Джастин Ларбалестьер

Моя сестра Роза

Это художественное произведение. Все имена, персонажи, места и происшествия – плод воображения автора. Любое сходство с реальными людьми, как ныне живущими, так и уже умершими, а также с фактами, компаниями и событиями случайно.

Моему агенту Джилл Гринберг, всегда верящей в мой писательский дар и поддерживающей меня, когда мне это нужно.

Оригинальное название: My Sister Rosa

Text Copyright © 2016 by Justine Larbalestier

Front cover design: Vanessa Han

Jacket photo: © Shutterstock

Published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Часть первая

Следить за Розой

Глава первая

Роза жмет на все кнопки подряд. Она откидывает спинку кресла назад, снова выпрямляет ее, выдвигает, убирает, поднимает и опускает подставку для ног, включает и выключает свет, поворачивает экран телевизора то кверху, то книзу.

Мы никогда не летали бизнес-классом. Розе нужно все исследовать, понять, что здесь можно делать, а что нельзя, и придумать, как обойти запреты. Стюардессы от нее уже без ума. Стюардессы всегда от нее без ума. Как и почти все, кто плохо ее знает. Ей десять лет, у нее светлые кудрявые волосы, большие голубые глаза и ямочки, которые она может показывать или прятать, словно нажимая на кнопку.

Роза похожа на куклу. Но Роза не кукла. Она сидит у окна, я отделяю ее от потенциальных жертв. Сейчас она развлекается с кнопками. Такие вещи надолго ее увлекают: она любит жать на кнопки, считать песчинки, вычислять углы, размышлять о том, как устроен мир и как сделать так, чтобы ей все сошло с рук. Я надеюсь, что она сама будет развлекать себя всю дорогу до Нью-Йорка. Но так вряд ли получится. Лететь долго, Роза заскучает, начнет придумывать, как бы напакостить, чтобы не узнали наши родители, Салли и Дэвид. Это ее любимая игра. Моя задача – ее остановить.

Бизнес-класс отвлечет ее надолго, не то что эконом. Вот и хорошо. А я пока вытянусь и отдохну. Я с трудом достаю до кресла впереди. Коленки ни во что не упираются. Жаль, что здесь нет спортзала. Жаль, что самолет не летит домой, в Сидней.

Роза разглядывает инструкцию по безопасности.

– Как ты думаешь, сложно открыть дверь аварийного выхода?

– Кому – тебе? Ты ее точно не откроешь. Ты слишком маленькая. И потом, ее нельзя открыть, пока самолет летит.

Я не знаю, правда ли это. Роза точно потом проверит и мне расскажет.

– А поджечь самолет сложно?

Она не стала бы этого говорить, если бы Салли и Дэвид могли услышать. Но они сидят перед нами, и наши слова поглощает гул двигателей. Я слышу все, что говорит Роза, слышу щелканье и жужжание кнопок, на которые она нажимает, слышу скрип ее кресла. Роза тоже меня слышит. Но все остальные звуки до нас не доносятся, и нас тоже никто не слышит.

– Че!

– Что, Роза?

Теперь она спросит, сложно ли взорвать самолет.

– Жаль, что мы не остались в Бангкоке.

Да неужели. Розе плевать на то, куда нас тащат родоки: в Новую Зеландию, в Индонезию, в Таиланд, домой в Австралию… Ей все равно.

– Тебе мало полугода?

Полгода для нас – большой срок, мы давно нигде не жили так долго.

– Я буду скучать по Апинье.

Я бросаю взгляд на Розу, но ничего не говорю. Апинья точно не будет по ней скучать. После того, что Роза заставила ее сделать. Когда мы зашли попрощаться, Апинья вцепилась в свою мать, рыдала и отказывалась к нам подойти. Ее родители решили, что у нее истерика, потому что Роза уезжает. Но я знал, что Апинья ее просто боится.

Роза опять берется за кнопки, снова и снова жмет на все подряд, без разбора. Она ждет, что я велю ей остановиться. Не дождется. Я достаю наушники и телефон, включаю подкаст Flying Fists – перед полетом я скачал пять выпусков – и принимаюсь перечитывать последние сообщения от моих лучших друзей – Джейсона, Джорджи и Назима. Я наклонил телефон так, чтобы Розе ничего не было видно. «Она уже что‐нибудь подожгла?» – «Смешно».

Еще смешнее то, что Роза только что об этом заговорила. Жаль, что Джорджи здесь нет. И Джейсона, и Назима. Я по ним скучаю. Только с ними я могу говорить о Розе. Хотя верит мне одна Джорджи.

На середине второго выпуска, посвященного Мохаммеду Али, Роза стучит меня по руке.

– Че!

– Что, Роза? – Я стаскиваю с головы наушники.

– Я была хорошей и сдержала все обещания.

Я фыркаю. Обычно Роза сдерживает обещания, находя способы от них уклониться. Она станет лучшим в мире юристом.

– Мне нужно сделать какую‐нибудь крошечную пакость.

– Быть хорошей – не игра, Роза.

Для Розы все в жизни игра. Она включает ямочки на щеках, хоть и знает, что на меня это не действует.

– Мне нужна награда за хорошее поведение.

– Я ничего не рассказал родокам. Это твоя награда.

– Но ты же им рассказал.

– Я не рассказал, что ты сделала Апинье.

Раньше я говорил родокам обо всем, что делала Роза. Но потом перестал. Они считают, что она устраивает сцены – так они это называют – и что это нормально для ребенка ее возраста. И к тому же, обычно добавляют они, она ведет себя гораздо лучше, чем раньше. Нет, она лишь гораздо лучше скрывает, какая она на самом деле. Они уверены, что у Розы была проблема. Они водили ее к врачам, к психологам, к специалистам, и те ее вылечили. Решили проблему. Теперь Роза просто не слишком социально приспособлена. Наша задача – помогать ей, не делая из мухи слона.

– Рассказывать было не о чем. Я ничего не сделала.

Я не намерен в миллиардный раз повторять, что заставить кого‐то сделать нечто ужасное – все равно что самому это сделать.

– Другие люди все время делают отвратительные вещи.

– Ты не… – начинаю я.

– Посмотри на того старикана. Вот он ведет себя отвратительно.

Мужчина средних лет в деловом костюме через проход от нас машет рукой, подзывая стюардессу. Он прихлебывает из стакана янтарную жидкость, словно это простая вода.

– Много пить плохо, – поджав губы, говорит Роза. – Это уже седьмой стакан. – Она важно складывает руки на груди с таким видом, словно ей удалось блестяще доказать сложную теорему. – Почему ему наливают снова и снова? Почему его не сажают в самолетную тюрьму?

– Самолетных тюрем не существует.

– Он пристает к той женщине, – говорит Роза, как будто ей не все равно.

Мужчина пытается наклониться к своей соседке, но сделать это непросто. Между сиденьями здесь не узкий подлокотник, как в эконом-классе, а целый столик. Женщина отодвигается как можно дальше. Она в наушниках, в руках у нее книга. Наверное, мне стоит вмешаться. Может, ему станет стыдно, если семнадцатилетний парень попросит его вести себя прилично.

Прежде чем я успеваю подняться, подходит стюардесса. Но поворачивается она вовсе не к пьянице, а к Розе.

– Вы меня вызывали, юная леди? – спрашивает она и наклоняется, чтобы выключить лампочку вызова бортпроводника.

Роза широко улыбается, включает ямочки и встряхивает кудряшками. Стюардесса, конечно же, улыбается ей в ответ.

– Да, но мне ничего не нужно. Зато той даме без вас не обойтись. – Роза указывает за спину стюардессы. – Ее сосед к ней пристает. Вы могли бы ей помочь? Мой брат говорит, что в самолете нет тюрьмы, но, если она у вас все‐таки есть, посадите его туда. Он плохой человек.

Стюардесса, извиняясь, разводит руками:

– К сожалению, у нас здесь и правда нет тюрьмы, но спасибо, что вы беспокоитесь о других пассажирах. Я постараюсь разобраться, в чем дело.

Она снова улыбается Розе.

– У вас красивые сережки, – говорит Роза.

У стюардессы золотые серьги-гвоздики с красными камнями.

– Спасибо. – Стюардесса разворачивается и уходит.

– Вот видишь? – говорит Роза. – Я беспокоюсь о других людях. Я помогла этой женщине. Какая награда мне за это полагается?

– Помощь другим людям и есть награда.

Роза закатывает глаза. Так она делает только в разговорах со мной.

– Я считаю, что стюардесса должна была подарить мне свои серьги.

Я откидываюсь в кресле и продолжаю слушать про Мохаммеда Али. Его еще зовут Кассиус Клей, он пока не стал профессиональным боксером.

Роза смотрит какой‐то фильм. Я не поворачиваюсь к ней, не пытаюсь взглянуть на ее экран. Может, она хоть ненадолго забудет про кнопки. Кассиус Клей только что выиграл золото на Олимпийских играх. Пьяный сосед, пошатываясь, встает в проходе. Он спотыкается и, чтобы не упасть, хватается за мое кресло. От него разит пóтом и алкоголем.

– Эй, девчушка, – говорит он, пялясь на Розу, – а у тебя красивые волосы. Как у Ширли Темпл. Но ты вряд ли знаешь, кто…

Роза показывает ему язык.

– Она знает, кто такая Ширли… – говорю я, но мужик уже волочит ноги по направлению к туалету: он явно тут же забыл, о чем говорил.

Стюардесса, разговаривавшая с Розой, идет по дальнему от нас проходу и наклоняется к женщине, к которой приставал выпивоха. Мы не слышим, о чем они говорят, но женщина тут же собирает свои вещи и вслед за стюардессой уходит в переднюю часть самолета.

– Ее пересадили в первый класс, – говорит Роза. – Это сделала я. Я ее спасла. Меня тоже должны посадить в первый класс. Вот что должно стать мне наградой.

Моя очередь закатывать глаза.

– Макбранайты должны были отправить нас первым классом, – говорит Роза. – Они богатые. Спорим, сами они летают первым классом.

Макбранайты – самые старые друзья Салли и Дэвида. Они знают друг друга с тех пор, как им было столько лет, сколько сейчас мне. Макбранайты вызвали нас в Нью-Йорк, чтобы родоки открыли там фирму. Мои родители уже открыли кучу фирм. Они в этом деле специалисты. Они открывают фирму, потом продают ее и переезжают на новое место.

– Ее они пересадили. Но как они накажут его? Жаль, что в самолетах нет тюрем.

– Может, они ему в кофе плюнут.

– Этого недостаточно.

– Я шучу, Роза. Они не станут этого делать.

– Жаль.

– Мир не всегда справедлив, сестричка.

– Кто-кто не всегда справедлив? – спрашивает Салли, перегибаясь через меня, чтобы поцеловать Розу. – Как поживают мои дорогие дети?

– В бизнес-классе просто здорово, – говорит Роза. – Мне нравятся места для богатых. Давайте всегда летать бизнес-классом.

Салли смеется:

– Я не против.

– Пусть Макбранайты за нас платят, – продолжает Роза. – Но в следующий раз попроси посадить нас в первый класс.

Салли фыркает.

– Я хочу посмотреть, как там все устроено. Представь, сколько там разных кнопок! – Роза жмет на кнопку и поднимает спинку своего кресла, затем снова жмет на нее и опускает спинку.

– Похоже, ты изучила все кнопки.

«Как и всегда», – не говорю я.

– Дэвид занимался тем же, но теперь он спит.

Мы с Салли обмениваемся понимающими улыбками.

Дэвид может заснуть где угодно.

– Я посмотрю все фильмы, – говорит Роза.

– Тебе не нужно в туалет?

– Салли! – восклицает Роза. – Я уже не маленькая, мне десять лет. Я сама могу сходить в туалет.

Салли поднимает руки, словно сдается:

– Хорошо, хорошо. Ты сама можешь сходить в туалет. – И тут же шепчет мне на ухо: – Приглядывай за ней.

Я всегда за ней приглядываю. Салли наклоняется, целует Розу, потом коротко обнимает меня:

– Поспи!

Мимо вновь плывет запах алкоголя.

– Он очень плохой человек. – Роза смотрит, как пьянчуга валится в кресло. – Но его никак не наказали, – добавляет она, закрывает глаза и мгновенно засыпает. Прямо как Дэвид.

Наш сосед отключился. У него открыт рот. Я просто уверен, что он храпит.

Я смотрю подряд все фильмы про бокс и надеюсь, что засну раньше, чем они кончатся. Я думаю обо всем, о чем обещал себе не думать. Например, о том, что сейчас мы летим в Нью-Йорк, а не домой. О том, сколько времени пройдет, прежде чем я смогу вернуться в Сидней. О том, что вскоре после того, как мы приземлимся, мне исполнится семнадцать. Праздновать я буду с Розой и родоками. Еще один дерьмовый день рождения. Сколько их у меня уже было. Но в основном я думаю о Розе, о том, что она никогда не поймет, почему я заставляю ее держать столько обещаний. Как объяснить ей, что быть хорошей – не игра?

Мне не сидится. Воздух в салоне пахнет пластиком. Я допиваю остатки воды, но в горле все равно сухо. Убедившись в том, что Роза спит, я иду в зону между нашим салоном и эконом-классом. Шторы в проходе задернуты. У белой пластиковой барной стойки стоят белые пластиковые вращающиеся стулья. Я наливаю себе воды, ставлю ногу на подножку стула, чтобы растянуть голень. Пью, растягиваю другую голень, доливаю воды. Даже после четырех стаканов язык так и липнет к нёбу.

Теперь надо отжаться. Я быстро делаю двадцать отжиманий, пока в проходе никого нет. Пока Роза не проснулась. Я обхожу по кругу салон бизнес-класса. Дэвид спит. Салли читает. Она улыбается, увидев меня, сжимает мне руку и продолжает читать. Роза спит в той же позе. Рот у нее приоткрыт, она легко, ровно дышит. Она похожа на ангелочка. Я прохожу по салону эконом-класса: пассажиры скорчились в креслах, которые едва можно откинуть. При этом почти все спят. Я никогда не мог тут спать. Я не могу так долго сидеть на одном месте. К тому же я всегда присматриваю за Розой и с ужасом жду, что еще она выкинет.

Перед вылетом я не спал почти всю ночь – болтал с Джорджи, Джейсоном и Назимом, мы не вспоминали о Розе, но я знал, что мог бы заговорить о ней, если бы мне захотелось излить душу. Мы знаем друг друга с тех пор, как нам было по пять лет. Мы познакомились на занятиях кикбоксингом для детей. Точнее, там я познакомился с Джорджи и Джейсоном. Назим с Джейсоном были лучшими друзьями по детскому саду. Скоро мы все стали не разлей вода. Когда я окажусь в Нью-Йорке, общаться с ними будет сложнее. Разница во времени между Сиднеем и Бангкоком всего три часа, а Нью-Йорк отстает от Сиднея больше чем на полдня.

Я делаю еще круг по салону бизнес-класса, хоть и боюсь, что зря так надолго оставил Розу. Сердце у меня начинает биться чаще – но нет, она все еще крепко спит. Салли тоже заснула. Спят все, кроме меня. Я смотрю еще один фильм. В нем нет ни одного поединка. Мы выйдем из самолета последними. Мы всегда последние, потому что Дэвид не любит спешить. Не важно, что я уже из кожи вон лезу, лишь бы размять ноги, пробежаться, мы все равно делаем так, как хочет Дэвид.

Когда мы наконец идем по трапу, пьянчуга – теперь он уже с похмелья, – раскрасневшись и тяжело дыша, бежит нам навстречу, расталкивает нас, торопясь попасть обратно в салон.

– Ну и грубиян, – замечает Салли.

Роза смеется. Я тоже готов рассмеяться. Мы почти добрались, а Роза так ничего и не выкинула.

Час спустя, когда мы уже прошли паспортный контроль и получили багаж, нас подводят к машине – самой большой из всех, в которых я когда‐либо ездил. Мы с Розой садимся назад. Перед нами телеэкраны, пульт, бутылки с водой, бумажные платочки, пакетики орешков. Мы словно снова оказались в самолете. Я готов заорать.

Родоки сидят в среднем ряду, возле небольшого холодильника. Они обсуждают, насколько правильно будет выпить сейчас вина, и неохотно решают, что это будет неправильно. Роза жмет на кнопки. Я гляжу в окно, хотя в нем видна только машина, припаркованная рядом с нашей. Глаза жжет. У меня устали даже пальцы на ногах.

– Снова кнопки для богатых.

– Во всех машинах есть кнопки, чтобы открывать окна, – бормочу я, не глядя на нее.

– Не такие, как…

– Дождь сильный, – говорит водитель, заводя машину. – Окна открывать не советую.

Роза жмет на кнопку, окно закрывается. Мы выезжаем на шоссе. Слышен лишь рокот двигателя, шум машин, свист ветра. Я откидываюсь на спинку сиденья, гляжу в мрачную, влажную тьму, которую время от времени расцвечивают размытые огни. Вряд ли мы увидим сейчас панораму Нью-Йорка. Похоже, мне на это плевать, что, наверное, хреново.

До моего семнадцатого дня рождения осталось чуть больше часа, и это еще хреновее: я буду праздновать семнадцатилетие вдали от дома, вдали от друзей. Я закрываю глаза и отключаюсь.

– Показать тебе кое‐что? – говорит Роза прямо мне в ухо.

Я вздрагиваю от неожиданности:

– Что?

Роза ухмыляется – дурной знак. Я тут же забываю про сон. Окно с ее стороны приоткрыто, в салон заливается дождь.

– Роза, закрой окно.

Она вытаскивает из рюкзака маленькую книжечку, поворачивает ко мне, чтобы я разглядел обложку. Это австралийский паспорт. Она раскрывает его на странице с фото, и я вижу лицо мерзкого пьяницы из самолета. Я пытаюсь выхватить паспорт у Розы, но она вмиг выталкивает его в окно.

– Я быстрее, – говорит она.

Глава вторая

Роза – тикающая бомба. Я думаю, не важно, как это называть, – психопатией, социопатией, антисоциальным расстройством личности, злом, одержимостью. Важно не дать бомбе взорваться.

Было бы куда проще, если бы родоки поняли, что Роза – бомба. Еще проще было бы, не будь она бомбой. Я отдал бы что угодно, лишь бы она не была такой. Роза отметила бы все пункты в контрольном перечне признаков психопатии Хаэра, кроме взрослых пороков вроде беспорядочных половых связей или быстрой езды. До них она еще не доросла.

Этот перечень – есть несколько вариантов – состоит из множества вопросов, позволяющих понять, обладает ли человек определенными качествами. На мой взгляд, достаточно четырех качеств.

Бесчувственность: Розе плевать на всех, кроме себя.

Расторможенность: Роза – импульсивный искатель острых ощущений. Она не умеет оценивать риски, потому что не верит, что с ней что‐то может случиться. Если ей чего‐то хочется, она это делает.

Бесстрашие: она ничего не боится. Ее ничто не беспокоит.

Харизма: этого у нее хоть отбавляй. Она способна очаровать почти любого. И заставить сделать то, что ей нужно. Роза – тикающая бомба, и я за нее отвечаю.

Моя сестра Роза родилась в нашем доме в Сиднее, когда мне было семь лет. Я присутствовал при ее рождении, хотя родители Дэвида, бабуля и дедуля, боялись, что меня это травмирует. Они много ругались с Дэвидом. Больше всех, как всегда, орал дедуля:

– Ему всего семь! Ты до конца жизни будешь платить его психиатру! Тебе мало того, что он зовет вас по именам? Мало того, что у него даже фамилия не твоя? Наши родители не для того пережили холокост! Не для того, чтобы бедному парню показывали, как рождается его сестра! Я тебя из завещания вычеркну!

Розино рождение меня не травмировало. Это было красиво и довольно скучно. Я заснул в кресле-мешке, которое привезла акушерка. Когда я проснулся, Салли стояла у кровати, опершись на локти. Она крепко сжимала в ладонях руку Дэвида. На полу между ее ног лежало зеркало.

Акушерка улыбнулась мне:

– Хочешь взглянуть, Че? Уже видна головка.

Я подполз поближе, боясь, как бы не помешать. В зеркале я увидел между ног Салли что‐то темное и склизкое. Это совсем не походило на детскую голову, скорее на какого‐то монстра.

– Вот и она!

Роза вылетела так быстро, что отражение в зеркале смазалось. Акушерка ее поймала. У нас с Дэвидом перехватило дыхание.

Она была такая маленькая. И совершенно безупречная. Она смотрела прямо на меня своими огромными глазами. Я не мог оторвать от нее взгляд. Акушерка положила Розу на живот Салли, и та бережно обхватила ее ладонями. Каждая ладонь была размером с Розу.

Дэвид погладил ее по спинке. Я почувствовал, что в груди у меня вырос огромный шар. Любовь. Я весь наполнился любовью к этому крошечному существу.

– Она просто чудо, – сказала акушерка. – Поздравляю вас.

Она протянула Дэвиду ножницы, и он перерезал пуповину, похожую на красно-синий канат. Канат пульсировал. Салли мне улыбнулась. У меня из глаз текли слезы, но я не всхлипывал. Как будто бы плакал кто‐то другой.

– Можно мне ее потрогать?

– Конечно.

Я коснулся ее малюсенькой ладошки. Она тут же ухватила меня за указательный палец. У меня заныло сердце.

– Теперь тебе придется присматривать за Розой, – сказала мне Салли.

– Защищать ее от всего мира, – добавил Дэвид. – Ведь ты ее старший брат.

«Защищать от нее весь мир», – не сказал он.

– Что за патриархальности, – спокойно произнесла Салли. Она поцеловала Дэвида и склонила голову к плечу.

Мы все глядели на крошечную Розу.

Нью-йоркская квартира огромна. Когда мы рассматривали план и фотографии, она не казалась такой большой. Ее выбрали для нас Макбранайты, что вполне логично, раз они платят. Не хочу знать сколько. Это квартира бизнес-класса, а мы всегда жили в экономическом.

Полупустой грузовой ящик, который мы отправили несколько недель назад, стоит посреди гостиной. Не знаю, впрочем, можно ли назвать гостиной комнату таких размеров. Она больше любой из квартир, где мы когда‐либо жили. На одном ее конце сияет металлом и мрамором кухня с отдельно стоящей барной стойкой – совсем не маленькой – и двумя плитами.

На другом конце – лестница к комнатам, где будем жить мы с Розой. Посреди гостиной стоят два гигантских дивана, возле каждого – приставной столик, между ними низкий журнальный стол. На той стене, где входная дверь, висит громадный телевизор, размером с экран в кинотеатре. Я и не знал, что такие существуют. У окна во всю стену, выходящего на Вторую авеню, стоят четыре растения в массивных горшках. Они живые. Интересно, кто будет их поливать. Мы всегда губим все комнатные растения.

Грузовой ящик совершенно не вписывается в это сияющее, никем не тронутое пространство. От того, что он тут стоит, мне немного легче. Обычно при переезде мы берем с собой только то, что можем унести. В этот раз нам не пришлось избавляться от лишней одежды, книг, постеров, Розиных шахмат.

Я не помню, что там, в этом ящике, ведь с тех пор, как мы его собрали, прошло уже много времени. Но в нем точно нет мебели. Она гниет в подвале у родителей Дэвида, в Сиднее. Дедуля периодически обещает ее выбросить, если мы не вернемся домой. А еще он вечно грозится вычеркнуть нас из завещания. Дедуля меняет текст завещания так же часто, как обычные люди – постельное белье.

Через десять минут в Нью-Йорке наступит полночь, и мне исполнится семнадцать лет. Я не получу сообщений от Назима, Джорджи, Джейсона или тетушек. Обычно в день рождения телефон у меня разрывается. Но местные сим-карты мы купим только завтра. Дэвид сердито бросает, что интернет не работает, он подключит его утром. Дэвид – компьютерный гений. Он всегда отвечает за всю технику в доме.

– Помоги мне отнести Розу в кровать, – говорит Салли.

Я беру Розу на руки и вслед за Салли поднимаюсь по лестнице. Сложно не любить Розу, когда она засыпает, вот как сейчас: веки едва приоткрыты, руки и ноги безвольно повисли. Она похожа на саму себя в младенчестве.

– Я убила бабочку, – тихо бормочет Роза.

– Ты… – говорю я, но тут замечаю, что глаза у нее закрылись и она словно потяжелела – спит.

Салли открывает дверь в Розину комнату:

– Положи ее на постель.

Я укладываю Розу.

– Разве она не прелесть?

Да, сейчас Роза кажется очень милой. Светлые кудри растрепались и нимбом лежат вокруг головы. Я целую ее в лоб. Жаль, что она не такая, какой кажется.

Мы идем вниз. Ноги как будто больше мне не принадлежат.

– Вот мы и в Нью-Йорке, – говорит Дэвид с дивана. – В какой‐то момент я подумал, что мы никогда не долетим. – Он смотрит на часы. – Уже полночь!

Он вскакивает и притягивает меня к себе.

– С днем рождения, Че! Тебе уже семнадцать.

– С днем рождения! Не могу поверить, что ты такой взрослый, – говорит Салли и обнимает нас обоих. – Семнадцать лет.

«И я страшно далеко от дома, – думаю я. – Отличный подарок на день рождения». Я этого не говорю. Зачем ругаться. Я думаю, не улечься ли мне прямо на лестнице.

– М-да, Че, ты ужасно выглядишь, – говорит Дэвид.

– Спасибо, – бурчу я. – Вы оба тоже не… – Мне не удается подобрать нужных слов. К тому же Дэвид выглядит так, словно прекрасно выспался в своей собственной кровати. Почему некоторым так везет?

– В постель. Бегом, – говорит Салли, целует меня и подталкивает к лестнице.

Я вползаю вверх по ступенькам, добираюсь до своей комнаты, стаскиваю одежду, ставлю телефон заряжаться, чтобы утром он был готов к новой сим-карте и интернету, отключаю электронные часы, которые слишком ярко светятся в темноте, и падаю в постель. Я тут же вспоминаю, что оставил внизу рюкзак с пижамой, зубной щеткой, кремом от прыщей, книжками и всем на свете. Внизу – это слишком далеко. Я закрываю глаза и готовлюсь отключиться. Но не отключаюсь.

Я лежу в своей новой спальне и разглядываю тени на потолке. Комнату освещают огни насквозь промокшего, ярко расцвеченного ночного города за окном. Я не закрыл жалюзи. Воют сирены, все ближе, все громче, затем все дальше и тише. Я слышу, как в окно стучит дождь, но потом его шум тонет в реве вертолета. Я с трудом встаю с постели, опускаю жалюзи, задергиваю шторы. Теперь в комнате совершенно темно, только из‐под двери тоненькой серебристой полоской проникает свет. Когда я ложусь обратно в постель, мне его больше не видно. Я закрываю глаза. Снова воют сирены. Интересно, что там случилось.

Мы уехали из Сиднея больше двух лет назад. Меня раздирает тоска по дому, острая, как боль при аппендиците. Я использовал все аргументы, пытаясь переубедить родоков. Говорил, что с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, наша жизнь – настоящий хаос. Разные квартиры, разные города, разные страны. Новая Зеландия, Индонезия, Таиланд, теперь Штаты. А значит, разные школы или бессистемное домашнее обучение.

«Как я поступлю в медицинский, если не буду нормально учиться?» О том, что мне сложно без Натали, моего сиднейского тренера по боксу, я даже не упомянул. Родители не слишком рады тому, что я занимаюсь боксом.

«А что будет с Розой? – спросил я. – Она не жила на одном месте больше пяти лет. Вы увозите ее от родни, она не будет видеться с тетками, дядями, с двоюродными братьями и сестрами. А ей нужно, чтобы рядом были близкие люди. Как она заведет друзей, если мы вечно будем переезжать?»

«Она опасна», – не сказал я. Я говорил о том, как сильно скучаю по друзьям. Как сильно мне не хватает людей, похожих на меня. Как мне тошно без конца быть иностранцем.

«Друзья и семья делают нас теми, кто мы есть», – в отчаянии убеждал я. «Всем нужны близкие люди. Особенно Розе», – не сказал я.

«Ты заведешь новых друзей, – отвечали они. – Мы переезжаем в Нью-Йорк, чтобы сделать мир лучше. Иногда ради высокой цели приходится чем‐то жертвовать». – «Вас больше волнует мир, чем мы с Розой», – заорал я. И проиграл. Салли и Дэвид не испытывают никакого уважения к тем, кто срывается. Чтобы выиграть спор, нужно хранить спокойствие, приводить рациональные аргументы. Нужно быть взрослым, даже если ты не взрослый. «Я вас ненавижу», – не сказал я.

Вместо дома я получил еще один чужой город, чужую страну, чужую постель, незнакомые сирены под окном, незнакомый потолок над головой, на который я пялюсь, хотя глаза у меня устали так, что вот-вот вытекут на щеки. Правую голень сводит судорогой. Я тяну на себя стопу, этой хитрости меня научила Натали. Тут же сводит левую голень. Я не буду смотреть, сколько сейчас времени.

Может, надо рассказать родокам? Но паспорт не вернуть. Роза скажет, что никакого паспорта не было. Они знают, что она часто врет. И что я никогда не вру. Но все равно Салли спросит, уверен ли я, что Роза выбросила паспорт в окно. В конце концов, я ведь не спал двое суток. Я мысленно вношу паспорт в список вещей, о которых я им не рассказал. Самый жуткий пункт в этом списке – морская свинка Апиньи. Не хочу обо всем этом думать.

Я вспоминаю упражнение, которое Натали делала с нами после каждого занятия. Я расслабляю все мышцы тела, начиная с червеобразных мышц стоп и заканчивая сухожильным шлемом. Натали не вдавалась в подробности, но я хочу стать врачом, неврологом или психиатром. Я знаю, как называются все мышцы в человеческом теле.

Я не сплю. Может, мне этим воспользоваться? Устроить забастовку и не спать, пока родоки не согласятся вернуться домой? Это лучший день рождения в моей жизни. Глаза горят. Где‐то включается сигнализация, звук отражается от стен домов. Я слышу, как шелестят шины по мокрому асфальту, слышу скрип тормозов, крики людей. Почему я все это слышу на седьмом этаже, сквозь шум дождя? Когда мой хренов мозг, наконец, успокоится?

Мозг выдает мне ответ на вопрос, который я, кажется, не задавал: что имела в виду Роза, когда сказала, что убила бабочку? Я почти уверен, что речь о Сингапуре. Но это было два года назад! В сингапурском аэропорту Чанги потрясающий сад с бабочками. Роза спокойно стояла, вытянув руки перед собой, пока ей на ладонь, трепеща крылышками, не села бабочка.

Роза улыбнулась – искренне, по‐доброму, – сжала ладонь и раздавила бабочку, выбросила ее тельце в траву и вытерла руку о лист папоротника. Натали бы расстроилась: боксер должен уметь отвлекаться от посторонних мыслей. Что, если здешний зал для бокса не будет похож на зал в Сиднее? Что, если интернет не заработает? Что, если дождь никогда не кончится? Что, если Роза… Не хочу даже думать о том, на что она способна.

На улице орет полицейская сирена. От ее громкого воя дрожат окна. Она издает целую серию чудовищных звуков. От первого звука моя кровать начинает вибрировать, второй похож на вопль птиц-зомби, которых кто‐то пытает, третий – обычная полицейская сирена, зато после него слышится грохот, как при землетрясении. Оглушительный голос из динамика требует, чтобы какая‐то машина подъехала к тротуару и остановилась. Сирена продолжает реветь, приказ повторяется.

Никогда в жизни я не слышал столько сирен. Это Нью-Йорк, город злых полицейских и вечных аварий. Розе здесь понравится.

Глава третья

В пять утра я понимаю, что не засну. Солнце еще не встало. Я с грехом пополам делаю обычную утреннюю растяжку и разминаюсь, выполняю парочку слизанных у Мохаммеда Али шажков, но все тело у меня словно налито свинцом, и двигаюсь я так неловко, что великий боксер пришел бы в ужас. Потом я ковыляю вниз по лестнице, надеясь никого не разбудить, но родоки и Роза уже проснулись: они сидят за барной стойкой, едят мюсли, пьют кофе и апельсиновый сок.

У Салли красные глаза, она выглядит измученной.

– С днем рождения, Че, – хором говорят родоки и вскакивают, чтобы меня обнять.

Роза присоединяется к нам. Я и забыл, что у меня все еще день рождения.

– Ну что, с семнадцатилетием? – восклицает Салли и снова обнимает меня.

– Это простое число, – говорит Роза. – Если сложить первые четыре простых числа, получится семнадцать.

– Не могу поверить. Семнадцать. Ровно столько нам было, когда мы встретились, – говорит Дэвид и целует Салли в нос.

– Ты тогда был буйным. Помнишь, когда мне впервые пришлось вносить за тебя залог…

Я поднимаю руку:

– Вот мое первое праздничное желание: немедленно прекратите рассказывать о первых или любых других днях вашей вечной истинной любви.

Дэвид кивает. Салли делает жест, словно застегивает рот на молнию.

– Пожалуй, это будет мое желание на всю праздничную неделю.

– Хочешь праздничный завтрак? – перебивает меня Дэвид. – Ты знал, что в этом городе можно купить все необходимое и многое не слишком необходимое в любое время дня и ночи? За такое я почти готов простить ему бесконечный дождь.

– Мы только что приехали, – говорит Салли. – Дождь закончится.

– Я люблю дождь, – говорит Роза.

– Хочешь банан?

Я киваю, Дэвид режет банан на кусочки, кладет в миску и передает мне. Я добавляю йогурт и мюсли.

– Первый деньрожденный завтрак богов, – заявляю я и запускаю ложку в миску. Банан склизкий, но при этом разваливается на кусочки.

– Отвратительный банан.

– Извини. Я зашел в три магазина. Похоже, других тут нет.

В Бангкоке я потерял счет разным видам бананов, и все они были просто восхитительны.

– Гадость какая, – бормочу я, скривившись, чтобы все поняли, что я шучу. Я не шучу.

– Налить тебе сока? – спрашивает Салли.

Я киваю.

– Когда мы вручим Че подарки?

Я ощущаю небольшой прилив гордости, услышав, как Роза задает настолько нормальный вопрос.

– Ты же знаешь, он не может принимать никаких решений, пока не позавтракает или хотя бы не перекусит, – отвечает ей Дэвид.

– У меня день рождения. Меня нельзя подкалывать.

– Беру свои слова обратно. Так когда ты хочешь получить подарки?

Я смотрю на огромный грузовой ящик, на груду чемоданов.

– Вы что, сумеете их найти?

– И да, и нет.

– Я могу подождать, – говорю я, хотя мне хочется получить подарок прямо сейчас. Хоть какой‐то признак дня рождения в отсутствие нормально работающего телефона и сообщений от друзей.

– Можно мне в честь дня рождения получить доступ к интернету?

– Я не могу его наладить, пока здесь не начнется рабочий день, – говорит Дэвид. – Но это случится сегодня, иначе головы полетят с плеч.

– Я знаю, где мой подарок, – говорит Роза. – Можно я его вручу?

– Конечно, – говорю я.

Она бежит по лестнице в свою комнату и возвращается с подарком.

– Я его сама упаковала.

Нет, не сама. Слишком аккуратно для Розы.

– Какой большой, – говорю я. – Он был у тебя в чемодане?

– Да.

Я развязываю изящную черную ленточку и осторожно разворачиваю серебристую бумагу. Внутри, в простой деревянной коробке, лежит пластмассовая учебная модель человеческого мозга. Я вынимаю ее из коробки.

– Тут даже есть мозговой ствол.

– Его можно разобрать, – говорит Роза.

Я отделяю лобную долю, за ней теменную, затылочную, височную и краевую.

– М-м-м-мозг! – тяну я как первостатейный зомби.

Роза улыбается. Это не ее настоящая улыбка. Не важно, напоминаю я себе. Вполне уместная улыбка. И подарок тоже. Не просто уместный – идеальный. Салли и Дэвид, кажется, усвоили, что я хочу стать врачом, но Роза знает даже, каким именно: неврологом или психиатром.

– Можно мне что‐нибудь подержать?

Я протягиваю ей лобную долю.

– Роза, ты держишь в руках сознание, способность мыслить. Именно эта часть мозга делает нас людьми.

Она крутит в руках кусок пластмассового мозга. Интересно, кто чаще задается вопросом о том, что делает ее человеком, она или я. Она хоть раз задумывалась над тем, каких частей лобной доли у нее не хватает?

– Ничего себе, какие детали, – говорю я, разглядывая теменную долю. Я смотрю на латеральную борозду мозга. В ее глубине находится островковая доля, кора которой отвечает за эмпатию. Я трогаю ее пальцем. Обычная пластмасса.

– Мне очень нравится, – говорю я, улыбаюсь Розе и обнимаю ее. – Спасибо!

Она обнимает меня в ответ. Это она делает куда лучше, чем улыбается.

