлению, смогла смотреть на нее без ощущения подступающей тошноты! Я отложила грязную повязку в сторону, с глаз долой, и сосредоточилась. Самое главное было убедиться в том, что рана действительно чистая. Эти засохшие пятна крови и струпья надо было смыть, чтобы увидеть…

И я начала осторожно это делать. Один раз Марк невольно пошевелился, и я замерла с лоскутком в руке, но он ничего не сказал. Казалось, он следил за полетом пустельги, которая залетела в гнездо над ним. Я упорно продолжала свою работу.

Наконец рана была промыта, и я решила, что она чистая. Кожа вокруг нее была нормального цвета, и не было никаких признаков припухлости. Я слегка надавливала пальцами вокруг раны, следя при этом за лицом Марка. Но никакой реакции не приметила, только сосредоточенное наблюдение за пустельгой над нами. Тут я смутно припомнила один когда-то читанный мною приключенческий роман и, решившись, нагнулась и понюхала рану. Она слегка пахла его кожей и по`том после его недавнего тяжелого подъема. Я выпрямилась и увидела, что он улыбается.

– Ну, гангрены нет?

– Что ж, – осторожно сказала я, – будем надеяться на лучшее. Потребуется несколько дней, чтобы окончательно убедиться… Ой, Марк, ничего-то я на самом деле в этом не понимаю, но, честно говоря, она кажется мне чистой и, по-видимому, скоро должна зажить.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на рану.

– Выглядит хорошо. Теперь надо держать ее сухой, и все.

– Хорошо?! Да она просто ужасно выглядит! Очень болит?

– Да разве можно так говорить, неужели вы не понимаете? Вы должны быть полны оптимизма и уверенности: «Ну, парень, все выглядит замечательно. Теперь можешь встать на ноги и идти». Нет, она и на самом деле выглядит достаточно прилично, и она чистая, бог знает почему. Может быть, весь фокус-то как раз в этих травах, случалось, они творили чудеса. И это несмотря на то, что я был даже не в состоянии сообразить, что эту старую рубашку Ламбис носил по крайней мере с тех пор, как мы вышли из Пирея…

– Удивительный случай. Он просто показывает, что происходит, если предоставить все природе. И не нужны такие достижения современности, как антисептики! Ладно, лежите смирно. Я собираюсь снова перевязать вас.

– Чем? Что это?

– Старая нижняя юбка Николы, которая была на ней еще с Афин.

– Но послушайте…

– Лежите спокойно. Не волнуйтесь, я ее постирала сегодня утром. Она висела, как белый флаг, на том кусте в расселине.

– Не будьте такой глупой, я не это имел в виду. Не можете же вы снять с себя еще какую-то одежду. Боже мой. У меня ваша кофта, а тут еще и юбка.

– Успокойтесь. Я вам больше ничего не отдам. Если уж на то пошло, так у меня больше ничего и нет про запас. Ну вот так выглядит лучше, и рана не будет мокнуть. Как теперь ваша рука?

– Замечательно. Нет, честно, на самом деле лучше. Больше не чувствую пульсации, просто неприятная болячка, и боль страшная, если пошевелить.

– Ну, вам сейчас нет необходимости двигаться. Оставайтесь на месте и понаблюдайте за горой, а я пойду закопаю эти тряпки и принесу свежей воды, чтобы мы могли подольше не слезать отсюда, если нельзя будет…

Когда я вернулась с водой и новым запасом топлива и подготовила все для костра, было уже без нескольких минут восемь. Я улеглась рядом с Марком, опершись подбородком на руки.

– Посмотрю немного вокруг. А вы ложитесь.

Не сказав ни слова, он улегся и закрыл глаза с тем же суровым выражением сосредоточенного терпения.

Я посмотрела вниз на длинные голые склоны горы. Ничего. Восемь часов отличного ясного утра.

Впереди был долгий день.

Глава 6

Изыди…

Альфред Теннисон. Улисс

Прошло минут двадцать, как появился мужчина.

Я заметила движение далеко внизу, у горного склона, к юго-востоку от того места, где мы лежали. Моя первая мысль, естественно, была, что это возвращается Ламбис. Но потом, когда крошечная фигурка продвинулась ближе, меня поразило, что он не проявлял ни малейших усилий, чтобы остаться незамеченным.

Я прищурила от солнца глаза. На таком расстоянии еще трудно было как следует рассмотреть путника, но одет он был во что-то темное. Это могли быть коричневые брюки Ламбиса и его темно-синяя шерстяная куртка. Насколько я могла разглядеть, он не нес ничего, кроме палки, и шел не таясь, да еще и по самым открытым участкам горного склона. Человек, казалось, не торопился, часто останавливался и внимательно смотрел вокруг, прикладывая козырьком руку, чтобы защитить глаза от блеска солнца.

Когда он через несколько минут остановился в четвертый раз, я решила, скорее мучимая любопытством, чем предчувствуя что-то дурное: это не Ламбис. Потом, когда он поднял руку, я уловила блеск от предмета, который он держал у глаз. Бинокль! А потом, когда он продвинулся еще ближе, я повнимательнее посмотрела на палку, которую он нес. Ружье!

Я лежала, вдавившись в иглы можжевельника, которыми был усыпан выступ, и следила за незнакомцем так, как если бы следила за гремучей змеей. Сердце после первого болезненного толчка страха несколько успокоилось, хотя и билось испуганно, неровно. Я делала глубокие вдохи, чтобы окончательно взять себя в руки. Взглянула на Марка.

Он лежал без движения, с закрытыми глазами, и жуткая печать крайней усталости все еще не сходила с его лица. Я протянула было к нему руку, но тут же отдернула ее. Времени еще достаточно, не стоит беспокоить его, пока убийца не подойдет ближе.

То, что это убийца, сомнений уже быть не могло. Когда маленькая из-за расстояния фигура приблизилась по открытому участку склона, я заметила мелькание красного – на голове его была красная повязка, о которой говорил Ламбис, – кроме того, уже различались мешковатые очертания критского наряда. Человек явно что-то искал. Почти каждую минуту он останавливался, чтобы осмотреть какую-то часть склона в бинокль, а раз, когда он повернулся и стал пробираться через поросль молодых кипарисов, он и ружье взял на изготовку…

Он вышел из тени рощи и снова остановился. Теперь стекла были направлены вверх… они поворачивались в сторону выступа… пастушьей хижины… пути, по которому пошел бы Ламбис…

Стекла скользнули мимо нас и тут же назад на восток. Он долго рассматривал густо поросшие деревьями скалы над рощицей кипарисов, откуда он вел обзор. Наконец опустил бинокль, подтянул ружье и начал медленно подниматься в гору. Выступающий утес скрыл его из виду.

Я легонько дотронулась до Марка:

– Вы не спите?

В ответ на мой шепот он тут же открыл глаза, и по их выражению было видно: он понял, что означает мое осторожное движение и упавший голос.

– Что такое?

– Там кто-то идет, внизу, неподалеку. И я думаю, что это тот человек, о котором вы говорили. Он, кажется, что-то или кого-то ищет, и у него ружье.

– С уступа его сейчас видно?

– В данный момент – нет.

Марк неловко перевернулся на живот и осторожно выглянул вниз сквозь можжевельник. Я стала говорить ему прямо в ухо:

– Видите, там внизу кипарисы? Лесок позади низкорослого дерева с сухой веткой, похожей на рог оленя? Вот оттуда он движется вверх по склону. Вам отсюда не видно, но выше там тоже есть деревья, за тем утесом, и начинается узкое ущелье, такое же, как это, только поменьше. К нему вроде бы течет поток от небольшого водопада. – Я сглотнула с усилием. – Говорила же я, что он будет рыскать там, где вода.

Марк вытянул шею, чтобы осмотреть скалы выше и ниже нашего выступа.

– Когда мы карабкались сюда, мне не до того было, чтобы все как следует разглядеть. Нас на самом деле не видно снизу?

– Не видно. Даже трудно догадаться, что тут есть выступ. Все, что можно увидеть, – вот эти кусты, а они выглядят так, как будто растут в трещине на поверхности утеса.

– А тропка наверх, к нам?

– Тоже не видна, она среди тех кустов внизу, у фигового дерева.

– Мм, что ж, придется пойти на риск. Вы можете проползти назад в ту впадину, незаметно и не производя ни звука?

– Я… я думаю, да.

– Тогда возвращайтесь туда, пока он вне поля зрения.

– А если он все-таки придет сюда, заглянет, а нам негде здесь спрятаться. – Я пожала плечами. – Во всяком случае… мне лучше остаться здесь. Если произойдет схватка, у нас больше шансов…

– Схватка! – У Марка прямо дыхание перехватило от внезапно вспыхнувшей ярости. – Какая такая схватка? Что мы можем противопоставить ружью? Бросать перочинные ножички на тридцать ярдов?..

– Да, понимаю. Но я бы, несомненно, могла…

– Поймите, времени на споры нет. Ступайте туда, я вас умоляю! Я не могу заставить вас, но пожалуйста, будьте добры, хоть один раз просто сделайте то, о чем вас просят!

Я никогда не видела, как у кого-нибудь отваливается челюсть, но у меня, наверное, отвалилась. Я почувствовала это. Я села и с изумлением уставилась на него.

– Он ищет меня, – рассерженно, но терпеливо сказал Марк. – Только меня. О вашем существовании он и не подозревает. О Ламбисе тоже не знает. Вы будете там в полной безопасности. Теперь, надеюсь, вам хватило ума понять это?

– Но… но он вас убьет, – заикаясь, глупо произнесла я.

– И каким же образом вы предполагаете это предотвратить? – разгневанно спросил Марк. – Прикончит и вас тоже, и все из-за меня. Замолчите и ступайте. У меня нет сил спорить.

Я молча повернулась.

Но было поздно. Я начала соскальзывать назад из моего укрытия в можжевельнике, когда Марк схватил меня здоровой рукой.

В первый момент я не поняла, в чем дело, но тут же заметила сквозь зелень мелькание красной повязки. И сразу же услышала – настолько он был близок – хруст песка под подошвами его сапог и стук покатившегося из-под ноги камня.

Марк лежал как изваяние. Несмотря на забинтованную руку и страшно бледное лицо, он выглядел на удивление угрожающе, хотя его оружием были лишь складной нож и горсть камней.

Критянин решительно шагал по тропе, по которой ушел Ламбис. Она вела мимо маленького поля златоцветника, ниже пастушьей хижины, мимо источника, от которого начинается подъем на выступ…

Теперь человек был мне хорошо виден – плотного телосложения, невысокий, но сильный на вид, с кожей цвета красного дерева. Я не могла на таком расстоянии ясно различить черты его лица, мне бросились в глаза лишь квадратные скулы и полные губы под густыми усами. Рукава его темно-синей рубашки были засучены, открывая коричневые узловатые предплечья. Я разглядела даже ярко-красную отделку его безрукавки. Обернутый вокруг талии кушак с заткнутым за него ножом довершал его критский «героический» наряд.

Человек снова поднял бинокль. Мы лежали неподвижно, как камни. И потянулась минута, когда сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Солнце накаляло скалу, обвевающее нас тепло несло запахи вербены, тимьяна и шалфея. Осмелев от нашей неподвижности из-за камня на несколько футов выползла маленькая коричневая змейка. Ее крошечные глазки сияли на свету, как капли росы. Я едва обратила на нее внимание: бояться еще чего-то было уже просто невозможно. Да и не время было волноваться из-за крохотной змейки, когда внизу, на краю альпийского луга, стоял с поднятым биноклем убийца…

Но вот движение бинокля остановилось. Мужчина застыл, как пойнтер. Он увидел пастушью хижину.

Если бы он был местным жителем, он бы, конечно, знал о ее существовании, но судя по всему, подумала я, он просто забыл о ней, а теперь вспомнил. Он опустил бинокль, который свободно висел на шнуре, снова выставил вперед ружье и, не спуская взгляда с двери хижины, осторожно двинулся по златоцветнику вперед.

Я обернулась и увидела немой вопрос в глазах Марка: все ли следы я уничтожила? Лихорадочно я перебирала в памяти: ложе, пол, моя сумка и ее содержимое, сумка Марка для провизии, повязка с его плеча, кожура апельсина. Да, все, я была в этом уверена. Я коротко и успокаивающе кивнула Марку.

Он чуть заметно поднял большой палец вверх, что означало одобрение, и мотнул головой в сторону расселины позади нас. Его глаза улыбались. Я как могла ответила ему тем же и послушно, как та маленькая коричневая змейка, нырнула в тень узкой расселины.

Она шла под углом к выступу, так что, устроившись в конце нее, я могла видеть оттуда только узкий сектор выступа и ногу Марка от ступни до колена.

Расселина была подобием какого-то убежища, но отсюда я ничего не могла видеть и поэтому чувствовала себя хуже, чем на выступе. Я расположилась тут и прислушивалась к ударам своего сердца.

Вскоре я услышала и его. Он шел осторожно, но в тишине утра шаги его раздавались громко. Он приближался, ступил с травы на камень, с камня на песок, потом, за скалой, шаги смолкли; их звук поглотило журчание источника…

Тишина. Такая долгая тишина, что я могла бы поклясться: солнце за это время значительно продвинулось по кругу и тени в расселине переместились…

Потом внезапно шаги послышались под самым выступом. Тихие шаги по каменистой почве. Зашуршали раздвигаемые кусты у фигового дерева. Я видела, как напряглась нога Марка.

Шорох прекратился. Потом опять послышались шаги по песку и стихли…

Я отчетливо представила себе, как он снова остановился, поднес к глазам бинокль и окидывает взглядом трещины и щели, где мог бы укрыться человек. Может быть, он даже увидел и расселину, где я укрылась, и раздумывает, как до нее добраться…

Тень пронеслась перед входом в расселину. Пустельга. Я услышала в этой мертвой тишине легчайший звук, когда она коснулась края своего гнезда. Я бы и сегодня могла поклясться, что слышала легкий посвист воздуха в ее перьях, когда она замедлила свой полет, приближаясь к гнезду. Раздался радостный писк птенцов, такой резкий и громкий, словно в мертвенной тишине шотландского воскресенья играл сдвоенный духовой оркестр.

Легкая тень пронеслась снова. Птенцы внезапно смолкли. Хрустнула ветка под фиговым деревом.

И тут вдруг шаги стали удаляться. Возможно, смелый полет птицы уверил его в том, что поблизости никого нет. Как бы то ни было, он ушел. Звук шагов становился все тише и наконец совсем пропал. Когда пульс у меня постепенно успокоился, я вдруг обнаружила, что закрыла глаза, чтобы лучше слышать это желанное диминуэндо.

И вот тишина. Я открыла глаза и взглянула на видимый мне участок выступа. Ноги Марка там не было.

Будь я в состоянии как следует соображать, я бы сразу поняла, что он просто передвинулся дальше вдоль выступа, чтобы держать критянина в поле зрения. Но я так перепугалась, что в течение двух минут, показавшихся мне бесконечными, не сводила глаз с пустого проема, будто завороженная, и кошмарные картины, словно из фильма ужасов, одна за другой стремительно проносились передо мной. Быть может, убийца вовсе и не ушел, а Марк лежит с перерезанным горлом, устремив неподвижный взгляд в небо, убийца поджидает меня у выхода из расселины с обагренным кровью ножом…

Но вот наконец способность здраво рассуждать и самообладание вернулись ко мне. Конечно, у этого человека было ружье, а Марк совсем беззащитен, но едва ли критянин мог застрелить или заколоть его в полнейшей тишине…

Я выглянула. Никого, только шалфей – ярко-фиолетовый, с пахучими серыми листьями, примятый там, где лежал Марк. И ничего не слышно, только какой-то слабый шорох…

Змея! Вот оно что! Его укусила змея. С ужасающей быстротой представилась новая картина: мертвый Марк с почерневшим лицом лежит, уставившись в небо…

Если я сама сейчас не увижу небо, и как можно скорее, я сойду с ума. Я подползла ко входу в расселину и выглянула наружу.

Марк не умер, и лицо у него не почернело, наоборот, оно было очень бледным, а сам он стоял на ногах с таким видом, словно собирался преследовать убийцу. Того не было и в помине. Марк растаскивал стелющиеся побеги жимолости, которые маскировали выступ.

– Марк!

Он обернулся так резко, будто я чем-то швырнула в него.

Я стрелой пронеслась по выступу, схватила его за здоровую руку.

– И куда же вы собрались идти? – негодующе спросила я.

– Он пошел по склону назад. Я хочу проследить куда. Если сумею это сделать, он приведет меня к Колину. – В его голосе прозвучало отчаяние.

Я только что была сильно напугана, и стыд за этот страх еще не оставил меня, мешая мне сразу оценить обстановку и логично рассуждать.

– Вы хотите сказать, что собрались уйти и оставить меня тут одну?

Он выглядел смущенным, словно я задала неуместный вопрос, впрочем, наверное, так оно и было.

– Вы здесь в безопасности.

– И вы думаете, это все, что для меня имеет значение? Вы считаете, что мне совершенно все равно, будете ли вы… – Я осеклась: слишком многое могло прозвучать теперь, то, о чем не следовало говорить вслух; впрочем, он не слушал, но я была сердита на себя и добавила раздраженно: – И как бы далеко вы сумели уйти? Имейте хоть немного здравого смысла! Вам не одолеть и сотни ярдов!

– Надо попробовать.

– Нельзя вам еще! – Я сдержалась, понимая крайнюю неуместность продолжения разговора: я готова была не оставлять этот выступ до конца дней своих, но нужно было сохранить хоть самую малость гордости, спрятаться за нее. – Пойду я, – хрипло сказала я. – Я смогу держаться так, что он меня не заметит…

– Вы с ума сошли!

Наступила его очередь выйти из себя, и больше, как я могла заметить, из-за своей беспомощности, чем из-за меня. То, что разговор велся свистящим шепотом, нисколько не уменьшало его остроты; мы свирепо смотрели друг на друга.

– Даже и не пытайтесь, – снова заговорил он и тут же остановился: я увидела, как он изменился в лице.

Оно выражало облегчение столь очевидное, что в одно мгновение пропала изможденность, ушла тревога – словно они стерлись с лица, а улыбка стала радостной. Я обернулась и увидела, куда он смотрит.

Человек легко спрыгнул с груды камней над маленьким альпийским пастбищем и осторожно пробирался между зарослями златоцветника. Коричневые брюки, темно-синяя куртка, непокрытая голова – Ламбис. Он не упускает пришельца из виду, следует за ним к Колину…

Через несколько мгновений Ламбис исчез за утесом.

– Он скрылся, – сказал запыхавшийся Ламбис по-гречески. – Если идти по горе дальше, там есть еще одно ущелье, где течет вниз речка. Оно сильно заросло лесом. Там я его и потерял.

Это он говорил уже около часа спустя. Мы с Марком ждали, следили за склоном и наконец увидели возвращающегося Ламбиса. Он приближался медленно и выглядел усталым. Потом остановился на краю плато, заросшего цветами, и посмотрел вверх на скалы, где лежали мы. Судя по всему, он был один. Марк помахал ему рукой, а я поспешила навстречу, и мы встретились на узкой тропе над источником. Однако Ламбис был налегке. Я догадалась, что он где-то припрятал свою поклажу, чтобы следовать за критянином.

– Он ушел вниз по ущелью? – быстро спросила я. – Может быть, это еще один путь к Айос-Георгиосу, иначе я не понимаю, куда он еще мог пойти. Вы видели?

Грек покачал головой, вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Он заговорил на родном языке, словно слишком устал, чтобы говорить по-английски. Я ответила тоже на греческом, но он и виду не подал, что это заметил.

– Понимаете, я не мог к нему очень-то приближаться, так что нелегко было следить. Я потерял его среди скал и зарослей. А дальше он, возможно, выбрался из ущелья и пошел на восток, а может быть, направился в деревню. Надо все рассказать Марку. Он поднялся туда?

– Да. Я помогла. Ему намного лучше. А как Колин?

– А?.. Нет-нет… Ничего… Его там не было. Не было в лодке, – сказал он, а я подумала, что он говорит совсем не о том, о чем думает.

Он едва глянул на меня, все его внимание было приковано к скалам над нами, где лежал Марк. Грек снова обтер рукой влажное лицо и попытался быстро, без дальнейших разговоров, пройти мимо меня.

Охваченная внезапным дурным предчувствием, я поймала его за рукав:

– Ламбис! Вы правду мне говорите?

Он остановился, повернулся. Прошло две-три секунды, прежде чем он осознанно посмотрел на меня.

– Правду?

– О Колине. У вас плохие новости для Марка?

– Да нет, конечно нет! Конечно, я говорю вам правду, почему бы нет? Я сходил ночью к лодке. Его там не было. Не было никаких его следов. Зачем мне говорить вам неправду?

– Я… хорошо. Просто я не подумала… Извините.

– Я сержусь сейчас потому, что мне нечего ему сказать. Если бы я узнал что-нибудь через этого человека… – быстрое раздраженное пожатие плечами, – но я не узнал. Не получилось. И именно об этом мне и придется сказать Марку. Теперь дайте мне пройти, а то он будет гадать, что тут у нас случилось.

– Подождите, подождите минуту. Он знает, что вы не нашли Колина, мы следили за вами с выступа. А как насчет еды, вы достали еду и все прочее?

– Да, конечно. Я взял все, что смог унести. Я бы уже давно был здесь, да мне пришлось спрятаться и задержаться из-за этого. – Он кивнул вниз. – Когда я увидел, что он направляется сюда, я спрятал все вещи и пошел за ним. Хорошо, что вы ушли из хижины.

– Он ее видел, вы знаете?

– Да. Я догадался, что видел. Когда я пришел сюда, он как раз шел под выступом, и я понял, что он, должно быть, видел хижину. Но он продолжал рыскать… выстрелов я не слышал и догадался, что вы ушли. Я так и думал, что вы заберетесь сюда.

– Куда вы дели еду? Нам надо… впрочем, ничего, Марк захочет сначала услышать от вас новости. Пойдем к нему, не будем терять времени.

Но Ламбис заупрямился:

– Послушайте, почему бы вам самой прямо сейчас не сходить за едой? Всего лишь за едой, остальное можно пока оставить, я потом заберу.

– Ну хорошо, если вы считаете, что я найду…

– У начала узкого ущелья, там, где я его потерял из виду. Походите там вокруг, где я шел, вы ведь видели? Найдете там что-то вроде козьей тропы, она ведет вдоль хребта туда, где речка втекает в узкое ущелье. Наверху увидите скалы, но внизу растут деревья, видны их макушки.

– Да, понимаю.

– В начале ущелья, где сквозь скалы пробивается источник, есть оливковое дерево. Оно выросло в укрытии и очень старое, большое и дуплистое. Вы его легко найдете, других таких поблизости нет. Я все оставил внутри его. Сам я приду потом, после того, как увижу Марка.

Едва договорив, он повернулся и пошел. Казалось, что, к своему немалому облегчению избавившись от меня, он полностью забыл о моем существовании. Но назойливая мыслишка – откуда вдруг такое отношение ко мне, – долго не продержалась. Если Ламбис (который, вероятно, поел на борту каика) мог так легко отмахнуться от мысли о еде и питье, то я не могла. Стоило мне подумать о том, что спрятано в дупле дерева, как я понеслась к нему со скоростью, с которой булавка притягивается магнитом.

Я нашла оливу достаточно легко. Это и на самом деле очень заметное дерево. Но и без того интуиция обязательно привела бы меня к еде, как хищника к добыче, даже если бы сверток со съестным похоронили в самых глубинах лабиринта царя Миноса.

Я бросилась обшаривать дупло. Там, в двух одеялах, была завернута целая коллекция всякой всячины. Я развернула одеяло и вывалила наружу то, что принес Ламбис.

Здесь были медикаменты, бинты, антисептик, мыло, бритва… Но сейчас я отложила это в сторону, чтобы сосредоточиться на еде.

Полный термос кофе, несколько банок консервов, сгущенное молоко. Банки с солониной. Печенье. Маленькая бутылка виски. И наконец, – о чудо! – консервный нож.

Я радостно побросала все это в одно одеяло, связала в узел и отправилась назад.

На полпути я встретилась с Ламбисом. Он не стал разговаривать, только кивнул мне, уступая дорогу на тропе. Я была этому рада, потому что, когда рот набит печеньем с тмином, нелегко вести вежливые речи, а на греческом, в котором есть задненёбные, это звучало бы вообще безобразно.

Но все же я была бы счастливее, если бы взгляд, который Ламбис на меня бросил, был посветлее. Не то чтобы в нем опять появилось подозрение, нет, это было что-то, может быть, и не столь определенное, хотя и вызывающее замешательство. Скажем так: в нем уже не было доверия. Я была снова чужой.

Я гадала, о чем они с Марком говорили.

Я застала Марка сидящим в глубине выступа. Он опирался на скалу и внимательно рассматривал открытый горный склон. Я заговорила, и он рывком повернулся ко мне.

– Вот термос, – сказала я. – Ламбис говорит, что там суп. Возьмите кружку, а я воспользуюсь крышкой от термоса. Съешьте вашу долю сразу, ладно? Я хочу снова разжечь костер, приготовить кофе.

Я ждала, что он станет возражать, но он без всяких разговоров взял у меня термос.

– Я… мне очень жаль, что у Ламбиса не было новостей получше, – нерешительно произнесла я.

Крышка термоса словно приросла. Он повернул ее здоровой рукой, и она подалась.

– Ну, этого я и ожидал. – Он поднял взгляд, но у меня было впечатление, что я все же не в фокусе. – И больше не волнуйтесь, Никола. – Последовала улыбка, вымученная, непривычная на его лице. – Хватит на сегодняшний день. Давайте сперва поедим, хорошо?

Он принялся аккуратно разливать суп, а я поторопилась в расселину развести огонь.

Обед удался на славу. Сначала суп, потом сэндвичи с солониной и печенье с тмином, фруктовый кекс, шоколад и, наконец, кофе, обжигающе горячий кофе, подслащенный сгущенным молоком. Я жадно набросилась на еду, Ламбис, который подкрепился еще в лодке, поел совсем немного. Марк начал с аппетитом, но скоро уже ел с определенным усилием, хотя все же справился с обедом хорошо. Когда Марк распрямился и сел, покачивая зажатую в ладонях кружку, как бы сохраняя ее тепло, я подумала, что выглядит он уже намного лучше. Я сказала ему об этом, он встрепенулся и, кажется, отбросил свои мысли.

– Да, да. Сейчас я превосходно себя чувствую. И это благодаря вам и Ламбису. А теперь время подумать о том, что делать дальше.

Ламбис молчал. Я ждала.

Марк закурил и смотрел, как клуб дыма растворяется в прозрачном воздухе.

– Ламбис уверяет, что этот человек почти наверняка направился в Айос-Георгиос, и, поскольку это ближайшая деревня, самое разумное предположить, что, кто бы они ни были, эти душегубы, они оттуда. От этого все сразу становится проще и в то же время более сложно. Я хочу сказать, что теперь мы знаем, где искать, но зато уж определенно не сможем туда официально обратиться за помощью. – Он выстрелил в мою сторону коротким взглядом, как бы ожидая возражения, но я ничего не сказала, и он продолжал: – Все равно, очевидно, первым делом следует добраться туда и выяснить что-нибудь о моем брате. Я не такой дурак, чтобы думать, – в этих словах прозвучала усталость, сознание своей собственной беспомощности, – что я в состоянии многое сделать сам. Пойдет Ламбис.

Ламбис молчал. Казалось, он едва слушал. Я вдруг поняла, что все, о чем надо было переговорить этим двум мужчинам, уже сказано. Военный совет состоялся, пока я ходила за едой, и первые решения приняты. Я подумала, что знаю, в чем они состоят.

– Ну и, конечно, – продолжал Марк, он говорил гладко и не смотрел на меня, как человек, который пытается включить магнитофонную запись с определенного места, – Никола с ним.

Я была права. Первое распоряжение совета: «Женщины и маркитанты – прочь: кампания вот-вот начнется».

Марк обратился теперь прямо ко мне:

– Ваша кузина приезжает сегодня, так ведь? Вам надо быть там, иначе вам станут задавать вопросы. Вы бы могли быть в гостинице и зарегистрироваться, – взгляд на запястье, – боже мой, ну, скажем к ланчу. Ну а потом можете забыть обо всем этом и продолжать свой нарушенный Ламбисом отпуск.

Я пристально посмотрела на него. Ну, подумала я, опять то же самое: улыбка, дружеская, но усталая, скрывающая тревогу, упрямый рот; и во всей манере держаться ясно сквозит: «Спасибо большое, а теперь, пожалуйста, ступайте прочь и больше не приходите».

– Ну конечно, – сказала я, подтянула холщовую сумку, разворошив можжевеловые иголки, и начала беспорядочно засовывать в нее вещи.

Я понимала: он совершенно прав. В любом случае я ничего не могла сделать. К тому же сегодня приезжала Фрэнсис. Словом, мне надо было выбираться отсюда и держаться в стороне. А еще – тут я была с собой довольно откровенна – я вовсе не желала быть втянутой в ситуацию, подобную вчерашней или сегодняшней, связанную с волнениями, дискомфортом, моментами жуткого страха. Не была я готова и к тому, чтобы ко мне относились как к обузе или даже как к помехе, а так, наверное, и случится, когда Марк встанет на ноги.

Так что я запихнула в сумку свои вещички и довольно бодро улыбнулась ему:

– Счастливо!

Его быстрая ответная улыбка выражала нескрываемое облегчение.

– Вы прекрасно проявили себя, мне нет необходимости говорить, насколько это было здорово, и я не хочу выглядеть неблагодарной свиньей после всего, что вы сделали. Но вы сами видели кое-что из того, что здесь творится, и уж если я могу вас избавить от всего этого, то это моя прямая обязанность.

– Все в порядке, вам нечего беспокоиться. Во всяком случае, я страшная трусиха, и волнений, которые я пережила, мне хватит на всю жизнь. Не буду вам мешать. Как только доберусь до гостиницы, только вы меня и видели.

– Надеюсь, багаж ваш там, где вы его оставили. А если нет – вам придется придумать какую-нибудь историю, чтобы объяснить это. Дайте сообразить…

– Выдумаю что-нибудь достаточно правдоподобное. Боже мой, да не стоит вам так волноваться! Это мое дело.

Если он и слышал мои слова, то пропустил мимо ушей. Он сосредоточенно гасил сигарету, хмуро глядя на нее, погруженный в свои мрачные мысли.

– И еще одно, это крайне важно, Никола. Если вы увидите Ламбиса или меня в деревне или еще где-то – вы нас не знаете.

– Ну конечно не знаю.

– Я должен вам напомнить об этом, понимаете. Вы ведь будете в британском посольстве в Афинах?

– В британском посольстве? – Ламбис удивленно раскрыл глаза.

– Да. – Марк взглянул на него теперь знакомым мне, не допускающим возражений взглядом. – Она там работает. – Затем мне: – Я вас найду там?

– Да.

– Я вам напишу. И еще…

– Что?

Марк не смотрел на меня, он поглаживал лежащие рядом камешки.

– Вы должны мне кое-что обещать ради моего спокойствия.

– Что же именно?

– Что вы не будете обращаться в полицию.

– Раз я не участвую больше в ваших делах, вряд ли я стану осложнять этим жизнь. Но я все же не могу понять, почему бы вам не пойти хотя бы к старосте в Айос-Георгиосе. Лично я за то, чтобы идти самым простым путем и обратиться прямо к властям, при любых обстоятельствах. Но это ваше дело. – Я переводила взгляд с одного на другого, они сидели в непреклонном молчании. Тогда, чувствуя свою навязчивость, я все же продолжила: – Марк, вы ведь знаете, что не сделали ничего плохого. Они сразу поймут, что вы просто турист-англичанин…

– Это делу не поможет, – сухо сказал он. – Если они не поняли этого в субботу, то наверняка поняли в воскресенье или сегодня утром. И тем не менее этот наш приятель разыскивает меня с ружьем.

– Вы забываете о Колине, – сказал Ламбис. – Он причина всего этого. – Последовал широкий жест, охватывающий выступ, остатки еды, весь наш на скорую руку разбитый лагерь. – Пока мы не узнаем, где Колин, как мы можем что-нибудь предпринимать? Если он еще жив, он их… не знаю этого слова… о́ омерос.

– Заложник, – подсказал Марк.

– Да, конечно. Я… извините меня… – Мой голос затих.

Я снова смотрела то на одного, то на другого. У Марка лицо без всякого выражения. Ламбис – мрачный, замкнутый. И я вдруг поняла, что страстно желаю одного – скорее бежать отсюда прочь, к подножию горного склона, во вчерашний день: лимонная роща на солнце, белая цапля, место, где я вошла в…

Я встала, и Ламбис поднялся вместе со мной.

– Вы тоже идете? – спросила я.

– Я провожу вас немного.

На этот раз я не стала возражать, не хотелось. Кроме того, я подумала, что, как только исчезну, так сказать, из его поля зрения, он, наверное, захочет пойти своим путем в деревню. Я повернулась к Марку:

– Сидите. Зачем эти церемонии. – Я улыбнулась, протянула руку, и он взял ее. – Я прощаюсь. Удачи вам.

– Вы забрали кофту?

– Да.

– Извините, что не могу вернуть юбку.

– Ничего страшного. Надеюсь, рука у вас скоро заживет. И разумеется, я надеюсь… что все кончится хорошо. – Я подняла сумку и перебросила ее через плечо. – Ну, я пошла. Думаю, что через пару дней все это покажется мне сном.

– Считайте, что так оно и есть. – Он улыбнулся.

– Хорошо. – Я еще немного помешкала. – Можете мне поверить: глупостей я не наделаю, хотя бы потому, что слишком уж страшно. Но не думайте, что я закрою глаза и заткну уши. Видите ли, если это связано с Айос-Георгиосом, я обязательно увижу того человека с ружьем и все о нем разузнаю. И обязательно выясню, кто хорошо говорит по-английски. Я ни в коем случае не буду вас тревожить, если только не услышу чего-то ужасно важного. Но если услышу… я думаю, мне следует знать, где вас найти. Там, где лодка?

Ламбис быстро взглянул на Марка. Марк явно пришел в замешательство, потом сказал ему по-гречески:

– Лучше ей рассказать. От этого не станет хуже. Она ничего не знает, и…

– Она понимает по-гречески, – резко прервал его Ламбис.

– Ну? – Марк бросил на меня испуганный, недоверчивый взгляд.

– Она и говорит, пожалуй, не хуже вас.

– В самом деле? – Он заморгал, что-то лихорадочно вспоминая, и я впервые увидела, как на щеках его проступил румянец.

– Ничего страшного, – мягко сказала я по-гречески. – Вы не так уж сильно проговорились.

– Что вы, – сказал Марк, – так мне и надо за мою бестактность. Извините.

– Ничего. Не хотите рассказать о лодке? В конце концов, кто знает, может быть, и мне потребуется помощь. Мне будет легче, если я буду знать, где вас искать.

– Конечно, – сказал Марк и принялся объяснять, как добраться до каика от разрушенной византийской церкви. – А как дойти до церкви, вы можете узнать у любого, это обычный маршрут, которым ходят все приезжие англичане. Думаю, все ясно? Да? Но надеюсь, вам не понадобится приходить.

– Все предельно понятно, – сказала я. – Еще раз до свидания. Всего вам наилучшего.

Ламбис пошел первым. Мое последнее мимолетное впечатление о Марке – это как он в оцепенении сидит, словно привязанный к теплому камню, рядом – пустая кружка, и взгляд у него какой-то тусклый, озабоченный, делающий его намного старше.

Глава 7

Не дай вам Боже, госпожа,

вдруг поступить неосторожно.

Мэтью Арнольд. Меропа

Ламбис мало говорил по дороге вниз, через овраг. Он держался немного впереди меня и, соблюдая осторожность, поглядывал по сторонам. Но шагали мы так быстро, как только позволяла каменистая тропинка. Мы никого не встретили по пути и довольно скоро достигли поросли молодых дубков над лимонными рощами. Через ветки я уже видела белые крылья ветряной мельницы, блики солнца на поверхности реки.

Ламбис остановился на пятнышке солнечного света и подождал, пока я подойду.

Рядом с тропой, где он стоял, было небольшое придорожное святилище. Это был просто деревянный ящик, каким-то образом втиснутый в кучу камней, а в нем примитивные масляные светильники, горящие перед яркой красочной дощечкой – иконкой Девы, которая одновременно и Богоматерь, и сама Мать – древняя богиня земли. В пивной бутылке, стоящей рядом, было масло для светильников. Поблизости росли вербена и фиалки.

Ламбис жестом показал на горящие светильники и маленький букетик цветов, стоящий там же в заржавленной консервной банке.

– Я оставляю вас здесь. Люди ходят этой дорогой, а меня не должны видеть.

Я попрощалась, пожелала ему еще раз удачи и пошла вниз через лимонные рощи к открытому солнечному свету, и, следует признать, настроение мое определенно улучшилось.

Было около полудня, самая жара. Бриз прекратился, и даже шелковистые головки мака-самосейки и метелки трясунки, которые окаймляли тропу, неподвижно поникли. Белые паруса ветряных мельниц застыли и провисли. Рядом с полуразрушенной стеной в тени каменного дуба пасся осел. Над пылью жужжали мухи.

Поблизости никого не было. Люди разошлись по домам поесть либо ели в поле, где-нибудь в тенечке. Я не видела никого, кроме мальчика, сонно развалившегося на солнышке, в то время как его козы пощипывали вику, и мужчины, работавшего далеко в поле за широким барьером сахарного тростника. Ни тот ни другой не подняли головы, когда я проходила мимо.

Я с облегчением остановилась ненадолго, когда дошла до скудной тени сосен на краю нижней долины, и оглянулась.

Здесь были нагретые солнцем поля, лимонные деревья, поросшее лесом узкое ущелье, ведущее вверх, в серебряную дикость скал.

В этом пустынном пейзаже не было видно никаких признаков жизни. Ламбис уже давно скрылся, лимонные деревья стояли не шелохнувшись, и горный склон над ними был мертв, лишен всякого движения. Но в это же время вчера…

Над ущельем послышался шум крыльев. Я с недоверием глянула вверх. Но на этот раз крылья были не белые, надо мной кружили огромные коричневые крылья. Орел? Больше похож на ястреба, подумала я; может быть, даже ягнятник. В другое время я бы полюбовалась им. Сейчас же, из-за того, что большая птица напомнила мне о белой цапле и о вчерашнем дне, я почувствовала, что к горлу подступают слезы.

Я повернулась и направилась вниз, к мосту.

Когда я приблизилась к нему, я подумала, что удача стала мне изменять. Двое ребятишек, свесившись через парапет, выплевывали в воду косточки апельсина. Мальчик и девочка. Худенькие, загорелые дочерна, с огромными темными глазами, черными волосами и робкой повадкой деревенских детей. Они плевали как раз туда, где был спрятан мой чемодан.

– Здравствуйте! – строго сказала я.

Они молча уставились на меня, немного пятясь, как телята. Я разглядывала их. Я прекрасно знала, что теперь они с меня глаз не спустят до самой гостиницы, а может, и дальше. Я, незнакомка, была их трофеем. Я была новостью. Что бы я ни делала, что бы ни говорила, с этой минуты через час будет известно всей деревне.

Я протянула согнутый палец к мальчику.

– Тебя как зовут?

Он заулыбался, вероятно, от того, как я говорю по-гречески.

– Георгий.

Ну разумеется!

– А тебя? – спросила я маленькую девочку.

– Ариадна, – едва слышным шепотом ответила она.

– Так привет вам, Георгий и Ариадна. Я иностранка, англичанка. Я приехала сегодня утром из Ханьи и буду жить в гостинице в Айос-Георгиосе.

Молчание. Никакого ответа, как и в первый раз. Они стояли и таращились на меня, Георгий – с легкой усмешкой уличного мальчишки, Ариадна – внимательно изучая каждую складку моего платья, босоножки, сумку, часы, прическу… Не очень-то удобно, когда тебя так рассматривают, даже если это ребенок восьми лет: с помощью гребенки и помады я сделала все, что могла, перед выходом из ущелья, но вряд ли я выглядела так, будто только что вышла из дверей лучшей гостиницы Ханьи.

– Георгий, – сказала я, – как ты думаешь, справишься с моим чемоданом, донесешь его мне до гостиницы?

Он кивнул, поглядывая вокруг, потом приблизился к моей холщовой сумке.

– Этот?

– Нет-нет, настоящий чемодан. Он в кустах, спрятан, – осторожно добавила я. – Я приехала на машине из Ханьи и принесла сюда чемодан от дороги. А оставила тут, потому что хотела поесть, выпить кофе… в тени, – я посмотрела вверх по речке: ведь козопас или работник могли видеть, как я проходила, – …в тени, выше по течению. Вот я и спрятала чемодан здесь. Ты его видишь? Там, под мостом?

Девочка подбежала к парапету и заглянула через него. Мальчик не торопясь пошел за ней.

– Не видишь? Я его спрятала очень хорошо, – сказала я смеясь.

– Вон, вон, Георгий! Вижу! – завизжала Ариадна.

Георгий вскарабкался на парапет, повис на руках и спрыгнул футов на десять в кусты. Он свободно мог обойти по берегу, но, будучи мальчишкой, и притом критянином, он чувствовал себя обязанным избрать трудный путь. Его сестра и я наблюдали за ним с выражением подобающего случаю восхищения, а он, вытерев руки о штаны, отважно (и совершенно без надобности) нырнул в куманику и наконец извлек мой чемодан из тайного укрытия. Он вынес его на дорогу, на этот раз простым, обычным путем, и наша троица отправилась в деревню.

Ариадна – робость ее прошла – подпрыгивала рядом со мной, не переставая быстро тараторить на местном диалекте, так, что я едва ее понимала. Георгий шел неторопливо, стараясь нести чемодан с показной легкостью. Ребятишки охотно отвечали на мои вопросы, да еще с собственными комментариями, и я не пыталась этому препятствовать.

Да, гостиница как раз на этом конце деревни. Да, окна у нее прямо на море, а задняя часть, понимаете, выходит к бухте. Там есть сад, красивый сад на берегу, со столами и стульями, и там подают замечательную еду, «настоящую английскую еду», заверила Ариадна, широко раскрывая глаза, а Георгий поспешил расшифровать все это великолепие. Гостиница принадлежит новому хозяину, я, конечно же, слышала о Стратосе Алексиакисе, раз я приехала из Англии, и он тоже. Он приехал из Лондона, который находится в Англии, и он говорит по-английски так, что не понять, что он критянин. Он очень богатый. Конечно, он…

– Откуда ты знаешь? – смеясь, спросила я.

– Тони говорит.

– Тони? Это кто?

– Бармен, – сказал Георгий.

– Нет, повар, – поправила Ариадна, – он подает за столом и сидит за стойкой, он все делает. Господин Алексиакис не все время там, понимаете…

– Вроде управляющего? – сказала я и вспомнила, что мой информатор-датчанин рассказывал о новом хозяине и его «друге из Лондона». – Этот Тони… – начала я и осеклась, что-то не захотелось мне задавать следующий вопрос, – он тоже приехал из Англии?

– Он англичанин, – сказал Георгий.

– Да? – переспросила я после небольшой паузы.

– Да, ну конечно же! – Это Ариадна. – У господина Алексиакиса была там таверна, огромная таверна, такая роскошная и такая…

– А есть сейчас в Айос-Георгиосе еще англичане? – Это естественно было спросить в любом случае, контекст же прямо требовал этого. Я надеялась, что голос меня не выдал.

– Нет. – Ответы Георгия становились короче. Лицо его покраснело, на нем заблестели бусинки пота, но я знала, что нечего и предлагать ему отдать чемодан, его гордость – палликари – настоящего мужчины была бы задета. – Нет, – сказал он, перекладывая чемодан из одной руки в другую, – только Тони и английские дамы. То есть вы. – Он с сомнением посмотрел на меня и закончил вопросом: – Говорили, что будут две дамы?

– Моя кузина приедет сегодня позже.

У меня не было желания пытаться еще что-то объяснять, и, к счастью, они приняли утверждение на веру, впрочем, они не удивились и моему явному чудачеству с чемоданом. В голову мне лезли лихорадочные мысли, и отнюдь не веселые. Я сказала Марку – я прекрасно помнила это, – что, если dramatis personae его пьесы «Убийство» действительно из Айос-Георгиоса, я обязательно наткнусь на их следы почти сразу, ведь деревушка такая маленькая. Но чтобы настолько быстро и в самой гостинице…

Я облизала губы. Возможно, я и ошибалась. В конце концов, мало ли кто мог приехать. Я попыталась еще раз:

– У вас здесь много приезжих?

– Вы первая в новой гостинице. Первая в этом году. – Это сказала Ариадна, изо всех сил старавшаяся доставить мне удовольствие.

– Нет, – флегматично возразил ей Георгий. – Еще один. Иностранец.

– Англичанин? – спросила я.

– Не знаю. Не думаю.

– Он был англичанин! – закричала Ариадна.

– Толстый, который все ходил смотреть старую церковь в горах? И сделал фотографию, которая была в «Афенс ньюс»? Я уверен, что нет.

– Ах этот! Нет, я не знаю, кто он был. Я не его имела в виду, он не был настоящим приезжим. – (Я догадалась, что под «приезжим» Ариадна подразумевала «туриста». Я уже узнала моего приятеля-датчанина.) – Нет, я имела в виду того, который приехал на днях. Ты что, не помнишь? Тони встретил его в гавани, и мы слышали, как они разговаривали, когда шли к гостинице, а ты сказал, что они говорят на английском.

– Он тоже не был настоящим приезжим, – упрямо сказал Георгий. – Он как-то днем приехал на каике, останавливался только на одну ночь и рано утром ушел. Я думаю, он ушел по дороге. Лодки не было.

– Когда он приезжал? – спросила я.

– Три дня назад, – сказала Ариадна.

– Это была суббота, – сказал Георгий.

– Зачем вы приехали сюда, в Айос-Георгиос? – спросила Ариадна.

Я, должно быть, с минуту тупо смотрела на нее, прежде чем с усилиями не меньшими, чем те, что выпали на долю Георгия, выбралась из глубоких вод на безопасную отмель светского разговора.

– О, просто в отпуск. Здесь… здесь так прелестно. – Я сделала довольно неловкий жест в направлении усыпанных цветами скал и сверкающего моря, дети тупо посмотрели на меня: им не могло прийти в голову, что пейзаж может быть прелестным. Я предприняла еще один безобидный ход: – Виноград будет в этом году хороший?

– Да, хороший. Лучший на Крите.

Обычный ответ: конечно же, самый лучший.

– Правда? А у нас в Англии виноградников нет и олив – тоже.

Они были потрясены.

– Тогда что же вы едите?

– Хлеб, мясо, рыбу.

Я слишком поздно поняла, что хлеб и мясо – еда богатых, но восхищение в их глазах не было омрачено завистью. Если что-нибудь, кроме ума, и пользуется уважением грека, так это богатство.

– А пьете что? – спросила Ариадна.

– В основном чай.

На этот раз выражение их лиц вызвало у меня смех.

– Да, но не греческий чай. Он готовится по-другому, он вкусный. И кофе мы готовим тоже по-другому.

Это их не интересовало.

– Нет виноградников! – сказала Ариадна. – Тони из гостиницы говорит, что в Англии у всех электричество и радио и вы можете пользоваться им целый день и целую ночь, хоть на полную громкость. И он еще говорит, что там очень холодно и полно тумана, люди молчаливы, а Лондон – нездоровое место для жизни. Он говорит, что здесь лучше.

– Правда? Да, у вас много солнца, верно? Мы иногда в Англии тоже его видим, но не такое. Вот почему мы приезжаем сюда в отпуск побыть на солнце, поплавать, погулять по вашим горам, посмотреть на цветы.

– Цветы? Вы любите цветы? – Ариадна вспорхнула, как колибри, и уже рвала охапками анемоны.

Мне пришлось сдержаться. Для меня они были экзотикой, такой же роскошью, как все, что я видела в Кью[11]; для ребенка – сорняки. Но я ела мясо каждый день. Богатство? Может быть.

Георгия цветы не интересовали. Он геройски ковылял впереди, еще раз перехватив чемодан из руки в руку.

– Вы плавать любите?

– Очень. А ты?

– Конечно. Никто пока здесь не плавает, еще слишком холодно.

Я засмеялась:

– Для меня достаточно тепло. Где тут лучшее место поплавать?

– Вон там лучше всего. – Он махнул свободной рукой куда-то на запад. – Там бухточка со скалами, можно и понырять.

– Ах да, помню, приятель мне говорил, что это самое лучшее место. Далеко туда идти?

– В дельфиний залив? Нет, не очень.

– Что ты, такая даль! – воскликнула Ариадна.

– Просто она еще маленькая, – презрительно сказал брат, – и ноги короткие. А для меня или для теспойнис это недалеко.

– Мои ноги ненамного короче твоих, – ощетинилась Ариадна, готовая продолжить схватку.

Я поспешила вмешаться, размышляя не без жалости, с какого же возраста теперь приучают критских девочек знать свое место в мире, принадлежащем мужчинам?

– Почему вы называете его дельфиний залив? Там на самом деле плавают дельфины?

– Да, – сказал Георгий.

– Иногда они вдруг выныривают среди пловцов! – воскликнула Ариадна, к счастью забывшая о своей обиде. – А один мальчик был, он ездил на них верхом.

– Правда? – Все еще жива древняя легенда и вдобавок известна детям! Мальчик из Байе, тот, о котором писал Плиний?[12] Арион[13] на спине дельфина? Телемах, сын Одиссея? Я улыбнулась Ариадне. – Я никогда не видела дельфинов. Как ты думаешь, они будут играть со мной?

Судя по лицу девочки, правда тут боролась с ее желанием любой ценой сделать незнакомому человеку приятное.

– Может быть… но они приплывали так давно… Мне восемь лет, а это было еще до того, как я родилась, теспойнис. Люди рассказывают…

– Но вы их увидите, – уверенно пообещал Георгий, – если, конечно, погода будет стоять теплая. Лучше всего поехать на каике, где поглубже. Иногда, когда я выхожу порыбачить, мы видим, как они плавают у лодки, бывает, со своими малышами…

Забыв мои прежние вопросы, он с удовольствием рассказывал критскую версию вечной рыбацкой байки, пока его не прервала сестра. Она сунула мне в руки огромный букет красных гладиолусов – в наших цветоводческих каталогах их называют византийскими, и луковицы продаются в розницу по пять пенсов штука. На Крите они растут как сорняки, в пшенице. Букет лохматился надерганными впопыхах лиловыми анемонами – сочетание не из удачных – и алыми тюльпанами с заостренными лепестками – разновидность, которая в питомнике Фрэнсис идет по крайней мере по семь пенсов за штуку.

– Это вам, теспойнис!

Я так рассыпалась в благодарностях, что не заметила, как мы одолели последний поворот проселочной дороги, а за ним показалась гостиница.

То, что я увидела, на первый взгляд вряд ли заслуживало такого названия.

Раньше это были два квадратных двухэтажных дома. Соединенные вместе, они образовывали длинное приземистое здание. Строение справа было обычным жилым домом, большим по деревенским стандартам, возможно из пяти комнат. Второе – деревенский кафенейон, или кофейня. Большая комната в цокольном этаже с распахнутыми ставнями была открыта на улицу и выполняла теперь двойную роль – деревенской кофейни и гостиничной столовой. В одном углу этой комнаты – изогнутая стойка со штабелями фаянсовой посуды и стаканов и с полками для бутылок позади нее. Между кофеваркой и лоукомафес – стойкой – было несколько изысканных пирамид фруктов. Дверь в задней части комнаты, по-видимому, вела в кухонные помещения. Пол в ресторане был дощатый, чисто вымытый, стены побелены, как в деревенской кофейне, но белые полотняные скатерти накрахмалены, и на некоторых столиках – цветы.

В конце здания, снаружи, у внешней стены ресторана, была каменная лестница, она вела в комнаты наверху. Как видно, ею пользовались – выщербленные ступеньки побелены, на каждой стояло цветущее растение: вьюнок с длинными голубыми колокольчиками, спускающийся до низа стены, алые герани, разноцветные гвоздики, от глубоких ярких тонов до перламутрового румянца тихоокеанской раковины. Стены здания были недавно побелены, а все подлежащие окраске детали выкрашены в синий цвет.

Все это производило эффект простоты, свежести, а цветы, деревья тамариска за домом и поблескивание моря вдали придавали этому виду настоящее очарование.

Георгий с шумом поставил мой чемодан размашистым движением, которое с успехом скрыло его облегчение, и позволил без особого труда уговорить себя принять пять драхм. Чувство собственного достоинства – палликарас – заставило его скрыть свой восторг, и он степенно удалился в сопровождении носящейся вокруг него Ариадны. Но я видела, как, не успев исчезнуть из поля зрения за стеной первого здания, он пустился бежать. Новость уже обрела крылья.

Георгий оставил меня у края крытой террасы, которая была построена вдоль фасада гостиницы. В тени ее, за решеткой для вьющихся растений, было установлено несколько маленьких металлических столиков, где, очевидно, любили сидеть старейшины деревни. Этим утром трое из них были здесь, двое играли в триктрак, третий внимательно наблюдал за ними. За столиком рядом с ними сидел, качая ногой, юноша и курил. Он поднял глаза и посмотрел на меня с интересом, старики же не удостоили вниманием.

Когда я направилась к главному входу, юноша повернул голову и что-то крикнул. Мужчина, который до этого был где-то позади столовой, быстро прошел ко мне мимо игроков в триктрак.

– Вы, должно быть, мисс Феррис?

Выговор был чисто английский. Значит, это Тони. Я с интересом посмотрела на него.

Тони был молод, лет около тридцати, трудно сказать, с плюсом или с минусом, среднего роста, худенький, в движениях его была своего рода грация, которую обычно связывают с балетом. Светлые волосы, тонкие и прямые, были несколько длинноваты, но безукоризненно расчесаны. Лицо узкое, умное, глаза голубые. Он был в отличных джинсах в обтяжку и белоснежной рубашке. Улыбка у него была обаятельная, а мелкие ровные зубы похожи на молочные.

– Да, – сказала я. – Здравствуйте. Вы ожидали меня сегодня вечером, не так ли? Я знаю, что появилась немного рано, но тем не менее надеюсь на ланч.

– Рано? – Он засмеялся. – Мы как раз собирались обратиться в полицию для розыска. Вы только представьте себе! Мисс Скорби думала…

– Полицию? – В моем голосе, очевидно, прозвучал испуг, без всякой на то причины, и мне показалось, что в его глазах мелькнула тень удивления – сердце у меня неприятно екнуло, затем часто забилось. – Мисс Скорби? О чем вы? Моя кузина что, уже здесь?

– Нет-нет. Она звонила вчера вечером. Она сказала, что яхту все еще задерживают в Патрах, но она доехала поездом до Афин, а там сумела попасть на самолет.

– Браво! Значит, она попадет на сегодняшний автобус. Она приедет к обеду?

– К чаю. Сказала, что не будет ждать автобуса, она решила, что путешествие на каике с овощами интереснее, да и приедет она раньше. – Легкая улыбка обнажила мелкие зубы. – Энергичная женщина. Она вот-вот будет. Лодка, как всегда, опаздывает.

Я засмеялась:

– Еще и появиться не успела, а уже показала, на что она способна! Удивительно!

– Да, она считает, что хорошо все придумала. Она собиралась догнать вас в Ираклионе – вы должны были вместе сесть сегодня на автобус, да? – но вы уехали. Ей сказали, что вы уехали вчера и направляетесь прямо сюда.

Он закончил с явно вопросительной интонацией.

Мне, я надеюсь, удалось естественно объяснить:

– Да, я действительно уехала из Ираклиона вчера и собиралась было сразу сюда и приехать. Но очень симпатичные американцы предложили подвезти меня, однако они решили остановиться на ночлег в Ханье и осмотреть там турецкий квартал. Так что добралась я сюда только сегодня, да мы и не спешили, ведь я не думала, что вы меня ждете.

– Тогда все понятно. Мы особенно-то и не беспокоились, и, знаете, думаю, вы бы предупредили нас, если бы собрались приехать раньше. Сказать по правде, сомневаюсь, чтобы мы могли вас принять до сегодняшнего дня.

– Все заполнено?

– Нет-нет, ничего подобного. Но страшно заняты, знаете, так много дел. Мы пока только наполовину привели все в порядок. Вы пешком от дороги?

– Да. Я попила кофе у моста, а потом дальше мне нес чемодан Георгий.

– Идите, пожалуйста, распишитесь в Золотой книге, а потом я проведу вас в вашу комнату.

Коридор представлял собой широкий сквозной проход через весь дом. На полпути у стены стоял старомодный стол со стулом позади него, на стене щиток с гвоздиками, на них – четыре ключа. Это была стойка портье. На двери рядом надпись: «Private»[14].

– Не «Риц»[15], знаете ли, – бодро заметил Тони. – Но всему свое время, расширяется со страшной силой. Уже целых четыре комнаты. Неплохо для Айос-Георгиоса.

– Прелестно! Но как вы тут оказались, ведь вы англичанин, не правда ли?

Книга посетителей совершенно новая, ее пустые страницы – как закрытые глаза.

– Да, конечно. Меня зовут Тони Гэмбл, и я игрок по натуре, что вполне соответствует моей фамилии[16]. Но вы, как и все, можете называть меня просто Тони. Так вот, знаете, деньги тут можно заработать, при таком туристском буме, и гостиницы везде растут как грибы, правда здесь пока еще не очень, но вот построят сюда дорогу, и потекут настоящие денежки. Мы решили подготовиться к этому. И климат прекрасный, особенно для таких, как я… со слабыми легкими… – Он запнулся, быть может почувствовав, что несколько навязчив со своими объяснениями; потом улыбнулся, веко слегка дрогнуло. – «La dame aux camèlias»[17], понимаете ли, и все такое. Вот что на самом деле заставило меня обосноваться так далеко от дорогого для меня дома старого священника.

– Да, – сказала я. – Не повезло. Ариадна действительно говорила мне, что вы считаете Лондон нездоровым местом. Она, должно быть, именно это и имела в виду. Ну а здесь, мне кажется, очень мило, так что я желаю вам удачи. Мне тут писать, наверху?

– Да, как раз здесь. – Хорошо ухоженный палец показал мне, откуда начинать первую строчку на девственно-чистой странице. – Вы знаете, дорогая мисс Феррис, что вы наша самая первая постоялица? Можете удостовериться, страницы пустые.

– И не думаю сомневаться в этом. А как же насчет моего приятеля-датчанина, который направил меня к вам? Вам бы следовало попросить его расписаться, он довольно известен. – Я назвала его имя.

– Ах да. Но он не в счет. Мы еще не были официально открыты, и Стратос принял его ради рекламы и потому что ему просто больше негде было остановиться. Мы еще красили.

Я написала свое имя, постаравшись сделать этакий небрежный росчерк.

– А англичанин?

– Англичанин? – Он выглядел озадаченно.

– Да. – Я взяла промокательную бумагу и приложила к написанному. – Дети говорили, что вроде у вас тут был англичанин на прошлой неделе.

– А, этот… – наступила недлинная пауза. – Знаю, кого они имели в виду. – Он улыбнулся. – Это не англичанин, это был грек, знакомый Стратоса. Наверное, ребятишки слышали, как он со мной разговаривал.

– Возможно, не помню точно. Вот. – Я подтолкнула к нему книгу.

Он взял ее.

– Никола Феррис. Очень милое начало для первой страницы. Спасибо. Нет, дорогая, он тоже не в счет, он даже здесь и не останавливался, просто заглянул по делам и уехал в тот же вечер. Пойдемте посмотрим вашу комнату. – Он схватил с гвоздя ключ, резко поднял мой чемодан и повел меня назад ко входной двери.

– Вы сказали, что лодка должна прийти сейчас?

– Да, в любую минуту, но знаете, как бывает. Наша гостья, конечно, будет здесь к чаю, – он усмехнулся через плечо, – позвольте вам сказать, одной заботой у вас будет меньше. Я сам готовлю чай.

– О! Хорошо. Кузина любит чай. Но не я: у меня было время акклиматизироваться.

– Акклиматизироваться? Вы хотите сказать, что вы здесь давно? – В его голосе прозвучал неподдельный интерес.

– Больше года. Я работаю в британском посольстве в Афинах.

Я бы сказала, что взгляд его был оценивающим. Он размахивал моим чемоданом, будто тот ничего не весил.

– Так вы говорите на местном наречии? Сюда, дорогая. Мы поднимемся по наружной лестнице. Боюсь, она довольно примитивна, но это часть простого, естественного очарования нашей жизни.

Я последовала за ним вверх по заставленным цветами ступенькам. Запах гвоздики был густой, как дым на солнце.

– Я нахваталась немного греческого. – Мне пришлось решиться на это признание, ведь я повстречала детей, и он все равно узнает об этом; собственно, я и сама уже призналась, что говорила с ними. – Но это ужасно трудно, да еще алфавит… – извиняющимся тоном добавила я. – Я могу задавать простые вопросы, ну а что касается разговора… – Я рассмеялась. – На работе ведь большую часть времени проводишь с соотечественниками, я к тому же живу в одной комнате с девушкой-англичанкой. Но когда-нибудь я по-настоящему возьмусь за ученье. А вы?

– О, моя дорогая, едва ли, этот греческий ужасен, уверяю вас. Я могу на нем изъясняться только в случае крайней необходимости. К счастью, у Стратоса английский худо-бедно сносный… Вот мы и пришли. Просто, но довольно мило, вы не находите? Декор – моя собственная идея.

Изначально это была простая квадратная комната с грубо оштукатуренными стенами, скобленым деревянным полом и маленьким окном в толстой стене с видом на море. Теперь грубые стены были побелены с синькой, несколько новеньких соломенных циновок прикрывали пол, а кровать, на вид достаточно удобная, была застелена ослепительно-белым покрывалом. Солнце, уже почти полуденное, проникало косыми лучами через окно-амбразуру, ставни были раскрыты, занавески отсутствовали, но снаружи вилась виноградная лоза, и солнечный свет просеивался сквозь нее, украшая стены подвижным узором из теней листьев и усиков.

– Жаль закрывать, верно? – сказал Тони.

– Очаровательно. Это и есть ваш декор? Я думала, вы имели в виду, что сами его создали.

– Можно сказать, что я не дал его испортить. Стратос настаивал на жалюзи и двухцветных обоях, чтобы это был дом как дом, уютный дом.

– О, я уверена, что вы были правы. Э… Стратосом вы называете господина Алексиакиса?

– Да, он хозяин, вы ведь знаете? Ваш приятель-датчанин рассказывал о нем? Довольно романтическая история про местного парня, заработавшего много денег, не так ли? Это то, о чем мечтают все эмигранты, выросшие в этих убогих крольчатниках, – вернуться домой лет через двадцать, приобрести недвижимость, осыпать деньгами семью.

– А у него есть семья?

– Только сестра, София, и, между нами говоря, здесь у Стратоса есть некоторые трудности. – Тони положил чемодан на стул и обернулся ко мне с видом человека, соскучившегося по милой сердцу сплетне. – Осыпать деньгами Софию – значило бы осыпать деньгами ее мужа, а наш дорогой Стратос ужиться не может со своим зятем. Да и кто сможет! Я тоже не скажу, что без ума от него, а уж мне так просто угодить, второго такого добряка не сыщешь. Помню…

– Чем же он так плох?

– Джозеф-то? Во-первых, он турок. Ну, не то чтобы я имел что-нибудь против этого, хотя некоторые люди в деревне считают, что даже болгары или немцы – лучше. А она, бедняжка, ведь все у нее было: и деньги, и уважаемый отец, чем не партия для хорошего критского парня? Нет, бросила все, уехала, вышла замуж за чужака – турка из Ханьи. Тот промотал и пропил почти все ее деньги, а сам палец о палец не ударит, только всячески ею помыкает. Обычное, знаете ли, дело, такая вот печальная история. И что еще, в церковь он ее не пускает, это уж совсем через край. Что же тут хорошего?

– А что, священник не может помочь?

– У нас нет постоянного священника, только приходящий.

– Ах, бедная София.

– Да, только теперь и вздохнула, как Стратос вернулся домой.

– Он, должно быть, неплохо заработал, у него ведь был ресторан, верно? Где-то в Сохо?

– Да вряд ли вы его знаете, совсем небольшой, хотя, конечно, местные думают, что это был «Дорчестер»[18], не менее и что он давал Стратосу соответствующий доход. Незачем лишать их иллюзий. Впрочем, это было милое маленькое заведение, я и сам проработал там шесть лет. Вот где я набрался греческого: большинство ребят были греки, Стратос говорил, что чувствует себя как дома. А, ладно, – он дернул персикового цвета скатерть, – здесь довольно занятно, осталось только немного привести в порядок здание, хотя не знаю еще, захочет ли малыш Тони тут надолго обосноваться. Мы собираемся сделать пристройку с другого конца дома. Получится длинное невысокое здание с фасадом на море. Взгляните на этот вид.

– Замечательно.

Окно выходило на юго-запад, там заканчивалась скрытая сушей бухта. Слева я заметила край крыши, и все; остальная часть деревни была вне поля зрения. Прямо подо мной, сквозь маскировку из виноградной лозы, можно было видеть ровную, усыпанную крупным песком площадку, на ней стояло несколько столов со стульями. Это, несомненно, был «красивый сад» Ариадны. Цветы, какие тут были, росли в горшках, огромных керамических пифосах, похожих на старые винные кувшины из критских дворцов. Отдельная группа тамарисков росла там, где крупный песок уступал место ровному камню береговой полосы, потрескавшемуся, отглаженному водой и выбеленному солнцем. Из всех трещин камня пробивались ослепительно-розовые и малиновые, похожие на миниатюрные солнца ледяные маргаритки, и прямо рядом с ними лениво шевелилось море, шелковистое и темное, расплывчатые полосы света и тени мягко набегали на горячую скалу. За простором моря, по изгибу берега бухты высились зубчатые отвесные скалы, вдоль их омываемых спокойной летней водой подножий вилась узкая золотая линия галечника, которым окольцовывало острова бесприливное Эгейское море. Если ветер подует с юга, его покроет вода. Маленькая пустая лодка, окрашенная в оранжевый и синий цвета, покачивалась недалеко от берега на якоре.

– Следующая остановка – Африка, – сказал позади меня Тони.

– Очаровательно, право, очаровательно! Я рада, что приехала до того, как вы построили новое крыло здания.

– Понимаю, что вы имеете в виду, но не думайте, что мы собираемся конкурировать с Ривьерой, – весело сказал Тони. – Если вы, дорогая, хотите тишины и спокойствия, то у нас этого предостаточно.

Я засмеялась:

– Именно за этим мы и приехали. А уже достаточно тепло, чтобы поплавать? Я спрашивала Георгия, но у него совсем другой внутренний термометр, и не знаю, можно ли ему верить.

– Полагаю, моему тоже верить нельзя. Я не пробовал и думаю, что и не соберусь попробовать, я ведь, знаете ли, не дитя природы. В гавани бы никогда не рискнул плавать, тут грязно, но, конечно, есть много мест, где это вполне безопасно. Лучше спросите Стратоса, он знает, какие тут есть течения, ну и все прочее. Ваша кузина, я думаю, составит вам компанию?

– О да. Но скорее всего, будет сидеть на берегу и наблюдать, и дело совсем не в опасности, собственно, никаких таких особенных причин тут нет. Фрэнсис просто не любитель плавания, она в основном интересуется цветами. Она специалист по альпийским горкам и работает в большом питомнике и даже во время отпуска норовит съездить куда-нибудь, где можно увидеть растения в естественных условиях. Она устала от Швейцарии и Тироля, поэтому, когда я сообщила ей, что увидела здесь прошлой весной, она просто не могла не поехать. – Я отвернулась от окна и как бы невзначай добавила: – Если она облюбует тут какое-то место, то у меня, вероятно, не останется времени для купания. Придется вместе с ней ползать по горным склонам, охотиться за цветами для фотографирования.

– Цветы? – спросил Тони так, будто это было иностранное слово, которого он никогда не слышал. – Ах… да, я уверен, что вокруг множество прекрасных цветов. Ну а сейчас мне надо отправляться на кухню. Комната вашей кузины вон та, рядом. В этом конце здания только две и есть, так что никто вам не будет мешать. Там – ванная. А эта дверь ведет в другую половину дома. Если вам что-нибудь понадобится – спрашивайте. Колокольчиков мы пока еще не завели, но вам нет надобности спускаться, просто выгляните из двери и громко крикните. Я всегда поблизости. Я слышу все, что тут происходит.

– Спасибо, – негромко сказала я.

– А пока всего хорошего, – приветливо попрощался Тони, и его легкая фигура грациозно скользнула вниз по лестнице.

Я прикрыла дверь и села на кровать. Тени виноградной лозы двигались по стене, словно танцуя. Они были похожи на мои перепутанные, мятущиеся мысли, и я даже закрыла руками глаза, чтобы отгородиться от них.

Из фрагментов, которые я насобирала по мелочам, мне ясно было одно: если убийство, свидетелем которого был Марк, имело какое-то отношение к Айос-Георгиосу и если он не ошибался, что четвертый человек был англичанин, значит присутствовал там либо Тони, либо тот загадочный «англичанин» с моря, существование которого Тони отрицает. Других кандидатов не было. Так или иначе, без Тони здесь не обошлось. В центре всей этой истории могла быть и гостиница.

Я даже позволила себе улыбнуться, когда представила, что бы сказал Марк, узнав, что с такой благоразумной поспешностью выпроводил меня с периферии событий в самый их центр. Он хотел избавить меня от опасности и осуществил свое намерение решительно, даже на грани грубости, а я, достаточно долго чувствовавшая свою ответственность за происходящее, была всерьез обижена, подобное решение, казалось, заключало в себе намек на неравноправие полов. А если бы я была мужчиной, повел бы Марк себя таким же образом? Думаю, нет.

Но эмоции во всяком случае больше не затуманивали моих суждений. Теперь, спокойно сидя здесь и обдумывая происшедшее, я могла в полной мере оценить его поступок. Он хотел видеть меня в безопасности, хотел, чтобы я не связывала ему больше руки. Достаточно справедливо. В последние десять минут я поняла (даже рискуя уступить ему, оставив ему немного этого мужского превосходства), что тоже хотела и того и другого, очень хотела сама.

Я отняла ладони от глаз, и опять передо мной были узорчатые тени, красивые, но теперь спокойные, неподвижные.

Конечно, это возможно – поступить так, как пожелал Марк: не вмешиваться, забыть, сделать вид, что ничего не случилось. Очевидно, никакого подозрения я вызвать не могла. Я приехала, когда меня и ожидали, успешно выкинув из своей жизни опасные двадцать четыре часа. Все, что мне надо сделать, это забыть то, что я узнала, не задавать больше никаких вопросов и – как это он сказал? – «продолжать свой нарушенный Ламбисом отпуск».

А между тем Колину Лангли только пятнадцать…

Я закусила губу и откинула крышку чемодана.

Глава 8

И догадается она,

но тщетно спрашивать…

Томас Ловелл Беддоуз.

Песня стигийских наяд

В ванной женщина с тряпкой и ведром заканчивала уборку. Когда появилась я с полотенцем на плече, она засуетилась и с нервной поспешностью стала собирать свой инвентарь.

– Ничего, – сказала я. – Я не тороплюсь. Могу подождать, пока вы не закончите.

Но она уже тяжело поднялась на ноги. Тогда я поняла по ее движениям, что она не старая. Среднего роста, чуть пониже меня, ширококостная, она была поразительно худой, и тело ее под толстым, скрадывающим фигуру крестьянским платьем казалось плоским и костлявым. Ее лицо вроде бы должно было быть полным, круглым, но из-за худобы сквозь натянутую кожу явственно проступали височные кости, выдававшиеся над глубокими глазными впадинами, острые скулы и квадратный подбородок. Одета она была убого, во все черное, под высоко подоткнутым черным платьем виднелась черная нижняя юбка, большой черный платок на голове закрывал шею и плечи. Волосы под ним казались довольно густыми, но несколько выбившихся из-под платка прядей были седыми. Огрубевшие руки, наверное, на самом деле были сильнее, чем казались с виду; создавалось впечатление, что это всего лишь связки костей, удерживаемых вместе посредством мышц и вздувшихся синих вен.

– Вы говорите по-гречески? – Голос у нее был тихий, но глубокий и низкий и еще молодой, а глаза – красивые, с прямыми черными ресницами, густыми, словно плотные щеточки. Веки покрасневшие, словно от слез, но в черных глазах – доброжелательный интерес, который все греки питают к иностранцам. – Вы англичанка?

– Да. Моя кузина приедет позднее. Это очаровательное место, кирия[19].

Она улыбнулась, ее губы стали совсем тонкими, но ничего отталкивающего в этом не было. В спокойном состоянии ее рот не казался застывшим, но его линии свидетельствовали о бесконечном мучительном терпении, усталости от забот.

– Что ж, деревня маленькая, бедная. Но брат говорит, что вы об этом знаете и что многие будут приезжать сюда только ради покоя.

– Ваш брат?

– Он хозяин. – Она произнесла это не без гордости. – Стратос Алексиакис – мой брат. Он много лет жил в Англии, в Лондоне, но вот в прошлом году в ноябре приехал домой и купил гостиницу.

– Да, я слышала от Тони. Это замечательно, и, я думаю, дела у него пойдут хорошо.

Я надеялась, что эти избитые слова скрыли мое удивление. Так это, оказывается, София. У нее был вид бедной крестьянки из нищей страны, но, подумала я, раз она помогает своему брату в гостинице, несомненно, она надевает для черной работы самую старую одежду. И тут мне пришло в голову: не хотелось бы, чтобы вместо Тони на кухне хозяйничала она.

– Вы живете в гостинице? – спросила я.

– О нет, – поспешно ответила она. – У меня есть свой дом, немного вниз по дороге, на другой стороне улицы. Первый.

– Такой с фиговым деревом? Я его видела. И печка на улице. – Я улыбнулась. – Ваш сад такой прелестный. Вы, наверное, им очень гордитесь. У вас муж рыбак, да?

– Нет. Он… у нас есть немного земли выше по реке. У нас виноград, лимоны и помидоры. Это тяжелая работа.

Я вспомнила безукоризненно чистенький домик, выстроившиеся рядами возле фигового дерева цветы и подумала о гостиничных полах, которые она скоблила. Потом о земле, которую, несомненно, обрабатывала она. Неудивительно, что она двигалась так, будто у нее болело все тело.

– У вас много детей?

На лицо ее словно опустилась завеса.

– Нет. Увы, нет. Не наградил Господь. – Движение к груди, где крошечное серебряное украшение – скорее всего, греческий крестик – свободно болталось на цепочке, когда она мыла пол. Нащупав его, она быстро зажала его в руке – странное защитное движение, в нем было что-то, выдававшее страх, – сунула крестик обратно через верх передника и принялась собирать вещи.

– Надо идти. Скоро муж будет дома, а надо еще приготовить еду.

Моя трапеза была великолепна: барашек, которого критяне называют амнос, – много классических терминов еще живут в диалекте, – зеленая фасоль и картошка.

– Sautées[20], дорогая, на оливковом масле, – сказал Тони, который меня обслуживал. – Сливочное здесь не часто бывает, но я всегда готовлю на оливковом. Нравится?

– Превосходно. И я люблю оливковое. А свежее коровье масло здесь просто ужасно. Вы оказались правы насчет вина, «Царь Минос», сухое. Надо это запомнить. Оно суховато для греческого вина, не так ли? И название замечательное, критское!

– Розлив афинский, дорогая моя, видите?

– Ой, не надо было мне это показывать! – Я подняла взгляд. – Я встретила сестру господина Алексиакиса.

– Софию? Да, да. Она помогает по дому, – как-то рассеянно сказал он. – Теперь фрукты напоследок, или fromage[21], или то, что мой дорогой друг Стратос называет «компост»?

– Это сильно зависит от того, что это значит.

– Между нами, дорогая, салат из консервированных фруктов. Но не волнуйтесь, мы отведем душу за обедом. Сегодня прибывает каик, – впрочем, вы же знаете.

– А я и не волнуюсь, с чего бы это? Все было отлично. Нет, апельсины не надо, спасибо. Можно сыра?

– Без сомнений. Вот. Белый – козий, а желтый с дырочками – овечий, так что выбирайте… простите, минуточку. Легка на помине.

Он сдернул с пламени кофейник с ситечком и вышел из столовой через террасу на залитую солнцем улицу. Там ждала женщина. Она не подзывала его кивком головы, не делала никаких других знаков, просто ждала с терпением бедняка. Я узнала ее, это был сестра Стратоса, София.

Если бы только можно было прекратить эти странные неудобные вычисления в уме… Если бы только был способ отключить механизм… Но внутренний компьютер продолжал работать, вопреки моему желанию складывая все вместе, дробь за дробью, частицу за частицей. Тони и англичанин. А теперь Тони и София. Там была женщина, говорил Марк. София и ее брат…

Я упорно ела свой сыр, пытаясь не обращать внимания на нежелательные ответы, которые, не переставая, выдавал мне компьютер. Надо все внимание уделить сыру и кофе – осталось немного вина и очень ароматный кофе, café français[22], назвал бы его Тони… Но вот компьютер выдал мне мимолетное воспоминание о Марке – грязном, небритом, подавленном, безразлично глотающем кофе из термоса, давящемся сухим печеньем. Я свирепо нажала на выключатель, стерла память и переключила внимание на Тони. Грациозный, безукоризненно одетый, он в непринужденной позе стоял на солнце и слушал Софию.

Свою расплющенную работой кисть она положила на руку Тони, словно о чем-то его умоляя. Чепец затенял половину ее лица, и на таком расстоянии я не могла видеть его выражения, но вся фигура женщины наводила на мысль о беде и необходимости безотлагательного действия. Тони, казалось, разубеждал ее в чем-то, он похлопал ее по руке, потом сказал, видно желая поскорей отделаться, что-то ободряющее, повернулся и пошел прочь.

И в тот миг, когда он повернулся, я увидела выражение лица Софии. Это было горе – она плакала – и, несомненно, это был еще и страх. Я опустила взгляд на столик и отодвинула тарелку с сыром. Подошел Тони.

– Café français, дорогая? – сказал он.

Но и компьютер с двумя чашками кофе в придачу не смог удержать меня от сна после ланча. Я вынесла вторую чашку кофе в сад, и там, наедине с нагоняющим дремоту гудением пчел, под спокойный плеск моря уснула.

Это был очень короткий сон, получасовая дремота, но, должно быть, довольно глубокая, потому что напряжения как не бывало, и, проснувшись, я не ощутила состояния похмелья, которое обычно бывает после дневного сна. Я чувствовала себя посвежевшей и бодрой, и у меня было радостное предвкушение скорого свидания с Фрэнсис. А уж Фрэнсис, конечно, будет знать, что делать…

Я не стала додумывать эту мысль до конца, мне даже не хотелось признаться в ней самой себе. Я села, выпила стакан успевшей нагреться воды – она была подана с кофе – и принялась прилежно писать открытку Джейн, с которой вместе снимала комнату в Афинах. И мне не было дела до того, что Джейн страшно удивится, получив ее, я просто сказала себе, что мне надо прогуляться, а открытка будет хорошим поводом спокойно пройтись до деревенской почты. Я даже не задумалась, почему мне нужно кому-то объяснять причину прогулки или почему, в конце концов, мне понадобилась эта прогулка после вполне приличного перехода, который я уже сегодня совершила. Джейн, сказала я себе, торопливо строча свое послание, будет очень приятно получить от меня весточку.

Сообщение, которое должно было вызвать у нее ошеломляющий восторг, выглядело следующим образом: «Приехала сюда сегодня; все очень красиво и спокойно. Фрэнсис должна приехать днем. Она будет потрясена, когда увидит цветы, и изведет массу денег на пленку. Гостиница, кажется, хорошая. Надеюсь, будет достаточно тепло, чтобы купаться. Пока. Никола».

Я четким почерком написала это безыскусное послание и взяла его с собой в холл. Тони сидел там, положив ноги на стол, и читал «Любовника леди Чаттерли»[23].

– Не поднимайтесь, – остановила я его. – Я просто хотела узнать, нет ли у вас марки. Только одной, на открытку внутри страны, в одну драхму.

Он опустил ноги, пошарил под столом и выдвинул забитый доверху ящик.

– Конечно есть. Вы сказали, в одну драхму? – Длинные пальцы перелистнули три-четыре тусклых листа почтовых марок. – Вот. Только две остались. Вам повезло.

– Спасибо. Ой, а по пять есть? Я могла бы тоже взять их заодно, для авиапочты в Англию.

– Посмотрим. Пять… Как приятно, что первый же наш турист знает все ходы-выходы. Я так никак не могу запомнить подобных вещей, клерк бюро информации вышел бы из меня преотвратительный. Расписание поездов просто ввергает меня в панику, ничего не могу разобрать.

– Значит, вы приехали в подходящее место. Или вы хотите сказать, – невинно заметила я, – что еще не писали писем домой, с тех пор как приехали в Грецию?

– Голубушка, я еще не успел как следует отряхнуть с ног пыль дорогого моему сердцу дома старого священника. Нет, к сожалению, по пять драхм нет, только по две и по четыре. Вы не очень спешите? А то я могу раздобыть для вас несколько?

– Не беспокойтесь, спасибо, мне все равно хочется выйти на разведку. Ой, простите, не могу даже за эту марку с вами сейчас рассчитаться, я оставила кошелек наверху. Спущусь через минуту.

– Не стоит из-за этого волноваться. Мы занесем в счет, вдвойне за услугу, как в «Рице».

– Нет, кошелек мне все равно понадобится, купить марки в деревне. Да и темные очки надо взять.

Я оставила открытку на столе и пошла наверх в свою комнату. Вернувшись, я убедилась: открытка не сдвинулась ни на миллиметр, я бы могла в этом поклясться.

Я улыбнулась Тони:

– Надеюсь, в этом городе все-таки есть почтовое отделение?

– Конечно есть. Но не обижайтесь, дорогая, если я дам некоторые указания. В Айос-Георгиосе все очень просто. Идите по главной улице и прямо к морю. Приятной вам прогулки. – И он снова погрузился в книгу.

Я забрала свою почтовую открытку и вышла на улицу.

«Улица», конечно, неподходящее название для пыльного прохода между беспорядочно расположенными домами Айос-Георгиоса. Перед гостиницей было широкое пространство притоптанной каменистой почвы, покрытой пылью, в которой копались курицы. Маленькие полуголые детишки играли под фисташковым деревом. Два ближайших к гостинице дома сияли свежей побелкой, у каждого – виноградная лоза, дающая тень, и низкий белый забор, огораживающий крошечный дворик. Дом Софии стоял сам по себе, отдельно от других, на противоположной стороне улицы. Он был немного больше остальных и хорошо ухожен. Фиговое дерево, самое стройное из деревьев, росло около двери, его тень четким рисунком падала на белую стену. Маленький садик был полон цветов: львиный зев, лилии, гвоздики, мальвы – в критский апрель здесь благоухало все великолепие английского лета. Но не менее роскошны были на Крите и дикие цветы. Неподалеку от стены дома находился примитивный очаг, какой-то невероятно древней конструкции, закопченные горшки стояли на подставках. Покрытая виноградной лозой задняя стена наилучшим образом выполняла свою задачу – скрывала захламленный двор, где я заметила печь для выпечки хлеба, напоминавшую улей.

Я медленно шла вниз по холму. Под полуденным зноем все виделось невинным и спокойным. На небольшой возвышенности прижалась задней стеной к скале церковь, очень маленькая, белоснежно-белая, с куполом цвета синьки «Рекитс». Перед ней чьей-то заботливой рукой сделан тротуар из гальки – синие, терракотовые и синевато-серые камешки уложены узорами в железное основание. За церковью уклон улицы в сторону моря становился круче, и здесь, хотя у каждого дома было по одному, по два горшка с цветами, место выглядело более голо, а краска и побелка применялись реже. Создавалось впечатление, что богатство усеянных цветами холмов блекло и увядало, приходило в упадок, чтобы умереть в пустынной, как открытое море, гавани.

Здесь и было почтовое отделение, в одном здании с единственным магазином, которым могла похвастаться деревня. Темная пещера с двустворчатыми дверьми, распахнутыми на улицу, затоптанный земляной пол, стоящие повсюду мешки с продуктами – фасолью, маисом, лапшой, огромные квадратные консервные банки с плавающими в масле сардинами. На прилавке в глиняных мисках – черные маслины, груда сыра и большие старомодные чашечные весы. Рядом с дверью, заваленной грудой щеток, находился ящик для писем, покрашенный в темно-синий почтовый цвет. А на стене против дверного проема, в самой середине лавки – телефон. Чтобы попасть к нему, надо пробираться между мешками.

Лавка, очевидно, была местом встречи женщин деревни. Четыре крестьянки были сейчас здесь, и речь шла о покупке муки. Когда я несколько нерешительно вошла, разговор сразу смолк, и они принялись рассматривать меня, но правила приличия взяли верх, и, перестав пялиться, они заговорили тише, но, как мне удалось разобрать, не о приезжей иностранке, а о каком-то больном ребенке. Они расступились, давая мне дорогу. Лавочник отложил свой совок для муки и вопрошающе произнес:

– Мисс?

– Эти дамы… – сказала я и подкрепила слова жестом, означающим, что я не собираюсь нарушать очереди.

Но в конце концов мне пришлось уступить их непреклонной любезности.

– Мне только марки, пожалуйста. Будьте добры, шесть по пять драхм.

Позади я услышала шевеление и шепот:

– Она говорит по-гречески! Вы слыхали? Англичанка, а говорит по-гречески… Тихо, ведите себя прилично! Тишина!

Я улыбнулась им, сказала что-то об их деревне и тут же оказалась в центре внимания восхищенных женщин. Зачем я приехала в их деревню? Она такая маленькая, такая бедная, почему я не остановилась в Ираклионе, где есть большие гостиницы, как в Афинах или в Лондоне? Я живу в Лондоне? Я замужем? Нет? Что ж, в жизни везет не всегда, но скоро, Бог даст, скоро…

Я засмеялась, постаралась ответить как можно лучше и задала в свою очередь столько вопросов, на сколько осмелилась. Много ли у них здесь, в Айос-Георгиосе, бывает приезжих? Много ли англичан? Да, конечно, Тони, но я имею в виду туристов, таких как я, иностранцев… Джентльмен из Дании… да, я слышала о нем, и никого больше? Нет? Но теперь, когда начала работать гостиница, и так хорошо, наверняка скоро здесь будет много приезжих, и американцев – тоже, и Айос-Георгиос будет процветать. Господин Алексиакис ведь успешно ведет дела, верно? А его сестра ему помогает? Да, София, я с ней уже познакомилась; кажется, она живет в красивом доме там, наверху, напротив гостиницы…

Но на Софии мы застряли. Они быстро переглянулись, как я поняла, сочувственно, забормотали: «Ах да, бедная София, ей повезло, что брат приехал домой, он позаботится о ней», и все женщины замолчали, разговор замер. И только одна из них, молодая, хорошенькая, с ребенком, вцепившимся в ее руку, и на вид уверенная в себе, нарушила молчание, пригласив меня в гости. Остальные как будто только того и ждали и энергично насели на меня с такими же приглашениями. Сколько я еще пробуду в Айос-Георгиосе? Я должна прийти, навестить их вместе со своей кузиной. Какой дом? Дом у стенки гавани… дом у пекарни… дом за церковью… не важно, какой дом (это со смехом), только заходите, в Айос-Георгиосе нет дома, где бы я ни была желанным гостем, такая молодая и красивая и так хорошо говорит по-гречески…

С улыбкой принимая эти чистосердечные приглашения, я пока уклонялась от прямого ответа и наконец ушла, ненамного больше узнав о призрачном англичанине, упомянутом Георгием, но выяснила то, ради чего приходила, и даже несколько больше.

Первое – телефон отпадал. Даже и не дав обещания Марку, что бы ни случилось, не связываться с властями, я не имела возможности позвонить по телефону ни в посольство, ни хотя бы в Ираклион. Тем, что в гостинице, воспользоваться было невозможно. А что касается почты, представляющей собой днем женский клуб, то ни по-английски, ни по-гречески и пытаться нельзя было. Мы должны рассчитывать только на себя.

Я обнаружила, что, и не заботясь о направлении, машинально добралась до маленькой гавани. Мол и крошечный изогнутый причал сохраняли воду чистой и неподвижной, как росинка в чашечке цветка. На стенке гавани кто-то намалевал: «Меняю Кипр на Грецию», а кто-то пытался это соскоблить. Мужчина выловил осьминога: какая-то семья сегодня вечером как следует поест. Две лодки стояли на якорях, одна – белая с ярко-красными парусами, свернутыми вдоль ее красивого рангоута, другая – синяя с названием «Эрос» на борту. На «Эросе» шла работа: молодой матрос, гибкий и быстрый в движениях, свертывал канат. На нем был серый спортивный свитер и синие хлопчатобумажные брюки, заправленные в резиновые сапоги. Это был тот самый юноша, который наблюдал за игроками в триктрак. Он с любопытством уставился на меня, но не прервал своей работы.

Я постояла с минуту или чуть дольше, сознавая, что множество женских глаз следит за мной из темных дверных проемов. Я подумала: вот бы лодка Ламбиса тихонько пришла сейчас в гавань с востока и на ее борту были бы все: Ламбис – у двигателя, Марк – на руле, а смеющийся Колин на носу с рыбацкой снастью…

Я резко отвернулась от сверкающего пустынного пространства моря, разум рывком возвратил меня из области фантазий к моим проблемам. Вот что еще я узнала в деревенской лавке: в Айос-Георгиосе нет дома, в котором надо что-то скрывать. Колина Лангли здесь нет. Ничто больше не может помочь мне разузнать о мальчике в деревне, где каждая женщина знает все обо всех своих соседях. Ответ на загадку следует искать только в гостинице.

Или… и тут я медленно пошла назад, вверх по улице, все еще сознавая, что за мной следят глаза из темных дверных проемов… или в доме Софии.

В Айос-Георгиосе мог быть только один дом, где я не была желанна.

Самое лучшее – попытаться… А если муж еще дома, за едой, будет интересно и с ним познакомиться. Мне очень хотелось узнать, как он относится к критской одежде.

Глава 9

Казалась древней девой и выбрать шерсть умела,

И с шерстью белоснежной она справлялась смело.

Александр Поуп. Илиада Гомера

Она как раз сидела в дверях своего дома и пряла.

Прожив в Греции достаточно долго, я не перестаю любоваться крестьянками, занятыми этим нехитрым делом. Мягкая пушистая масса белой шерсти на ручной прялке, коричневые пальцы, вытягивающие ее в похожий на ледяную сосульку жгутик, петля на подоле черного платья, кружащийся ком шерстяной нитки на веретене – все это вместе создает картину, которой трудно не восхищаться.

Она не подняла головы, когда я подошла: ствол фигового дерева, должно быть, скрыл от нее мое приближение. Я остановилась на минуту в тени дерева, чтобы понаблюдать за ней. Место, где она сидела, тоже было в тени, поэтому тревоги не было заметно на ее лице, напротив, оно разгладилось, стало моложе, а уродливые руки, двигаясь плавно, размеренно, даже обрели своеобразную красоту.

Я вспомнила легенду о лунных пряхах, которую рассказывала Марку, чтобы помочь ему заснуть и успокоиться самой. Я смотрела на Софию: одетая в черное критянка пряла в разгар жаркого дня. Изгой, подозреваемая, загадочная уроженка этой суровой жаркой страны, правила жизни которой мне неизвестны. Та, кого мне надо расспрашивать.

Я прошла вперед и положила руку на калитку. София подняла голову и увидела меня.

Первой ее реакцией была радость, в этом не могло быть никакого сомнения. Лицо Софии расплылось в улыбке, темные глаза засветились. Потом, хотя она и не двинула головой, мне показалось, что она бросила быстрый взгляд назад, в дом.

Я отворила калитку.

– Можно зайти к вам поговорить? – Я знала, что хотя такой прямой вопрос мог показаться бестактным, но по правилам гостеприимства он не мог остаться без положительного ответа.

– Конечно.

Что-то ее беспокоит, подумала я.

– Ваш муж ушел?

Она как-то боязливо посмотрела на меня, хотя привычные ловкие движения помогали ей выглядеть раскованно, как помогает иногда сигарета в очень сложных ситуациях. Затем она перевела взгляд на маленький костер во дворе, над которым кипела в котле вода.

– Он не приходил еще. – Потом, слегка привстав: – Прошу вас, садитесь.

– Спасибо!.. О, пожалуйста, прядите, не останавливайтесь, я так люблю наблюдать за этим…

Я вошла в крохотный дворик и, повинуясь ее жесту, села на скамейку около дверей под фиговым деревом. Я стала нахваливать ее искусство, восхищаясь ровностью нитки и вертя в руках кусок сотканной ткани, который она мне показала. Забыв о своей робости, она отложила работу, чтобы принести показать мне еще образцы своего тканья и вышивки. Я встала со скамейки и без приглашения прошла за ней внутрь.

В доме были две комнаты, не разделенные дверью, – просто прямоугольный проем в стене. Гостиная, напрямую выходившая во двор, была безупречно чистой и очень бедной. Пол земляной, утоптанный до каменной твердости, половину его покрывал ковер грязноватого желто-коричневого цвета с проплешинами. В одном из углов – маленький очаг, которым не пользовались в это время года. В задней части комнаты – широкий выступ фута на три от пола, он, очевидно, служил кроватью и был покрыт односпальным, с красно-зеленым рисунком одеялом. Закопченные от зимнего дыма стены еще не были заново побелены. Тут и там в стенах были ниши, а в них – украшения и дешевые, когда-то яркие, но выцветшие фотографии. Одна – на почетном месте – ребенка, мальчика лет шести, а за ним – нечеткая, видно сильно увеличенная фотография молодого человека в полувоенном костюме. Он был красив и выглядел весьма самоуверенным. Мальчик был очень похож на него, но стоял робко. Муж, предположила я, и погибший ребенок? Я поискала семейную икону и, не увидев ее, вспомнила, что мне говорил Тони.

– Мой малыш, – сказала София позади меня, она вышла из соседней комнаты с ворохом лоскутов и тканей.

Она не выразила ни возмущения, ни удивления, обнаружив, что я последовала за ней в дом. Она печально смотрела на фотографию и (я могла бы в этом поклясться) ни о чем больше в эту минуту не думала.

– Он умер, теспойнис, когда ему было семь лет. Весь день хорошо себя чувствовал и в школе, и после играл. На следующий день вдруг раз – и умер. На то воля Божья, чтобы больше у меня детей не было.

– Извините, а это ваш муж?

– Да, это мой муж. Посмотрите, вот подушка, которую я вышила в прошлом году…

Она начала раскладывать вещи на солнце около двери. Я склонилась над ними, но повернулась так, чтобы мне была видна задняя комната.

В ней царил полумрак: ставни закрыты – от солнца. Небольшая продолговатая комната-коробка с двуспальной кроватью, деревянным стулом и столом, покрытым розовой скатертью с кисточками, у окна. Весь дом, казалось, был открыт взору…

София продолжала выкладывать свои работы.

– А теперь, если вы посидите тут в прохладе, я принесу вам мятный напиток, который сама готовлю.

Я почувствовала себя пристыженной. Мне было неловко принимать ее скудное угощение, ведь я сама напросилась к ней в дом и вынудила ее предложить мне что-то. Но не оставалось ничего другого, как поблагодарить ее и сесть.

Она протянула руку к полке около двери, где за выцветшей занавеской тех же зеленого и красного цветов хранился запас (и какой же ничтожный запас!) провизии. Она достала небольшую бутылку и стакан.

– София? – раздался мужской голос с улицы.

Я слышала торопливые шаги по дороге, вниз от моста, но не придала этому значения. Звук шагов замер у калитки.

София, стоявшая у двери, быстро повернулась со стаканом в руке. Мужчина все еще был вне поля моего зрения и не видел меня.

– Все хорошо, – коротко сказал он. – А что касается Джозефа… в чем дело?

Это София сделала едва заметное движение, давая знать, что она не одна.

– Кто там у тебя? – резко спросил он.

– Это английская леди из гостиницы, и…

– Английская леди?! – Быстро произнесенное по-гречески, это прозвучало как взрыв. – Не придумала ничего лучше, как пригласить ее и показывать свои работы, когда…

– Ты можешь смело говорить при ней по-гречески, – перебила София. – Она прекрасно все понимает…

Я услышала, как он сделал вдох, а потом плотно захлопнул рот, так и не сказав то, что собирался сказать. Прогремела задвижка.

Я шагнула вперед. Пришедший распахнул калитку, и мы встретились в залитом солнцем дверном проеме. Это был крепкий на вид мужчина лет пятидесяти. Широкоплечий, загорелый, с тем глянцем на полноватых щеках, который свидетельствует о сытой жизни. Слегка выступающие скулы делали его лицо квадратным, а неизбежные усы – типично греческим. Это мог быть и тот самый человек, которого я в последний раз видела в красном головном платке, но я подумала, что все же это не так. Во всяком случае он не был в критском костюме. Он, очевидно, работал и был в серых потрепанных, покрытых пылью брюках и рубашке цвета хаки, на шее повязан ярко-красный платок. Коричневый льняной пиджак сидел на нем мешковато. Этот последний предмет одежды выглядел дорогим, и на нем неудивительно было бы увидеть ярлык спортивного магазина в Найтсбридже[24]. Все мое внимание было обращено на пришедшего. Это, должно быть, хозяин гостиницы, Стратос Алексиакис.

– Это мой брат, – сказала София.

А я уже мило улыбалась ему и протягивала руку:

– Здравствуйте! Извините, я понимаю, что не должна была отнимать время у кирии Софии, когда она ждет мужа на обед. Но я шла по деревне, а ваша сестра – единственный человек, с которым я знакома, так что я решила к ней зайти. А теперь я пойду.

– Нет-нет, что вы! – Он удержал меня за руку и почти насильно повел под фиговое дерево. – Простите, я бы никогда так не говорил, если бы знал, что вы меня понимаете! Но муж моей сестры – человек не компанейский, и я подумал, что если он вернется домой и обнаружит, что жена тут болтает, – усмешка и движение плечами, – а еда не готова… вы ведь знаете, как это бывает, когда мужчина голодный. Нет, пожалуйста, садитесь! Что подумает обо мне сестра, если я выпровожу ее гостью? Вам надо попробовать ее мятный напиток, он самый лучший в деревне.

София (ее лицо ничего не выражало) протянула мне стакан. Я так и не смогла понять, беспокоит ли их еще то, что я слышала их слова о себе. Я попробовала напиток и принялась нахваливать его, а Стратос прислонился мощным плечом к косяку двери и приветливо смотрел на меня. София, неподвижно стоя в дверном проеме, не сводила с него глаз.

– Он опаздывает, – неуверенно сказала она. Эти слова прозвучали как вопрос, словно Стратос знал причину отсутствия мужа.

Он пожал плечами и усмехнулся:

– Может быть, работает, в кои-то веки раз.

– Он не помогал тебе в поле?

– Нет.

Он снова обратился ко мне, теперь по-английски:

– Вы хорошо устроились у меня в гостинице? – У него был отличный английский, но все же и через двадцать лет сохранился акцент.

– Большое спасибо, мне очень понравилась моя комната. У вас тут прелестное место, господин Алексиакис.

– И очень спокойное. Вы ведь мне сказали по телефону, что как раз этого и хотите.

– Да-да. Я живу в Афинах, и к лету там становится так шумно, так много народу. Я мечтала выбраться куда-нибудь, где не бродят толпы туристов…

Я продолжала непринужденно говорить, снова объясняя, почему мы с Фрэнсис выбрали Айос-Георгиос. Я даже не пыталась теперь скрыть от себя, что намерена привести очень серьезные причины, объясняющие мои длительные отлучки для исследования окрестных гор и побережья. Кинокамера, подумала я, когда заговорила о фильме (о котором не имела ни малейшего представления), – вот что может послужить отличным оправданием самого назойливого любопытства…

– И лодка заберет нас в понедельник, если все будет благополучно, – заканчивала я свои разглагольствования. – Наша компания отправится на Родос, я присоединюсь к ним на пару дней, а потом мне надо будет вернуться в Афины. Они побывают еще на Додеканесе[25], потом моя кузина по дороге домой остановится ненадолго у меня в Афинах.

– Очень интересно. – (Я буквально видела, как он все подсчитывает: друзья, лодка, частная поездка, деньги.) – Значит, вы работаете в Афинах? Это объясняет ваш отличный греческий. Вы, конечно, делаете ошибки, но говорите свободно, и вас очень легко понять. Вы и то, что слышите, тоже понимаете хорошо?

– Ой, что вы! – Я поразилась, как часто тактичность и правда идут рука об руку. – Я хочу сказать, что не могу уловить каждое слово, но основную суть понимаю довольно хорошо, если, конечно, люди не говорят слишком быстро или не преобладает местный говор. О, спасибо, – это Софии, которая забрала пустой стакан. – Нет-нет, больше не надо. Очень вкусно.

Стратос улыбался:

– Вы все-таки сделали большие успехи. Вы не поверите, сколько тут у нас останавливалось англичан, и жили не так уж помалу, но никогда не удосуживались выучить больше одного-двух слов. Чем вы занимаетесь в Афинах?

– Я просто помощник секретаря в британском посольстве.

Это тоже было воспринято, как я заметила, не без изумления.

– Что она сказала? – это почти шепотом София.

Он повернул голову и кое-как перевел:

– Она работает в британском посольстве.

– О! – раздалось чуть слышное восклицание, стакан выскользнул у нее из рук и разбился.

– Боже мой! – воскликнула я. – Как обидно! Дайте я помогу!

Я присела на корточки и, несмотря на ее протесты, принялась подбирать осколки. К счастью, стакан был толстый, а осколки крупные.

– Не переживай, София, – невозмутимо произнес Стратос. – Я тебе дам другой стакан. – Потом с некоторым раздражением: – Нет, выбрасывай все вон, девочка, его не склеишь. Я пришлю тебе с Тони новый, лучше, чем этот хлам.

Я вручила Софии осколки и встала.

– Мне было очень приятно, но раз ваш муж действительно скоро придет домой, кирия, и ему может не понравиться моя компания, я, пожалуй, пойду. Да и моя кузина вот-вот должна приехать.

Я еще раз поблагодарила за питье, а София улыбнулась, кивнула и сделала книксен – все это так, будто она и не слышала, что я говорила.

Я вышла из калитки. Стратос – вместе со мной.

Он шел, глубоко засунув руки в карманы, ссутулив плечи под дорогим пиджаком. Он так сосредоточенно рассматривал землю под ногами, так хмурил брови, что я с тревогой подумала, что же он скажет. Первые достаточно спокойные слова были о его огорчении из-за того, что я увидела неприкрытую нищету дома сестры.

– Она не принимает моей помощи. – Он сказал это так, словно я заранее знала, о чем он заговорит. – Я приехал домой с деньгами, на которые можно купить все, чего бы она ни пожелала, но все, на что она согласилась, это небольшая плата за работу в гостинице. Грязную работу, тяжелую. Моя сестра!

– Люди иногда имеют гордость.

– Гордость! Я полагаю, что так оно и есть. И это единственное, что она приобрела после всего, за двадцать лет – гордость. Знаете ли, когда мы были детьми, у отца был свой собственный каик, а когда умер его дядя, мы унаследовали землю, наверху, у начала плато, где она хорошо защищена от ветров, лучшую землю в Айос-Георгиосе! Потом умерла наша мать, и у отца было плохое здоровье… словом, вся земля, что была, пошла в приданое моей сестре. А я уехал в Англию, и я работал. О, как я работал! – чуть блеснули его зубы. – Но я добился кое-чего за эти годы, в то время как она… каждую драхму, что у нее есть, она заработала сама. Почему даже поля… – Он осекся и выпрямил плечи. – Простите меня, нечего мне обрушивать на вас семейные неурядицы! Может быть, мне понадобилось, чтобы меня услышало европейское ухо? Хотите верьте, хотите нет, но очень многие греки считают, что они живут к востоку от Европы.

– Это абсурд, если подумать, чем Европа обязана им.

Он засмеялся:

– Тогда мне, наверное, надо сказать: ухо городское, цивилизованное. Мы ведь далеко от Лондона, верно… даже от Афин? Тут жизнь проста и тяжела, особенно для женщин. Я ее забыл за время отсутствия. Забыл, что здешние женщины смиряются с ней… И если кто-то из них настолько глуп, чтобы выйти замуж за мусульманина, который пользуется своей религией для оправдания… – Его плечи поднялись, и он снова усмехнулся. – Мисс Феррис, так вы будете здесь искать цветы и снимать фильм?

– Фрэнсис будет, а я, можно сказать, буду сопровождать ее. «Эрос» принадлежит вам, господин Алексиакис?

– «Эрос»? Значит, вы его видели? Как вы догадались?

– На нем работал мальчик, которого я видела в гостинице. Ну не то чтобы это имело для меня какое-то значение, просто интересно. Я хотела вас спросить… – И тут я запнулась.

– Вы хотели бы прогуляться на каике, вы об этом хотели спросить?

– Очень. Мне всегда хочется посмотреть на берег с моря. Мне тут дети говорили, что вполне возможно увидеть дельфинов; недалеко к западу есть бухта, сказали они, со скалами, очень глубокая, и дельфины иногда появляются там среди пловцов.

Он от души рассмеялся:

– Знаю я это место. Значит, жива еще старая легенда! Дельфинов там не видели со времен Плиния! Уж я-то бы знал об этом, ведь я рыбачу в тех местах. Впрочем, сам-то я не часто выхожу на каике, это работа Алкиса, я уже отвык от такой тяжелой работы. Но каик продавали дешево, вот я и купил его. Я люблю браться за много дел сразу, и когда у меня тут все наладится, буду делать деньги на туристах. А пока я имею дешевую рыбу, и, думаю, скоро мы будем сами привозить продукты из Ханьи.

Мы были уже напротив гостиницы. Он остановился.

– Но, конечно, вы можете прогуляться с Алкисом в любое время. Вам лучше отправиться вдоль побережья на восток, там не очень далеко есть древняя гавань, а если пройти немного дальше – старинная церковь. Вы интересуетесь такими вещами?

– Конечно интересуюсь.

– Тогда завтра?

– Я… нет, то есть, может быть, моя кузина задумала что-нибудь другое… Я хочу сказать, что она как раз сейчас совершает морское путешествие и, думаю, захочет день-другой побыть на берегу. Позднее… потом – я с удовольствием. Вы… сами, вы сказали, не пользуетесь каиком?

– Редко. У меня мало времени. Я ловлю рыбу только для удовольствия, а для этого у меня есть маленькая лодка.

– А, та маленькая лодка около гостиницы? Оранжевая? Вы хотите сказать, что ловите на свет, с теми большими лампами?

– Верно, с гарпуном. – И опять усмешка дружеская, немного неодобрительная, но не обидная – просто сознание собственного превосходства над жителями деревни. – Интересно и просто, а? Увлекательное занятие, как и все простые занятия. Я, бывало, очень хорошо с этим справлялся, когда был молодым, но за двадцать лет немного теряешь форму.

– Я однажды наблюдала, как ловили рыбу на свет, на Паросе. Это было захватывающее зрелище, но с берега плохо видно. Только свет раскачивается, да человек лежит на борту и смотрит в воду, иногда кто-то бросает гарпун.

– Хотите пойти со мной?

– С удовольствием! – неосторожно вырвалось у меня еще до того, как я с некоторым опозданием сообразила: сейчас, когда я почти ничего о нем не знаю, я определенно не готова провести ночь со Стратосом Алексиакисом в его маленькой лодке или еще где-нибудь.

– Ну что ж… – начал он, в то время как мысли у меня в голове кружились вхолостую, как сломанный граммофон, а навстречу нам сбегал по ступеням, легко, словно танцовщик из кордебалета в «Спящей красавице», Тони.

– Вот вы, мои дорогие, мне и попались! Стратос, этот мерзавец из Ханьи хочет по двенадцать драхм за бутылку вина, иначе, говорит, не пришлет. С ума сошел, верно? Он сейчас на телефоне, ты с ним не поговоришь? Вы хорошо прогулялись, дорогая? Нашли почту? Чудесно, правда? Но вы, должно быть, обгорели. Дайте-ка я вам принесу лимона presse[26], а? Гарантирую, прямо с нашего собственного дерева. Смотрите, это не каик ли пришел? И кто-то уже идет из гавани, и Георгий несет чемодан. Этот ребенок всегда успевает заработать несколько драхм… Он очень удачливый, прямо как наш Стратос. Это ваша кузина? Ну разве не прелесть? Пока мисс Скорби распаковывается, как раз настанет самое подходящее время для чая.

Глава 10

Как Феба дротик лучезарный

Стремительно на Крит летит:

И вот он здесь!

Джон Китс. Ламия

– Тут очень приятно, – сказала Фрэнсис. – И чай отличный. Наверное, его готовил сам этот маленький лорд Фаунтлерой?

– Тсс, ради бога, он тебя услышит! Он говорит, если понадобится, только крикни – и он будет тут как тут. А кроме того, он довольно симпатичный. Я просто влюбилась в него.

– Я еще не видела мужчины, в которого бы ты не влюбилась, – сказала Фрэнсис. – Я бы подумала, что ты заболела, если бы у тебя не было очередного романа. Я даже научилась различать стадии. Ну, ну, ведь это же на самом деле так приятно, верно?

Мы сидели в саду гостиницы в тени виноградной лозы. Поблизости никого не было. Позади нас за раскрытой дверью – пустой коридор. Тони был в глубине бара. Едва-едва слышался разговор за столиками на веранде.

Солнце быстро клонилось к западу. Мелкая рябь бежала по бледному шелку моря, бриз доносил дурманящий запах гвоздик в винных кувшинах. На краю усыпанной песком площадки стоял на самом солнцепеке большой горшок с лилиями.

Фрэнсис вытянула длинные ноги и попросила сигарету.

– Да, эта твоя идея оказалась оч-чень хорошей. Афины в Пасху, я понимаю, это было бы слишком. Я и забыла, пока ты не напомнила в письме, что греческая Пасха позднее, чем наша. У нас она пришлась на ту неделю, когда мы были в Риме. Представляю себе, что греческая Пасха будет от нашей сильно отличаться, и с нетерпением жду ее. О, спасибо, с удовольствием, еще чашечку. Так сколько же времени я тебя не видела? Боже мой, почти полтора года. Рассказывай теперь о себе.

Я с любовью разглядывала ее.

Фрэнсис, моя двоюродная сестра, намного старше меня. В ту пору ей было слегка за сорок, и хотя я знала, что это свойство юности – считать такой возраст солидным, но именно так мне тогда и казалось. С самых ранних лет я помню Фрэнсис. Когда я была маленькой, я называла ее «тетя Фрэнсис», но три года назад, когда я после смерти матери переехала жить к ней, она положила этому конец. Некоторые, я знаю, считают ее очень важной; она высокая, смуглая, немного угловатая, и в голосе, и в манерах ее чувствуется решительность, а что касается шарма – она презирает его: это не по ее части. Работа на открытом воздухе сделала цвет ее лица, что называется, «здоровым», она сильна как лошадь и в высшей степени деловая женщина. Одевается она хорошо. Но ее «важный» вид обманчив, на самом деле она самый терпимый человек, какого я знаю, и подчас принцип «живи и дай жить другим» распространяет настолько широко, что меня это начинает тревожить. Она не переносит только жестокости и претенциозности. Я ее обожаю.

Вот почему по ее команде рассказать о себе без лишних мудрствований сделала сбивчивый, но достаточно правдивый доклад о своей работе и о своих афинских друзьях. Я не стала его «редактировать», хотя знала, что кое-что будет не по душе степенной беркширской натуре Фрэнсис.

Она молча выслушала меня, попивая третью чашку чая и стряхивая пепел в ближайший пифос.

– Ты, кажется, веселишься на всю катушку, впрочем, именно за этим ты и ехала. А как Джон? Ты ничего о нем не упомянула.

– Джон?

– Или Дэвид? Я забываю их имена. Да и как их запомнить, ведь твои письма напичканы ими, как пирог смородиной. Этот разве не Джон был, репортер из «Афенс ньюс»?

– Ах этот! Да он сто лет назад был. В Рождество, во всяком случае.

– Вот именно. Призадумайся. Твои последние два письма были удивительно пустые. С глаз долой – из сердца вон?

– Точно сказано. – Я притянула к себе поближе гвоздику на качающемся стебле и понюхала ее.

– Это меняет дело, – умиротворенно сказала Фрэнсис. – Конечно, очень хорошо иметь сердце как разогретый воск, но когда-нибудь из-за своих импульсов ты попадешь в такой переплет, что не очень-то легко будет выбраться. Ну что ты смеешься?

– Просто так. Паоло зайдет за нами в понедельник?

– Если все будет хорошо – да. Ты ведь поедешь с нами на Родос? Хорошо. Хотя в данный момент мне не хочется больше никуда двигаться. Это то, что в путеводителях обозначают словом «обычное», но это не обычное, а удивительное место, такое успокаивающее… Ты только послушай…

Пчела в лилиях, тихое бормотание моря, накатывающегося на гальку, приглушенный греческий говор…

– Вот я и говорю Тони, было бы здорово, если бы все сохранилось как есть, – сказала я. – Это прямо божественно.

– Мм. И ты была права, дорогая. Даже тех цветов, что я видела вдоль дороги, достаточно, чтобы довести женщину до опьянения.

– Но ты же приплыла на лодке!

– Да. Но когда мы в воскресенье вечером торчали в Патрах, я и еще двое моих друзей наняли машину и отправились посмотреть окрестности. Мы не смогли до темноты поехать далеко, но я так часто останавливала машину и мчалась в поля, что водитель, наверное, подумал, что я сумасшедшая или что у меня заболевание мочевого пузыря. Но как только он понял, что это из-за цветов, ты знаешь, что он сделал?

– Нарвал тебе цветов? – Я засмеялась.

– Вот именно. Я вернулась к машине, а тут и он – больше шести футов ростом, великолепный экземпляр мужчины-эллина, ты бы это признала, – ждет меня с букетом орхидей и анемонов и таких фиалок, от которых у меня температура подскочила на несколько градусов. Ну разве они не прелестны?

– Ну, я не знаю, смотря какие фиалки…

– Не фиалки, глупая, греки. – Она еще раз сладко потянулась. – Боже мой, как я рада, что приехала! Я буду наслаждаться каждой минутой, я уже представляю себе это. И зачем только мы живем в Англии, когда могли бы жить здесь? И между прочим, почему Тони живет здесь, а не в Англии?

– Он сказал, что здесь скоро можно будет делать хорошие деньги, когда они построят новое крыло или, если говорить без обиняков, построят гостиницу, которую можно будет назвать настоящей. Я поинтересовалась, есть ли у него самого деньги. Он говорит, что у него слабые легкие[27].

– Хм. На вид он слишком городской, чтобы обосновываться здесь даже на непродолжительное время… разве только из-за beaux yeux[28] хозяина… Тони приехал с ним из Лондона, верно? Что он собой представляет?

– Стратос Алексиакис? Как ты… Ох да, я же не сообщила тебе в письме ситуацию, я и забыла. Скажу только, что он представляется мне очень милым.

– Мм.

– Ты не хочешь прогуляться по берегу? Здесь темнеет очень рано. Я… не прочь прогуляться.

Это была неправда, но то, что мне нужно было сказать, нельзя было говорить под распахнутыми окнами.

– Хорошо, – согласилась она, – только допью чай. Что ты там делала в Чанья, так, кажется, это произносится?

– Не говори «ч», как у нас; это «ха» с придыханием, как в слове «страх»… Ханья.

– Ну и как там?

– О, очень интересно. Есть турецкие мечети.

И еще что нужно сказать о Фрэнсис – ее не проведешь. Я, во всяком случае, не могу. У нее очень большая практика в разоблачении моих маленьких, но не совсем невинных детских обманов. Она взглянула на меня, вытряхивая из пачки еще одну сигарету.

– Так где ты там жила?

– О, такой большущий отель в центре города, я забыла название. Ты куришь одну сигарету за другой, у тебя будет рак.

– Несомненно. – Голос ее уже был заглушен: в этот миг она прикуривала сигарету, потом взглянула на меня сквозь пламя и встала. – Тогда пойдем. Почему на берег?

– Потому что там никого нет.

Она ничего не сказала. Мы выискивали проходы сквозь яркие заросли ледяных маргариток и обнаружили, что неровная, еле заметная тропка вела по галечнику вдоль невысоких скал. Дальше пошел гребень плотного песка, и мы смогли идти бок о бок.

– Я хочу тебе кое о чем рассказать, – начала я.

– О вчерашней остановке в Ханье?

– Ты почти угадала.

– Так поэтому ты и смеялась, когда я сказала, что твои импульсы доведут тебя когда-нибудь до беды?

Я молчала, и она посмотрела на меня искоса, с насмешкой:

– Не мне судить, конечно, но Ханья не кажется мне подходящим местом для легкомысленных похождений.

– Я не была в Ханье вчера вечером! И я не… – Тут я замолчала и глупо захихикала. – Собственно, если подумать, я ведь в самом деле провела ночь с мужчиной. Я и забыла об этом.

– Он, кажется, произвел на тебя сильное впечатление, – спокойно заметила Фрэнсис. – Ну, продолжай.

– О Фрэнсис, дорогая, я тебя так люблю! Нет-нет, это не какая-нибудь безнравственная постыдная любовная интрижка – когда я себе позволяла такое? Это… я попала в беду. Вернее, не я, другой человек, и я хочу тебе об этом рассказать и спросить, есть ли на свете что-нибудь такое, что бы я могла тут сделать.

– Если это не твоя беда, надо ли тебе что-нибудь делать?

– Да…

– Сердце как теплый воск, – примирительно сказала Фрэнсис, – да и чувства тоже. Хорошо, как его зовут?

– Почему ты решила, что это он?

– По всему видно. Кроме того, я думаю, что это тот, с кем ты провела ночь.

– Ах да…

– Кто же это?

– Инженер-строитель. Его зовут Марк Лангли.

– А-а…

– При чем тут твое «а». И кстати, он мне неприятен, – довольно категорично произнесла я.

– О господи, – сказала Фрэнсис. – Я же говорила, что когда-нибудь такое случится. Нет-нет, не смотри на меня так, я тебя просто поддразниваю. Продолжай. Итак, ты провела ночь с внушающим отвращение инженером по имени Марк. Начало интригует. Выкладывай все.

Ее совет, когда я наконец все рассказала, был кратким и по существу.

– Он же сказал тебе – ступай прочь и не вмешивайся, и у него есть этот Ламбис, который ухаживает за ним. Они довольно приятная пара. И твоему Марку сейчас, наверное, уже значительно лучше. Они, уверяю тебя, доберутся вдвоем до своей лодки и со всем справятся. Мне тут вмешиваться ни к чему.

– Да… наверное, так.

– А кроме того, что ты можешь?

– Я могла бы сообщить им то, что удалось выяснить. Я думаю и даже абсолютно убеждена, что это Тони, Стратос и София.

– Вполне вероятно. Допустим, что твой Марк хорошо помнит все, что видел и слышал, и то, что при убийстве присутствовал, кроме грека, женщины и человека в критском наряде, еще и англичанин… – Она на мгновение остановилась. – Да, раз ты решила, что Тони в этом замешан, то остальные, само собой разумеется, – тоже. Это маленький замкнутый круг: Тони, Стратос, София, Джозеф и незнакомец, то ли англичанин, то ли грек, которого Тони, конечно, знает и с ним разговаривал.

Я остановилась и уставилась на нее:

– Кто же это еще? Больше никого там не было. Только грек, критянин…

– Дорогая моя, – ласково сказала она, – ты настолько прониклась переживаниями Марка, что забыла, с чего все началось.

– С чего началось?

– С убитого, – сказала она.

Молчание нарушалось только легким похрустыванием гальки у края воды. Я наклонилась, подняла плоский голыш и запустила его по поверхности воды. Он тут же и утонул. Я выпрямилась и обтерла руки.

– Я была так глупа, – смиренно сказала я.

– Ты была в самом центре событий, и ты была напугана. Это мне легко рассуждать в перерыве между таймами. Мне все проще понять. Кроме того, мне не мешают эмоции.

– Кто говорит, что мне они мешают?

– А разве нет?

Я еще продолжала следить за тем местом, где шлепнулся камешек.

– Фрэнсис, Колину Лангли всего пятнадцать.

– В том-то и дело, дорогая, – мягко сказала Фрэнсис. – Вот почему я и говорю: держись в стороне, пока не выяснишь точно, что с ним случилось. Иначе ты можешь только навредить. Слушай-ка, тебе не кажется, что нам пора возвращаться? Солнце почти скрылось, и идти будет очень нелегко.

Она была права. Пока я рассказывала свою историю, мы шли по берегу бухточки и достигли подножия больших утесов на дальней ее стороне. То, что издалека казалось полоской галечника у их подножия, на самом деле было большими валунами, нагроможденными южным ветром и морем. Между самыми верхними валунами и утесом проходила узенькая тропка. Она огибала мыс, затем круто ныряла вниз к песчаному пляжу совсем небольшой бухточки, имевшей форму полумесяца.

– Тут очень мило, – сказала Фрэнсис. – Интересно, не это ли твой дельфиний залив?

– Я думаю, он дальше по берегу, здесь слишком мелко с краю, а Георгий говорил, что можно проходить по камням до глубокой воды и даже нырять там. Смотри, должно быть, залив там, за следующим мысом. Видишь выступающие в море камни? Когда заходящее солнце освещает их сзади, они выглядят прямо как тени.

Мы постояли несколько минут в тишине, прикрывая глаза от блеска сверкающего моря. Потом Фрэнсис отвернулась.

– Пойдем, ты устала. Судя по твоему виду, тебе не мешало бы выпить чего-нибудь крепкого перед обедом.

– Это идея. – Но я и сама не уловила энтузиазма в своем голосе.

Я обернулась, чтобы взглянуть вместе с ней туда, откуда мы пришли.

– Не думай, будто я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь. – Она произнесла это сухо, но удивительно успокаивающе. – Я уговариваю тебя не только для того, чтобы уберечь от беды. Могу привести тебе и другие серьезные причины держаться в стороне от Марка. Если примешься выслеживать и искать его, тебя могут заметить, начнут преследовать… ты можешь привести их к нему. Или, если они заподозрят неладное, ты можешь – и это еще более важная причина – испугать их, так что они решатся убить Колина… если он еще жив.

– О боже! Наверное, ты права. Я… я как следует не подумала. – Я схватилась за голову. – Если бы ты видела Софию… вот что меня по-настоящему напугало… когда Джозеф не пришел домой. Ты бы видела ее лицо!

Несмотря на всю бессвязность моей речи, она меня поняла.

– Ты хочешь сказать, что ее не беспокоит, что он свернул себе шею в горах, но она боится того, что он может сделать?

– Да. И есть, как я предполагаю, только две вещи, которые он может сделать.

Фрэнсис не замедлила сказать:

– Если Джозеф и есть твой критский убийца, бьюсь об заклад, что он продолжает охотиться за Марком, чтобы его убить, или где-то охраняет Колина.

– А Софию мучают ужасы. – Я слегка вздохнула. – Если он с Колином и она об этом знает, то боится того, что он может с ним что-нибудь сделать… Вот в том-то все и дело.

Мой голос печально замер. Она не ответила, и мы устало брели несколько минут молча. Солнце заходило, быстро опускаясь в море, и скалы позади нас погружались в тень. Бриз стих. По другую сторону бухты в гостинице горел свет. Казалось, далеко.

– Ты, конечно, права, – наконец сказала я. – Марк просил меня держаться в стороне, и он имел в виду, что если я не найду Колина…

– Вот именно, ты сама понимаешь. Вот поэтому он и не хочет обращаться к властям, он тебе об этом говорил. Если бы стали задавать вопросы, или если бы Марк и Ламбис явились сюда, или если бы кто-то довел дело до предъявления обвинения, я бы и двух пенсов не дала за шанс парня выжить и рассказать свою историю. Он – заложник.

– Я это понимаю. Во всяком случае Марк мне об этом говорил. Хорошо, Фрэнсис, я не буду лезть на рожон, не волнуйся. Но все равно…

– Что?

– Меня ничто не заставит перестать его разыскивать, ничто. Вести себя осторожно? Как я могу выбросить его из головы.

– Что ж, милая, действуй. Я не понимаю, как бы ты могла остановиться, если бы даже захотела. Это не то, что можно взять и забыть, не карандаш потерять. Все, что ты можешь сделать ради собственного спокойствия, это считать, что он еще живой, и глядеть в оба. И для начала еще вот что: если он живой, его надо кормить.

– Конечно! И чтобы при этом он был не очень далеко. Если не сводить глаз с Софии… Могу поспорить: именно она кормит его… хотя, пожалуй, может быть, и Тони…

Фрэнсис улыбнулась:

– Я ставлю на Софию. И кто бы это ни был, вероятно, ему приходится вставать на рассвете, чтобы его не увидели, и мне просто не представить себе маленького лорда Фаунтлероя, бегущего по росе кормить мальчишку.

– Хорошо, я завтра, как обычно, с утра пораньше пойду купаться около гостиницы и буду держать ухо востро.

– Так и сделай, – сказала Фрэнсис. – Смотри, там сейчас кто-то есть. Это маленькая лодка выходит в море, да? А человек в ней не Стратос Алексиакис?

В быстро сгущающихся сумерках фигура мужчины, склонившегося над маленькой лодкой, теперь причаленной около камней у гостиницы, была трудноразличима. Он забрался в лодку и оттолкнулся, потом занялся чем-то на корме, и вскоре мы услышали треск мотора. Лодка направилась в нашу сторону, придерживаясь берега.

– Я думаю, он, – ответила я. – Он, должно быть, установил навесной мотор… Интересно, куда он направляется?

Мы остановились понаблюдать за ним. Когда он приблизился, мы увидели, что к рулю прикреплен длинный рычаг, который позволил ему управлять лодкой и заглядывать через ее борта в освещенную воду. Огромные лампы на носу пока еще не были включены.

Лодка поравнялась с нами, и он увидел нас. Это был Стратос. Он усмехнулся, помахал рукой, потом перешел на корму. Двигатель замедлил свою работу до тихого пух-пух-пух, и показалось, что лодка дрейфует. Я могла разобрать на ее носу белые буквы: ΨΥΧΗ[29].

– Эгей, привет! – весело прозвучал над водой его голос. – Не хотите со мной?

– В следующий раз! – Мы обе тоже усмехнулись и помахали, стараясь изобразить благодарность, чтобы смягчить отказ. – Все равно спасибо! Хорошего улова!

Он поднял руку, опять наклонился к двигателю, и «Психея», сделав длинный красивый разворот, направилась к окончанию мыса. Волна от нее набежала на берег рядом с нами, и зашумела, зашуршала мелкая галька.

– Хм, такой компанейский, – сказала Фрэнсис.

– Я как-то говорила с ним о ловле рыбы на свет.

– Для нас тут есть кое-что в любом случае. Открытие без лишних хлопот. Колина там нет, иначе Стратос вряд ли приглашал бы гостей. – Она повернулась, потом быстро спросила: – В чем дело?

Я стояла не шевелясь, как истукан, прикрыв тыльной стороной ладони рот.

– Фрэнсис! «Эрос»!

– Что?

– У него есть еще большая лодка, в гавани! Вот он где!

Она с минуту ничего не говорила, нахмурившись, смотрела на меня, и трудно сказать, что было в ее взгляде. Потом кивнула:

– Да. Это мы могли бы попытаться выяснить. Если нас подпустят поближе к «Эросу», мы можем быть уверены, что они не прячут там Колина. Если нет, тогда я думаю, ты можешь сразу идти к Марку. Для тех двоих это очень просто: когда стемнеет, прийти сюда на своем каике, подняться на «Эрос» и обыскать его. Им бы и времени на это понадобилось немного. А мы бы могли предпринять что-нибудь, чтобы удержать Стратоса и компанию подальше от гавани – поджечь гостиницу или еще что-нибудь в этом роде.

Я засмеялась, потом посмотрела на нее с любопытством:

– Ты это серьезно?

– Если это единственный способ обмануть их, то почему бы нет? – решительно заявила Фрэнсис. – Есть мальчик, которого напугала и обидела банда головорезов, к тому же он, вероятно, считает, что его брат умер. О, если небольшой поджог может помочь, я совсем не против поджечь гостиницу господина Алексиакиса вместе с ним. Между тем мы, несомненно, можем взглянуть на «Эрос». Сегодня вечером прямо и отправимся, хотя бы только ради твоего спокойствия.

– Мы?

– А почему нет? Это будет выглядеть вполне естественно. Посмотри, Тони на террасе нас ждет?

– Да.

– Тогда веди себя естественней. Я ведь ботаник, ты, кажется, создала мне такую рекламу, что сам Линней был бы польщен. Итак, будь добра, остановись на минуту и очень внимательно вглядись в это растение. Не в это, глупая, в то, которое на скале!

– Оно редкое?

– Прелесть моя, оно растет на каждой стене на юге Англии. Это постенница, но можно держать пари, что Тони она неизвестна! Давай, собери их немного или вон возьми одну из тех мезембриантемум, или как их там. Покажи интерес.

– Ледяные маргаритки? – Я послушно наклонилась: Тони ждал теперь под тамарисками, меньше чем в пятидесяти ярдах. – Смотри, – сказала я, протягивая ей цветы. – Они закрылись. Разве не похожи они на маленькие пластиковые зонтики?