– С таким подарком трудно будет тягаться, – говорит Дэвид, как будто бы он не знал заранее, что Роза мне подарит. – Чем бы ты хотел сегодня заняться, именинник?

– Хм. – Я не хочу спать, но чувствую, что страшно устал. Лучше всего было бы сейчас закрыться в комнате, взяв с собой работающий телефон, планшет или ноутбук, и выйти на связь с друзьями.

– Мы думали покататься на велосипедах. – Дэвиду не терпится узнать, как работает местная система велопроката. – Если дождь закончится. – Он поворачивается к окнам, в которые под прямым углом врезаются потоки воды.

– Сегодня мы вряд ли покатаемся, – говорит Салли. – План Б – сходить в кино или на какое‐нибудь бродвейское шоу.

– Мы там заснем.

Еще нет и шести. Рассветные сумерки бесконечно медленно расползаются, уступая место дневному свету. Может, мне сходить на пару занятий в новый спортзал? Хотя я собирался туда завтра.

– Да, – соглашается Дэвид, – еще рано. Можем сыграть в покер.

Мы с Салли стонем. Дэвид – мастер игры в покер. Роза – его лучшая ученица. У нее подходящее лицо: даже когда она заставляет себя улыбнуться, улыбка выходит совершенно безучастная. Дэвид тоже играет с совершенно бесстрастным лицом, что особенно впечатляет, поскольку у него, в отличие от Розы, это получается не само собой.

Дэвид говорит, что в покере нужно думать головой, забыв об эмоциях. Но в этом нет смысла. И мысли, и эмоции формируются у человека в мозгу. Их нельзя разделить.

– Ни за что на свете, – говорю я. – Давайте сходим куда‐нибудь, где есть вайфай. Может, в районную библиотеку?

В библиотеках всегда есть бесплатный вайфай.

– Библиотеки еще закрыты.

Я тяжело вздыхаю.

Роза свернулась рядом со мной на библиотечном диване, в руках у нее последний выпуск журнала «Чесс Лайф». Салли сидит в кресле напротив нас и тычет пальцем в экран планшета. У меня на коленях ноутбук, развернутый так, чтобы Роза не видела экран. Дэвид дома, настраивает интернет.

Мы прождали двадцать минут, пока не освободилось хоть какое‐то место. В библиотеке полно подростков, которые явно здесь просто тусуются, и стариков, сгорбившихся за расставленными по залу компьютерами. Очередь на вход заканчивается чуть ли не на улице. Дождь такой сильный, что за окном лишь с большим трудом можно различить мертвые с виду деревья. Кажется, что настал конец света.

Я отвечаю на поздравления. Я едва не расплакался, увидев, как их много. Готовность расплакаться из‐за того, что обычно слез не вызывает, – верный признак джетлага. Я составляю свой список. Я составляю его всякий раз, когда мы переезжаем на новое место. Мои цели. Они уже давно не меняются. Я составляю список, а потом удаляю его. Свои цели я не забуду. Они определяют мою жизнь.

Нет, это неправда. Только первая цель действительно определяет мою жизнь, а остальные – просто мечты.

1. Следить за Розой.

Всегда. Я должен не дать ей совершить что‐нибудь ужасное. Я должен придумать, как окончательно решить эту проблему. Разве можно решить ее окончательно? «Окончательно» звучит зловеще. Как будто бы я хочу, чтобы Роза умерла. Но я этого не хочу. Я люблю ее. Она моя младшая сестра, я не могу ее не любить.

Научится ли она эмпатии? Книга об антисоциальном расстройстве личности у детей, которую я сейчас читаю, не вселяет в меня надежду. В ней слишком много примеров того, как дети вроде Розы, когда их просят вести себя иначе, отвечают: «А мне все равно». Если только они не пытаются обмануть исследователя. Если говорят честно. «Мне все равно».

Розе тоже все равно. Как сделать так, чтобы ей стало не все равно? Как мне просканировать ее мозг и увидеть, правильные ли доли в нем работают? А что, если работают не те доли? «Да, она именно та, кем ты ее считаешь». Что тогда? Мне остается лишь записывать все ее выходки, все наши с ней разговоры.

Дальше идут цели, не имеющие отношения к Розе:

2. Мне нужно спарринговать.

Без спаррингов я никогда ничего не добьюсь в боксе. Я не спаррингую, потому что дал обещание. Оно не дает мне двигаться вперед, но я не могу его нарушить.

3. Мне нужна девушка.

Да, этот пункт списка выглядит нелепо. Все эти сердечки, розочки, взмахи ресниц, внезапно охватывающее желание петь, – я хочу влюбиться!

Я действительно хочу влюбиться. Хочу встретить умную, забавную, сексуальную девушку, которой нравится бокс и Мохаммед Али и которая раз двадцать, не меньше, смотрела «Онг Бак»[1].

Это нормально – хотеть завести девушку. Или парня. Правда, Джейсон не хочет иметь парня. Он все время говорит: «Я плейбой», и мы валимся на пол от смеха. Тот, кто называет себя плейбоем, точно не плейбой. Его слова звучат куда более нелепо, чем желание быть с кем‐то одним. К тому же я хочу много секса. Да, я хочу много заниматься сексом. Хотя честнее будет сказать: я просто хочу секса. А Джейсон ведет себя так, словно ему неважно, что именно другой человек – его партнер – об этом думает. Словно этот человек – не конкретная личность, а просто число.

Джейсон считает, что он такой же, как Роза. Холодный, ничего не чувствующий. На самом деле он хороший парень, просто прикидывается чудовищем. (Вот я опять заговорил о Розе там, где о ней и речи не было.) Мне нужна умная, веселая, сильная и спортивная девушка (не блондинка!), которой не плевать на других людей. Мне не нужен абы кто, не нужно число.

4. Я хочу домой.

Когда я жму на «удалить», Роза дергает меня за рукав толстовки.

– Чем занимаешься, Че?

Она задает мне этот вопрос с тех пор, как научилась говорить.

– А ты чем занимаешься, Роза?

Я так отвечаю всегда, когда она спрашивает. Не думаю, что она видела мой список.

– Отвлекаю тебя. Что ты делаешь?

– Чищу корзину, – говорю я и навсегда удаляю файл из корзины. Теперь я дважды стер свой список. – А что ты будешь делать, когда перестанешь меня отвлекать?

Роза хихикает:

– Я никогда не перестану тебя отвлекать.

Глава четвертая

Едва научившись передвигаться, Роза принялась меня преследовать. До этого она следила за мной глазами и вот наконец стала ползать, неловко поднимая кверху попу, а потом освоила и движения, в которых узнавалась ходьба. От этого у меня щемило сердце. Я оборачивался и тут же видел ее: она не сводила с меня глаз. Я брал ее на руки и держал, вдыхал ее нежный, младенческий запах, прижимался носом к ее затылку, ощущал, какая у нее тонкая кожа, как быстро колотится ее сердечко, и любовь переполняла меня настолько, что я забывал все на свете.

Я и до того держал на руках младенцев. И у Салли, и у Дэвида есть братья и сестры. Все их дети младше меня. Они тоже пахли очень приятно. Но не как Роза. Я смотрел ей в глаза и думал, смогу ли полюбить кого‐то еще так же сильно. Роза, не моргая, разглядывала меня. Как и положено младенцу, она изучала меня, изучала нас всех, училась быть человеком.

В отличие от большинства людей, училась она с большим трудом. Роза осваивала все медленнее, чем наши кузены. Все, кроме того, что заложено природой. Ползать и ходить она научилась тогда же, когда и другие дети. Гораздо медленнее она училась улыбаться, смеяться, обниматься, целоваться, плакать, указывать пальцем. Роза с трудом постигала то, что люди делают, общаясь друг с другом, реагируя друг на друга. Она стала тянуть вверх руки, чтобы ее подняли, лишь спустя месяцы после того, как этому научились двоюродные братья и сестры. Но однажды поняв, что нас можно использовать как такси, она стала беспрерывно проситься на ручки.

Всякий раз, как она тянулась ко мне, сердце словно выпрыгивало у меня из груди. Она была такой нежной, несамостоятельной, такой крошечной. Меня не надо было просить. Я всегда хотел ее защищать.

В первые два года жизни она почти не плакала. Порезы, синяки и болезни ее скорее интересовали, чем расстраивали. Многие младенцы плачут, когда плачет кто‐то другой, особенно если это другой младенец. Но Роза не плакала. Отсутствие плача беспокоило родоков больше, чем что‐либо. Так что Роза начала плакать. Она видела, как это делают кузены и кузины, и стала повторять за ними. Сначала выходило неубедительно. Она издавала странные, сдавленные звуки и быстро-быстро моргала, чтобы из глаз потекли слезы. Но Салли и Дэвид покупались и на это, а вскоре она уже научилась выдавать настоящие слезы. Эти ее слезы были такими же неискренними, какими потом стали ее слова.

Я хотел рассказать об этом родокам, но почти все наши кузены и кузины плакали, если падали, только когда рядом был кто‐то из взрослых. Я не знал, как объяснить, что Роза ведет себя иначе, чем они. Она не улыбалась нам в ответ, когда мы ей улыбались. Не отвечала, когда ее называли по имени. К двум годам она не произнесла ни единого слова.

– Че тоже медленно всему учился, – сказала Салли. Раньше они мне об этом не говорили. – Но теперь с ним все в порядке. Дети развиваются в своем темпе.

– В этот раз все слишком медленно, – ответил Дэвид. Они повели ее к врачу. И Роза тут же начала улыбаться.

Она начала говорить. Она впервые улыбнулась на том первом приеме, в кабинете врача. Мы пошли туда все вместе. Роза поняла, что все говорят о том, что она не улыбается. Она подняла глаза от игрушек, с которыми возилась, и широко растянула рот, показав зубы. Вышло совсем не похоже на настоящую улыбку, но Салли потрясенно ахнула. Дэвид сказал:

– Невероятно. Это знак. С ней все в порядке.

Врач пришел к выводу, что Роза, возможно, слегка отстает в развитии, но, скорее всего, в этом нет ничего страшного. Когда родоки привезли Розу домой после второго приема у того же врача, она подошла ко мне и произнесла свои первые слова:

– Я хочу мое.

Это уж точно был знак: этой фразой до сих пор можно описать все ее поступки. В этом вся Роза: она сразу сказала целую фразу, перескочив через обычные первые детские слова вроде «папа», «мама», «баба», «дай», не говоря уже о стадии лепета. Когда ребенок не лопочет, это довольно жутко.

Как только Роза научилась говорить, она начала врать.

Я иду в свой новый спортзал, вооружившись телефоном – в нем уже есть сим-карта и интернет – и зонтом, который мне дал наш консьерж. Он сказал, что его зовут Джон. Я больше не могу сидеть на месте – ни в библиотеке, ни в нашей новой квартире. Мне нужно пропотеть и размяться, иначе я сойду с ума. Пора по‐настоящему вымотать каждую мышцу в моем теле.

Ветер продувает и флисовую толстовку, и самые плотные треники из всех, что у меня есть, швыряет в меня капли дождя. Зонт защищает только голову. Джорджи расстроится, когда я расскажу ей, что Нью-Йорк – это море желтых такси, плывущих сквозь потоки серого проливного дождя. Надо было надеть дождевик. Надо было лечь поспать. Когда я добираюсь до спортивного зала и подхожу к стойке регистрации, с меня льют потоки воды, и я дрожу так, что у меня стучат зубы. Но я все равно вижу ее. Мокрую от пота темнокожую девушку на первом ринге. Интересно, они специально выставляют на этот ринг, у самых окон, лучших боксеров, чтобы ты не мог не заметить их, входя в зал, не мог не подумать: «Я тоже хочу двигаться, как она. Научите меня».

Девушка отрабатывает защиту. Мне нравится, как она со скоростью молнии ныряет, отклоняется, отскакивает назад. Все думают, что главное в боксе – это сила, но на самом деле для боксера куда важнее скорость и ловкость. Многие боксеры выигрывают бой за боем, ни разу не отправив соперника в нокаут. Эта девчонка на ринге быстрее, чем ее тренер. Я хотел бы увидеть ее в деле.

Я мог бы целый день простоять здесь, глядя на нее. Но, черт меня дери, я пришел, чтобы проснуться. Мне хватило ума еще до отъезда, до всякого джетлага, записаться в спортзал через интернет: я заполнил разрешения от родителей, выбрал занятия, забронировал шкафчик, оплатил годовой абонемент. Точнее, оплатил его дедуля. Он сделал мне кредитную карту, которой я плачу за занятия боксом.

Дедуля хочет сделать меня настоящим мужчиной. Он боится, что я вырасту слабаком из‐за того, что родители у меня бесхребетные, либеральные и еще много какие – не припомню всех слов, которыми он так и сыпал всю неделю перед нашим отъездом. Он платит за меня, потому что родоки платить отказываются. Родоки не верят в насилие. Несмотря на все доказательства того, что оно существует.

Они пришли в ужас, когда дедуля научил меня драться. И в еще больший ужас, когда он сказал, что будет платить за мои занятия боксом. Салли и Дэвид согласились на это только после того, как я пообещал не спарринговать, пока не перестану расти. Ни дня не проходит без того, чтобы я об этом не пожалел.

Я нахожу свой шкафчик, бегу в душ и встаю под струю потрясающе горячей воды, потом надеваю сухую одежду для тренировки и заворачиваю свои насквозь промокшие под дождем вещи в одно из пушистых полотенец, которые здесь дают бесплатно и в любых количествах. В моем сиднейском спортзале берут деньги за колючие, ветхие полотенца, которые там никто не складывает в огромные стопки, чтобы ты мог взять столько, сколько захочешь. Еще здесь есть бесплатные дезодоранты и крем для рук. И даже фен, которым я пытаюсь просушить кроссовки.

Я отправляюсь на беговую дорожку и бегу в быстром темпе, пока не проходит дрожь. Первое занятие у меня будет в зале с мешками. С потолка свисает целый лес боксерских мешков. Издалека они похожи на трупы. Но вблизи от них пахнет вовсе не разложением, а пóтом. Девушка, которую я видел на ринге, стоит в центре зала, среди мешков, разговаривает с другой девушкой и улыбается. Она легким и четким ударом отправляет мешок в сторону подруги, словно он – продолжение ее руки, уворачивается от мешка, когда ее подруга быстрым движением посылает его обратно, отскакивает, будто танцуя.

Я не могу не смотреть на нее. Я заставляю себя сесть и взглянуть на бинты, которыми обматываю руки. Потом я оглядываю собравшихся. В группе, кроме меня, всего два парня. Я никогда еще не был на занятиях, где девушек большинство. Этот спортзал мне уже нравится.

Похоже, они с подругой мои ровесницы. Все остальные старше. Я уже привык быть младшим в группе. Интересно, она тоже привыкла? Она примерно моего роста, может, чуточку выше. Курчавые волосы собраны на затылке. Она поджарая и мускулистая – как и я. Я снова гляжу на нее. Заставляю себя перевести глаза на висящий прямо передо мной мешок и представляю, каково было бы ее поцеловать.

Мы по очереди кланяемся друг другу, и тут на меня сильнее хорошего кросса обрушивается джетлаг. Вокруг все словно в тумане. Я почти вижу, как вокруг головы у меня кружатся звездочки – словно в мультиках. Слова тренера застревают где‐то вдали: когда они наконец до меня доходят, остальные уже вовсю боксируют.

– Раз, два, три! Другой левой, Хосе, той, которая не правая. Кто забыл, где право, а где лево, смотрите на солдата Джейн.

Тренер показывает на покорившую меня девушку. Это что, прозвище такое, солдат Джейн? Похоже, она нереально крута. Я больше не пытаюсь услышать, что говорит тренер, и вместо этого смотрю на солдата Джейн. Лучше отставать на полсекунды, чем на несколько минут. Ноги словно налиты свинцом. Где моя мышечная память? Где вообще моя память?

– Новичок? – хмыкает тренер. – В следующий раз выбирай занятия попроще.

Мой мозг никак не может связаться с языком, и мне не удается ответить, что я только что приехал из Таиланда, где учился тайскому боксу. Тренер переходит к следующему ученику, а я даже не успел открыть рот. Что за дерьмо.

После занятия я сползаю на мат. Я хочу только одного – спать. В следующий раз докажу тупому тренеру, что я никакой не новичок. Солдат Джейн кивает мне, разматывая бинты:

– Ты вроде хорошо разминался, что случилось?

– Джетлаг, – говорю я спустя примерно час.

Даже несмотря на туман в голове и во всем теле, я чувствую, как сильно бьется мое сердце. Со мной заговорила солдат Джейн.

– Я слышала, что он и вырубить может, – отвечает она.

Она уже сняла бинты и сунула их в карман треников. Наклоняется, поднимает перчатки.

– Увидимся на следующей неделе? – бросает она, уходя.

– Конечно, – говорю я, но получается очень тихо, а ведь она уже почти в дверях раздевалки. Тогда я еще и киваю. Но она уже не смотрит в мою сторону.

Я совершенно без сил, но все равно ликую. Губы сами собой складываются в улыбку. Она меня заметила.

В раздевалке я расплываюсь по скамейке напротив своего шкафчика, перестаю сопротивляться джетлагу, и он захлестывает меня с головой. Надо снять пропитанную пóтом одежду, принять душ, добраться до дома. Невыполнимые задачи.

У меня жужжит телефон. Джейсон. Пытаюсь сосчитать, сколько времени сейчас в Сиднее. Ничего не выходит. «Убил его нах он мертвее мертвых. Сдох». Не могу понять, что он имеет в виду, и на этот раз дело не в орфографии, которую не исправляет автокорректор, потому что Джейсон его натренировал. К ней я уже привык.

«Что?» – медленно печатаю я. Пальцы вдруг стали слишком толстыми и не попадают по кнопкам. «Вчера! Бой!» – «А, супер!» Не могу вспомнить, о каком бое он говорит. «Ага. Я был крут. Размазал его». – «Жаль, я не видел». – «Ага мне тоже. Давай домой! Покажу новые движения. Зал теперь другой, не узнаешь. Охренеть как чисто, все машины пашут. Крутой ремонт. Ринг теперь порядок. Супер!»

Я заставляю пальцы выстучать вопрос: «Как у тебя дома?» – «Предки с катушек слетели. Ну а что. Меньше тренируйся типа, больше учись. А нафиг боксеру аттестат, как думаешь? Идиоты». Джейсон станет боксером. Он уже боксер. Он дважды побеждал в юниорских боях. Он хочет выиграть на Играх Содружества, а может, и еще где покруче.

Если бы я остался дома, в Сиднее, то встречался бы с ним только в зале. Когда я еще там жил, мы виделись почти каждые выходные, но теперь у него ежедневные тренировки. Может, мы и в зале бы не встречались. Он больше не ходит на обычные занятия.

Когда нам было по пять лет, мы начали заниматься кикбоксингом с Натали. А теперь у Джейсона новый тренер, который убедил его, что он может выступать за сборную страны и боксом зарабатывать деньги. У Джейсона голову сорвало от желания боксировать, хорошо боксировать. Он этого хочет.

Когда мы еще тренировались вместе, у него получалось не лучше, чем у меня. Но теперь он меня здорово обогнал. Мне даже обидно. Не должно быть – я ведь не хочу стать боксером, – но все равно обидно. «У тебя ДР! Поздравляю!» – «Спасибо».

– Соджорнер горяча, – говорит один из парней с занятия. Он аккуратно складывает свои мокрые от пота бинты. Не могу понять, зачем это делать. Надеюсь, он не сушит их прямо так, не стирая. Фу, мерзость. – Я ей сказал об этом, а она не ответила. Стерва.

Я почти уверен, что он говорит о девушке, которая мне понравилась. Не знаю его имени, может, он Говнюк Тупорылый или еще кто, но зато теперь я узнал, как ее зовут: Соджорнер, не солдат Джейн. Мне нравится.

– А? – откликается Хосе. Это тот, который не знает, где право, а где лево.

– Да и хер с ней. Самые клевые всегда стервы.

Хосе закатывает глаза и отправляется в душ.

Соджорнер не стерва.

– Что пялишься? – Парень оборачивается ко мне.

Я поднимаю руки в знак того, что не хочу нарываться на конфликт.

– Ничего, мужик.

Он продолжает на меня глядеть. На щеке у него дергается жилка.

– Я слегка устал, вот и все. Только что прилетел. Не спал в самолете.

– А, джетлаг?

Жилка перестает дергаться. Я киваю.

– Из Англии?

– Нет, – отвечаю я, изо всех сил желая поскорее закончить разговор с этим болваном. – Из Австралии.

– Угу. – Он великодушно замолкает и тащится в душ. Я зеваю так широко, что челюсть щелкает. Можно мне тут поспать? Никто не против? Нет, наверное, нельзя. Я смотрю на экран телефона. Куча сообщений от Джейсона. У меня нет сил их читать. Я стаскиваю потную одежду, встаю, чтобы открыть шкафчик, и вдруг понимаю, что даже представить себе не могу, какие четыре цифры использовал в качестве кода. Вот дерьмо. Я набираю свой день рождения. Не то. Пин-код от банковской карточки. Тоже нет. День рождения Розы. Салли. Дэвида. Нет, нет, снова нет. Черт!

Почему я не помню, как устанавливал код? Я вообще его установил? Мне смутно вспоминается, что я использовал какую‐то простую комбинацию цифр, чтобы точно не забыть. Набираю 0000. Дверца открывается. Ого. Даже с учетом джетлага это слишком. Удивительно, что мои вещи еще на месте. Хорошо хоть, что паника из‐за кода слегка меня взбодрила. Я пихаю потную одежду в рюкзак, кладу его обратно в шкафчик, не меняя кода, – зачем себя запутывать? – и иду в душ, захватив по пути чистое полотенце. Включаю воду, не проверив температуру. На голову обрушивается ледяной поток. Это помогает. Ничто не бодрит так, как ледяной душ.

Пока я одеваюсь, телефон снова жужжит: «С днем рождения! Не спишь?» Это Назим. Я сажусь, чтобы ответить. Не уверен, что смогу сейчас печатать на ходу. «Спасибо. Тут еще день». – «Да, но у тебя джетлаг. Думал, вдруг ты спишь». – «Не сплю, и зря. А ты что не спишь?» – «Не могу заснуть. Надо тебе кое‐что рассказать. Это мне покоя не дает». – «Что?» – «Только не бесись».

Интересно, почему я должен беситься, притом что мы уже сто лет не виделись. «С чего мне беситься?» – «Я не то чтобы этого хотел. Но тебя тут не было». От злости у меня немеют пальцы. «Да блин, я знаю, что меня не было. Меня, если помнишь, увезли против воли». – «Ну да. Я знаю. Прости. Это насчет Джорджи». – «Что с ней?» – «Ну в общем, мы встречаемся».

Я в растерянности зависаю. Интересно, почему Назим считает, что меня это должно расстроить? Двое моих лучших друзей решили быть вместе. С чего мне беситься? Но я понимаю, что взбешен. Почему?

«Это случайно вышло. Ты еще тут? Только не злись. Я знаю, тебе она нравилась». – «Когда мне было 10. Она крутая. Ты тоже ничего. Только в веру свою ее не обращай. Атеизм рулит!» – «Смешно. Так ты не злишься?»

Я злюсь. Все это происходит с ними, пока меня нет рядом. Я ни о чем не подозревал. Джейсон, наверное, уже давным-давно предлагал им пойти уединиться. А я подкалывать не могу. Потому что знаю об их жизни только то, что они сами мне рассказывают. Так нечестно.

«Я думал, вдруг она тебе все еще нравится». – «Скажешь тоже». – «Какой гордый». – «А то. Я в НЙ, тут девчонки что надо». – «Я думал, тебе там не нравится. Кто писал, что НЙ говно?» Он дразнит меня из самой Австралии. Назим никогда не назовет говном место, где сам не бывал. Ему на все нужно время. И с Джорджи то же самое. Наверное, он уже лет сто был в нее влюблен и только сейчас раскололся.

«Это правда. Тут ужасно. Но я не слепой. Ладно, пока я вернусь домой, вы все равно наверняка разбежитесь». – «Повезло, что ты так далеко. Я б тебе врезал». – «Я сейчас очень сильно вытаращил глаза. Ты? Врезал? Мне? Обхохочешься. Назим не боксирует. Он играет в крикет». Назим шлет в ответ гифку с нелепой рожицей, показывающей язык. «Мне пора. До скорого». – «До скорого».

Он словно и правда мне врезал. Оба моих друга мне словно врезали. Джейсону светит карьера боксера, о которой я не мечтаю, Назим встречается с Джорджи, в которую я не влюблен. Я люблю их всех. Я счастлив за них. Но мне паршиво. Во всем этом нет никакого смысла. Но я ровно так себя чувствую. Я всеми забыт, я в городе, в который не хотел ехать, у меня нет ни друзей, ни поддержки, ничего. Здесь только я, моя дьявольская сестричка и родители, не имеющие никакого представления о том, кто она такая на самом деле.

С днем рождения, Че.

Глава пятая

По пути из спортзала домой я вымок до нитки. Консьержу пришлось меня впустить. Дэвид открывает мне дверь в квартиру и протягивает связку ключей.

– С днем рождения, – говорит он.

У меня все еще день рождения. Родоки не подарили мне ни единого подарка, не считая ключей от квартиры. Я пытаюсь не слишком из‐за этого расстраиваться.

– Ты промок.

– Да, – говорю я, а про себя думаю: «Ты такой наблюдательный». – Дашь полотенце?

Я нагибаюсь, чтобы снять мокрые кроссовки.

– Конечно, – говорит он, исчезает в ванной на первом этаже и возвращается с полотенцем. – Как спортзал?

– Отлично.

Грузовой ящик вскрыли. Его содержимое расшвыряно по всей гостиной.

– Где Роза?

– В своей комнате. Салли оборудует кабинет. Я настроил интернет. Пароль обычный. Пришлось изрядно на всех поорать. На здоровье.

– Спасибо, Дэвид, это прекрасно.

– Я скоро начну готовить. Планирую, что ужин будет в семь.

Я киваю. Семь – это еще через два часа. А я уже голоден. Беру себе яблоко и горсть орешков. Роза сидит на своей кровати, скрестив ноги, и читает книжку по математике. Розе нравятся числа. Она вроде как математический гений. Это у нее от Дэвида. Они могут часами говорить о числах и компьютерах. А я никакой не гений.

Розин компьютер уже подключен, на полках стоят книги по математике и физике. Позади компьютера стопкой лежат учебники по истории США и романы, которые, по задумке родоков, нам нужно прочесть, чтобы подготовиться к здешней школе. Когда родоки решат нас по ним проэкзаменовать, Роза почитает их в интернете в кратком изложении.

– Чем занимаешься? – спрашиваю я, просовывая голову в дверь и закидывая в рот орешки.

– Читаю. А ты чем занимаешься?

– Жую, спрашиваю, чем ты занимаешься. О чем читаешь?

– О простых числах.

Роза может наизусть перечислить первую тысячу простых чисел. Поэтому я знаю, что тысячное простое число – 7919.

– Салли и Дэвид ругаются.

– Из-за чего? – насмешливо спрашиваю я. Роза часто так говорит. Но я редко вижу, чтобы родители ругались.

– Из-за Макбранайтов. Дэвид считает, что мы должны быть с ними вежливыми.

– Мы должны быть вежливыми со всеми.

– Да, но не все покупают нам билеты на самолет и платят за крутую квартиру. Дэвид хочет, чтобы мы были с ними супервежливыми. А Салли говорит, что перебарщивать с этим не нужно. И что Макбранайты – их лучшие друзья. Кстати, ты не задумывался о том, почему мы их ни разу не видели?

Я не задумывался. Родоки не раз ездили с ними в отпуск, но нас с собой никогда не брали. Я думал, все дело в том, что у нас и у их детей каникулы в разное время.

– Мне не терпится с ними познакомиться, – говорит Роза. – Хочу посмотреть, как выглядят богачи.

– Скорее всего, они выглядят как обычные люди.

– Я буду их изучать. Я тоже хочу быть богатой.

– Ты всех изучаешь, – говорю я. Мысль о том, что Роза может натворить, если разбогатеет, приводит меня в ужас.

– Я никогда не общалась с двойняшками.

У Макбранайтов три дочери: Лейлани, примерно моя ровесница, и двойняшки Майя и Сеймон, чуть постарше Розы.

– Наверняка они ничем не отличаются от других детей.

Роза качает головой:

– Я читала, что у некоторых близнецов есть свой собственный язык, что они могут читать мысли друг друга. Когда одному из близнецов плохо, второй это чувствует, даже если они далеко друг от друга. Близнецы всегда дружат.

– Звучит правдоподобно, – бросаю я, имея в виду ровно противоположное.

Роза кивает. Она не понимает сарказма.

– Мне бы хотелось быть телепатом. Интересно, они этим пользуются, чтобы издеваться над Лейлани? Я спрошу.

– Будь уверена, они все тебе расскажут о своих близнецовых суперспособностях.

– Люди всегда рассказывают мне интересные вещи. Это правда. Розе нравится знать о других людях больше, чем они знают о ней. Среди сверстников она всегда становится лидером. Сначала все дети ищут ее одобрения, хотят ей понравиться, потому что она такая красивая и потому что ее невозможно не полюбить. Но эта любовь быстро перерастает в страх. Роза выслушивает их секреты, узнает истории, которые они никогда никому больше не рассказывали, а потом разбалтывает их в самый неподходящий момент. У Розы слишком сильная харизма.

Не все дети обманываются. Каждый раз находится один или даже двое детей, которым кажется, что с Розой что‐то не так. Но все остальные не обращают на них внимания. Скоро у Розы начнутся занятия в новой танцевальной школе. Я стараюсь не слишком переживать, потому что почти ничего не могу сделать.

Дедуля платит за Розины танцы, потому что она сказала, что это нечестно – я хожу на бокс, а она нет. Почему ей тоже нельзя на бокс? Дедуля ответил: «Девочки не занимаются боксом. Выбери что‐то другое». Она выбрала чечетку, и дедуле это очень понравилось. Дедуля любит, когда девочки занимаются чем‐то, что он считает подходящим для девочек.

– О чем ты думаешь, Че?

– О дьяволе.

Роза хихикает.

– Его не существует.

Примерно с двух до трех лет Роза была чудовищем. Когда ее истерики стали совершенно непереносимыми, родоки повели ее к врачу. Тот отправил ее к специалисту по раннему развитию. Истерики тут же прекратились.

Я видел, как она злилась, когда ей что‐то не нравилось. Это случалось часто. Но после того, как ее сводили к специалисту, истерик больше не было. Роза поняла, что так она своего не добьется. Вместо того чтобы выбросить белый флаг и дать ей то, что она хочет, родоки повели ее к докторам. Такое внимание Роза не оценила.

После того похода к специалисту на ее лице порой появлялось то жуткое, яростное выражение – правда, теперь лишь на миг. Я напрягался, ждал, что она закричит, зарыдает, но истерики не было. Никто, кроме меня, не замечал, как в такие секунды менялось выражение Розиного лица. Она исключила из своего арсенала истерики, а вместо того принялась безостановочно врать.

Однажды мы завтракали в кафе. Розе было два с половиной года, она сидела на высоком стульчике и пила молоко. Дэвид мило болтал с официанткой, а Салли листала воскресную газету. Я заметил, как Роза ущипнула себя за руку, и потянулся, чтобы не дать ей сделать это снова.

– Че обидел Розу, – тут же заныла она.

Моя ладонь лежала на ее руке, рядом с большим красным пятном. Салли подхватила Розу на руки. Роза зарыдала еще громче.

– Что ты сделал? – спросил Дэвид, а Салли бросила на меня взгляд, полный осуждения.

– Я ничего не делал. Она сама себя ущипнула.

И родоки, и посетители за соседним столиком недоверчиво смотрели на меня.

– Зачем мне ее щипать?

– Не знаю, – сказал Дэвид. – Зачем ты ущипнул свою младшую сестру?

– Я ее не щипал.

Тогда мне никто не поверил. Но через неделю родители задумались: Роза сказала какой‐то женщине на улице, что ей не нравится спать в конуре. У нас и собаки‐то никогда не было. Она делала это только на людях. Только когда вокруг были свидетели, которые ни за что бы не поверили, что этот маленький белокурый ангелочек может врать. Она делала это, чтобы нам стало неловко. А еще потому, что ее это забавляло.

Ее снова повели к специалисту по раннему развитию. Специалист предположил, что у нее СДВГ. Или что она пытается привлечь к себе внимание. Так порой делают маленькие дети. Специалист объяснил, что малыши так устроены: они считают, что мир вращается вокруг них. Есть вероятность, сказал специалист, что она это перерастет. А пока будем заниматься с ней чаще.

У специалиста Роза вела себя просто замечательно. С нами она превращалась в чудовище. Так продолжалось много месяцев. Она вымотала родоков. И меня. Как только мы куда‐то шли, она врала или устраивала сцены. Специалист сказал, что, возможно, пора прописать ей лекарства. Родоки немного поколебались: она еще такая маленькая. Но потом решили, что да, пусть будут лекарства.

Роза не хотела принимать лекарства. Она орала, отбивалась, все выплевывала. Родоки не знали, что делать. Но в следующий раз, когда они куда‐то взяли ее с собой, она не устроила сцену. Она вообще прекратила устраивать сцены. Да, это был очередной этап развития. Родоки обрадовались, что все позади и что им не придется пичкать ее таблетками. Мы поехали в отпуск. Солнце, песок и Роза, чудесное дитя. Но врать она продолжала. Просто стала хитрее.

Она врала всем вокруг, от всех скрывала свою истинную сущность. От всех, кроме меня. Я был нужен ей для проверки. Она наблюдала, нахмурюсь ли я в ответ на ее смех или стану смеяться с ней вместе. Она обо всем мне рассказывала.

– Я ущипнула этого малыша, – признавалась она. – Мне понравилось его щипать.

Она хвалилась передо мной своими выходками. Как она соврала вон тому старику. Как украла вот эту медаль. Мне она доверяла. Меня, как я отчасти надеялся, она любила. Но только меня. Родоки думали, что неприятный этап в ее развитии уже пройден. Что теперь она всегда будет их милой крошкой. Но я знал, как все обстоит на самом деле.

– Мне кажется, мы вырастили замечательных детей, – говорит Дэвид за ужином в честь моего дня рождения и приобнимает Салли.

У меня вырывается стон. Роза выдает:

– Мне всего десять, Че всего семнадцать. Не думаю, что вы можете утверждать, что хорошо нас воспитали, пока мы окончательно не вырастем.

Они смеются, но Роза не шутит. Интересно, как сильно они гордились бы своим воспитанием, если бы знали, что случилось с морской свинкой Апиньи. Или с паспортом того пьяницы из самолета. Если бы они знали все, чего не знают. От этой мысли я чувствую усталость. Еще большую усталость.

В конце концов мне все‐таки вручают подарок, и он действительно хорош: это старое издание «Анатомии Грея». Листая страницы, я чувствую запах лежалой бумаги, и на меня накатывает смертельная усталость.

Сразу после ужина я отправляюсь в постель. Еще нет и половины девятого. Я переписываюсь с Джейсоном, Джорджи и Назимом, которым хочется узнать, что я думаю про Нью-Йорк. Я ничего про него не думаю. «НЙ говно». – «Не смей так говорить про НЙ!» Джорджи мечтает переехать сюда и стать модным дизайнером. «Давай поменяемся». – «Ага, и со мной». Джейсон явно думает о здешнем боксе, который развит куда лучше, чем дома.

«Адски холодно и сыро. Вообще не гламурно. Вообще не круто. Я видел только спортзал, библиотеку и серые мокрые улицы». – «Тогда с чего ты решил, что НЙ говно?» – подлавливает меня Джорджи. «А у нас солнце». Представляю, с какой ухмылкой Назим это пишет. «Кто бы сомневался». – «И манго еще продают. Вкусные!» – «Хватит! Слышать не хочу». – «Но дорогие», – признает Назим.

Я решаю не писать, что в Бангкоке манго были не хуже, чем дома, и к тому же гораздо дешевле. Я ведь уже не в Бангкоке. «Тут ужасно». Я и сам понимаю, как глупо это звучит. Дело не в Нью-Йорке. Мы могли бы поехать куда угодно. Мне было бы ужасно везде, даже в теплых краях, где всегда светит солнце. Я хочу домой.

«Уймись, Че!» – «Ты только приехал. Дай НЙ еще один шанс». – «Попробую. Просто я хочу домой. Ладно, пойду спать. Уже поздно». – «Еще девяти нет. Думаешь, мы тупые и считать не умеем?» – «Я тупой, – пишет Назим. – Очень тупой. Долбаные часовые пояса». – «У меня джетлаг, я устал, умотался, спать хочу. Я пошел». – «Слабак». – «Спокойной ночи!» – «С днем рождения, Че!» – «Да, Че, нам теперь всем по 17!» – «Спасибо!»

Я достаю «Историю мозга» и пытаюсь читать. Текст такой вязкий и сложный, что обычно я отключаюсь за несколько минут. В этот раз меня не хватает даже на несколько строк, но заснуть все равно не удается.

Я вылезаю из постели и выполняю серию ката, надеясь, что это меня окончательно вымотает. В конце концов я засыпаю, но просыпаюсь от воя сирен. Мне удалось проспать часа три, не больше. «С днем рождения меня», – думаю я, а потом понимаю, что день рождения уже закончился.

Худший. День. Рождения. В моей. Жизни.

Нет, не совсем. Меня заметила Соджорнер.

Глава шестая

Сегодня мы встречаемся с Макбранайтами.

Дождь закончился. Улицы сияют в свете солнца. Серый мрак уступил место бесчисленным ярким краскам: на стенах гигантская черно-красно-коричневая крыса и неоновые граффити-теги, в витринах магазинов и ресторанов замысловатые композиции из роботов, динозавров и нарядов вековой давности. В такие же наряды одеты некоторые прохожие. Я вижу цилиндры, кринолины, а еще волосы всех цветов радуги, но чаще всего розовые.

Здесь сложно не улыбаться и легко не спать. В одиннадцать у нас бранч с Макбранайтами, так что я понимаю, что сейчас утро, хотя мое тело в этом не уверено. Мы с Розой и родоками гуляем по району. Всюду лужи. Роза топает по ним в своих резиновых сапогах.

Мы идем через Томпкинс-сквер-парк. Он занимает несколько кварталов. Тут есть и живые деревья. На некоторых видны крошечные розовые, белые и лиловые почки, кое‐где уже распустились листья. Весна. По веткам бегают белки, дергают носиками, дрожат от страха за свою жизнь. Мужчины играют в шахматы за каменными шахматными столами. Роза замирает. Родоки остаются с ней, а я бреду дальше. Шахматы нагоняют на меня скуку.

– Только не выключай телефон, – говорит Салли.

На другом конце парка я вижу собачью площадку. Тут полно псов всех мастей и размеров, есть даже два пуделя, выкрашенные в розовый цвет. Все они бегают взад-вперед, лают что есть мочи, восторженно прыгают на хозяев. Когда Роза увидит площадку, снова начнет клянчить собаку. Она уже несколько лет просит, чтобы ей подарили щеночка. Но родоки не соглашаются.

Мимо идет потрясающая девушка в черном платье в красный цветок. Сверху оно плотно облегает фигуру, подчеркивая талию, а пышная юбка колышется в такт шагам. Она очень красива, и я гляжу на нее, не в силах отвести взгляд. Она идет уверенно, пружинисто, как спортсменка. И тут я понимаю, что это девушка из моего спортзала.

Я догоняю ее.

– Соджорнер?

Она оборачивается:

– Да?

Я понимаю, что она меня не узнала. Красные цветы у нее на платье – это тюльпаны.

– Привет, – говорю я, ощущая себя последним идиотом. – Мы виделись на занятиях боксом. В зале на Хьюстон-стрит.

– Хау-стон, – поправляет она.

Я чувствую, что краснею, и прыщи у меня на лице наливаются кровью.

– Она так называется? Я не знал. Думал, это от названия города, – бормочу я.

Соджорнер улыбается.

– Ты тот новый парень. С джетлагом. Тебе лучше?

Я киваю:

– В целом да, хотя я умудрился неправильно прочитать название улицы. Но через пару дней все наладится.

Вчера волосы Соджорнер были туго собраны на затылке. Сегодня они распущены и шаром окружают голову. Губы накрашены в тон тюльпанам. На занятиях она была без макияжа. Она красивая, но как будто не та же, что вчера.

– Я не узнала тебя в обычной одежде, – говорит она; как мило с ее стороны, мы ведь действительно только познакомились. Точнее, и не познакомились толком. Интересно, она знает, как меня зовут? – Ладони у тебя не замотаны, со лба не течет пот. И вообще, ты в рубашке.

Я смотрю на свои руки. Вокруг костяшек пальцы немного красные.

– Я примерно то же подумал о тебе.

– Ага. Каждый раз, когда я надеваю платье и крашу губы, мне кажется, что я маскируюсь.

– Не слишком удачно. Я тебя сразу узнал. – Наверное, это звучит странно, ведь я едва с ней знаком.

– Ты не поверишь, но парни из зала почти никогда не узнают меня на улице.

Я точно узнал бы ее в любой одежде. Она идет так легко и непринужденно, словно при ходьбе у нее не задействована ни одна мышца. Мало кто так двигается.

– Куда направляешься? – Надеюсь, я не слишком откровенно на нее пялюсь. Но, скорее всего, я пялюсь слишком откровенно.

– В церковь. А ты?

– Просто гуляю. – Она ходит в церковь? – Мы только переехали. Я исследую Алфабет-Сити. – Я мог бы сказать, что гуляю с семьей, что мы сейчас впервые встретимся со старыми друзьями Салли и Дэвида, но мне не хочется рассказывать о Розе. Это не ложь. Я и правда гуляю. – Я еще толком не знаю этот район.

– Для начала запомни: только старики называют наш район Алфабет-Сити. Это Лоуисайда.

– Лоуи… что?

Соджорнер с улыбкой закатывает глаза.

– Как это пишется?

Она произносит название по буквам, и я записываю его себе в телефон. Потом поищу в сети.

– Я дала тебе пароль, потому что ты тут новичок.

Я улыбаюсь. Пожалуй, слишком долго. И думаю о том, что Нью-Йорк для меня полная загадка, а в нашем районе, Алфабет-Сити, Ист-Виллидж, или Лоуи-как‐там-его, полно улиц, по которым я еще ни разу не ходил. Я хотел бы пройтись по ним с ней.

– Тут полно белок, – говорю я, а она в тот же миг спрашивает:

– Ты давно занимаешься боксом?

– С тех пор, как мне исполнилось…

– Это твоя сестра?

Сердце подпрыгивает у меня в груди. Я оборачиваюсь. Роза идет к нам на цыпочках, кудряшки колышутся в такт шагам. Она словно сошла с рекламной картинки. Светлые волосы, голубые глаза, розовые щеки, ямочки, широкая улыбка. В качестве подсказки она, как всегда, держит в руках свою маленькую белую сумочку с портретом Ширли Темпл.

– Она очень на тебя похожа.

Мы с Розой вообще не похожи. Мы оба светловолосые, но на этом сходство заканчивается. У меня прямые, густые волосы, как у Дэвида. И нос как у Дэвида. У Розы нос Салли. Глаза у меня гораздо темнее, чем у Розы, – совсем синие, как у Салли.

– Я Роза Клейн, – говорит Роза, протягивая руку.

Соджорнер пожимает ее ладошку. Я стою рядом и понимаю, что должен был представить их друг другу.

– Очень приятно с тобой познакомиться. Я Сид.

Сид?

– Ты красивая, – говорит Роза, включая ямочки на щеках. – Мне нравится твое платье. Черный с красным смотрятся просто великолепно.

– Спасибо. Мне тоже нравится твое платье.

Роза делает реверанс. Это еще откуда? На танцах научилась? Они там делают реверанс?

– Мы с Сод… Сид вместе занимаемся боксом, – в конце концов выдавливаю я.

– Тебе нравится бить людей до крови? – спрашивает Роза.

Соджорнер смеется.

– Ты ломала кому‐нибудь нос?

– Однажды.

– Было весело?

– Весело? Нет. Но я была рада, что выиграла тот поединок.

– А что, если бы ты кого‐то убила?

Интересно, где Салли и Дэвид и почему они отпустили Розу одну. Будь они рядом, Роза не стала бы задавать такие вопросы.

– Это было бы ужасно. Но такое редко случается. Даже в НФЛ умирают чаще, чем на ринге.

Интересно, это правда?

– Бокс совсем не так ужасен, как кажется. Все дело в умении себя контролировать. Если ты решишь нанести удар, потому что злишься, ты наверняка проиграешь. Хорошие боксеры не выходят из себя. Я не хочу причинять людям боль. Я не для этого занимаюсь боксом.

Интересно, что об этом думает Роза, ведь сама она всегда хочет причинять людям боль.

– Я люблю все контролировать.

Вот это правда.

– Мы все это любим, – говорит Соджорнер.

Она улыбается Розе так, словно считает ее очаровательной, и у меня обрывается сердце. Я люблю Розу, но мне грустно, когда кто‐то еще проникается к ней симпатией. Неужели люди не видят, какая она на самом деле?

– Тебе приходится оправдываться за то, что ты занимаешься боксом? – спрашивает меня Соджорнер. – Или только у девушек такие проблемы?

– Я все время оправдываюсь. Родителей бесит, что я боксирую.

– А у вас в зале есть еще девушки? – перебивает меня Роза.

Соджорнер смеется:

– Конечно. Я тренируюсь вместе с лучшей подругой, ее зовут Джейми.

– У тебя есть лучшая подруга? – спрашивает Роза, вкладывая в свои слова всю тоску, на которую способна.

– Пожалуйста, – бормочу я. Вряд ли они меня слышат.

– Ну да, – говорит Соджорнер, – а у тебя нет?

Именно этого ждала Роза.

– Наши родители часто переезжают с места на место, мы на домашнем обучении. Нам сложно завести друзей, – говорит Роза с едва слышным надрывом в голосе.

Соджорнер смотрит на меня.

– Иногда мы и правда учимся дома, – говорю я. – Но чаще всего мы ходим в обычную школу. Роза любит преувеличивать. Где Салли и Дэвид? – спрашиваю я у Розы. – Мы еще не опаздываем?

Соджорнер смотрит на экран своего телефона:

– Мне тоже пора. Будешь в зале в понедельник?

Я киваю:

– Вечером. А ты?

– И я. Увидимся.

– Пока, Сид, – говорит Роза. – Было приятно с тобой познакомиться.

Соджорнер улыбается, машет нам рукой:

– До встречи.

– Пока, – говорю я. Я не смотрю ей вслед, а хотел бы.

– Ты что‐то пересластила, – бросаю я Розе, убедившись, что Соджорнер уже далеко. – И где родоки? Мы должны быть на месте через пять минут. Дэвид взбесится, если мы опоздаем.

Вместо ответа на мое замечание о том, что она подхалимничала с Соджорнер, Роза говорит, что ей должны разрешить сыграть в шахматы с парковыми завсегдатаями.

– Дэвид говорит, они жульничают. Но я точно играю лучше, чем они. Я их перехитрю.

В этом я не сомневаюсь.

Мы обнаруживаем родоков на другом конце парка, они говорят о политике с каким‐то белым стариканом, раздающим анархистские листовки. Они даже не заметили, что Роза пропала. Дэвид машет нам рукой:

– Готовы?

Они прощаются с анархистом, тот что‐то бурчит им вслед.

– Нам туда, – говорит Салли, глядя в телефон. – Я так рада, что вы с ними наконец‐то встретитесь. А вы?

Роза говорит, что она очень рада, и, чтобы подчеркнуть свою радость, включает ямочки. Я вымучиваю улыбку. Я почти уверен, что дочери Макбранайтов окажутся избалованными засранками. Они с рождения получают все, что только захотят. Наверняка они считают, что все, кто не так богат, как они, не заслуживают и крупицы их внимания.

Дэвид обнимает Салли за плечи и уводит ее на правильную сторону тротуара. Она шла навстречу пешеходам. Мы с Розой пристраиваемся за ними.

– Тебе нравится Сид? – говорит Роза, глядя, как какой‐то дядька с крошечным пудельком на руках протискивается мимо наших родителей. – У нее кожа сияет.

Я бурчу в ответ что‐то уклончивое.

– Вряд ли тебе разрешат поиграть здесь в шахматы, – тут же добавляю я, словно это для меня важнее, чем Соджорнер.

Роза улыбается.

Макбранайты родились и выросли прямо здесь, в Нью-Йорке. Судя по всему, это большая редкость. Почти такая же, как то, что они вместе со школы. Прямо как наши родители. Надеюсь, они лучше себя контролируют и не лапают друг друга на людях. Просто отвратительно, когда твои родители безумно любят друг друга.

Когда мы входим в ресторан, Джин и Лизимайя Макбранайт со своими тремя дочерьми ждут, чтобы их провели к столику. Джин и Лизимайя вскрикивают, увидев Салли и Дэвида, но я все равно бы их узнал. Я видел миллион фотографий их семьи. И все же я совершенно не готов к тому, что двойняшки так красивы: у них большие темные глаза, высокие скулы, лица в форме сердца. Они почти так же идеальны, как Роза. И к тому же они одинаковые, совершенно одинаковые. Если бы волосы у Сеймон были длиннее, различить их было бы просто невозможно. У Майи волосы собраны в хвостик, у Сеймон – подстрижены в каре.

Джин и Лизимайя разнимают руки и бросаются обнимать родоков. Да, они держатся за руки на людях. Прямо как Салли и Дэвид. Роза берет меня за руку и сжимает мою ладонь. Она очень возбуждена. Не хочу знать, о чем она думает. Наверняка о том, что мы встретились с новыми людьми, которыми она сможет манипулировать.

Джин со слезами на глазах притягивает к себе Салли. Она крепко обнимает его в ответ.

– Спасибо, – пылко говорит она.

Потом все они принимаются утирать глаза и причитать, перегородив узкий вход в греческий ресторан.

– У нее совершенно твоя улыбка, – говорит Лизимайя Дэвиду, выпуская из объятий Розу. – Она, как и ты, любого заставит сделать все, что захочет?

Дэвид улыбается, наглядно подтверждая, что у них с Розой одинаковая улыбка, вплоть до ямочек. Все в ресторане пялятся на нас. Я чувствую, что краснею. Двойняшкам явно так же неловко, как и мне. Лейлани скучает. Подошедший официант прочищает горло и говорит:

– Извините. Сэр? Мадам? Ваш столик готов.

Они его даже не замечают. Он снова прочищает горло. На этот раз погромче.

– Извините. Сэр? Извините!

Салли оборачивается, извиняется перед ним, и нас ведут к столу. Две женщины за соседним столиком шепчутся, пока мы рассаживаемся по местам. Нас, детей, даже не представляют друг другу. Мы знаем их, они знают нас. Я знаю, что они единственные в мире люди с такой фамилией. Я знаю, когда у них дни рождения. Я знаю, что у Сеймон аллергия на арахис. Я знаю, что мы с Лейлани примерно одного возраста. Я знаю…

– Ты так и будешь на них пялиться? – спрашивает меня Лейлани. – Да, они правда похожи на маленьких корейских принцесс, словно сошедших со страниц манхвы. Как экзотично! Две ослепительные копии своего корейского папочки.

Я не знаю, что такое манхва.

– Я не пялился. Я…

– Да, они очень красивые.

– Я тоже красивая, – говорит Роза.

– Тут все красивые, – говорит Майя.

Сеймон смеется:

– Мы все очень красивые.

Лейлани хмыкает. Не то чтобы Лейлани некрасивая. Пожалуй, она довольно симпатичная. Представляю себе, какую лекцию прочла бы мне Салли, скажи я это вслух: «Что это вообще значит – довольно симпатичная?» Лейлани выглядит примерно как я. Бабуля сказала бы: «Ничего особенного». Мы с Лейлани в одной лодке: наименее красивые в семье, где одни красавцы. Интересно, ее это злит? Или, наоборот, радует, как и меня? У нее хотя бы нет прыщей.

Мне она кажется интереснее двойняшек. Я могу угадать, о чем она думает, пусть она и не говорит ни слова. Она думает в основном о том, какая пустая трата времени этот наш бранч и какой я скучный. Я хотел бы думать о ней то же самое, но не могу оторвать глаз от ее лица.

Мы с Лейлани сидим друг напротив друга. Двойняшек усадили сбоку от нас, а Розу во главе стола. Взрослые пьют вино и болтают, размахивают руками, перебивают, слишком громко хохочут, тычут друг в друга пальцами. Каждая вторая фраза начинается со слов «Не может быть, что прошло уже двадцать лет» или «А помнишь, как…». Они смеются над тем, как Дэвид разгромил их в покер, над провальной поездкой на лыжный курорт. Они до нелепого счастливы.

– Значит, вы на домашнем обучении? – говорит Лейлани, возвращая меня к происходящему на детском конце стола.

Бранч будет долгим.

– Поэтому головы у нас не нафаршированы всяким капиталистическим вздором, – встревает Роза, явно пытаясь поддеть Лейлани.

Двойняшки хихикают.

– Не думаю, что у меня голова чем‐нибудь нафарширована, – говорит Майя. – Сеймон, у тебя голова нафарширована?

– Нет, и живот тоже нет. Я есть хочу.

Они снова хихикают. Роза присоединяется к ним.

– У тебя классные перчатки, – говорит Роза Сеймон. Перчатки черные, с красным рисунком. На Майе нет перчаток. – Ты играешь в покер?

Сеймон мотает головой.

– Я тебя научу. А в шахматы?

– Играю!

– И что, на домашнем обучении ты действительно изучаешь только хорошие и правильные вещи? – спрашивает меня Лейлани, пока Роза с Сеймон болтают о шахматах.

Она умудряется задать вопрос так, что я буду выглядеть идиотом, если отвечу утвердительно, но в то же время явно показывает, что ей совершенно плевать на мой ответ. Об этом свидетельствует то, как она вздергивает брови, одновременно приподнимая верхнюю губу. Если я начну объяснять, что провел в обычной школе больше времени, чем на домашнем обучении, ее брови лишь поползут еще выше.

– А тебе нравится твоя школа? – говорю я вместо этого, решив закидать ее банальностями.

Ее брови взбираются еще выше на лоб. Я ни одну свою бровь не смог бы поднять так высоко. Этого изящного движения вполне достаточно, чтобы дать мне понять, что ни один человек в здравом уме не может любить школу или задавать такие тупые вопросы. Она меня что, проверяет? Тогда я не прошел проверку. Даже если я объясню, что знал, что задаю ей тупой вопрос, и задал его специально, как раз потому, что он тупой, это никак не оправдает меня в ее глазах. Мне до смерти хочется немедленно, в прямом эфире, описать Джорджи этот до невозможности веселый бранч.

– Спроси еще, чем я хочу заниматься, когда вырасту. В какие университеты я подам документы. Кем собираюсь работать.

Мне приходили в голову все эти вопросы.

– Я на домашнем обучении, – говорю я. – У меня недоразвиты социальные навыки.

– Зато ты, похоже, выучил наизусть толковый словарь. – Она криво улыбается, и в ее улыбке так явно читается слово «придурок», словно она произнесла его вслух.

– Тебе надо податься в актеры, – говорю я. – У тебя невероятно выразительное лицо.

Съела? Я тоже могу быть стервозным. Но я тут же вспоминаю, что она занимается в школе театрального искусства. Так что она наверняка ходит на курсы актерского мастерства.

– Ты, наверное, хотел сказать «в актрисы». Давай не будем притворяться, что мужчинам и женщинам за одну и ту же работу платят одинаково. Если я стану делать вид, что я актер, это ничего не изменит. Именно поэтому я стану режиссером и буду снимать фильмы и телепередачи. Актрисами пусть становятся те, кому нравится, когда их эксплуатирует женоненавистническое отребье.

– Ты говоришь точь‐в-точь как Салли, – говорю я.

– А ты говоришь точь‐в-точь как мой отец. Как здорово, правда? Мы только что встретились, но уже чувствуем себя одной семьей.

Меня так и тянет сказать ей, что я тоже не хочу здесь быть, предложить ей вместе прикинуться, что мы всем довольны, раз уж наши родители так этого хотят, и не делать этот бранч еще омерзительнее. Я хочу попросить о перемирии. Но тут же представляю, как быстро она меня за это отделает. Роза хихикает над словами кого‐то из двойняшек, но я вижу, что она жадно прислушивается ко всему, что говорит Лейлани. Розины глаза сияют от восторга: похоже, она решила, что Лейлани может научить ее паре новых способов напакостить всем вокруг.

Мне придется держать Розу подальше от Лейлани. Конечно, плохо, что Лейлани может дать Розе несколько уроков вредности, но вдруг все еще хуже? Вдруг они с Розой одного поля ягоды, вдруг она может научить Розу совсем ужасным вещам? Лейлани явно не излучает флюиды добра. Бесчувственность: Лейлани плевать, что она меня обижает. Расторможенность: она говорит все, что хочет, и не боится последствий. Харизма: на нее сложно не обращать внимания. Интересно, ей нравятся острые ощущения? Мне очень хочется спросить, любит ли она погонять на машине.

Я брат Розы и потому смотрю на людей иначе. Я не доверяю обаянию – не то чтобы Лейлани его сейчас источает, но я уверен, что, когда ей надо, она может очаровать любого. Я сразу же верю только тем, кто неуютно чувствует себя рядом с Розой. Я расстроен, что Роза так легко покорила Соджорнер.

– Мне нравится твоя фермерская рубашка, – говорит мне Лейлани.

Роза хохочет. Лейлани оценивающе смотрит на нее.

– И что, эти твои ямочки работают?

У Розы сужаются зрачки. Всего на миг, но я это замечаю. Отлично. Розе вряд ли удастся обвести Лейлани вокруг пальца. Похоже, они – два сапога пара.

Мой отец очаровывает людей так же легко, как Роза. Но при этом ему не все равно. Роза слишком похожа на дедулю и дядю Сола. Ни у кого из них нет ни грамма эмпатии. Дедуля постоянно пытается манипулировать всеми, кто его окружает. Вписывает людей в завещание, когда они ведут себя, как ему хочется, и вычеркивает, когда они самовольничают. Любая услуга, которую он кому‐то оказывает, требует ответной услуги. И дядя Сол точно такой же, весь в отца.

– Ну как, вам весело вместе? – спрашивает Джин Макбранайт.

Лейлани демонстративно закатывает глаза.

– Ой, папочка, на нашем конце стола все просто чудесно. Мы с Че уже обсуждаем нашу свадьбу. Мы будем выпускать голубей. И пингвинов.

Я краснею, но не потому, что она мне нравится. Двойняшки смеются и бросают на меня такие взгляды, что я понимаю: они уверены, что я уже в нее влюблен.

– Быстро вы управились, – говорит Джин.

– Папа, оставь нас в покое, – говорит Лейлани. – Мы только познакомились. Мы не лучшие друзья, которые знают друг друга с тех пор, как сотовые телефоны были размером с чемодан.

– Ладно, ладно, – сдается Джин и отворачивается к Салли.

– А что, сотовые телефоны раньше были размером с чемодан? – спрашиваю я; Лейлани даже не улыбается в ответ.

– Если вдруг ты себе что‐то там напридумывал, – говорит она, – и покраснел не просто потому, что у тебя гиперчувствительная симпатическая нервная система, у меня есть девушка. Парни меня не интересуют. В том числе и все те кинозвезды, которых ты сейчас собирался перечислить.

Я не собирался никого перечислять. Я усиленно пытаюсь понять, откуда она знает о симпатической нервной системе. Она ведь хочет стать режиссером, не врачом.

– Если когда‐нибудь мне и понравится какой‐нибудь парень, то это точно будет кто‐то привлекательный, а не скучная, выращенная на кукурузе австралийская деревенщина вроде тебя.

Роза и двойняшки хихикают.

– Спасибо, что предупредила, – говорю я. Меня еще никогда так не называли. Ладно, скучным и австралийцем, может, и называли. Но больше никак. Я никогда не жил в деревне и не слишком люблю кукурузу.

– Но я пройдусь с тобой по магазинам. – Лейлани пристально разглядывает мою рубашку. – Если нам придется проводить время друг с другом так часто, как я думаю, ты должен быть одет нормально, чтобы у меня из глаз не шла кровь.

– Прошу простить меня за то, что мой наряд вас оскорбляет, – бормочу я.

Лейлани улыбается. Я потрясен тем, что она на это способна. На миг я перестаю думать, что она точно такая же, как Роза.

Глава седьмая

После бранча мы идем к Макбранайтам. Их дом возвышается над улицей, занимая чуть ли не весь квартал. Раньше это была синагога. Поднявшись по лестнице и пройдя внутрь сквозь массивные деревянные двери, я словно вхожу в Большую синагогу в Сиднее. Я знал, что они богаты, но, лишь увидев их дом, понял насколько.

Помещение наполнено светом: лучи солнца падают через гигантское потолочное окно, словно прямо с небес. Тут как в Лувре. Только в Лувре все очень сильно захламлено. Нет, это даже не потолочное окно. Два огромных куска потолка и крышу над ними заменили прозрачным стеклом.

Я словно оказался внутри кита: китовые ребра переходят в колонны, держат потолок. По ночам тут, наверное, можно смотреть на звезды.

– У тебя рот открыт, – говорит мне Лейлани.

Я закрываю рот.

– Все пялятся. Но ты первый, кто еще и слюни пустил. Я вытираю губы и только тогда понимаю, что никаких слюней не было. После такого кто угодно на месте Лейлани рассмеялся бы. Но ей, чтобы добиться того же эффекта, достаточно лишь слегка вздернуть бровь.

– Показать тебе дом, или ты просто постоишь тут и попялишься? У тебя, кстати, снова рот открыт.

И правда. Я снова закрываю рот. Они сделали все возможное, чтобы хоть как‐то очеловечить это гигантское помещение. Половину пространства занимают удобные диваны. Сеймон тащит Розу к самому большому дивану, и они принимаются на нем прыгать. Они шептались и хихикали всю дорогу от ресторана. Майя держалась отдельно от них. Сейчас она стоит рядом с матерью.

– Там были балконы? – спрашиваю я, глядя наверх. Лейлани кивает.

– Туда выгоняли женщин. Мы сделали там комнаты, но сначала провели обряд очищения, чтобы изгнать из дома все женоненавистничество.

Не могу понять, серьезно ли она говорит.

– Идемте смотреть кухни, – зовет Лизимайя.

– Ах да, – отзывается Салли, – твои знаменитые углеродно-нейтральные кухни.

Родоки и Джин идут за Лизимайей к двери на другом конце зала.

– Там кухня, – говорит Лейлани.

– Твоя мама сказала «кухни». Они правда углеродно-нейтральные?

– Да какая разница. Только не думай, что наши предки сами готовят. Похоже, надо показать тебе дом.

Мне хочется ответить: «Если тебе это не слишком сложно». Но она явно считает, что слишком.

– Спасибо.

У них два лифта. По одному с каждой стороны здания, или в каждом крыле, как их называет Лейлани. Восточное и Западное крыло.

– Если бы дом тебе показывал папа, он бы сказал: «Да, как в Белом доме».

Я закатываю глаза, потому что она явно этого ждет, хотя совершенно не понимаю, как крылья связаны с Белым домом. Я представляю себе крылья исполинской птицы. Весь дом поднимается в воздух и летит по небу.

– Я никогда не бывал в частном доме с лифтом.

– Кажется, мы уже договорились о том, что это большой дом.

– У вас четыре этажа, – глупо говорю я, пялясь на панель с кнопками. Тут есть кнопка аварийного вызова и переговорное устройство, как в лифте обычной многоэтажки.

– Пять. Ты не учел подвал. Тот самый, где бассейн.

– Ого, – говорю я и тут же жалею об этом.

Она дает мне понять, что закатывает глаза, всего лишь на миг взглянув вверх.

– Я пошутила насчет бассейна.

– А.

Надо было сказать: «Ну конечно, пошутила», хотя никаким «конечно» тут и не пахнет. Почему в этом доме не может быть бассейна? Правда, на панели всего четыре кнопки.

– Надо думать, вертолетной площадки на крыше у вас тоже нет?

– Не глупи. Вертолетная площадка на крыше гаража, за домом.

– Что, правда?

– Нет, неправда. Есть правила, определяющие, где вертолеты могут летать, а где не могут. Здесь они летать не могут.

– Откуда ты вообще об этом знаешь?

Лейлани не смеется, только снова приподнимает бровь.

– Вы всегда жили в этом доме?

– Наверное, ты хочешь сказать «в мавзолее». Да, они купили здание двадцать лет назад.

Я сдерживаюсь, чтобы снова не сказать «ого». Не могу себе представить, каково это – расти в таком месте. Да что там, я не могу себе представить даже, каково это – прожить на одном месте всю жизнь. Мы жили в одном и том же доме, пока мне не исполнилось семь. Потом наступил хаос. Бесконечная череда домов и квартир в Сиднее – мне тем временем стукнуло двенадцать, – и дальше самые разные места во всех уголках Австралии, пара лет в Новой Зеландии, снова год в Сиднее, потом Индонезия, Таиланд, и вот мы здесь.

– Повезло тебе, – говорю я; Лейлани смотрит на меня так, что я сразу понимаю: она со мной не согласна. – Каково это – быть богатой?

– Каково это – быть австралийцем?

Лифт останавливается, двери открываются, и мы оказываемся в заставленной книгами комнате.

– Это не мои деньги. Это их деньги.

– Но… – начинаю я; не важно, кто зарабатывает деньги, она в них купается, – они ведь твои родители. Это значит, что ты точно не бедная, ведь так?

Она снова испепеляет меня взглядом.

– Я не говорила, что я бедная. Но деньги их. Если бы не родители, я бы так не жила.

– Еще бы. Если бы не родители, я бы не оказался в Нью-Йорке. Они все решают за нас, пока мы не вырастем и не съедем.

– К несчастью.

– Но ты можешь этим наслаждаться!

Она опять смотрит на меня, как на последнего идиота.

– Чем тут наслаждаться? Они родили нас только для того, чтобы сохранить фамилию, дурацкую выдуманную фамилию, а еще чтобы мы были их идеальными мини-копиями. Конечно, у них ничего не вышло, но ты удивишься, когда узнаешь, какими тщеславными бывают люди. Я бы не удивилась, но ты у нас всему удивляешься.

– Это из‐за кукурузы, которой меня пичкают. От нее я становлюсь страшно доверчивым. Ее обрабатывают инсектицидами, наверняка все дело в них.

Она тихо всхрюкивает.

– Ты почти засмеялась!

– Нет, – говорит она, прикрывая рот рукой. – Я даже не улыбаюсь. Идем.

Я иду за ней, недоумевая, почему она так язвит насчет своих родителей.

– Это спальня Майи и Сеймон.

Дверь в спальню закрыта, на ней нарисованы серп и молот. Я молчу.

– Это Майя нарисовала. Как‐то связано с Сибирью.

Мне явно лучше не задавать вопросов.

– Они живут в одной комнате?

– Им так нравится. Они всегда все делают вместе. Есть только одно различие – Сеймон танцует, а Майя играет в теннис. В остальном они настоящие двойняшки. А вот их кабинет.

Дверь открыта. Я замечаю два письменных стола, стулья, кресла-мешки, книги, планшеты, аквариум, плакат на всю стену с рыбами и другой морской живностью. Над одним письменным столом висят постеры красивых азиатских поп-звезд. Над другим – прибитая гвоздем лошадиная подкова.

– Это китайский? – На стене напротив входа я замечаю большой лист пергамента с каллиграфической надписью.

– Корейский. Мой папа кореец. Мы сто раз бывали в Корее. У нас родственники в Сеуле.

Я знал об этом. Джина усыновили белые американцы, сделавшие все, чтобы он выучил корейский и прекрасно знал историю и Кореи, и США. Они поддерживали связь с его биологической матерью.

– Моя спальня. – Закрытая дверь без единой наклейки. – А это мой кабинет.

Пол черный. Я вхожу следом за ней и чувствую, что покрытие под ногами пружинит.

– Как в спортзале. Круто. Какими боевыми искусствами ты занимаешься?

– Никакими. Не рвусь заработать себе какой‐нибудь там черный пояс. Я актриса, забыл? Актер работает всем телом. Так что я понемногу занимаюсь всем – карате, фехтованием, боксом, гимнастикой. Помогает поддерживать форму.

– Тогда понятно, что здесь делает беговая дорожка.

– У меня не всегда есть время бегать на улице. Беговая дорожка – более или менее приемлемая замена.

У меня чуть не срывается с языка: «Давай иногда бегать вместе». На Манхэттене вдоль набережных проложены дорожки для бега.

– Идем на террасу.

– Если тут есть терраса, – бормочу я.

– Терраса есть, – отзывается от двери Майя.

Мы с Лейлани вздрагиваем.

– Где Роза и Сеймон? – спрашиваю я, вдруг забеспокоившись.

– Папа показывает им фокусы.

Лейлани тяжело вздыхает. Майя хихикает.

– Розе хотелось посмотреть. А Сеймон решила быть гостеприимной и посидеть с ней.

– Бедная Сеймон. Она слишком добра.

– Роза танцует, – заканчивает свою фразу Майя, словно это что‐то объясняет.

– А, – говорит Лейлани.

– Она тоже ходит к Маккендрик.

Эту фамилию я уже точно слышал.

– Роза и Сеймон будут вместе ходить на танцы?

– Ага, – говорит Майя. – После этих дурацких фокусов мы пойдем плавать. Я пообещала найти всем купальники.

– Так у вас есть бассейн?

Лейлани прикрывает рот рукой. Майя хихикает. У них есть терраса. С видом на город. На крыши соседних домов, некоторые – с зеленым газоном, водонапорные башни, бельевые веревки.

– Предков мы сюда не пускаем, – говорит Майя. – Это наша терраса. Видишь ту церковь? Вон ту крышу? Какая‐то тетка все время выводит туда свою собачку, чтобы та сделала свои дела. И никогда за ней не убирает. Наверное, там ужасно воняет. Мы никогда не видели эту собаку на улице. Никто с ней не гуляет. Бедная.

– Но как они попадают на крышу? – Крыша плоская, с двумя шпилями по сторонам, но я не понимаю, как на нее можно подняться.

Лейлани внимательно смотрит на меня.

– Через дверь.

– Это католическая церковь, – говорит Майя, словно это многое объясняет, но я все равно ничего не могу понять.

– Вы этим тут занимаетесь? Подсматриваете за соседями?

– Все так делают, – говорит Майя. – Правда, мы еще не видели ни одного убийства.

– Майя не теряет надежды.

Роза бы тоже не теряла.

– У Мистера-Курит-Слишком-Много был сердечный приступ. – Майя указывает на многоквартирный дом рядом с церковью: там, на пятом этаже, на ступеньках пожарной лестницы, курит какой‐то мужчина. – Я уверена, что ему после этого запретили курить, но он всегда там торчит. Зажигает одну сигарету от окурка другой. Как. Это. Ужасно. Мы видели, как приехала скорая. У него лицо стало лиловое. Яни из углового магазина говорит, что у него сердце остановилось. Он умер. Можешь себе представить?

– Могу, – говорит Лейлани.

Майя не обращает на нее внимания.

– А теперь он снова там и курит, как раньше. Яни говорит, он покупает только вяленую говядину, шоколадки и сигареты. Еще она говорит, что ему всего сорок три. Значит, он младше наших родителей!

– Он выглядит как наши бабушка с дедушкой.

– Прабабушка с прадедушкой.

– Как прабабушка и прадедушка мумий из Музея естественной истории.

Майя хохочет.

– Давайте поиграем в прятки?

– Нет, – говорит Лейлани. – Мне не пять лет. И я не пьяна до полусмерти.

– А я люблю играть в прятки. – Майя поворачивается ко мне. – Хочешь поиграть?

– Хм, – говорю я. – Может, позовешь Розу и Сеймон?

Майя пожимает плечами.

– Они еще смотрят фокусы.

– Но ведь когда много народу, играть веселее?

– Ну да.

– А тут, наверное, здорово играть, – говорю я. – Так много мест, где можно спрятаться.

Лейлани издает какой‐то невнятный звук.

– Что?

– Ей одиннадцать, а не пять.

– Но здесь правда весело прятаться. Можно залезть на потолок. Почему ты не любишь веселиться, Лейлани?

Лейлани снова хрюкает.

– Я ненавижу Веселиться с большой буквы В по той же причине, по которой ты ненавидишь идиотские поп-группы, которые слушает Сеймон. Потому что это зло и бред.

Майя смеется. И я тоже. Лейлани выдавливает из себя улыбку. Интересно, она вообще когда‐нибудь смеется? У Лейлани жужжит телефон.

– Это предки. Твои родители уходят. Похоже, мы будем встречаться за бранчем каждую неделю. Вот радость‐то.

Мы спускаемся вниз. Прощаемся.

– Завтра в десять утра! И давайте скорее договоримся о том, когда устроим новоселье, – говорит Джин.

Роза и Сеймон обнимаются на прощание и заявляют, что они теперь лучшие подруги. Майя закатывает глаза, пока взрослые на нее не смотрят.

– Надо научить вас всех пользоваться автоматическим инжектором. Это просто. Пришлю вам ссылку на видео, – говорит Джин. – Я думаю, они будут проводить вместе много времени.

– Чем пользоваться? – спрашивает Дэвид.

– Автоматическим инжектором. Вдруг Сеймон станет плохо от арахиса.

– Смотрите! – говорит Роза, вытаскивая что‐то из кармана. – Сеймон подарила мне такие же перчатки, как у нее. Мне не нужно их носить, потому что у меня нет аллергии. Но мы теперь перчаточные близнецы. Какие они красивые!