– Боже милостивый, а я-то надеялась сделать из тебя натуралиста! – с сокрушенным видом произнесла Фрэнсис. – И еще одно: о той белой цапле, о которой ты мне говорила. Если верить книгам, в Греции нет белых цапель.

– Я читала об этом. – Даже не глядя в его сторону, я знала, что Тони вышел из-под тамарисков и стоит у кромки гравия – мой голос должен был доноситься до него ясно и отчетливо. – Точно так же, согласно научным данным, нет золотых иволг, но я видела их в Эпидаурусе, и, честно говоря, Фрэнсис, здесь, между Ханьей и Кастелли, я тоже видела пару. Насчет золотых иволг я вряд ли ошиблась, иначе что же это тогда были за птицы? Но я допускаю, что могла ошибиться в отношении белой цапли. И опять-таки, не могу понять, что же тогда было?

– Желтая цапля? В полете они кажутся белыми. О нет, ты сказала, черные ноги… А, привет, Тони, чем-то вкусным пахнет.

– Надеюсь, это не осьминог, которого я сегодня видела в гавани? – бодро проговорила я.

– Нет, мои дорогие, это фрикасе из телятины, приготовленное по моему особому рецепту… и с вином, и с грибами, и с мелким-премелким горошком. У меня это называется veau à jouer.

– Как-как?

– Телятина с азартом, – объяснил Тони. – Итак, дамы, обед почти готов. Напитки будут поданы, когда вы спуститесь. Чего бы вы хотели выпить?

Глава 11

Какая птица в полночи стенает?

О, это соловей так распевает.

Чак, чак, чак, чак, тьюил-ри. В одночасье

Возвышенным становится несчастье.

Джон Лили. Кампаспа

Каик все еще оставался там, где и был, он неподвижно стоял в спокойных водах гавани. На мачте – якорный огонь, его отражение мерцало футом ниже уровня бортового киля. Еще один огонь побольше горел на железной треноге в конце пирса. Остальная часть гавани была темна, а в воздухе стоял сырой соленый запах воды.

Юный моряк Алкис, должно быть, покинул каик на ночь, потому что ялик больше не толкался в его борт. Он лежал рядом с пирсом у наших ног.

Мы рассматривали его в молчании.

Потом рядом с моим локтем вдруг, заставив меня вздрогнуть, раздался голос:

– Вы хотите покататься на лодке? – Это был мой знакомец, мальчик Георгий. – Я возьму вас!

Я еще раз взглянула на каик, спокойно стоящий в темноте. Стратос отправился ловить рыбу, Тони был в баре, Алкис, предположительно, ушел домой. На первый взгляд нам представлялась возможность, которую не стоило упускать… Но… с Георгием? Если бы предложил Алкис – другое дело. Это было бы достаточным доказательством, и мы бы могли отказаться, благополучно исключив одну из возможностей. Но отправиться сейчас и, может быть, и в самом деле обнаружить там Колина… в деревне… в эту вечернюю пору…

– Что он говорит? – спросила Фрэнсис.

Я сказала ей о предложении Георгия и о своих собственных соображениях.

– Боюсь, ты права. Нам придется подождать выяснения до завтра. Ведь если мы и правда найдем его на «Эросе», – легкий смешок, – нам останется только поднять якорь и полным ходом идти прочь, навстречу другому каику. Несомненно, именно так и поступил бы твой многоопытный друг, надо признать, что это один из случаев, когда возможности женщины ограниченны. Ты ведь, я думаю, не умеешь управлять такой штукой, верно?

– Верно, не умею.

– То-то же.

– Есть лодка с веслами, – заметила я, уже не питая никаких надежд.

Она иронически хмыкнула:

– Я так и вижу, как мы гребем на юг вдоль побережья Крита в кромешной тьме и пытаемся найти каик, который спрятан где-то в небольшой бухточке. Извини, но нам надо считаться с нашими женскими возможностями и подождать до завтра.

– Ты, как всегда, права, – вздохнула я. – Так я скажу Георгию, что мы хорошенько попросим Стратоса утром. – Я взглянула вниз на мальчика, который с широко раскрытыми глазами следил за нашим непонятным диалогом. – Большое спасибо, Георгий, но не сегодня. Мы попросим господина Алексиакиса завтра.

– Мы можем попросить его сейчас, – сухо сказала Фрэнсис. – Вот он едет… Ничего себе! А если бы мы с тобой сейчас на «Эросе» как сумасшедшие дергались у штурвала и снастей? Я думаю, Никола, лапочка моя, нам надо придерживаться более спокойных законных путей.

Тихое пух-пух-пух двигателя лодки четко разносилось в воздухе, когда она поворачивала к пирсу.

– Вот и он! – радостно объявил Георгий, прыгая на краю бетонной кромки, где он стоял на цыпочках. – Он ловил на гарпун! Теперь вы увидите большую рыбу – морского окуня! Наверное, он что-то поймал, а то не вернулся бы так скоро!

Я обнаружила, что слежу за приближением лодки с облегчением и не без иронии: теперь, по крайней мере, не возникало вопроса о героизме. Более того, он был ни к чему. Мы легко могли узнать то, что хотели. И не надо было ждать утра.

Нам даже просить не пришлось, это за нас сделал Георгий. Лодка с заглушенным мотором уже скользила вдоль пирса, и Стратос, весело нас поприветствовав, бросил Георгию веревку.

– Что поймали? – спросил Георгий.

– Я не бил гарпуном. Я обошел ловушки. А вы, милые дамы, все еще прогуливаетесь? Если не ошибаюсь, мисс Скорби? Здравствуйте! Я вижу, вы не теряете зря времени, знакомитесь с нашим огромным городом. Жаль, что вы не пошли со мной, вечер замечательный!

– Дамы хотели попасть на «Эрос», – сказал Георгий. – Вам отнести это?

– Нет. Я перегоню лодку к гостинице. Я приехал оставить на «Эросе» кое-какие снасти. – Он ловко стоял в раскачивающейся лодке, глядя на нас снизу вверх. – Вы на самом деле хотите осмотреть «Эрос»? Там нет ничего интересного, но если уж вы хотите… – И он сделал приглашающий жест.

Я засмеялась:

– Собственно, это Георгий хотел нас покатать. Посмотреть «Эрос», конечно, интересно, но давайте подождем до утра и тогда отправимся. Что вы поймали?

– Это скарос. Завтра попробуете. Очень хороший.

– Слышала, но никогда не пробовала. Вот этот? Как вы их ловите?

– Ставятся ловушки, почти такие же, как на омаров, кладется приманка из огородной зелени. И уверяю вас, эти рыбы вкуснее омаров, да и красивые тоже, верно? Вот, Георгий, можешь этого взять для матери… Как мальчишка догадался, что я вернусь этим путем?.. – Это уже с усмешкой и гримасой, когда Георгий убежал, схватив добычу.

– Так он вас ждал?

– А как же. Он все знает, этот ребенок. Он был бы находкой для Скотленд-Ярда. Вас не подвезти до гостиницы?

– Нет, спасибо, мы еще погуляем по деревне.

Стратос засмеялся:

– Ночной Айос-Георгиос? Вам не понадобится гид или телохранитель, а то я бы предложил свои услуги? Доброй ночи.

Он оттолкнулся веслом от пирса, и лодка медленно двинулась к безмолвной массе «Эроса».

Мы пошли обратно к домам.

– Это уже кое-что, – сказала я. – Каик ни при чем, и наше путешествие по деревне Стратоса тоже не волнует. Не смущает его и то, что этот малыш, Георгий, болтается вокруг день и ночь и треплется со мной на греческом без умолку. Стратосу наплевать на все на свете. Где бы ни был Колин, он не беспокоится, что его найдут…

– Нет, не беспокоится, – вот и все, что сказала Фрэнсис, и очень некстати: мы как раз проходили мимо освещенного дверного проема, и я увидела выражение ее лица.

Мое сердце болезненно сжалось – так сокращается кожа от прикосновения льда.

– Ты все время была уверена, что Колин мертв?.. – решилась я спросить наконец.

– Дорогая моя, – сказала Фрэнсис, – какой им резон оставлять его в живых?

Ночь стояла очень темная. Хотя было около полуночи, луна не появлялась, а звезды были закрыты облаками. Я позаимствовала у Фрэнсис синее поплиновое пальто и, натянув его, ждала наверху, на каменных ступеньках.

В доме Софии еще горел свет. И хотя я заставила себя признать правоту Фрэнсис в отношении Колина, однако внутренне все же была с ней не согласна и готова была всю ночь не спускать с Софии глаз, а если она выйдет из дома, последовать за ней. Но наступила полночь, и прошло еще с полчаса, а свет у нее продолжал гореть, хотя в доброй половине домов уже погасли огни.

Лишь в половине первого произошло небольшое изменение: светящаяся щель вокруг двери исчезла и появился свет за плотными занавесками спальни. Она засиделась допоздна, возможно дожидаясь Джозефа, а теперь, видно, собралась лечь спать. Но я оставалась на месте: если София не вышла из дома и со двора, значит на то была серьезная причина. Я дам ей еще несколько минут, а потом – что бы там ни говорила Фрэнсис – загляну в этот двор сама.

Я, как привидение, скользнула вниз по ступенькам, придерживаясь фисташковых деревьев, обошла открытое пространство, как вороватый кот. Пыль под ногами скрадывала звуки шагов, и я бесшумно проскользнула мимо ограды сада Софии, обогнула ее дом, вышла на узенькую тропку, которая с окраины деревни, пятляя, шла вверх, в сторону виноградников под скалой.

Тут, в стене позади дома, была и калитка во двор. За ней смутно вырисовывались очертания большого конуса печи для выпечки хлеба, большой поленницы дров в углу и сарая, прижавшегося к стене, идущей вдоль тропки.

Я боялась, не скрипнет ли калитка. Хотела осторожно положить на нее руку, но рука встретила пустоту: калитка была открыта.

Я замерла на минуту, прислушалась. Ночь была очень тихая. Из дома тоже ничего не было слышно. Ни одно из окон не выходило на эту сторону. Сердце у меня бешено колотилось, а во рту пересохло.

Что-то зашевелилось у моих ног. От неожиданности я чуть не вскрикнула, как вдруг поняла, что это всего лишь кот, тоже с какой-то столь же секретной, как у меня, миссией, но явно готовый приветствовать партнера по приключениям. Он тихо заурчал и начал тереться о мои лодыжки, но стоило мне нагнуться, как он выскользнул из-под моей руки и исчез.

Кажется, никому не было до меня дела. Я глубоко вздохнула, чтобы замедлить удары сердца, потом вошла в калитку.

Дверь сарая, по-моему, была справа. Я ощупью прошла туда, осторожно ступая среди всякого хлама.

Где-то за домом, по ту сторону площади, неожиданно распахнулась дверь, пролившийся свет сделал более четкими его очертания. Я отпрянула в тень поленницы. Свет исчез, так как дверь закрылась, и я услышала торопливые шаги сначала по дощатому настилу, потом по пыли уже ближе ко мне.

Стратос вышел из гостиницы повидать сестру. Если бы Колин был здесь… если бы Стратос вошел во двор…

Но нет, он раскрыл садовую калитку и спокойно прошел в двери дома. Она не была заперта. Я услышала, как лязгнула задвижка, потом тихие голоса: вопрос, ответ. София, должно быть, принесла из спальни лампу, чтобы встретить его у дверей, потому что я видела, как просиял свет за темной массой дома.

Его посещение, несомненно, не было тайным, а цель визита поэтому вряд ли дурной, и, в смущении осознав это, я с ужасом подумала, что меня могут обнаружить в час ночи во дворе у Софии. Если уж мне суждено такое, так пусть лучше меня найдут на тропинке…

Как я установила еще при дневном свете, это был грязный и малохоженый проулок, который проходил между отдельными группами кипарисов и заканчивался у маленького виноградника под скалой. Как объяснить свое присутствие здесь, я не знала, но, поскольку у Стратоса не было абсолютно никаких оснований подозревать меня, я, конечно, могла выйти из положения, сославшись на тривиальную бессонницу и необходимость прогуляться на свежем воздухе. Все-таки это лучше, чем оказаться застигнутой во дворе, и я быстро проскользнула через калитку назад на тропинку.

И тут мной овладели сомнения. Одного взгляда на гостиницу было достаточно, чтобы понять, насколько трудно вернуться незамеченной: свет из дверей дома падал на стену сада, и я могла видеть движение тени Стратоса.

Я осторожно ступала, поспешно удаляясь от калитки, и тут же споткнулась о валявшийся камень, хорошо еще, что не упала. Едва я опомнилась, как услышала, что снова хлопнула дверь дома и Стратос быстро прошел к калитке.

Я стояла не шевелясь, отвернув лицо в сторону. Оставалось только надеяться, что после яркого света его глаза еще не успели привыкнуть к темноте, иначе, взглянув в мою сторону, он бы непременно увидел меня.

Кулаки мои в карманах синего пальто Фрэнсис были крепко сжаты, а мысли кружились, как перышки в потоке воздуха. Что сказать ему? Какую придумать более или менее правдоподобную причину полуночной прогулки по этому неприглядному тупику?

Ответ пришел мелодичный, пронизывающе громкий, из кипарисовой рощи за пределами стены. Откуда-то с остроконечных вершин деревьев в темноту полилась песня соловья. И тотчас показалось, что застывшая в неподвижности ночь именно этого ждала. Я задержала дыхание. Трели и свист, длинные, нарушающие покой кларнетные ноты лились, били ключом из чернеющих кипарисов. Птица, должно быть, пела не менее двух минут, а я стояла и, благословляя ее, пыталась еще услышать и шаги удаляющегося Стратоса.

Соловей прекратил петь. И тут в десяти ярдах от себя я отчетливо услышала бренчание мелочи в кармане, потом чирканье спички. Стратос остановился за углом дома и неторопливо прикуривал сигарету.

Горящая спичка показалась неестественно яркой. Если бы он взглянул сейчас…

Он поднял голову, чтобы сделать первую затяжку. Моя рука, засунутая в карман пальто Фрэнсис, наткнулась на пачку сигарет.

Я шагнула вперед:

– Господин Алексиакис?

Он обернулся. Спичка упала в пыль и погасла, не успев догореть. Я двинулась к нему с сигаретой в руке.

– Извините за беспокойство. Дайте, пожалуйста, прикурить. Я вышла без спичек.

– А, это вы, мисс Феррис! Конечно. – Он пошел мне навстречу, зажег и протянул спичку. – Вы что-то допоздна загулялись? Все еще знакомитесь с окрестностями?

Я засмеялась:

– Ночной Айос-Георгиос? Да нет. Я уже было отправилась спать, да услышала соловья и решила послушать.

– Ах да. Тони мне говорил, что вы увлекаетесь такого рода вещами. – Голос его звучал спокойно, чуть ли не равнодушно. Он оперся плечом о стену и протянул руку с сигаретой в сторону кипарисов. – Вон там, да? Они всегда там поют, я помню их со времен, когда еще был мальчишкой. Теперь и не замечаю. И сегодня пел? Пожалуй, рановато для них.

– Только один, и кажется, он замолчал. – Я подавила зевок. – Пойду-ка я укладываться. День был такой длинный, но такой приятный. Может быть, завтра…

Я остановилась на полуслове, потому что он сделал резкое, призывающее к молчанию движение: какой-то звук встревожил его. Я слышала его тоже, но на меня он не подействовал так быстро, как на Стратоса: видимо, даже в расслабляющей спокойной обстановке этот человек был настороже, как лисица.

Мы стояли близко к стене сарая, который я пришла обследовать. Он был сложен из крупных, грубо отесанных камней, в небрежной кладке было множество щелей. Звук, очевидно, донесся из какой-то щели рядом с нами – легкий звук царапанья, потом тихий шорох, как от сыплющегося песка. Какое-то движение в сарае Софии.

Стратос замер, голова поднята. Я увидела в его глазах отблеск огонька сигареты.

– Мне кажется, я что-то слышал. Подождите.

Колин, лихорадочно подумала я, это Колин… но потом поняла, что страх делает меня глупой. Если бы это действительно был Колин, Стратос бы об этом знал, и уж конечно, не сообщал бы мне о присутствии мальчика в сарае. Но если в сарае кто-то был, то я знала, кто это… Нет, я подумала не о Ламбисе, который вполне бы мог тут спрятаться до наступления темноты, чтобы потом как следует обыскать деревню. Мои мысли сразу обратились к Марку. Не было никакой причины для такой моей уверенности, но я настолько ясно представляла себе, что именно он находится там, будто слышала его речь… там, по другую сторону стены, он ждал и прислушивался, пытаясь даже не дышать после этого единственного предательского движения…

Я быстро двинулась прочь по шуршащим под моими ногами камням.

– Я ничего не слышала. Вы теперь обратно? Может быть, это было просто…

Но он уже двинулся вперед, я же была так близко к нему, что видела, как рука его инстинктивно скользнула к бедру. Когда он входил в калитку, я настигла его.

Надо было его как-то остановить, как-то предупредить Марка… Я крикнула:

– Боже мой! Это пистолет? – Я схватила Стратоса за руку, стараясь, чтобы голос мой прозвучал по-женски взволнованно с настоящей дрожью, и, вероятно, это подействовало. – Ради бога! Не надо! – Меня трясло. – Это, наверное, собака. Вы же не можете ее так просто пристрелить! Пожалуйста, господин Алексиакис!

– Если это собака, мисс Феррис, я ее не убью. Прошу вас, отпустите меня… ого!

Теперь ошибки быть не могло, из сарая исходила целая серия звуков. Царапанье и стук, что-то напоминающее кудахтанье и глухой звук падающего с высоты маленького тела. Потом из приоткрытой двери промелькнуло что-то неопределенной формы, с мяуканьем проскользнуло мимо наших ног и исчезло во тьме тропинки.

Стратос остановился, его рука соскользнула с бедра. Он рассмеялся:

– Кот! Вот кто посягнул на собственность моей сестры! Можете успокоиться, мисс Феррис, его я убивать, конечно, не стану.

– Простите, – робко произнесла я. – Глупо было с моей стороны, но пистолеты и всякое прочее оружие приводят меня в ужас. Кроме того, вы могли ушибиться… Слава тебе, Господи, все кончилось благополучно! Я недавно разговаривала с этим котом на тропинке: он, должно быть, ловил крыс.

– Дело полезное, – живо отозвался Стратос. – Зять держит там для приманки перепелку. Коты до нее добраться не могут, но все время пытаются. А теперь мы закроем сарай, правильно?

Он плотно закрыл дверь и вышел на улицу. Обратно в гостиницу мы пришли вместе.

Двор Софии казался темнее обычного. Дверь сарая была все еще закрыта. Кот убежал, а соловей в кипарисах молчал. Надтреснутый колокол где-то в гавани пробил три.

Дверь отворилась, чуть скрипнув. Я скользнула в сарай и прикрыла ее за собой.

– Марк? – Это был всего лишь один мой выдох.

Ответа не последовало. Я стояла не шевелясь, стараясь услышать его дыхание, но слышала только собственное. Где-то был сложен хворост: я ощущала запах розмарина, сухой вербены и все приятные запахи постели, которую мы с ним разделили прошлой ночью.

– Марк? – Я ощупью пробиралась вдоль стенки, выходившей к тропке.

Какой-то звук позади заставил меня резко обернуться, всмотреться широко открытыми глазами в темноту, но это было всего лишь царапанье лап и легкое шуршание из угла, где, по-видимому, находилась клетка с перепелкой. Больше никаких звуков.

Я снова повернулась к стенке. Когда мои руки натолкнулись на ее холодный камень, соловей в роще опять запел. Звук наполнил темноту – сильный, близкий. Я ощупала стену. Камень, грубо отесанный камень. Ничего больше. И никаких звуков, кроме великолепной музыки из кипарисовой рощи. Я ошиблась: Марка здесь не было – сильное ощущение его присутствия было вызвано лишь запахом вербены от сложенного хвороста. Это была кошка, мы слышали только кошку.

Но вдруг моя рука наткнулась на что-то, что не было камнем, что-то скользкое, липкое и еще слегка теплое. Волосы у меня на затылке встали дыбом, желудок судорожно сжался.

Я отдернула руку и некоторое время стояла так, вытянув ее перед собой и растопырив пальцы.

Предчувствие оказалось верным: Марк все-таки был здесь. Прислонившись к стене в нескольких дюймах от меня и от Стратоса, он, обессилев, сделал какое-то неосторожное движение, а плечо у него кровоточило. В неожиданном страхе я наклонилась проверить, не упал ли он там, у подножия стены. Ничего. Сарай был пуст. Осталась только кровь…

Соловей все еще продолжал петь в кипарисах.

Не помню, как я добралась до гостиницы. Знаю только, что забыла об осторожности. Но я никого не встретила, и никто не видел, как я бежала через площадь, прикрывая одной рукой другую, запачканную кровью.

Глава 12

…Однажды ясным днем подул на море ветер,

И заблистали волны в ответ ему на это,

Полны им Богом данного спасительного света…

Алджернон Чарльз Суинбёрн. Талассиус

Море было спокойное, вода теплая, но утро свежее, и легкий бриз разбрызгивал соленую пену. Я чувствовала соль на губах. Мыс под ранними солнечными лучами сверкал золотом, у его подножия белела пеной штормовая отмель.

На отмели, где я плавала, вода была изумрудной. Солнечный свет сквозь нее проникал на скальное дно. Тень от лодки сквозь прозрачную воду достигала двухсаженной глубины.

«Психея» плавно покачивалась, пришвартованная к прежним поплавкам, оранжевому и синему. Я подплыла к ней, схватилась за борт. Она качнулась, накренилась, но ладно построенная, с широким днищем, она была тяжелее, чем казалась на вид, и держалась надежно. Я подождала с минуту, чтобы отдышаться, потом подтянулась и перемахнула через борт.

Лодка бешено закачалась, подергалась из стороны в сторону на привязи, но все же приняла меня. Я шмякнулась на доски днища, уселась там, принялась стряхивать с себя воду, протирать глаза от попавшей в них соленой влаги.

У меня не было причины забираться в лодку Стратоса, единственно, что пришвартованная к поплавкам в бухте, она служила естественным ориентиром для праздного пловца. Я пробралась на корму, села на широкую скамью и, отдыхая на солнце, отметила, что это совсем неплохое место для наблюдения за гостиницей.

Если у меня и были какие-то сомнения в невинности рыбалки Стратоса прошлым вечером, один взгляд на лодку их рассеял. Не было тут никакого укромного места, спрятать можно было разве только щенка. Ничего, кроме нагромождения вещей, которого не избежать в небольшой лодке: уложенные вдоль бортов весла, черпачок, веревочная корзина для рыбы, плетеная ловушка для омаров – она же для скароса, скорее всего из камыша, моток веревки, несколько полых тыкв, служащих поплавками, и сложенный брезент. Единственными незнакомыми для меня предметами были гарпуны – страшные двойные трезубцы с пятью или шестью зазубренными зубцами и смотровое стекло. Это нечто вроде морского телескопа – длинная металлическая труба, в которую с одной стороны вставлено стекло величиной с обеденную тарелку. Рыбак лежит на носу, запускает эту штуковину под воду как можно глубже и наблюдает.

Я с любопытством потрогала смотровое стекло пальцем, потом подняла и положила на ровный настил позади больших кронштейнов, на которых крепились лампы. Потихоньку опустив стекло в море, я посмотрела в него.

Это можно было назвать чудом. На освещенном скалистом дне виден каждый камешек, тени от ряби на морской поверхности воды пробегают по ним, и кажется, что они шевелятся, как живые. Водоросли, ярко-красные, зеленые и цвета корицы, двигаются и кланяются в волшебной дреме, завораживая взгляд. Стайка маленьких рыбешек, похожих на торпеды и полосатых, как зебры, висела без движения, потом все повернулись как одна и умчались прочь. А вот рыбка розового цвета, с усами, как у кота, явилась обнюхивать клумбы серой коралловой водоросли. И повсюду раковины.

Я лежала и тщательно все рассматривала, солнце пекло спину, горячие доски мягко качались подо мной. Я забыла, зачем я тут, в мире остались только море, жаркое солнце на моей коже, вкус соли, южный ветер…

Две тени пробежали по мерцающему подводному миру. Испуганная, я взглянула вверх.

Всего лишь птицы, два буревестника, низко летели, едва не касаясь крыльями гребешков ряби. Но они вернули меня на поверхность. С неохотой я положила стекло на место и повернулась, чтобы взглянуть на гостиницу.

Люди проснулись, начали открываться ставни, вскоре над трубами потянулись струйки дыма. По деревне шла с кувшином к колодцу одетая в черное женщина, несколько мужчин направлялись в гавань.

Я посидела еще немножко, растягивая удовольствие; тепло солнца, соленая вода… какое физическое наслаждение! Потом я скользнула через борт лодки и поплыла обратно к гостинице.

Взяв свое полотенце под тамариском, я неслышными шагами поднялась по ступенькам в комнату. Дверь дома Софии была открыта, и я заметила там движение. Она подметала. Подо мной, в ресторане, Тони распевал чувствительным фальцетом «Люби меня нежно». Стратос без пиджака стоял на площади и разговаривал с двумя полуобнаженными рабочими с ведрами и мастерками. У других домов тоже копошились люди.

Я стала переодеваться.

– Ничего подозрительного, – доложила я Фрэнсис. – Все спокойно. Я начинаю думать, что все мне привиделось. – Я потянулась, еще ощущая невыразимое физическое удовольствие от соленой воды и сохраняя сопутствующее ему настроение. – О боже, как бы мне хотелось, чтобы это так и было! И не надо бы нам ни о чем на свете думать, а только расхаживать по горам и любоваться цветами!

– Так-с, – рассудительно сказала Фрэнсис, отставляя кофейную чашку, она заканчивала завтрак в постели, а я сидела на краю стола, болтая ногами. – Что там у нас еще? Мы как-то ничего не можем спланировать. Мы обследовали все, что лежит на поверхности, и похоже, что Ламбис и твой Марк между делом хорошо исходили деревню.

– Уже по крайней мере четвертый раз ты называешь его моим Марком.

– А разве не так?

– Не так.

Фрэнсис усмехнулась:

– Попробую запомнить. Как я уже говорила, все, что мы можем сейчас сделать, это вести себя как обычно и держать ухо востро. Иначе говоря, мы уходим на весь день и берем с собой камеру.

Я помню, что почувствовала постыдное облегчение.

– Хорошо. Куда ты собираешься идти?

– Поскольку мы уже осмотрели берег и деревню, горы – достаточно объяснимый выбор, и мы можем теперь вполне логично расширить наши поиски. Во всяком случае, ничто не помешает мне увидеть те ирисы, о которых ты мне рассказывала вчера вечером.

– Такие заросли, что приходится прямо идти по ним, – радостно сказала я, – и цикламены по всей скале. И дикие гладиолусы и тюльпаны. И анемоны трех цветов. И желтая кислица величиной с пенни. Ладанники размером с чайную чашку и цвета девонширских сливок. Ну а если пойти повыше, еще те самые пурпурные орхидеи, о которых я тебе тоже говорила…

Фрэнсис застонала и отпихнула в сторону поднос.

– Проваливай отсюда, звереныш, и дай мне подняться. Да, да, да, мы заберемся как можно выше, как ты захочешь, только бы выдержали мои старые конечности. Ты меня не дурачишь насчет орхидей?

– Нет, честное слово, нет. Венерины башмачки, или как там их еще, величиной с полевых мышей, а стелющиеся растения, как в магазинах, ты на них все никак не решалась потратиться.

– Я буду готова через полчаса. Пусть Седди соберет нам ланч. Мы ведь можем пробыть там целый день.

– Седди?

– Маленький лорд Фаунтлерой. Я забыла, что твое поколение ничего не читает, – сказала Фрэнсис, выбираясь из постели. – И чтобы был чертовски хороший ланч, скажи ему, и с вином.

Ветер с моря забирался далеко вглубь суши, и у моста через речку было восхитительно прохладно. Мы пошли вдоль речки по тропке, по которой я проходила вчера.

Двигались мы медленно. Фрэнсис, как я и предполагала, приходила в восторг от всего, что видела. Шуршащий сахарный тростник, стоящий по канавам. Пара горлиц, взлетевших откуда-то из цветущих дынь. Яркая стрекочущая сойка. Гнездо скалистых поползней, которое я нашла на разрушенной стене. И цветы… Вскоре Фрэнсис перестала восторженно охать при виде бледно-сиреневых анемонов с сердцевинками цвета индиго, миниатюрных ноготков, маргариток – пурпурных, желтых, белых, – она преодолела первый порыв: их не то что рвать, их и трогать не следовало. Я от ее восторгов испытывала неменьшее удовольствие (Греция, как мне нравилось думать, была «моей» страной, и я ее показывала Фрэнсис). Так мы достигли верхнего плато с его полями и ветряными мельницами, и я тем временем почти забыла о своих вчерашних заботах.

На полях работали. Мы видели, как муж с женой примитивными, с длинными ручками мотыгами обрабатывали с двух концов гряду с фасолью. На другом поле у канавы терпеливо стоял осел, ожидая хозяина. Дальше, на крутом склоне, рядом с необработанным участком, где росли душистый горошек и лекарственная ромашка, сидел ребенок, он присматривал за маленьким стадом из нескольких коз, двух свиней и овцы с ягненком.

Мы сошли с основной дороги и направились вдоль полей по узким тропкам, часто останавливаясь, чтобы Фрэнсис могла воспользоваться камерой. Все привлекало внимание: ребенок, животные, люди, погруженные в работу, даже далекий вид на плато и вздымающуюся над ним гору был живописен благодаря вращающимся крыльям десятков ветряных мельниц. Они были повсюду на плато. Невысокие скелетообразные сооружения из железа, сами по себе уродливые, но благодаря белым холщовым, приводимым в движение утренним бризом крыльям, они выглядели обворожительно красивыми, словно огромные маргаритки, кружащиеся на ветру, наполняющие жаркое утро вздохами прохладного воздуха и звуками льющейся воды.

Потом Фрэнсис нашла ирисы.

Они были такие же, какие я видела дальше на горном склоне – крошечные, в три дюйма высотой. Сиреневые, бронзовые и золотые, они пробивались сквозь спекшуюся и – можно было поклясться – такую же бесплодную, как огнеупорная глина, землю. Они росли на каменистых крутых склонах, на протоптанных тропах, на сухих краях фасолевого поля и кишмя кишели, как бабочки, на стенах ветряной мельницы.

Это, к счастью, был не уродливый железный столб, а настоящая мельница, одна из двух мукомольных мельниц, которые стояли на плато. Это было прочное конусообразное сооружение, очень похожее на известные нам мельницы, с тростниковой крышей и десятью холщовыми лопастями. Лопасти, в отличие от лопастей водяных мельниц, были повернуты вдоль своих спиц, и эта мельница, с арочным дверным проемом, сверкающая ослепительной побелкой, была красива. Вокруг нее росли ирисы, местами помятые, потоптанные, а рядом со ступенькой крыльца – куст ярко-красных гладиолусов. Позади белой мельницы теснились лимонные рощи, окаймляющие плато, а за ними возвышались серебряные склоны Дикты.

Бормоча всевозможные проклятия, Фрэнсис все же опять взялась за камеру.

– Боже мой, мне надо было захватить пять миль пленки вместо этих несчастных пятисот футов! Что же ты не сказала, что даже пыль этой страны чертовски фотогенична! Если бы еще хоть какое-то движение! Что же лопасти стоят на месте?

– Это мельница для переработки зерна. Хозяева запускают ее только тогда, когда кто-то нанимает их молоть пшеницу. В каждом поселке есть две или три таких, чтобы обслужить всех.

– Понятно. Послушай, а не войдешь ли ты в кадр и… вот удача, – есть крестьянка… как раз то, что надо, вот здорово…

Дверь мельницы была полуоткрыта. Теперь она раскрылась шире, и вышла гречанка, как обычно, вся в черном, с дешевой хозяйственной сумкой из искусственной кожи. Она повернулась прикрыть дверь, потом увидела нас, да так и застыла, протянув руку к большому старинному ключу, который торчал в замке.

Камера Фрэнсис беззаботно застрекотала, а мое сердце заколотилось неровно и болезненно, ладони стали влажными.

Я подумала: если я сейчас скажу Фрэнсис, что это София, мы обе будем действовать безрассудно, а так – я одна. Пусть хотя бы Фрэнсис продолжает держаться естественно…

Камера замерла. Фрэнсис опустила ее, помахала и улыбнулась Софии, которая словно окаменела и, уставившись на нас, так и продолжала стоять, протянув руку к двери.

– Никола, пойди и скажи ей, что это кино, хорошо? Нет необходимости так позировать, пусть она двигается. Спроси, не возражает ли она. И сама, пожалуйста, войди в кадр. Я хочу, чтобы бирюзовое платье было рядом с гладиолусами. Просто подойди к ней и скажи что-нибудь. Что угодно.

«Просто подойди и скажи что-нибудь». И верно, очень просто было спросить: «София, вы спрятали Колина Лангли на мельнице?» Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов[30].

Я проглотила застрявший в горле комок, незаметно вытерла руки о носовой платок.

– Я попрошу ее, – достаточно спокойно произнесла я, – провести меня на мельницу. У тебя выйдет хороший кадр, когда мы будем входить в эту арку.

Я пошла по ирисам поздороваться с Софией.

У Фрэнсис есть пленки, запечатлевшие меня, но эта – единственная из многих, где я хожу и веду себя так, словно не обращаю внимания на аппарат. Как правило, я перед камерой напряженная и скованная. Но в этот раз я думала не о Фрэнсис и ее камере, а только о женщине, которая неподвижно стояла на ярком солнце рядом с этой полуоткрытой дверью, с рукой на большом ключе. Очень эффектные кадры, но у меня никогда не возникает желания просматривать их. Я не люблю вспоминать тот день.

Я прошла по ирисам и улыбнулась.

– Доброе утро, кирия. Надеюсь, вы не возражаете сняться? Это моя двоюродная сестра, ей здесь так все нравится, и она хотела бы снять вас и вашу мельницу. Это ваша мельница?

– Да, – сказала София.

Я увидела, как она облизнула языком губы, потом сделала неловкий выпад в сторону Фрэнсис, что должно было обозначать книксен. Фрэнсис ответила каким-то жестом приветствия и крикнула:

– Здравствуйте!

Я решила, что обе сочли знакомство состоявшимся.

– Это киноаппарат. – Мой голос звучал натянуто, и я откашлялась. – Кузина просто хочет, чтобы мы постояли тут немного и поговорили… вот, слышите, камера снова заработала… а потом, может быть, пройдем на мельницу?

– Пройти на мельницу?

– Да, если вы не против. Это тоже даст некоторое движение, понимаете, для фильма. Так пройдем?

На целую минуту сердце у меня словно остановилось. Я боялась, что София откажет, но, поразмыслив, она взялась за дверь и распахнула ее настежь. Кивком головы и жестом она пригласила меня войти. Это движение было полно благородства, и я услышала, как затрещала камера Фрэнсис и она что-то удовлетворенно проворчала…

Я поднялась на единственную ступеньку и вошла внутрь.

Прямо за дверью каменная винтовая лестница, пристроенная к стене, вела наверх. Под ней на земле стояли мешки с зерном, лежала груда тростника для ремонта крыши. У стены были сложены инструменты: грубая мотыга, лопата, какое-то подобие бороны, а также моток тонкой веревки. На гвозде висело решето.

Я не слышала, продолжает ли работать камера. София была как раз позади меня. Я взглянула на верх винтовой лестницы.

– Можно подняться? – Когда я проговорила это, я уже поднялась на две ступеньки, и моя нога была на третьей, и тут я остановилась, чтобы оглянуться на Софию. – Мне всегда хотелось осмотреть мельницу изнутри, но единственная, которую я видела, оказалась заброшенной. Это было в Паросе…

София стояла спиной к свету, и я не видела ее лица. И вновь я почувствовала, что она колеблется, и снова кровь бешено запульсировала в моих жилах. Я ждала ответа, крепко сжимая узкие перила. Но она едва ли могла отказать, не прибегая при этом к резкости, сравнимой разве что с моей собственной бесцеремонностью.

– Пожалуйста, – сказала она безразличным голосом, опустила сумку на пол и последовала прямо за мной по лестнице.

На втором этаже взвешивали муку. Тут находились старинные весы, хитрое сооружение из перекладины и начищенных чашек, подвешенное на цепях к массивной деревянной балке. По всему полу стояли большие квадратные жестяные короба, в которые собиралась намолотая мука, поступающая по наклонному желобу с жерновов. Часть этих коробов была наполнена мукой грубого помола, слегка желтоватого цвета. Тут тоже были мешки с зерном.

Но не было Колина Лангли. И не было места, чтобы его спрятать.

Это я поняла сразу, когда сошла с лестницы. Все тут было столь же невинным, как и лодка Стратоса. Ничего крупнее мыши тут спрятать было некуда. А когда я ступила на дощатый пол, мышь и в самом деле юркнула между двумя коробками, неся что-то во рту.

Но была еще лестница и еще один этаж…

София стояла рядом со мной, все тем же бесцветным голосом, который так не походил на ее обычный голос, она сказала:

– Раз вам интересно, теспойнис… Это наклонный желоб, по которому поступает мука. Видите? Это весы для взвешивания. Взвешивается она так…

Я видела ее в свете, падающем из единственного окна. Показалось мне или на самом деле в это прекрасное светлое утро ее лицо восковой бледности было еще бледнее обычного? Конечно, она вела себя сдержанно, что могло быть истолковано как стеснение или даже робость, но крестьянское чувство собственного достоинства пришло ей на помощь, и я не смогла прочитать на ее лице ничего такого, чему бы могла дать название, за исключением того, что мое сегодняшнее вторжение и проявленный интерес, мягко говоря, не вызывали у нее восторга.

Она закончила свое объяснение и принялась убирать весы, явно намереваясь поставить на этом точку.

– А теперь, если позволите, теспойнис…

– Ой, не убирайте, пожалуйста! – закричала я. – Я уверена, моя кузина захочет увидеть это… так интересно! Фрэнсис!

Я подбежала к лестнице и позвала Фрэнсис, поддерживая начатую игру. А бедная София стояла в нерешительности, не выпуская весов из рук.

– Очень мило с вашей стороны. Боюсь, мы создаем вам столько хлопот, но здесь так чудесно, и я уверена, моей кузине все это страшно понравится! Вот она идет. А я теперь быстренько поднимусь наверх и посмотрю остальное…

– Теспойнис, – что-то наконец подействовало на этот бесцветный голос, он прозвучал резко. – Теспойнис, наверху ничего нет, кроме жерновов, совершенно ничего! Не надо наверх, пол гнилой!

И верно. Я видела снизу дырки в досках.

Но я, не раздумывая, весело сказала:

– Ничего, я не боюсь. В конце концов, вас ведь он выдерживает. Я буду осторожна. Боже мой, это что, жернова? Что за диво, какой же нужен ветер, чтобы сдвинуть их!

Я даже не дала себе времени подумать, что бы я сделала, если бы Колин оказался здесь, но маленькая круглая комната, если можно было применить это слово к пространству, почти полностью занятому гигантскими жерновами и примитивными устройствами, была пуста.

Конусообразный потолок был, собственно, крышей мельницы. От вершины этой напоминающей вигвам тростниковой крыши, как шест палатки, спускался в центр помещения огромный вал, на котором вращались жернова. Они, примерно восьми-десяти футов в поперечнике, выглядели так, будто никакая сила, кроме паровой турбины, никогда бы не сдвинула их с места. Из стены выступал металлический рычаг, при помощи которого вся крыша целиком могла быть повернута вокруг центральной оси, чтобы использовать любой ветер, а широкое, соединенное на штифтах колесо, установленное под прямым углом к жерновам, несомненно, передавало на них усилие от лопастей-крыльев. Это ведущее колесо было вытесано из дерева и источено червями, как и пол. Но все было чисто, и комната была хорошо проветренной и очень светлой, потому что в ней было два окна, прорезанных с двух сторон в толстых стенах на уровне пола. Одно из них было затворено и заперто на деревянный колышек, а рядом с ним к стене придвинута куча хвороста, по-видимому оставшаяся после недавнего ремонта тростниковой крыши.

Я перешагнула через дыру в ветхом полу и задумчиво посмотрела на хворост. Неподалеку висел на гвозде глиняный кувшин, под ним стояла метла с короткой ручкой. Метлу, казалось, только что прислонили к стенке, а пол выглядел так, словно был недавно подметен…

Меня заинтересовало, давно ли пользовались кувшином, и я собралась взять его и наклонить, чтобы посмотреть, не осталось ли на дне хотя бы несколько капель.

Но я не успела это сделать, потому что София поднялась уже на верхнюю ступеньку лестницы, и было слышно, как следом за ней взбирается Фрэнсис.

Я быстро повернулась:

– Фрэнсис! Это замечательно! Это как Библия, или Гомер, или еще что-то в этом роде. Иди сюда с камерой, здесь много света! – Потом весело Софии: – Я так рада, что мы увидели все это! У нас, знаете, нет ничего подобного, в Англии по крайней мере. Я полагаю, сохранились еще где-то ветряные мельницы, но я никогда не видела, что там внутри. Можно, моя кузина снимет? Ничего, если открыть второе окно?

Я, сколько могла, продолжала свою обезоруживающую болтовню. В худшем случае я могла вызвать только некоторое раздражение; вчера я показала себя бесцеремонной, не умеющей себя вести, сующей нос в чужие дела, и если сегодня подобное поведение дало бы мне нужный результат, то моя репутация пострадала бы не понапрасну.

Фрэнсис быстро поднялась наверх, охая от восхищения. София, оттаивая от ее явно невинного интереса, достаточно охотно отворила окно и стала объяснять, как работают жернова. Я переводила ее объяснения и задавала кое-какие безобидные вопросы. Потом, когда Фрэнсис, уговорив Софию изобразить некоторые операции с рычагом и наклонным желобом для зерна, принялась за съемку, я как бы случайно… о, совершенно случайно! – оставила их и спустилась по лестнице.

Я увидела то, что искала. В этом я была уверена. София все хорошо подмела, убрала, но все же недостаточно тщательно. Я сама совсем недавно проделала в точности такую же работу в пастушьей хижине, и мой глаз был наметан на некоторые признаки. Тот, кто не искал бы их, никогда бы не догадался, что на мельнице держали пленника. Но я искала, и я знала, что искать.

Я была уверена, что права. Хворост на верхнем этаже был разбросан и снова убран, но кто-то лежал на нем. София подметала пол, но не обратила внимания на прогнившие доски рядом с ложем. Часть мусора должна была провалиться вниз.

Я легко сбежала по ступенькам и остановилась на площадке.

Да, опять я была права. На досках под дырой было несколько сломанных веточек хвороста, несколько листочков. Само по себе это не имело бы значения, но среди мусора были крошки. Крошки хлеба. Я видела, как такую же крошку тащила мышь. Да, тут оказались пока еще не подобранные крошки, мелкие остатки пищи – если бы не мышь и не обостренная подозрительность, я бы их не заметила.

Вот уж не думала, что когда-нибудь буду радоваться, что Фрэнсис так долго возится со своей камерой. Я слышала, как она, по-видимому не без успеха, пытается завязать с Софией разговор и даже смеется при этом. София, без сомнения, не подозревала об опасности и чувствовала себя свободнее. В закрытом помещении громко раздавалось стрекотание камеры. Я сбежала по ступенькам вниз.

Я помнила о мотке веревки рядом с мешками зерна. Если у вас пленник, можно предположить, что вы его свяжете. Я хотела взглянуть на эту веревку.

Я достигла первого этажа и замерла на минуту, озираясь по сторонам. Я слышала, что наверху все еще заняты съемкой, и даже если бы они вздумали спускаться, я ничем не рисковала: они не могли увидеть меня, пока не спустятся до половины лестницы. Я наклонилась над веревкой.

Первое, что я увидела, была кровь.

Звучит просто, когда я так вот пишу, и мне кажется, что я этого даже ожидала. Но то, чего ожидаешь, и твоя реакция, когда ожидание сбывается, – это две разные вещи. Я думаю, что только настоятельная необходимость торопиться и при этом не выдавать своих чувств спасли меня. Мне удалось каким-то образом остаться достаточно спокойной и, преодолев шок от увиденного, присмотреться внимательнее.

Крови было очень немного. Такие пятна (объясняла я себе) могли быть оттого, что пленник пытался освободить связанные запястья и ободрал их до крови – небольшие пятна повторялись через некоторые интервалы на одной из веревок.

Я порылась в мотке, чтобы найти концы веревки. Они не были ни растрепаны, ни расплетены.

Я бросила их на место, и тут мое внимание привлекла сумка Софии для провизии, лежащая рядом. Без малейших угрызений совести я раскрыла ее и заглянула внутрь.

Увидела я не слишком много: узелок из полинялой красной, с зеленым рисунком ткани, такой же, как у Софии в доме, смятая газета с пятнами жира, кусок материи, сильно помятый и в пятнах, словно от влаги.

Я развязала узелок. В нем ничего не было, кроме нескольких крошек. Развернула газету: пятна на ней могли быть от сала или масла. Должно быть, София приносила мальчику еду, завернутую в газету, а потом завязанную в тряпку. Была еще тряпка, помятый обрывок ткани выглядел так, будто его жевали…

Конечно, так и было. Мальчика оставили лежать здесь связанным. Им пришлось заткнуть ему рот.

Руки у меня тряслись. Я бросила тряпку назад в сумку, потом запихнула и все остальное. Выпрямилась.

Значит, это правда. Колин был здесь, и Колина нет. Веревка рассказала мне о многом: побега не было, узлы не перерезались и не перетирались – веревка была развязана и аккуратно свернута в моток, вероятно, Софией, когда она прятала кляп, убирала ложе и остатки пищи.

Но если Колин еще жив – мозг мой никак не заводился, как испорченный двигатель, но вместе с тем болезненно пульсировал, – если Колин еще жив… он же должен тогда быть обязательно связан! Если веревка осталась здесь, оказалась ненужной, не значит ли это, что Колина сознательно отпустили на свободу и что он сам сейчас ищет Марка?

Я стояла, уставившись невидящим взглядом на сваленную у стены всякую всячину. И тут вдруг глаза мои с ощущением прямо-таки физической боли зафиксировали предмет, на который смотрели. Смотрели и не видели. Он стоял, сверкая, рядом с веревкой, во всей своей очевидности.

Лопата! Как только я ее увидела, я больше уже ничего не замечала вокруг.

Это была старая лопата, рукоятка ее была потерта до блеска, но острие как у новой, – видно, ею недавно пользовались. С лопаты еще не полностью отвалилась земля. Только часть ее высохла, осыпалась и лежала маленькими кучками на полу. Лопатой пользовались совсем недавно и копали глубоко, не только сухую почву на поверхности, но и влажную на глубине землю, которая и прилипла…

Я судорожно зажмурила глаза, пытаясь отогнать от себя возникающую картину. Кто-то копал. Хорошо, но для этого ведь и нужна лопата, верно? Поля ведь надо обрабатывать. Это не обязательно что-то значит. Любой мог использовать ее в самых различных целях. София могла выкапывать овощи, или Джозеф, или Стратос…

И тут картина, вроде бы ничего не значащая, не вспоминавшаяся до этого момента, предстала с необычной ясностью – вчерашняя картина этих мирных полей: спящий мальчик, мужчина, одинокий мужчина, что-то копающий за небольшим участком сахарного тростника у мельницы. Это был широкоплечий мужчина с красным платком на шее. Он не обратил на меня внимания, и я на него тоже. Но теперь я мысленно снова видела его, и видела очень отчетливо.

Более того, я видела его и позднее, когда он закончил работу и вернулся домой, чтобы сказать Софии, что́ он сделал, сказать ей, что она может пойти на мельницу и все прибрать.

Каким-то образом я выбралась наружу. Солнце ярко освещало ирисы, и бабочка-желтушка отыскивала нектар среди фиолетовых лепестков.

Я с силой прижала тыльную сторону ладони ко рту, к зубам, мне стало больно.

– Нужно сообщить Марку, – сказала я укушенной руке. – Боже мой, я должна сообщить Марку…

Глава 13

О! если ты увидишь пару башмаков пурпурных,

Ореховую трость, копну каштановых волос

И козью шкуру на руке юнца,

Скажи ему, что жду его я…

Оскар Уайльд. Эндимион

– Никола… Ники, солнышко… что случилось?

– Все в порядке. Подожди минутку, вот и все.

– Я чувствовала: что-то здесь не так. Послушай, мы можем тут присесть. Успокойся.

Мы дошли до придорожной святыни над лимонной рощей. Полей было не видно, мельница казалась просто белым пятном, мерцающим сквозь деревья. Я не помнила, как мы пришли сюда: наверное, я как-то учтиво рассталась с Софией, подождала, пока они с Фрэнсис обменяются прощальными комплиментами, вслепую прошла между деревьями, пока не остановилась у святыни и молча не уставилась на Фрэнсис.

– Вот, – сказала она, – покури.

Острый запах горящей спички смешался с запахом вербены и лаванды, которые росли рядом с камнями, на которых мы сидели. Я пробежала пальцами по фиолетовому стеблю цветов, варварски отрывая их, потом дала упасть помятым головкам, но запах лаванды еще держался на коже. Я вытерла руку о подол и, глядя в землю, сказала:

– Они убили Колина. Ты была права. И похоронили его там… рядом с мельницей.

Наступило молчание. Я наблюдала, как несколько муравьев спешат к упавшим головкам цветов.

– Но… откуда ты знаешь? – Голос ее был бесстрастен. – Ты хочешь сказать, что видела что-то?

Я кивнула:

– Понимаю. Мельница. Да, почему бы нет? Рассказывай.

Когда я закончила, она продолжала молча сидеть, яростно дымя сигаретой. Потом резко встряхнула головой, как человек, пытающийся отделаться от жалящего насекомого.

– Эта приятная женщина?.. Не верю! Этого не может быть.

– Ты не видела Марка, лежащего там в грязи с пулевым ранением. Он может умереть в любую минуту. И теперь я должна все ему рассказать. Мы могли бы обратиться в полицию, но слишком поздно. – Я озабоченно повернулась к ней. – Ты говоришь, догадалась, что что-то не так. Ты это заметила по мне? София могла подумать, что я о чем-то знаю?

– Уверена, что нет. Это нелегко было понять даже мне, а уж я-то знаю тебя очень хорошо. Во всяком случае, о чем она могла догадаться? Она не должна знать, что тебе известно об этом, и ничего нельзя было заметить, если не присматриваться специально.

– Это все мышь. Если бы я не увидела мышь с кусочком хлеба, я бы никогда ничего не нашла. Я бы поинтересовалась хворостом, но мне никогда бы недодуматься выискивать крошки или рассматривать ту веревку.

– Она не видела мышь, значит ей и в голову не придет. Перестань ты об этом думать. Она уйдет вполне довольная результатом своей уборки, а мы с тобой останемся вне подозрений.

Муравьи беспорядочно сновали среди цветочков лаванды.

– Фрэнсис, я должна рассказать Марку.

– Да, я понимаю.

– Ты согласна, что теперь надо?

– Боюсь, что тебе придется, дорогая.

– Так ты думаешь, я права? Думаешь, так оно и есть?

– Что Колин мертв? Боюсь, похоже на это. Во всяком случае, Марку надо знать факты. Все достигло той стадии, на которой он может справиться сам. Ты отправляешься сейчас?

– Чем раньше я сообщу, тем лучше. А ты?..

– Тебе надо действовать самостоятельно, а мне в любом случае следует оставаться здесь, чтобы прикрыть тебя, если ты задержишься. Я тут поблизости буду продолжать съемку и так далее, а потом пойду пить чай, как договорились. Я им скажу, что ты пошла дальше, где мне было уже неинтересно, но что ты будешь придерживаться троп и вернешься засветло. – Она тревожно улыбнулась мне. – Только будь осторожна и не переоценивай себя. Я вовсе не уверена, что смогу сказать им что-нибудь убедительное, если ты вздумаешь провести там еще одну ночь!

– Тебе не стоит об этом беспокоиться. Меня там ждет отнюдь не радостная встреча. – Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали так резко. Я быстро встала и, пытаясь скрыть волнение, добавила: – Чем скорее, тем лучше. Как насчет того, чтобы разделить пакет с ланчем?

Мой план, если это можно было назвать планом, был относительно прост.

Марк и Ламбис прошлой ночью после набега в деревню, скорее всего, вернулись назад в пастушью хижину, прежде чем предпринять длинный переход к каику. Но кровь в сарае Софии могла быть свидетельством того, что Марк не в состоянии одолеть подъем к хижине. Тогда они с Ламбисом могли бы спрятаться на ночь где-то недалеко от деревни, и даже может быть, Марк (если его рана опять открылась) до сих пор прячется где-то здесь.

Как бы то ни было, мне казалось, что лучше всего найти тропу, которая вела к разрушенной церкви, ту тропинку, на которой было совершено первое убийство, и пройти по ней по низу горного склона. Это был подходящий для туриста маршрут, и он вел бы меня примерно в ту же сторону, куда могли двигаться и Марк с Ламбисом. Кроме того, мне было известно, что эта тропа хорошо просматривается издалека, не только с горного пастбища и выступа, но и с большинства скал наверху.

Я помнила, насколько четко был виден вчера мужчина на фоне кипарисов, растущих у тропы. Если бы я там остановилась и если бы Марк и Ламбис были где-то ниже, они бы обязательно увидели меня, а я бы каким-нибудь способом дала им понять, что у меня есть для них новости. Без сомнения – поскольку я обещала вмешиваться только в том случае, если у меня будет жизненно важное сообщение, – они как-то дадут мне знать, где они, и тогда я смогла бы осторожно пробраться к ним. Если никакого сигнала от них не последует, мне самой придется подняться наверх и осмотреть выступ и хижину или двигаться дальше по дороге и попытаться найти каик. Все это было очень неопределенно и не удовлетворяло меня, но поскольку я ничего не знала наверняка, это было самое лучшее, что я могла сделать.

Что касается убийцы, я решила теперь, что это Джозеф, и, спокойно все обдумав, была почти уверена, что не ошибаюсь. Ну а если бы я встретила его по дороге, у меня достаточно убедительных оправданий, почему я тут разгуливаю (в том числе и собственный совет Стратоса посетить византийскую церковь). Мне надо будет только поосторожнее обмениваться сигналами с Марком и Ламбисом, а потом уж они, несомненно, сами подумают о том, как меня обезопасить. Странно было, что эта мысль не раздражала меня, как вчера. Сегодня я не могла думать ни о чем, кроме как о том моменте, когда мне придется выложить ужасную новость и тем самым взять на себя ответственность за дальнейшие действия.

От святыни, где я оставила Фрэнсис, узкая тропинка вывела меня мимо лимонных деревьев на открытую местность над плато. Как и дорога от моста, тропа выглядела так, будто по ней часто ходили деревенские отары, и я подумала, что, может быть, она в конце концов соединится со старой горной дорогой, которая ведет к церкви и к старой гавани.

Так и оказалось. Очень скоро моя узкая тропка повела меня вверх по голой, растрескавшейся скале, тут кто-то попытался нагромоздить камни и устроить более широкую и, без сомнения, более ровную дорогу вдоль склона.

Стало жарко. Здесь на горе не было деревьев, лишь изредка попадались тонкие тополя с белыми, как кость, ветками. Из трещин скалы пробивался чертополох, и повсюду на сухой пыли танцевали маленькие желтые цветочки на тонких, как ниточки, стебельках, которые позволяли им трепетать на ветру в двух дюймах от земли. Эти очаровательные крошки миллионами золотых пылинок танцевали, сверкали под лучами солнца, но я тащилась по ним, почти не обращая на них внимания. Не было места для радости, для меня теперь не существовало ничего, кроме каменистой дороги и тревожной мысли, которая мною владела. Я брела по жаре уже устало. Нет, скорее с такими налитыми свинцом ногами, как невольный вестник несчастья.

Тропа поднималась в гору неравномерно. Иногда она вдруг резко изгибалась кверху, и мне приходилось карабкаться, а это не менее трудно, чем выбираться из сухого русла. Потом передо мной вдруг оказывался участок ровной голой горячей скалы, и некоторое расстояние вдоль склона я преодолевала без особых усилий. Порой, приводя меня в ярость отсутствием логики, дорога круто уходила вниз, где росли чертополох и дикие фиговые деревья, местами поваленные южным ветром, и я шагала по пыли и мелкому камню. Время от времени, когда дорога переваливала через открытый гребень горы или огибала колючие заросли, она хорошо просматривалась с высоких гор, в которых пряталась пастушья хижина; но можно ли отсюда увидеть выступ Марка или мог ли он, если все еще был там, увидеть меня, я не знала.

Я не отрывала взгляда от ближнего пейзажа и продолжала двигаться вперед. Пока я доберусь до кипарисовой рощи, времени, чтобы обнаружить меня со склона, вполне хватит. Странные противоречивые чувства облегчения и ужаса овладели мной, когда я, обогнув утес, увидела наконец темный на фоне длинного открытого склона горы массив кипарисов.

Расстояние до них еще было приличное. Примерно на полпути к ним я увидела зазубренную скалу, окаймленную зелеными верхушками деревьев, которая протянулась почти параллельно глубокому узкому, постепенно расширяющемуся ущелью, с которого начались мои приключения. Именно в начале этого ущелья Ламбис прятал вчера провизию в дуплистом оливковом дереве.

Теперь уклон был вниз, к ущелью, и я наконец передохнула на его краю, там, где тропинка вдруг круто спускалась к воде. В этом месте речка сильно расширялась, и по мелкой воде кто-то положил камни для перехода.

Ниже по течению речка образовывала неглубокую заводь, вода из которой стекала в другую заводь, окруженную густым кустарником. Выше по течению, там, где мне, по-видимому, предстояло идти, глубокое извилистое ущелье густо заросло деревьями, верхушки которых я видела издалека. Тут была самая густая растительность, какая мне встречалась на пути, с тех пор как я оставила в лимонной роще Фрэнсис.

И хотя разум теперь говорил мне, что нет необходимости прятаться, инстинктивно я все же направилась к притененной кустами заводи и, решив, что если уж отдыхать, так лучше там, стала спускаться.

На обоих берегах тропа у воды расширялась, образуя глинистую площадку, истоптанную овцами. Вероятно, еще со времени Миноса здесь прогоняли отары на высокогорные пастбища, и здесь, на водопое, животные скапливались, месили вязкую грязь, разбрызгивали воду. Отара проходила недавно: на другом берегу не успевшая высохнуть глина сохранила свежие следы животных, а кроме того, я увидела не очень отчетливый отпечаток сандалии пастуха. Он поскользнулся на глине, носок и пятка следа были смазаны, но спиральный рисунок веревочной подошвы был отлично виден, как на фотографии.

Веревочная подошва… Я балансировала на последнем камне перехода, когда вдруг осознала значительность этого открытия. Я была так ошеломлена неожиданной мыслью, что, покачавшись на одной ноге, наподобие Эроса на Пикадилли[31], оступилась в воду. Но, встревоженная, я почти не обратила на это внимания, выбралась из речки и, стараясь не повредить этого красивого, прямо хоть для полицейского, следа, остановилась, стряхивая с ног воду и напряженно размышляя.

Возможно, что, как я сперва и подумала, это был след пастуха. Но если это так, значит у него такая же обувь, как у Марка.

Это, конечно, было возможно, но все-таки казалось маловероятным. Большая часть греков, деревенских жителей, носили либо парусиновые шлепанцы на резиновой подошве, либо на резиновой же подошве легкие парусиновые туфли со шнурками, многие мужчины и некоторые женщины ходили в башмаках, потому что летом засушливые поля кишели змеями. Но туфли на веревочной подошве были редкостью, это мне было известно потому, что они мне нравились, и я хотела купить на отпускные дни такую обувь и в Афинах, и в Ираклионе, но безуспешно.

Так что хотя и возможно, что у критского пастуха были эти веревочные подошвы, но гораздо вероятнее, что тут был Марк.

При этой мысли я распрямилась, сосредоточилась, пытаясь внести коррективы в свои планы.

Отпечаток подошвы, несомненно, был утренний. Что бы ни случилось вчера вечером, это значило, что Марк был способен достаточно хорошо передвигаться и направился из деревни не к хижине, а к каику.

Я закусила губу, раздумывая. А не мог ли он уже узнать то, что я собиралась ему сообщить? Не пробрался ли он каким-либо образом на мельницу до того, как София сумела уничтожить следы ее обитателя?

Но тут я себя одернула. Сколько ни рассуждай, ничего не добьешься. Все равно надо пытаться его найти… И похоже на то, что задача упрощалась, потому что были и другие отпечатки…

Второй – гораздо менее отчетливый, чем первый, но достаточно заметный; затем еще один – запыленный и полустертый; и еще один… потом следы обрывались на сухой каменистой почве.

Я остановилась, не зная, что делать. Я разглядывала раскаленную, запекшуюся почву, на которой даже несметное количество следов крошечных раздвоенных копыт терялось во взбитой пыли. Здесь, в этом узком ущелье, зной, не смягчаемый ни малейшим дуновением ветерка, излучался неумолимым небом, словно из-под зажигательного стекла.

Я поняла вдруг, насколько мне жарко и как хочется пить. Я повернула назад в тень, сняла с плеча сумку и нагнулась, чтобы попить…

Четвертый отпечаток был – он четко оттиснулся на влажной земле под кустом, прямо у меня перед глазами.

Но не на тропе. Человек ушел с нее вверх по дну ущелья через заросли деревьев рядом с водой. Он пробирался не к каику. Под прикрытием зелени он свернул в сторону хижины.

Я перекинула сумку через плечо и, пригнувшись, шагнула под гирлянду клематиса, чтобы идти за ним.

Если я хотела теперь двигаться незаметно, укрытия здесь было предостаточно. Узкую ленточку притоптанной земли, которая кружила между деревьями, едва ли можно было назвать тропинкой. Никто, кроме крыс, кажется, не пользовался ею, правда иногда все-таки попадались не очень ясные отпечатки веревочных подошв. Деревья были хилые, с тонкими стволами и жидкой листвой: осины, белые тополя и какие-то незнакомые мне – с тонкими, круглыми, похожими на облатки листьями, которые, мерцая зелеными пятнышками, пропускали солнечный свет. Между стволами деревьев – буйство зарослей; к счастью, это были главным образом низкорослая жимолость и дикий клематис. Где мне приходилось продираться сквозь них, я с радостью отмечала различные признаки того, что и Марк пробирался этим путем. Глазастый Аргус[32], победно подумала я. «Девица Робинзон» собственной персоной. В конце концов, неплохо сработано! Марку пришлось бы признать… и тут настроение у меня резко упало, прямо до самого мрачного. Но я упорно продолжала брести дальше.

Уклон речки стал круче, а мой путь – сложнее. Признаков присутствия человека мне больше не попадалось, да и следов, если и были, я больше не видела. Воздух на дне оврага был неподвижным, а тень – легкой: свет все-таки проникал сквозь листву. Я остановилась, собственно, чтобы еще раз попить, но, вместо того чтобы пить, с неожиданной решимостью отвернулась от воды, села в тень на упавший ствол дерева и раскрыла сумку.

Мне было жарко, я устала и совсем утратила присутствие духа. Никто мне не поможет, если я свалюсь тут от усталости. Если уж новость, которую я несу, лишает меня мужества, следует подкрепиться, пока не поздно, подумала я.

Я откупорила бутылку «Царя Миноса Второго» и, с благословения Фрэнсис, которая настояла, чтобы я взяла бутылку с собой, отхлебнула такой глоток, который сделал бы честь миссис Гэмп и ее чайнику[33]. После этого я почувствовала себя настолько лучше, что из почтения к богам места совершила возлияние им – плеснула немного вина на землю и принялась за ланч.

Фрэнсис дала мне по крайней мере две трети обильного, выданного нам Тони ланча. С небольшой дополнительной помощью «Царя Миноса» я съела пару свежих булочек с начинкой из жареной баранины, несколько маслин из мешочка из жиронепроницаемой бумаги и довольно безвкусное яблоко. На апельсин и смотреть не хотелось, бросила его обратно в сумку.

Легкое дуновение ветра тронуло надо мной верхушки деревьев, и ослепительные блики солнечного света рассыпались по воде, по камням забегали тени. Несколько бабочек, которые пили на самой кромке воды, поплыли, как гонимые ветром листья, вспыхнув сверкающими крыльями, пропорхнул мимо меня щегол и скрылся в каких-то высоких кустах на выступе скалы.

От нечего делать я посмотрела ему вслед, и еще одно едва уловимое движение привлекло мой взгляд – шевеление чего-то светло-серого среди нескольких сгрудившихся валунов под выступом, как будто камень задвигался. Потом я подумала, что там, под сплетением жимолости, наверное, лежит ягненок или овца. Ветер, должно быть, взъерошил овечью шерсть, и она на мгновение показалась над валунами.

Я присмотрелась внимательнее. Вот опять порыв ветра пробежал по шерсти, подняв ее так, что на нее упал свет, и она на мгновение вспыхнула, как цветок на камне.

Значит, я была не права. Вовсе это был не Марк. Поблизости овцы, а с ними, конечно, пастух.

А не лучше ли вернуться к прежнему выбранному наудачу плану: направиться назад к кипарисовой роще? – подумала я, собирая остатки ланча.

Я осторожно встала, постояла, прислушалась.

Ничего, кроме журчания воды и слабого шелеста листьев, да еще щебетания щеглов, где-то вне поля зрения…

Я направилась назад, вниз по течению, чтобы найти место, где можно поудобнее выбраться наверх из ущелья, и вдруг новая мысль заставила меня остановиться: странно, что овца такая спокойная, даже не пошевелилась за все время, пока я ела. Я обернулась. Она лежала на другой стороне речки, на порядочном от меня расстоянии, под выступом скалы. Может быть, она соскользнула сверху и разбилась насмерть, подумала я, а пастух просто этого не заметил. Или она отстала и запуталась в колючках, и мне не потребуется много времени, чтобы освободить ее. По крайней мере, стоит хотя бы посмотреть, что там на самом деле.

Я перешла через речку и вскарабкалась к валунам.

Нет, она не была живой, и вообще это была не овца, а только овечья шкура, и шкура эта была на мальчике, который лежал за валунами под кустом и крепко спал. На нем были рваные синие джинсы и грязная синяя рубашка, овечья шкура наброшена на одно плечо, как ее носят греческие пастухи, а концы ее связаны вместе потертой веревкой. Нет, не Марком оказалась добыча, за которой я охотилась. Грязь на веревочных подошвах мальчика едва подсохла.

Мое достаточно шумное приближение его не побеспокоило. Он крепко спал с какой-то сосредоточенностью, полностью погрузившись в сон. Муха села ему на щеку, поползла по веку, но он даже не шелохнулся. Дышал он глубоко и ровно. Не составляло труда потихоньку отойти от него, так и не потревожив.

Но я не пыталась этого сделать. Я стояла как вкопанная, а сердце стучало прямо в горле, и казалось, что оно вот-вот задушит меня. Я уже видела такого рода сон, и притом совсем недавно, такую невероятную расслабленность. И ресницы я тоже видела, я вспомнила, как они лежали на смуглых щеках во сне. И такие темные волосы…

Густые ресницы раскрылись, и он посмотрел на меня в упор. У него были голубые глаза. В них вспыхнула тревога, появляющаяся у всякого, внезапно разбуженного незнакомым человеком; потом взгляд его стал спокойнее, хотя еще и не лишился настороженности. Он понял, что я неопасна.

Я откашлялась и выдавила хриплое:

– Хайрете.

Это деревенское приветствие, буквально оно означает: «Радуйтесь».

Он с минуту поморгал, глядя на меня, потом бросил в ответ обычное:

– Кали мера[34]. – Голос его прозвучал натянуто и невнятно.

Потом он потер костяшками пальцев глаза и рывком уселся. Двигался он, как мне показалось, неловко.

Я облизала губы, не зная, что сказать.

– Ты из Айос-Георгиоса? – спросила я все еще на греческом.

Он осторожно взглянул на меня, как пугливое животное.

– Охи.

Отрицание было едва слышным, невнятное бормотание, и тут же он быстро поднялся на одно колено и повернулся, чтобы нащупать под кустом то, что он туда положил, – пастушью палку.

Это не было какой-то подделкой – шишковатая, фигового дерева палка, отполированная руками за долгие годы. Потрясенная внезапным сомнением, я быстро сказала:

– Пожалуйста, не уходи. Я хочу с тобой поговорить… пожалуйста.

Я увидела, как на секунду напряглось его тело, потом он вытащил из-под куста палку и поднялся на ноги. Он повернулся ко мне, и взгляд его был полон замешательства, такой иногда можно заметить у крестьян, когда они отстаивают цену на товар, накидывая ее примерно на сто процентов.

– Фен каталавено[35], – сказал он, – адио, – и проскочил мимо меня к берегу речки.

Запястье руки, которой он держал палку, было обмотано материей с рисунком красного и зеленого цветов.

– Колин, – неуверенно произнесла я.

Он остановился, словно я его ударила. Потом медленно, будто ожидая повторного нападения, обернулся ко мне. Его лицо меня испугало. На нем по-прежнему было неподдельное удивление, а взгляд – пустой взгляд человека, переживающего жестокое наказание и уже не спрашивающего – за что.

Я приступила прямо к сути дела на английском:

– Ты знаешь, Марк жив, он уже довольно хорошо себя чувствовал, когда я его в последний раз видела. У него всего лишь поверхностная рана. Это было вчера. Сейчас я его разыскиваю. Я его друг и думаю, что знаю, где его искать. Хочешь пойти со мной?

Мне не надо было ответа. Лицо его сказало мне все, что я хотела знать. Я села на валун, отвернулась и стала искать носовой платок, чтобы высморкаться.

Глава 14

– Загадка времени, – промолвила она, – но в том

и зло мое,

Что хоть ты мертв, но светел день и здраво бытие.

Уильям Шекспир. Венера и Адонис

– Тебе лучше? – спросила я.

Но это было уже некоторое время спустя. Я здесь же, у речки, усадила его, заставила хлебнуть немного вина и съесть остаток моей провизии. Я не спрашивала его ни о чем, но, пока он ел и пил, сама рассказала ему все, что могла, о том, как все сложилось у Марка и у меня.

Он говорил мало, а ел, как волчонок. Как я поняла, они его кормили, но он не мог много съесть. Это все, что он пока сумел сообщить мне о своих злоключениях. Но перемена в нем, когда он услышал о Марке, была необыкновенной. Он уже и выглядел совершенно по-другому, из его взгляда исчезла забитость, а когда «Миноса Второго» осталось полбутылки, в глазах его даже появилась искра, а на щеках – румянец.

– А теперь, – сказала я, когда он в завершение трапезы обтер горлышко бутылки, закупорил ее и завернул в обрывки бумажек все, что осталось от моего ланча, – теперь расскажи все, что с тобой случилось. Дай только я уберу весь этот мусор, и можешь рассказывать по дороге. Ты был на мельнице?

– Был ли на мельнице? Да они связали меня, как курицу, и бросили на мешок с мусором, – в сердцах сказал Колин. – Поймите, я и представления не имел, где нахожусь, когда они привели меня туда, было темно. Собственно, я и до сегодняшнего дня, пока не вышел оттуда, не представлял себе, где я. Знал только, что помещен в какую-то круглую башню. Ставни они держали все время закрытыми, думаю, чтобы я их не видел. Что это вы делаете?

– Собираю крошки для мышей.

– Для мышей?

Я засмеялась:

– Если бы ты только знал, сколько мыши сделали для нас сегодня. Ладно, не обращай внимания. Как же ты выбрался? Нет, давай, как договорились. Будешь рассказывать мне по пути и начнешь с того момента, когда выстрелили в Марка и вся банда набросилась на тебя.

– Хорошо.

Он проворно поднялся на ноги. Внешне он был очень похож на своего брата, худощавее, конечно, одновременно и мягче и угловатее, но обещал со временем приобрести такую же сосредоточенную силу. Волосы, глаза, изгиб бровей были такими же, как у Марка, кроме того, обнаружилось, что были у них и еще кое-какие сходные черты.

– В какую сторону мы пойдем? – живо спросил он.

– Сначала немного назад по низу оврага. Недалеко отсюда есть кипарисовая роща, которую хорошо видно сверху. Направимся туда. Если Марк с Ламбисом где-нибудь поблизости, они обязательно наблюдают за всем вокруг и дадут нам о себе знать, тогда мы направимся прямо к ним. Если же нет, тогда пойдем к каику.

– Если он еще на месте.

Эта мысль беспокоила меня тоже, но я старалась отогнать ее.

– На месте. Они считали, что если ты освободишься, то сразу направишься туда, куда же тебе еще идти? Даже если они и перегнали его, ты можешь быть уверен, они наверняка не упустят тебя.

– Наверное, да. Но если вы выберетесь наверх, чтобы дать им сигнал, может быть, мне лучше оставаться здесь, внизу?

– Да, конечно. А так, где бы мы ни шли, будем стараться оставаться под прикрытием. Слава богу, одной проблемой у меня стало меньше, ты ведь знаешь дорогу от старой церкви к каику. Пошли.

– Как же вы все-таки меня нашли? – спросил Колин, перебираясь за мной через реку и шагая вниз по узкой тропинке.

– Шла по следу.

– Что-о?

– То, что ты слышал. Это важная вещь, и надо не забывать о ней, когда идешь. Ты оставил несколько глубоких отпечатков там, у переправы из камней. Можешь убрать их, когда я пойду к кипарисовой роще.

– Да, но как вы узнали, что они мои?

– А я и не знала, я думала, что это следы Марка. У тебя точно такая же обувь.

– Да что вы, Никола! У него же другой размер!

– На это я и внимания не обратила. Во всяком случае, ты поскользнулся на грязи, носок и пятка были смазаны, так что и след казался длиннее. Если бы я не подумала, что это шел Марк, я бы и к следам не стала присматриваться. У меня на уме в тот момент был один он. Все равно лучше убери следы.

– Вот те на! – Судя по голосу, Колин совсем был выбит из колеи этим свидетельством своей оплошности. – У меня и мысли не было о следах. Может быть, из-за того, что было довольно темно, и потом эти густые кусты…

– В общем, у тебя есть чем заняться. Вот, пожалуйста, видишь? Ладно, я наверх, и если никого не увижу, подам знак, что дорога свободна, тогда можешь не прятаться и расправляться со следами, пока я буду маячить там и ждать удачи. – Я остановилась и с недоверием посмотрела на него: в тени деревьев он был поразительно похож на своего брата. – Ты ведь будешь тут, пока я не вернусь?

– Можете быть уверены, – сказал Колин. – Но знаете…

– Что?

Он казался озабоченным.

– Не нравится мне, что вы подниметесь, это может быть небезопасно. А нельзя ли придумать что-нибудь другое?

– Я в полной безопасности, даже если лоб в лоб столкнусь с Джозефом, если, конечно, тебя при этом не будет видно, – заверила я его. – До чего же ты похож на брата, а!

– Кроме моих грехов, – сказал Колин и засмеялся.

Он остался ждать в пятнистой тени, а я выбралась на край ущелья и осмотрелась. Ландшафт был совершенно безжизненным, как в первые четыре дня творения. Я показала Колину большой палец и бодро направилась к кипарисовой роще.

Тропа была ровная, солнце сияло, величественно сверкала небесная синева. Крошечные желтые цветочки танцевали в пыли под ногами. Над кустами лаванды носились и щебетали щеглы, а пятнистая змея, проскользнувшая через тропинку, была столь же красива, как и они…

Собственно, все было точно таким же, как и час назад, только я теперь была счастлива. И на сердце было легко, и шагалось тоже легко, я словно летела по камням к темной тени рощи.

Я гадала, как быстрее привлечь внимание мужчин. И тут подумала, а почему бы мне не поднять шум? Мне хотелось петь. Что ж, почему бы не попеть?

И запела. Звук весело отдавался эхом от скал, а потом терялся и смолкал в кипарисах. Помня, как вчера разносился звук на этом склоне, я была уверена, что меня услышит всякий, находящийся поблизости.

Я специально остановилась перед темным густым массивом кипарисовой рощи, потом замолчала, как бы любуясь пейзажем. Наконец я запрокинула голову и, прикрывая ладонью от света глаза, попыталась рассмотреть верхнюю часть основного ущелья.

Несмотря на то что я довольно хорошо знала место, потребовалось время, чтобы сориентироваться. Я начала с ущелья, затем проследовала взглядом к скале, где находился источник наяды… да, там виднелось углубление, на вид до абсурда маленькое, а ведь там должно было находиться покрытое цветами альпийское пастбище. Пастушья хижина где-то сзади, вне видимости. А выступ…

Выступ расстроил мои планы. Он мог быть в полудюжине различных мест, но я правильно выбрала направление и минут шесть терпеливо наблюдала.

Ничто не шелохнулось. Никакого движения. Не мелькнуло что-нибудь белое, не сверкнуло стекло или металл. Ничего.

Моя проверка не дала результатов, но провести ее было надо. Еще минута-другая, и я повернулась и пошла назад. И тут возник страх, необъяснимый, но тем не менее сильный, даже сильнее желания найти Марка, – а вдруг, пока я отсутствую, Колин каким-нибудь загадочным образом опять исчезнет. Но нет, он спокойно сидел под кустом и поднялся мне навстречу с выражением нетерпения на лице.

Я покачала головой:

– Никаких признаков. Честно говоря, я такого не ожидала. Они ушли к каику. Так что пойдем за ними. И нам лучше поспешить, потому что мне надо возвращаться.

– Послушайте, зачем вам себя мучить и идти туда. Я и сам справлюсь, – сказал брат Марка.

– Нет уж, позволь, все-таки я пойду с тобой. Во-первых, мне многое надо сообщить Марку, а во-вторых, даже Джозеф лишний раз подумает, прежде чем решится стрелять в тебя у меня на глазах.

– Тогда дайте я пойду впереди, – сказал Колин. – Я хоть немного расчищу дорогу этой палкой. И отдайте мне вашу сумку, я не могу позволить вам ее нести.

– Спасибо. – Я смиренно отдала сумку и последовала за ним между деревьями.

Шел он довольно быстро. Он снова стал самим собой, и, очевидно, все, чего он теперь хотел, – это отыскать брата и отряхнуть критскую пыль со своих веревочных подошв. Я его вполне понимаю.

– Зачем это вы пели? – спросил он через плечо.

– Пела? – Я даже забыла, что пела.

– «Люби меня нежно».

– Ах да, кажется, это.

– Неудивительно, что Марк не вышел! – сказал он со смехом.

Это была грубость, которой я не ожидала от него, от этого мальчика. Я почувствовала, как горят щеки.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, он же такой утонченный. Ему подавай только «Воццека» или там концерт для трех стаканов пива и фагота. И Чарли тоже такая, только она играет на публику, ну прямо настоящая театральная школа. Чарли – это моя сестра Шарлотт. Мы с Джулией любим поп, Джулия – моложе меня. А Энн, ей вообще медведь на ухо наступил.

– Понимаю.

– А вы ведь немного старомодны, верно?

– Наверное. Но послушай, я умираю, как мне хочется знать, что с тобой произошло. Вот если ты расскажешь мне все, мы, прежде чем доберемся до Марка, сможем составить общий полный рассказ.

И вот что он рассказал мне, часто замолкая, ведь при подъеме по склону ущелья нелегко было еще и говорить: одолевала одышка.

Когда раненый Марк упал недалеко от тропы, Колин подбежал к нему, но его тут же оттащили Стратос и Джозеф. В завязавшейся борьбе Колина ударили в висок, и он на несколько минут потерял сознание. Когда мальчик пришел в себя, он уже был скручен по рукам и ногам какими-то грубыми веревками, в рот ему запихнули тряпку. Его понесли вниз, он не понял, в каком направлении. Он старался не двигаться, держался расслабленно, надеясь, что его посчитают за мертвого, или, может быть, просто ослабят путы, и это поможет ему потом выбраться.

Путь был длинный, неровный, шли в темноте, так что похитители тратили большую часть своих сил на дорогу, говорили немного и все по-гречески, он только понял, что о чем-то яростно спорили.

– Я, конечно, не могу быть уверен, что все хорошо помню, потому что в голове у меня был туман, и я очень боялся, что они в любой момент могут меня прикончить. А кроме того, я совсем ополоумел из-за Марка… я думал, что если он и не мертв, то непременно умрет от потери крови. Но часть их споров – когда в разговор вступали, как я понял, Стратос и Тони – шла на английском, и тут многое мне становилось понятно.

– Постарайся в таком случае вспомнить, что они говорили. Это может быть очень важно.

– Я пытался разобраться. Мне три дня нечего было делать, кроме как думать, из-за чего это все стряслось, и поэтому тут не просто память, а скорее еще и мои впечатления. Я понял, что Тони прямо с ума сходил оттого, что они стреляли в Марка и забрали меня с собой. «Они не могли нас выследить, – говорил он, – они нас как следует и не разглядели. В любом случае мы могли бы обеспечить друг другу алиби, а забирать мальчишку – глупость!»

– Вот именно, – сказала я. – Я до сих пор не понимаю, для чего они это сделали.

– София, – просто сказал Колин. – У меня была рассечена голова, и кровь лила, как из свиньи. Она считала, что, если они меня оставят, я умру от потери крови, и подняла страшный шум. Очень она была расстроена. Им пришлось забрать меня – она настояла. Да еще Тони: он сказал, что выстрел в Марка они могут объяснить как несчастный случай, но если нас обоих обнаружат мертвыми или искалеченными, возникнет скандал, который охватит всю округу, может обнаружиться убийство Александроса, а это, пожалуй, приведет к «лондонскому делу».

– К «лондонскому делу»? – быстро спросила я.

– Мне кажется, именно так он и сказал, хотя ручаться не могу.

– Вот оно что. А человека, которого убили, звали Александрос, так ведь? Похоже, у него были какие-то дела со Стратосом и Тони в Лондоне, верно? Интересно, он был грек или англичанин? Он говорил с Тони по-английски, значит у Тони греческий плохой…

– Наверное, он был греком, раз у него такое имя… а, понятно, вы хотите сказать, что они просто… как это называется?.. придали его имени греческий вид?

– Эллинизировали, да. Но это не столь важно. Если все так, как ты слышал, значит он убит за что-то, случившееся в Лондоне. Теперь я припоминаю: Тони в самом деле говорил о Лондоне, что-то вроде «нездоровое место», не мне говорил, детям, шутил, видно, но это меня тогда поразило. Вернемся к субботнему вечеру. Что же такое они намеревались с тобой сделать?

– По-моему, они были в каком-то смятении от всего, что произошло. Они просто старались выпутаться из этого как можно быстрее. Я решил, что Стратос и Тони очень злы на Джозефа за то, что тот потерял голову и выстрелил в Марка, а Джозеф считал, что меня надо немедленно убить, чтобы спрятать концы в воду. Стратос как-то не соглашался на это, а Тони и София были решительно против. В конце концов они как будто пришли к соглашению и перевязали меня… сначала схватили, потом стали думать, знаете. Тони был за то, чтобы удрать, именно удрать, я имею в виду – убраться совсем отсюда. Он хотел немедленно выйти из игры. Я помню это точно, потому что молился, чтобы он не уходил; поскольку он англичанин, я считал, что, если буду иметь с ним дело, у меня больше шансов. Он ведь фактически не принимал во всем этом участия.

– Ты пытаешься сказать, что Тони хотел от них уйти?

– Я помню в точности, что он сказал: «Раз вы подстрелили этого туриста, вы сами себе вырыли яму. Что бы вы ни делали с мальчиком, я к этому не имею никакого отношения, как и к Алексу, и вы знаете, что это правда. Я выхожу из игры. Я порываю с вами сегодня, и не притворяйся, дорогой Стратос, ты, наверное, рад, что видишь меня в последний раз». Вот так он говорил, и каким-то глупейшим голосом, мне даже не передать его в точности.

– Не утруждай себя, я его слышала. И что сказал Стратос?

– Он сказал: «Они тебе ни к чему, они еще горячие. Ты не сможешь пока от них избавиться». Тони ему: «Знаю, можешь мне довериться, я буду осторожен», а Стратос разразился диким смехом и говорит: «Да я, скорее… чем доверюсь тебе…» – И тут Колин остановился.

– Ну, ну?..

– Жаргонное словечко, – сказал Колин. – Никак точно не вспомнить. Только смысл такой, что он не может ему довериться, понимаете?

– Да-да. Продолжай.

Узкое ущелье расширялось по мере того, как мы забирались выше. Теперь можно было идти рядом друг с другом.

– Тогда Стратос сказал, куда, мол, ему деваться, ведь у него нет денег. А Тони ему в ответ: «Для начала ты дашь мне немного». Тут Стратос говорит: «Шантаж!» – а Тони: «Да, я бы мог много чего порассказать, верно? А сам я ничего серьезного не совершал, так ведь? Существует такая вещь – свидетель обвинения».

– Силен, – сказала я, чуть ли не восхищаясь. – Высказать такое старому Стратосу, и притом что двое уже мертвы и на руках истекающий кровью мальчик. Э-э… я хочу сказать, буквально так ведь все и выглядело.

Колин усмехнулся:

– Я тоже мог окочуриться, впрочем, теперь это уже не имеет значения. Я думал, Стратос не на шутку разозлится, но он, видно, знал, что Тони не пойдет на это, и вообще ничего не ответил. Тогда Тони рассмеялся, глупо так, и говорит: «Дорогуша, мы же все равно собирались разбежаться, так что давай теперь решим все, и дело с концом. Где ты это запрятал?» Стратос в ответ: «Когда придет время, тогда и скажу. Это тебе не благотворительная акция. И при чем тут Алекс?» Тони и говорит: «Так, по-твоему, когда придет время? Но учти, я помогал только после, я не имел к этому никакого отношения». Стратос тут снова рассмеялся: «Так уж и никакого. Ты хочешь стоять рядом с видом гордой красавицы и не запачкать своих белых ручек? Не выйдет, придется тебе их запачкать. Парочку мертвецов-то нам придется захоронить. Так что помалкивай».

– И это все?

– Тони тоже усмехнулся и сказал: «Ну, разлюбезные мои, разве что я приготовлю вам кофе с сэндвичами, когда вы вернетесь с кладбища». Потом, – продолжал Колин, – мы добрались до мельницы. Я только понял, что это было какое-то здание, потому что слышал, как скрипнула открывающаяся дверь. Они волокли меня наверх по лестнице. Это было отвратительно, прямо по ступенькам…

– Не так-то легко тащить человека по узкой винтовой лестнице.

– Это же просто издевательство, – живо откликнулся Колин. – Они достали какую-то веревку, и один из них как следует скрутил меня. Тони к тому времени ушел. Я еще слышал, как он сказал: «Повторяю, можете меня сбросить со счетов. Я не имел и не буду иметь к этому никакого отношения. Если вы его тронете, значит вы еще глупее, чем я думал». И ушел.

– Левит[36], – сказала я.

– Что? А, вы имеете в виду, что он отделился? Да, по-видимому, так, но он мог бы еще пригодиться, потому что, после того как он ушел, произошел еще один ужасный скандал – женщина подняла такой крик на мужчин, что, как я понял, ей закрыли рукой рот. Было темно. Они время от времени ненадолго включали фонарик и держались от меня подальше, чтобы я не мог их увидеть. Когда София убедила их, что надо обработать мне голову, она подняла покрывало так, что я мог увидеть только ее глаза. Она протерла мне лицо, что-то наложила на рану, и та перестала кровоточить. Потом она вытащила у меня изо рта этот проклятый кляп, дала мне попить и заставила их заменить его на более удобный. Она все время плакала, она пыталась помочь мне. Мужчины шепотом ругались по-гречески. В конце концов Стратос сказал мне по-английски: «Ты останешься здесь, и мы не причиним тебе вреда. Тебе не убежать, даже если ты освободишься от веревок. За дверьми будут следить, и тебя пристрелят». У меня было ощущение, что все это обман, но я и не пытался спорить, тогда во всяком случае. А позже, когда я попробовал освободиться, я и в самом деле не смог. Вот и все. Они ушли. – Он замолчал.

– Если бы я только знала… Я два раза проходила мимо мельницы, когда ты был там.

– Да? Если бы была только одна мельница, – глубокомысленно произнес Колин, – вы бы сразу во всем разобрались, а тут их десятки, и все вертят своими крыльями и так бросаются в глаза, что на них даже перестаешь обращать внимание. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– О да. «Украденное письмо».

– Что-что?

– Рассказ По. Классическая история о том, как что-нибудь получше спрятать. Ну, продолжай. Что же случилось на следующий день?

– Рано утром явилась София и дала мне поесть. Ей пришлось ослабить мне на руках веревки и вытащить кляп, я попытался расспрашивать ее о Марке и просил отпустить меня. Конечно, она знала, что я буду спрашивать о нем, но она только покачала головой, приложила к глазам платок и показала наверх, в горы. Я догадался, что мужчины ушли наверх в горы искать его.

– По крайней мере, Джозеф.

– Да, и обнаружили, что его нет. Но я этого не знал, к сожалению. Я ведь сразу понял: как только они убедятся, что Марк мертв, они примутся за меня. Не смог я ничего добиться от Софии и в другой раз, вечером, когда она принесла мне еду. Она вообще тогда не пожелала со мной разговаривать, словно лишилась дара речи, только глаза у нее были испуганные. Потом, уже вечером, я понял, что они решили убить меня. Я был уверен, что они так решили. И это послужило мне доказательством, что Марк мертв.

Он мог бы теперь рассуждать даже о погоде. Ощущение счастья и возникшая надежда заслонили от него прошлое. Я подумала, что, несмотря на его демонстративную самостоятельность, он все-таки еще совсем ребенок.

– К тому времени я не все обстоятельно обдумал, но если оглянуться назад, то, кажется, уже понял, что произошло. Они были страшно обеспокоены исчезновением Марка. Джозеф, должно быть, целых два дня тщательно обыскивал всю местность и не обнаружил никаких следов. Вы сказали, что он побывал и в горных деревнях и тоже вернулся ни с чем, и в Айос-Георгиосе, конечно, тоже ничего не было слышно. Таким образом они решили, что Марка нет в живых. Вряд ли бы Джозеф задумал убить меня, София воспротивилась бы, да и Стратос – тоже, наверное. И Тони был бы против, если бы Джозеф решился еще раз заговорить об этом. Возможно, он просто отступился и предоставил им самим решать мою судьбу.

– Может быть. Думаю, тут ты прав, но я не понимаю, как они могли позволить тебе уйти… Фрэнсис так вообще предположила, что они тебя убили. Что же произошло дальше?

– Вчера не София, а Джозеф принес мне поесть. Я слышал, как стучат по лестнице мужские башмаки, и мне удалось перекатиться и украдкой взглянуть через дырки в полу. Джозеф был в своем критском костюме, на поясе – нож, в одной руке – ружье, в другой – еда для меня. Он остановился ниже этажом, поставил ружье к стенке… помните те квадратные жестяные короба?

– Да.

– Он вытащил из кармана автомат и спрятал за одной из них..

– Автомат? Ты хочешь сказать, автоматический пистолет?

– Ну да, я думаю, это одно и то же. Вот этот. – Он засунул руку под овчину, достал наводящее ужас оружие и замер, взвешивая его в руке и усмехаясь с видом маленького мальчика, застигнутого за запрещенным занятием.

– Колин!

– Наверное, это пистолет Алекса. Жаль, что он не смог воспользоваться им первым. Тяжелый, правда? – Он услужливо протянул пистолет мне.

– Я не прикоснусь к нему, даже если бы заплатили! Он заряжен?

– Нет. Я вытащил патроны, но взял с собой. Видите?

– Ты, оказывается, умеешь обращаться с этой штукой, – приободрившись, сказала я.

– Не совсем. Но в училище мы все время возились с винтовками, так что можно догадаться. По сравнению с винтовкой пользы мало, конечно, но с ним чувствуешь себя немного лучше, верно?

– Ради бога! – Надо признать, я посмотрела на этого способного ребенка с некоторым раздражением: все его спасение шло неправильно. Теперь получалось так, что Колин сопровождал меня к Марку. Без сомнения, Ламбис будет снаряжен проводить меня домой…

– Собственно говоря, я его сам побаиваюсь, – признался Колин и убрал пистолет. – Послушайте, мы ведь, кажется, забрались довольно далеко? Здесь слишком открытое место.

Мы подходили к началу ущелья. Немного впереди я видела место, где река под гребнем горы выбивалась из-под нагромождения камней и зарослей деревьев. Мне показалось, что я узнала старую оливу с искривленным, будто от подагры, стволом, где Ламбис прятал еду.

– Да, здесь нам придется идти без укрытия. Для начала я покажусь одна, на случай, если кто-нибудь будет поблизости.

– Ладно. Вы не возражаете, если мы сперва немного отдохнем… ну минутку? Вот здесь будет удобно и посидеть.

Колин вскарабкался немного повыше по южному склону ущелья, там нашелся участок ровной земли. Колин разлегся на солнце, а я села рядом.

– Так заканчивай свою историю, – сказала я.

– Где я остановился? А, Джозеф спрятал пистолет. И вот он поднял винтовку и пошел дальше вверх по лестнице. Потом я пытался есть, а он положил винтовку на колени и так сидел, следил за мной. У меня кусок застревал в горле.

– Могу себе представить.

– Я пытался как-то объясниться на греческом, но я ведь на самом деле ничего не знаю. – Он усмехнулся. – Вы, когда разбудили, слышали почти весь мой репертуар.

– Чудеса. Если бы я не поняла, кто ты, я бы посчитала, что передо мной какой-то угрюмый тупица. Где ты достал этот маскарадный наряд? София?

– Да. Во всяком случае, мне удалось припомнить кое-что из классического греческого, и я попытался это применить. Я вспомнил слово «брат» – адельфос – и решил проверить его на Джозефе. Очевидно, это все еще то же самое слово. Я и не думал, что Фукидид[37] и вся эта петрушка когда-нибудь пригодится.

– Значит, пригодилась?

Его рот сложился в скорбную гримасу, и он вдруг перестал казаться таким юным.

– Я произнес это слово. Он сказал: некроз, и, чтобы я уже наверняка понял, что это означает, даже провел рукой себе по горлу, вот так… как бы перерезая его. Потом еще усмехнулся, гад такой, мерзавец!.. простите.

– Что?.. О, ничего, ничего…

– Марк, когда я ругнусь, всегда набрасывается на меня как сумасшедший.

– Марк? В самом деле?

– А, ладно. – Он перекатился на бок и стал смотреть вниз. – Я считаю, это естественно, когда человек в школе ругается, но дома, в присутствии девчонок, – дело другое.

– Если Шарлотт в театральном училище, – сказала я сухо, – она вряд ли от тебя отстает.

Он засмеялся:

– Ну а вот Марку этого никак не понять. Но вообще-то, он молодчина, старина Марк, брат, каких поискать. – Тут Колин вернулся к своему рассказу: – И после этого Джозеф просто заткнул мне рот, когда я попытался еще что-то сказать. Только когда он ушел, я понял, что он просто дал мне посмотреть на себя. Он сидел передо мной во всей своей красе, дневной свет проходил сквозь ставни. И я подумал: он мог себе позволить это только потому, что они решили меня убить. Я в тот день всячески пытался высвободиться из пут, но только поранил запястья. А вечером пришел уже не Джозеф, а София. Она явилась очень поздно, когда уже давно стемнело. И развязала меня. Я сначала даже не понял, что это она со мной сделала: не мог двигаться. Она растерла мне ноги, смазала запястья, перевязала их, потом дала мне супа. Она принесла его в кувшине, и он был чуть теплый, но все равно такой замечательный. И еще она дала мне немного вина. Я поел, раздумывая, скоро ли придут в норму мои ноги и смогу ли я сбежать от нее, а потом понял, что она жестами зовет меня идти с ней. Я был испуган сначала, понимаете. Я подумал, вот, наверное, и все – конец, но и оставаться там, где был, тоже не было смысла, и я пошел за ней вниз по лестнице. Она шла первой, и мне удалось незаметно вытащить из-за коробки пистолет, и я вышел за ней. Было довольно темно, но уже занималась заря. Тут я и понял, что находился на мельнице. Остальные мельницы стояли как призраки и не двигались. Было страшно холодно. О, я забыл, она принесла вот эту штуку из овечьей шкуры и палку, и я был рад тому и другому, ведь вначале меня просто качало из стороны в сторону. Вела она меня довольно долго, я не имел представления куда, сквозь какие-то деревья, мимо небольшой каменной пирамиды…

– Это святыня такая. В ней икона Богоматери…

– Ах вот что! Было еще очень темно. Мы прошли довольно далеко, прежде чем стало кое-что видно вокруг. Мы выбрались на эту широкую тропу, и София остановилась. Она показала мне, куда идти, и что-то сказала, но я не разобрал что. Может быть, она объяснила мне, что эта тропа, на которой они нас в первый раз встретили, ведет к церкви: она, наверное, думала, что оттуда я дорогу знаю. Во всяком случае, она как бы подтолкнула меня и заторопилась назад. А тут как раз взошло солнце, стало совсем светло, а остальное вам известно.

– Значит, я все-таки недоглядела за ней. Если бы я только взялась за дело как следует и не спускала с нее глаз!.. Итак, ты, видимо, решил, что при свете дня лучше спрятаться в ущелье?

– Да. По правде сказать, я очень устал и мне было слишком тяжело двигаться, чтобы решиться на такой дальний путь, вот я и подумал: зароюсь где-нибудь в сторонке и отдохну немного. В конце концов, у меня был пистолет, с ним я чувствовал себя гораздо увереннее. – Он засмеялся. – Конечно, я никак не рассчитывал на такую продолжительную прогулку!

– Все уже решили, что ты мертв. Теперь ты получше себя чувствуешь? Можем идти дальше?

– Непременно. О-о, ну и ну! Что это за птицы?

Ниже нас по неровному склону неторопливыми кругами носились тени. Я взглянула вверх:

– Это ягнятники, Колин! Бородатые ястребы. Я, кажется, видела одного вчера! Правда, они великолепны?

Сегодня я могла позволить себе эти восторги, меня взволновал вид этой огромной редкой птицы, как ранее красота пятнистой змеи. Я уже видела бородачей раньше, в Дельфах, и вот сегодня – опять. Но никогда я не видела их так близко и никогда – сразу двух.

Я встала, и ягнятники поднялись выше.

– Это самая крупная хищная птица в Старом Свете, – сказала я. – Размах крыльев что-то около десяти футов. И птицы, в отличие от других пернатых хищников, довольно красивые, потому что у них нет этой ужасной голой шеи и… Колин? Что с тобой? Тебе плохо?

Он и не пытался подняться, хотя я была уже на ногах, и он не смотрел на птиц. Он всматривался во что-то на дне ущелья.

Посмотрела и я. Сначала ничего не увидела. Потом удивилась, почему же я этого раньше не заметила.

Рядом с купой кустов, недалеко от места, где мы сидели, кто-то недавно копал. Земля лежала небольшой кучей, напоминающей могильный холмик, а сверху были набросаны камни и сухие колючки, чтобы скрыть следы недавней работы. Но это, по-видимому, было сделано поспешно, без подходящего инструмента, потому что на ближней к нам части холмика земля несколько осыпалась и проглядывало очертание чего-то, что могло быть ногой.

Тени хищников проскальзывали по холмику и раз, и два, и еще, и еще…

И не успела я ничего сказать, как Колин уже вскочил и понесся вниз по склону.

– Колин! – Я, спотыкаясь, побежала за ним. – Колин, не ходи туда! Пожалуйста, вернись!

Он не обращал на мои крики никакого внимания. Сомневаюсь даже, чтобы слышал меня. Он остановился над могилой. Это была нога. Несомненно. Я схватила его за руку.

– Колин, я прошу тебя, уйдем отсюда. Это ужасно. Нет смысла тут искать. Это, наверное, тот человек, которого они убили, этот несчастный грек, Александрос… Я думаю, им пришлось перенести его сюда, где побольше земли…

– Он похоронен в поле у мельницы.

– Что?.. – Не понимая, переспросила я, отпустив его руку.

– Он похоронен в поле у мельницы. – Колин повернулся и пристально, отчужденно посмотрел на меня, можно было подумать, что он видит меня в первый раз. – Я слышал, как они копали. В первую ночь, а потом вчера опять кто-то был там, прибирал что-то. Я слышал…

– Да. Стратос. Я видела его. – Я озадаченно посмотрела на Колина. – Кто же это может быть? Могила такая свежая… можно подумать…

– Вы мне солгали, солгали?!

– Я? Я солгала? Что ты хочешь сказать? – Его лицо поразило меня, и я поняла. – Это не Марк, – резко сказала я. – Возьми себя в руки! Я сказала правду: у него было легкое ранение, и ему стало лучше. Лучше, слышишь меня? А вчера вечером… если даже рана снова закровоточила, настолько плохо стать не могло!

Я обнаружила, что опять схватила Колина за руку, дергаю его. Он стоял как вкопанный. Я отпустила его руку и сказала уже спокойнее:

– С ним все будет хорошо. Ламбис его далеко не отпустит, он будет ухаживать за ним. Рана заживала нормально, Колин, клянусь.

– Тогда кто же это?

– Откуда мне знать. Это, должно быть, человек, которого они убили.

– Я же сказал вам, его похоронили в поле. Я слышал.

– Ну ладно, ты их слышал. Все равно, это не значит, что здесь Марк. С какой стати?

– Джозеф застрелил его! Вот почему Джозеф не пришел ко мне прошлой ночью, хотя собирался. Он был здесь, хоронил Марка. Или еще Стратос… В какое время Стратос был с вами у того сарая прошлой ночью?

– В час, минут двадцать второго, я думаю.

– Стратос позднее вернулся, чтобы убить его. Он знал, что дело тут не в кошке. Он только не хотел впутывать вас и спровадил в гостиницу, чтобы он мог…

– Марк мог подать какой-то знак! – Я пыталась все-таки говорить убедительно. – Неужели ты совсем не веришь в него?!

– Он был ранен. Если он несколько часов рыскал по деревне, он мог даже потерять сознание, вы же знаете. Если уж на то пошло, кровь может быть вовсе не из его плеча… Может быть, просто Стратос на этом месте…

– Замолчи, Колин! Не будь таким глупым! – Я слышала, как мой голос, словно струна, нервно вибрировал. Проглотила слюну и более или менее спокойно добавила: – Стратос не выходил из гостиницы еще раз до того, как я вернулась в сарай и обнаружила, что Марка нет. Ты что думаешь, я не следила? Поверь и в меня хоть немного! И если бы они убили его в деревне, вряд ли бы стали тащить сюда хоронить… И потом Ламбис! Где же был, по-твоему, Ламбис?

– Может быть, они его тоже убили. Или он ушел…

– Он не мог сбежать.

– Почему не мог? Если Марк умер, и он думал, что я – тоже, зачем ему оставаться? Если он не потерял способности соображать, он отправился на своем каике…

Его непробиваемое упрямство выводило меня из себя. Я обнаружила, что меня трясет, и более сердито, чем бы того хотелось, сказала:

– Все это ерунда! У тебя нет никаких оснований так думать! Я говорю тебе – это не Марк! Это… может быть кто угодно. Это может быть вообще никто, просто груда земли, похожая на… Колин, что ты делаешь?

– Мне надо знать! Вы же видите? Надо выяснить. – И коротким резким движением, которое повергло меня в ужас, он выбросил вперед ногу и столкнул немного этой сухой грязи.

С легким шелестом земля осыпалась. Показалась ступня, лодыжка в сером носке, кусок штанины из темно-серой фланели с треугольной дырой, которую я прекрасно помнила.

Наступил момент полной неподвижности, потом Колин издал тихий, какой-то животный звук и бросился на колени с другой стороны могильного холмика, где должна была находиться голова. Я еще не успела понять, что он собирается делать, а он уже принялся разбрасывать по сторонам камни и ветки. Не обращая внимания на царапины и порезы, он, как собака, раскапывал груду земли. Не помню, что делала я, кажется, пыталась оттащить его, но ни слова мои, ни действия не произвели на него ни малейшего впечатления. Будто меня тут и не было. Клубами поднималась пыль, Колин кашлял и продолжал разгребать землю. Когда он забрался поглубже, почва стала комковатой…

Тело лежало лицом вниз. Выступили очертания плеч. Колин выгреб еще гору каменистой земли – появилась голова… Наполовину погребенную, ее закрывала еще большая ветка увядшего кустарника. Я наклонилась, чтобы оттащить ее в сторону, и потянула так осторожно, словно бы она могла поцарапать мертвую плоть. Листья сыпались мне в руку, обдавая запахом сухой вербены. А потом я увидела выступающие из-под красной пыли грязные клочья спутанных черных волос…

Я не поняла, что произошло дальше. Должно быть, ветка вдруг поддалась моим усилиям, и я резко отпрянула назад, таща ее за собой вместе с грудой земли, обвалившейся с полузасыпанных плеч и головы мертвеца. Мой собственный крик и вскрик Колина, когда его руки вдруг глубоко погрузились в разрыхленную землю, совпали с другим резким ужасным звуком, расколовшим неподвижный воздух, звуком выстрела…

Мне кажется, я просто остолбенела – застыла с веткой в руках. И Колин несколько мгновений не двигался, стоя на коленях у моих ног. Смутно помню, как он вытаскивал руки из земли и что-то падало с них, поднимая удушливое облако пыли, отобрал у меня ветку и отшвырнул прочь… потом я кинулась в сторону, под защиту кустов, вся в холодном поту, обхватив руками голову. И Колин бросился ко мне, встряхнул за плечи:

– Вы слышали выстрел?

– Я… да…

– Это там. – Он мотнул головой в сторону моря. – Они… наверное, преследуют Ламбиса.

Я вытаращила глаза. Казалось, все, что он говорит, лишено всякого смысла.

– Ламбиса?

– Я должен пойти посмотреть. За ним, – кивок в сторону могилы, – я приду потом. Вам лучше особенно не высовываться. У меня все будет хорошо, ведь у меня пушка.

Лицо его все еще было ошеломленным, как у лунатика, но пистолет в руке был вполне реальным.

Это заставило меня, спотыкаясь, подняться на ноги.

– Подожди. Один ты не пойдешь.

– Послушайте, мне все равно идти в ту сторону: мне надо найти каик, больше мне ничего не остается делать. Вам – другое дело, вам теперь незачем…

– Нет, есть зачем. Я не брошу тебя. Идем. Держись правее, под утесами, где кусты.

Он не стал больше спорить. Он уже пробирался по склону оврага, где была густая растительность. Я последовала за ним. Только один вопрос беспокоил меня, и я не могла осмелиться задать его прямо.

– Ты его… он прикрыт?..

– Вы что ж думаете, я оставил бы его этим отвратительным птицам? – резко ответил Колин и рванулся между деревьями к выходу из ущелья.

Глава 15

Не призрак тут приветствует меня

и не пустая тень:

Иди ко мне, о доблестный герой…

Уильям Вордсворт. Лаодамия

Разрушенная церквушка была совсем крошечной. Она стояла среди зеленого поля, полного цветущих сорняков. Это был один остов, имевший в плане форму креста, да центральный купол, к которому прилегали четыре опрокинутые чаши, как семья, притулившаяся к родителю, спасающаяся от наступающей растительности, готовой поглотить ее. И это могло произойти очень скоро: полчища сорняков – мальва и вика, молочай и осот заполонили уже наполовину осыпавшиеся стены. Даже крыша была расцвечена зеленью, где в трещины проникли семена папоротника, он покрывал теперь выгоревшую на солнце красную черепицу. Деревянный крест, выбеленный морскими ветрами, гордо высился на центральном куполе.

Мы остановились на краю ложбины, вглядываясь вниз сквозь кусты. Никакого движения, воздух словно застыл. Под нами теперь была тропа, пыльной лентой проходящая мимо дверей церкви и далее, через заросли кустарников, к морю.

– Это что, дорога к каику? – прошептала я.

Колин кивнул. Он раскрыл рот, словно собрался что-то сказать, но вдруг замер, глядя куда-то мимо меня. Я повернулась, чтобы тоже взглянуть в ту сторону, он схватил меня за локоть.

– Вон там, посмотрите. Я видел какого-то человека. Уверен, что видел. Вон там, где над соснами тянется вниз белая полоска, видите? Справа от… нет… ушел. Пригнитесь и следите.

Я распласталась рядом с ним, щуря глаза от яркого света.

Он показал рукой:

– Вон там!

– Да, теперь вижу. Он идет сюда. Ты думаешь…

– Это Ламбис, – быстро сказал Колин.

Он приподнялся на одно колено, но я схватила его за руку и потянула книзу.

– Ты не можешь говорить так уверенно: расстояние слишком большое. Если бы это был Ламбис, он бы шел скрытно. Подожди!

Колин опустился на землю. Маленькая фигурка продолжала быстро двигаться – там, наверное, была тропка. Он шел по склону, направляясь к главной тропе, и нисколько не таился. Но скоро я уже могла получше разглядеть его: коричневые брюки, синяя матросская фуфайка и куртка цвета хаки и еще то, как он двигался… Колин оказался прав. Это был Ламбис.

И только я собралась это сказать, как увидела на некотором расстоянии позади Ламбиса и выше, над тропкой, по которой он шел, другого человека, появившегося из нагромождения камней и кустарника, где он, должно быть, скрывался. Двигался он явно медленнее Ламбиса, но путь его вниз вел к тропке, по которой тот шел. Ламбис еще не мог видеть его, но я уже поняла, кто это… Свободные бриджи, куртка, надетая на рубашку, красная критская повязка на голове и винтовка.

– Колин… позади Ламбиса… это Джозеф, – проговорила я охрипшим голосом.

Семь-восемь секунд мы в оцепенении наблюдали за ними, Ламбис, не ведая об опасности, продолжал быстро идти вперед. Джозеф двигался медленно, осторожно и был уже, насколько я понимаю, на расстоянии, достаточном для…

Рядом со мной выдвинулось дуло пистолета, свет трепетал на слегка дрожащем стволе.

– Выстрелить, чтобы предупредить? – выдохнул Колин. – А то Джозеф…

– Подожди! – Я схватила его за запястье и, не веря своим глазам, сказала: – Посмотри!

Ламбис остановился, повернулся и стал оглядываться по сторонам, как бы ожидая кого-то. Его поведение было непринужденным и смелым. Потом он увидел Джозефа и поднял руку. Критянин ответил жестом и не спеша направился вниз к ожидавшему его Ламбису.

Оба мужчины в течение нескольких минут говорили друг с другом, потом Ламбис протянул руку, словно указывая на какую-то дорогу, а Джозеф поднял полевой бинокль к глазам и посмотрел на восток. Потом повел биноклем мимо церкви, по ложбине, по кустам, где мы лежали, и дальше. Опустив бинокль, он еще немного поговорил с Ламбисом и вновь направился один по склону, огибающему ложбину, прямо вниз, по направлению к прибрежным скалам.

Ламбис некоторое время смотрел ему вслед, потом повернулся к нам и быстро пошел. Он направлялся прямо к церкви. И – я увидела это, когда он подошел ближе, – теперь у него было ружье Джозефа.

Мы с Колином переглянулись.

Ламбис?..

Ни он, ни я не произнесли этого вслух, но это было написано на наших озадаченных, перепуганных лицах. Я смутно припоминала уклончивые ответы Ламбиса на вопрос о месте его рождения. Это ведь был Крит, а может быть, и Айос-Георгиос? Не использовал ли он Марка и Колина в качестве прикрытия, чтобы пригнать сюда свой каик, поскольку каким-то образом связан со Стратосом и его делами?

Но теперь было не время для раздумий. Ламбис быстро приближался. Я уже слышала, как он ступал по камням за ложбиной.

Колин втянул в себя воздух, как ныряльщик, который только что всплыл на поверхность, и я увидела его палец на спусковом крючке. Он направил пистолет в ту точку, где Ламбис должен был появиться около церкви, и был готов в любой момент выстрелить.

А мне и в голову не пришло попытаться остановить его. Почему-то я задумалась над тем, какова дальнобойность автоматического пистолета и достаточно ли хороший Колин стрелок, чтобы попасть в Ламбиса.

Потом я как бы очнулась. Я приложила губы к уху Колина.

– Ради бога, подожди! Нам надо с ним переговорить! Надо узнать, что произошло! Если ты выстрелишь из этой штуки, Джозеф услышит и вернется.

Он заколебался, потом, к моему облегчению, кивнул. Ламбис вышел на полянку под нами. Он шагал беззаботно, даже не держался, как обычно, рукой за свой нож, отметила я с горечью. Я вспомнила, как вчера вечером он тайком следовал за Джозефом – видно, на переговоры ходил. И еще мне пришло в голову: что, если бы Джозеф побывал в деревне, он бы обязательно сказал Стратосу и Софии, что я тоже замешана в их делах. Но они не знали… иначе бы они, конечно, вели себя со мной по-другому. Значит, он еще не был в деревне… и теперь мы приложим все усилия, чтобы он никогда больше туда не вернулся.

Насколько правильно такое решение, я не задумывалась. Марк мертв, и эта мысль подавила все остальные. Если мы с Колином справимся, Джозеф и вероломный Ламбис умрут тоже. Но сначала нам надо узнать, что же все-таки случилось.

Ламбис остановился у дверей церкви, чтобы прикурить сигарету. Я видела, как Колин вертит в руках пистолет. На лице у него выступил пот, и во всем теле чувствовалось напряжение. Но он выжидал.

Ламбис повернулся и вошел в церковь.

Послышался гулко отдающийся в стенах здания стук камня о камень, словно Ламбис перемещал рассыпанные детали кирпичной кладки. У него, должно быть, здесь был устроен тайник, и теперь он пришел, чтобы забрать то, что спрятал.

Колин поднялся. Когда я двинулась за ним, он свирепо прошипел:

– Оставайтесь на месте.

– Но послушай…

– Я сам справлюсь. Вы не вылезайте. Иначе вам может достаться.

– Колин, послушай, убери свой пистолет. Ламбис не знает, что мы видели его с Джозефом, мы можем открыто подойти к нему и сказать, что ты нашелся. Если он не догадается, что мы его заподозрили, мы можем заполучить его винтовку. Тогда мы заставим его говорить.

И тут, словно лицо мальчика было экраном, где одна картина сменяла другую, я отчетливо увидела, как слепая ярость отчаяния уступила место благоразумию, словно каменная маска ожила на моих глазах.

Он запрятал пистолет под одежду и уже не возражал, когда я отправилась вместе с ним.

– Сделай вид, что тебя немного шатает, – сказала я и подхватила его под локоть.

Мы спустились в лощину. Когда мы достигли ровной площадки, Ламбис, должно быть, услышал нас, потому что негромкие звуки внутри церкви оборвались. Я уловила запах его сигареты.

Я сжала локоть Колина.

– Марк? Ламбис? Это вы? – крикнул он, и волнение, прозвучавшее в его голосе, вовсе не показалось мне поддельным.

Ламбис появился в дверном проеме, глаза прищурены на ярком солнце, он шагнул вперед.

– Колин! Откуда ты взялся?.. Дорогой мой мальчик, ты невредим! Никола, это вы нашли его?

– У вас есть что-нибудь попить, Ламбис? – сказала я. – Он едва живой.

– Марк здесь? – слабым голосом спросил Колин.

– Нет. Заходите внутрь, тут так жарко! – Ламбис подхватил Колина под другую руку, и мы ввели его в прохладную тень церкви. – Я как раз собирался сходить к каику. Там есть в анкерке вода. Усадите мальчика, Никола… Я сейчас достану ему попить.

Ранец-рюкзак Марка лежал в углу, Ламбис вытащил его из тайника в развале кирпича. Здание внутри было пусто, как выпитое яйцо, вымощенный пол чисто выметен сквозняками, над ним гроздь куполов, освещенная перекрестными лучами, тень была лишь там, откуда Христос Пантократор[38] внимательно взирал единственным глазом. Винтовка стояла, где Ламбис оставил ее, у стены около дверей.

Он наклонился над рюкзаком, роясь в нем в поисках термоса. Спиной повернулся к нам. Когда Колин выпрямился, я отпустила его руку и подвинулась ближе к винтовке. Я ее не тронула, я скорее бы дотронулась до змеи, мне нужно было, только чтобы Ламбис не мог схватить ее до того, как Колин овладеет ситуацией. Пистолет был нацелен в спину Ламбиса.

Он нашел термос, выпрямился и повернулся, держа его в руке.

Тут он увидел пистолет. Он так изменился в лице, что выражение его стало чуть ли не смешным.

– Что это? Колин, ты что, с ума сошел?

– Тихо! – рявкнул Колин. – Мы хотим узнать все о Марке. – Он пошевелил пистолетом. – Давай рассказывай.

Ламбис стоял как каменный, потом перевел взгляд на меня. Он был перепуган, и я его не осуждаю за это. Рука Колина не была такой уж твердой, и пистолет, казалось, мог выстрелить в любой момент. Вопрос Ламбиса не был лишен основания: Колин и в самом деле выглядел невменяемым.

– Никола, – резко сказал грек, – в чем дело? Они что, ему мозги свернули? Эта штуковина заряжена?

– Никола, – бросил Колин так же резко, – обыщите его! Не вставайте между ним и пистолетом. Ламбис! Не двигайся, или пристрелю на месте! – Это было сказано, когда глаза Ламбиса обратились в сторону ружья. – Быстро! – добавил Колин, кивая мне. – У него нет винтовки, но при нем нож.

– Знаю, – сказала я упавшим голосом и обошла Ламбиса сзади.

Нет надобности объяснять, что я в жизни никогда никого не обыскивала и имела самое слабое представление, почерпнутое главным образом из фильмов, о том, как это делается. Если бы не скорбные останки, захороненные в ущелье, и не выражение лица Колина, сцена была бы чистым фарсом. Английский Ламбиса улетучился, и он обрушил на нас поток вопросов и брани на греческом. Колин не придал этому значения и ничего не понял, а я даже не слушала. Я тут же нашла у Ламбиса в кармане нож и переложила его в свой, чувствуя себя ужасно глупо, словно ребенок, играющий в пиратов. Я отступила назад.

– Скажите ему, Никола, чтобы убрал эту штуку! – со злостью произнес по-гречески Ламбис. – Какого черта вы тут ломаетесь на пару! Он пристрелит кого-нибудь! Или он ополоумел от того, что с ним там делали? А вы что, тоже сошли с ума? Заберите этот дурацкий пистолет и возьмемся за парня…

– Мы нашли могилу, – сказала я по-английски.

Он остановился на полуслове.

– Да? – Гнев его, казалось, пропал, и лицо тут же стало напряженным, темный загар выглядел почти болезненным в причудливых перекрестных лучах света. Ламбис словно моментально забыл про Колина и его пистолет. Он хрипло сказал: – Это был несчастный случай. Я бы хотел, чтобы вы это поняли. Знаете, я и не думал его убивать.

Я стояла, прислонившись спиной к дверной опоре – оставленной нами без внимания дорической колонне, нащупывая пальцами в кармане нож, который у него забрала. Я ощутила резьбу рукоятки и вдруг живо вспомнила рисунок синей эмали на медной основе. Я вспомнила, как он пользовался этим самым ножом, чтобы нарезать солонину для Марка…

– Так это вы?.. – сказала я.

– Я не хотел его смерти, – умоляюще повторил он. – Когда вы вернетесь на работу в Афины, вы, может быть, поможете мне, объясните, что произошел несчастный случай…

И тут что-то внутри меня надломилось. Откуда взялись греческие слова, я не знаю. Оглядываясь назад, я припоминаю, что говорила в основном по-английски, вставляла какие-то фразы и слова на греческом и даже на французском. Но Ламбис понял меня, как, впрочем, и Колин, который сам сказал об этом позднее.

– Несчастный случай?! – Я забыла о необходимости соблюдать тишину и резко повысила голос. – Несчастный случай! Тогда, может быть, и то, что вы бегали по склону с этой свиньей – а ведь он стрелял в Марка и хотел убить Колина, – тоже несчастный случай? И не думайте, что я ничего не знаю о вас и о ваших драгоценных друзьях! Знаю, все знаю! Мне известен каждый шаг мерзкой банды – Стратоса, Тони, Софии, Джозефа… А теперь выясняется, и вы с ними! И не пытайтесь делать вид, что вы тут ни при чем, потому что мы видели вас… Нет-нет, придержи свой поганый язык, дай мне закончить! Помочь?! Да тебя пристрелить надо немедленно! Я и пальцем не пошевельну, чтобы остановить Колина. Кто тебе платит и за что? Зачем ты привез его сюда? Зачем вы его убили? Зачем тебе понадобилось прикидываться, что ты спасаешь ему жизнь, мерзкий иуда? Может быть, потому, что я оказалась у тебя на пути? Ох, если бы я осталась… Это был такой замечательный человек… Если бы я знала, я бы сама тебя убила, я бы не позволила причинить ему вред! Если бы я только осталась…

Тут у меня невольно полились слезы, но это не помешало мне заметить, как внезапно изменилось застывшее лицо Ламбиса, а взгляд его метнулся на что-то за моей спиной, на что-то за дверьми…

Тень упала из дверного проема. Мешковатые бриджи и критская повязка. В церковь быстро входил человек с ножом в руке. Я завопила:

– Колин! Берегись!

Колин обернулся и выстрелил. В тот же самый момент Ламбис что-то заорал и прыгнул к нему. Пуля с глухим стуком ударилась в дверную опору, между мною и вошедшим, звук выстрела оглушительно резонировал от стен. Потом Ламбис схватил Колина за руку, другой рукой крепко обхватил мальчика, пистолет полетел на пол. Я не двинулась с места. В тот самый миг, как я крикнула, я увидела лицо вошедшего.

– Марк! – произнесла я теперь едва слышным голосом.

Выстрел застал его как раз в дверном проеме. Ламбис отпустил Колина и нагнулся поднять пистолет. Колин стоял, тупо моргая против света, он выглядел ошеломленным, казалось, прикоснись к нему – и он свалится.

– Колин, – сказал Марк.

И Колин тут же оказался у него в объятиях, он не произнес ни слова, ни звука и, можно было поклясться, едва дышал.

– Что они с тобой сделали? Ранили?

Я никогда не слышала у Марка такой интонации.

Мальчик покачал головой.

– Это правда, да? Тогда пойдем. Слава богу, все кончилось. Пойдем прямо к каику.

Я не слышала, было ли еще что-нибудь сказано. Я повернулась и пошла мимо них прочь из церкви. Ламбис сказал что-то, но я не обратила внимания. Теперь все равно, увидит меня кто-нибудь или нет, – я направилась вверх по склону лощины, назад в Айос-Георгиос.

Слезы все еще застилали мне глаза и дважды заставили меня оступиться: глупые слезы, которые незачем было скрывать. Я смахнула их. Я плакала так, как не плакала очень давно, я даже не могла вспомнить, когда такое было в последний раз. Настало время выходить из игры. Все кончено.

Кроме того, уже было поздно, и Фрэнсис, наверное, начала опасаться, не случилось ли со мной чего…

Глава 16

Сделав это, с воинственным кличем он

прошествовал прочь

И к Афинам своим повернул.

Джон Драйден. Паламон и Арсита

Я и тридцати ярдов не прошла, как услышала позади себя:

– Никола!

Я не обратила никакого внимания.

– Никола… пожалуйста, подождите! Я не могу идти так быстро.

Я заколебалась, потом посмотрела назад. Марк шел по тропинке вслед за мной, и единственным признаком его недавнего ранения была повязка на левой руке, сделанная из критского головного платка. Он выглядел совсем иначе, чем вчерашний нечесаный, небритый инвалид: он побрился и вымыл голову, но что совершенно изменило его внешний вид (недавно то же самое было с Колином) – так это чувство облегчения и счастья. Моей первой реакцией было даже некоторое удивление, что я сразу его узнала, второй – что «геройский» костюм ему оказался удивительно к лицу.

– Никола… – ему явно не хватало дыхания, – не убегайте, пожалуйста. Я должен вас поблагодарить…

– Не стоило беспокоиться. Все в порядке. – Я потихоньку запихнула влажный носовой платок в карман, изобразила какое-то подобие улыбки и повернулась, чтобы идти. – Вы с Колином лучше спускайтесь вниз к своему каику и уезжайте отсюда. Вы себя теперь чувствуете нормально? Выглядите вы намного лучше.

– Господи, да я совсем хорошо себя чувствую.

– Я рада за вас. Всего наилучшего, Марк. До свидания.

– Подождите, пожалуйста… я…

– Послушайте, мне надо поскорее возвращаться. Фрэнсис пошлет искать меня, а мне ведь добираться до дому еще три часа.

– Глупости! – Он стоял теперь передо мной прямо посредине тропинки. – Вниз по склону двух часов хватит, если на то пошло. Зачем же вы так вот убегаете? Вы должны знать…

– Все ведь кончилось, и вы не хотите больше меня в это впутывать. Вы с Ламбисом и Колином можете идти к себе на лодку и плыть отсюда прочь, вот и все.

– Но, дорогая моя, дайте же нам возможность отблагодарить вас! Ведь именно вы все сделали, пока я лежал как колода! А теперь – все прекрасно в основном благодаря вам. Послушайте, не расстраивайтесь, пожалуйста…

– Я и не расстраиваюсь. Не говорите глупостей. – Я шмыгнула носом и отвернулась. Солнце било прямо в глаза. Я с трудом сдерживала ярость, ведь слезы полились снова. Я обрушила на него поток слез. – Мы думали, он вас убил! Мы нашли ту могилу, и… на мертвеце ваша одежда. Это было ужасно, я прямо заболела. Разве этого недостаточно, чтобы у женщины разыгрались нервы…

– Знаю. Мне очень жаль, что вам пришлось столкнуться с этим. А тот… вы не догадались: это тот человек, которого Колин называл Джозефом. Ламбис убил его вчера утром, когда преследовал на склоне горы, помните? Он не хотел… Все, что нам надо было от Джозефа, – информация о Колине. Это произошло случайно. Ламбис долго крался за ним, не осмеливаясь подойти близко из-за винтовки. И вдруг, когда он вышел из-за поворота ущелья, перед ним оказался Джозеф, он остановился попить, а винтовка лежала рядом. Наверное, шум речки помешал ему услышать Ламбиса. И не успел Джозеф взяться за винтовку, только выхватил нож, как Ламбис прыгнул на него. Джозеф тяжело упал, стукнулся головой о камень, вот и все.

– …Ясно. Вчера? Когда Ламбис вернулся и отправил меня за едой… он тогда рассказал вам?

– Да. Он спрятал тело где-то в кустах и вернулся сообщить мне.

– Вы даже и словом не обмолвились.

– Конечно не сказал. Понимаете, мы даже не посмели идти вниз и обратиться в местную полицию! Мы ведь не знали, кто это был и откуда. Ламбис, естественно, был выбит из колеи. Я решил оставить это как есть, пока не разберемся со всем остальным.

– Если бы я знала… – Я не переставала думать о Джозефе, призрак его преследовал меня вот уже целые сутки, мне все время казалось, что он у меня за спиной. – Вы бы могли довериться мне.

– Боже мой… вы же понимаете, что дело вовсе не в этом! Я просто считал, что чем меньше вы знаете, тем лучше. Я не хотел вас впутывать.

– Вот именно, впутывать! – сердито сказала я. – Господи помилуй, впутывать! Разве я и так уже не влезла во все это по самые уши? Я была до смерти напугана Ламбисом, я провела с вами ужасную ночь, я испортила такую дорогую юбку. Я перевязывала вашу страшную рану, я готовила, я трудилась как вол… и как я, глупая, беспокоилась! Я хочу сказать, о Колине беспокоилась. А единственное, что волновало вас, – как бы поскорее избавиться от меня, потому что, видите ли, я девица, а толку от девиц никакого, и вы тут, черт возьми, всем заправляли, были полны высокомерия – где уж тут признать, что я могу чем-то помочь! Господи боже мой! И вот, мистер Марк Лангли, я все же нашла Колина, и если бы он все еще был запрятан на этой гнусной мельнице, я бы все равно его нашла! Я вам говорила, что могу, ничего не опасаясь, расхаживать по горам и по деревне, и я ходила, и нашла больше, чем вы и этот ужасный Ламбис. И я не собираюсь рассказывать вам обо всем этом, вы сами можете пойти и узнать! Вы мне тогда ничего не сказали, и, конечно, я подумала, что он убил вас, и мы с Колином собирались вас обоих пристрелить, и вам очень повезло, что мы этого не сделали.

– И я считаю, что нам повезло. Ведь эта пуля была очень близка к цели.

– Хватит смеяться надо мной! – окончательно рассвирепела я. – И не воображайте, что это я из-за вас плачу или что я действительно так переживала за вас, как говорила Ламбису! И мне было бы гораздо спокойнее, если бы это вы были в м-м-могиле!..

– Понимаю, понимаю…

– И я не плачу, я вовсе не плачу, это только из-за этого страшного трупа… и… и…

– Ну, Никола, пожалуйста, простите меня. Я в самом деле виноват. И я не смеюсь. Я бы все отдал, чтобы вы с Колином не испытали такого потрясения, и страшно жалею, что мы с Ламбисом так вас напугали. Но дело в том, что мы собирались попасть в деревню, и я подумал, что одежда Джозефа могла бы помочь мне пройти без помех в темноте. – Он усмехнулся. – К тому же моя была гораздо хуже. Штаны мои вряд ли можно было назвать приличными.