Она надевает перчатки и снова обнимает Сеймон.

– Пока, Че, – язвительно говорит Лейлани. – Приятно было познакомиться.

– Аналогично, – совершенно искренне, в отличие от нее, отвечаю я.

– Почему мы не остались поплавать? – спрашивает Роза, когда мы выходим на улицу. – Почему у нас нет бассейна?

– В другой раз, Роза.

– Я хочу жить в доме Макбранайтов.

Родоки идут впереди, взявшись за руки. Они над чем‐то смеются. Когда мы входим в Томпкинс-сквер-парк, Роза берет меня за руку, как часто делала, когда была помладше, и говорит:

– Когда‐нибудь я буду жить в этом доме.

Я чувствую, что она хочет, чтобы я спросил, как она этого добьется. Я не спрашиваю.

– Сувениры прихватила?

Она вытаскивает из своей сумочки с Ширли Темпл смертельно бледную корейскую куклу в длиннющем платье.

– Это платье сшито из шелка. Она придворная дама. Я бы тоже хотела быть кореянкой.

– Тебе придется ее вернуть.

– Это подарок от Сеймон.

– Уверена? – спрашиваю я.

– Конечно. Я ей понравилась. У нас не должно быть никаких проблем с Макбранайтами. Дэвид взбесится.

Она так и раньше говорила.

– Салли и Дэвиду недолго осталось быть вместе, – говорит она, словно отвечает на вопрос, сколько сейчас времени.

– Что? – спрашиваю я, не успев даже задуматься.

Она широко раскачивает наши сцепленные руки, вперед-назад, вперед-назад. Сейчас она начнет подпрыгивать.

– Вот увидишь.

Я вижу родоков: они идут на полквартала впереди нас. Салли прижимается к Дэвиду, он обнимает ее за плечи. Они всегда будут вместе.

Глава восьмая

Роза была еще маленькой, когда я впервые заставил ее пообещать, что она никого не убьет. Не важно, что говорили врачи. Я был уверен, что с ней что‐то не так. Я набрал в поисковике «с моей сестрой что‐то не так» и получил сотню историй о сестрах, которые плохо ели, убегали из дома, выдирали себе волосы, царапали себе лица, резали вены. Роза ничего такого не делала.

Я заменил «с моей сестрой» на «с моим ребенком». Ого. Были и другие дети, которые врали и не переживали, что их на этом поймают, не привязывались к близким, улыбались, смеялись и обнимались, только чтобы добиться своего. Другие дети, которые вели себя так же, как Роза. Они не испытывали эмпатии. Я узнал новое слово: «эмпатия». Почти все дети рождаются эгоистами, но потом учатся эмпатии. Почему Роза ей не научилась?

Родоки не переживали. Она не устраивала истерик. Она смотрела прямо в глаза (на мой вкус, слишком прямо). Они разговаривали с ней, когда ловили ее на лжи. «Все дети врут», говорили они. Но хуже всего было то, как сильно ей нравилось убивать. Да, многие дети это делают, но не так, как Роза.

Я видел, как она убивала муравьев. Одного за другим, методично следуя вдоль муравьиной тропы, старательно размазывая каждого из них своим пухлым указательным пальчиком. Взгляд у нее делался сосредоточенным, удовлетворенным, радостным.

Потом она начала ловить мотыльков и разрывать их на части. Мне тогда было одиннадцать, Розе четыре. Салли и Дэвид велели мне ее защищать. Я задумался: если я расскажу им, чем она занимается, станут ли они считать, что я ее защищаю? Возможно, она это перерастет. Почти во всех историях, которые я читал, дети это перерастали. Я рассказал родокам. Они меня поблагодарили и побеседовали с Розой. Она сказала, что это я убивал муравьев и мотыльков, а не она. Но родоки знали, что я не вру.

Они повели Розу к врачу, тот отправил ее к детскому психиатру. Не знаю, что сказала психиатр, но после этого Роза много месяцев ходила к ней каждую неделю. Она терпеть это не могла.

Она перестала убивать насекомых, когда кто‐то мог ее увидеть. Но однажды я застал ее врасплох. Я снова увидел, как она убивает муравьев. Она слишком увлеклась и не заметила меня.

– Что ты делаешь?

– Ничего.

Большой и указательный пальцы у нее почернели.

– Зачем ты убиваешь муравьев?

– Мне нравится, как они при этом трещат.

Они не трещали. Во всяком случае, я ничего такого не слышал.

– Мне нравится, что они перестают двигаться. Нравится быть главной.

– Не делай этого, – сказал я.

Она повернулась и, не мигая, уставилась на меня широко раскрытыми глазами. От ее взгляда мне стало не по себе.

– Потому что Салли и Дэвиду это не нравится? Поэтому они отвели меня к той докторше? Она все время меня об этом спрашивает.

– Потому что убивать неправильно. Мне тоже не нравится, что ты это делаешь.

– Дядя Сол платил специальным людям, чтобы они убили муравьев у него в доме. Я не отравляла природу, как он. – Она повторяла слова Дэвида.

– Дядя Сол не отличается нравственностью, – сказал я, тоже словами Дэвида.

– Но Салли расставляет по дому ловушки от тараканов. Почему тараканов убивать можно?

– Потому что это вредители, которые разносят болезни. – Я надеялся, что это правда, и обрадовался, когда позже проверил и убедился, что это действительно так.

– Но в этих ловушках погибают и муравьи, и мотыльки, и даже ящерицы.

– Салли и Дэвид этому не рады.

– Они не были рады, когда в ловушку попала ящерица. На муравьев и мотыльков им плевать. Но им не плевать, когда муравьев и мотыльков убиваю я.

– Потому, что ты при этом улыбаешься. – Своей настоящей улыбкой.

– Значит, они не хотят, чтобы я радовалась?

– Убийство не должно радовать человека, Роза. Вот почему они переживают.

Я понял, что она старается запомнить эти слова. Она протянула руки, чтобы я ее поднял, и крепко меня обняла. Меня тут же волной захлестнула любовь к ней. К этой маленькой девочке, убивавшей муравьев и, возможно, не испытывавшей никакой эмпатии.

– Пообещай, что не будешь больше никого убивать.

– Но мне нравится это делать.

– А если Салли или Дэвид тебя увидят?

Роза промолчала.

– Что скажет твой психиатр?

Роза закусила нижнюю губу.

– А комаров можно?

– Да, комаров можно.

– А мух?

– Да.

– А мошек? А блох?

– Да.

– А червяков?

– Нет. Они полезны для почвы.

– А пауков?

– Нет. Пауки едят комаров.

– А если паук меня укусит?

– Посади его в банку, чтобы врачи знали, какое тебе дать противоядие.

– А…

Я остановил ее жестом.

– Больше никаких исключений.

– Ладно. Я больше не буду убивать.

Вскоре после этого разговора она перестала ходить к психиатру. Салли и Дэвид сказали, что она добилась больших успехов. Она признала, что убивала муравьев. С тех пор при мне она убивала только комаров. Хотя несколько раз я видел, как она разглядывает других мертвых животных – то крысу, то попугая. Они были мертвы еще до того, как она принималась тыкать в них палочкой. У меня это вызывало отвращение, но я убеждал себя, что ей просто любопытно. Потом произошла эта история с морской свинкой Апиньи.

Апинья была на два года младше Розы. Она жила в соседней с нами квартире, в Бангкоке. Она очень радовалась, что Роза, такая взрослая девочка, с ней играет. Еще больше она обрадовалась, когда Роза сказала ей, что они лучшие подруги. На нашем этаже других детей не было. Ради Розы Апинья была готова на все.

Я во всем виню себя. Если бы я хоть попытался выучить тайский… Но мне плохо даются языки. Не то что Розе, она молниеносно осваивает любой новый язык. Тайский ужасно сложный, к тому же тон у меня всегда шел вверх, когда должен был идти вниз, и наоборот. Я особо ничего не выучил, кроме «привет», «пока», «спасибо» и уважительного жеста, когда соединяешь вместе ладони, словно молишься.

Я услышал, как Роза что‐то крикнула. Мне показалось, что она меня зовет. Я вошел в ее комнату. Апинья прижимала к полу подушку.

– Что ты… – начал я.

– Привет, Че, – сказала Роза.

«Почему Апинья возится с подушкой?» – подумал я.

Роза шепнула ей что‐то одобрительное. Я заметил в углу комнаты пустую клетку. Роза взглянула мне прямо в глаза и оскалилась в улыбке. Я рванул подушку из рук Апиньи. Слишком поздно. Под подушкой лапками кверху лежала Апиньина морская свинка. Она не двигалась.

Прежде чем я сумел овладеть собой, с моих губ сорвалось слово «чудовище». Мне стало тошно. Роза обещала не убивать. Она и не убила, это сделала Апинья. У Апиньи в глазах стояли слезы. Она взглянула на Розу в поисках одобрения, и Роза ей кивнула. Я не мог вымолвить ни слова. Роза убрала морскую свинку обратно в клетку.

Раздался звонок в дверь. Роза побежала открывать. Это вернулся с работы отец Апиньи. Апинья разрыдалась, Роза выглядела расстроенной. Салли и Дэвид вышли из своего кабинета. Роза тоже расплакалась. Родоки принялись ее утешать.

Я закрылся в своей комнате, сел на кровать и уставился в пустоту. Они могли бы отменить свой ужин с инвестором, но не решились – это бы плохо выглядело. Розины рыдания не заставили их передумать. Мы с Розой остались дома вдвоем. Я разогрел спагетти болоньезе – любимое Розино блюдо. Мне нужно было выбить из нее еще одно обещание, чтобы закрыть все лазейки.

Обещание, что она больше никого не заставит убивать. Она никогда еще не убивала никого размером с морскую свинку. Жертвы становились крупнее.

– Почему Апинья убила свою морскую свинку? – спросил я, хотя прекрасно знал почему.

Роза положила в рот спагетти и принялась жевать, считая про себя до пятидесяти. Салли научила ее этому, когда Роза была совсем маленькой и просто заглатывала еду. Это сработало. Роза любит правила. Ей нравится использовать правила в качестве оружия против других людей.

Я опустил вилку на стол.

– Потому что мне хотелось узнать, сделает ли она это.

– Как ты себя почувствовала, когда она это сделала?

– Хорошо.

– Ты же знаешь, что это неправильно.

– Родители купят ей новую морскую свинку.

– Ты заставила ее убить существо, которое она любила.

– Если бы она ее любила, то не стала бы убивать.

– Может, тебя она любит сильнее.

– Тогда это ее проблема. Надо верно расставлять приоритеты. – Так мог бы сказать дядя Сол, подумал я. – Ей надо научиться ценить жизнь.

– Так же, как ты ее ценишь? Это ты велела ей убить морскую свинку.

– Я не думала, что она это сделает.

– Роза, из вас двоих ты сильнее. Апинья тебя младше. Она тебя обожает. Ты сделала все, чтобы она не смогла отказаться. Ты знаешь, что так поступать нельзя.

Роза снова положила в рот спагетти и принялась жевать и считать. Я знал, что ей все равно. Как я мог повлиять на нее? Я подумал, что могу рассказать о своих опасениях Салли и Дэвиду. Но они видели только хорошую, радостную Розу. Едва они выходили за дверь, как она переставала улыбаться. Не будь их, ее лицо вряд ли вообще принимало бы хоть какое‐то выражение.

– Когда она сделала то, чего мне хотелось, мне стало хорошо.

– Ты хочешь это повторить? – спросил я, отчасти надеясь, что она соврет в ответ.

– Да.

– Ты это повторишь?

Она сунула в рот еще спагетти. Ей нравилось откровенничать со мной. Нравилось говорить мне правду. Она никому больше не могла все это рассказать.

– Мне понравилось смотреть, как Апинья пытается не плакать. Мне понравилось, что у нее дрожали руки, когда она накрывала морскую свинку подушкой. У нее получилось только с пятого раза. Сначала она пыталась сделать это одной рукой. Очень глупо. Животные яростно борются за жизнь. Видел, как она ее поцарапала?

– Апинья так и называла свою свинку? «Она»?

– Нет. Ее звали Киска. Апинье казалось, что это смешно.

– Так же смешно, как то, что Киска ее поцарапала?

– Я не говорила, что это смешно. Но мне было интересно смотреть, как она борется за жизнь.

– Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что больше никого не заставишь убивать.

Роза отправила в рот последнюю вилку со спагетти. Что, если бы она не дала такого обещания? Что я сказал бы Салли и Дэвиду? Рассказал бы я им о том, что нашел в интернете? Дал бы им почитать свой дневник? Признался бы, что набирал в поисковиках фразу «Моя сестра психопатка?», отчаянно надеясь, что это не так? Если бы я произнес вслух слово «психопатка», если бы врачи со мной согласились, что стало бы с Розой? Я читал, что некоторые специалисты полагают: стоит назвать ребенка «психопатом», и надежды на то, что он изменится, уже не будет.

– Обещаю, – сказала Роза. – Я не буду убивать и не буду никого заставлять убивать.

Мне показалось, что все лазейки закрыты. После Апиньиной морской свинки она никого не убивала. Насколько мне известно.

Часть вторая

Мне нужно спарринговать

Глава девятая

В понедельник утром, на двадцать минут раньше назначенного времени, приходит наш новый репетитор. До невозможности белый мужик по имени Джеффри Ханимен. Не могу поверить, что нам сразу придется браться за учебу. Мы в Нью-Йорке‐то всего пару дней.

Математика и почти все естественные и точные науки – это не мое. Я люблю биологию. А вот физика – брр-р… Химия еще хуже. А самый кошмар – математика. Но без них мне не поступить в медицинский.

Я бы хотел сразу пойти в школу, но родоки решили, что апрель – это почти конец американского учебного года. Все нормальные школы снова начнут работать только в сентябре. С тех пор как мы перестали ходить в Австралийскую независимую международную школу в Джакарте, прошло уже больше полугода. Мне там нравилось. И Розе тоже, но по другим причинам. Ей лучше учиться дома, так безопаснее для окружающих. До сентября мистер Ханимен будет учить нас математике и естественным наукам, а все остальное мы пройдем сами, по учебникам.

Салли и Дэвид планируют раз в неделю проверять, как мы осваиваем учебники. Они всегда это планируют, но до дела почти никогда не доходит. С тех пор как мы уехали из Сиднея, в нашем образовании нет никакой системы, и это я еще мягко выразился.

Мы с Розой подглядываем с верхней ступеньки лестницы.

– Он лысый, – говорит Роза. – Люблю, когда они нанимают стариков.

Еще бы. Старики обожают Розу. Голова у мистера Ханимена просто сияет. Интересно, он, что ли, полирует себе лысину? Родоки жмут ему руку, усаживают на один из диванов и немного рассказывают о нас с Розой. Хотя они наверняка уже миллион раз объяснили ему все, что ему нужно о нас знать.

– Они говорят ему, что я гений, – шепчет Роза.

– Да, и что я достаточно умный, хотя с математикой у меня беда.

– И с естественными науками, – добавляет Роза. – Не такой уж ты и умный, Че.

– Спасибо.

– Я хочу пойти в школу, где учится Сеймон. Они ставят спектакли.

Интересно, двойняшки ходят в разные школы или Роза просто решила забыть о том, что существует еще и Майя, которая понравилась ей явно меньше?

– Эй вы там, готовы? – зовет Дэвид. – Спускайтесь. Мы выжидаем с полминуты, затем спускаемся. Джеффри не старый. Не морщинисто-старый. Он явно моложе родоков. Он говорит, чтобы мы называли его Джеффом, и жмет нам руки. Ладонь у него потная. Не понимаю, как ему удалось так вспотеть, ведь в комнате, где он просидел с родоками последние двадцать минут, довольно прохладно.

– Нам пора, – говорит Салли. Она одергивает рукава пиджака, следя за тем, чтобы они не до конца закрывали манжеты блузки. Затем расстегивает две верхние пуговицы пальто. Снова их застегивает. Они с Дэвидом собираются на первую официальную встречу с Макбранайтами. Будут знакомиться со своими сотрудниками. Им хочется произвести хорошее впечатление.

– Я нормально выгляжу? – спрашивает она у Дэвида.

– Потрясающе. – Он целует Салли в лоб. – А я?

Салли кивает и снимает у него с рукава пушинку.

Джефф явно смущен.

– Вы оба выглядите прекрасно, – говорю я. – Особенно с учетом джетлага и того, что вы нервничаете.

– Сегодня важный день, – говорит Салли.

– Мы не нервничаем, скорее ликуем, – добавляет Дэвид. Интересно, он сам в это верит?

– Они вас любят, – ободряет их Роза. – Они так всегда пишут в своих открытках.

– Ты права, дорогая, – говорит Дэвид. – Все пройдет отлично.

Они целуют нас с Розой на прощание и жмут потную руку Джеффа.

– Не забудьте еще раз посмотреть видео про инжектор.

– Опять? – изумляется Роза. – Мы уже посмотрели его четыре раза.

– Опять. Мы вернемся до того, как тебе пора будет идти на бокс, Че.

И они уходят. Джефф неловко стоит у дивана, разглядывая что‐то слева от меня.

– Вы начнете с теста, – говорит Роза, – чтобы понять, чему нас надо учить. Репетиторы по математике всегда так делают. Я надеюсь, тест будет сложным. В последний раз он был до ужаса легким.

– Ну ты и поганка.

– М-м, да, – одновременно со мной говорит Джефф. – Тест.

Интересно, он раньше кого‐нибудь чему‐нибудь учил? – Репетиторы никогда не верят, что я гений. Слишком многие родители думают, что их ребенок гений, если он в два года умеет считать до десяти. Но я действительно одаренная. Я уже работаю над доказательствами. Давайте заниматься на кухне? Мне нравится сидеть на высоком стуле.

– М-м, конечно. Можем заниматься где захотите.

– Вы из Англии? – спрашивает Роза. Она заранее знает ответ. Родоки нам сказали.

– М-м, да, я из Англии.

Мы садимся на высокие стулья. Джефф дает нам тесты. Роза сразу принимается отвечать на вопросы. Я просматриваю тест до конца, и глаза у меня стекленеют.

– Меня это раздражает, – говорит Роза. – Че, перестань.

– Действительно, это слегка раздражает, – говорит Джефф.

Я не представляю, что они имеют в виду.

– Ты стучишь ногами, – поясняет Джефф.

Я смотрю на свои ноги. Они покачиваются, пальцы ударяются о барную стойку, а пятки – о стул. Я ставлю ноги на перекладину стула.

– Извините, – говорю я.

Мне сейчас совершенно не хочется разбираться в числах. У меня болит голова. Я хочу спать – ладно, не то чтобы хочу, но я не уверен, что полностью проснулся.

Первая часть – математический анализ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Уверен, будь я в обычной школе, я еще не имел бы никакого представления о математическом анализе. Будь я в обычной школе, я бы не сидел рядом со своей десятилетней сестрой, которая уже работает над математическими доказательствами.

– Ты снова стучишь, – говорит Роза. – Перестань.

Я снова ставлю ноги на перекладину. В кармане вибрирует телефон. Наверное, это Назим, или Джорджи, или Джейсон. Или все трое.

– Можно я отойду на минутку? А потом сразу начну, – говорю я.

Джефф кивает, хотя по нему видно, что он не рад. Я иду в ванную, запираю дверь и принимаюсь ходить взад-вперед. Четыре шага до стены, четыре шага обратно. Как бы мне хотелось прямо сейчас пойти в спортзал. Я смотрю на экран телефона. «Не спишь?» Это Джорджи. Сажусь на столешницу возле раковины и принимаюсь болтать ногами. «Я тебе отвечаю, значит, не сплю. А у вас там разве не глубокая ночь?» – «Ночь. Я не могла заснуть. Но мозгов не хватает чем‐то заняться. Шить не могу, машинка слишком шумит». Джорджи часто страдает от бессонницы, не то что я. Я не сплю только из‐за джетлага.

«Назим говорит, ты рад за нас». – «Конечно». – «Как там Роза?» Джорджи всегда спрашивает. Я всегда отвечаю. Я стираю все, что написал о них с Назимом, и вместо этого рассказываю про паспорт. «Маленькая мстительница-психопатка. Может, теперь она бросит все силы на добрые дела?» Я улыбаюсь, представив себе выражение лица Джорджи. «Хорошо бы. Она хочет жить в доме этих богатых родоковских друзей. Ты бы видела, в какой квартире мы живем. Ужасно роскошно. Но Роза уже поняла, что бывает еще роскошнее». – «Вот увидишь, однажды она будет править миром. Мало не покажется».

– Че, с тобой все нормально? – спрашивает Роза. Конечно, она ведь не может оставить меня в покое больше чем на пять минут.

– Да. Уже иду.

«Мне пора». Я сую телефон в карман, пару раз подпрыгиваю на месте и только потом выхожу. Роза склонилась над тестом. Джефф смотрит в свой планшет. Я усаживаюсь на стул.

– Извините, – бормочу я.

Джефф поднимает на меня глаза, но ничего не говорит. Не могу разобрать, что он читает.

– Я уже закончила первый раздел, – объявляет Роза.

– Поразительно.

Я снова смотрю на тест. Зачем начинать с анализа? Почему нельзя было заняться алгеброй, геометрией или еще чем‐нибудь более подходящим для утомленного джетлагом мозга? Например, раскрашиванием картинок.

– Если бы мы сейчас учились в обычной школе, у нас был бы конец года? – спрашиваю я.

Джефф кивает.

– И мы бы не делали никакие тесты?

– Скорее всего, делали бы. Апрель и май – время экзаменов.

Я вздыхаю. В Таиланде учебный год сейчас только начинается. В Австралии он начался пару месяцев назад. Я напрягаю свой распухший от недосыпа мозг и пытаюсь решить уравнения, используя калькулятор на телефоне. Стул поднят на неудобную высоту. Я делаю поворот в одну сторону – до хруста в спине, – потом в другую сторону. Мне просто необходима пробежка. Интересно, Соджорнер бегает?

Я продираюсь сквозь тест, размышляя о том, почему в уравнениях всегда фигурируют «иксы». Почему решили использовать x, а не r или, скажем, s? Интересно, мне в жизни вообще пригодятся знания о том, как моделировать изменение положения тел в пространстве? Я сползаю со стула и растягиваю голени, четырехглавые и ягодичные мышцы.

– Готово, – говорит Роза, кладет ручку на стол и протягивает Джеффу свой тест. – Это было сложно.

Роза спрашивает Джеффа про поли-что‐то-там. Я уже через пару секунд перестаю понимать, что он отвечает. Роза заворожена. Такие моменты – едва ли не единственные, когда я не боюсь, что она натворит что‐то ужасное. Она слишком сосредоточена. Я довольно скоро расправляюсь с тестом, потому что в последнем разделе на треть вопросов отвечаю наугад.

Пока Джефф проверяет наши тесты, я делаю себе бутерброды с ветчиной и сыром. Сегодня в спортзале я дам Соджорнер свой номер. Мы ведь уже вполне знакомы. Я надеюсь, что ей это не покажется странным. Роза пьет апельсиновый сок и смотрит, как Джефф исправляет ошибки. Он возвращает нам тесты. Мой исчиркан и исписан красным. Я едва справился. У Розы две ошибки. Я доволен, а Роза расстроилась. Она внимательно слушает, пока Джефф объясняет ей, что она сделала не так и почему, и приводит похожие примеры. Я почти сразу отвлекаюсь. Иногда мне кажется, что Роза способна поддерживать отношения только с теми, кто лучше нее разбирается в математике или играет в шахматы.

У меня жужжит телефон. Хорошо бы это была Соджорнер. Но у нее нет моего номера, и я не знаю, у кого она могла бы его узнать. Джефф продолжает что‐то объяснять Розе, приводит новые примеры. Меня словно нет в комнате. Вот бы меня в ней правда не было.

Мы снова делаем перерыв. Мне пишут Джейсон и Назим. Я ем протеины, которых мне явно не хватало, но все вокруг по‐прежнему происходит словно за прозрачной стеной. Голос Джеффа звучит бесконечно далеко. Почти в два, когда Джефф уже заканчивает занятие, Салли пишет мне: «Встреча затягивается. Будем к пяти. Можешь пропустить тренировку? Всего раз?» Я не хочу пропускать тренировку. «Ты же знаешь, мы бы не просили, если бы это не было важно». Я пялюсь на экран телефона.

– Кто это? – спрашивает Роза.

– Салли. Они вернутся не раньше пяти.

– Но у тебя же тренировка, – говорит Роза.

– У меня была тренировка.

«Ответь, чтобы мы знали, что ты получил сообщение».

– Иногда, – говорю я своему телефону, – ты меня просто бесишь.

Джефф продолжает собирать свои вещи.

– А вы можете еще остаться? – спрашивает у него Роза.

Он смотрит на нее и медленно моргает. Возможно, я тоже моргаю.

– Они вам заплатят. Мне бы хотелось еще позаниматься.

– Ну, – говорит Джефф.

Сможет ли он удержать Розу в узде? Я хочу на тренировку. Мне нужно на тренировку. Нужно измотать себя, чтобы выспаться и наконец избавиться от этого идиотского джетлага. Нужно снова увидеть Соджорнер. Роза включает ямочки на щеках.

– Ну пожалуйста, позанимайтесь со мной еще.

Новое сообщение от Салли: «Че, пожалуйста, ответь». Я не стану упрашивать Джеффа. Я готов умолять его, лишь бы он остался. Наверняка их вполне можно оставить вдвоем. Роза просто бредит математикой. Она уважает Джеффа за его знания.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, – говорит Роза. – Мы могли бы поработать над доказательствами!

– Ладно, Роза, – говорит Джефф. Лоб у него блестит от пота. Он явно не смог устоять перед доказательствами. Я не совсем понимаю, что вообще такое эти математические доказательства.

– Спасибо, – говорю я, едва сдерживаясь, чтобы не завопить от радости. – Я вам очень признателен.

«Джефф остается с Розой и будет заниматься с ней математикой. Я иду в зал. Вам придется больше ему заплатить». Я делаю себе еще бутерброды, собираю сумку для спортзала.

– Роза, ты будешь себя хорошо вести?

Роза снова показывает ямочки.

– Буду.

– Давай без ямочек. Я не верю твоим ямочкам.

Она перестает улыбаться:

– Обещаю, что буду хорошо себя вести.

«Ты уверен, что это удачная мысль?» – пишет Салли.

«Слишком поздно».

– Джефф, пожалуйста, следите, чтобы она хорошо себя вела. Не позволяйте ей уговорить вас заняться чем‐то, не связанным с математикой.

Он быстро моргает:

– Я ее репетитор по математике.

Я целую Розу в лоб, беру сумку и сбегаю. За спиной я слышу Розин голос:

– Передавай от меня привет Сид.

Глава десятая

Соджорнер пришла на трехчасовое занятие в зале с мешками. И тот тупорылый тоже. – Эй, кенгуриный стейк, – говорит он, слишком сильно ударяя меня по руке, – как дела?

Я бормочу что‐то, что можно принять за «нормально», сажусь на пол возле ближайшего к Соджорнер мешка и начинаю наматывать бинты, одновременно наклоняясь вперед, чтобы растянуть заднюю поверхность бедер. Поднимаю глаза и вижу Соджорнер. Улыбаюсь ей. Она улыбается в ответ и продолжает сосредоточенно разминаться. Ее подруга стоит рядом с ней и что‐то говорит про какой‐то протест. Соджорнер кивает и хмурит лоб. Я хочу подойти к ней и разгладить эти морщинки.

Входит наша тренерша. Она невысокая и худая, с коротко остриженными светлыми волосами.

– Я Дайдо, – говорит она. – Для тех, кто меня еще не знает, сообщаю: я строгая, но честная.

Я вычитаю у нее баллы, потому что все тренеры говорят примерно то же самое. Жду не дождусь, когда кто‐нибудь скажет: «Я слабый, изнеженный и абсолютно несправедливый».

– Мне нужна хорошая форма и тяжелый труд. Не собираетесь выкладываться – выбирайте другое занятие. Не выйдете отсюда насквозь мокрыми от пота – значит, я не справилась с задачей. Все размялись?

Мы киваем.

– Надевайте перчатки. Покажите, что вы умеете. Два раунда по две минуты. Между ними перерыв десять секунд. Не жалейте себя!

Я и не жалею. Я по полной обрабатываю мешок: джебы, кроссы, хуки, апперкоты, комбинации. Я подпрыгиваю, отклоняюсь, подныриваю, делаю обманные выпады, отражаю удары, пляшу вокруг мешка, на месте которого представляю себе крепко сбитого двухметрового мужлана. Он не так быстр, как я, и привык, что его быстро отправляют в нокаут: он не слишком вынослив. Я атакую его со всех сторон, как комар, молочу его по почкам. Слышится звук гонга: конец первого раунда. Я обливаюсь потом.

– Перерыв десять секунд.

Я улыбаюсь. Бьет гонг: начинается второй раунд. Все вокруг приходит в движение. Я пляшу вокруг мешка. Двухметровый урод сдается. Теперь пора обороняться. Дайдо ходит по залу и работает с каждым из нас по очереди. Она требует точных, аккуратных движений. Мне она нравится. К концу занятия я выбился из сил, но чувствую себя очень довольным. Все в зале едва переводят дыхание, но при этом радостно улыбаются.

– Спарринг в семь каждый вечер. Новичкам нельзя, но все, кто занимался сегодня, более чем готовы и могут к нам присоединиться. Мы любим новые лица. Придешь? – спрашивает Дайдо, поворачиваясь ко мне.

У меня обрывается сердце.

– Я не участвую в спаррингах, – бормочу я. Глупое обещание. Интересно, Роза так же твердо держит данные мне обещания?

– Ясно. Если передумаешь, будем рады тебя видеть. Я киваю, стираю пот с лица и рук полотенцем и разматываю бинты.

– Так ты из Австралии? – спрашивает Соджорнер.

Я поднимаю на нее глаза и киваю. Наверное, она слышала, что сказал тот тупорылый.

– Ты не похож на австралийца.

Я пристально гляжу на нее. Никто никогда мне такого не говорил. У меня светлые волосы и синие глаза. Обычно, когда меня спрашивают, откуда я, и я отвечаю, что я из Австралии, мне тут же говорят: «Серфингом занимаешься?» Как раз из‐за светлых волос и синих глаз. Они уверены, что все австралийцы выглядят так же, как я, что неправда, и что мы все серфингисты, что тоже неправда. Я никогда не катался на доске.

– У всех австралийцев, которых я знаю, сломанные носы и уши всмятку.

– Мы красивый народ.

Она смеется. Я сую бинты в карман, беру полотенце, бутылку с водой и перчатки, встаю. Мы одного роста, вокруг нас – лес из качающихся мешков для бокса. Я чувствую, что наклоняюсь к ней, как будто хочу впитать в себя этот смех. У нее невозможно длинные ресницы, они загибаются так высоко вверх, что почти достают до бровей. Я делаю глоток воды, чтобы отвлечься.

– У тебя ужасно милая сестра, – говорит она.

– Слишком милая, – поправляю я. Мне не хочется думать о Розе. – Я обрадовался, когда вчера увидел тебя в парке. Я тут мало кого знаю.

Она улыбается:

– Почему ты не участвуешь в спаррингах?

– Пообещал родителям, что не буду, пока не перестану расти, – отвечаю я, не подумав. У меня горят щеки. Зачем я это сказал? «Мне родители не разрешают». Мне что, пять лет?

Я уверен, что она изо всех сил сдерживается, чтобы вдоволь не посмеяться над жалким маленьким мальчиком, который делает все, что ему велят родители. Может, сказать ей, что я не всегда делаю то, что они хотят? Тогда я буду выглядеть еще более нелепо. Почему я всегда так откровенничаю?

– А если ты уже перестал расти?

Я хохочу. Слишком громко.

– Именно это я им и сказал. Они сказали, что если мой рост не будет увеличиваться три года подряд, то они поймут, что я больше не расту. Сначала они говорили про пять лет, но мне удалось уговорить их на три. Один год был бы куда честнее.

– М-м.

Слишком много слов. Слишком много информации. Джейсон обоссался бы от смеха, услышав такое. И Джорджи. И даже Назим. Хорошо, что они никогда об этом не узнают.

– Я уже вырос на сантиметр с прошлого года. – Заткнись, Че.

– Мне нравится спарринг, – говорит Соджорнер. Она улыбается. Надеюсь, она улыбается вместе со мной, а не надо мной. Интересно, так вообще говорят, или разница между вместе / над есть только в случае со «смеяться»? – Я его обожаю. Он в миллион раз лучше любого из наших занятий, притом что я обожаю занятия. Дайдо очень крутая.

– Да, она классная. – Я решил, что все‐таки зря сразу вычел у нее баллы за «строгую, но честную». Натали, помнится, говорила ровно то же самое. Именно этого все и ждут от хорошего тренера: строгости и честности.

– Кстати, я Че Тейлор, – говорю я, протягивая ей руку. – Мы так и не представились. Ну то есть я уже слышал твое имя.

Она сжимает ладонь в кулак. Мы ударяемся кулаками, и я при этом чувствую себя последним идиотом. Боксеры всегда приветствуют друг друга, ударяя кулак о кулак.

– Че был известный в двадцатом веке революционер, – заученно говорю я. – Мои родители хотят спасти мир. Им нравятся революционеры.

Она снова смеется.

– Тебя что, часто спрашивают, кто такой Че?

– Бывает. Обычно люди думают, что я не знаю, в честь кого меня назвали. Я говорю все это прежде, чем они успевают меня спросить, – я принимаюсь старательно артикулировать, – «знаю ли я вообще о том, кто это такой». – Я снова говорю своим обычным голосом. – Но ведь это мое имя. Естественно, я знаю, кто такой Эрнесто Че Гевара. Предатель своего класса, сексуальный революционер с плакатов, казненный в Боливии, где за его голову назначили некислое вознаграждение, и блабла-бла.

Соджорнер продолжает смеяться.

– Да, меня тоже постоянно спрашивают. Надо и правда сразу всем сообщать, что я знаю!

Я едва не говорю ей: «Но ведь тебя зовут не Че», и только потом до меня доходит. Вот черт. Я же не имею ни малейшего представления, в честь кого назвали Соджорнер. Я просто решил, что это крутое имя. Даже не подумал посмотреть, откуда оно взялось.

– Забавно, что у нас обоих имена революционеров, – говорит она. – Меня назвали в честь американских революционерок. Я Соджорнер Ида Дэвис. Но друзья зовут меня Сид, по инициалам. Посмотрим, как меня будешь называть ты.

Я хочу сказать ей, что у нее очень красивое имя. Соджорнер. Я хочу называть ее именно так, а не Сид. Сид – имя для какого‐нибудь противного дряхлого старикана. Но я хочу стать ее другом. Если для этого придется называть ее Сид, я сделаю, как она захочет. Я думаю, не спросить ли у нее, чем она собирается сейчас заняться. Может, она хочет прогуляться со мной? Рассказать о себе? Поцеловать меня?

– А ты… – начинаю я.

– Эй, Сид. – К нам подходит ее подруга. У нее мокрые волосы, на плече висит сумка.

– А, Джейми, – говорит Соджорнер.

– Это кто? – спрашивает Джейми. – Ты вроде был на занятии у Дайдо?

Я киваю.

– Это Че, – говорит Соджорнер.

– Че? – хохочет Джейми. – Что, правда?

Я снова киваю и чувствую себя полным болваном.

– Не волнуйся, Джейми, он знает, кто такой Че, – говорит Соджорнер. – Нам пора. Приятно было познакомиться, Эрнесто.

Она надевает рюкзак и идет к выходу, по пути сказав Джейми что‐то, от чего они громко хохочут. У меня горят уши. Надеюсь, они смеются не надо мной. Я подумываю, не увязаться ли за ними. Может, они смилостивятся над иностранцем. Но она так решительно сказала: «Нам пора». Не хочу выглядеть дураком. Еще большим дураком, чем сейчас. Поэтому я просто смотрю ей вслед.

Я достаю телефон, решив набрать в поисковике запрос «американские революционерки Соджорнер и Ида». В телефоне полно новых сообщений от Салли, с вариациями на одну и ту же тему: «Встреча все еще идет. Возможно, мы останемся на ужин. Можешь вернуться домой и отпустить Джеффа?» И четыре пропущенных звонка от нее же. Я уже собираюсь ей перезвонить, но тут получаю новое сообщение, на этот раз от Дэвида. «Все в порядке, мы едем за Розой. Она поужинает с нами. Оставайся в зале, сколько захочешь». Я ликую.

Поисковик выдает мне Соджорнер Трут и Иду Б. Уэллс. Оказывается, та Соджорнер была рабыней, боровшейся за отмену рабства и за права женщин. Уэллс была журналисткой и издателем, а еще выступала против линчевания и тоже боролась за права женщин. Я читаю про них, и у меня возникает желание рассказать Соджорнер, что мою сестру назвали в честь Розы Люксембург и Розы Паркс. Ей это понравится.