– Я увидела дырку на них, когда Колин разгреб землю, и носки были дырявые. – Тут я села на камень и горько заплакала.

Он опустился рядом и обнял меня за плечи.

– Ну, Никола… Боже праведный, неужели вы не понимаете, что я всего лишь стремился не впутывать вас в эту историю? – Он мягко встряхнул меня. – И это, милая, были вовсе не мои носки, я ведь не трогал его обуви и нижнего белья! Мы взяли у него все остальное, а ботинки зарыли… Ладно, поплачьте как следует, сразу станет легче.

– Я не плачу. Я совсем не плачу.

– Конечно не плачете. Вы замечательная девушка, и если бы не появились тогда, мы бы пропали.

– В самом деле?

– Без всякого сомнения. Я бы, вероятно, умер от припарок Ламбиса, или Джозеф нашел бы меня в хижине, или Колин не добрался бы до нас невредимым… И что самое главное, вы спасли меня вчера ночью от смерти, хотя об этом и не знали. Я был в том сарае вместе с котом, когда вы остановились покурить на дорожке со своим свирепым спутником.

– Я знаю. Позднее я туда возвращалась. На стенке была кровь.

– Вы возвращались? – Его рука дрогнула, мускулы напряглись, я услышала, что и голос его изменился. – Вы знали? Значит, когда вы пытались помешать войти этому человеку…

– Он друг Джозефа. – Я скомкала свой мокрый носовой платок в маленький аккуратный шарик, я все еще не смотрела на Марка. – Он один из них. Я же говорила, что теперь знаю всех.

Наступила мертвая тишина. Я услышала, как он вздохнул, собираясь что-то ответить, и быстро сказала:

– Я вам все расскажу о них. Это же глупость, в самом деле, когда я говорила, что ничего не скажу. Конечно расскажу. Только сначала вы расскажите о себе. Когда я вчера обнаружила кровь, я подумала… Впрочем, я и сама точно не помню, что я подумала. А сейчас вы в самом деле хорошо себя чувствуете?

– Прекрасно. Пробираясь там в темноте, я стукнулся плечом, пошла кровь, но быстро остановилась, и, кажется, я ничего не повредил.

– Что случилось вчера после того, как я ушла?

Он опустил руку и сдался.

– Ничего особенного. Когда Ламбис проводил вас до полей, он вернулся ко мне, и мы закопали Джозефа, вы видели, каким образом. На это ушло порядочно времени, и я совсем выдохся, но нельзя было терять ни минуты, предстояло заглянуть в деревню. Я говорил, что Ламбис в точности не знал, куда направлялся Джозеф, но скорее всего, он шел в Айос-Георгиос… И вот мы подошли, насколько осмелились близко, к деревне, залегли над ней и вели наблюдение до темноты. После отдыха я почувствовал себя лучше, так что мы спустились в деревню и тщательно все обследовали. Я считал, что критский костюм – хорошая идея и что если даже, пробираясь тайком по боковой дорожке, я случайно и повстречаю кого, то не буду выглядеть чужаком и смогу даже пробурчать по-гречески «спокойной ночи». Но ни один из нас не нашел никаких следов Колина, вы это знаете. Говорите, он был на мельнице?

– Да. Но продолжайте же. Что было, когда вы выбрались из сарая?

– Ничего особенного. Как и договорились, мы встретились с Ламбисом, опять ушли в скалы и оставались там до утра. От меня пользы было мало, и я уже не надеялся найти Колина… – Он помолчал. – Сегодня утром Ламбис опять спускался вниз, а все, что мог сделать я, это дойти до церкви и спрятать там наше имущество. Потом я взял винтовку и нашел такое место, чтобы можно было следить за тропинкой там, где произошло первое убийство. Я подумал, что кто-нибудь, возможно, придет туда искать Джозефа или просто по моим следам. Наряд Джозефа казался мне очень подходящим для такого случая, я бы, вероятно, мог сполна воспользоваться тем, что они не сразу бы поняли, что это не он. Но теперь это уже не важно. Никто не приходил, даже вы. Вы, должно быть, миновали тропинку. Каким же путем вы шли?

– Мы старались особенно не показываться, держались ущелья, где вы зарыли тело. Неужели вы не слышали, как я пела? Встретив Колина, я сразу стала искать вас.

– Ничего не слышал. – Он покачал головой. – Хотел бы услышать. И Ламбис тоже вернулся ни с чем, он ходил посмотреть на поля.

– Сегодня утром? Мы там как раз были, я и Фрэнсис.

– Я знаю. Он видел вас обеих на одной из мельниц. Верно? – Он улыбнулся. – Ирония судьбы. – Он видел, как вы входили, так что был спокоен в отношении той (мельницы. Он побродил неподалеку, пока не ушли вы и гречанка, а потом забрался в другую мельницу. И ничего, конечно, не обнаружил. Потом вернулся ко мне. Вот и все. Бесполезные попытки.

– Я начинаю понимать, почему это такая удобная страна для партизан. Если бы все это не было так ужасно, могло бы показаться смешным – вот мы тут волнуемся, страдаем, лазаем по горам и никак не можем сообразить, как нам встретиться друг с другом. Это вы стреляли?

– Да. Чтобы дать Ламбису знать, где я нахожусь. Стрелять тут безопаснее, чем кричать, выстрел – звук обычный для этих мест. Он вас напугал?

Я покачала головой и ничего не сказала. Я не стала объяснять Марку, что в тот момент выстрел меня беспокоил меньше всего. Я запихнула носовой платок в карман, крепко потерла тыльной стороной ладони глаза и улыбнулась ему.

– Теперь все в порядке? – мягко спросил он.

– Конечно.

– Вот так, девочка моя. – Он еще раз быстро, крепко обнял меня и отпустил. – Теперь пойдем со мной назад: будем держать военный совет.

Колин и Ламбис сидели у кустов, которые окаймляли лощину. Они расположились на небольшой ровной полянке, где росли мелкие цветочки, а маленькие кипарисы, как тонкие темные пальцы, выступали из зелени. Они приятно пахли на солнцепеке. Крутой склон под нами пестрел кремовыми цветами ладанника. Тропинка кружила по ним и скрывалась среди горных кряжей, которые шли вдоль побережья. Тут и там в ущельях проглядывали сверкающие клинья моря.

Когда мы подошли, Колин смеялся над чем-то, сказанным Ламбисом. Перед ними лежал раскрытый ранец-рюкзак, и Колин шарил в нем, отыскивая что-нибудь съедобное. Мы приблизились, и он помахал Марку моей бутылкой вина.

– Торопись, Марко Поло, если хочешь успеть. Уже почти ничего не осталось.

– Тогда я предлагаю оставить Николе. Где это ты достал?

– Она принесла.

– Тогда определенно ей и следует его выпить. Давай-ка сюда. Никола, пейте.

– Это для вас, – сказала я.

– «Мое вино – аромат дикой белой розы», – неправильно процитировал Марк. – Что может быть противнее этого? Нет, в самом деле, я уже привык к воде, пейте сами.

Я повиновалась и увидела, что Колин усмехается в ответ на озадаченный взгляд Ламбиса.

– Не слушайте Марка. Это просто Китс. Ну, продолжай, Ламбис, ты, наверное, хочешь спросить: «Кто такие Китсы?» Это классика.

Ламбис усмехнулся. Было видно, что он успел привыкнуть к насмешкам Колина. В этот момент оба, казалось, были одного возраста. Ламбис, как и братья Лангли, выглядел теперь совершенно по-другому: намного моложе, складка у рта, придававшая лицу тяжелое, мрачное выражение, исчезла. Я понимала, что это было следствие тревоги, и мне стало, как никогда, стыдно.

– Так кто же они? – безмятежно спросил Ламбис.

Колин открыл было рот, чтобы издать радостный вопль, но тут же захлопнул его. Заговорил Марк:

– Я думаю, если даже ты и знаешь это, английский Ламбиса лучше твоего. Бог весть, где ты такому научился, все, наверное, сильно изменилось с тех пор, как я сам был в этом Борстале. Борстал, – это Ламбису, – школа такая в Англии[39]. Теперь внимание, дело серьезное, а времени у нас мало. Никола, садитесь сюда.

Грек подвинулся немного, чтобы освободить мне место. Я робко улыбнулась ему:

– Ламбис, мне следовало бы знать… Простите, мне в самом деле неудобно. Это все из-за того, что мы с Колином пережили такое страшное потрясение… и я, честное слово, и представить себе не могла, что там захоронен кто-то другой. Ведь такая же одежда была. Ну и наговорила всякого. Надеюсь, вы простите меня?

– Ничего, ничего. Конечно, вы разволновались, увидев труп. Подобные вещи не для дам. – Ламбис усмехнулся, завершив это свое учтивейшее высказывание, и предмет обсуждения был исчерпан.

– Итак, – решительно произнес Марк, захватывая инициативу, – мы не можем вас долго задерживать, так что, если не возражаете, начнем с вас…

– По-моему, – сказала я, – нам лучше сперва выслушать Колина. Кое-что из того, что он подслушал, когда был в этом волчьем логове, как мне кажется, дает ключи к разгадке всего остального.

И Колин рассказал им историю, которую я уже от него слышала, а после этого Марк – сильно погрустневший Марк – отрядил его вести наблюдение с полевым биноклем, а сам повернулся ко мне.

– Не знаю, с чего и начать, – внезапно смутилась я. – Возможно, многое и не имеет значения. Но попробую просто рассказать вам все, что происходило, а вы уж сами делайте выводы.

– Рассказывайте. Даже если это и не так важно.

– Ористе? – спросил Ламбис.

– Даже если это вздор, – перевел через плечо Колин.

– Даже если кажется, что это не имеет значения, – уточнил его брат. – Не обращай внимания, Ламбис, он немножко не в себе.

– А это идиома, – сказал Колин, – и означает…

– Заткнись, или я тебя заткну, – вспылил Марк, стремительно опустившись до уровня Колина. – Никола?

Я рассказала им, насколько могла короче, все, что произошло с тех пор, как я накануне покинула горный склон. Когда я закончила, наверное, с минуту все молчали.

– Ничего себе картина, – наконец медленно проговорил Марк. – Попытаюсь теперь подвести итоги, собрать воедино отдельные фрагменты. Я думаю, вы были правы: рассказанное Колином – ключ ко всему остальному. Главное – то, что находится у Стратоса и чем он обещает поделиться, – «горячее». – Он бросил взгляд на Ламбиса. – Это сленг, воровской жаргон, если хотите. Означает что-то краденое, возможно разыскиваемое полицией, и оно может быть опознано при обнаружении.

– Во множественном числе, – сказала я. – Они были «горячие».

– Да, во множественном числе. Вещи достаточно маленькие, и их можно было провезти, минуя таможню (мы займемся этим позже, но можно предположить, что они привезли их из Лондона), да и в Айос-Георгиосе что-то большое и заметное не скроешь.

– Драгоценности? – предположил Колин с горящим взором.

Было видно, что для него это становилось просто приключением – проделкой со счастливым концом, уже предопределенным присутствием его брата, историей, которую можно было припасти для того, чтобы рассказать в следующей четверти в школе. По крайней мере, с благодарностью подумала я, он, кажется, не относится к тем типам, которые коллекционируют кошмары.

Марк тоже видел это. Он мимолетно улыбнулся Колину:

– Сокровища Востока? Почему бы нет? Но вряд ли это имеет особое значение… в настоящий момент, во всяком случае. Все, что нам нужно, – иметь возможность связно изложить всю историю консулу в Афинах, так чтобы она неопровержимо доказывала связь Стратоса и компании с убийством Александроса… Если это будет сделано, наш вариант истории возымеет действие, сколько бы алиби ни заготовили в Айос-Георгиосе. Если мы сможем точно установить, что Джозеф преступник и убийца, тогда Ламбис отделается непреднамеренным убийством при смягчающих вину обстоятельствах, или убийством при самообороне, или еще чем-то, что найдут в данном случае достаточным. Это все, что меня сейчас тревожит. Он не попал бы в беду, если бы не мы, и главная для меня забота, чтобы он вышел чистым из этой истории.

Ламбис поднял голову, поймал мой взгляд и улыбнулся. Он вынул свой нож и принялся строгать изогнутую палочку, делая ее похожей на ящерицу. Я как зачарованная наблюдала, как она приобретает нужную форму.

– Именно лондонский кончик веревочки поможет распутать этот узел… – продолжал Марк. – Колин слышал, как они говорили, что всякое расследование «приведет к лондонскому делу». Это как раз очень важно: мы можем быть уверены, что Стратос и убитый были чем-то связаны в Лондоне, а для меня это звучит так, как если бы лондонская полиция уже принялась за дело. В конце концов похищенное пока «горячее». – Он сделал паузу. – Давайте посмотрим, что мы можем еще предположить. Стратос и Тони приехали из Лондона полгода назад и привезли с собой эту «горячую» краденую собственность. Они договорились устроиться здесь, наверное, на время, пока не утихнут страсти. Потом Тони заберет свою долю и уедет. Во всяком случае, они готовились покинуть Англию, потому что Стратос, по-видимому, свернул свои дела. А какое можно было лучше придумать прикрытие, чем собственный дом Стратоса, куда он, так сказать, возвратился, ну а Тони приехал помочь ему начать дело? И знаете, все это, по-моему, свидетельствует о том, что добыча, что бы она собой ни представляла, должна быть весьма значительной. – Он посмотрел на всех нас.

– Вы хотите сказать, что она стоит того, чтобы ее долго дожидаться?

– Вот именно. Не станете же вы утверждать, что ваш друг Тони приехал, чтобы провести остаток своей жизни в Айос-Георгиосе? Только подумайте, разве стоит эта паршивенькая гостиница того, чтобы он гробил на нее свое время?

– Все же есть некоторая смена обстановки после дорогого его сердцу дома старого священника.

– Добыча, что это такое? – спросил Ламбис.

– Награбленное добро, – ответил Колин. – Деньжата, барахлишко разное…

Ламбис с наигранным гневом пихнул его в заросли розмарина.

– Краденая собственность, – сказала я со смехом.

– Тихо, детки, – урезонил Марк. – Итак, Стратос и Тони совершили какое-то преступление в Лондоне, предположительно крупное ограбление. Они уматывают из… уезжают из страны с краденой собственностью (какое хорошее влияние ты оказываешь на нас, Ламбис) и устраиваются здесь, чтобы переждать. Стратос, должно быть, руководитель или старший партнер, потому что у него припрятано награбленное, и Тони, возможно, даже не знает где. И вот мы дошли до Александроса.

– Он приехал встретиться со Стратосом, – сказала я. – Он знал Тони и разговаривал с ним по-английски, и Тони провел его к Стратосу. Могу поспорить, что Александрос тоже приехал из Лондона.

– Он участвовал в ограблении, – нетерпеливо заговорил Колин, – но они его обманули, и он приехал требовать свою долю, а они убили его.

– Может быть, – сказал Марк. – Но похоже, что Стратос собирался включить и свою сестру в сделку… я хочу сказать, собирался отдать часть… э-э…

– Добычи, – сказал Ламбис.

– …добычи своей сестре. Так что представляется маловероятным, что он решил убить соучастника из-за того, что тот потребовал своей доли. Тони, кажется, не считал, что это обязательно надо сделать.

– Но все могло быть очень просто, – нерешительно вмешалась я, – так, как Колин говорит. Они ведь сильно ссорились, и Стратос мог выйти из себя. Готова поклясться, он именно такой человек, один из этих больших, полных жизни, крутых палликаратес[40], тех, кто может внезапно потерять над собой контроль и при этом достаточно силен, чтобы наломать дров. А в стране, где каждый ходит с ружьем, дело ничем иным и не кончается… Марк, вы видели, как произошло убийство. Вы говорили, что они кричали друг на друга. Так ведь?

– Да. Они отчаянно ругались, в результате и произошел этот взрыв… только не спрашивайте меня, кто первый или как… Похоже, убийство действительно связано с тем, что случилось в Лондоне. И в чем бы их преступление ни заключалось, они страшно боятся, как бы не пришлось за него расплачиваться. К тому же еще и убийство Александроса – они настолько были напуганы, что не придумали ничего лучше, как забрать с собой Колина. Я полагаю, что, вероятно, Стратос, а Тони уж точно, – оба имеют британские паспорта. Интересно, есть ли у нас с Грецией договор о выдаче преступников.

– Я могу вам дать справку, – сказала я. – Есть.

– Та-ак, – сказал Марк и посмотрел на часы. – Давайте закончим на этом. Я думаю, у нас есть все необходимое. Мы обратим внимание полиции на Стратоса и компанию задолго до того, как они заподозрят, что тут замешаны мы. Надеюсь, лондонской службе не составит труда установить личности двух греков из Сохо и такого типа, как Тони. Их, наверное, давно уже засекли, только не поймали, и они, так сказать, «в розыске». Потом, если полиция сразу установит за ними наблюдение, они могут найти и похищенное… а тут – ты, твоя история… и Ламбис оправдан, поскольку напал на потенциального убийцу.

– Полиции надо поторопиться, – с тревогой заметила я. – Стратос понимает, что Колин немедленно обратится за помощью.

– Сначала он должен узнать, что Колин убежал. Но если Колин прав – а я думаю, он был прав, – значит они в самом деле собирались его убить, и София знала об этом. Она может убедить Стратоса, что Колина убрали. Нельзя на это рассчитывать, но не исключено, что она, какое-то время не станет раскрывать рта, хотя бы ради собственной безопасности. Стратос будет обеспокоен отсутствием Джозефа, но сомневаюсь все же, чтобы он предпринял опрометчивый шаг и покинул Айос-Георгиос.

– Я бы на месте Стратоса перезахоронила Александроса, – сказала я, – на случай, если начнется расследование. Глупо было зарывать тело на своей собственной земле.

– А как похоронить его там, в горах, под четырьмя дюймами пыли? Их можно понять. Но я согласен с вами, – сказал Марк. – Стратос вполне мог это сделать. И раз они похоронили его здесь, значит не собирались отпускать Колина, который это видел и слышал.

– Они все же хотели меня убить? – спросил Колин.

– Иначе они не могли бы обеспечить себе безопасность, – напрямик сказал Марк. – Они, вероятно, уверены, что я давно мертв. Если бы не Ламбис, так бы оно и было. Единственное, чего они ждали, – точных сведений обо мне. Даже если София и убедила Стратоса оставить тебя пока в покое, она должна была знать, что не сможет защищать тебя все время… во всяком случае от такого человека, как Джозеф… так что она решила отпустить тебя.

– А ей ничего не будет, когда они обнаружат, что меня нет? – озабоченно спросил Колин.

Марк посмотрел на меня.

– Я уверена, что Стратос не причинит особого вреда Софии, даже если станет сводить с ней счеты, – медленно сказала я. – Я думала об этом и не считаю, что тебе следует об этом особенно беспокоиться. Он, может быть, и поколотит ее в припадке ярости, но никогда не убьет. А она, бедняга, привыкла к грубому обращению. Тот факт, что она спасла тебя, может от многого ее уберечь, когда за расследование примется полиция. – Я посмотрела на Ламбиса. – И вы… вы можете быть вполне уверены, что вдовой она будет чувствовать себя счастливее, чем замужем за этим мерзким, никудышным человеком.

– Это приятно слышать, – только и сказал Ламбис, а я отметила, что лицо его просветлело, когда он вновь склонился над своей маленькой ящерицей.

– Я правду говорю. Ну, мне пора идти.

– Господи, действительно пора, – сказал Марк. – Сестра Анна[41], там никого не видно поблизости?

Колин снова приставил бинокль к глазам.

– Ни фига![42]

– Ни – чего? – Ламбис поднял голову, лезвие ножа снова застыло над спиной ящерки.

– Ни фига, – повторил Колин. – Ты прекрасно знаешь, что…

– Я прекрасно знаю, что это такое, – ответил ему Ламбис. – Охи лоуканика[43]. Но я не знал, что у вас есть идиома, к которой прикрепляются ноги, и она ходит по горам. Мне нравится учиться.

– Ишь ты! – с восхищением сказал Колин.

А я подумала, что за месяц, проведенный Ламбисом с братьями Лангли, его познания в некоторых особенных, малоизученных разделах английского языка значительно расширятся.

Марк поднялся. Только тут я заметила, какой у него усталый вид. Глубокие складки от носа к уголкам рта, тени под глазами. Он протянул мне руку и помог встать.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы туда уходили.

– И я тоже не настроена туда идти, – откровенно сказала я. – Если бы не Фрэнсис, я бы отправилась сейчас с вами к вашему каику, и только бы меня и видели. Прямиком в Афины! Даже вещи бы брать не стала. Но это всего лишь минутное настроение. Холодный рассудок говорит мне, что никто из них не заподозрит, что я что-то знаю!

– Да, я думаю, не заподозрят. – Но во взгляде его я прочитала сомнение. – Только… я считаю, что мы не можем сейчас отправиться в Афины, не убедившись окончательно в том, что вы с вашей кузиной в полной безопасности.

– Но какие у вас основания сомневаться?..

– Оснований-то у нас нет, но нет и возможности узнать, что там у них происходило после того, как ушел Колин, и не в моем характере сжигать за собой мосты, когда не знаешь, что за ситуация остается позади. Вы будете в изоляции и к тому же на территории Стратоса. Не дай бог, если что-нибудь произойдет!..

Я поняла, почему у него во взгляде было сомнение: он ждал, что я начну отстаивать свою независимость. На этот раз у меня не было такого желания. Перспектива оставить бывалых мужчин и отправиться одной в гостиницу Стратоса была столь же привлекательна для меня, как, скажем, прогулка нагишом под градом.

– Когда ваши друзья будут здесь? – спросил Марк.

– В понедельник.

– Простите, но я считаю… – было понятно, что он в чем-то сильно сомневается, – я думаю, что не стоило бы дожидаться понедельника.

– В этом я с вами согласна, – с улыбкой сказала я. – Ну а в остальном – нет. Конечно, я не хочу оставаться здесь, когда полиция начнет повсюду совать свой нос, так что думаю, мы найдем хороший предлог уехать завтра. Чем быстрее я увижу яркие огни Ираклиона, тем лучше буду себя чувствовать.

– Очень разумно. – Заметно было, что на душе у него полегчало. – Вы сможете придумать достаточно весомый предлог?

– Запросто. Будьте спокойны, придумаем такое, что не вызовет ни тени подозрения. Думаю, они будут так рады от нас избавиться, что не станут даже задавать никаких вопросов.

– Достаточно логично. Вы можете связаться с яхтой, которая должна вас забрать?

– Нет. К тому же она сперва заходит в Ираклион за провизией и делает остановку, чтобы дать возможность туристам посетить Кносс и Фест. Мы с Фрэнсис можем попросить прислать за нами машину, уехать завтра в гостиницу «Астир» и там ее дожидаться… – Я улыбнулась. – И пусть попробуют до нас добраться!

– Прекрасно, – сказал Марк. – Поскольку я буду знать, где вы… Я постараюсь с вами побыстрее связаться.

Разговаривая, мы медленно шли вниз по склону обратно к церкви.

– Когда вы уйдете отсюда, вы направитесь прямо в Афины или еще зайдете в Ираклион? – спросила я.

– Я бы хотел прямо в Афины, к британским властям, чтобы добиться начала расследования в Лондоне. Ламбис, сколько времени займет путь до Афин?

– При такой погоде что-то порядка двенадцати-тринадцати часов.

– Довольно неплохо. Так мы и поступим. Представляю себе, какой переполох поднимется в посольстве, когда узнают, что одна из их невинных овечек оказалась свидетелем тяжкого преступления.

– Да они просто придут в ярость, – уныло согласилась я.

– И последнее, что я бы хотел сказать…

Мы дошли до церкви и остановились у дверей.

– Да?

– Я уже говорил, что не хочу уходить сегодня вечером, не будучи уверен, что с вами все в порядке.

– Я поняла, но как вам узнать об этом? Раз меня здесь не будет.

– И все же я не могу, не имея сведений, быть уверенным в вашей безопасности.

Странно, но на этот раз его настойчивое желание взять на себя ответственность за мою безопасность не вызвало у меня никакого протеста. Все, что я почувствовала, – это предательский жар где-то в области желудка. Я рассеянно водила рукой по настоящей дорической колонне, большим пальцем по рваному краю пулевой отметины.

– Я не знаю, как сообщить…

– Я думал об этом. Слушайте все. Ламбис сейчас проводит Николу вниз, до полей. Мы с Колином будем ждать тебя, Ламбис, здесь, в церкви. Я отдохну, пока ты ходишь. Потом мы втроем спустимся к каику и сразу же отойдем от берега. Сумерки еще долго не наступят, но мы их дождемся и только тогда двинемся дальше, пока не окажемся несколько западнее Айос-Георгиоса. С наступлением темноты мы подойдем к берегу и постоим там некоторое время. Море как стекло и, слава богу, похоже, будет оставаться таким же. Ламбис, тебе знакомо побережье к западу от деревни?

– Немного. Маленькие бухточки у подножия скал, как эти. Около деревни – небольшие песчаные бухты.

– Найдется место, где можно при необходимости поставить каик?

Ламбис нахмурился, размышляя.

– Не знаю…

– Я думаю, такое место есть, – сказала я. – Это бухточка, дети называют ее дельфиний залив, за вторым мысом от деревни. Там скалы, которые сразу уходят глубоко под воду, я видела их издали, как бы горная гряда, вдающаяся в море словно мол. Около нее должно быть глубоко, потому что дети говорили, что со скал можно нырять.

Ламбис кивнул:

– Я думаю, эта та самая бухта, которую я видел. За вторым мысом к западу от деревни? Да, я приметил это место, когда мы проходили мимо.

– Ты бы мог там встать на якорь при необходимости? – спросил Марк.

– Я смогу пользоваться светом, ведь мы будем отгорожены от гостиницы мысом?

– Конечно.

Ламбис кивнул:

– Тогда при такой погоде это будет нетрудно. Отлично.

– Замечательно. – Марк повернулся ко мне. – Теперь послушайте. Если, когда вы вернетесь сегодня вечером, вы заметите, что на вас смотрят не совсем так, ну, вроде бы с подозрением – словом, почувствуете опасность… вы понимаете, что я имею в виду… короче говоря, если у вас создастся впечатление, что вам с Фрэнсис необходимо побыстрее выбраться оттуда, не дожидаясь утра, учтите, что мы будем ждать вас в устье вашего дельфиньего залива до… скажем, до двух ночи. Нет, до половины третьего, так, чтобы у вас было побольше времени. У вас есть фонарик? Хорошо. Мы все время от полуночи до половины третьего будем наблюдать за берегом. Надо договориться, как вам дать о себе знать… скажем, два длинных световых сигнала, потом два коротких, потом перерыв – и через полминуты повторить. Мы ответим. Годится?

– Банально, – усмехнулась я.

– Конечно. А вы можете предложить что-нибудь лучше?

– Нет.

– А как быть, если в заливе рыбаки будут ловить на свет? – спросил Колин.

– Этого не будет, – сказала я. – Там ловушки для скароса, и к этому времени их уберут. Нет, все замечательно, Марк. Мне просто не терпится…

– Ох, старина, ну и здорово! – У Колина прямо глаза загорелись мальчишеской жаждой приключений.

Марк рассмеялся:

– Довольно глупо, в сущности, но это самое лучшее, что мы можем предпринять, не заходя в Айос-Георгиос и не спугнув в округе ни одной птички.

– Да это все и не понадобится, – сказала я. – Просто блажь на Марка нашла, вот он и рядится в пиратские одежды. Я ухожу. Кто-нибудь есть там, сестра Анна? – Это Колину, который взобрался на какую-то гнилую подпорку около церковной стены и снова осматривал края лощины с помощью бинокля Джозефа.

– Охи лоуканика.

– Тогда все. Я ушла. Боже мой, хорошо бы добраться до гостиницы к ужину! Как мне объяснить свое отсутствие? Нет, не стоит волноваться, скажу, что ходила смотреть церковь – Стратос сам предложил мне этим заняться, так что, вероятно, будет доволен. Нет ничего лучше, чем правда.

– Вы говорили мне, – сказал Колин сверху, – что вам надо было набрать цветов.

– О господи, ну конечно же! Я прихвачу пучок-другой по пути.

– Для начала возьмите вот это… и это… и еще это… – Колин уже надергал с полдюжины сорняков на камнях у себя над головой. – Я уверен, что вот этот уж такой редкий… – Он потянулся за пучком, торчащим из высокой вертикальной трещины.

– На Фрэнсис это произведет сильное впечатление, – сухо заметил Марк. – И на Стратоса – тоже.

– Почему бы и нет? Все они ужас какие редкие в Англии.

– Включая одуванчик? Не забывай, что Стратос прожил там двадцать лет, а Тони – англичанин.

– Хм, лондонцы! – без тени смущения воскликнул Колин, сползая вниз. – Что они знают! Вы можете им сказать, что это критская разновидность, растет только на высоте две тысячи футов. А взгляните на эту пурпурную фиговинку, могу поспорить, что даже в Кью такой нет! Вот, Никола… – Он сунул мне в руки пучок «экзотических» трав. – И запомните, это одуванчикус ланглезиус волосатиус, и страшная редкость.

– А я-то не знала! – Я приняла его «букет» с благодарностью и уже не стала объяснять, что «одуванчикус волосатиус» на самом деле ястребинка волосистая. – Спасибо большое. Я уверена, Фрэнсис будет очень рада.

– Я позвоню вам в «Астир», – сказал Марк, – и дам знать, как идут дела. Потом, я полагаю, мы встретимся в Афинах?

– Если не соберемся все в дельфиньем заливе сегодня ночью, – живо сказала я. – Пока. До встречи в Афинах. Веди себя хорошо, Колин, позаботься о Марке. И прекратите беспокоиться обо мне. Со мной ничего не случится.

– Незабываемые прощальные слова, – весело сказал Колин.

– Заткнись ты, трепло! – цыкнул на него Марк.

Глава 17

Все, что задумала, исполнила она,

И лжи запас использован сполна.

Так время подошло…

Джон Драйден. Легенда об Ифисе и Янте

Ламбис не провожал меня дальше перехода через речку, и это оказалось очень кстати: у святыни меня поджидал Тони, он сидел на камнях среди вербены и курил.

– Привет, дорогая. День удался?

– Прекрасный день, благодарю. Я полагаю, моя кузина сдалась и вернулась пить чай?

– Да она, кажется, о вас нисколько и не беспокоилась. Это я решился пойти поискать вас. Эти горы не для прогулок в одиночестве.

– Пожалуй, да. – Я присела рядом с ним. – Но я все время держалась тропинки, и потом, если подняться повыше, то можно увидеть море. Так что я не могла потеряться.

– Вы могли подвернуть ногу. Сигарету? Нет? Тогда бы нам пришлось искать вас всю ночь.

Я улыбнулась:

– Но нельзя же жить, все время ожидая худшего, а мне так хотелось сходить осмотреть церковь.

– О, так вот где вы были!

– Да, там. Мой друг-датчанин рассказывал о ней, и господин Алексиакис сказал, что ее легко найти, если идти все время по тропинке, вот я и отправилась. Это далековато, но ведь стоит того, верно?

Тони выпустил колечко дыма и грациозно откинул голову, наблюдая, как оно расширяется, рассеивается и превращается в лучах солнца в легкое облачко.

– Мне об этом ничего не известно, дорогая; я дальше этого места не заходил. Нет, горы не моя стихия.

– Не ваша? И не стихия Фрэнсис тоже. По крайней мере, не теперь. Когда-то она увлекалась, но потом сломала лодыжку и стала немного хромать, так что она не особенно лазает по горам. – Это была правда.

– Да, она говорила. Это для нее?

– Для нее. – Я с сомнением посмотрела на свой «букет»; по дороге мы с Ламбисом добавили что смогли, но даже на взгляд человека несведущего он вряд ли мог вызвать интерес у ботаника. Я намеревалась до того, как попаду в гостиницу, повыбрасывать наиболее очевидные неподходящие экземпляры, а пока оставалось только надеяться, что Тони не обратит внимания, что большинство «жемчужин» моей коллекции произрастают на улице деревни. – Не знаю, понравится ли ей что-нибудь из этого. А вы разбираетесь в цветах?

– Я могу только отличить розу от лилии и не спутать их с орхидеей.

– Ой, я и сама-то в них плохо разбираюсь. Я просто несу, что увидела. Меня больше интересуют птицы, но Фрэнсис говорит, что я их тоже плохо знаю. – Я повертела букет. – Большинство из них тут, наверное, встречаются на каждом шагу.

– Да, вот для начала это – одуванчик. В самом деле, дорогая…

– Ястребинка волосистая – совсем другое дело. Разновидность ланглезиус волосатиус и произрастает только на высоте двух тысяч футов. Уж это-то я знаю. Фрэнсис объяснила мне, где искать.

– Да-а, денек у вас, кажется, выдался не из простых. Вы кого-нибудь видели наверху?

– Ни души. – Я улыбнулась. – Вы же говорили: если нужны тишина и спокойствие – это самое подходящее место. Никаких признаков живых существ, за исключением птиц, да и тех немного: серая ворона, пустельга и стайка щеглов у камней, где переход через речку.

Тони, как выяснилось, птицы не интересовали. Он встал.

– Вы передохнули? Пойдемте вниз.

– Боже милостивый, так вы пришли сюда только ради того, чтобы меня встретить?

– Мне захотелось прогуляться. Лимоны приятно пахнут, не правда ли?

Мы миновали лимонную рощу и шли по краю поля, где находилась мельница. Беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть: дверь плотно закрыта и ключ не торчит из замка. Я быстро отвернулась, мысли мелькали одна за другой. Действительно ли Тони ходил меня встречать, а может быть, хотел выяснить, где я была и что видела, или он ходил к мельнице? Известно ли ему, что Колина там уже нет? Если да, то подозревает ли он Софию или думает, что Джозеф забрал мальчика в горы, чтобы заткнуть ему рот? А может быть, София сама доверилась ему: ведь он, как и она, был против нового убийства? Я украдкой посмотрела на него. Нет, его лицо не выражало ничего особенного, разве что озабоченность тем, чтобы не вляпаться в навоз мула на дороге. Не было и намека на то, что он сильно занят тем, что можно бы назвать игрой в словесные шахматы.

Итак, пока каждый из нас сделал тот ход, который хотел. Ах, если бы я могла помешать ему сделать следующий ход! Я попыталась отвлечь его внимание и показала на падуб:

– Смотрите, сойка! Правда, они хорошенькие? В Англии они такие пугливые, что их как следует не рассмотреть.

– Вы так считаете? – Он едва взглянул на нее и все-таки сделал свой следующий ход к клетке королевы: – А вам не кажется, что эти мельницы очень милые?

– Они прелесть. – Я надеялась, что он не заметил смятения королевы: знает он что-нибудь или нет – я должна говорить и вести себя естественно. – Сегодня утром мы побывали здесь с кинокамерой, на полях работали люди, и Фрэнсис отсняла несколько великолепных кадров, – решилась я на откровенный компромисс.

– И там была София?

– Сестра господина Алексиакиса? Да, была. Она очень приятная, верно? Я бы никогда не догадалась, что это его сестра, настолько она выглядит старше.

– Есть разница, дорогая, между богатой жизнью Сохо и пустыми сетями Айос-Георгиоса, особенно если у вас муж рыбак, а рыбу ловить не желает. У него другое на уме: вечно шатается в горах, вооруженный до зубов, как критский разбойник. А какая охота в здешних местах? Если он раз в месяц притащит в дом горную куропатку, то считает, что внес свой вклад в его благополучие.

Я засмеялась:

– Я его видела? Это не он проводит время в гостинице за игрой в триктрак?

– Нет, не он. Этот сейчас занят своим любимым делом: бродит где-то. Я подумал, не встретили ли вы его там, в горах. Вот и спросил. София пустила вас на мельницу?

Шах королеве. Моя уловка не сработала снова. Потом я поняла, откуда это ощущение ловушки: оно от сознания моей причастности к происходящему. У Тони не могло быть никаких оснований подозревать, что я что-нибудь знаю. Единственной причиной его любопытства на самом деле было желание узнать то, о чем он спрашивал.

Значит, София ничего не сказала. Был один страшный момент, когда я задумалась, что же ему ответить. Потом вдруг ясно поняла, что Софии придется самой себя защищать. Моя задача – позаботиться о самой себе; эта мысль заставила меня собраться. Если Тони и Стратос узнают, что Колин исчез, это уже ничего не изменит: им теперь его не достать. А Софии когда-нибудь придется предстать перед судом. Мне же надо позаботиться о себе и о Фрэнсис. Правда – единственное оружие невиновности.

Я нагнулась, чтобы набрать ирисы, – это дало мне необходимую минуту. Выпрямившись, я засунула цветы в свой букет.

– На мельницу? Да, пустила. Она была чрезвычайно любезна. Мне показалось, что она торопится, но она провела нас внутрь, и Фрэнсис сделала несколько превосходных кадров. Нам очень повезло, что мы повстречали ее; я бы никогда не узнала, чья это мельница, ведь она обычно заперта?

– Да, – сказал Тони, светлые глаза его не выразили ничего, кроме умеренного интереса. – Значит, вы видели всю механику? Замечательно. Мельничные камни и все прочее?

– Да. София показала Фрэнсис, как они работают.

– А-а, – сказал Тони, бросил сигарету на пыльную тропку и притушил ее каблуком.

Он улыбнулся мне, Тони. Тони, которому было все равно, убит или не убит ранним утром Колин; Тони – прохожий с той стороны улицы; шахматный эксперт, получающий удовольствие от игры, которая заставляла потеть мои ладони, настолько тяжело мне было оставаться естественной.

– Что ж, дорогая, я рад, что день у вас был удачный, – непринужденно произнес он. – Вот уже и мост, скоро будем на месте. Вы еще успеете переодеться к обеду и будете иметь удовольствие попробовать осьминога, если вам, конечно, по вкусу резина с индийскими специями.

Итак, игра окончена. Я почувствовала такое облегчение, что вмиг повеселела, под стать Тони.

– Ничего не имею против, но это же не главное блюдо? Ой, Тони, я так проголодалась!

– Я же вам обеим выдал с собой по двойной порции!

– Конечно. Но я съела почти все, ну, немного осталось птицам. Если бы вы дали меньше, я бы уже пару часов назад вернулась. Вам не надо возвращать бутылку?

– Нет, надеюсь, вы ее где-нибудь зарыли? Если неподходящие предметы валяются на виду, это оскорбляет местных богов, – мягко заметил Тони.

– Не беспокойтесь, я закопала ее под камнями, а перед этим плеснула немного для полагающихся им возлияний.

– Полагающихся возлияний?

– Ну да, немного для Зевса – он ведь родился в этих местах, а потом еще для лунных прях – это уже мое личное.

– Для кого для кого?

– Для лунных прях. Для тех трех дам, которые каждый месяц спрядывают луну, чтобы дать нам наконец настоящую темную ночь. Ночь, которая, в противоположность лунной ночи, на стороне тех, за кем охотятся… таких, как горные куропатки Джозефа.

– Ночь без луны, – сказал Тони. – Разве это интересно? Мой старый отец называл ее ночью для князя тьмы.

Я подняла брови:

– Такое выражение мне представляется необычным для викария.

– Для кого? – Восхитительный миг мелькнувшего на лице Тони смущения. Но тут же его светлые глаза опять оживились. – Но мой отец, дорогая, был таким необычным викарием. И осмелюсь заметить, что ваше возлияние возымело действие. Сегодня будет безлунная ночь. Достаточно темная, чтобы укрыть что угодно… – И он добавил весело: – Или кого угодно.

Фрэнсис сидела в саду, но дверь в холл была открыта, и, как только мы с Тони вошли в гостиницу, она поспешила к нам:

– Дорогая моя! А тут уж настоящую поисковую группу снарядили! Тони был уверен, что ты лежишь со сломанной ногой, окруженная хищниками, но я сказала ему, что с тобой все будет в порядке. Удачный день?

– Прекрасный! Прости, что заставила тебя волноваться, но я решила, когда была там, наверху, что доберусь до этой старой византийской развалины, о которой тебе рассказывала. И она действительно оказалась далеко! Но у меня был волшебный день!

Тони задержался, чтобы полюбоваться нашей встречей, потом исчез в двери позади столика портье. Он оставил дверь приоткрытой. Я услышала, как Стратос тихо говорил что-то по-гречески, разобрать было невозможно.

Фрэнсис не сводила озабоченного, вопрошающего взгляда с моего лица. Я, должно быть, уже не выглядела подавленным существом, которое она видела утром.

– Это для меня? – Она, как и я, помнила об открытой двери.

– Да… если бы ты прошла немного вверх… там я обнаружила то, что мы искали! Принесла живым и невредимым. Вот, ястребинка волосистая – ланглезиус волосатиус, нечто совсем новое.

Я отделила от букета обыкновенный маленький одуванчик и протянула ей. Я увидела, как передернулось ее лицо, но почти сразу вслед за этим глаза ее выразили понимание и приблизились к моим. Я кивнула, с невероятным усилием сдерживая торжествующую улыбку, но справилась, не позволила пошевелиться ни единому мускулу. Глаза у Фрэнсис загорелись.

– Хороший, правда? – сказала я, прикасаясь к желтым лепесткам. – Совершенно свежий, нетронутый.

– Милая, это сокровище, – сказала Фрэнсис. – Я немедленно определю его на место. Поднимусь вместе с тобой.

Я поспешно покачала головой. Это бы выглядело так, будто мы хотим побыстрее уединиться.

– Не стоит. Я принесу тебе все вниз, как только переоденусь. Вот остальное. Я не думаю, что тут попадется еще что-то особенное, но времени было мало. Закажешь мне цикутию[44] и барашка, ладно? Пообедаем вместе. И хорошо бы поскорее, я умираю от голода.

Я прибежала наверх в свою комнату. Последние розовые лучи солнца догорали на стенах. Тени виноградных листьев расплывались и готовы были пропасть в темноте.

Я сняла свой льняной жакет и бросила на кровать, потом скинула пыльную обувь. Только теперь я начала понимать, насколько устала. Ступни у меня ломило, пыль просочилась сквозь парусиновые туфли. Тонкая соломенная циновка приятно холодила босые ноги. Я стянула платье и швырнула его вслед за жакетом, потом подошла к окну, широко распахнула его, облокотилась на прохладный каменный подоконник и выглянула наружу.

Вдали высились угольно-черные скалы с золотой окантовкой у основания. Под ними лежало нагретое море в тени цвета индиго, а там, где солнце еще касалось его, – мерцающего темно-фиолетового цвета. Плоские скалы около гостиницы, полностью лежащие в сумеречном свете, были оттенка анемонов. Ледяные маргаритки закрылись, а листья, покрывающие скалы, выглядели темными, как водоросли. Ветер к вечеру переменился, и легкий бриз дул от берега, гоня рябь по воде. Две чайки плавали по заливу, их можно было узнать только по протяжным печальным крикам.

Я посмотрела в сторону открытого моря. Каик выходил на ночной лов вместе с григри[45], небольшими лодками, следующими за ним гуськом, как утята за мамой-уткой, на хорошие участки для лова. Скоро далеко в море разбегутся маленькие огоньки и будут покачиваться на волнах и мерцать как звезды. Я смотрела на них, гадая, не «Эрос» ли выступает в роли утки, и, напрягая зрение, всматривалась в даль, в сумеречное море, пытаясь уловить хотя бы намек на другой каик, незнакомый, скользящий вдалеке без света.

Потом я взяла себя в руки. Это ни к чему. Если я разыгрываю непричастность к происходящему, надо выбросить из головы все мысли о них. Во всяком случае, нечего мне о них задумываться. Каик Ламбиса проскользнет в темноте к дельфиньему заливу. На борту – трое, они, вероятно, совсем забыли обо мне и, счастливые, обратили свои лица и мысли к Афинам, конечному пункту своих приключений. А я, усталая, голодная, вся пропыленная, теряю тут понапрасну время. Если бы в гостинице Стратоса можно было принять горячую ванну…

Оказывается, можно было. Я быстро помылась, вернулась к себе в комнату, натянула свежее платье, привела в порядок волосы и лицо. Я уже надела босоножки, когда раздался звонок. Я схватила сумочку и выбежала, едва не столкнувшись на площадке с Софией.

Я извинилась, улыбнулась и спросила, как у нее дела, и тут вдруг меня пронзило, что совсем недавно, днем, я видела могилу ее мужа. Испытанный шок пагубно отразился на моей речи: я стала бормотать какие-то глупости, но она, кажется, ничего не заметила. София говорила с обычной печальной учтивостью, хотя теперь я легко заметила – поскольку искала их – следы усталости от бессонных ночей на ее лице и неподдельный ужас в глазах.

Она взглянула мимо меня в отворенную дверь моей комнаты.

– Простите, я должна была привести все в порядок, – торопливо сказала я, – но я только поднялась, и прозвенел звонок… Зато я убрала ванную.

– Вам не следует беспокоиться. Это моя работа.

Она прошла в мою комнату и наклонилась поднять туфли.

– Какие они грязные. Я возьму их вниз почистить. Вы сегодня далеко ходили, после того как я видела вас на мельнице?

– Да, довольно далеко, к старой церкви, о которой мне рассказывал ваш брат. Послушайте, не стоит беспокоиться из-за этого старья…

– Нет. Надо их почистить. Мне это нетрудно. Вы в горах… никого не повстречали?

Интересно, подумала я, о Джозефе спрашивает она или о Колине?

– Нет, никого, – покачала я головой.

Она вертела в руках туфли, как бы изучая их. Они были из морской парусины, почти такого же цвета, как у Колина. И вдруг я вспомнила, как он ткнул ногой в эту ужасную могилу…

– В самом деле, не стоит беспокоиться, – почти резко сказала я.

– Я ими займусь. Пустяки. – Она улыбнулась мне, но это скорее подчеркнуло, чем скрыло, внутреннее напряжение.

Все ее лицо, даже зубы и глазные впадины, было словно покрыто тонкой пленкой желтоватого воска. Я вспомнила радость Колина, живую перемену в Марке, как они оба весело дурачились с Ламбисом. И это все благодаря Софии. Если бы Джозеф и в самом деле был форменной скотиной и не заслуживал, чтобы его оплакивали. Если бы это было правдой, что она ненавидела его… Но разве можно, в самом деле, по-настоящему ненавидеть мужчину, с которым делишь ложе и которому родила ребенка? Я тогда думала – нет. Но так думают в двадцать два…

Терзаемая чувством вины, которая была не моей, я задержалась на мгновение дольше и после неловкого спасибо повернулась и поспешила вниз по наружной лестнице. Обогнув гостиницу, я прошла туда, где Фрэнсис поджидала меня с вермутом для себя и с цикутией для меня.

– Как ты можешь пить такое? Это же отвратительно.

– Все истинные грекофилы ценят этот вкус. О, как хорошо! – Я откинулась на стуле, дала напитку стечь тонкой струйкой по нёбу в горло, подняла бокал, приветствуя Фрэнсис, и наконец дала волю губам и глазам – позволила себе торжествующе улыбнуться. – За… нас и наших отсутствующих друзей!

Мы выпили. Фрэнсис с улыбкой внимательно смотрела на меня.

– Я хочу тебе еще кое-что сказать, невежественная маленькая зануда. Среди этого первоклассного букета сорняков, что ты мне притащила, оказался, я уверена, чисто случайно, действительно один чрезвычайно интересный экземпляр.

– Великий и всемогущий Зевс! Ай да я! Ты имеешь в виду ястребинку волосистую?

– Нет, вот это. – Несколько растений стояло в стакане воды у ее локтя, она тихонько отделила одно из них и вручила мне. – Очень это было с твоей стороны разумно принести его вместе с корнем. Только осторожно.

У растения были круглые листья, пушистые от белого пуха, темно-фиолетовый стебель… что-то смутно знакомое.

– Что это?

– Origanum dictamnus, – сказала Фрэнсис.

– О!

– Не делай большие глаза. Иначе – ясенец белый, один из видов майорана. Ты даже могла его видеть в Англии, ну не то чтобы повсюду… иногда бывает на альпийских горках.

– Он такой редкий, что ли?

– Нет, но интересно, что ты нашла его здесь. Это ведь критское растение, отсюда название. Dictamnus – это значит, что впервые оно обнаружено здесь, на Дикте.

– Дикта, место рождения Зевса! Фрэнсис, это просто здорово!

– A origanum значит «радость гор». Не потому, что есть на что посмотреть, а из-за его свойств. Греки и римляне использовали эту траву как целебную, а также – для крашения, готовили из нее благовония. Они называли ее еще «травой счастья» и венчали своих юных возлюбленных. Замечательно, правда?

– Прекрасно. И ты только что это вычитала, чтобы произвести на меня впечатление?

– Ха-ха-ха, в самом деле. – Она взяла в руки книжку, которая лежала около нее на столе. – Это книга о греческих диких растениях, в ней содержатся некоторые довольно любопытные сведения. Там есть большой кусок об origanum, приведенный из медицинской книги Диоскорида, грека, жившего в первом веке. Это изумительный перевод семнадцатого века. Вот он. – Она раскрыла страницу и указала место:

Dictamnus, который некоторые называют Pulegium Sylvestre (а также Embactron, Beluacos, Artemidion, Creticus. Ephemeron, Eldian, Belotocos, Dorcidium, Elbunium, Romans, Ustilago rustica), является критским растением, раздражающим, едким, похожим на Pulegium. Однако обладает листьями более крупными и опушенными, как бы покрытыми шерстью, и не дает ни цветов, ни семян, к тому же проявляет себя так же, как Sative Pulegium, только гораздо сильнее и в большем количестве, поскольку не только при всасывании, но также и когда его прикладывают к чему-либо и при окуривании выделяет мертвую Embria. И говорят также, что коз, выросших на Крите и питающихся этим растением, не берут стрелы… И корень его на вкус теплый: он также ускоряет роды, и сок его, смешанный с вином, помогает при укусах змей… Но если сок капнуть на рану, она немедленно заживает.

– Зачем тебе это? – спросила я Фрэнсис.

– Просто так. Мне было интересно, не пользуются ли критяне этим до сих пор. Я имею в виду эту штуку, которая как-то все лечит «от абортов до укусов змей…».

– Скорее всего – нет. Со временем познания теряются. Так вот она какая – «радость гор»!

– Ничего особенного, я полагаю, но было бы очень интересно посмотреть, как он растет. – Фрэнсис взяла его от меня и снова поставила в воду. – Ты помнишь, где его сорвала?

– Боже мой, откуда! Мы с Ламбисом щипали травку, так сказать, на ходу, как загнанные олени. Но я бы могла, наверное, определить место в пределах двух квадратных миль. Только там очень круто, – предупредила я, – примерно градусов тридцать… а кое-где и под девяносто. Тебе так уж надо… я хочу сказать, ты в самом деле хочешь сходить посмотреть? – Предложенный Марком план немедленного бегства похоронным звоном гудел у меня в голове. Бедняжка Фрэнсис, ей, кажется, так трудно мне отказать! И есть ли опасность? Какая нам грозит опасность?

– Да, очень. – Фрэнсис внимательно и слегка озадаченно смотрела на меня.

– Я попытаюсь припомнить, – сказала я.

Она продолжала смотреть на меня, потом вдруг резко встала:

– Пойдем есть. Ты, я вижу, устала как собака. Тони обещал осьминога и уверяет, что этот деликатес не подают даже в лучших ресторанах Лондона.

– Вполне возможно.

– Что ж, дорогая, все надо попробовать, – сказала Фрэнсис. – Лучше дай мне мои полиэтиленовые мешочки, что бы там ни было – надо сохранить origanum. Я рассмотрю его получше потом.

– Господи, я про них забыла. Я все-таки забрала их из твоей комнаты, пихнула себе в карман жакета, а ушла без него. Пойду схожу за ними.

– Не беспокойся. На сегодня тебе хватит. Это не к спеху.

– Что ты, это одна секунда.

Когда мы шли по коридору, я заметила Софию. С моими туфлями в руках она исчезла за дверью Стратоса. Она, должно быть, закончила уборку наверху, и я снова с ней не встречусь, с облегчением подумала я. Несмотря на протесты Фрэнсис, я оставила ее у дверей ресторана и побежала к себе в комнату.

София навела там полный порядок: жакет висел за дверью, брошенное платье аккуратно повешено на спинку стула, полотенца сложены, а покрывало снято с постели. Полиэтиленовых мешочков Фрэнсис не было в первом кармане – были ли они вообще? – но я обнаружила их во втором и побежала с ними вниз.

Обед вселил в меня бодрость, и даже осьминога мы осилили под пристальным наблюдением Тони. Молодой барашек, который затем последовал, был замечательный, хотя я никак не могла примириться с тем, что у меня в тарелке нежные маленькие косточки молочных ягнят.

– Нет возможности всех их пасти, – сказала я Фрэнсис, увидев, что она тоже мучается этим. – Здесь слишком мало пастбищ, чтобы дать им вырасти. А если попадешь в Грецию на Пасху, боюсь, тебе придется свыкнуться с обычаем, когда ягненка едят всей семьей. Дети любят его, играют с ним, потом ему перерезают горло, и семейство оплакивает его, а завершается все радостным пиром.

– Ужасно! Похоже на предательство!

– Но ведь это просто символ.

– Я понимаю, но разве они не могли пользоваться нашими символами – хлебом и вином?

– Они и пользуются. Но пасхальное жертвоприношение – и у себя дома, не в церкви, ты подумай! Я раньше рассуждала тоже, как ты, и до сих пор терпеть не могу смотреть, как ягнята идут домой на свою погибель в Страстную пятницу. Но разве это не в миллион раз лучше, чем то, что мы делаем дома, и тем не менее считаем себя гуманными? Вот ягненок бежит домой рысцой, играет с детьми, как собачонка, счастливый. Пока нож не оказался у него в горле, он и не подозревает, что скоро умрет. Разве это не лучше, чем эти отвратительные грузовики у нас дома, битком набитые животными, с грохотом катящие по понедельникам и четвергам на бойни, где – вот она эта гуманность, которая так тебе нравится, – они чувствуют запах крови, испытывают страх, и им приходится ждать своей очереди там, где все насквозь пропахло смертью?

– Да. Да, конечно. – Она вздохнула. – И все же это так ужасно. А вино довольно хорошее. Как, ты сказала, оно называется?

– «Царь Минос».

– Тогда за «траву удачи»!

– За нее и за ястребинку ланглезиус… О!

– Ты что?

– Просто я вспомнила, где нашла его, твой ясенец белый.

– Да? Хорошо. Надеюсь, я смогу туда добраться.

– Думаю… да, – медленно сказала я. – На самом деле он рос в старой церкви, вернее, на ней. И я уверена, есть еще какое-то место, где они растут.

– Вот и хорошо. Мне бы очень хотелось взглянуть, как он растет. Ты говорила, что дорога туда почти до конца приличная?

– Да… дорога, но я бы не сказала, что она «приличная». Местами страшные колдобины. Но все будет в порядке, если смотреть себе под ноги. Все равно… – Я улыбнулась, мое невесть откуда взявшееся ощущение вины при этом прошло. – Было бы намного легче и приятнее отправиться на лодке. Очевидно, недалеко от церкви есть старая гавань. Мы могли бы как-нибудь взять каик, пройти вдоль берега и прямо оттуда направиться в горы.

Я с удовлетворением подумала, что тогда мне не придется испытывать угрызения совести за то, что потащила ее с утра пораньше в горы. Мы можем, например, взять машину из Ираклиона до Айя-Галлини, там нанять каик, и я покажу ей точное место, где Колин сорвал со стены церквушки ясенец белый.

– Нам надо это решить, – сказала Фрэнсис, – правда день-другой можно и повременить: ты ведь не хочешь отправиться туда завтра же? Тони, вы не могли бы подать кофе на террасу? Если ты готова, Никола…

– Я только все-таки схожу за жакетом, – поднимаясь, сказала я. – Дай мне origanum, я спрячу его в надежное место наверху.

Я осторожно положила полиэтиленовый мешочек с драгоценным растением на стол у себя в комнате и взяла висевший за дверью жакет. Когда я надевала его, что-то твердое в одном из карманов глухо стукнулось об угол стола. Я сунула в карман руку и нащупала холодный металл, тонкое острое лезвие ножа.

Холодный предмет коснулся моей кисти, уколов легким разрядом электрического тока. Тут я вспомнила. Я вытащила его из кармана, взглянула на него. Нож Ламбиса, конечно, тот самый, который я забрала у него во время ужасной трагикомической стычки в разрушенной церкви. Мне следовало вспомнить о нем раньше и вернуть. Что ж, я еще смогу это сделать, когда сбудется мое развеселое «до встречи в Афинах».

Я уже повернулась, чтобы убрать его с глаз долой в чемодан, как мне в голову пришла мысль, которая заставила меня застыть на месте с неосознанным еще страхом, растекающимся по коже, как ледяная вода. Когда я приходила забрать полиэтиленовые мешочки для Фрэнсис, я ведь вроде обшарила оба кармана жакета. Да или нет? Я нахмурилась, напрягая память. Потом пришла уверенность: я совала руку в оба кармана и не могла не заметить ножа. Его там не было.

София. Единственное объяснение. София, должно быть, обнаружила нож, когда вешала мой жакет. Она брала его… зачем? Чтобы показать Стратосу и Тони? Брала с собой как раз тогда, когда я видела ее исчезающей за дверью кабинета Стратоса, и только для того, чтобы потом тихонько положить его обратно, пока я обедала? Зачем?

Я с размаху села на край кровати, вне себя от охватившей меня паники, попыталась размышлять последовательно.

Нож Ламбиса. Это не важно, об этом не следует забывать. Это не важно. Здесь его никто не опознает; никто из них не видел Ламбиса, никто даже не знает о его существовании. Нож, скорее всего, не может связать меня с этой историей, скорее всего…

Зачем же тогда София сделала то, что она сделала? Просто потому, говорила я себе, что она и ее сообщники, как все преступники, очень чутко реагируют на всякие мелочи. Обычная женщина-туристка вдруг носит в кармане без футляра весьма внушительного вида нож. Она решила, что не мешает показать его брату. Но точно ли только этим и кончилось дело?

Я могла бы купить такой нож в качестве сувенира: несмотря на его внушительный вид, он был довольно изящный – медная рукоятка отделана голубой эмалью и филигранной резьбой у основания клинка. Рассматривая, я перевернула его на ладони. Да-а, вот история. Впрочем, если меня спросят, скажу, что купила эту штуку в Ханье, отчасти как игрушку, отчасти из-за того, что это все-таки подходящий инструмент выкапывать растения для Фрэнсис. Вот почему я взяла его с собой сегодня… Да, это подойдет… я пользовалась им сегодня… это объяснит, почему он уже не выглядит новым: щербины в эмали рукоятки, кое-где зазубрины.

Я с облегчением поднялась и уже готова была расстаться со своими страхами. Такое объяснение подойдет, а пока я уберу его подальше, и надо обязательно не забыть отдать его Ламбису. Наверняка он нужен ему.

Но тут нож выпал у меня из рук и, воткнувшись в дощатый пол, закачался. Я снова уселась на кровать и, закрыв глаза, подперев щеки руками, тщетно пыталась избавиться от картины, которую восстанавливала моя память…

Ламбис, расслабившийся на солнце, сидит рядом с Колином и вырезает из дерева маленькую ящерку. Это после того, как мы вышли из церкви, после того, как я взяла у него этот нож и положила в карман. Он вовсе не расставался с ним; его собственный нож, которым он всегда пользовался, имел деревянную ручку… Я вспомнила это теперь, вспомнила и ножны из тисненой кожи, которые висели у него на ремне и которые лежали рядом, когда он занимался вырезанием…

А этот нож? Эта штука с ручкой из меди, покрытой эмалью, которую я забыла вернуть и она осталась у меня в кармане? Это изящное смертоносное лезвие с эмалью турецкой работы?

«Он выхватил нож, – сказал Марк, – и тяжело упал, стукнулся головой о камень, вот и все… мы взяли у него все остальное, а ботинки зарыли».

Джозеф! Оружие Джозефа, и по этим щербинам, зазубринам его можно безошибочно узнать. И это найдено у меня в кармане женой Джозефа! Показано Тони, показано Стратосу! Потом потихоньку сунуто назад, туда, где было обнаружено.

Я не стала раздумывать, что они могли предположить или можно ли придумать какую-нибудь историю о том, как я нашла этот нож в горах. Я просто села, пытаясь потушить невольную панику, которая велела мне бежать, бежать мне и Фрэнсис, бежать немедленно, этим же вечером, бежать к друзьям и свету, к нормальным людям и местам, прочь из этого кошмара.

К Марку!

Немного погодя я положила нож в чемодан, взяла себя в руки и сошла вниз по лестнице.

Глава 18

В тот миг былое мужество вдруг изменило ей,

Колени с каждым шагом подгибались все сильней.

Джон Драйден. Кинирас и Мирра

– А, мисс Феррис, – сказал Стратос.

Он был в коридоре, позади стола, просто стоял там, поджидая меня. Из-за закрытых дверей кабинета доносились голоса Тони и Софии. Голос последней, поднявшийся до высокой, настойчивой ноты, сразу оборвался, когда заговорил Стратос.

– Надеюсь, вы неплохо провели день, – продолжал он.

– Спасибо, очень хорошо. – Я улыбнулась, а кончики пальцев словно кололо иголками. – Довольно длинный денек, но я получила от него удовольствие.

– Тони говорит, что вы добрались до старой церкви. – Тон у него вполне нормальный, даже дружелюбный, но что-то в нем заставляло меня отвечать как на допросе.

– Да. – Голос у меня охрип, и я закашлялась. – По тропинке идти было нетрудно, и церковь, конечно, посетить стоило, вы в этом были совершенно правы. Я только пожалела, что не было с собой фотоаппарата.

– Но ведь это мисс Скорби фотограф, так ведь? – И по-прежнему ровный голос, и ничего в нем такого, чему бы я могла дать определение.

Черные глаза грека внимательно смотрели на меня. Я и в лучшие-то времена не могла в них ничего заметить, кроме довольно обычного выражения, а сейчас глаза Стратоса были словно за дымчатыми стеклами.

Я улыбнулась этим ничего не выражающим глазам и положила еще один кирпичик правды в стену невиновности, которую пыталась возвести:

– Мы сняли несколько замечательных кадров сегодня утром наверху, в полях. Я думаю, тот, что с вашей сестрой, – лучший. Она вам говорила, что выступала в роли кинозвезды?

Мне трудно было удержаться и не посмотреть на двери кабинета. София снова заговорила там на пронзительной ноте, с причитанием. Веки Стратоса дрогнули, и он повысил голос:

– Да, София рассказывала мне об этом. Она, кажется, провела вас по мельнице. – Голоса за дверью внезапно стихли до шепота, потом я услышала тихую быструю речь Тони. – Надеюсь, вам было интересно? – учтиво спросил Стратос.

– Ой, очень. Мне только хотелось бы увидеть, как она работает, но я думаю, это происходит, когда кому-нибудь нужно смолоть пшеницу?

– Может быть, такое случится, когда вы еще будете здесь. – Голос его тоже ничего не выражал, но глаза вдруг ожили: они глядели пристально.

Тут я поняла. У него не было времени, чтобы оценить происшедшее. Тони, должно быть, только что сказал ему, что Колина уже нет на мельнице, а София, сбитая с толку и, несомненно, перепуганная тем, что нашла у меня в кармане нож Джозефа, вступила в переговоры, услышала в ответ гневные обвинения и была испугана изменением ситуации. То, что я слышала сейчас из-за дверей кабинета, вероятно, было завершением довольно длинной сцены. И очевидно, сам Стратос сильно потрясен, смущен, встревожен и в любой момент мог стать опасным, но осторожность пока сдерживала его. Он еще не был готов выступить в открытую. Ему требовалось время на обдумывание. И все, что ему было пока нужно от меня, – это подтверждение по двум пунктам, а именно: что не произошло ничего такого, что вызвало бы у меня подозрение и, следовательно, сделало опасной, и что я готова и впредь безмятежно пребывать под его наблюдением в Айос-Георгиосе до окончания моего отпуска. Одно предполагало другое. Мне оставалось только надеяться, что такое подтверждение будет для него достаточным…

– И если случится, надеюсь, вы дадите мне знать? – вполне спокойно сказала я.

Я еще раз улыбнулась ему и повернулась идти прочь, но он сделал какое-то едва заметное движение, как бы останавливая меня:

– Скажите, мисс Феррис…

Его прервали. Открылась дверь кабинета, и появился Тони. Он не подошел, а, тихо притворив за собой дверь, остался стоять, прислонившись к косяку, – спокойный, как всегда грациозный. Он курил, сигарета торчала из уголка его рта. Он не улыбнулся мне, он просто встал там, а когда заговорил, даже не удосужился вынуть сигарету:

– Вы спрашивали, мисс Феррис, про рыбалку?

– Рыбалку? – Грек резко повернул голову, и глаза мужчин встретились, потом он кивнул. – Я как раз собирался. – Он повернулся ко мне. – Вы меня как-то спрашивали о рыбной ловле?

– Рыбной ловле? – Теперь мой голос в свою очередь прозвучал озадаченно.

– Вы ведь говорили, что хотели бы половить рыбу, верно?

– Да. Конечно, говорила.

– Не хотите ли отправиться сегодня вечером?

– Сегодня вечером? – На мгновение я потеряла дар речи и способность соображать, мозг мой стал легким и пустым, как воздушный шар.

Потом я поняла: что бы они ни заподозрили, что бы ни пытались выведать, ничего плохого не будет, если тут же, немедленно подтвердить ему те два пункта.

– Что ж, с удовольствием! – сказала я. – Я вам очень благодарна! Ловить на свет?

– Да.

– Но лодки уже вышли в море.

– О, вы их видели? Я с рыбаками не хожу. Я говорил вам, что ловлю рыбу для развлечения, а не на пропитание. Я держусь поближе к берегу. Так что, отправляемся?

– С удовольствием, – сказала я. – А Фрэнсис?

– Я с ней говорил, она не хочет.

– Ясно. Тогда…

– Я отправлюсь с вами. – Тони наконец убрал сигарету и улыбнулся мне. Глаза светлые и холодные.

Я улыбнулась ему в ответ. Теперь я была уверена, что они не станут упоминать о ноже, на душе у меня полегчало, я даже повеселела.

– Правда? Вот будет здорово! Как-то даже не думала, что вы увлекаетесь морскими прогулками.

– Не слишком, но эту прогулку, дорогая, я ни за что на свете не пропущу. Я составлю Стратосу компанию.

– В этом нет необходимости, – резко возразил грек, его большие руки начали перебирать какие-то бумаги на столе, и я увидела, как у него на виске, рядом с линией волос, пульсирует жилка.

Я не знала, что и думать: то ли Тони намеревался отправиться с нами, чтобы не спускать глаз со своего компаньона, то ли для того, чтобы помочь ему в осуществлении каких-нибудь планов в отношении меня…

– А завтра вечером вы тоже пойдете? – спросила я.

– Завтра вечером?

– Дело в том… – я облизала губы, переводя взгляд с одного на другого, что, по-моему, было достаточным для извинения, – если вам все равно… честно говоря, мне кажется… я слишком устала сегодня. Такой был длинный день, а тут еще от сытного ужина в сон клонить стало. Не смогли бы вы завтра вечером?..

Небольшая пауза.

– Смог бы.

– Тогда можно вас попросить… да, думаю, лучше это оставить до завтра, раз вам все равно?

– Конечно. – Из всех эмоций облегчение скрыть всего труднее, и я почувствовала, что оно было в этом его «конечно»; теперь он был во мне уверен и улыбнулся. – В любой момент. Лодка к вашим услугам.

Я не спешила уходить, замешкалась. Не вредно было бы успокоить его еще больше.

– Господин Алексиакис, помните, вы говорили, что можно будет совершить морскую прогулку на «Эросе»? Интересно, нельзя ли и это тоже осуществить как-нибудь на днях? Может быть, вдоль берега, вон туда… – я махнула рукой куда-то на восток, – где древняя гавань? Дело в том, что я обнаружила растение там, на руинах, и моя кузина теперь сама не своя. Она говорит, это критский ясенец белый. Вам известен такой?

Он покачал головой.

– И вот она хочет увидеть, как он растет, и произвести съемку. Но я боюсь, что это для нее слишком далеко и все пешком. Вот я и подумала, что, пожалуй, лучше совершить туда морскую прогулку. И если мы высадимся у старой гавани, тогда мы просто пройдем немного вглубь острова к церкви. Это недалеко, море было видно прямо под ней. Тогда она увидела бы, как растет ясенец белый, и сделала бы фотографии. Да мне, собственно, и самой хотелось бы иметь несколько фотографий церкви и гавани. Это терпит, – добавила я. – В любой день, когда вам не нужен будет каик. Это можно устроить?

– Конечно, – с чувством сказал он, – конечно. Очень хорошая мысль. Я сам займусь этим. Только вы скажите мне за день до того, как захотите поехать. А насчет ловли рыбы на свет… это решено? Завтра вечером?

– Да, спасибо. Буду ждать с нетерпением.

– И я, – улыбаясь, сказал Стратос, – и я тоже.

На этот раз он не сделал попытки удержать меня, когда я направилась к тамарискам, где сидела Фрэнсис за кофе.

Ветви деревьев в рассеянном электрическом свете казались бесплотными, как облака. Позади них было черное рокочущее море и черное-черное небо. Ночь без луны. Я подумала о Стратосе, палликаратес, об этой жилке, бьющейся на виске, и об убийстве, которое было у него на уме. И о Тони. И о себе, в море, на маленькой лодке, вместе с ними где-то в темноте…

На самом деле я по-настоящему не задумывалась, не задавала себе вопроса, что он собирался сделать и получила ли я в действительности отсрочку до завтра. Я только знала, что где-то в море, в этой самой черноте был каик без огней с Марком на борту и что мы с Фрэнсис обязательно выберемся отсюда сегодня же.

Мы бесшумно спустились по каменным ступенькам лестницы. Где-то разок гавкнула собака и смолкла. Море негромко шелестело под береговым ветром – темная пустыня, громадное, дышащее в ночи существо.

– Старайся держаться скал, – шепнула я Фрэнсис. – Галька будет шуршать.

В своей легкой обуви мы неслышно прошли по отшлифованным гребням скал, ковер из ледяных маргариток глушил наши шаги. Ночь была настолько темной, что даже отсюда массивный прямоугольник гостиницы был едва различим, если бы не побелка, его и вовсе не было бы видно. Вокруг – ни огонька. Дальше, в деревне, тоже кромешная тьма, только раза два забрезжило вдалеке: кто-то все еще не спал далеко за полночь. Еле приметный тусклый свет из церкви намекал на лампады, горящие перед иконами всю ночь.

Мы шли на ощупь, каждые полметра – мука ожидания тревоги в гостинице, но приходилось двигаться медленно, хотя хотелось включить фонарик и спешить, спешить…

И вот наконец мы оказались на гальке. Она гремела под нашими осторожными ногами, как горная лавина. После дюжины нетвердых шагов я положила руку на плечо Фрэнсис, остановила ее:

– Подожди. Прислушайся…

Мы подождали, пытаясь услышать что-то, кроме звуков нашего собственного дыхания. Если мы нашумели так, что нас услышали, то и наши преследователи не смогут идти без шума.

Ничего. Только дыхание моря.

– Ты уверена, что луны не будет? – шепнула Фрэнсис.

– Уверена.

Небо было бархатно-черным, слегка затуманенным вуалью облаков, тянущихся с Белых гор. Позднее, может быть, появятся звезды, но сейчас оно было черным-черным и благоприятным для беглецов. Лунные пряхи сделали свое дело. Где-то за черным горизонтом утонувшая луна готовилась снова разматывать клубок света к берегу. Но не сегодня ночью.

Я снова коснулась плеча Фрэнсис, и мы пошли дальше.

Только когда пробудешь некоторое время ночью под открытым небом, начинаешь различать всякие мелочи, даже оттенки темноты. Море – живая темнота, галька – шуршащая, подвижная, вязкая темнота, утесы, которые теперь высились справа от нас, – смутно вырисовывающаяся ламповой копотью громада, которая отражала звуки наших шагов и даже нашего дыхания. Двигаться тут приходилось мучительно медленно, утесы, давящие на нас справа, выступали под ногами зазубренными каменными корнями, заставляли менять направление. С другой стороны, в каком-то ярде от нас, кромка моря то на фут подступала к нам, то на фут отступала, слабо светясь еле видимой линией белой пены – единственного для нас ориентира.

У меня не было ни малейшего представления о том, сколько времени заняла у нас эта часть пути. Казалось, мы шли уже долгие часы. Но вот мы наконец миновали всю дугу залива, и перед нами оказалась высокая, как собор, скала, она поднималась из моря, прямо из глубокой воды, глухо плещущейся у ее основания и пенящейся среди упавших с нее валунов узенького штормового пляжа, единственного огибающего ее пути. Мы пробирались мимо этого мыса при дневном свете, сможем ли сделать это в темноте?

Надо было. Но даже в виде упражнения я никому не посоветую с милю или около этого глубокой ночью тащить чемоданы по песку и по гальке, а потом медленно пробираться по узкой тропке, где каждый неверный шаг означает погружение на пару саженей в море, которое, несмотря на свое спокойствие, зазубрено клыками скал, как челюсти акулы.

Я оглянулась, когда дошла до мыса. Последний лучик света из деревни исчез; залив, который мы только что обошли берегом, казался темным провалом.

– В море… огни. Повсюду, – сказала Фрэнсис и затаила дыхание.

Я обернулась и с изумлением увидела, что темнота кишит крохотными огоньками. Потом поняла, что это.

– Рыбаки ловят на свет, – объяснила я ей. – Они далеко отсюда. Я видела, как они выходили в море. Наверное, мы были слишком низко, чтобы увидеть их от залива. Ну как ты, справишься? Только пока не надо светить фонариком.

– Буду стараться, – бодро сказала она, – собственно, я вижу вполне прилично. У меня теперь прорезалось ночное зрение.

Второй залив был поменьше, всего лишь бухта с песчаным берегом. Песок – красивый, светлый, плотный – был хорошо виден во мраке и позволял двигаться без опаски. Здесь мы даже выиграли время и минут за десять дошли до второго мыса, где тоже продвигались довольно быстро. А по штормовому пляжу, который вздымался у оконечности мыса, как пена у носа корабля, была протоптана хорошо заметная тропка. Я осторожно обогнула скалистый выступ мыса, ступила на твердый песок дельфиньего залива и обернулась: Фрэнсис четкой тенью осторожно пробиралась по тропке вниз, где ее ждала я.

– Порядок?

– Да. – Она тяжело дышала. – Это и есть залив?

– Да. В него далеко вдается скалистая коса. Нам надо по ней добраться до глубокой воды. Теперь, слава богу, можно пользоваться фонариком. Вот. – Я сунула фонарик ей в руку. – Пусть он лучше будет у тебя. Дай мне твой чемодан.

– Не надо. Я сама…

– Не дури, здесь недалеко, а мой – нетяжелый. Здесь непросто пройти… лагуны среди скал и прочие сюрпризы… так что кто-то из нас должен идти налегке и освещать дорогу. Вот, возьми мой рюкзак. Я пойду за тобой.

Она с неохотой протянула мне свой чемодан, взяла рюкзак и включила фонарик. Луч света был необычайно ярок после кромешной тьмы, он так высвечивал песок и скалы, что на мгновение потерялось ощущение расстояния и пропорций.

По крайней мере, так мне казалось, и думаю, что то же самое испытала и Фрэнсис, потому что, едва сделав несколько шагов, она вдруг громко вскрикнула от боли, пошатнулась и как подстреленная рухнула на песок. Фонарик у нее выпал, раздался зловещий прощальный звук бьющегося стекла; темнота укутала нас, как одеялом.

Я бросила чемоданы и через мгновение уже была внизу рядом с ней.

– Фрэнсис! Что такое? Что случилось?

За последние три дня моя нервная система испытала такие непомерные нагрузки, что в первый момент я поймала себя на мысли, что найду ее мертвой.

Но она была вполне живой и вовсю бранилась:

– Проклятая нога! Ты когда-нибудь встречала такую дуру, а ведь и фонарик был! Эта штуковина разбилась?

– Боюсь, что да. А твоя нога?..

– А-а, это все та же лодыжка. Не беспокойся: всего лишь вывих, как обычно. Если посидеть немного да как следует выругаться – все пройдет. Черт возьми, я вся мокрая! Ты была права насчет этих лагун в скалах; они только кажутся отлогими песчаными понижениями… Мне было не видно как следует. А теперь, раз фонарик разбился… – Она запнулась в ужасе. – Ники, ведь у нас нет фонарика!

– Да, знаю. Ничем тут не поможешь. Марк обязательно подойдет поближе, он будет искать нас, а мы ему крикнем.

– Если увидим.

– Услышим, наверное.

– Девочка моя, он же не будет включать двигатель, ведь так?

– Не знаю. Может быть, и будет. Ведь есть еще много лодок, на которых ловят рыбу, на этот звук люди не должны обратить внимание. Все будет хорошо, не волнуйся.

– Только так и должно быть, – мрачно сказала она. – Мосты у нас сожжены. Я просто не представляю себе, что мы можем вернуться.

– На худой конец, – сказала я с показной бодростью, – как-нибудь я доползу назад с чемоданами, быстренько распакую их, а потом пойду и скажу, что мы ночью ходили купаться, и попрошу их помочь мне забрать тебя.

– Да, – сказала Фрэнсис, – и потом все они в полном составе понесутся сюда и наткнутся здесь на Марка и компанию.

– Потом – это уже не коснется Марка. Ему бы такое понравилось.

– Может быть. Ну и поделом мне за то, что не воспитала тебя как следует. Если бы я научила тебя не совать нос в чужие дела…

– И проходить мимо по другой стороне улицы?

– Да, вот именно. Если сторонишься людей и ездишь в богом забытые уголки мира, избегая своих знакомых, с которыми путешествовала вместе, придется смириться с тем, что происходит. Ты же не могла поступить иначе даже в нашем сегодняшнем трагикомическом эпизоде. Невозможно, столкнувшись с убийством, не ужаснуться. Боюсь, что быстро нам из этого не выпутаться. Черт бы подрал эту ногу. Нет-нет, не беспокойся, боль начинает понемногу проходить. Который час?

– Около половины второго. У тебя есть спички?

– Нету. Но вот моя зажигалка. Прости за фонарик.

– Ты же не виновата.

– Дай-ка теперь руку и помоги подняться, хорошо?

– На. Справишься? Молодец. Вот что я скажу: оставим-ка мы тут чемоданы, позади у скалы, и пройдем по этому «пирсу» как можно дальше, сколько сумеем. Потом я могу вернуться за ними… или, может быть, оставим их до появления Марка. Ты уверена, что справишься?

– Уверена. Да не беспокойся ты обо мне. Смотри, это фонарик?

Еле заметный отблеск света звезды на металле обозначил место, где он лежал. Я схватила его, попробовала включить. Бесполезно. Слегка потрясла, послышалось дребезжание осколков стекла.

– Капут? – спросила Фрэнсис.

– Капут. Ничего, не может же везти всегда и во всем. Поспешим, что раздумывать.

По заливу мы двигались страшно медленно, и шаги наши, после движения со светом и падения, были еще более неуверенные. Фрэнсис самоотверженно шагала прихрамывая, я пыталась создать видимость спокойствия, неторопливости, но ночь дышала мне в затылок, и в глубине души я уже ругала себя за эту заключительную эскападу – попытку ночного бегства. Наверное, глупо было так паниковать из-за ножа Джозефа. Возможно, они его даже и не видели и он все время пролежал у меня в кармане. И не исключено, что предложение Стратоса отправиться с ним на морскую прогулку было не более чем желанием хозяина угодить гостю и опасность была только в моем воображении. И ни к чему мне было тащить Фрэнсис в этот ужасный ночной поход, втягивать ее в мою школярскую авантюру, из которой, скорее всего, ничего и не выйдет. Если бы мне не терять головы и подождать до завтра… Завтра мы бы заказали по телефону машину, а потом пошли бы к ней в сиянии дня по нормальной человеческой улице.

Но вот мы, загнанные, ползем в темноте. Прошло не менее получаса, пока я тащила Фрэнсис по скалистой гряде. Фрэнсис с трудом волочила ноги, держась за меня, пока не нашла в нескольких футах от глубокой воды место, где можно было присесть. Она с облегчением перевела дух и нагнулась, чтобы помассировать больную лодыжку.

– Ты – чудо, – сказала я. – Дай мне теперь, пожалуйста, зажигалку.

Она нащупала ее в кармане, протянула мне. Я прошла по гряде немного дальше. Она резко сужалась, круто обрываясь в глубокую воду, а далее была разломана, рассечена морем. Впереди мне были видны скалы, которые обозначали продолжение гряды под водой. У их оснований под ветром, уже более ощутимым тут, металась призрачная пена.

Я нашла ровное место, чтобы, обратившись к морю, встать наготове с зажигалкой в руке.

Они должны очень хорошо видеть пламя. Я слышала, что в войну, во время затемнения, летчики с большой высоты замечали зажженную спичку в руке курильщика. Даже если мне и не удастся изобразить условленные сигналы, несомненно, свет, любой свет из залива в это время, даст понять Марку… А когда он окажется ближе, негромкий окрик довершит дело.

Я прикрыла зажигалку рукой, чиркнула колесиком. Чиркнула еще раз. И еще, и еще…

Когда стало больно большому пальцу, я задумалась, что же это такое? И тут вспомнила всплеск, с которым упала Фрэнсис, вспомнила, как она выкручивала полы пальто. Зажигалка была в кармане. Значит, фитиль намок, и у нас теперь не было вообще никакого огня.

Я стояла, кусая губы, всматриваясь в темноту, прислушиваясь.

Ночь была полна звуков. Море шептало и гудело, как большая раковина, прислоненная к уху, и темный воздух казался живым от этого шума. Теперь стало больше звезд, и я подумала, что даже смогу увидеть, если к берегу направится какая-нибудь лодка. Огромное пространство моря впереди выглядело почти светлым по сравнению с густой темнотой утесов, громоздящихся вокруг меня.

Потом я услышала, или мне показалось, что услышала: всплеск воды о борт, звякнувший где-то металл.

Я глупо поднялась на цыпочки, подалась вперед. Потом в море, гораздо дальше полукружия залива забрезжил свет, продвигаясь к востоку. Наконец он засверкал из-за правого мыса. Маленькая лодка с заглушенным двигателем медленно, рывками двигалась по темной пустоте, свет создавал вокруг нее своеобразную танцующую заводь. Один из григри, оказавшийся поближе к берегу, вот и все. Мне показалось даже, что я вижу фигуру, подсвеченную падающим с носа лучом. По крайней мере, подумала я, он вряд ли заметит скользящий где-то без света каик Ламбиса. Однако из-за такой близости лодки я не стала рисковать – кричать и звать Марка.

Я вернулась к Фрэнсис и рассказала ей обо всем.

– Значит, нам придется вернуться?

– Не знаю. Он тоже увидит лодку со светом. Он может сообразить, что из-за нее мы не осмеливаемся подавать сигналы. Он… может, зайдет в залив просто посмотреть… – Я в нерешительности замолчала. – Я… я не понимаю, как нам теперь вернуться обратно, Фрэнсис. Они могут обнаружить… этот человек…

– Смотри! – вскрикнула она. – Вон!

Я подумала, что она просто показывает на рыбачью освещенную лодку, которая медленно пересекала устье залива и уже готова была скрыться за восточным мысом.

Но я увидела и другую лодку, низко сидящую в воде, ее черные очертания без единого звука на мгновение обозначились, когда освещенная лодка прошла позади нее и исчезла за мысом.

– Это он! – У меня перехватило горло. – Точно! Он не заходит в бухту. Он поступает именно так, как обещал, – ждет. Лодка рыбаков уже не видна. Марк должен сейчас ждать нашего сигнала… Нам нельзя больше медлить… смотреть, приблизится ли он… Уже десять минут третьего. Неужели ты не сможешь зажечь ее?

– Боюсь, что нет. – Фрэнсис продолжала работать над зажигалкой. – Она промокла насквозь. Боюсь, от нее мало толку… ты что это, Никола?

Я бросила пальто на скалу рядом с ней, за ним последовали туфли.

– Я к нему.

– Девочка моя! Не смей этого делать! Слушай, давай лучше рискнем покричать? Он наверняка нас услышит.

– И все кругом услышат, звук хорошо идет по воде, на мили. Я боюсь. Во всяком случае у нас нет времени на пробы. Через двадцать минут он уйдет. Обо мне не беспокойся, он не так далеко, а вода в бухте как стекло.

– Знаю, ты настоящая сирена. Но, умоляю, не заплывай за мыс. Мне отсюда видны белые гребешки.

Платье и свитер были брошены в общую кучу.

– Хорошо. Не беспокойся, со мной будет все в порядке. Бог знает, как я была бы счастлива добраться… – Нижняя сорочка упала на скалу, потом – носки, я стояла в трусах и лифчике. – Не очень-то подходящий наряд для визита к джентльменам, но чрезвычайно практичный. Я всегда стремилась плавать голышом, а уж в таком-то костюме точно отважусь. Вот там часы. Спасибо. До скорого, дорогая.

– Ники, мне бы не хотелось, чтобы ты это делала.

– Черт возьми, приходится! Ни вернуться, ни остаться здесь мы не можем. Необходимость – единственное оправдание героизма, а по правде говоря, ничто меня уже не удержит, я такая потная от этой ужасной прогулки, вся липкая. Повозись еще с этой противной зажигалкой, вдруг все-таки заработает. Адио, теспойнис.

Я без всплеска погрузилась в воду.

Сначала мое перегревшееся тело ощутило резкий холод, но потом вода шелком приласкала кожу, заставив меня затрепетать от наслаждения. Тонкого, как паутина, нейлона на мне словно не было. Я оттолкнулась от скалы, убрала волосы с глаз и повернулась к морю.

Я начала грести ровно и сильно, стараясь создавать как можно меньше шума. Отсюда на фоне ночного неба утесы казались еще мрачнее и выше.

Я направилась прямо в море, гряда скал справа служила ориентиром. Скоро я поравнялась с местом, где стояла с зажигалкой. Дальше гряда была расколота, изломана непогодой и превратилась в ряд каменных глыб и остроконечных скал. Когда я выплыла из бухты, то почувствовала, что ветер слегка усилился: мне была видна пена у основания скал, время от времени белые гребешки волн подсаливали мне губы. Там, где я плыла, все же довольно близко к скалам, ощущалось колебание уровня воды.

Ярдов через пятьдесят я остановилась отдохнуть на воде, задержала дыхание и постаралась что-нибудь увидеть или услышать.

Тут хозяйничал свежий ветер, дующий с суши. Он ровным потоком стлался по воде, неся над соленой поверхностью острый запах вербены и тысячу других резких сладких запахов. Нет ли здесь течения, подумала я, которое затруднило бы мое возвращение?.. если придется…

С моей позиции, с воды, мне больше не было видно очертаний каика – если, конечно, я вообще его видела. Может быть, говорила я самой себе, его снесло немного в глубь залива, и его темный силуэт растворился в густой черноте восточного мыса? Но при ветре с берега это было маловероятно. Даже для того, чтобы удержать его от дрейфа в море, надо было бы использовать якорь или весла.

Я напряженно прислушивалась к движущейся, шепчущей темноте. Как и раньше, она была полна звуков. Их было даже больше, чем когда я прислушивалась, стоя на гряде. Теперь равномерный шум моря стал очень громким, – казалось, он заглушал все остальные звуки, кроме сильного плеска воды о скалы справа от меня…

Время шло. И я оказалась права. Ламбис не делал попытки зайти в залив. В самом деле, зачем? Чтобы найти каик, мне предстояло покинуть гряду скал и плыть по заливу, ориентируясь на оконечность мыса.

Я помедлила немного, слегка шевеля руками, мне вдруг очень не захотелось менять даже условное прикрытие разломанной гряды на неизведанную темноту открытого моря. Наверное, нет ничего более пустынного, чем море ночью. И вот я застряла тут в черной воде, испуганная, полная сомнений – зачем я вообще сюда забралась, – я сознавала только, что позади была чужая страна, где я глупо себя повела и которая не потерпела моего безрассудства, и что передо мной – безграничное, пустое, безразличное море.

Но я была обречена. Мне надо было плыть. И если я их не найду, мне придется возвращаться обратно…

Я перевела дух и отвернулась от скал в сторону открытого моря, к нечеткой оконечности мыса, к месту, где, по моим расчетам, мог находиться каик. Я плыла быстро. Мне понадобилось, может быть, всего минут десять, чтобы оказаться в зоне, где, как я считала, могут услышать мой негромкий оклик. И пройдет не более десяти минут, как на каике услышат, поднимут якорь, подойдут…

Я преодолела еще ярдов тридцать, и до меня донесся новый звук, звук не моря, звук, несомненно похожий на удар металла по дереву, и звук этот был прямо по моему курсу. И еще второй звук, это уже была лодка. Но звук этот послышался уже не впереди меня, а справа, подальше в море.

Я остановилась, снова слегка загребая воду, почувствовала, как быстро у меня заколотилось сердце. Пенные гребни летели мимо меня. Море гудело. Я была внутри его огромной гудящей раковины среди неразберихи резонирующих, как в пустой пещере, шумов. А подо мной на саженных глубинах пульсировали органные трубы моря.

На миг, как холодной струей из пульверизатора, меня обдал холодом страх одиночества. Но решимость победила. Если это каик, я могу опоздать. Надо немедленно попытаться, подать голос… А если не он?..

Но вот я увидела ее ясно и рядом. Лодка. Темная на темном фоне, очертания не вполне понятны, белая пена появлялась у ее медленно погружающихся весел. Ни света, ни голоса, только стук уключин, который я и услышала издалека. Она двигалась передо мной поперек бухты к внешним клыкам подводной гряды. Итак, Ламбис все-таки заходил внутрь, без каких-либо сигналов, несомненно, чтобы осмотреть все вокруг, прежде чем повернуть в открытое море и взять курс на Афины.

Я опустила голову, нырнула, развернулась и как смогла быстро пошла кролем назад к гряде. Рука коснулась скалы, я высунулась из воды, схватилась за камень, повернулась всем телом и, воспользовавшись прихлынувшей волной, поднялась повыше и так держалась.

Я пересекла курс лодки, и теперь она приближалась ко мне со стороны моря. Когда она поравнялась со мной, неясно вырисовываясь между мной и звездами, я вытерла глаза, покрепче ухватилась за камень и крикнула:

– Эй, там! На борту? – Получилось довольно тихо.

В ответ – молчание. Лодка продолжала свой путь. Ветер, должно быть, подхватил мой голос, закрутил в своем водовороте, погасил в плеске воды. Лодка проходила мимо и готова была вот-вот скрыться в темноте. Волна вновь поднимала меня.

Я покорилась волне, отпустила руку. Волна подхватила меня, отнесла чуть назад и вновь подняла на груду камней. Я ухватилась рукой за какую-то расселину, потом нашлась опора и для ноги. Так я почти полностью высунулась из воды, и мое распластанное на камнях тело, конечно, выглядело более светлым, и его легче было заметить. Я решила пока держаться камней, чтобы немного передохнуть. Я снова крикнула, уже не заботясь о том, что крик окажется слишком громким.

– Э-э-эй!! Нафти![46]

Я услышала, как скала подхватила мой крик, отозвалась громким эхом, далеко разнесшимся по воде.

Отрывистый стук дерева о дерево, и лодка дернулась в темноте, как осаженная лошадь. Ее высокий нос наклонился, качнулся и направился в мою сторону.

У меня вырвался вздох облегчения с каким-то всхлипом. Все позади. Это, конечно, Марк… Никакая другая лодка не зашла бы сюда, к этой опасной гряде, в эту темную, обманчивую тишину. Еще несколько минут – и мы с Фрэнсис в целости и сохранности будем на борту…

Лодка заходила справа от меня. Тускло мерцающая холодная облицовка носа, казалось, сейчас коснется моих бедер. В нескольких футах от меня лодка опять качнулась, накренилась, ударили по воде весла. Скользнув еще немного, она стала. Я услышала возглас не то удивления, не то испуга.

– Все в порядке, – тихо отозвалась я. – Это я, Никола. Я плавала.

Наступило молчание. Лодка темной массой маячила в нескольких футах.

– Марк… – сказала я.

И вдруг вспыхнул свет, чудовищный слепящий свет, сноп света. Прямо у меня над головой две массивные лампы. Лучи их сходились в ослепительный круг, обрушивались на воду, на меня. Я была ослеплена, пригвождена этим ужасающим светом и не могла ни пошевельнуться, ни что-то сообразить.

Кажется, я съежилась, прижалась к скале, закричала, и в то же самое время я услышала, как заорал он. Грубый голос. Что-то по-гречески, но у меня не было времени сообразить, что он кричал. Меня насквозь пронзил страх, инстинктивный страх, и, прежде чем человек на борту сдвинулся с места, я нырнула из освещенного прожектором круга в темноту.

Я слышала, как стукнуло весло, когда он оттолкнулся от скалы, и нос лодки повернул за мной, а следом за ним и свет. В этой острой мгновенной вспышке ужаса я поняла, что это была световая лодка, слишком маленькая (в темноте этого сразу было не видно) для межостровного каика, слишком скрытно передвигающаяся для григри. И еще я подумала, что знаю, чья это лодка.

Минутой позже моя догадка подтвердилась. Треск расколол ночь – завелся мотор. Нет, это не был один из безобидных григри, которых каик вывел на буксире в море. Это была лодка с подвесным мотором. Как у Стратоса.

Самого Стратоса. И я услышала, как он заорал:

– Вы? Я знаю! А Джозеф?

Он стоял, ярко освещенный, рядом с фонарями, сверкнул шестизубый гарпун, когда он размахнулся, чтобы бросить его в меня.

Глава 19

Фатальным был предательский корабль…

Джон Мильтон. Люсидас

Некогда думать, некогда, конечно, и орать сквозь глушащий водоворот воды. Ни крикнуть, ни спросить: что он делает? Какую я представляю для него опасность, когда все остальные благополучно удалились?

Гарпун со свистом прошел около меня, пузырьки воздуха побежали от зубцов искрящимся хвостом кометы. Отчаянно работая ногами, я увернулась от беспощадного света.

Веревка гарпуна натянулась, а когда лодка повернула за мной, Стратос стал ее вытаскивать. Веревка задела меня, легкое касание даже в воде ожгло кожу, как каленым железом. Я мельком увидела его, он возвышался рядом с лампами, вытягивал блещущие петли веревки быстрыми умелыми руками. Он отпустил на миг румпель, и свет ушел в сторону. Темная вода кружила водоворотом за лодкой. Я снова нырнула в ее спасительную глубину. Но «Психея», повинуясь резкому движению руля, повернула за мной, словно радаром направляемая мне в кильватер…

Мелькнула безумная мысль нырнуть под нее, но я тут же поняла, что это значило обречь себя на гибель: если меня не ударит винтом, я стану при свете легкой добычей для Стратоса. Словом, это могло привести лишь к одному концу, и притом очень скорому… Ему даже не надо было бояться, что он снова промахнется гарпуном, – еще с полминуты этой ужасной неравной борьбы, и со мной – задыхающейся, униженной – будет покончено…

Залитая ярким светом, я повернулась, чтобы встретить гарпун, вытянула руку ему навстречу. Кажется, я пыталась набрать воздуха, чтобы закричать, выиграть немного времени, осадить сумасшедшую ярость Стратоса, урезонить его. Но хотя я и повернулась к нему, он снова метнул свое оружие. Длинное древко вспыхнуло золотом, сверкнули острия зубцов. Свет подавил меня, загнал в воду, держал там, как мотылька, жарящегося в пламени. Другую руку Стратос держал на румпеле. И хотя гарпун миновал меня и в этот раз, лодка, быстро повернувшись, снова настигла меня под этим лучом радара, опять оттеснила в море.

Я жадно хватала воздух и внимательно следила за ним, ожидая нового блеска металла, когда Стратос размахнется для броска. Вот он! Я повернулась и ушла в глубину. Но ни сверкающих зубцов, ни пузырьков, ни веревки – должно быть, сильно промахнулся. Я старалась держаться под водой как можно дольше, протискиваясь все глубже и глубже.

Но настал момент поворачивать наверх. Я стала подниматься к свету… он был везде… море бледнело до светло-зеленого, до голубого и золотистого, колышущегося под рябью от движения лодки… и огромная тень от нее…

Бирюза и золото посветлели, засверкали искорками пены, отбрасываемой винтом…

И перед самым выходом на поверхность я увидела его – огромную, колыхающуюся тень, высящуюся над тенью лодки. Он ждал меня с поднятым гарпуном в руке. Я не стану утверждать, будто видела что-нибудь, кроме движущихся теней, но я совершенно точно, как если бы море было прозрачным стеклом, знала, что гарпун у него все еще поднят для броска. Он не бросил его сразу, это был отвлекающий маневр. Ему было легче попасть в меня теперь, когда я в полном изнеможении всплыла на поверхность и попыталась отдышаться.

Потом что-то задело меня, ударило по вытянутой руке, заставило, неуклюже раскидывая руки, всплыть. Лодка качнулась рядом, от носа бежала волна. Гарпун – вспышка среди миллиона сверкающих точек света: звезд, мелких капель, пены, ослепительного блеска в моих полных воды глазах – был тут же брошен. Треск, мерзкий дребезжащий звук, ругань. Мир поплыл, вспыхнул и погас, когда плотная стена темноты встала между мной и светом. Я даже не знаю, что вытолкнуло мое тело на поверхность, но животный инстинкт заставил меня со всхлипом хватать воздух, цепляться за гладкую поверхность скалы. Последний длинный нырок – и я оказалась у одного из нагромождений камней, составлявших подводную гряду. Гарпун, брошенный слишком торопливо, попал в скалу, а лодка Стратоса, следуя за мной, проскрежетала носом по камням и отвалила в сторону.

Секундной передышки на прочной скале в своей родной стихии оказалось достаточно. Мой разум освободился от панического ужаса, воздух наполнил легкие, и я поняла, что спаслась, потому что держалась скал.

«Психея» опять развернулась и описывала дугу, направляясь к моей стороне гряды. Я подалась назад, к морю, и, обогнув камень, нырнула в темноту с другой стороны.

Я попыталась за что-нибудь ухватиться, чтобы еще немного передохнуть, пока лодка обойдет вокруг.

Я потянулась, и тут что-то схватило меня, не давая подплыть к скале, что-то под водой… Тонкое, упругое, словно змея, оно обвилось вокруг моих ног и не пускало, тащило вниз, как привязанный к ногам груз приговоренного к утоплению.

Я сопротивлялась с новой силой, порожденной инстинктивным ужасом. Я забыла о другой опасности: свет и гарпун были из другой стихии, сверху, этот ужас пришел отсюда, из подводного мира. Это был какой-то кошмар, и что порождало его: могучая водоросль, щупальце, веревка сети?.. Оно держало меня крепко, тащило вниз, заставляло задыхаться. И вот возвращается свет…

Моя ищущая рука все же достала до скалы, зацепилась, а оно не отпускало моих ног. Со мной все кончено – я знала это. Свет приближался.

Потом он исчез, выключился. Неожиданная темнота, которой вроде бы положено быть тихой, взревела. И этот рев мне не послышался: к шуму одного мотора вдруг добавился треск другого, возникла какая-то мешанина криков, появились другие огни – маленькие, нечеткие, они метались над водой. Затемненная лодка Стратоса висела между мной и звездами как бы в раздумье, потом ее мотор взвыл и струя белой пены, вылетевшая из-под кормы, чуть не стащила меня со скалы. Лодка стрелой понеслась прочь и растворилась в темноте. Ее место заняла более крупная тень с неподвижными якорными огнями на мачте и на носу.

Кто-то сказал:

– Держись, дорогая!

А кто-то добавил по-гречески:

– Сохрани нас Бог и владычица моря.

Потом запыхавшийся голос Колина:

– Она ранена.

Затем багор стукнулся о скалу рядом со мной. Лодка прошла, не задев скалы. Потянулись руки, схватили меня. Борт каика опустился, я ухватилась за него, мне помогли наполовину влезть на борт, где я повисла, хватая ртом воздух, потом руки подхватили меня ниже и втащили полностью, вместе со всем, что обвилось вокруг моих ног и пыталось потопить.

Я оказалась внизу в кокпите каика, скрючившись на толстом веревочном мате, дрожала, не могла отдышаться, подступала тошнота. Я смутно слышала голос Марка и чувствовала, как его руки ловко растирали меня чем-то сухим и грубым до тепла, что-то крепкое, ароматное было силой влито мне в горло. А каик качался, со скрежетом задевая скалу, и Марк непрерывно ругался шепотом, да так, что я только диву давалась. Потом я ощутила сухую шершавую ткань твидового пиджака на своих голых плечах, выпила еще глоток пьянящего греческого бренди и смогла сесть прямо. Марк обнимал меня здоровой рукой, тепло, идущее от него, успокаивало меня, и я прижимала онемевшими слабыми пальцами к своему голому телу его пиджак.

– Не волнуйся, все в порядке. Только не волнуйся, – это был голос, каким он успокаивал Колина.

Я дрожала от страха и прижималась к Марку.

– Гарпун, – сказала я, – водоросли…

– Знаю. Теперь все хорошо. Его тут нет. – Волны покоя, казалось, ощутимо наплывали от него. – Все кончилось, ты в безопасности. Теперь можно расслабиться.

– Это все из-за ножа Джозефа. Я вытащила его из кармана Ламбиса в церкви, когда мы накинулись на него. Я совсем забыла о нем. Он был у меня в кармане. Они его увидели. Он… он, наверное, выследил нас.

Несколько мгновений он оценивал мои слова.

– Понятно. Но это все же не объясняет, почему он…

– Марк! – Упала тень, по которой я узнала Колина; он присел на корточки рядом с нами.

– Что?

– Эта штука, что вытащили с ней, это не водоросли, это веревка.

– Веревка? – Я снова непроизвольно вздрогнула, сжала руку, словно защищаясь. – Ты считаешь… сети?

– Нет. Это веревка с поплавком, а на другом конце такой горшок, ловушка для омара.

Конечно, горшок – для скароса. Это казалось воспоминанием из другой жизни.

– У него там повсюду расставлены эти ловушки, – сказала я. – Тогда в этом все и дело. Я и забыла. А ощущается ужасно, как водоросль.

– Забрось его обратно, – сказал Марк.

– Но там что-то внутри, – взволнованно возразил Колин. – Не рыба. Вроде пакет какой-то.

Марк выпустил меня из своих объятий.

– Направь свет вниз, Ламбис. – Он встал на колени рядом с Колином.

Плетеная ловушка лежала между ними, от нее растекалось темное пятно воды. Марк осторожно просунул пальцы внутрь и вытащил сверток, положил его на доски. Колин наклонился. Ламбис со своего места у мотора всматривался через их плечи. Все трое были очень серьезны, сосредоточенны, полны любопытства, готового вот-вот перейти в возбуждение. Каик слабо покачивался, его медленно сносило от скал в открытое море. Мы все совершенно забыли о Фрэнсис.

Марк развернул сверток. Слой промасленной бумаги или полиэтилена, второй слой, третий. Потом мешочек из какой-то мягкой кожи, наверное из замши, завязанный веревочкой. Он сохранился совершенно сухим.

Марк развязал веревочку и перевернул мешочек. Многоцветная вспышка, блеск, глубокий вздох Колина, бормотание Ламбиса. Марк вытащил какую-то цепочку – золотую, очень изящно сделанную. Он пропустил ее сквозь пальцы, и среди золота засверкали красные камешки. Колин протянул руку и вытащил что-то вроде сережки: зеленый огонек в белой искрящейся оправе.

– Я же говорил, что это драгоценности, – сказал он, едва дыша.

– Так это их добыча? – В голосе Ламбиса прозвучало глубокое удовлетворение.

– Да, добыча, самая настоящая добыча. – Марк сунул золотое с рубинами ожерелье обратно в мешочек. – Теперь все начинает проясняться, верно? Нам были нужны улики, и вот, старик, какие у нас улики! Если это не то, из-за чего был убит несчастный Александрос, тогда я – королева мая!

– «Лондонское дело», – определила я.

– Неплохой кусок, а? – В голосе Колина все еще слышалось восхищение, он вертел в руках сережку с изумрудом, чтобы камень играл в лучах света. – Интересно, сколько у него таких ловушек?

– Этим вопросом пусть занимается полиция. Давай положим вещи на место. Бросай сережку сюда, ну? – Марк затянул шнурок на мешочке, стал его завязывать.

– Стратос подумал, что я это разыскивала, – медленно произнесла я. – Нож вызвал у него подозрение, но он решил, что мы у него на глазах и потому не опасны. Потом он отправился проверить ловушки и обнаружил меня в воде рядом с ними. Я не удивляюсь, что после всего, что случилось, он пришел в ярость и не раздумывая налетел на меня. Интересно, не подумал ли он, что Джозеф надул его? Я имею в виду – в сговоре со мной. Он не поднимал из-за него шума, но, конечно, с ума сходил от догадок, куда тот мог деться.

– А вы-то что делали в воде?

– Мы разбили фонарик, не смогли подать сигнал. Я… Марк! – Я приложила руку к голове, ведь только-только у меня начало все проясняться после этих морских шумов, после ужаса преследования. – Я, должно быть, сама сошла с ума. Скажи Ламбису, чтобы вернулся к скале! Там…

– Вы ранены? – перебил меня Ламбис. – Это ведь кровь?

– Нет… – Я, видимо, посмотрела на него не без удивления: я ничего не чувствовала, кожа у меня была влажной, холодной на ощупь, я слишком окоченела, чтобы чувствовать боль. Но когда Марк схватил фонарь и посветил на меня, я увидела, что действительно на бедре была кровь, ее темная струйка стекала на палубу. – Он, наверное, задел меня гарпуном, – едва проговорила я, потому что меня опять начало трясти. – Все в порядке, не больно. Лучше вернемся…

Но меня опять прервали, на этот раз Марк, который быстро поднялся… нет, взвился.

– Кровожадный негодяй!

Мы с Колином сидели раскрыв рот, глядя на него, как на бога войны.

– Клянусь, я этого так не оставлю! – Марк возвышался над нами, охваченный порывом безудержного гнева. – Будь я проклят, если мы после всего этого преспокойненько уберемся в Афины! Схватить его – вот что мы должны сделать! Ламбис, можем мы догнать его?

Я увидела дикую радость на лице грека.

– Могу попытаться.

– Тогда живо! Колин, кинь мне аптечку!

– Марк, не надо… – робко воспротивилась я.

Могла бы и знать, что не послушают, а на этот раз к тому же трое против меня одной. Мой слабый протест потонул в реве мотора каика, лодка так рванула вперед, что задрожали все доски.

Я услышала, как Колин крикнул:

– Эй, приятель, полегче! – и нырнул в кабину.

Марк опять опустился на колени рядом со мной.

– Замолчите! – грубо прикрикнул он. – Возвращаемся, вот и все. Черт возьми, вы думаете, я бы тут рассиживал и позволил им творить все, что им вздумается, если бы они не держали Колина в заложниках? За кого вы меня принимаете, за какого-то слюнтяя? Теперь вы с Колином в безопасности, и я делаю то, что сделал бы с самого начала, если бы все было в порядке и вы оба не стали их заложниками. А теперь помолчите и для разнообразия посидите спокойно, дайте мне вас перевязать! Колин! Где же?.. А-а, спасибо. – Это когда аптечка со свистом прилетела из кабины; Марк поймал ее, раскрыл. – И найди девушке что-нибудь надеть, ладно? Теперь не шевелитесь, дайте мне забинтовать.

– Но, Марк, что же вы собираетесь делать? – Голос мой, кажется, прозвучал до ужаса смиренно.

– Делать? Боже мой, а что вы думаете? Я хочу сам лично передать его в руки полиции, и если мне для этого понадобится пересчитать ему ребра, что ж, я не против!

– Ну не будьте же таким садистом с пластырем, – кротко сказала я.

– Что?! – Марк непонимающе уставился на меня; он и вправду выглядел очень сердитым и опасным.

Я счастливо улыбнулась ему, достаточно красноречиво (насколько я понимала), Фрэнсис назвала бы это третьей стадией. Нахмуренный взгляд сменился натянутой улыбкой.

– Я сделал больно? Простите меня. – И завершил дело он довольно осторожно.

– Оказалось не так больно, как я ожидала. Послушайте, вы в самом деле считаете, что это хорошая идея? Знаю, что вы чувствуете, но…

Быстрый взгляд – даже при свете фонаря я могла уловить в нем иронию.

– Дорогая, я признаю, что вышел из себя, но тут больше чем просто желание поколошматить этого головореза. Прежде всего – это шанс связать его здесь и сейчас с драгоценностями и убийством Александроса. А это возможно только в случае, если мы схватим и идентифицируем его, прежде чем он доберется до дома и состряпает с Тони алиби. Это возможно, если мы быстро вернемся назад и расскажем все старейшинам деревни, что не позволит Стратосу и Тони вытащить ловушки для омаров и оказаться со своей добычей за сотни миль отсюда еще до того, как мы придем в Пирей.

– Я понимаю.

Он сложил все назад в аптечку и захлопнул крышку.

– Сердитесь на меня?

– С какой стати?

– Видите ли, когда моей девушке делают больно, это ведь тоже причина поддать тому малому, который позволил себе такое.

Я засмеялась, ничего не ответила и незаметно проскользнула в следующую, четвертую стадию, которую и Фрэнсис бы не определила, ведь для меня она была тоже новой.

– Это подойдет? – Колин вышел из каюты с толстой вязаной рыбацкой фуфайкой, хлопчатобумажной рубашкой и джинсами.

– Вы можете надеть их в каюте, там тепло.

– Выглядит прекрасно, огромное спасибо. – Я неуклюже поднялась, Марк помог мне.

Колин подал одежду и скромно отошел на корму в полумрак.

После пронизывающего ветра на палубе в каюте было тепло. Я сняла пиджак Марка. Клочки нейлона, которые я почти не ощущала, когда они были мокрыми, теперь более или менее высохли на мне и были готовы возобновить свои функции. Я энергично растерла озябшее тело грубым полотенцем и влезла в джинсы. Это, должно быть, Колина, они, наверное, были тесны ему и еще теснее мне, но в них было тепло и достаточно удобно, несмотря на лейкопластырь. Свитер, по-видимому Марка, был замечательно теплый и свободный, я выпустила его поверх джинсов. Потом распахнула дверь каюты и выглянула.

Порывы ветра, звезды, рев двигателя, плеск и стремительное течение воды… Мы повернули, обогнув второй мыс, и мчались к Айос-Георгиосу. Вдали низко-низко я видела несколько неясных огней и желтое мерцание, которое, должно быть, обозначало вход в гавань. Наши собственные огни были потушены. Ламбис на румпеле был едва различим, а Марк с Колином, стоящие вместе в кокпите, были как две тени, пристально вглядывающиеся вперед. Каик, когда на него налетали порывы встречного ветра, прыгал и становился на дыбы, словно норовистая лошадь.

Я спросила:

– Я чем-то могу помочь? – и тут же захлопнула рот.

Здравый смысл подсказывал, что вопрос был бы чисто риторическим и, следовательно, лучше его не задавать. Да я ведь и ничего не понимала в лодках. А вот эти трое, освободившись теперь от помех, поставили перед собой единственную цель и выглядели довольно внушительной командой. И я осталась спокойно стоять в дверях каюты.

Сзади нас в море подпрыгивали и мигали огнями лодки. Некоторые уже направлялись к берегу, и мимо одной, вероятно, той, что держалась поближе к дельфиньему заливу, мы промчались футах в пятидесяти.

Я успела разглядеть повернутые к нам, полные любопытства лица двух рыбаков. Ламбис что-то пронзительно крикнул им, они вытянули руки, показывая не в сторону Айос-Георгиоса, а на внутреннюю дугу залива, где находилась гостиница.

Ламбис крикнул еще что-то Марку, тот кивнул, и каик помчался, продолжая преследование, обогнул неясно вырисовывающуюся оконечность полумесяцем вдающейся в залив скалы и сбавил ход.

Колин обернулся, увидел меня и сверкнул фонариком.

– Хо! Привет! Вещи подошли?

– Отлично. Теперь я совсем согрелась. Брюки немного тесноваты, только и всего. Надеюсь, не порву их.

– Не заметно, правда, Марк?

Марк послушно повернулся, посмотрел и сказал просто:

– Мальчишка, ой, мальчишка!

Колин со смехом шмыгнул мимо меня в каюту.

– Так-так, – сказала я, – по всему видно, что самочувствие у вас улучшилось.

– Несомненно. Прямо на сто процентов. Смотрите – вон он!

Я бросилась к борту, вгляделась в темноту и тоже увидела ярдах в ста от нас нечто, напоминающее светлую стрелу, несущуюся по кривой к бухте.

– Они правы, он направляется к дому.

– Никола! – окликнул меня с кормы Ламбис. – Что там у них? Есть пристань?

– Нет, но есть плоские камни у кромки воды. Рядом с ними довольно глубоко.

– Как глубоко? – Это спросил Марк.

– Не могу точно сказать, но достаточно глубоко для каика. Стратос сам подходит там на «Эросе», а он побольше нашего. Я там плавала… думаю, будет футов восемь.

– Умница.

Должно быть, я далеко зашла, подумала я, если вдруг так просияла от случайной похвалы поглощенного своими заботами человека. Пятая стадия?.. Одному Богу известно… Все в Его власти, что я тут сделаю…

В следующий момент мои руки встретили реальное, ощутимое тепло – Колин сунул мне кружку.

– Вот, это вас согреет… какао. И как раз еще есть время, пока мы не начали дубасить этих ублюдков.

Дело близилось к развязке. Марк повернулся ко мне, но в этот момент изменилась тональность двигателя и заговорил Ламбис – решительно и спокойно:

– Подходим. Видишь его? Он через минуту причалит. Колин, включи снова огни, он, должно быть, нас уже увидел. Когда мы подойдем, ты пришвартуешься. Я пойду помогу Марку. Возьми багор, ты знаешь, что делать.

– Да. – Мальчик на минуту заколебался. – А если у него пистолет?

– Он не станет стрелять, – сказал Марк. – Хотя бы потому, что не знает, кто мы.

Это, конечно, было верно, но мне уже приходило в голову, что Стратос может догадаться. Но догадается или нет, он знает, что люди с каика спасли меня от его убийственной атаки и неслись за ним если даже и не для того, чтобы с ним расправиться, то уж во всяком случае чтобы подвергнуть его нелицеприятному допросу, что приведет к совершенно нежелательному для него шуму. Иными словами, мы наступали на пятки человеку донельзя раздраженному, готовому на безрассудство.

– Так или иначе, – продолжал Марк, – у нас тоже есть пистолет. Особенно не волнуйтесь.

Я сунула пустую кружку в каюту и закрыла дверь. Я ожидала, что мне тоже предложат уйти туда, но меня никто даже не замечал. Ламбис с Марком перегнулись через борт, всматриваясь в стремительно приближающиеся к нам, едва различимые скалы. Колин на носу держал наготове отпорный крюк. Каик уже буквально наступал на пятки преследуемому.

Стратос, конечно, увидел нас. Но ему нужен был свет, позарез нужен. И когда его лодка подошла к берегу, он, заведомо зная, что этим помогает нам, включил огромные лампы. Я услышала довольное ворчание Ламбиса.

Стратос заглушил мотор, и лодка его, теряя скорость, бесшумно заскользила вдоль скал. Я видела его – эту зловещую фигуру из моего кошмара, – балансирующего в свете ламп с веревкой в одной руке и с багром в другой. Его лодка коснулась камня, заскрежетала, закачалась и остановилась, когда он багром удержал ее. Я видела, как он нерешительно оглянулся. Затем свет погас.

– Готов? – Голос Ламбиса был едва слышен, но он показался мне криком.

– Да, – ответил Марк.

Все трое они, наверное, уже не раз вместе швартовались. Вот и сейчас, даже в полутьме, это было сделано на удивление ловко.

Двигатель коротко взвыл, но тотчас же был заглушен, каик дернулся вперед, потом его занесло в сторону, и он навалился бортом на причаленную лодку. Я услышала, как бедная «Психея» опять заскрежетала по камню, как каик прошуршал по ее борту. В ней никого не было. Стратос был уже на берегу. Я увидела его на миг, выхваченного мечущимся лучом, когда он наклонился накинуть несколько витков троса на кнехты.

Затем Марк, спрыгнув с носа каика, оказался рядом с критянином.

Не успел тот развернуться, как Марк ударил его. Я слышала этот ужасный звук. Стратос, шатаясь, отступил в темноту. Марк бросился за ним, и они оказались вне досягаемости наших огней – пара мелькающих в темноте, исторгающих проклятия теней уже где-то под тамарисками.

Ламбис пробрался мимо меня, неуклюже влез на банку, чтобы спрыгнуть на берег. Колин впопыхах сказал:

– Вот, привяжите ее, – сунул мне в руку веревку, прыгнул вслед за Ламбисом и понесся в темноте по гальке туда, где невиданный скандал нарушил мирный сон деревни.

Переворачивались столы, летели стулья, кто-то закричал в соседнем доме, залаяли собаки, закукарекали петухи. Слышен был крик Стратоса, потом голос Колина, откуда-то раздался пронзительный, испуганный вопль женщины. Стратос не мог бы лучше афишировать свое возвращение, будь тут даже телевизионные камеры или духовой оркестр.

В гостинице вспыхнул свет.

Со всех сторон теперь слышались крики, топот бегущих по деревенской улице, возбужденные голоса людей, идущих с фонарями.

Я вдруг поняла, что мой каик начинает относить от берега. Трясясь как лист от холода и нервного напряжения, я все-таки нашла багор, подтянула каик к берегу, вылезла на скалу. Твердо став на колени, стала наматывать веревку на кнехты. Помню, что делала это очень тщательно, как будто безопасность всех нас зависела от того, насколько аккуратно я наверну веревку на металлические тумбы. Четыре, пять, шесть тщательных оборотов… кажется, я пыталась еще завязать какой-то узел. При этом я все время силилась разглядеть, что там происходит под тамарисками. Потом призрачная схватка сделалась почти совсем неразличимой, и я поняла, что свет в гостинице снова погас.

Послышалась чья-то легкая поступь. Зашуршал под ногами гравий, раздались быстрые приближающиеся шаги по скале. Человека было не видно, он оставался в тени. Но вот мерцающий свет какого-то фонаря коснулся его. Это был Тони.

Я оказалась на его пути. Я застыла, держа в руке веревку. Я не помню, чтобы мне было страшно, но даже если бы и было, очень сомневаюсь, чтобы я могла сдвинуться с места. Он, вероятно, был вооружен. Но он не тронул меня и не обошел – просто перепрыгнул, и притом настолько легко, что, казалось, вот-вот захлопают крылья и польется длинное глиссандо арфы Вебера.

– Извините, дорогая… – торопливо произнес он высоким голосом, слегка запыхавшись.

Прыгнув еще раз, он оказался в страшно закачавшейся «Психее». Веревка резко дернулась – он перерезал ее, мотор с хрипом взревел, и «Психея» настолько резко накренилась, отходя от скалы, что, должно быть, зачерпнула бортом.

– …Самое время уходить. Совсем распоясались… – донесся до меня притворно негодующий голос.

Потом огни, кричащие люди – вся эта свалка – стали приближаться ко мне.

Появился и Марк с расползающимся по рубашке пятном. Пошатываясь, он выбежал из темноты, но тут же упал, споткнувшись о брошенный стул, свалившийся прямо перед ним. Стратос, конечно же, попал бы в него, если бы не Ламбис. Пробравшись сквозь поверженные металлические столы, он успел толкнуть Стратоса, и оба сцепились, раскидывая вокруг себя садовую мебель: трещали сучья тамариска, слышались тяжелые удары по стволам деревьев. Грохнулся пифос с гвоздиками; Стратос, который и в потемках хорошо ориентировался на своей территории, отскочил, а он покатился Ламбису под ноги как раз тогда, когда критянину наконец удалось вытащить нож.

Ламбис, схватив нож, хотел пнуть катящийся горшок, но оступился и, страшно ругаясь, упал, запутавшись в гвоздиках. Марк успел за это время подняться и, пошатываясь, пробирался через заграждения из столов на голос Ламбиса. Вокруг виднелись фигуры людей, наблюдающих за перипетиями схватки.

Стратос не стал долго думать. Он, должно быть, увидел Тони, услышал мотор «Психеи» и решил, что лодка готова и ждет. Своей мощной рукой он раздвинул ветки тамариска и с ножом наготове понесся к воде.

Он, конечно, пострадал в схватке, я сразу поняла, но это как будто не сказалось на скорости его последнего рывка к свободе. И тут он увидел меня, согнувшуюся у кнехтов прямо у него на пути, и в тот же самый миг понял, что «Психеи» нет… а каик был тут. Стратос ненадолго замедлил бег, всего на мгновение.

Он замахнулся ножом: то ли на меня, то ли на веревку, я так и не узнала, потому что с воплем, как бешеный терьер, на него откуда-то из темноты налетел Колин и вцепился в руку с поднятым ножом – руками, ногами, зубами.

Это немного задержало критянина. Он с размаху ударил мальчика свободной рукой, смахнул его с себя, как бык смахивает муху хвостом, – и вот этот бешеный бык ринулся уже на меня, вниз, к самому краю скалы.

Я подняла веревку, которая все еще оставалась у меня в руках, и она попала ему под ноги, захлестнула за голени.

Я никогда не видела, как человек падает вниз головой. Он, казалось, просто нырнул – и растянулся на камнях, задохнувшись в крике.

А тут еще, откуда ни возьмись, Марк обрушился на него, как вратарь, хватающий мяч, перевернулся вместе с ним и, когда нож у того выпал, не слишком уверенно поднялся на ноги.

– Вот вам и еще один, – с усмешкой сказал он, повалился на бесчувственное тело критянина и потерял сознание.

Глава 20

Хоть много взято, многое осталось…

Альфред Теннисон. Улисс

В каюте каика было очень тесно. Здесь были: Марк, довольно бледный и заново перебинтованный, я – в штанах Колина и необъятном свитере Марка, как битник после бурной ночи, Ламбис – несгибаемый, сосредоточенный и все еще распространяющий экзотический запах гвоздик, Колин, со свежим синяком на щеке, чувствовавший себя немногим лучше Марка. Это – команда. А за крошечным столом каюты сидели староста Айос-Георгиоса и трое деревенских старейшин, старики, облаченные в пышные критские античные костюмы, в которых, как я подозревала (по скорости, с которой они прибыли на место действия со всеми застегнутыми пуговицами), они спали. Они были нашими судьями – лорд-мэр и ассизы[47], в то время как снаружи, в кокпите, на комингсе двигателя и на скалах расположилась масса присяжных – все мужское население Айос-Георгиоса.

Четверо отвели Стратоса в гостиницу и охраняли его. Тони воспользовался общим переполохом. Хотя к этому времени большинство лодок, привлеченные страшным шумом и мельканием света в гостинице, шли к нам из залива, ни на одной из них не было мотора. Так что Тони улизнул с превеликой легкостью и, как сообщили, со всей наличной выручкой гостиницы, а также с порядочным количеством собственных пожитков. Говорили, поймать его нетрудно…

Но я серьезно усомнилась в этом. Хладнокровный Тони, наделенный талантом держаться подальше от неприятностей, на хорошей лодке среди просторов Эгейского моря мог отправиться куда угодно. Хочешь – выбирай берега Европы, хочешь – Африки или Малой Азии… Но я ничего не сказала. Нам самим прежде всего надо было вызвать к себе сочувствие и внимание.

Нам, четверым, не потребовалось много времени рассказать свою историю. Мы не опустили ничего, вплоть до мельчайших подробностей смерти Джозефа. По этому поводу были печальные взгляды и покачивания головой, но я видела, что в основном общественное мнение на нашей стороне. Было очевидно, что преступления, совершенные Стратосом, мало что сами по себе значили для этих людей, и к нам было бы, возможно, другое отношение, если бы, руководствуясь личной местью, мы оказались причиной смерти самого Стратоса, что бы он там ни совершил. Но смерть Джозефа – турка, и турка из Ханьи, – по-видимому, совсем иное дело. А что до бедной Софии, которой уже достаточно было перенести публичное разоблачение родного брата, – для нее, наверное, было милостью Божьей, что она теперь как вдова снова могла быть свободной женщиной и христианкой. Она даже могла – слава Христу – причаститься сегодня же в пасхальное воскресенье…

Остальное не представляло трудностей. Когда Стратос позднее пришел в себя и ему предъявили факты: обнаружение драгоценностей на его участке рыбной ловли, убийство Александроса (тело его в самом деле нашли погребенным в поле у мельницы), отступничество Тони и, наконец, смерть Джозефа, он выбрал для себя самое легкое – рассказал историю, которая в основном казалась похожей на правду.

Он и Александрос не были (как предполагала версия Колина) ворами, а в течение нескольких лет являлись партнерами по «малине», скупщиками краденого. Тони был у них помощником и связным. Стратос – владелец ресторана, честно зарабатывающий деньги, имел надежное «прикрытие», а с Александросом у него как бы не было ничего, кроме дружбы как с соотечественником. И эта «дружба» имела совершенно естественное объяснение, потому что Александрос тоже был критянином, жителем Анохии, деревни, находящейся за византийской церковью. И дела у них шли некоторое время хорошо, пока не произошло крупное ограбление Кемфорд-хауса.

Но Стратос обладал хорошим чутьем бизнесмена: еще задолго до ограбления Кемфорд-хауса он решил прикрыть дело и приступил к реализации своих активов, чтобы, так сказать, законно уйти с нажитым «состоянием» на покой в свою родную деревню, Александрос, для которого было нежелательно прекращение чрезвычайно выгодного партнерства в момент его наиболее высокого взлета, стал всеми силами сопротивляться уходу Стратоса. Начались бесконечные споры, в самый канун отъезда Стратоса дело дошло до серьезной ссоры: Александрос решился на прямые угрозы, которые, конечно, вовсе не собирался осуществить. Но неизбежное произошло: амбиции схлестнулись, дошло до ножей, и Александрос остался умирать в глухой аллее по крайней мере в двух милях от ресторана, а Стратос и Тони как ни в чем не бывало сели в тот же вечер на самолет в Афины, билеты на который у них были заказаны за шесть недель.

Медленно выздоравливая в лондонской больнице, Александрос держал язык за зубами. Возможно, теперь, с объявлением о розыске пропавших кемфордских драгоценностей, он понял, что Стратос ретировался своевременно. Только ведь и забрал-то он с собой немало…

Как только Александрос выздоровел и удостоверился, что полиция пока не связывает темное дело о покушении на убийство в Ламбете[48] с ограблением в Кемфорде, он, прихватив с собой оружие, тоже отправился на «покой», к себе на родину.

Если считать, что глупость заслуживает такого исключительного наказания, как смерть, то Александрос получил то, что заслужил. Стратос и Тони, понятно, приняли его с известной осторожностью, но скоро разногласия были устранены, последовала сцена примирения и прощения, еще больше внушающая доверие благодаря присутствию Софии и Джозефа. В более благоприятный момент Стратос поделил бы добычу, и каждый из троих сообщников пошел бы своей дорогой, но в то время самым благоразумным для них было затаиться до тех пор, пока драгоценностям со временем не откроется дорога на рынок. Так и порешив, вся семейка (напоенная и накормленная Тони, как в Сохо) отправилась проводить Александроса до его деревни, но по дороге снова возник спор о распределении драгоценностей, который сразу же вылился в новую ссору. Тут Александрос схватился за пистолет…

Скорее всего, Александрос не был до такой степени глуп или доверчив, как изобразил его рассказчик. Стратос, не переставая, клялся, что он и не помышлял об убийстве. Джозеф убил Александроса, Джозеф и в Марка стрелял и по собственной инициативе, без всякого указания Стратоса пошел удостовериться в смерти Марка. Что касается Колина, которого утащили в момент пьяного смятения и охватившей всех паники, то Стратос клялся, что именно он дал приказ освободить мальчика и (никто не усомнился в этом) сестра его может подтвердить, что так оно и есть.

И наконец, нападение на меня… А что тут оставалось делать? Он отправился на обычную проверку своего добра и обнаружил, что девушка, которая, как он подозревал, связана с таинственным исчезновением Джозефа, ныряет за его ловушками. Он поступил лишь так, как поступил бы каждый на его месте, – было очевидно, что собрание вполне с ним согласилось, – во всяком случае (тут он еще раз поклялся), он не собирался убивать меня, хотел только попугать.

Все это происходило еще до наступления утра. Но вот первые объяснения закончились, наша история выстроилась, была оценена и наконец принята. Кто-то явился из гостиницы с кофе для всех и со стаканами родниковой воды. Занимался рассвет. Айос-Георгиос благополучно угомонился, пережив самую крупную сенсацию со времени высадки в бухте Суда[49].

Я сидела усталая, сонная, теплая, с болезненно пульсирующим порезом на бедре, привалившись к Марку, обнимающему меня здоровой рукой. Воздух в каюте был синевато-серый от дыма, а стены вибрировали от шума голосов и звона стаканов, когда кулаки выразительно ударяли по маленькому столику. Я уже давно перестала следить за потоком греческой скороговорки. Оставь это Марку, сонно подумала я, оставь все это Марку. Мое участие на этом закончилось, с остальным пусть разбирается сам, а мы можем отправляться отсюда и наконец без помех использовать то, что осталось от наших отпусков… наших…

Воспоминание блеснуло, как лезвие ножа, словно струя холодного воздуха пронзила дым каюты. Я резко высвободилась из объятий Марка.

– Марк! Марк, очнись! Фрэнсис!

Он заморгал.

– Ты что хочешь сказать?.. Боже мой, конечно, я начисто забыл! Она, должно быть, осталась там, в заливе!

– Вот именно! Сидит на скале с вывихнутой ногой. Фрэнсис, я имею в виду, не скалу! О господи, как только мы могли? Дважды я вспоминала, по крайней мере… но забыла…

– Не раскисай, – добродушно сказал Марк. – Послушай, голубушка, не надо паники, все с ней будет в порядке. Поверь мне, не прошло и полутора часов, как мы тебя подобрали. Если мы прямо сейчас вернемся…

– Дело не в этом! Она будет гадать, что случилось! Она, наверное, там с ума сходит.

– Ну уж нет, – живо заговорил он. – Она наверняка видела, как мы тебя вытаскивали. Ведь она же звала на помощь, когда ты была в воде и на тебя налетел Стратос. Именно на шум, который она подняла, мы и обратили внимание… да еще на странные вспышки огней, когда мы были совсем рядом. Ну а когда подошли вплотную, я начисто забыл о ней. Ах да, она еще швырнула камнем в Стратоса.

– Правда? Вот молодец! И попала в него?

– Ты слышала, чтобы женщина когда-нибудь во что-то попадала? Во что целила, я имею в виду? Она попала в меня, – сказал Марк.

Он встал и обратился к собравшимся на греческом. Оказывается, надо спасать еще одну англичанку, она на берегу, где-то западнее, и они должны не расходиться, а помочь ему и его людям немедленно найти и забрать ее.

Тут все присутствующие моментально вскочили на ноги. Поднялся эмоциональный критско-греческий галдеж, и я не вполне поняла, что произошло, но буквально через считаные минуты каик отошел от берега, и его сопровождали как кунардер[50], выходящий из Саутгемптон-Уотер. Всякий в Айос-Георгиосе скорее бы умер на месте, чем отстал. Лодки, на которых были моторы, быстро догнали нас, свет на них ярко горел. За нашей кормой смутно вырисовывались крупные очертания Айя-Барбары и невинного «Эроса». Это была величественная процессия.

Для Фрэнсис, сидящей на уединенной скале и оберегающей свою ногу, мы, должно быть, представляли превосходное зрелище: кавалькада огибающих мыс лодок, сверкающих желтыми огнями на фоне занимающегося рассвета.

Наш каик первым подошел к скалистой гряде. Колин зацепился отпорным крюком и крепко держал нас. Марк весело окликнул Фрэнсис:

– Эге-гей! Андромеда! Тут Персей с извинениями. Произошла маленькая заварушка с драконом[51].

Я бросилась к борту:

– Фрэнсис! Как ты?.. Мне так неловко…

– Я вижу, с тобой все в порядке, а это самое главное, впрочем, я уже получила кое-какую информацию на этот счет. До чего ж здорово, когда тебя спасают с таким шиком! Я рада вас видеть, Персей. Вы немного опоздали сразиться со вторым драконом, но, как видите, он не причинил мне зла.

Марк нахмурил брови:

– Еще один дракон?

Я прикрыла ладонью рот.

– Тони? Ты имеешь в виду Тони? Он был здесь?

– Как всегда, успел.

– И что он тут делал?

– Он пришел забрать остатки драгоценностей. Ограбление Кемфорд-хауса, насколько я понимаю, – сказала Фрэнсис. – Помню, какая шумиха поднялась, когда это случилось.

– Но он не знал, где они находятся, – категорически заявила я. – Я это точно знаю. Колин говорил…

– Нет, он знал, – мрачно произнес Марк. – Какой же я дурак! Ведь слышал, как Стратос кричал ему что-то о ловушках для омаров сегодня ночью, когда мы, как взбесившиеся буйволы, ворвались в гостиничный сад. Я думал, что он просто проклинает меня, а он, значит, давал Тони знать, чтобы тот забрал драгоценности. Но Тони понял и, кажется, не терял времени. – Марк взглянул на Фрэнсис. – Вы хотите сказать, что, пока мы, как мартышки, болтали в Айос-Георгиосе, он преспокойно скрылся с остальными драгоценностями?

– Не со всеми, с содержимым только одной ловушки. Он не знал точно, сколько их и где они поставлены, и даже с лампами их было трудно отыскать. Он одну за другой поднял четыре, и только в одной оказалось то, что он разыскивал. Остальные были самыми настоящими ловушками для омаров. Он… э-э… довольно образно выразился в отношении их. Потом мы услышали, как приближается флотилия, и он смирился со своими потерями и ушел. Он сказал, что и этого ему вполне достаточно, игра стоит свеч.

– Он сказал? Так ты еще и говорила с ним?

– Куда же ему было деваться? Ведь одна из ловушек была буквально у моих ног. Не смотри на меня такими ужасными глазами, моя дорогая. Он был очень вежлив и даже забавен. Держался он на почтительном расстоянии, так что я и думать не могла остановить его. И он мне все рассказал. Он, кажется, и в самом деле доволен, что Колину не причинили вреда.

– И на том спасибо, – съязвила я.

– Я ему так и сказала. Но я считаю, вы за это должны благодарить Софию. Несомненно, она от начала и до конца отказывалась повиноваться Стратосу, потому что считала все это преступным. Она бы не выдала их, но все же, кажется, грозилась сделать это, если бы они вздумали приняться за Колина. И мистер Тони рассказал все это мне, чтобы я могла замолвить за нее слово. А тебе, Никола, передал привет, сказал, что ему жаль с тобой расставаться, но он пришлет тебе красивую открытку с Кара-Богаз-Гола.

– Откуда-откуда? Где это еще такое?

– Думаю, не стоит тебе на этот счет волноваться. Я нисколько не сомневаюсь, что мы никогда больше не услышим о маленьком лорде Фаунтлерое ни с Кара-Богаз-Гола и ни откуда-нибудь еще. Ах да, должна тебе сказать, что ему очень понравились твои брюки.

– Ну и ну, – сказал Марк. – Оказывается, тут мы с ним сходимся во вкусах. Вы собираетесь слезать со скалы? Знаю, у нас тут очень тесно, но гарантирую, что Ламбис доставит вас в целости и сохранности, а Колин приготовит потрясающее какао.

Фрэнсис улыбнулась им троим.

– Так это – Ламбис, а это – Колин. Мне не верится, что мы до сих пор не были знакомы, кажется, я вас так хорошо знаю.

Она протянула руку, Марк спрыгнул на гряду и помог ей подняться.

– Спасибо, Персей. Так это, Никола, и есть твой Марк?

– Да, а что? – сказала я.

Гончие псы Гавриила

Посвящается Элен Кинг

Предисловие автора

В основу этой истории легли биографические факты из жизни леди Эстер Стэнхоуп. Мне хотелось бы выразить свою признательность Дафти как автору «Путешествий по Аравийской пустыне», а также Робину Феддену за его великолепную книгу «Сирия и Ливан».

Пожалуй, нелишне сделать еще одно замечание. В повествованиях подобного рода различных официальных представителей обычно называют не по имени, а по занимаемой должности. Любые ссылки на правительственные учреждения, членов кабинета министров, сотрудников пограничных служб и т. п. приводятся исключительно из литературных соображений и не имеют отношения к каким-либо конкретным лицам. Более того, хотя долина Адониса действительно существует, Нахр-эль-Сальк с ее деревней и дворцом Дар-Ибрагим являются плодом авторского вымысла.

Выражаю также свою признательность всем моим друзьям от Эдинбурга до Дамаска, оказавшим мне бескорыстную помощь в написании этой книги.

Глава 1

Не услышишь ты в нем болтовни.

Там источник проточный,

Там седалища воздвигнуты,

И чаши поставлены,

И подушки разложены,

И ковры разостланы[52].

Коран. Сура 88

Я встретила его на улице под названием Прямая.

Сжимая в охапке тяжелые рулоны шелка, я вышла из сумрачной глубины лавки под ослепительное сияние дамасского солнышка. Сначала я ничего не заметила, потому что солнце светило прямо мне в глаза, а он стоял в тени, там, где Прямая улица ныряет в полутемный туннель под высокой крышей рифленого железа.

Базарная площадь была полна народу. Какой-то турист остановился передо мной, чтобы сделать снимок. Толпа веселых юнцов продефилировала мимо, осыпав меня потоком радостных арабских приветствий, из которого я уловила лишь бесчисленные «мисс», «привет» да «пока». Протрусил серый ослик с вьюком овощей в три раза больше его самого. Лихое такси просвистело так близко от меня, что я невольно отступила на шаг в двери полутемной лавки, и торговец бережно придержал рукой драгоценные рулоны шелка. Взревев сиреной, такси вильнуло в сторону, обогнуло ослика, рассекло, как корабль рассекает волны, толпу оборванцев и, не сбавляя скорости, устремилось в тесный, как бутылочное горлышко, просвет, где улица, стиснутая рядами прилавков, резко сужается.

Тогда-то я его и увидела. Он стоял, склонив голову, возле прилавка ювелира и вертел в руках какую-то позолоченную безделушку. При звуке сирены он поднял глаза и проворно шагнул с дороги, переместившись из полутьмы на яркий свет. У меня екнуло сердце – я его узнала. Я слышала, что он обретается где-то в этих краях, и не находила ничего странного в том, чтобы встретить его в центре Дамаска, но все равно стояла, тупо разинув рот, и глядела на чеканный профиль, который не видела четыре года, но тем не менее тотчас же узнала, словно была готова к неминуемой встрече.

Заскрежетав коробкой передач и издав еще один пронзительный рев, такси исчезло в черном горниле базарных рядов. Пыльная, раскаленная улочка опустела. Один из рулонов шелка выскользнул у меня из рук. Я успела подхватить его за миг до того, как пышные алые каскады обрушились в дорожную пыль. Он обернулся, заметив, должно быть, краем глаза яркую цветовую вспышку и мой быстрый жест, и наши взгляды встретились. Его глаза широко распахнулись от удивления, он бросил позолоченную безделушку обратно на прилавок ювелира и, не обращая внимания на сердитую брань продавца, что-то кричавшего ему вслед на ломаном английском, направился ко мне. Годы покатились вспять быстрее, чем рулон алого шелка. С давно знакомой интонацией, которой маленький мальчик ежедневно приветствовал свою еще меньшую годами поклонницу, он бросил:

– А, привет! Это ты?

Я больше не маленькая девочка, мне уже двадцать два, а это всего-навсего мой кузен Чарльз, которого я, разумеется, давно перестала боготворить. Мне почему-то казалось, что я должна поскорее дать ему это понять. Я попыталась подражать его небрежному тону, но сумела изобразить лишь идиотскую непрошибаемую бесчувственность.

– Привет. Здорово, что ты здесь. Ну и вырос же ты!

– Еще бы, и бреюсь почти каждую неделю, – ухмыльнулся он и мгновенно превратился из маленького мальчика в мужчину. – Кристи, милая, как хорошо, что я тебя встретил! Каким ветром тебя сюда занесло?

– Ты разве не знал, что я в Дамаске?

– Слышал, что ты сюда собираешься, но так и не дознался, когда именно. Хотел бы я знать, почему ты разгуливаешь одна? Мне казалось, ты приехала с туристской группой.

– Верно, – ответила я. – А сейчас я вроде как немножко потерялась. Кто тебе рассказал, что я здесь, – мама?

– Твоя мама рассказала моей, а та передала мне, но никто из них в точности не знал, каковы твои планы, когда ты выезжаешь и где остановишься. Ты ведь прекрасно знала, что я хочу тебя здесь перехватить. Почему ты никому не оставила адреса?

– Мне казалось, оставила.

– Ты назвала отель, но там тебя не было. Я туда позвонил, и мне сказали, что ваша группа отбыла в Иерусалим. Перезвонил туда – меня отослали обратно в Дамаск. Ты, юная Кристи, прекрасно заметаешь следы.

– Прости, – ответила я. – Если бы я знала, что смогу встретить тебя до отъезда в Бейрут… Дело в том, что у нас изменился маршрут, что-то не получилось с заказом билетов на самолет, поэтому мы ездим от конца к началу, и пришлось переменить отель в Дамаске. Тьфу ты, совсем из головы вылетело, мы же завтра уезжаем в Бейрут! Мы тут уже третий день. И ты все это время тоже был здесь?

– Вчера прилетел. Человек, с которым мне нужно встретиться в Дамаске, появится не раньше субботы, но я, когда узнал, что ты скоро будешь здесь, тотчас отправился сюда. Знаешь, может, оно и к лучшему, что твою поездку перевернули задом наперед. Скажи, тебе очень сильно хочется ехать завтра вместе со всеми? Я пробуду здесь до конца недели, так почему бы тебе не оторваться от группы? Вместе посмотрим Дамаск и потом отправимся в Бейрут. Ты же не обязана повсюду следовать за ними? – Он приподнял брови и взглянул на меня сверху вниз. – В конце концов, что ты потеряла в своей экскурсионной группе? Всегда был уверен, что это развлечение не в твоем вкусе.

– Пожалуй, не в моем, но мне вдруг захотелось повидать эти края, а я ничегошеньки о них не знаю. А с группой гораздо легче – тебе заказывают билеты, все организуют, с нами гид, который говорит по-арабски и знает, что к чему. Я бы сама так не справилась, верно?

– Ничего подобного. И не таращи на меня огромные беспомощные глазенки. Если и есть на свете женщина, способная за себя постоять, так это ты.

– О да, совсем забыла, у меня ведь черный пояс энной степени. – Я с удовольствием окинула его взглядом. – Хочешь верь, Чарльз, хочешь не верь, я так рада, что встретила тебя! Какая молодец твоя мама, что рассказала тебе о моей поездке! С удовольствием погуляла бы здесь с тобой, но ничего не поделаешь. Я собиралась задержаться в Бейруте еще ненадолго после того, как вся группа улетит домой, и не стану отступать от своих планов. Ты хорошо попутешествовал? Совершил с Робби что-то типа большого турне?

– Вроде того. Повидал мир и поднаторел в арабском, прежде чем браться за серьезное дело в Бейруте. Так все нахлынуло, никак дух не переведу… Мы проехали через всю Францию, переправились вместе с машиной на пароме в Танжер и пересекли всю Северную Африку. Робби пришлось из Каира вернуться домой, так что дальше я поехал один. В Каире меня и догнало письмо матери, в котором она сообщала об этой твоей экскурсии. Я направился прямо сюда, надеясь тебя застать.

– Говоришь, тебе нужно с кем-то здесь встретиться? По делам?

– Отчасти. Слушай, чего мы стоим посреди дороги? Тут воняет, и того и гляди нас затопчет какой-нибудь ослик. Пойдем выпьем чаю.

– С удовольствием, но где ты в центре Дамаска найдешь чай?

– Где же еще, как не в моей берлоге. Больше всего она напоминает дворец Азема, – усмехнулся мой кузен. – Я остановился не в отеле, а у одного приятеля, которого знаю по Оксфорду. Его зовут Бен Сифара. Не знаю, слышала ли ты о нем от отца. Отец Бена в Дамаске важная птица – он знаком тут со всеми, ему принадлежит чуть ли не весь город; брат у него владеет банком в Бейруте, а зять заседает в правительстве – ни больше ни меньше как министр внутренних дел. Семью его называют здесь «доброй», что в Сирии означает – богатая до чертиков.

– Неплохо для начала. Наш рейтинг в племенной книге растет.

– А разве он и так недостаточно высок?

Голос кузена искрился иронией. Я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Наша семья, потомственные банкиры, уже в трех поколениях была богата до чертиков, и диву даешься, какое множество людей готово было смотреть сквозь пальцы на то, что в жилах Мэнселов течет смешанная, если не сказать незаконная кровь.

Я рассмеялась:

– Он ведет дела с папой и дядей Чазом?

– Да. Бен взял с меня обещание, что я, если буду в Сирии, непременно загляну, и отец тоже хотел, чтобы я установил деловые контакты. Вот я и решил сдержать слово.

– Ну и ну. Ладно, пошли. Погоди, только куплю шелка. – Я окинула взглядом охапку пестрых рулонов. – Не знаю, какой выбрать.

– По правде говоря, мне ни один не нравится. – Чарльз пощупал материю и нахмурился. – Фактура хорошая, но больно уж режет глаз этот красный цвет. Тебя примут за почтовый ящик и будут опускать письма. А синий… нет, милая, это не для тебя. Мне он не идет, а я люблю, чтобы девушки сочетались со мной по цвету.

Я смерила его ледяным взглядом:

– Именно поэтому я куплю оба этих рулона и сошью платье в полосочку. В горизонтальную. Нет, я прекрасно понимаю, почему они тебе не нравятся. В лавке они смотрелись куда эффектнее.

– Еще бы, в кромешной-то тьме.

– Откровенно говоря, я хотела сшить халат. Может быть, в полумраке… Понимаешь, рисунок такой красивый, восточный…

– Нет.

– Самое противное в тебе то, – с горечью заметила я, – что иногда ты бываешь прав. Если на то пошло, что ты сам хотел купить на Вулворт-элли? Кольцо для Эмили?

– Бриллианты для моей любимой, что же еще. Синие четки для машины.

– Четки? Синие четки для твоей машины? В это я уж точно не поверю!

– Разве не знаешь? – рассмеялся он. – Синие четки отводят дурной глаз. Их вешают на всех верблюдов и ослов, так почему бы не повесить на машину? Бывают очень симпатичные, бирюзовые. Не волнуйся, еще успею купить. А зачем тебе шелк? Имей совесть, дома можно достать не хуже, и тащить не придется.

Тут вмешался владелец лавки – мы совсем забыли про него, а между тем он неотлучно маячил у меня за спиной. В голосе его зазвучала вполне понятная обида:

– Без вас мы так хорошо поладили. У леди превосходный вкус.

– Не сомневаюсь, – откликнулся мой кузен. – Но не желаю, чтобы леди в новом халате походила на красный почтовый ящик или голубого волнистого попугайчика. Если у вас есть что-то более приличное, будьте добры, покажите.

Лавочник окинул взглядом дорогой костюм моего кузена, лицо его озарилось пониманием и надеждой.

– Охотно. Простите, сэр. Вы, очевидно, муж достойной леди.

– Нет пока, – откликнулся Чарльз. – Ладно, Кристи, уговорила, давай войдем и купим что-нибудь, а потом поспешим туда, где мы сможем поговорить. Моя машина на площади в конце улицы. Кстати, где твоя группа?

– Не знаю, я от них отстала. Мы осмотрели главную мечеть, потом паровозиком бродили по базарным площадям. Я остановилась посмотреть витрины, а они убежали вперед.

– И ты не побоялась? А вдруг они, когда заметят, что тебя нет, начнут с ищейками прочесывать базары?

– Кто их знает. – Я поудобнее подхватила рулоны шелка и шагнула к дверям лавки. – Чарльз, мне хотелось бы найти тут что-нибудь роскошное, с тканым узором на белом фоне…

– Нет, серьезно, может быть, лучше позвонить в отель и предупредить?

Я пожала плечами:

– Вряд ли меня хватятся до обеда. Они привыкли, что я вечно куда-то пропадаю.

– Значит, ты все та же избалованная леди, в какую я влюблен?

– Просто не люблю толпу. Да и кто бы говорил! Папа всегда считал, что ты избалован до безобразия, и он прав. Помоги мне.

– Истинная правда. Милый дядя Чарльз, – миролюбиво произнес кузен и шагнул следом за мной в темную глубину лавки.

В конце концов Чарльз извлек с дальней полки, которую торговец не удосужился мне показать, рулон прелестной белой узорчатой парчи. Мало того, она оказалась дешевле всех остальных материй. Почти без удивления я услышала, как Чарльз разговаривает с лавочником и его помощником на медленном, но, на мой неопытный взгляд, вполне приличном арабском. Возможно, мой кузен, как нередко говаривали друг другу при мне родители, и вправду «испорчен до безобразия», но нельзя отрицать, что он, если захочет, может проявлять редкую разумность – другое дело, что, по уверениям родителей, такое желание возникает у него не чаще раза в месяц и то лишь в собственных интересах.

В сопровождении мальчика из лавки, тащившего за нами рулон парчи, мы вышли на площадь. Я тотчас узнала автомобиль Чарльза – не по марке и не по цвету, они были мне незнакомы, а по плотной толпе мальчишек, в шесть рядов сгрудившихся вокруг. При ближайшем рассмотрении машина оказалась белым «Порше-911S». Я любила кузена и знала, чего он от меня ждет, поэтому тотчас же подала нужную реплику:

– Ой, какая прелесть! А какова она на ходу?

Он принялся рассказывать. Открыл капот и показал мотор. Он готов был разобрать машину на винтики, чтобы продемонстрировать все ее достоинства. Мальчишки заходились от восторга. Они толпились уже в двенадцать рядов, разинув рты, и, возможно, куда больше меня понимали в распорках Макферсона, нижних поперечных рычагах, степенях сжатия, тормозных моментах и телескопических амортизаторах… Пропуская хвалебные фразы мимо ушей, я разглядывала лицо и руки кузена и вспоминала, сколько раз я видела у него на лице то же самое воодушевление – когда ему подарили электрическую железную дорогу, яйцо пустельги, первые наручные часы, велосипед…

Чарльз выпрямился, отогнал ребятню, захлопнул капот и заплатил двум мальчишкам постарше, которых, по-видимому, оставил караулить машину. Потом вручил чаевые посыльному из лавки, и тот разразился горячей изумленной речью. Мы тронулись.

– Что он говорит?

– Всего-навсего благодарит. Иными словами, «да пребудет благословение Аллаха на вас, ваших детях и детях ваших детей». – Мой кузен со знанием дела провел машину по битком набитой площади и вырулил на узкую ухабистую улочку, где не выдержал бы самый телескопический амортизатор. – Это и к тебе относится. Надеюсь, мы еще помолвлены?

– Faute de mieux[53], пожалуй, да. Но если мне не изменяет память, ты сам разорвал помолвку, причем в письменной форме, когда встретил ту блондинку, фотомодель – как бишь ее звали? Кудрявенькая, словно ангелочек с рождественской открытки.

– Саманта? Она была шикарная.

– О да. Что им еще остается, как не быть шикарными, им ведь приходится демонстрировать убойное шмотье то по колено в море, то в хлеву среди соломы, то в груде пустых банок из-под кока-колы. Так что, говоришь, стряслось с Самантой?

– Вероятно, нашла свою судьбу, только не со мной.

– Сколько зим, сколько лет – это, если не ошибаюсь, было вскоре после того, как мы виделись в последний раз. И как, больше у меня на пути никто не встал? Неужели ты четыре года вел жизнь праведника?

– Смеешься? – Он замедлил ход, резко повернул налево и снова прибавил газу. Мы помчались по узкому переулку шириной не больше полутора ярдов. – Удивляйся сколько хочешь, но это и в самом деле так. В основном, как ты понимаешь.

– Прекрасно понимаю. А куда подевалась Эмили?

– Что еще за Эмили?

– Или не Эмили? Мама в прошлом году говорила об Эмили – или ее звали Миртл? Ну и имена ты выбираешь.

– Не сказал бы, что они звучат хуже, чем Кристабель.

– Тут ты прав, – рассмеялась я.

– Если хочешь знать мое мнение, – заявил кузен, – мы с колыбели и по сей день связаны словом. В семье царит покой, и прадедушка Розенбаум – мир его праху! – с этой минуты перестанет ворочаться в гробу в своем беленом склепе, так что…

– Осторожно, собачку не задави!

– Не бойся, вижу – или, точнее, «порше» видит. Так что решено. Also gut![54]

– Ты слишком многое воспринимаешь как само собой разумеющееся. Даже то, что я все юные годы хранила тебе верность, хоть сам ты и не без греха.

– Куда ж тебе было деваться, – бросил кузен. – Ты была толстая, как тюлененок. Должен сказать, ты похорошела. – Он искоса окинул меня донельзя братским взглядом, исполненным сексуального восхищения не более, чем взгляд судьи на выставке собак. – Честно говоря, сестренка, ты выглядишь неплохо, и это платье тебе идет. Впрочем, разбей мои надежды, если это необходимо. У тебя кто-то есть?

– Осторожнее, милый, – усмехнулась я, – а то поймешь, что это всерьез, и придется продавать машину, чтобы купить кольцо с бриллиантом.

– Устраивает, – весело заявил он. – Вот мы и приехали.

«Порше» замедлил ход и, закладывая крутые виражи, вырулил с улицы в тесный малосимпатичный дворик, где белела пыль под палящим солнцем да на штабеле побитых бочонков из-под бензина дремали два кота. В углу темнел тенистый закуток цвета индиго, и там-то, вращая руль с элегантной скупостью движений, мой кузен припарковал автомобиль.

– Главный вход. Дамасский стиль. Неземной вид, правда? Милости прошу.

С первого взгляда трудно было предположить, что этот внутренний дворик куда-то ведет. В грязном закутке, огороженном со всех сторон высокими глухими стенами, было тесно и душно, воняло курами и тухлой мочой. Но в дальнем углу обнаружился сводчатый проем, наглухо перекрытый тяжелой дверью, чьи покоробленные дощатые створки, украшенные массивной ручкой и петлями кованого железа, таили в себе едва уловимый аромат старины. Чарльз раскрыл дверь – за ней обнаружился черный коридор, в дальнем конце которого виднелась арка солнечного света. Мы вошли.

Свет лился из второго внутреннего дворика, на сей раз продолговатого, размерами примерно с теннисный корт. С трех сторон остроконечные мавританские арки образовывали тенистую аркаду, а с четвертой возвышалась приподнятая над землей платформа, с трех сторон отгороженная от двора такими же остроконечными арками, что делало ее похожей на театральную сцену или небольшую внутреннюю комнату. Вдоль дальней и боковых сторон возвышения тянулась широкая скамья, и я тотчас же поняла, что это так называемый диван – место, где мужчины на Востоке встречаются и ведут беседы. Даже в современных восточных домах гостиные по традиции нередко обставляют именно так – выстраивая кресла и кушетки вдоль стен с трех сторон комнаты. Перед кушетками стояли невысокие столы. Посредине двора журчал фонтан; дно его было вымощено бело-синими изразцами, миниатюрная колоннада на парапете сверкала позолотой и сине-зеленой мозаикой. Где-то ворковала невидимая горлица, в кадках росли апельсиновые деревья, среди прозрачных струй блеснул золотом плавник экзотической рыбы. Во дворе царила прохлада, благоухало апельсиновыми цветами.

– Заходи в диван, – пригласил Чарльз. – Здесь довольно уютно, правда? Я всегда считал, что архитектура арабских домов на редкость гармонична и радует глаз – сплошная поэзия, страсть и романтика, но при этом море элегантности. Если на то пошло, такова и их литература. Приглядись к мебели; моя комната обставлена тем, что забраковал для своей спальни Синяя Борода.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, видела нечто подобное во дворце Азема – там очень уютные комнатки. Мебель инкрустирована перламутром, точно оспинками, или же сделана в викторианском стиле – из бамбука, словно покореженного артритом. Но ковры, Чарльз! Только взгляни на эти… или вон тот, синий, на кушетке… неужели мне и впрямь дозволяется сесть на них?

– Смелей. Если не ошибаюсь, Бен скоро придет, а до тех пор, как он не устает повторять, его дом – мой дом, поэтому чего желаете, мэм? Чаю?

– Предпочла бы кофе. И что ты сделаешь, хлопнешь в ладоши и позовешь евнухов?

– Примерно так.

На устрашающего вида инкрустированном столике передо мною лежал бронзовый колокольчик. Чарльз взял его и позвонил. Подождал, затем спустился по лесенке к фонтану и принялся беспокойно – покоя он не знал никогда – расхаживать по двору перед диваном. Я присела на прелестный синий ковер, откинулась на подушки и принялась разглядывать кузена.

Нет, он не изменился. Наши родственники всегда считали, что мы с Чарльзом очень похожи; когда мы были совсем маленькие, многие даже принимали нас за близнецов. Это всегда бесило Чарльза, который с малых лет отличался вызывающей мужественностью, но мне, всегда боготворившей умного кузена с такой искренней страстью, на какую способны только маленькие девочки, крайне льстило. Со временем сходство между нами, разумеется, стерлось. Кое в чем мы, правда, остались похожи – темные волосы, высокие славянские скулы, нос с чуть заметной горбинкой, серые глаза, худощавое телосложение. Теперь он вымахал на несколько дюймов выше меня, раздался в плечах, вызывающая мужественность ершистого подростка сменилась тщательно рассчитанной небрежной элегантностью, которая ему даже шла и, как ни странно, не убавляла мужественности. За время странствий по Северной Африке его кожа приобрела изысканного оттенка загар, отчего его глаза казались чуть светлее моих, хотя, может быть, такое впечатление складывалось из-за контраста с черными ресницами, которые были (как несправедлива природа!) длиннее и гуще моих. Что ни говори, глаза Чарльза, темно-серые, густо опушенные ресницами, были очень красивы.

И все-таки, подумала я, сходство между нами, отчасти случайное, до сих пор, наверное, бросается в глаза: тот же поворот головы, тембр голоса, манера двигаться. Самой же неоспоримой общей чертой была «испорченность», которую мы не преминули в первую же минуту заметить друг в друге: виртуозная дерзость, переходящая в язвительность, высокомерие, порожденное не гордостью за какие-то заслуги, а тем, что мы с юных лет привыкли обладать слишком многим; упорное нелепое отрицание всяких человеческих уз, включая те, что связывали нашу семью, – мы называли это независимостью, на самом же деле просто до смерти боялись собственнических инстинктов; и еще некое качество, которое мы называли чувствительностью, – это означало всего лишь то, что наша шкура слишком тонка, чтобы нам было в ней удобно.

Здесь следует пояснить, что мы с Чарльзом всегда были ближе друг к другу, чем просто кузены. Наши отцы, Чарльз и Кристофер Мэнсел, абсолютно идентичные близнецы, до самой свадьбы оставались неразделимы и неразличимы. Даже женились они в один и тот же день – на девушках, не имевших между собой никакого родства, но тем не менее (и это было заметно по сей день) относившихся к одному и тому же физическому типу. К счастью, обе миссис Мэнсел отлично поладили – «к счастью» потому, что Чарльз и Кристофер были деловыми партнерами, и когда старший из близнецов унаследовал отцовский дом в Кенте, младший, Кристофер, построил для себя в миле от усадьбы точно такой же. Вот так и вышло, что сын Чарльза и дочь Кристофера росли вместе и расстались лишь четыре года назад, когда Кристофер перевез свою семью – маму и меня – в Лос-Анджелес. Из этого земного рая мы изредка сбегали, чтобы пожить в гостях у родителей Чарльза, сдав на время свой собственный дом. Но мои визиты никогда не совпадали с наездами моего кузена в родной дом. В перерывах между занятиями в Оксфорде он путешествовал за границей, желая, по его собственному выражению, «посмотреть мир» и утоляя склонность к изучению языков, унаследованную им от разных предков. Эту склонность юный Чарльз намеревался обратить себе на пользу, войдя в правление одного из семейных банков на континенте. Я даже в мечтах не залетала так высоко. Из Лос-Анджелеса я не привезла ничего, кроме американской страсти к нарядам, акцента, от которого поспешила избавиться, да весьма полезного опыта существования в безумном мире американского коммерческого телевидения, где я три года набиралась ума-разума в качестве ассистента продюсера в небольшой компании под гордым названием «Саншайн Телевижн Инкорпорейтед», оставаясь в блаженном неведении того, что эта компания, подобно всем остальным, обычно именуется всего лишь инициалами – «С. Т. Инк.».

Теперь мы с кузеном снова встретились, и между нами установились прежние отношения. Дело не в том, что мы, подобно нашим отцам, были неразлучны, – у нас не было возможности быть всегда вместе. Сближало нас, как это ни парадоксально, некое взаимное пренебрежение. Ни один из нас не желал, чтобы другой предъявлял на него хоть малейшие притязания, оба это ощущали и считались с желаниями друг друга. Эта взаимная отчужденность помогала нам в детстве терпеливо сносить все воркования над нашими головами и бесконечные «как хорошо, если бы…», и потрепанная семейная шутка о нашей помолвке начинала казаться вполне сносной и даже забавной. Не знаю, кто потехи ради просватал нас с колыбели, но только не родители – я сама слышала, как отец утверждал, что наши семейные черты и поодиночке достаточно малоприятны, но в сочетании друг с другом они приведут к появлению на свет психопата с криминальными наклонностями, на что отец Чарльза ответствовал, что от брака, являющегося практически кровосмешением, ничего другого ожидать нельзя, но поскольку моя мать отчасти ирландка, а мать Чарльза наполовину австрийка, наполовину русская с французскими полутонами (как называл это ее муж), то порода у нас достаточно сильная, чтобы выдержать даже это. Среди многочисленных предков нашего семейства имелись также польские евреи, датчане и немцы, но мы, вполне резонно, считали себя англичанами.

Но тетушки все равно продолжали ворковать над двумя очаровательными (полагаю) детьми, а мы с Чарльзом слушали их, сопротивлялись, ненавидели и защищали друг друга. И всегда держались вместе. Никому из нас не приходило в голову, что мы давно стали предметом сексуальных устремлений друг друга, иначе лет в шестнадцать или семнадцать это кончилось бы инцестом. Поэтому, считая друг друга не более чем братом и сестрой, мы с равным интересом и презрением следили за первыми романтическими похождениями друг друга.

Похождения эти были коротки и неизбежны. То и дело какая-либо девушка начинала претендовать на руку и сердце Чарльза, но вскоре бесследно исчезала неведомо куда. Или мой собственный ухажер начинал терять в моих глазах былой блеск, Чарльз отпускал в его адрес непростительную остроту, я взрывалась от ярости, и жизнь снова входила в привычную колею.

Любящие родители терпеливо сносили все наши художества, не натягивали поводок слишком туго, давали деньги, прислушивались к тому, что было важно, и забывали все, что казалось несущественным. Может быть, они поступали так потому, что стремились освободиться от нас не менее страстно, чем мы, как нам казалось, стремились освободиться от них. В конечном итоге мы время от времени возвращались в родительские объятия, как пчелы в родной улей, и были счастливы. Возможно, они лучше нас с Чарльзом ощущали, что наша жизнь в целом устроена весьма стабильно и что его беспокойный нрав и моя нерешительность не более чем прощупывание почвы по ту сторону родного порога. Может быть, они даже сумели разглядеть, чем все это когда-нибудь кончится.

Но сейчас мы были в начале пути. Юноша-араб принес поднос, на котором стоял медный кофейник, украшенный замысловатой гравировкой, и две маленькие синие чашки. Он поставил поднос на стол передо мной, сказал что-то Чарльзу и вышел. Мой кузен проворно поднялся по ступенькам на диван и сел рядом со мной.

– Он говорит, Бен придет не скоро, не раньше вечера. Разливай кофе.

– Его матери тоже нет дома?

– Его мать давно умерла. Домом управляет сестра отца, но она, как здесь говорится, живет в уединении. Нет, не любопытствуй и не надейся, не в гареме. Просто она привыкла к долгому послеобеденному отдыху и не выходит раньше ужина. Хочешь закурить?

– Не сейчас. Откровенно говоря, я курю мало, так только, иногда, чтобы произвести впечатление. Глупая привычка. Боже милостивый, что это? Гашиш?

– Нет, абсолютно безвредно. Египетские. На вид действительно кошмарны, правда? А теперь рассказывай, чем занимаешься.

Он взял из моих рук чашку крепкого черного кофе и выжидательно откинулся на спинку застеленного шелком дивана.

Нам действительно было о чем поговорить. Четыре года мы – не любители писать письма – питались лишь слухами друг о друге. Прошло, наверно, не меньше часа. Солнце начало клониться к закату, почти половина двора погрузилась в тень. Мой кузен потянулся, затушил окурок очередной египетской сигареты и заявил:

– Слушай, для чего тебе держаться насмерть за свою группу? Ты еще не надумала оторваться от них? Останься до воскресенья, а потом я подвезу тебя – долина Барада очаровательная, сама увидишь, и дорога хорошая.

– Нет, я лучше останусь с ними, но тем не менее спасибо. Мы все равно поедем тем путем и по дороге еще осмотрим Баальбек.

– Я тебя и туда отвезу.

– Это было бы очень здорово, но, понимаешь, все оговорено заранее, и я, сказать по правде, уже уложила вещи. К тому же сам знаешь, какая здесь неразбериха с визами. Моя датирована завтрашним числом, паспорт оформлен на всю группу. Мы уже и так успели поругаться из-за того, что я хочу остаться здесь, когда группа в субботу улетит в Англию, так что мне не хочется затевать ссору еще раз. Я лучше поеду со всеми.

– Ну ладно, увидимся в Бейруте. Где ты остановишься?

– Как только останусь одна, пожалуй, переселюсь в отель «Финикия».

– Там я тебя и разыщу. Закажи мне номер, ладно? Позвоню перед отъездом из Дамаска. А чем ты собиралась заняться в свободное время, если не считать, полагаю, посещения Дар-Ибрагима?

– Дар-Ибрагима? – удивленно повторила я.

– Жилища тетушки Гарриет. Так называется ее дворец, разве не помнишь? Он стоит на реке Нахр-Ибрагим, иначе Адонис.

– Я… да, кажется, слышала когда-то, но забыла. О боже, тетушка Гарриет… Никогда бы не подумала… Это где-то неподалеку от Бейрута, верно?

– Миль тридцать по дороге вдоль берега в Джубейль, потом вглубь страны, в горы, к истоку Адониса. Дорога поднимается на хребет по северному склону долины и где-то между деревнями Турзайя и Картаба пересекает речку под названием Нахр-эль-Сальк, приток Адониса. Дар-Ибрагим расположен в самой середине долины, там, где реки сливаются.

– Ты там бывал?

– Нет, но собираюсь съездить. Ты правду говоришь, что тебе это и в голову не приходило?

– Ни сном ни духом. Я в самом деле собиралась подняться по долине Адониса, хотела посмотреть исток. Говорят, там красивый водопад, и храм какого-то бога, и место, где Венера встретилась с Адонисом. Хотела нанять для этой поездки машину в воскресенье, после того как группа улетит в Англию… Но, честно говоря, совсем забыла о тетушке Гарриет. Знаешь, я ее почти не помню. Когда она в последний раз приезжала в Англию, мы были в Лос-Анджелесе, а с позапрошлого визита прошло… страшно подумать, лет пятнадцать! А мама никогда и словом не обмолвилась об этом месте – Дар-Ибрагим, так, говоришь, оно называется? Но это, наверно, оттого, что ее познания в географии не лучше моих и она не представляла, что на самом деле это так близко от Бейрута. – Я поставила чашку на стол. – Так она живет прямо в долине Адониса? В таком случае я, пожалуй, съезжу с тобой, хотя бы для того, чтобы посмотреть дворец и рассказать папе, на что он похож. Если я ему расскажу, как пешком поднялась на вершину горы, чтобы положить букетик цветов на могилу старушки, он, надеюсь, решит, что для меня еще не все потеряно.

– Если попытаешься положить цветочки, она, пожалуй, съездит тебе в зубы, – заметил Чарльз. – Старушка живет и здравствует. Ты, крошка, сильно отстала от жизни.

Я выпучила глаза:

– Жива? Тетушка Гарриет жива? Так кто из нас отстал от жизни? Она умерла вскоре после Нового года.

– Кто угодно, только не она, – рассмеялся Чарльз. – Если ты имеешь в виду ее последнюю волю и завещание, то они ничего не значат. В последнее время старушка присылала нам новое завещание каждые полгода. Разве дядя Крис не получил знаменитое письмо, в котором она отказывается от британского подданства и всех поголовно лишает наследства? Кроме меня, разумеется, – ухмыльнулся он. – Мне были завещаны гончие псы Гавриила и личный томик Корана, потому что я выказывал, по ее выражению, «подлинный интерес к истинным цивилизациям мира». То есть потому, что я в то время учил арабский. В некоторых отношениях, – задумчиво добавил мой кузен, – тетушка была на редкость наивна, коль продолжала верить, что компания «Мэнсел и Мэнсел» способна проявлять подлинный интерес к чему бы то ни было, если на это нет самых что ни на есть веских причин.

– Ладно, хватит шутить.

– Насчет завещаний и всего остального? Я не шучу. В самых изящных витиеватых выражениях ранней Викторианской эпохи – о, каких длинных периодов исполнены ее письма! – она отреклась от всего – от семьи, от Британии, от Бога, от всего на свете. Ну, может быть, и не совсем от Бога, поскольку она собиралась перейти в магометанство и просила: не будем ли мы так добры прислать из Англии надежного каменщика, чтобы он выстроил ей личное кладбище, где она могла бы упокоиться с миром в лоне Аллаха среди своих возлюбленных собачек, и не составит ли нам труда сообщить редактору «Таймс», что зарубежный выпуск газеты стал слишком тонок для того, чтобы она без помех могла решать кроссворды, и что она просит поправить дело.

– Ты можешь говорить серьезно?

– Я серьезен, как сыч, – заявил кузен. – Клянусь, каждое мое слово – правда.

– Тогда что еще за гончие псы Гавриила?

– Разве не помнишь? Да, пожалуй, не помнишь.

– Само выражение припоминаю. Какая-то сказка?

– Легенда из книги, которую мы называли «Легенды северных стран» или что-то в этом роде. Гончие псы Гавриила – свора собак, которые мчатся, неся за собой смерть. Если их вой слышен в доме по ночам, значит вскоре кто-то умрет. Мне лично кажется, что эта идея навеяна дикими гусями – слышала, как они гогочут? Точь-в-точь свора охотничьих псов, когда они с громким лаем гонятся за дичью. В старину этот лай, как гусиный клич, называли «голканье». Мне иногда думается, что имя Гавриил происходит именно от слова «голкать», потому что Гавриил, в конце концов, не ангел смерти… – Чарльз взглянул на меня. – Ты дрожишь. Замерзла?

– Нет. Боюсь, один из этих псов будет голкать над моей могилой. Но какое отношение к этим милым животным имеет тетушка Гарриет?

– Ни малейшего, если не считать того, что у нее есть пара фарфоровых собачек, о которых я страстно мечтал, вот и окрестил их гончими псами Гавриила, потому что они походили на иллюстрацию в книжке.

– Пара собачек? Да ты, видимо, выжил из своего жалкого умишка. Что это – шизофрения или просто крыша поехала? Да как это можно – мечтать одновременно о белом «порше» и о фарфоровых игрушках! Никогда в жизни не поверю.

– Это настоящий фарфор, милая Кристи, – рассмеялся Чарльз. – Настоящий китайский фарфор. Они относятся к династии Мин, их место в музее. Понятия не имею, сколько они стоят сейчас, но, поскольку у меня уже в шесть лет хватило вкуса влюбиться в них с первого взгляда, а у тетушки Гарриет в ту же пору еще более достало вкуса влюбиться с первого взгляда в меня, она и пообещала этих собачек мне. И хотя нынче старушка, без сомнения, давно впала в маразм, надеюсь, она помнит о своем обещании. – Он нетерпеливо шевельнулся. – Дело совсем не в собачках, разве не видишь, они просто хороший предлог.

– Чтобы заглянуть к ней?

– Да.

– Что-то поздновато у тебя проснулись родственные чувства, – насмешливо бросила я.

Но мой кузен не рассмеялся, как я ожидала, и не стал отнекиваться. Лишь бросил на меня искоса, из-под густых ресниц, странный взгляд, значения которого я не поняла, да произнес:

– Не хочу упускать шанс. Дело складывается весьма интригующим образом.

– Ладно, уговорил. Поеду с тобой, хотя бы из чистого любопытства. Будем надеяться, старушка вспомнит тебя, потому что меня она наверняка давно позабыла. Ей, поди, за сто лет перевалило.

– Ей ровно восемьдесят и ни минутой больше, честное слово, и она для своих лет на редкость бодра и жизнерадостна. В округе о ней складывают легенды: говорят, она скачет галопом по окрестным горам в сопровождении своры гончих псов и стреляет себе на обед любую дичь, какая попадется на глаза.

– Голкает, значит. Я помню эти рассказы о ней, кто же их забудет? В последний свой визит она привезла с собой восемь спаниелей короля Карла.

– Сейчас она держит тибетских терьеров и салюки – персидских борзых. С такими собаками охотились на газелей арабские князья. Насколько мне известно, она перешла все границы – сама превратилась в араба, причем в араба-мужчину: одевается как эмир, курит кальян, ни с кем не встречается, если и принимает гостей, то только по ночам и живет в своем замусоренном дворце…

– Во дворце? – удивленно переспросила я. – Кем она себя считает – леди Эстер Стэнхоуп?

– Ни больше ни меньше. Взяла за образец жизнеописание этой дамы. Даже называет себя леди Гарриет, а у нас в семье, как мы с тобой прекрасно знаем, полно всяких чудаков, но уж кого-кого, а леди никогда не бывало. – Он взглянул на меня без малейших признаков лести. – Что ты знаешь о леди Эстер Стэнхоуп?

– Разве я не рассказывала? Когда мы в прошлое Рождество были у вас в гостях, меня поселили в твоей комнате, и я прочитала кое-что из твоих книг. У тебя, оказывается, полно книг о Ближнем Востоке. Ты в самом деле прочитал всю эту арабскую поэзию и все остальное? Даже Коран?

– От корки до корки.

– Можешь считать, что именно твоя библиотека навела меня на мысль как можно скорее повидать эти страны. Мы с тобой всегда увлекались одним и тем же – или, как выразился бы ты, я всегда плелась за тобой по пятам… Петра, Дамаск и Пальмира с детства витали в моих романтических видениях, но раньше я никогда не думала всерьез о том, чтобы съездить сюда. Потом мне на глаза попалось объявление об этой турпоездке, и я решила отправиться сюда с группой, оглядеться, потом, после их отъезда, остаться и посмотреть кое-что самостоятельно. Одним из пунктов моего маршрута был и Джаун, дворец леди Эстер Стэнхоуп.

– Он давно превратился в развалины.

– Знаю, но мне все равно хотелось его посмотреть. Замечательная была женщина, правда? Я прочитала все, что у тебя было о ней, это было очень занятно, особенно по сравнению с некоторыми другими из твоих трактатов. Сразу после Рождества я подхватила грипп и пару недель не выходила из дома, а у мамы не было времени бегать по книжным магазинам в поисках чтива полегче.

Мой кузен ухмыльнулся, давая понять, что раскусил мою хитрость.

– Не прикидывайся дурочкой. Я не из твоих мускулистых блондинов.

– Что верно, то верно, – заметила я.

Наши глаза встретились. Наступила тишина, которую нарушал лишь неестественно громкий плеск фонтана. Чарльз встал и протянул мне руку.

– Солнце садится. Пойдем полюбуемся водяными лилиями. Они будут закрываться прямо у тебя на глазах.

Я пошла следом за кузеном через двор, погруженный в прохладную тень. Бледно-голубые головки лилий на упругих стеблях приподнимались над водой на несколько дюймов, а глянцевитые листья устилали поверхность, как нефритовая черепица. В просветах между ними мелькали золотые плавники, на краю листа припала к воде золотистая пчела. Вот приподнялся один кобальтово-голубой лепесток, за ним другой, и вскоре все лилии закрылись на ночь, свернувшись в тугие зеленоватые тюрбанчики. Один из цветков, складываясь, едва не прихватил в плен запоздалую пчелу; та, сердито зажужжав, выкарабкалась из гущи лепестков и пулей улетела прочь.

Я рассеянно следила за пчелой, перебирая в уме обрывки информации, которую обрушил на меня Чарльз. Из разрозненных кусочков складывался удивительный мозаичный образ эксцентричной старой леди, давно превратившейся из реального члена семьи в семейную легенду. Картина, нарисованная Чарльзом, размывалась, сливаясь с яркими красочными представлениями, сложившимися у меня в тот рождественский период усиленного чтения. Я не лгала, утверждая, что некоторые из книг Чарльза показались мне трудными, но жизнеописания леди Эстер были чрезвычайно увлекательны. Я просто проглотила их.

Леди Эстер Стэнхоуп, мужеподобная властная особа, дочь графа – а титул в те времена составлял основную жизненную ценность – и к тому же племянница премьер-министра Питта, привыкшая занимать видное место в политической иерархии, попала на Ближний Восток в начале 1800-х годов. Вдоволь напутешествовавшись по стране в сопровождении многочисленной свиты прислуги, куда входили любовник, рабы и личный врач, она решила поселиться в тогдашней Сирии и не раздумывая купила себе крепость на вершине горы в окрестностях Джауна, неподалеку от Сидона. Там она зажила на восточный манер, одеваясь как турецкий эмир и управляя многочисленным домашним хозяйством. Она завела себе слуг, албанских стражников, негритянских рабов, компаньонов, конюхов и личного врача и правила ими с помощью железного жезла и нередко – в буквальном смысле – кнута.

Эту крепость, воздвигнутую на голой, пышущей жаром вершине холма, современники описывали как «зачарованный дворец». Он и вправду представлял собой волшебный, экзотический мир – замысловатое, как китайская головоломка, хитросплетение коридоров и внутренних двориков. За высокими стенами дышали свежестью зеленые сады, куда вели скрытые в стенах винтовые лестницы; сквозь потайные выходы, прорубленные прямо в толще скалы, проникали во дворец шпионы могущественной леди; в укромных уголках цвели цветы и журчали фонтаны. В этом дворце была скрупулезно воссоздана фантастическая атмосфера «Тысячи и одной ночи» со всеми атрибутами восточных сказок. Во дворце леди Эстер было все: розы и жасмин, соловьи и немые черные рабы, верблюды и священные кошки, вьючные ослики и горячие арабские скакуны.

Бесстрашная, до крайности себялюбивая, высокомерная и эксцентричная – причем эксцентричность ее с годами переросла в манию величия, – леди Эстер принялась наводить порядок в местной политике, открыто бросала вызов местным эмирам и стремилась – не без некоторого успеха – поставить себя над законом. В конце концов она внушила себе, что ей уготована судьба царицы Востока и в один прекрасный день она, коронованная, въедет на белом коне в Иерусалим подле стремени нового мессии.

Однако все мы смертны, и в предначертанный срок эта убежденная отшельница, puissante et solitaire[55], встретила свой конец – она умерла в дряхлости и нищете, растратив все свое огромное состояние, всеми покинутая. Дворец ее обветшал, слуги разворовывали добро и презрительно смеялись над старухой. Но помимо долгов леди Эстер оставила после себя легенду, дожившую до наших дней.

И вот, к нашему изумлению, легенда возродилась вновь в лице моей двоюродной бабушки Гарриет. Из того, что я знала о почтенной даме, следовало, что она, если не считать титула, вполне вписывается в избранную ею роль. Она была богата, получила неплохое образование и являлась безусловно яркой личностью; путешествовала по всему свету в сопровождении многочисленной прислуги, которая, возможно, не так потрясала воображение каждого встречного, как свита леди Эстер Стэнхоуп в 1820 году, но, несомненно, доставляла обладательнице не меньше хлопот.

Тетушка Гарриет вышла замуж за археолога Эрнеста Бойда и с тех пор сопровождала его во всех деловых поездках от Камбоджи до долины Евфрата, вмешиваясь во все и, нельзя не признать, неплохо справляясь с проблемой обеспечения раскопок всем необходимым. После его кончины она оставила активную деятельность и вернулась в Англию, но продолжала проявлять глубокий интерес к Ближнему Востоку и финансировала одну-две экспедиции, возбудившие ее любопытство.

За два года английский климат смертельно надоел ей. И, распрощавшись с семьей (это и был последний визит, который я запомнила), она отправилась в Ливан, где приобрела для себя уединенный дворец на вершине горы и поселилась в нем, как она нам сообщила, для того, чтобы писать книгу.

Лишь один-единственный раз тетушка Гарриет покинула свою цитадель в горах. Это произошло четыре года назад, когда моя семья только что уехала в Лос-Анджелес. Она приехала, по ее собственному выражению, чтобы уладить дела, – это означало перевод значительных сумм ее состояния в ливанские банки, – а также подобрать подружку для препротивного (по словам Чарльза) тибетского терьера Далилы и навеки отряхнуть пыль Англии со своих юбок. Насколько я знаю, больше она не приезжала. Никто не имел понятия, вправду ли она за время добровольного пятнадцатилетнего изгнания написала хоть что-нибудь, если не считать регулярно присылаемых нам завещаний – вся семья с удовольствием читала их и затем выбрасывала из головы. Мы обходились без тетушки Гарриет так же успешно, как она, похоже, обходилась без нас. Ни с той ни с другой стороны не выказывалось ни малейшего сожаления; моя двоюродная бабушка просто воплотила в себе присущее всей нашей семье стремление к разобщенности.

Поэтому я взглянула на кузена с сомнением.

– Думаешь, она захочет тебя видеть?

– Захочет, – безмятежно заявил он. – Моя мать всегда зло подшучивала над склонностью тетушки Гарриет к молодым мужчинам, но не вижу причины, почему бы нам на этом не сыграть. И если я заявлю, что пришел получить то, что принадлежит мне по праву, имея в виду гончих псов Гавриила, то ей это придется по душе. Она всегда симпатизировала тем, кто не упустит своего. Если мне удастся попасть в Бейрут в воскресенье вечером, то давай вместе съездим к тетушке в понедельник.

– Давай. Звучит завлекательно, если бы я могла поверить хоть одному твоему слову.

– Все это чистая правда – по крайней мере, настолько чистая, насколько можно услышать в этой стране, – заверил меня кузен. – Знаешь, как ее называют? Страна, где может случиться все, что угодно, «страна чудес». «Народ, населяющий эту страну, – тихо процитировал он, – народ скал и пустынь, чье воображение расцвечено ярче и укутано дымкой плотнее, чем горизонты их песков и морей, живет согласно слову Магомета и леди Эстер Стэнхоуп. Они спрашивают совета у звезд, верят в пророков, в чудеса и в ясновидение».

– Что это?

– Ламартен.

– Сдается мне, даже тетушка Гарриет может на этом фоне считаться нормальной. Не терпится увидеться с ней. Но мне пора. – Я взглянула на часы. – Боже мой, уже время ужинать.

– Я уверен, Бен захотел бы, чтобы ты осталась. Он придет с минуты на минуту. Может, подождешь?

– С удовольствием бы, но завтра мы отправляемся чуть свет, а у меня еще есть дела. – Я нагнулась в поисках сумочки. – А вы, милый юноша, отвезете меня домой. Да-да, и не спорь. Даже ради твоих прекрасных глаз я не собираюсь бродить в одиночку по темным улицам Дамаска, не говоря уже о том, что мне не найти дорогу. Если только ты не одолжишь мне «порше»…

– Кое-чем я ради тебя готов рискнуть, – ответил кузен, – но кое-чем – ни за что. Так и быть, я тебя отвезу. Пошли.

Мы рука об руку тихо прошли через двор. Кто-то – наверно, мальчик-араб – принес лампу и поставил ее в нише возле дверей. Это была настоящая лампа Аладдина из какого-то серебристого металла; возможно, при свете дня она показалась бы уродливой, но в сумерках, увенчанная крохотным оранжевым язычком пламени, она была прекрасна.

Темно-синий прямоугольник неба над открытым двором уже усеялся сверкающими искорками звезд. Глубокую бархатистую черноту не пятнали рассеянные отблески уличного освещения; даже среди сверкающей роскоши и суеты дамасского оазиса это небо напоминало о пустыне, о бескрайних безмолвных просторах, раскинувшихся там, где остается позади последняя пальма. Во дворе тоже царило безмолвие, оттеняемое едва различимым шорохом городского транспорта, не громче плеска морских волн в раковине. Застывшую тишину нарушало лишь негромкое журчание фонтана. Колодец в пустыне… Под водой плеснула рыба – отблеск золотого плавника в лучах лампы высветил живую прелесть бегущей волны. Если прислушаться, то, наверно, можно различить, как рыба плывет. В шорохе листьев над аркадой ворковала, убаюкивая птенцов, какая-то птица.

– Слышишь – горлица? – Тихий голос Чарльза заставил меня вздрогнуть от неожиданности. – Поэты говорят, она все время зовет своего возлюбленного: «Юсуф, Юсуф!», пока не захлебнется в рыданиях. Я позвоню тебе в субботу вечером в «Финикию» и скажу, когда собираюсь приехать.

– Буду ждать. Надеюсь, нам удастся вкусить в Дар-Ибрагиме чудес из «Тысячи и одной ночи». Ты-то уж точно вкусишь, коварный обольститель. Но с какой стати ей вздумается пустить к себе меня?

– Она придет от тебя в восторг, – великодушно заявил кузен. – Черт побери, мне и самому было приятно тебя увидеть.

– С чего бы это тебя потянуло на комплименты? – проговорила я, ныряя впереди кузена в темный дверной проем.

Глава 2

…Адонис.

Живет он в Ливане, скалистом Ливане,

Где цветет

Его красный анемон.

Джеймс Элрой Флекер. Санторин

Поначалу я решила, что Чарльз сильно приукрасил легенду о Дар-Ибрагиме, но потом убедилась, что он был прав. Разузнать в Бейруте последние новости о моей эксцентричной родственнице оказалось на удивление легко. Собственно говоря, если бы я даже не имела о ней понятия, мне все равно не удалось бы пройти мимо.

Это произошло в субботу, когда группа вылетела в Лондон, а я переселилась в отель «Финикия» и принялась планировать свои краткие каникулы в ожидании Чарльза. Остаток субботы я решила посвятить укладке волос и хождению по магазинам, затем в воскресенье нанять автомобиль и отправиться в Ливанские горы к истоку реки Адонис.

Впервые я услышала о своей тетушке от клерка за конторкой отеля, к которому обратилась с просьбой заказать для меня машину с шофером.

Клерк с энтузиазмом поддержал мой план, ухитрившись скрыть – или почти скрыть – собственные задние мысли о необъяснимых капризах туристов. Если уж молодой женщине не терпится выложить круглую сумму за машину и шофера только ради того, чтобы взглянуть на несколько пыльных деревушек да водопад, то он, разумеется, охотно ей поможет, и – тут он опытным взглядом оценил мой костюм, стоимость номера и возможный размер гостиничного счета – чем дороже будет машина, тем лучше.

– Насколько мне известно, – добавила я, – немного выше истока Адониса есть развалины древнеримского храма и поодаль еще один храм, поменьше. Я хотела бы их осмотреть.

– Правда? – переспросил клерк, затем поспешно сменил тон. – О да, конечно, храмы. – Он что-то записал, радуясь, что хлопоты достанутся не ему. – Я велю шоферу включить их в маршрут.

– Будьте добры. А где я смогу пообедать?

Вот это деловой разговор. Клерк просиял. Там есть чудесный летний отель – мадам, надо полагать, слышала о нем? – где можно роскошно пообедать, и даже с музыкой. О да, музыка там играет в каждом номере, непрерывно, круглые сутки, на случай, если вас угнетает горная тишина. И бассейн. И теннис.

– А если вы на обратном пути свернете чуть в сторону, то сможете увидеть Дар-Ибрагим.

Клерк неверно истолковал мелькнувшее у меня на лице удивление и торопливо пояснил:

– Никогда не слышали? О, Дар-Ибрагим – это дворец, где живет английская леди, очень старая и знаменитая, она купила этот дворец, когда он совсем пришел в упадок, прекрасно обставила его, снова разбила сады. В былые времена к ней приезжали многие знаменитости, и дворец можно было осмотреть, не весь, конечно, а отдельными частями, как сейчас можно осмотреть Бейт-эд-Дин и замки крестоносцев. Но теперь, увы… леди совсем дряхлая и, говорят, немного не в себе… – Клерк выразительно постучал пальцем по лбу. – Дворец заперт, леди никого не принимает и не выходит за ворота. Но я слышал, что когда-то это было чудесное место, и сам видел, как она выезжала верхом в сопровождении слуг… но нынче все переменилось, леди состарилась, и ее давным-давно никто не видел.

– Когда ее видели в последний раз?

Клерк развел руками:

– Месяцев шесть, а может, год назад, точно не знаю.

– Но она еще там?

– Без сомнения. Я слышал что-то о ее компаньоне, но, возможно, это всего лишь досужие разговоры. С ней, по-моему, остались двое или трое слуг, и раз в месяц из Бейрута в Сальк – это ближайшая деревня – высылаются запасы продовольствия. Оттуда их доставляют во дворец на мулах.

– А по-другому никак нельзя?

– Нет. Шоссе проходит вдоль хребта, над долиной, а чтобы попасть во дворец, нужно идти пешком. Или ехать на муле. – Клерк улыбнулся. – Я не предлагаю вам совершить столь сложное путешествие, потому что оно того не стоит, к тому же все равно вы не попадете внутрь. Я бы посоветовал взглянуть на дворец издалека. Прекрасный вид. На расстоянии Дар-Ибрагим смотрится куда лучше, чем вблизи.

Я осторожно произнесла:

– Да нет, я слышала о дворце. Я даже знакома кое с кем из родственников пожилой леди в Англии. Мне бы хотелось увидеться с ней. Как вы думаете, смогу ли я написать ей записку и попросить меня принять?

Почему-то – не могу в точности объяснить почему – мне не хотелось признаваться клерку, что я нахожусь в родстве с легендой здешних мест.

Клерк с сомнением покачал головой, но в глазах его мелькнул огонек любопытства, подсказавший мне, что моя скрытность была предусмотрительной.

– Можете попытаться написать записку, но трудно сказать, когда она ее получит или когда вы получите ответ. – Служащий пожал плечами. – При входе во дворец дежурит привратник. Говорят, он никого не впускает. Он принимает привезенные продукты, расплачивается за них. Если есть письма или если старушка что-то написала, почта передается одновременно с припасами. Она уже давно никого не принимала – если не считать врача.

– Врача? Она больна?

– О нет, уже нет. Я слышал нечто подобное в прошлом году – месяцев шесть назад, осенью. Доктор приезжал к ней каждый день. Но теперь она поправилась и чувствует себя хорошо.

Еще бы не хорошо, подумала я, раз сумела состряпать и на Рождество прислать нам очередной вариант завещания.

– Врач приезжал из Бейрута, не так ли?

– Да, врач-англичанин.

– Вы знаете, как его зовут? – спросила я и извиняющимся тоном добавила: – Если я не сумею встретиться с самой леди, мне бы хотелось подробнее узнать о ней хотя бы от врача.

Клерк не помнил, как зовут доктора, но пообещал выяснить. Когда я через несколько часов снова подошла к конторке, он уже все знал: старушку лечил некий доктор Генри Графтон, проживавший неподалеку от Мартирс-сквер. Я поблагодарила клерка, поднялась в номер и в телефонном справочнике нашла Графтона Г. Л.

Там был указан телефонный номер. Повозившись, я сумела его набрать. Мужской голос ответил по-арабски, но, перейдя через его блестящий французский к его еще лучшему английскому, мы наконец сумели объясниться. Он вынужден был меня разочаровать. Доктора Графтона здесь нет. Доктор Графтон недавно уехал из Бейрута. Да, насовсем. Если он может быть полезен…

– Просто я навожу справки об одной моей родственнице, – сказала я, – и хотела бы поговорить о ней с доктором. Ее зовут миссис Бойд. Мне удалось выяснить, что несколько месяцев назад, когда доктор Графтон еще был в Бейруте, она лечилась у него. Мне хотелось бы узнать, не стала ли она теперь вашей пациенткой? Дело в том…

– Миссис Бойд? – Голос звучал озадаченно. – К сожалению, у меня нет пациентки с таким именем. Где она живет?

– Она живет в окрестностях Бейрута, во дворце под названием Дар-Ибрагим. Если не ошибаюсь, это недалеко от деревни Сальк.

– Дар-Ибрагим? – Голос зазвучал увереннее. – Вы имеете в виду леди Гарриет?

– Да, именно так, – проговорила я, чувствуя себя последней идиоткой. – Я совсем забыла… Да, да, леди Гарриет.

– Насколько мне известно, она чувствует себя хорошо, – ответил собеседник. – Но она ни в коей мере не моя пациентка. В обычных обстоятельствах я бы продолжал ее лечить после отъезда доктора Графтона, но она прислала письмо, сообщая, что у нее другие планы.

Я уловила в голосе врача едва ощутимый насмешливый оттенок, и мне захотелось спросить, какие же именно у старушки планы, но вряд ли он ответил бы. Может быть, подумалось мне, в этом письме она посылала к чертям весь мир, англичан и всю медицину разом, а может, состряпала еще одно завещание.

– Могу ли я осведомиться, кто звонит? – спросил голос в трубке.

– Внучатая племянница леди Гарриет. Меня зовут Кристабель Мэнсел. Я приехала в Ливан ненадолго, и я… никто из нашей семьи давно не получал известий от тетушки; мы даже не знаем, жива ли она. Но затем я узнала, что она жива, а в отеле – я остановилась в «Финикии» – мне рассказали, что ее лечил доктор Графтон, вот я и решила позвонить ему, чтобы побольше выяснить о своей родственнице. Вы сказали, что доктор уехал из Бейрута? Он еще в Ливане? Могу ли я связаться с ним?

– Боюсь, что нет. Он вернулся в Лондон.

– Понятно. Что ж, большое спасибо, постараюсь сама увидеться с тетушкой.

На другом конце провода наступила неловкая пауза. Затем нарочито безразличный голос произнес:

– Видите ли, она живет очень уединенно.

– Да, – ответила я. – Понимаю. Но все равно спасибо за помощь. До свидания.

– До свидания, – ответил собеседник.

Я повесила трубку и поймала себя на том, что улыбаюсь. В интонации приятного голоса на другом конце провода явно угадывался арабский вариант «ни пуха ни пера».

Вечером позвонил Чарльз. Он сказал, что отец Бена задерживается, так что он сможет приехать ко мне не раньше вечера в воскресенье, а может быть, и позже.

– Но, именем всех богов, – с энтузиазмом заключил он, – я в лепешку разобьюсь, но в понедельник буду с тобой!

– И не мечтай, – предупредила я. – По крайней мере, пока не купишь свои синие четки. Сам говорил, что в этой стране может случиться все, что угодно.

Я не стала пересказывать кузену всех удивительных подробностей, какие мне удалось выяснить о тетушке Гарриет. Не упомянула я и того, что эксцентричная отшельница из Дар-Ибрагима пробудила во мне нешуточное любопытство.

Клерк из «Финикии», несомненно, изо всех сил постарался устроить так, чтобы поездка обошлась мне как можно дороже. Наутро к подъезду был подан огромный американский лимузин с ребристым радиатором, кондиционером, синими четками для отвода дурного глаза и изречением из Корана на ветровом стекле: «Надейся на Господа».

В машине имелся даже альтиметр. Я не могла поверить своим глазам до тех пор, пока шофер, веселый остроносый юноша по имени Хамид, не пояснил, что исток Адониса расположен высоко в горах Ливана и нам предстоит «одним махом» подняться на высоту восьми тысяч футов над уровнем моря. Я уселась возле него на переднее сиденье и зачарованными глазами следила за показаниями альтиметра. Машина свернула от побережья в сторону Джубейля и принялась карабкаться в горы.

Хамид недооценил число «махов», которые потребуются нам для подъема. Поначалу дорога была вполне приличная. Наш путь пролегал через деревни и поля на террасах, где, утопая в хлебных колосьях, росли ухоженные яблони, а в пыли возились смуглые черноглазые ребятишки и куры. Однако вскоре дорога стряхнула с себя чахлую зелень поселков и, миновав полосу возделанных полей, вырвалась на крутые каменистые склоны, где паслись редкие стада овец. Но и тут на каждом укрытом от ветра уголке высилась каменная стена, ограждавшая террасу, где тщательно сберегалась принесенная по крупицам плодородная почва и цвели чахлые фруктовые деревья. На террасах, менее защищенных от непогоды, зеленели остроконечные лезвия каких-то злаков, полузадушенные буйной порослью весенних цветов, которые заполонили все – и обочины дороги, и стены вокруг террас; яркие бутоны пробивались даже из трещин на дорожном полотне. Добродушно улыбнувшись, Хамид остановил машину и позволил мне как следует рассмотреть цветы. Я не могла сдержать восторга, так они были красивы – орхидеи, бледные цикламены, огромные, голубые, как лен, герани, персидские тюльпаны с алыми лепестками, а особенно – цветок Адониса, красный анемон.

Наконец возделанные земли остались позади. Дорога петляла среди замысловато разбросанных, как американские горки, хребтов, где за скалы цеплялись сероватые кустарники, а единственными цветами были желтые метелки ракитника. Воздух был кристально чист, в противоположность тяжелым влажным испарениям побережья. То тут, то там встречались стада овец характерной восточной породы, кремовых, медово-коричневых или покрытых черными пятнами. Они брели, низко опустив головы и потряхивая обвисшими ушами, словно беспрерывно искали пропитание. Бок о бок с овцами паслись черные козы с лоснящимися боками. Каждое стадо тесно сгрудилось вокруг своего пастуха. Одинокими фигурами в развевающихся бурнусах пастухи возвышались среди лохматых спин, возложив скрещенные ладони на верхушки длинных посохов, и провожали нас суровыми взглядами.

Дорога поднималась все выше. Стрелка альтиметра неуклонно смещалась вправо. Воздух стал пронзительно свеж. Остались позади последние кустики желтого ракитника, среди камней по обочинам узкой дороги торчали чахлые пучки колючей серой травы. Автомобиль закладывал головокружительные виражи, едва не царапаясь правым крылом о скалы, а за противоположной дверцей уходила вниз отвесная пропасть, где с сердитым карканьем кружили суетливые вороны.

Вдруг пропасть разверзлась по обе стороны от машины. Мы мчались по самому гребню открытого всем ветрам узкого хребта. Налево громоздились белые утесы, а позади них уходила в голубую даль, к самому морю, череда покрытых лесами хребтов; справа же, глубоко внизу, в обрывистой стремнине вспыхивал на солнце, терялся из глаз и снова выскакивал из-под камней бурный льдисто-зеленоватый поток Нахр-Ибрагим, реки Адониса.

То ныряя в скалистые ущелья, где на солнечных склонах цвели, спрятав корни среди зарослей красного анемона, худосочные яблони, то вновь поднимаясь на хребет, мы приближались к истоку реки Адонис.

Исток Адониса во все времена считался волшебным местом. Белый от пены водяной вихрь, низвергающийся из черной пещеры посреди огромной, опаленной солнцем скалы, наводил первобытных обитателей этой иссушенной страны на мысль о неведомо каких ужасных богах и демонах, об их силе и могуществе. А также на мысль о плодородии – ведь на протяжении всех своих тридцати миль, до самого побережья, река несла жизнь в эти жаждущие земли. Там, где из скалы пробивается вода, бесплодная лощина начинает зеленеть, вырастают деревья и пышные кусты, по берегам бурлящего потока расцветают красные анемоны.

Сюда-то, следуя по стопам Исиды, Астарты, Иштар и самой Великой Матери – Деметры, Реи, Кибелы, покровительницы гор, и пришла в незапамятные времена Афродита, здесь она влюбилась в сирийского пастуха Адониса и возлежала с ним среди цветов. Здесь и пал от клыков дикого кабана юный возлюбленный богини, а там, куда брызнула его кровь, выросли анемоны. И по сей день каждую весну воды Адониса несут к морю алую кровь юного бога. Ныне долина опустела, лишь на мозаичном полу разрушенного храма Афродиты дремлют на солнце черные козы. Пронзительное дребезжание колокольчиков на шеях ленивых животных резким диссонансом вплетается в громкий рев водопада. На ветвях священного дерева полощутся на ветру красные лоскутки – их привязывают паломники, вознося молитвы последней владычице здешних мест – Деве Марии.

Даже если бы эти места не были средоточием древних легенд, величественная панорама их все равно захватывала бы дух. Но, овеянные дыханием прошлого, эти величественные руины, черные скалы, усеянные пламенно-алыми цветами, и бело-пенный водопад казались чем-то неземным.

И в тот миг, когда мы выбрались из лощины и свернули на тропу – ее трудно было назвать дорогой, – чтобы вернуться в Бейрут другим путем, на горизонте мелькнул последний штрих, окончательно превративший картину в фантазию из восточных сказок.

Вдалеке, невидимые от истока Адониса, сгрудились у берега реки несколько беленых арабских домиков. Вверх от деревушки карабкалась, соединяясь с дорогой, горная тропа, издалека казавшаяся тонкой белой царапиной на сером массиве скалы.

По этой тропе, изящно ступая, гарцевал арабский скакун гнедой масти. Белый бурнус всадника развевался на ветру, как парус, сверкали на солнце алые с золотом поводья. Возле копыт лошади скакали две необычайно красивые собаки – рыжевато-коричневые борзые с длинной шелковистой шерстью. Это были салюки – псы знаменитой породы, с которыми охотились на газелей древние восточные владыки.

Всадник с собаками скрылся за поворотом, и день снова стал самым заурядным. Мы прибыли в конечную точку нашего маршрута – высокогорный отель. Наступило время обеда.

На обратном пути, спускаясь по противоположному склону долины, мы снова встретились с тем же всадником.

Мы потратили на обед больше часа, а всадник, должно быть, двигался по крутым тропкам, срезая множество виражей, которые машине приходилось добросовестно преодолевать. Пробираясь на самой малой скорости среди ухабов и рытвин, мы въехали в крохотную деревушку, приютившуюся в тесной горной долине почти под нижней границей уровня снегов, и далеко внизу увидели всадника. Он направил коня шагом по едва заметной тропинке, вьющейся через поле подсолнухов, и спускался с горы, погруженный по бедра в море черно-желтых головок.

Собак не было видно – они были скрыты под широкими листьями в форме сердечек. Кавалькада выбралась на открытый виток дороги ниже нас, собаки резво побежали впереди, а всадник пустил лошадь легким галопом. Воздух был так чист, что до меня доносился не только глухой топот копыт в пыли, но и веселый перезвон колокольчиков на конской сбруе.

Но тут машину обступили приземистые обшарпанные домики, и всадник скрылся из виду.

Мы остановились в деревне, чтобы купить апельсинов.

Эта идея принадлежала Хамиду. Мы могли бы купить фруктов на одном из бесчисленных лотков по дороге из Бейрута, но здесь, по его словам, апельсины будут необыкновенные, прямо с дерева, согретые солнцем и спелые, божественно спелые.

– И я куплю их вам в подарок, – галантно заявил Хамид, остановил машину в тени шелковицы и вышел, чтобы открыть мне дверь.

С первого взгляда было ясно, что деревенька живет бедно. Дома представляли собой всего лишь хижины, сложенные из грязных кирпичей, но стены были сверху донизу увиты виноградом, и вокруг каждого домика теснились в несколько ярусов заботливо возделанные террасы, усаженные фруктовыми деревьями и злаками. Малая толика плодородной силы Великой Матери излилась некогда и на этот высокогорный клочок земли. Влагу в достатке обеспечивали тающие снега, оставалось лишь удерживать ее да прикрывать посевы от жестоких горных ветров. Тщательно сберегаемая вода темнела сумрачной зеленью в квадратных водоемах среди серебристых тополей, и деревенька – всего лишь с полдюжины домиков в естественном амфитеатре, укрытом от ветров, – утопала в цветении садов. Радовали взор глянцевитой листвой лимоны и апельсины, усыпанные белыми восковыми цветами и яркими шариками плодов, покрытые белоснежной пеной цветов груши, ярко розовел цветущий миндаль, и повсюду нежно пламенели усыпанные пурпурными цветами ветви раскидистых яблонь. Я вспомнила, что яблоки – основное богатство ливанских садоводов, основа сельскохозяйственного экспорта страны.

Солнце пекло немилосердно. Вокруг машины столпилась стайка любопытных ребятишек, очень маленьких и страшно забавных. Черноволосые, с огромными глазами, они стояли, засунув палец в рот, и серьезно разглядывали машину. Деревенька, погруженная в послеобеденный сон, казалась вымершей. На полях не было ни души; если тут и имелось кафе, оно, скорее всего, представляло собой тесную комнатку в одной из хибарок; и нигде не было видно ни одной женщины. Единственным живым существом, если не считать ребятишек, тощих кур, копавшихся в пыли, да грустного ослика с потертыми боками, был дряхлый старик, куривший трубку на солнцепеке. Но и его лишь с большой натяжкой можно было назвать живым. Он курил словно сквозь сон. Хамид поздоровался с ним и спросил что-то по-арабски; возможно, он поинтересовался, где можно купить фрукты с дерева, но старик лишь медленно поднял подслеповатые глаза.

Прошло добрых полминуты, пока вопрос Хамида извилистым путем проложил себе дорогу в затуманенном мозгу старика. Наконец тот вынул трубку изо рта, повернул голову на добрых три градуса, с отвращением сплюнул в пыль и что-то пробормотал себе под нос. Затем трубка заняла привычное место в беззубом рту, подслеповатые глаза снова близоруко уставились в пустоту.

Хамид одарил меня улыбкой, бросил: «Одну минутку» – и нырнул в темный проем калитки.

Я побрела по улице. Ребятишки следовали за мной по пятам. В конце улицы высилась шестифутовая стена. Создавалось впечатление, что она подпирает собой весь горный склон, на котором выстроена деревня. Ниже стены на террасах раскинулись поля, среди которых я и видела всадника на гнедом скакуне. Густо посаженные высокие подсолнухи застилали солнечный свет, и здесь не было видно той роскошной поросли цветов, которой я любовалась на нижних отрогах холмов, но у подножия стены росли дикие ирисы, синели какие-то мелкие цветы, похожие на лилии, а между корней подсолнухов алели, подобно капелькам крови, вездесущие красные анемоны.

Я осторожно спустилась со стены вниз. Следом за мной спрыгнули мальчишки. Я помогла им, собственноручно опустив на землю полуголое существо лет трех, покрытое какой-то сыпью, возможно чесоточной. Затем отряхнула ладони о брюки и принялась собирать цветы.

Детишки охотно включились в работу. Большеглазый мальчишка в грязной фуфайке, ниже которой не было ничего, протянул мне букетик розовых цветов, и даже чесоточный малыш приковылял с парой одуванчиков. Завязалась оживленная беседа. Изъясняясь на смеси английского и арабского, разбавленной нечленораздельным лепетом чесоточного малыша, мы прекрасно понимали друг друга. Главной темой разговора было то, что я обязана отплатить за компанию и цветы чем-то существенным.

– Дайте им шиллинг, – весело посоветовал сверху Хамид.

Я подняла глаза. Шофер стоял у обочины дороги.

– А не маловато? Их все-таки шестеро.

– Вполне достаточно.

Он оказался прав. Мальчишки схватили монеты и вскарабкались вверх по стене куда быстрее, чем спустились вниз, причем без посторонней помощи, если не считать чесоточного малыша. Хамид подсадил его на верхний ярус террасы, отряхнул пыль с коленок и звонким шлепком по голым ягодицам отослал вслед за товарищами. Затем шофер обернулся ко мне:

– Сможете взобраться? Осторожно, некоторые камни плохо держатся.

– Не беспокойтесь. Езжайте вниз по дороге, а я пройдусь пешком и встречу вас витком ниже. Вы купили апельсины?

– Да. Не спешите, я подожду вас внизу.

Дорога, на которой я видела всадника, оказалась сухой, крепко утоптанной тропинкой не более полуметра в ширину. Она бежала наискосок через подсолнухи и спускалась вниз через три или четыре проема в каменных ограждениях террас. Огромные цветы отвернули от меня тяжелые головки, глядя на юг, и тропа превратилась всего лишь в узкий коридор между высокими, в рост человека, плотными зелеными массивами. Спустившись на поле, я увидела, что подсолнухи высажены на расстоянии ярда один от другого, а между ними пробиваются к свету васильки, мальва и какие-то невысокие растения с серовато-зелеными листьями и кисточками мелких коричневатых цветов. Там, где проскакала лошадь, вытоптанные листья поникли, и сквозь медовый аромат подсолнухов отчетливо пробивался резкий, мускусный запах яснотки.

Я медленно пробиралась к проезжей дороге. Там, где тропа сквозь калитку в стене вела на нижний ярус террасы, подсолнухи расступались, сменяясь хорошо знакомыми посевами кукурузы, а в стороне одиноким часовым возвышалась смоковница с едва распустившимися нежно-зелеными почками. Серебристые ветки, усеянные молодой листвой, сплетались в изящный рисунок, казавшийся темным на фоне голубого неба, а по шершавому стволу карабкалось к солнцу какое-то вьющееся растение, похожее на дикий плющ, но усеянное цветами, алыми, как анемоны. Я остановилась сорвать цветок. Лоза оказалась крепкой; я потянула сильнее, и один виток отделился от ствола, обнажив то, что было скрыто под ним. На блеклой серебристой коре красными штрихами было набросано изображение бегущей собаки. Рисунок был грубым, но одухотворенным; в его линиях отчетливо угадывалась длинношерстная борзая с изящным, как перо, хвостом. Салюки.

Таково уж свойство человеческой натуры: если какой-то предмет однажды привлек ваше внимание, он будет возникать перед глазами вновь и вновь, причем в конце концов пугающая череда совпадений перестанет казаться случайной. Похоже, с той минуты, как Чарльз рассказал мне о гончих псах Гавриила, эти существа преследуют меня по всему Ливану. Но с другой стороны, в этом нет ничего странного; точно так же в Англии можно сказать, что вам проходу не дают пудели. Я снова побрела сквозь заросли к дороге.

Хамид сидел на невысокой обочине возле машины и курил.

При виде меня он торопливо поднялся, но я успокаивающе помахала ему:

– Не спешите. Докурите сигарету, и поедем.

– Хотите апельсин?

– С удовольствием. Спасибо. Ой как вкусно! Вы были правы, у нас таких не найдешь… Хамид, для чего здесь выращивают подсолнухи?

– На масло. Из него получается очень хорошее масло для кулинарии, не хуже оливкового, а сейчас правительство строит фабрику для производства маргарина из подсолнечного масла и предлагает за урожай хорошую цену. Это часть государственной кампании, цель которой – остановить выращивание конопли.

– Конопли? Из нее делают гашиш? Марихуану? О боже! И она растет прямо здесь?

– Да. Вы никогда ее не видели? Если не ошибаюсь, в Англии тоже выращивают коноплю и делают из нее пеньку, но только в жарких странах это растение вырабатывает наркотик. В прежние времена здесь, в горах, росло очень много конопли – климат подходящий, и к тому же до сих пор сохранились уголки, куда не заглядывают инспектора.

– Кто? Инспектора?

Хамид кивнул:

– Правительственные чиновники. Они стремятся поставить производство наркотиков под контроль. Понимаете, в небольших количествах конопля выращивается вполне легально, для медицинских целей, и каждый этап ее возделывания и переработки обязательно лицензируется и находится под строгим контролем, но в этих глухих местах крестьянам не составляет труда вырастить намного больше, чем они заявляют, или собрать урожай до прихода инспекторов. Наказание теперь куда строже, чем было раньше, но все равно находится немало охотников нарушить закон. – Он пожал плечами. – А что поделаешь? Это дело дает хорошую прибыль, а желающих идти на большой риск ради больших денег всегда было хоть отбавляй. – Хамид бросил сигарету в пыль и растоптал окурок. – Видели старика, того самого, с кем я заговорил?

– Видела.

– Он курил гашиш.

– Но где он?.. То есть…

– И как его остановишь?

Мои глаза расширились от удивления.

– Значит, коноплю выращивают прямо здесь?

Хамид улыбнулся:

– Я видел посадки позади вон того дома, среди картофеля.

– Я бы не узнала коноплю, если бы даже увидела, – призналась я. – Как она выглядит?

– Высокая трава, сероватая, довольно неказистая. Наркотик содержится в цветках. Они мелкие, коричневатые, собраны в высокие перистые колосья.

Я выбросила апельсиновую кожуру через стену, на которой мы сидели, и выпрямилась.

– Но я видела похожие растения среди подсолнухов!

– В самом деле? – безразличным тоном отозвался Хамид. – К приходу инспекторов они исчезнут. Пойдемте?

Он распахнул передо мной дверцу машины.

Да, день во всех отношениях выдался незаурядный. Причем естественный ход событий сам подсказывал мне нужные поступки, предопределяя неизбежную развязку. Сев в машину, я решительно произнесла:

– Вы говорили, что на обратном пути можете показать мне Дар-Ибрагим. Если у нас осталось время, мне бы хотелось сегодня туда заглянуть. Не возражаете?

Часа в четыре мы, обогнув крутой поворот извилистой дороги, въехали в деревню Сальк. Хамид остановил машину возле невысокой стены, за которой горный склон обрывался в отвесную пропасть, открывая взору очередной головокружительный вид на долину Адониса.

– Вон там, – указал шофер.

Я вгляделась. Склоны долины в этом месте расступались широко, а по дну, сверкая и бурля, прогрызала себе дорогу между лесистыми берегами неугомонная река. Слева, откуда-то позади маленькой деревенской мечети, вырывался ручей; клубясь, он обрушивался с каменистого склона и соединялся на дне долины с главной рекой – Адонисом. В середине долины, там, где потоки сливались, вздымался высокий клиновидный мыс, похожий на нос гигантского корабля, плывущего вниз по долине, а на самом его кончике, венчая собой обрывистую скалу над слиянием вод, раскинулся дворец. Многочисленные строения начинались у самого края возвышенности и простирались почти на всю, довольно обширную, территорию плато. У дальней оконечности дворца земля спускалась к ложу долины крутым откосом, и дворцовая стена в этом месте вырастала из первозданной скалы. Я разглядела окна верхнего этажа – длинную галерею изящных остроконечных арок, обращенных к деревне, но, если не считать этих архитектурных украшений, все остальные стены были глухими. Их монотонную, выжженную солнцем белизну нарушали лишь небольшие, редко расположенные квадратные отверстия, служившие скорее вентиляционными амбразурами, чем настоящими окнами. В тыльной части дворца из-за стены виднелась зеленая листва довольно высоких деревьев. Однако снаружи, от склонов долины до подножия скалистого кряжа, разделяющего пенистые стремнины Адониса и его притока, каменистое ложе долины было сухим и выжженным, как бесплодная пустыня.

Попасть во дворец можно было, видимо, только по каменистой тропинке, которая вилась вдоль обрывистого берега притока.

– А внизу нужно переправиться через реку, – пояснил Хамид. – Там есть брод. Обычно вода стоит невысоко, но, понимаете, весной, когда в горах идут дожди, река разливается и становится очень глубокой и бурной, и тогда камни, по которым нужно шагать, скрываются под водой. Но сегодня переправа хорошая. Вы не передумали? В таком случае я пойду с вами и покажу дорогу.

Я решила, что заблудиться будет нелегко. Тропинка хорошо просматривалась вплоть до самого подножия горы, и – я очень хорошо вижу вдаль – со своего места я различила даже брод. Очевидно, в незапамятные времена через реку был перекинут каменный мост, ибо в очертаниях переправы угадывались развалины могучих опор. И наверное, за переправой тропинка, ведущая вверх, к дворцу, будет столь же хорошо различима.

Я оценивающе взглянула на Хамида, на его безупречно выглаженные темные брюки истинного горожанина и столь же безупречную белоснежную рубашку.

– Очень благодарна вам за любезность, но, поверьте, в этом нет необходимости. Я сумею найти дорогу. Вам, пожалуй, лучше остаться с машиной. Отдохните. Может быть, вы здесь найдете какое-нибудь кафе, выпьете кофе…

Я окинула безнадежным взглядом хаотичное скопление обшарпанных лачуг под гордым названием «деревня Сальк».

Хамид улыбнулся:

– Кафе здесь есть, но при всем желании кофе я в нем сегодня не отведаю. Я непременно пойду с вами. До Дар-Ибрагима слишком далеко, негоже леди проделать такой путь в одиночку, и, кроме того, привратник во дворце говорит только по-арабски. Вам, пожалуй, трудновато будет объясниться с ним.

– О боже, совсем не подумала. Да, пожалуй, вы правы. Большое спасибо, буду очень признательна, если вы пойдете со мной. Дорога, похоже, нелегкая. Жаль, что у нас нет крыльев.

Хамид запер машину и опустил ключи в карман.

– Нам туда.

Тропинка обогнула невысокую стену мечети и вела мимо небольшого кладбища с причудливыми мусульманскими надгробиями: стройные колонны, увенчанные каменным тюрбаном, указывали на могилы мужчин, тонкие стелы в форме лотоса возвышались на женских захоронениях. На фоне блеклого раскаленного неба слепил глаза свежей побелкой изящный минарет. Оставив позади обрушившийся угол кладбищенской стены, тропинка крутыми зигзагами ринулась вниз. Выщербленная земля была усыпана предательскими россыпями мелких камешков. Солнце перевалило через зенит, но жаркие лучи по-прежнему обрушивали на долину всю свою жгучую ярость. Вскоре мы спустились ниже самой последней из деревенских террас, туда, где склон горы стал слишком каменист и крут, чтобы на нем выросло хоть что-нибудь, даже виноградные лозы. Река скрылась за небольшим раскаленным утесом, и ее шум не долетал до наших ушей. Тишина подавляла рассудок. Казалось, долина во всю ширь, от края до края, исполнена тем же сухим, жарким безмолвием.

За очередным поворотом дороги мы наткнулись на стадо длиннорогих коз, черных и коричневых, с длинной шелковистой шерстью и отвислыми ушами. В сонных желтых глазках сквозило бесстыдное лукавство. Они только что закончили пастись – хотя непонятно было, что они щипали на этих голых склонах, – и теперь сыто дремали на солнышке. Я насчитала их около тридцати. Высокомерные создания оценивающе взирали на нас, и на хитрых узких мордах не было заметно ни малейших признаков страха; казалось, перед нами не стадо животных, принадлежащих человеку, а колония таинственных существ, полноправных властителей здешних гор. Когда одно из этих существ лениво поднялось на ноги и вразвалочку выступило прямо на середину тропы, я не стала спорить, а просто свернула с тропинки и обошла его. Существо даже не повернуло головы.

Я оказалась права: переправа представляла собой остатки разрушенного античного моста. Приток (Хамид сказал, что он называется Нахр-эль-Сальк) был по сравнению с Адонисом неширок, но в эту весеннюю пору ширина его достигала добрых двадцати футов. Холодный стремительный поток то мельчал на белых галечных перекатах, то пенными бурунами разбивался о надтреснутые валуны, то кружился водоворотами в темно-зеленых омутах, где глубина достигала, наверное, по грудь. На противоположном берегу в русло реки вдавался приземистый утес футов пяти высотой, служивший когда-то одной из береговых опор моста. В прозрачной воде хорошо различались остатки фундамента. На нашем берегу от моста мало что сохранилось, разве что груда больших обтесанных камней, причем некоторые из них были кое-как уложены в воду на расстоянии ярда друг от друга, чтобы по ним можно было перебраться через реку.

– Говорят, здесь был старинный мост, еще древнеримской эпохи, – произнес Хамид. – Эти камни остались с тех времен. Сумеете перебраться?

Держа меня за руку, он помог мне переправиться, потом повел прямо к подножию скалы, где начиналась извилистая тропинка. Сквозь заросли дикой смоковницы и желтого ракитника она вела прямо к вершине обрывистого кряжа.

Подъем оказался крутым, но нетяжелым. По этой тропе, видимо, нередко ходили мулы и даже лошади. Единственными живыми существами, которых мы встретили, были небольшие ящерицы, да в воздухе вокруг утеса кружили пустельги. Тишину нарушало лишь доносившееся снизу журчание реки, звук наших шагов да наше учащенное дыхание.

Когда мы наконец поднялись на вершину утеса и увидели перед собой глухие стены дворца, меня охватило странное чувство. Мне почудилось, что дворец давным-давно покинут и мертв, что это место находится за пределами жизни и смерти. Казалось невероятным, что здесь вообще может обитать живое существо, а тем более – кто-то из моих близких или знакомых. Человек из моей экстравагантной, но тем не менее жизнеспособной семьи не может похоронить себя в этой белой, как ископаемый скелет, гробнице…

Я остановилась, чтобы перевести дыхание, и разглядывала неприступные белые стены, массивные бронзовые створки запертых ворот. Мне припомнилось, как я в последний раз видела тетушку Гарриет. Смутные детские воспоминания… Осенняя пора, сад вокруг дома. Ласковый, но порывистый сентябрьский ветерок взметает клубами опавшие листья, и розовощекие яблоки, сбитые ветром, с глухим стуком падают на влажную землю. Послеполуденное небо затянуто облаками, в небе кружатся грачи, готовясь к перелету в теплые края. Тетушка Гарриет смеется над какой-то шуткой Чарльза; в памяти оживает ее голос, хриплый, как карканье грачей…

– Возле двери должен быть колокольчик. Объясните мне, что сказать привратнику, и, если старый хрыч не спит, мы, может быть, уговорим его доложить почтенной леди о нашем прибытии, – бодро заявил Хамид, приближаясь по пыльной каменистой тропинке к воротам.

Глава 3

Этот старый дворец называется – мир…

Омар Хайям. Рубаи

Главные ворота – двойные створки, обитые бронзовыми гвоздями, под деревянной аркой, украшенной изысканной резьбой, – на первый взгляд потрясали воображение, но, приблизившись, я разглядела, что тяжелый дверной молоток давно исчез из своей петли и что пышная резьба по дереву сглажена ветром почти до основания. На глухих высоких стенах кое-где виднелись остатки цветной росписи; призрачные мозаичные фигуры и проплешины битого мрамора были кое-как заштукатурены и окрашены в бледный охряной цвет, который на солнце выгорел до тусклой белизны. Возле правой створки ворот виднелась рукоятка звонка.

Хамид дернул за рукоятку. С натужным стоном, хорошо различимым в тишине, натянулась ржавая проволока, фут за футом подбираясь к звонку. Спустя несколько долгих секунд заскрипели и лязгнули пружины, и позади тяжелых ворот глухо звякнул колокол. Гулкое эхо медленно угасло в его бронзовом чреве, и, словно откликаясь, залаяла где-то собака. Снова наступила тишина.

Хамид еще раз поднял руку к звонку, но тут за воротами послышались шаги. Едва ли это можно было назвать шагами, скорее, шарканье по пыльным каменным плитам мягких шлепанцев. Затем чьи-то руки изнутри принялись возиться с замком. Без всякого удивления я услышала, как со скрежетом отодвигается тяжелый засов. Приоткрываясь, створки ворот издали зловещий скрип.

Я переглянулась с Хамидом. В его взгляде сияло то же самое радостное предчувствие, какое, несомненно, он увидел в моих глазах. Кто бы ни открыл нам дверь после такого внушительного вступления, он непременно принесет с собой разгадку всех тайн.

Ничего подобного. Привратник превзошел все наши ожидания. Одна высокая створка с громким скрипом приотворилась, и за ней мы увидели узкий проход. Нашим глазам, привыкшим к яркому солнечному свету, показалось, что внутри царит полная тьма. Сквозь узкую щель мы различили высокую согбенную фигуру в белом. На какое-то безумное мгновение я подумала, что у фигуры нет лица – так подействовали на меня вводные эффекты в духе Хичкока, предварявшие ее появление. Потом я разглядела, что человек этот смугл, почти черен, настолько черен, что в темноте коридора выделялся лишь его белый наряд.

Незнакомец выглянул из темноты на солнечный свет. Это оказался сутулый узкоплечий старик. Из-под складок куфии – арабского головного убора – виднелось морщинистое, как чернослив, смуглое лицо. Он подслеповато моргнул и пробормотал что-то Хамиду, очевидно, по-арабски. Затем попытался захлопнуть ворота.

– Погодите. Одну минуту. – Одним проворным прыжком Хамид втиснулся в приоткрытую щель, его крепкое молодое плечо уперлось в створку. Мы заранее договорились о том, что он скажет привратнику. Юноша настойчиво затараторил по-арабски. – Это не обычная посетительница, она родственница твоей госпожи, ее нельзя прогнать. Выслушай.

Старик неуверенно застыл, и Хамид продолжил атаку:

– Меня зовут Хамид Халил, я из Бейрута, я привез эту юную даму повидать твою госпожу. Мы знаем, что госпожа не принимает гостей, но эта юная дама – англичанка, она приходится дочерью сыну брата твоей госпожи. Так что скорее иди к госпоже и передай ей, что из Англии приехала к ней в гости мисс Кристи Мэнсел. Не забудь – мисс Кристи Мэнсел. Она привезла привет из Англии от всех родственников твоей госпожи.

Привратник тупо взирал на нас, словно ничего не слышал. Я спросила себя, уж не глухой ли он. Затем он перевел взгляд на меня, и в мутных глазах шевельнулось что-то вроде любопытства. Но старик покачал головой, и с его губ сорвались странные нечленораздельные звуки. Я поняла, что несчастный страдает жестоким заиканием.

Хамид выразительно пожал плечами:

– Все, что мы слышали, и наполовину недотягивает до правды. «Никаких связей с внешним миром» – точнее не скажешь: этот старик немой. Однако не думаю, что он при этом еще и глухой, поскольку, осмелюсь предположить, он каким-то способом передает сообщения хозяйке. Не стоит отчаиваться.

– Вот уж от чего я меньше всего страдаю.

Хамид рассмеялся и снова заговорил со стариком.

Тот, кулдыкая, как индюк, и что-то бормоча себе под нос, предпринимал слабые попытки сдвинуть в сторону решительное юношеское плечо, к которому теперь добавилась и нога, и закрыть ворота. Хамид повысил голос и заговорил более резким тоном. Смысл его слов был бы ясен мне, даже если бы он впоследствии не перевел их.

– Слушай, старик, перестань валять дурака, ты меня прекрасно понимаешь, не прикидывайся дурачком, так что оставь в покое ворота, мы все равно не уйдем, пока ты не доложишь о нас твоей госпоже или не пришлешь того, кто сможет с нами поговорить… Так-то лучше! Ну, дошло наконец? Запомни: из Англии приехала мисс Кристи Мэнсел, что приходится дочерью сыну брата госпожи. Она желает увидеться с леди Гарриет, хотя бы на минуту. Понял? Теперь иди и передай наши слова.

Теперь мы не сомневались, что старик слышит нас. Он повернул голову на морщинистой шее, чтобы как следует разглядеть меня, и на его лице отразилось искреннее любопытство. Но он по-прежнему не сделал ни шагу вглубь дворца и не пригласил нас войти. Привратник крепко цеплялся за створку ворот и отчаянно тряс головой, издавая нечленораздельные звуки, в интонации которых сквозила опаска пополам с упрямством.

Чувствуя себя неловко и в то же время испытывая неприязнь к гнусному старику, я вмешалась:

– Послушайте, Хамид, может быть, не стоит очень настаивать? Не хочется вламываться вот так, силой… У старика, видимо, есть строгие указания на случай прихода гостей, и он до смерти боится их ослушаться. Лучше я просто напишу записку…

– Если мы сейчас уйдем, вы никогда не попадете во дворец. Он боится кого угодно, только не вашей тетушки. Насколько я понял, он твердил что-то о докторе. «Доктор велел никого не впускать».

– Что еще за доктор?

– Не тревожьтесь, – поспешно добавил Хамид. – Может быть, я ошибаюсь. Я с трудом разбираю, что он бормочет, но, по-моему, он повторял именно слово «доктор». Погодите…

Хамид снова изрыгнул пламенную речь на арабском, и старый заика снова невнятно забормотал в ответ.

Старик отчаянно затряс головой, в уголках рта у него выступила слюна. Он замахал на нас руками, словно загоняя непослушных кур, и даже слегка ослабил мертвую хватку, с которой цеплялся за створку ворот.

– Одну минутку… – взмолилась я.

Хамид взмахнул рукой и коротким возгласом заставил старика замолчать.

– Да, мисс? – обернулся он ко мне.

– Хамид, – решительно заявила я. – «Доктор запретил» – это меняет дело. Теперь я непременно хочу попасть во дворец. Если мне нельзя увидеться с тетушкой, я хочу поговорить хотя бы с доктором, если он там. А если его нет, пусть кто-нибудь сообщит мне его имя и адрес, и я как можно скорее свяжусь с ним. Объясни это привратнику. Скажи, что я настаиваю. А если хочешь, можешь добавить, что если с тетушкой что-то случится и моя семья не будет поставлена в известность, то у него будут большие неприятности. И ради всего святого, – прибавила я, – если в этой дыре есть вообще хоть один человек, способный изъясняться, я хочу с ним поговорить, и как можно скорее.

– Я ему передам.

Понятия не имею, какими словами Хамид изложил мои требования, но еще через несколько минут перепалки старик в ужасе закатил к небу подернутые пленкой глаза, всплеснул руками, словно снимая с себя всякую ответственность, приоткрыл ворота и впустил нас во дворец.

Хамид отступил на шаг, пропуская меня вперед, и незаметно подмигнул.

– Я сказал ему, что вы устали, добираясь пешком сюда из Салька, и не желаете ждать на солнцепеке. Позволь мы ему закрыть перед нами дверь, вряд ли он открыл бы ее еще раз.

– Он бы даже не подошел больше к воротам. Прошу вас, пойдемте со мной, пожалуйста. У меня предчувствие, что мне здесь не очень-то будут рады.

– Ни за что на свете вас не покину, – обнадеживающе заверил Хамид, придерживая меня за локоть, и шагнул следом за мной в прохладную тьму коридора. – Надеюсь, вы найдете леди Гарриет в добром здравии… Может быть, я неправильно разобрал, что твердил старый дервиш. Ну что ж, по крайней мере, нас впустили во дворец… Уже одно это стоит того, чтобы рассказывать детям моих детей.

Ворота у нас за спиной со скрипом затворились, зловеще загрохотал, опускаясь на место, тяжелый засов. Когда мои глаза привыкли к темноте, я заметила, что мы находимся не в коридоре, а в подобии туннеля футов пятнадцати длиной, под высокой полукруглой крышей. В дальнем конце темнела еще одна тяжелая дверь. По обе стороны туннеля виднелись двери поменьше. Одна из них была приоткрыта, и в тусклых лучах света, падавших через узкое, как щель, окно во внутренней стене, я заметила старинную низенькую кровать, накрытую смятыми одеялами. Здесь, очевидно, обитал привратник; наверно, в былые времена эта каморка предназначалась для стражников. Дверь напротив была закрыта.

Старик распахнул дверь в конце туннеля, впустив в пыльную темноту столб яркого света. Мы вслед за ним вышли во внутренний двор.

Некогда здесь, по-видимому, располагалась главная дворцовая площадь – майдан, куда подданные эмира являлись с дарами и прошениями, где в боевых играх и турнирах показывали воинское мастерство личные войска повелителя, где они спешивались с коней, возвращаясь домой после битвы или охоты. С трех сторон двора в многочисленных строениях со сводчатыми дверями располагались, должно быть, конюшни, седельные кладовые и казармы для солдат; с четвертой стороны, по левую руку от нас, возвышалась неприступная стена, из-за которой выглядывали зеленые кроны деревьев. В годы расцвета, когда на дворцовой площади суетились слуги, слышался стук лошадиных копыт и бряцали оружием воины, просторный майдан представлял собой, должно быть, внушительное зрелище, но теперь здесь было пусто и тихо. Однако пыль на побитых сотнями ног каменных плитах хранила память о вековой славе, а в темных уголках застоялся запах пота боевых коней.

Привратник, не замедлив шага, провел нас через майдан, повернул направо и вступил под своды длинной аркады, потом через узкую дверь вывел в еще один темный коридор. В полумраке белое одеяние старика смутно маячило впереди. Я мельком заметила, что слева и справа от нас уходят вдаль темные коридоры. Вдоль обеих стен тянулись двери, некоторые из них были открыты, однако в сумраке комнат за ними ничего нельзя было разглядеть. Но в одной из комнат было небольшое потолочное окно, и в его тусклом свете я разглядела на полу штабеля каких-то ящиков и тюков и груду сломанных стульев. Повернув раза три под прямым углом в этом запутанном лабиринте, коридор вывел нас в еще один внутренний дворик, гораздо меньшего размера, обрамленный с трех сторон ажурными полукруглыми решетками. С четвертой стороны возле глухой стены громоздилась поленница дров. Проходя через двор, я краешком глаза заметила, что в углу кто-то прошмыгнул. Вгляделась повнимательнее – никого. Но я догадалась, что это была крыса.

Снова коридор, и опять двери, то запертые, то открытые, и грязные, заброшенные каморки за ними. Весь дворец производил впечатление давным-давно покинутого, безжизненного места. Казалось, в нем обитают только крысы, мыши да пауки. Пол был замусорен; в узорчатом изразцовом настиле повсюду зияли прорехи. Настенная мозаика потускнела и облупилась, решетки на окнах сломались, косяки потрескались. Весь дворец серым одеялом укутала тяжелая, пыльная тишина. Когда мы проходили мимо обшарпанной стены, из гнезда вывалился проржавевший гвоздь. Он с тихим лязгом упал на пол, и этот неожиданный звук заставил меня вздрогнуть от испуга. Шорох осыпавшейся следом за ним штукатурки звучал как шелест ветра в опавших листьях.

Дворец казался заколдованным, и воображение, куда более сильное, чем разум, заставляло ожидать, что из-за запертой двери вот-вот послышится тихий плач. Едва сдерживая дрожь в натянутых нервах, я спрашивала себя, что же меня ждет в конце пути. По мнению Чарльза, меня ожидала встреча с «выжившей из ума старухой», и, судя по его тону, дело представлялось ему весьма забавным, но не более того. Однако сейчас, шагая следом за шаркающим ногами привратником сквозь череду длинных запутанных коридоров, по выщербленным полам, мимо вереницы дверей, покоробленных и зияющих, как разверстые пасти, вдыхая запах разложения, много лет висевший в неподвижном воздухе, я внезапно поняла, что мечтаю лишь об одном: поскорее оказаться снаружи. Мысль о том, что мне предстоит лицом к лицу встретиться с беспомощной, больной, безумной старухой, которая обитает посреди заброшенного дворца, как паук в центре рваной, пыльной паутины, наполняла меня тревогой и унынием.

Внезапно мы вышли еще в один внутренний двор. К этому времени я совсем потеряла ориентировку, но, судя по тому, что в противоположной стороне двора над крышами колыхались, как плюмаж, зеленые ветви деревьев, мы, вероятно, направлялись к дальнему концу здания.

Этот двор имел форму квадрата со стороной футов пятьдесят и, вероятно, некогда был декорирован не менее пышно, чем тот, где мы с Чарльзом в Дамаске пили чай, но теперь, подобно всем остальным помещениям дворца, был заброшен и пришел в упадок. В лучшие времена пол во дворе был выложен мрамором, вдоль стен тянулись аркады, облицованные узорчатой плиткой, высились стройные колонны, в середине плескался бассейн. У подножия каждой колонны стояли резные мраморные вазоны, где когда-то росли цветы. В вазонах до сих пор сохранилась земля, но теперь там росла лишь трава да какие-то сероватые цветочки с плотно сомкнутыми бутонами. Из-за разбитого барьера, ограждавшего бассейн, свисали ветви стройного, как веретено, тамариска. Где-то тихо стрекотала цикада. Водоем давно пересох, из трещин в мраморных плитах пробивались серые кустики чертополоха.

Под тенистой аркадой в дальнем конце двора виднелся привычный уже глубокий альков, в котором на ступеньку выше пола располагался помост с сиденьями вдоль трех сторон. Будь в этом дворце хоть одна подушка, я бы с недоверием осмотрела ее, прежде чем рискнуть на нее опуститься. Но я напрасно тревожилась: голые мраморные сиденья не были ничем покрыты. Привратник знаком велел нам сесть, обратился к Хамиду с новым потоком жалобного неразборчивого лепета и удалился. Наступила тишина, нарушаемая лишь стрекотанием цикады.

– Хотите закурить? – предложил Хамид, доставая сигареты.

Он протянул мне зажигалку, не торопясь спустился на залитый солнцем двор и присел на корточки, прислонившись спиной к колонне. Рассеянно прищурившись, он блуждал взглядом по ослепительно-голубому небу, на фоне которого за стеной помахивали перистыми зелеными ветвями высокие деревья.

– Если она вас не примет, что станете делать?

– Уйду, наверное, как только повидаюсь с врачом.

Хамид повернул голову:

– Простите. Вы расстроились.

– Не очень, – неуверенно произнесла я. – Я едва ее знаю, а она наверняка меня не помнит. После смерти мужа она почти безвыездно живет на Ближнем Востоке, а в Англии провела всего года два – когда я была совсем маленькой. Она уехала навсегда пятнадцать лет назад, мне тогда было семь лет. Я не видела тетю Гарриет с тех пор, как она приезжала попрощаться. Не удивлюсь, если в эту минуту она пишет мне записку о том, что не припоминает моего имени. Да и то только в том случае, если дервиш все правильно передал… Удивляюсь, как он ухитряется вообще передавать какие-то сообщения? Он, пожалуй, выиграл бы состязания на звание самого необщительного человека, как вы полагаете? Его место при королевском дворе.

– Но вряд ли ваша королева… Ага, вот и он. – Хамид поднялся. – И, хвала Аллаху, он кого-то привел.

«Кем-то» оказался молодой человек европейской наружности, высокий и худой, с серыми глазами. Одет он был очень небрежно, светлые волосы выгорели на солнце. Он глядел смущенно, словно его только что разбудили, и мне внезапно припомнилось, что тетушка Гарриет, по слухам, ведет ночной образ жизни. Может быть, слугам велено спать днем?

Юноша на мгновение замешкался в тени, жестом отослал привратника, затем вышел на яркое солнце. Моргая и щурясь, словно солнечный свет резал ему глаза, он медленно, с неохотой направился к нам по разбитой мостовой. На вид ему было года двадцать четыре.

Голос его звучал вполне дружелюбно, и, что самое главное, он говорил по-английски.

– Добрый день. Простите, не знаю, как вас зовут. Из объяснений Хассима я понял только одно: у вас есть срочное сообщение для леди Гарриет. Может быть, сможете передать его мне?

Я встала:

– Вы англичанин? Вот хорошо. Это, собственно говоря, не сообщение. Меня зовут Мэнсел, Кристи Мэнсел. А миссис Бойд – леди Гарриет – моя двоюродная бабушка. Я приехала в Бейрут в отпуск и узнала, что моя тетушка до сих пор живет здесь, в Дар-Ибрагиме, вот я и решила проведать ее. Все мои родственники дома будут очень рады получить известия о ней, поэтому буду весьма признательна, если она уделит мне хоть пару минут.

На лице молодого человека отразилось удивление и даже, я бы сказала, настороженность.

– Так вы ее внучатая племянница? Кристи, если не ошибаюсь? Она ни разу не упоминала при мне этого имени.

– А должна была? – В моем голосе прозвучал ненужный сарказм. – А вы, мистер… гм… Как я понимаю, вы здесь живете?

– Да. Меня зовут Летман, Джон Летман. Я… можно сказать, ухаживаю за вашей двоюродной бабушкой.

– То есть вы ее личный врач?

Наверно, в моем голосе прозвучало удивление и недовольство, потому что Летман ошеломленно взглянул на меня:

– Прошу прощения?

– Извините, у меня это вырвалось просто потому, что вы так… я хочу сказать, что ожидала увидеть человека постарше. Привратник сказал моему шоферу, что «доктор» никому не разрешает видеться с моей тетушкой, потому я и сделала вывод, что вы здесь. Если, конечно, старик имел в виду вас.

– Пожалуй, да… – Летман прижал ладонь тыльной стороной ко лбу и тряхнул головой, точно сбрасывая сон, потом на его губах мелькнула смущенная улыбка. Но глаза по-прежнему блуждали, взгляд не фокусировался ни на чем. Глаза были серые, зрачки близоруко расширены. – Простите, никак не войду в курс дела. Я только что проснулся…

– Ох, извините ради бога… Когда целыми днями напролет любуешься на прекрасные виды, недолго и забыть о привычках жителей к послеобеденному сну… Простите, мистер Летман. Дело в том, что, когда привратник упомянул о докторе, я решила, что тетушка больна. То есть… если вам приходится здесь жить…

– Послушайте, – сказал юноша, – давайте с самого начала расставим все точки над «и». На самом деле я никакой не врач, если не считать полугодичного курса психологической медицины… – Он метнул на меня быстрый взгляд. – Но пусть вас это не беспокоит, поскольку я нахожусь здесь совсем не в качестве врача. Ваша тетушка пребывает в добром здравии, и в мои обязанности входит лишь присматривать за слугами-арабами и вообще вести хозяйство, а также составлять старушке компанию и развлекать беседами. Мне отнюдь не «приходится» жить здесь в том смысле, какой вы подразумевали. Все дело в том, что я приехал сюда, в Ливан, чтобы провести кое-какие исследования для статьи, которую хотел написать, и однажды набрел на это место. Меня захватила врасплох одна из нередких здесь песчаных бурь, и ваша тетушка впустила меня. Одно к другому, вот я и остался. – Он улыбался, словно прощупывая мою реакцию, но было в его улыбке что-то обезоруживающее, поэтому я подумала, что нетрудно будет восстановить отсутствующие фрагменты его истории. Юноша добавил: – Если вам придет в голову другое место, где удобнее было бы писать книгу, скажите мне.

Я могла бы придумать для писательского труда тысячу мест куда лучше этого, в том числе любую комнату в любом уголке земного шара, откуда в течение суток можно было бы добраться до людского жилья, но промолчала.

– И давно вы здесь? – спросила я.

– Скоро будет год. Приехал в июле прошлого года.

– Понятно. Что ж, рада была узнать, что тетушка жива и здорова. Значит, я могу увидеться с ней?

Летман заколебался, словно хотел сказать что-то, но передумал, потом опять странно встряхнул головой и провел ладонью по лбу, как будто пытался избавиться от какого-то физического неудобства. Может быть, у него болела голова. Я заметила, что Хамид с любопытством разглядывает его.

– Послушайте, – сказала я. – Если вы хотите мне что-то сказать, не стесняйтесь. Давайте лучше присядем.

Он поднялся следом за мной на тенистое возвышение дивана. Мы сели. Я сплела пальцы на колене и обернулась, чтобы повнимательнее рассмотреть Летмана. Он, по-видимому, до сих пор чувствовал себя неуютно, хотя и не в физическом смысле. Сидел он без напряжения, спокойно скрестив длинные ноги, руки расслабленно лежали на коленях. Но в складках между нахмуренных бровей сквозило беспокойство.

– Давно ли вы в последний раз получали известия от вашей тетушки? – спросил Летман, помолчав.

– Если вас интересует, получала ли известия я лично, то нет. Никогда. Честно говоря, я за всю жизнь видела ее раза три, в последний раз – когда мне было лет семь. Но моя семья регулярно получает письма от тетушки Гарриет. Последнее письмо пришло в прошлом году… да, незадолго до Рождества. Судя по содержанию письма, тетушка написала его, находясь в добром здравии и ясном рассудке. Однако тетушка никогда не тревожила нас избытком новостей.

У меня создалось впечатление, что Летман прекрасно понимает, о чем я говорю. Но он не улыбнулся, лишь хмуро разглядывал свои сцепленные руки.

– Я спросил потому… – Он помолчал, потом внезапно поднял глаза. – Мисс Мэнсел, вы и ваша семья имеют представление о том, какой образ жизни ведет здесь ваша родственница?

– Наверное, мы знаем слишком мало, кроме самого очевидного. Мы знаем, что с годами она становилась все эксцентричнее и что она обосновалась здесь так давно, что, скорее всего, вряд ли когда-нибудь захочет снова сняться с места и вернуться домой. Понимаете, в нашей семье родственные чувства никогда не бывали слишком сильны, а в последние годы тетушка Гарриет была просто одержима идеей о том, чтобы порвать всякие связи с Англией, с домом – об этом она твердила во всех своих письмах, когда давала себе труд написать их. Никто в семье не имел ничего против. Тетушка сама приняла решение и имела право жить так, как хочет. Но, приехав сюда, я многое услышала о тетушке Гарриет и пришла к выводу, что ее эксцентричность, пожалуй, зашла слишком далеко. Я имею в виду это подражание леди Эстер Стэнхоуп. Скажите, это правда? Она действительно живет, как леди Эстер? Как вы думаете, мистер Летман, она всерьез сошла с ума или просто играет?

– О нет, нет, – поспешно ответил Летман. У него словно гора с плеч свалилась. – Я как раз спрашивал себя, знаете ли вы об этом. Нелегко было бы объяснять все с самого начала, но, поскольку вы знакомы с историей леди Эстер Стэнхоуп, дальше мне будет проще. Нельзя сказать, что ваша тетушка с самого начала сознательно решила стать второй «ливанской леди». Поначалу, когда миссис Бойд только что поселилась в Дар-Ибрагиме, она жила на довольно широкую ногу, и многие сравнивали ее с леди Эстер. Вскоре она обнаружила, что легенда о знаменитой путешественнице еще пользуется популярностью среди арабов в сельской местности, и научилась извлекать из этой легенды выгоду для себя – в том, что касается влияния, преданности слуг и тому подобного. Словом, она стала знаменитостью и научилась находить в этом приятные стороны. Кстати, прозвище Леди Гарриет придумали местные жители, и оно накрепко приклеилось. Мне кажется, поначалу ваша тетушка просто забавлялась, но вскоре обнаружила, что ей нравится быть звездой. Со временем, как это обычно случается, шутка зашла слишком далеко, чтобы ее можно было прекратить, и в конце концов перестала быть шуткой, даже в глазах самой миссис Бойд. Не знаю, понятно ли вам это?

– Пожалуй, да, – ответила я. – Тетушка уже не могла отделить собственный образ от образа леди Эстер и поэтому просто решила остаться «ливанской леди».

– Именно так. Впрочем, ей уже не хотелось выходить из роли. Она жила здесь, в глуши, так долго, что в какой-то степени начала считать эту страну своей и, пожалуй, чувствовала, что, как это ни странно, имеет право примерить легенду на себя. – Летман улыбнулся, и в первый раз в его улыбке мелькнуло искреннее веселье. – Если хотите знать правду, то, по-моему, у нее много общего с оригиналом. В общем, она просто стала получать удовольствие от всего этого. Выезжала на охоту с гончими и ястребами, снова разрешила караванам, идущим из Горного Ливана и Антиливана к морю, останавливаться на отдых в Дар-Ибрагиме, принимала во дворце наиболее «досточтимых путешественников» – большей частью археологов, которые, по-видимому, были знакомы с ее мужем и его работами. Она даже пыталась вмешиваться в политику, а с недавних пор грозится принять мусульманство – впрочем, я думаю, это просто напоказ. – Летман помолчал. – А когда во дворце неизвестно откуда появился я, леди Гарриет пришла в восторг. Еще бы! Мне была отведена роль личного врача – эта фигура, как известно, занимает видное место в легенде о леди Эстер… Вам, должно быть, известно, что леди Эстер Стэнхоуп держала при себе в Джауне личного врача? Так вот, когда наша леди Гарриет впустила меня во дворец и обнаружила, что я без пяти минут врач, то ее это устроило как нельзя более. Так что я присвоил себе придворный титул, наводивший трепет на слуг-арабов, а на самом деле в мои обязанности входит развлекать вашу тетушку беседами. Вряд ли стоят пояснять, что, когда ей на самом деле требуется медицинская помощь, я привожу врача из Бейрута.

– И кто лечит ее теперь, после доктора Графтона?

– Доктора Графтона?

Голос Джона Летмана звучал озадаченно, и я взглянула на него с удивлением:

– Да. Разве вы его не знаете? Он лечил тетушку шесть месяцев назад, в это время вы, как я поняла, уже были здесь.

– О да, конечно был. Просто я не сразу догадался, откуда вы знаете его имя.

– Мне рассказал о нем тот же самый служащий отеля, от которого я узнала о Дар-Ибрагиме. По его словам, прошлой осенью моя тетушка серьезно болела, поэтому я постаралась выяснить, кто ее лечил, и позвонила доктору Графтону, чтобы осведомиться о ней. Мне сказали, что он уехал из Бейрута. Кто ее лечит теперь?

– Рад сообщить, что после ухода Графтона ей ни разу не понадобился врач. Боюсь, с некоторых пор у нее зуб на всех бейрутских лекарей, но, если понадобится, я, надеюсь, сумею ее убедить. – Летман улыбнулся. – Не волнуйтесь… Я в самом деле хорошо о ней забочусь и веду хозяйство, насколько хватает умения. А если вам не терпится ощутить атмосферу четырехзвездного отеля, какую вы встречали повсюду в этой стране, то позвольте сообщить, что у нас здесь пять внутренних дворов, два сада, три турецкие бани, мечеть, конюшни на пятьдесят лошадей и двенадцать верблюдов, несколько миль коридоров, включая один или два потайных, а что касается комнат, мне до сих пор не удалось пересчитать их. Чтобы попасть из покоев принца в сераль, мне приходится браться за радар.

Я рассмеялась:

– Простите. Вам не показалось, что я с укоризной разглядываю пыль на полу? Разве вы не держите рабов, чтобы наводить порядок?

– Рабов здесь только четверо – я и трое слуг: привратник Хассим, девушка по имени Халида и ее брат Насирулла – он живет в деревне и приходит во дворец только на день. Мы неплохо справляемся, отчасти потому, что старая леди живет теперь довольно скромно. Рад сообщить, что ее часть дворца содержится лучше, чем эта. Халида – девушка работящая и хорошо заботится о вашей тетушке. Вам в самом деле не о чем беспокоиться.

– А разве я говорила, что беспокоюсь? Что я сказала такого, чтобы настроить вас на оборонительный лад? Уверена, тетушка Гарриет получает массу удовольствия в роли «ливанской леди», и я рада, что вы живете здесь и взяли на себя заботу о ней. Единственное, чего мне хочется, – это увидеться с ней на пять минут, чтобы было о чем рассказать родственникам.

Летман почему-то снова замолчал. Вот и все, подумала я. Снова вернулись на первую клеточку нашей игры.

Он поерзал на жесткой скамейке и искоса взглянул на меня.

– Да, но, понимаете, в этом-то все и дело. Загвоздка в том, что старая леди строго-настрого приказала никого к ней не пускать, и… – Взгляд Летмана снова опустился на руки. – Она много рассказывала мне о своей семье, и, судя по ее рассказам, сомневаюсь, что она готова для кого-нибудь сделать исключение.

– Достаточно откровенно, – усмехнулась я. – Вас не в чем винить, да и ее тоже. Но почему бы не предоставить решение ей самой? Насколько я понимаю, она еще не знает, что я здесь? Или Хассим уже успел доложить ей обо мне?

– Нет, он ее еще не видел, он пошел прямо ко мне. По правде говоря, он умеет изъясняться куда более складно, чем вы думаете, но он не запомнил вашего имени. Я и сам как следует не понимал, кто вы такая, пока не поговорил с вами. Не могу не признать, что в качестве вестового он не очень-то горазд – ваша тетушка держит его, впрочем, как и меня, скорее из милости, – зато незаменим на воротах, когда нужно отваживать незваных посетителей. Мы, к сожалению, больше не можем размещать во дворце гостей. Денег, понимаете ли, осталось не много.

Тон его голоса возбудил во мне любопытство. Он по-прежнему пристально смотрел на меня своим странным несфокусированным взглядом. Белки глаз налились кровью, можно было подумать, что он не выспался, однако держался он без напряжения, удобно устроив на мраморной скамье длинные худые руки и ноги, точно это было мягкое ложе с шелковыми подушками и персидскими коврами. Одет он был в легкие серые брюки и синюю пляжную рубашку, совсем дешевые, но на руке блестели золотом великолепные дорогие часы, купленные, без сомнения, в Бейруте. Мне припомнилось, как Чарльз упоминал о слабости тетушки Гарриет к молодым людям, и где-то в дальнем уголке мозга всплыли слова «чрезмерное влияние». Но я выбросила эти мысли из головы; в конце концов, к делу они не относились. Если тетушка Гарриет сумела найти молодого человека, который согласился сохранять от упадка ее обветшавший дворец и развлекать ее разговорами, тем лучше для нее. Особенно если денег в самом деле осталось очень мало. Я спросила себя, правда ли это и не считает ли мистер Летман внезапное вторжение незваной родственницы посягательством на свое положение личного наперсника леди Гарриет. В таком случае мой смазливый кузен Чарльз вызвал бы у Летмана еще меньше симпатий, чем я. Я решила не заикаться о Чарльзе, пока не встречусь лично с тетушкой Гарриет.

– Во всяком случае, Хассим никак не мог в это время суток увидеться с вашей тетушкой, – продолжал тем временем Джон Летман. – Днем она обычно спит допоздна. Видите ли, леди Гарриет, как и ее прототип, ночная птица. Поэтому, если вы сможете ненадолго задержаться, я чуть позже спрошу ее, сможет ли она вас принять. Халида обычно будит ее часов в шесть.

– Конечно подожду, – ответила я, – если вы, Хамид, не возражаете.

– Ничуть, – ответил Хамид, не шелохнувшись.

Наступило недолгое молчание. Летман переводил взгляд с Хамида на меня, потом посмотрел на часы.

– Ну вот и хорошо, осталось недолго, тогда и посмотрим.

Снова молчание. Джон Летман прочистил горло.

– Должен вас предупредить… Я, конечно, сделаю все, что от меня зависит, но ничего обещать не могу. Леди стара и нередко забывчива, и… скажем так, с ней сложно. А иногда она становится вообще несносна. Бывают тяжелые дни…

– И сегодня именно такой?

Летман горестно скривил губы:

– Не слишком хороший.

– Что ж, если ей в самом деле не хочется меня видеть, значит так тому и быть. Но передайте ей, что, когда ей станет лучше, я вернусь когда угодно, пусть только позовет. Я пробуду в Бейруте по крайней мере до конца недели, но могу остаться и подольше. Я как раз собиралась позвонить в Лондон и сообщить родственникам, каковы мои планы. Было бы неплохо заодно рассказать им о тетушке Гарриет. Может быть, папа даже сам позвонит сегодня вечером.

– Сегодня вечером? Разве вы не поняли? Я сказал, что ваша тетушка – ночная птица, и это надо понимать в самом буквальном смысле слова. Она просыпается к вечеру, пребывает в лучшей форме часов с десяти до полуночи, а после этого нередко бодрствует до утра. Если она и примет кого-нибудь, так только ночью.

– О боже, значит, она всерьез вжилась в роль леди Эстер? Вы хотите сказать, что мне, если я хочу увидеться с тетушкой, придется остаться на ночь?

– По крайней мере, очень допоздна. Сумеете?

– Я-то сумею, но мне неудобно задерживать шофера до раннего утра. Вы сможете разместить меня на ночь? У вас найдется комната?

Я имела в виду комнату, пригодную для ночлега, поэтому вопрос был не так нелеп, как могло показаться на первый взгляд. Мистер Летман, кажется, оценил мой вопрос по заслугам. Он немного помолчал, потом довольно радушно произнес:

– Да, конечно, для вас найдется.

Я взглянула на Хамида:

– Не возражаете? Дождемся ответа моей тетушки, и если мне в самом деле нужно будет остаться на ночь, возвращайтесь в Бейрут один. Прошу вас, позвоните в отель и скажите, что я заночевала здесь, а завтра… завтра вы свободны?

– Для вас – да.

– Вы очень любезны, – поблагодарила я. – Спасибо. В таком случае не могли бы вы заехать за мной сюда утром? Не стоит идти пешком до самых ворот, подождите в деревне.

– Буду ждать вас у ворот, – заверил Хамид. – Не волнуйтесь. Однако мне совсем не нравится сейчас уезжать, оставляя вас здесь.

– Со мной все будет в порядке. Мне просто необходимо увидеться с тетушкой.

– Разумеется, необходимо, я все понимаю. Простите, это, конечно, не мое дело, но разве нельзя устроить так, чтобы она хоть на несколько минут увиделась с вами сейчас, а после этого я спокойно отвезу вас в отель.

Мистер Летман, сидевший развалясь возле меня, внезапно выпрямился. В его голосе звучали усталость и неподдельное раздражение.

– Послушайте, мне очень жаль. Я не пытаюсь ради забавы искусственно усложнять дело. По правде говоря, мне самому неприятно разговаривать с вами на таких позициях – не пускать вас к тетушке, когда, по-вашему, я вообще не имею к этому делу никакого отношения.

– Я так не считаю, – ответила я. – И нельзя сказать, что вы не имеете никакого отношения к этому делу. Этот дворец принадлежит тетушке Гарриет, она пригласила вас пожить здесь, и какие могут быть возражения. Пусть даже вы не являетесь официально ее личным врачом, вас можно назвать ее управляющим или кем-то в этом роде.

– Мальволио собственной персоной – желтые чулки, подвязки крест-накрест и прочая атрибутика. – В его голосе мелькнул и тотчас исчез недовольный оттенок, который мне совсем не понравился. Джон Летман снова одарил меня одной из своих обезоруживающих улыбок. – Сами понимаете, с какой стороны ни посмотри, ситуацию вряд ли можно назвать нормальной. Я, наверное, к этому уже привык, в этой сумасшедшей стране постепенно привыкаешь ко всему, но я прекрасно понимаю вас: когда впервые приходишь в этот дворец, он представляется зачарованным местом. У меня, когда леди приняла меня в первый раз, сложилось очень похожее впечатление. Она живет в бывших эмирских покоях – мы называем это «двор принца», – а спальня ее располагается в зале Большого дивана. Там почти круглые сутки поддерживается непроглядная темнота. Леди Стэнхоуп поступала так из чистого тщеславия. Не знаю, что руководит вашей тетушкой, но только не тщеславие; возможно, она просто подражает знаменитой предшественнице. Когда меня в глухую полночь в первый раз привели к леди Гарриет, я подумал, что попал в сумасшедший дом. А в последнее время у нее появилась еще одна странность… – Летман замолчал и принялся с величайшим вниманием разглядывать носок собственного ботинка. – Вы хорошо помните вашу тетушку?