Я хочу как можно дольше наслаждаться мыслью, что снова говорил с Соджорнер и стоял к ней так близко, что даже чувствовал запах ее пота. Наверное, все дело в джетлаге, но эти мысли словно делают меня непобедимым. Я хочу остаться наедине с этим ощущением, не отвечать на вопросы родоков, не переживать за Розу. Она сейчас в математическом раю. Мне наконец‐то не нужно о ней переживать. Я заправляюсь бутербродами, надеваю наушники, сую телефон в карман и отключаюсь от мира. Я бегу по беговой дорожке так быстро, как только могу, в течение получаса, потом пересаживаюсь на гребной тренажер, после него берусь за штангу.

Поднимать штангу – одно из самых скучных занятий в мире. Одни и те же бесконечно повторяющиеся движения, единственная цель которых – увеличить мышцы. От штанги не станешь ловчее; в отличие от боевых искусств, тут и речи нет о художественности исполнения; это даже не кардиотренировка. И наконец, ты практически ничего не можешь сделать, чтобы улучшить свои результаты. Ты осваиваешь правильную технику, а потом тебе остается лишь становиться сильнее и поднимать все более и более тяжелые веса.

Я долго и старательно работаю со штангой и думаю о Соджорнер. Я поднимаю штангу, пока у меня не кончаются силы. Только в районе восьми, почти падая от усталости, я достаю из кармана телефон. И вижу миллион все более отчаянных сообщений от Салли и множество пропущенных звонков. Роза пропала.

Глава одиннадцатая

На душ нет времени. Я запихиваю бинты и перчатки в шкафчик, выбегаю из спортзала и машу заполонившим всю улицу желтым такси.

«Где Дэвид? Почему он разрешил мне остаться в спортзале?» – «Дэвид потерял телефон». Охренеть! Значит, то сообщение прислала Роза, не Дэвид. Сообщение от Дэвида, точнее от Розы, пришло в 17:15. Три часа назад. Ее что, нет уже три часа? «Есть идеи, где она может быть?» – пишет Салли. Будь мы в Сиднее, я знал бы с десяток мест, куда она могла пойти, позвонил бы куче народу. «Вы проверяли, она не у Макбранайтов?» – «Нет». Это единственное место, которое приходит мне в голову. Мы здесь больше никого не знаем.

Такси едва едет. Я бросаю остатки наличных – пять долларов – водителю и вываливаюсь на улицу. Остаток пути до дома я бегу, мысленно благодаря Нью-Йорк за четкую нумерацию домов и улиц: тут так легко ориентироваться. В холле нашего дома я первым делом спрашиваю консьержа, не видел ли он Розу.

– Я уже сказал твоим родителям. Я ее не видел. Извини, парень. Позвоню, если увижу.

Лифт стоит на нашем этаже. Я не могу ждать, взбегаю по лестнице. Дэвид распахивает дверь, едва я вставляю ключ в замок. Я чуть не падаю, пытаясь вытащить его обратно. Дэвид смотрит на меня и бросает:

– Это ты.

Он надеялся увидеть Розу.

– Простите. Не надо было оставлять ее с Джеффом. Я надеялся, что математика…

Салли протягивает мне телефон Дэвида.

– Он был в вазе с фруктами.

Я читаю сообщения, которые Роза отправила Джеффу: «Мы уже едем. Большое вам спасибо. Деньги за занятия переведем завтра утром», «Мы почти на месте. Вы можете идти. Большое спасибо за то, что вы подольше позанимались с Розой». «Вы уверены, что ее можно оставить одну?» – написал в ответ Джефф. «Конечно. Возможно, мы увидимся в холле».

– Невероятно, – говорю я.

– Если бы ты был дома, Че, – говорит Дэвид, – ничего бы не случилось.

– Так это я виноват? Если бы вы были дома, ничего бы не случилось! Вы знали, что у меня занятие. Вы знаете, как много для меня значат тренировки.

Я чувствую, как внутри меня все клокочет. Я хочу заорать, что я их семнадцатилетний сын, а не один из Розиных родителей. Хотя на деле я играю именно такую роль – пусть даже Салли и Дэвид никогда этого не признают. Они не впервые оставляют меня присматривать за ней, и я пропускаю тренировку или встречу с друзьями. Но я впервые их не послушался. Надо было сказать им: «Ничего не хочу слышать. Меня не волнует, насколько важная у вас встреча, я ухожу прямо сейчас, так что возвращайтесь поскорее и сами приглядывайте за Розой».

– Не время ругаться, – говорит Салли, словно это я первый начал. – Когда мы звонили в полицию? – Она смотрит в свой телефон. – Полчаса назад. Может, снова позвонить?

– Розины вещи на месте? – спрашиваю я.

– Нет рюкзака, плаща и резиновых сапог. А телефон дома.

Без телефона мы не сможем ее отследить. Уже половина девятого. На улице темно.

– Вряд ли у нее есть деньги. Хотя, возможно, у меня пропала двадцатка.

Салли впервые на моей памяти признала, что Роза крадет деньги.

– Во сколько закрывается зоопарк? – Когда Роза пропала в последний раз, в Бангкоке, она пошла в зоопарк Дусит. Она хотела посмотреть на белого бенгальского тигра, а родоки ей не разрешали. Но тогда она совершила ошибку – взяла с собой телефон.

– Уже давно закрылся.

– Я ее поищу, – решаю я и иду к двери прежде, чем Салли с Дэвидом успевают что‐то ответить. Я хватаю висящую у двери куртку и натягиваю поверх толстовки.

– Я с тобой, – говорит Дэвид.

– Нет, – протестует Салли. – Не отключай телефон! – кричит она мне вслед.

После тренировки одежда насквозь мокрая от пота. Мне холодно, даже куртка не спасает. Надо было принять душ и переодеться, но я должен найти Розу. У меня внутри все обрывается, когда я думаю о том, что могло случиться. Не знаю, о чем я беспокоюсь больше – о том, что с Розой что‐то произошло, или о том, что она могла что‐то натворить. Естественно, и о том и о другом.

Роза совершенно ничего не боится – кроме того, что ее заберут доктора, что ее будут держать взаперти. Она не боится злых собак, высоты, странных людей. Но если она столкнется с кем‐то еще более жутким, чем она сама, будет уже не важно, на что она способна. Ей десять лет, и она бесстрашна. Может, она захочет сесть в машину к незнакомцу? Может, согласится поужинать в незнакомом ей доме?

Я иду вверх по авеню, мимо ньюйоркцев, выгуливающих собак, мимо их подруг и друзей, мимо тех, кто спешит с работы домой, чтобы поскорее снять наводящий тоску деловой костюм или униформу, кто уже ослабил галстук или сменил туфли на шпильке на удобные кроссовки. Может, надо подходить к людям, показывать им Розину фотографию? «Вы, случайно, не видели эту девочку?»

Роза очень любит парки. Особенно такие, где есть детская площадка. Роза обожает играть с другими детьми. Самый большой парк в нашем районе – Томпкинс-сквер-парк, но по пути к нему есть еще парочка поменьше. Первый скорее напоминает огород. Во втором полно бетонных боулов и рамп.

«Полиция уже едет». – «Я обхожу парки. Тут везде люди. Кто‐то наверняка ее видел». Начинает моросить, воздух становится влажным, я все сильнее замерзаю. Я натягиваю на голову капюшон, до верха застегиваю куртку. На улицах полно людей, но детей почти нет. Наверное, они так поздно не гуляют. Когда я перехожу через авеню А, дождь усиливается, все вокруг открывают зонты. Неподалеку от входа в парк со стороны Девятой улицы есть детская площадка: сейчас на ней играют одни белки. Я проверяю собачью площадку – там полно собак. Я обхожу ее по периметру, но нигде не вижу Розу, глядящую сквозь ограду и придумывающую, как бы ей украсть щеночка.

Я подхожу к небольшой детской площадке на другом конце парка. По ней, хихикая, бегает маленький мальчик: его то и дело подталкивает в спину девушка, явно не годящаяся ему в матери. Оба в плащах и резиновых сапогах.

– Такого дождя тебе достаточно? – спрашивает она. Мальчик смеется еще громче.

– Извините, – обращаюсь я к девушке. Она оборачивается. – Вы не видели здесь светловолосую девочку? Десяти лет.

– Толкай еще, – говорит мальчик.

– Не перебивай, – говорит девушка мальчику и головой указывает на меня. – Мы здесь всего десять минут и никого не видели. Извините.

Может, Роза зашла в кафе-мороженое или секонд-хенд и как раз сейчас уговаривает продавцов угостить ее шариком мороженого или подарить какую‐нибудь жуткую фарфоровую куклу. Она найдется, убеждаю я себя. Почти всех пропавших людей находят. Я где‐то читал об этом. Или там говорилось, что обычно их находят в первый же день? А если нет…

У меня звонит телефон. Это Дэвид. Я не сразу отвечаю. Боюсь плохих новостей. Дождь стихает, но у меня уже насквозь промок капюшон. Я сворачиваю на тропинку, идущую вдоль ограды парка обратно к авеню А.

– Да? – В конце концов я все же снимаю трубку.

– Полицейские хотят, чтобы ты…

И тут я вижу Розу. Ну конечно. Родоки же ей запретили.

– Я ее вижу, – говорю я Дэвиду. – Она в парке, играет в шахматы.

Я бегу к столам для шахматистов. Роза держит в руке черного слона. Она слишком сосредоточенно изучает фигуры на доске и меня не замечает. Ее соперник стонет. Он похож на бездомного. У него нечесаная длинная борода и грязная одежда. Роза, ее соперник и собравшиеся вокруг шахматисты не обращают никакого внимания на дождь.

– Слава богу! – выдыхает Дэвид. Из телефона слышится приглушенное бормотание – он сообщает новость всем в квартире.

– Шах и мат, – говорит Роза.

Бездомный качает головой:

– Ну ты и плутовка.

Роза вытягивает руку. Прежде чем бездомный успевает положить ей на ладонь деньги, я беру ее за плечо. Она вздрагивает. Банкнота плавно опускается на стол.

– Я перезвоню. Сейчас приведу ее, – говорю я Дэвиду и вешаю трубку.

– Че, это мои деньги!

– Я думаю, ему они нужнее, чем тебе.

– Она их выиграла, – говорит Розин соперник. – В честном бою.

Он встает с места. Роза прячет деньги в карман плаща.

– Они мои, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Моррис сказал, что они мои. Ты сам слышал.

Один из зрителей опускается на пустое место напротив Розы.

– Ну что, малышка, а со мной справишься?

– Нет. – Я хватаю Розу за руку и стаскиваю со скамейки. Она все так же мрачно смотрит мне прямо в глаза.

– Возвращайся скорее, девчушка, – говорит мужчина. – Жду не дождусь, когда смогу преподать тебе урок смирения.

Роза переводит на него взгляд, и он смеется.

– Я не хочу уходить, – говорит она мне. – Хочу доказать им, что я тут лучшая. Я проиграла всего один раз, и только потому, что не успела разогреться. Я хочу заработать еще денег. Из-за тебя я потеряла место.

У меня снова звонит телефон. Это Дэвид.

– Сейчас я ее приведу, – говорю я. – Она в порядке.

– Давай скорее. Полицейские хотят с ней поговорить.

– Я не хочу, – говорит Роза.

Дэвид не просит передать ей трубку. Я убираю телефон в карман.

– Мы идем домой. Родоки вне себя. Они думали, что тебя похитили и убили.

– Ну конечно, – спокойно замечает Роза. Она уверена, что с ней никогда ничего подобного не случится.

– Нельзя брать деньги у незнакомых людей.

– Они мои знакомые. Я знаю, как их зовут. И мы не играли в азартные игры. – Роза указывает на табличку позади столов, где написано: «Столы только для шахматистов и только для игры в шахматы. Не более двух часов за одним столом. Столы предназначены для общественного пользования. Азартные игры и взимание платы за их использование запрещены».

– Замечательно. Ты нарушила закон.

– Я не играла в азартные игры.

– Он дал тебе деньги, потому что ты выиграла. Это и есть азартная игра.

– Моррис не поверил, что я у него выиграю. Он дал мне деньги, потому что я доказала, что он неправ.

– Это ставка, Роза. Ставки – это признак азартной игры.

– Но если бы выиграл он, я бы ничего ему не дала.

– Неравная ставка – все равно ставка.

Прежде чем перейти через дорогу, я смотрю в обе стороны: я уже не уверен, что помню, в какую сторону здесь движение.

– Все остальные тоже делали ставки. Там есть камеры. Моррис говорит, в Нью-Йорке везде камеры. Некоторые даже можно найти онлайн. Они бы не стали играть в азартные игры прямо под камерами. Я как раз собиралась сыграть с Исайей. Он тут лучший игрок. Я у него выиграю.

– Тебя не спрашивали, где твои родители?

– Спрашивали. Очень интересовались насчет родителей.

– Что ты им ответила?

– Сказала, что съела их.

– Господи, Роза.

– Все стали смеяться. Исайя сказал, что белые девочки страшно жестоки, и все стали смеяться еще громче.

Глава двенадцатая

Дома нас ждут двое полицейских, мужчина и женщина. Вид у обоих суровый, я бы сказал, даже пугающе-суровый. Роза совершенно спокойна. Они выспрашивают у нее все подробности: где она была, что делала. Она пошла в парк. Погладила пару собак. Хотела погладить кошку, но та убежала. В парке она стала смотреть, как собаки играют на специально отгороженной площадке, – она оборачивается и спрашивает: «Можно мне завести собаку?» – потом пошла на детскую площадку, но там не было детей ее возраста, и тогда она вспомнила про шахматы. Она любит играть в шахматы.

– Я шахматный гений, – говорит Роза. Она не улыбается, показывает ямочки.

По лицу высокой женщины-полицейского явно видно, что она считает Розу избалованной засранкой. Волосы у нее собраны на затылке в такой тугой пучок, что кажется, он вот-вот взорвется. Пистолет у нее на бедре действует мне на нервы.

– Когда родители велят тебе сидеть дома, ты должна слушаться, – говорит женщина-полицейский. – Слушаться беспрекословно. Тут тебе не Австралия. Нью-Йорк – очень большой и очень опасный город.

– Мы жили в Бангкоке, – говорит Роза. – Там гораздо опаснее.

– Сомневаюсь, детка, – говорит женщина-полицейский.

– В Бангкоке совершается гораздо больше убийств, чем в Нью-Йорке. – Роза приводит статистические данные, чтобы доказать свою правоту.

– Роза! – говорит Салли. – Полицейские пришли сюда, чтобы помочь тебе, а не чтобы ты рассказала им статистику убийств.

– Я не сделала ничего плохого, – говорит Роза, глядя на меня. – Я хорошо себя вела. Я не села в машину к незнакомым людям. Шахматы могут многому научить.

– Ты можешь играть в шахматы, – говорит Дэвид. – Мы не запрещаем тебе играть в шахматы. Я уверен, в Нью-Йорке есть шахматные кружки для детей твоего возраста.

Роза открывает рот, явно собираясь возразить. Дэвид поднимает ладонь, и Роза замолкает. Она складывает руки на груди и бросает на Дэвида злобные взгляды.

– Спасибо вам, офицеры, – говорит Дэвид. – Мы проследим за тем, чтобы это не повторилось.

– Она у вас с характером, сэр, – говорит невысокий полицейский. Он явно не купился на Розино обаяние.

– Это точно, – говорит Салли. – Большое вам спасибо. Мы подробно обсудим с ней то, что произошло. И наказание ей точно не понравится.

– Это правильно, мэм. Вы должны за ней следить, – говорит высокая женщина-полицейский.

– Спасибо, – повторяет Салли. – Мы вам очень признательны. Извините, что зря вас побеспокоили.

– Вы все правильно сделали, мэм.

Дэвид провожает полицейских до двери. Я слышу, как, едва оказавшись за порогом, они принимаются хохотать. Хохотать над тупыми иностранцами и их избалованной девчонкой.

– Роза, ты нам соврала, – говорит Салли, беря в руку телефон Дэвида. – Ты соврала родителям и брату.

– Нет, я не врала!

Дэвид снова поднимает ладонь, требуя, чтобы Роза замолчала. Роза смотрит на него так, словно готова прямо сейчас перерезать ему запястье.

– Роза, ты не можешь нам врать. Мы об этом говорили. Ты сказала, что не будешь врать.

– Я ребенок, – говорит Роза. – Дети должны притворяться. Я играла в игру, притворялась. Я должна так поступать!

– Ты притворилась Дэвидом, чтобы обойти наши правила! Это не одно и то же. О чем ты думала? – спрашивает Салли. – Что на тебя нашло?

«Ничего, – хочу сказать я. – Это же Роза». Салли и Дэвид видят ее каждый день. Они видят, как время от времени она забывает сделать вид, что переживает, когда кто‐то заболел или поранился. Даже если это кто‐то из нас. Они видели, что она совершенно не испугалась полицейских.

Почему они не могут понять, что она не такая, как другие дети?

– Что заставило тебя выйти из дому, никого не предупредив?

– С тобой могло случиться все что угодно!

– Я победила, – говорит Роза. – Я сумела выиграть у людей, которые играют в шахматы дольше, чем я живу на свете. Вы должны мной горди…

– Гордиться?! Мы думали, что тебя похитили! Думали, тебя уже нет в живых!

Роза изумленно смотрит на Дэвида. Он редко повышает голос.

– Эссе, – говорит Салли. – На тысячу слов. Опиши, что ты сегодня усвоила. Вышлешь нам к завтрашнему вечеру.

Роза ненавидит писать эссе.

– На тысячу слов?

– Да, Роза. Нельзя притворяться, что ты – это я. Притворяться можно по‐разному. То, как притворялась ты, – это не детская игра. Никому из нас не было весело. Ты нас обманула и поступила недопустимо. Ты украла у меня телефон. Ты знаешь, что так делать нельзя.

– Я его одолжила. Это была часть игры, – начинает Роза, но вдруг выражение ее лица меняется.

Она наконец понимает, что проиграла эту партию, что пора выказать раскаяние, что надо было очаровать полицейских. Родоки не думают, что она поступила умно, выиграв в шахматы у взрослых людей или продемонстрировав, что она знает об опасных городах больше, чем полицейские. В следующий раз она тщательнее обдумает, в какой момент лучше быть гением, а в какой – маленькой девочкой.

Роза принимается рыдать. В перерывах между всхлипываниями она выдавливает обрывки фраз: как ей жаль, как она не понимала, и еще много всего, что, как ей кажется, хотят услышать родоки. Дэвид притягивает Розу к себе.

– Ну все, крошка, все в порядке.

– Ты нас напугала, – говорит Салли, обнимая Розу и Дэвида. – Ты не можешь вот так уходить из дому. Особенно в городе, где ты никого не знаешь. Мы здесь совсем недавно. Ты могла потеряться.

Роза оборачивается, ловит мой взгляд. Улыбается мне. Я вынужден признать, что она сумела выкрутиться из неприятной ситуации. Но меня она все же не проведет. Мы еще поговорим о том, что для нее значит «хорошо себя вести». Она пообещала хорошо себя вести. Но вела себя плохо.

Поднявшись наверх, я замечаю свет под Розиной дверью. Стучусь.

– Я сплю!

– Ага, я тоже, – говорю я достаточно громко, чтобы она услышала. Включаю телефон на запись и открываю дверь.

Роза сидит на кровати, лицо освещает свет от экрана планшета. Светлые волосы кажутся почти золотыми. Я закрываю за собой дверь и сажусь на стул перед письменным столом.

– Ты нарушила обещание, – говорю я.

– Ты же знаешь, что они любят друг друга сильнее, чем нас, – одновременно со мной говорит Роза.

Я знаю. Но стараюсь об этом не думать и уж тем более не говорить. Я не хочу, чтобы это было правдой. Салли и Дэвид – наши родители, они должны любить нас больше всего на свете. Но это не так: вот почему на мне лежит основная ответственность за Розу. Они любят нас недостаточно сильно, чтобы понять: с ней что‐то не так.

– Ты нарушила обещание, – повторяю я. – Ты обещала хорошо себя вести.

– Я хорошо себя вела. Сеймон играет в шахматы. Я хотела потренироваться, прежде чем играть с ней. Она уже побеждала на соревнованиях.

– Хорошо себя вести – не значит ходить по улицам в одиночестве и играть в азартные игры с незнакомыми людьми.

– Нет, значит. Родоки хотят, чтобы мы исследовали окружающий мир и были храбрыми. Я исследовала окружающий мир и была храброй. Я хорошо себя вела.

– Полный бред.

– Я никому никогда не обещала, что не буду притворяться. Или что не буду врать.

– Ты пообещаешь, что не будешь врать?

Роза качает головой:

– Врать очень удобно.

– Ты врешь, когда даешь обещания?

– Нет. Я не нарушала никаких обещаний. Я хорошо себя вела.

– И при этом сделала ровно то, что родоки тебе запретили.

– Они никогда не запрещали мне исследовать окружающий мир.

– Они не разрешили тебе играть в шахматы в парке и сделали все, чтобы ты не оставалась одна. Они явно показали, что не хотят, чтобы ты исследовала окружающий мир в темное время суток.

– Они не говорили, что мне нельзя гулять в темноте.

– Ты не вела себя хорошо. Ты искала способ обойти запреты.

– Я никого не обидела – даже паука. Я ничего не украла. Я одолжила телефон Дэвида, – быстро добавляет она, прежде чем я успеваю возразить. – Я ни одного человека не заставляла делать то, чего бы он не хотел. Я хорошо себя вела.

Роза наклоняется вперед и упирается подбородком в коленки. Она выглядит так, словно свято верит во все, что говорит.

– То, что родоки на меня злятся, не рационально.

– Сколько ангелов поместится на булавочной головке, а, Роза?

– Что? Я хорошо вела себя по отношению к тебе. Ты хотел пойти в спортзал. Ты провел там несколько часов!

– Ты серьезно? Ты ради меня ушла из дому и играла в шахматы в Томпкинс-сквер-парк? Как мило с твоей стороны.

Роза кивает.

– Это был сарказм.

– Сарказм – это тупо. Ты виделся с Сид?

– С кем? – морщусь я, на миг забыв о том, что так все зовут Соджорнер. Потом меня бросает в краску.

Роза хихикает.

– Если хочешь, я поработаю над тем, чтобы хорошо себя вести. Правда, я не знаю, что значит хорошо.

– Это значит делать все, что тебе говорят, не играть в азартные игры, не брать без спроса чужие вещи, не использовать чужой телефон, притворяясь его владельцем…

– Даже в шутку?

– Это была не шутка.

Роза вздыхает.

– Но ведь иногда ты делаешь, что тебе говорят, а в результате получается что‐то плохое? Как когда Апинья сделала то, что я ей сказала, и убила Киску?

– Говорить с тобой все равно что… – я хотел сказать «с чертом», – со скользким угрем.

– Я просто пытаюсь понять. Хорошо – очень расплывчатое понятие. Но я постараюсь быть хорошей. Мне не нравится, когда ты на меня злишься.

– Тебя волнует, что я о тебе думаю? – Я совершенно не хотел об этом спрашивать.

– Мне нравится, когда ты любишь меня больше всех на свете. Мне нравится, когда меня любят.

Глава тринадцатая

На следующий день я сбегаю с тренировки пораньше, чтобы отвести Розу на первое занятие танцами. Родоки на очередной встрече с Макбранайтами. Они все свое время проводят с ними.

Няня au pair[2], живущая у Макбранайтов, заберет Розу и Сеймон после танцев. Потом Салли и Дэвид приведут Розу домой. Как только я вернусь обратно в зал, смогу тренироваться, сколько захочу.

Интересно, родоки предупредили Макбранайтов или их няню, что Роза у нас с характером? Правда, я не слишком беспокоюсь. Роза только вчера проверяла, что хорошо, а что плохо, а между ее выходками всегда бывает затишье.

Роза берет меня за руку. Будь на ее месте любой другой ребенок, я бы решил, что она нервничает.

– Машин нет, – говорит она, посмотрев в обе стороны улицы с односторонним движением.

– Ты молодец, – говорю я, имея в виду ровно противоположное. – Но мы дождемся светофора.

Перейдя улицу, Роза отпускает мою руку, чтобы погладить собаку ростом выше нее самой. Хозяйка собаки улыбается Розе.

– Это Гарри. Ирландский волкодав.

– Какой красавец, – говорит Роза.

Хозяйка Гарри благодарит Розу и тянет пса за поводок. Тот покорно тащится за ней.

– Я хочу такую собаку.

– Это не собака, Роза. Это лошадь. – Такую гигантскую собаку ей, пожалуй, сложно было бы убить.

– Не глупи, Че. Это собака.

Пока мы ждем светофора на следующем перекрестке, она снова берет меня за руку.

– Когда будешь писать эссе?

Она хмурится и выпускает мою руку.

– Родоки просили отправить его сегодня до вечера.

– Может, они забудут.

– Не забудут.

– Сюзетта влюбилась в Дэвида.

– Кто?

– Няня Макбранайтов.

– В Дэвида все влюбляются. Не меняй тему.

Светофор переключается, и мы переходим дорогу.

– Чему тебя научила вчерашняя история?

– Не торопиться ставить шах и мат. Знаешь, почему я проиграла ту игру? Я бы выиграла, если бы подождала еще пару ходов.

– Как смешно.

– Я не шучу.

Я знаю. Единственный тип юмора, который понимает Роза, – это клоунада.

– Ты поняла, что нужно вести себя как нормальный человек?

– Я поняла, что мне нужно лучше врать. Нужно было сразу притвориться, что я раскаиваюсь. В следующий раз я расплачусь, как только увижу полицейских.

– Может, в следующий раз ты не станешь выгонять репетитора и подождешь вместе с ним, пока придут взрослые?

– Ты не взрослый.

– Может, в следующий раз ты не уйдешь из дому одна?

– Ничего не случилось. Я была недалеко от дома. Не понимаю, почему все считают, что я плохо себя вела.

Ну вот опять. Новая лазейка: «Не понимаю, что такое «хорошо».

– Почему ты оставила дома телефон, если думала, что хорошо себя ведешь?

– Я его забыла.

Роза никогда ничего не забывает.

– Врешь.

– Врать – это нормально.

Я останавливаюсь и пристально смотрю на нее:

– Что?

– Все врут, – говорит Роза. – Все делают вид, что врать нехорошо, но на самом деле все врут. Правда куда неприятнее, чем вранье. Если бы я всем говорила, что я на самом деле думаю, у меня были бы сплошные неприятности. Вчера я совершила ошибку, когда сказала правду. Но я гордилась собой из‐за того, что обыграла тех стариков в шахматы. Надо было соврать.

– Я никогда не вру.

– Нет, врешь. Например, когда не отвечаешь на вопросы, если из‐за честного ответа у тебя будут неприятности.

– Это не вранье, Роза.

– Самое настоящее вранье. Ты говоришь, что у тебя все в порядке, а на самом деле тебе грустно. Когда тебя спрашивают про меня или про родоков, ты не говоришь, что считаешь меня плохим человеком, а их – ужасными родителями.

– Я не считаю… – не могу закончить фразу.

– Мы пришли, – радостно говорит Роза. – Я уверена, что танцую лучше всех в группе.

Я так увлекся разговором, что не заметил, как мы оказались в толпе затянутых в балетные трико девчонок, от крошек до моих ровесниц. Я подвожу Розу к администратору и спрашиваю, все ли бумаги в порядке. В танцевальной школе пахнет так же, как в моем спортзале: потом и концентрированными чистящими средствами. Я веду Розу в зал, где у нее будут занятия. Это должны были сделать родоки.

Я не считаю их ужасными родителями. Они нас любят. Я думаю, они невнимательные. Это не одно и то же.

Вернувшись в спортзал, я изматываю себя разными упражнениями, лишь бы выбросить из головы Розины представления о вранье. Я боюсь, что она права. И выход тут один. Не нужно учить Розу хорошо себя вести – она никогда не поймет, что такое хорошо. Нужно учить ее хорошо притворяться.

Я перекидываюсь с Соджорнер всего парой слов. Она занимается вместе со своей подругой Джейми. Я не прошу ее дать мне свой номер, не предлагаю записать мой. Когда в семь вечера начинается спарринг, я ухожу в раздевалку. Может, спросить у Джорджи и Назима, что они думают о вранье? Я почти уверен, что Джейсон думает о вранье примерно то же, что и Роза. Вместо этого я пишу своему сиднейскому тренеру по боксу: «Подумываю поучаствовать в спарринге. Как вам кажется, я готов?» Убираю телефон в карман, но тут от нее приходит ответ: «Ты уже давно готов».

Я изумленно смотрю на экран. Я не ждал ответа так скоро. Натали проверяет телефон только в перерывах между занятиями. «У вас все нормально?» – «Взяла выходной». Натали никогда не берет выходные. «Серьезно?» – «Следую собственному совету, учусь расслабляться. Ты готов к спаррингу. Он тебя многому научит». – «Вы этого никогда не говорили». – «Я и сейчас не говорю. Пишу». – «Смешно. Вы уверены?» – «Да. Родители что, передумали?» – «Нет». – «А». – «Ну да». – «Ты передумал их слушаться?»

Не знаю, что ответить. Я не буду им врать. Но вот не слушаться… Я стараюсь этого не делать. Но они неправы и несправедливы. «Не знаю». – «Хочешь, я с ними поговорю? Предложение всегда в силе».

– Ты здорово увлекся, – говорит Соджорнер. Она сидит на скамейке рядом с женской раздевалкой и держит у запястья лед.

– Все нормально?

– Запястье потянула. Не буду сегодня драться.

– Сильно болит?

Она мотает головой.

– У меня скоро бой. Не хочу рисковать.

Я киваю.

– У тебя все в порядке? – Соджорнер смотрит на мой телефон. Я держу его в руках и обдумываю слова Натали. Думаю, каково будет драться с Соджорнер. Она такая красивая. Смогу ли я нанести хоть один удар?

– Переписываюсь со своим тренером из Сиднея.

Спросил, как ей кажется, готов ли я к спаррингу.

– И?..

– Она считает, что да.

Соджорнер легко ударяет меня в плечо.

– Потому что ты и правда готов. Сегодня ты здорово занимался. Джетлаг закончился?

– Похоже на то. – Если бы.

– И что, будешь драться?

– Вообще хотел бы.

– Тогда давай!

– Может, поедим? – спрашиваю я, не успев себя одернуть. – Раз уж мы оба не деремся. Я умираю с голоду.

Соджорнер внимательно смотрит мне в глаза, словно пытаясь прочитать в них, стоит ли со мной есть. Я молчу, чтобы не ляпнуть какую‐нибудь глупость.

– Давай. Любишь мексиканскую еду?

Я киваю. Я съем все, что она захочет. Боюсь раскрыть рот, чтобы не заорать: «Ура!» Я с бешеной скоростью моюсь и переодеваюсь, а потом жду ее на той же скамейке, стараясь не слишком радоваться из‐за того, что сейчас случится, или из‐за того, что мы бьем по одним и тем же мешкам, ходим по одному полу, дышим одним воздухом, – потому что это смешно. Я смешон.

Мы идем по Хьюстон-Хаустон-стрит, и я думаю, что бы такое сказать. Я хотел бы расспросить Соджорнер про бои. У нее уже было два настоящих боя. Это и правда совсем другой уровень? Но она спрашивает у меня, почему я сомневаюсь насчет спарринга. Похоже, она думает, мне достаточно объяснить родокам, что без спаррингов я не стану боксировать лучше, и они тут же передумают. На самом деле я выбираю между тем, чтобы открыто пойти против них, и тем, чтобы соврать. Я не хочу делать ни то ни другое и вообще не хочу об этом говорить.

Я подумываю спросить у Соджорнер, в какую школу она ходит. Но, может, она уже в университете? И ей не захочется проводить время с семнадцатилетним школьником?

– Как ты думаешь, мне стоит позаниматься с Дай-до? – спрашиваю я. – Один на один?

Соджорнер кивает:

– Она не орет. Мой первый тренер всегда бил меня по лбу перчаткой, когда я ошибалась. Вечно орал на меня. А я ничему не могу научиться, когда на меня орут.

– Точно. Моя тренер в Сиднее часто говорила о том, как похожи бокс и медитация.

– Потому что ты отключаешься?

Я киваю:

– Мне нравится, когда это происходит. Этот миг, когда вдруг – щелк – и я перестаю себя осознавать.

– Мы всего лишь атомы, частички чего‐то куда более огромного, чем мы сами, – цитирую я слова Натали.

– Как в церкви.

– М-м, ну да, наверное.

– Ты ведь не ходишь в церковь?

– Почему ты спрашиваешь? – Глупый вопрос, притом что я только что чуть слюной не поперхнулся, едва услышав это слово.

– Потому что тебя назвали в честь партизана-коммуниста и ты белый. Я не права?

– Ты права.

– Я поняла, что в твоей жизни нет Иисуса. Ты знал, что Соджорнер Трут была проповедницей? Как и моя мама Ди. Я не могу с тобой встречаться.

Ощущение такое, словно она мне врезала. Будь на моем месте Джейсон, он сказал бы: «Да ты мне и не нравишься» – и повернул все так, словно она сама навязывается. Но я не Джейсон.

– Ого, – говорю я, и это слово совершенно не передает, каким несчастным я себя чувствую.

– Жестко, да? Но я не хочу тебя обнадеживать. Похоже, ты отличный парень. Я думаю, мы можем стать друзьями. Но я не могу встречаться с тем, в чьей жизни нет Иисуса.

– То есть дело вовсе не в лунном ландшафте, который у меня вместо лица?

Соджорнер пристально смотрит на меня.

– Что?

Я краснею. Естественно, я краснею. Каждый прыщ у меня на лице просто горит огнем.

– Это я попытался пошутить. Извини.

У нее брови лезут на лоб.

– Но шутка не получилась.

– Совсем не получилась. Нет, дело вовсе не в чем‐то таком. Мне нравится то, что я о тебе знаю. Но я считаю, что нужно сразу честно говорить такие вещи. Особенно если перед тобой белый парень по имени Че.

– Твоя очередь шутить. Вышло смешно.

– Я знаю, это тяжело слышать, но это самая важная часть меня.

– Я понял. Может, попробуешь меня обратить? Думаю, меня можно было бы обратить.

Я шучу. Но в этот миг, шагая рядом с ней и глядя на ее профиль, на эти пухлые мягкие губы, эти ресницы, загибающиеся прямо к бровям, я думаю: «А вдруг Бог существует?» Я мог бы верить в Бога, если бы он был похож на Соджорнер. Если я скажу ей об этом, она наверняка разозлится. Хотя, может, она вполне готова к тому, что в голове у белого парня по имени Че роятся одни только богохульные мысли.

– Не-а. Когда обращаешь других людей, твои собственные убеждения могут вмиг стать чем‐то мелким и уродливым. Верь во что хочешь. Или не верь. Береги себя, будь добр к окружающим. Для этого не нужна религия. Я знаю много хороших людей, которые не верят в Бога. Я их не осуждаю.

Я киваю. Именно таковы – в двух словах – мои собственные моральные принципы. Я бы добавил только: «Не давай другим творить зло, особенно если эти другие – младшие сестры…»

– Если когда‐нибудь ты начнешь задавать себе вопросы, – говорит Соджорнер, – если начнешь искать другой путь, тогда мы сможем поговорить.

– Значит, до того ты мне и слова не скажешь?

Соджорнер легко толкает меня в плечо.

– Конечно, скажу. Мы же сейчас говорим. Еще я с тобой поем. Но я не буду говорить с тобой о Боге, религии или нравственности.

– Или о том, что мы могли бы встречаться? – Я улыбаюсь, чтобы она поняла, что я шучу.

Она смеется.

– Или о том, что мы могли бы встречаться.

Я не подаю вида, но это больно. Я стараюсь не думать о том, как мне нравится ее смех. Как мне нравится смотреть на ее губы. Соджорнер я безразличен. Придется смириться. Не в первый раз девушка, которая мне нравится, не отвечает мне взаимностью. И не во второй, и даже не в третий.

Хотя – стоп! – она точно это имела в виду?

– Ты имеешь в виду, – спрашиваю я, – что, если бы я ходил в церковь, ты, возможно, захотела бы со мной встречаться?

Она искоса смотрит на меня.

– Ты не ходишь в церковь.

– Но если бы?

– Ты хочешь, чтобы я сказала, нравишься ли ты мне? Ну конечно. Все, что я уже успел ей сказать, сводится к одному: я считаю, что она просто ослепительна.

– Ты мне нравишься, – говорю я. – Я думаю, что ты…

– Эй, детка, ты такая горячая!

Я оборачиваюсь и вижу, что какой‐то мужик просто пожирает ее взглядом.

– Что ты делаешь с этим страшным белым пацаном?

– Не лезу в чужие дела, – говорит она, не поворачивая головы. – И вы попробуйте.

Мужик свистит в ответ, но продолжает идти рядом с ней и даже наклоняется, словно собираясь ее приобнять. Потом срывается и уходит вперед. Я раскрываю рот, чтобы послать его подальше, но он ускоряет шаг. Я закрываю рот в полном замешательстве. Что за херня? Мужик спускается в метро и пропадает из виду. Я раздумываю, не броситься ли за ним вдогонку. Как он посмел так говорить с Соджорнер?

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Соджорнер выдувает воздух сквозь стиснутые зубы.

– Не обращай внимания.

– Прости, – бормочу я.

– За что?

– Я должен был что‐нибудь сказать. Послать этого мужика. Это был полный беспредел.

– Что бы ты ему сказал?

О господи. Представить не могу, что бы я сказал.

– «Хватит»?

– Это бы сработало, – смеется Соджорнер. – На редкость находчиво. Твое остроумие сразило бы его наповал.

Я краснею еще сильнее. Кажется, ее эта история не задела. А мне хочется убить этого мужика.

– Я бы объяснил ему, что так нельзя.

– Он знает. И ему на это плевать.

– Но…

Соджорнер берет меня за локоть.

– Да, это было мерзко, но если бы ты его избил, это бы ничего не изменило. Такое все время случается. Ничего страшного.

Я знаю, что это неправда.

Не помню, сколько мне было лет, когда Салли впервые заговорила со мной про домогательства. Она сказала, что не потерпит, чтобы ее сын кого‐нибудь домогался. И Салли, и Джорджи говорят, что к ним каждый день пристают на улице. Это ужасно.

Я убираю руки в карманы, потому что они дрожат.

Надо было что‐то сделать.

– Послушай, Че, это мерзко. Но если я стану все принимать близко к сердцу, я сойду с ума или их всех поубиваю, понимаешь?

Я киваю. Я хочу убить всех, кто когда‐либо приставал к Соджорнер. И к Салли, и к Джорджи, и ко всем другим женщинам.

– Пойдешь со мной в церковь?

– Извини, что?

– Приходи в церковь в это воскресенье. На вечернюю службу. Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Приходи посмотреть на то, что играет большую роль в моей жизни.

– Я думал, ты не будешь меня обращать.

Соджорнер улыбается:

– Я этим и не занимаюсь. Но вдруг тебе интересно узнать, что это такое. Ты когда‐нибудь был на службе?

Никогда.

– С удовольствием приду, – говорю я. Почему бы и нет?

Этой ночью я сплю. Крепким сном, который не прерывает нью-йоркская какофония клаксонов, сирен и воплей. Мне снится Соджорнер. Она в том платье с тюльпанами, а потом уже без него. Мы стоим, прижавшись друг к другу. Целуемся. В воздухе вокруг нас порхают мириады крошечных золотистых бабочек. Волосы Соджорнер шаром окружают ее лицо. Она кладет руки мне на грудь, потом на живот. Я никогда еще не был так счастлив. Я вижу свет, яркий, как солнце. Он становится все ярче, ярче, еще ярче. И взрывается.

Я просыпаюсь с улыбкой. Все вокруг влажное. Я выползаю из постели, чтобы помыться, и в темноте делаю шаг в сторону ванной.

– Сегодня я хорошо себя вела, – говорит Роза.

Я с воплем подпрыгиваю, чувствуя, как у меня горит все лицо, хотя она, конечно, не знает, зачем я поднялся. Роза стоит в ногах моей кровати. В темноте я ее не заметил. Она смеется. Искренне. Она все лучше притворяется, и ее показной смех звучит все более естественно, но я до сих пор слышу разницу.

– Роза, какого хрена?

Как давно она стоит тут и смотрит на меня, пока мне снится Соджорнер?

– Ты не должен при мне ругаться. Я еще маленькая. Политика родоков в отношении ругательств такова, что ругаться можно, если мы уверены, что это никого не обидит.

– Ты меня испугала.

– Знаю. Ты же заорал. Я изучаю сон. Я за тобой наблюдала.

– Роза, это мерзко. Не делай так.

Мне только что приснилось, что я занимался любовью с Соджорнер. Я весь перемазан собственной спермой, и при этом на меня пялится моя младшая сестра.

– Никогда больше не входи ко мне в комнату, не постучавшись. Это даже хуже чем мерзко.

Роза безразлично пожимает плечами.

– Хочешь, чтобы тебя считали нормальной? Не входи по ночам в чужие спальни! Никогда!

– При тебе я могу вести себя мерзко.

– Нет, не можешь! А теперь уходи.

– Пойду посмотрю на родоков.

– Нет, Роза. Нельзя смотреть на людей, когда они спят. Поняла?

– Если они проснутся, то решат, что я хожу во сне. Такое со многими случается. Я всегда знаю, что им сказать.

– Роза, иди в постель.

Она мотает головой и включает свет.

– Почему у тебя штаны мокрые?

– У меня случилась незадача, – говорю я, и это правда.

Если бы Розы не было на свете, как бы я относился к вранью? Врал ли я до Розиного рождения? Я мало что помню из жизни, которая была у меня до Розы. И это не самая приятная мысль.

– Ты описался? Как младенец?

– Да, описался. Так что теперь мне придется принять душ и переодеться, а ты возвращайся к себе.

Роза не двигается с места. Тогда я задаю вопрос, который ее точно разозлит:

– Ты написала эссе?

Роза кивает.

– Я написала, что усвоила, что мне нельзя выходить из дому без тебя или без них. Хотя я и умею ориентироваться по карте и знаю, что мне нельзя садиться в машину к незнакомым людям. Я усвоила, что мне нельзя грубить полицейским, потому что они могут посадить меня в тюрьму или убить, если им захочется, и им за это ничего не будет. В заключение я написала, что наше общество не позволяет десятилетним детям быть самостоятельными и смелыми и исследовать окружающий мир, даже если родители хотят от них именно этого, и что именно по этой причине большинство десятилетних детей ведут себя как младенцы. Я написала, что в Амазонии некоторые дети уже в три года умеют снимать шкуру с животных, потрошить их и точить ножи, а значит, не ведут себя как младенцы. В результате я пришла к выводу, что наше общество обречено.

– Похоже, у тебя получилось отличное эссе. Что сказали родоки?

– Когда я ложилась спать, они его еще не прочли, поэтому я усвоила также, что зря потратила время на то, чтобы его написать. Ты знаешь, что во сне ты дрыгал ногами, как будто пытался бежать? Тебе снилось, что ты бежишь?

– Нет.

– Ты помнишь, что тебе снилось?

Я не отвечаю.

– Я никогда не помню свои сны. Наверное, мне ничего не снится. Еще одна вещь, которая отличает меня от других людей. Большинство людей видят сны.

– Откуда ты знаешь? Я уверен, что есть много людей, которым ничего не снится или которые не помнят свои сны.

Роза ничего не говорит. Она продолжает на меня смотреть. Мне холодно и так неприятно, что я готов взять ее на руки и вынести из комнаты.

– Мне кажется, тебе снилась девушка, – говорит Роза, переводя взгляд с мокрого пятна у меня на штанах мне на лицо. – Я даже знаю, какая именно.

Она выходит из моей комнаты и закрывает за собой дверь. Я понимаю, что с меня градом течет пот.

Глава четырнадцатая

Я больше не могу заснуть. В темноте – пусть и неполной, ведь за окнами Нью-Йорк, – я спускаюсь вниз завтракать. Салли уже на кухне, греет ладони о чашку с кофе.

– И ты тоже?

Я киваю, беру миску и ложку, готовлю себе завтрак. Салли уже нарезала фрукты. Я сажусь на барный стул напротив нее. На улице кто‐то орет, вдали слышны полицейские сирены. Странно, но эти звуки уже не кажутся мне громкими. Пора снова поговорить с Салли о Розе.

– Дэвид спит как младенец. Мне хотелось разбудить его вопросом, спит ли он. Он это ненавидит. Прости, что ты не унаследовал гены нормального сна.

Я хмыкаю, но не говорю Салли, что гены так не работают. Я думаю о тех генах, что достались от родоков и мне, и Розе. Но то, какие мы, зависит не только от генов. И слава богу. Лучше плохо спать, чем быть психопатом.

– Есть вещи похуже, – говорю я Салли. – Например, эти бананы.

– Мы найдем здесь нормальные бананы. Обещаю.

– Я переживаю из‐за Розы, – говорю я. – Я знаю, что тебе ее побег не кажется чем‐то из ряда вон.

– Я этого не говорила. Я сказала, что она вряд ли осознает, сколько опасностей ее подстерегало.

– Да, – говорю я, – но, по‐моему, она не понимает, почему ей нельзя делать все, что захочется. Я много читал об этом. Я думаю…

– А какой десятилетний ребенок это понимает?

– Я, например, понимал, – замечаю я. – В десять лет мне это было уже ясно. Но Роза не понимает, почему она должна следовать правилам. Ей все равно, поймают ее или нет. Ты знаешь других десятилетних детей, которые ведут себя так, как Роза?

– Знаю, и больше, чем ты думаешь, – отвечает Салли, но никого конкретно не называет. Никто из наших двоюродных братьев и сестер, ни один из детей ее друзей не похож на Розу. – Понятно, что она не обычный ребенок. Не каждый ребенок десяти лет разбирается в математическом анализе. Да, она не всегда адекватно ведет себя в общении с другими людьми. Но доктор Чу сказал, что она достигла больших успехов, что ее поведение нормально для детей ее возраста.

Доктор Чу не видел Розу уже несколько лет.

– Ей сейчас не два года. И не три, и не четыре. Ей десять.

– Я знаю, Че. Роза иначе видит мир. Мы всегда говорили вам обоим, что важно исследовать…

– Я не об этом говорю. Я говорю, что ей плевать на то, что подумаешь ты или кто‐то еще. Роза не считает, что может быть хоть в чем‐нибудь виноватой. Ее ничто не беспокоит. Нет, даже больше. Ничто не может ее обеспокоить. У нее нет эмпатии. Она такая же, как дядя Сол. Мне кажется, у нее антисоциальное расстройство личности.

– Что за ерунда.

– Это не ерунда.

– Не нужно кричать, Че.

Я не кричу, но кулаки у меня сжаты. Я расслабляю руки.

– Я понимаю, что она не обычный десятилетний ребенок. Мало кто в десять лет играет в шахматы, как она. Ты в свои десять лет тоже не был обычным ребенком, Че. Ты был помешан на насилии. Ты хотел все знать об оружии. Об оружии! Потом дедуля научил тебя драться, и ты захотел заняться кикбоксингом. Тебе всегда нравилось смотреть, как люди дерутся…

Я все это уже слышал.

– Это не одно и то же. Я никогда никому не вредил.

– В отличие от твоего отца в молодости. Но он научился контролировать свою тягу к насилию. Меня пугает, как сильно ты увлечен боксом.

– Я не Дэвид. Я не люблю насилие. Я никогда не дрался.

– Да, но ты хочешь драться.

– На боксерском ринге. В контролируемой ситуации. В защитной экипировке. Почему мы вообще говорим обо мне? Проблема не во мне, а в Розе.

Салли сжимает губы и делает глубокий вдох.

– Я знаю, что ты за нее переживаешь. Вы с ней очень близки. Но тебе придется принять, что она не такая, как ты. Ты всегда был чувствительным.

– Для головореза, повернутого на насилии?

– Я никогда не называла тебя головорезом, Че. Ты не головорез. Но в тебе есть что‐то, что…

– Так я чувствительный? Или головорез?

– Ты не головорез. Ты всегда переживаешь за других. Клянусь, в свои десять ты вел себя как тридцатилетний. Ты был ответственным. Совсем не эгоистичным. Роза не такая. Но и большинство десятилетних детей не такие. Большинство десятилетних детей эгоистичны. Думаешь, я не хочу, чтобы она была менее эгоистичной и более чувствительной? Хочу, конечно. Иногда я хочу, чтобы ты был менее чувствительным. Тебя так легко ранить, Че.

Не уверен, что знаю того Че, о котором она сейчас говорит.

Я бегу вдоль Ист-Ривер. Не ожидал, что тут будет так много бегунов. Солнце еще не взошло, но они уже здесь: заткнули уши наушниками, никого не видят, да что там, даже не кивают друг другу. Я на миг представляю, что где‐то среди них Лейлани, но она не показалась мне человеком, способным рано встать ради пробежки.

В предрассветных сумерках река похожа на нефтяной разлив. Я представляю себе населяющую ее подводную мегафауну, все эти жуткие заостренные зубы, когти, ядовитые усики. Такие существа точно пришлись бы Розе по душе. Я не жесток. Я бегу, отталкиваясь от земли в такт этим словам. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток.

Как Салли может сравнивать меня с Розой? Мы совершенно разные! Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток. Я не такой, как Роза. Я не такой, как дядя Сол. Он не знаком с эмпатией, весьма приблизительно представляет себе, что такое самоконтроль, он навязчиво ищет острых ощущений, бесконечно меняет подружек и жен, обожает роскошные тачки и всегда превышает скорость. Он умеет управлять вертолетом и прыгает с парашютом. Подозреваю, что это далеко не все и что я не знаю худшего. Дядя Сол набрал бы много баллов в тесте на психопатию.

Я подозреваю, что и дедуля тоже такой, как Роза. Дедуля по‐настоящему жесток. Ну или, по крайней мере, раньше был. Орет он до сих пор, а раньше, пока Дэвид и Сол не выросли достаточно, чтобы дать ему отпор, он их бил. Когда дедуля был помоложе, он заводил романы. Делал все что хотел. Салли говорит: то, что Дэвид не такой, как его отец, – настоящее чудо. А я думаю, что стать точной копией дедули – задача для Сола. Психопатия может передаваться по наследству. Конечно, помимо ДНК, влияет еще и окружение. Но их влияние сложно разделить.

Когда я спрашиваю дедулю про его родителей, моих прадеда и прабабку, он говорит, что они были умными, амбициозными людьми. «Они сделали меня тем, кто я есть». Если это действительно так, то, возможно, и они были такими, как Роза. Дэвид говорит, что его дед и бабка были сломленными людьми. Что его дед никогда не смеялся и вечно все критиковал. Что бабка была неразговорчивой. Его дед бил дедулю так же, как дедуля потом бил Дэвида и Сола. Дедуля говорил Дэвиду: «Терпи побои и живи дальше: так ты станешь мужчиной». Возможно, это ничего такого не значит. В те времена все родители били детей. Дедуле нравится, что я занимаюсь боксом.

Дэвид говорит, что фашисты сломали жизнь его прадеду и прабабке. Что они потеряли родителей, братьев, сестер, кузенов, дядьев, теток, дедушек, бабушек, племянниц, племянников, друзей, знакомых, врагов. А еще ребе, свах, мясников, сапожников, портных. Все погибли во время Варшавского восстания. Или в Треблинке, в Собиборе, в Освенциме. Или от голода после войны. В конце концов их осталось трое: мои прадед с прабабкой и их маленький сын, дедуля. Травма тоже может лишить человека эмпатии, но только если он к этому генетически предрасположен.

Дедуля мало рассказывает о своей семье. Но есть один прапрапрадед – эти «прапра» никто не считает, – о котором он часто говорит. Меткий стрелок, великолепный наездник, отчаянный храбрец, любимец женщин. Возможно, он тоже был таким, как Роза. А может, и нет, может, он был полон эмпатии. То, что он ездил верхом и отлично стрелял, еще не делает его психопатом.

Если я когда‐нибудь стану отцом, на кого будет похож мой ребенок – на меня? Или на Розу? Этого нельзя знать заранее. Дело и в природе, и в воспитании. Нас определяет сочетание наших генов, морфология нашего мозга и окружающая среда. Наши гены – не только ДНК, с которой мы родились. Гены тоже могут подстраиваться под окружение. Морфология мозга не постоянна, мозг может перестраиваться по мере взросления человека, реагировать на травмы. Наше окружение – не только места, где мы растем, но и все те, с кем мы общаемся, и прежде всего родители, воспитатели, друзья, братья и сестры.

На нас может влиять жизненный опыт. Если ребенка похитили, да что там, даже если он просто встретился с кем‐то, прочел какую‐то книжку, посмотрел фильм, – даже такие простые события могут стать поводом для перемен. Бокс перестроил мой мозг, сделал меня быстрее и крепче. Все наши переезды, жизнь в Окленде и Веллингтоне в Новой Зеландии, в индонезийской Джакарте или в Бангкоке, столице Таиланда, изменили меня, пусть даже я толком не выучил ни индонезийский, ни тайский.

На улице темно. Мне нужно спать. Но я возбужден, голоден и зол. И у меня нет денег, только дедулина кредитная карточка. Интересно, что он скажет, если я за его счет куплю себе завтрак? Я могу сказать ему, что родоки забыли дать мне карманных денег, – что, кстати, чистая правда. В первый день Дэвид дал мне двадцатку, а с тех пор больше ничего. У меня осталась горстка монет.

Я уверен, дедуля будет счастлив. Ему понравится, что я не лажу с родоками, особенно с Салли. Сейчас мы с Розой вписаны в его завещание, а Дэвид не вписан. Салли в нем вообще никогда не было. Дедуля уверен, что, не будь Салли, Дэвид уже давно руководил бы какой‐нибудь крупной фирмой. Я пишу родокам, что планирую весь день осматривать город. Я не жду от них ответа. Я бегу дальше. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток. Я-не-жес-ток.

Я вижу Соджорнер на пятичасовом занятии. Я едва не заснул, разминаясь перед занятием, но, когда заметил ее, усталость как рукой сняло. Она пришла с Джейми.

– Привет, – говорю я.

– Ты все еще собираешься в церковь?

Я киваю. Джейми хитро улыбается. Соджорнер говорит мне адрес и время. Мы оба держим в руках свои телефоны. У нее телефон старый и разбитый, прямо как у меня. Надо попросить у нее номер. Но рядом стоит Джейми. Церковь находится на Второй авеню, в нескольких кварталах от нашего дома. Значит, она тоже живет неподалеку? Начинается занятие, и я не успеваю дать ей свой номер.

Пишу родокам, что вернусь поздно. Не хочу их видеть. Ни их, ни Розу. Я болтаюсь в зале, чтобы дождаться семичасовых спаррингов. Ноги у меня словно налиты свинцом, но я полон сил и готов ко всему. Возможно, я вообще больше никогда не засну. И мне плевать. Интересно, Роза именно так себя и чувствует все время? Ей ведь на все плевать.

На спарринги остаются Соджорнер, Джейми, Тупорылый, еще четыре человека, которых я уже видел, но не знаю по имени, и шесть человек, которых я вижу впервые. Дайдо следит за порядком. Надо будет спросить у нее, сможет ли она заниматься со мной индивидуально. А потом вдруг я оказываюсь на ринге. Не то чтобы я принял решение. Это просто… случилось. Дайдо явно думает, что я для этого и пришел. Она спрашивает Соджорнер, может ли та выступить против меня. Соджорнер ухмыляется.

И вот я уже стою на ринге, в грязном шлеме, от которого пахнет пóтом сотен людей, надевавших его до меня, и с жесткой пластмассовой капой во рту, не подходящей мне по размеру: Дайдо держит ее в зале на всякий случай. Дайдо сказала, что капа продезинфицирована. Похоже, это правда, потому что на вкус она как отбеливатель.

Дайдо кивает. Мы с Соджорнер приветствуем друг друга, коснувшись кулаками. Она делает первый удар еще до того, как я успеваю приготовиться. Я моргаю и чувствую, что у меня сильно болит нос. Я не понял, какой рукой она меня ударила, правой или левой. И что это было – джеб, кросс, хук, апперкот? В левую щеку. Потом по ребрам. Значит, сначала джеб, потом апперкот. Кажется. Потом еще один. Потом снова в нос.

Пора перестать думать и начать смотреть. Пора взглянуть ей в глаза. Я двигаюсь. Она бьет мне в подбородок. Кросс. Я смотрю прямо на нее. Вижу, что сейчас будет еще один кросс. Я отклоняюсь влево, уворачиваюсь, отражаю следующий джеб, делаю вид, что отступаю. Я помню, как надо защищаться. Она правда меня бьет. Перчатками. По лицу. По телу. По носу. «Ой!» – не говорю я. Я мычу.

Я думаю, но не вижу. Когда я смотрю ей в глаза, то понимаю, какой удар она сейчас нанесет. Еще один кросс. Я подныриваю под ее руку. Кто‐то орет, но шлем приглушает звуки. Я уворачиваюсь. Отступаю назад, натыкаюсь спиной на канаты, делаю шаг в сторону. Боксер никогда не движется по прямой. А еще боксер не стоит на месте. Я резко отскакиваю в сторону.

Я раскачиваюсь, приседаю. Всего на миг запаздываю и не успеваю отразить удар. Кросс справа мне прямо в нос. Опять. Нос пульсирует. По лицу течет какая‐то жидкость. Кровь? Сопли? Пот? Наверное, пот. У меня жжет глаза. Я чувствую соль на губах. Но кровь ведь тоже соленая. Дайдо нас остановит, если у меня пойдет кровь. Пот ручьями стекает по лицу, затекает в рот, где и так полно слюны. Это из‐за капы. Мне хочется поскорее ее вытащить.

Я снова ныряю под удар. Едва не падаю. Отпрыгиваю в угол ринга, быстро оборачиваюсь, но она догоняет меня и обрушивает целый шквал ударов, которые я пытаюсь отразить, заблокировать, от которых пытаюсь увернуться. В основном я отступаю, чувствуя за спиной канаты, держа руки в перчатках перед лицом. Я заставляю себя отойти от канатов, подальше от ее ударов. Я смотрю Соджорнер в глаза, уклоняюсь, увиливаю. Вдруг я слышу звук гонга. Нашего гонга.

Соджорнер останавливается, опускает руки, ударяет меня кулаком в кулак. Я ей отвечаю. И опускаюсь на пол, спиной к канатам, пытаясь стянуть с рук перчатки. Дайдо выходит на ринг, расстегивает мне липучку на правой перчатке, снимает с меня шлем.

– Для начала неплохо, – говорит она. – Может, в следующий раз попытаешься хоть раз ударить? Нападение – это тоже важно, не забывай.

Я поднимаю на нее глаза, залитые потом. Перевожу взгляд на Соджорнер.

– Я тебя ни разу не ударил?

– Парень, – говорит Соджорнер, вытирая лицо полотенцем, – ты даже не попытался.

Правда? Боксер, который не дерется. Неплохое начало, Че. Жаль, Салли этого не видела. Может, тогда бы она поверила, что я не жестокий. Дайдо треплет меня по плечу:

– В следующий раз. Ты работал ногами. Ты защищался. Сид едва удавалось до тебя дотянуться. Я насчитала всего четыре хороших удара. Неплохо.

Я был уверен, что тоже наношу удары. Что я бью ее в ответ.

– Так как тебе? – спрашивает Дайдо. – Это твой первый бой. Какие впечатления?

– Было охренеть как круто, – говорю я. До этой секунды я ничего не понимал, но теперь вдруг чувствую, как меня с головой накрывает восторг. – Совсем не то что тренировки. Мне дико понравилось!

Она треплет мне волосы.

– Вот и хорошо. В следующий раз бей! Приложи лед к носу, иначе сильно распухнет. – Она внимательно осматривает мой нос. – Вроде не сломан.

Я прихожу домой, в гостиной пусто. Я делаю себе бутерброд и молча съедаю его, стоя у раковины, а потом крадучись поднимаюсь наверх, захожу в свою комнату, закрываю за собой дверь и подпираю ее стулом. Я не хочу новых ночных встреч с Розой. Рюкзак и кроссовки я оставил внизу: все поймут, что я добрался до дому.

Я забираюсь в постель. Наверняка еще нет и девяти. Мне удалось избежать разговора про спарринг. Не важно, что там думает Роза, но это не ложь. Я нарушил обещание, но не соврал. Скажу им утром. Это было куда круче, чем я себе представлял. Часть меня думала, что Соджорнер меня сейчас просто на хрен убьет. Я чувствую, что сердце у меня до сих пор колотится как ненормальное. Я должен снова это сделать.

Я отрубаюсь. И открываю глаза поздним утром следующего дня. Впервые за долгое время сердце у меня бьется ровно, как и положено.

– Он проснулся! – вопит Роза, увидев, что я спускаюсь по лестнице.

Салли и Дэвид выходят из кабинета.

– Добро пожаловать в мир живых, – говорит Салли. – Ты одолел джетлаг?

– Наверное. Надеюсь.

– Почему у тебя нос красный? – спрашивает Роза.

– Потому что меня ударили, – отвечаю я ей.

Дэвид смотрит мне прямо в глаза.

– Что ты сказал?

Салли тоже не сводит с меня глаз.

– Ты же обещал, никаких спаррингов!

Я уже готов рассказать им, что нарушил обещание, но рядом стоит Роза. Если я нарушил обещание, почему она не может сделать то же самое?

– Иногда лапы соскальзывают, – говорю я, и это правда, но при этом я уклоняюсь от темы. А значит, вру. Я вру из‐за Розы.

Я поднимаю ладони, чтобы показать им, о чем я говорю.

– Мы иногда работаем с лапами. В парах.

– Звучит опасно, – говорит Салли. – Может, тебе не надо этим заниматься?

– Я этим занимался многие годы. Часто я приходил домой с разбитым носом?

Салли прикусывает губу. Я должен прямо сейчас рассказать им про спарринг. Но как быть с Розой? Как убедить ее, что, хоть я и нарушил обещание, она все равно не может нарушить свое обещание никого не убивать?

Салли трогает мой нос.

– Он распух.

– Я приложил лед, – говорю я. – Все будет в порядке. Болит, только когда трогаешь.

– Приложи еще лед, – говорит Салли.

Я так и делаю. Нос болит.

Глава пятнадцатая

В воскресенье я прихожу к церкви слишком рано и жду на улице, как последний болван. Над дверью висит огромный радужный флаг. Я надел свой единственный костюм, который мне уже маловат, и позаимствовал галстук у Дэвида. Дэвид считает до невозможности смешным то, что я собрался в церковь. Я не знал, как одеться. Те несколько раз, что я ходил в синагогу, я надевал костюм. Но тут совсем не синагога. Над дверью развевается этот радужный флаг, а все парни моего возраста пришли в джинсах и футболках. У одного под мышкой скейтборд. М-да.

Они все белые. Я вдруг понимаю, что шел в церковь с мыслью, что там будут одни темнокожие. Соджорнер нет. Я смотрю направо, налево, надеясь, что она вот-вот появится. Держу руки в карманах, потому что не знаю, куда их девать. Проверяю телефон. Новых сообщений нет. Кто‐то хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь и вижу Соджорнер в голубом платье и блестящих черных туфлях. Волосы собраны назад. Я не могу сдержать улыбку.

– Откуда ты пришла?

Она показывает на ступеньки церкви:

– Помогала маме Ди. Она здесь проповедница.

Я киваю. Она мне уже говорила. Еще одна причина, по которой я надел костюм.

– Ты только посмотри, – говорит она, оглядывая меня. – Я впечатлена.

– Не знал, что надеть, и… Ты прекрасно выглядишь. С Соджорнер здороваются двое мужчин. Оба темнокожие, оба в костюмах. Подходят еще люди. Темнокожие разных оттенков, азиаты, белые. Пожилые дамы в платьях, некоторые еще и в гигантских шляпах. У одной дамы на шляпе перья. Почти все мужчины постарше в костюмах; большинство наших ровесников одеты по‐будничному. Но я все же не выделяюсь. Я не единственный подросток в костюме.

– Что это за церковь?

– Гостеприимная. Межконфессиональная. Церковь для всех. Место для молитвы и для общения.

– Ты как будто брошюру цитируешь.

Соджорнер смеется.

– Я помогала маме Ди ее писать.

– А. – Я снова нервно оглядываю вход в церковь.

– Все будет в порядке, Че. Пойдем займем места.

Я иду за ней, ощущая себя самозванцем, которого вот-вот поразит молния. У дверей стоит белая женщина в церковном облачении.

– Привет, Сид, – говорит она, обнимая Соджорнер. – А это кто?

– Это Че. Мы вместе ходим на бокс. Он недавно приехал. – Соджорнер поворачивается ко мне. – Это Алиса.

Мы жмем друг другу руки, но вместо того, чтобы отпустить мою ладонь, Алиса накрывает ее другой рукой и крепко держит, словно опасаясь, что я сейчас убегу.

– Добро пожаловать в нашу церковь и в Нью-Йорк. Ты откуда?

– Сидней. Австралия.

– Замечательно.

– Спасибо.

Она тепло улыбается мне и отпускает мою ладонь.

– Надеюсь, здесь ты обретешь свое место.

Все вокруг машут Соджорнер, здороваются с ней. Она представляет меня как своего друга из спортзала, которому хочется побольше узнать об их церкви. После такого все хлопают меня по плечу, с чувством жмут руку и от души желают, чтобы я нашел здесь то, что ищу. Почти все меня благословляют.

– Ты со всеми знакома.

– Мама Ди здесь проповедует, забыл? Я впервые оказалась здесь еще до рождения, у мамы Эл в животе.

Мы так долго со всеми здоровались, что свободных мест не осталось. Мы втискиваемся в самый последний ряд. Там тесно, наши бедра касаются друг друга.

– Извини, сегодня много народу. Надо было тебя предупредить. Вечерняя служба очень популярна. У нас лучший в городе хор.

Меня все устраивает. Участники хора в церковном облачении выстраиваются на сцене. Нас окружает гул голосов, кажется, что все вокруг друг друга знают. Хор начинает петь. Соджорнер не преувеличивала. Они просто великолепны. Сам того не осознавая, я встаю и, как и все вокруг, принимаюсь с улыбкой раскачиваться в такт музыке. Мне тоже хочется петь, но, едва разобрав слова, я понимаю, что не смогу подпевать, не чувствуя себя лицемером, ведь я не готов сказать, что люблю Иисуса. Так что я просто раскачиваюсь и напеваю мелодию.

Когда пение заканчивается, мы усаживаемся на скамьи. Всех в церкви переполняет радость, так что даму, которая выходит на сцену и приветствует нас, встречают теплые, счастливые улыбки: их подарила нам музыка, и теперь мы дарим их ей, каким бы скучным ни было ее выступление, касающееся организационных моментов. Потом хор снова поет, и все в церкви поют вместе с ним.

Все встают, раскачиваются в такт музыке, подняв руки вверх, прославляя Иисуса. Я больше не чувствую себя лицемерным атеистом, танцующим под госпелы, и просто двигаюсь вместе со всеми. Не знаю, из‐за чего я себя так чувствую – из‐за музыки или из‐за того, что Соджорнер рядом со мной движется ей в такт.

– Ты мне тоже нравишься.

По крайней мере, кажется, именно это она сказала. Она говорит тихо, а хор поет очень громко. Она слегка задевает меня боком, и наши руки касаются. Мы оба широко улыбаемся, и она снова шепчет:

– Ты мне тоже нравишься.

Она дышит мне прямо в ухо. Я сглатываю. Я чувствую себя легким, невесомым, у меня кружится голова, и я неловко оступаюсь.

– Белый парень, – смеясь, говорит она.

Я улыбаюсь, прислушиваюсь к ритму и снова раскачиваюсь вместе с ней, ощущая, как музыка течет сквозь нас, объединяя наши тела.

Ее рука касается моей. Я сжимаю ее ладонь. Она не сопротивляется. Наши пальцы сплетаются – теплые, сильные, покрытые мозолями. Она тоже сжимает мне руку. У меня перехватывает дыхание.

– Да, – говорю я. Соджорнер кивает:

– Ты тоже это чувствуешь.

Еще бы. Она мне не просто нравится. Я не просто ее хочу. Мое чувство к ней так велико, что его не описать никакими словами. Мое чувство к ней разрывает мое тело, сердце, голову, да что там, даже печень и почки. Мы оба одновременно поворачиваемся, и наши губы оказываются так близко, что на один краткий миг мне кажется – сейчас мы поцелуемся, но это быстро проходит. Мы в церкви, вокруг ее родня, ее друзья, о поцелуе не может быть и речи.

Песня заканчивается. Я стою и моргаю, пока все рассаживаются по местам. Соджорнер тянет меня вниз.

– Че, – шепчет она.

Я ошеломлен. Я осматриваюсь. Я не один такой. Волна счастья захлестнула прихожан. Мы с Соджорнер держимся за руки. За кафедрой стоит Алиса, приветствовавшая нас у дверей: она о чем‐то говорит нам всем, скорее всего об Иисусе. Я слышу лишь, как пульсирует кровь в пальцах Соджорнер, в ее ладони. Похоже, я влюбился. Я чувствую, что люблю всех. Я оглядываю церковь, рассматриваю улыбающиеся лица, маленькую девочку со светлыми кудряшками.

– О господи.

Роза сидит по другую сторону прохода, на два ряда впереди нас. Салли и Дэвида рядом нет.

– Что? – шепчет Соджорнер.

Я указываю на Розу.

– Твоя сестра?

– Какого черта она здесь делает?

Сидящий перед нами мужчина оборачивается и прикладывает палец к губам. Я наклоняюсь и шепчу Соджорнер прямо в ухо:

– Она иногда так делает. Убегает из дома. Надо отвести ее обратно. Родоки будут переживать.

– Может, после службы? – Губы Соджорнер почти касаются моего уха, и я едва не забываю о Розе.

Я качаю головой. Моей сестре здесь делать нечего.

– Я сразу вернусь.

Она сжимает мне руку, и я поднимаюсь со скамьи, хотя мне страшно не хочется уходить. Я подхожу к скамье, на которой сидит Роза, и опускаюсь на корточки:

– Пора домой, – шепчу я.

Дама, сидящая рядом с Розой, вопросительно смотрит на меня. На ней широкополая красная шляпа с перьями. Я киваю, надеясь, что это ее успокоит. Роза мотает головой.

– Не пойду. – Она даже не пытается говорить тихо.

– Придется. – Я оборачиваюсь к Соджорнер, и она ободрительно улыбается мне. – Если понадобится, я тебя вынесу.

– Мне здесь нравится.

– Вставай.

– Я хочу остаться! – говорит Роза так громко, что все сидящие вокруг оборачиваются. – Меня бьют дома!

Я вымученно улыбаюсь:

– Она врет.

– Ты в порядке, деточка? – спрашивает у Розы сидящая рядом с ней дама.

Роза мотает головой с жалобным видом.

– Это моя сестра. Она не должна быть здесь. Она убежала из дома. Мне нужно отвести ее обратно.

– Это правда, дорогуша?

Роза снова мотает головой. Ко мне подходит Соджорнер.

– Роза, что ты здесь делаешь?

– Я хочу узнать про Иисуса.

– Я уверена, ты сможешь вернуться, когда попросишь разрешения у родителей, – шепчет Соджорнер.

– Она говорит, что ее бьют дома, – говорит дама в красной шляпе.

– Роза, это правда?

Роза опускает глаза и краснеет. Это новый фокус. Я никогда не видел, чтобы она краснела. Как заставить себя покраснеть?

– Нет, неправда. Я просто хочу узнать про Иисуса.

– Иисус не любит тех, кто говорит неправду, – говорит дама в красной шляпе.

Все в церкви смотрят на нас. Алиса молчит. Я уверен, что Розе очень нравится быть в центре внимания. Соджорнер берет ее за руку, и Роза послушно идет за ней по проходу. Мне хочется задушить свою сестру. Уже на улице я пристально смотрю на Розу. Она держит Соджорнер за руку и выглядит совершенно потерянно.

– Я хочу узнать про Иисуса. Но мама с папой мне не разрешают.

– Роза, что за бред. Никто не запрещает тебе узнавать что угодно новое.

– Я хочу ходить в церковь с Сид. Хочу узнать про Иисуса.

– Роза, если твои родители согласятся, ты можешь ходить со мной в церковь, когда захочешь. Приходи к нам на занятия для детей, где мы читаем Библию. Только не надо врать. – Соджорнер открывает сумку и достает потрепанную книгу. – Это моя первая Библия. Если хочешь, возьми ее почитать.

Роза берет у нее Библию и прижимает к груди.

– Спасибо, – выдыхает она, и по щекам у нее текут слезы. – Я прочитаю в ней каждое слово. Ты поможешь мне разобраться?

Пожалуйста. Соджорнер наклоняется и обнимает Розу.

– Мне пора назад. Увидимся позже.

– Спасибо. Я скоро вернусь. Мы живем в паре кварталов отсюда. Извини.

Соджорнер смеется.

– Роза, веди себя хорошо. Слушайся брата. Скоро увидимся, – говорит она мне.

Мне страшно хочется поцеловать ее в щеку, но она уже взбегает вверх по ступенькам.

– Слезы? Что, правда? – Я тяну Розу в сторону дома. – Как ты, черт возьми, вообще узнала, где я? Что ты здесь делаешь? Где Салли и Дэвид?

– Я за тобой следила, – гордо отвечает она. – А ты даже не заметил. Из меня получится отличный шпион.

– Да боже ж ты мой, Роза.

– Я хотела увидеть, чем ты занимаешься. – Роза смеется. – Не тяни так сильно, я ведь иду.