– Честно говоря, почти совсем не помню. Припоминается обрывочно, что она была высокая, смуглая, с пронзительными черными глазами и одевалась в черное. Платье развевалось вокруг нее, как шаль Снежной королевы. Она в самом деле носила шаль, закалывала ее бриллиантовой булавкой. Помнится, мама говорила, что бриллианты у нее отвратительные. Мне это почему-то показалось очень смешным, не знаю почему.

– Бриллианты? Боюсь, что их, наверное, уже давно нет. Я ни разу ни одного не видел. – Мне показалось, что в голосе Летмана прозвучало сожаление. – На самом деле она не очень высокого роста, хотя ребенку, наверное, могла показаться великаншей. А что до ее нарядов, они тоже вошли в легенду.

– О, я слышала, она одевается как восточный мужчина. Ну и что? – Я расцепила руки на колене и выпрямила обтянутые брюками ноги. – В конце концов, я одеваюсь как мужчина-европеец.

– Ну, меня вам не удалось обмануть, – сказал мистер Летман, впервые выказав хоть проблеск человеческих чувств. Обеспокоенный взгляд на минуту просветлел. Он поднялся со скамьи. – Пойду посмотрю, как обстоят дела. Я, конечно, постараюсь уговорить старушку принять вас прямо сейчас. Может быть, она согласится и встретит вас с распростертыми объятиями, но если нет, мы оставим вас ночевать. Договорились?

– Договорились.

– Вот и хорошо. В худшем случае я дам вам знать.

Летман натянуто улыбнулся и ушел.

Я обогнула высохший бассейн и опустилась на парапет рядом с Хамидом.

– Вы все слышали?

– Почти, – ответил Хамид. – Странные у них понятия о гостеприимстве, правда? Закурите?

– Спасибо, не сейчас. Вообще-то, я курю очень редко.

– А наш новый друг частенько покуривает.

– Что вы имеете в виду?

– Гашиш.

Я разинула рот:

– Не может быть! Неужели? Откуда вы знаете?

Хамид пожал плечами:

– Вы обратили внимание, какие у него глаза? Есть и другие признаки – тот, кто знает, сразу их заметит. Когда мы пришли, он курил.

– Так вот почему он засыпал на ходу и вообще был словно не от мира сего! Сказал, что мы его разбудили, и я подумала, что это просто сиеста. Решила, что он провел всю ночь возле моей тетушки. А он, оказывается, курил! Мы ему помешали! Неудивительно, что он был так недоволен.

– Вряд ли он был недоволен лично вами. Гашиш расслабляет, навевает беззаботное веселье. Он почувствовал, что ему трудно соображать. Я и сам иногда покуриваю; в Ливане все курят.

– Вы курите гашиш?

– Не бойтесь, не в те дни, когда я за рулем, – улыбнулся Хамид. – И знаю меру. У меня хватает рассудка понимать, что это очень опасно. На разных людей наркотик действует по-разному. Когда вы обнаружите, что с вами происходит что-то неладное, чаще всего бывает уже поздно. Помните, он говорил, что пишет книгу? Если он останется здесь и будет курить марджун, он ее никогда не напишет. Из года в год он будет думать, что стоит ему только завтра сесть за стол, и он создаст лучшую книгу всех времен… но он никогда не сядет за стол. Вот что делает с человеком марджун; приносит видения и лишает желания понять их смысл. Он кончит, как тот старик: будет кашлять на солнцепеке и грезить наяву… Как вы поступите, если он вернется и скажет, что старушка вообще отказывается вас принять?

– Еще не думала.

– Знаете, как я поступил бы на вашем месте? Если он скажет, что леди Гарриет не желает вас видеть, заявите, что хотите услышать это от нее самой. Если он и на это не пойдет, скажите, что можете принять подобный запрет только от настоящего врача и хотите, чтобы ее незамедлительно осмотрел доктор из Бейрута. О, этого можно добиться, не повышая голоса. Спросите, какого доктора он порекомендует и в котором часу завтра ему будет удобно встретить вас. Затем позовите меня, и я вас отвезу.

Голос Хамида звучал почти без выражения, но я изумленно уставилась на него:

– Что вы предполагаете?

– Ничего. – Он снова пожал плечами. – Сдается мне, что дела здесь делаются так, как прикажет он. И нам остается лишь поверить ему на слово, что деньги давно кончились. Старая леди была – повторяю, была – очень богата.

– Но никому в семье дела не было… – начала я и запнулась.

Какой прок объяснять Хамиду, что никто в семье не претендовал на деньги тетушки Гарриет? Все мы дружно хотели только одного: чтобы дорогая родственница извлекала из своих богатств максимум удовольствия в том смысле, как она это понимает. Но все равно, дело здесь заключалось явно не в денежных расчетах. Я медленно произнесла:

– Если он не обманывает, говоря, что тетушка в добром здравии, то, значит, она сама в состоянии о себе позаботиться, и в то же время я совершенно уверена, что она не поблагодарит меня за то, что я вмешиваюсь не в свое дело. Единственное, чего мне хочется, – это узнать, вправду ли она, как говорится, крепка и здорова; если это так, то она имеет право делать со своими отвратительными бриллиантами все, что ей заблагорассудится. Может быть, Летман говорит правду и она в самом деле давно их распродала.

– Вполне вероятно. – Не знаю, о чем говорил сухой тон Хамида; то ли он размышлял о строгой экономии, с которой, очевидно, велось хозяйство во дворце, то ли вспомнил золотые часы на запястье Джона Летмана. – Не хочу строить никаких догадок, – добавил он, – просто уж очень скверный у меня характер.

– У меня тоже. А если он действительно курит марихуану… то есть гашиш… – Я вздохнула. – Ладно, решено. Что бы он ни сказал, я буду упрямиться. Ужасно неловко, что приходится вас здесь задерживать. Ваше терпение безгранично.

– Вы оплатили на целый день и мою машину, и мое время. Как я его провожу – не имеет значения, а сидеть на солнышке и курить не самая тяжелая работа. К тому же при этом экономится бензин.

Я рассмеялась:

– Во всем находите приятные стороны. Вы правы, мне необходимо увидеться с тетушкой Гарриет. Если понадобится, подниму скандал, но добьюсь своего.

– В этом нет нужды.

Я подскочила. Джон Летман подошел неслышно. Он быстро шел к нам вдоль затененной аркады, у него за спиной шагал Хассим. Похоже было, что наш новый приятель сильно спешит. А может быть, у него состоялся не очень приятный разговор. Во всяком случае, выглядел он на этот раз довольно бодро.

– Она меня примет?

– Да, леди Гарриет согласилась вас принять, но, боюсь, это произойдет только поздней ночью. – Летман развел руками. – Простите, я изо всех сил старался ее уговорить, но, как я уже сказал, сегодня она не в лучшем расположении духа, поэтому мне не хотелось на нее давить. Недавно у нее был приступ бронхиальной астмы… Нет-нет, не бойтесь, ничего серьезного, но иногда по ночам кашель мешает ей спать. Она и слышать не хочет о том, чтобы позвать врача, и, поскольку у нас сохранилось лекарство, назначенное прошлой осенью, когда у нее бывали такие же приступы, я не стал разубеждать старушку. В какой-то степени проблема заключается не столько в самой болезни, сколько в лекарстве. Она считает, что эти капли действуют угнетающе. Честно говоря, весть о вашем визите заметно ее приободрила.

– Вот и чудесно. Постараюсь не переутомить тетушку.

– Вы уже договорились с шофером? Пойдемте, я отведу вас в вашу комнату, а потом вернусь к леди Гарриет.

– Все улажено. Он вернется за мной завтра.

– Вот и отлично, – заявил Летман, словно в самом деле так считал. – Ну, пойдемте со мной, а Хассим покажет вашему шоферу дорогу обратно к воротам.

Прощаясь с Хамидом, я поймала на себе тоскливый взгляд Хассима. Похоже, ему не терпелось вышвырнуть за порог не только Хамида, но заодно и меня. Словно передумав, он побрел к одному из полутемных проходов и, шаркая ногами, исчез в тени. Хамид бодро помахал мне на прощание и пошел за привратником.

Мистер Летман повел меня в противоположную сторону, к дальним от входа строениям дворца.

– Значит, ее не пришлось долго уговаривать? – спросила я.

– Ни минуты, – признался Джон Летман. – Она согласилась, едва только поняла, кто вы такая. Честно говоря, она с трудом вас припомнила, но очень хотела увидеться.

– Я так и предполагала с самого начала. Старушка, наверное, сгорает от любопытства.

Летман удивленно обернулся:

– Ну… можно, пожалуй, сказать и так. Не возражаете?

– А с чего мне возражать? Если результат достигнут, мотивы не имеют значения. Она меня примет, верно? В конце концов, это будет только справедливо. Каковы, по-вашему, побуждения, приведшие меня в Дар-Ибрагим?

– Гм… да, разумеется.

В голосе Летмана звучало смущение.

– В чем дело? Скажите на милость, вас это шокировало?

– Ничуть. Но… вы девушка необычная, верно?

– Почему? Потому, что я привыкла настаивать на своем, или потому, что не считаю, будто родственники должны непременно восторгаться друг другом, независимо от того, нравится им это или нет? В таких взглядах нет ничего необычного, просто большинство людей боится это признать. – Я рассмеялась. – О да, я люблю поступать по-своему, но признаю, что другие тоже имеют право поступать, как хотят. Это, пожалуй, единственное, что можно сказать в мою честь.

– А что, если люди захотят поступить так, как вам не понравится?

– О, если я чего-нибудь очень сильно захочу, то на всех парах помчусь к цели и пущу в ход тяжелую артиллерию. Но я всегда прислушиваюсь к разумным доводам. Где вы собираетесь меня разместить?

– На женской половине, в серале.

– То есть поместить меня в надлежащее мне место? Под замок?

– Приблизительно. По крайней мере, на окнах засовы. – Летман улыбнулся мне, и улыбка вышла неожиданно обаятельной. – Уверяю вас, только потому, что это лучшие покои дворца. Нас нельзя назвать гостеприимными хозяевами, но, раз уж мы дали кому-то ночлег, все будет сделано на совесть. В компенсацию за недружелюбный прием – размещение по первому классу. Вам известно, что леди Эстер Стэнхоуп делила своих гостей на разряды соответственно положению в обществе? Третий класс, наверное, спал на голой соломе.

– Охотно верю. Очень любезно с вашей стороны отнести меня к высшему разряду после того, как я доставила вам столько хлопот.

– О нет, какие же это хлопоты. Честно говоря, я очень рад, что вы остались, – ваша тетушка не единственная, кто любит приятную компанию… У меня гора с плеч свалилась, когда она разрешила вам остаться и мне не пришлось с вами ссориться. Уверен, ваш визит доставит ей массу удовольствия. Сказать по правде, буду очень рад, если она проникнется к вам симпатией и уговорит остаться еще на недельку-другую. В этом случае не я, а вы будете сидеть возле ее ложа и в три часа ночи читать ей Коран, а я смогу как следует выспаться.

– В ваши обязанности входит чтение Корана по ночам?

– Куда денешься. Могу я предложить ей такой вариант? На сколько вы можете задержаться?

– Я сообщу утром.

Джон Летман рассмеялся и распахнул передо мной покосившиеся деревянные ворота, арка над которыми была густо увита сорняками.

– Сюда, – сказал он и жестом пригласил войти.

Глава 4

Но у воды в садах еще есть зелень…

Омар Хайям. Рубаи

– Ого! – воскликнула я и замерла как вкопанная.

Джон Летман закрыл ворота и подошел ко мне.

– Нравится?

– Спрашиваете! – задохнулась я от восторга. – Что здесь было раньше?

– Всего-навсего сад сераля. К сожалению, теперь он ужасно запущен.

Верно, сад был неухожен, но в этом по большей части и состояла его главная прелесть. После череды выжженных солнцем камней и пыльных развалин, резавших мне глаз в течение всего дня, приятно было лицезреть буйную зелень цветов и деревьев, слушать журчание прохладной родниковой воды.

Этот мощеный двор с бассейном посередине, усаженный цветами и кустарниками и обрамленный тенистыми аркадами, из которых открывался вход в многочисленные покои и службы, хорошо вписывался в ставшую уже привычной череду внутренних двориков. Отличие заключалось в том, что он был огромен. Очевидно, сераль со всеми покоями и садом простирался на всю ширину дворца, занимая чуть ли не всю ровную каменистую возвышенность. С трех сторон этот обширный двор ограждали длинные колоннады, перемежаемые арками, позади которых, в сложном переплетении света и теней, прятались женские покои. С четвертой, северной стороны колоннада скрывала внешнюю стену дворца, позади которой, за чередой стройных арок, сквозь стрельчатые окна открывался вид через реку Нахр-эль-Сальк на деревню и на окрестные горы; вдаль уходили величественные, покрытые снегом вершины Горного Ливана. Эти окна, хоть они и располагались очень высоко, были наглухо забраны крепкими решетками, такими частыми, что сквозь них невозможно было даже просунуть руку.

Много лет назад неведомый садовник разбил в обрамлении этих колоннад большой, тщательно спланированный сад, а для того чтобы питать цветы и деревья, подвел воду из высокогорного родника. Вода эта наполнила пруд – не замысловато украшенный бассейн, какой я видела в предыдущем дворике, а обширный водоем, почти озеро, в центре которого возвышался небольшой островок, увенчанный куртиной стройных деревьев. На этом островке, посреди рощицы, блеснула среди деревьев позолоченная кровля – крыша миниатюрного строения, похожего на экзотический летний домик. Это был изящный павильон в персидском стиле, с куполом-луковицей и декоративными колоннами, арочные просветы между которыми перекрывались узорчатыми коваными решетками. В павильон вела невысокая выщербленная лесенка.

Некогда с берега на островок был перекинут мостик, красивый, изящный; но теперь посередине моста зиял провал футов шести в ширину. Поверхность озера была плотно выстелена листьями водяной лилии; около воды, словно батальоны солдат, ощерившиеся копьями, густо росли ирисы. Берега были обрамлены широкой мощеной дорожкой, где из трещин между каменными плитами пробивались папоротники и вереск. С гонтовых крыш над аркадами свисали ветви жасмина, бугенвиллеи и роз, оплетая просветы между колоннами, точно зеленая паутина. Карнизы побелели от птичьего помета; с каждой ветки громко ворковали голубки, призывая неверного возлюбленного: «Юсуф, Юсуф». Строгие очертания продолговатого озера, стройных арок и изящного павильона образовывали утонченный, необычайно привлекательный контраст с буйством заполонившей их неуемной природы. Словно изысканная миниатюра из персидской книги вдруг ожила и пустилась в пляс.

– Каждая травинка на своем месте, – заметила я. – Великолепно! Подумать только, а я-то всегда жалела несчастных восточных женщин. Решено, мистер Летман, завтра я перевезу вещи и поселюсь здесь очень, очень надолго. Как вы думаете, скоро ли я вам надоем?

– Прежде чем решаться, посмотрите сначала вашу комнату, – сказал Джон Летман, указывая дорогу.

Мои апартаменты располагались посередине южной стены сада. Комната была квадратная, с довольно высоким потолком и мраморным полом, выложенным, как шахматная доска, черными и белыми изразцами. Позолоченный орнамент на синих мозаичных стенах представлял собой начертанные арабской вязью изречения из Корана. В отличие от других виденных мной помещений дворца здесь было чисто. Комната хорошо освещалась трехстворчатым окном, за которым в глубокой стремнине шумели воды Адониса. Окно было забрано решеткой, правда не такой плотной, как решетки на окнах сада, выходивших на плато. Причина была очевидна: наружная стена сераля, видимо, вырастала прямо над краем скалы, обрывавшейся в реку.

– Ваша спальня рядом, – сказал мистер Летман, – а по соседству находится баня. Я, разумеется, имею в виду настоящую турецкую баню – хаммам, с парными, холодными комнатами, массажными залами и всем, что положено. – Он усмехнулся. – Но, как вы сами догадываетесь, без пара.

– И никакой горячей воды?

– Смеетесь? Но проточной воды сколько угодно, прямо из ледников, и вся она – к вашим услугам. – Улыбка исчезла, Джон Летман с сомнением взирал на меня. – Знаете, это довольно храбрый поступок – остаться здесь. Мы не очень-то привыкли к гостям.

– Мне здесь очень нравится, – искренне призналась я.

– Каким бы ни был этот дворец в остальных местах, эта часть, наверно, представляется вам сгустком настоящей восточной романтики, верно? Бог свидетель, я надеюсь, что вы сохраните ваши иллюзии… К сожалению, спальня еще не готова. Я позову Халиду, чтобы она навела там порядок и принесла вам полотенце. Хотите что-нибудь еще?

– Только зубную щетку, хотя не знаю, приспособлен ли хаммам для чистки зубов. Не глядите так встревоженно, я шучу. Одну ночь я прекрасно обойдусь без роскоши. Могу я на ужин попросить яблоко? Надеюсь, в распорядок дня тетушки Гарриет входит ужин?

– Помилосердствуйте, – рассмеялся Джон Летман. – Мало того, вам будет приятно узнать, что Халида не держит меня на той же диете, что и вашу тетушку. Но к сожалению, мне пора. – Он взглянул на часы. – Вам, наверное, хочется пить. Я сейчас пришлю вам что-нибудь выпить. Скоро стемнеет, и вам будет сложно осматривать дворец, но все равно, гуляйте, где хотите – конечно, за исключением покоев принца. Если заблудитесь, позовите на помощь меня или Халиду, мы вас выведем.

– Спасибо, я лучше побуду здесь. В саду так красиво.

– В таком случае через полчаса я вернусь, и мы поужинаем.

Когда он ушел, я присела на диванные подушки, глядя через стремнину туда, где на дальнем склоне долины последние лучи заката золотили верхушки деревьев. Ниже по склону тени сгущались до фиолетовых, дно долины было погружено в черноту. Скоро стемнеет. Внезапно я почувствовала, что устала до смерти, и горячо понадеялась, что напиток, который принесет Халида, не окажется араком – традиционным арабским угощением для гостей.

Это действительно оказался не арак, и принесла его отнюдь не Халида. На пороге неслышно появился коренастый юноша-араб, одетый в белую, как у Хассима, рубаху. Я поняла, что это брат Халиды – Насирулла. Он держал в руках поднос, на котором стояли зажженная керосиновая лампа, два стакана и бутылка золотистого вина из долины Бекаа. Это чудесное вино, легкое и сухое, одно из лучших, что производится в Ливане. В этот момент я не могла пожелать ничего лучшего. Я начала думать о мистере Джоне Летмане гораздо благосклоннее.

Я заговорила с Насируллой. Он искоса взглянул на меня, покачал головой и ответил что-то по-арабски. Потом поставил лампу в нишу у двери, небрежно поклонился по-восточному и вышел.

При свете лампы темнота, как это всегда бывает, сгустилась буквально на глазах. Спустя считаные минуты после ухода Насируллы синее небо за окном почернело, а часам к семи тьма стала непроглядной.

Поджав ноги, я устроилась на кушетке у окна и, потягивая золотистое вино, принялась гадать, что мне принесет эта удивительная ночь.

Стояла полная тишина. Ночное небо напоминало черный бархат, усеянный яркими серебристыми звездами, к тому же оно, окончательно воссоздавая иллюзию бархатного занавеса, гасило все звуки. Стихло даже тихое журчание реки под окном. Смолкли голуби в саду, ни малейшее движение воздуха не колыхало перистые листья на верхушках деревьев. Через открытую дверь в комнату лилось благоухание жасмина, роз и еще каких-то неизвестных пахучих цветов. Сквозь волну экзотических ароматов зловещим подтекстом пробивался едва ощутимый сладковатый привкус гниения, исходящий от пруда.

В четверть восьмого вернулся Джон Летман, а за ним Насирулла внес поднос с ужином. Там был обжигающе горячий суп в широком термосе, тарелка шаурмы – блюда из баранины, замаринованной с уксусом, лимоном, луком, кардамоном и жаренной на длинном вертеле. На гарнир подавалась пиала салата, тарелка с бледно-желтым сливочным маслом и полголовки козьего сыра, горка пресных лепешек, несколько яблок и еще одна бутылка вина. Насирулла поставил поднос на низенький столик, сказал что-то мистеру Летману и удалился.

– Если вы называете это простой, скромной жизнью, – сказала я, – то считайте, я с вами.

Летман рассмеялся:

– Я уже сказал, что Халида подкармливает меня дополнительно. Кстати, Насирулла говорит, что она сейчас придет прибраться в вашей комнате.

– Сколько хлопот я вам причиняю. Взять хотя бы этот поднос – его накрыли и принесли сюда ради меня. Где вы обычно ужинаете?

– Чаще всего здесь. Дело в том… – добавил Летман, словно извиняясь, – вы сами рано или поздно это узнаете, так что я могу вам сказать. Видите ли, эти комнаты мои. Нет, нет, послушайте, пожалуйста… Я все равно сегодня собирался ночевать в другом крыле, так что не думайте, что вы причинили нам беспокойство.

– Не причинила вам?.. Мистер Летман, у меня нет слов! Выселить вас из собственной комнаты!

Но он остановил поток моих возражений, разливая суп и подавая его мне в большой кружке с круглыми ручками. Потом протянул кусок арабской лепешки и наполнил мой бокал вином. Он словно пытался загладить неловкое впечатление, оставшееся после того, как он долго не хотел впускать меня; а может быть, поскольку тетушка Гарриет согласилась меня принять, верх взяло традиционное восточное гостеприимство и Летман со слугами-арабами не знал, что бы еще предпринять, чтобы сделать мое пребывание во дворце как можно более приятным. Трудно было предположить, что мой нынешний жизнерадостный хозяин и скованный, сонный, одурманенный наркотиком юноша, который днем встретил меня во дворе, – это один и тот же человек. Он из кожи вон лез, чтобы порадовать меня, и за ужином мы скоротали время в очень занимательной беседе.

Джон Летман немало знал об истории Дар-Ибрагима и поведал много интересного о том, каким образом во дворце леди Гарриет поддерживается, по его выражению, «режим жесткой экономии», но я заметила, что он очень мало рассказывает о самой тетушке Гарриет. В его сдержанности я ощутила уважение и симпатию к пожилой леди. Единственное, о чем я сознательно избегала упоминать, – это о приезде Чарльза в Сирию и о том, что он тоже собирается вскоре навестить тетушку Гарриет. Я намеревалась выбрать подходящий момент и сама рассказать тетушке о том, что он желает ее видеть, обойдя тем самым все возможные недоразумения, которые возникли бы при передаче известия через третьи руки. Дело было не в том, что я боялась, что меня станут отговаривать. Чарльз был прав. Если она так легко согласилась принять меня, внучатую племянницу, которую она едва помнит, то ее любимчик Чарльз может считать, что уже сидит подле тетушкиного ложа.

В девять часов Халида принесла кофе и сообщила, что Насирулла уже ушел в деревню и что комната для меня готова.

Стройная и худощавая, с тонкой шеей и изящными ладонями, Халида мало походила на своего старшего брата. Кожа ее была довольно темной для арабской женщины, скорее оттенка грецкого ореха, нежели оливкового. Огромные темные глаза были подведены черной тушью так искусно, что этот стиль охотно переняли бы лондонские модницы. Она была одета в платье из темно-зеленого, как старинная бронза, шелка; материал выглядел богато, цвет был изысканным, и я заметила, если мне не почудилось, что под тонким шелком просвечивает французский – прямо из Парижа – модный бюстгальтер. Подобно большинству арабских женщин, она носила все свое фамильное состояние на руках – на тонких запястьях позвякивали тонкие золотые браслеты. Да, это не простая арабская служанка, и, насколько я могла судить, обаяние ее не развеивается бесцельно в воздухе пустыни. Сообщив (по-английски) мистеру Летману о том, что моя комната готова, она, в свою очередь, оглядела меня с головы до ног и метнула на меня уничтожающий взгляд, в котором на тайном языке, понятном каждой женщине от эскимосов Гренландии до аборигенов Австралии, читалось предупреждение: «Мне нечего бояться, что он на тебя взглянет, уж больно смешна ты в этих штанах, но не пытайся встать мне поперек дороги, а то пожалеешь».

Затем, скромно опустив глазки, Халида на английском с прелестным мягким акцентом обратилась к Джону Летману:

– Когда закончите кофе, госпожа хотела бы снова видеть вас.

Девушка вышла, оставив дверь открытой. Я проводила взглядом ее стройную фигурку – она исчезла в тени под аркадой, там, куда не проникал тусклый огонек лампы; но мне подумалось, что она не ушла далеко. Мгновение спустя я убедилась в своей правоте. Там, где в водах озера отражалось сероватым отсветом усеянное звездами небо, мелькнула едва заметная тень. Девушка притаилась среди кустов на берегу озера и, наверное, следила за нами через открытую дверь.

Джон Летман не выказал желания встать и закрыть дверь. Он явно торопился поскорее покончить с кофе и явиться на зов, и поэтому я тоже не стала мешкать.

Минуту спустя он поднялся на ноги.

– К сожалению, вынужден вас покинуть, но я вернусь, как только леди Гарриет меня отпустит, и провожу вас в вашу комнату. Надеюсь, вы не будете скучать?

– Зачем же? Не волнуйтесь за меня, я найду какую-нибудь книгу.

– О да, разумеется, берите все, что захотите. Если света мало, огонь в лампе легко прибавить; Халида покажет вам, как это делается.

Где-то в глубине дворца зазвенел колокольчик, и Джон Летман торопливо повернул голову. Металлический звон прозвучал в полной шорохов ночи неожиданно громко. И вдруг откуда-то неподалеку раздался яростный собачий лай. Видимо, животных напугал долгий пронзительный звон колокольчика. Значит, где-то в глубине здания, совсем рядом, прячутся огромные псы.

– Господи, что это? – испуганно воскликнула я.

– Просто ваша тетушка теряет терпение. К сожалению, мне пора. Зайду за вами, как только освобожусь.

– Но эти собаки?..

– О, не бойтесь, они всегда поднимают шум, когда слышат колокольчик. Не беспокойтесь, на обратном пути я их запру.

– Запрете? Значит, сейчас они свободно бегают по дворцу? Их лай меня пугает.

– Это всего-навсего наши сторожевые псы. Здесь без собак не обойтись. Но мы выпускаем их только на ночь, и, если главная входная дверь к вам будет закрыта, в сераль они не проберутся. Вам здесь ничто не грозит. – Неожиданно он улыбнулся. – Не волнуйтесь, сегодня ночью вам не суждено попасть на обед – по крайней мере, к этим псам.

Летман ушел. Тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась за ним; мгновение спустя я услышала, как он прикрикнул на собак. Лай прекратился, снова наступила тишина. В дверях появилось зеленое платье Халиды.

– Будьте добры проследовать за мной, я покажу вашу комнату.

Когда мы добрались до спальни, она зажгла для меня еще одну керосиновую лампу и поставила ее на полку возле кровати.

Комната была точь-в-точь такая же, как та, откуда мы пришли, но казалась больше, потому что из мебели в ней были лишь узкая кровать с железной рамой, хлипкий на вид бамбуковый стул да громоздкий черный комод, на котором стояли зеркало в довольно изящной лакированной оправе и старинная оловянная шкатулка, на защелках которой красовалось гордое клеймо «Пароход „Красавица Янцзы“». Ковра на полу не было, сиденья возле окна на традиционном возвышении также ничем не застелены. Постель была заправлена ирландским льняным бельем, желтоватым и плохо выглаженным, под потертым красным одеялом прощупывался твердый, как железо, чрезвычайно полезный для здоровья матрас.

Я почему-то решила, что Халида нечасто заглядывает навести порядок в этой комнате; мне казалось, во всем, что она делала, должен был ощущаться блеск восточной роскоши. Может быть, это и имел в виду Джон Летман, когда сказал, что будет ночевать «в другом крыле»?

Без всякой задней мысли я спросила:

– Получается, я выселила мистера Летмана из собственной спальни? Где он будет ночевать?

Девушка пожала плечами, стараясь, чтобы жест не вышел дерзким, и это ей почти удалось.

– Мало ли во дворце комнат.

Я не ответила. Халида взглянула на меня, пряча неловкость, и добавила, изо всех сил изображая вежливость, хотя видно было, что ей это дается нелегко:

– Он часто остается на ночь у госпожи. Он может лечь спать утром.

– Что ж, может быть, я не так уж сильно нарушила ваш привычный распорядок, как мне показалось вначале, – улыбнулась я. – Но, боюсь, доставила вам массу хлопот – вам пришлось из-за меня дважды убирать эту комнату.

Халида не сделала попытки из вежливости разубеждать меня, но, возможно, это объяснялось всего лишь тем, что она недостаточно хорошо владела английским для многословного обмена любезностями.

– Вы уже видели ванную?

– Да, спасибо. Эту воду можно пить?

– Можно, но у вас на подносе с ужином стоит свежая вода. Я оставлю ее. Если я больше не нужна…

– О, благодарю вас. Здесь очень уютно, надеюсь, я замечательно проведу ночь. Ах да, будьте добры, покажите, как прибавить огня в лампе. Мистер Летман сказал, что я, пока он не вернется, могу посмотреть его книги.

Мы вышли обратно в гостиную. Девушка поставила лампу на стол, среди книг, и показала, как с ней обращаться. Я поблагодарила ее и принялась изучать корешки книг. Халида тем временем складывала на поднос грязную посуду. Она ничего не сказала, но я хорошо видела, какими глазами она смотрит на меня, и прочитала в этих быстрых, искоса брошенных взглядах настороженную враждебность. Разозлившись и желая, чтобы она поскорее закончила свою работу и ушла, я сосредоточила внимание на книгах. Большинство из них вряд ли могло бы сгодиться в качестве легкого чтения для того, чтобы скоротать час-другой. Арабская грамматика, несколько книг о Сирии и Ливане – я их уже читала, пока лежала, выздоравливая, в комнате Чарльза. Другая подборка явно использовалась Джоном Летманом в работе над статьей – эти труды (также мне хорошо знакомые) посвящались истории знаменитой Ливанской леди: Джоан Хаслип, Раунделл, Силк Бэкингем, и в трех потрепанных томах – дневник доктора Мэриона о своей грозной патронессе. Я взглянула на форзацы. Как и следовало ожидать, книги принадлежали лично тетушке Гарриет. Видимо, она одолжила их своему новому «доктору Мэриону» для тщательного изучения… Я обвела взглядом корешки. «Замки крестоносцев» Т. Э. Лоуренса, «Ислам» Гийома, Коран в популярном издании, «Эофен» Кинглейка… и на всех экслибрис тетушки Гарриет. Никаких медицинских книг, – наверное, они были слишком тяжелы, чтобы брать их с собой на полевую работу. Единственными книгами, на которых значилось имя Джона Летмана, были – выбор довольно любопытный – «Изменяя разум» Хаксли, «Золотая ветвь» Фрэзера, «Клуб гашишистов» Теофиля Готье в бумажной обложке. Ни одного романа, если не считать «Братьев Карамазовых» Достоевского и «Тигра в дыму» Марджери Аллингем.

Последним на полке стоял томик де Куинси. Пока Халида гремела тарелками, складывая их на поднос, я лениво перелистывала страницы.

«Опиоман не теряет ничего из своих нравственных чувств или побуждений: в нем сохраняются желания, он стремится, не менее искренне, чем прежде, воплотить в жизнь то, что кажется ему возможным, и чувствует, что в этом состоит его обязанность. Однако интеллектуальная оценка пределов возможного бесконечно превосходит его истинные способности. Он не имеет сил не только воплотить замыслы в жизнь, но даже и взяться за дело. Над ним тяготеют демоны и кошмары…»

Plus ça change, plus c’est la même chose[56]. To же самое говорил мне Хамид. Я поставила кошмары опиомана обратно на полку. Тем временем Халида взяла поднос и наконец-то направилась к выходу.

– Я закрою за вами дверь, – сказала я и привстала, но девушка задержалась в дверях и обернулась ко мне.

– Вы в самом деле приходитесь дочерью сыну брата госпожи?

Она в упор глядела на меня поверх подноса с тарелками. Я прикинула степень родства.

– Да.

– Ваш отец тоже здесь, в Ливане?

– Нет.

– Он умер?

– Нет, – с удивлением ответила я. – С чего вы взяли?

– Тогда почему вы путешествуете одна?

– А что в этом такого?

Она пропустила и эти мои слова мимо ушей. Мысль ее следовала известным только ей путем, которого я никак не могла постичь, но, по-видимому, это было для нее чрезвычайно важно.

– Вы… вы останетесь надолго?

Из чистого любопытства я солгала.

– Насколько позволит тетушка, – ответила я, внимательно глядя на девушку.

– Она плохо себя чувствует, – торопливо откликнулась Халида. – На рассвете вам придется уехать.

Я приподняла брови.

– Это уж ей решать, верно? – возразила я, скрывая за притворной наивностью внезапно вспыхнувшую злость. – Но дворец такой большой, что я не стану попадаться ей на глаза. Мистер Летман пригласил меня остаться, на сколько я пожелаю.

То ли в тревоге, то ли в гневе девушка сверкнула черными глазами:

– Но это невозможно! Он…

В этот миг тишину разорвал повелительный звон колокольчика. Тетушка Гарриет явно пребывала не в лучшем настроении. Чуть подальше, чем в первый раз, залаяли собаки. Они, видимо, по-прежнему гуляли на свободе. Девушка подскочила от испуга так резко, что посуда на подносе протестующе звякнула.

– О спасительный колокольчик, – промолвила я. – Что вы сказали?

– Нет-нет. Ничего. Мне пора идти! – Я шагнула, чтобы открыть перед ней ворота сераля. Чуть ли не с яростью Халида воскликнула: – Не надо! Я сама управлюсь, сама!

Ворота захлопнулись за ней. Я задумчиво смотрела ей вслед. Да, колокольчик ее спас. В нашем споре я одержала бы верх. Не знаю, питал ли Джон Летман корыстные интересы к тетушке Гарриет, но я не сомневалась, что Халида кровно заинтересована в самом Джоне Летмане. И я отнюдь не была уверена, чем это может обернуться для тетушки Гарриет. Я вернулась к книжной полке.

Было бы лестно причислить себя к умницам, которые взяли бы в руки томик Достоевского, Хаксли или хотя бы «Золотую ветвь» и уютно устроились с ним на диване, дабы с пользой скоротать вечер. Но когда Джон Летман, как и обещал, заглянул за мной, он застал меня с «Тигром в дыму» в руках. Одолев несколько глав, я упрекала себя, что не выбрала менее возбуждающее чтение: ведь мне как-никак предстояло провести ночь в безлюдном крыле полуразрушенного дворца.

В руках у Летмана была не керосиновая лампа, а огромный, на редкость мощный электрический фонарь.

– Вы готовы? – спросил он.

Он провел меня обратно в тот самый внутренний двор, где мы с Хамидом ожидали тетушкиного ответа, но затем свернул направо, в сторону, противоположную главным воротам. Именно туда он ушел днем, направляясь к тетушке Гарриет. Дворец был огромным, куда больше, чем я предполагала. Казалось, конца не будет нашему странствию по коридорам, поворотам, подъемам и спускам, череде бесконечных лестниц. Мы прошли еще через два маленьких дворика. В одном из них журчала вода – значит, не все колодцы во дворце пересохли. Проходя через второй дворик, я услышала, как за закрытой дверью кто-то скребется. Затем оттуда раздался хриплый, с подвыванием лай. Я испуганно подскочила.

– Не бойтесь, я ведь говорил, что запер их. – Джон Летман на мгновение осветил дверь лучом фонарика, и в щели под дверью блеснул влажный собачий нос. Пес принюхивался. – Сафир! Звездочка! Тихо! Смотрите под ноги, мисс Мэнсел, здесь разбит порог. Вот мы и в саду принца.

Не знаю, чего я ожидала, наверное, чего-то столь же великолепного, как сад сераля, но, честно говоря, сад принца оказался очень маленьким. Воздух был насыщен ароматом жасмина. В луче фонарика я заметила невысокую стенку, – возможно, за ней скрывался бассейн, но в целом сад принца представлял собой всего-навсего продолговатый дворик с парой цветочных клумб да несколькими симметрично расставленными деревьями в кадках. Джон Летман посветил фонариком на выщербленные плиты дорожки, но в этом не было необходимости, потому что посередине стены, ограждавшей дворик, между двумя чахлыми деревцами в кадках располагалась дверь. Она была открыта, и из нее лился свет. Это был всего лишь тусклый оранжевый отблеск керосиновой лампы наподобие той, что осталась у меня в спальне, но в густой ночной темноте свет казался ослепительно-ярким.

Джон Летман задержался у входа, и я остановилась рядом с ним. Я едва узнала его голос – такая скованность, осторожность и почтение звучали в нем.

– Леди Гарриет, я привел мисс Мэнсел.

Я прошла мимо него в комнату.

Глава 5

…Сильней

Вспыхнули вдруг языки огней,

Кристабель увидела леди глаз

На миг, пока огонь не погас.

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кристабель

Большой диван оказался огромным, и охарактеризовать его я могу лишь двумя словами: роскошное убожество. Пол из цветного мрамора был кое-где застелен персидскими коврами, невероятно грязными. Стены были украшены замысловатой мозаикой, в каждой из стенных панелей имелась ниша, обрамленная резным камнем; когда-то в них, вероятно, стояли статуи или лампы, но теперь был грудами навален всевозможный хлам – картонки, бумага, книги, склянки из-под лекарств, свечные огарки. Посреди пола возвышался фонтан, прикрытый сверху доской и служивший столом: на импровизированной столешнице стоял поднос из потемневшего серебра, на котором громоздилась стопка тарелок с остатками недавней трапезы. На полу возле фонтана валялась пустая миска с пометкой «Для собак». Возле стены стоял полированный комод красного дерева, уставленный бутылками и коробочками из-под пилюль. Меблировку нижней части зала завершали пара потертых кухонных стульев да громоздкое, похожее на трон сооружение из красного китайского лака. Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли.

Под широким сводчатым проемом, украшенным тонкой резьбой, я заметила обшарпанную лесенку из трех невысоких ступеней – она отделяла верхнюю часть помещения от нижней. На помосте, в глубине верхней половины дивана, виднелась огромная кровать с фигурными ножками в виде лап дракона и высоким резным подголовником. Некогда с потолка свисал витиеватый позолоченный плафон в виде громадной птицы, державшей в когтях надкроватные драпировки. Теперь же одно из крыльев птицы сломалось, грязная позолота облупилась, в когтях птица сжимала пару драных бархатных занавесок, полинявших так, что трудно было сказать, какого цвета они были раньше – то ли темно-красного, то ли черного. Рваные занавески неряшливыми складками болтались по обе стороны от изголовья кровати, скрывая в кляксах глубокой тени бесформенную фигуру, что возлежала на охапке сбитых в кучу ковров и одеял.

Свет керосиновой лампы, так щедро заливавший садовую дорожку из каменных плит, едва проникал в темные углы верхней половины зала. Старомодная керосинка стояла на столике среди тарелок с недоеденным ужином.

Когда я проходила мимо, направляясь к кровати, моя тень сначала скакнула угрожающе мне под ноги, потом взлетела по ступенькам на помост и забралась под бархатный полог, сделав темноту под причудливым сооружением еще непрогляднее. Гротескная фигура на кровати окончательно скрылась во мгле.

А фигура, несомненно, была гротескной. Я, конечно, понимала, что нынешний облик тетушки Гарриет будет сильно отличаться от того, что сохранился в моих детских воспоминаниях, но не ожидала увидеть столь потустороннее существо. Я рассказывала Джону Летману, что в памяти у меня остался смутный образ высокой седеющей женщины с крючковатым носом и пронзительными черными глазами, которая яростно спорила с отцом, гоняла мою перепуганную матушку по всему саду и имела обыкновение дарить нам с Чарльзом неожиданные экзотические подарки, в перерывах между ними не обращая на нас никакого внимания. Даже если бы тетушка одевалась в то же платье, что и пятнадцать лет назад, я вряд ли узнала бы ее. Правда, ястребиный нос и черные глаза, сверлившие меня из-под черноты полога, показались мне знакомыми. Джон Летман предупредил меня, что старушка сильно одряхлела, однако даже после его предупреждения я не ожидала очутиться лицом к лицу со столь диковинным существом. Тетушка Гарриет, завернутая в кокон ярких шелковых одежд, восседала, как Будда, на груде скомканных одеял и повелительно подзывала меня тяжелой бледной рукой.

Не знай я, кто она такая, я бы подумала, что передо мной находится восточный мужчина в некоем фантастическом наряде. На тетушке Гарриет было надето что-то вроде ночной сорочки из натурального шелка, поверх которой был накинут просторный кафтан из алого бархата с золотым шитьем, а поверх него – огромная кашемировая шаль. Однако все эти одеяния, несмотря на изысканную мягкость ткани и свободные линии покроя, были, несомненно, мужскими. Ее лицо имело болезненный желтовато-бледный оттенок, в запавших губах не было ни кровинки, однако черные глаза и резко очерченные брови на полноватом овальном лице горели жизнью; в них не было заметно ни малейших признаков угасания, свойственных старости. Старушка пользовалась пудрой так щедро и небрежно, что усыпала ею алый бархатный кафтан. Эту голову со странным, то ли мужским, то ли женским лицом венчал громадный белый тюрбан. Он чуть сполз на один бок, и я, ужаснувшись, заметила под ним лысый череп; но мгновение спустя догадалась, что старушка, должно быть, бреет голову. Что ж, если она постоянно носит огромный толстый тюрбан, такая привычка выглядит вполне естественной; бритая голова была последним штрихом, довершающим гротескность причудливой фигуры.

Но даже если бы я не знала, кто находится передо мной, мне помогла бы узнать тетушку одна-единственная вещь – перстень на левой руке. Он был точь-в-точь таким же огромным и ярким, каким сохранился в моих детских воспоминаниях. Я запомнила также, что мы с Чарльзом были потрясены тем, как неуважительно мои мать с отцом отзывались об этом перстне. В него был вставлен бирманский рубин в форме кабошона величиной с ноготь большого пальца.

Тетушка не снимая носила его на своей крупной, могучей, почти мужской руке. Хрипло дыша, тетушка поманила меня, и в лучах керосиновой лампы рубин ярко сверкнул.

Я не знала, следует ли мне поцеловать тетушку. Мысль об этом наполнила меня отвращением, но рубин сверкнул еще раз, указывая на табуретку возле кровати. Я с облегчением опустилась на сиденье.

– Здравствуйте, тетушка Гарриет, как поживаете?

– А, Кристи! – Голос, похожий на громкий шепот, астматически хрипел, но живые черные глаза сверкали любопытством. – Присядь-ка, дай посмотреть на тебя. Гм. Да. Ты всегда была хорошенькой малышкой. А теперь так просто красавица. Еще не замужем?

– Нет.

– Пора, давно пора.

– Помилосердствуйте, мне всего двадцать два!

– Всего-то? Совсем память отшибло. Джон говорит, я всегда все забываю. Я и тебя забыла, говорил он тебе?

– Сказал, что это вполне вероятно.

– Чего еще от него ждать. Он всегда дает понять, что я выжила из ума. – Она метнула сердитый взгляд на Джона Летмана, который, проводив меня до лестницы, остановился у изножья кровати. Он пристально и, как мне показалось, с тревогой всматривался в лицо старушки. Пронзительный взгляд черных глаз переметнулся на меня. – А что удивительного, если я тебя и впрямь забыла. Сколько лет мы не виделись?

– Пятнадцать лет.

– Гм. Да. Пожалуй, так. Теперь, когда ты передо мной, мне кажется, я тебя узнаю. Ты похожа на отца. Как он поживает?

– О, благодарю вас, прекрасно.

– Надеюсь, шлет мне привет?

Вопрос звучал вызывающе, хотя я старалась ничем не вызвать неудовольствия тетушки. Я спокойно взглянула ей в глаза.

– Наверняка передал бы, если бы знал, что я здесь.

– Гм. – Внезапно тетушка откинулась на груду подушек в углу и принялась оправлять кокон пышных нарядов, точно наседка, расправляющая перышки на яйцах. Мне показалось, что ее хмыканье прозвучало довольно одобрительно. – А все остальные?

– Тоже в полном порядке. Будут ужасно рады слышать, что я сумела повидать вас и что вы живы-здоровы.

– Не сомневаюсь. – В хриплом шепоте не слышалось ни намека на старческое слабоумие. – Внимательная семейка эти Мэнселы, правда?

Я не ответила, и тетушка повторила более требовательным тоном:

– Правда?

Я выпрямилась, сидя на табуретке. Поза была очень неудобной.

– Не знаю, какого ответа вы ждете, тетя Гарриет. Если вы считаете, что нам следовало давным-давно навестить вас, то могли бы и пригласить, верно? Вы прекрасно понимаете, что на протяжении пятнадцати лет регулярно, дважды в год, посылали нас ко всем чертям, всех вместе и каждого в отдельности. И да простятся мне эти слова, сегодня меня тоже встретили не с распростертыми объятиями! Если на то пошло, – холодно добавила я, – вы тоже принадлежите к семейству Мэнсел. Вы не можете отрицать, что мои родственники писали вам столь же часто, что и вы им, хотя бы для того, чтобы поблагодарить за очередной вариант завещания!

Черные глаза сверкнули.

– Моего завещания? Ха! Так вот оно что! Пришли получить причитающуюся долю, так?

– Что ж, это было бы нелегко, раз вы еще живы, верно? – ухмыльнулась я. – И пожалуй, далековато идти ради жалких грошей, что вы мне пообещали… Но если хотите, можете отдать мне мои гроши прямо здесь и сейчас, и больше я вас не побеспокою.

Я не могла разобрать выражения ее лица, видела лишь, что черные глаза сверлят меня из-под густых бровей и тюрбана пронзительным взглядом. В тот же миг я поймала на себе взгляд Джона Летмана. Казалось, он боялся, что дело зайдет слишком далеко, и в то же время происходящее немало забавляло его.

Вдруг тетушка зашевелилась и поддернула на себе одеяло.

– Да хоть бы я даже умерла здесь, им бы дела не было. Никому из них.

– Послушайте, – начала я и замолчала.

Чарльз не раз намекал, что тетушке Гарриет нравится вести себя вызывающе, и действительно, до сей минуты весь наш разговор сводился к тому, что тетушка пыталась уколоть меня. Но насколько я помнила мою родственницу, такая манера разговаривать не была ей свойственна, и уж тем более она не стала бы вызывать меня на открытый отпор. В молодости пятнадцать лет кажутся чуть ли не вечностью; может быть, такое же восприятие времени возникает и на другом конце жизненного пути. Мне бы следовало не сердиться на тетушку, а посочувствовать ей.

– Послушайте, тетя Гарриет, – торопливо произнесла я. – Не нужно так говорить. Вы прекрасно знаете, что если вам что-нибудь понадобится, то стоит лишь сообщить папе, или дяде Чазу, или кому угодно из нас! Вы знаете, моя семья четыре года жила в Америке, и добраться до нас было трудновато, но все равно вы регулярно писали дяде Чазу, и из его слов я поняла… вы всегда ясно давали понять, что хотите жить здесь, вдалеке от всех, жить так, как вам хочется. – Неопределенным жестом я обвела неряшливую комнату, включив сюда же все темные закоулки сонного дворца. – Вам следует знать, что если вам что-нибудь понадобится, если вы заболеете и всерьез захотите, чтобы кто-нибудь приехал сюда, или если потребуется помощь…

Смутный силуэт в темном углу кровати был так неподвижен, что я осеклась. Лампа горела слабо, но в этот миг то ли из-за легкого ветерка, то ли из-за неровности фитиля пламя вспыхнуло ярче, и я заметила блеск в тетушкиных глазах. Там не было ни намека на горечь или грусть. Инстинкт, запрещавший мне испытывать сочувствие к тетушке, не обманул.

– Тетя Гарриет! – решительно воскликнула я. – Вы надо мной смеетесь? Дразните? Вы прекрасно знаете, что говорите чушь!

– Гм. Чушь, вот как? Хочешь сказать, что у меня преданная, любящая семья?

– О боже, вы ведь знаете, что такое родня! Не думаю, чтобы наша семья хоть чем-нибудь отличалась от других. Вы прекрасно знаете, что можете сколько угодно лишать нас наследства, но мы все равно остаемся вашей семьей!

– Слышишь, Джон?

Джону Летману было очень не по себе. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но я перебила:

– Вы отлично понимаете, о чем я говорю! Если только вам что-нибудь понадобится или что-то с вами случится – от Лондона до Бейрута всего шесть часов лету и кто-нибудь из нас окажется здесь и придет на помощь даже раньше, чем вы осознаете, что вам требуется помощь. Папа всегда говорил, что семья – это что-то вроде коллективной подстраховки, иначе для чего же еще она нужна? Пока вы живы и здоровы, она, как будильник, тикает себе где-то на полке; но едва что-то пойдет не так, и семья тотчас придет на помощь. О боже, я всегда поступаю, как захочу, и никто не может мне помешать поехать туда, куда мне заблагорассудится, но я знаю, что, если со мной случится хоть малейшая неприятность, мне достаточно снять телефонную трубку и позвонить папе, и он через три секунды будет рядом! – Я взглянула на Джона Летмана, заколебалась, но все-таки решительно добавила: – И не стоит также поддразнивать мистера Летмана. Не имеет значения, что вы мне скажете, но я хочу как можно скорее кое-что прояснить, даже если сейчас и не моя очередь говорить… Любой на вашем месте радовался бы до смерти, что с вами рядом находится такой помощник, поэтому будьте с ним поласковее, потому что чем дольше он пробудет с вами, тем лучше! Поймите, ради всего святого, мы о вас не забыли, просто хотим, чтобы вы жили по своему усмотрению, и, если хотите знать мое мнение, вы устроились совсем неплохо!

Тетушка хохотала, не скрываясь, хриплое дыхание колыхало кокон шелковых одежд. Крупная рука взметнулась вверх, сверкнул рубин.

– Полно, детка, полно, я тебя и впрямь дразнила! Ну и боец из тебя вышел бы! Я всегда поступала как настоящий боец. Верно, ко мне сюда проникнуть нелегко. Гости всегда доставляли мне массу хлопот, и что ни говори, а я старею. Ты проявила недюжинную настойчивость. Скажи, если ты так верна принципу «живи и дай жить другим», зачем ты приехала?

Я усмехнулась.

– Если я скажу, что меня привели родственные чувства, вы разозлитесь. Считайте это простым любопытством.

– Что же такого ты услышала? Какие вести разожгли твое любопытство?

– Что я услышала? Вы шутите! Вы, наверно, так привыкли жить во дворце, ни с кем не знаясь, и окружили себя легендами, как… как…

– Престарелая Спящая красавица?

– Точно! – рассмеялась я. – Верно выразились. Но серьезно, вы давно стали здешней знаменитостью, и вам об этом известно! О вас все только и говорят. Вы стали одной из достопримечательностей Ливана. Даже не приходись я вам родственницей, мне бы рассказали о вас все, что можно, и посоветовали съездить в долину Адониса посмотреть Дар-Ибрагим. Поэтому, едва я поняла, что у меня есть железный предлог заглянуть к вам, а может быть, даже проникнуть во дворец… знаете, если что и могло бы меня остановить, так только река кипящего масла.

– Джон, возьми на заметку: нам необходимо запастись кипящим маслом. Гм, теперь я вижу, что ты истинная Мэнсел до мозга костей, верно? Так, значит, все только обо мне и говорят? А кто такие эти «все»?

– Ну, просто один человек в отеле, в Бейруте. Я собиралась съездить…

– В отеле? Так с кем это ты болтала обо мне в бейрутском отеле?

Тетушка сказала это таким тоном, словно речь шла о каирском борделе.

– «Болтала» – не совсем верно сказано. Это, собственно говоря, был гостиничный клерк. Я собиралась съездить в Афку, к истоку Адониса, и он сказал, что я проеду мимо Дар-Ибрагима, так что…

– Что это был за отель?

– «Финикия».

– Это новый отель, вы его еще не видели, его построили после того, как вы были в Бейруте в последний раз, – вмешался Джон Летман. Он подал голос в первый раз за всю аудиенцию. Мне казалось, он до сих пор чувствует себя не в своей тарелке. – Тот самый большой отель возле гавани, помните, я вам рассказывал.

– Как ты сказала? «Финикия»? Ладно, продолжай, что там в отеле болтают обо мне?

– По правде говоря, немного, – ответила я. – Клерк в гостинице не знал, что я ваша родственница, просто сказал, что место очень интересное, и посоветовал, чтобы я с шофером возвращалась через Сальк и остановилась полюбоваться видом на дворец. Я не стала открывать ему, кто я такая, просто сказала, что знакома с вашей семьей, и спросила, как вы поживаете и не слышал ли он чего-нибудь о вас.

– И что же он рассказал?

– Совсем немного. Сказал, что, насколько ему известно, вы сейчас прекрасно себя чувствуете, но давно не выезжали из дворца. Еще сказал, что не так давно вы серьезно болели и к вам приезжал врач из Бейрута…

– Он и это знал?

– Боже мой, это, наверно, было во всех газетах! Вы, в конце концов, давно стали здешней легендой! Не знаю, говорил ли вам мистер Летман, но я звонила доктору, хотела расспросить его о вас…

– Знаю, знаю, он мне доложил. Много же пользы, поди, это вам принесло. Тот врач был круглый дурак. Слава богу, что он ушел, слава богу… Без него куда лучше.

Шаль соскользнула с плеч. Тетушка подтянула ее с нетерпеливым, каким-то неожиданно детским раздражением, и до меня донесся ее приглушенный голос. «Раззвонили тут обо мне» и «Болтают на каждом перекрестке», – ворчала себе под нос старушка. Теперь ее шепот уже не казался едким и сухим; напротив, он звучал невнятно, едва различимо. Голова ее тряслась, тюрбан еще сильнее съехал набок, розоватая полоска голого черепа под ним расширилась.

Я невольно отвела глаза, стараясь не выдать отвращения.

Но куда бы ни упал мой взгляд, все напоминало мне о неряшливой эксцентричности хозяйки дворца: пыль покрывала все вокруг, даже череду склянок с лекарствами на комоде, скрипела под ногами на полу. Зал, сам по себе довольно просторный, вдруг показался ужасно душным, и по коже у меня поползли мурашки. Я поймала себя на том, что мне страшно хочется выбежать отсюда на свежий воздух.

– Кристи… Кристи… – Астматический шепот снова приковал мое внимание к старушке. – Дурацкое имя для девчонки. Как тебя полностью звать?

– Кристабель. Самое близкое к отцовскому Кристофер, что родители смогли придумать.

– Ага.

Тетушка Гарриет снова подтянула одеяло. Мне подумалось, что черные глаза, разглядывающие меня из черноты под балдахином, отнюдь не говорят о том, что их обладательница страдает плохой памятью. Скорее, она просто играет в забывчивость, когда ей это выгодно. Впечатление это было отнюдь не приятным.

– Так о чем бишь мы говорили?

Я собралась с мыслями.

– О враче. О докторе Графтоне.

– Он круглый дурак. Ничем я не болела. У меня в легких полный порядок, да, полный порядок… Ладно, хватит о нем. Говорят, он уехал из Ливана. Больше о нем ничего не слышно, Джон? Скандалы были? Он, если не ошибаюсь, вернулся в Лондон?

– Кажется, да, – ответил Джон Летман.

– Гм, – промычала старушка, и в ее голосе снова зазвучала едкая злоба. – Поди, прибил табличку со своим именем у дверей дома на Уимпол-стрит и сколачивает состояние.

– Ни о каких скандалах я не слышал, но он в самом деле уехал. Говорят, его практика перешла к очень хорошему врачу. – Джон Летман бросил на меня выразительный взгляд и шагнул вперед. – А теперь, леди Гарриет, не пора ли вам отдохнуть? Пора принять таблетки. Если позволите, я позвоню Халиде, а сам провожу мисс Мэнсел в ее спальню…

– Нет, – безапелляционно заявила тетушка Гарриет.

– Но, леди Гарриет…

– Хватит спорить, глупый мальчишка. Не стану я пить таблетки, от них в сон клонит. Знаешь ведь, что я их не люблю. Я ничуть не устала и хочу еще поболтать с девчонкой. Посиди со мной, детка, поговорим. Развлеки старушку. Расскажи, где побывала и куда еще собираешься. Ты давно в Бейруте?

– Всего с пятницы. Я приехала с туристической группой…

Я принялась рассказывать о своем путешествии, стараясь излагать позанимательнее. Я бы с удовольствием вышла поскорее в сад, но старушка, похоже, снова воспрянула духом, и я не намеревалась позволить Джону Летману под каким бы то ни было предлогом увести меня из присутственной залы прежде, чем я, так сказать, представлю тетушке Чарльза. Мой кузен наверняка огорчится, если не увидит столь экзотического зрелища, и мои рассказы его не отпугнут. Я мимоходом спросила себя, почему, интересно, тетушка первая о нем не заговаривает, но решила, что вскоре причина этого откроется сама собой. Пусть Чарльз, если ему охота, сам прокладывает себе дорогу.

Поэтому я вела рассказ о развалинах Петры, Пальмиры и Джераша, не заикаясь о Чарльзе, а тетушка Гарриет внимательно слушала и отпускала комментарии – мои приключения ей явно понравились. Джон Летман молча ждал, нервно теребя занавески балдахина, и переводил взгляд с меня на тетушку и обратно, вертя головой, словно болельщик на финальном матче Уимблдонского турнира.

Едва я приступила к рассказу о Пальмире, как тетушка внезапно прервала меня, дернув за шнурок звонка, спрятанный среди складок балдахина. По дворцу эхом разнесся знакомый призывный трезвон, и следом за ним громко залаяли псы.

Я замолчала, но тетушка хотела слушать дальше.

– Продолжай, – отрывисто бросила она. – Что-что, а говорить ты мастерица. Видела могилы на склоне горы?

– Видела, конечно, мы ездили с экскурсоводом, кладбище входило в маршрут. Наверное, вам, опытному археологу, будет неприятно такое слышать, но мне они все кажутся почти неразличимыми.

– Ты недалека от истины. А что делает остальная группа?

– В субботу утром они вернулись в Лондон.

– Значит, ты здесь сама по себе? Куда это годится?

– А почему бы и нет? – рассмеялась я. – Я вполне способна сама о себе позаботиться. Собственно говоря…

– Не сомневаюсь. Куда запропастилась эта дуреха?

Возмущенный окрик был адресован Джону Летману, и тот испуганно подскочил.

– Халида? Наверно, где-то неподалеку. Если вы хотите принять таблетки, то я…

– Не в таблетках дело. Я тебе сказала, что не хочу их принимать. Мне нужна трубка.

– Но, леди Гарриет…

– Ах вот ты где! Где тебя черти носят?

В комнату вошла Халида и поспешно направилась к кровати. Когда прозвонил колокольчик, вряд ли девушка находилась где-то далеко, но дышала она тяжело, как будто ей пришлось бежать. Ее лицо побледнело, на нем был написан испуг. Проходя через нижнюю половину зала и поднимаясь на ступени, девушка не удостоила меня даже взглядом.

– Вы звонили?

– Звонила, конечно, – раздраженно ответила тетушка Гарриет. – Хочу трубку.

Халида неуверенно переводила взгляд с леди Гарриет на Джона Летмана, и старушка нетерпеливо заерзала на кровати.

– Ну так что же? – сердито рявкнула она.

– Принеси, пожалуйста, – сказал Летман.

Девушка бросила на постель еще один испуганный взгляд и метнулась вниз по лестнице к платяному шкафу. Я удивленно посмотрела ей вслед. Мне ни за что не пришло бы в голову, что ее легко напугать, и неприятно было видеть, как ее запугала тетушка Гарриет. Наверное, она применяла те же методы, что и леди Эстер Стэнхоуп, которая держала возле кровати кнут и дубинку для рабов, а если те плохо служили ей, насильно кормила их всех, в том числе и доктора, сильным слабительным под названием «Черная жажда». Я перевела взгляд на «леди Гарриет». Она сидела, скорчившись, на постели, среди вороха шелков и одеял, как некий джинн из восточных сказок, и, по моему мнению, могла внушить скорее раздражение, чем страх. Но вдруг мой взгляд упал на стену над кроватью. В деревянную панель двумя рядами были вбиты гвозди, полускрытые бархатными занавесями. На одном ряду гвоздей, как на подставке, лежала палка, на другом – ружье. Я заморгала, не веря своим глазам. Должны же в середине двадцатого века быть какие-то границы тому, что может твориться даже в этих стенах… Да, мне нужно поскорее выбраться отсюда. Наверно, я устала сильнее, чем сама ощущаю. Или непривычная еда за ужином… Я собралась с мыслями, готовясь продолжать рассказ, но тут услышала, как тетушка Гарриет довольно милостивым тоном говорит:

– Совсем маленькую трубочку, милая. И с янтарным мундштуком.

Девушка, торопясь исполнить приказание, негнущимися пальцами выдвинула ящик комода и достала деревянную шкатулку, в которой, видимо, хранился табак и все курительные принадлежности. Она принесла шкатулку госпоже и приладила мундштук к трубке агрегата, который арабы называют наргиле, или кальян. Очутившись по дороге там, где тетушка Гарриет не могла ее видеть, Халида бросила на Джона Летмана вопросительный взгляд, и тот ответил ей довольно раздраженным кивком. Так вот в чем была причина ее беспокойства; девушка невольно оказалась в неловком положении служанки, которой один господин велит делать то, чего другой, как ей известно, не одобрит.

Летман шепнул мне на ухо:

– К сожалению, не могу предложить вам сигарету, она никому не позволяет курить здесь. А сама курит крепкий листовой табак. Воняет ужасно.

– Не беспокойтесь, я не хочу курить.

– Что вы там бормочете? – сердито спросила тетушка Гарриет, бросив на нас пронзительный взгляд. – Молодец, Халида, хорошо. – Затем тетушка обратилась ко мне: – Ну что ж, продолжай, потешь старушку. Что ты видела в Дамаске? Бродила, наверно, вокруг Главной мечети, как прочие вертопрахи.

– Именно как вертопрахи, тетя Гарриет.

– Ты что, девчонка, смеяться надо мной вздумала?

– Что вы, тетушка, просто слово уж больно колоритное. А кто они такие?

– Бог их знает. Наверно, теперь уже никто. Мир нынче не тот, что был раньше. – Она затянулась. – Понравился Дамаск?

– Так себе. Слишком мало было свободного времени. Но там случилось кое-что занятное. Я встретилась с Чарльзом.

– С Чарльзом? – Голос тетушки звучал сердито, и мне почудилось, что Халида с Джоном Летманом снова торопливо переглянулись. – Здесь? – вопрошала тетушка Гарриет. – Это что, семейный сговор? Какого черта мой племянник Чарльз делает в Дамаске?

– Но я говорю не о дяде Чазе, – поспешно объяснила я, – а о Чарльзе, моем кузене, том самом, кого называют моим близнецом. Он тоже приехал отдохнуть. Он хотел бы приехать повидать вас вместе со мной, но его задержали дела, и он прибудет в Ливан не раньше завтрашнего утра, так что, боюсь, я перешла ему дорогу. По правде говоря, это именно он посоветовал мне навестить вас. Ему не терпится приехать самому, и я, наверно, ни за что бы сама не отважилась вот так, без приглашения, заявиться в гости, если бы он меня не надоумил.

Наступило молчание. Тошнотворно булькал кальян, и тетушка близоруко взирала на меня сквозь клубы табачного дыма. Воздух в комнате стал еще более спертым, пахло чем-то едким, и у меня по коже волнами пробегал жар. Я с трудом выпрямилась на табуретке.

– Вы… тетушка Гарриет, вы ведь помните Чарльза? Пусть вы даже забыли меня, его-то вы не могли забыть – он всегда был вашим любимцем.

– Конечно не забыла. С какой стати? Красивый мальчик. Всегда любила красавчиков.

– Знаете, я ведь ревнива, – улыбнулась я. – Помните, как вы приезжали к нам в прошлый раз – это был последний раз, когда я вас видела? Вы привезли попугая и всех своих собак, подарили мне веер из слоновой кости, а Чарльзу – кадильницу для ладана и китайские ароматические палочки, и кончилось тем, что он поджег летний домик в саду. Отец страшно рассердился и хотел уже отослать его домой, но вы вступились за него, сказали, что, если его прогонят, вы тоже уедете, потому что все остальные члены семьи скучны, как стоячая вода в канаве, и что все, что бы Чарльз ни сделал, радует душу, как детская шалость в пресном мире. Я запомнила эти слова, поскольку они сделались чем-то вроде излюбленного семейного афоризма.

– Да, припоминаю. Как причудливо летит время. То быстро, то медленно… Что-то помнится, что-то забывается. Да, красивый мальчик, да… да. – Некоторое время тетушка молча курила, кивая собственным мыслям, затем передала кальян Халиде, даже не взглянув на нее. Потом тетушка снова подняла черные глаза и остановила на мне неподвижный взгляд. – Ты на него похожа.

– Многие так говорят. Теперь, когда мы оба выросли, пожалуй, уже не так сильно… хотя вы, наверное, хорошо его помните. У нас волосы и глаза одного цвета.

– Да, ты на него похожа.

Тетушка словно не слышала меня. Она все еще кивала про себя, черные глаза подернулись дымкой, взгляд стал отсутствующим. Руки непрестанно теребили шаль.

– Леди Гарриет, – настойчиво вмешался Джон Летман. – Прошу вас, выпейте немедленно таблетки и отдохните немного. Мисс Мэнсел…

– Да, конечно, я уйду, – произнесла я, поднимаясь на ноги, – как только тетушка Гарриет скажет, что мне передать Чарльзу.

– Передай привет.

Шепот был хриплым, как шуршание сухих листьев.

– Но… – Я недоумевающе смотрела на тетушку. – Разве вы не хотите с ним увидеться? Завтра он приедет в Бейрут, ко мне в «Финикию». Можно ему в понедельник навестить вас? Или, если вам будет удобнее, он приедет завтра вечером, после обеда, и подождет, пока вы не будете готовы принять его. У него своя машина, ему не нужно, как мне, оставаться на ночь. Мне бы самой хотелось приехать вместе с ним и повидаться с вами еще раз, но если принимать сразу двоих для вас утомительно…

– Нет.

– Значит, мы можем приехать оба? О, чудесно! Тогда…

– Я его не приму. Нет, тебя я приняла, ты мне понравилась, но хватит гостей. Можешь рассказать последние новости обо мне моим племянникам Чарльзу и Кристоферу. Передай им все, что хочешь, и на том покончим.

Я открыла рот, чтобы возразить, но тетушка подняла руку и добавила уже не таким сердитым тоном:

– Наверно, тебе это кажется странным, но я уже стара, давно избрала себе образ жизни и считаю, что единственным благом, которое приносит возраст, является право поступать по собственному усмотрению, жить так, как хочется, до тех пор, пока можешь себе это позволить. Как бы странно и неуютно тебе здесь ни казалось, мне такая жизнь нравится. Расскажи домашним, что я устроилась прекрасно и вполне довольна своей судьбой. Купив эти высокие стены, немого придурка у ворот и те нехитрые услуги, которые мне любезно оказывает Халида, я приобрела уединение, о котором давно мечтала. Поэтому хватит споров.

– Но Чарльз страшно расстроится! Больше того, он разозлится на меня, потому что я, так сказать, перешла ему дорогу. Вы знаете, он всегда вас очень любил. И, честно говоря, для него очень важно увидеться с вами. Не знаю, известно вам или нет, но существует план открыть в Бейруте отделение банка, и Чарльз, наверное, будет там работать, по крайней мере первое время, поэтому он, пока находится здесь, хочет наладить все возможные связи…

– Нет.

– Тетя Гарриет…

– Повторять не буду, – напыщенно заявила тетушка и сверкнула в мою сторону рубином, словно намереваясь сжечь меня дотла.

Ей это удалось. Я сдалась.

– Ладно, я ему так и передам. Чарльз будет рад узнать, что я нашла вас в добром здравии. Хотите, чтобы мы прислали вам что-нибудь из Англии? Например, книги?

– Спасибо, детка, я могу достать все, что захочу. Теперь иди, я устала. Передай всем своим привет, только скажи, чтобы не вздумали забрасывать меня письмами. Не хочу. Я все равно не отвечу. Когда я умру, Джон вам сообщит. Нет, не надо меня целовать. Ты девочка хорошенькая, мне с тобой понравилось, а теперь иди.

– Мне тоже очень понравилось у вас, тетя Гарриет. Спасибо, что разрешили мне войти. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Джон, как только проводишь ее до комнаты, сразу возвращайся, понял? Халида! Эта дуреха собирается всю ночь копаться с моими таблетками? Ага, вот и ты. Не забудь, что я сказала, Джон, тотчас возвращайся.

– Конечно, – с явным облегчением согласился мистер Летман.

Он уже довел меня почти до дверей.

Эта сцена не походила на расставание навсегда, слишком мало в ней было торжественности, и в то же время взятый тон казался единственно правильным. На мгновение я остановилась в дверях и обернулась. Халида снова возилась у комода, вытряхивая что-то на ладонь из небольшой склянки. Позади нее, как черная гора, заслоненная оранжевым мерцанием лампы, громоздилась кровать. Когда Халида направилась к ступенькам, в черном сумраке у изножья кровати мелькнула маленькая, проворная серая тень. У меня мурашки поползли по коже: неужели даже в спальне здесь водятся крысы? Но тут юркое существо вспрыгнуло на кровать, крупная белая рука высунулась из-за занавески и принялась поглаживать зверька. Это был котенок.

К тому же полудикий. Когда Халида присела на край постели, котенок отпрыгнул в сторону и исчез. Девушка склонилась к старухе, почти невидимой под грудой одеял, и протянула ей воду в высоком гравированном бокале. Платье из зеленого шелка колыхнулось и переливчато замерцало в лучах лампы. Сцена казалась отрывком из далекого, невероятного спектакля, поставленного на плохо освещенных подмостках, спектакля, где не было места ни мне, ни Чарльзу, ни вообще дневному свету.

Я торопливо направилась вслед за Джоном Летманом, освещавшим дорогу фонариком.

На мгновение луч фонарика метнулся вверх, осветив мое лицо.

– Что с вами? Замерзли?

– Нет. Ничего страшного. – Я набрала полную грудь воздуха. – Как чудесно снова оказаться на свежем воздухе. Вы правы, табак у нее крепковат.

– Разве дело только в табаке? Мне показалось, разговор вас огорчил.

– В какой-то мере да, – призналась я. – Должна сказать, все это довольно странно, и говорить с ней было нелегко.

– В каком отношении?

– Ну, как сказать… Впрочем, вы, наверно, к этому привыкли. К тому, что она непоследовательна, забывчива, а вначале все время старалась меня уколоть. И… да и выглядит она так чудно, и курит кальян… Боюсь, я временами была нетактична, но я слышала, что она не любит тех, кто всегда с ней соглашается, и считала, что лучше напрямик выкладывать ей всю правду. Мне показалось, что я ее расстроила, особенно тогда, когда она начала бормотать и ворчать, но потом я решила, что так, пожалуй, лучше. Правда?

– Ничуть она не расстроилась. Поверьте мне на слово, она не шутила, когда сказала, что разговор ей понравился.

Мне подумалось, что Летман слишком краток и грубоват. Но неприятное впечатление рассеялось, когда он добавил:

– Вам следовало раньше сказать мне об этом кузене Чарльзе. Я бы попробовал ее уговорить.

– Да, я, пожалуй, сделала глупость. Мне хотелось сначала самой посмотреть, куда ветер дует. Как вы считаете, она может передумать?

– Кто ее знает. Понятия не имею. Если она приняла решение, переубедить ее бывает нелегко. Мне иногда кажется, что она любит настоять на своем просто из чистого упрямства. Понятия не имею, почему она вдруг так переменилась.

– Я тоже. Знаете, она всегда обожала Чарльза – считала, что он единственный из нас всех, кто хоть на что-то годен. – Я горестно добавила: – Он разозлится на меня за то, что я подложила ему такую свинью. Видит бог, я не хотела разрушать его планы! Ему очень хочется увидеться с тетушкой – и не из чистого любопытства, как мне. Не знаю, что он скажет. Она, должно быть, нередко говорила с вами о нем?

– О да. Если бы я знал, что он здесь… Осторожно, ступенька. Долго он еще пробудет в Ливане?

– Понятия не имею.

– Ладно, если у него есть свободное время, скажите ему, чтобы подождал несколько дней, хотя бы до середины следующей недели. Я сделаю, что смогу, и сообщу вам в «Финикию».

Мне оставалось только поблагодарить Джона Летмана за любезность.

– Спасибо, – сказала я. – Передам. Уверена, что тетушка, когда все как следует обдумает, сменит гнев на милость.

– Чего на свете не бывает, – лаконично откликнулся Джон Летман.

Глава 6

Как сад Адониса – твои обеты:

Цветут сегодня, завтра ж плод приносят.

Уильям Шекспир. Генрих VI, часть 1

Ночью пошел дождь.

Я вернулась к себе в спальню глубокой ночью, где-то между половиной второго и двумя часами пополуночи. Ночь была темная, погода стояла сухая и очень тихая, ничто не говорило о приближении грозы.

Мистер Летман проводил меня до самых дверей спальни, где я оставила гореть керосиновую лампу, попрощался и ушел. Я взяла лампу, пошла в хаммам, умылась как смогла под струйкой холодной воды и вернулась в комнату. Ключа не было, но изнутри дверь задвигалась большим деревянным засовом. Я осторожно вдвинула его в гнезда. Потом сняла платье, кое-как убавила огонь в лампе, задула фитиль и легла.

Час был поздний, я устала, но все равно не смогла сразу уснуть. Некоторое время я лежала без сна, снова и снова перебирая в памяти подробности недавней встречи.

Я пыталась представить, как расскажу о визите к тетушке Гарриет сначала Чарльзу, потом матери и отцу, но нужные слова почему-то никак не приходили. «Она чудаковатая, она выглядит больной, она состарилась, она все границы перешла в своем стремлении к отшельничеству» – ни одна из этих фраз не могла передать истинного тона этой необычной беседы. И если она в самом деле не собирается принять Чарльза…

Ладно, это проблемы не мои, а Чарльза. Я уснула.

Не знаю, что меня разбудило – то ли вспышка молнии, то ли последовавший тотчас же за ней раскат грома. Повернувшись на другой бок, я открыла глаза – все остальные звуки потонули в оглушительном шуме дождя. Такого ливня я никогда не видела. Ветра не было, только грохотали один за другим раскаты грома да метались по черному небу ослепительные белые сполохи. Я села на кровати и выглянула в окно. Деревянные рамы на сводчатых окнах жалобно стонали под напором ветра, оконные решетки колотились, словно желая ворваться в комнату, и при вспышках молний отбрасывали на стены причудливую черно-белую пляшущую тень. Сквозь открытое окно в комнату врывался сногсшибательный аромат цветов, разбуженных дождем. Вместе с ароматом цветов в комнату проникал и куда более ощутимый незваный гость: дождь. Тугие струи хлестали по подоконнику и огромными тяжелыми каплями растекались по полу.

Нужно было поскорее закрыть окно. Я неохотно поднялась с постели и босыми ногами зашлепала по холодному полу. В считаные секунды, пока я в непроглядной черноте, наступившей в коротком промежутке между молниями, нащупывала задвижку, моя рука под хлещущими струями ливня намокла до плеча. Наконец мне удалось захлопнуть окно. Сражаясь с неподатливой скрипучей защелкой, я услышала, как со стороны главных ворот донесся протяжный тоскливый вой огромного пса.

Этот звук – один из самых загадочных на свете, один из самых леденящих душу. Он таит в себе подсознательные воспоминания о волках и шакалах, таящиеся в наших душах с первобытных времен; поверх них наслаиваются бесчисленные легенды о смерти и горестях. Голос первой собаки поднимался все выше, завершившись трепетным плачем, затем к нему присоединилось протяжное тремоло второго зверя. Видимо, сторожевых собак просто напугал дождь, но моя рука, повинуясь инстинкту, крепче сжала мокрое железо оконной ручки, а по коже поползли холодные мурашки. Наконец я справилась с непокорной защелкой и потянулась за полотенцем, чтобы вытереть руку.

Неудивительно, что собачий вой, согласно легендам, предвещает смерть… Растирая мокрое плечо, я размышляла о легенде, рассказанной Чарльзом; гусиный клич, гончие псы Гавриила, свора собак, несущих смерть… Да, этой ночью ад со всеми чертями вырвался на свободу и обрушились небеса. В былые времена любой из обитателей дворца охотно поверил бы в то, что дьявольские псы мчатся по небу сквозь бурю, неся за собой гибель всему живому.

Но то в былые времена. А ты и теперь поддалась суевериям, поверила во всякую чушь. Тогда как в наше время… нет, ерунда, ничего страшного нет…

Я отшвырнула полотенце и пошлепала обратно к кровати.

Секунд через пять я обнаружила нечто куда более неприятное, чем все гончие псы Гавриила, вместе взятые. Крыша протекала. Мало того, она протекала прямо над моей постелью.

Оставшись в полной темноте, я обнаружила это самым простым образом – опустившись на кровать в самую середину мокрого пятна на простыне, я в тот же миг получила изрядную порцию воды аккурат себе на шею. За первой каплей обрушилась следующая, потом еще и еще…

Я опять соскочила на холодный мраморный пол и принялась лихорадочно нашаривать ботинки. Как назло, молнии прекратили вспыхивать столь же внезапно, как начали, и вокруг царила непроглядная тьма. Наконец я нашла один ботинок и топала босой ногой в поисках другого, но никак не могла его нащупать. Придется зажечь лампу. Для этого надо разыскать сумку, а в ней – спички: я надеялась, что захватила их с собой. К тому времени, как мне это удастся, на мою кровать обрушится еще пинта-другая воды. Разумнее всего было бы оттащить кровать подальше от опасного места, а потом уже приняться за розыск моих пожитков, однако при свете дня я не настолько хорошо запомнила обстановку комнаты, чтобы вручную перетаскивать мебель в темноте. Поэтому мне ничего не оставалось, как прыгать на одной ножке и, отчаянно ругаясь, шарить вокруг себя до тех пор, пока я не нашла спички. Еще минут пять ушло на то, чтобы разжечь керосиновую лампу.

Когда свет наконец зажегся, не составило труда разыскать второй ботинок и набросить на себя что-нибудь из одежды. Потом я храбро потащила кровать подальше от стены. Сломанные колесики протестующе задребезжали по мраморному полу. Теперь вода текла прямо на пол. Через несколько секунд я осознала, что стук капель громко отдается в наступившей тишине.

Дождь перестал.

Я снова подошла к окну. Дождь прекратился внезапно, как будто наверху перекрыли кран. Небо уже очистилось, появились звезды. Я распахнула окно и обнаружила, что на смену буре пришел легкий, неустойчивый ветерок. Он разогнал облака и шелестел в верхушках деревьев на берегу реки. После холодного дождя ветерок показался теплым, и я открыла окно пошире. Потом принялась снова устраиваться на ночлег.

Одеяла сохранились почти сухими, потому что я, вставая с кровати, невольно отбросила их в сторону. Я сняла простыни, осторожно положила их на сухой конец скамьи возле окна, а затем еще осторожнее перевернула матрас. Он был туго набит конским волосом и недавно обтянут свежим чехлом из небеленого хлопка. Оставалось только надеяться, что он успеет прослужить мне остаток ночи, прежде чем влага проникнет насквозь. Я отбросила мокрую простыню, прикрыла матрас сухими одеялами, поставила лампу и легла прямо в одежде, надеясь хоть немного вздремнуть до утра.

Но уснуть было нелегко. Размеренный стук капель по голому мраморному полу прямо у меня над ухом отдавался в гулкой комнате, как барабанный бой. Я терпела минут десять, потом поняла, что не усну, если не найду способ прекратить его. Я еще раз встала с постели, пошарила вокруг, нашла мокрую скомканную простыню и положила ее на пол, туда, куда падали капли. В наступившей блаженной тишине мое внимание привлек новый звук, доносившийся снаружи. Я села и прислушалась.

Гончие псы – вестники смерти – наконец умолкли. В саду раздавалось громкое птичье пение. Переливчатые трели, отражаясь от воды и близко расположенных стен, наполняли сад чарующей музыкой. К первому певцу присоединился другой. Затем вступил третий, и в омытом свежестью воздухе разлились водопады дивных звуков.

Я отодвинула засов на двери и босиком вышла в аркаду.

Поверхность озера тускло мерцала. Она была светлее, чем отраженный в ней свет звезд. Легкое дуновение ветерка стряхивало с мокрых веток кустарников повисшие на них капли дождя. Соловьиная песня, наполнявшая сад, доносилась из самой гущи переплетенных ветвей и блестящих мокрых листьев ползучих растений, обвивших стены.

Из-под западной аркады выпорхнули из гнезда два голубя и, всплеснув крыльями у меня над головой, исчезли в черной вышине. В темноте под арками что-то двигалось – чья-то смутная тень. Вдоль аркады шел человек. Он ступал очень тихо, и сквозь пение птиц и шелест листьев я не слышала звука его шагов. Но это не был араб в белой рубахе. Скорее всего, это Джон Летман. Наверно, вышел посмотреть, как я пережила грозу.

Я подождала еще несколько секунд, но человек не приближался, и больше я его не видела. Сад был неподвижен и тих, если не считать пения соловьев.

Меня пробрала дрожь. Пяти минут ночной музыки оказалось более чем достаточно. Я вернулась в комнату, раздраженно закрыла дверь, чтобы не слышать соловьиного пения, и без сил свалилась на постель.

Меня разбудили яркий солнечный свет и стук в дверь. За дверью стояла Халида. Она принесла мне завтрак: тарелку тонких пресных лепешек, сливочный сыр, неизменный абрикосовый джем и большой кофейник. Девушка выглядела усталой, но все-таки бросала на меня искоса угрюмые взгляды. Однако она воздержалась от комментариев по поводу беспорядка в комнате, мокрой простыни на полу и даже кровати, отодвинутой на четыре фута от стены. Я поблагодарила ее за завтрак и пробормотала что-то насчет ужасной ночи, но она в ответ лишь угрюмо кивнула и вышла.

В остальном, если не считать Халиды, утро было веселым и радостным. Солнечный свет, проникая через голубые и янтарно-желтые стеклянные купола на крыше, заливал алебастровые ванны и светлые мраморные стены в хаммаме причудливым, точно под водой, трепетным светом. Вода, холодная как лед, тонкой струйкой вытекала из пасти дельфина и наливалась в серебряную раковину. Я умылась, вернулась в спальню и оделась, потом отнесла поднос с завтраком на залитый ярким солнцем край бассейна.

В золотистых лучах теплого солнышка, под высоким голубым небом недавняя гроза с потоками ливня стала казаться чем-то далеким и позабытым. Однако на садовых дорожках, там, где не хватало камней, да в колодцах, выкопанных у корней деревьев специально для сбора дождевой влаги, на глубину нескольких дюймов стояла вода. Сорняки между каменными плитами уже выпрямились, цветы засияли ярче, омытые дождем кусты блестели мокрыми листьями. Даже вода в бассейне стала как будто чище. На краю бассейна, распустив хвост, стоял павлин и любовался своим отражением в воде. Он казался искусственным, ненастоящим, словно цветная картинка из книжки или драгоценная игрушка, вышедшая из мастерской Фаберже. Над лавровым кустом порхала золотистая птичка. Маленький павильон на острове сверкал свежевымытой позолотой на куполе и ярко-синей черепицей. Среди роз громко распевал соловей, не замечая, что наступило утро и ему пора отдохнуть.

Я спросила себя, каким же образом Джон Летман прошлой ночью проник в сераль и вышел из него и зачем ему это понадобилось.

Он появился полчаса спустя. Какие бы эскапады ни предпринимал он сегодня ночью, на его внешнем облике они не отразились. Он, казалось, прекрасно выспался, был весел и свеж, странный блуждающий взгляд исчез, серые ясные глаза сияли бодростью. Движения были энергичны, хорошо рассчитаны, и он приветствовал меня чуть ли не игриво:

– Доброе утро.

– О, здравствуйте. Вы вовремя. – Я появилась на пороге со всем моим багажом – упакованной сумкой, готовая в путь. – Я как раз вышла поглядеть, не идете ли вы. Надеюсь, собаки заперты?

– На день их всегда запирают. Они вас ночью разбудили? Да, бурная выдалась ночка. Вам удалось выспаться? – Он обвел глазами беспорядок в комнате. – Видимо, бурная – это еще мягко сказано. Что случилось? Не надо рассказывать – я все понял. Крыша протекает?

– Еще как, – рассмеялась я. – Значит, вы все-таки решили поселить меня в третьем классе? Нет, шучу, шучу. Я передвинула кровать и под утро ухитрилась немного вздремнуть. Но к сожалению, матрац промок насквозь.

– Не важно. Я положу его снаружи, и он высохнет через пять минут. Простите, ради бога, за такую ночь. Наверно, водосток с крыши опять засорился. Насирулла божится, что недавно прочищал его. Значит, вам все-таки удалось поспать?

– Да, спасибо, неплохо. Правда, только под утро. Не беспокойтесь. Верно говорится: плох тот ветер, который никому не приносит удачи.

– То есть?

– Если бы я не заявилась сюда и не перевернула весь дом вверх дном, на моем месте спали бы вы и вся эта вода пролилась бы на вас.

– Вы делаете успехи. Но поверьте, вас нельзя считать дурным ветром. Вчера ночью тетушка после вашего визита была сама не своя от радости.

– Правда? Я ее не утомила?

– Ни капельки. После вашего ухода она еще долго не отпускала меня, все разговаривала.

– Относительно Чарльза она не передумала?

– К сожалению, еще нет, но на это нужно время. Дайте ей подумать. Вы уже собрались? Тогда пойдемте.

Мы направились к воротам.

– Тетушка задержала вас допоздна? – спросила я. – Нелегко, наверное, вот так вот жечь факел с обоих концов.

– Не то чтобы очень. Я лег даже прежде, чем началась буря.

– Гроза вас разбудила?

– Бровью не повел, – рассмеялся Летман. – И не упрекайте меня за то, что я пренебрег своими обязанностями. Ваша тетушка обожает подобные разгулы стихий. Она сама мне говорила. Из нее вышла бы превосходная Катиша.

– «Но тому, кто искушен, кто ученьем одарен, нипочем и гром, и молньи, и гроза», – процитировала я, и Летман снова рассмеялся, на этот раз тихо, про себя. – Да, тетушка потешила душу. Мне и самой понравилось. По крайней мере, последствия этой грозы. Сад после дождя выглядел просто чудесно.

Я поймала на себе брошенный искоса быстрый взгляд.

– Вы выходили во двор?

– Всего на минутку. Выглянула послушать соловьев. Ой, посмотрите, какие цветы! Это из-за грозы? Наверно, дурной ветер принес больше хорошего, чем мы ожидали?

Очередной коридор вывел нас в тесный дворик, где вчера мы с Хамидом ожидали решения тетушки Гарриет. Здесь дождь тоже поработал на славу, чисто вымытые мраморные колонны ослепительно белели на солнце. Возле их подножия в резных вазонах пышно распустились анемоны. Ярко-красные цветы алели среди высокой травы, как капельки крови.

– Мои сады Адониса, – сказал Джон Летман.

– Что-что?

– Сады Адониса. Знаете миф об Адонисе?

– Знаю только, что Афродита встретила его в Ливане и что каждую весну его кровь окрашивает речную воду в красный цвет. Отчего это происходит? В воду попадает железо?

– Да. Это один из вариантов легенды о весеннем воскрешении природы, подобно мифам о Персефоне и об Осирисе. Адонис был богом урожая, богом плодородия, и умер, чтобы воскреснуть вновь. Сады Адониса – можете считать их маленькими персональными символами смерти и воскрешения. К тому же они связаны с симпатической магией – те, кто их высаживает и заставляет семена и цветы расти с невероятной быстротой, верят, что они помогают взойти ежегодному урожаю. Цветы и травы в таких садах расцветают, вянут и погибают в считаные дни, а затем все остатки «садов» вместе с изваяниями божества под горестный плач женщин несут к морю и бросают в воду. Понимаете? Здесь все смешалось – культ Диониса, Осириса, аттические ритуалы. Хотите верьте, хотите нет, но эти представления в своей первоначальной, чистой форме господствуют и ныне по всему миру. – Летман запнулся и искоса взглянул на меня. – Извините, прочитал целую лекцию.

– Нет-нет, продолжайте, мне очень интересно. А зачем вы высадили сад Адониса здесь?

– Да просто так. Всего лишь оттого, что сейчас подходящее время года, к тому же интересно посмотреть, с какой быстротой будут эти цветы распускаться и вянуть здесь, в собственной долине Адониса. А вам не любопытно?

– Мне-то любопытно. Я всегда отличалась романтическими наклонностями. Но вы-то? Какое отношение имеют Адонис и все прочее к психологической медицине? Или сады – это идея тетушки Гарриет?

– К чему?.. Ах да, разве я не говорил, что пишу статью? Меня всегда интересовала психологическая природа религиозной одержимости, и я затрагивал в этой статье некоторые аспекты экстатических религий Ближнего Востока – мифы об Орфее, о Дионисе, об Адонисе в самых разнообразных формах. Вот и все. В этих местах мне удалось собрать немало интересного материала. – Он усмехнулся, чуть застенчиво. – Меня нельзя упрекнуть в том, что я отношусь к делу спустя рукава. Когда ваша тетушка отпускает меня, я сажусь на коня и объезжаю окрестные деревни. Если вы останетесь здесь подольше, то сможете…

– Вы ездите верхом?

Мы вышли на майдан, большой двор сразу за главными воротами. Джон Летман кивком указал в дальний конец двора.

– Там в конюшне стоит лошадь. Вам известно, что ваша тетушка перестала совершать верховые прогулки всего пару лет назад? Она примечательная… Глядите-ка! Дверь до сих пор заперта. Насирулла еще не пришел. – Летман взглянул на часы. – Что-то он запаздывает. Погодите полминуты, я раскрою двери и дам Кашару подышать свежим воздухом.

Он распахнул верхнюю половинку двери и прикрепил ее к стене гнилым на вид деревянным колышком. В полутемной глубине конюшни дремал, опустив голову и вяло пошевеливая ушами, рослый конь. Арабский скакун гнедой масти.

– Когда вы ездите верхом, то надеваете арабское платье? – спросила я.

Летман удивленно взглянул на меня.

– Обычно – да. В нем прохладнее. А что? Погодите-ка… Вы говорили, что вчера ездили к истоку Адониса? Значит, видели меня там?

– Да, в деревушке за водопадом. Я узнала вашу лошадь. И еще с вами были собаки. – Я улыбнулась. – У вас был такой романтичный вид, особенно в сопровождении пары салюки. Должна сказать, это было самое яркое событие за весь день.

– А теперь я испортил вам всю картину? Никакой не арабский эмир, охотящийся на газелей с ястребами и борзыми, а всего лишь жалкий бродяга, который нашел себе на солнцепеке уютное местечко для постоя и вряд ли когда-нибудь наберется мужества выбраться отсюда.

Я промолчала, просто потому, что не сумела придумать подходящего ответа. Слова были горькими, но в тоне, каким он их произнес, не ощущалось привкуса горечи. Я при всем желании не смогла бы найти утешительных слов. Джон Летман не хуже меня должен знать, что вся его работа здесь, в чем бы она ни заключалась, завершится с кончиной тетушки Гарриет. Впрочем, может быть, и нет? Может, его привлекает сам дворец Дар-Ибрагим и он хочет в конечном счете сам завладеть «уютным местечком для постоя на солнцепеке»? Он говорил, что «здесь отлично пишется», и, хотя в этом с ним можно было не согласиться, человек без особых амбиций в самом деле вряд ли мог бы найти более уютное место для праздной жизни – климат великолепный, гурия в его объятиях… Вероятно, полуразрушенный вид дворца объясняется не столько отсутствием денег, сколько ветхостью и пренебрежительным отношением. Джон Летман куда как хорошо знает, в какую копеечку рано или поздно влетит не только содержание хотя бы части дворца в относительном порядке, но и возможность улизнуть отсюда при необходимости. Да, пристанище неплохое.

Мы добрались до ворот. Хассима нигде не было видно, поэтому мистеру Летману пришлось самому отодвинуть тяжелые засовы и отворить бронзовую дверь. За воротами дворца яркое солнце заливало выветренные камни плато ослепительным белым сиянием. На тропе никого не было.

– Ваш водитель еще не подъехал, – сказал мистер Летман. – Может быть, вам лучше войти и подождать внутри?

– Большое спасибо, но я, пожалуй, лучше пойду пешком вниз, ему навстречу. Спасибо за все, что вы для меня сделали, мистер Летман.

Я протянула руку, он ее пожал, но, когда я собралась идти, вежливо запротестовал, уверяя, что и он, и тетушка Гарриет остались очень довольны моим визитом.

– Я постараюсь сделать для вашего кузена все, что в моих силах, но если я не сумею… – Он неуверенно замолчал, его светлые глаза встретились с моими, и он отвел взгляд. – Надеюсь, у вас не останется неприятного осадка.

– Что вы, меня это не касается. Тетушка имеет право жить так, как ей заблагорассудится, а если Чарльз всерьез желает встретиться с ней, пусть сам ищет способы проникнуть к старушке. Еще раз большое спасибо, и до свидания. Надеюсь, работа над статьей пойдет успешно.

– До свидания.

Тяжелые ворота захлопнулись. Сумрачный дворец у меня за спиной снова отгородился от окружающего мира, безмолвные каменные стены, выжженные солнцем, словно стряхивали с себя ослепительную белизну скалистых пород у подножия. Передо мной расстилалась долина, залитая режущим глаз сиянием раннего утра.

Солнце стояло у меня за спиной, и тропинка, бегущая по склону утеса, скрывалась в тени. Здесь тоже были заметны последствия ночного ливня. Воздух над плато стал гораздо свежее, намокшая пыль превратилась в корку грязи, которая под лучами солнца быстро высыхала и покрывалась миллионами трещин. Я готова была поклясться, что на фиговых деревьях, прилепившихся к самому обрыву скалы, появились свежие зеленые почки. Мне подумалось, что когда я спущусь к подножию утеса, то, наверное, увижу Хамида, идущего навстречу.

Но шофера нигде не было видно. Добравшись до Нахр-эль-Салька, я поняла почему. Река разлилась.

Дурной ветер поработал и здесь, однако на сей раз не принес ни малейшей пользы. Видимо, в горах, на площади водосбора, дождь был таким же проливным, как и в долине, если не сильнее. Может быть, к потокам ливня добавилась талая снеговая вода с горных вершин и весь этот соединенный поток хлынул в долину. Нахр-эль-Сальк поднялся фута на два и к тому же мчался удивительно быстро. Еще вчера груда камней, обозначавших остатки древнеримского моста, возвышалась над водой, сегодня же эти камни полностью скрылись под кипящими белыми бурунами. Разъяренная река, неся с собой потоки красноватой грязи, бурлила и перекатывалась навстречу Адонису.

Каждому из нас нелегко бывает смириться с внезапным изменением обстоятельств. Мысль о том, что я оказалась отрезанной от противоположного берега реки и не могу переправиться, не укладывалась в голове. Я полагала, что река должна всегда оставаться такой, какой была вчера, быстрой, но прозрачной, и что через нее и сейчас можно переправиться, если найти подходящее место. Я стояла на каменистом уступе, который этим утром едва приподнимался над уровнем бурлящей воды, и беспомощно озиралась вокруг. Вот, наверно, почему Насирулла не вышел на работу сегодня утром. Даже если Хамид приедет за мной – а на дороге не было ни малейших признаков его машины, – он не сможет переправиться через реку, точно так же как не могу переправиться я. Я прочно застряла между стремительным потоком Нахр-эль-Салька и еще более бурной стремниной Адониса. Если я не сумею пробраться вверх по долине между двумя потоками и найти место для переправы, то окажусь в положении Робинзона на необитаемом острове. Мне подумалось, что если вода в реке поднялась так быстро, то, может быть, она так же быстро и спадет, но на самом деле я понятия не имела, сколько времени может на это потребоваться.

Пока я буду искать переправу, Хамид наверняка придет за мной со стороны деревни, так что мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать его появления. Дворец у меня за спиной скрылся из виду за вершиной утеса, зато деревня, раскинувшаяся высоко на противоположном склоне долины, была хорошо видна. Я огляделась, нашла плоский валун, отмытый до блеска ночным ливнем, села и принялась ждать.

Тут я увидела мальчишку.

Он появился как из-под земли. Только что, казалось мне, я бесцельно вглядывалась в пенистые водовороты и каменистый берег, залитый солнцем и поросший редкими уродливыми кустарниками. Мгновение спустя я обнаружила, что прямо перед моими глазами стоит коренастый мальчик в оборванном домотканом бурнусе. На вид ему было лет двенадцать – пятнадцать. Он был бос, и, в отличие от большинства арабских мальчишек, которых мне доводилось видеть, голова его была ничем не покрыта, если не считать лохматой шевелюры густых темных волос. Кожа его загорела дочерна. Мальчик неподвижно стоял возле куста, опираясь на толстую палку.

Мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Поколебавшись с минуту, я поднялась с валуна и побрела обратно к берегу реки. Мальчик не шелохнулся.

– Эй, привет! Ты говоришь по-английски? – Мой голос потонул в бешеном реве клокочущей воды. Я повысила голос и попыталась еще раз: – Ты меня слышишь?

Мальчик кивнул. Жест его был до странности исполнен достоинства, словно передо мной стоял не босоногий мальчуган-пастух, а знаменитый артист. В том, что он пастух, не оставалось сомнений: позади него по склону горы медленно брела, пощипывая на ходу чахлые цветочки, пара-другая коз из тех, что мы видели вчера. Затем пастушок, мигом растеряв всю свою солидность, чисто мальчишеским движением уперся концом шеста в каменистую землю и легко перескочил поближе к берегу ручья. Теперь нас разделяло всего футов двадцать, но между нами ревел и грохотал во всю мочь стремительный поток Нахр-эль-Салька.

Я снова попыталась завести разговор:

– Где я смогу перебраться через реку?

На сей раз мальчик покачал головой:

– Завтра.

– Я не спрашиваю когда, я спрашиваю где!

Но, собственно говоря, мальчик дал исчерпывающий ответ на мой вопрос. Смысл его слов был очевиден. Переправа через реку, возможно единственная, находилась здесь, а вода в реке спадет не раньше чем через двадцать четыре часа.

Наверное, на лице у меня отразилось искреннее огорчение. Мальчик помахал посохом вверх по ручью, туда, где отвесные утесы обрамляли верховье долины, затем вниз, туда, где обе реки, сливаясь, неслись к морю единым пенистым потоком, окрашенным в красный цвет.

– Плохо! – прокричал он. – Везде плохо! Вы остаться там! – Вдруг он улыбнулся чисто мальчишеской ухмылкой, показав две щербинки в ровных белых зубах. – Вы остаться с леди, ага? Сестрой отца вашего отца?

– Моей?.. – Я снова прикинула степень родства. Мальчик был прав. Наверно, Насирулла рассказал о моем визите всей деревне, и теперь здесь только об этом и говорят. – Да. Ты живешь в деревне?

Мальчишка махнул рукой, но не в сторону деревни, а туда, где на выжженных склонах паслись козы.

– Живу там.

– Ты можешь привести мула? Или осла? – Я подумала о лошади Джона Летмана, но решила оставить этот вариант напоследок. – Я хорошо заплачу! – прокричала я.

Мальчик снова покачал головой:

– Мула нет. Осел – очень мал. Оба утонете. Эта река плохая. – Мальчик задумался ненадолго и пояснил: – Ночью был дождь.

– Шутишь, наверное.

Мальчик не мог меня расслышать, но наверняка догадался о смысле моих слов. Еще раз сверкнув белозубой щербатой улыбкой, он показал на деревню. Я не заметила, когда же он успел взглянуть в ту сторону, но, подняв глаза, увидела на дороге Хамида. Худощавая фигурка в темно-синих брюках и синевато-стальной рубашке вышла из глубокой тени, ограждавшей террасу у вершины холма, на которой стояла деревня, и направилась вниз по тропе.

Я снова обернулась к мальчику.

Козы паслись на том же самом месте; грохотала река; далеко на вершине горы трепетала в жарком воздухе деревня; однако на каменистом берегу не было ни следа мальчишки. Лишь дрожали в жарком воздухе скалы, а там, где только что стоял пастушок, пялился на меня холодными желтыми глазами лохматый черный козел.

Страна, где может произойти все, что угодно.

– Ради всех богов, какие есть на свете, – вслух проговорила я, – не мешало бы тебе, дорогой кузен, сдержать свое обещание, прямо здесь и сейчас, и без обмана!

Секунд десять спустя я поняла, что человек, торопливо спускавшийся навстречу мне по далекому склону горы, был вовсе не Хамид, а не кто иной, как мой кузен Чарльз собственной персоной.

Глава 7

В море алую струю влечет

Адонис…

Джон Мильтон. Потерянный рай

Да, в этой стране воистину может произойти все, что угодно.

После беспокойной ночи во дворце, исполненной необычайных приключений, достойных готического романа, – фазаны, немые слуги, сады гарема, – никакое волшебство не могло удивить меня. Единственным мало-мальским поводом для удивления было лишь то, что я на таком расстоянии сумела мгновенно отличить Чарльза от Хамида, которого ожидала увидеть. Мгновенно – и с таким безотчетным всплеском умиротворенной радости.

Я неподвижно сидела на валуне и ждала его.

Находясь еще довольно далеко от меня, мой кузен приветственно поднял руку, потом что-то отвлекло его внимание, и он остановился, вглядываясь в пятнышко тени под пыльным кустом. У меня на глазах пятнышко тени шагнуло в сторону и превратилось в черного козла, позади которого сидел, скрестив ноги, мальчишка-пастух. Возле него валялась в пыли сучковатая палка.

Чарльз поговорил с пастушонком минуту-другую, потом мальчик поднялся на ноги, и оба направились к берегу реки.

Я подошла к берегу со своей стороны, и мы смотрели друг на друга, разделенные шестью футами бурлящего красного потока.

– Привет! – сказал Чарльз.

– Привет! – прокричала я и куда менее радостно добавила: – Мы застряли. Река разлилась.

– Вижу. Тебе повезло. Опередила меня. Как поживает тетушка Гарриет?

– Отлично. Ты рановато. Как добрался?

– Выехал утром. В отеле сказали. Утром видел твоего шофера, сказал, что подберу тебя.

– Правда? И поехал прямо сюда за мной… Здорово. Ох, Чарльз, мальчик говорит, что вода не спадет до завтра. Что нам делать?

– Я переберусь, – кратко ответил мой кузен.

– Ты не сможешь! Здесь жутко глубоко. У вас в Бейруте ночью был дождь?

– Что-что было у нас в Бейруте?

– Дождь! – Я указала на безоблачное небо. – Дождь!

– Не понимаю, с какой стати мы стоим тут в двадцати футах друг от друга и ведем беседы о погоде, – сказал Чарльз и принялся расстегивать рубашку.

– Чарльз, не надо! – испуганно заорала я. – Да и какой прок будет, если ты…

– Не хочешь – не смотри, – отрезал мой кузен. – Помнишь старые добрые времена, когда нас купали в одной ванне? Не волнуйся, я выкарабкаюсь.

– Жду не дождусь посмотреть, как ты утонешь, – съязвила я. – Но послушай, ради бога…

Чарльз перестал расстегивать пуговицы и вопросительно посмотрел на меня.

Я бросила торопливый взгляд через плечо. Дурацкое положение – кричать о семейных делах, стоя посреди долины, но у меня за спиной были лишь заросли кустарников да деревья на скале. Дворца не было видно, по тропинке никто не спускался.

– Тебе нет никакого смысла переправляться, – прокричала я. – Тетушка сказала, что не хочет тебя видеть.

– Не хочет меня видеть?

Я кивнула.

– Но почему?

Я развела руками:

– Не могу рассказать прямо вот здесь. Но сказала, что не хочет.

– А когда же?

– Никогда, совсем никогда. Она вообще никого не хочет видеть. Чарльз, мне очень жаль…

– Она в самом деле сказала тебе это?

– Да, и, по-моему, она немного…

Но тут у меня перехватило в горле, я поперхнулась и закашлялась.

Чарльз покачал головой с видом крайнего раздражения, потом обернулся к мальчику, стоявшему рядом с ним. Черный козел не отставал от мальчика ни на шаг. Я совсем забыла про нашего невольного слушателя. Я почему-то принимала его во внимание не более чем стадо коз или камни, среди которых он, видимо, умел по желанию растворяться.

Наблюдая за жестикуляцией мальчика, подкрепляемой взмахами указующей палки, я догадалась, о чем расспрашивает его Чарльз.

Наконец кузен снова обернулся ко мне и возвысил голос:

– Он говорил, я могу переправиться выше по реке.

– Мне он сказал, что переправы нет нигде.

– Я еще кое на что способен, что не под силу тебе, – ответствовал Чарльз. – Все равно… без толку… стоять тут и сплетничать о тетушке Гарриет над ревущим потоком двадцати футов в ширину. – Он указал на дворец, скрытый от меня за вершиной утеса. – Вон там, под скалой… Черт, какой грохот… А нам есть о чем поговорить. Ахмад говорит, выше по течению можно перебраться. Сможешь дойти по своему берегу?

– Попробую.

Я зашагала вдоль ручья вверх по течению. Тропинки не было, вода подступала к самому подножию утеса, поэтому идти было трудно. Дело осложнялось густой порослью колючих кустарников и невысоких деревьев. Пробираясь сквозь кусты и камни, я не думала ни о чем другом, кроме как удержаться на ногах, и поэтому вскоре потеряла Чарльза и его проводника из виду.

На этом участке Нахр-эль-Сальк протекает по большей части в узкой лощине, густо поросшей деревьями, к тому же земля вокруг изрыта расселинами и усыпана камнями. Поэтому, направляясь к истокам, я не могла все время держаться возле воды, не удаляясь в сторону от бурного русла. Пару раз я заметила Чарльза и мальчика на противоположном берегу, потом они скрылись из виду, следуя, очевидно, прихотливым изгибам козьей тропы, ведущей через заросли.

С полмили я карабкалась по склонам лощины, а затем обнаружила, что далее поток описывает излучину, ныряя в еще более узкое ущелье, где вода каскадом бурлящих порогов низвергается из одного омута в другой.

Река здесь была глубокая и узкая, течение – очень быстрое. На противоположном берегу появились Чарльз с мальчиком, – очевидно, тропинка вывела их на обрывистый склон прямо над стремниной. Однако, хотя поток в этом месте сужался и из воды повсюду торчали камни, переправиться по-прежнему было негде. Чем больше сужалось ущелье, тем стремительнее становился поток и тем громче он грохотал, поэтому нам оставалось только переговариваться на языке жестов.

Взмахом руки, достойным первопроходца, мальчик упорно указывал вверх по течению реки. Чарльз развел руками и ободрительно поднял большой палец. Разделенные гремящим бело-пенным потоком, мы зашагали дальше.

Спустя, наверное, долгую милю изнурительного пути русло реки, вскарабкавшись на еще один порог и описав последнюю крутую излучину, вспрыгнуло, образно выражаясь, на скалу.

Поток бил прямо из середины утеса. Источник, питавший реку Нахр-эль-Сальк, казался уменьшенным подобием истока реки Адонис. Струя воды вырывалась на солнечный свет из темной расщелины в совершенно сухом склоне утеса, перегораживавшего ущелье. Но этот источник был гораздо меньше, не так потрясал воображение и таил в себе куда меньше загадочности. Тугая струя зеленоватой ледяной воды вырывалась из скалы и с ревом, который эхо усиливало в десятки раз, низвергалась в бурлящий водоем и обрушивалась оттуда вниз, прямо в усеянную белыми валунами тесную стремнину. Над водопадом покачивались чахлые кустики с мокрыми от брызг зелеными листьями. Легкий ветерок, поднятый падением воды, шевелил поникшие ветки. Яркое солнце заливало отвесную поверхность утеса, и водяные струи в его лучах вспыхивали мириадами бриллиантов. Но внизу, там, где мы стояли, ущелье было погружено в тень, и влажный ветер с водопада пробирал до костей.

Я разочарованно озиралась по сторонам. Если у брода разговаривать было трудно, в узком ущелье – еще труднее, то здесь общение казалось просто невозможным.

Ущелье наполнял громовой рев воды, усиленный в тысячи раз раскатистым эхом, и, хотя нас с Чарльзом разделяло от силы футов восемь-девять, мы не могли разобрать ни слова. Мало того, я по-прежнему не видела, где тут можно переправиться. Перебираться через поток в этом месте было самоубийственной затеей, а выше водопада нависала вся в трещинах, залитая солнцем скала, громадная, как собор. Но мальчик показывал прямо на скалу, и я с тревогой заметила, что Чарльз направляется к ней. Наверное, мой протестующий вопль достиг его ушей, а может быть, он заметил, как отчаянно я машу руками, но только он остановился, кивнул мне и еще раз вскинул большой палец, а потом довольно уверенно снова направился к скале. Тут я вспомнила, что одним из излюбленных развлечений моего кузена, на которые он (по словам моего отца) почем зря тратил время в Европе, было скалолазание. Я успокоилась. Оставалось только надеяться, что, как обычно (по словам моей матери), потраченное время пошло Чарльзу на пользу.

Похоже, так оно и было. Не знаю, в самом ли деле подъем был нетяжелым, или это только казалось благодаря легкости движений моего кузена, но только карабкался он на удивление быстро. Он передвигался осторожно, потому что местами скала была сырой и из-под ног то и дело срывались плохо державшиеся камни, однако спустя считаные минуты Чарльз перебрался на мой берег реки Нахр-эль-Сальк. Он преодолел последний участок спуска, цепляясь за едва различимые трещинки, и легко спрыгнул на камни возле меня.

– Привет, Афродита.

– А ты, надо полагать, Адонис? Рада видеть тебя, но если ты собираешься направить мои неверные стопы обратно через всю северную стену этой Эгерии вслед за тобой, то глубоко ошибаешься. Я не пойду.

– Я и сам не стану еще раз рисковать своей драгоценной шеей. Нет, милая кузина, боюсь, ты застряла надолго. Здесь чертовски грохочет, правда? И холод собачий. Давай-ка выберемся на солнышко и поговорим в тепле.

– Давай, с удовольствием. Стоило же труда затевать такой поход просто для того, чтобы немного поболтать.

– К тебе это не относится, милая сестренка, – расшаркался мой кузен. – Погоди минуту. Только скажу мальчишке… Где же он? Ты его не видела?

– Ты разве еще не догадался? Это не мальчик, это фавн. Он может при желании делаться невидимкой.

– Вполне вероятно, – согласился Чарльз. – Ладно, захочет чаевые, снова станет видимым.

Он направился искать выход из ущелья. Я пошла следом за ним, и вскоре мы выбрались на небольшую каменистую возвышенность, где жарко пекло солнце.

В этом месте сходство с истоком Адониса проявлялось особенно отчетливо, потому что посреди возвышенности белели развалины древнего римского храма. От некогда величественного сооружения остались лишь крутые ступени портика, участок выщербленного пола да две стройные колонны. Наверное, в древности храм был невелик и представлял собой малозначительное святилище одного из второстепенных античных богов, выстроенное у источника реки-притока. Ныне храм стал совсем позабыт, порос сорняками и растерял все свое былое великолепие. Между камней пробивались пучки каких-то желтых цветов. На половине высоты одной из колонн, там, где каменная кладка обрушилась, в зубчатой выбоине свил себе гнездо ястреб – неряшливая кучка прутиков была облеплена белым пометом. Однако неведомым образом эти суровые квадратные камни, воплощение мужественной силы, эти медового цвета колонны, щербатые ступени, поросшие чертополохом, облагораживали дикий пейзаж, вносили в него дыхание первозданной красоты.

Мы присели на ступени в тени одной из колонн. Рев водопада, запертого в тесных стенах ущелья, не долетал до наших ушей, и вокруг царила безмятежная тишина.

Чарльз достал сигареты и предложил мне.

– Нет, спасибо. Ох, Чарльз, как я рада, что ты пришел! Что мне делать? Не могу же я перебраться по этой отвесной скале, а наш фавн сказал, что вода не спадет до завтра.

– Я так и понял. На самом деле есть и другой путь. Мальчишка говорит, что в горы возле Афки уходит что-то вроде тропинки, но это чертовски далеко. Если я поеду кружным путем на машине и встречу тебя там, то тебе придется идти пешком, и ты ни за что не найдешь нужного места. Наверное, мальчишка мог бы переправиться и быть тебе проводником, но все равно мы не сумеем встретиться и через миллион лет. Все эти горы усеяны тысячами тропинок.

– И в придачу кишат дикими кабанами и воинственными племенами мидийцев. Ни один мальчишка на свете, – решительно заявила я, – не заставит меня карабкаться в Горный Ливан.

– Совершенно согласен. – Мой кузен лениво облокотился на колонну и выпустил к солнышку кольцо табачного дыма. – Если вода не спадет до ночи, тебе остается только одно – вернуться во дворец. – Он приподнял бровь и покосился на меня. – Именно это я и сам собирался проделать. Так с чего это вдруг старушка отказывается меня принимать?

– Просто сказала, что не хочет, и все. Честно говоря, я и сама не горю желанием возвращаться туда. Погоди минуту, я тебе все расскажу… Знаешь, я не смогла толком расслышать, что ты кричал мне там, у брода. Что-то насчет Хамида, моего шофера? Говоришь, ты его видел? Он должен был заехать за мной сегодня утром.

– Да, я его видел, и мы обо всем договорились. Вместо него приехал я. Не помню, говорил ли я тебе, что отец Бена задерживается и не вернется домой раньше воскресенья, то есть вчерашнего дня? Так вот, вчера вечером он позвонил еще раз и сказал, что у него опять не получается, нужно заехать в Алеппо и, может быть, в Хомс. Я сказал Бену, что загляну к нему позже, потому что мне хотелось поскорее приехать в Бейрут, чтобы застать тебя там. Я не стал перезванивать тебе вчера вечером, потому что, когда Бен позвонил, было уже поздно, а вместо этого с утра пораньше тронулся в путь. С утра пораньше – надо понимать буквально, я выехал на рассвете. На дороге не было никого, и я добрался до долины Барада со скоростью звука, уладил пограничные формальности минут за двадцать – наверно, рекордное время за всю историю их существования. В Бейрут прибыл часов в восемь утра. Я вошел в вестибюль отеля и спросил тебя, твой шофер как раз оказался там. Он и рассказал мне, что ты осталась ночевать во дворце и он обещал приехать за тобой. Я сказал, чтобы он не беспокоился, я сам тебя заберу.

– Надеюсь, он, обещав потратить день на меня, не лишился другого выгодного контракта.

– Не волнуйся, я ему заплатил, – сказал Чарльз. – Даю голову на отсечение, что он еще успеет организовать себе другой контракт, в «Финикии» всегда полно народу, желающего нанять автомобиль. На вид он был очень доволен.

– Тогда ладно, все в порядке. По правде говоря, он очень приятный парень. Мы с ним вчера прекрасно провели день.

Чарльз стряхнул пепел на кустик какой-то колючей травы.

– Так вот для чего я приехал – услышать столь нежное признание. И это после всего, что нам пришлось преодолеть ради этой приятной беседы. Почему ты, о юная Кристи, сказала, что, сама того не желая, перешла мне дорогу? Что за чертовщина? Или ты до того не понравилась тетушке Гарриет, что теперь она вообще никого видеть не желает?

– Может быть, и так. – Я выпрямилась. – Ох, Чарльз, дорогой, мне столько нужно рассказать тебе! Собственно говоря, сначала я вообще не собиралась проникать во дворец, но когда мы добрались до деревни, Хамид остановил машину. Дворец был совсем рядом, рукой подать, такой загадочный, романтический. Мне и в голову не могло прийти, что она откажется принять тебя или меня. Смотри, вон он, этот дворец, там, внизу. Его видно отсюда. Пышное зрелище, правда? Издалека он выглядит еще сказочнее! Но вблизи становится видно, что он вот-вот превратится в развалины.

В самом деле, с этого орлиного гнезда был прекрасно виден дальний конец возвышенности, на котором стоял дворец. По прямой до него было не более трех четвертей мили, и в прозрачном чистом воздухе отчетливо различались даже перистые ветви деревьев.

К нам была обращена задняя половина дворца. Я разглядела высокую глухую стену, а за ней – увитые цветами колоннады, среди которых поблескивало озеро. Позади сераля громоздилось хаотичное скопление крыш и внутренних двориков, чью запутанную географию я не сумела уяснить до сих пор. Издалека дворец казался совершенно заброшенным, как развалины, открытые палящему солнцу.

– Видишь вон тот зеленый двор и озеро? Это сераль, там меня поместили на ночь.

– Самое подходящее для тебя место, – заметил Чарльз. – А где живет тетушка Гарриет?

– В покоях принца.

– Надо думать. Ладно, расскажи мне обо всем этом подробнее. Хамид говорил, ты их застала врасплох, но в конце концов все-таки умудрилась проникнуть к старушке.

– «В конце концов» – это верно сказано. Тетушка Гарриет впустила меня к себе около полуночи.

Я рассказала Чарльзу всю историю, как сумела вспомнить, ничего не опуская.

Он выслушал меня, почти не перебивая. Потом уселся поудобнее, осторожно уронил окурок на каменные плиты возле ног и раздавил его. Брови его нахмурились.

– Ну и история, верно? Мы, конечно, полагали, что нас ждет что-то необычное, но не думали, что до такой степени. Верно?

– Что ты хочешь сказать?

– Как ты считаешь, она в своем уме? – коротко спросил Чарльз.

Я не раз слышала о моментах озарения. Им полагается всегда наступать неожиданно – слепящие огни на дамасской дороге, пелена, спадающая с глаз, и тому подобное. Я никогда не тратила время на размышления об этом, разве что мимоходом относила подобные явления к разряду «чудес», которые случаются, например, в Библии или в прочих возвышенных сферах, но уж никак не в реальной жизни. Но теперь на меня действительно снизошло озарение, правда небольшое и очень, очень личное.

Вот передо мной сидит мой кузен, тот самый мальчишка, которого я знаю уже двадцать два года. Он смотрит на меня и о чем-то спрашивает. Я знакома с ним столько, сколько помню себя. Я купалась с ним в одной ванне. Я видела, как его шлепают за какие-то проказы. Я смеялась над ним, когда он свалился с ограды сада и громко заплакал. Я говорила с ним о сексе в том возрасте, когда у нас не было секретов друг от друга. Позже, когда эти секреты появились, я смотрела на него как на существо привычное, до боли знакомое и с трудом переносимое. Повстречав его в один прекрасный день на Прямой улице, я была рада, но отнюдь не собиралась визжать от восторга.

Но сейчас, здесь, в эту минуту, когда он повернул голову, посмотрел на меня и спросил о чем-то, я увидела, точно впервые в жизни, эти серые глаза, опушенные длинными ресницами, аккуратно подстриженные волосы, густые и гладкие, легкие впадинки ниже скул, чуть высокомерный и необычайно волнующий изгиб ноздрей и верхней губы, увидела мужское лицо, исполненное живого ума, юмора и могучей внутренней силы.

– Что с тобой? – раздраженно спросил он.

– Ничего. Что ты сказал?

– Я спросил: как по-твоему, тетушка Гарриет в своем уме?

– Ах. – Я с трудом собралась с мыслями. – О да, конечно, в своем! Я тебе говорила, что она странная. Грубит почем зря, говорит, что все забывает, очень своенравная особа, но… – Я неуверенно помолчала. – Не могу тебе в точности этого объяснить, но убеждена, что она в своем уме, по крайней мере на вид. Какой бы эксцентричной она ни была, как бы ни одевалась и все остальное… Чарльз, говорю тебе, в глазах у нее светится разум.

Он кивнул:

– Вот это я и хотел узнать. Нет, погоди, ты еще не слышала моих новостей.

– Твоих новостей? Ты хочешь сказать, что после того, как мы с тобой расстались, узнал что-то новое?

– Еще какое новое. В пятницу вечером я позвонил родителям, чтобы сказать, что вскоре уеду из Дамаска в Бейрут. Рассказал, что встретился с тобой, что мы хотим провести вместе дня два-три и навестить тетушку Гарриет. Спросил, не передать ли ей чего-нибудь от нас, привет или тому подобное. И моя матушка сказала, что они получили от нее письмо.

Я разинула рот:

– Письмо? Еще одно завещание или что-то в этом роде?

– Нет, просто письмо. Оно пришло недели три назад, когда я был в Северной Африке. Наверно, сразу после твоего отъезда. Матушка специально написала мне вслед, чтобы сообщить об этом, и сказала по телефону, что письмо адресовано до востребования в контору Кука в Бейруте и, наверное, уже ждет меня там. Мало того, она даже переслала мне письмо тетушки Гарриет.

Чарльз сунул руку во внутренний карман.

– Оно у тебя с собой?

– Получил сегодня утром. Погоди, пока не прочитаешь, и потом скажи, что ты об этом думаешь. Есть тут какой-то смысл?

Чарльз протянул мне конверт. Письмо было написано на обрывке грубой бумаги, похожей на упаковочную. Буквы разбегались и наползали одна на другую, словно их выводили гусиным пером. Возможно, впрочем, что так оно и было. Однако почерк, хоть и корявый, был вполне разборчивым. Письмо гласило:

Мой дорогой племянник!

Месяц назад получ. письмо от Хамфри Форда, друга и коллеги моего дорогого мужа. Если ты помнишь, он был с нами в Ресаде в 1949 году и потом в 1953 и 1954-м. Он говорит, что недавно слышал от друга, будто мой внуч. племянник, твой сын Чарльз, изучает восточные языки и собирается (по его мнению) принять профессию моего дорогого мужа. Бедный Хамфри ничего не мог сказать наверняка, ибо стал прискорбно рассеянным, но сообщил, что в этом г. молодой Чаз отправится в путешествие по Сирии. Если захочет заглянуть ко мне, с удовольствием приму его у себя. Как ты знаешь, я не одобряю чересчур свободного воспитания нынешней молодежи, а твой сын из тех, кого моя матушка называла шалопаями. Но мальчик умный, с ним будет забавно побеседовать. Он найдет здесь много интересного в плане изучения восточной жизни и обычаев.

Я тут живу неплохо. Слуг мало, но все оч. внимательны. Один человек из деревни ухаживает за собаками. Самсон ждет не дождется молодого Чаза и надеется, что тот его помнит.

Передай привет супруге, а также другому моему племяннику и его жене. Дочка их, наверно, уже выросла. Занятная девочка, но очень похожа на смазливого мальчишку.

Твоя любящая тетя

Гарриет Бойд

P. S. «Таймс» продолжает выходить на тонкой бумаге. Вы, поди, протестовали чересчур нерешительно.

P. P. S. Недавно приобрела по соседству отличный камень на могилу.

Разинув рот, я прочитала письмо, потом еще раз, помедленнее. Потом подняла глаза на кузена. Он сидел, прислонившись к колонне и откинув голову, и, прищурив серые глаза, глядел на меня сквозь длинные ресницы.

– Ну как?

– Но, Чарльз… когда она его… на нем есть дата? Тут вверху какие-то закорючки, но я не могу прочитать…

– Это по-арабски, – коротко ответил Чарльз. – Написано в феврале. Судя по почтовому штемпелю, его отправили не сразу и не авиапочтой, а обычной, поэтому оно шло недели три. Но дело не в этом. Это письмо явно написано после рождественского завещания. Как ты думаешь, можно ли его считать откровенным приглашением в гости?

– Я бы поняла его именно так. Говоришь, оно написано два месяца назад? Значит, с тех пор произошло что-то, что заставило ее изменить решение.

– Джон Летман?

– Думаешь, он на это способен? – спросила я.

– Не знаю, я его ни разу не видел, – пожал плечами Чарльз. – Что он собой представляет?

– Довольно высокий, худощавый, чуть сутулится. Глаза светлые…

– Милая девочка, мне совершенно все равно, как он выглядит. Как по-твоему, он честный?

– Откуда я знаю?

– «Немудрено по лицу определить склад ума»? Да, да, согласен, но каково твое впечатление?

– Неплохое. Я говорила, что поначалу он был не очень-то любезен, но, если Хамид не ошибся, он был немного не в себе, да и во всяком случае он в первую очередь выполнял приказания тетушки Гарриет. После беседы с ней он сразу переменился. Она, наверно, сказала ему, что не стоит бояться этой забавной девчонки, хоть она и напоминает смазливого мальчишку.

Чарльз не улыбнулся.

– Значит, тебе показалось, что он не прочь нагреть на этом руки?

– Да, такая мысль приходила мне в голову, – призналась я. – Меня на нее навел Хамид. Мы сошлись на том, что у нас обоих невыносимый характер. Это существенно?

– Вряд ли, поскольку эта идея принадлежит не только ему, но и ей.

– Не думаю, что тебе есть о чем тревожиться. У меня сложилось впечатление, что наша тетушка на все сто процентов поступает так, как захочет ее левая нога. Сомневаюсь, что Летман мог бы помешать ей делать то, что запало ей в душу.

– Ну, если это правда…

– Уверяю тебя. Знаешь, нет смысла пытаться выстроить что-то на пустом месте. Старушка просто передумала уже после того, как написала это письмо. Наверно, она, когда писала его, просто забыла, какие опустошения ты способен произвести в доме. Людям свойственна забывчивость.

– Когда-нибудь ты мне об этом расскажешь подробнее. – Чарльз уселся поудобнее. – Господи, если она все устраивает, как хочет, то какое мне дело, что у нее на уме и все ли у нее дома. Дело в том, что она стара, как семь римских холмов, и возле нее никого нет, кроме этого парня, о котором мы ничего не знаем, к тому же твои рассказы о том, что он курит гашиш, не вселяют в меня бодрости. Может быть, сейчас у него голова на месте, но знай, он на полпути в никуда. – Он беспокойно поерзал. – Нет сомнения, что раз тетушка прожила в этом дворце столько лет, то она знает, сколько будет дважды два, и, по твоим словам, у тебя создалось впечатление, что она вполне способна с ним справиться…

– С полудюжиной таких, как он.

– Вот именно. Мне бы хотелось своими глазами убедиться, что все в порядке, только и всего. Согласись, твой ночной разговор с тетушкой Гарриет не очень-то согласуется с ее письмом.

– А ты считаешь, должен согласовываться? Я бы не сказала, что последовательность – ее сильная сторона.

– Да, но… Она так и не объяснила, почему вдруг дала мне столь решительный отказ?

– Никаких объяснений. Честно говоря, у меня сложилось впечатление, что, повидавшись со мной, она удовлетворила свое любопытство и теперь хочет только одного – снова погрузиться в собственную жизнь, какая бы она ни была. Говорю тебе, временами она кажется вполне нормальной, но потом словно улетает мыслями куда-то далеко и начинает болтать непонятные вещи. Я никогда раньше не сталкивалась со слабоумными и не знаю, как это выглядит, но самое худшее, что я могу сказать о тетушке, – это то, что она стара и рассеянна. Короче говоря, мое мнение таково: Джон Летман мне понравился, тетушка Гарриет на вид довольна, счастлива и вполне здорова, если не считать небольшой одышки. Но что касается того, что у нее на уме, не забывай, что я вообще ее едва знаю и к тому же сама в ту ночь находилась не в лучшей форме. Помнишь, я рассказывала об этом гнусном табаке, душном зале и о том, как мерзко булькала вода в этом ее кальяне. Ах да, Чарльз, совсем забыла – возле нее в зале была кошка, а я этого не знала. Наверно, она пряталась в кровати за занавесками. Мне было жутко не по себе, и сначала я думала, что это из-за духоты в комнате и всего остального, но потом поняла, что дело было не в этом.

– Кошка? – Чарльз едва не подскочил на месте и удивленно воззрился на меня. – Черт бы ее побрал, неужели у нее была кошка?

Ругательство в его устах скорее польстило мне, нежели покоробило. Значит, Чарльз не забыл, какое отвращение и ужас я питаю к этим животным.

Фобия вообще не имеет разумных объяснений. А котофобия, особенно в своем в чистом виде, вещь настолько гротескная, что в нее и поверить трудно. Я обожаю кошек, мне нравится, как они выглядят, я с удовольствием рассматриваю картинки с их изображением. Но не могу находиться с ними в одной комнате. В редких случаях, когда я пыталась побороть свой страх и коснуться кошки, я едва не падала замертво. Кошки мучают меня в ночных кошмарах. Однажды, в детстве, милые подруги-одноклассницы прознали об этой моей особенности и заперли меня в одной комнате со школьным котенком. Меня вызволили двадцать минут спустя; я заходилась криком и билась в истерике. Это единственная моя уязвимая струнка, которую Чарльз, даже в самом жестоком мальчишеском возрасте, никогда не затрагивал. Он не испытывал подобного ужаса, но был достаточно близок ко мне, чтобы понять мою слабость.