В руке она сжимает длинное красное перо. Оно такого же цвета и размера, как перья на шляпе дамы, рядом с которой она сидела.

– Откуда у тебя это перо? – спрашиваю я, хотя мы оба знаем ответ.

– Я его не украла. Оно валялось на полу. Красивое, правда? Я тоже хочу широкополую шляпу с перьями. Давай будем ходить в церковь? Мне там понравилось, там красиво пели, все были в шляпах, а эта дама рассказывала удивительные вещи про культ чистоты. Я честнее, чем ты. Я пришла туда потому, что мне было интересно, а ты пришел только ради Сид.

Я проверяю телефон. От родоков ничего.

– Они не заметили, что меня нет. Я нравлюсь Соджорнер. Может, я ей нравлюсь больше, чем ты? – Роза поднимает глаза, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Я почти уверен, что мне удалось сохранить равнодушное выражение лица. – Она будет рассказывать мне о Библии. Я буду проводить с ней много времени. Гораздо больше, чем ты.

Я не отвечаю.

– Я знала, что тебе это не понравится. А что, если, пока я буду с ней, она упадет с лестницы?

– Господи боже мой, Роза. Ты уже угрожаешь Сод… Сид? Она отличный боксер, а ты десятилетняя девочка. Думаешь, у тебя получится хоть как‐то ей навредить?

Роза хихикает:

– Она станет моей лучшей подругой.

– Нет, не станет.

Я пишу родокам, что веду Розу домой. Еще я пишу Джорджи: «Она снова меня достает».

Я стучу в дверь кабинета, мне открывает Дэвид. У него в руках маркер. Салли сидит на диване, склонившись над ноутбуком. Родоки не заметили, что Роза ушла. И телефоны они тоже не проверяли.

– Что… – начинает Салли.

– Роза пошла за мной в церковь. Она там всем сказала, что ее бьют дома.

– Опять? Это перестало быть забавным, еще когда ты была совсем маленькой.

– И она вытащила у одной дамы перо из шляпы.

– Нет, – говорит Роза. – Я его нашла. – Она все еще держит в руке перо. – Че сказал, что мы можем пойти в церковь вместе. Но потом ему захотелось побыть наедине с подружкой.

– Хватит врать, Роза, – говорю я, разворачиваясь, чтобы уйти.

– Подожди! – кричит мне вслед Салли. – Ты в порядке?

Я ничего не отвечаю, тогда она притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях.

– Я знаю, что Роза… своевольная. Мы с ней поговорим. А ты не уходи из дому в плохом настроении. Вдруг споткнешься.

Это дурацкая шутка, но я улыбаюсь и чувствую, как гнев отступает.

– Ты же знаешь, Роза равняется на тебя. Она хочет быть взрослой, как ты.

Я представляю себе Розу в семнадцать лет. Меня передергивает.

– Я в порядке. Но я хочу вернуться в церковь. Там совсем не так, как я думал. Не похоже на синагогу.

Салли кивает.

– Будешь креститься?

– Вряд ли. Но музыка была просто прекрасная. – И шляпы тоже.

– То есть дело не в девушке?

– Ну… – Я не знаю, что сказать. Дело в Соджорнер.

– М-м. Я люблю тебя, Че.

– Я тебя тоже люблю.

Когда я вхожу в церковь, за кафедрой стоит темнокожая женщина и говорит о том, как болезнь наполнила ее силой. Интересно, это мама Соджорнер? И чем она больна? Я снова сажусь рядом с Соджорнер.

– У Розы проблемы? – шепчет она.

Я киваю. Народу в церкви поубавилось. На скамье уже не так тесно. Соджорнер не берет меня за руку. Роза добилась своего. То поразительное слияние наших с Соджорнер душ, тот миг, когда мы почти поцеловались, – ничего этого больше нет.

– Наверняка ей просто не хотелось сидеть дома, – шепчет Соджорнер.

После службы она благодарит меня за то, что я пришел, и говорит, что теперь я наверняка лучше понимаю суть ее веры, ее Иисуса. Она улыбается и на пару секунд берет меня за руку. У меня кружится голова. Я просто смотрю на нее. Я не могу говорить.

– Мне надо помочь маме Ди, – говорит она и отпускает мою руку. – Можешь подождать? Давай выпьем кофе? Расскажешь о своих впечатлениях.

Я киваю. Ко мне подходит Алиса:

– Тебе понравилось?

– Э-э, – говорю я, все еще ощущая в своей руке руку Соджорнер. – Извините, что моя сестра вас прервала. Она пришла без разрешения, поэтому мне пришлось отвести ее домой.

Алиса улыбается.

– Всякое бывает, – говорит она, словно Роза – это какой‐нибудь проливной дождь. – В следующий раз возьми ее с собой. Мы будем очень рады.

Я не уверен, что следующий раз будет.

– Спасибо. Я рад, что пришел. Музыка была просто замечательная. Все вокруг такие радостные, счастливые. Мне у вас очень понравилось, потому что все вокруг были так… счастливы, – повторяю я.

– Я рада, что ты побывал на службе.

Ко мне подходит какая‐то пожилая дама, берет мою ладонь обеими руками, благодарит за то, что я пришел, и благословляет меня. Так происходит еще много, много раз, и под конец мне кажется, что я пожал руку всем, кто был в церкви. Несмотря на это, я все равно чувствую руку Соджорнер в своей руке.

– Спасибо, что пришел сегодня, – говорит еще одна женщина. Это темнокожая дама, которая говорила за кафедрой о болезни. Она опирается на ходунки. Она берет мою руку в свою:

– Я Диандра Дэвис, мать Соджорнер.

– О, – говорю я, – я очень рад с вами познакомиться. Я Че. Мы с Соджорнер вместе тренируемся. Мне понравилась ваша… – Не знаю, как правильнее сказать – речь, проповедь? – Мне понравилось то, что вы говорили о болезни.

Она кивает и смотрит мне в глаза так пристально, что мне кажется, я должен немедленно покаяться во всех грехах. Хотя каются ведь католики? Наверняка в этой церкви никто не кается.

– Будь добр к себе, сынок, – говорит она, – и будь добр к моей Соджорнер. Благослови тебя Бог. – Она сжимает мою руку и идет дальше, чтобы поговорить с кем‐то еще.

Мы идем по улице. Я снова извиняюсь за Розу и ослабляю галстук.

– Может, проповеди на нее повлияют, – говорит Соджорнер. – Приводи ее снова. Я попрошу маму Ди рассказать об уважении и повиновении. Она здорово повеселится.

– Отлично. Я еще больше времени буду присматривать за своей сестрой-шпионкой. – Мне совсем не хочется говорить о Розе. – У вас в церкви занимаются экзорцизмом?

– Смешно. У большинства детей внутри сидит какой‐нибудь бес.

Только не у Розы. Мы в Томпкинс-сквер-парке. Сюда ведут все дороги. Я подумываю, не рассказать ли Соджорнер о Розе. Нет, это слишком. Мы едва знакомы. Мы заходим в кофейню в паре кварталов от парка и садимся за столик у окна. Пьем кофе. Соджорнер уговорила меня попробовать вкуснейший шоколадный торт. Она не спрашивает, что я думаю о службе. Я не спрашиваю, что означает «межконфессиональный». Я думаю о том, как сильно мне хочется ее поцеловать.

– Твои родители наверняка немного хиппи.

– М-м? Если бы.

– Они назвали тебя Че. Наверняка они мечтают о социальной справедливости и пытаются изменить мир?

– Не совсем. Ну то есть отчасти. Они говорят, что изменить мир можно только благодаря дисциплине и действиям изнутри. Они считают, что уничтожить капитализм невозможно, и вместо этого создают фирмы, чтобы зарабатывать деньги, создавая вещи, которые помогают людям и делают мир лучше, а потом вкладывать эти деньги в создание новых подобных фирм, и так далее. Они настолько дисциплинированны, что даже позволяют себе раз в неделю отключить все свои рабочие устройства. Это я сейчас их цитирую.

– Похоже, они у тебя пуритане.

– Да, вот только они пьют, танцуют и не верят в Бога.

– И ты называешь их по именам.

– Как ты узнала?

Соджорнер смеется.

– Все дело в том, что тебя зовут Че, и во всем, что ты рассказал. Так ты называешь их по именам?

– Да. Так было всегда, потому что – я снова их цитирую, – «мы не играем присущие нашему гендеру роли, мы не мама и папа, мы люди». Еще они верят в то, что дети – тоже люди, что им следует развиваться в собственном ритме и что они не обязаны играть роль детей.

– Значит, тебе можно делать все что угодно? Я тоже так хочу!

Я громко смеюсь:

– Если бы. Вместо того чтобы заявить: «Будет так, потому что мы так сказали», они говорят: «Будет так, потому что закон обязывает нас присматривать за вами, учить вас, а если вы сделаете то, что мы вам не разрешаем, это может иметь наказуемые законом последствия. И даже если их не будет, все равно вы не имеете права нас не слушаться, пока вам не исполнится восемнадцать лет».

– Ничего себе.

– Ага. Спорить с ними – все равно что спорить с ветром. Заботливым, любящим ветром, которому так хочется тебе помочь. Но он всего лишь ветер.

– Тебе иногда хочется их ударить?

Мне надо сказать ей: «Я не жес-ток, нет, я никогда этого не хотел», но я не вру. Они не разрешают мне участвовать в спаррингах. Они притащили нас сюда. Они… Иногда мне хочется их побить.

– Бывает.

Соджорнер смеется.

– Я тоже частенько хочу побить своих. Поэтому я и пошла на бокс – чтобы никого не бить вне ринга. Я вкладываю всю свою злость в тренировки, и она сходит на нет. А если не сходит на нет, то превращается во что‐то более полезное, чем гнев. Я люблю бокс.

– Да, я тоже.

– Я не могу расстраивать своих мам, понимаешь? У мамы Ди рассеянный склероз. Мама Эл делает все, чтобы жизнь мамы Ди была такой же, как прежде. Я не хочу добавлять им проблем.

Я киваю. Она словно описывает мою жизнь. Я не создаю проблем, потому что Роза – ходячая проблема. Я подумываю рассказать о ней Соджорнер. Но не хочу уничтожить остатки того чувства, которое возникло между нами в церкви, когда мы держались за руки и чуть не поцеловались.

Соджорнер говорит о своем следующем бое, о том, сколько килограммов ей нужно сбросить. Потом она собирается уходить. Им с Джейми нужно заниматься. У них экзамены. Мы касаемся друг друга кулаками. Не губами.

Глава шестнадцатая

В понедельник утром я завтракаю за барной стойкой. Дэвид пьет кофе. Роза сбегает по лестнице в своем самом радужном настроении, потому что скоро занятие по математике.

– Доброе утро, – говорит она невозможно радостным тоном. – Как вы оба себя сегодня чувствуете? – Еще чуть‐чуть, и я поверю, что ей действительно есть дело до нашего здоровья. На ней ожерелье с подвеской-сердечком, которое я раньше не видел.

– Где ты это взяла? – спрашиваю я, касаясь искрящегося красного сердечка. На стекло не похоже.

– Мне его дала Сеймон, – отвечает Роза и взбирается на барный стул.

– Математики сегодня не будет, – говорит Дэвид. – Сегодня ты напишешь эссе и будешь читать учебник по истории Соединенных Штатов.

– Нет, – мрачнеет Роза, – мы так не договаривались.

– Договаривались, – парирует Дэвид. – Будешь работать над эссе в кабинете, рядом со мной и Салли. Но зато завтра ты пойдешь в музей Нью-Йоркского исторического общества вместе с Сеймон, Майей и их няней.

– Сюзеттой, – говорит Роза.

– М-м? – переспрашивает Дэвид. – У них в школе завтра день самостоятельной работы. Ты будешь изучать историю Соединенных Штатов, а потом напишешь эссе о том, что узнала.

– Вы все время заставляете меня писать эссе, но никогда их не читаете.

– Мы прочитаем твое эссе.

– А я? – спрашиваю я. – Мне тоже надо идти в музей? – Я надеюсь, что нет.

– Ты можешь заниматься, чем захочешь.

– Так нечестно, – говорит Роза.

– Если убегаешь из дома и врешь, жди последствий. Роза пристально смотрит на Дэвида:

– Для тебя ничто никогда не имеет последствий.

– Моя жизнь – одно большое последствие. Отправляйся писать в кабинет. Только тихо, Салли говорит по телефону.

Роза уходит. К несчастью, у меня все же будет занятие по математике. И даже унылое выражение, которое приобретает лицо Джеффа после известия о том, что Розу он будет учить только на следующей неделе, не может примирить меня с мыслью об ожидающих меня долгих часах матанализа. Я считаю минуты до того момента, когда наконец отправлюсь в зал, к Соджорнер, на спарринг. Я точно снова пойду на спарринг.

Через час после начала занятия я получаю сообщение и отпрашиваюсь в туалет, чтобы его прочитать. «Нам нужно пройтись по магазинам». – «Кто это?» На какой‐то миг я решаю, вдруг это Соджорнер. Но зачем Соджорнер идти со мной по магазинам? К тому же у нее нет моего номера. «Лейлани Макбранайт. Твой спаситель из мира моды». Сердце у меня не то чтобы сжимается, но точно не рвется из груди от радости. «Ты не ошиблась номером? Это телефон Че Тейлора (и кстати, я бы сказал «спасатель» – через А)». – «Бери выше, фермерский сынок. Может, ты слышал, что бывает еще Небесный Спаситель». – «Я и забыл, что мы переехали в религиозную страну. Зачем тебе вести меня по магазинам? Я тебе не нравлюсь». – «Зато мне нравится ходить по магазинам. Предки будут часто спихивать тебя на меня.

А я не готова смотреть на твои тоскливые наряды. Надо действовать».

Мне хочется написать ей: «Иди на хер». Но я почти уверен, что именно этого она и ждет. «Ого. Чудный способ меня подмаслить. Когда вырастешь, становись дипломатом». – «Непременно. Ты свободен вечером?» – «Нет». Я не собираюсь пропускать тренировку и встречу с Соджорнер ради похода по магазинам с Лейлани Макбранайт. «Завтра? Это последнее предложение». Мне нравится, что она всерьез думает, что оказывает мне услугу. «Не люблю ходить по магазинам». – «Это очевидно. Я покажу тебе, что одеваться не значит заматываться в унылое тряпье».

Мы будем часто видеться. Родоки устраивают новоселье. Она тоже придет. Мы могли бы подружиться. Кроме того, Лейлани Макбранайт знает о своем районе больше, чем кто бы то ни было из всех, кого я здесь встречу. Она может рассказать мне про свой Нью-Йорк, город богачей. Задуманная родоками авантюра с очередной фирмой явно ведет к тому, что мы будем часто проводить время с богатеями. Мне нужно научиться вести себя с ними естественно. Роза сказала то же самое. Но я имею в виду совсем не то, что она.

«Ладно. Давай завтра утром». Она высылает мне адрес, и мы договариваемся встретиться в одиннадцать. «На северо-западном углу». – «Постараюсь не забыть компас. Астролябию прихватить?» – «Обхохочешься. На Манхэттене без сторон света не обойтись». – «Интересно, о чем ты». – «Номера улиц увеличиваются к северу Манхэттена. Номера авеню увеличиваются к западу Манхэттена. На здоровье».

По дороге в зал я захожу в спортивный магазин, который рекомендовала Дайдо, называю ее имя и, как она и обещала, получаю двадцатипроцентную скидку. Я снова пойду на спарринг. Дедуля обрадуется, узнав, на что я трачу его деньги. Соджорнер уже в зале, делает растяжку на матах. Я не видел ее с воскресенья. Это было вчера, но кажется, что прошло очень много времени. Она выглядит замечательно. Я тут же расплываюсь в улыбке.

– Привет. – Я опускаюсь на маты, растягиваю заднюю поверхность бедер. – Спасибо, что вчера пригласила меня.

– Привет, – отвечает она. – Мне было приятно, что ты пришел.

Я думаю, что бы еще сказать.

– Привет, – говорит Джейми. Я ее не заметил, потому что не могу отвести глаз от Соджорнер. Судя по ухмылке, Джейми это понимает.

– Привет, – отвечаю я.

– У Розы неприятности? – спрашивает Соджорнер. Я киваю.

– Я буду рада поговорить с ней, если вдруг это поможет.

Надо сменить тему. Джейми продолжает улыбаться, переводя взгляд с Соджорнер на меня и обратно.

– Что такое? – спрашиваю я в надежде, что Соджорнер рассказала ей, что я ей нравлюсь.

– Да ничего, – говорит Джейми, когда Соджорнер оборачивается к ней.

– Нет, скажи, – говорю я, хотя лучше бы мне промолчать. Это только наше с Соджорнер дело. Но я должен знать. Я чувствую, как мое лицо заливает краска.

– Ну… – начинает Джейми.

Соджорнер мотает головой.

– Все нормально, – выдавливаю я, хотя теперь у меня пылает еще и шея. – Не надо мне ничего говорить. Спасибо, что пригласила меня в свою церковь, Сид. Ты была права. Хор у вас замечательный.

– Так тебе понравилась музыка? – спрашивает Джейми.

Я киваю.

– А еще что‐нибудь тебе понравилось? Ты что‐нибудь еще почувствовал?

– Ты такая зараза, – говорит Соджорнер. – Я тебе рассказала по секрету. Ты обещала не болтать.

Джейми хихикает.

– Знаю, но не могу удержаться. Ты ведь давно меня знаешь, Сид! Ты бы не стала мне говорить, если бы не хотела, чтобы я начала болтать.

– Я все надеюсь, что однажды ты повзрослеешь. Что однажды ты, Джейми Мария Абреу де Леон, оправдаешь доверие, которое я к тебе по глупости питаю.

– Ты говоришь точь‐в-точь как твоя мама Ди. Просто имей в виду.

Соджорнер кривится.

– Ты ему нравишься, – говорит Джейми. – Она ведь тебе нравится, а, Че?

Я не знаю, что сказать. Согласиться? Соджорнер знает, что она мне нравится.

– Музыка была просто прекрасная, – повторяю я. Слова сваливаются у меня с языка, словно дохлые рыбины.

Наверняка прыщи у меня на лице просто пылают на фоне красноты, заливающей всю мою голову и стекающей на шею.

– Она думает, что ты обрел Бога, – говорит Джейми.

– Что?

– Я этого не говорила!

– Еще как говорила. Она сказала, что ты выглядел так, словно в тебя вошел Святой Дух. – Джейми смотрит на меня и приподнимает бровь в духе Лейлани, словно давая мне понять, что она‐то точно знает, что за дух в меня вошел и какие весьма далекие от духовных чувства я при этом испытывал. – Ты ведь не обрел Бога, а, Че?

Я качаю головой. Я могу врать (или недоговаривать) родителям насчет спарринга, но не стану врать Соджорнер.

– Нет. Я не ощутил ничего духовного или религиозного. Мне понравилась музыка, ее энергия. Мне понравилось, что все вокруг были так добры и приветливы. Все, кто был в церкви, показались мне прекрасными людьми. Но я все равно не думаю, что Бог есть.

Соджорнер вздрагивает. «Но я испытал нечто другое, – хочу я сказать. – Я понял, что, похоже, люблю тебя». Мне показалось, что она тоже что‐то ко мне испытывает. Но дело было вовсе не во мне. Дело было в Иисусе. Вот черт.

– Я так и знала, – грустно говорит Соджорнер. – Но я все равно рада, что ты пришел.

Я остаюсь на спарринг. У меня подходящая по размеру капа и шлем, от которого не разит потом тысячи других боксеров. На этот раз я выхожу против Тупорылого. Я могу сделать этого парня. Пока я об этом думаю, он кроссом справа бьет мне прямо в нос. В мой и без того уже сильно распухший нос. Я мычу.

– На тебе, кенгуриный стейк!

Он уверен, что я слабее его. Он начинает еще один кросс. Я ныряю ему под руку. Всякий раз, когда я уклоняюсь, он пытается бить сильнее, но я заранее вижу, что он замышляет. Он задирает подбородок и тем самым подсказывает мне, куда собирается бить. С каждым промахом он становится все небрежнее. Он пытается до меня достать. Я делаю шаг в сторону, притворяюсь, что отступаю. Он совершенно теряет контроль над ситуацией, и я обрушиваю на него целый шквал джебов и кроссов. Он издает нечто среднее между рыком и воем и пытается от меня отбиться.

– Гондон!

Дайдо выходит на ринг, отталкивает его от меня.

– Это спарринг, не драка. Расслабься. Дыши. Контролируй себя. Посмотри на меня. Ты спокоен?

Тупорылый кивает. Он не смотрит на Дайдо. Он не спокоен.

– Не похоже, что ты спокоен.

– Я спокоен!

Дайдо поднимает ладонь.

– Ты не спокоен. Спарринг окончен.

Он срывает перчатки так резко, что капли пота дугой разлетаются во все стороны, бросает их за канаты, сдергивает с головы шлем и зыркает на меня, словно хочет бросить его мне в лицо. Дайдо хватает его за подбородок и разворачивает к себе.

– Ты и близко не спокоен. Если будешь выходить из себя, никогда не победишь. Хочешь побеждать? Хочешь быть боксером?

На секунду мне кажется, что Тупорылый ей врежет, но он сдувается.

– Я хочу быть боксером, – бормочет он. – Извините.

– Хорошо. Ты знаешь, что делать. – Дайдо отпускает его подбородок.

Тупорылый подходит ко мне и выставляет кулак. Касается замотанной бинтом рукой моей перчатки.

– Извини, – еще менее внятно бормочет он. – Не умею сдерживать гнев.

– Приложи лед к глазу, – командует Дайдо. – А ты – к носу, Че. Вам обоим нельзя бить так сильно. Я хочу, чтобы вы себя полностью контролировали. Но ты теперь атакуешь, Че. Молодец.

Мы слезаем с ринга. На наше место выходят Соджорнер и Джейми. Соджорнер касается перчаткой моего кулака, мельком улыбается мне. Я сижу, приложив к носу лед, и смотрю, как Соджорнер уделывает Джейми за то, что та разболтала ее секрет. Она движется быстро, сосредоточенно. Глядя, как она боксирует, я узнаю куда больше, чем на сотне обычных занятий.

Если бы только она не верила в Бога. Если бы только ей было плевать, что я в него не верю. Если бы только Роза не пыталась нас разлучить.

Дома я застаю Розу и Сеймон: они собирают пазл на кофейном столике. Ради этого они даже сняли перчатки. Они смотрят, как я стаскиваю кроссовки, стягиваю с плеч рюкзак. Интересно, что Сеймон делает здесь так поздно.

– Ночуешь у нас? – спрашиваю я, размышляя, насколько это хорошая идея.

Роза кивает:

– Лейлани плохо себя вела, так что Сеймон останется у нас, пока Лейлани не успокоится.

Сеймон хихикает:

– Лей-Лей такая гадкая. Она всегда на стороне Майи. Привет, Че.

– У тебя опять нос красный, – сообщает Роза.

– Да, красный, – вторит ей Сеймон. – Ты что, заболел?

– Привет, Сеймон. С носом все нормально. Где Салли и Дэвид?

– В кабинете. Работают.

– Ты написала эссе?

Роза изображает, что ее вот-вот вырвет.

– Какое эссе? – спрашивает Сеймон.

– Ей нужно написать эссе о том, почему врать неправильно.

– О-о-о-о-о-о! – изумленно тянет Сеймон. – Тебя что, поймали на вранье?

Роза пожимает плечами:

– Все врут. У взрослых никогда не бывает проблем из‐за вранья.

– Ошибаешься, бывает. Это называется лжесвидетельство.

– Врать весело.

Я заворачиваю в салфетку пару кубиков льда, прикладываю к носу.

– Ты же вроде сказал, что с носом все нормально? Врун.

– Все скоро будет нормально.

– Его кто‐то ударил, – объясняет Роза Сеймон. – Он любит бить людей.

Сеймон вздрагивает. Я вздыхаю.

– Это называется бокс, Роза. Такой вид спорта.

– Он не дерется, – говорит Салли, выходя на кухню, чтобы налить себе чаю. – Он учится боксировать, но при этом ни с кем не боксирует. Бокс прекрасно укрепляет тело. Что, опять нос болит?

– Все в порядке, я осторожен.

Салли кивает и треплет меня по плечу в знак одобрения. Я чувствую, что краснею, и радуюсь, что лед так быстро тает. Роза права. Я вру. Роза самодовольно улыбается, словно прочитав мои мысли.

– Роза, ты уже написала эссе? – спрашивает Салли. – Ты должна сдать его нам перед тем, как пойдешь спать.

Роза берет с дивана свой планшет и принимается стучать по экрану.

– Как пишется «лицемерие»? – спрашивает она.

Глава семнадцатая

Дом по адресу, который дала мне Лейлани, не похож на магазин. Я вижу черную дверь, на ней изображена катушка ниток. Я уже собираюсь нажать на кнопку звонка, но тут дверь открывается, и из‐за нее показывается здоровенный охранник с презрительным выражением на лице. Я делаю, как велела Лейлани, – говорю, что я с ней, и охранник явно нехотя впускает меня внутрь. За дверью и правда магазин одежды, точнее сказать, бутик. Я просто не знаю более вычурного слова. Глядя на изящно развешанные и выставленные наряды, на картины на стенах, даже я понимаю, что это до невозможности дорогое место.

Лейлани болтает с одной из продавщиц, высокой, стройной девушкой с золотыми волосами, которые оттеняет ее темная кожа. Я даже не представляю, как можно выкрасить волосы в золотой цвет.

– Привет, Че, – машет рукой Майя. Я едва нахожу ее: она, раскачивая ногами, тонет в гигантском черном бархатном кресле.

– Я не знал, что ты тоже придешь.

Я сажусь рядом с ней на ступеньку металлической стремянки. Рядом с креслом стоит большая спортивная сумка.

– Твоя теннисная экипировка?

Майя кивает:

– Меня тошнит. Что‐то непохоже.

– От Сеймон. Она ужасно гадкая. Так что Лейлани разрешила мне не ходить в музей.

– Почему Лейлани не в школе?

– Кажется, она сказала, что у них самостоятельная работа. Не знаю. Лейлани все делает по своим правилам.

На Майе такое же ожерелье с красным сердечком, как было у Сеймон.

– Откуда оно у тебя?

– Сеймон отдала свое Розе, знаешь?

Я киваю.

– Нам их подарила бабушка. – Она показывает мне красное сердечко. – Это рубин.

– Я верну Сеймон ожерелье, обещаю.

– Сеймон говорит, что отдала его Розе. Но она бы никогда этого не сделала.

Золотоволосая продавщица показывает Лейлани темно-красное платье, расправляя юбку, чтобы была видна ярко-оранжевая внутренняя сторона складок. Правда, она говорит не «платье», а «вещь».

– А, Че, привет, – говорит Лейлани, словно только что меня заметила. – Предки до смерти обрадовались, что мы сегодня встречаемся.

Я киваю:

– Пока малышня в музее. Наши тоже на седьмом небе.

– Че, познакомься, это Деанна.

Деанна протягивает мне руку. У нее тонкие, изящные пальцы, на каждом надето по кольцу. Мы обмениваемся кратким рукопожатием.

– Я понимаю, о чем ты, – говорит Деанна, смерив меня таким же взглядом, что и охранник при входе.

На мне треники и футболка.

– Я не интересуюсь модой.

– Это ясно. Но мы научим тебя получать от одежды удовольствие, да, Лейлани?

– Возможно, – говорит Лейлани тоном, подразумевающим: «Не верю, что Че когда‐нибудь научится одеваться».

– Как насчет этой вещи? – Деанна демонстрирует зеленые с серебром штаны. Она спрашивает не у меня, а у Лейлани.

– Крутые, – говорит Майя.

– Мы не хотим его запугать. Когда Че куда‐нибудь выбирается, на нем всегда надето что‐то на размер или на два больше, чем нужно. Обычно он носит джинсы и футболку или рубашку с коротким рукавом.

Это пугающе точное описание.

– Откуда ты знаешь, что я ношу?

– Я видела слишком много твоих фотографий. И на каждой из них ты был в одежде. Деанна, никаких поло.

Не уверен, что знаю, что такое поло. Деанна показывает нам черную рубашку. Лейлани кивает, и Деанна вручает рубашку мне. Я смотрю на бирку с ценой.

– Как рубашка может стоить тысячу долларов? – спрашиваю я громче, чем хотел бы. Это обычная черная рубашка. Пуговицы на ней не алмазные и не золотые. Ткань мягкая, этого не отнимешь, но у меня есть пара футболок – на ощупь примерно такие же, но при этом вполне дешевые.

Майя смеется. Одна из продавщиц смотрит на меня так, словно вдруг увидела в своем магазине гигантского таракана. Она сочувственно кивает Лейлани. Странно, но сама Лейлани даже не закатывает глаза.

– Ты вообще знаешь, как делают одежду?

И продолжает, не дав мне возможности ответить:

– Эта рубашка сделана не на фабрике и не дома у сдельных рабочих, которым платят куда меньше прожиточного минимума и не оплачивают больничные. Те, кто изготовил эту рубашку, получают зарплату выше требуемой профсоюзом, работают на полностью легальной работе и имеют все социальные гарантии. Ткань сделана на прядильной фабрике, где работают на таких же условиях. Эту рубашку сшили из хлопка, выращенного на небольшой ферме без применения пестицидов. Ее дизайн придумал один из самых гениальных современных японских модельеров, к тому же известный своим этическим подходом. При ее изготовлении никого не эксплуатировали. В отличие от футболки за пять долларов, эту рубашку продают по ее истинной стоимости. Тысяча долларов – сумма, за которую можно сшить такую потрясающую рубашку и при этом никого не эксплуатировать.

Я беру вешалку вспотевшей рукой. Интересно, мне придется заплатить за рубашку, если я закапаю ее пóтом?

– Даже если тебе плевать на этику, – тон Лейлани подразумевает, что ничего другого она от меня и не ждет, – эта рубашка – прекрасное капиталовложение. В мире таких всего пять. Через пару лет ты сможешь продать ее гораздо дороже. Вот почему она стоит тысячу долларов.

– Точно, – говорит Деанна. – Хорошо сказано, Лей-Лей.

Я краснею. Пока мы не оказались в Нью-Йорке, я даже не подозревал, что умею краснеть. Значит, только богачи могут позволить себе быть этичными? На мне футболка фирмы, работавшей по принципам этичной торговли. Это одно из предыдущих начинаний родоков. Мне хочется спросить у Лейлани, почему она не делает ткань для одежды своими руками.

Я возвращаю Деанне рубашку и пытаюсь отыскать что‐нибудь, из‐за чего родоки не выгонят меня из дома. Единственная вещь, стоящая меньше двухсот долларов, которую мне удается найти, – это галстук.

– Примерь, – говорит Лейлани и сует мне две рубашки и три пары джинсов. Я их ни за что не куплю. У меня две кредитные карты: одна от родоков, другая дедулина, и все они с ума сойдут, если я потрачу на рубашку даже пятьдесят долларов.

Я распахиваю дверь примерочной – тяжелую, деревянную, с отделкой металлом. Скажу им, что мне ничего не понравилось. Свет в примерочной такой, что даже моя кожа кажется нормальной. Как они добиваются такого эффекта? Или, может, у них искривленное зеркало? Оно мне ужасно льстит.

Я беру первую рубашку. Она какая‐то колючая, зато вторая отлично сидит на мне и на ощупь еще мягче, чем та, за тысячу долларов. Наверное, она стоит миллион.

В зеркале примерочной кажется, что она такого же синего цвета, как мои глаза. Я понимаю, что это все фокусы со светом, но ничего не могу поделать – мне она нравится. Первые же джинсы, которые я примеряю, так безупречно на мне сидят, словно это не штаны, а вторая кожа. Они уже, чем я обычно ношу, сильнее облегают ноги. Они мне нравятся. Интересно, понравился бы я Соджорнер в таком виде. Я представляю себе, как мы с ней идем по улице: она в своем платье с тюльпанами, я – в этих дорогущих шмотках.

Когда я выхожу из примерочной, Лейлани ухмыляется. Значит, и правда все дело было в освещении.

– Так гораздо лучше.

Я ожидал, что она и дальше будет надо мной издеваться.

– Теперь ты почти похож на человека, а не на тяжело дышащую, слегка пованивающую макаку, только что вылезшую из спортзала.

– И ты тоже иди в жопу, Лейлани.

Майя поднимает голову от игры в своем телефоне и смеется.

– Он и правда выглядит лучше, – удивленно признает одна из продавщиц. – У нас есть такие рубашки других цветов. Если вам интересно.

– Прекрасно, – говорит Деанна.

Мне правда нравится эта рубашка. Ни за что бы не подумал, что могу испытывать какие‐то чувства к одежде, но в этой рубашке я словно становлюсь другим, более приятным человеком. Я испытываю это не-хочу-ее-никогда-снимать-ощущение, которого у меня не было с моих шести лет, когда зловредный дядя Сол подарил мне на Хануку костюм Супермена: он тогда решил, что это точно взбесит родоков. Я носил тот костюм, пока он не развалился от старости.

Я иду за Деанной словно зачарованный, а потом стою перед зеркалом, пока они с Лейлани обсуждают, какой цвет мне больше идет. Деанна приносит рубашки разных оттенков синего и зеленого. Они мне нравятся. Я украдкой смотрю на цену. Больше тысячи долларов. И джинсы тоже. Возвращаюсь в примерочную, переодеваюсь в свою одежду и возвращаю вещи Деанне.

– Какие берешь?

Я мотаю головой. На Лейлани красно-оранжевое платье. Когда она двигается, оно искрится на свету.

– Круто, – говорю я.

Майя кивает.

– Я его беру. Дайте мне минуту. Пойдем за обувью.

Интересно, сколько может стоить обувь? Хотя я знаю, какими дорогими бывают кроссовки. Но они никогда не стоят тысячу долларов. Я куплю себе кроссовки. Если они такие же удобные и классные, как рубашки, оно того стоит. Майя выходит вместе со мной на улицу. На плече у нее гигантская сумка с теннисной экипировкой.

– Хочешь, понесу?

– Нет, спасибо. Тренер говорит, если я буду ее носить, стану сильнее.

– Да. Или у тебя плечо сломается. Выглядит очень тяжелой.

Майя мотает головой:

– Я очень сильная.

– Это тебе, – говорит Лейлани, выходя из магазина пару минут спустя. И протягивает мне два пакета. – Я купила тебе рубашки, джинсы и куртку.

– Ты не можешь…

Лейлани жестом руки останавливает меня:

– Стоп! Я это уже сделала. От тебя требуется просто сказать мне спасибо. Можешь даже не слишком стараться. Я много всего здесь покупаю. И мне делают скидку. Если мы будем часто встречаться, ты должен нормально выглядеть. Мне нужно поддерживать свою репутацию.

Я не хочу показаться грубым.

– Я не могу их принять.

– Соглашайся, – говорит Майя. – Ты в них классно выглядишь.

– Неужели они тебе не понравились?

– Я не мерил куртку, откуда мне знать?

Лейлани отмахивается от моих слов:

– Ты мерил рубашки. Они тебе понравились. Это было видно.

– Да, но я не могу их себе позволить.

– А я могу.

– Но теперь я должен тебе кучу денег и не в состоянии их вернуть. Я не могу тратить деньги на все, что мне хочется.

– Не будь грубым, – говорит Майя, уперев кулаки в бока.

– Я не грубый. Просто… я не могу. Я никогда бы их не купил. Ни за что в жизни. Я не могу купить для Лейлани ничего подобного.

– Тебе и не нужно, глупый, – говорит Майя. – У Лейлани есть все, что ей нужно.

– А у меня нет, – говорю я. – У меня нет денег. Не столько, сколько у вас. Как я тебе их верну?

– Давай считать это подарком?

– Что?

– Ты в них прекрасно выглядишь, Че.

Майя кивает.

– Я рада тебе их подарить. Деньги нужны, чтобы радовать друзей.

– Мы что, друзья?

– Почти, – говорит Лейлани.

– У него был день рождения, – говорит Майя. – Роза сказала Сеймон, что подарила ему мозг.

Лейлани изумленно смотрит на меня.

– Пластмассовую модель мозга.

– Давай это будет подарок на день рождения? – предлагает Лейлани.

– С днем рождения, Че, – говорит Майя.

Лейлани улыбается мне так, словно ей по‐настоящему приятно сделать мне подарок на день рождения.

– Спасибо, – говорю я. Часть меня счастлива. Посмотрим, понравлюсь ли я Соджорнер в таком наряде.

Но помимо этого я чувствую, что мной, ну, скажем так, манипулируют. Такое же ощущение я испытываю, когда Роза выкидывает какой‐нибудь фокус и ей это сходит с рук. Я понимаю, что тут совсем другое дело, но ощущение никуда не девается.

Лейлани затаскивает меня еще в пару магазинов, но я больше ничего не позволяю ей мне покупать.