Я улыбнулась ему:

– Нет, я не преодолела своего страха. Не знаю, проходят ли вообще такие вещи со временем. Я заметила кошку, когда уже выходила из комнаты. Она выскользнула из-за занавески и вспрыгнула на постель возле тетушки, и та принялась ее гладить. Вряд ли она пряталась там с самого начала, иначе я бы ее почувствовала. Ты знаешь, меня всегда от них тошнит. Наверное, в зал ведет еще одна дверь, которой я не заметила. Да, наверное, в таком большом помещении должен быть второй выход, это вполне разумно.

Чарльз ничего не ответил. Я снова принялась изучать письмо.

– Кто такой Хамфри Форд?

– Кто-кто? Ах да, тот, в письме. Крупный востоковед, заслуженный профессор в отставке. «Прискорбно отсутствующий» – это, пожалуй, самое точное выражение. О нем говорят, что он обычно дает первую лекцию в семестре, а потом тихонько ускользает куда-нибудь в Саудовскую Аравию, словно находится в нескончаемом отпуске. В то время, когда я учился, он, хвала Аллаху, почему-то задержался в Англии, раз или два приглашал меня на завтрак и даже изредка узнавал на улице. Приятный старикан.

– Но почему ты сам не сообщил ей, что приезжаешь?

– Не знал наверняка, когда доберусь до Бейрута, и решил определиться на месте.

– А Самсон? Я правильно прочитала? А то тут из-за кляксы разобрать нельзя. Кто это? Тот самый кот?

– Собака. Тибетский терьер. Она приобрела его, когда в последний раз приезжала в Англию. Он принадлежал одной из кузин мистера Бойда, но та умерла, и тетушка Гарриет забрала собаку с собой в качестве приятеля для Далилы. Его прежнее имя было то ли By, то ли Пу, словом, что-то тибетское. Она переименовала его в Самсона, догадайся почему.

– Слишком сложно для меня. – Я протянула письмо Чарльзу. – Собак я ни разу не видела, их все время держали под замком и выпускали только на ночь. Джон Летман говорил, они опасны.

– Если Самсон его невзлюбил, то Летман скорее вынужден защищаться сам, чем защищать тебя. – Чарльз свернул письмо и сунул обратно в карман. Мне подумалось, что он говорил первое, что придет в голову. – Насколько помню, злобная была зверушка, только членов семьи признавал. Тебе нечего было бояться: говорят, родственников объединяет то ли общий запах, то ли схожий тембр голоса, который собаки узнают, даже если никогда не видели этого человека раньше.

– Правда? – Я сцепила пальцы на колене и откинулась назад, подставив лицо солнцу. – Знаешь, Чарльз, у этой истории с письмом есть две стороны… Если старушка к моменту встречи со мной забыла о том, что писала в письме, то, возможно, вскоре она забудет, что на словах запретила тебе приезжать. Понимаешь, к чему я клоню? Как бы то ни было, Джон Летман обещал, что поговорит с ней, и, если его благие намерения искренни, он не обманет. Даже если нет… Даже если нет, он не посмеет просто сделать вид, что тебя нет и не было. Но он вроде бы и не собирался игнорировать тебя, даже говорил, что ему хочется с тобой увидеться. В таком случае можешь показать ему письмо тетушки Гарриет, и ему ничего не останется, кроме как впустить тебя.

– Наверное, так.

Голос Чарльза звучал отсутствующе; он, казалось, целиком был поглощен разжиганием новой сигареты.

– Ну послушай, если я в самом деле всерьез здесь застряла и должна опять искать приюта у тетушки, почему бы тебе не вернуться прямо сейчас со мной во дворец? Покажем Джону Летману письмо и посмотрим, хватит ли у него сил помешать тебе нынче же ночью пробиться к тетушке. Когда ты будешь уже на пороге, он не сумеет тебя прогнать… Чарльз, да ты слушаешь?

По-моему, он не слушал. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на залитые солнцем просторы долины, тянувшейся к дворцу.

– Посмотри-ка туда.

Сначала я не видела ничего, кроме дремлющих на солнцепеке мирных развалин, ослепительно-белых застывших скал, исчерченных фиолетовым кружевом теней, да далеких деревьев, чья зелень в жарком мареве казалась сероватой. Ни единого облачка не проплывало по небу, ни малейший ветерок не шевелил поникшую листву. Полная тишина.

Затем я увидела, куда указывает Чарльз. На некотором удалении от дворца, среди камней и колючего кустарника, обрамлявшего края стремнины Адониса, двигалась какая-то фигурка. Приглядевшись, я распознала в ней человека в просторном арабском платье, который медленно брел к дворцу. Рубаха его была одного цвета с пыльными скалами, а головная накидка – коричневая. В таком наряде он был едва различим на фоне блеклых камней, и, если бы мы с Чарльзом не отличались феноменальной дальнозоркостью, мы бы, скорее всего, вообще ничего не заметили. Он двигался медленно, то скрываясь из виду, когда тропинка ныряла за высокие обнажения скальных пород или в заросли густого подлеска, то снова появляясь. Наконец он вышел на открытый участок плато позади дворца. В руке он держал посох, а на плече нес что-то вроде большого мешка.

– Похож на пилигрима, – сказала я. – Что ж, если он держит путь во дворец, его ждет большое разочарование. А больше ему идти вроде бы некуда. Да, фавн был прав, там есть тропинка.

– Должна быть, как же иначе? – ответил кузен. – Тебе не приходило в голову задаться вопросом, каким образом Джон Летман вернулся вчера во дворец прежде тебя?

– Глупо, конечно, но я об этом не задумывалась. Да, припоминаю, на старинном караванном пути, который спускается с Ливанских гор к морю, было обозначено что-то вроде дворца. Значит, там должна быть тропа, по которой может пройти верблюд и уж, во всяком случае, человек. – Я усмехнулась Чарльзу. – Но только не я, милый мой, не я.

– Напротив, – возразил кузен. – Я начинаю думать… Смотри-ка на нашего путника.

«Пилигрим» дошел до задней стены дворца, но не повернул к северу, чтобы обогнуть стену сераля, как можно было ожидать, а пошел в другую сторону, к угловой башенке, где дворцовая стена буквально вырастала из отвесного утеса над ущельем Адониса. Над обрывом росла группа деревьев, и в ней-то он и скрылся.

– Но там нельзя обогнуть дворец! – воскликнула я. – Как раз туда выходили окна моей спальни. Там отвесная скала, она уходит прямо в воду.

– У него назначена встреча, – заметил Чарльз.

Я прищурилась, прикрывая глаза от ослепительного солнца. Вглядевшись, я заметила среди деревьев двух человек – нашего араба и еще одного незнакомца, на сей раз в европейском платье. Они медленно прохаживались среди деревьев, о чем-то оживленно беседуя, и остановились. Их крохотные фигурки, уменьшенные перспективой, отчетливо вырисовывались на краю ажурного пятнышка древесной тени.

– Джон Летман? – спросил Чарльз.

– Наверное. Смотри, там кто-то еще. Мне показалось, среди деревьев кто-то ходит. В белой рубахе.

– Точно, еще один араб. Должно быть, твой привратник, Хассим.

– Или Насирулла – нет, совсем забыла, он ведь сегодня не может переправиться. Тогда, наверное, Хассим. – Я нахмурилась. – Не понимаю, они что, все это время ждали его снаружи? Я особенно не приглядывалась, но, если бы они вышли из парадных ворот и обогнули дворец, мы, наверное, заметили бы их.

– А там есть обходной путь?

– Есть, вокруг северной стены, ниже аркады сераля. Тропа ведет через рощицу над берегом Нахр-эль-Салька и огибает дворцовую стену.

– Да, если бы они шли тем путем, мы бы наверняка их заметили. Значит, там есть задняя дверь. Само собой разумеется, должна быть. Наверно, спрятана среди деревьев.

– Вход для торговых караванов, да? – предположила я. – Думаю, ты прав. Смотри, он передает им свой мешок, или что у него там. А теперь уходит. Как ты думаешь, увидят они нас, если посмотрят сюда?

– Ни за что. Мы укрыты в тени колонны, и, мало того, солнце бьет им прямо в глаза. Жаль, что у нас нет биноклей. Хотел бы я посмотреть поближе на этого мистера Летмана. Ага, вот он идет. Следи за другими. Держу пари, нам не удастся увидеть, как они скроются за дверью.

Крохотные фигурки в солнечной дали двигались беззвучно, точно в сновидении. Казалось, мгновение назад под деревьями возле стены стояли три человека, и вот уже по скалистой тропе неторопливо спускается в долину одинокий странствующий араб, а двое его собеседников бесследно канули неведомо куда среди причудливых теней крохотной рощицы.

Араб удалился. Мы молча выжидали, чтобы двое незнакомцев появились из рощицы. Но их не было. Значит, там есть потайной ход во дворец. Видимость была хорошая, жаркая дымка не застилала горизонт, все краски ярко сверкали, но все равно до дворца было очень далеко. С усталой тоской, сменившейся раздражением, я подумала о том, какой долгий путь обратно во дворец вдоль стремнины Нахр-эль-Салька предстоит мне проделать.

– Знаешь, – неожиданно заявила я, – честно говоря, мне совсем не хочется возвращаться во дворец. Нельзя ли придумать что-нибудь другое?

– Решила подняться тропой пилигримов на Ливанский хребет?

– Нет, конечно. А ты не мог бы помочь мне как-нибудь перебраться через Эгерию? На вид это кажется совсем нетрудно.

– Да неужто? – ухмыльнулся он. И больше никаких комментариев.

– Нет, правда, поможешь?

– Нет, милая, ни за что. Даже если бы смог, все равно бы не стал. Очевидно, сам Аллах своим повелением приказывает тебе вернуться в Дар-Ибрагим, и в данном случае воля Аллаха пришлась как никогда кстати. Это означает, что она совпадает с моей. Ты вернешься, и я пойду вместе с тобой.

– Ты пойдешь со мной? Значит, ты решил не откладывая показать Джону Летману это письмо и добиться, чтобы он впустил тебя во дворец?

– Нет. Джон Летман тут совершенно ни при чем. Ты сама меня впустишь.

Я подскочила на месте.

– Если ты серьезно…

– Серьезнее некуда. Во дворце есть задняя дверь.

– Ну и что? – язвительно спросила я.

– Вот что я думаю… – медленно проговорил Чарльз, вглядываясь прищуренными глазами в далекие очертания дворца, простертого на скале. – То место, где мы сегодня встретились, брод через ручей… он виден из дворца?

– Да. Но, Чарльз…

– И ты говоришь, что когда увидела меня издалека на склоне ниже деревни, то подумала, что идет твой шофер?

– Да. Но, Чарльз…

– Значит, они могли увидеть твоего шофера, но никак не меня, потому что не больше твоего ожидали, что я появлюсь. Если даже кто-то из обитателей дворца нынче утром выглянул наружу, то увидел лишь, как ты идешь вниз к ручью навстречу шоферу, который спускается к тебе из деревни. Логично?

– Да, но, Чарльз, это невозможно! Неужели ты и вправду…

– Разумеется, вправду. А теперь помолчи и послушай. Я хочу попасть во дворец и своими глазами посмотреть, что там происходит, причем немедленно, не дожидаясь любезного разрешения мистера Джона Летмана. Сам Аллах устроил для нас это наводнение, выразив тем самым яснее ясного свою волю. Твоя роль в этом предприятии проста и недвусмысленна. Ты вернешься во дворец, позвонишь доброму старичку Хассиму и расскажешь ему свою более или менее правдивую историю. Расскажешь, что ни ты, ни твой шофер не сумели перебраться через реку и что в поисках переправы вы пошли вверх по Нахр-эль-Сальку как можно дальше. Скажешь, что добрались до самого истока, но подходящего места для переправы так и не нашли. Даже с помощью шофера ты не смогла перебраться на другой берег. – Он усмехнулся. – Пока что правдивее некуда. Итак, ты не смогла переправиться и поэтому велела шоферу ехать обратно в Бейрут и вернуться за тобой завтра, в надежде, что вода в реке к этому времени спадет. Ты также велела шоферу передать твоему кузену Чарльзу, что останешься в Дар-Ибрагиме еще на одну ночь и не сможешь встретиться с ним завтра в «Финикии».

– Но, Чарльз…

– Они не смогут не впустить тебя. К тому же из твоих рассказов я пришел к выводу, что мистер Летман нашел твое общество весьма приятным. И кто беднягу осудит? Поживешь с его в этой глуши, поневоле обрадуешься даже снежному человеку.

– Ну спасибо.

– Не за что. Итак, ты возвращаешься во дворец. По твоим словам, они разрешают тебе бродить где угодно, кроме княжеских покоев. Воспользуйся их любезностью. До заката у тебя еще останется несколько светлых часов. Постарайся найти эту заднюю дверь. Говоришь, она выходит куда-то на твою половину дворца?

– Скорее всего. Я тебе рассказывала, что ночью в саду сераля кто-то бродил. Кто бы это ни был, голову даю на отсечение, что он не проходил мимо моей комнаты к главному входу. Значит, он вошел и вышел каким-то другим путем. Но… ты серьезно? Ты правда хочешь тайком пробраться во дворец?

– Почему бы и нет? Если сумеешь найти дверь, постарайся сделать так, чтобы после наступления темноты она была отперта. Тогда Магомет придет к горе.

– А если я ее не найду?

– Тогда придумаем что-нибудь еще. Так, посмотрим, нет ли в задней стене окон, выходящих на плато… Нет, нету, отсюда вижу. Постой, ты говорила, что на северной стороне, той, что выходит к деревне, есть что-то вроде аркады, а под ней – тропа?

– Есть, но все окна заколочены. Не забывай, когда-то это был гарем.

– По твоим словам, дворец в полном упадке и вот-вот рассыплется в прах. Нет ли там решеток, которые плохо держатся? Или сломались?

– Найдутся, наверное. Но они высоко, и…

– Не волнуйся, я вскарабкаюсь, – сказал Чарльз. – Если стена сильно выщерблена, там найдется множество ступенек, куда можно поставить ногу. Всегда мечтал забраться в гарем.

– Кто бы спорил. Но почему бы не испробовать сначала честный путь? То есть войти со мной через главные ворота?

– Потому что, если это не сработает, тебя тоже не впустят, и тогда у меня не останется ни малейшего шанса попасть во дворец даже тайком. К тому же мне не очень хочется встречаться с Летманом.

Я хотела спросить почему, но взглянула в лицо кузена и решила не тратить попусту слова и время. Я слишком хорошо знаю Чарльза. Вместо этого я поинтересовалась:

– Ну а когда проберешься внутрь, что потом? А если тебя поймают?

– Самое большее – пошумят немного. В крайнем случае, придется подраться с Джоном Летманом, а на это я готов пойти. К тому же если меня поймают, то обязательно потащат к тетушке Гарриет, хотя бы для того, чтобы вырезать ремень у меня из спины. Тогда я с ней и увижусь.

Я с интересом взглянула на Чарльза:

– Вот этого не понимаю. Любопытство, конечно, дело хорошее, но такой внезапный всплеск родственных чувств… Нет, Чарльз, это просто невозможно. Задумано, конечно, здорово, но ты на такое не пойдешь.

– Не пойду? Почему? Взгляни на дело с другой стороны. Все равно тебе придется заночевать во дворце. А тебе не хочется. Разве ты не обрадуешься, если я буду с тобой?

– В данной ситуации, – сказала я, – я обрадовалась бы даже снежному человеку.

– Ну спасибо. В таком случае, дорогая Кристабель…

Разумеется, я продолжала спорить, и разумеется, последнее слово, как всегда, осталось за Чарльзом. Кроме того, его последний аргумент оказался самым убедительным. Какой бы «романтичной» ни показалась мне прошлая ночь в Дар-Ибрагиме, у меня не было ни малейшего желания повторить ее в одиночестве.

– Значит, договорились. – Он решительно поднялся на ноги. – Я переберусь через ручей обратно, и они, если заинтересуются, увидят, как я честь по чести удаляюсь в сторону деревни. Ты говорила, что закончила ужин в семь, а тетушка Гарриет послала за тобой только около двенадцати. На случай, если она решит снова увидеться с тобой, давай договоримся, что я буду около задней стены дворца после половины одиннадцатого. Если не сумеешь отпереть заднюю дверь, я пару раз тявкну под стеной, как горная лисица. Если все будет в порядке, вывеси на окно полотенце или что-нибудь светлое, чтобы я мог заметить. Понимаю, что эта сцена достойна мыльной оперы, но, как ни странно, простейшие приемы обычно срабатывают лучше всего. Честно говоря, если по этой стене вообще можно залезть, я предпочел бы окно. Если собак ночью выпускают гулять по дворцу…

– Боже, совсем забыла о собаках… Не знаю, сумею ли с ними справиться. Если он снова поведет меня к тетушке Гарриет, то, скорее всего, заранее запрет собак, а если нет…

– Не бойся, придется рискнуть. Места во дворце много. Пойдем-ка обратно.

– А что делать с нашим фавном?

– Надеюсь, мне удастся купить его молчание.

– Пожалуй, так, – согласилась я.

– И вряд ли кто-нибудь из деревни рискнет переправиться через Нахр-эль-Сальк только для того, чтобы рассказать, что на деревенской улице целый день стоял белый «порше». Заодно подожду немного и посмотрю, впустили ли тебя во дворец. Если нет, возвращайся к броду, подумаем, что делать дальше. Но уверен, тебя впустят.

– Для тебя-то все складывается хорошо. А мне ничуть не улыбается проводить еще одну ночь, не имея даже ночной рубашки.

– Я не виноват, на то воля Аллаха. Зубную щетку я тебе, так и быть, принесу, но будь я проклят, если полезу обратно по стенке над водопадом с ночной рубашкой в зубах. Всегда можешь занять у тетушки Гарриет джеллабу.

Закончив разговор на этой ноте притворного утешения, Чарльз зашагал обратно к водопаду.

Глава 8

А кто даст тебе знать,

что такое идущий ночью?

Коран. Сура 86

Все сложилось именно так, как рассчитывал Чарльз. Затея показалась даже чересчур легкой. Хассим открыл дверь тотчас же – наверное, подумал, что у ворот звонит Насирулла. Но, увидев, кто стоит на пороге, впустил меня незамедлительно, лишь для порядка что-то угрюмо проворчал себе под нос.

Минуту спустя я уже рассказывала Джону Летману, что со мной приключилось.

Если он и остался недоволен, то умело это скрыл.

– И как же я сам не сообразил, что река разлилась, особенно после того, как Насирулла не пришел на работу. Такое бывало и раньше после сильных дождей, в сезон, когда тают снега. Разумеется, вам нужно остаться. И вы в самом деле в поисках переправы прошли всю реку до самого истока?

– Да, до самого истока. Наверное, это и есть исток – то место, где река водопадом выбивается прямо из скалы? Шофер думал, что я с его помощью сумею пробраться над водопадом, но это было бы под силу только опытному скалолазу. А я не собиралась рисковать свернуть шею. Так что ему пришлось смириться, и я вернулась.

– А он уехал обратно в Бейрут?

Я кивнула:

– Он говорит, вода вряд ли спадет раньше завтрашнего утра. Я попросила его передать моему кузену Чарльзу, чтобы не приезжал сюда, потому что тетушка Гарриет плохо себя чувствует и не сможет его принять. Я предпочла выразиться именно так, – добавила я. – Подробности я сама объясню ему при встрече. Вы расскажете тетушке Гарриет о том, что я вернулась?

Летман задумался, потом неуверенно развел руками и улыбнулся:

– Не знаю. Давайте отложим решение до тех пор, пока она не проснется.

– Так сказать, с учетом ее настроения?

– Вот именно. Возвращайтесь к себе в сад, мисс Мэнсел. Вы как раз вовремя: скоро ланч.

Не знаю, то ли Хассим успел каким-то образом передать Халиде весть о моем возвращении, то ли она обычно завтракала вместе с Джоном Летманом, но только спустя несколько минут после того, как он проводил меня в гаремный сад, девушка показалась на пороге. В руках у нее был поднос, накрытый на двоих. Не скрывая презрения, она грохнула поднос на стол, остановилась, впившись в меня испепеляющим взглядом, и, обращаясь к Джону Летману, разразилась бурным потоком слов на арабском. Ее речь звучала ни больше ни меньше как шипение разъяренной кошки.

Он спокойно выслушал ее, всего один раз перебив раздраженным возгласом, а в конце концов, взглянув на часы, заявил что-то повелительным тоном. Похоже, это удовлетворило рассерженную красавицу. Во всяком случае, она замолчала и удалилась, на прощание снова испепелив меня взглядом и рассерженно взметнув черные юбки. Нынче утром, заметила я, она не подкрасилась; прелестный шелковый наряд тоже куда-то исчез. На девушке было простое рабочее платье из порыжевшей черной материи, к тому же не слишком чистое. С улыбкой, к которой примешивалось раздражение, я подумала, что если девушка боится, как бы соперница не перешла ей дорогу, то ей вряд ли стоит принимать меня в расчет: ведь добрых двадцать четыре часа я не видела ни горячей воды, ни расчески, а утомительное путешествие по солнцепеку к истокам Нахр-эль-Салька и обратно отнюдь не прибавило мне свежести. Однако если говорить серьезно, то каким образом могла я объяснить Халиде, что совсем не собираюсь вступать с ней в состязание за Джона Летмана?

Летман заметно смутился:

– Прошу прощения. Выпейте, пожалуйста.

Он налил вина в бокал и протянул мне. Я взяла бокал, и наши руки соприкоснулись. Его рука была красновато-коричневая, моя – едва тронутая загаром. Но с одного взгляда было ясно, что мы оба – белые. В конце концов, может быть, опасения девушки небеспочвенны.

– Бедная Халида, – заметила я, пригубив вино. Это был тот же самый прохладный золотистый напиток, которым я наслаждалась вчера. Я торопливо добавила: – Ей досталось так много хлопот. Как вы думаете, она не обидится, если я оставлю ей чаевые? Этим утром я не оставила, потому что не знала, удобно ли это.

– Обидится? – Голос Летмана едва заметно зазвенел. – Ни один араб не обидится из-за денег.

– Очень разумная точка зрения, – заметила я и взяла с блюда немного кефты – ароматных мясных тефтелек, венчающих горку риса. – Скажите, тот водопад, что я видела на горе у истока Нахр-эль-Салька, имеет какое-нибудь отношение к культу Адониса, о котором вы мне рассказывали?

– Прямого отношения не имеет, но неподалеку есть небольшой храм, который, как считается, был некогда подчинен храму Венеры в Афке. Его можно увидеть, только если подняться на гору из ущелья… Не видели? Что ж, он не стоит того, чтобы специально ради него совершать путешествие к истоку.

Остаток трапезы прошел в приятной беседе. Мне легко удавалось удерживать разговор на отвлеченных предметах. И слава богу. Я знала, что мои способности к обману не безграничны, а недавняя встреча с Чарльзом была слишком свежа в моей памяти. Поэтому следовало по мере возможности избегать разговоров о семейных делах, и я не слишком настаивала на повторной аудиенции у тетушки Гарриет. В этом, похоже, интересы Джона Летмана впервые совпадали с моими.

Едва завтрак закончился, Летман поднялся на ноги. Если я не возражаю… У него много дел… Он просит прощения… Я поспешно и, пожалуй, чересчур горячо заверила его, что не имею ничего против его ухода. В саду все задремало в послеполуденной жаре, и я сказала Летману, что с удовольствием посижу здесь над книжкой. А нельзя ли мне потом чуть повнимательнее обследовать дворец? Нет, конечно, не тетушкину половину, но можно ли мне побродить в других местах? Здесь так красиво… Хотелось бы осмотреть… Другого такого случая больше не представится… Нет, конечно, у меня и в мыслях нет нарушить покой тетушки Гарриет… нет нужды даже сообщать ей обо мне…

Мы расстались с обоюдным чувством едва скрываемого облегчения. Когда Летман удалился, забрав с собой поднос, я взяла с кушетки у окна несколько подушек, вынесла их в сад и уселась на краю бассейна в тени густого тамариска.

В воздухе стояла непроницаемая тишина. На ветвях деревьев не шевелился ни один листик, вода застыла гладким сверкающим стеклом, даже цветы поникли под палящим солнцем. На камне возле меня дремала ящерица. Мимо нее, едва не задев крылом, пролетела и опустилась в пыль ошалевшая от жары куропатка, но ящерица даже не повела хвостом. На разбитом камне вполсилы демонстрировал подруге красоту оперения павлин, но подруга на него вовсе не глядела. Среди пурпурно-красных цветов бугенвиллеи, увивавших аркаду, распевала птица. Я узнала старого знакомого, короля прошлой ночи – соловья. Однако голос его звучал чуть по-иному – затишье после бури и яркое мерцание звезд привносили в его песню нотку невыразимого очарования, которая сейчас исчезла. Контрапунктом соловьиной мелодии вступили зяблики и голубка, и соловей, издав трель, больше похожую на зевоту, сдался и замолчал. Я его не осуждаю. Я и сама уснула.

Проснулась я примерно через час. Дворец, окутанный жаркой сонной тишиной, погрузился в ленивую дремоту. Все звуки стихли. Я привстала с подушек – ящерица юркнула в щель между камнями, но куропатка даже не высунула голову из-под крыла. Я отправилась на поиски задней двери.

Нет смысла подробно описывать мои блуждания по дворцовым лабиринтам. Вряд ли стоило ожидать, что на женской половине дворца найдутся ворота, ведущие прямо наружу, однако черный ход, который мы видели, находился как раз в задней половине, и, поскольку гарем со всеми покоями и огромным садом простирался во всю длину тыльной стены, начинать поиски, очевидно, следовало именно отсюда. Скорее всего, потайная дверь была скрыта в рощице возле юго-восточного угла дворца. Выглянув из окна своей спальни, я разглядела из-за угла верхушки тех самых деревьев. Они находились вровень с моим подоконником. Получалось, что сераль выстроен на полтора этажа выше уровня плато. Задняя дверь, по всей видимости, вела в один из коридоров нижнего этажа или на нижнюю площадку одной из бесчисленных лестниц.

Я обшарила всю восточную аркаду, заглянула в самые темные уголки турецкой бани, но нигде не нашла ни лестницы, ни двери, которая могла бы на нее вести, поэтому, побродив еще немного, я выбралась за пределы гарема и принялась обследовать хаотичное нагромождение дворцовых строений и служб.

Скорее всего, дворец не был таким обширным, как мне представлялось вначале, однако он так изобиловал винтовыми лестницами, узкими темными коридорами, крошечными каморками, в расположении которых не было никакой системы, что вскоре я окончательно заблудилась и просто блуждала наугад. Многие покои соединялись друг с другом, образуя запутанные анфилады, и повсюду царило запустение, громоздились горы старого хлама, припорошенные толстым слоем вековой пыли. Каждый раз, наткнувшись на окно, я выглядывала наружу, пытаясь определить, где нахожусь, но многие комнаты освещались лишь потолочными окнами или узкими проемами, выходящими в коридор. То тут, то там попадались окна, пробитые во внешней стене, и я видела окрестные горы. Один из маленьких двориков был даже огражден открытой аркадой, за которой открывался великолепный вид на ущелье Адониса; вдалеке белели покрытые снегами горные вершины, а под ногами стена отвесно обрывалась прямо в бурлящую стремнину. Помнится, одно из окон первого этажа, расположенное в конце длинного темного коридора, выходило на север, в сторону деревни; однако это окно было заперто на засов, а по обе стороны от него находились две тяжелые двери с крохотными окошками, забранными толстой решеткой. Я без труда догадалась, что за этими дверями располагалось не что иное, как тюремные камеры.

Проплутав так часа два, измазав руки и запачкав пылью туфли, я ни на йоту не приблизилась к цели. Нигде не было ни двери, мало-мальски похожей на черный ход, ни лестницы, которая могла бы к ней вести. Правда, во время моих блужданий мне изредка попадались какие-то запертые двери. Самой многообещающей из них казалась калитка на восточной стороне майдана, высокая, с узким отверстием для доступа воздуха, забранным частой решеткой. В эти послеполуденные часы дворец казался совершенно пустынным, нигде не было ни души. Я подтянулась и выглянула наружу, но не разглядела ничего, кроме пары-другой ярдов мощенного грубым камнем коридора, ведущего в пустоту. Было ясно, что коридор располагается на том же уровне, что и калитка, и ведет не в том направлении. Никакого намека на лестницу, и к тому же калитка все равно была крепко заперта. Лестницы попадались в изобилии, они располагались совершенно бессистемно и вели вверх и вниз, с этажа на этаж, доводя до умопомрачения своей хаотичной запутанностью. Однако нигде я не встретила ни намека на фундамент или подвальный этаж. Самый длинный лестничный пролет насчитывал всего двенадцать ступенек и вел наверх, в галерею, окружавшую по периметру огромный гулкий зал, в котором можно было бы задавать балы. Под крышей в нем гнездились ласточки, в незастекленные оконные проемы пробилась и заполонила стены пышная бугенвиллея. Вдоль зала тянулись два ряда высоких сводчатых окон, подоконники их находились на уровне колена: внешний ряд был пробит в южной стене дворца, а внутренний выходил в длинный коридор, в котором, помимо этих окон, не было больше ни одного источника света. В пыльном воздухе висели горячие косые контрфорсы солнечных лучей, проникавших сквозь наружные окна; с колонн безжизненно свисали пурпурно-красные цветы. Грохот реки, бурлящей в далеком ущелье, казался всего лишь тихим шепотом.

Без четверти пять. Я отошла к тенистой внутренней стене галереи и устало опустилась на широкий подоконник. Либо эта задняя калитка нам просто померещилась, либо она была надежно укрыта за одной из запертых дверей. Разумеется, я сумела обыскать дворец лишь поверхностно, но решила, что продолжать поиски нет смысла. Просто удача отвернулась от меня. Придется все-таки Чарльзу карабкаться на стену. И поделом ему, сердито подумала я, отряхивая пыль с колен.

В одном отношении мне повезло: за весь день я никого не встретила. Тем не менее, попадая под перекрестный обзор бесчисленных смотровых окошек, я старалась делать вид, что просто так гуляю по дворцу и забрела сюда совершенно случайно. Не раз я задавалась вопросом, не расхаживают ли по дворцу гончие псы и не настроят ли их на дружелюбный лад воспоминания о том, что в прошлый раз они видели меня в компании Джона Летмана; однако опасения мои оказались напрасны – собак я не повстречала. Возможно, они до сих пор были заперты в каком-нибудь небольшом дворе; если так, они не подавали оттуда никаких признаков жизни. Скорее всего, послеобеденный сон сморил и их.

Где-то внизу, в дальнем конце коридора, скрипнула, приоткрываясь, дверь. Я вскочила на ноги. Сиеста окончилась, дворец пробуждался. Мне следовало поскорее возвращаться к себе в комнату на случай, если кто-нибудь вздумает принести мне чаю.

На каменных плитах застучали легкие шаги, мелькнуло алое шелковое платье. В дверях появилась Халида. Она остановилась на пороге, оглянулась и вполголоса сказала что-то человеку, стоявшему в комнате, у нее за спиной. Тонкие смуглые руки томным движением поправили позолоченный пояс на талии. Она снова переоделась. Черное рабочее платье исчезло. На сей раз на девушке был ярко-алый наряд с бледно-зеленой отделкой, позолоченные сандалии на высоких каблуках с загнутыми на персидский манер носами. Птичка снова нацепила праздничные перышки, красивее, чем прежде.

Оперение было, несомненно, брачным. Из комнаты девушке ответил голос Джона Летмана. Мгновение спустя он вышел из дверей следом за ней. Он был босиком, одет в длинный арабский халат из белого шелка, распахнутый до пояса. Похоже, он только что проснулся.

Уходить было слишком поздно: они меня увидели бы. Я застыла.

Девушка сказала что-то еще и рассмеялась. Джон Летман, еще полусонный, притянул ее к себе и что-то прошептал в черные волосы.

Я отодвинулась от окна, надеясь, что они, увлеченные друг другом, не услышат моих шагов и не обернутся. Но в тот же миг сонную тишину разорвал пронзительный трезвон, хорошо знакомый, но тем не менее пугающий. Я оцепенела. В Большом диване громко звонил колокольчик. И после него, как и следовало ожидать, громко залаяли собаки.

Не знаю, чего я ожидала, но, по-моему, Халида обязана была хоть как-то отреагировать на звонок – задрожать от страха, например, как прошлой ночью, или, во всяком случае, поторопиться с ответом на высокомерный призыв. Однако ничего подобного не произошло. И Летман, и Халида только подняли головы, но остались стоять на месте. Халида, как мне показалось, вздрогнула от неожиданности и что-то торопливо спросила у Джона Летмана. Он коротко ответил, она рассмеялась. Потом разразилась длинной речью на арабском, то и дело прерываемой смехом. Летман тоже начал смеяться. Собаки наконец перестали лаять. Затем Летман отстранил девушку, взмахнул рукой и кивнул, что, по-видимому, означало: «Лучше иди-ка». Не переставая смеяться, Халида изящным жестом приподняла руку, откинула у любовника со лба взъерошенные волосы, поцеловала его и неторопливо удалилась.

Я не двинулась с места. Я стояла у окна не шевелясь и в недоумении глядела ей вслед. Впервые после того, как Чарльз предложил тайком пробраться ночью во дворец, я всем сердцем обрадовалась этой безумной идее. Мне не терпелось поскорее рассказать ему обо всем, что я увидела.

На руке у Халиды красовался перстень с рубином тетушки Гарриет.

Я не могла ошибиться. Когда она протянула руку к волосам Джона Летмана, свет, падавший откуда-то из комнаты у него за спиной, ярко осветил драгоценный камень. К тому же, когда зазвенел колокольчик, она рассмеялась, и хоть и ушла на зов, но очень уж неторопливо.

Я смотрела вслед Халиде, покусывая губу. Перед глазами у меня возникла фантастическая картина вчерашней ночи: комната, залитая тусклым светом керосиновой лампы, древняя старуха, съежившаяся на кровати в ворохе шелков и шерстяных одеял; Халида хлопочет возле нее, то и дело бросая на меня обеспокоенный взгляд; Джон Летман у меня за спиной…

Летман вернулся в комнату, закрыв за собой дверь.

Я выждала минуты три, потом тихо спустилась по лестнице из галереи и отправилась обратно в гаремные покои.

Поначалу мне казалось, что альтернативный план Чарльза, достойный мыльной оперы, обречен на провал. С шести до семи, в последние краткие часы перед наступлением темноты, я обследовала аркаду на северном берегу озера. По-прежнему напуская на себя беззаботный вид, словно меня интересуют только красоты открывающегося за окнами пейзажа, я переходила от проема к проему, ощупывая решетки на окнах и проверяя, крепко ли держатся камни, в которые они заделаны. Все запоры оказались надежными – слишком надежными для того, чтобы у меня хватило сил их взломать. Единственное незарешеченное окно было задвинуто тяжелыми деревянными ставнями. Верно, то тут, то там отдельные прутья решетки были выломаны или погнуты, а кое-где они проржавели или выскользнули из замшелого камня; однако расстояние между прутьями едва достигало шести дюймов, и, чтобы в окно мог пролезть человек, потребовалось бы выломать половину решетки. Мне нигде не удалось обнаружить дыры, сквозь которую могло бы проникнуть существо более крупное, нежели кошка или очень маленькая и юркая собачонка.

Да даже если бы и нашлась такая дыра, с горечью подумала я, дивясь силе своего яростного разочарования, наверняка они придумали бы способ покрепче ее заделать. Мы с Чарльзом были настроены чересчур оптимистично. Дворец, если на то пошло, стоит на отшибе, вдали от людского жилья, а о тетушке Гарриет не зря говорят, что она очень богата. Вполне резонно предположить, что, в какой бы упадок ни пришел дворец, запоры на единственных окнах, к которым можно подобраться снаружи, будут содержаться в идеальном порядке.

Стыдно признаться, но я стояла добрых пять минут, глядя на череду зарешеченных окон и спрашивая себя, что же мне, черт возьми, делать дальше, и лишь потом спасительная идея осенила меня во всей своей гениальной простоте и мощи, точно яблоко, упавшее на голову Ньютона. Верно, одно из окон, то, что в самом конце, было закрыто. Ставнями.

Но если ставни закрыли изнутри, значит открыть их тоже можно изнутри.

Я побежала в конец аркады и при гаснущем свете дня внимательно всмотрелась в запоры.

На первый взгляд казалось, что окно запечатано намертво. Крепкие дощатые ставни, скрепленные гвоздями, огромными, как заклепки, смыкались плотно, точно половинки двустворчатых дверей, и скреплялись толстым бруском или, точнее, доской, которая была наложена поперек и прибита такими же гвоздями, по два с каждой стороны. Но, осмотрев засов повнимательнее и поковыряв ногтями шляпки, я, к вящей радости, обнаружила, что это вовсе не гвозди, а толстые шурупы с большими головками. Пожалуй, я сумела бы с ними справиться. Наверняка среди разнокалиберного мусора, грудами валявшегося повсюду, найдется подходящий инструмент.

Искать пришлось недолго. Почти все комнаты были пусты, некоторые стояли открытые, двери в них были выломаны или широко распахнуты. Но тремя дверями дальше по коридору, как я помнила, находилась комната, сквозь которую мне в поисках задней двери пришлось буквально проталкиваться: она была сверху донизу загромождена всяческим хламом и напоминала заброшенную лавку старьевщика.

Когда-то здесь помещалась спальня, но теперь даже самый непритязательный путеводитель по отелям отнес бы эту каморку разве что к четвертому классу. И продавленная кровать, и сломанный стол, и весь покрытый пылью пол до последнего дюйма были усеяны грудами всякой всячины самого бесполезного вида.

Я перешагнула через верблюжье седло, обогнула старинную швейную машинку и, покосившись на два ржавых меча, пробралась к обшарпанному комоду, где возле груды запыленных книг я, если не ошибаюсь, видела перочинный ножик.

Ножик был добротный, крепкий и замечательно подошел бы для того, чтобы вывинтить шурупы. Я поднесла его к двери, сдула пыль и обнаружила, что это вовсе не перочинный ножик, а настоящий старинный кинжал с замысловато инкрустированной рукояткой и узорчатым лезвием дамасской стали. Я скорее побежала к заколоченному окну.

Первый шуруп насквозь проржавел и намертво впился в дерево, поэтому, повозившись с ним несколько минут, я оставила бесплодные попытки и принялась за второй. Этот шуруп поначалу поддавался туго, но в конце концов я с ним справилась и перешла к другому концу засова. Деревянный брус был прибит наискосок, и, чтобы дотянуться до двух других шурупов, пришлось встать на цыпочки. Потрудившись как следует, я сумела вывинтить один из них, а второй сразу начал вывинчиваться довольно легко. Я оставила его на месте. Не было смысла открывать ставни сейчас, ведь вечером ко мне обещал заглянуть Джон Летман. Я покончу с работой после его ухода. Единственный ржавый шуруп не доставит хлопот: если мне удастся освободить один конец засова, то я просто поверну брус на этом шурупе, как на шарнире, и оставлю висеть.

Кинжала, скорее всего, никто не хватится. Я спрятала его у себя в комнате, под подушками на кушетке возле окна, зашла в хаммам, вымыла руки и вернулась к себе. В тот же миг на пороге появился Хассим. Он принес зажженную лампу, бутылку арака и записку от Джона Летмана, в которой тот сообщал, что вынужден остаться на ужин с тетушкой Гарриет. Мне принесут еду в девять часов, а в десять он заглянет, чтобы убедиться, есть ли у меня все необходимое на ночь.

Записка заканчивалась так: «Я не стал ей говорить, что Вы вернулись. Момент не совсем подходящий. Надеюсь, Вы понимаете».

Я подумала, что слишком хорошо все понимаю. Я убрала письмо в сумочку и с отвращением взглянула на бутылку арака. Все сокровища мира я бы отдала за хорошую чашку чая.

Летман зашел в десять часов, как и обещал, и остался поболтать на полчасика. Вскоре после половины одиннадцатого он удалился и унес мой поднос с остатками ужина. Едва миновало одиннадцать, до моих ушей донесся яростный призывный звон колокольчика тетушки Гарриет, и где-то в глубине дворца хлопнула дверь. Потом воцарилась тишина. Я погасила лампу, посидела немного, чтобы глаза привыкли к темноте, тихонько открыла дверь и вышла в сад.

Ночь стояла темная и благоуханная. Небо было черно той прозрачной чернотой, какую наше воображение приписывает открытому космосу. В этой черноте кучками висели мерцающие звезды, огромные, как маргаритки, и сверкал полумесяц. По гладкой поверхности пруда плясали лунные блики. В ветвях, точно состязаясь в ангельском пении, наперебой заливалась пара соловьев, из пруда им вторило хриплое кваканье лягушек. В тени одной из колонн я чуть не упала, споткнувшись о спящую павлиниху. С недовольным кудахтаньем она неуклюже отбежала прочь и скрылась между колоннами, потревожив по дороге стайку горных куропаток, которые, в свою очередь, вспорхнули, громко шелестя крыльями, и скрылись в кустах. Над озером словно захлопали пробки открываемых бутылок с шампанским – это прыгнули в воду сразу несколько лягушек.

Словом, мое появление наделало немало шума, и, пробираясь к окну, я, сгорая от страха, с минуты на минуту ждала, что вот-вот к общему хору присоединится лай рассерженных собак. Однако их не было слышно.

Я выждала минуту-другую, потом принялась за шурупы.

Последний шуруп подался легко. Я опустила засов.

Поначалу я боялась, что, может быть, сами ставни окажутся чем-нибудь закреплены, но, потянув за правый, обнаружила, что он легко подается. Разорвав ночную тишину, оглушительно заскрипели ржавые петли. Я в ужасе откинула ставень к стене и отпрянула, напрягая слух. Тишина. Даже соловьи замолчали, видимо с перепугу.

Тем лучше. Я приоткрыла второй ставень и выглянула.

И чуть не вывалилась наружу. Я не ошиблась, предположив, для чего именно понадобились ставни. Если не считать ржавых железных штырей, то тут, то там торчавших из выщербленного камня, решетки не было совсем. Я перегнулась через подоконник и вгляделась в темноту.

Окно находилось на высоте футов тридцати над землей. Прямо под ним бежала тропа, огибавшая северную стену дворца. Сразу за тропинкой начинался пологий откос, поросший кустарником и колючими деревьями. На краю обрыва, уходящего к стремнине Нахр-эль-Салька, прижалась к скале пара-тройка тоненьких тополей. Слева на вершине утеса виднелась большая роща сикомор. Из нее вниз, к броду, убегала каменистая тропинка.

Но поблизости не росло ни единого дерева достаточной высоты, если не считать гладкоствольных тополей, по которым все равно нельзя было взобраться. Ползучих растений на стене тоже не было. Однако мне подумалось, что Чарльз, пожалуй, прав и полуразрушенное состояние дворца будет ему на руку. В лунном свете видно было не много, но я разглядела, что поверхность каменной кладки местами сильно выщерблена. Значит, в щелях между камнями кое-где проросли сорняки и папоротники, разрушившие известковый раствор. Поверхность уходящей вниз скалы, хоть и довольно крутая, тоже казалась достаточно неровной для того, чтобы опытный скалолаз мог найти на ней точки опоры.

Что ж, моему кузену такой подъем вполне по силам. Я изо всех сил вгляделась в темноту, надеясь заметить хоть малейшее движение, а может быть, даже короткую вспышку фонарика, но не видела ничего. Позади ближних деревьев сгущалась тьма, глубокая неподвижная тьма, в которой чернели еще более темные смутные силуэты. Глаз не различал больше ничего. Лишь сверкали тоненькой цепочкой огоньки деревенских окон да тускло мерцали в лунном свете далекие снега на вершинах гор. Чарльзу предстоит переправиться через Нахр-эль-Сальк и подняться на крутой берег при свете едва народившейся луны или карманного фонаря, но и этот труднейший подъем – жалкие цветочки по сравнению с отвесной стеной, где он не рискнет зажечь даже фонарика. Мне внезапно пришло в голову поискать в той захламленной комнате или где-нибудь еще длинную веревку. Может быть, один из штырей, торчавших из подоконника, окажется достаточно крепким, чтобы выдержать вес человека. В качестве сигнала о том, что путь свободен, я повесила на подоконник белое полотенце и торопливо пошла обратно через аркаду.

В кустах возле разрушенного мостика шевельнулись какие-то тени. Слишком велики для павлинов, и движутся чересчур целеустремленно. Я застыла на месте, сердце отчаянно заколотилось в груди. Неведомое существо пробиралось через густой подлесок, и тонкие ветки хрустели у него под ногами, а от смятых листьев волнами поднимались тысячи ароматов, острых и пряных. Существо неторопливо вышло на мощеную дорожку, залитую лунным светом, и остановилось, глядя на меня. Это был один из гончих псов. В тот же миг послышался всплеск, вслед за ним – проворный шелест когтистых лап по гравию. Вокруг озера навстречу мне мчался огромными скачками второй пес.

Похолодев от ужаса, я затаила дыхание. В тот миг мне не пришло в голову, что нужно бояться самих собак: я полагала, что следом за ними через сад идет Джон Летман и что он не даст им наброситься на меня. Нет, больше всего меня пугала мысль о предательски раскрытом окне и о белом полотенце, вывешенном в качестве сигнала для Чарльза о том, что путь свободен. Как только он вскарабкается…

Второй пес поравнялся с первым и остановился. Обе собаки недвижимо застыли бок о бок, подняв головы, навострив уши. Огромные, оскаленные, готовые броситься, они трепетали, как натянутая струна. Они отрезали мне дорогу в спальню, и, несмотря на все опасения за Чарльза, в тот миг я готова была душу отдать за то, чтобы услышать вдалеке шаги Джона Летмана и его голос, отзывающий собак.

Но никто не появлялся, – должно быть, псы бродили по дворцу сами по себе. Я мимоходом спросила себя, как они попали в сераль; должно быть, Летман, уходя с моим подносом в руках, оставил дверь открытой, а я, как последняя дуреха, не догадалась проверить. Разумеется, если они подадут голос, Чарльз услышит их и будет начеку. А если они бросятся на меня и я завизжу, призывая на помощь Джона Летмана…

Единственное, что мне оставалось, – это стоять неподвижно и как можно пристальнее смотреть прямо на собак. В лунном свете ярко сверкнули стеклянистые зрачки. Уши их стояли торчком, узкие длинные головы делали двух салюки похожими на коварных, хищных лис.

– Хорошие собачки, – с фальшивой лаской произнесла я, протягивая одеревеневшую руку.

Наступила жуткая тишина. Вдруг одна из собак, та, что покрупнее, тихонько заскулила и прижала уши. Обомлев от радостного изумления, я заметила, что перистый хвост шевельнулся. Примеру приятеля последовала и вторая гончая, помельче. Ее уши прижались, голова опустилась, и она на брюхе подползла ко мне, виляя хвостом.

У меня словно гора свалилась с плеч, колени подкосились. Я присела на край каменного вазона, в котором цвел душистый табак, и, едва дыша, прошептала:

– Хорошая собачка, хорошая собачка! Тише, милые, тише, молчите, ради Христа!

Как, черт бы их побрал, зовут этих зверюг? Сапфир? Сапер? Сатир? Нет же, нет… Ага, Сафир и Звездочка!

– Звездочка! – окликнула я. – Сафир! Идите-ка сюда… вот так… ко мне… Да тише вы, балбесы эдакие, ах вы, дурачье лохматое… Тоже мне, сторожевые псы… Ах вы, зверюги такие, вы же насквозь промокли…

Собаки млели от восторга. Я ласково трепала их по холке, псы тыкались мне в руки холодными носами, и мы все трое, стараясь не шуметь, устроили веселую возню, которая прекратилась только тогда, когда я поняла, что собак теперь нечего бояться. Я поднялась на ноги, нащупала среди густой шерсти ошейники и хотела вывести собак из сераля, чтобы освободить поле боя для Чарльза.

– А теперь, крошки мои, пошли-ка отсюда. Пора на работу, стражи мои грозные, дом охранять. Сюда вот-вот вломится грабитель, и лучше вам убраться подальше.

В эту самую минуту прямо под окнами северной стены дважды громко тявкнула горная лисица. Чарльз подавал условленный сигнал.

Гончие псы, естественно, тоже услышали этот лай. Они вскинули головы, и тот, что покрупнее – кобель, – сделал охотничью стойку. Но видимо, собаки пришли к заключению, что эта лисица тявкает как-то неубедительно и к тому же на иностранном языке. Поэтому, когда я снова потянула за ошейники, бормоча что-то успокаивающее, они сравнительно охотно позволили подвести себя к воротам.

Собаки были так высоки ростом, что мне даже не приходилось нагибаться. Я торопливо шагала по мощеной дорожке, сжимая в руках ошейники. Точнее говоря, я старалась идти побыстрее, но любой шорох в дальнем углу сада возбуждал в собаках такое любопытство, что они оглядывались, вертели головой и всей своей тяжестью повисали на ошейниках, тихонько поскуливая, так что я ежесекундно ожидала, что они поднимут громкий лай. Наконец, после долгой борьбы, я дотащила их до ворот – и обнаружила, что, вопреки моим ожиданиям, они плотно закрыты.

Не было проку стоять и гадать, каким же образом собаки умудрились проникнуть в гарем. В прогнивших стенах наверняка было множество дыр, хорошо известных умным псам. Я принялась отпирать ворота. Возиться с замком и одновременно удерживать на месте двух огромных псов – задача не из легких, и мне пришлось изрядно повозиться, но в конце концов ворота распахнулись, и я, шлепнув собак на прощание, выставила их за дверь, потом крепко заперла створки и задвинула щеколду.

С минуту все было тихо. Шорохи в дальнем углу сада прекратились, однако, напрягая глаза, я разглядела, что далекие смутные тени едва заметно шевельнулись. Мгновение спустя до меня донеслись тихие шаги. Он был здесь.

Я рванулась ему навстречу, но вдруг с ужасом услышала, что за воротами скулят и скребутся собаки. Скрежет когтистых лап по деревянным створкам, оглушительный, как топот лошадиных копыт, разносился по всему дворцу. Однако собачий лай звучал до нелепости дружелюбно – черт бы побрал этих ласковых тварей! Похоже, даже незваный ночной гость оценил столь бурное приветствие по достоинству. Теперь я ясно видела его на фоне колонн восточной аркады – он торопливо направлялся в мою сторону.

Я побежала навстречу.

– О боже, это все собаки! Проклятые псы! Пробрались каким-то образом в сад и подняли тарарам! Ума не приложу, как с ними быть!

– Простите, ради бога, – послышался вежливый голос. – Они вас напугали? Этот идиот Хассим оставил дверь открытой, вот они и вошли.

Ночным гостем оказался вовсе не Чарльз. Передо мной стоял Джон Летман.

Глава 9

Но из души моей, как из металла,

Куется ключ…

Омар Хайям. Рубаи

К счастью, темнота скрыла выражение моего лица. Наступила долгая, томительная пауза. Я никак не могла придумать, что сказать, как выкрутиться. В мучительном отчаянии я снова и снова перебирала в уме слова, которыми встретила его, и пришла к выводу, что, пожалуй, я не сболтнула лишнего, потому что в ответных словах Летмана не прозвучало ни малейшего удивления. Я возблагодарила Аллаха за то, что не успела назвать его Чарльзом, и решила, что лучший способ защиты – нападение.

– Господи, как вы сюда попали?

Мне показалось, что молчание Летмана стало неуверенным. Потом он мотнул головой:

– Там, в дальнем углу, есть дверь. Разве вы, прогуливаясь здесь, не наткнулись на нее?

– Нет. Она открыта?

– К сожалению, открыта. Обычно мы этой дверью не пользуемся, за ней начинается целый лабиринт пустых комнат. Он тянется отсюда до самых покоев принца. Наверное, когда-то эмир держал там личную свиту и особо приближенных рабов. – Летман коротко рассмеялся. – Сейчас эти покои не годятся даже для прислуги, там обитают только крысы. Вот, наверно, почему собаки сюда ворвались – обычно им не разрешается приближаться к покоям принца, но в этот раз, должно быть, Хассим оставил где-нибудь открытую дверь. Они вас напугали?

Он говорил едва слышно – мне кажется, люди инстинктивно стремятся не нарушать покоя тихой ночи. Я слушала его вполуха, спрашивая себя, что за шорохи доносились до моих ушей перед этим – то ли Чарльз карабкался на стену, то ли в тишине звучали шаги Джона Летмана. В последнем случае, если Чарльз тоже услышал их, он, возможно, решил подождать у подножия стены. Или же он вот-вот появится из окна?

Я заговорила довольно громко, не понижая голоса:

– Еще бы не напугать. Почему, скажите, ради бога, вы предупреждали, что они ужасно злые? На самом деле очень дружелюбные создания.

Он рассмеялся снова, пожалуй, преувеличенно весело.

– Бывают и злые, если вы умудритесь их как следует раздразнить.

– Наверно, они признали меня за члена семьи – видели меня вчера вместе с вами и решили, что я допущена ко двору. У тетушки только две этих собаки? Разве у нее нет комнатных любимчиков помельче?

– Одно время она держала свору спаниелей, потом нескольких терьеров. Последний из них издох месяц назад. Будь он здесь, вам вряд ли удалось бы так легко отделаться. – Снова короткий смешок. – Эту зверюшку трудно было назвать комнатным любимчиком… Послушайте, мне в самом деле очень жаль, что так получилось. Как я понимаю, вы еще не успели лечь в постель?

– Нет. Как раз собиралась. Только что погасила лампу и вышла прогуляться в сад. Чувствуете, как пахнут жасмин и душистый табак? А розы – я вижу, они не закрываются на ночь? – За разговором я незаметно, но решительно шагала к воротам, и Летману ничего не оставалось, кроме как следовать за мной. – А вы сами, если на то пошло, разве не собираетесь лечь спать? Совершаете ежевечерний обход или вышли поискать собак?

– И то и другое. Хотел уточнить, не желаете ли вы еще раз встретиться с тетушкой.

– Нет. Честное слово, я совсем не из-за этого до сих пор на ногах. Я как раз собиралась лечь спать. Не терзайте себя раздумьями об этом, мистер Летман. Я все прекрасно понимаю. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. И не тревожьтесь, что вас снова побеспокоят, я запер дальнюю дверь и прослежу, чтобы эта тоже была закрыта.

– Я сама запру ее изнутри, – пообещала я.

Ворота за Летманом закрылись. Приветствуя его, сдавленно заскулили собаки, и вскоре все звуки стихли в глубине дворца. По крайней мере, непредвиденная интерлюдия дала мне железный предлог для того, чтобы запереть изнутри ворота гарема. Успокоительно щелкнул ключ в замке, и я бегом устремилась обратно к открытому окну.

Поистине сегодня у меня была ночь сюрпризов. Не успела я проделать двух третей обратного пути вдоль берега озера, как меня остановил тихий оклик:

– Кристи!

Из темного дверного прохода выплыла черная тень и материализовалась в моего кузена Чарльза.

Я ахнула и обрушилась на него с яростными, совершенно несправедливыми упреками:

– Ах ты, бестолочь, таракан двухметровый, напугал меня до смерти! Я подумала… Ты когда сюда пробрался?

– За минуту до твоего гостя.

– Значит, ты его видел?

– Как тебя вижу. Это и есть Летман?

– Да. Он вошел через дверь в дальнем углу сада. Собаки, наверное…

– Черта с два. Он пришел с острова, – оборвал меня Чарльз.

– С острова?! Не может быть!

– Говорю тебе, я его видел. На полпути вверх по стене услышал какие-то странные звуки и полез осторожнее. Забравшись, не стал сразу вылезать из окна, а потихоньку выглянул из-за подоконника. Увидел, что ты с собаками уходишь по тропинке. Дождался, пока ты дойдешь до самой калитки, а потом устал висеть, руки заболели, и перевалился через подоконник. В следующий миг увидел, что Летман идет через мостик.

– Но… ты не ошибся?

– Смеешься, что ли? Он прошел в считаных футах от меня. Я согнулся в три погибели и спрятался вон за тем кактусом. Видишь, как поцарапался. А когда он прошел мимо, я вернулся в какую-то из этих комнат и притаился.

– Но если он все это время был на острове, то наверняка видел, как я открываю окно. Эти ставни скрипели, как ржавая телега. Он не мог не догадаться, зачем я их открываю, так почему же не перехватил меня на месте преступления или не подождал подольше, чтобы увидеть, что я замышляю? Чарльз, мне это не нравится! Легко тебе было говорить, что ничего страшного, даже если тебя поймают, но в этом дворце царят такие порядки, что тебе не задумываясь могут пустить пулю в лоб, просто так, на всякий случай. И почему он не стал ждать? Что у него на уме?

– Милая девочка, сбавь обороты. Если бы Летман увидел тебя у окна, непременно поинтересовался бы, какого черта тебе здесь нужно. Какие бы предположения он ни строил, он обязательно остановил бы тебя. А раз не подошел, значит он тебя не видел. Quod erat[57].

– Пожалуй, ты прав… – задумчиво произнесла я и поспешно добавила: – Да, теперь я понимаю… Собаки вполне могли быть на острове. Я видела Сафира – того, что покрупнее, – возле моста, и Звездочку тоже – при ее появлении раздавался громкий плеск, и она была вся мокрая. Может быть, Летман услышал, что они там, и пришел загнать их обратно?.. Нет, не может быть, в таком случае он увидел бы меня. Но если бы он шел от двери в дальнем углу, он тоже увидел бы меня. Он должен был пройти мимо как раз в ту минуту, когда я возилась возле окна. Нет, сдаюсь! Чарльз, что все это значит? Почему он лжет?

– Понятия не имею. Но если мы узнаем, как он вошел, то поймем, для чего ему все это нужно. В дальнем углу в самом деле есть дверь?

– Не знаю, не видела. Там все заросло кустарником, и я не шарила там как следует, потому что понимала, что там совсем неподходящее место для задней калитки.

– Тогда давай посмотрим. Ведь проник же он сюда каким-то образом, причем отнюдь не через главный вход. А если он все время был на острове и не спросил тебя, какого черта ты затеваешь, то хотелось бы знать почему. На всякий случай давай проверим, заперт ли главный вход.

– Я сама его заперла.

– Ах, милая Кристи, ты радость моя. А это еще что за красавчик?

– Павлин. Осторожнее, Чарльз, не разбуди их, они все спят.

– Ступая крадучись, как кошки, пойдем скорей. Милая, ты видишь в темноте?

– Уже привыкла, кое-что различаю, – ответила я. – Кстати, Джон Летман тоже прекрасно может видеть. Тебе не кажется, что для ночного обхода в такой могильной тьме он мог бы взять с собой фонарик? Тебе, наверно, и в голову не пришло захватить его с собой?

– Обижаешь! Ты несправедлив ко мне, о Брут. И тем не менее мы попробуем обойтись без фонаря как можно дольше.

– Что-то ты сегодня весь вечер выражаешься высоким слогом.

– Твое присутствие меня пьянит. Кроме того, это приключение мне нравится.

– По правде говоря, мне тоже начало нравиться, особенно после того, как появился ты.

– Осторожно, не уколись. – Чарльз отвел от меня шиповатый сук и, словно невзначай, обвил рукой мои плечи, якобы для того, чтобы уберечь от опасности. Наверное, он заметил, как я улыбнулась, потому что спросил: – Что с тобой? О чем задумалась?

– О братской любви.

– Это ты в мой огород?

– А то в чей же, ты у меня единственный брат.

– «Нет кровнее врага, чем кровная родня», – задумчиво процитировал Чарльз, вглядываясь в темноту. – Это, наверное, и есть твоя пресловутая дверь?

– Где?

Он указал на едва различимое пятно среди зарослей.

– Вон под тем роскошным кустом, не знаю, как он называется.

– Ах ты, невежда, это же жасмин. Ну и тьма здесь. Теперь уже можно зажечь фонарик? Вот и она… ну и ну!

– Что значит – «ну и ну»?

– Взгляни-ка, – ответила я.

Чарльз пригляделся. Вряд ли он мог не понять, что привело меня в такое изумление. Дверь в углу, несомненно, была, как мы и полагали, прогнившая и почерневшая, но очевидно было, что уже много лет никто – ни собака, ни человек – не проходил через нее. Возле порога росли сорняки высотой в фут, а петли походили на катушки с шерстью – так густо они были увиты паутиной.

– Ну и ну – это ты верно подметила, – проговорил мой кузен. – А на случай, чтобы мы вдруг не подумали, что дверь может открываться в другую сторону, она затянута прелестной ажурной паутиной… Не станем больше тратить банальные фразы, слишком уж это банально само по себе. Однако, если вдуматься, слова только тогда становятся банальностями, когда они точнее и короче всего выражают существо дела… Да, эту дверь не открывали с тех самых пор, как в тысяча восемьсот семьдесят пятом году старый эмир на трясущихся ногах ковылял в гарем. Videlicet[58] – если это то самое слово, которое мне нужно, в чем я лично сомневаюсь, – тут замешаны пауки. Очевидно, наш приятель Джон Летман здесь не проходил. Впрочем, я так и полагал с самого начала. Назад, назад, Гораций.

– Но… – тупо пробормотала я, – но с острова сюда войти нельзя!

– Поглядим – узнаем, – рассудительно заметил Чарльз. – Эй, смотри-ка!

Луч фонарика, тонкий и яркий, пронизал куртины сорняков и подножия стены и выхватил из темноты могильный камень – небольшую плоскую плиту, вделанную в кирпичную кладку, с глубокой выгравированной надписью: «Язид».

– Мы попали ни больше ни меньше как на кладбище, – объявил Чарльз и повел фонариком фута на два в сторону.

Нашим глазам предстал еще один камень, на сей раз надпись гласила: «Омар».

– Ради бога, прибавь света! – завизжала я. – Ты думаешь, это и правда кладбище? Прямо здесь? Но почему же тогда… Обрати внимание, все имена мужские, не может же быть…

Я замолчала. Фонарик осветил еще одну надпись: «Эрни».

– Чарльз…

– Так вот в чем дело. Я прекрасно помню милого Эрни.

Задыхаясь от возмущения, я воскликнула:

– Да будь же серьезнее, ради бога! Ты прекрасно знаешь, что дядюшка Эрнест…

– Да нет же, я говорю о собаке. Это один из тех спаниелей короля Карла, с которыми она приезжала в первый раз. Разве ты сама не помнишь Эрни? Она говорила, что назвала его в честь дядюшки Эрнеста, потому что тот тоже был страшно рассеян и не помнил ни о чем, кроме еды. – Голос самого Чарльза звучал довольно рассеянно, как будто он погрузился в размышления, но отнюдь не о том, о чем говорил. Луч фонарика скользнул дальше. – Неужели не догадалась? Это кладбище собак. Нелл, Майнетта, Джейми – это все еще спаниели… Гайде, Лалук – это уже звучит на восточный лад… А вот и Далила. Увы, бедная Далила. Таков удел…

– Значит, его они еще не успели похоронить. Руки не дошли.

– Кого?

– Самсона. Джон Летман говорит, он умер месяц назад. Слушай, мы что, собираемся всю ночь проторчать на собачьем кладбище? Что ты высматриваешь?

Луч фонарика шарил по стене, но натыкался лишь на какие-то ползучие растения и призрачно-белые головки цветов.

– Ничего, – ответил Чарльз.

– Тогда пошли отсюда.

– Я иду за тобой, моя дорогая. – Чарльз выключил фонарик и отодвинул с моей дороги пучок высоких стеблей. – Кто это так нежно заливается там в кустах? Соловей? Аж за душу берет. Черт бы побрал эти розы, мой свитер, наверно, усеян колючками, как шкура яка.

– С чего это ты так романтичен?

– Когда-нибудь скажу. Сумеешь перебраться?

«Перебраться» мне предстояло через мост. Бледные лучи луны отражались от поверхности воды в озере, и на тускло поблескивающем фоне хорошо различались полуразрушенные опоры старинного мостика. Расстояние между ними достигало футов пяти. Чарльз без всяких усилий перепрыгнул первым, я – вслед за ним. Он поймал меня и помог удержаться на ногах. Через минуту я, крепко вцепившись в его руку, осторожно спустилась по мостику на каменистый берег острова.

Островок был очень мал и представлял собой скорее груду выложенных в художественном беспорядке валунов, усаженных давно одичавшими кустарниками и колючками. Общая композиция островка была задумана так, чтобы взгляд невольно скользил вверх, к рощице раскидистых деревьев неизвестного мне вида, в тени которых укрывалась беседка или, точнее, небольшой летний павильон со стройными колоннами, на которых покоился позолоченный купол. Входом в павильон служил открытый сводчатый проем, а по бокам от него, между колоннами, отбрасывали в лунном свете причудливые тени ажурные каменные решетки. От берега к павильону вела широкая лестница с невысокими ступенями. Поперек дверного проема, перегораживая вход, свисали спутанные плети ползучих растений. Они затеняли внутренность павильона, скрывая от постороннего глаза все, что таилось позади кружевных решетчатых стен. Чарльз выпустил мою руку, раздвинул свисающие ветви и посветил внутрь фонариком. Громко захлопали крылья – над головой Чарльза с возмущенным щебетанием вспорхнули два голубя. Чарльз выругался и резко пригнулся, затем вошел в проем.

Внутри павильона не было ничего, если не считать небольшого шестиугольного бассейна посередине, где, должно быть, некогда плескался фонтан. Над стоячей водой, едва отражавшей свет фонарика, судорожно разевала рот позеленевшая от времени бронзовая рыба. С обеих сторон бассейн обрамляли широкие полукруглые кушетки без подушек, усыпанные сухой листвой и заляпанные птичьим пометом. Глухая стена напротив дверей была сверху донизу расписана яркими картинами. Чарльз посветил на нее лучом фонарика.

Роспись была выполнена не в арабском, а скорее в персидском стиле. На картинах зеленели деревья, усеянные яркими цветами и плодами, под их ветвями восседали люди, одетые в роскошные синие и зеленые халаты. На золотистой лужайке изогнулся в прыжке, охотясь за газелью, изящный леопард. Наверное, при свете дня эти росписи, подобно всем художественным шедеврам дворца, показались бы тусклыми и поблекшими, однако в мимолетном, насыщенно-желтом луче фонарика они завораживали глаз неземной красотой. Роспись занимала три стенные панели и представляла собой триптих, разделенный на части стволами деревьев, нарисованных в строгом каноническом стиле. Форма деревьев повторяла рисунок колонн, обрамлявших расписной участок стены. Возле одного края центральной панели, рядом с древесным стволом, виднелась убегавшая вниз тонкая вертикальная линия.

– Пойдем-ка сюда, – сказал Чарльз, подходя ближе.

– Думаешь, это потайная дверь?

Мой кузен не ответил. Он медленно водил лучом фонарика по картине, осторожно ощупывая и похлопывая рукой освещенные участки. Наконец он удовлетворенно хмыкнул. Посреди нарисованной кроны одного из апельсиновых деревьев обнаружился неплотно державшийся кусок штукатурки размером в несколько листиков. Стоило на него надавить, как он отошел от стены и упал Чарльзу в ладонь. Под ним обнаружилось кольцо, вделанное в потайную дверь. Чарльз повернул его и потянул. Расписная панель беззвучно повернулась на хорошо подогнанных петлях, за ней открылся непроглядно-черный проем.

Мое сердце отчаянно заколотилось. Потайная дверь сама по себе не может не волновать кровь, а уж в такой обстановке…

– Как ты думаешь, куда она ведет? – Чарльз жестом велел мне замолчать и указал куда-то вниз. Задыхаясь от волнения, я еле слышно прошептала: – Неужели это… подземный ход?

– А что же еще? Обрати внимание, эта стена плоская, а если взглянуть снаружи, со стороны рощи, она окажется изогнутой. Помнишь, беседка была идеально круглой формы? В этом сегменте и скрывается верхушка подземного туннеля. – Глядя на мое изумленное лицо, он расхохотался. – Не стоит так удивляться. Эти старинные дворцы напичканы разнообразными дверями, коридорами и потайными ходами, как гнилой пень – червоточинами. Такая уж была мода в старые добрые времена, когда хозяину приходилось спать в окружении вооруженных стражников и вкушать пищу, предварительно давая ее попробовать парочке рабов, чтобы не подсыпали яда. Это ведь гарем, – добавил он. – Надо полагать, старому эмиру хотелось иметь собственный, одному ему известный ход.

– Вот это да, прямо как в сказке! Осталось только найти ковер-самолет или джинна, запертого в бутылку.

– Не теряй надежды, – усмехнулся Чарльз. – Может, еще и найдем. – Луч фонарика обвел контуры двери и нырнул в темноту. – Вот, значит, как попали сюда Джон Летман и собаки. В таком случае дверь, должно быть, легко открывается изнутри, но все-таки я этой системе не доверяю и не хочу провести остаток жизни в этих подземельях, как Шильонский узник. Давай-ка поищем, чем можно подпереть эту дверь.

– Ты что, хочешь спуститься туда? – испуганно спросила я. – Может, не стоит?

– А почему бы и нет? Ты что, сумеешь устоять перед таким шансом?

– Запросто… Нет, Чарльз, милый, в самом деле, это очень завлекательно, но давай не пойдем. Не нравится мне все это.

– На тебя влияет обстановка. Будь это черная лестница у тебя в доме, ты не задумалась бы ни на секунду. Просто это слишком похоже на сказки «Тысячи и одной ночи», вот ты и испугалась.

– Пожалуй, ты прав. Ты что-нибудь видишь?

Он посветил фонариком в глубину туннеля и переступил через порог.

– Прекрасно вижу. Здесь крутая лестница, неплохо сохранилась, почти не выщерблена и даже довольно чистая.

– Что-то не верится, – отозвалась я.

Он протянул мне руку, и я осторожно перешагнула через порог следом за кузеном.

Но это было действительно так. Сразу за расписной дверью уходила круто вниз, огибая центральную колонну, узкая винтовая лестница. Колонна была украшена изысканной резьбой, а круглая наружная стена покрыта цветистой росписью, сюжеты которой повторяли картину на двери. В полумраке я смутно различила темно-коричневые древесные стволы, переплетение зеленых ветвей. По бледно-желтой, усеянной цветами траве мчался скаковой верблюд, казавшийся из-за кривизны стены неестественно удлиненным. На спине у верблюда восседал, размахивая саблей, всадник с длинными усами, а в объятиях у него беззаботно играла на цитре знатная дама. Вдоль стены тянулись перила из какого-то почерневшего металла, возможно латуни. Их удерживали изящные ящерки и небольшие драконы с разинутой пастью, вделанные в камень на одинаковом расстоянии друг от друга. Несомненно, лестница предназначалась для очень важной персоны. Это был отнюдь не потайной ход, а просто личный коридор, по которому хозяин ходил на женскую половину дворца, пользовался он им очень часто и не делал ни малейшей тайны из его существования, просто этот туннель принадлежал ему одному и поэтому был украшен столь же богато, как и остальные покои дворца. Павильон на острове представлял собой не что иное, как верхний этаж круглой башенки с вертикальной шахтой внутри, пронизывавшей озеро посередине и уходившей в толщу скалы, на которой был разбит сад.

– Идешь? – окликнул меня Чарльз.

– Нет… нет, погоди. – Я крепко вцепилась в его руку. – Разве не понимаешь? Если эта лестница ведет в гарем из покоев принца, то внизу мы наткнемся прямиком на тетушку Гарриет. В это время она наверняка бодрствует, а Джон Летман, возможно, сидит возле ее постели и читает вслух двадцать седьмую суру Корана.

Чарльз остановился.

– Может, и так. Но скорее всего, этот ход ведет совсем в другое место.

– Куда же?

– Этим коридором в гарем попали собаки. Сомневаюсь, чтобы по ночам их пускали побегать в спальню старушки. Значит, они пришли откуда-то еще. И, кроме того, тебе не приходило в голову, что это, может быть, и есть тот самый ход к задней калитке, который мы так искали?

– Ну да, конечно же! Ведь задняя дверь расположена на самом нижнем уровне! Но может быть, лучше немного подождать? Если мы кого-нибудь встретим…

– Не думаю, – ответил Чарльз. – Впрочем, ты права, давай немного подождем.

Вслед за мной кузен вышел обратно в павильон. Расписная дверь у него за спиной, подпираемая подушкой мертвого стоячего воздуха, бесшумно затворилась. За несколько минут, проведенных в туннеле, наши глаза привыкли к темноте, и, оказавшись наверху, мы хорошо различали путь в лунном свете, падавшем сквозь решетчатые окна. Чарльз выключил фонарик.

– Во сколько старушка ложится спать?

– Понятия не имею, – ответила я. – Но наверное, Джон Летман еще некоторое время побудет у нее. Хочешь после его ухода попытаться к ней проникнуть?

– Нет, пожалуй. Если бы дело не обстояло так серьезно, я бы не стал и пытаться проникнуть к ней таким путем. Только представь себе, как мы ворвемся к тетушке Гарриет среди ночи – так недолго и напугать старушку до смерти. Нет, если я и увижусь с ней, то только законным путем, честь по чести, при свете дня, войду через главные ворота, и Джон Летман меня представит. Но после всего, что произошло, будь я проклят, если уйду просто так, не выяснив, что за чертовщина тут происходит. Ты со мной согласна?

– Пожалуй, да. Во всяком случае, раз уж мне предстоит провести здесь остаток ночи, я бы предпочла, чтобы ты остался со мной.

– Какое страстное признание, – безмятежно проговорил кузен.

Мы добрались до моста. Он остановился, вскинул голову и прислушался. Дворец погрузился в тишину. Не шевелилась ни одна веточка. Чарльз неслышно двинулся через мост, я шла за ним.

– Ты что, хочешь выйти из этого двора? – торопливо прошептала я. – Но собаки поднимут страшный лай…

– Не поднимут. Меня не интересует та часть дворца, где тебе разрешают гулять. Гораздо интереснее заглянуть туда, куда тебя не пускают. С этой стороны провал кажется гораздо шире, правда? Как ты думаешь, сумеешь перепрыгнуть, если я тебя поймаю?

– Попробую. Чарльз, ты считаешь, меня куда-то не пускают? По-твоему, здесь кроется какая-то тайна? Но почему ты думаешь…

– Может, я и ошибаюсь. Может, тут ничего и не кроется. Потом расскажу, крокодил ты мой зеленый. А теперь прыгай.

Я прыгнула, но, приземляясь, поскользнулась. Чарльз подхватил меня и удержал на ногах. Удивительно, но до этой минуты я не осознавала, как он силен. Мы выбрались на твердую землю и пошли, раздвигая шуршащие кусты.

– На случай, если мы не найдем внизу той задней двери, – бросил Чарльз через плечо, – давай-ка пойдем подготовим мне другой путь к отступлению. Где-то там, в захламленной комнате, я видел веревку – а может, мне показалось. С ней на обратном пути жизнь покажется куда веселее.

– Да, веревка там наверняка найдется. Я как раз шла ее искать, когда ворвались собаки. Как ты думаешь, вчера ночью Джон Летман тоже вошел этим же путем, через остров?

– Готов проспорить последние ботинки, – лаконично ответил Чарльз.

– Но почему он сразу не сказал? Зачем врал? Какая мне разница, каким путем он пришел?

– Единственный вывод – он хотел скрыть от тебя, что под озером есть потайной ход.

– Ты хочешь сказать, что он боялся, как бы я не проникла к тетушке Гарриет сама по себе, в обход него?

– Может быть. И вряд ли он пошел бы на такую хлопотную затею, если бы у него не было на это веских причин, правда?

– Пожалуй, да. И в конце концов, я сама могла бы случайно наткнуться на этот ход. Он сам разрешил мне гулять где угодно и осматривать все, что захочу.

Мы добрались до мощенной плитами дорожки. После темноты павильона и непроходимых кустарников на открытом пространстве показалось светло. Какая-то зверушка, возмущенно фыркая, с шелестом удрала в густой подлесок. Чарльз покосился на меня.

– Интересно, почему тебе раньше не пришло в голову пробраться на остров? Я бы первым делом предпринял именно это. Дьявольски романтично.

– Я и хотела, но когда подошла к мостику и увидела, что он разрушен… – Я помолчала. – Понимаю. Ты хочешь сказать, что именно на это Летман и рассчитывал? Я, может, и сумела бы сама перебраться, но мне подумалось, что овчинка выделки не стоит.

– В том-то и дело. На это Летман и рассчитывал: на то, что, если у тебя не будет горячего желания попасть на остров – а откуда оно возьмется, такое желание? – ты вряд ли дашь себе труд прыгать через мост, а если даже и перепрыгнешь, тебе никогда не придет в голову, что за расписной стеной скрывается потайная дверь.

– Но если для него так важно, чтобы я не нашла потайную лестницу, то зачем он вообще поместил меня в этот двор? Понимаю, что здесь находится, наверно, единственная приличная спальня во дворце, но если бы он захотел…

– Потому что это сераль, и он по определению предназначен быть чем-то вроде пятизвездочной тюрьмы. В каждом уголке этого дворца наверняка существует миллион входов и выходов, поэтому ему ничего не оставалось, как упрятать тебя сюда и напичкать страшными рассказами о кровожадных псах, чтобы ты носа не посмела высунуть. Более того, – добавил Чарльз, и в голосе его не прозвучало ни малейшего беспокойства, – у подножия этой винтовой лестницы мы наверняка найдем еще одну дверь – ту самую, через которую Хассим впустил собак, – и столь же наверняка она окажется уже заперта.

Я взглянула на кузена, но он уже успел выключить фонарик, и я не разглядела его лица.

– А если и вправду найдем?..

– Тогда… – проговорил мой кузен и на этом умолк.

– Ты что, хочешь сказать, что сломаешь замок? – сердито спросила я.

Чарльз рассмеялся:

– Впервые с того далекого дня, как я взорвал карбидом дверь чердака, где хранились яблоки, я слышу в твоем голосе нотку откровенного восхищения. Кристи, милая, ты рождена, чтобы стать любовницей банкира. Поверь на слово, взламывание замков – необходимое мастерство, которому обучаются все Мэнселы.

– Ну да, естественно. Но… – Я помолчала и медленно продолжила: – Дело заключается в том, что здесь в самом деле происходит что-то непонятное… Прости, не успела тебе до сих пор сказать: сегодня днем я видела на пальце у Халиды рубиновое кольцо тетушки Гарриет – помнишь его? У Халиды с Джоном Летманом бурный роман, и, судя по всему, ни та ни другой не обращают на тетушку особого внимания – это тем более странно, что прошлой ночью мне напоказ они рассыпались перед ней в любезностях.

Я вкратце рассказала Чарльзу о происшествии, которое невольно подсмотрела сегодня днем. Он остановился, чтобы повнимательнее выслушать меня. В лунном свете я видела, как он задумчиво наклонил голову, но когда я закончила, он, ничего не сказав, зашагал дальше вдоль аркады.

Я пошла за ним.

– Но почему же Летман лгал мне? – не отставала я. – И о том, как он проник в сераль, и о собаках… Должна же быть какая-то причина. Кстати о собаках: сегодня ночью он не стал заводить об этом разговор, но вчера все уши прожужжал о том, какие они кровожадные и как опасно для меня бродить в одиночку где попало. Полчаса твердил о том, что ночью их выпускают свободно бегать по всему дворцу.

– Хотел, наверно, чтобы ты носа не высовывала со своего двора, пока он будет крутить любовь с девчонкой.

– Ничего подобного, – отрезала я. – Он спокойно крутил любовь и днем, когда я гуляла где хотела. Дворец довольно большой, всегда найдется укромный уголок. Чарльз, меня беспокоит другое. У Халиды в самом деле было на пальце тетушкино кольцо, и если ты спросишь…

– Помолчи минуту, я включу свет. Слышишь что-нибудь?

– Нет.

– Тогда стой здесь и навостри уши, а я пойду внутрь и поищу веревку.

Он нырнул в захламленную комнату и исчез в темноте.

Я задумчиво смотрела ему вслед. Я не видела своего кузена четыре года, но все равно различала каждую нотку в его голосе не хуже, чем в своем собственном. Неспроста он вдруг замкнулся и замолчал. Он что-то знал или же что-то задумал и не хотел делиться этим со мной. Он очень хорошо умел обманывать, но до конца обмануть меня ему все же не удалось.

– Ага, – крикнул он из глубины комнаты.

– Нашел?

– Короткая, как собачий хвост, и хилая, как паутинка, но все равно пригодится. Подержи-ка фонарик, я ее опробую… Черт побери, насквозь гнилая… Ладно, Аллах с этой веревкой, мне с ней не на Монблан взбираться, а спуск со стены она выдержит. Возьму ее на случай, если не найдем заднюю дверь.

Чарльз вынырнул из кладовки, отряхивая руки.

– А теперь давай умоемся и подождем. Часа им, пожалуй, хватит, как ты считаешь? Как раз столько, чтобы я успел до рассвета выкарабкаться отсюда и смотать удочки… Может статься, к утру вода в Нахр-эль-Сальке заметно спадет, и я избавлюсь от массы лишних хлопот. Сумею переправиться напрямик и смыться, прежде чем меня увидят.

– А где ты оставил машину?

– В полумиле ниже деревни. Там, в стороне от трассы, есть небольшая лощинка, я съехал с дороги и постарался получше укрыть машину от посторонних глаз. Я даже подумывал о том, чтобы провести остаток ночи прямо в «порше» и утром самому заехать за тобой, но есть опасность, что ни свет ни заря кто-нибудь случайно заметит машину, и Насирулла принесет эту новость во дворец раньше, чем ты успеешь уйти подальше. А если я питаю надежду когда-нибудь увидеться с тетушкой Гарриет, вряд ли мне удастся придумать связное объяснение тому, почему моя машина простояла всю ночь в долине под стенами дворца… Поэтому я не стал рисковать, оставил Хамиду записку с просьбой заехать за тобой завтра в половине десятого, а сам поеду в Бейрут и подожду тебя там. А теперь, милая Кристи, покажи, где у тебя ванная, и будем слушать пение соловья. А я тем временем рассортирую отмычки.

Глава 10

«О, тише ступайте», – сказала она.

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кристабель

Но отмычки нам так и не понадобились.

Когда мы предприняли вторую вылазку, тонкий серпик луны поднялся выше и выпутался из гущи деревьев на острове. В его мерцающем свете мы снова переправились через разрушенный мост и пробрались в павильон. Неслышно повернулась на петлях расписная дверь, и Чарльз для верности подпер ее камнем. Мы осторожно перешагнули через порог и, освещая путь тонким лучом фонарика, принялись спускаться по винтовой лестнице.

Мимо нас скользили многоцветные стенные картины. В слабом дрожащем свете фигуры оживали, превращаясь в зловещих призраков. Проплывали купола и минареты, кипарисы, острые, как наконечник копья, газели, ястребы, арабские скакуны, фруктовые сады и певчие птицы… а внизу нас ждала дверь.

Разумеется, она была закрыта. Огромная и тяжелая, в тусклом луче фонарика она казалась непреодолимой преградой, однако стоило Чарльзу коснуться ее рукой и легонько подтолкнуть, как створка бесшумно подалась. Петли ее были смазаны не хуже, чем на верхней двери под расписной панелью. Приглядевшись, я заметила, что щеколда была выдрана, а там, где полагалось быть замку, торчали острые щепки. Этот сломанный замок, вероятно, представлял собой одну из темных страниц дворцовой истории… В более поздние времена дверь снова починили – поставили засов, скобы, висячий замок, однако любой замок надежен лишь до тех пор, покуда крепка основа, в которую он вделан, основа же эта, как и все приспособления во дворце, насквозь прогнила. Висячий замок все еще держался на месте и даже был заперт, однако засов вывалился из гнезда в щербатом косяке и болтался без толку на единственном сохранившемся шурупе. Отверстие для второго шурупа было пусто.

Вот, значит, каким путем собаки пробрались в сераль. Похоже, псы сами сломали замок, причем не далее как сегодня ночью, иначе поломку тотчас же обнаружили бы и починили. Щепки и опилки на полу доказывали, что совсем недавно над замком изрядно потрудились.

Чарльз посветил фонариком на пол – в тонком луче блеснул упавший шуруп.

– Нам везет, – тихо проговорил Чарльз.

– Ай да собачки, ай да гончие псы Гавриила, – ахнула я.

Мой кузен улыбнулся и махнул рукой, приглашая следовать за ним. Я на цыпочках послушно шагнула в дверной проем.

Мы попали в огромный коридор с высоким сводчатым потолком. Тоненький лучик фонарика терялся в кромешной тьме и казался чем-то жалким, неуместным. Подземные коридоры смыкались между собой, образуя исполинскую букву Т, стрельчатые потолки состояли из перекрещивавшихся арок. Дверь, через которую мы вошли, замыкал один из концов верхней перекладины буквы Т. Слева, в нескольких ярдах от нас, темнел сводчатый проем, за которым зияла чернота. Этот боковой коридор уходил куда-то далеко, и оттуда тянуло холодным воздухом. Далеко впереди, в противоположном конце «перекладины», виднелась еще одна дверь. Подобно главным воротам дворца, эта дверь была бронзовая. Створки ее были украшены витиеватым орнаментом и, несмотря на ветхость и царапины, хранили шелковистую красоту ручной ковки. По обе стороны от двери в стену были вделаны фигурные железные скобы, куда в давние времена, вероятно, вставлялись факелы, под ними темнели ниши высотой в рост человека – наверное, сторожевые посты для часовых. Дверная рама, имевшая форму стрельчатой арки, была покрыта резьбой и сохранила следы яркой красочной росписи.

– Наверное, дверь в покои принца, – прошептала я. – Ты был прав, это его персональный подземный ход в сераль. Посмотрим, заперта ли дверь.

Однако Чарльз покачал головой и посветил фонариком вдоль коридора, уходившего влево.

– Сначала найдем путь к отступлению, – тихо сказал он. – Спорим, этот коридор ведет к задней калитке? Пошли посмотрим.

Туннель оказался длинным и извилистым, то поднимался, то опускался. В кромешной тьме мы продвигались еле-еле. Насколько я сумела разобрать, стены были выложены необработанным камнем без следов росписи, через равные промежутки друг от друга в камень были вделаны ржавые железные скобы для факелов. Пол тоже был неровным. Плохо отесанные каменные плиты, пыльные, с выбоинами, перемежались грязной побитой щебенкой. На каждом шагу подстерегали предательские ямы. Из черноты донесся тихий шорох. Я вздрогнула и схватила Чарльза за руку, но крыса – или кто бы это ни был – успела ускользнуть прежде, чем я ее увидела. Коридор свернул налево, пошел чуть вверх и под прямым углом влился в другой проход.

Мы остановились на развилке. Коридор, по которому мы пришли, представлял собой ножку еще одной буквы Т, но на сей раз «перекладина» была больше и шире. Чарльз выключил фонарик, и с минуту мы стояли, прислушиваясь. Воздух здесь был свежее, и нетрудно было догадаться, что этот коридор имеет выход наружу. Вдруг откуда-то справа, издалека, из темноты до меня донеслось едва слышное фырканье и поскуливание гончих псов.

Чарльз на мгновение послал в ту сторону луч фонарика, и в его тусклом свете мы заметили, что неровный пол коридора уходит вверх широкими невысокими ступенями.

– Наверное, эта лестница выходит к тем воротам, что ты видела на майдане, – проговорил Чарльз. – Если не ошибаюсь, это означает…

Он посветил фонариком влево, и в тот же миг тусклый луч выхватил из темноты какую-то кучу, лежавшую посередине наклонного коридора. По каменному полу тянулась полоска навоза, то ли конского, то ли мульего.

– Я не ошибся, – сказал Чарльз. – Нам сюда.

Пару минут спустя нашим глазам предстала небольшая рощица на берегу ущелья Адониса.

Задняя калитка открывалась прямо посреди скального основания возвышенности позади дворца, ниже уровня земли, и была сильно углублена в скалу. Через рощицу к калитке вел крутой наклонный спуск, вырубленный в камне. Обнажившиеся корни сикомор выходили на поверхность на одном уровне с нижней перемычкой двери и, переплетаясь, как мангровые заросли, змеистым занавесом вздымались над землей почти до половины высоты калитки. Со стороны обрыва вход прикрывала невысокая насыпь, густо поросшая сорняками и ползучими растениями. Их мощные плети, свисая между корнями деревьев, плотно укутывали сверху узкий проем, в котором скрывалась калитка. Человек, приближающийся к дворцу со стороны плато, заметил бы всего лишь каменистую насыпь, разделяющую надвое небольшую рощицу, да позади нее – крутой обрыв к стремнине Адониса. Наклонный спуск был как раз такой ширины, чтобы по нему мог пройти навьюченный конь или мул, а сама калитка содержалась в идеальном порядке. Тяжелые дощатые створки, обитые гвоздями, задвигались толстым засовом и запирались на большой висячий замок.

– Видишь? – сказал мой кузен. – Запасной выход на случай опасности, как раз такого размера, чтобы прошло вьючное животное. За ним длинный коридор, он идет под сералем наверх, к майдану. Слава Аллаху, теперь мне не придется карабкаться по стене. Очень любезно с их стороны оставить дверь незапертой, правда? Входи-ка. Нет, не задвигай засов, по-моему, лучше оставить все как было. – Мы снова очутились за закрытой калиткой. Чарльз взглянул на часы. – Прошло два часа. Не могут же они бодрствовать всю ночь напролет?

– Если кто-то еще и не спит, так только тетушка Гарриет.

– Угу, – бросил Чарльз. – Стало быть…

Он глядел в землю, поигрывая кнопкой фонарика. В мимолетно вспыхнувшем свете я уловила выражение его лица. Мой кузен погрузился в какие-то собственные мысли, по-видимому невеселые, потому что брови мрачно нахмурились. Вдруг он поднял глаза.

– А теперь пойдем-ка обратно.

– Обратно? К двери в покои принца? Но она, скорее всего, тоже заперта.

Должно быть, древним строителям дворца были известны некие тайные способы влиять на настроение человека, и теперь эти тайны давали о себе знать: я с удивлением обнаружила, что чуть ли не радуюсь скорому окончанию наших приключений, и поймала на себе быстрый взгляд кузена.

– Может быть, хотя я сомневаюсь, чтобы они на ночь запечатывали дворец, так сказать, изнутри. Кристи…

– Да?

– Ты хочешь идти дальше или лучше вернемся?

– Дальше? – Мы как раз дошли до т-образной развилки и свернули к гарему. – То есть вернуться в наш сераль? Куда же еще?

– Я имею в виду дверь в покои принца. Или тебе хочется поскорее вернуться в сераль?

– А тебе?

– Только не сейчас. Но если ты предпочтешь выбраться из этого подземелья и предоставить поиски мне…

– Замолчи, будь добр. Не знаю, как ты, а я лично ни капли не боюсь Джона Летмана.

Чарльз открыл было рот, чтобы возразить, но передумал, усмехнулся и сказал только:

– En avant, mes braves[59].

Мы повернули обратно.

Однако дверь в покои принца оказалась не заперта. Чарльз потянул за ручку – дверь беззвучно отворилась. За ней тянулся длинный темный коридор со сводчатыми потолками. В гулкой тишине не слышалось ни малейшего шороха. Луч фонарика терялся в непроглядной бархатистой мгле. Чарльз остановился, постоял минуту в раздумье и направился дальше. Я пошла за ним.

Коридор, подобно винтовой лестнице, некогда был украшен богатой росписью, но сейчас, несмотря на то что пол под ногами был довольно чисто выметен, повсюду ощущалось дыхание упадка. Красочные пейзажи на фресках поблекли и осыпались, и даже в тусклом луче фонарика было заметно, что стены покрыты толстым слоем грязи. Мраморный пол был застелен какими-то драными сероватыми циновками, гасившими звук наших шагов. В застойном мертвом воздухе стоял удушливый запах вековой пыли.

По обе стороны коридора на равном расстоянии друг от друга тянулись дверные проемы сводчатой формы, хорошо знакомой мне после вчерашних странствий по дворцу. Позади многих из них зияла чернота. За сломанными створками угадывались пустые покои, кое-где захламленные всякой всячиной. Чарльз посветил фонариком в одну из таких каморок – там не было ничего, кроме огромных керамических горшков.

– Только сорока разбойников не хватает, – прокомментировал он.

– А чего ты ожидал?

– Кто его знает… Ба, да тут просто пещера Аладдина. Погоди минутку, давай-ка заглянем.

Поначалу я не могла понять, что же так привлекло его внимание. Битком набитая всевозможным барахлом, эта каморка как две капли воды походила на ту «кладовку», что я видела в серале: та же мебель, безделушки, паутина – словом, тоскливый, забытый всеми сгусток прожитых лет. На расшатанном комоде лежала стопка книг, на которых слой пыли был чуть тоньше, чем на всем остальном.

Луч фонарика обежал потертые корешки. Следом за ним протянулась аристократическая рука Чарльза. Он взял самый толстый том и перевернул.

– Так я и думал.

– Что это?

– Толковый словарь Чамберса.

В его ладонях книга раскрылась. Я пролистала ее при свете фонарика.

– На редкость полезная вещь. Знаешь, что такое штамб? Тут сказано, что это то же самое, что голомя или оследь. Вот так, а ты и не догадывался. Сплошные кроссворды.

– Вот именно.

Чарльз захлопнул книгу, развеял рукой взметнувшееся облачко пыли и протянул руку за следующей.

Этот томик был гораздо меньше словаря, но выглядел куда солиднее. Под сероватым слоем пыли на толстых кожаных переплетах угадывалось изысканное тиснение. Чарльз держал книгу удивительно бережно. Он сдул с нее пыль, и в свете фонарика тускло блеснула позолота.

– Что это?

– Коран, и к тому же очень богато изданный. Взгляни-ка.

Бумага была толстая и на вид очень дорогая. Арабская вязь, очень красивая сама по себе, изысканно оттенялась тонким орнаментом, которым предварялся заголовок каждой суры. Трудно было представить, что такую книгу выкинули за ненадобностью в пыльную кладовку и забыли о ней.

Не проронив ни слова, Чарльз отложил книгу и пошарил лучом фонарика по грудам старого хлама. Вдруг лучик остановился.

– Смотри-ка. Видишь?

Сколько я ни вглядывалась в груду пыльного барахла, я ничего не могла разобрать. Поначалу мои глаза различили лишь силуэт поломанной скрипки, пару штуковин на колесиках, похожих на роликовые коньки, да мешанину кожаных шнурков, пряжек и кисточек, которые при ближайшем рассмотрении приняли очертания конской сбруи. Из-под этой мешанины виднелись две грязные статуэтки. Я пригляделась. Это были фарфоровые собачки.

Я глазела на них добрых пять секунд, не понимая, что же передо мной находится.

– Чарльз! Неужели это твои «гончие псы Гавриила»?

– Они самые. – Чарльз опустился на колени в пыль возле спутанной сбруи. – Подержи-ка фонарик.

Чарльз осторожно отодвинул сбрую и взял в руки одну из фарфоровых статуэток. Я с удивлением заметила, как бережно, чуть ли не с почтением держит он старинную безделушку. Мой кузен достал из кармана носовой платок и принялся тщательно вытирать пыль.

Под мягкими касаниями платка фигурка начала медленно возрождаться из небытия. Статуэтка из ярко-желтого фарфора, покрытого блестящей глазурью, изображала странное существо, то ли льва, то ли собачку, высотой дюймов шесть. Собачка сидела на задних лапах, опустив одну переднюю, а другую положив на шар с резным орнаментом. Голова ее была повернута в сторону, словно зверюшка смотрела на кого-то через плечо, прижав уши и оскалив зубы в щенячьей ухмылке. Голову существа обрамляла густая волнистая грива, а изогнутый хвост с кисточкой на конце грациозно прижимался к спине. Впечатление было такое, будто собачка весело наблюдает за партнером по игре, готовая с притворной яростью вот-вот наброситься на него. Ее товарищ в запыленной яркой шубке сидел на полу, и вместо узорчатого мяча под передней лапой у него скорчился маленький щенок с такой же, как у его родителей, кисточкой на хвосте.

– Боже мой, кто бы мог подумать? – задумчиво проговорил Чарльз. – Как тебе это нравится?

– Господи, не спрашивай меня, я в этом ничего не понимаю. Это что, правда собачки или все-таки львы?

– Это существа, которых называют собаками Фо или львами Будды. Никто в точности не знает, что это за создания.

– А кто такой Фо?

– Сам Будда. Это единственные существа в буддийской мифологии, кому дозволено убивать, и то лишь в защиту Великого Будды. Официально они считаются стражами храма.

Чарльз повертел в руках глянцевую статуэтку. Морщинистая женственная мордашка над резным мячиком усмехалась, как капризный пекинес.

– Знаешь, – сказала я, – кажется, я и вправду их припоминаю. Как ты думаешь, почему их выставили сюда? Я хочу сказать…

– Да, – отозвался Чарльз. Он поставил собачку обратно на пол, резко выпрямился и забрал у меня фонарик. У меня создалось впечатление, что он не слышал ни одного моего слова. – Итак, продолжим поиски согласно намеченному плану?

Не дожидаясь ответа и не удостоив содержимое комнаты более ни единым взглядом, Чарльз быстро вышел обратно в коридор.

Там было тихо и темно. В стоячем воздухе висел душный запах пыли. Мимо проплывали выцветшие пейзажи на стенах. Тускло-зеленые деревья перемежались черными провалами, за которыми скрывались пустые кельи. Коридор впереди нас чуть изогнулся влево, и на наружной стороне изгиба луч фонарика выхватил из темноты еще одну дверь, такой же сводчатой формы, но сильно отличавшуюся от остальных. Эта дверь не прикрывала собой вход в пустую каморку, не пестрела царапинами и гнилыми щепками. Путь нам преграждали тяжелые дубовые створки, свежеоструганные и крепкие, как днище корабля. Дверь была не только плотно закрыта, но и заперта на новенький латунный висячий замок.

Луч фонарика задержался на минуту на этой двери и перебежал к следующей. На ней тоже сверкнул новехонький замок.

– Настоящие сокровищницы, верно? – еле слышно проговорила я.

Кузен не ответил.

Луч света медленно обшарил дверь, поднялся к забранному решеткой вентиляционному отверстию над ней и спустился обратно, потом остановился на странных предметах, стоявших у порога. Чарльз подошел поближе, я – за ним.

Между двумя дверями возле стены было штабелем сложено с дюжину ярко-желтых железных банок величиной с небольшую канистру для бензина. На них виднелись какие-то рисунки. В луче фонарика я разглядела на ближайшей из канистр большие черные буквы: «ЛУЧШЕЕ КУЛИНАРНОЕ МАСЛО. ИДЕАЛЬНО ДЛЯ ЖАРКИ, МАЙОНЕЗОВ, САЛАТОВ».

Ниже было написано что-то еще. Я изумленно ахнула.

Луч фонарика переметнулся на меня. Я прищурилась, на миг ослепнув от света.

– Что случилось?

– Смотри, что на банках, – ответила я. Луч снова переместился с моего лица на груду жестянок у стены. – Где-то я видела такой рисунок, но не помню где. Ага, вспомнила! Не волнуйся, Чарльз, меня просто заинтересовал этот рисунок на банках, бегущий пес красного цвета.

– Да? И что в нем такого?

– Ничего, наверно. Ничего особенного. Просто я его уже видела.

– Где?

Я удивленно взглянула на Чарльза. В его голосе звучал живой интерес.

– Наверху, в деревне, куда мы в воскресенье днем ездили с Хамидом. Помнишь, я тебе рассказывала? Мы видели поле с подсолнухами, и на стволе дерева висела табличка с таким же рисунком – красный пес, похожий на салюки.

– Точно такой же?

– По-моему, да.

Мы подошли ближе. Под изображением бегущей собаки виднелась другая надпись, помельче: «Марка „Охотничий пес“. Высшее качество, остерегайтесь подделок».

– Сальк, – произнес мой кузен, то ли вслух, то ли про себя.

Луч фонарика ощупывал банку. Чарльз углубился в какие-то мысли.

– Что?

– Это и означает «охотничий пес», ты разве не знала? Слово «салюки» происходит от арабского «селуки» или «слугхи» и означает «гончий пес». Мне кажется, название реки Нахр-эль-Сальк как раз и происходит от искаженного «река гончих псов». Другими словами, это местная продукция. Говоришь, тот же самый рисунок ты видела в поле?

– Совершенно такой же. – Я выпрямилась. – Да, это, наверное, подсолнечное масло местного производства, а рисунок гончего пса – обозначение для этого поля. Я где-то читала, что крестьяне обозначают урожай со своих полей подобными символами – довольно рациональное изобретение, потому что большинство из них не умеют читать. Господи, да этого масла им хватит лет на десять! Как ты думаешь, для чего оно им нужно?

Чарльз приподнял одну из банок и поставил на место.

– Пустая, – коротко заметил он и отошел.

Я с любопытством взглянула на него.

– А что тут такого? Почему ты так заинтересовался?

– Потом расскажу, – ответил мой кузен. – Не здесь и не сейчас. А теперь давай поскорей покончим с этим делом. И хватит болтать.

Осторожно ступая, мы обогнули поворот коридора и ярдах в тридцати впереди увидели лестницу. Широкий пролет поднимался к площадке, на которой чернел еще один сводчатый проем с резной аркой. Дверь была открыта, резная створка прижималась к стене, однако вместо нее вход в покои преграждал тяжелый бархатный занавес. У одного края занавеса желтела тонкая полоска света. Мы замерли и прислушались. В неподвижном воздухе даже наше дыхание звучало оглушительно. Однако ничто не шелохнулось; из-за портьеры не доносилось ни единого звука.

Осторожно прикрывая фонарик рукой, так что между пальцами пробивался и плясал на алом бархате лишь тоненький и слабый, как светлячок, розовый лучик, Чарльз поднялся по лестнице и медленно, дюйм за дюймом, на цыпочках прокрался через площадку к сводчатому проему. Возле занавеса он остановился. Я держалась рядом. Он выключил фонарик. Теперь единственным источником света стала узкая щелочка у края портьеры.

По-прежнему не слышалось ни звука. Изнутри на меня повеяло странным терпким запахом табака тетушки Гарриет. Судя по всему, мы попали в покои принца. Значит, тетушка где-то совсем рядом. Должно быть, читала в постели, да так и уснула с книгой в руках. Я не слышала ее дыхания, но ведь эта спальня такая большая, к тому же если она перед сном задернула занавески над кроватью…

Мой кузен осторожно протянул руку, отодвинул край занавеса на пару дюймов и приник лицом к узкой щели. Я пригнулась и тоже заглянула внутрь.

Я не ошиблась: мы в самом деле попали в опочивальню. А портьера, из-за которой мы выглядывали, находилась в ногах тетушкиной кровати.

В помещении было очень мало света. Узкая щелка у края занавеса казалась светлой только по контрасту с окружающей нас чернотой. На столе стояла керосиновая лампа. Фитилек ее был подкручен очень низко, и на конце его трепетал крохотный язычок пламени. Но я помнила внутреннее убранство зала и неплохо различала обстановку. По сравнению с прошлой ночью ничего не изменилось: тот же красный лаковый стул, та же груда немытых тарелок на столе, та же «мечта ипохондрика» – гора склянок с лекарствами на комоде, та же миска на полу, но на сей раз надпись «Для собак» была полускрыта налитым молоком для кошки. А на кровати…

В первый миг у меня перехватило дыхание – мне почудилось, что тетушка Гарриет по-прежнему там, в ярде от нас, сидит на кровати там же, где сидела прошлой ночью, кутаясь в кокон из шалей и шелковых платков. Вдруг я поняла, что зал Большого дивана пуст. В темном углу у изголовья кровати валялась лишь груда скомканных одеял, алела красным пятном сброшенная кофта да топорщилась мятая шерстяная шаль.

В тот же миг на меня снова накатила холодная волна тошноты, по телу пробежала ледяная дрожь. На неряшливой постели подняла голову и посмотрела на меня зеленоватыми глазами маленькая черная кошка. Чарльз заметил ее одновременно со мной. Я отшатнулась и упала к нему в объятия. Он отпустил занавес и вышел в коридор. Ласковые руки обняли меня.

– Спокойно, милая, спокойно, она сюда не войдет.

– Точно?

– Конечно. Все хорошо, родная, успокойся.

Я дрожала всем телом, и руки сжали меня крепче. Моя макушка находилась вровень с его щекой.

– Погоди минутку, – прошептал Чарльз, – и тогда пойдем.

Он подержал меня в объятиях еще немного, пока дрожь в моем теле не унялась и от горла не отступила ледяная тошнота. В коридоре было по-прежнему тихо и очень темно. По звуку дыхания я поняла, что Чарльз поднял голову и прислушивается, вглядываясь в темноту. Потом он снова повернулся ко мне. Я почувствовала, что он задержал дыхание, собираясь что-то сказать, но вдруг его щека мимолетным движением скользнула по моим волосам.

– Кристи…

– Что?

Краткая пауза. Тихий вздох вырвался у него из груди и пошевелил мне волосы.

– Ничего. Отлегло?

– Да.

– Тогда пошли.

– Ты… ты правда не хочешь подождать немного и увидеться с тетушкой? То есть я не думаю…

– Нет. Забудь об этом, мы возвращаемся.

– Прости, Чарльз. Мне очень стыдно…

– И есть за что. – В его шепоте прозвучала насмешливая укоризна. – Смелей, моя хорошая, она тебя не съест. Будь же большой и храброй девочкой. Твой Чарльз сразится за тебя с противной кошкой.

Ужас отступил. Я рассмеялась.

– Ты мой большой и храбрый Чарльз, – прошептала я. – Но что будем делать, если наткнемся на собак? Спасибо, мне уже лучше.

– Правда? Тогда, пожалуй, хватит приключений на сегодня. Пошли обратно к тебе в гарем, девочка моя.

Расписная дверь все еще оставалась приоткрытой, воздух в павильоне был восхитительно свеж и дышал сладкими ночными ароматами.

Мы поднялись на мостик, и я вслед за Чарльзом перепрыгнула через провал. Но он не сразу отпустил меня.

– Кристи… – тихо, но быстро произнес Чарльз. – Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Я так и знала. Давно догадалась, что у тебя что-то на уме. Ну, выкладывай.

– Не совсем так. Я ничего не знаю наверняка. Просто есть, скажем так, кое-какие догадки, хотя они мне самому кажутся безумием. Знаю только, что многое из того, что тут происходит, мне очень не нравится. Тут что-то нечисто. Но до поры до времени я ничего не стану тебе рассказывать. Да-да, и не спорь, придется тебе смириться.

– Но почему?

– По той простой причине, что я ухожу, а ты должна остаться в этом дворце до утра. Нет, Кристи, выслушай… тебе предстоит встретиться с Джоном Летманом и держаться с ним вежливо, как обычно, не подавая вида, что тебе кое-что известно, и, кроме того, кто знает, что на уме у тетушки Гарриет? Вдруг ей взбредет в голову еще раз увидеться с тобой? Тогда…

– То есть как – держаться с Джоном Летманом «вежливо, как обычно»? Значит, именно с ним что-то неладно?

– Говорю тебе, это только догадки. Все мои рассуждения строятся на догадках. Но тебе предстоит остаться здесь.

– Значит, чем меньше я буду знать, тем лучше? – презрительно воскликнула я. – Банальная шутка, Чарльз, банальная! Думаешь, я не сумею изобразить святую невинность? Да я всю жизнь только этим и занимаюсь. Да не зли же меня! Если на то пошло, весь сыр-бор разгорелся из-за меня, а не из-за тебя! Ну давай же, рассказывай, хватит увиливать! Джон Летман что, любовник тетушки Гарриет или еще похуже?

– О боже, – пробормотал Чарльз. – Если бы дело было только в этом…

Я долго спорила, но поколебать Чарльза мне так и не удалось. В конце концов он отпустил меня и направился обратно к разрушенному мостику.

– Ты хочешь вернуться через подвал? – спросила я. – Но почему бы просто не слезть по веревке через окно?

Чарльз покачал головой:

– Так удобнее. Закрой-ка ставни, чтобы ничто не привлекало внимания. Но на всякий случай не задвигай пока засов. Я пошел. Ложись спать, утром увидимся в отеле. – Казалось, он не решается уйти. – Милая, тебе не страшно?

– Страшно? Чего мне бояться?

– Ну вот и отлично, – сказал Чарльз и удалился.

Глава 11

Далеко опасность, далеко страх,

Счастье сияло в их глазах.

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кристабель

Я думала, что не сумею уснуть, однако стоило мне лечь в постель, как я отключилась, будто электрическая лампочка, и спала добрых пять часов, проснувшись только к завтраку.

Сияло раннее утро, в залитом солнечным светом гаремном саду царила умиротворенная тишина, лишь по воде в пруду, там, где ее касался легкий ветерок, пробегала пятнистая рябь да весело распевали птицы на деревьях.

Несмотря на солнечное утро, мне припоминается, что в первый миг при пробуждении меня поразила не спокойная романтическая прелесть дворца, а ощущение надвигающихся серых туч. Смутное предчувствие чего-то зловещего окрашивало наступающий день в сумрачные тона. Даже после того, как я поняла, что причина моих тревог кроется в загадочных намеках Чарльза относительно Джона Летмана, с которым мне предстояло встретиться утром, и утешила себя тем, что весь остаток дня я проведу с кузеном, мне не стало легче. Уютный сад сераля, весь дворец, запертый в жаркой долине, отравили мне душу чем-то вроде клаустрофобии. Я поспешно встала, оделась и проглотила кофе. Мне не терпелось поскорее выбраться из Дар-Ибрагима, вернуться в отель, к нормальной жизни, к краскам, запахам и шумному буйству Бейрута. И к Чарльзу.

Хамиду было велено заехать за мной в половине десятого, но уже в полдевятого я допила принесенный Насируллой кофе, задержалась на минутку, чтобы обвести прощальным взглядом залитый солнцем сад, зеленый островок, где на золотистом куполе павильона играли солнечные блики, потом решительно – обычным путем, через дверь – покинула гарем.

Первое из моих дурных предчувствий улетучилось в тот миг, когда на пороге появился Насирулла с завтраком на подносе. Если он здесь, значит река вернулась в свои берега. Я решила немедленно отправиться в путь, пешком подняться до деревни и встретить там Хамида. Я изо всех сил пыталась знаками объяснить Насирулле, что хочу покинуть дворец спозаранку, и хотя юноша лишь стоял и смотрел на меня в обычной своей манере, без улыбки, и ни единым жестом не показал, что понимает мои слова, тем не менее он, должно быть, рассказал о моих планах Джону Летману, так как чуть позже тот вышел меня проводить. Мы встретились во втором внутреннем дворике, где, прожив на свете один-единственный жаркий день, вяли и умирали в саду Адониса ярко-алые анемоны.

Нынче утром он выглядел далеко не лучшим образом, и я мимоходом спросила себя, нельзя ли сказать то же самое и обо мне.

– Вы рано поднялись, – заметил Летман.

– Я очень беспокоилась из-за переправы через реку. Насколько я понимаю, вода спала и я смогу перебраться на тот берег?

– О да, конечно. Удалось вам все-таки выспаться после всех ночных треволнений и вторжений?

– После чего? А, вы о собаках. Да, спасибо. Вы заперли бедняжек? Признаюсь, поначалу я здорово испугалась, но потом поняла, что они очень милые зверушки. Так что все свелось к еще одному романтическому эпизоду, о котором я буду с удовольствием вспоминать. Но они ведь не со всеми такие ласковые, правда?

– Ни в коей мере. Вы их чем-то очаровали. – Летман улыбнулся, но улыбка так и осталась на губах, не добравшись до глаз. – Я бы не сказал, что они обычно очень свирепы, но сторожевую службу несут неплохо, хотя бы потому, что, заслышав постороннего, поднимают страшный лай. Да, я в самом деле запер их, и, видимо, это было ошибкой.

Мне не хотелось спрашивать почему, но он замолчал, словно ожидал именно этого вопроса. В конце концов, мое любопытство было вполне естественным. По крайней мере, эта пауза дала мне время овладеть своим лицом.

– Почему? – спросила я.

– Надо было оставить их стеречь дворец. Утром мы обнаружили, что боковые ворота открыты. Ночью кто угодно мог войти.

– Боковые ворота? Значит, здесь есть еще один вход?

– Да, эти ворота выходят на плато позади дворца. Видимо, Хассим вчера вечером решил подшутить – оставил ворота незапертыми, а собак впустил в сераль.

Я спросила, стараясь держаться как можно небрежнее:

– Надеюсь, никто не вошел? Неужели вы нашли чьи-то следы?

– О нет. Однако с тех пор, как я поселился в этой стране, мне пришлось отказаться от привычки верить в то, что весь мир желает мне только добра. Во сколько приедет ваш шофер?

– В девять, – солгала я. – Но мне хотелось бы уйти прямо сейчас и пешком отправиться к деревне, ему навстречу. Очень любезно с вашей стороны столько дней терпеть меня на своей шее и мириться с моим присутствием. Знаю, что говорила все это вчера, но поверьте, что сегодня моя признательность возросла вдвое.

– Рад был познакомиться. Я провожу вас.

Сегодня он даже не пытался делать вид, что говорит искренне. Вчерашнее спокойствие исчезло, Джон Летман выглядел усталым и раздраженным. Он проводил меня через маленький двор торопливыми, нервными шагами, то и дело поднося руку к лицу тем же рассеянным жестом, что я заметила в первый день нашего знакомства, точно вся кожа на лице у него болела. Он немного вспотел, глаза воспаленно покраснели. Я заметила, что он избегает смотреть прямо мне в лицо, норовит отвернуться, словно чего-то стесняется или стыдится. Мне подумалось, что, может быть, его терзает потребность в затяжке гашиша и потому он, смущаясь, отводит глаза.

– Ваши сады Адониса гибнут.

– Да. Таково их предназначение.

– Конечно, я понимаю. Тетушка не знает, что я возвращалась?

– Нет.

– Все правильно, я и не ожидала, что вы ей расскажете. Просто хотела узнать, не сказала ли она чего-нибудь нового о моем кузене.

– Ни слова.

Резко, но коротко и ясно. Что ж, все, что мне надо от Джона Летмана, – это чтобы он поскорее вывел меня за ворота. Он не только не противится этому, но и, напротив, желает избавиться от меня не менее горячо, чем я желаю убраться. Он вышел со мной за ворота, приблизился к самому краю плато и постоял, глядя, как я начала спускаться по тропинке.

Дойдя до брода, я оглянулась и увидела, что он стоит на том же месте, словно желая убедиться, что я в самом деле ушла насовсем.

Я во второй раз повернулась спиной к Дар-Ибрагиму и осторожно зашагала через реку с камня на камень.

Камни уже выступали над поверхностью и даже успели высохнуть, но вода до сих пор стояла гораздо выше, чем в тот день, когда я переправлялась в прошлый раз. Река бурлила и пенилась, неся к морю красно-бурые воды, красные от ржавчины – нет, от крови, крови убитого Адониса. В кипящей стремнине кружились бесчисленные веточки, листья, алые цветы; волны прибивали их к берегам и складывали в неопрятные кучи.

Среди мокрого мусора уныло паслись две козы, но мальчика нигде не было видно. Добравшись по камням до противоположного берега, я принялась карабкаться на каменистый склон и тут увидела, что навстречу мне спускается Хамид – на сей раз не кто-нибудь другой, а именно Хамид.

Мы встретились в тени смоковницы, где, сбившись в один пыльный комочек, дремали еще три козы. Покончив с приветствиями, я задала вопрос, который не давал мне покоя с той минуты, как Насирулла принес мне утренний кофе.

– Вы сегодня утром видели моего кузена?

– Нет. – Хамид улыбнулся. – Этот юноша, он очень похож на вас, правда? Я думал, вы брат и сестра.

– Нас всегда принимали за близнецов. А по дороге сюда из Бейрута вам не встречался белый спортивный автомобиль? Или где-нибудь припаркован?

– Сегодня утром? На дороге не было совсем никого. Встретилась только одна машина, черная, водитель – араб, да еще «лендровер» с тремя отцами-маронитами. – Хамид с любопытством взирал на меня. – Я знаю машину вашего кузена, видел ее вчера. Вы хотите сказать, что он тоже провел ночь во дворце?

Я кивнула:

– Значит, он, по всей вероятности, успел скрыться прежде, чем его увидели. Это хорошо… Хамид, обещайте, что никому не расскажете. Дело в том, что тетушка даже не знает, что он был во дворце. Она в самом деле приняла меня в воскресенье ночью – я вам потом расскажу, как это было, – но сказала, что не желает видеть моего кузена Чарльза и чтобы он даже не пытался являться в Дар-Ибрагим. Что было вчера утром, вы сами знаете. Чарльз приехал сюда из Дамаска, чтобы забрать меня, а дальше случилось вот что: он вышел мне навстречу, но река разлилась, и поэтому мне все равно пришлось бы остаться во дворце еще на одну ночь. Отчасти это и подтолкнуло моего кузена на то, чтобы проникнуть ночью в Дар-Ибрагим и своими глазами посмотреть, что там происходит.

Я вкратце рассказала Хамиду о том, что произошло дальше: о нашем свидании у древнего храма и о планах «штурма крепости».

– Я впустила его, и мы немного побродили по дворцу. Мы больше не видели тетушку, и Чарльз решил, что нехорошо будет вламываться к ней без разрешения, так что потом я легла спать, а он ушел и выбрался через заднюю калитку. Надеюсь, ему удалось увести машину прежде, чем кто-нибудь ее увидел.

– Я-то ее точно не видел. – Хамид, хоть и был на первый взгляд заинтересован моей историей, удовлетворился тем, что утешил меня этими словами. – У него, если не ошибаюсь, белый «порше»? По-моему, вам нечего беспокоиться. Я знаю, о какой лощинке вы говорите, и думаю, что, если бы машина была там, я бы по дороге ее заметил.

За разговором мы поднимались все выше. Наконец я увидела то, что давно искала взглядом, – футах в тридцати впереди под деревом темнело пятнышко тени. Там стояли или лежали с полдюжины коз. Они меланхолично пережевывали траву и взирали на нас с высокомерной скукой в глазах. Среди них восседал в пыли на корточках, скрестив ноги, наш старый знакомый – лохматый фавн. Ухмыляясь, он жевал листик, отдаваясь этому занятию с той же глубокомысленной сосредоточенностью, что и его подопечные козы.

– А вот и ты! – воскликнула я.

– Я всегда здесь, – отозвался фавн с той космической простотой, в которую почему-то охотно веришь.

– Ничего страшного, – успокоила я Хамида, который взглянул на мальчишку немного испуганно. – Это всего лишь пастух.

– Я его никогда не встречал. – Хамид с сомнением оглядел мальчика с головы до ног. – Если он видел вашего кузена, мисс Мэнсел, то всей деревне уже известно, что ваш кузен провел ночь в Дар-Ибрагиме.

– Не думаю. Мне почему-то кажется, что этого мальчика нельзя назвать досужим болтуном. Как бы то ни было, если бы Насирулла что-нибудь знал, то мистер Летман сегодня утром разговаривал бы со мной совсем в другом тоне. – Я окликнула фавна. – Ахмад, ты видел, как сегодня утром из Дар-Ибрагима вышел англичанин?

– Да.

– Во сколько?

– Сразу после рассвета.

– Значит, часа в четыре, – заметил Хамид.

– Выходит, после того как мы расстались, он где-то немного задержался. Почему, интересно? Однако… – Я снова обратилась к мальчику: – Он поднимался в деревню этой дорогой?

– Да. Пошел к белой машине, которая стояла в лощине у дороги.

Я встретилась глазами с Хамидом и рассмеялась. Он недовольно пожал плечами.

– Ты слышал, как он уехал? – спросила я.

Мальчик коротко кивнул и махнул рукой в сторону Бейрута.

На меня нахлынул такой прилив радости, что я сама удивилась.

– Он с тобой говорил?

– Нет. Я был там. – Кивком головы мальчик указал на хаотичное нагромождение скал в четверти мили от нас, куда на первый взгляд было совершенно невозможно взобраться. – Он вышел из калитки позади дворца.

В голосе мальчика не слышалось любопытства, но глаза сосредоточенно ощупывали меня. Я задумчиво взглянула на него.

– Это было очень ранним утром? Когда поблизости никого не было?

Мальчик кивнул.

– И никто больше его не видел?

– Никто, только я.

– Надеюсь, Ахмад, ты уже забыл, что видел англичанина? И что там вообще была машина?

Мальчик сверкнул белоснежными зубами, в которых был зажат зеленый лист.

– Я все забыл.

Я достала из сумочки несколько купюр, но мальчик, по-прежнему не сводя с меня пристального взгляда черных глаз, даже не шелохнулся. Я нерешительно остановилась, мне не хотелось унижать его достоинство. Я положила деньги на крупный валун и прижала камнем, чтобы их не унесло ветром.

– Большое спасибо, – сказала я. – Да пребудет с тобой Аллах.

Не успела я отойти на два шага, как в воздухе взметнулся столб пыли, мелькнули смуглые руки, и банкноты исчезли в кармане грязного кафтана. Похоже, здравый смысл у мальчишки одерживал-таки верх над достоинством.

– А то козы съедят, – осторожно пояснил мальчуган и разразился потоком слов на арабском.

Хамид рассмеялся и, когда мы зашагали дальше вверх по тропинке, перевел мне смысл пламенной речи: «Да пребудет благословение Аллаха на вас, ваших детях, детях ваших детей, детях детей ваших детей и на всем потомстве вашего рода…»

Странно было видеть, что отель ничуть не изменился. Мне казалось, что я, подобно Спящей красавице, пробыла в мире волшебных сказок лет сто. Даже за конторкой дежурил тот же самый клерк. Увидев меня, он улыбнулся, поднял руку и что-то сказал, но у меня не было сил разговаривать. Я лишь ответила: «Пожалуйста, не сейчас» – и прошагала мимо конторки к лифту. В голове у меня вертелось только две мысли: поскорее сбросить с себя эту грязную одежду и принять роскошную горячую ванну, и уж только потом я буду в состоянии поговорить с кем-нибудь или хотя бы разок подумать о Чарльзе.

О, каким блаженством было снова очутиться в моем современном, просторном, безликом и в высшей степени уютном номере, скинуть с себя на пол пропахшие потом тряпки и залезть в теплую ванну. Пока я нежилась в ароматной пене, дважды звонил телефон и один раз кто-то постучал из коридора во входную дверь, но я даже не подумала подняться. Я пребывала на седьмом небе. Пропарившись в концентрированном растворе косметических масел столько времени, что это могло, пожалуй, оказаться опасным для здоровья, я нехотя встала, вытерлась и надела самое легкое свое платье, бело-желтое и свободное от условностей, как маргаритка. Потом я позвонила портье, попросила кофе и заказала телефонный разговор с кузеном.

Но тут до меня добрался наконец гостиничный клерк, слегка огорченный тем, что не успел вовремя исполнить поручение, и, следовательно, чуть-чуть радуясь возможности сообщить мне неприятную новость. Не без тени злорадства в голосе он уведомил, что мистера Мэнсела в отеле нет. Да, он в самом деле занимал номер пятидесятый, но сейчас куда-то выехал. Он, клерк, искренне пытался в вестибюле остановить меня и передать письмо от мистера Мэнсела, но я не стала ждать… Потом он дважды звонил, но никто не снял трубку. Письмо? Да, мистер Мэнсел действительно написал письмо, он оставил его сегодня утром и просил передать мне, как только я появлюсь… Да, разумеется, мисс Мэнсел, письмо доставили прямо в номер. Когда никто не ответил на телефонные звонки, он, клерк, самолично послал коридорного отнести мне это письмо. Дверь не отворили, и мальчик подсунул конверт под дверь…

Конверт действительно лежал в коридоре моего номера, белым пятном на синем ковре, пугающий, как сигнал тревоги. Я коршуном ринулась на него, схватила и поднесла к свету.

Не знаю, что я ожидала прочесть. Даже после событий прошлой ночи удивительное свидание с тетушкой Гарриет представлялось мне не более чем забавным приключением, однако мне не терпелось поскорее обсудить все с кузеном, и его внезапный отъезд так разозлил меня, что я в яростном раздражении разорвала конверт и уставилась на клочок бумаги так, словно рассчитывала увидеть перед собой анонимку с непотребной бранью или, по крайней мере, подложное письмо.

Однако записка была, несомненно, написана рукой моего кузена. Ее бесстрастный, до предела обыденный тон привел меня в ярость. Письмо гласило:

Дорогая сестренка!

Очень жаль, что все так получилось. Больше всего на свете мне хотелось бы встретиться с тобой нынче утром, когда ты освободилась наконец от своего затворничества в гареме, и послушать, что ты обо всем этом думаешь. Особенно интересно знать, допустил ли тебя Дж. Л. еще раз увидеться с тетушкой Гарриет. Когда я вышел от тебя, меня чуть не поймали. Тетушка Гарриет самолично пошла прогуляться в подземный коридор вместе с девушкой как раз в тот самый миг, когда я добрался до подножия винтовой лестницы. Я вовремя спрятался, но успел краем глаза разглядеть нашу старушку. Ты права, она нынче похожа на ведьму, но при этом довольно бодра. Всю дорогу она без умолку болтала с девчонкой. Меня так и подмывало выскочить из-под лестницы и обменяться с ней парой слов, но я боялся напугать старушку до смерти, поэтому остался сидеть, где сидел, пока они не ушли в покои принца через ту самую дверь. Потом вылез – никого. Добрался до машины и благополучно уехал, не встретив по дороге ни души. Не хотелось чуть свет являться в отель, поэтому позавтракал в кафе и позвонил в Алеппо – узнать, не вернулся ли отец Бена. Сказали, что он уехал в Хомс и должен прибыть сегодня.

Знаю, сейчас ты разозлишься до чертиков, особенно после всех моих смутных намеков вчерашней ночью. Но все-таки продолжу. В своих догадках я прискорбно ошибался – я понял это из подслушанных обрывков разговора тетушки Г. с Халидой. Подробности расскажу при встрече. Но остаются еще кое-какие загадочные моменты, а единственный человек, кто способен дать дельный совет, – это отец Бена. Мне срочно нужно с ним поговорить. Насколько мне известно, тотчас по прибытии домой он снова собирается уехать в Медину. Поэтому тороплюсь в Дамаск, чтобы не упустить его. Извини, я знаю, что ты сердишься, но потерпи, моя милая. Я вернусь, как только смогу, может быть завтра или же утром в четверг. До тех пор подожди меня, поточи коготки. Но пожалуйста, ради бога, ничего больше не предпринимай. Хорошо? Вот и умница. Оплати номер в отеле еще на несколько дней, а когда я вернусь, отведем душу. Думаю – если мой план сработает, – я в конце концов все-таки увижусь с тетушкой Гарриет.

Люблю тебя и единожды целую.

Ч.

Я дважды перечитала письмо, решила, что к четвергу успею отточить коготки до остроты бритвенного лезвия и что Чарльзу крупно повезло, раз он находится уже на полпути в Дамаск.

Я налила себе кофе, села и потянулась к телефону. Да, если человек привык из года в год жить своим умом, то он может считать себя совершенно независимым. Если человеку исполнилось двадцать два года и он происходит из семьи, которая во всеуслышание заявляет о своей беспристрастности… Если человеку не нужна никакая помощь или советы и он никогда не питал особых чувств к тетушке Гарриет…

Но как здорово было бы рассказать обо всем этом папе. Разумеется, просто для смеха. Я заказала разговор с Кристофером Мэнселом из Лондона, потом села и приготовилась ждать, потягивая кофе и делая вид, что читаю альманах «Ближний Восток», изданный «Библиотекой Ашетт». На самом же деле я глядела в неизменно синее небо над серыми бетонными небоскребами и думала о том, как меняется Восток…

Папин совет был краток и недвусмыслен.

– Дождись Чарльза.

– Но, папа…

– Что же в таком случае ты хочешь предпринять?

– Сама не знаю. Дело не в этом, просто я на него ужасно сердита. Мог бы меня дождаться! И во всем он такой – всегда поступает как последний эгоист!

– Конечно, – ответил папа. – И все-таки, если он хотел застать отца Бена дома, он никак не мог дожидаться тебя, верно?

– Но отчего такая спешка? Для чего ему понадобился отец Бена? Если нужно было наладить очередной полезный контакт, мог бы воспользоваться помощью кого-нибудь из наших людей в Бейруте.

Отец немного помолчал.

– Не сомневаюсь, у него были на то веские причины, – сказал он наконец. – Откуда ты знаешь, наладил ли он там вообще какие-нибудь контакты?

– Нет, если только не позвонил второпях кому-нибудь сегодня утром. Наверное, успел поговорить с кем-нибудь вчера, после того как встретился со мной, но ни разу не заговаривал об этом.

– Понятно.

– Мне связаться с нашими людьми?

– Как хочешь… Но я бы пока предоставил семейные дела Чарльзу.

– Ладно, так и быть, – сказала я. – Но во-первых, я не могу понять, для чего ему понадобилась такая спешка, особенно если он говорит, что его «смутные намеки» в конце концов оказались ложными догадками.

– Ты пересказала мне все, что он написал? Ничего не забыла?

– Да.

– Тогда разумнее всего было бы выкинуть все это из головы. Парень, похоже, прекрасно знает, что делает, и достаточно ясно выразился на этот счет.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу, милочка, чтобы ты не затевала никаких глупостей только из-за того, что Чарльз наступил тебе на любимую мозоль, – без обиняков заявил мой родитель. – Забудь об этом до поры до времени, отправляйся посмотреть достопримечательности, а вечером позвони Чарльзу и узнай, что у него на уме. И не вздумай без него снова отправляться во дворец… Кристи!

– Я слушаю.

– Поняла?

– Поняла, – отрезала я. – Черт бы вас всех побрал, папа, вы, мужчины, все одинаковы, словно из каменного века. Ты прекрасно знаешь, что я вполне способна сама о себе позаботиться. Да и что такого произошло? Почему я не могу еще раз съездить во дворец, если захочу?

– А ты хочешь?

– Честно говоря, не очень.

– Тогда сделай милость, не строй из себя бо́льшую дуреху, чем тебя создала природа, – ледяным тоном заявил отец. – Как у тебя с деньгами?

– Спасибо, нормально. Но, папа, не думаешь же ты…

Но тут нас прервал ровный механический голос телефонистки.

– Ваше время истекло. Хотите продлить разговор?

– Да, – торопливо ответила я.

– Нет, – перебил меня отец. – А теперь иди, детка, поразвлекись и подожди кузена. До сих пор, насколько я понял, ничего плохого не случилось, но на всякий случай я хотел бы, чтобы Чарльз был рядом с тобой, только и всего. У него уйма здравого смысла.

– Ты сам говорил, что он до чертиков избалован и не думает ни о чем, кроме развлечений.

– Разве это не свидетельствует о здравом смысле?

– A y меня разве его нет?

– Ни капельки. Ты вся в свою мать, – заявил отец.

– И слава богу, – язвительно ответила я.

Отец рассмеялся и повесил трубку.

Каким бы нелепым это ни показалось, после разговора с отцом у меня точно гора с плеч свалилась. В прекрасном настроении я повесила трубку и занялась более серьезными делами. Надо было привести в порядок лицо и прическу, а потом подумать о ланче.

Первоначально я планировала хорошенько осмотреть Бейрут в полном одиночестве, в свое удовольствие, и глупо было злиться из-за того, что мне выпал случай осуществить свое намерение. Как бы то ни было, в этот день больше заняться было нечем. Я отправилась на прогулку.

Бейрутские рынки грязны, переполнены народом и не более романтичны, чем дешевые универмаги «Вулвортс». После множества прочитанных за последние месяцы восторженных книг о Бейруте, а в особенности после недавних приключений в Дар-Ибрагиме мне повсюду мерещилась восточная экзотика, однако на сей раз вынуждена сообщить, что ничего экзотического со мной не произошло, если не считать того, что я поскользнулась на груде тухлой рыбы и испортила сандалию, а чуть позже меня заинтересовал таинственный порошок в голубом пакете. Я спросила, что это такое, ожидая, что в мешке окажется гашиш или, на худой конец, опиум-сырец, но в ответ услышала, что это стиральный порошок «Омо». Интереснее всего оказался ювелирный рынок. Я влюбилась в прелестное ожерелье из крупной бирюзы и чуть было не решилась по примеру Халиды превратить свой банковский счет в золотые браслеты – изящные, недорогие, тончайшей работы, они сотнями блестели и позвякивали на деревянных перекладинах, протянутых поперек витрин. Но я преодолела соблазн и, вынырнув наконец из лабиринта рыночных рядов на солнечный простор Мартирс-сквер, обнаружила, что за целый день хождения по базарам могу похвастаться лишь тюбиком крема для рук да оправленными в золото бирюзовыми четками – я приобрела их в качестве талисмана для «порше» Чарльза и только после покупки вспомнила, что я на него сержусь, не желаю больше о нем слышать и что чем быстрее настигнет его дурной глаз, тем лучше.

Наступили сумерки. Скоро стемнеет. Наверное, Чарльз уже приехал в Дамаск. Может быть, уже звонил мне… Я села в такси и в считаные минуты подкатила к подъезду отеля.

Первым, кого я увидела, войдя в вестибюль, был Хамид. Грациозно облокотившись о конторку, он разговаривал с клерком. Клерк был незнакомый, не тот, что вчера, но Хамид, заметив меня, улыбнулся через все фойе и что-то сказал собеседнику. Не успела я приблизиться к стойке, как клерк уже успел заглянуть в мою ячейку и огорченно покачал головой. Писем не было.

Наверное, на лице у меня явственно отразилось разочарование, ибо Хамид тотчас спросил:

– Вы ждали важных известий?

– Всего лишь письма от кузена. Я не видела его со вчерашней ночи.

– Неужели? А когда вы вернулись утром, разве его здесь не было?

– Он уже уехал в Дамаск, – ответила я.

– В Дамаск?

Я кивнула:

– Он оставил письмо. Мне передали его утром, когда я вернулась. Ему нужно было уехать ни свет ни заря. Я думала, он уже вернулся или хотя бы звонил мне… Что такое?

Последние слова относились к клерку, который, ответив на вопросы, заданные ему печальноликим арабом в красной феске, пытался теперь привлечь мое внимание.

– Простите, мисс Мэнсел, я случайно услышал ваш разговор. Осмелюсь сообщить, что, возможно, произошла ошибка. Сегодня был звонок из Дамаска. Мне послышалось, что спрашивали мистера Мэнсела, но не исключено, что я не расслышал и спросили мисс Мэнсел. – Клерк развел руками. – Извините, ради бога.

– Жаль. Впрочем, даже если звонок был адресован мне, – резонно заметила я, – меня все равно не было на месте. Я только что вошла. В котором часу был звонок?

– Совсем недавно, примерно час назад. Я как раз только что заступил на дежурство.

– Понятно. Хорошо, большое спасибо, наверное, это тот самый звонок, которого я ждала. Не волнуйтесь, дело не очень серьезное – а если бы было серьезно, он бы перезвонил. Полагаю, звонивший не оставил номера?

– Вряд ли, но на всякий случай давайте проверим.

Из ячейки Чарльза клерк достал листок бумаги и протянул мне. В записке говорилось лишь одно: что звонили из Дамаска в 5:05. Ни имени, ни номера.

Я вернула записку клерку:

– Спасибо. Сегодня вечером я больше никуда не собираюсь, поэтому, если мне позвонят снова, пожалуйста, сообщите.

– О, конечно. Я сейчас же предупрежу телефонистку.

Клерк снял трубку и заговорил на арабском.

– Если вы знаете, где остановился ваш кузен, – заметил Хамид, – то можете сами позвонить ему.

– В том-то и дело, боюсь, я не знаю наверняка. Он отправился навестить друга, но мне только сейчас пришло в голову, что я не могу припомнить его фамилию – не помню даже, называл ли Чарльз ее при мне, но, наверно, называл. Я даже была в доме у этого друга, но совершенно не знаю адреса. – Я рассмеялась. – Все это было бы нетрудно выяснить, сделав несколько звонков… у этой семьи большие связи в Бейруте, а зять главы семьи работает в кабинете министров – если не ошибаюсь, министр внутренних дел.

– Помимо всего прочего, можно позвонить в полицию, – бодро предложил Хамид. – Они помогут разыскать вашего кузена. Хотите, чтобы я навел справки?..

– Нет, нет, спасибо, не беспокойтесь. Предпочла бы не беспокоить этих друзей. Мой кузен наверняка перезвонит.

– Когда он вернется в Бейрут?

– В среду или в четверг, он точно не знает.

– Мисс Мэнсел, – снова вмешался клерк, – вам улыбается удача. Пока я говорил с телефонисткой, поступил еще один звонок. Спрашивали мистера Мэнсела, но, услышав, что его нет, звонивший спросил вас. Он на связи.

– Значит, это не мой кузен? Хорошо, куда мне пройти?

– Вон в ту будку, пожалуйста.

Телефонная будка представляла собой одно из тех открытых сооружений, которые, как предполагается, не пропускают звуков, если вам удастся засунуть голову достаточно далеко в глубину, но на самом деле разносят разговор по всему залу не хуже, чем Галерея шепотов в соборе Святого Павла. Прямо возле этой будки делились впечатлениями о развалинах древнего Библа в Джубейле две пожилые англичанки, болтала о восточной кухне компания американцев и крутил ручки транзистора юноша-француз, а в соседней будке уныло бормотал что-то по-арабски, добиваясь соединения с нужным абонентом, печальноликий араб. Я зажала ладонью свободное ухо и обратилась в слух.

Звонил, как выяснилось, Бен. Слышимость была плохая, и сквозь треск и гомон мы не сразу узнали друг друга. Когда он понял, с кем разговаривает, в его решительном голосе прозвучало удивление.

– Чарльз? Здесь? Нет, не появлялся. В котором часу он выехал?

– Точно не знаю, где-то рано утром. Разве он не звонил?

– Нет. Понимаете, я, конечно, буду очень рад снова увидеться с ним. Но разве не мог он дождаться вас и привезти ко мне свою знаменитую кузину?

– Это было бы замечательно, но, насколько мне известно, он хотел поговорить с вашим отцом о каком-то срочном деле и торопился застать его дома.

– Именно поэтому я ему и звоню. Мой отец должен вернуться домой из Хомса только завтра. Мы ждем его к обеду, я обещал сообщить Чарльзу…

– Но он говорил, – озадаченно произнесла я, – говорил совершенно определенно… Ага, наверное, он ошибся в расчетах.

– В каких расчетах?

– Ничего, не беспокойтесь. Я нахожусь в гостиничном вестибюле, и здесь стоит страшный гвалт, прямо у меня за спиной. Я вас почти не слышу. Дело в том, что Чарльз, наверное, перепутал дни – решил, что ваш отец приезжает сегодня. Да даже и в этом случае мог бы, в конце концов, дождаться меня, а не ускользать из-под носа! Послушайте, ужасно неудобно вас беспокоить, но не могли бы вы, когда он приедет, попросить его перезвонить мне?

– Разумеется, я передам. Не тревожьтесь за него, все будет хорошо.

– Я и не тревожусь, – возразила я. – Просто злюсь до чертиков.

Бен рассмеялся:

– Послушайте, у меня есть одна мысль. Мне самому очень хочется познакомиться с вами, да и отец был бы рад. Почему бы вам не приехать сюда и не встретиться с Чарльзом лицом к лицу? Присоединитесь, так сказать, к общему собранию. Поживете у нас дня два-три, я сам покажу вам Дамаск, а если Чарльз в конце концов так и не появится, тем хуже для него и лучше для нас. Как вам нравится моя идея?

– Звучит соблазнительно.

– Ну так за чем же дело стало? Что толку в соблазнах, если против них можно устоять? Приезжайте не откладывая. У вас есть машина?

– Нет, я пользуюсь арендованной… – Я в нерешительности замолчала. – Знаете, – задумчиво добавила я, – мне бы очень хотелось приехать, честное слово. Если вы уверены, что я не помешаю…

– Разумеется, не помешаете. – В голосе Бена звучало искреннее радушие. – Буду очень рад познакомиться. Я очень жалел, что не сумел с вами встретиться в прошлый раз, и отец, я уверен, тоже будет доволен. Так что решено! Мы вас ждем. Кстати, удалось вам увидеться с Ливанской леди?

– С кем с кем? Ах да, я забыла, что вы тоже о ней знаете. Да, я с ней увиделась, но Чарльза она не пустила. По правде говоря, он этим немного уязвлен. Потом у нас возникли непредвиденные осложнения, и, насколько я понимаю, именно об этом он хотел переговорить с вашим отцом. Просто ему хочется напустить побольше таинственности. У нас с Чарльзом в замке были такие приключения! Но это не телефонный разговор, я все расскажу при встрече.

– Вы меня заинтриговали. Надеюсь, с вами не случилось ничего плохого?

– О нет, не волнуйтесь, просто Чарльз считает, что здесь дело нечисто. Во дворце, мол, кроется какая-то страшная тайна. Раздул из мухи слона и умчался к вам сломя голову, не сказав мне ни слова. Вот почему я на него так разозлилась.

Бен рассмеялся:

– Я его предупрежу.

– Можно подумать, его это волнует!

– Ладно, пусть только приедет, мы из него все вытянем. Ужасно хочется послушать о Дар-Ибрагиме! Значит, увидимся завтра? У вас есть мой адрес?

– Ой, и правда нету! Представляю, кем вы меня посчитаете… Погодите минуту, найду карандаш… Готово, диктуйте… Мистер… Как-как? Спасибо… А заодно скажите и номер телефона. Так, записала. Сейчас прочитаю, проверьте… Все верно? Отлично, мой шофер найдет. Очень любезно с вашей стороны, я ужасно рада. В какое время лучше приехать?

– Когда вам угодно. Будем ждать вас с нетерпением и на этот раз покажем настоящий Дамаск.

Шорохи и трески в трубке утихли. Линия, наверняка прослушиваемая на границе, отключилась. Пожилые англичанки позади меня перешли на обсуждение развалин Крак-де-Шевалье, американцы продолжали восторгаться восточной кухней, а печальный араб в соседней будке, вцепившись в телефонную трубку, взирал на меня с горькой завистью. Я сочувственно взглянула на него и вышла из будки.

У конторки все еще ждал Хамид. Клерк поднял глаза.

– Не тот звонок, какого вы ждали?

– В некотором роде именно тот, что нужен. Звонил тот самый человек, к которому мой кузен отправился в Дамаск. Говорит, он еще не приехал. Может быть, перезвонит, когда приедет.

– Я переключу звонок к вам в номер, – пообещал клерк.

– Спасибо. – Я обернулась к Хамиду. – У вас есть заказ на завтра?

– Пока нет. Хотите, чтобы я отвез вас?

– Да, пожалуйста, отвезите меня в Дамаск. Я решила сама навестить друзей Чарльза. Их фамилия Сифара, вот адрес. Сумеете найти?

– Конечно.

– Я в тот же день не вернусь, но, разумеется, я заплачу вам и за обратную дорогу.

– Вы и так заплатили мне за массу работы, которой я не сделал. Нет, не беспокойтесь, я сумею на обратный путь найти пассажира в один конец из Дамаска в Бейрут. Это обычное дело, мы совершаем такие поездки каждую неделю. В котором часу заехать за вами утром?

– В десять, пожалуйста.

– А если кузен позвонит?

– Пусть звонит, – ответила я. – Мы все равно поедем в Дамаск.

Но вечером Чарльз так и не позвонил.

Глава 12

Предстанет Ангел там, где пел ручей…

Омар Хайям. Рубаи

Не позвонил он и наутро.

Трижды я бралась за листок бумаги, где был написан дамасский номер Бена, и трижды снимала телефонную трубку. Но трижды моя рука опускалась. Если бы Чарльз хотел позвонить, он бы не откладывал. А раз он не звонит, значит я тем более не стану его беспокоить. Дни, когда я бегала, как девчонка, за моим кузеном Чарльзом, давно миновали, ушли безвозвратно.

Кроме того, я все равно еду в Дамаск.

Я оставила в покое безмолвный телефон и спустилась в вестибюль.

Утро выдалось жаркое и безоблачное. Ровно в десять к дверям подкатил знакомый автомобиль. Я села рядом с водителем. Хамид, безупречный, как всегда, одетый в обычную свою белоснежную рубашку без единого пятнышка, бодро приветствовал меня. Машина рванулась вдоль обочины, выскочила наперерез транспортному потоку на Баб-Идрис и помчалась по узким улочкам позади Главной мечети. Описав длинный поворот, мы выехали на Рут-де-Дамас, повернули прочь от побережья и поехали через залитые солнцем сады в богатых кварталах к предгорьям Ливанского хребта. Позади Бар-Элиас дорога раздваивалась, убегая на север к Баальбеку, а на юг – к развилке, левая ветка которой вела к Вади-эль-Харрир и далее – к перевалу между горой Хермон и Джебель-Шейх-Мандур, где и пролегала граница.

Я уже пересекала эту границу в обратном направлении – из Сирии в Ливан, когда ехала вместе с группой из Дамаска в Бейрут, поэтому знала, что меня ждет, и заранее настроилась на то, что придется часами простаивать, ползти с черепашьей скоростью от одного контрольного пункта к другому, выдержать четыре утомительные остановки с проверкой документов и выносить всю ту атмосферу лихорадочной подозрительности, которой пропитаны такие малозаметные на первый взгляд границы между арабскими странами.

На ливанской стороне мы пристроились в хвост очереди из трех машин, но в двухстах ярдах впереди, на ничейной полосе, выстроилась длинная вереница автомобилей, направляющихся на север, среди которых томился на солнцепеке в ожидании проезда через сирийскую границу большой рейсовый автобус.

Хамид взял документы на машину и мой паспорт и исчез в бетонном бараке, служившем пограничным постом.

Время тянулось удручающе медленно. Наконец первый автомобиль выехал за шлагбаум, остановился для таможенного досмотра и непременной взятки пограничнику и медленно пополз, чтобы повторить процедуру на другой стороне. Пятнадцать минут спустя за ним последовала вторая машина. Перед нами осталась только одна.

В неподвижно стоявшей машине стало невыносимо жарко. Я вышла из нее, взобралась на обочину, нашла валун, покрытый пылью чуть менее остальных, и опустилась отдохнуть. В отеле мне вручили пакет с едой, и я болтала ногами, жуя сэндвич, как вдруг встретилась глазами с невероятно тощей – кожа да кости – собакой. Несчастный пес подполз на брюхе по обочине поближе ко мне, улегся так, чтобы до него нельзя было дотянуться палкой, и тоскливо пожирал глазами кусок мяса у меня в руках. Я протянула ему недоеденный сэндвич. Пес впился в него горящим взглядом, но не подошел ни на шаг. Я хотела бросить ему сэндвич, но, едва я шевельнула рукой, пес испуганно отскочил. Тогда я неторопливо поднялась, спустилась к дороге на пару шагов, осторожно наклонилась и положила хлеб с мясом на пыльную землю, а потом отступила на несколько шагов к машине. Не сводя с меня глаз, голодный пес медленно – дюйм за дюймом – подполз к сэндвичу и схватил еду, едва заметно вильнув хвостом в знак благодарности.

– Вкусно? – спросила я, сдерживая накопившееся раздражение.

Пес признательно закатил глаза, сверкнув белками, и снова завилял хвостом. Хвост был так плотно прижат к телу, что шевелился один кончик, и я заподозрила, что псу доводится пускать его в ход впервые за много лет. Второй сэндвич, как я обнаружила, был с цыпленком. Между двумя кусками хлеба был зажат большой кусок нежного сочного мяса. Я положила его на землю. Пес схватил подношение, на сей раз более доверчиво, но вдруг проглотил его, не дожевав, и умчался. Я оглянулась. Из домика пограничного поста вышел и направился к машине Хамид.

Я приоткрыла дверь, собираясь сесть в машину, но Хамид вдруг покачал головой:

– К сожалению, у нас неприятности. Нас не пропускают.

– Не пропускают? Но почему же?

– Говорят, у вас паспорт не в порядке.

– Что за чушь! Он в полном порядке! Что в нем не так?

Хамиду было ужасно неловко.

– Нет въездной визы в Ливан… – произнес он извиняющимся тоном. – Пограничник сказал, что раз у вас нет выездной визы из Сирии, значит официально вы вообще не находитесь в стране, поэтому он не может разрешить выезд.

Я выпучила глаза. Все это не укладывалось у меня в голове.

– То есть как – официально меня нет в стране? Тогда как же, по его мнению, я сюда попала? Вырыла подкоп через границу?

– Не думаю, что он вообще утруждал себя такими вопросами. Он, конечно, понимает, что произошла какая-то ошибка, но в его власти находится не так уж многое.

– Прелестно, не правда ли? – сердито спросила я. – Вы принесли паспорт? Можно взглянуть? Черт побери, я проезжала через эту самую границу не далее как в пятницу, и там должен быть штамп… Хамид, ну что у вас за алфавит? Вы сами просматривали мой паспорт?

– Да, мисс Мэнсел, просматривал, и, боюсь, пограничник прав. Штампа нет.

Я торопливо пролистала паспорт. В нем было не так уж много печатей, и проверка не отняла много времени.

Похоже, мой шофер был прав. Въездной визы не обнаружилось. Я подняла глаза на Хамида, до сих пор отказываясь поверить, что из-за чьей-то пустяковой ошибки, в чем бы она ни заключалась, я не смогу попасть в Дамаск.

– Но, уверяю вас, я проезжала здесь в пятницу. Значит, визу обязаны были поставить, правда? А раз не поставили, значит в ошибке виновата не я, а сами пограничники. Я точно помню, что отдавала паспорт на проверку, меня благополучно пропустили… Вы рассказывали пограничнику, что я проезжала здесь в пятницу?

– Я ему говорил, что вы недавно приехали из Дамаска. Я не знал точно, в какой именно день.

– Я приехала в составе туристской группы на пяти машинах – двадцать два человека и руководитель-англичанин. Это было в пятницу, около полудня. Если дежурил тот же самый пограничник, то он, наверное, запомнил, как мы проезжали, а если и нет, то все равно, должны же были остаться какие-то записи? У руководителя был список, в нем должно значиться мое имя. Будьте добры, сходите, пожалуйста, обратно на пропускной пункт и перескажите им все это.

– Разумеется, перескажу. Но понимаете ли, именно в этом может оказаться вся загвоздка. Если вы прибыли в составе группы, то ваше имя наверняка значилось в групповом паспорте – том самом «списке», который показывал руководитель. В таких случаях они обычно не ставят печати в паспорт каждому туристу, если их об этом не попросят специально. Вы ведь не просили проставить вам визу, верно?

– Конечно не просила, мне и в голову это не пришло. Я считала, что наш руководитель все, что нужно, сделает сам – он знал, что я собираюсь остаться в Ливане… Но послушайте, Хамид, что за ерунда! Они прекрасно понимают, что я не могу здесь находиться как незаконный иммигрант! Наверняка они знают и вас, и вашу машину, правда? Вы, должно быть, часто проезжаете здесь.

– Почти каждую неделю. Да, они, конечно, меня знают… Я-то смогу проехать, у меня бумаги в порядке, и мои, и на машину. Но боюсь, вас не пропустят. Правила очень строги.

Еще одна машина, надсадно взревев, миновала пропускной пункт. В рокоте мотора мне послышались насмешливые нотки. С другой стороны к шлагбауму, подрагивая, рыча и взметая пыль, подъехал автобус. Я вышла из облака пыли на обочину. Пассажиры разглядывали меня из окон, но без особого интереса. Такие недоразумения случаются, наверное, каждый день. Правила, по словам Хамида, здесь очень строги.

– Что за идиотизм! – сердито воскликнула я. – Все равно что проверять документы на границе между Англией и Шотландией. Сдается мне, чем меньше страна, тем больше она поднимает шума из-за всякой чепухи… Простите, Хамид, я не хотела вас обидеть. Но эти бессмысленные запреты кого угодно выведут из себя. К тому же эта невыносимая жара… Прошу прощения.

– Ничего страшного, – великодушно отпустил мне грехи Хамид. Его обеспокоенный взгляд светился сочувствием. – Если не ошибаюсь, он возвращается завтра?

– Кто?

– Ваш кузен.

– О кузене я и не думала, – огрызнулась я.

Но это, разумеется, было не так. Я думала о Чарльзе, и Хамид понял это раньше меня. Внезапно я почувствовала себя слабой и уязвимой – ощущение, доселе мне незнакомое и крайне неприятное.

– Я знаю, наши пограничные правила часто раздражают иностранцев, – спокойно пояснил Хамид, – но, к сожалению, у нас есть свои трудности, и очень серьезные. Помимо всего прочего, процветает контрабанда… Нет, поймите меня правильно, я не хочу сказать, что вас подозревают в соучастии, но приходится вводить строгие законы, а законы для того и создаются, чтобы их соблюдать. А вы, к несчастью, их преступили.

– Нарушила.

– Простите?

– Я нарушила правила. Преступить закон – это кое-что совсем другое. Говорите, процветает контрабанда? Но что же, ради всего святого, мы можем ввозить нелегально? Неужели меня можно заподозрить в том, что в сумочке у меня спрятано оружие или партия бренди?

– Нет, бренди тут ни при чем. Но вы вполне могли бы провозить наркотики.

Я приподняла брови:

– Наркотики? Да, верно. Я совсем забыла, где нахожусь. В одной из книг моего кузена это называется «гонец с травкой».

Хамид рассмеялся:

– Вот, оказывается, какое выражение. Да, вынужден признаться, у Бейрута сложилась, скажем так, определенная репутация. И к сожалению, дело не ограничивается гашишем – в Турции и Иране выращивают опиум и переправляют его к морю. Потому я и говорю, что у нас на этот счет строгие правила, и с каждым днем они делаются все строже. Недавно Национальная ассамблея Египта внесла представления правительствам всех ближневосточных стран, и наказание за провоз наркотиков стало куда суровее, а пограничный надзор, как вы сами видите, заметно ужесточился.

– Да, понимаю, это суровая необходимость. Но, может быть, не стоит тревожить из-за этого туристов?

– Несколько туристов уже были пойманы с поличным. Совсем недавно арестовали двух студентов-англичан, их вина была доказана. Вы не читали об этом в газетах?

Я покачала головой:

– Что с ними случилось? Каково было наказание?

– Для них дело ограничилось тюремным заключением. Они все еще в Бейруте. Раньше за такие преступления давали три года, но теперь сроки увеличились и сопровождаются каторжными работами. Для ливанских граждан к тюремному заключению добавляется лишение гражданских прав, их ставят на учет в полиции как перевозчиков – я правильно выразился? – наркотиков. А в других странах наказание гораздо суровее. В Турции, например, контрабанда наркотиков карается смертной казнью. Теперь такой закон введен и в Египте, и, по-моему, в Иране. Сами видите, какой серьезный оборот приняло дело.

– Но если не ошибаюсь, совсем недавно вы говорили, что на Ближнем Востоке к наркотикам относятся очень снисходительно? По крайней мере, подразумевали, что никто не считает курение гашиша большим грехом.

– Если правительство начинает к чему-то относиться всерьез, значит тут замешаны не моральные аспекты, а экономические, – цинично заметил Хамид. – В Египте, например, эта проблема достигла критических размеров – дело в том, что наркоман никуда не годится как работник. Вот почему египетское правительство так озабочено нелегальным импортом наркотиков из Ливана, вот почему оно шлет в Национальную ассамблею одно представление за другим, а в настоящий момент наше правительство, к сожалению, склонно очень внимательно прислушиваться ко всему, что исходит из Египта. – Хамид улыбнулся. – Понимаете теперь, в какую переделку вы попали? Таможенникам, я бы сказал, самим приходится не легче. Только взгляните на этот автобус.

Пресловутый автобус наконец смилостивился над нами, выключил мотор и неподвижно застыл возле шлагбаума по ту сторону ливанской границы. Пассажиры высыпали наружу и терпеливо ожидали окончания проверки документов. Судя по их покорному виду, они смирились с неизбежностью ждать до самого вечера, и понятно, по какой причине: крыша автобуса напоминала груженную доверху тележку беженца или же грузовик, перевозящий с места на место семью бедняка. Казалось, все до единого пассажиры взгромоздили на несчастный автобус весь свой домашний скарб.

Среди груды свернутых ковров, тюков с одеждой и грязных брезентовых сумок, на которых различались следы маркировки «Эр Франс» или «БОДК», виднелись туго набитые матрасы, мягкие кресла и даже плетеная клетка с удрученного вида курами.

– Им предстоит все это досмотреть, – пояснил Хамид.

– Ради нескольких пакетиков с порошком? – удивилась я. – Вы шутите.

Хамид рассмеялся:

– Честное слово. Иногда находят гораздо больше чем несколько пакетиков. Существуют сотни способов припрятать и нелегально провезти гашиш. Не далее как на прошлой неделе задержали человека, который называл себя сапожником. В его сапожном инструменте обнаружили большой чемодан с кожаными подметками для ботинок. Подметки оказались сделанными из гашиша, измельченного в очень тонкий порошок и спрессованного в соответствующую форму. Иногда наркотик принимает вид жевательной резинки, или ветчины, или овечьего помета.

– Ну и ну, – сказала я. – Сдается мне, человека, которого поймают на границе с полным чемоданом овечьего помета, в любом случае нужно изолировать от общества.

– Истинная правда, – мрачно заявил Хамид. – Что ж, если хотите, я пойду объясню им все насчет вашего группового паспорта. Подождете здесь?

– Если не возражаете, я схожу с вами и сама поговорю с пограничниками. Здесь кто-нибудь говорит по-английски?

– Вряд ли, но я переведу.

Караульное помещение пограничного пункта оказалось небольшой комнаткой, где стояла удушающая жара. Она была битком набита статными оливково-смуглыми людьми, которые говорили все одновременно. При нашем появлении разговор прекратился, и человек в мундире за офицерской стойкой – статный и оливково-смуглый, как все, – безнадежно закатил глаза и покачал головой. Я объяснила, в чем дело, Хамид перевел, и офицер, напрягая все силы, выслушал. Тем временем снаружи скопилось целое стадо отчаянно гудящих машин. Их водители, размахивая потрепанными документами, прокладывали себе дорогу к стойке. Сонно гудели разморенные жарой мухи, в воздухе висел густой запах пота, чернил и турецкого табака.

Но я так ничего и не добилась. Офицер держался вежливо, но твердо. Пока я объясняла, в чем дело, он понимающе кивал, даже сочувствовал, но больше ничего поделать не мог. Вопрос был ясен. В паспорте нет въездной визы; как же он может разрешить выезд? Очень жаль, но это невозможно; у него есть должностные инструкции. Как это ни прискорбно, закон есть закон.

Очевидно было, что офицер не стремится нарочно чинить мне препятствия и терпеливо старается соблюдать вежливость перед лицом серьезных нарушений закона. В конце концов я, не дожидаясь, пока в липкой жаре сама потеряю остатки терпения, сдалась, поблагодарила офицера и локтями проложила себе дорогу к выходу.

После душной переполненной комнаты раскаленный воздух снаружи показался почти свежим. Я побрела к машине, уныло спрашивая себя, что же делать дальше. Очевидно было, что придется возвращаться. Лучшее, что я могла предпринять, это сделать так, чтобы день не был загублен окончательно, и уговорить Хамида отвезти меня куда-нибудь прогуляться. Например, в Баальбек… Я уже была в Баальбеке вместе с группой, но поездка выдалась какой-то суматошной; может быть, стоит подняться к долине Бекаа, не торопясь проехать через нее, еще раз осмотреть Баальбек и потом вернуться в Бейрут горной дорогой… Добравшись до отеля, я смогу позвонить Бену, это дело не спешное, и расскажу ему, что произошло. Да, конечно, такой поворот событий огорчал и даже бесил меня, но ничего действительно страшного не произошло. Не из-за чего плакать. Но мне отчаянно, до боли в груди хотелось заплакать.

Я встретилась глазами с Хамидом и вдруг заговорила, горестно, торопливо:

– Да, я знаю, что, скорее всего, встречусь с ним завтра, но мне хочется увидеть его сегодня, сейчас, как можно скорее. Как вам объяснить… Мой кузен – это больше чем просто двоюродный брат, мы почти близнецы. Знаю, о близнецах болтают много всякой чепухи, но, может быть, в этом и правда что-то есть. Близнецы бывают очень… близки, что ли, потому они так и называются. Знаю только одно: я хочу сегодня же увидеть Чарльза. Хочу услышать, что он мне собирается рассказать. Хочу быть с ним. Нет, не в том смысле, как вы могли подумать, вообще не могу объяснить, в каком смысле, но…

Я пожала плечами и простерла руки. Жест получился необычным для англичанки, но весьма обыденным и хорошо знакомым для арабов.

– Вы думаете, он попал в беду? – быстро спросил Хамид.

– О нет, нет, ничего подобного. Такого не может быть. Говорю вам, не могу объяснить, откуда у меня такое чувство. Ладно, раз нам не суждено попасть в Сирию, значит так тому и быть, и нет смысла стоять тут и переливать из пустого в порожнее. Придется нам вернуться, и из отеля я позвоню в Дамаск. Спасибо, Хамид, за ваше долготерпение – вы так любезно хлопотали за меня. О господи, подождите минутку, совсем забыла! Вы уже договорились о пассажире на обратную дорогу из Дамаска? Что будет, если вы не сумеете вовремя попасть в Дамаск и забрать его?

– Ничего страшного. Я все равно не собирался возвращаться до завтра. Позвоню, и эту работу за меня сделает кто-нибудь другой. – Хамид распахнул передо мной дверцу машины. – Не тревожьтесь об этом, сегодняшний день ваш. Куда еще вас отвезти? Вы уже были в Баальбеке?

Я нерешительно помолчала.

– Наверное, уже поздно ехать в Хомс?

– Не очень, но это тоже по ту сторону границы.

– Черт побери, совсем забыла. Ну и застряли мы, правда? Что ж, если вы уверены, что с вашим дамасским заказом все будет улажено, я не против посмотреть Баальбек еще раз, сама по себе, без спешки и суеты. – Но едва я села в машину, как в голову мне пришла другая мысль. Я застыла. – Знаете, пожалуй, хватит на сегодня экскурсий, давайте вернемся в Бейрут. Вот что я подумала: а что произойдет, когда я соберусь возвращаться из этой страны в Лондон? Что мне тогда делать – получать новую визу, или идти в консульство и разбираться с этой проклятой выездной визой, или еще что-нибудь? Наверняка возникнут сложности, понадобится время. Лучше заняться этим не откладывая.

– Пожалуй, вы правы, но вряд ли этим станет заниматься ваше консульство. Думаю, вам нужно идти прямо в Управление национальной безопасности в Бейруте и получить новую визу. Если вы не против подождать еще немного, я схожу на пограничный пункт и спрошу офицеров, куда нам следует обратиться. И кто знает, может быть, это не отнимет много времени. Не исключено, что мы еще успеем обернуться туда и обратно и до наступления ночи попасть в Дамаск.

Меня захлестнула такая радость, что я сама удивилась.

Я улыбнулась Хамиду:

– Да, это было бы чудесно, и к тому же вы успели бы взять вашего пассажира на обратную дорогу! Тысяча благодарностей, Хамид! Вы так любезны!

– За такую улыбку, – усмехнулся Хамид, – я бы горы свернул. Счастливчик ваш кузен.

Он снова исчез в бетонном бараке.

Машина раскалилась, как печка, и я вышла на обочину подождать Хамида. Из автобуса с табличкой «Баальбек» выгрузили весь багаж, и грязные тюки валялись прямо в придорожной пыли. В них рылись сердитые потные пограничники. Пассажиры без дела слонялись вокруг, курили, поглядывали по сторонам и сплевывали в пыль. Пара юнцов, косясь на меня, придвинулись ближе.

Я окинула взглядом сероватое здание пограничного поста. Сквозь открытую дверь мне была видна шумная многоголосая толпа вокруг стойки. Похоже, Хамид застрял надолго. Я отошла подальше от машины и снова вскарабкалась на высокий откос над обочиной.

На этот раз я поднялась повыше, туда, куда не долетали пыль и бензиновая гарь, но старалась не выпускать машину из виду и держаться прямо над ней. Дорога в этом месте пролегала по дну узкой лощины, и, поднявшись чуть выше, я тотчас же почувствовала, что воздух стал заметно свежее. Под ногами росла трава и пестрели цветы.

Здесь не было того изобилия цветов, какое я видела вдоль дороги на Афку, однако склоны были покрыты, хоть и негусто, свежей зеленью. Кое-где покачивалась на ветерке чахлая трава, темнели сероватые венчики чертополоха, белели подушечки каких-то мелких белых цветов, похожих издалека на изморозь. Чуть выше пламенели на серых камнях, ослепляя глаз пронзительно-желтым каскадом, золотистые метелки ракитника. И повсюду, нахально выпирая из морозно-белого шлейфа мелких белых цветов, торчали штокрозы – да-да, те самые штокрозы, каких полно в каждом английском палисаднике, белые, красные и желтые. Дикие сородичи привычных садовых цветов пестрым ковром усеяли каменистые склоны выжженных солнцем Ливанских гор.

А в четверти мили отсюда, на соседнем склоне, где на таких же серых камнях желтел тот же самый ракитник и росли те же самые штокрозы, была Сирия.

Я поднялась над лощиной футов на сто. С этой высоты передо мной открывался роскошный вид на окрестные горы. Дорога сбегала вниз по каменистому склону и за нейтральной полосой, за сирийским пограничным постом огибала высокий черный утес, а дальше спускалась к мосту через ручей, бегущий по дну долины.

Как обычно в этой изможденной жаждой стране, воде сопутствовала буйная зелень деревьев и сельскохозяйственных угодий. Вдоль извилистого русла реки по дну долины тянулась широкая зеленая лента. Среди фруктовых деревьев росла кукуруза и кудрявился виноград. То тут, то там, подобно зеленым прожилкам на огромном сухом листе, в главное русло вливались тонкие полоски притоков. Совсем неподалеку, в четверти мили от сирийской границы, я хорошо разглядела долину одного из таких притоков. По выжженному склону холма сбегала широкая зеленая лента. Вдоль нее кое-где темнели сочной зеленью лоскутки кукурузных полей, белели стволы стройных тополей с серебрящейся на ветру молодой листвой, по пыльной каменистой тропинке брел трусцой понурый ослик. Возле него несла на голове кувшин статная женщина. От нечего делать я следила за ней и вдруг от удивления едва не подскочила на месте, вся обратившись во внимание. Вдалеке, там, где каменистая тропинка вливалась в главную дорогу, мои глаза заметили нечто странное.

На обочине дороги зеленела небольшая рощица. Под деревьями в этой рощице сверкнуло металлическим отблеском что-то белое. Машина. В тени, передним концом к югу, стояла хорошо знакомая белая машина.

Мне кажется, я уже говорила, что очень хорошо вижу вдаль. Вглядевшись как следует, я через минуту убедилась, что передо мной не что иное, как белый «порше» Чарльза. Зеленая листва мешала мне разглядеть, сидит ли в машине он сам, но вскоре мне почудилось, что среди кустов кто-то расхаживает.

Я вскочила и принялась поспешно спускаться на дорогу. Не прошло и минуты, как я с громким топотом неуклюже соскочила на землю возле машины. В тот же самый миг Хамид вышел из домика пограничного поста.

Без лишних предисловий он приступил к делу:

– Не волнуйтесь, мы все уладим. Нам действительно надо обратиться в Управление национальной безопасности, так что если сразу ехать обратно… Что случилось?

От волнения и после быстрого спуска у меня перехватило дыхание.

– Я видела машину… машину Чарльза… моего кузена! Стоит в четверти мили по ту сторону границы. Я была там, – я указала наверх, – оттуда виден вон тот утес, возле реки, и там, под деревьями, его машина. Как вы думаете, может быть, Бен сказал ему, что я приезжаю, и он решил подождать меня?

– Может быть, и так, только я не вижу в этом особого смысла, – заметил Хамид. – Вы уверены, что это его машина?

– Совершенно уверена. Как бы то ни было, это белый «порше», а я не думаю, что такие машины встречаются здесь на каждом шагу. Это наверняка он!

– В какую сторону она повернута?

– На юг.

Неподалеку от нас шлагбаум с грохотом опустился позади машины, тоже направлявшейся на юг. Араб-пограничник присел на корточки у обочины и закурил очередную сигарету. Позади дальнего пограничного поста ослепительно сверкнуло на солнце ветровое стекло стоявшей машины. Я невольно зажмурилась.

– Да, вы правы, в этом нет никакого смысла. Если бы он так горел желанием увидеться со мной, мог бы дождаться меня вчера или хотя бы позвонить, а не полагаться на случай, на то, что ему удастся меня перехватить по дороге. Но тогда что он там делает? Если он в самом деле добрался вчера вечером до Дамаска, вряд ли ему вздумается тотчас же ехать обратно, не дождавшись мистера Сифара, да и Бен наверняка сказал ему, что я должна вот-вот приехать. И к тому же почему машина смотрит на юг?

– Вот что я думаю… – медленно произнес Хамид. – Может быть, он едет на юг из Хомса. Помните, вы говорили, что его приятель, этот мистер Сифара, должен вернуться домой именно из Хомса? Тогда возможно, что ваш кузен, позвонив в Дамаск, узнал это и решил направиться прямиком в Хомс, навстречу другу.

– И провел там прошлую ночь? Может быть, и так… но тогда почему он не вернулся утром в Бейрут? Логично было бы предположить, что, даже если у него остались дела в Дамаске, он мог бы заехать за мной или хотя бы позвонить.

– Не исключено, что он звонил. Возможно, он позвонил сегодня утром из Хомса и, узнав, что вы уехали, решил вернуться обратно этим путем, а не короткой дорогой через пустыню, и перехватить вас на границе. Если ему сообщили, что вы здесь еще не проехали, то он, вероятно, решил пересечь границу в одиночку, остановиться и дожидаться вас возле дороги…

– Может быть, и так… Или же все это произошло по чистой случайности, и он просто-напросто едет этой дорогой, чтобы не глотать пыль в пустыне. И вот что получилось! – Я в отчаянии взирала на пыльную дорогу. – Он может уехать в любой момент, а я не могу даже пройти к нему через границу и дать о себе знать!

– Вы не можете, – сказал Хамид, – зато я могу. – Он улыбнулся, успокаивая меня. – Не расстраивайтесь так, мисс Мэнсел, все очень просто. Я сейчас же поеду туда и предупрежу вашего кузена.

– Вы? Правда?

– Ну конечно. Скажу ему, что вы здесь застряли и что вас не пропускают. Может быть, он предпочтет вернуться и отвезти вас в Управление национальной безопасности в Бейруте. В таком случае я поеду прямо в Дамаск и заберу своего обратного пассажира. Если же нет, я вернусь за вами. Не возражаете, если я оставлю вас здесь?

– Конечно же нет. Я вам очень благодарна. Да, вы правы, нужно поторопиться, а то как бы он не уехал. Я возьму с собой остатки ланча, поднимусь на гору и подожду.

– Вот ваша сумочка… и куртка на всякий случай… – Хамид достал из машины мои вещи. – Здесь кофе, да? И фрукты… кажется, все. Если на границе будет большая очередь, придется подождать.

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Как бы то ни было, оттуда, сверху, все прекрасно видно.

– Ваш кузен быстро ездит?

– Бывает, – ответила я. – А что?

– Если он не знает, что вы здесь, если остановился здесь по чистой случайности, то не исключено, что он может уехать.

– В таком случае постарайтесь его догнать.

– Если получится. Не тяжело вам будет нести этот пакет? Я мог бы отправиться немедленно.

– Конечно донесу. Не дожидайтесь меня, трогайте.

Хамид сел в машину и включил мотор.

– Говорите, его машина стоит под деревьями? Под какими именно? Как вы думаете, увижу я его с дороги? Объясните поточнее.

– В четверти мили позади дальнего пограничного поста с правой стороны есть небольшая рощица, сразу за ней – горбатый мостик. Его ни с чем не спутаешь. Ага, дорога свободна, можете ехать к шлагбауму. И спасибо вам, Хамид, огромное спасибо…

– Не стоит… к вашим услугам…

Хамид сверкнул белозубой улыбкой, махнул на прощание рукой и отъехал. Я побрела наверх, к своему наблюдательному пункту на склоне горы.

«Порше» стоял на прежнем месте. Я опустила пакет на землю среди цветов и рукой прикрыла глаза от солнца. Несмотря ни на что, меня не покидал страх, что, может быть, Чарльз просто остановился ненадолго, чтобы отдохнуть. А может быть, я тревожилась напрасно. Кто знает, каковы его намерения на самом деле – то ли он остановился перекусить, то ли вправду ждет меня.

Я вгляделась в короткий отрезок дороги прямо у меня под ногами. В ответ на взятку, предложенную Хамидом, поднялся второй ливанский шлагбаум, и огромная машина, сверкая стеклами, покатила по нейтральной полосе и остановилась возле шлагбаума на сирийской стороне. Хамид выскочил из машины и направился к пропускному пункту показывать документы. Поскольку он был один и проезжал этой дорогой не в первый раз, проверка наверняка займет не более нескольких секунд.

Я перевела взгляд туда, где стоял «порше».

И вовремя. В тот же миг белая машина стремительно выскочила из-под деревьев, как гончий пес, спущенный с поводка, свернула направо и, взметнув облако пыли, помчалась по дороге в сторону Дамаска. Секунду спустя до меня донеслись рев мотора и громкий шорох колес на каменном мосту.

Но когда этот звук долетел до меня, машина уже скрылась из виду.

Глава 13

Я, Господь свидетель тому,

Никогда не знала этих людей.

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кристабель

Не знаю, долго ли я стояла на продуваемом всеми ветрами холме, глядя на пустое дорожное полотно, где только что виднелся белый автомобиль. Мне казалось, что вакуум, оставшийся на месте исчезнувшей машины, втянул меня в жаркую бурлящую воронку, а потом, покрутив, швырнул, оглушенную, в пыль.

Наконец я взяла себя в руки и попыталась разглядеть, далеко ли успел уехать Хамид.

Он стоял у второго сирийского шлагбаума и протягивал в окно бумаги – наверное, документы на автомобиль. Дежурный пограничник забрал их, просмотрел и вернул Хамиду. Перешла из рук в руки пачка купюр. Мгновение спустя шлагбаум поднялся, машина тронулась с места и, наращивая скорость, помчалась по дороге. Вскоре она исчезла из виду позади обрывистого утеса.

По моим подсчетам, Хамид отставал от «порше» не более чем на четыре минуты. В считаные секунды его лимузин выскочил на прямой отрезок дороги, ведущий к мосту. Хамид нажал на тормоза. Взметнув продолговатое, как гриб, облако пыли, тяжелая машина остановилась у самого края крохотной рощицы. Хамид вышел из машины, тотчас же понял, что рощица недостаточно густа, чтобы в ней мог укрыться «порше», и обернулся к югу, прикрыв ладонью глаза от солнца. Спустя секунду-другую он вскочил обратно в машину, захлопнул дверцу и, промчавшись, в свою очередь, через мост, скрылся из виду за поворотом извилистой дороги.

Нетрудно было понять, что он заметил впереди на дороге белый автомобиль. И оставалось только гадать, сколько времени ему понадобится, чтобы догнать моего кузена. Мне подумалось, что профессиональный шофер, знающий дорогу как свои пять пальцев, сумеет без труда наверстать те несколько минут, на которые Чарльз опередил его, и даже скомпенсировать разницу в мощности между городским автомобилем и спортивным «порше». Четыре минуты на хорошей дороге – фора немалая, но если бы Чарльз всерьез куда-то спешил, он бы не стал терять столько времени на стоянку в рощице. Мой кузен резко рванулся с места всего лишь потому, что у него было прекрасное настроение, и теперь он, скорее всего, не торопясь катит в Дамаск, любуясь дикими штокрозами на склонах Джебель-Шейх-Мандура.

Я села возле ракитника, благоухающего диким медом, и принялась за ланч. Помимо рулетов с мясом в отеле мне дали бумажный пакетик с черными маслинами, кусок мягкого белого сыра и какие-то мелкие конвертики из теста, похожие на равиоли, с начинкой из ароматной колбасы с пряностями. Когда я как следует подкрепилась и принялась за персик, внизу на дороге почти не осталось транспорта, если не считать очередного автобуса, на сей раз направлявшегося на юг. Пограничник у ворот, очевидно, отправился вздремнуть после обеда. Я посмотрела на часы. Половина второго. И на дороге по-прежнему не видно ни Хамида, ни возвращающегося Чарльза.

В два часа они так и не появились. И в половине третьего тоже.

В придачу мне, даже среди цветов на уютном склоне горы, не приходилось и мечтать о сиесте. Двое арабских юнцов, которые лениво прогуливались вокруг здания таможни, посовещались, ухмыляясь и пихая друг друга локтями, – я сделала вид, что не замечаю их намерений, – решили наконец подойти и завязать со мной разговор. Скорее всего, ими двигало не более чем простое любопытство, но, поскольку их словарный запас в американском английском ограничивался всего тремя-четырьмя словами, а я совсем не знала арабского, они, все так же ухмыляясь, лишь бродили вокруг меня и пялились. В конце концов у меня не выдержали нервы, я в раздражении вскочила на ноги и принялась собирать вещи.

Мне кажется, я понимала, что произошло. Хамид неверно истолковал мою мимолетную вспышку раздражения, вызванную непредвиденной задержкой, и решил, что я до глубины души разозлилась на бедного Чарльза. Там, где я увидела всего лишь досадное недоразумение, он вообразил серьезную проблему. Одно из двух: либо Хамид до сих пор целеустремленно следует за «порше», либо какие-то непредвиденные обстоятельства задержали ту или другую машину на обратном пути. И если я буду ждать дальше и ни одна из машин не вернется, то я не сумею вовремя попасть в Бейрут и зайти в Управление национальной безопасности уладить недоразумение с визой, и тогда уже ничего не поделаешь.

Поэтому я решила отправиться в Бейрут, не откладывая. Внизу на дороге остановился автобус с табличкой «Баальбек». Один из юнцов, хитро косясь, присел в ярде от меня на пыльный валун и в двадцатый раз произнес: «Нью-Йорк? Лондон? Мисс?» – а затем отпустил какое-то замечание по-арабски, после которого его приятель покатился от хохота, но я не стала ждать продолжения, подхватила сумочку, вежливо попрощалась с мальчишками и зашагала вниз по склону холма.

В тени машины лежал знакомый тощий пес. Он приветливо, как бы узнавая меня, но, как мне показалось, без особой надежды шевельнул хвостом. Проходя мимо, я положила на землю у него перед носом остатки мясного рулета. Пес схватил подношение и поспешил убраться с пути двух юнцов, которые спускались по склону вслед за мной. Возле автобуса на жаре томилась толпа пассажиров, бесстрастно взирая, как таможенники перебирают груду домашнего скарба, достойную библейского Исхода. Пограничник без малейшего энтузиазма просматривал документы. Офицер у шлагбаума пропустил очередную машину и снова погрузился в безмятежный сон. Казалось, никому ни до чего нет дела. Даже юнцы оставили попытки познакомиться со мной.

Я вошла в барак. Меня встретил слегка остекленевший и в высшей степени неприветливый взгляд оливково-смуглого пограничника за стойкой. Я потратила добрых десять минут на то, чтобы найти в толпе человека, который сумел бы мало-мальски сносно перевести мои слова с английского на арабский, и наконец приступила к расспросам.

– Автобус, – спросила я, – во сколько он прибудет в Баальбек?

– В половине четвертого.

– А будет автобус отсюда в Бейрут?

– Да.

– В котором часу?

– В пять. – Пограничник пожал плечами. – Может быть, немного позже. Прибывает в Бейрут в шесть.

Я задумалась. До Баальбека придется сделать большой крюк в сторону, но там нетрудно будет найти автомобиль и вернуться в Бейрут короткой дорогой через горы. Таким образом, я прибуду на место гораздо раньше весьма сомнительного пятичасового автобуса. Как бы то ни было, у меня не было ни малейшего желания торчать здесь еще два часа. Уж лучше добираться автобусом.

– Скажите, в Баальбеке я сумею нанять такси или хотя бы взять напрокат машину без водителя?

– Конечно. – Однако при этих словах пограничник почему-то пожал плечами. – Понимаете, время позднее, уже конец дня, но все-таки…

– Где я смогу найти такси?

– Возле храмов или на главной улице. Или спросите в отеле «Адонис», рядом с автобусной остановкой.

Я вспомнила отель «Адонис». В день посещения Баальбека, в пятницу, наша группа остановилась там на ланч, и метрдотель, насколько я помнила, неплохо говорил по-английски.

– Где в Бейруте располагается Управление национальной безопасности? – спросила я.

– На Рю-Бадаро.

– В котором часу оно закрывается?

На этом разговор застопорился.

– В час дня, – был первый ответ.

Я отчаялась. Кто-то в толпе выдвинул еще одну версию:

– В пять часов.

Третий слушатель пояснил:

– Открывается снова в пять и работает до восьми.

– Нет, нет, до семи, – поправили его.

– Кто его знает?

Общее пожатие плечами.

Поскольку последняя версия была, по-видимому, самой точной, я прекратила расспросы, добавив напоследок:

– Если вернется мой шофер или еще кто-нибудь спросит обо мне, передайте, что я поехала в Управление национальной безопасности на Рю-Бадаро в Бейруте, а потом отправлюсь к себе в отель, в «Финикию». Буду ждать там. Compris?[60]

Пограничники подтвердили, что все было compris, поэтому я оставила их в покое, поблагодарила всех присутствующих и вышла.

Мотор автобуса яростно ревел, из выхлопной трубы вылетало облачко черного дыма. Времени не оставалось более ни на что, кроме как взглянуть на дорогу – не покажется ли там белый «порше» или черное такси. Я села в салон. Шесть секунд спустя автобус, трясясь, грохоча и воняя сажей, помчался к Бар-Элиасу, чтобы через долину Бекаа попасть в Баальбек.

Поездка была утомительной. Когда я окончательно выбилась из сил, автобус наконец сжалился и притормозил на жаркой пыльной улочке в двух шагах от развалин храма, прямо перед роскошным порталом отеля «Адонис».

Я выбралась из автобуса и расправила юбку, чувствуя, как из ее складок стаями выскакивают блохи. Автобус развернулся и уехал, пассажиры разбрелись по площади, в воздухе медленно растаяли вонючие клубы черного дыма. Улица была пуста, если не считать припаркованного у обочины огромного черного лимузина. Позади автомобиля нелепым контрастом возвышался высокомерный белый верблюд, которого держал под уздцы оборванный араб.

Внезапно араб подскочил ко мне и пронзительным голосом заверещал что-то по-арабски, перемежая свою речь отдельными английскими словами. Из его речи я поняла, что за ничтожную сумму в пять английских фунтов или чуть больше он предлагает мне покататься на своем великолепном верблюде. Я с трудом отбилась от араба, с ходу отклонила его предложение позировать мне для фотоснимка всего за десять шиллингов и взбежала по лестнице в отель.

С удовольствием я обнаружила, что метрдотель не удалился, как можно было ожидать, на сиесту, а находится в вестибюле. Я нашла его в маленьком, усыпанном гравием дворике, который служил ресторанным садом. Метрдотель с каким-то незнакомцем сидел за столиком под соснами и потягивал пиво. Это был невысокий круглолицый араб с тоненькой черточкой усов, с ног до головы увешанный побрякушками из бейрутского золота. Его спутник, на которого я поначалу не обратила особого внимания, казался похожим на англичанина.

Метрдотель поднялся и поспешил мне навстречу.

– Мадам… мадемуазель! Вы снова у нас? Но если не ошибаюсь, ваша группа уехала из Ливана?

– О боже, неужели вы меня узнали! – воскликнула я.

Метрдотель поклонился и, всем своим видом выражая радость, поцеловал мне руку. Можно подумать, я провела по крайней мере месяц в лучших апартаментах отеля со всеми удобствами, а не остановилась с группой на ланч несколько дней назад, чтобы купить всего-навсего стакан прохладительного напитка.

– Ну и память у вас! Я бы предположила, что к вам каждый день приезжает так много туристов, что вы, наверно, не успеваете даже разглядеть их всех как следует.

– Разве я мог забыть вас, мадемуазель! – Метрдотель поклонился с такой галантной улыбкой, что без единого обидного намека сумел убедить меня, что говорит искренне. Потом откровенно добавил: – Понимаете, я работаю здесь всего лишь с начала сезона и поэтому помню всех моих гостей. Присядьте, пожалуйста. Присоединяйтесь к нам, будем очень рады.

Но я покачала головой:

– Нет, большое спасибо. Я хотела спросить у вас кое о чем. Сегодня я здесь одна, без группы. Мне нужна помощь, потому я и решила обратиться к вам.

– С удовольствием поможем. Расскажите, в чем ваша проблема. Сделаем все, что в наших силах.

Метрдотель, несомненно, говорил искренне, но, едва я объяснила ему, в какую попала переделку, и поинтересовалась, нельзя ли нанять автомобиль, лицо его, к моему разочарованию, горестно вытянулось. Метрдотель развел руками.

– Готов сделать все, что в моих силах… но час уже поздний, все здешние машины к этому времени давно заняты и разъехались. Могу посоветовать вам попытаться поискать машину у храмов… Вы говорите по-арабски?

– Нет.

– Тогда я пошлю служащего вам на помощь. Может быть, там еще остались машины. Если же нет… я попробую разыскать что-нибудь для вас. Спрошу у друзей… Дело срочное?

– Да, мне бы хотелось попасть в Бейрут как можно скорее.

– Тогда, мадемуазель, пожалуйста, не беспокойтесь. Разумеется, я сделаю для вас все, что в моих силах. Мне лестно, что вы сочли возможным обратиться за помощью ко мне. Я бы сам сделал для вас нужные звонки, но мне, к сожалению, всего десять минут назад пришлось разыскивать машину для одного из наших гостей, и это, признаюсь, оказалось нелегко. Но я смогу попробовать еще раз минут через двадцать или через полчаса.

– Простите, – вмешался в разговор его спутник. Я совсем забыла о нем и удивленно обернулась. Англичанин поставил бокал с пивом на стол и поднялся. – Я невольно подслушал ваш разговор. Если вам в самом деле нужно срочно попасть в Бейрут, я охотно помогу. Я тоже еду в Бейрут и с удовольствием подвезу вас.

– О, благодарю вас…

Я онемела от неожиданности, но тотчас же вмешался метрдотель. В его голосе звучало радостное облегчение:

– Разумеется, это было бы прекрасно! Замечательная мысль! Разрешите вас представить. Мадемуазель, это мистер Ловелл. К сожалению, не знаю вашего имени…

– Мэнсел. Мисс Мэнсел. Рада познакомиться, мистер Ловелл.

– Очень приятно.

Он говорил по-английски без акцента, произношение выдавало человека образованного. Это был полноватый мужчина лет сорока, чуть ниже среднего роста. Лицо его загорело на солнце так, что казалось оливково-смуглым, как у араба, темные волосы на лбу начали редеть. Он был одет в добротный легкий светло-серый костюм и шелковую рубашку, глаза прятались под стеклами темных очков в тяжелой оправе. Было в нем что-то неуловимо знакомое, и мне подумалось, что, должно быть, мы где-то уже встречались.

В тот же миг, когда эта мысль пришла мне в голову, мистер Ловелл с улыбкой подтвердил ее.

– Собственно говоря, мы уже встречались, хотя и не были представлены. Вряд ли вы это запомнили.

– Боюсь, я и вправду не запомнила, хотя мне тоже кажется, что мы уже виделись. Напомните, пожалуйста, где и когда.

– На прошлой неделе в Дамаске. Если не ошибаюсь, в среду… или же в четверг? Да, действительно, в четверг утром, в Главной мечети. Вы были там с туристской группой, верно? Пока вы, милые дамы, любовались коврами, мы поговорили с вашим гидом, затем ему пришлось вмешаться в какой-то незначительный международный инцидент, и мы с ним обменялись еще парой слов. Вы наверняка не помните. Но расскажите, соизволила ли та дородная леди в конце концов расстаться со своими босоножками?

Я рассмеялась:

– Ах, так вот что вы имели в виду под «международным инцидентом»! Да, она согласилась разуться и даже признала, что была бы недовольна, если бы вся эта толпа гуляла по ее личным коврам в уличной обуви. Ну и сцена была, правда? Мне показалось, что я узнала ваш голос. Значит, вот оно в чем дело.

– Сегодня вы здесь без группы, сами по себе?

– Да. Собственно говоря, со мной не произошло ничего исключительного, но именно поэтому я брожу здесь в тоске и ищу машину. Вы в самом деле едете прямо в Бейрут?

– Без сомнения. – Квадратной ухоженной рукой мистер Ловелл указал на машину, припаркованную у края площади возле садовой ограды. Я разглядела черный «рено». Возле машины неподвижно стоял араб в национальном платье и белой куфии. – Буду очень рад, если смогу быть полезен. Я как раз собирался выехать через несколько минут. Разумеется, если вы желаете задержаться и сначала полюбоваться городом, то, наверное, немного позже вам захочется разыскать такси, и мистер Наджар, я уверен, с удовольствием вам поможет. – Мистер Ловелл улыбнулся. – В любой другой день я и сам был бы счастлив показать вам город, но сегодня, прошу меня извинить, у меня назначена деловая встреча, которую я не могу отменить. Поэтому отправляюсь в путь не откладывая.

– Очень любезно с вашей стороны, я с удовольствием поеду с вами, – ответила я. – Я уже видела Баальбек, в пятницу, когда была здесь с группой, и очень хочу как можно скорее прибыть в Бейрут.

– Тогда пойдемте.

Метрдотель проводил нас до машины. Шофер-араб услужливо распахнул заднюю дверь, мистер Ловелл подал мне руку, что-то сказал шоферу по-арабски и сел рядом со мной. Мы распрощались с метрдотелем, и машина тронулась.

Шофер искусно вел машину по узким улочкам, потом, свернув на шоссе, ведущее к Бейруту, прибавил скорость. Несколько минут спустя остались позади последние домики, спрятавшиеся среди зелени садов. Направо от нас, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные холмы и долины, залитые ослепительным сиянием послеполуденного солнца. В открытое окно вливался прохладный свежий воздух. Я блаженно откинулась на спинку сиденья.

– О, какое счастье очутиться в машине после этого кошмарного автобуса! Вам случалось ездить в местных автобусах?

Мистер Ловелл рассмеялся:

– Нет, слава Аллаху. Бог миловал.

– Должна вас предупредить: держитесь от меня подальше, пока я не приму ванну.

– Рискну ослушаться. Где вы остановились в Бейруте?

– В отеле «Финикия». Но не беспокойтесь об этом, подбросьте меня до любого места, куда вам удобно, а дальше я возьму такси.

– Никаких хлопот, мне по пути.

– Большое спасибо, но дело в том, что сначала мне нужно заехать на Рю-Бадаро. Я не знаю, где это. Вы не подскажете?

– Да, разумеется. Это даже упрощает дело, мне тоже нужно в ту сторону. Рю-Бадаро пересекается с одной из центральных улиц, ведущих к площади, на которой стоит Национальный музей. Если мы на въезде в город свернем на одну из боковых улиц, то как раз попадем туда. Там я вас и высажу.

– Огромное спасибо.

В голосе мистера Ловелла не звучало ни малейших следов любопытства. Когда я упомянула Рю-Бадаро, он кинул на меня быстрый взгляд, значения которого я не смогла разобрать под темными очками, и я подумала, что он, должно быть, знает, что там располагается Управление национальной безопасности, но либо ему все это безразлично, либо он слишком хорошо воспитан, чтобы задавать вопросы о моих делах. Он ограничился тем, что спросил:

– Что случилось с вашей группой?

– О, дело совсем не в том, что я от них отстала! Я попала в затруднительное положение и была вынуждена обратиться к вам за помощью только потому, что у меня оказалась не в порядке виза, а моя машина уехала… То есть были веские причины, по которым мне пришлось отослать машину в Дамаск, хотя это означало, что мне придется добираться в Бейрут своим ходом. Группа улетела домой в субботу, и в некотором роде тут и кроется причина всех бед.

Я вкратце объяснила мистеру Ловеллу, что произошло с моей визой.

– Понимаю. Ужасная нелепость. Наверное, вам нужна новая виза? Правильно ли я понял, что на Рю-Бадаро вам нужно посетить Управление национальной безопасности?

– Да. – Я невольно бросила обеспокоенный взгляд на часы. – Вы, случайно, не знаете, до которого часа они работают?

Мистер Ловелл ответил не сразу. Сначала он тоже бросил взгляд на наручные часы, потом склонился и что-то сказал по-арабски водителю. Огромный автомобиль плавно прибавил скорость. Мистер Ловелл улыбнулся мне:

– Вы успеете вовремя. Как бы то ни было, может быть, я сумею вам помочь. Не волнуйтесь.

– Вы? Вы хотите сказать, что знаете там кого-то?

– Можно сказать и так. Теперь я понимаю, в чем причина ошибки. Ничьей вины тут нет, и вряд ли у вас будут сложности с получением новой визы. Просто придется заплатить еще полкроны и подождать, пока они заполнят пару-другую документов в трех экземплярах, вот и все. Поэтому отдохните немного, пока мы едем. Обещаю, все будет в порядке. А если хотите, я пойду с вами и помогу.

– Правда? Поможете? То есть… если у вас есть время… Чрезвычайно любезно с вашей стороны! – От радостного волнения я даже начала заикаться.

– Не стоит благодарности, – безмятежно сказал мистер Ловелл. – Курите?

– Нет. Впрочем, иногда. Спасибо, пожалуй, покурю. Это турецкие сигареты?

– Нет, «Латакия» – лучший сирийский табак. Смелей, попробуйте.

Я взяла сигарету. Мистер Ловелл поднес зажигалку. Шофер, который до сих пор не произнес ни слова, тоже затянулся. Мистер Ловелл зажег сигарету для себя и откинулся на спинку сиденья возле меня. Зажигалка у него, как я успела заметить, была золотая, марки «Фламиния», и портсигар тоже из золота. Запонки на шелковых манжетах были сделаны из литого золота и искусно украшены тонкой гравировкой. Да, мистер Ловелл, несомненно, человек состоятельный и в высшей степени самоуверенный. Может быть, важная персона? Судя по надменному виду, не исключено. Я спросила себя, не могло ли оказаться так, что я по чистой случайности завела в Бейруте то самое «полезное знакомство», на котором настаивал папа. Похоже, теперь у меня не будет хлопот с визой и с Управлением национальной безопасности.

Мистер Ловелл молчал и, полуобернувшись, глядел в окно. Мы еще немного покурили в тишине. Могучий автомобиль бесшумно катил на юго-запад, без малейших усилий преодолел крутой перевал Ливанского хребта и устремился вниз, туда, где в долине раскинулись многоэтажные кварталы Бейрута. Мне нравилось сидеть в тишине и ни о чем не думать, воспользовавшись ненадолго выпавшей передышкой, пока автомобиль плавно несет меня вперед, туда, где мне снова придется что-то предпринимать и напрягать силы. Но и эти предстоящие усилия станут для меня легче благодаря помощи вежливого, компетентного мистера Ловелла.

И только в ту минуту, когда я, расслабившись, ощущала, как звенящее, словно тонкая тетива, напряжение покидает мое тело, как ослабевают натянутые нервы, засыпают мышцы, плавятся, словно сладкий ирис, усталые кости, только тогда я поняла, до чего измотало меня чудовищное нервное напряжение, до какой степени я бессмысленно, бесполезно взвинтила сама себя перед лицом опасности, которая существовала только в моем воображении. Я позволила Хамиду увидеть и почувствовать это нервное напряжение, он неверно истолковал его, и, таким образом, я по собственной вине осталась в одиночку выпутываться из неприятностей. Что ж, пока что мне это неплохо удается… а тем временем машина стремительно катит к Бейруту, в окно врываются горячие солнечные лучи, встречный ветер сдувает пепел с моей сигареты и уносит прочь клубы дыма, прозрачные, как шарфики из голубого нейлона, и я блаженно поднимаю руку, чтобы стряхнуть с глаз эту невесомую голубую дымку, потом роняю руку на колени ладонью вверх и безмятежно, бездумно откидываюсь назад.

Мой спутник, на первый взгляд такой же расслабившийся, как я, оторвался от созерцания видов, проплывавших за окном машины. Сразу за обочиной крутой горный склон уходил вниз широким откосом, где среди зеленой травы белели бесчисленные камни. Внизу темнел свежей зеленью лес и сверкал бегущий ручей. Вдали, за ручьем, обрамленным полоской лесов, склон снова поднимался. На ступенчатых террасах были разбиты поля, зеленые, бледно-желтые и темно-золотистые. Выше них опять тянулись каменистые пустоши, пронизанные сероватыми ниточками снегов. Вдоль обочины мелькали, уносясь вдаль, стройные тополя, размеренные, как телеграфные столбы. Их голые ветви кружевным узором вырисовывались на фоне далеких снегов и жаркого синего неба.

– Боже милостивый!

Мистер Ловелл очнулся от дремотного созерцания, скинул темные очки, вытянул шею и, прикрыв глаза рукой, вгляделся в далекий склон горы.

– Что там такое?

– Ничего, ничего, просто красивый вид. И отнюдь не такой неуместный в здешних краях, как может показаться на первый взгляд. – Мистер Ловелл издал короткий смешок. – Романтика неисчерпаема – Гарун аль-Рашид, аравийские благовония, кровь на розах и тому подобное. Там, вдалеке, скакал на лошади араб с парой персидских борзых – салюки, слышали о них? Очень красивые создания. Как в сказке.

Смысл его слов не сразу дошел до меня. Я, пытаясь загасить окурок сигареты, возилась с пепельницей, вделанной в спинку переднего сиденья.

– А на руке у него для полноты картины непременно должен сидеть ястреб, – добавил мистер Ловелл. – Может быть, он и сидит, только издалека не могу разглядеть.

Я быстро подняла глаза:

– Как вы сказали? Всадник с двумя салюки? Здесь?

Разумеется, это простое совпадение. Мы находимся за много миль от Бейрута, по другую сторону от города, и до Дар-Ибрагима очень далеко. Всадником с двумя салюки никак не может быть Джон Летман. Однако совпадение было достаточно странным, чтобы насторожить меня. Я выпрямилась и сказала:

– Где? Можно посмотреть?

Чтобы взглянуть вниз по склону горы, мне пришлось почти перегнуться через мистера Ловелла. Он откинулся назад, чтобы не мешать, и показал на далекую точку на склоне намного ниже нас.

Автомобиль плавно скользил по внешней дуге крутого поворота. С противоположной стороны дорогу не ограждала ни стена, ни даже небольшая изгородь. За обочиной тянулась узкая полоска высохшей глины шириной всего в ярд, где между тополями росли кустики чертополоха. Сразу за ней земля обрывалась вниз. Я вгляделась.

– Ничего не вижу. Какой масти лошадь?

– Светло-гнедая. – Мистер Ловелл снова указал куда-то вниз. – Вон, смотрите, подъезжает к деревьям. Скачет быстро. Всадник в белом. Видите?

Я вгляделась туда, куда указывала его правая рука. Как только я склонилась ближе, левой рукой он скользнул мне за спину и крепко стиснул.

В первый миг мне подумалось, что он хочет поддержать меня, чтобы я не упала на крутом повороте. Потом его рука напряглась, и я, не веря себе, решила, что он неуклюже пытается ухаживать. Я напряглась и попыталась вырваться. Он, крепко вцепившись мне в левый локоть, удерживал меня, не давая пошевелиться. Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Мое тело оказалось прижато к его боку, правая рука стиснута. Я не могла ею шевельнуть.

– Сидите смирно, и останетесь целы.

Он перешел на шепот. И тут я узнала его голос. И глаза, сверлившие меня уже не из-под стекол очков. И длинный нос, и оливковое лицо, казавшееся бледным в свете керосиновой лампы…

Но это было безумием. Даже предположение о том, что Джон Летман мог ускакать на лошади за сорок миль от дворца Дар-Ибрагим, само по себе казалось невероятным, но допустить, что моя двоюродная бабушка Гарриет, переодевшись в мужчину сорока с небольшим лет, сидит рядом со мной в машине и одной рукой стискивает меня мертвой хваткой, а в другой руке у нее что-то блестит…

Я завизжала. Шофер-араб даже не повернул головы. Он лишь снял руку с руля, чтобы стряхнуть пепел с сигареты в пепельницу под приборной доской.

– Что вы делаете? Кто вы такой?

Я пыхтела и извивалась, пытаясь вырваться из железных объятий. Машина качнулась, выехав на следующий поворот. Но помощи ждать было неоткуда. На дороге не было никого.

Вся эта картина – и стремительный бег автомобиля сквозь головокружительные повороты дороги, где с одной стороны темнел утес, а по другую разверзалось бездонное синее небо, бег, напоминавший полет птицы-глупыша сквозь пылающую пустоту полудня, и ослепительные вспышки света-тени от проносившихся мимо тополей, и бесстрастное молчание шофера-араба – все это сливалось в странный сказочный занавес, неведомым образом милосердно ограждавший меня от того кошмара, который казался невероятным. Этого не могло быть – и тем не менее это происходило со мной.

Мистер Ловелл ухмылялся. С расстояния в несколько дюймов его зубы казались уродливыми, как челюсти вампира из фильма ужасов. Он боролся, не выпуская меня из объятий, и надо мной моргали и поблескивали глаза тетушки Гарриет.

– Кто вы такой? – выкрикнула я, чувствуя, что вот-вот истерически разрыдаюсь.

И он, по-видимому, понял, в каком состоянии я нахожусь. Голос его зазвучал ровно. Теперь я сидела тихо, раздавленная, оцепеневшая.

– Вы ведь помните, я говорил, что мы уже встречались, но не были должным образом представлены. Разрешите представиться. Мое полное имя – Генри Ловелл Графтон. Оно вам о чем-нибудь говорит? Да, осмелюсь предположить, что говорит. А теперь сидите смирно, а то будет больно.

При этих словах его правая рука метнулась вниз, к моему обнаженному предплечью. Что-то укололо меня, ужалило и отпустило. Доктор Графтон опустил в пакет шприц для подкожных инъекций и улыбнулся, не выпуская меня из железных объятий.

– Пентотал, – сказал он. – В профессии врача есть свои преимущества. Мисс Мэнсел, в вашем распоряжении десять секунд.

Глава 14

Не помню времени я и пути

(Я лежала без чувств)…

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кристабель

Как выяснилось позже, доктор Генри Графтон был склонен переоценивать мои силы. Я потеряла сознание уже через семь секунд и очнулась в полумраке глухой запертой каморки без окон, освещенной лишь тонким лучиком света, падавшим из крохотного зарешеченного отверстия над дверью.

Поначалу пробуждение казалось вполне обычным. Я открыла затуманенные глаза – взгляд уперся в темную стену, по которой, как тряпичные куклы на сквозняке, едва заметно шевелились смутные тени. В каморке было темно и чрезвычайно тихо. Именно эта душная спертая тишина и навела меня на мысль о том, что меня заперли. В глубине сознания, под многослойными напластованиями наркотического сна, едва ощутимо, как мотылек об оконное стекло, трепетала какая-то мысль. Я забеспокоилась. Мне нужно встать, выпустить несчастное создание, открыть окно, впустить свежий воздух…

Но не сейчас. Сейчас я не могу шелохнуться. Тело мое отяжелело, мышцы стали дряблыми, голова раскалывалась от боли, меня бил озноб. В этом были и свои преимущества – положив руку на разгоряченный лоб, я обнаружила, что ладонь, покрытая холодным потом, влажна и прохладна, и это было приятно. Пошарив вокруг, я поняла, что лежу на груде одеял. Я натянула на себя пару одеял и залезла под них с головой, спрятав в холодных ладонях пылающие щеки и лоб. Меня до сих пор одолевала тяжелая наркотическая истома, и я смутно – все кругом было смутным – радовалась этому. Мне мерещилось, что из темноты на меня надвигается, что-то нечленораздельно бормоча, громадный, черный, страшный силуэт. Но я еще не была готова встретиться с ним. У меня не было сил. Я оставила в покое свой обессиленный мозг, закрыла глаза под одеялом и подумала: хорошо бы уснуть…

Не знаю, много ли прошло времени, прежде чем я очнулась во второй раз. Мне казалось, что второй сон длился не так уж долго. На этот раз я пришла в себя сразу же и окончательно и не на шутку испугалась. Едва открыв глаза, я в тот же миг припомнила все, что случилось. Я даже понимала, где нахожусь. Меня вернули в Дар-Ибрагим. Об этом говорил знакомый запах, который мои ноздри ощутили за мгновение до того, как к мозгу вернулась способность анализировать ощущения, – запах затхлого воздуха, пыли и керосина, к которому примешивался едва ощутимый неопределенный аромат резкого табака тетушки Гарриет. Я находилась в одной из кладовок, которые скрывались под озером в гаремном саду, позади массивной запертой двери в подземном ходе, по которому мы с Чарльзом пробирались в зал Большого дивана…

Вот оно что. Именно эта мысль нечленораздельно бормотала у меня в мозгу, когда я в первый раз очнулась от временной смерти, мысль, с которой у меня не было сил столкнуться лицом к лицу.

Торжественный прием в Большом диване. Тетушка Гарриет, Генри Графтон… Гротескный маскарад, с помощью которого Генри Графтон пытался обмануть не в меру настойчивую гостью, китайские сокровища и любимые книги в кладовке под слоем пыли, случайно замеченный мною рубиновый перстень тетушки на пальце у Халиды – всему этому можно придумать только одно объяснение. С моей тетушкой Гарриет случилось что-то страшное, и шайка Графтона изо всех сил старается это скрыть. И дело не ограничивается тем, что тетушка просто-напросто заболела или даже сошла с ума, – им должно быть прекрасно известно, что, когда дело доходит до составления завещания, им нечего опасаться гнева членов семьи, и, с какой бы стороны ни упомянула тетушка Джона Летмана и Халиду, эта забота ни в коей мере не касается Генри Графтона. И к тому же стоит ли награда того, чтобы идти ради нее на такой риск? Исключено и то, что тетушку, подобно мне, содержат в неволе; они не запрещали мне при свете дня разгуливать по дворцу, где мне заблагорассудится.

Значит, она умерла. И по какой-то причине им необходимо скрыть ее смерть. Причина этому может быть только одна – другой мне просто не приходило в голову. Когда я подумала о ней, то даже в теплой душной темнице по коже у меня поползли мурашки. Но чем бы ни был обусловлен этот маскарад – загадочные ночные бдения, а теперь и тонко рассчитаная тайная операция по моей поимке, – вскоре мне, очевидно, предстоит узнать, что за всем этим кроется. Но узнать это будет нелегко.

А Чарльз, который бог знает почему догадывался об истинной подоплеке событий, – Чарльз был далеко-предалеко от меня. Он ехал к Дамаску, а за ним по пятам мчался Хамид. Даже если Хамиду удалось его догнать и уговорить вернуться за мной, пройдет еще немало времени, прежде чем они нападут на мой след. В «Финикии» никто меня не хватится, а Бен сказал: «Приезжайте, когда сможете»…

Кристи Мэнсел, без вести пропавшая.

Сгинула без следа, подобно тетушке Гарриет и ее собачке Самсону. Или подобно гончим псам Гавриила, навеки похороненным под слоем пыли в прогнившем дворце…

Оставалось только расплакаться от глупого бессилия. До чего дурацкое положение! В тот самый момент, когда силы и энергия мне нужнее всего, укол наркотика превратил меня в безвольную груду обвисших нервов и пюреобразных костей. Я собралась с силами, села и попыталась оглядеться.

Постепенно начали вырисовываться детали окружающей обстановки. Тусклый луч выхватывал из темноты несколько футов грязного пола возле кровати, низкий потолок, затянутый паутиной, голые стены из неотесанного камня, где со ржавого крюка свисал клубок кожаных ремней и металла – может быть, конская сбруя? Из-за дверей снова донесся едва слышимый трепещущий звук – это потрескивал фитиль в керосиновой лампе. Бледный лучик света, падавший через крошечное зарешеченное оконце, через пару ярдов тонул в густой непроглядной тьме, но в его чахлом отблеске глаз различал штабеля каких-то корзин, ящиков, банок, похожих на канистры из-под бензина…

Я не ошиблась в своем предположении, где я нахожусь. В вентиляционное окошко, по-видимому, падает свет лампы из подземного коридора, а тяжелая дверь под ним – одна из тех массивных дверей с огромными засовами и надежными новенькими замками, которые мы с Чарльзом видели в своих скитаниях по дворцу. Сомневаться в этом не приходилось. И разумеется, в темной каморке нет окна.

Тишина была насыщенной, тягучей и удушающей, подобно безмолвию пещер, безмолвию подземных галерей. Я затаила дыхание и прислушалась. Тело плохо слушалось и ныло, словно покрытое синяками, однако головная боль прошла. На смену ей явилось обостренное восприятие, которое в эти минуты было даже мучительнее физической боли, обнаженная ранимость, жгучее ощущение того, что я крайне уязвима, уязвима до самых кончиков натянутых до предела нервов. Я чувствовала себя как улитка, которую вытащили из ее домика и которая хочет только одного: поскорее заползти обратно.

Тишина была всеобъемлющей. Ни единый звук снаружи не давал понять, что во дворце осталась хоть одна живая душа. Нетрудно было поверить, что меня похоронили заживо.

Банальное сочетание слов проскользнуло бездумно в мой разум, потом отскочило, как отравленный дротик. Вместе с ним на меня обрушилось видение многометровой скалы над головой, бесчисленных тонн камня и почвы с увесистым водоемом на вершине. Скала была рукотворной и, как все творения человеческих рук, подверженной ошибкам; вероятно, она истлела, как истлел весь дворец. Масса ее чудовищна. Достаточно малейшей трещины в скале, легчайшего содрогания земли…

По коже у меня забегали мурашки. В мертвой тишине я различила тихий шелест осыпавшегося песка.

Обливаясь холодным потом, я вскочила на внезапно одеревеневшие ноги, и только потом ко мне, словно глоток сладкого воздуха, вернулся здравый смысл. Шелест был всего-навсего тиканьем моих наручных часов. Я вытянулась на цыпочках возле двери и поднесла запястье к вентиляционному окошечку. В тусклом свете я разглядела циферблат. Он казался знакомым, как лицо доброго друга. Привычное тиканье вернуло мне рассудок. Я поняла, что сейчас без малого шесть часов. Когда я приняла приглашение Генри Графтона подвезти меня, едва миновало четыре. Значит, я была без сознания больше двенадцати часов.

Я нащупала ручку двери и налегла изо всех сил. Щеколда отодвинулась, как по маслу, но дверь не приоткрылась ни на миллиметр. Подобный исход был настолько отчетливо предопределен заранее, что я восприняла поражение почти без всяких эмоций. Я старалась не забывать, что мне необходимо выкинуть из головы мрачный образ бесчисленных тонн камня и воды, нависавших над моей головой.

В ту же секунду тишину прорезал звук, которого я не так давно боялась больше всего, но теперь он казался пробуждением после ночного кошмара. В двери щелкнул ключ.

Когда дверь бесшумно повернулась на хорошо смазанных, привычных к действию петлях, я уже сидела, выпрямившись, с каменным лицом, на кровати, стараясь держаться как можно спокойнее и не подать вида, что ноги подо мной подкашиваются и я не осмелюсь подняться. Губы у меня пересохли, сердце отчаянно колотилось в груди. Не знаю, чего я ожидала. Но было страшно.

На пороге появился Джон Летман с керосиновой лампой в руках. Следом за ним Халида, как обычно, несла поднос. Едва открылась дверь, ноздри защекотал запах супа и кофе. Если я в такой обстановке могла обращать внимание на подобные детали, логично было бы предположить, что я зверски проголодалась, однако это было не так. Джон Летман поставил лампу в стенную нишу, девушка подошла ближе и опустила поднос на картонный ящик. Большие, подведенные тушью глаза искоса скользнули на меня, и я прочитала в них удовлетворение. Уголки ее губ тронула едва заметная злобная улыбка. Шелковое платье с золотой каймой переливчато замерцало, и я поморщилась, вспомнив, в каком виде пребываю сама: закутана в одеяло, волосы всклокочены.

Я неколебимо проигнорировала девушку и коротко спросила у мистера Летмана:

– Что с ней?

– С кем?

– С тетушкой Гарриет, с кем же еще. Хватит играть в загадки, я знаю, что весь прошлый прием был маскарадом. Где моя бабушка?

– Умерла.

– Умерла? – резко переспросила я. – То есть вы ее убили?

Уголком глаза я заметила, как замерцал шелк на платье Халиды: она встала. Летман поспешно обернулся и взглянул на меня сверху вниз. Он стоял спиной к лампе, и я не видела его лица, но голос дрожал от едва сдерживаемого волнения.

– Не надо мелодрам. Я не утверждал ничего подобного. Она умерла естественной смертью.

– Мелодрама! Кто бы говорил! Уж никак не вы, с вашими подземными темницами, вишневоглазой красоткой и маскарадным шутом наверху. Он что, специализируется на поставке живого товара в бордели? Как же, естественной смертью! – сердито бросила я. – Говорите конкретно. От чего она умерла и когда?

– Я не собираюсь отвечать на вопросы, – натянуто заявил Летман. – Ее врачом был доктор Графтон, пусть он и объясняет.

– Объяснит, никуда не денется, – заверила я.

Летман сделал несколько шагов к двери, но при моих словах вдруг остановился и обернулся ко мне. Свет снова падал на его лицо. На нем были написаны изумление, испуг, даже тревога. Он раскрыл рот, чтобы сказать что-то, но передумал и промолчал. Мне подумалось, что раздраженный тон Летмана под стать его издерганному виду: мешки под глазами говорили о том, что он не высыпается, на щеках появились морщины, которых я раньше не замечала, морщины, совершенно неестественные для его возраста. Чего раньше определенно не было на его лице, так это синяка в углу рта и отвратительного багрового рубца, похожего на царапину; он пересекал его щеку от скулы до уха. Едва я задумалась о том, что бы это значило, как услышала торопливый, язвительный голос Халиды:

– Не позволяй ей так с тобой разговаривать. Ты здесь хозяин.

– Оно и видно, – засмеялась я. – Для начала расскажите, кто вас так избил. И по-вашему, это я в беде, а не вы? Что ж, поживем – увидим. А теперь слушайте. Заверяю вас, что в ваших же интересах подчиниться и без промедления отпустить меня. Это смягчит вашу вину. Я хочу уйти отсюда. И немедленно.

Летман порывисто вздохнул, то ли от злости, то ли от мучительного усилия овладеть собой. Его голос был нарочито бесстрастным, словно он с трудом держал себя в руках.

– Еще бы не хотелось. Но вы все равно останетесь. Позже к вам зайдет доктор Графтон.

– Пусть зайдет сейчас же. После того, как я умоюсь. И, кроме того, пусть мне вернут сумочку.

– Вот она, возле кровати. А теперь хватит дурить. Уясните наконец, что вы должны делать так, как вам говорят. Халида принесла вам поесть. Мы вас оставим, и, если у вас есть хоть капля рассудка, вы должны без шума позавтракать. Если будете вести себя хорошо, вам не причинят вреда. Спасибо, Халида.

– Не нужен мне ваш чертов завтрак! – заорала я. – И вообще, перестаньте валять дурака и отведите меня в ванную!

– Позже.

Халида скользнула к дверям следом за ним, напоследок окатив меня таким уничижительным взглядом, что мне захотелось влепить ей пощечину. Джон Летман тоже вышел и хотел закрыть дверь.

Я вскочила.

– Не будьте таким болваном, мистер Летман, – громко крикнула я. – Мне нужно в туалет. Понятно? В туалет, в уборную, в клозет… Мне что, по слогам произнести?

– Ах да.

Летман остановился в дверях, и я с удовольствием подметила, что он снова сбит с толку. Он, без сомнения, ожидал, что я закачу ему сцену в духе фильма ужасов, со слезами ярости и страха, и подготовился именно к такому сценарию. Однако такое вторжение прозаической реальности в ситуацию из готического романа совершенно выбило его из колеи. Помолчав, он неуклюже произнес:

– Гм, ладно. Пойдемте. Но не пытайтесь ничего затевать. Вам это не поможет.

– «И не пытайтесь звать на помощь, это вам не поможет, потому что, стоит мне хлопнуть в ладоши, и в тот же миг явится сотня стражников-нубийцев?» – закончила я за него угрозу с таким презрением, что он испуганно заморгал глазами, а с меня слетели последние остатки ложной стыдливости. – Хватит валять дурака, о предводитель правоверных, отведите меня в уборную.

Летман не ответил. Я снова засмеялась и вышла вслед за ним. Мой триумфальный исход был подпорчен тем, что в полумраке я споткнулась о выбоину в каменном полу, к тому же после наркотического сна у меня кружилась голова. Он поддержал меня за локоть, и я подавила острое желание стряхнуть его руку. Во-первых, потому, что я в самом деле не могла идти без посторонней помощи; во-вторых, раз уж он, по-видимому, все равно упорно собирается цепляться за меня, то я, по крайней мере, могу взять реванш за свое унижение, истолковав его жест как проявление заботливости. Поэтому я поблагодарила Летмана и позволила под руку вывести себя из комнаты. Не знаю, шла ли за нами Халида; я даже не взглянула в ее сторону.

Я не ошибалась. Это был тот самый коридор, что проходил под озером, а моя камера помещалась в одной из запертых кладовых. У стены за дверью по-прежнему лежала груда жестяных банок. Джон Летман повел меня вверх по лестнице, ведущей в покои тетушки Гарриет. Когда мы добрались до тяжелого занавеса, преграждавшего путь, и Летман откинул его, я увидела кровать и ахнула от изумления.

– Не притворяйтесь, что дорога вам незнакома, – язвительно проговорил Летман.

– Ничуть я не притворяюсь, – огрызнулась я.

И это была правда: меня поразило освещение в зале. Стояло не утро, как я предполагала, а яркий солнечный день. Значит, сейчас шесть часов вечера. Ослепительное послеполуденное солнце заливало помещение золотистыми лучами. Наверняка еще не окончился тот самый день, когда я выехала из Дамаска, иначе мои часы давно остановились бы. Пентотал свалил меня на каких-то два часа.

Джон Летман осторожно поднялся на возвышение и потянул меня за собой. Я добавила:

– Просто я удивилась тому, что сейчас день, а не ночь. Мне казалось, что миновал целый месяц с тех пор, как я была на свежем воздухе и в компании приятных людей. Расскажите мне вот что, мистер Летман. Каким образом вы меня сюда доставили? Не пытайтесь утверждать, что вы при свете дня тащили меня на руках через всю деревню.

– Наша машина не заезжала ни в Бейрут, ни в Сальк. Сюда можно добраться другой дорогой, через Захлу. От нее вокруг истока долины ведет довольно приличная тропа. Вас пришлось нести на руках всего пару километров от машины.

– Вниз по тропе к дворцу? Вот, наверно, почему у меня одеревенела спина. На чем вы меня везли, на муле?

Каким бы нелепым это ни показалось, в эту минуту моя злость разгорелась сильнее всего. Злость и стыд. Унизительно было представлять, как пара негодяев ворочала и перекладывала мое беспомощное, бесчувственное тело. При мысли об этом мне захотелось убежать и спрятаться, но, возможно, впоследствии этот гнев сослужит мне добрую службу.

– Ванная там, – сказал Джон Летман.

Вход в ванную располагался в саду принца рядом с тетушкиными покоями. Я нырнула в лабиринты хаммама, как кролик в спасительную нору.

Некогда этот хаммам был куда величественнее, чем тот, которым могла похвастать женская половина. Стены были выложены алебастром, свет падал через потолочные окна из цветного стекла. Лучи солнца, проникая через ромбовидные витражи, складывались на розовом полу дивными узорами из сказочных самоцветов – янтаря, яшмы, ляпис-лазури. Потоки приглушенных солнечных лучей мерцающим занавесом повисали среди лабиринта желтовато-розовых, как персик, колонн, и казалось, что я нахожусь в дымчатой раковине гигантского морского моллюска. Прозрачная вода перетекала из бассейна в бассейн по неглубоким каналам и наполняла мраморные чаши; ее журчание отдавалось под стеклянными сводами как плеск морских волн в коридорах подводной пещеры.

Освежающее прикосновение воды, теплый золотистый свет, ослепительное сияние солнца в крохотном садике, через который я вошла в хаммам, тотчас же развеяли чудовищную клаустрофобию моей тюрьмы.

Я пробиралась сквозь бесчисленные залы к центру прохладного каменного лабиринта. В центре его вода, сверкая и плещась, стекала в раковину из почерневшего серебра, к которой склонился каменный фавн, держащий в руках изящную чашу из тонкого, как вафля, алебастра. Я взяла у него чашу, наполнила водой и напилась, потом разделась до трусиков и лифчика и с удовольствием искупалась в холодной воде, вытершись вместо полотенца нижней юбкой. Водопады солнечного света, янтарные и аметистовые, омыли мое тело, как смягчающее масло, унося прочь боль и онемение в синяках. Я встряхнула платье и надела его, привела в порядок лицо и прическу, напоследок вытерла ноги и обула сандалии. Потом зашвырнула в угол мокрую нижнюю юбку, выпила еще воды, вернула фавну его чашу и вышла в сад, где меня ждал Джон Летман.

Он сидел на краю пересохшего фонтана. В прошлый раз я мельком видела сад в ночной темноте, да и сейчас успела лишь украдкой разглядеть неухоженные кусты желтых роз да разбитые колонны среди зарослей жимолости. Джон Летман торопливо вскочил на ноги и начал что-то говорить, но я резко перебила его:

– Не надейтесь, что вам удастся снова увести меня в ту гнусную каморку. Если вашему доктору Графтону так хочется меня увидеть, пусть приходит сюда. Можно прямо сейчас, при свете дня. Нет смысла более притворяться, что он обожает бодрствовать до полуночи, поэтому пусть скинет свой тюрбан и ночные сорочки. – Я прошагала мимо Летмана к спальне тетушки Гарриет, по дороге бросив через плечо: – А если хотите, чтобы я перекусила, прикажите девушке принести ужин сюда.

Джон Летман неуверенно замолчал, и мне подумалось, что он станет настаивать на своем. Но он лишь сказал:

– Довожу до вашего сведения, что эта часть дворца отрезана от других. Если попытаетесь убежать, вам не уйти далеко, а если даже спрячетесь, собаки вас живо разыщут.

– И разорвут на клочки? – рассмеялась я. – Ой, напугали!

Я пересекла «тронный зал» и уселась в красное лаковое кресло, стараясь держаться как можно высокомернее, а Летман тем временем, смерив меня взглядом, полным ненависти, неохотно поднялся на возвышение и дернул за шнурок колокольчика.

Послеполуденную тишину разорвал знакомый пронзительный трезвон. Собаки тотчас же откликнулись громким радостным лаем. Их лай в какой-то мере даже успокоил меня: они на моей стороне, гончие псы Гавриила, собачки тетушки Гарриет, они знали мой голос, запомнили шаги моего кузена. В тот же миг у меня в мозгу вспыхнула радостная догадка: шустрые собачки любят «важного доктора» не больше, чем когда-то любил его Самсон, поэтому их и держат взаперти, выпуская погулять только на ночь, когда возникает нужда держать в рамках дозволенного не в меру любопытную мисс Мэнсел.

Не успело затихнуть эхо надтреснутого колокольчика, как занавес на задней двери распахнулся и на пороге, точно джинн из волшебной лампы, появился Генри Графтон.

– Куда запропастилась эта чертова девчонка? – в ярости заорал он. – Дверь раскрыта нараспашку, и, если она доберется до главных ворот, этот идиот забудет к чертям все приказы и с барабанным боем проводит ее до самой деревни.

– Ничего страшного, – ответил Летман. – Она здесь.

Доктор Графтон осторожно, точно шагая по раскаленной сковороде, приблизился ко мне и заглянул за высокую спинку кресла, в котором я сидела. На одно тошнотворное мгновение мне почудилось, что он хочет схватить меня, но он, похоже, не без усилий сумел удержать себя в узде и вместо этого окинул меня долгим пристальным взглядом, словно решая, что же со мной делать дальше. Мне этот взгляд ни капли не понравился.

– Что она здесь делает? – спросил он у Джона Летмана, не сводя глаз с меня.

– Хотела принять ванну.

– Вот оно что.

Мои естественные потребности, похоже, выбили Генри Графтона из колеи точно так же, как совсем недавно – Джона Летмана. Он стоял, покачиваясь, на краю помоста и явно не знал, что сказать, а я сидела в кресле, словно аршин проглотив, и старалась казаться холоднее льдины, собираясь с силами для решающего сражения на случай, если они захотят насильно водворить меня обратно в темницу.

– Вы звонили?

В дверях, выходящих в сад, появилась Халида. По крайней мере, я именно так истолковала ее слова, поскольку она говорила по-арабски. У нее на руке снова блестел перстень тетушки Гарриет.

Она взглянула на Графтона, но я ответила по-английски:

– Да, звонили. Мы звали не вас, но, раз уж вы пришли, принесите заодно для меня поднос с ужином. Я не хочу супа, благодарю вас, но с удовольствием поем хлеба и сыра, а также не откажусь от чашечки кофе, пока разговариваю с ним.

Халида злобно огрызнулась – долой притворство – и в ярости обрушилась на мужчин:

– Вы что, позволите ей тут разгуливать? Почему не запихнете ее обратно в кладовку и не запрете? С какой стати она сидит тут и еще командует? За кого она себя принимает? Она никто, говорю вам, пустое место, и скоро сама это узнает! Как только мы до нее доберемся…

– Послушай, Халида… – дрожащим голосом начал Джон Летман, но она не обратила на него внимания, продолжая наседать на Графтона: – Ты тоже ее боишься? Почему? Или не посмеете запереть ее обратно? Так почему бы не дать ей еще снотворного и не упрятать в другую тюрьму, понадежнее? Или связать? Я сама свяжу ее, сама!

– Ах, замолчите, ради бога, – устало произнесла я. – Не волнуйтесь из-за ужина, я не очень проголодалась, только прекратите, пожалуйста, орать, а то я себя чувствую как статистка в комической опере. Но от кофе я все-таки не откажусь. И подогрейте его, пожалуйста. Терпеть не могу чуть теплый кофе.

Во взгляде, которым Халида окинула меня на этот раз, ясно читались палочные удары по пяткам и кипящее масло, и я была рада, что честно заслужила его. Она снова накинулась было на Графтона, шипя, как вскипающий чайник, но он оборвал ее:

– Заткнись и делай, что велено. Джон, ради бога, постарайся вбить в ее дурную голову хоть каплю рассудка. Осталось уже недолго.

Он добавил что-то по-арабски, обращаясь к Халиде. На сей раз тон его звучал более примирительно, и после короткой перепалки она, похоже, немного поостыла. Поворчав еще немного, девушка удалилась.

Джон Летман вздохнул, отчасти с облегчением, отчасти рассерженно.

– Извините ее. Иной раз она бывает злая, как гремучая змея. Но когда придет время, станет смирной, как овечка. – Он провел рукой по лицу, поморщился и повторил жест. – Отвести девчонку Мэнсел обратно?

– Пока не надо. Можешь идти. Я сам с ней поговорю. А потом…

Он закончил фразу по-арабски, и Джон Летман кивнул. Его ответ без единого слова вселял ужас. Он провел ребром ладони по горлу, и Генри Графтон рассмеялся.

– Если сумеешь, – добавил он по-английски. – Ладно, иди.

Джон Летман вышел. Я хотела удержать за собой те крохи инициативы, какие у меня еще остались, и тотчас же заговорила. От волнения мой голос звучал хрипло, натянуто и на удивление внушительно:

– Хорошо, доктор Графтон. Приступим к разговору. Вам, кажется, нужно многое мне объяснить.

Глава 15

И схороните в дремлющем саду…

Омар Хайям. Рубаи

Графтон ответил не сразу. Он стоял, разглядывая меня из-под полуопущенных век, словно врач, оценивающий тяжесть состояния больного. Черные глаза блестели, точно патока, и по контрасту с ними тяжелые веки казались толстыми, восковыми. Кожа вокруг глаз была коричневатой, как перезрелая слива.

– Ну? – грубо спросила я.

Графтон улыбнулся:

– А вы по натуре боец, правда? Я вами восхищаюсь.

– Донельзя польщена. Сядьте и выкладывайте наконец, что здесь происходит.

Графтон спустился с помоста, пересек комнату и сел в кресло, стоявшее возле стены. Он снял свой аккуратный костюм бизнесмена и переоделся в темные брюки и оливково-зеленую рубашку с высоким воротником в русском стиле, в которой его лицо казалось болезненно-желтоватым. Он не делал ни малейшей попытки скрыть полноту. На вид он был очень силен, с могучим, как у быка, толстым загривком. Моя грубость не произвела на него ни малейшего впечатления. Манеры его оставались безупречно вежливыми и даже приятными. Он перенес кресло поближе и уселся напротив меня.

– Сигарету?

– Нет, спасибо.

– Это поможет успокоить нервы.

– А кто сказал, что я нуждаюсь в успокоительных средствах?

– Тише, тише, мисс Мэнсел, мне казалось, что вы реалистка.

– Надеюсь, это так. Хорошо, давайте. Черт, руки трясутся. Помогите, пожалуйста.

– Не стоит. – Он дал мне закурить и взмахом руки погасил спичку. – Прошу прощения за то, на что пришлось пойти. Примите мои заверения в том, что я не желал вам ничего плохого. Просто пришлось вернуть вас сюда для одного важного разговора.

– Пришлось вернуть? – Я взглянула на него широко распахнутыми глазами. – Да перестаньте же нести чушь, доктор Графтон! Спокойно могли бы поговорить со мной в машине. Или, раз вы все равно собирались покончить с маскарадом, могли бы поговорить до того, как я уехала из Дар-Ибрагима. – Я откинулась на спинку кресла и затянулась сигаретой. Этот жест помог мне набраться уверенности, и я почувствовала, что нервы начали успокаиваться. – Должна сказать, тот карнавальный костюмчик, что был на вас позапрошлой ночью, понравился мне куда больше. Теперь я понимаю, почему вы принимаете гостей только по ночам. И вы, и этот зал смотритесь в темноте гораздо лучше.

Что касается зала, это была чистая правда. То, что в темноте при тусклом свете керосинки могло сойти за романтический упадок, при дневном свете превратилось в обыкновенную грязь и запущенность. Занавески над кроватью болтались несвежими лохмотьями, на столе возле меня громоздилась груда немытых чашек, тарелок и стояло блюдце, полное сигаретных окурков.

– Ладно, – процедила я сквозь зубы, по-прежнему стараясь держаться агрессивно, – выкладывайте. Начнем с самого начала. Что случилось с тетушкой Гарриет?

Доктор Графтон ответил мне честным взглядом и развел руками в извиняющемся жесте.

– Не сомневайтесь, мне самому не терпится поскорее поведать вам все. Признаю, у вас есть все основания не верить мне и гневаться, но, поверьте, все это делается исключительно в ваших интересах. Я сейчас все объясню. Что касается вашей двоюродной бабушки, вам не о чем беспокоиться, совершенно не о чем. Она скончалась с миром. Вам известно, что я был ее врачом. И я, и Джон не отходили от нее до самого конца.

– Когда она умерла?

– Две недели назад.

– От чего?

– Мисс Мэнсел, ей перевалило за восемьдесят.

– Так-то оно так, но у смерти должна быть причина. От чего она умерла? Сердце? Астма? Или просто от небрежения?

Я заметила, что Графтон слегка поджал губы, но ответил он с той же показной искренностью:

– Никакой астмы не было, мисс Мэнсел. Самым трудным для меня было изменить голос. Когда Джон рассказал, что вы настойчиво добиваетесь встречи с тетушкой, и мы поняли, что вас не так-то легко будет надуть, мы состряпали легенду, которая позволяла мне говорить шепотом. И вы, должно быть, давно уже поняли, что образ забывчивой чудаковатой старухи, который я создал, был очень далек от истины. Ваша тетушка до самой последней минуты пребывала в здравом уме и трезвой памяти.

– Так какова же причина смерти?

– В первую очередь сердце. Прошлой осенью у нее была небольшая коронарная недостаточность, и в конце февраля, уже после того, как я переселился в Дар-Ибрагим, случился еще один приступ. Потом, как вам, должно быть, известно, начались проблемы с пищеварением. Впоследствии ее состояние усугубили периодическая тошнота и несварение желудка. Одно из таких желудочных обострений случилось три недели назад. Ей было очень плохо, и сердце не выдержало. Вот и вся история болезни. Я изложил ее как можно проще. Повторяю: ей перевалило за восемьдесят. Трудно ожидать, что она могла бы поправиться.

Некоторое время я ничего не говорила, только затягивалась сигаретой и пристально смотрела на Графтона. Потом отрывисто спросила:

– Свидетельство о смерти! Оно у вас есть?

– Да, я составил его как положено. Можете ознакомиться с ним, когда будет угодно.

– Не верю ни единому слову. Вы скрыли от меня ее смерть, вы, Джон Летман и девушка. Надо сказать, вы пошли на многое, чтобы скрыть ее. Почему?

Графтон воздел руки:

– Бог свидетель, я на вас не в обиде. На вашем месте я бы и сам не поверил ни единому слову своего рассказа. Но факт остается фактом – я не только не хотел убрать вашу двоюродную бабушку с дороги, но и прикладывал все усилия к тому, чтобы она прожила как можно дольше. Я не требую от вас поверить моим словам о том, что она мне нравилась, но поверьте хотя бы тому, что ее смерть, наступившая крайне несвоевременно, причинила мне массу неудобств и могла бы стоить потери целого состояния. Поэтому у меня были веские основания держать ее смерть в секрете. – Он стряхнул пепел на пол. – Вот чем вызваны вся эта таинственность и маскарад. Сейчас объясню и это. Меня совсем не устраивало, чтобы во дворец нагрянули законники или безутешное семейство, поэтому я и не стал никуда сообщать о смерти. Все местные жители считают, что леди Гарриет до сих пор жива и здравствует.

– И тут, в самый неподходящий момент, сваливаемся невесть откуда мы с кузеном. Все понятно. Но почему этот момент был таким неподходящим? Для чего? Лучше действительно начать с самого начала, вы согласны?

Графтон откинулся на спинку стула.

– Отлично. Я был личным врачом вашей двоюродной бабушки на протяжении шести лет, а в последние три-четыре года приезжал в Дар-Ибрагим каждые две недели, а то и чаще. Для своего возраста она была весьма крепка и бодра, но представляла собой типичный случай malade imaginaire[61]. Кроме того, она была очень стара и, по моему мнению, вопреки фанатичной независимости, чувствовала себя очень одиноко. А живя в одиночестве, в окружении арабских слуг, она в душе очень боялась болезни или несчастного случая, которые оставят ее… поставят в полную зависимость от слуг.

Мне почудилось, что он хотел сказать «оставят на их милость». Мне вспомнился огромный рубин на пальце Халиды, крепко сбитая угрюмая фигура Насируллы, идиотский разинутый рот Хассима.

– В самом деле? – сказала я.

– Поэтому я и наносил ей регулярные визиты, и они в конце концов настроили ее на более миролюбивый лад. Кроме того, ей было приятно общаться с соотечественником. Мне, должен сказать, тоже нравилось посещать вашу тетушку. Когда она находилась в хорошей форме, то была очень занятной собеседницей.

– А Джон Летман? Он предложил свое объяснение того, как он попал во дворец, но я не знаю, насколько оно правдиво.

– О да. Это один из тех редких случаев, когда Джон сумел проявить мало-мальскую быстроту соображения. Вы, наверно, сами догадались, что он разбирается в психологической медицине не лучше вашего. На самом деле он археолог.

– Ага… понятно. Вот почему моя тетушка проявила к нему такой интерес. Да, я помню, как я удивилась, когда он заговорил о сумасшедшем доме. Специалисты по психологии так не выразятся, они знают, о чем говорят. Но при чем здесь сады Адониса?

– Они совершенно настоящие. Это, если можно так выразиться, его вотчина. Статья, над которой он работал, посвящалась культу Адониса. Пожалуй, в этом и заключались единственные его упражнения в психологии болезненных состояний – в той чепухе насчет «экстатических религий», которую он вам нес, когда возникла необходимость. Неплохо, правда? Кроме того, полагаю, он сказал вам правду. Он действительно путешествовал по стране, ведя изыскания для своей работы, и встал лагерем у небольшого храма чуть выше дворца. Однажды его – точно так же, как вас, – застала непогода, и он вынужден был просить приюта в Дар-Ибрагиме. Вашей двоюродной бабушке он пришелся по душе, и она попросила его остаться до тех пор, пока он не завершит работу. Без лишних слов с обеих сторон Летман поселился в Дар-Ибрагиме и стал присматривать за дворцом. Надо сказать, когда он решил поселиться здесь, я был ему благодарен. Моя работа стала гораздо легче. – На лице Графтона мелькнула едва заметная улыбка, которая мне очень не понравилась. Он снова осторожно стряхнул пепел с сигареты. – Приятный юноша.

– И полезный?

– О, несомненно. С его приходом дела во дворце пошли намного лучше. Леди Гарриет в нем души не чаяла.

– Надо думать. Но я говорю о вас. Он был весьма полезен для вас.

Тяжелые веки приподнялись. Графтон слегка пожал плечами:

– Да, и для меня тоже. Я нашел в нем превосходного партнера для своего… гм… бизнеса.

– Отлично, давайте о нем и поговорим. О вашем бизнесе. Вы живете в Дар-Ибрагиме с тех пор, как покинули Бейрут? Да, это очень важно. Именно вы, а не Джон Летман, и были тем самым врачом, который жил во дворце. Вы были тем самым «доктором», о котором твердил Хассим, когда мы с Хамидом стучались у ворот… Да, Джон Летман быстро вырос в чине! Но для меня это было загадкой, потому что гон… потому что собаки его любили.

– Какие еще собаки?

– Не имеет значения. В феврале она написала домой. Вы знали? Она сообщала, что «ее собака терпеть не может врача».

– Ах да, та мерзкая тварь, которую я… которая сдохла… Да, несомненно, я и был тем «постоянно проживающим врачом». О таком враче, как вам наверняка известно, говорилось и в легенде о леди Стэнхоуп. Вашей тетушке было лестно иметь при себе точно такого же, собственного «доктора Мэриона». – На лице Графтона не мелькнуло ни тени смущения. – Цена была не слишком велика. Она получила право на собственную легенду, хотя я и не очень-то представлял себя в роли того несчастного, которому приходилось денно и нощно пестовать чудовищный эгоизм.

– Не станете же вы утверждать, что тетушка Гарриет заставляла вас денно и нощно пестовать ее чудовищный эгоизм? Даже если она им и обладала, что вполне вероятно, ибо она происходит из семьи Мэнсел, ей нельзя было также отказать в чувстве юмора.

– Не пытайтесь найти какие-то мотивы моего поступка. Я уже говорил, что старушка мне просто нравилась. – Его губы искривились в подобии улыбки. – Хотя вынужден признать, что в последние год-два она немного перегибала палку. Временами ее тяга к перевоплощению становилась утомительной.

Я подняла глаза на стену, туда, где над кроватью висели палка и ружье.

– Полагаю, не стоит надеяться, что она в самом деле испытывала эти предметы на Халиде?

Графтон искренне рассмеялся:

– Иногда она кидала в Хассима всем, что попадется под руку, но дальше этого не заходила. И не стоит так придираться к Халиде. Девушка добилась того, чего хотела, тяжелым трудом.

– А чего она хотела? Джона Летмана? Или Дар-Ибрагим? Смею заверить, для нее представляет интерес и то и другое. – Я загасила в блюдце окурок сигареты, потом пристально всмотрелась в лицо доктора Графтона. – Знаете, я, пожалуй, верю вашим словам… о том, что вы не желали моей тетушке вреда. Хотя бы потому, что вас не беспокоит, что она писала в письмах… если только вы сами их не прочитывали перед отправкой. Это тоже кажется маловероятным, поскольку, как я понимаю, она имела полную свободу разговаривать с деревенскими жителями и с носильщиками, доставлявшими припасы. Вы, несомненно, не видели ее последнего письма, в котором она приглашает Чарльза в гости, а также письма от Хамфри Форда.

Я отчасти ожидала, что Графтон спросит, что я имею в виду, но он промолчал, не сводя с меня пристального взгляда.

– Кроме того, я обхожу молчанием мистера Летмана, – продолжала я. – Но как насчет слуг? Вы уверены, что у Халиды не было веских причин желать, чтобы старая леди поскорее исчезла с дороги?

– Нет, нет, это полная нелепость. Иногда ваша двоюродная бабушка довольно сурово обращалась со слугами – если не стоять у них над душой, они ничего не станут делать, – но девушку она любила.

– Мне казалось, дела обстоят иначе.

– И Халида преданно ухаживала за ней. Я уже говорил, что временами с вашей тетушкой бывало нелегко, и ночные бодрствования не придуманы. Девушка подчас сбивалась с ног. – Взмахом руки он обвел неубранную спальню. – Эти комнаты – поймите, такой беспорядок в них воцарился только после смерти леди Гарриет. Мы только немного очистили эти покои от самого ненужного хлама, потому что хотели приспособить их для себя. Эта часть дворца, естественно, считалась главной и содержалась в наилучшем состоянии. Однако нам просто не хватило времени как следует прибраться здесь до вашего прихода. – Снова быстрый взгляд искоса. – Так что, сами видите, у нас было сразу несколько причин радоваться, что прием происходит в темноте. Этот дворец никогда не отличался образцовым порядком, ваша тетушка любила жить среди старого барахла, но, пока она была жива, в ее покоях было чисто… О господи, да как же иначе! Но предположить, что Халида настолько ненавидела вашу тетушку, что смогла бы… Нет, мисс Мэнсел.

Он замолчал: вошла Халида с подносом. Она поставила свою ношу на столик возле меня, в знак презрения всего лишь негромко звякнув тарелками, потом, не сказав ни слова, не взглянув ни на меня, ни на Графтона, размашистым шагом вышла из комнаты. Она поймала меня на слове и принесла только кофе. Он оказался не очень крепким, но горячим и свежим. Я налила чашку и немного отпила; мне сразу стало легче.

– Более того, – продолжал Графтон. – Все то, что вы говорили обо мне, можно смело отнести и к Джону, и к Халиде. У них тоже было больше причин желать леди Гарриет долгой жизни, нежели смерти.

– Хотите сказать, что они тоже замешаны в ваших сомнительных делах?

– Можете выразиться и так.

– Моя тетушка оставила завещание? – напрямик спросила я.

Графтон усмехнулся:

– Она писала их каждую неделю. Это развлечение было у нее на втором месте после разгадывания кроссвордов.

– Я знаю. Время от времени она присылала нам копии. Куда они все подевались?

– Валяются где-нибудь, – беззаботно заявил Графтон. – Она имела обыкновение прятать их в самых неожиданных местах. Боюсь, этот дворец не самое удобное место для того, чтобы устраивать обыск, но можете попытаться.

Наверное, вид у меня был удивленный.

– Вы хотите сказать, что разрешаете мне обыскать все вокруг?

– Естественно. Собственно говоря, может оказаться, что этот дворец отныне принадлежит вам – или, вероятнее, вашему кузену.

– Или Джону Летману?

Графтон метнул на меня пристальный взгляд:

– Как скажете. Он ей очень нравился.

– Еще одно из ее желаний быть экстравагантной?

– Ничего необычного. Но боюсь, во дворце не осталось ничего мало-мальски ценного. Если хотите разыскать среди общего хаоса вещицу-другую на память в качестве сувениров, то, как я уже сказал, вам предоставлена полная свобода действий.

– А если я захочу перстень, который носит Халида?

Похоже, Графтон удивился:

– Тот, что с гранатом? Хотите его взять? Да, ваша тетушка любила его больше других и носила день и ночь, но, насколько мне известно, она подарила его Халиде… гм, впрочем… может быть, Халида не станет возражать…

– Доктор Графтон, не думайте, пожалуйста, что я намереваюсь ворошить прах тетушки Гарриет, но этот перстень представляет собой, что называется, фамильную драгоценность, и семья будет добиваться его возвращения. Кроме того, тетушка давно обещала этот перстень мне. Если она собственноручно подарила его Халиде, значит она в самом деле тронулась рассудком, и ни один суд не признает за Халидой права на эту вещь.

– Перстень действительно такой ценный?

– Я ничего не смыслю в ценах на гранаты, – в мимолетном порыве искренности призналась я, – но, поверьте мне на слово, такой перстень не может быть подарком на память простой служанке, даже самой преданной. Он принадлежал моей прабабушке, и я хочу получить его обратно.

– Если так, значит вы его получите. Я поговорю с Халидой.

– Скажите, что я предложу ей взамен кое-какие другие подарки, или, может быть, во дворце осталось что-нибудь еще, что она хотела бы получить.

Я поставила чашку. Наступило молчание. Из ослепительной солнечной синевы за дверями в спальню с громким гулом влетел огромный жук. Сделав пару кругов по комнате, он вылетел обратно. Внезапно я почувствовала, что ужасно устала. Нить разговора начала ускользать. Я ему поверила… а если я ему верю, значит все остальное не имеет смысла?

– Хорошо, – сказала я. – Итак, мы подошли к рассказу о том, что произошло после тетушкиной смерти. Но прежде чем мы начнем, может быть, покажете мне ее могилу?

Графтон поднялся на ноги:

– Разумеется. Она похоронена в саду принца, как она и хотела.

Я вышла следом за ним в маленький дворик, миновала безводный фонтан, исчерченный косыми полосками света и тени, прошла между вазонами со спекшейся землей, где расцветают ранней весной ирисы и персидские тюльпаны. Из-за высокой наружной стены пышным каскадом ниспадали спутанные пряди белого жасмина, подле них благоуханным занавесом разрослись желтые розы. Вид был чудесный. В тени цветов лежал плоский белый камень без всякой резьбы, у его изголовья возвышался каменный тюрбан, венчающий обычно все мусульманские могилы.

С минуту я молча смотрела на этот камень.

– Это ее могила?

– Да.

– И никакого имени?

– Мы еще не успели поставить памятник.

– Вы не хуже меня знаете, что это могила мужчины.

Он встрепенулся, тотчас же подавив невольное движение, но я отпрянула, почувствовав, что мое тело напряглось, словно в ожидании удара. Все-таки передо мной стоял тот самый человек, который напал на меня в машине, человек, который вел со мной какую-то грязную игру и еще не раскрыл все козыри… Где-то, совсем неглубоко, под блестящей от пота кожей, позади маслянисто-черных глаз, таилось существо, ничуть не похожее на того спокойного, вежливого джентльмена, каким хотел казаться доктор Генри Графтон.

Однако когда он заговорил, в его голосе звучало лишь сдержанное изумление:

– О нет, ради бога, не подозревайте меня в чем-то дурном! Вы знаете, не можете не знать, что ваша тетушка одевалась как мужчина и всегда вела себя соответственно. Полагаю, это давало ей некоторую свободу, которой обычно не пользуются женщины в арабских странах. Когда она была моложе, арабы называли ее «принцем» за то, что она держала породистых лошадей, роскошный выезд, за мужскую манеру сидеть в седле. Незадолго до смерти она распорядилась, чтобы все, – Графтон обвел рукой могилу, – было сделано именно так. Это сочеталось с ее прижизненным образом.

Я молча разглядывала стройную колонну с резным тюрбаном на вершине. Почему-то этот символ смерти казался мне самым далеким, самым чуждым из всего, что я видела до сих пор. Мне припомнились кладбища возле церквей у меня на родине, покосившиеся, поросшие лишайником надгробия, раскидистые вязы, сумрачные тисы возле покойницкой, вороны, кружащие на ветру над высокой колокольней. А здесь на белесые раскаленные камни дождем оседали лепестки желтых роз. Из-под камня выскользнула ящерица, дернулась всем телом, глядя на нас, и стремительно юркнула прочь.

– «Недавно приобрела по соседству роскошный камень на могилу».

– Что? – переспросил Генри Графтон.

– Простите, я не сознавала, что говорила вслух. Вы правы, именно этого она и хотела. По крайней мере, она лежит рядом со своими друзьями.

– С какими друзьями?

– Ну, с теми, что похоронены в соседнем саду. Собаки. Я видела их могилы.

Я отвернулась. Усталость нарастала. Тяжелая благоуханная жара, наполненная гудением пчел, навалилась душным покрывалом; в голове гудело, я еще не совсем пришла в себя после укола снотворного, к тому же сказывалось напряжение безумного дня.

– Давайте вернемся в помещение, не стоит стоять на солнцепеке. – Темные глаза Графтона внимательно вглядывались в меня. Он явно что-то задумал. – Как вы себя чувствуете?

– Отлично. Покачивает, правда, но это даже приятно. Мне вкололи только пентотал?

– Ничего больше. Вы были без сознания совсем недолго, это совершенно безвредно. Пойдемте.

После жары раскаленного солнцем садика в зале казалось даже прохладно. Я с удовольствием опустилась в лаковое кресло и откинулась на спинку. Углы комнаты тонули в тени. Генри Графтон взял со стола стакан и налил мне воды.

– Выпейте. Вам станет легче. Еще сигарету? Я помогу.

Я автоматически взяла сигарету, он поднес огня, затем приподнялся, отодвинул кресло в тень, подальше от столба солнечного света, косо падавшего из окна, и снова сел.

Я вытянула руки на резных лаковых подлокотниках. Странным образом это крохотное, хорошо отработанное проявление заботливости изменило тон разговора, перевело его в плоскость отношений между врачом и пациентом, позволило Графтону неуловимо, на волосок, очутиться выше меня. Я сделала над собой усилие, чтобы справиться с нараставшей усталостью и вернуться к холодному, обвинительному тону, перейти в атаку.

– Отлично, доктор Графтон. Таким образом, первая часть расследования закончена. На данный момент я согласна признать, что смерть моей тетушки наступила от естественных причин и что вы сделали все, что могли. Перейдем к следующему пункту: почему вы решили скрыть ее смерть, прибегли к тому, что сами называете «мистификацией» и «маскарадом»… и почему вы поступили так со мной. Вам еще осталось объяснить очень и очень многое. Приступайте.

С минуту Графтон разглядывал свои сцепленные на коленях руки. Потом поднял глаза:

– Когда вы позвонили ко мне домой и вам сказали, что я уехал, вам пояснили что-нибудь относительно меня?

– Не очень-то многое, все больше играли в молчанку. Я пришла к выводу, что у вас неприятности.

– Еще какие. Да, у меня были неприятности, поэтому я и решил скрыться до тех пор, пока обстановка не изменится к лучшему. Предпочитаю провести остаток жизни где угодно, только не в ливанской тюрьме.

– Даже так?

– Вот именно. Я оказался замешан в нелегальную закупку и перепродажу медикаментов. А здесь вам скорее сойдет с рук убийство.

– Вам грозила не депортация, а нечто большее?

– Депортацией бы дело не ограничилось. Проблема в том, что я гражданин Турции, а там наказания еще более жестоки. Поверьте на слово, мне пришлось скрыться, и как можно скорее, пока до меня не добрались. Но в этой стране я кое-чем владел, и будь я проклят, если бы смылся за границу, не реализовав своего имущества. Естественно, я давно предполагал, что в один прекрасный день меня раскроют, и заранее подготовился. Дар-Ибрагим долгое время служил моей базой и, скажем так… складом, а за последние несколько месяцев мне удалось, – Графтон чуть прищурил смуглые веки и сделал едва заметную паузу, – привлечь на свою сторону Джона и заручиться его интересами. Поэтому мой выход из дела произошел довольно гладко. Меня доставили в аэропорт, проверили документы, потом некто другой взял мой билет и сел в самолет. Если вы знаете здешний аэропорт, то догадались, как это можно проделать. Джон поджидал меня за воротами аэропорта. Он отвез меня в Дар-Ибрагим боковой дорогой – той самой, по которой сегодня привезли вас, – и оттуда я пешком спустился во дворец. Ваша тетушка ждала меня с нетерпением. Разумеется, я не рассказал ей всей правды; я сочинил для нее душещипательную историю об абортах и о том, как незаконно отпускал беднякам бесплатные лекарства. Подобно леди Стэнхоуп, она питала глубочайшее презрение к законам этой страны, поэтому приняла меня с распростертыми объятиями и пообещала держать дело в секрете. Ей ужасно нравилось постоянно иметь доктора при себе и задавать ему массу вопросов о здоровье, к тому же она слишком любила поговорить о собственной персоне, чтобы проявлять излишнее любопытство к другим. Что же касается слуг… Халида положила глаз на Джона, рассматривая его как билет в один конец из Салька в лучшую жизнь, а ее брат давно работал на меня. Относительно Хассима можно сказать, что вряд ли стоит затрачивать много средств, чтобы купить его молчание; требуется немало практики, чтобы понять в его речи хоть одно слово из двенадцати, к тому же он все равно слишком глуп, чтобы понять, что происходит. Так что я устроился как у Христа за пазухой: здесь у меня была отличная база, чтобы руководить операцией. А Джон стал агентом по внешним связям и помогал обналичивать мои активы. Все шло как по маслу, о лучшем и мечтать было нельзя: никто не питал никаких подозрений, наличные деньги вот-вот должны были поступить, я собирался окончательно исчезнуть из страны в конце лета…

Графтон помолчал. Я склонилась над столиком, чтобы стряхнуть в блюдце пепел с сигареты, но промахнулась, и серые хлопья легли прямо на толстый слой пыли, покрывавший столик.

– Но две недели назад, – продолжал Графтон, – ваша тетушка скончалась. Боже мой, как вы могли подумать, будто я ее убил! Я провел возле ее постели, в этом самом кресле, битых девять часов, сражаясь за ее жизнь, как тигрица за детеныша… – Он вытер пот с верхней губы. – Вот, видите. Она умерла – и после ее смерти двери Дар-Ибрагима распахнулись бы настежь, а меня бросили бы на съедение львам. В конце концов мы решили спустить дело на тормозах – если не ошибаюсь, так говорит нынешняя молодежь? – и никому не говорить о ее смерти. Мы решили, что следует переждать пару недель – за это время мы как раз успели бы закончить все текущие операции. Мне не удалось бы держать смерть старушки в тайне дольше, к тому же риск был слишком велик. Нам пришлось остановиться на достигнутом и, чтобы избежать еще больших потерь, в великой спешке выработать план окончательного побега. Однако нам это удалось. На что мы не рассчитывали, так это на ваш визит. Ни одно из слов вашей тетушки не навело нас на мысль о том, что у нее есть любящие родственники, которые со дня на день готовы постучаться в дверь. Но вы появились-таки, и появились в самый неподходящий момент.

Солнце почти село, его последние лучи яркими наклонными дорожками ложились к моим ногам. В этих светящихся колоннах плясали пылинки. Я почти бездумно разглядывала их. Человек в дальнем кресле, заслоненный их веселым кружением, казалось, уплывал куда-то далеко-далеко.

– Сперва мы подумали, что не составит труда сбить вас с толку, – проговорил Графтон, – но вы оказались девушкой настойчивой и неглупой. Вы умудрились нагнать страху на Джона, и мы опасались, что, если вы не на шутку забеспокоитесь, у вас хватит нахальства явиться сюда во главе армии адвокатов с судебными повестками и бог знает чем еще. Поэтому мы решили, что, попытавшись устроить маскарад, ничего не потеряем, и, возможно, нам удастся продержать вас в неведении хотя бы несколько дней – а нам и надо-то было всего несколько дней, не больше. Идея была отчаянная, но я решил, что в полумраке сумею продержаться с минуту-другую, особенно если учесть, что она всегда носила мужскую одежду. Собственно говоря, именно эта ее привычка в первую очередь и навела меня на мысль о маскараде. Если бы мы совсем отказались пускать вас к тетушке, вы решили бы, что она серьезно больна или что Джон скрывает что-то из-за своих собственных соображений, поэтому вы могли, чтобы развеять подозрения, привезти из Бейрута врача или адвоката, а в таком случае мы бы погибли. Поэтому мы пошли на риск, и идея сработала.

Я кивнула, вспоминая ночной прием у тетушки Гарриет: хриплый шепот, скрывавший голос мужчины, чудовищный лысый череп, видневшийся время от времени из-под тюрбана, запавший рот, из которого он предварительно вынул вставную нижнюю челюсть, внимательные черные глаза. Нервные повадки Халиды и настороженный, пристальный взгляд Джона Летмана объяснялись совсем не теми причинами, какие я себе представляла.

– Теперь я все понимаю, – сказала я. – Вся эта беззаботная болтовня, которую Джон Летман вел за ужином, – он просто выуживал из меня недостающие сведения о семье, чтобы заполнить белые пятна, о которых тетушка Гарриет не успела рассказать. Вы знали, что я не видела тетушку с детства, поэтому решили, что провести меня будет не так уж трудно, однако Чарльз виделся с ней совсем недавно, поэтому неудивительно, что «тетушка Гарриет» отказалась его принимать. О да, доктор Графтон, придумано совсем не глупо. – Я выпустила в воздух голубоватое облако дыма, и на миг оно заслонило Графтона от меня. – И признайтесь честно, игра вам понравилась? Джон Летман торопился поскорее выпроводить меня, и, видит бог, я бы уехала, но вы не отпустили, вам нравилось дурачить меня.

Графтон ухмылялся. Как это ни нелепо, но передо мной, едва различимое сквозь дым и пыльную струю солнечного света, далекое, словно я видела его в подзорную трубу не с того конца, стояло лицо тетушки Гарриет, именно такое, каким я его представляла.

– Отлично, – сказала я. – Итак, ваш маскарад сработал. Вам удалось меня обмануть, удалось также обмануть Чарльза, поэтому, когда я наконец уехала из дворца, вы могли чувствовать себя в полной безопасности. Так для чего же вы притащили меня обратно? Я ведь уехала, вполне удовлетворенная, разве не так? Зачем вы силой приволокли меня назад?

– Потому что вашего кузена нам обмануть не удалось, и вы это прекрасно знаете. Ох, да не смотрите на меня большими невинными глазами, вам это не идет. Я что, сам должен вам рассказывать, что случилось на самом деле? Когда вы ушли отсюда в первый раз, то человек, которого вы встретили у переправы, был отнюдь не вашим шофером, а вашим милым кузеном, и вы разработали план в понедельник ночью впустить его сюда. Он приходил, и вы вместе шастали по дворцу. Так-то, моя милая, теперь в вашем взгляде намного больше искренности.

– Как вы все это узнали?

– Ваш драгоценный кузен сам нам все рассказал.

Я не нашлась что сказать и только тупо пялилась на Графтона. Его слова никак не доходили до моего сознания. Стены кружились вокруг меня, дым и солнечный луч в пыльном воздухе ослепляли, как густой туман.