– Уверена, что не хочешь отдать мне сумку? – спрашиваю я у Майи.

Она качает головой:

– Теннисисты сами носят свои вещи. Серена Уильямс сама носит свои вещи.

– Серена Уильямс больше тебя. – Майина сумка размером почти с нее.

– Но раньше она была такой же, как я.

– Не пытайся ее переспорить, – говорит Лейлани. – Она не передумает. Хотя из‐за этой сумки у нее скоро вырастет горб.

Я покупаю черные кожаные ботинки, которые, по словам Лейлани, подойдут и к нарядной, и к повседневной одежде. На них скидка, так что они стоят всего двести долларов. Я едва не теряю сознание, пока плачу за них. Вряд ли мне будет приятно объяснять родокам, зачем они мне. Майя покупает ярко-голубые, расшитые блестками кроссовки и сразу же их надевает. Когда она идет по улице, они сияют в солнечном свете.

Везде, куда бы мы ни зашли, продавцы знают Лейлани.

– Ты что, нью-йоркская королева шопинга? Почему с тобой все знакомы?

Майя смеется.

– Пора на теннис, – говорит она Лейлани. – Пойдем через Хай-Лайн?

– Давай. – Лейлани ведет нас по старой с виду улице, вымощенной гладким кирпичом, к широкой лестнице. – Ты тут уже был?

– Не-а. – Я вообще не в курсе, о чем это они.

– Это надземный парк, – говорит Майя.

– Узенький парк над землей, где полно надоедливых туристов, которые на каждом шагу останавливаются и таращатся по сторонам. Но зато можно пройти четыре квартала без светофоров.

Поднявшись по лестнице, мы выходим на широкую дорожку, с обеих сторон обсаженную деревьями и забитую людьми.

– Раньше тут была заброшенная железная дорога, – объясняет Лейлани. Она идет впереди, прокладывая нам путь сквозь толпу.

Деревья совсем молоденькие. Интересно, давно ли открылся этот парк. Все здесь кажется новым. Мы идем на уровне четвертого или пятого этажа домов, гостиниц, офисных зданий. Я делаю шаг в сторону, пропуская влюбленную парочку, чтобы им не пришлось расцеплять руки. Чуть дальше парк расширяется, появляется место для скамеек, где люди сидят вплотную друг к другу, наслаждаясь солнцем и не обращая особого внимания на непрекращающийся поток туристов, которые идут мимо и крутят головами во все стороны. Я уже слышал речь на шести языках.

Дорожка снова сужается, и мы идем по туннелю из веток, соединяющихся у нас над головами. Здесь чудесно, даже несмотря на то, что все вокруг, по мнению Лейлани, идут слишком медленно и постоянно останавливаются, чтобы сфотографироваться.

– Жаль, что ты не бывал здесь раньше, пока туристы не пронюхали про это место, – говорит Лейлани.

– Здесь было совсем пустынно, – возражает Майя. – Крошечные деревца, сплошные сорняки. Теперь стало лучше.

– Да, но людей слишком много.

– А мне нравятся люди. Моя теннисная школа вон там. – Майя показывает на запад, где между домами виден Гудзон.

Отправив Майю на теннис, мы возвращаемся в Ист-Виллидж.

– Отпусти бороду, – говорит Лейлани.

– Мне семнадцать. Я не могу отпустить бороду.

– У меня в школе половина парней носят бороду.

Я с сомнением смотрю на Лейлани.

– Не веришь? Да, борода у них не на все лицо, не то что у модников из Вильямсбурга, которые типа-сами-маринуют-мясо-и-варят-пиво, у нас такой только Микаль, но он кабан ростом под два метра. Но у них вполне растет борода. Это обычное дело, видишь?

Она показывает на идущего навстречу мужчину с длинной черной бородищей, как у лесника. Он ей улыбается, но Лейлани уже показывает мне на другого бородача.

– Лейлани, я знаю, что такое борода. Думаешь, мне поможет, если я пойду на поводу у последних тенденций мира мужской моды?

– Пойдешь на поводу? Да, только выбирай правильные тенденции. С бородой ты не будешь так сильно похож на мальчика с фермы.

Я в этом сильно сомневаюсь.

– У меня светлые волосы.

– И?..

– Как ты думаешь, я часто бреюсь?

– Откуда мне знать? – Царственные брови Лейлани ползут вверх. – Я не слишком интересуюсь тем, как именно парни бреются и как часто они это делают. Каждый день?

Я хмыкаю. Лейлани касается моей щеки, тщательно избегая прыщей.

– Кожа гладкая. Так когда ты брился?

– Может, неделю назад. Еще до отъезда. Значит, уже десять дней? Две недели?

– Господи. У тебя что, волосы не растут? – Она хватает меня за локоть, рассматривает мою руку, потом показывает мне свою. – У тебя на руках нет волос! У меня на руках волос больше, чем у тебя, и я еще не сильно волосатая. Ладно, забудь о бороде. Она у тебя отрастет лет через сто, не раньше.

– И даже тогда это будет мягкий пушок, как на заднице.

– Пушок на заднице! – Она издает звук, чем‐то похожий на клохтанье курицы, которой перерубили топором шею. Я не сразу понимаю, что она не умирает, а просто смеется. Впервые за все время нашего общения Лейлани не выглядит крутой: щеки у нее раскраснелись, и она жутко кудахчет. – Пушок на заднице? В Австралии что, на жопе растят пух, чтобы не мерзнуть?

Она смеется громче, прибавляя к кудахтанью всхрюкивания. На нас оборачиваются люди. Я совершенно не понимаю, над чем тут можно смеяться, кроме ее собственного смеха. Ее смех – самое невероятное из всего, что я когда‐либо слышал. Я тоже хохочу.

– Твой смех! – выдыхаю я. – Господи, ну и звуки!

– Я знаю, – говорит она в перерыве между хрюканьем и кудахтаньем. От смеха она не может разогнуться. – Пора прекращать. – Она вытирает стекающие по щекам слезы.

– Звучит просто адски.

Она снова хрюкает.

– У тебя худший в мире смех.

Она кивает и снова хрюкает.

– А я‐то думал, ты крутая. – Я постепенно успокаиваюсь, и на лице у меня расплывается ухмылка.

– Так и есть, – выдавливает она, стараясь дышать медленно и ровно. – Круче меня никого нет. Про мой, эм-м, уникальный смех знают только особо приближенные люди.

Она снова утирает слезы своим, без сомнения, до невозможности дорогим рукавом.

– Ну вот и все. Идем знакомиться с Ронни. Ты слышал мой смех. У меня больше нет секретов.

– Ронни?

– Ага. С Вероникой. Моей девушкой. Идем. У нее смена заканчивается минут через сорок. Мы с ней и с Олли собирались в новую лапшичную. Зайдем к нам, ты переоденешься и оставишь покупки. Есть хочешь?

Я всегда хочу есть, но меня бесит мысль о том, что я пропущу занятия. Хотя я и знаю, что Соджорнер сегодня не придет. С другой стороны, я могу прийти позже, спарринги все равно начнутся только в семь. Я убеждаю себя, что время от времени можно устраивать разгрузочные дни.

– Еще бы, – говорю я. – Давай посмотрим на твою девушку.

Глава восемнадцатая

– Ее зовут Вероника Диас. В школе мы были парочкой. – Лейлани голосом выделяет последнее слово, чтобы оно звучало не всерьез, словно давая мне знак, что можно смеяться.

– Были?

– Она уже окончила школу и теперь работает в «Саншайн» на Хаустон-стрит, – говорит Лейлани.

Интересно, сколько еще я буду привыкать к этому странному названию, Хаустон. Не менее интересно, что такое «Саншайн».

– Еще она актриса. Она снималась в студенческих фильмах, в паре рекламных роликов и в одной серии «Закона и порядка», но тогда она была еще совсем маленькой. Ходила, наверное, на миллион прослушиваний. Получила роль в одной экспериментальной пьесе, но в результате постановщики не нашли денег.

Я пытаюсь сделать вид, что впечатлен, хотя не уверен, хочет ли этого Лейлани.

– Актерского заработка не хватает на съемную квартиру, так что она еще работает в «Саншайн» и в одной дрянной забегаловке на Сент-Марк-плейс. «Кофе Нуар». Что за тупое название.

Лейлани рассказывает так, словно ее все это раздражает. Интересно, она предлагала Веронике деньги? У нее самой полно денег, но ее девушка работает на трех работах, чтобы платить за квартиру. У меня нет друзей сильно богаче или беднее меня. Ну, за исключением Лейлани. Я знаю, как чувствую себя из‐за того, что Лейлани без спроса купила мне одежду. Если они когда‐нибудь спорили из‐за денег, я точно на стороне Вероники. И тут я вспоминаю, что как раз сейчас Макбранайты снимают квартиру для моей семьи. Раньше меня это не беспокоило. Интересно, как Салли и Дэвид себя при этом чувствуют?

– Это любовь? – спрашиваю я, когда мы переходим дорогу.

– Это точно похоть, – отвечает Лейлани. – Сильная-сильная похоть. Ты сам все поймешь, когда ее увидишь.

«Саншайн» – это кинотеатр. Я вижу афиши фестиваля иранского кино. Даже сквозь исцарапанное оргстекло я замечаю, что Вероника очень привлекательна – зеленоглазая, с вьющимися светлыми волосами. Типичный идеал красоты: большие глаза, маленький нос, пухлые губы. Индивидуальность ей придают асимметричная стрижка и пирсинг – множество сережек везде, где только можно вообразить. Во мне она не будит никакой похоти, зато Лейлани, едва увидев ее, расплывается в улыбке, прибавляет шаг и, перегнувшись через стойку, целует ее.

– Я по тебе скучала, – шепчет она, выпрямляясь. – Это Че.

– Привет, Че. Я много о тебе слышала.

Уж точно ничего хорошего. Она протягивает мне руку. Я ее пожимаю. Вскоре приходит ее сменщица, и вот мы уже идем по темному переулку к ресторану, который вдруг вырастает перед нами, словно из ниоткуда. Входная дверь маленькая и узкая, но сам ресторан огромный. Повара за длинной стойкой колдуют над гигантскими чанами с кипящей водой, в воздухе мелькает лапша. Официантка здоровается с нами по‐японски. Вероника и Лейлани кланяются в ответ. Нас проводят к дальнему столику.

– Олли всегда опаздывает, – говорит Вероника. – Давайте заказывать.

– Я уже здесь, – говорит темнокожий парень чуть ниже меня ростом, с козлиной бородкой и невозможно блестящими волосами до плеч. Вылитый принц Вэлиант.

– Бог мой, Олли, сними этот ужас. Выглядишь отвратительно.

Олли снимает парик и бороду и сует их в карман: теперь они напоминают хищных зверьков, которые вот-вот выскочат наружу и набросятся на нас. Без парика Олли похож на девчонку.

– Так‐то лучше, – говорит Вероника и треплет Олли по гладкому, покрасневшему под накладной бородой подбородку. Может, Олли – девушка?

– Я выгляжу просто божественно, – говорит Олли слишком низким для девушки голосом и садится. Может, это все‐таки парень? У меня щеки почти такие же гладкие, как у него. Или у нее?

Волосы у Олли примяты. Олли ощупывает их и хмурится:

– Закажу и пойду поправлю прическу. Умираю с голоду. Но без принцевой бороды и волос я наверняка выгляжу просто отвратительно.

– Это Че, – говорит Вероника.

– А, тот самый заунывный сынок лучших друзей твоих родителей. Все правильно, Лей-Лей? Ты ведь именно на этом слове остановилась, покопавшись в словаре синонимов?

– Олли! – вспыхивает Вероника. Лейлани даже не закатывает глаза.

– Похоже на меня, – говорю я и протягиваю руку.

– Ага, – говорит Олли, – он жмет руки. Заунывнее некуда. – Он или она наклоняется и чмокает воздух рядом с моей щекой. – От тебя не разит богатством. Неужели австралийцы не выставляют напоказ свои деньги?

– Я не богатый.

– Он не богатый, – одновременно со мной говорит Лейлани. – Не все друзья моих родителей богачи, представь себе.

– Так вот откуда у тебя любовь к трущобам! – Олли поворачивается ко мне и шепчет: – Мы с Вероникой в школе получали стипендию, а сейчас вместе снимаем квартиру с фиксированной арендной платой. Никому не говори. – Олли встает. – Я буду тонкацу. С яйцом.

Я смотрю, как Олли идет к двери в туалет. Узкие бедра, но и талия тоже тонкая. При ходьбе Олли слегка раскачивается. Это никак не помогает мне понять, парень Олли или девчонка, но я чувствую, что лучше не спрашивать.

– Ты не во вкусе Олли, – говорит Лейлани.

Я краснею.

– Я не пытался…

Они хохочут.

– Олли тоже не в моем вкусе, – вымученно говорю я, надеясь, что выйдет весело.

– О-о-о, – удивляется Вероника, – а кто же в твоем вкусе?

У меня звякает телефон. Я смотрю на экран: «Уже завалил ее?» Это Джейсон. Я тяжело вздыхаю. Лейлани наклоняется ко мне. Я щелчком выключаю телефон.

– Кого завалил? – тактично осведомляется она как раз в момент, когда к нам подходит официант. Он вздымает брови, но ничего не говорит. – Ну? – продолжает она, когда официант, приняв заказ, уходит. – Кого ты завалил?

– Никого. Это шутка. Очевидно, тупая. Но он вообще‐то не козел.

Это неправда. Джейсон может вести себя как настоящий козел, к тому же он, возможно, не шутит. Зря я рассказал ему, что мне нравится Соджорнер. Хорошо хоть, мне хватило мозгов не говорить ему, как ее зовут. Вероника пихает Лейлани локтем:

– Что было в сообщении? Скажи!

– В каком сообщении? – усаживаясь за стол, спрашивает Олли.

– Ничего, – говорю я одновременно с Лейлани.

– «Уже завалил ее?» Так было написано в сообщении, – поясняет она. – Это не я спросила.

– Он пошутил, – отбиваюсь я. – И никого конкретно не имел в виду.

– А может, он имел в виду Лейлани? – не отстает Олли. – Я думаю, у тебя с ней есть шанс. – Олли наклоняется ко мне и говорит театральным шепотом: – Только между нами, мне кажется, она готова к переменам. Они с Вероникой вместе уже миллиард лет.

Вероника толкает его в бок.

– Ай!

Нам приносят лапшу.

– Заешь свою боль тонкацу.

Лапша вкуснейшая.

– Хороша, да? – спрашивает Олли. У него/нее по подбородку стекает бульон. – Лей, ты уже знаешь, что мне не дали роль?

Вероника закатывает глаза.

– Ты не можешь знать, в чем причина.

Олли хмыкает:

– Нет, могу. Очевидно, они считают, что я не могу быть Питером Пэном.

– Раз у тебя темная кожа, ты не можешь его играть? Как прогрессивно. – Лейлани фыркает. – У тебя бы прекрасно получилось.

– Может, не будем об этом? – предлагает Вероника. У меня звякает телефон. Я украдкой смотрю на экран.

Сообщение от Розы. «Я соскучилась! В музее было очень весело».

Мы бродим по району, который мой телефон определяет как Нижний Ист-Сайд. Лейлани, Вероника и Олли треплются о каких‐то своих знакомых, обсуждают одежду, магазины, рестораны и только что открывшуюся гостиницу, словно они ровесники родоков. Олли беспрерывно спрашивает Лейлани про ее сайт.

– У тебя есть свой сайт? – спрашиваю я. Мне это кажется слегка старомодным.

Все трое смеются.

– Да, у Лейлани Макбранайт есть свой сайт, – говорит Олли. – Он называется «Неофит», не слышал? – Олли смотрит на меня так, словно я должен знать значение этого слова.

– Забей, – говорит Лейлани. – Че не интересуется модой.

– Что, правда? – говорит Вероника. – Рубашка у него божественная.

– Я заставила его купить ее.

У меня жужжит телефон. Салли сообщает, что Роза переночует у Макбранайтов с Сеймон и Майей и что они с Дэвидом останутся там на ужин. Майя вряд ли сейчас прыгает от радости.

– Мне пора, – говорю я.

– У тебя встреча?

– Спортзал, – говорю я.

– Еще даже не стемнело, – отговаривает меня Олли. – И ты не поведал нам все свои секреты.

– Почему ты думаешь, что у меня есть секреты?

– Оставайся, – говорит Лейлани. – Ты же можешь пропустить тренировку? Ты в Нью-Йорке недавно. Мы покажем тебе пару секретных мест.

– Увидишь логово дракона, – уточняет Вероника.

– Узнаешь, как его победить, – добавляет Олли.

Мне хочется больше узнать про Лейлани и ее друзей. Они совсем не похожи на моих австралийских ребят. Мы с Назимом, Джейсоном и Джорджи никогда не обсуждаем тряпки. Мы вообще не говорим о том, о чем говорят они. Пожалуй, мне интересно посмотреть, как развлекаются Лейлани и компания, к тому же родоки будут в восторге от того, что я провожу с ней время. Возможно, этот восторг слегка скрасит разочарование, которое они испытают, когда я расскажу им про спарринг.

– Ладно, – говорю я. – Покажите мне свой Нью-Йорк.

Олли делано обнимает меня и изображает полный восторг.

– Начинаем экскурсию!

Я пишу Салли, что я с Лейлани и ее друзьями. «Повеселись», – отвечает она.

– Часть первая, – говорит Лейлани. – Зайдем к Ронни и Олли.

– Разве первая часть – не лапша? – спрашиваю я.

– Нет, в первой части меня спасали от работы в королевстве тотальной тоски, – говорит Вероника.

– Просто открой дверь, Ронни.

Вероника открывает исписанную граффити дверь в подъезд и ведет нас по лестнице на четвертый этаж.

– Люблю дома без лифта, – говорит Лейлани.

– Тут все по‐простому, но все равно это наш дом, – ухмыляется Олли. – Кстати, у нас в квартире со дня на день установят лифт.

Лестница грязная. Пахнет пылью и мусором, который годами втаптывали в потертый ковер. Ноги слегка прилипают к каждой ступеньке. Все стены ободраны. На каждом этаже хотя бы у одной двери стоит набитый мусорный пакет. На первом этаже пакет всего один и не слишком вонючий. На втором этаже куда хуже.

– Они считают, что мусор за них выбросят эльфы, – говорит Олли, когда мы добираемся до их квартиры на четвертом этаже. У двери стоят два мешка с мусором. – Вероника! Сегодня была твоя очередь!

Вероника бормочет извинения и идет в квартиру вслед за Олли.

– Вероника! – орет Олли. – Вынеси мусор!

– А, да.

– Прямо сейчас!

Вероника послушно выходит за дверь и тащит мешки вниз.

– Ронни просто ужасна, – говорит Олли, падая на диван. – Похоже, она просто не замечает мусор. Если бы она не готовила так круто, я бы нашел себе нового соседа на раз-два. – Олли щелкает пальцами.

– И если бы она не была твоей лучшей подругой с тех пор, как вам было по пять лет, – добавляет Лейлани.

– По шесть. Ну да. Но она такая грязнуля. Ладно бы просто неаккуратная, но она по‐настоящему свинячит. Она даже туалет не чистит после того, как…

Лейлани поднимает руку:

– Мы не хотим об этом знать!

– Садитесь уже, – командует Олли.

Лейлани садится на диван напротив, а я устраиваюсь рядом с Олли. Диван такой старый и продавленный, что я задницей едва не касаюсь пола, а коленками – лба.

– Добро пожаловать в наш дворец.

Я смеюсь:

– Настоящее великолепие!

Ничего более несоответствующего Лейлани нельзя и вообразить. Комната забита вещами: два дивана, стол и стулья, полки, прогибающиеся под весом книг и DVD-дисков, колонки, монитор, компьютеры, роутеры, провода. У стены – кухонный стол, плита, раковина, шкафчики. Рядом с кухней единственное узкое окно, выходящее на пожарную лестницу.

– Было бы чище, если бы мы не рассчитали дворецкого. – Олли снова наклоняется ко мне и театральным шепотом сообщает: – Он регулярно опустошал наш бар.

Лейлани стучит по экрану телефона. Я не уверен, но подозреваю, что у Макбранайтов есть дворецкий. Может, даже не один. Когда Вероника возвращается, Олли выуживает из ниоткуда косяк, поджигает его, затягивается и передает ей. Она затягивается и передает косяк Лейлани, которая делает такую долгую затяжку, что мне кажется, косяк сейчас же и закончится. Лейлани передает мне его прежде, чем я успеваю открыть рот и объявить, что не употребляю наркотики. Я думаю о том, что они на это скажут. Как занудно будут меня подкалывать.

Лейлани и так уже думает, что я – какое же слово она использовала? – ах да, «заунывный». Я к этому привык. Почти все мои ровесники считают меня странным: я учусь дома, использую слишком много заумных слов и все такое. Мне плевать, что они думают, но если я не возьму косяк, то разговоры о том, какой-же-я-все‐таки-странный, начнутся прямо сейчас. Я не хочу в ближайшие несколько часов слушать их рассуждения о том, почему да зачем я веду здоровый образ жизни. Или в ближайшие несколько дней. Или, черт возьми, всю свою жизнь в Нью-Йорке. Я притворяюсь, что делаю затяжку, и передаю косяк Олли. Никто ничего не замечает.

Как чувствуют себя обкуренные? Я даже не знаю, что значит быть пьяным, да что там, хоть немного навеселе. Я всегда хорошо себя веду. Я стараюсь не создавать трудностей, потому что прекрасно понимаю, какой ад Роза может нам всем однажды устроить и, вероятно, устроит. Почему я не могу хотя бы раз в жизни сделать что‐то неправильное? Потому что слишком боюсь оказаться в отрубе в тот момент, когда Роза решит – не знаю – столкнуть Соджорнер с лестницы. Я не увижу Розу до завтра. Она с Сеймон и Майей, под присмотром взрослых. Если когда‐то и пробовать, то сейчас.

Когда Лейлани снова передает мне косяк, я затягиваюсь и задерживаю дыхание. Я не кашляю, хотя в горле першит, и передаю косяк Олли. В глаза словно насыпали песку. Косяк делает еще два круга и уменьшается так, что его уже невозможно держать. Дым сладкий, на вкус как базилик. Я вдыхаю совсем немного. Мне не хочется переусердствовать. Интересно, когда я что‐нибудь почувствую. Наверняка скоро. Но остальные ведут себя совершенно нормально. В зеркале в ванной я вижу, что у меня совершенно красные глаза.

– Из меня бы вышел лучший в мире Питер Пэн, – говорит Олли.

– Олли! – восклицает Вероника. – Забудь!

– Не переживай, Ронни, мы все знаем, что ты не можешь отличить белое от черного.

– Я не об этом, – бормочет Вероника.

– Твоя сестра, – говорит Лейлани, когда я сажусь обратно на диван, – меня не любит.

– Конечно, не любит. Ты не считаешь ее очаровательной. Она привыкла, что все от нее в восторге.

– Она не очаровательная. По-моему, она очень странная.

У меня чуть сердце не выскакивает из груди. Лейлани заметила. Еще мне тошно. Я никуда не могу деться от Розы. Ее здесь нет, и все же она здесь. Интересно, то, что Лейлани о ней вспомнила, – это дурной знак? Мне очень хочется позвонить домой к Макбранайтам и спросить, все ли в порядке у двойняшек.

– У нее немного слишком большие глаза. Она немного слишком идеальная. Эти светлые кудри. Прямо эффект зловещей долины.

Она всего лишь имеет в виду, что у Розы кукольная внешность. Надеюсь, она не заметит, как сильно я разочарован.

– Что еще за зловещая равнина? – спрашивает Олли. – Пора рассказывать страшилки?

– Тс‐с! Зло-ве-ща-я-до-ли-на, – медленно повторяет Лейлани. – Есть такой эффект в робототехнике. Когда что‐то выглядит почти как человек, почти, но не до конца, у нас мурашки по коже. Вплоть до этого момента нам кажется, что роботы очень симпатичные. Это пока робот выглядит как рисоварка с глазами. Или как плюшевая игрушка. Или просто как угодно мило. Но чуть только сходство становится слишком разительным, возникает эффект…

– Как в «Полярном экспрессе»! – орет Олли.

– О. Господи. Боже! – вопит Вероника. – Предки показали нам с Саскией «Полярный экспресс», когда мы были совсем маленькие. Мне потом снились кошмары. Месяцы напролет. Годы напролет! Я до сих пор не могу прийти в себя. О чем они думали? О чем думали все, кто хоть как‐то связан с этим кошмарным уродством?

– Что такое «Полярный экспресс»?

– Он на домашнем обучении. – Теперь черед Лейлани говорить театральным шепотом.

– Иногда на домашнем обучении. Я не из Средних веков.

– Я думала, сейчас только амиши практикуют домашнее обучение, – замечает Вероника.

– Я что, похож на амиша? – Я лишь очень примерно представляю себе, кто такие амиши.

– Без бороды – нет, – отвечает Лейлани и прикрывает рот ладонью, явно чтобы унять свой ненормальный смех.

– Еще они гораздо хуже одеваются, – говорит Вероника, глядя на Лейлани и явно не понимая, что тут смешного.

– Я же тебе сказала, это я заставила его купить рубашку. – Из-за того что Лейлани прикрывает рот рукой, ее голос звучит чуть менее самодовольно. – И еще джинсы и ботинки. Пока я над ним не поработала, он был обычной мелкой крыской из спортзала.

– Я не на домашнем обучении. Я не амиш. У меня есть компьютер. Телефон. Планшет. – Мне хочется проорать, что я уже занимался сексом и употреблял наркотики, но это неправда, точнее, наркотики‐то употреблял, но это впервые случилось пару секунд или минут назад, или сколько там на самом деле прошло времени. – Я атеист и верю в социальную справедливость и равенство для всех, вне зависимости от цвета кожи, пола, сексуальной ориентации и всего прочего. Я всего лишь не знаю, что такое «Полярный экспресс»! Что это такое?!

Они хохочут. Мне страшно хочется на них наорать, но тут вдруг я чувствую, как их смех проникает в меня, щекочет изнутри, и уже сам не могу сдержать хохот. Мы хохочем так сильно, что перехватывает дыхание.

– Это мультфильм, – наконец выдавливает Вероника, вытирая слезы. – Ужасный, уродливый, отвратительный мультфильм.

– И все‐таки, – спрашиваю я, когда все наконец успокаиваются, – как зловещая долина связана с Розой?

Я тут же жалею, что спросил. Мне было так весело.

– А, – говорит Лейлани, – ну да. Она как будто из зловещей долины. Как будто бы она учится быть человеком, но еще не до конца научилась. Кажется, что у нее на коже нет пор. И эти жуткие глаза. И то, как она смеется и улыбается всегда на какую‐то долю секунды позже, чем все остальные. Если честно, Че, у меня от нее мурашки по коже.

– Ого, – говорит Вероника, – мне надо с ней познакомиться.

– И мне тоже.

– Если нажать на кнопку у нее на спине, – говорит Лейлани, – она начнет танцевать.

Я смеюсь.

– Она и правда танцует! Она стала учиться чечетке, когда посмотрела какой‐то фильм с Ширли Темпл. Все всегда ей твердят, что она на нее похожа. – Я тут же вспоминаю, что Лейлани об этом знает. Сеймон и Роза ходят в одну танцевальную школу.

– Ширли Темпл – самый жуткий белый ребенок в истории. – Лейлани вздрагивает.

– Кто такая Ширли Темпл? – шепчет Вероника.

– Эти театральные актеры никогда ничего не знают. Как тебя вообще взяли работать в кинотеатр, а, Ронни? – спрашивает Олли. – Ты в своей жизни видела хоть один фильм?

Вероника закатывает глаза:

– Мы, люди театра, слишком далеки от ваших плебейских развлечений.

– Говорит человек, снявшийся в «Законе и порядке».

– Я была ребенком! К тому же в нем снялись все актеры мира!

– Жаль, что это уже не так, – говорит Олли. – Почтим минутой молчания память величайшего работодателя всех недооцененных актеров Нью-Йорка.

– Да ради бога, Олли, это шоу закрыли сто лет назад.

– Майе тоже не нравится Роза, – говорю я. – Но Сеймон она нравится. У них всегда были разные друзья?

– Нет. Роза первая, с кем дружит только одна из них. Майе не по себе, когда она остается в одной комнате с Розой. Она сказала Сеймон, что с Розой что‐то не так, что Сеймон нужно держаться от нее подальше. А Сеймон ей ответила, что лучше бы она умерла. Когда я стала ее расспрашивать об этом, она и мне тоже сказала, что лучше бы я умерла.

Олли издает жуткие звуки и подхихикивает. Ничего смешного.

– Какой ужас, – говорит Вероника. – Сколько Розе лет?

– Десять, – отвечаю я. И смотрю Лейлани прямо в глаза. Она не отводит глаз. Мы долго, очень долго, может, несколько часов смотрим друг на друга, и я уже готов все ей рассказать, вывалить на нее все свои опасения насчет Розы.

Мне кажется, что Лейлани все понимает, так же как Джорджи. Если я ей расскажу, мне станет гораздо легче.

– Мне нужно съесть сэндвич с омаром, – объявляет Лейлани. – Кто со мной?

Момент упущен.

Глава девятнадцатая

Я добираюсь до дома только к четырем утра. Вместо того чтобы сразу лечь спать, я пишу в дневник. Из меня рекой текут слова. Интересно, я все еще укурен? Или просто пьян? Когда мы начали пить?

И если я ни в чем не уверен, значит, я уже протрезвел или, наоборот, все еще пьян? Я сползаю со стула и пробираюсь к кровати, стаскиваю ботинки, куртку, влезаю под одеяло, закрываю глаза.

Утро. Я не могу разлепить веки, их словно склеило сном. Язык липнет к нёбу. На миг мне кажется, что я снова оказался в самолете. Я жадно пью. Язык перестает прилипать, но зато я чувствую ужасное послевкусие от всего, что я вчера пил, ел и курил. Я тащусь в ванную. Орудую зубной нитью, тщательно чищу зубы. Полощу рот, пока бутылка с ополаскивателем не пустеет до половины. Умываюсь, вытираю лицо, наношу крем от прыщей, снова пью. Достаю телефон. Сообщений тьма-тьмущая.

Я спускаюсь вниз, морщась всякий раз, когда слышу, как скрипят ступеньки. Раньше я не замечал, что они скрипят.

– Ты вчера поздно вернулся, – говорит Дэвид.

Он сидит за барной стойкой с чашкой кофе.

– Где Салли и Роза? – спрашиваю я, взгромождаясь на стул напротив него.

– Завтракают с двойняшками, Лизимайей, Джином и их няней. Опять забыл, как ее зовут.

– Ты знал, что au pair означает «равный»? – произношу я, прежде чем мой мозг успевает включиться. Не очень‐то она равная, раз Дэвид не может запомнить ее имя.

– Хм, – отвечает Дэвид. – Они вернутся после завтрака. Ты похож на труп.

– Лейлани ужасно на меня влияет. – У кофе мерзкий вкус. Надеюсь, все дело в том, что я переборщил с ополаскивателем.

– Ну-ну.

– Это нотация?

Дэвид смеется:

– После того как ты впервые в жизни провел ночь как самый обычный подросток?

– Я хотел узнать, как на меня повлияют наркотики и алкоголь. Испытать на себе то, что с незапамятных времен делают все подростки.

– Подростки – недавнее изобретение, – замечает Дэвид, улыбаясь, потому что именно так любит говорить Салли. – И как тебе наркотики и алкоголь?

– Сейчас или вчера ночью?

– Вчера ночью.

– Вчера мне было весело и странно, я вел забавные разговоры и ел больше, чем когда‐либо в жизни.

– В это я точно не поверю.

– Я о вредной еде. Сейчас я чувствую себя отвратительно. Ужасно противное ощущение от дыма в легких. Я не могу нормально думать и хочу забраться обратно в кровать.

– Ты ведь не выспался.

– Решил не спать дольше. Схожу в спортзал и проверю, насколько сильно пострадали мои рефлексы.

– Я думаю, очень сильно. Ты настолько четко отлаженный механизм, что у тебя наверняка сорвало пару винтов.

– Похоже, ты доволен. – Мне приходится очень внимательно следить за разговором, иначе смысл слов Дэвида от меня ускользает и я не успеваю сконструировать уместный ответ.

Дэвид включает свою самую ослепительную улыбку, с ямочками и всем остальным.

– Мне нравится, что ты ведешь себя так же, как я или Салли, когда мы были подростками. Нас расстраивает, что ты почти совсем не экспериментируешь над собой.

Сегодня у Дэвида какие‐то слишком большие глаза. К тому же они двигаются отдельно от его лица, и выглядит это очень странно.

– Извини, что я не хотел курить и пить яд. Зря вы не дали мне проучиться хотя бы в одной школе так долго, чтобы я понял, что только наркотики помогут мне справиться с тошнотой, которую она у меня вызывает.

– На здоровье. Мы гордимся тем, что наши дети свободны от тлетворного бреда, которым их непременно напичкали бы в любой школе, где они провели бы достаточно долгое время.

Мне кажется, что он кого‐то цитирует. На миг я задумываюсь, действительно ли Дэвид так думает или он просто повторяет слова Салли. Похоже, я все еще укурен. Стены слегка покачиваются. Я правда все еще не протрезвел. Ужас.

– Я не хочу, чтобы ты пил или принимал наркотики. Слишком многих людей они доводят до дурного. Но я не верю в экстремизм. Трезвенники раздражают меня точно так же, как алкоголики.

– Это глупо. Не пить – это не экстремизм. Если человек не пьет, он просто не делает того, что делают все вокруг. Вчера ночью, а точнее, сегодня утром я понял, почему избегал наркотиков и алкоголя и почему продолжу их избегать. – Я отпиваю кофе. Становится только хуже. – Примерно так же странно говорить, что атеизм – это экстремизм.

Дэвид сидит слишком близко. Хотя, возможно, и нет. Я ни в чем не уверен.

– Атеизм, – продолжаю я. О чем я говорил? – Атеизм – это… короче говоря, это не экстремизм. Я хотел сказать, что это ведь просто отсутствие веры в Бога.

Я смутно вспоминаю, что имел в виду.

– Единственное, что мы узнаем о человеке, если он атеист, – это что он не верит в Бога. Атеизм превращается в экстремизм, только если атеисты начинают запрещать окружающим верить в то, во что те хотят верить. Если они это делают, значит, больше не понимают, что значит не верить в Бога. – Да, но мы говорили об алкоголе и трезвости. – Я не знаю никого, кто не пьет и не употребляет наркотики и к тому же отговаривает от этого всех окружающих.

– Как‐нибудь попроси меня рассказать про сухой закон в Штатах. – Прежде чем я успеваю открыть рот, Дэвид с ухмылкой поднимает вверх обе руки в знак того, что сдается. – Для подростка, страдающего от похмелья, ты довольно связно выражаешь свои мысли. Думаю, всему виной твое отличное воспитание.

– Сам себя не похвалишь, никто не похвалит.

– Так какие у тебя планы на сегодня?

– Я же говорил, пойду в спортзал. Еще, наверное, позанимаюсь. Почитаю учебники по истории, по которым ты никогда меня не будешь спрашивать. А яйца есть?

Дэвид кивает:

– И бекон тоже. Будешь яичницу?

– А как же. Хотя мне кажется странным, что ты не читаешь мне нотации, а скорее даже хвалишь за то, что я всю ночь пил и курил траву.

– Мы странные родители.

Почувствовав запах яичницы, я испытываю вполне однозначный позыв и мчусь в ванную.

Я ухожу в свою комнату. Надо бы порешать задачи, которые мне задал Джефф, но голова у меня совсем не варит. Открываю одну из книг Стадса Теркела, но не могу сосредоточиться. Тогда я принимаюсь за свои заметки. Даже тошнота не способна отвлечь меня от мыслей о Розе. Лейлани заметила, что Роза странная. Я читаю свои заметки о Розе и пытаюсь представить, что бы подумал, прочитав их, незнакомый с нами человек. Что бы подумала Лейлани?

Надо было поговорить с Дэвидом прямо сейчас. Он был так мил, приготовил мне завтрак, гордился, что я выкурил косяк. Но я не хочу потом еще раз обсуждать все это с Салли. Я читаю свои записи о том, как Роза заставила Апинью убить морскую свинку. И вдруг замечаю посередине страницы: «Подожги и смотри, как горит». Не помню, чтобы я это писал. Может, я написал это прошлой ночью? Я не помню, как добрался до дому. Я знаю, что открыл дневник и что‐то написал. Но не помню, что именно.

Последняя запись – бессвязное и сбивчивое описание вчерашнего вечера с Лейлани и ее друзьями. Там нет ничего странного, кроме того, что я куда больше, чем мне самому казалось, одержим загадкой, парень Олли или девушка. Возможно, Олли не то и не другое. Бывают и такие люди.

Соджорнер я одержим так же сильно, как мне и казалось. Эти записи