– Когда в тот вечер вы ушли обратно в свою комнату, он намеревался выйти из дворца через задние ворота – те, что открываются в горы, не правда ли? – Голос Графтона был нежен, как сливочный крем. – Так вот, он пошел не туда. Мы с Джоном перехватили его внизу, в коридоре, когда он пытался взломать висячий замок на одной из дверей. Ему не было смысла отрицать, кто он такой – вы очень похожи, не так ли? Поэтому нам пришлось… гм… задержать его. С тех пор он в целости и сохранности надежно заперт в дворцовой тюрьме. Вас не удивляет, что в этом дворце есть собственная тюрьма? К сожалению, в ней сохранилась только одна пригодная к делу камера, поэтому, когда мы задержали еще и вас, пришлось поместить вас в одной из кладовых.

– Что? Чарльз здесь? Я вам не верю. Не может быть! – Мой разум искал ответа на ощупь, словно человек, блуждающий в задымленной комнате, не зная, в какой стороне находится дверь или далеко ли до окна. Кажется, я прижала ладонь ко лбу. – Вы лжете. Вы сами знаете, что лжете. Он написал мне письмо и оставил для меня в гостинице в Бейруте. Он отправился в Дамаск поговорить с отцом Бена… нет, в Алеппо. И мы его видели… да, видели по дороге в…

– Разумеется, он написал вам письмо. Он сам это предложил. Именно для того, чтобы вы держались подальше от Дар-Ибрагима и, обнаружив, что он не вернулся в «Финикию», не кинулись тотчас же на его поиски. Если бы он не сделал этого, мы бы утром вас не отпустили.

– Но почему?

– Из-за вашего шофера, – коротко ответил Графтон, – и вашего отеля. Ваш кузен очень разумно указал, что проще будет отпустить вас, нежели идти на риск, что кто-нибудь начнет вас разыскивать. Кроме того, он заверил нас, что вы полагаете, будто видели вашу тетушку в добром здравии и поможете распространить слух, что она жива и здорова.

– Поэтому он и написал письмо… все это нагромождение лжи… даже соврал, будто сам видел тетушку и узнал ее… Я как раз задумывалась над этим, полагала, что он видел вас и ошибся так же, как и я… Вы хотите сказать… что это письмо… целиком вымышлено? Только для того, чтобы держать меня подальше от дворца?

– Совершенно верно.

Я ничего не ответила. Мне чудилось, что дальнейший разговор не имел ко мне никакого отношения. Графтон улыбался. Я ошеломленно взирала на него. Ухмылка делалась шире. Зубы в верхней челюсти были его собственные, с длинными желтоватыми резцами. Он снова заговорил, и обрывки информации проплывали мимо меня, как клочки рваной бумаги, складываясь в какой-то безумный узор: Джон Летман – без сомнения, тот самый англичанин, которого разглядел издалека наш фавн, – рано утром выводит на дорогу «порше», спрятанный где-то на заднем дворе, и отправляется в Бейрут; по дороге он будит какого-то человека по имени, если не ошибаюсь, Юсуф и передает ему письмо, потом этот Юсуф отвозит Летмана обратно, а затем доставляет письмо в отель и возвращается, чтобы держать меня в рамках дозволенного…

– Но вы, милочка, не захотели уйти с линии огня. Вы дали понять, что едете черт знает куда задавать никому не нужные вопросы и налаживать никому не нужные контакты. Вы даже позвонили в Англию. И на основании того, что услышал наш человек из ваших телефонных переговоров с Дамаском, мы решили убрать вас с дороги.

– Араб в соседней будке, – проговорила я, обращаясь скорее к себе, чем к Графтону.

– Разумеется. Итак, поскольку вы ни от кого не скрывали своих планов, а ваш шофер был уже подле вас и мы не хотели привлекать к Дар-Ибрагиму ничьих нескромных взглядов, мы решили направить ваши стопы по другую сторону границы и затем сделать так, чтобы вы исчезли. Все очень просто, вам не причинили бы большого вреда – вашу машину остановят, вас похитят, заберут документы, разобьют машину… это должно было произойти где-то за Антиливаном или даже дальше, возле Катаны. Юсуф утверждал, что сумеет обездвижить вас достаточно надолго. Поэтому он снова вывел «порше» и отправился поджидать вас. Это, разумеется, была наживка. Вы на нее клюнули…

– Хамид! Если с ним что-нибудь случилось…

– Ничего с ним не случится, если будет вести себя разумно. А арабы в большинстве своем разумные люди, если это им выгодно. – Графтон рассмеялся. – Я сначала подумал, что ваши неприятности с пограничниками разрушают все наши планы, однако оказалось, что все складывается как нельзя лучше. Вы меня не заметили, но я был там и видел все, что произошло. Мой шофер вошел следом за вашим в пограничный барак и слышал все до последнего слова, поэтому я отправил его сказать Юсуфу, чтобы тот ехал на юг и избавился от машины вашего кузена, но тут, на наше счастье, вы сами заметили машину с холма над дорогой и бегом помчались сказать шоферу, чтобы ехал следом за «порше». Мой шофер тотчас же направился обратно и сообщил, что встретил вашего возле границы. Поскольку ни ваш шофер, ни «порше» не вернулись, остается сделать вывод, что Юсуф заставил вашего Хамида прислушаться к разумным доводам или же просто осуществил свой первоначальный план и оставил его прохладиться где-нибудь до завтра. Сами понимаете, мы не могли допустить, чтобы он добрался до телефона, – самодовольно хмыкнул Графтон. – После этого все оказалось так легко, что даже самим не верится. Вы объявили во всеуслышание, что направляетесь в отель «Адонис», чтобы нанять там машину до Бейрута, поэтому я просто поехал вперед и дождался вас там. В «Адонисе» новый метрдотель, поэтому я не боялся, что он узнает меня, однако я готов был голову дать на отсечение, что к моменту вашего появления он будет уверен, что знаком со мной с самого детства. Вы бы никогда не согласились на то, чтобы вас подвез незнакомец, встретившийся на дороге, однако человек, с которым вы познакомились в отеле, которого вам представили, – это совсем другое дело… – Снова тошнотворная улыбка. – Как вам понравилось упоминание о Главной мечети? Помните, вы сами рассказывали тетушке Гарриет об этом инциденте?

– Очень разумно. Ах, какой вы умный. Создали тут целую империю, наводнили страну своими шпионами, шоферами и машинами. Откуда же у вас берутся деньги на оплату всего этого? И хватит ухмыляться, гнусный кривозубый итальяшка. Что вы сделали с Чарльзом?

– Я уже сказал. Его заперли.

Издевательская ухмылка исчезла.

– Вы его ранили?

– Случилась небольшая потасовка.

– Вы пытались одолеть Чарльза? Неудивительно, что Джон выглядит нелучшим образом. Я еще вчера заметила, что он прячет глаза, точно красна девица, но теперь понимаю, что он просто не хотел показывать мне разбитое лицо. До чего здорово обернулось дело, правда? Славный храбрый Чарльз! Ах, моя бедная тетушка! Он вас не сильно ушиб?

Последние следы улыбки испарились с лица Графтона. В глазах вспыхнула злоба, на виске запульсировала жилка.

– Он меня не тронул. У меня был пистолет. Признаю, от Джона толку мало, но что взять с наркомана.

– Наркомана?

Изумленный вопрос скорее отразился у меня на лице, нежели сорвался с губ. Графтон снова уплыл куда-то далеко. Зал погрузился в сумрачные тени. Я обнаружила, что сильно наклонилась вперед, пытаясь разглядеть, куда исчез мой собеседник. Я смутно сознавала, что мне следует трепетать от волнения за Чарльза, дрожать от страха за себя. Но я никак не могла собрать воедино разбегающиеся мысли. Разум не подчинялся мне. Непокорный мозг завертелся веретеном, взлетел высоко, как птица. Он норовил уплыть куда-то вдаль, и, стараясь удержать его при себе, я воспарила из кресла и поплыла к высокому потолку, в тенистый угол зала.

Вдруг Графтон оказался возле меня. Он чудовищно вырос, поднялся с кресла и стоял теперь надо мной. От его голоса по коже поползли мурашки.

– Да, наркотики, глупая избалованная сучка. Наркотики. Помнишь, я говорил о медикаментах? Здесь, в подвалах, лежит и ждет отправки индийская конопля, ее стоимость оценивается в целое состояние. Еще одно такое же состояние растет в полях выше Лаклука, и, если бы твоя тетка не умерла и я сумел бы дождаться урожая, это состояние тоже было бы моим. – Он перевел дыхание. – И не только конопля. В Турции и Иране выращивают опиум, ты разве не знала? Вот настоящее дело. Опиум, морфин, героин – а у меня налажен канал доставки через всю Сирию, он работает как часовой механизм, и все, что мне нужно для дела, – это немного времени и уединенное местечко вроде Дар-Ибрагима…

Я попыталась загасить окурок сигареты в блюдце, но блюдце уплыло куда-то в немыслимую даль, и у меня не хватило сил дотянуться до него. Окурок выпал из моих пальцев прямо на пол. Мне казалось, что он падал медленно, как осенний лист, но я не сделала попытки поймать его, только сидела и разглядывала собственные руки, которые, казалось, отъединились от тела и плавали где-то далеко-далеко.

– …Вот что у нас было, пока не появилась ты. В комнате рядом с кладовкой, где пришлось тебя запереть, находится лаборатория. С того дня, как пришла последняя партия, мы работали как каторжные, перерабатывая урожай. Да, в этом году нам наверняка пришлось бы упаковать оборудование и подыскивать новую базу – эти мерзавцы из Управления по борьбе с наркотиками в ООН закручивают гайки, да и Национальная ассамблея божится, что в будущем году в стране станет жарко, как никогда… К тому же, поскольку почтенная дама отошла в мир иной, дворец все равно закроется для гостей. Отступление на заранее подготовленные позиции, так, кажется, это называется? Караван придет сегодня ночью… – Его голос стих, и я услышала, что он снова смеется. Графтон наклонился, поднял окурок и бросил его в блюдце. Его лицо очутилось вровень с моим. – Вам немного не по себе, не правда ли? Не расположены продолжать спор? В машине вы выкурили сигарету с марихуаной, милочка, и сейчас еще две, а посему теперь вы отправитесь к себе в спаленку и отоспитесь хорошенько… На сегодня разговор окончен.

Я хотела было воспротивиться. Мне следовало вступить в бой. Но сил не было. В дымчатой мгле, подобно сновидениям, проплывали обрывочные, призрачные картины. Худощавая фигура Джона Летмана, побитое юное лицо с опухшими серыми глазами. Арабская девушка смотрит на него, яростно сверкая глазами. Конопляное поле с красным силуэтом бегущего пса на табличке. Ящики в подвале. Но видения растворились в воздухе, остался лишь яркий свет, пульсирующий в безумном ритме, и эта пульсация странным образом оборачивается биением моего собственного сердца.

В мерцающем воздухе, как трепетный рокот барабанов, то наплывает, то удаляется чей-то голос, и я оказываюсь где-то далеко, воспаряю ввысь, спасаюсь бегством, целая и невредимая, и плаваю, невидимая и могущественная, как ангел, под потолком среди паутины, а где-то внизу, в сумрачном зале, в красном лаковом кресле, сидит какая-то девчонка. Ее тоненькое тело в дорогом одноцветном платье безвольно обмякло, лицо бледное, на скулах поблескивают капли пота, губы раздвинуты в сонной улыбке. Ее темные гладкие волосы подстрижены по последней моде. Руки загорели на солнце, пальцы длинные и тонкие, на запястье мерцает тяжелый золотой браслет стоимостью в добрых восемьдесят фунтов… Да, верно он ее назвал, глупая избалованная сучка. Она, жмурясь, смотрит на него. Глаза у нее очень большие, опушены темными ресницами, и косметика, а теперь еще и наркотик заставляют их казаться еще больше… Бедная глупая сучка, ей грозит опасность, а я ничем не могу ей помочь, да, впрочем, мне все равно. А она, похоже, даже не испугалась…

Не испугалась она даже тогда, когда незаметно появился Джон Летман. Он медленно проплыл через сумрачный зал, как одна из теней в бесконечной веренице, остановился над ней и спросил Генри Графтона, словно о чем-то несущественном:

– Как она, отключилась?

– Две сигареты. До утра не очухается. А мальчишка?

– Нейтрализован. В камере дым столбом, сам спит как сурок. Бояться нечего.

Генри Графтон рассмеялся:

– Больше нам бояться некого. Наконец-то у нас развязаны руки. А ты, мой юный друг, строго придерживайся нормы и ни в коем случае не превышай. Судя по твоему виду, сегодняшнюю дозу ты уже принял? Так вот, это последняя. Можешь курить, сколько тебе вздумается, но не проси у меня чего-нибудь покрепче, потому что все равно не получишь, пока груз в целости и сохранности не уйдет из Бейрута. Ты меня слышишь? Вот так-то. Отнеси ее обратно.

Тот, что помоложе, приблизился к креслу. Девчонка сонно шевельнула головой, взглянула на него затуманенными глазами и слабо улыбнулась. Казалось, она силится заговорить, но никак не может. Ее голова безвольно откинулась назад.

– Должен заметить, – бросил Джон Летман, – в таком виде она мне нравится гораздо больше.

– Хочешь сказать, что, не будь у нее язычок острее осиного жала, ей бы цены не было? Согласен. Боже мой, ну и семейка! Она напоминает мне покойную леди в худшие свои дни. Ладно, она сама напросилась. Убери ее отсюда. Боюсь, тебе придется тащить ее на себе.

Летман склонился над лаковым креслом. При его прикосновении наркотические пары на мгновение развеялись. Я спустилась из-под потолка, где витала до сих пор, обратно в обмякшее тело на кресле. Он оторвал меня от спинки, обхватил руками и приподнял. Медленно и, как мне казалось, с величайшим достоинством я произнесла:

– Сп-сибо, сама справлюсь.

– Да куда вам, – нетерпеливо оборвал Летман. – Пошли, я осторожно. Не бойтесь.

– Кого, вас? – отозвалась я. – Не смешите.

Он прикусил губу, выдернул меня из кресла и жестом настоящего мужчины взвалил на плечо. Стыдно признаться, но я испортила героическую сцену тем, что хохотала, как идиотка, пока меня вверх тормашками тащили обратно в темницу.

Глава 16

Мы ведь обременены долгами,

и вдобавок мы еще лишены.

Коран. Сура 56

Да, я назвала это империей и, похоже, ненамного ошиблась. Бог знает, к каким только выводам я бы не пришла, будь у меня хоть малейшие сведения, на которые я могла бы опереться; и, Бог свидетель, теперь у меня в руках были все детали мозаики.

Прошло немало времени. Мои часы показывали одиннадцать, без минуты-другой. Время летело как во сне, буквально как во сне, проплывало, как клубы дыма от сигареты, которая и ввергла меня в такое забытье. Теперь я чувствовала, что приземлилась основательно – даже чересчур основательно. Я снова очутилась на кровати в своей темнице, сидела на груде скомканных одеял, поддерживая ладонями раскалывавшуюся от боли голову. Теперь я была уже не той беззаботной девчонкой с размякшими костями, одурманенной гашишем, а снова превратилась в молодую женщину, которая, хоть и находилась в состоянии тягчайшего похмелья, все же в достаточной мере владела всеми пятью органами чувств, и все пять чувств до единого посылали в мозг один-единственный сигнал: страх. Основания для этого находились буквально перед глазами.

На сей раз мне оставили свет. Наверху, в стенной нише, вздымала лепестки пламени трехрожковая лампа. Возле кровати стояли кувшин с водой и стакан. Я выпила, и ощущение наждачной бумаги во рту слегка поутихло. Я попробовала спустить ноги с кровати и уперлась пятками в пол. Под ногами я ощущала твердую поверхность – это было уже кое-что. Я не стала совершать чересчур решительных движений, например не попыталась встать, а, напротив, так и осталась сидеть, придерживая голову руками, чтобы она не отвалилась от туловища, и бережно, как можно бережнее поводила глазами туда и сюда, силясь в неверном свете разглядеть обстановку…

Комната оказалась куда обширнее, чем я себе представляла. Дальние стены скрывались в тени. Беглый взгляд из коридора различил бы посреди комнаты лишь груду сломанной мебели, старых ковров да конской сбруи, однако, вглядевшись, я заметила, что позади этой кучи хлама кладовка битком набита деревянными ящиками, картонными коробками и небольшими банками. Возможно, часть из них, подумала я, была «куклами» для отвода глаз и в действительности содержала тот самый продукт, который был указан на упаковке (например, подсолнечное масло) и использовался для маскировки наркотиков; но даже если только часть банок содержала гашиш или производные опиума, то по своей стоимости эта комната раза в четыре превосходила пещеру Аладдина со всеми ее сокровищами. Я вспомнила рассказ Хамида об овечьем помете, но теперь мне почему-то было не до смеха.

На ближайшей ко мне картонке отчетливо выступал до боли знакомый силуэт бегущего пса, а ниже по трафарету было выведено издевательское в своей нелепости предупреждение: «Высшее качество, опасайтесь подделок». Последние кусочки головоломки встали на свои места, и обрывочный рассказ Генри Графтона, со всеми недомолвками и двусмысленностями, стал пугающе ясен. Гашиш в изобилии произрастал на высокогорных полях; Джон Летман следил за тем, как растет урожай, или же торговался с крестьянами, или договаривался с теми же крестьянами о том, чтобы они партия за партией доставляли урожай во дворец – может быть, именно с таким грузом и прибыл в Дар-Ибрагим тот самый незнакомец, которого мы с Чарльзом видели у задней калитки.

Очевидно, Дар-Ибрагим давно служил перевалочным пунктом в гнусной торговле; возможно, он стал использоваться в этом качестве еще до того, как в нем поселилась тетушка Гарриет. Дворец прекрасно подходил для роли перевалочного пункта и одновременно мог послужить идеальным убежищем для человека, оказавшегося в положении Генри Графтона, – уединенная крепость на вершине скалы, где обитает энергичная старуха, которая, подобно своему прототипу – леди Эстер, уже успела разок-другой преступить закон и, несомненно, преступила бы его еще не раз, если бы это потребовалось для блага друзей. Я не сомневалась, что, узнай моя тетушка, чем занимается под ее крылом Генри Графтон, она не стала бы его покрывать, но, без сомнения, рассказанная им история показалась ей вполне правдоподобной, и не менее правдоподобными были ссылки на непонятные «эксперименты», которые он с Джоном Летманом проводил в подземных кладовых. Теперь мне была до боли ясна и незавидная роль Джона Летмана в этом деле. Он, несомненно, вступил в игру, практически ничего не подозревая, по наущению бессовестного Графтона, который убедил его, что сигарета-другая с марихуаной ничем ему не повредит; затем, незаметно, неизбежно, он попался на крючок. Графтон посадил его на более сильные наркотики, чтобы полностью подчинить юношу себе и заручиться его помощью. Жертвой этого преступления выступала отнюдь не тетушка Гарриет – теперь я убедилась, что Графтон ни в коей мере не стремился убрать ее с дороги. Жертвой афериста пал несчастный Джон Летман.

И у меня были основания опасаться, что вскоре у преступления будут сразу две жертвы. Пусть Генри Графтон сколько угодно утверждает, что не желал вреда ни мне, ни моему кузену, однако людей убивали и за куда меньшее, чем полный дворец наркотиков и возможный смертный приговор (поскольку Графтон имел турецкое гражданство) в случае, если афера раскроется. Вряд ли он мог рассчитывать на то, что мы с Чарльзом не отправимся в полицию в тот же миг, как только выйдем на свободу, но тем не менее он раскрыл передо мной – и, вероятно, также и перед моим кузеном – все карты, с пугающей откровенностью выдал нам всю информацию и обеспечил уликами. Не знаю, отдавал ли он сам себе в этом отчет, но ради спасения собственной шкуры он прикончит нас не задумываясь.

Дверь, наверное, была очень толстой. Я не услышала в коридоре никаких шагов. Дверь внезапно распахнулась, и на пороге появилась Халида с неизменным подносом в руках. Ее никто не сопровождал, и ей пришлось, удерживая поднос в одной руке, отпирать дверь другой. Поэтому я предположила, что моим тюремщикам известно, в каком состоянии я нахожусь после приема наркотиков. Халида стояла, подпирая дверь плечом, и глядела на меня с обычным своим презрением и ненавистью.

– Проснулись, значит. Вот ваша еда. И не рассчитывайте, что сумеете оттолкнуть меня и убежать, потому что единственный путь наружу ведет через задние ворота, а они теперь крепко заперты, ключа в них нет, а Хассим находится во внешнем дворе, а мужчины в дамской… то есть лединой комнате.

Я язвительно взглянула на нее:

– Если бы вы знали, как смешно это звучит по-английски.

– Quoi?[62]

– Ничего, не обращайте внимания.

Рядом с мерцающим изяществом Халиды – на ней снова было платье из зеленого шелка – я чувствовала себя уродиной. И вряд ли тот же трюк с ванной, что в прошлый раз, прошел бы снова. Я не сделала попытки встать на ноги, только смотрела, как она грациозно приближается ко мне от двери и с грохотом, от которого задребезжала фарфоровая посуда, ставит поднос на деревянный ящик.

– Халида…

– Что?

– Полагаю, вам известно, чем они, мужчины, занимаются, почему заперли меня и моего кузена?

– О да, Джон… – произнося это имя, она слегка зарделась, – все мне рассказал.

– Ваше счастье. А он сказал, каковы в этой дыре наказания за нелегальную перевозку наркотиков?

– Quoi?

– Ну, здесь, в этом грязнейшем уголке нашего грязного мира? И даже в Бейруте? Разве Джон не предупреждал, что сделает с вами полиция, с вами и с вашим братом, если раскроется, чем вы занимаетесь в Дар-Ибрагиме?

– О да, конечно, – улыбнулась девушка. – Все об этом знают. Здесь, в Ливане, все этим занимаются. Мой брат начал переправлять гашиш с гор к морю задолго до того, как сюда приехал доктор. Носильщиками гашиша могут работать только храбрые мужчины.

Нельзя было ожидать от бедняжки слишком многого. Примитивный разум видел в тяжком преступлении всего лишь проявление храбрости в ее робин-гудовском варианте. Для крестьянина гашиш означал наслаждение и деньги. И если неразумное правительство по каким-то, ему одному ведомым причинам решает запретить выращивание гашиша, значит это правительство само напрашивается на то, чтобы его обманывали. Все предельно просто. В более развитых сообществах люди с подобным складом ума полагают, что законы о налогообложении и о предельной скорости на дорогах создаются для того, чтобы их нарушать.

– Вам нечего бояться, – с презрением бросила Халида. – Думаю, они не хотят вас убивать.

– Я не боюсь. – Я постаралась как можно спокойнее встретить ее презрительный взгляд. – Но вам, Халида, есть чего бояться. Нет, послушайте, мне кажется, вы плохо понимаете, что здесь происходит, и я не уверена, что и Джон отдает себе отчет в том, в какую авантюру он впутался. Дело не только в том, что вы или ваши друзья время от времени потихоньку покуриваете или что ваш брат по дороге к морю нарвется на пару местных полицейских. Дело не в этом. Тут делается большой бизнес, и правительства всех благоразумных государств стремятся положить ему конец. Вы надеетесь сбежать с Джоном после того, как эта партия будет доставлена и он получит причитающиеся деньги? И куда же вы отправитесь? В Сирию нельзя – вас вычислят и поймают в считаные минуты. В Турцию нельзя – там за такие преступления полагается смертная казнь. То же самое относится к Ирану, к Египту, к любой другой стране. Поверьте, Халида, у вас с Джоном нет будущего. И не думайте, что он сумеет увезти вас в Англию, потому что там вас схватят в тот же миг, как только я или мой кузен откроем рот.

– Возможно, вы не скоро выйдете отсюда.

– Глупая болтовня, – сказала я. – Вы не хуже меня знаете, что с минуты на минуту дамасская полиция начнет нас разыскивать, и куда в первую очередь приведут следы, если не в Дар-Ибрагим? Доктору Графтону крупно повезет, если он вообще когда-нибудь сумеет увезти отсюда свою травку.

– Увезет, не волнуйтесь. Кажется, вы не понимаете, сколько сейчас времени и вообще какой сегодня день. Сейчас среда, скоро полночь. Караван уже идет сюда. К рассвету во дворце не останется ничего.

– Да… Надо полагать, – медленно откликнулась я. Я совсем потеряла счет времени. Я положила руку на лоб и потерла ладонью виски, словно это могло помочь мне собраться с мыслями. Наконец головная боль прошла. – Послушайте, Халида, вдумайтесь в то, что я говорю. И уберите с лица это презрительное выражение, я ни о чем не прошу, я сама предлагаю вам кое-что полезное, вам и Джону Летману, потому что он, в сущности, совсем не плохой человек, только слабый и глуповатый, а у вас не было возможности узнать его получше. Моя семья – семья моего кузена – очень богата, мы из тех, кого у вас называют важными персонами. Я, без сомнения, не могу предложить вам такие же деньги, какие вы получите, помогая Графтону в его грязном деле, но я предлагаю вам помощь, которая, поверьте, вам вскоре понадобится, и понадобится куда больше денег. Я не знаю законов вашей страны, но если вы отпустите меня вместе с моим кузеном и если вы с Джоном готовы дать показания против доктора Графтона, то полиция просто прекратит незаконную перевозку наркотиков, и может оказаться, что вас с вашим братом, а возможно, и Джона Летмана вообще освободят от наказания.

В продолжение своей речи я не сводила глаз с лица Халиды, но она отвернулась так, что свет лампы освещал ее сзади, и я не могла понять, возымели ли мои слова хоть какое-нибудь действие. Я неуверенно замолчала. Очевидно было, что я могу не тратить слова на бесполезные разговоры о законах и их нарушении, о том, по каким именно побуждениям, помимо сугубо личных, я стремлюсь прекратить незаконную переправку наркотиков к морю. Я лишь коротко добавила:

– Не знаю, предоставит ли ваше правительство какое-либо вознаграждение за информацию о преступнике, но могу обещать, что моя семья в любом случае вознаградит вас.

– Вы! – В голосе Халиды пылало такое презрение, что короткое словечко прозвучало как самое грязное ругательство. – Не хочу вас слушать! Не хочу слушать пустую болтовню о полиции, правительстве и законах. Вы просто глупая женщина, такая глупая, что даже мужчину завлечь не можете! Да кто вы такая?

Она сплюнула на пол у моих ног.

Вот что мне, оказывается, было нужно. Моя голова чудесным образом прочистилась, по венам заструился адреналин. Я расхохоталась:

– Если хотите знать правду, мужчина у меня есть. Он мой и больше ничей уже двадцать два года. А что касается того, кто я такая, так не забывайте: я внучатая племянница и кровная родственница леди Гарриет, вашей хозяйки. Не исключено, что в настоящий момент я являюсь владелицей этого дворца со всем его содержимым или, по крайней мере, его части. Поэтому для начала, моя своенравная арабская служаночка, – ибо я, вопреки вашим опасениям, не собираюсь в своих первых шагах опираться на Джона Летмана, – для начала верните-ка мне перстень моей двоюродной бабушки. И предупреждаю, что, даже если мне не удастся отобрать его у вас, это отлично получится у вашего драгоценного доктора Графтона. Так что отдай-ка перстень, милочка.

Очевидно, Графтон уже успел поговорить с ней. Лицо Халиды потемнело, и на мгновение ее рука сжалась в кулак и исчезла в складках шелкового платья. Потом, картинно пожав плечами, Халида стянула с пальца перстень.

– Забирай. Только потому, что я сама так захотела. Оно ничего не стоит. Забирай, сукина дочь.

И жестом императрицы, подающей нищему грош, Халида швырнула мне перстень. С точностью, которой нельзя достичь и за десять лет упорной тренировки, перстень шлепнулся прямо в тарелку с супом.

– Отлично, – бодро заявила я. – Заодно и простерилизуется. Впрочем, простерилизуется ли? Я никогда не видела здешних кухонь; когда я была здесь гостьей, мне приходилось принимать на веру, что там все идеально. Но теперь я пленница и потому не обязана есть то, что мне не нравится, правда?

Я взяла с подноса вилку, выудила из супа тетушкин перстень с рубином, ополоснула его в стакане воды и вытерла салфеткой. Тут я заметила, что наступило молчание. Я подняла глаза.

Когда Халида заговорила, я поняла, что она чем-то сильно огорчена:

– Вы не хотите перекусить?

– С удовольствием съела бы что-нибудь. У хорошей хозяйки ничего в доме не пропадает. Съем, пожалуй, хлеба с сыром. Благодарю за перстень.

Я надела его на палец.

– А как же суп? Перстень был чистый… он…

– Не сомневаюсь. Я бы не стала заострять на этом внимания, если бы вы, моя гордая красавица, не обозвали меня сукиной дочкой. Не то чтобы я была против, я люблю собак, но моя мамочка могла бы обидеться. Нет, Халида, суп я не буду.

Она, разумеется, не уловила ничего, кроме моей первой и последней фразы.

– Тогда разрешите, я принесу еще одну тарелку… пожалуйста.

Я удивленно взглянула на Халиду. Само по себе то, что она стремилась чем-то услужить мне, уже казалось странным, но последняя просьба была произнесена таким настойчивым, даже умоляющим тоном, что я в изумлении раскрыла рот.

– Конечно же, я принесу еще. Не волнуйтесь. С минуты на минуту мужчины придут сюда и начнут грузить ящики, вас уведут и посадят вместе с вашим кузеном, поэтому покушайте, пока есть время. Разрешите, я принесу!

В ее настойчивых просьбах, в машинальном движении, каким она униженно ссутулила плечи, прижала к груди подбородок, протянула ладони, сквозила въевшаяся в плоть и кровь многовековая привычка к покорности. Такие жалкие повадки лучше всяких документальных свидетельств говорили о том, что на протяжении многих поколений предки Халиды жили в беспросветном рабстве, под свист кнута.

– Очень любезно с вашей стороны, но в этом нет никакой нужды. – Моя собственная реакция тоже вполне предсказуема, подумала я, ощутив укол презрения к себе. Пока Халида держалась вызывающе, я тоже злилась и грубила, но как только она покорно отползла на свое место, я напустила на себя холодную вежливость цивилизованного человека. – Нет, спасибо, я не хочу супа. Мне вполне хватит хлеба с сыром.

– Тогда я отнесу его обратно, на случай, если…

– Нет, нет, не беспокойтесь. Мне бы хотелось, чтобы вы тотчас же отправились к доктору Графтону…

Но я так и не закончила. Мы обе потянулись к подносу, она – чтобы взять тарелку, я – чтобы остановить ее, и в эту минуту наши глаза, разделенные всего несколькими дюймами, встретились.

В тот же миг я схватила ее за запястье, не давая коснуться тарелки. Выражение ее лица, едва заметный вздох дали мне понять, что, как это ни фантастично, я не ошибалась.

– Что в супе? – потребовала ответа я.

– Пустите!

– Что ты туда положила?

– Ничего! Суп хороший, я сама его сварила…

– Не сомневаюсь, что сама. Что ты туда подмешала? Еще немного вашей любимой cannabis indica, чтобы я вела себя потише? Или еще что-нибудь похуже?

– Не понимаю, о чем вы! Говорю вам, я туда ничего не подсыпала! Курятина, зелень и овощи, немного шафрана и…

– И для полноты картины капля-другая яда?

Халида отшатнулась. Я выпустила ее руку и встала. Мы с ней примерно одинакового роста, но мне казалось, что я намного выше. В моем ледяном взгляде сквозила презрительная ярость. Такое нападение исподтишка скорее бесит, чем пугает. Если у потенциальной жертвы вообще появилась возможность проявить свой взгляд на попытку отравления, это означает, что такая попытка провалилась, и, наверное, само по себе чувство облегчения оттого, что опасность миновала, выливается в презрение к отравителю и пылающий гнев на его гнусный метод.

– Ну так что же?

– Нет, там ничего не было! Ничего! Как вам такое могло прийти в голову? Яд! Откуда я возьму яд?

Вдруг Халида запнулась и ахнула. За спиной у нее появился Генри Графтон.

– В чем дело? Кто тут говорит о яде? – спросил он с порога.

Халида резко обернулась к нему, раскинув руки, точно стремясь помешать ему войти. Тело ее все еще гнулось, словно травинка под дуновением ветерка, в том грациозном поклоне, какой можно встретить в японских статуэтках из слоновой кости. Она приоткрыла рот и провела языком по губам, но ничего не сказала. Графтон перевел взгляд на меня.

– Я говорила, – с вызовом произнесла я. – Похоже, эта милая крошка подложила мне в суп кое-что такое, о чем предпочитает не рассказывать. Это было сделано по вашему приказу?

– Не дури.

Я приподняла брови:

– Наркотик, значит, можно, а яду – ни-ни? Идите вы с вашей клятвой Гиппократа… Тогда, может быть, она все-таки расскажет, что подложила в суп и зачем это сделала? Или желаете забрать тарелку и провести анализ в собственной лаборатории по соседству?

С секунду он всматривался в меня, потом перевел взгляд на поднос.

– Ты ела суп? – помолчав, спросил он.

– Нет, иначе давно бы корчилась на полу.

– Тогда откуда ты знаешь, что он отравлен?

– Догадываюсь. Уж больно настойчиво Халида уговаривает меня отведать хоть немножко, хотя до сих пор она не слишком пеклась о моем самочувствии. Она случайно уронила перстень в суп, а когда я сказала, что не хочу после этого его есть, очень огорчилась. Тут-то я и поняла. Не спрашивайте меня, как я догадалась, но ставлю двадцать против одного за то, что суп отравлен, и не уверяйте меня, что вы сами не подумали того же самого. Только взгляните на нее. А что касается того, где она достала отраву, то разве не осталась в ее распоряжении целая комната, битком набитая лекарствами тетушки Гарриет? Спросите ее, – я кивнула на девушку, которая хранила молчание, – спросите эту маленькую мисс Борджа. Может быть, она вам признается.

Задолго до того, как я закончила говорить, Графтон переключил все внимание на Халиду. Его черные глаза сверкали мертвенным блеском, как нефтяная пленка на воде. На мгновение я ощутила радость оттого, что среди бесчисленных хлопот этой ночи он нашел время столь серьезно заняться моим обвинением; это могло означать только одно – он не намерен причинить вред ни мне, ни Чарльзу. Но выражение его глаз, которыми он впился в девушку, и непритворный ужас на лице Халиды удивили меня. Ее руки крепко сжались на горле, тиская нежный шелк так, словно она никак не могла согреться.

– Это правда?

Халида покачала головой, потом собралась с силами и с трудом заговорила:

– Нет, нет, все ложь. Зачем мне ее отравлять? В супе не было ничего – только мясо, зелень, лук и шафран…

– В таком случае, – произнес Генри Графтон, – ты не будешь иметь ничего против того, чтобы самой съесть этот суп?

И не успела я понять, что у него на уме, как он уже схватил тарелку с подноса и решительно направился к девушке, держа тарелку на уровне ее губ.

Наверное, я ахнула. Потом еле слышно произнесла:

– О нет…

Это было уже чересчур; ситуация до нелепости напоминала заезженную сцену из «Тысячи и одной ночи». У меня на глазах оживала избитая восточная мелодрама.

– Ради всего святого, – проговорила я, – давайте лучше позовем собак и испробуем на них. Ведь именно так это положено делать, разве нет? Ради бога, прекратите этот кошмар. Я снимаю обвинение!

Вдруг я застыла на месте. Нелепая мелодрама перестала меня занимать. Я заметила, что доктор Графтон, следуя за отступавшей девушкой, отошел довольно далеко от двери… А на стене над кроватью в тетушкиных покоях висит ружье. Если я успею добраться до него прежде, чем меня схватят…

Никто из них не обращал на меня никакого внимания.

Халида пятилась до тех пор, пока не прижалась спиной к штабелю ящиков возле кровати, и выставила руки, пытаясь оттолкнуть тарелку. Графтон тотчас же отступил, чтобы не пролить суп.

– Ну так в чем же дело? Или я должен поверить во всю эту чушь?

– Нет-нет, это неправда! Она наговорила это, потому что ненавидит меня! Клянусь! Если хотите, могу поклясться головой отца! Где я могла достать яд?

– Если учесть, что спальня моей тетушки похожа на лабораторию алхимика после налета инквизиторов, – сухо ответила я, – в ней при желании можно найти что угодно.

При моих словах Графтон не обернулся. Все его внимание было приковано к девушке, которая глядела на него, точно загипнотизированный кролик на удава, и, похоже, готова была зарыться спиной в груду деревянных ящиков. Я сделала еще шаг к двери.

– Почему бы вам силой не вырвать у нее честный ответ? – спросила я.

Я не видела, что сделала девушка, но она, видимо, почувствовала, что Графтон собирается сделать именно это, ибо внезапно сдалась.

– Хорошо, если вы мне не верите, я скажу! Я действительно положила кое-что в суп и хотела, чтобы она съела это, но это не яд, а только слабительное, чтобы она расхворалась и помучилась как следует. Она сукина дочь и сама сучка, а вы заставили меня отдать ей перстень, хотя она и так богата. У меня, конечно, и в мыслях не было убивать ее, но я ее ненавижу и поэтому подложила масло в суп, чтобы она помучилась немного… совсем немного…

Голос девушки задрожал и прервался, словно тяжелая затхлая тишина подземной кладовой душила ее.

– Прелестно, боже мой, прелестно! – До двери оставалось всего два прыжка. – Значит, вы запрете меня с Чарльзом и оставите все как есть?

Ни тот ни другая не обратили на меня ни малейшего внимания. Халида торопливо закончила:

– А если хотите, чтобы я съела этот суп, хорошо, будь по-вашему, я докажу, что это правда… но сегодня ночью вам понадобится моя помощь, поэтому давайте дадим суп собаке, или Хассиму, или кому-нибудь, кто для нас неважен, и вы увидите…

Лицо Графтона залилось краской, на виске снова запульсировала уродливая жилка. Больше я их не интересовала; обоих захватила бешеная перепалка, в которой для меня не было места. Я недвижимо стояла и смотрела, боясь шелохнуться, опасаясь, что при малейшем моем движении натянутая струна порвется и вся яростная, сосредоточенная энергия выплеснется на меня.

– Где ты это взяла?

Голос Графтона был бесстрастен.

– Не помню. Наверно, где-то в ее комнате… Оно у меня уже давно… все эти бутылки…

– В ее комнате не было слабительного. Я это прекрасно знаю. Не ври, ты не могла взять его там. Я всегда следил, чтобы у нее под рукой не было ничего опасного, а после того, как начались приступы тошноты, проверил, правильно ли она соблюдает дозы всех лекарств. Ну-ка, выкладывай, что это было? Ты принесла это снадобье из деревни или сама состряпала?

– Нет… Говорю вам, ничего особенного. Это было у Джона. Я взяла пузырек в его комнате.

– У Джона? Но зачем ему хранить такую дрянь? Ты сказала «масло». Это что, касторка?

– Нет, нет, нет, говорю вам, я не знаю, что это такое! В черном пузырьке. Спросите лучше Джона. Он подтвердит, что это безвредно! Он говорил, у этого лекарства сильный вкус, поэтому я обычно клала в суп побольше зелени и перца…

– Когда ты узнала об этом лекарстве? Когда я в первый раз уехал в Беэр-Шеву?

– Да, да. Почему вы на меня так смотрите? В этом нет ничего особенного, всего капля или две, потом ее немного тошнило – но боли были несильные, – а потом она становилась такой спокойной и доброй…

Теперь меня не интересовали никакие раскрытые двери. Даже за все сокровища мира я бы не двинулась с места. Тарелка в руках Графтона задрожала, голос зазвенел, как струна, готовая лопнуть, но девушка не распознала тревожных признаков. С ее лица исчезло испуганное выражение, она опустила руки и теперь крутила подол платья, насупленно глядя на Графтона, готовая обороняться. Позже я так и не могла припомнить, в какой именно момент этой торопливой, на первый взгляд ничего не значащей перепалки поняла, что они говорят уже не обо мне, а о тетушке Гарриет.

– Спокойной и доброй! – без всякого выражения передразнил ее доктор Графтон. – Все понятно. Боже мой, а я-то и не догадывался, отчего она болеет. Теперь понимаю… И это происходило каждый раз, когда я куда-нибудь уезжал?

– Не каждый. Только иногда, когда с ней бывало особенно трудно. Ох, да было бы из-за чего шум поднимать, вреда-то ей никакого не было! Вы знаете, как хорошо я за ней ухаживала! Знаете, как работала, как ходила за ней все эти месяцы, как она звонком вызывала меня и днем и ночью, и мне нельзя было уставать, я всегда была готова бежать то за тем, то за этим, готовить самые лучшие блюда… Но я не хотела ей навредить, вы сами знаете! Я давала ей только каплю или две, а потом, пока она болела, ухаживала за ней, а когда все кончалось, она несколько дней была тихой.

– И горячо благодарила тебя за заботу. О да, конечно. Ты умная девочка, Халида. Именно в такой период покоя она и подарила тебе рубиновый перстень? Да? Что еще она тебе дала?

– Многое! И она в самом деле хотела, чтобы эти вещи были моими! Она сама так говорила! Она сама дарила мне подарки, за то, что я о ней заботилась! Вы их у меня не отберете… не посмеете, потому что я отдала их отцу и брату, они хранятся у них! А когда я стану английской леди…

– Ты убила старуху! – процедил Графтон сквозь зубы. – Неужели до сих пор не поняла, тупая грязная сука?

– Я не убивала! – Голос Халиды звенел от ярости. – Как вы можете говорить такую чушь? Я же сказала, это было всего лишь лекарство, я взяла его в сундуке, который Джон держит у себя в комнате, – помните, тот ящик с лекарствами, который муж леди Гарриет брал с собой в экспедиции…

– Этот склад доисторического барахла? Бог знает что могло в нем храниться! Ты хочешь сказать, что Джон обо всем знал?

– Нет, говорю же вам, я сама его взяла! Но сначала спросила у Джона, что это такое. Если бы я не знала, что это безопасно, ни за что не подлила бы его старой леди! Это был не яд! Он говорил, это слабительное, делается из семян какого-то растения… ага, молочая. Я запомнила потому, что звучит похоже на «молоко», и…

Графтон принюхивался к тарелке супа и вдруг вдохнул всей грудью, словно ему не хватало воздуха.

– Вот оно что! Семя молочая! Боже мой! Это кротоновое масло, и я сомневаюсь, что покойный Бойд в последние пятьдесят лет хоть раз доставал его из сундука, разве что для лечения верблюдов! «Одна-две капли»! Хорошенькое дело! Двадцать капель могут убить здоровую лошадь! А ты давала эту дрянь больной женщине, старухе…

– Это ей не повредило! Сами знаете, что не повредило! Я давала ей это три раза, и ей делалось лучше…

– А в последний раз, – тихо произнес Генри Графтон, и натянутая струна в его голосе задрожала, – за три недели до того у нее случился приступ коронарной недостаточности. Сердце старушки не выдержало, и она умерла… а если бы ты держала свои грязные пальцы подальше от лакомых кусочков, она и поныне была бы жива, и у нас на шее не висели бы ее проклятые родственнички, и мы бы провернули дело без сучка без задоринки, заработали бы целое состояние и успели бы к следующему урожаю наварить еще одно. А ты… ты…

В припадке слепой ярости Графтон швырнул тарелку с супом прямо в лицо Халиде.

Суп давно остыл, однако жирная липкая масса выплеснулась прямо в глаза девушки. А тарелка разбилась. Очевидно, она была сделана из тонкого фарфора, ибо раскололась не о коробки у нее за спиной, а прямо о ее скулу. На мгновение повисла ужасающая тишина, потом девушка завизжала, но тотчас захлебнулась собственным криком – тягучая жидкость захлестнула ей рот, забила горло. Кашляя и задыхаясь, она согнулась пополам. Вязким ручейком по щекам заструилась кровь, смешиваясь с тошнотворной зеленоватой суповой слизью.

Графтон замахнулся на девушку. Я протестующе завопила, ринулась вперед и схватила его за руку.

– Хватит! Не трогайте ее!

Он рванулся, пытаясь высвободиться, и при этом так сильно толкнул меня плечом, что я отлетела назад, сшибла поднос и чуть не упала на пол. Лицо его чудовищно раскраснелось, дыхание с хрипом клокотало в горле. Не знаю, ударил бы он ее еще раз или нет, но тут в ее руке что-то сверкнуло, девушка отскочила от стены ящиков и, как разъяренная кошка, выставив вперед скрюченные пальцы и остро наточенный кинжал, ринулась на Графтона, целясь ему в лицо.

Подобно многим невысоким людям, Графтон был очень быстр на ногу. Наверно, движение было чисто рефлекторным, потому что мысль его не могла отреагировать с такой скоростью. Он отскочил назад, спасаясь от хищных когтей и от кинжала, который она успела выхватить неведомо откуда. Халида снова ринулась на него. Сверкнуло лезвие дамасской стали. У Графтона не было оружия – для чего оно ему, чтобы справиться со мной? – и поэтому он выхватил из груды хлама первое, что попалось под руку. Мне до сих пор кажется, что он тянулся за хлыстом, который лежал поверх груды верблюжьей сбруи, но ладонь промахнулась на считаные сантиметры, и в руке у него оказался не гибкий кнут, а тяжелое, острое стрекало, каким погоняют быков.

Удар пришелся девушке прямо в висок. Она, казалось, переломилась посередине, точно внутри у нее лопнула стальная пружина. Она все еще клонилась вперед, но яростные пальцы безвольно скользнули по шее противника, не принеся вреда, а острый кинжал мелькнул в сантиметре от его горла. Ослабевшее тело свалилось на Графтона и, переламываясь в каждом суставе, отяжелевшей массой скатилось к его ногам и там застыло, содрогаясь в судорогах. Нож выпал из разжавшихся пальцев и тихонько звякнул о каменный пол за мгновение до того, как бедняжка рухнула на холодные плиты. Затем осела верхняя часть туловища, и с тихим треском разбилась о камень голова. Все было кончено.

В наступившей тишине было слышно, как трепещет, подобно плененному мотыльку, огонек пламени в лампе.

Колени мои подкосились. Я снова беспомощно плавала в дымной мгле. Припоминаю, что мне пришлось изо всех сил оттолкнуться от двери, чтобы подойти к Халиде.

Я совсем забыла, что Графтон врач. Едва я успела решить, что надо что-то делать, как он уже стоял возле девушки на коленях.

Я шагнула к нему.

– Она мертва? – едва слышно выдавила я.

Его работа отняла менее секунды, затем он тотчас вскочил на ноги. Он ничего не сказал. Этого и не требовалось. Я никогда раньше не видела мертвых, видела только, как актеры изображают смерть на сцене или экране, но, уверяю вас, смерть ни с чем нельзя спутать, даже если сталкиваешься с ней впервые.

Я пыталась что-то сказать, но в горле стоял комок. Я задыхалась. Генри Графтон обернулся ко мне. Его рука по-прежнему сжимала стрекало.

Разумеется, он не хотел ее убивать. Но она была мертва, и я при этом присутствовала. И тут меня пронзила еще одна мысль. Не знаю, что меня на нее навело, знаю лишь, что в тот миг в жуткой тесной каморке, где воняло супом, ламповым керосином и чем-то еще – наверное, смертью, – все нервы мои обнажились и впитывали окружающее, точно нежные белые корешки цветка над поверхностью почвы. Я поняла: Графтону никогда прежде не доводилось убивать, и он до сих пор не в силах был поверить, что совершил это, и осознать, как это легко. Сколько бы он ни пытался обмануть сам себя успокоительной ложью о том, что он не желает мне и Чарльзу никакого зла, теперь он знал. Решение было принято. Он сделал первый шаг по скользкой дорожке… И, глядя в эти черные глаза с расширенными значками, я понимала, что проклятый наркотик, наслаждение смертью, опьянил его сильнее, чем фанатичного убийцу-гашишина.

Мне до сих пор кажется, что мгновение спустя я совершила глупейший поступок из всех возможных. Наверное, мне следовало бы остаться и спокойно заговорить с ним, говорить до тех пор, пока багровая краска не исчезнет с его лица и затуманенные глаза не прояснятся.

Но я видела только одно: путь к дверям свободен и я нахожусь ближе к выходу, чем Графтон.

Я не стала терять время на споры. Я повернулась и пустилась наутек.

Глава 17

Завтра, вслед за другими, ушедшими прежде,

Нам в дорогу пожитки придется сложить.

Омар Хайям. Рубаи

В коридоре было достаточно света. В одну или две старинные скобы для факелов были вставлены керосиновые лампы, – видимо, обитатели дворца готовились к ночным трудам. В их слабом мерцании я хорошо различила лестницу, ведущую в княжеский диван.

Больше бежать было некуда. Искать дорогу в сераль не имело смысла: нечего и надеяться, что я сумею в одиночку спуститься из окна. Задняя калитка была заперта, а парадный вход охранял Хассим. Кроме того, где-то оставался заперт Чарльз. Моей единственной надеждой были зал Большого дивана и ружье на стене.

Не успела я пробежать и третьей части пути вверх по лестнице, как вдруг гобелены на ее вершине раздвинулись, и навстречу мне, как горошина из рогатки, с криком: «Графтон! Графтон!» – выскочил Джон Летман. Он побежал по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Я не успела притормозить и со всего разбега влетела прямо к нему в объятия.

Он удивленно ахнул и крепко схватил меня. Еще более удивило его то, что я не сделала попытки вырваться.

Наверное, будь я в ту минуту способна рассуждать, я бы решила, что после убийства Халиды Летман встанет на мою сторону против Графтона, но в тот миг у меня не было сил раздумывать. Однако инстинктивно я видела в нем чуть ли не спасителя, возможного союзника, а не врага, человека, который не станет спокойно стоять в стороне и смотреть, как меня убивают.

– Как ты выбралась? – отрывисто спросил он. Потом поинтересовался: – Что случилось?

У меня не было сил говорить, я лишь цеплялась за него, показывая назад, на дверь кладовки. В этот миг в коридор со стрекалом наперевес выскочил Генри Графтон.

Увидев нас, он застыл как вкопанный. Смертоносное стрекало в руке медленно опускалось, пока наконец железное острие не коснулось пола. Наступило молчание. Никто не произносил ни слова. Наконец Летман, сжимая мой локоть, потащил меня вниз по лестнице, обратно к дверям.

Я не смотрела на него. Наверное, я просто зажмурилась. Летман не стал входить в кладовку, а остановился снаружи у самой двери.

Генри Графтон прочистил горло и заговорил:

– Это был несчастный случай. Она сама на меня набросилась.

Никто по-прежнему ничего не отвечал. Тогда он с внезапной яростью набросился на меня:

– Расскажи ему, дура, расскажи, что это был несчастный случай! Расскажи, что случилось!

Я не поднимала глаз ни на одного из них.

– Да, это был несчастный случай. Он не хотел ее убивать. Я в этом уверена. В порыве гнева он швырнул в нее тарелку с супом, она набросилась на него, он ощупью схватил что-то – он думал, что кнут, – и замахнулся. Наверное, в припадке бешенства он не заметил, что эта штука была железная. – Скованным голосом, который мне самой показался незнакомым, я добавила: – Честно говоря, я не могу даже притвориться, будто сожалею. Из их разговора я поняла, что она убила тетушку Гарриет.

Летман застыл как громом пораженный. Он все еще сжимал мою руку, но, похоже, почти забыл обо мне. Он рывком обернулся к Графтону:

– Что она сделала? Халида убила старуху? Что все это значит?

– Это правда. – Графтон уставился на железку в правой руке, точно впервые увидел ее. – Она, по всей видимости, время от времени потчевала ее изрядными дозами кротонового масла.

– Чем-чем? Боже милостивый, так вот в чем было дело! Помнится, она спрашивала меня, что в этом пузырьке. – Летман провел ладонью по лбу. Он смертельно побледнел и дрожал всем телом. – Но зачем? В толк не возьму. Этой дрянью… о боже, да на что она рассчитывала?

– На приданое, – сухо ответил Графтон. – Она отнюдь не намеревалась убивать старушку, все произошло по недомыслию. У нее хватило ума выбирать моменты, когда я был в отлучках. Должен признаться, мне и в голову не приходило, что она здесь вытворяет. Такой примитивный, идиотский замысел очень характерен для здешнего склада ума. Ей хотелось, чтобы старая леди периодически заболевала и становилась беспомощной, тогда она могла бы ухаживать за ней с той самоотверженностью, которая за милю отдает притворством и требует должной награды. Каковая и следовала.

Объясняя это, Графтон не сводил глаз с младшего товарища. Летман не произносил ни слова. Когда человек старается припомнить что-то, это всегда заметно. Он покусывал губы, с озадаченного лица не сходила бледность. За дряблыми морщинами и крохотными, как булавочная головка, зрачками наркомана угадывалось лицо привлекательного юноши, втянутого Графтоном в грязную орбиту. И мне почудилось, что под торопливо надетой маской безразличия едва угадывается стыдливо подавляемый образ мальчика, с плеч которого свалилось непосильное бремя.

Графтон тоже заметил это.

– Награды следовали неизменно. Ты и сам знаешь, как щедра бывала временами покойная леди. Насколько я понимаю, большая часть добычи переправлялась на хранение родственникам в деревню. Приданое, как я уже сказал, накопилось изрядное.

– Ради бога, – взмолилась я, – прикройте ей лицо, и давайте выйдем отсюда, пока меня не стошнило.

Графтон бросил на меня уничтожающий взгляд, но все-таки подчинился. Он склонился над мертвым телом и натянул на лицо жирный от супа подол нежного шелкового платья. Летман поспешно отвернулся и потащил меня за собой к лестнице. Я охотно последовала за ним. Мы добрались до верхней площадки, и он откинул гобелены. Графтон вышел из кладовой, захлопнул за собой дверь, но вдруг, словно что-то вспомнив, толкнул ее снова и швырнул внутрь стрекало. Оно с лязгом упало на пол, и дверь страшной комнаты наконец закрылась опять.

Этой ночью зал Большого дивана был залит ярким светом. В центре нижней части зала, на покрытом доской фонтане, служившем столиком, стояла неизменная керосиновая лампа, в нишах возле двери горело еще несколько ламп, в скобе, вделанной в стену высоко под потолком, пылал дымным красным пламенем двойной факел. Когда Графтон вошел вслед за нами в залу и гобелены за ним взметнулись и снова опустились, пламя факела затрепетало в потоке воздуха, и по стенам заплясали причудливые черные тени.

– Во имя Аллаха, следи за девчонкой. – Голос Графтона звучал хрипловато, но он хорошо владел собой. Казалось, он снова ощущал себя на коне. – Если отпустишь ее, нам обоим крышка. Бог свидетель, Джон, я очень сожалею о том, что произошло, но это чистая правда – то, что Халида убила старуху и из-за нее мы сели в эту лужу, но неужели ты считаешь, что я нарочно ударил бы девчонку, если бы она не бросилась на меня с ножом? Вот что я думаю. Лучше нам поскорее выпутаться из этого дела, пока оно не зашло слишком далеко. Поэтому держи хвост пистолетом, и давай возвращаться к работе. И вот еще что. Полагаю, ты и сам догадываешься, что произойдет, если Насирулла заподозрит неладное. Нам нужно поскорее убрать тело и придумать предлог для Насируллы на случай, если он спросит, где сестра. Боже мой, – внезапно в голосе Графтона зазвучало неприкрытое раздражение, – да перестань ты пялиться на меня! Что сделано, то сделано, и не притворяйся, будто не скажешь мне спасибо, когда станешь свободен как ветер, с деньгами в кармане и при этом вокруг твоей шеи не будет обвиваться, как змея, смуглокожая чаровница! А для начала запри-ка эту девчонку, да поскорее, а то ее того и гляди вырвет прямо на нас. Запихни ее в ту же камеру, что и мальчишку, осталось уже недолго.

Да, он был прав, я чувствовала себя неважно. Поддерживаемая Джоном Летманом, я с трудом доковыляла до красного лакового кресла, но, едва он выпустил мою руку, колени мои подкосились, и я рухнула в кресло, пытаясь подавить мерзкую тошноту, которая ледяными волнами подкатывала к горлу. Меня бросало то в жар, то в холод, я обливалась потом и стучала зубами, по коже бегали мурашки. Сквозь приступы тошноты я улавливала, что где-то неподалеку идет сердитая перебранка, и пыталась вникнуть в смысл. Я не расслышала, что сказал Джон Летман, но Графтон отреагировал на удивление бурно.

– Что? Что за чертовщина?

– Я как раз шел затем, чтобы сказать вам. Мальчишка сбежал.

– Не может быть!

– Это так. Его нет. Ушел. Никаких следов.

На миг я выплыла из липкой тошноты.

– Молодчина Чарльз, – сказала я.

– Значит, – продолжал Джон Летман, – через час-другой он явится сюда во главе всей полиции, какую сумеет найти в округе.

– Явится сюда? – Графтон налетел на него, как молния. – Ты хочешь сказать, он сбежал совсем… его нет во дворце?

– Наверно. Я нашел Хассима без сознания, главные ворота распахнуты. Должно быть, он не знал, что девчонка у нас, иначе…

– А ты тут прохлаждаешься, чертов дурень, тратишь время на пустяки! – Именно так, видимо, в глазах Графтона классифицировалась смерть Халиды. – Давно он удрал?

– Пожалуй, недавно. Разбил по дороге кувшин с водой, наступил в лужу, и, когда я пошел вас искать, следы были еще мокрые.

– Выпусти собак, – рявкнул Графтон. – Пошевеливайся! Он наверняка пошел к деревне, он не мог уйти далеко. Они легко его догонят, и можешь сообщить Насирулле, что нам не важно, в каком именно виде они его нам доставят.

– Может быть, собаки его и не тронут. Помните, я говорил…

– Ну и что с того? Разве не видишь, что мы сможем одним ударом убить двух зайцев – отправить Насируллу с собаками из дворца, а сами тем временем спрячем концы в воду. Собаки все равно найдут мерзавца, а если у Насируллы будет ружье… Мальчишку надо остановить, ты меня понял? Надеюсь, Хассим уже очухался? Иди, поторапливайся, оставь мне эту сучку, я сам ею займусь. И возвращайся поживее, у нас еще полно дел в подвале.

Джон Летман повернулся, чтобы уйти, но я схватила его за рукав.

– Ради бога, не оставляйте меня с этим негодяем! Разве не видите, что он совсем сошел с рельсов? Сначала Халида, теперь Чарльз… а вы сами – разве не видите, что у вас нет шансов спастись? – Я схватила его за локоть и встряхнула. С тем же успехом я могла обращаться с мольбой к зомби. – Послушайте, я знаю, что вы делаете только то, что он вам прикажет! Вы не имеете никакого отношения к смерти Халиды! Если вы дадите Чарльзу уйти и отпустите меня, клянусь, я буду защищать вас, я скажу…

– Живей, – бросил Графтон.

Джон Летман вырвался из моих рук и исчез.

Графтон отрывисто кивнул мне:

– Пошли. Пора.

– Куда?

– Обратно в клетку, моя птичка.

Я вцепилась в подлокотники лакового кресла так, что пальцы побелели.

– Туда, где она? Не пойду.

– Да нет же, не туда, там у нас дела, разве не слышала? На сей раз тебя ждет настоящая тюрьма, но не думай, что тебе удастся оттуда выбраться. Такой номер может пройти только у твоего кузена.

Цепляясь за подлокотники, я медленно поднялась на ноги. Тошнота прошла, голова больше не кружилась, я довольно крепко держалась на ногах, но, должно быть, мой вид говорил о том, что со мной по-прежнему можно не считаться, потому что Графтон, очевидно, уже выбросил меня из головы, перескочив на другую, более важную мысль.

– Пошли, не заставляй меня ждать. Пошевеливайся.

Тут я и пошевелилась. Я неожиданно вскочила, тяжелое кресло отлетело вбок и покатилось по мраморным плиткам на полу, отгородив меня от Графтона. Я бросилась бежать в противоположную сторону, к кровати. Вверх по лесенке, через помост… я вскочила на кровать и схватила со стены ружье.

Я обернулась, нетвердо стоя на ногах на мягкой постели, уперлась плечом в стену – и не успел Графтон пройти и трех шагов вслед за мной, как я уже целилась прямо ему в грудь.

Я понятия не имела, заряжено ли ружье. Скорее всего, нет, но Генри Графтон тоже не знал этого наверняка. А чтобы идти грудью против нацеленного на тебя ружья, нужно иметь твердую уверенность в том, что оно не заряжено. С ружьем шутки плохи.

Как я и рассчитывала, Графтон остановился.

– Брось эту штуку, оно не заряжено.

– Откуда вы знаете?

– Знаю.

Снаружи, во дворе, отчаянно залаяли собаки. Наверное, Насирулла спускал их с поводка в тщетной надежде, что они поймают Чарльза. Я рассмеялась Генри Графтону в лицо.

– Тогда идите, хватайте меня, – пригласила я.

Он не шелохнулся. Я снова засмеялась и, держа ружье на изготовку, оперлась рукой на стену, чтобы не упасть, и спустилась с кровати.

Но тут на меня снова нахлынул жар, накатила волна горячей, удушающей тошноты, я вспотела, дыхание перехватило. Я ухватилась за складки гобелена и повисла, едва сознавая, что позабытое ружье медленно опускается наперевес, что Графтон, мгновение поколебавшись, шагнул ко мне, что во дворе громко лают собаки, что кто-то кричит.

Я собралась с силами. Но было поздно. Графтон кинулся на меня. Он выхватил ружье из моих ослабевших рук, заглянул в пустой магазин, пинком зашвырнул его под кровать и, размахнувшись, изо всех сил ударил меня по щеке. Я растянулась на кровати, и в тот же миг из-под одеяла, как ракета, с яростным шипением выскочила серая кошка. Она проскользнула в сантиметре от меня и всеми волосками до единого проехалась мне по лицу.

Я завизжала что есть мочи. Графтон что-то заорал и попытался схватить меня, но я уже очутилась по ту сторону страха. Захваченная в тиски моего собственного ночного кошмара, я сражалась даже не с самой кошкой, а со своим ужасом перед ней. Я метнулась на противоположный край кровати и отчаянно замолотила руками и ногами.

Снаружи, в саду, поднялся чудовищный переполох. Кто-то орал хриплым голосом, скребли по мрамору когтистые лапы бегущих собак, пронзительный вопль перепуганной кошки потонул в бешеном лае борзых, почуявших добычу. Кошка, шипя, серой молнией метнулась обратно в комнату, следом за ней с громким лаем ворвались салюки, волоча на ошейниках остатки сломанного смычка, на котором их удерживали парой. За ними, чертыхаясь, вбежал Насирулла.

Кошка вспрыгнула на занавеси над кроватью. Борзые заметили это и ринулись за ней. Тяжелое кресло отлетело в сторону, грохнулось об стол и опрокинулось; из разбитой лампы широкой дугой выплеснулся керосин. Пламя взметнулось, как молния. Графтон завопил, схватил с кровати одеяло, соскочил с помоста, увернувшись от собак, поскользнулся в горящем керосине и упал, сильно стукнувшись головой о каменный край стола. Кошка, подобно серебристой птице, сиганула надо мной в раскрытое окно и была такова.

Все это произошло в считаные секунды. Языки пламени взметнулись, затрепетали, нащупали занавески над кроватью, лизнули их и пошли плясать, поглощая тонкую ткань своим пылающим чревом. Я скатилась с кровати, высвободилась из занавесок и метнулась в приветливый сумрак коридора. Последнее, что я увидела, прежде чем у меня за спиной опустился гобелен, был юноша-араб, наклонившийся, чтобы оттащить Графтона к противоположной двери.

Борзые выскочили следом за мной. Сафир, поскуливая от страха, кое-как выпутался из гобелена и кубарем скатился по лестнице. Когда собаки были уже у подножия лестницы, я захлопнула дверь и помчалась за ними.

– Сюда! – запыхавшись, окликала я их. – Сюда! За мной!

И мы мчались по коридору, сквозь неподвижный воздух, где уже запахло дымом, обогнули поворот, пробежали мимо кладовки, где лежала несчастная Халида, – и наконец вот она, дверь покоев принца.

Руки у меня тряслись, и собаки, подскакивая от страха, дважды нетерпеливо отпихивали меня, прежде чем я сумела отодвинуть непокорный засов. Дверь открылась, и мы вышли. Массивная дверь подалась легко и бесшумно. Может быть, пробка мертвого воздуха задержит распространение огня. Я захлопнула дверь и снова задвинула засов. Потом обернулась – и обнаружила, что огонь уже выбрался наружу…

По крайней мере, так мне показалось в первый момент. С замиранием сердца я увидела, что наружный коридор залит ярким мерцающим светом. Потом я поняла его происхождение. Этот коридор тоже осветили для ночной работы. В старинных скобах по обе стороны княжеских дверей торчали самодельные факелы, которые вспыхивали неровным коптящим пламенем. Наверно, отсюда и исходил тот самый дым, запах которого я ощущала в коридоре.

Я в нерешительности остановилась, хватая ртом дымный воздух, а собаки тем временем поскуливали, дрожали и жались к моим ногам. Вскоре должен прийти караван, и, скорее всего, он подойдет к задним воротам. Однако Халида говорила, что задняя дверь заперта и ключа в ней нет. Значит, караван ждут у главных ворот. Надо рискнуть.

Я побежала по коридору направо и, спотыкаясь, преодолела ярдов двадцать по щербатым, плохо освещенным камням, как вдруг Сафир снова заскулил, и я услышала, что впереди, в главном дворе, раздаются громкие сбивчивые крики. Я застыла как вкопанная. Да, наверняка там собрались они все – Графтон, Летман, Насирулла, Хассим. Если бежать туда, я попаду прямо к ним в лапы. Мало того, если они питают хоть малейшую надежду спасти свой драгоценный груз, то с минуты на минуту ринутся прямо в мой коридор. А когда весь этот прогнивший дворец будет полыхать, как пучок соломы, я готова дать голову на отсечение, что любой из них, кто доберется до меня, первым делом швырнет меня прямо в огонь.

Я побежала обратно, к лестнице, ведущей в сераль.

Дверь легко подалась, и мы выскочили наружу. В тот же миг нас бархатным одеялом окутала темнота, душная, безмолвная, пугающая. Я захлопнула дверь и неуверенно сделала пару шагов, потом споткнулась о нижнюю ступеньку и упала, ушибив голень. Один из псов прижался к моей ноге и жалобно заскулил. Горячая кожа под шелковистой шерстью подрагивала. С другой стороны мне в бок уткнулась узкая собачья морда. Я ощутила под пальцами ошейник и поднялась на ноги. Держась одной рукой за ошейник, а другой нащупывая перила на наружной стене лестницы, я принялась кое-как пробираться по винтовой лестнице.

– Ну, друзья, показывайте дорогу, – шептала я.

Собаки рвались вперед так рьяно, что я поняла: они хорошо видят даже в такой темноте. Я спросила себя: может быть, они чувствуют запах воды? Мне казалось, я сама ощущаю его. Мысль о гигантской водяной линзе, лежащей прямо над головой, больше не пугала; сверкающая, прохладная, вода обещала спасение. Вцепившись в ошейник могучего пса, хватаясь левой рукой за невидимые минареты, кипарисы, певчих птичек на деревьях, я с трудом, задыхаясь, поднималась по винтовой лестнице. Наконец собака, прыгнув вперед, толкнула расписную дверь, та распахнулась, и мы, все трое, выскочили в прохладный ночной воздух. В саду было светло как днем.

Но в ночном воздухе стоял запах дыма, а свет был золотисто-красным, мерцающим. Вслед за собаками я сбежала по лестнице, ведущей из павильона, и остановилась у самого берега.

Огонь охватил все сооружения дворца к западу от озера. Старое прогнившее дерево, сухое, как порох, мгновенно заполыхало на ночном ветру, и, пока я в страхе и отчаянии взирала на пожар, с крыши одного из сараев взвился сноп искр, длинный и яркий, как хвост кометы. Он перелетел через озеро и рассыпался вдоль аркады на восточном берегу, возле окна, через которое не так давно пробирался Чарльз. Аркада вспыхнула.

Глава 18

Ступайте к тени с тремя разветвлениями,

Не тенистой, и не спасает она от пламени.

Коран. Сура 77

По крайней мере в одном огонь сослужил добрую службу: во дворце было светло как днем. У меня еще оставался последний шанс пробраться в захламленную комнату под восточной аркадой, разыскать веревку и привязать ее к окну прежде, чем пламя охватит весь сераль. Что касается собак – насколько я вообще могла позволить себе в такие минуты думать о собаках, – то очевидно, что я, даже с помощью веревки, не сумею спустить их из окна. Но я утешала себя тем, что оставляю их в самом безопасном месте, какое есть во дворце. Им оставалось только залезть в воду.

Я подбежала к мосту, и собаки держались рядом, так близко, что, когда мы добрались до пролома, Сафир прыгнул первым, а Звездочка, спеша последовать за ним, так ткнулась мне в ноги, что я потеряла равновесие. Я поскользнулась, попыталась подняться, вскрикнула, наступив на острый камень, и упала в воду.

Глубина в этом месте была фута четыре. От неожиданности я пошла прямо ко дну и долго барахталась под плотным ковром водяных лилий, их блестящих листьев и еще каких-то водяных растений, пока наконец сумела подняться на ноги. Я стояла по щиколотку в иле и по грудь в воде, волосы мокрыми спутанными прядями повисли у меня на лбу, а собаки с восторженным любопытством взирали на меня с мостика.

Наконец Сафир, тявкнув от возбуждения, прыгнул в воду возле меня. За ним последовала неразлучная Звездочка. Они плавали вокруг, среди скрипучих ирисов, молотя по воде когтистыми лапами, и жалобно потявкивали от нетерпения, так им хотелось быть подле меня. Я пыталась оттолкнуть их, обезумевшим хриплым голосом выкрикивала команды, но псы не обращали на меня внимания. В конце концов я панически замолотила руками по воде и принялась пробиваться к берегу среди сбившихся в груды листьев водяных лилий.

Но к аркаде мне пробраться не удалось. Те несколько минут, что я потратила на борьбу с собаками, стоили мне доступа в захламленную кладовку. Какие-то горящие клочья – то ли солома, то ли циновки – перелетали через озеро и, опускаясь на крышу, уже успели поджечь ее в нескольких местах. Кровля состояла в основном из дранки, за много десятилетий добела выжженной на палящем солнце, и поросла ползучими растениями, которые успели высохнуть в жарком воздухе наступающего лета так, что листва их хрустела и ломалась даже под легким ветерком. Кусты жимолости вспыхнули, как солома, и вдоль всей аркады, как огненные стрелы, падали горящие обломки. Там, куда они опускались, вспыхивали новые языки пламени. Над дверью в кладовку качалась дымная завеса.

Пожар пробрался даже в сад. То тут, то там начинал тлеть сухой подлесок, а на верхушке молодого кипариса, куда долетел один из горящих обломков, колыхался пламенный венец, похожий на огни святого Эльма на корабельных мачтах. В дымном воздухе стоял сладковатый аромат горящих трав.

Северная аркада еще не занялась, но без веревки нечего было и думать выбраться из окна. Не помогут и ворота, ведущие из сераля в главную часть дворца.

Оставалось только одно, и это решение подсказали мне собаки: прятаться в воде. Но я приберегала этот спасительный план на самый крайний случай. Пока что на острове было достаточно безопасно: растения на нем хорошо пропитались водой, имевшейся в изобилии, и я надеялась, что они не скоро вспыхнут. То же самое, спасибо собакам, можно было сказать и обо мне. Я добралась до выложенного валунами берега и вскарабкалась на мокрые камни. За мной последовали мокрые собаки; вода текла с них в три ручья. Они встряхнулись, окатив меня с ног до головы; капли воды блестели в багрово-оранжевом свете пожара, как брызги жидкого огня.

Я раздвинула прохладные зеленые кусты и приблизилась к ступеням, ведущим в павильон. Внезапно на меня налетел дымовой вихрь, я закашлялась, но ветер тотчас же разогнал дым, и воздух очистился. Я взбежала по лестнице и укрылась в относительной безопасности павильона, но тут ноги мои подкосились, и я опустилась на верхнюю ступеньку. Возле меня уютно устроились собаки, и мы принялись ждать, дрожа от страха.

На сей раз борзые перепугались не на шутку. Они свернулись в комочки по обе стороны от меня и прикрыли морды хвостами, вздрагивая всем телом. Я обняла несчастных животных. Над озером то и дело вихрем пролетали оранжевые снопы искр. Вокруг полыхал огонь. На фоне черного неба вырастали и опадали пляшущие огненные языки, причудливые башни, взлетали метеоры. Звезды, сверкающими точками усыпавшие небо над головой, потускнели и казались холодными, немыслимо далекими. На фоне ярких огненных языков то и дело вспыхивали синие, фиолетовые, зеленоватые прожилки. Пожар рокотал, точно стадо диких кобылиц, что мчатся галопом, распустив гривы по ветру. На мое счастье, дыма было очень мало, и тот улетал в сторону под дуновением легкого ветерка, раздувавшего пламя, точно веером. Озеро сверкало, как расплавленная медь, так ярко, что блеск его резал глаза. Сквозь черные пики ирисов виднелись красные, золотистые, серебряные сполохи. Они приближались, и вскоре вся поверхность озера ожила. Сверкающая гладь трепетала и колебалась, подобно языкам пламени в небе.

Веки резало, точно песком. Я протерла глаза, чтобы разогнать видение, но, взглянув снова, поняла, что мне не почудилось. Вода двигалась, и отнюдь не от ветра. Это садик был островком спокойствия среди буйства огненной стихии, но вода вокруг него забурлила, ожила. Ее прорезали стрелки, острые, как наконечник копья. Вся живность, какая была в саду, спасаясь от пожара, устремилась на остров.

Первыми пожаловали павлины. Две самки, неуклюже перепархивая с камня на камень по разбитому мостику, в панике кое-как добрались до островка, однако самцу мешал роскошный хвост, такой великолепный в пору весенних ухаживаний. Несчастный павлин с пронзительными криками отчасти перепархивал, отчасти плыл над открытым водным пространством, молотя по золотистой воде огромными беспомощными крыльями, а мокрый, облепленный грязью хвост тащился за ним, оставляя на воде след, вытянутый, как силуэт реактивного пассажирского самолета «Виккерс-10». Добравшись до острова, три огромные птицы распушили мокрые перья и, всклокоченные, не обращая внимания ни на меня, ни на охотничьих псов, вскарабкались на каменистый берег и сбились в беспокойный комок на мраморных ступенях в двух шагах от нас.

Маленьким горным куропаткам было гораздо легче добраться до острова. Возле моих ног сидели, нахохлившись от страха, семь рыженьких птичек. Они глядели на пламя, окаймлявшее сад, и их бойкие глазки вспыхивали отблесками пламени, как рубины. Перья их мерцали в багровом свете, как броня из гравированного металла. Одно из крохотных существ прижалось дрожащим теплым тельцем к моей лодыжке.

Белок я заметила только тогда, когда одна из них, мокрая и грязная, юркнула вверх по ступенькам неподалеку от меня и села столбиком, дрожа от холода, в шести дюймах от Звездочки. Лишь тут я поняла, что вода кишит звериными головами, которые, рассекая воду, словно черные наконечники стрел, спешили к острову. Там, наверное, были полевые мыши, землеройки, домовые мыши; проворные тени с писком метались под листьями вечнозеленых растений. Крыс я видела своими глазами: крупные зверюги всех оттенков серого, коричневого и черного цвета вылезали, покачиваясь, на берег, искоса поглядывали на нас блестящими умными глазками и исчезали в спасительной тени. Между камнями сновали ящерицы, призрачные, как видения алкоголика в белой горячке. На расстоянии не больше пяди от моей туфли проползли две змеи. Склонив смертоносные головы, они, как дым, проскользили мимо; собаки даже не повернули головы, и я последовала их примеру. Мне было уже не до страха перед ними, а животные точно так же не боялись меня. Главным врагом сейчас был огонь. Пока опасность не миновала, все мы – крысы, птицы, змеи, собаки, девушка – имели равное право находиться на этом островке. Даже когда одна из крыс переползла прямо через мою ногу и принялась прокладывать себе дорогу через шелковистую шерсть на хвосте Сафира, собаки не обратили на нее внимания.

Вдруг с неба свалилась голубка. Птицам в воздухе не грозила опасность, первый же восходящий поток горячего воздуха отнес их прочь. Но одна из серых голубок с опаленным крылом упала чуть ли не мне в руки. Она опустилась, паря, боком, как плохо запущенный бумажный самолетик, и затрепетала крыльями у моих ног. Я склонилась, стараясь не побеспокоить борзых, подняла птичку и села, осторожно держа ее в руках. Вода возле самого берега острова точно вскипела: в ней кишела рыба. Вода у дальних берегов озера нагрелась, и карпы, спасаясь от жара, двинулись поближе к тихой глубине. Словно сверкающие стрелки, плавали они у самой поверхности, то поблескивая золотыми плавниками, то мерцая багровыми бликами, точно раскаленные угли в печи.

А крики перепуганных животных заглушали даже бешеный рев пламени. Скулили собаки, испускали пронзительные вопли павлины, перепуганно кудахтали куропатки, стучали зубами и попискивали крысы и белки, а я, поглаживая Сафира и Звездочку, то и дело жалобно повторяла:

– Ох, Чарльз… Ох, Чарльз… Ох, боже мой, Чарльз…

Мы едва заметили, что в северо-восточном углу озера раздался громкий всплеск и что расплавленное золото воды всколыхнулось, разошлось багровыми волнами. К острову направлялась, рассекая мерцающую гладь, большая черная голова. Я сидела, покачиваясь, прижимаясь щекой к мокрой голове Сафира, баюкала на коленях раненую голубку и спрашивала себя, скоро ли наступит час, когда мне придется подползти к урезу воды и погрузиться в озеро, кишащее перепуганной рыбой.

Неведомое существо достигло острова. Оно поднялось из воды, откинуло со лба черную прядь волос и, покачиваясь, вылезло на берег. Незнакомец выпрямился, и я узнала своего кузена, мокрого, облепленного водорослями и одетого в мокрые тряпки, в которых я с трудом распознала пару мешковатых арабских шаровар, стянутых позолоченным поясом, набухшие от воды арабские сандалии и больше ничего.

Он подошел к нижним ступенькам и вгляделся в меня, оценив по достоинству звериное столпотворение.

– Ну прямо Ева в садах Эдема. Привет, милая. Тебе что, пришлось поджечь все это заведение, чтобы вызволить меня?

– Чарльз.

Больше я ничего не смогла произнести. Собаки заскулили и подобрались поближе, Звездочка завиляла мокрым хвостом. Мой кузен взбежал по ступенькам, и из-под ног у него взметнулось с полдюжины ящериц, а когда он остановился, одна из куропаток брезгливо отодвинулась на пару дюймов в сторону, потому что с его мокрой одежды на нее капала вода. Я подняла глаза.

– Это не я подожгла, – дрожащим голосом произнесла я. – Это собаки. Они разбили лампу. А я думала, тебя здесь уже нет, они говорили, ты сбежал. Они… они меня заперли… Ох, Чарльз, милый…

– Кристи!

Я даже не заметила, как он сдвинулся с места. Мгновение назад он стоял передо мной, пламя озаряло его мокрое лицо чудесными розово-фиолетовыми бликами, и вот он уже сидит на мраморных ступенях подле меня, бесцеремонно отодвинув Сафира. Чарльз обнял меня, прижал к себе и стал покрывать мое лицо яростными, жадными, неуемными поцелуями, которые неведомым образом перекликались с бешеной пляской огня. Говорят, именно так воздействуют на человека страх и неожиданное избавление от грозной опасности. Я таяла в объятиях Чарльза, как расплавленный воск.

Но тут между нами протиснулась ревнивая морда Сафира, и Чарльз, со смехом чертыхнувшись, увернулся от жадных лап и языка Звездочки, норовившей лизнуть его в щеку.

– Ладно, ладно, мир, хватит ласкаться… Черт бы вас побрал, да оттащи же ты своих влюбленных псов! И чего тебе вздумалось скрываться от людей в зоопарке? Тьфу ты, до чего же склизок этот павлин, по дороге я поскользнулся на его хвосте и упал… Отстань, приятель, будь другом! Я знаком с этой девушкой уже двадцать два года, так что уступи мне дорогу. Когда я в последний раз целовал тебя, Кристабель?

– Тебе было лет десять. С тех пор ты изменился.

– Скажи мне вот что…

На сей раз нас разъединила ящерица, соскользнувшая с купола. Чарльз выругался и смахнул ее с себя, стараясь не раздавить. Та, целая и невредимая, улепетнула в кусты. Чарльз выпрямился.

– Кристи, я тебя люблю и с удовольствием проведу остаток жизни, занимаясь с тобой любовью, но если мы собираемся отсюда убраться, то нельзя терять времени, nicht wahr?[63]

– Что? Что ты сказал?

– Сказал, что нам пора сматывать удочки.

– Да. Я тоже тебя люблю. Я тебе этого не говорила?

– Ты и так ясно дала понять, – ответил он. – О Кристи, милая… Кристи!

– Что?

Характер его объятий, так сказать, изменился. Передо мной стоял уже не пылкий влюбленный, а всего-навсего мой кузен Чарльз. Он схватил меня за плечи и безжалостно встряхнул.

– Приди в себя! Милая, ты что, обкурилась?

– Я в порядке.

– Пора уматывать отсюда, пока есть возможность!

– Ах да… Да, пошли. – Я села и заморгала, глядя на ослепительные языки пламени. – Но как? Ты что, летать научился? Ах ты, садист несчастный, чуть не раздавил мою голубку… Нет, вот она, слава богу, видно, всего лишь наглоталась дыма… – Я попыталась встать. – Осторожно, на белку не наступи.

– Так вот что тебя больше всего волнует! – рассмеялся он. – Взгляни только на этих очаровательных крысок! Пошли! – Он вскочил, поднял меня на ноги и на мгновение обнял, успокаивая. – Не бойся. Может быть, если мы останемся на месте, нам ничего и не грозит, однако под конец здесь может здорово припечь. Поэтому давай-ка попробуем поскорее выбраться. У нас есть только один путь к отступлению, и лучше с ним поторопиться.

– Что за путь? Из окна нам уже не выкарабкаться, потому что мы не успели добраться до веревки, а я без веревки не вылезу, мне никак…

– Не волнуйся, милая, я говорю не об окне. Нам нужно уходить через заднюю калитку.

– Но коридор полыхает, как факел! Сам знаешь, пожар начался в покоях принца.

– Даже если и так, вряд ли огонь пробрался в коридор. Если бы подземный ход в самом деле запылал, вон та вертикальная шахта, – он кивком указал на расписную дверь, – стала бы работать как каминная труба. А этого не происходит. Так что пойдем и посмотрим.

Он осторожно приоткрыл дверь. Запах дыма ощущался здесь не сильнее, чем везде, и в винтовой шахте было темно, как в угольной яме. У меня за спиной Звездочка жалобно заскулила, я успокаивающе пробормотала что-то и похлопала ее по спине.

– Не бойся, ты тоже пойдешь.

Мой кузен повернул голову:

– Большая бронзовая дверь, та, что ведет в покои принца, была заперта?

– Да, я сама заперла ее. Я пришла этой дорогой. Мне подумалось, что так я смогу перекрыть тягу.

– У тебя тоже бывают просветления. А воздух в коридоре такой застоявшийся, что огонь из покоев принца будет распространяться очень медленно. Как бы то ни было, придется попробовать.

– Но даже если по коридору можно пройти, нам все равно не удастся проникнуть в главный двор – пожар наверняка пробрался и туда! И от задней калитки нам тоже мало проку. Она заперта, и ключа в ней нет, они сами так сказали. Думаю, даже тебе не по силам в темноте вскрыть замок отмычкой?

– Не волнуйся, ключ у меня. – Он ухмыльнулся, глядя на мое ошеломленное лицо, пошарил в кармане грязно-белых мешковатых штанов и извлек кольцо с ключами. Потускневший металл лязгнул и тускло блеснул в отсветах пламени. – Спорим, нужный ключ висит на этой связке? Специально сделал вылазку за ключами и стащил у Хассима эту связку. Внутрь дворца с их помощью все равно не попасть, потому что они задвигают засов на воротах изнутри, но, если один из них подходит к задней калитке, мы сумеем выбраться. – Он взялся рукой за дверную ручку, но вдруг остановился. – Слушай, прежде чем спускаться, намочи в озере носовой платок или какую-нибудь тряпку и обмотай рот. Внизу может быть очень дымно. Скорей, нельзя терять время.

– У тебя есть что-нибудь подходящее?

– Если сумею разорвать эти шаровары, то вполне обойдусь одной штаниной.

Мы побежали по лестнице.

– Где ты раздобыл эти шмотки? На Карнеби-стрит? – спросила я.

– О, это целая история, потом расскажу. Наверно, они принадлежали Хассиму, но не волнуйся: пока я плыл к тебе, они как следует прополоскались в озере и теперь пахнут только водорослями, водяной мятой да тончайшим илом. Надеюсь, мне удастся разорвать эту чертову материю, она еще сырая и крепкая, как сам дьявол… Ага, поддается. Так одеваются самые щеголеватые из беженцев. Когда завяжешься, поплескайся-ка тоже как следует в водичке…

Мне казалось, что я по колено погружаюсь в жидкий огонь, однако вода была прохладна и неплохо освежала. В трепетной глади отразились смеющееся лицо и блестящие глаза Чарльза. Я рассмеялась ему в ответ. Страх ушел неведомо куда. Меня охватило радостное, чуть ли не бешеное возбуждение, чувство острое, чистое и светлое, результат воздействия возбуждающего средства, куда более мощного, чем любые наркотики, какими меня могли напичкать все Графтоны на свете.

Чарльз вскочил.

– Так-то лучше. Пошли?

Мы взбежали по лестнице. Почти все мелкие зверюшки и птички рассеялись в тенистой прохладе кустарника или среди мокрой поросли возле воды.

– Сюда, моя прекрасная леди Кристабель, дай мне свою маленькую мокрую ладошку. Если бы, когда я двадцать лет назад плескался с тобой в одной ванне, кто-нибудь сказал мне, чем это кончится… – Он замолчал: мы перешагивали порог расписной двери. Учитывая, что мы проделывали это, не разнимая объятий, задача была не из легких. – Хотя, по правде говоря, у меня и тогда не было никаких сомнений. Оставалось лишь постранствовать по свету несколько лет да дождаться, покуда подует настоящий норд. А ты ощущаешь нечто подобное?

– Всегда ощущала. Когда я увидела тебя на Прямой улице, колокола зазвонили, как пожарная сирена, и я подумала: «Ага, вот наконец и он».

– Вот, оказывается, как все просто. Как ты себя чувствуешь? Здесь все-таки очень дымно.

Да, дыма было немало. Будь я сейчас способна испытывать страх, я бы, наверное, испугалась. Мы ощупью спускались по винтовой лестнице – медленно, как черепахи, потому что света у нас не было, а любая мелкая травма, даже подвернутая лодыжка, означала бы катастрофу – и чем дальше вниз, тем ощутимее становилась жара. Дым накатывал густыми волнами, едкий, тяжелый, он царапал легкие, как раскаленный наждак. По пятам за нами, скуля, пробирались собаки. Больше никакая живность не рискнула последовать в темноту.

– А что будет с ними – с животными? – кашляя, поинтересовалась я. – Спасутся?

– Наверно. Если станет совсем худо, они могут залезть в воду. Когда дворец догорит и угли остынут, птицы смогут перелететь в долину. А что касается крыс и мышей, меня, как ни прискорбно, ничуть не волнует, что с ними станется. Осторожнее, здесь дверь. Поглядим-ка, что нас ждет снаружи.

Он осторожно приоткрыл дверь. Сквозь щель, клубясь, тотчас же повалил дым, а вместе с ним проник зловещий красноватый, мерцающий свет. Чарльз поспешно закрыл дверь.

– Проклятье! Видимо, придется нам все-таки попытаться через окно. Мы можем…

– Может быть, это горят всего лишь факелы, зажженные для ночных торжеств, – торопливо предположила я. – Они и меня напугали до полусмерти, когда я шла этим путем. Один как раз за дверью.

Чарльз снова осторожно приоткрыл дверь и высунул голову наружу. До меня донеслось удовлетворенное хмыканье.

– Хвала Аллаху, ты права, это в самом деле всего лишь факел. Нам везет. Дым вытекает из-под двери, как ручей, но огня пока нет. – Он вытащил меня в коридор, дождался, когда собаки тоже войдут, и захлопнул дверь. – Пойдем, милая, надо бежать. Слава богу, здесь все видно. Можешь идти?

– Конечно могу. Будем надеяться, что мы не столкнемся нос к носу с караваном.

– Верблюды подходят, йохо, йохо… Не волнуйся об этом, милая, я же сказал, что нам везет… и будет везти и дальше.

Нам действительно везло. Пару минут спустя, стремглав промчавшись по жаркому, дымному полутемному коридору, мы добрались до задней двери, и, пока Чарльз возился с замком, я нащупала и отодвинула тяжелый засов. Сладостно щелкнул ключ в хорошо смазанном замке, и Чарльз распахнул дверь.

Мимо нас проскользнули собаки. Впереди ждал манящий свежий воздух, прохладный шелест листьев. Кузен обнял меня и буквально втащил на каменистый подъем, а потом помог выбраться на пологий откос под деревьями. Задняя дверь с грохотом захлопнулась у нас за спиной, отрезав от пылающего Дар-Ибрагима.

Глава 19

Чарующий тебя, мой нежный Чарльз…

Сэмюэл Тейлор Кольридж. В беседке

Только теперь я услышала крики. Это не был прежний гвалт, доносившийся с майдана, – его я слышала краем уха все время, он не смолкал ни на минуту. Нет, этот шум, похожий на ропот взволнованной толпы, доносился откуда-то из-за западной стены, неподалеку от главных ворот.

В сопровождении собак, которые, немного успокоившись, трусили поодаль, мы с трудом пробирались вдоль задней стены, а вокруг плясали причудливые тени, отбрасываемые деревьями. Под стеной, куда не проникали отблески пожара, царила непроглядная тьма, а ночное небо, озаренное пламенем, багровело, как утренняя заря.

На углу сераля, под тем окном, через которое влез когда-то Чарльз, мы остановились, чтобы осмотреться. Похоже, поблизости никого нет. Мы перебежали через тропинку и скрылись в полоске деревьев, окаймлявшей берег Нахр-эль-Салька. Высоко над нами кружили с пронзительными криками какие-то птицы, по-моему галки, согнанные огнем с дворцовых стен. Далеко внизу, у подножия утеса, среди древесных стволов блеснула красноватым отсветом река, на сей раз окрашенная в зловещий цвет не окислами железа, а пожаром.

Мы остановились во мраке посреди рощи сикомор. Здесь тоже стоял дым, тонкий и зловонный, однако после горящего сада воздух казался свежим. Чарльз притянул меня к себе.

– Дрожишь. Замерзла?

– Нет, ничуть, не успела еще – согласись, во дворце довольно тепло! Чарльз, что там за крики? Может быть, пойти и помочь?

– Ни малейшей нужды, – кратко отозвался он. – Во-первых, меня ни капли не волнует, сгорят Графтон с Летманом дотла или только чуть поджарятся, а во-вторых, на шум сбежалось уже полдеревни. Дворец полыхает как факел, и здесь вот-вот появятся автобусы с зеваками из Бейрута. Не забывай и о том, что никто из них не заглянул посмотреть, жива ты или нет. Пусть горят. А теперь объясни, ради бога, как ты снова здесь очутилась? Тебе полагалось быть за много миль отсюда и ни сном ни духом не знать, что тут творится. Что произошло?

– Они привезли меня.

Я как можно короче рассказала Чарльзу свою историю. Потрясенный, он хотел что-то сказать, но я торопливо перебила:

– А ты? Как случилось, что ты вернулся за мной? Откуда узнал, что я здесь?

– Услышал, милая. Перед тем как дворец окутало дымом, ты вопила, как паровозный гудок.

– Ты бы тоже завопил на моем месте! Ладно, не будем об этом. Как тебе удалось проникнуть ко мне? Они сказали, ты удрал через главные ворота.

– Я и удрал. Они пытались обкурить меня своей гнусной марихуаной, а я сделал так, что камера наполнилась дымом, и притворился, будто оглушен наркотиком. Хассим попался на мою удочку, я его пристукнул и сбежал. Главной трудностью было то, что они, прежде чем запереть меня в камере, отобрали всю одежду… Не знаю, с чего Летман вообразил, что я, если найду лазейку, не сумею уйти голышом…

– Может быть, твой костюм ему самому был нужен. Он вышел, чтобы отогнать твою машину в Бейрут, и, наверно, хотел походить на тебя, на случай если его кто-нибудь увидит.

– Пожалуй, ты права. И все равно он мог бы оставить мне что-нибудь еще, кроме старого одеяла. А та рубашка мне очень нравилась, черт бы его побрал. Словом, я забрал у Хассима ключи и выскочил из камеры голышом, а потом заглянул в привратницкую и схватил какие-то кошмарные тряпки. Как тебе мой наряд? Я выбрал то, что ты назвала бы жестким минимумом, и скрылся. Я понимал, что если за мной погонятся, то в первую очередь пойдут прямо к броду, поэтому завернул за угол, сюда, к окнам сераля. Представляешь? Наш герой в костюме Адама крадется под окнами, сжимая в руках штаны, и то и дело подпрыгивает, наступив на репейник.

– Бедный мой ягненочек. Утешайся тем, что ты не первый.

– Что? Ах да, в сераль лазали многие. Конечно… В общем, я остановился под деревьями и натянул штаны. По правде говоря, там была и рубашка, и куфия, только я в темноте не сумел их найти… Потом я услышал твои вопли. Этот негодяй тебя ударил?

– Нет. Честно говоря, я орала не из-за него, а из-за кошки. Ладно, продолжай, я хочу знать, что случилось дальше. Как ты сумел взобраться?

За разговором Чарльз бродил по роще, опустив голову, словно что-то выискивал, и вдруг с радостным восклицанием поднял с земли какой-то сверток.

– Ага, вот они… Эта рубашка мне пригодится: как-никак, а на носу утро… Где я был, говоришь? Да прямо под окном сераля, вот здесь, где мы стоим. Тут-то я и услышал твой вопль. Я кое-как натянул штаны и туфли и рванулся к главным воротам, но они были уже задвинуты на засов. Пока я возился с запорами, внутри начало твориться что-то невообразимое. Потом запахло дымом. Я подумал, что, если пожар разгорится как следует, они откроют ворота, но даже в этом случае нам ничего бы не светило. Поэтому я побежал обратно сюда, за угол. Я знал, что, схватив меня, они снова заперли заднюю калитку, так что не стал тратить на нее время. Я просто подбежал к этому окну и забрался по стене. На самом деле подъем совсем нетрудный.

– Ничего себе нетрудный! – Я впервые увидела эту стену с наружной стороны. Передо мной возвышалась отвесная черная стена. – Да по ней невозможно взобраться!

– Для твоего большого храброго кузена нет ничего невозможного. Как бы то ни было, я знал, что ты в саду, потому что на полпути наверх услышал, как ты ругаешься на собак. А забравшись внутрь, я увидел на острове нечто вроде Ноева ковчега. Вот так вот… Жаль, что в облачении Хассима не предусмотрены носки – нет ничего противнее мокрых сандалий. Слушай, оберни-ка эту простыню для чалмы вокруг плеч. Она не очень грязная и, по крайней мере, сухая. Давай завяжу… Что это у тебя на шее?

– Ой, совсем забыла, что надела его. Это талисман для отвода дурного глаза, я купила его для тебя. Помнишь, ты говорил, что хочешь повесить такой в машине.

– Ах ты, моя милая. Храни его бережнее, похоже, он работает… Вот так. Теперь ты почти соответствуешь моим вкусам.

– Лесть ни к чему не приведет.

– Я не льщу, ты в самом деле выглядишь чудесно. В волосах запутались водоросли, платье словно вылили на тебя из кувшина с грязью, а глаза огромны, как мельничные жернова, и черны, как открытый космос.

– Это оттого, что я накурилась их гнусной марихуаны.

– Du vrai?[64] – спросил Чарльз. – Я так и думал. Понравилось?

– Чертовщина какая-то. Сначала кажется, что довольно приятно, перестаешь тревожиться, а потом вдруг обнаруживаешь, что вместо костей у тебя гнилая труха, мозг набит старым тряпьем и нет никаких сил думать. Ох, Чарльз, они торгуют этой дрянью… ужас какой-то. Они продумывали этот план несколько месяцев…

– Дорогая, я все знаю. Летман разболтал мне довольно много, может быть, даже больше, чем сам того желал. Ты знала, что он наркоман?

– Графтон рассказал. Мне бы следовало догадаться по тому, что временами у него бывал странный вид, но мне такое и в голову не приходило. Он сказал, что тетушка Гарриет умерла?

– Я знал.

Я выпучила глаза:

– Ты хочешь сказать, что знал об этом с самого начала? Значит, именно в этом и есть твоя тайна?

– Боюсь, что да.

– Но как ты обнаружил?

– Прежде всего, догадался. Ты знала, что она страдала той же котофобией, что и ты? При виде кошки точно так же слетала с катушек и шла вразнос?

– Неужели? Понятия не имела. У нас дома, конечно же, никогда не было кошки, поэтому, когда она приезжала, разговор об этом, естественно, не заходил. Да, теперь понимаю. Наверно, когда я тебе сказала, что у нее в спальне был котенок, ты сразу заподозрил, что тут что-то неладно. Но ведь Графтон не мог об этом не знать?

– Может быть, он и не догадывался, что в ту ночь в спальню пробралась кошка. А скорее всего, ему это и в голову не приходило. Здесь на конюшенном дворе наверняка всегда водились кошки – а как же иначе, вспомни о том, сколько крыс наводнило сераль, – но при жизни тетушки Гарриет они никогда не рисковали проникать в комнаты.

– Из-за собак?

– Может быть, и из-за собак. Обрати внимание, как ведут себя эти кровожадные звери. – Он указал на Сафира и Звездочку, которые, виляя хвостами, скалили зубы в дружелюбной ухмылке. – Их наверняка воспитывали как комнатных собачек и разрешали бегать по всему дворцу, а Самсон, насколько я знаю, всегда спал на тетушкиной кровати. Он был грозой для кошек. Если наш «доктор» боялся собак и запирал их, то в конце концов случилось неизбежное… Давай выйдем куда-нибудь, откуда все видно.

Мы принялись ощупью пробираться по каменистой вершине утеса сквозь самый густой участок рощи.

– Ну, продолжай.

– Словом, история с кошкой навела меня на мысль о том, что здесь что-то не сходится. Поэтому я и решил забраться во дворец, оглядеться и понять, что же все-таки стряслось с настоящей тетушкой Гарриет. Тот факт, что Летман и компания разрешили тебе свободно гулять по дворцу, означал, что тетушка спрятана не там. Я подумал, что, должно быть, она умерла. Потом я проник во дворец и обнаружил, что ее личные вещи – Коран и собачки Фо – валяются среди ненужного хлама, что Самсон издох и не был похоронен с подобающими почестями среди других собак. Тогда я окончательно убедился, что тетушка мертва. Поэтому, когда ты в ту ночь пошла спать, я направился к выходу и по дороге решил еще раз сунуть нос куда не следовало. Что произошло дальше, ты знаешь: меня поймали, оглушили и заперли. Вот и все. Стой, пришли. Придержи собак и не высовывайся, тебя не должны увидеть. Боже мой!

Мы дошли до угла дворца и выглянули.

Сцена напоминала кадры из грандиозного исторического фильма. На фоне пляшущих языков пламени торжественно высились черные зубчатые стены. Одна из крыш, совсем прогорев, обрушилась и представляла собой хаотичное переплетение черных балок. В окнах пульсировал багровый свет. Порывы ветра сдували с пожарища бледно-серые облака дыма, усыпанные искрами, и обрушивали их на толпу, осадившую главные ворота. Арабы разбегались в стороны, а потом, когда облако рассеивалось, с криками, проклятиями и возбужденным смехом снова спешили сгрудиться поближе к стене. Ворота были раскрыты, обе высокие створки стояли нараспашку. В общей свалке прослеживалось движение людей во дворец и обратно, говорившее о том, что внутри все-таки ведутся какие-никакие спасательные работы, а также о том, что Графтону сильно повезет, если он впоследствии увидит хоть что-нибудь из спасенного от пожара добра.

Оставалось надеяться, что все остальные обитатели дворца успели укрыться от катастрофы. Мулов, по-видимому, вывели из стойл в первую очередь, поскольку то тут, то там посреди толпы я видела их лукавые морды, казавшиеся зловещими из-за отблесков пламени, подсвечивавших багровым огнем их огромные зубы и глазные белки. На лоснящихся спинах громоздились вьюки с добычей; арабы, вопя, вырывали друг у друга поводья. Затем я заметила гнедого коня, со шкурой яркой, как пламя; под уздцы его вел человек, в котором я мгновенно узнала Джона Летмана.

Он стаскивал с лошадиной головы какую-то тряпку – то ли коврик, то ли одеяло. Ему пришлось закутать глаза и ноздри животного, чтобы вывести его из горящей конюшни. Летман пытался оттащить гнедого подальше от толпы, но конь упирался, испуганно топтался на месте и пронзительно ржал.

Я сжала руку Чарльза:

– Смотри, там Летман! Он выводит коня. Чарльз, он садится верхом! Сейчас удерет!

– Пусть удирает. Все равно он ничего не сделает. Только Графтон… эй, гляди-ка, они его остановили!

Летман, верхом на гнедом, коленями, хлыстом и поводьями отбивался от наседавшей толпы, торопясь завернуть за угол, как раз туда, где стояли мы. Его ждала тропа под стеной сераля, открытый склон горы и – свобода. Жеребец, прижав уши, кружил на месте, вздымая пыль, и толпа вокруг его морды рассеялась – вся, если не считать одного человека, который, не обращая внимания на злобно брыкающиеся копыта, подскочил к коню и крепко схватился за поводья. Он кричал что-то Джону Летману. Я заметила, что Летман вскинул руку, указывая на горящий дворец, и что-то заорал. Его голос, неожиданно могучий и чистый, перекрыл собою взволнованный гомон толпы. Все лица обернулись к нему, точно листья, взметенные ветром. Летман хлестнул кнутом подскочившего к нему храбреца, пустил гнедого мощным галопом и во весь опор помчался к роще, в которой укрылись мы.

Жеребец задел плечом настырного араба, и тот рухнул как подкошенный. Откатившись в сторону, он целым и невредимым одним прыжком вскочил на ноги, и я узнала его. Это был Насирулла. Еще двое или трое мужчин бросились в погоню за Джоном Летманом, но безуспешно. Один из них, завывая, как дервиш, размахивал дробовиком. Насирулла вырвал у него ружье, вскинул его и выстрелил.

Но гнедой уже унес седока за пределы досягаемости выстрелов. Конь свернул за угол дворцовой стены и промчался в считаных ярдах от нас. Я даже не успела разглядеть лицо Джона Летмана: приникнув темным силуэтом к яркой гриве коня, он молнией просвистел мимо и под стук копыт и ржание перепуганного животного исчез в темноте.

Не успела я и заметить, в какой момент нас покинули Сафир и Звездочка. Мне лишь почудилось, что во тьме промелькнули две тени, куда более стремительные, чем лошадь, и не в пример более безмолвные. Они метнулись за всадником среди деревьев и исчезли из виду в облаке пыли от конских копыт. Когда я обернулась, борзых не было.

Выстрел, никому не причинив вреда, отбил кусочек каменной кладки на углу дворца. Люди, бежавшие за Летманом, нерешительно остановились, поняли, что погоня бесполезна, и принялись бесцельно слоняться вокруг, подбадривая себя громкими криками.

– По-моему, дорогая, нам тоже пора идти, – шепнул мне на ухо Чарльз. – С минуты на минуту вся эта толпа явится сюда искать дорогу в обход дворца.

– Стой… смотри-ка!

Все последующее случилось так быстро, что трудно было понять, что происходит, и еще труднее – описать.

Насирулла остановился лишь на миг, чтобы понять, что его выстрел пропал зря. Не успела осыпаться штукатурка на выбоинах от пуль, как он повернулся и принялся продираться сквозь толпу к воротам. Зеваки последовали за ним.

Потом мы увидели Генри Графтона. Удар по голове лишил его сознания совсем ненадолго, и, по-видимому, именно он организовывал спасательную операцию. Когда толпа откатилась от ворот и на мгновение стала реже, я заметила, как Графтон, держа в охапке огромный тюк, появился из-за сторожки у ворот.

Один или двое арабов побежали к нему навстречу, очевидно, чтобы помочь. Еще один подвел мула. Потом Насирулла пронзительно заорал что-то, и толпа снова остановилась. Люди обернулись. Наверное, среди них были и женщины; одна из них визгливым голосом выкрикивала что-то – очевидно, ругательства. Графтон остановился. Человек, взявший половину его ноши, внезапно отпустил ее и отошел, и Графтон покачнулся от неожиданности. Не переставая орать, к нему подбежал Насирулла. Когда между ними оставалось футов десять, не больше, молодой араб вскинул ружье и выстрелил в упор.

Графтон упал. Сначала он уронил свою ношу, а потом медленно, очень медленно опустился следом за ней на землю. Насирулла перевернул ружье прикладом кверху и побежал прочь. Толпа ринулась за ним.

Чарльз втащил меня поглубже в тень деревьев.

– Нет. Не ходи. Все равно ты ничем не поможешь. Он мертв, как камень. Кристи, девочка моя, нам надо проваливать, и поскорее, пока тут не началось кино в стиле лучших боевиков Артура Рэнка.

Меня трясло так, что некоторое время я не могла сделать ни шагу, лишь стояла, уцепившись за руку Чарльза, и наконец выдавила, стуча зубами:

– Это был Насирулла. Как ты думаешь, это из-за Халиды?

– Наверняка. Очевидно, Насирулла пытался спасти хоть что-нибудь из запасов, прежде чем Графтон успел его остановить, и наткнулся на тело. Или гораздо проще – он спросил Летмана, куда подевалась сестра, и сцена, которую мы наблюдали, заключалась в том, что Летман поспешил переложить вину на своего приятеля. Держись, милая, думаю, мы все же сумеем спуститься к броду этой тропой. Справишься? Давай же, черт возьми, скорее выбираться. Арабская чернь – не самая лучшая для меня компания, и вряд ли они, если доберутся до нас, станут вслушиваться в мой изысканный литературный арабский. Тебе-то ничего страшного не грозит, тебя всего лишь изнасилуют, а мне отнюдь не улыбается быть кастрированным в день помолвки.

– В этом ты весь, мой большой храбрый кузен.

У меня вырвался короткий смешок, скорее истерический, чем веселый, но и он успокоил меня. Чарльз взял меня за руку, и мы при свете гаснущего пожара спустились по каменистой тропе, перебрались через реку, несшую навстречу Адонису все еще багряные воды, и благополучно достигли тенистых склонов на противоположном краю долины.

Глава 20

Мой пес вскормлен царями Салюка.

Старинная арабская поэма

Наступил полдень следующего дня. Солнце застыло прямо над головой, заливая деревенскую улицу жаркими лучами. Мы сидели на невысокой стене, окаймлявшей местное кладбище, и ждали машину, которая доставит нас в Бейрут.

Я никак не могла отчетливо припомнить, что случилось после того, как мы прошлой ночью покинули пожарище. Нелегкий подъем по тропинке в деревню полностью стерся из памяти. Наверное, меня поддерживала некая аварийная высокооктановая смесь из реакции на происшедшее, любви и остаточных паров гашиша. Единственным воспоминанием этого дня был какой-то раздробленный кошмар, в котором на меня глядели внимательные глаза, стучали, как мелкий дождь, аккуратные копытца и пахло козами. Позже Чарльз объяснил, что по дороге мы потревожили стадо спящих коз, а наш знакомый фавн вырос перед нами как из-под земли, оторвавшись от восторженного созерцания грандиозного вида на пожар, и весьма своевременно предложил проводить нас до деревни.

Он провел нас через длинный лабиринт опустевших улиц к глинобитной хижине в дальнем конце деревни, стоявшей на отшибе позади террасы с яблоневым садом. Света внутри не было, но хозяйка не спала. Она стояла в дверях и немного испуганно любовалась на пожар, все еще полыхавший среди дымящихся развалин на противоположной стороне долины.

Мальчик приветственно закричал и ударился в многословные объяснения. У меня кружилась голова, я слишком устала, чтобы вдумываться в смысл его слов или в то, что произошло. Мне хотелось только одного: скинуть мокрое грязное платье, лечь куда угодно и заснуть.

Руки Чарльза заботливо подняли меня по неровным крутым ступеням на террасу. Он, наверное, устал не меньше меня, потому что мне запомнилось, что он, прежде чем заговорить с хозяйкой по-арабски, замолчал на миг, чтобы собраться с мыслями. Пару минут спустя, после краткой беседы, в которой принимал оживленное участие невидимый для нас фавн, нас провели в дом, и там, позади занавески, разделявшей надвое единственную комнату, я разделась при тусклом желтоватом свете потрескивавшей свечи, напялила на себя какую-то просторную хлопчатобумажную рубаху, извлеченную из ящика, – она пахла чистотой, – улеглась на постель из одеял, которые чистотой отнюдь не пахли, и в тот же миг заснула. Последнее, что мне запомнилось, был голос кузена, тихо и медленно разговаривавшего по-арабски с хозяйкой в ожидании – как я узнала позже – главы семьи, ее мужа, который должен был вот-вот вернуться с пожара.

Итак, все объяснилось. Генри Графтон погиб, умер сравнительно легкой смертью от выстрела, а Летман скрылся где-то среди Ливанских гор. Я больше не слышала о нем, да, по правде говоря, меня не очень волновало, что с ним случилось дальше. Он исчез во мраке черным безликим силуэтом, ночной охотник на коне в сопровождении борзых собак, такая же жертва неумолимой жадности Графтона, какой пала бедная Халида. Тело девушки впоследствии было найдено. По воле случайного каприза сквозняков и огня подземные коридоры не были сильно затронуты пожаром, вместе с ними осталось неповрежденным содержимое запертых кладовых. Полиция, прибывшая на рассвете, обнаружила, что содержимое это, хоть и таинственным образом поиссякшее, все-таки заслуживает того, чтобы конфисковать его и начать расследование.

Затем наступила наша очередь. Утром мы ответили на первый залп вопросов, и теперь полиция спустилась на плато, где на вершине утеса чернели, как гнилые зубы, все еще лениво дымившиеся развалины дворца. С высоты, где мы сидели, был виден сад и посреди него – тихое озеро. Оно безмятежно поблескивало, как бриллиант в несгоревшей зеленой оправе. По всему плато, среди обугленных руин, как черви в разложившемся трупе, кишели проворные фигурки – видимо, мародеры, без особых трудностей поладив с полицией, рыскали в поисках добычи.

Я поерзала.

– Интересно, была бы тетушка рада узнать, что мы ее навещали?

– Насколько я помню старую ведьму, – холодно сказал Чарльз, – она пришла бы в восторг, если бы узнала, что сумела забрать с собой всю эту богадельню, и хохотала бы до слез, глядя, как мы с тобой мечемся вокруг озера вместе со стаей крыс и мышей. По крайней мере, ее борзые собачки придали завершению легенды приятный оттенок. Похоронный костер удался на славу. Теперь в Ливане старушку никогда не забудут.

– Похоже, в каждом из здешних домов останется сувенир-другой на память, – сухо заметила я. – А как же твои гончие псы Гавриила, Чарльз? Если кладовые не сгорели, может быть, они до сих пор стоят там.

– Вряд ли они пережили такой разгром. – Он кивком указал на пожарище. – Как бы то ни было, будь я проклят, если наперегонки с этими шакалами буду рыскать среди развалин. Когда-нибудь найду такую же пару статуэток и куплю в память о тетушке. Гляди-ка…

Мимо нас, пиная ногами консервную банку, промчалась ватага ребятишек, слишком маленьких, чтобы сидеть в классе или рыскать на пожарище. Они остановились поиграть в пыли под кладбищенской стеной. Рядом, крадучись, проползли, принюхиваясь в поисках объедков, две-три тощие собаки. Трехлетний мальчуган швырнул камнем в самого мелкого из псов. Тот привычно увернулся и спрятался позади ржавой канистры из-под бензина. Проковылял, раздувая грудь, в погоне за взъерошенной коричневой курочкой напыщенный грязно-белый петух.

– Всюду любовь, – заметил Чарльз. – Это напоминает мне, милая Кристи…

Я так и не узнала, о чем ему это напоминает, и не стала спрашивать. Обдав нас облаком выхлопных газов и взвизгнув тормозами, в пятидесяти ярдах от нас остановился автобус с туристами. Водитель развернулся в своем кресле, чтобы показать на развалины Дар-Ибрагима, и лишь потом выключил двигатель и спустился, чтобы распахнуть дверь. Наружу высыпали пассажиры-англичане. Они хорошо знали друг друга. Смеясь и болтая, они разбились на компании по двое-трое и направились к обрыву поглазеть на дымящиеся руины. Защелкали фотоаппараты. Я услышала, как водитель рассказывает кому-то собственную версию того, что случилось здесь прошлой ночью. Легенда обрастала подробностями.

Мы с Чарльзом молча прислушивались. Ребятишки, сначала спрятавшись при виде незнакомцев, медленно подтягивались обратно, пока наконец не сгрудились вокруг нас. Маленький лохматый пес, благодаря длинной взъерошенной шерсти похожий на поникшую хризантему, вылез из-за бензиновой канистры и пожирал жадными блестящими глазами печенье, которое жевала одна из туристок.

Ее подруга, дородная дама в широкополой соломенной шляпе и строгом костюме из джерси, опустила фотоаппарат и огляделась.

– Жаль, что для нас не нашли деревню попривлекательнее. – У нее был глубокий грудной голос типичной представительницы среднего класса. – Хотя мечеть довольно симпатичная. Интересно, они не будут возражать, если я их сфотографирую?

– Заплати им что-нибудь.

– Ой, да не стоят они того. Помнишь того типа с верблюдами в Баальбеке? До чего был уродлив! Этот, наверное, тоже может нагрубить. Взгляни, как он смотрит.

– Все они бездельники. Удивительно, что ей не приходится целыми днями гнуть спину в поле, чтобы прокормить детей. Посмотри на эту ораву, между ними не больше года разницы. Какая гадость. А он, если его отмыть, будет довольно симпатичным.

Только сейчас, почувствовав, что Чарльз вздрагивает от смеха, я поняла, о ком они говорят. На самом деле он был чист, настолько чист, насколько сумел отмыться с помощью холодной воды и целой тыквенной бутылки моющего средства «Омо», однако он не брился два дня и до сих пор был одет в грязные хлопчатобумажные штаны, подпоясанные дешевым ремнем с потрескавшейся позолотой, а рваная рубашка почти не прикрывала смуглую грудь. Мое платье хоть и высохло, но осталось грязным, а голые ноги были исцарапаны и покрыты синяками; моющее средство на них почти не подействовало. Купание в озере также не пошло на пользу моим сандалиям. Красная клетчатая куфия, которую вчера дал мне Чарльз, прикрывала то, что осталось от моей модной западной прически, а рубиновое кольцо тетушки Гарриет смотрелось на моей руке как последний крик моды с дешевой распродажи в «Вулвортсе».

Я открыла рот, но Чарльз шепнул:

– Не порти им удовольствия.

Женщины уже смотрели в другую сторону.

– Все равно не стоит тратить на них пленку, – продолжала худая туристка. – Есть места и покрасивее. Ой, смотри, они идут. Нам повезло увидеть такое зрелище! Как, говоришь, называется это место?

Она положила в рот последний кусочек печенья и вытерла пальцы носовым платком. Ребятишки разочарованно переглянулись, у песика поникли уши, но туристка даже не заметила. Автобус отъехал. Мальчишки бросили ему вслед камни, потом снова занялись маленьким песиком. Чарльз сжалился над животным, щелкнул пальцами и что-то сказал по-арабски. Песик подполз на животе и спрятался за его ногами.

– Они, безусловно, правы, – возмущенно произнесла я. – Именно бездельники, и больше никто. Сидим тут и хохочем! Мог бы, по крайней мере, выклянчить у них что-нибудь. Немного денег нам бы не помешало! Если полиция в конце концов откажется нас подбросить…

– Значит, пойдем пешком. Будешь покорно плестись у меня за спиной с оравой ребятишек. Эй, смотри-ка, еще одна машина. Как ты думаешь, опять полиция? Вряд ли это за нами, на таких лимузинах разъезжают только самые большие шишки.

– Похоже на такси. Как ты думаешь, подвезут нас в кредит, если мы скажем, что остановились в «Финикии»?

– Кто тебе поверит? В таком виде нас и близко к машине не подпустят.

– Ну не скажи. Если тебя отмыть, ты будешь довольно симпатичным.

– Бог ты мой.

Чарльз, едва приподнявшись, рухнул обратно на стену. Большой сверкающий автомобиль затормозил на другом конце деревенской улицы возле стайки полицейских машин. Шофер почтительно распахнул заднюю дверь, и из машины вышел высокий мужчина, несомненно англичанин, если судить по костюму, и, несомненно, самонадеянный, если судить по осанке.

– Отец! – воскликнул Чарльз.

– Папа! – в тот же миг вскрикнула я.

– Это мой отец, а не твой, – заявил Чарльз. – Я позвонил домой из Дамаска, и он, видимо, решил…

– Это не твой отец, а мой. Я позвонила ему из Бейрута, и он, наверно, прилетел первым же ночным самолетом. Думаешь, я не узнаю родного отца?

– Спорим? Здравствуй, отец!

– Привет, папа!

Вновь прибывший, в свою очередь, безошибочным взглядом издалека определил, кто мы такие. Он неторопливо направился к нам. Мы стояли на месте.

Он остановился перед нами и внимательно оглядел с головы до ног.

– Бог ты мой.

Интонация его до такой степени напоминала Чарльза, что я вздрогнула и прикрыла глаза от солнца, чтобы лучше разглядеть подошедшего.

– Пари. Двадцать к одному, – шепнул мне на ухо Чарльз.

– Н-нет.

Отец, чей бы он ни был, подошел к нам. Меня захлестнул нелепый, недостойный взрослой девушки прилив радости и облегчения.

Он все еще разглядывал нас. Если он и чувствовал изумление, то тщательно это скрывал.

– Бедные мои дети. Рад вас видеть. Не скажу, что мне приятно наблюдать, с каким героизмом вы преодолели выпавшие трудности, ибо никогда не видел вас в худшей форме. Но надеюсь, самый большой ущерб можно будет исправить хорошей ванной. Ничего более серьезного не стряслось? – Он перевел взгляд на дальний склон долины, где дымились развалины Дар-Ибрагима. – Так это и есть знаменитый дворец? – С полминуты он разглядывал печальное зрелище, ничего не говоря. Затем снова обернулся к нам. – Ладно, расскажете обо всех своих приключениях позже, а сейчас я отвезу вас в Бейрут, отмою в ванне, а потом уже примемся за дело. Я поговорил с полицейскими; они сказали, что вы можете идти. Когда понадобитесь, они сами с вами свяжутся.

– Ты, должно быть, уже знаешь, что произошло? – спросил Чарльз.

– В общих чертах. В Бейруте ни о чем другом не говорят. Как я понимаю, вы, два молодых идиота, ввязались на свою голову в какие-то грязные дела. Какого черта ты позволил Кристи впутаться в это, Чарльз?

– Несправедливо, – заметил Чарльз, ничуть не распаляясь. – Глупая девчонка сама ввязалась невесть во что, а я ее спас. Погодите, пока ее собственный отец не услышит всю историю. Я потребую встречи, достойной героя, и половину царства в придачу. Кстати, можешь разрешить наш спор. Я говорил ей, что ты – это ты.

– Мудрое дитя. – Он приподнял бровь и улыбнулся мне. – Честно говоря, в этот миг мне не особенно хочется приходиться отцом никому из вас.

Мой кузен оттолкнулся от стены и выпрямился.

– Можешь назвать себя отцом нас обоих. Один из нас хочет получить твое согласие, а другой – благословение или что там положено. Можешь выбирать, к кому с чем обратиться.

– Вот как? Очень рад. Добро пожаловать в наш дом, милая. – Он обнял меня и протянул другую руку моему кузену. – Поздравляю, сынок, мы уж начали думать, что тебе никогда этого не добиться. Откровенно говоря, ты такой чести не заслуживаешь.

Он по очереди поцеловал нас обоих. Кузен ухмыльнулся мне.

– Поняла?

– Да, ты выиграл. Как всегда. О дядя Чаз, как я рада видеть вас! – Я снова обняла его. – Спасибо, что приехали! А папа не смог приехать?

– К сожалению, нет. Он выслал меня делегатом. Ты выглядишь нелучшим образом. Здоровье в порядке?

– О да, честное слово! И Чарльз в самом деле спас меня. Он поступил как герой. Погодите, вы еще все услышите!

– Кажется, пора сказать, – перебил Чарльз, – что я потерял «порше».

– Я так и понял. Он в «Финикии».

– Ну и хватка у тебя, – восхищенно заметил сын. – Как тебе удалось?

– Его пригнал обратно шофер Кристи.

– Хамид! – воскликнула я. – О, слава богу! Что с ним случилось?

– Человек, который угнал машину Чарльза, чересчур торопился уйти подальше. На повороте он сошел с дороги. Нет, Чарльз, не волнуйся, машина цела, на ней всего царапина-другая. Водитель просто заехал в сланцевую глину и тотчас завяз. Хамид сидел у него на хвосте. Он сумел уложить бандита прежде, чем тот понял, что происходит. Можете сами поблагодарить его – он здесь, он привез меня сюда.

– Значит, это его такси? – спросила я. – Я его машину не узнала, они все так похожи. О, чудесно! Как ты думаешь, мы можем ехать?

– Почему бы и нет?

Он снова обернулся, чтобы посмотреть на Дар-Ибрагим, и на сей раз его взгляд задержался на развалинах подольше. Все замолчали. Было очень тихо. Ребятишки давно убежали от нас поговорить с Хамидом, а лохматый песик, ободренный тишиной, решился выбраться из укрытия позади Чарльза и по пыльной дороге подполз к ногам моего дяди. Наконец тот обернулся.

– Ладно… На этом закончилась долгая история. Когда отдохнете, расскажете все во всех подробностях, а когда волнение утихнет, Чарльз может вернуться сюда со мной. А пока что вам обоим лучше на время все забыть. Предоставьте дела мне. – Он протянул мне руку. – Пойдем, крошка, ты устала… Что за черт?..

Обернувшись, он чуть не наступил на юркого песика, лохматого и бесформенного, как грязная швабра, который свернулся в клубочек в пыли у его ног. Сквозь спутанную шерсть поблескивал настырный глаз. Песик колотил хвостом, как пропеллером, словно извиняясь.

– Надеюсь, не твой?

– Слава богу, нет, – отозвался Чарльз. – Бездомный деревенский пес.

– Тогда придется разочаровать несчастное существо. Как ни жаль, мы не можем… Что такое?

Чарльз, наклонившийся, чтобы отодвинуть песика с дороги, удивленно воскликнул:

– Хотите верьте, хотите нет, но на нем ошейник.

Я заглянула кузену через плечо. Он выпутывал ошейник из грязной лохматой гривы.

– А на нем табличка. Да, что-то напечатано. Похоже, этот пес знавал лучшие времена… Если на табличке есть адрес, значит он в самом деле потерялся и мы, вероятно, сможем его вернуть. В этой стране всякий пес, заслуживший право носить ошейник, должен быть аристок…

Вдруг он запнулся.

– Должен быть кем?

Тут я заметила имя на табличке. САМСОН.

Чарльз поднял глаза:

– Он узнал наши голоса. – Голос Чарльза звучал так сдавленно, что я поняла: он, как и я, тронут до глубины души. – Он узнал нас, меня и отца. Да, черт побери, он и в самом деле знавал лучшие времена. Наверно, он убежал после смерти тетушки Гарриет, хотя, скорее всего, этот мерзавец просто вышвырнул его умирать с голоду.

– Ты что, знаешь эту собаку? – спросил его отец.

– Конечно знаю. – Чарльз подхватил песика на руки и сунул его под мышку. – После всего пережитого карантин покажется ему отелем «Финикия».

– Карантин? Уж не собираешься ли ты взять с собой эту живую швабру?

– Никакую не швабру, – ответил кузен. – Разве не помнишь Самсона? Папа, это свадебный подарок для меня от тетушки Гарриет. Мой личный гончий пес Гавриила. Он член нашей семьи; не можем же мы бросить его на произвол судьбы.

Хамид, сияя улыбкой, распахнул перед нами дверь автомобиля. Я села на заднее сиденье между двумя мужчинами. Чарльз одной рукой обнял меня, и моя голова опустилась на его плечо.

Не успела машина преодолеть первую милю по дороге к Бейруту, как мы с песиком заснули крепким сном.

Примечания

1

Мамочкой (от англ. mammy). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. перев.

2

Каик – турецкая шлюпка.

3

Заросли, чащоба (от фр. maquis).

4

В оригинале приводится намеренно искаженная автором цитата, в которой вместо героя фигурирует героиня. – Примеч. ред.

5

Что вы сказали? (греч.)

6

Современное греческое название полуострова Пелопоннес, в свое время испытавшего сильное влияние древнего Крита.

7

Греческое обращение к незамужней женщине.

8

Современное греческое название города Пирей – крупнейшего порта Греции, который входит в состав Афин.

9

Прораб.

10

В римской мифологии богини судьбы, прядущие и обрезающие нить жизни.

11

Имеются в виду Королевские ботанические сады Кью на юго-западе Лондона.

12

Плиний Старший – древнеримский писатель и ученый, описавший историю дружбы мальчика и дельфина.

13

Арион – древнегреческий поэт; существует легенда о его чудесном спасении от пиратов на спине дельфина.

14

Здесь: «Посторонним вход запрещен».

15

«Риц» – фешенебельный лондонский отель, символ роскоши.

16

Gamble (англ.) – играть в азартные игры.

17

«Дама с камелиями» (фр.).

18

«Дорчестер» – фешенебельная гостиница и ресторан в Лондоне на улице Парк-лейн.

19

Греческое обращение к замужней женщине – госпожа, хозяйка.

20

Соте (фр.).

21

Сыр (фр.).

22

Кофе по-французски (фр.).

23

«Любовник леди Чаттерли» – роман английского писателя Д. Г. Лоуренса.

24

Найтсбридж – район Лондона, известный своими дорогими магазинами.

25

Додеканес – архипелаг из двенадцати островов в Эгейском море.

26

Выжатый (фр.).

27

Здесь в оригинале игра слов: weak – слабый, chest – казна, казначейство, сундук; вместе с тем сочетание weak chest – означает «слабые легкие».

28

Прекрасных глаз (фр.).

29

Психея (греч.).

30

В популярной английской телевизионной викторине приз в 64 000 долларов был установлен за ответ на самый трудный вопрос.

31

Имеется в виду знаменитая статуя Эроса, бога любви в греческой мифологии, венчающая фонтан на площади Пикадилли в центральной части Лондона.

32

Аргус (Арос) – в греческой мифологии многоглазый великан, стерегущий возлюбленную Зевса Ио.

33

Сара Гэмп – персонаж романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», склонная к выпивке сиделка.

34

Добрый день (греч.).

35

Я не понимаю (греч.).

36

Левиты – согласно Библии, одно семейство из потомков Левия было отделено от прочих для помощи в отправлении священнических обязанностей; семейство это и его потомки стали называться левитами.

37

Фукидид – крупнейший древнегреческий историк.

38

Пантократор – иконографический тип Христа Вседержителя.

39

Борстал – исправительное заведение для преступников от 15 до 21 года; здесь употреблено в ироническом смысле.

40

Дебоширы, головорезы (греч.).

41

Сестра Анна – преданная подруга (персонаж из сказки Ш. Перро «Синяя Борода»). Анна поджидала на башне братьев, чтобы спасти свою сестру, жену Синей Бороды.

42

По-английски русскому выражению «ни фига» примерно соответствует «not a sausage» – «ни сосиски».

43

Букв.: «ни сосиски» (греч.).

44

Цикутия – виноградная водка.

45

Григри – рыболовное судно, оборудованное для ночного лова.

46

На борту! (греч.)

47

Ассизы – члены выездного суда с участием присяжных.

48

Имеется в виду парк при Ламбетском дворце, резиденции архиепископов Кентерберийских.

49

Речь идет об операции фашистских войск по захвату острова Крит – высадке в ночь на 27 мая 1941 года итальянского морского десанта.

50

Кунардер – лайнер, принадлежащий судоходной компании «Кунард».

51

В греческой мифологии Андромеда была отдана на съедение морскому чудовищу и спасена Персеем.

52

Здесь и далее использован перевод Корана, выполненный И. Ю. Крачковским.

53

За неимением лучшего (фр.).

54

Вот и хорошо! (нем.)

55

Могущественная и одинокая (фр.).

56

Чем больше перемен, тем больше все остается по-прежнему (фр.).

57

Что и требовалось (доказать) (лат.).

58

А именно (лат.).

59

Вперед, мои храбрецы (фр.).

60

Понятно? (фр.)

61

Мнимый больной (фр.).

62

Что? (фр.)

63

Разве не так? (нем.)

64

Правда? (фр.)

Content

Мэри Стюарт
Лунные пряхи. Гончие псы Гавриила

Лунные пряхи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Гончие псы Гавриила

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания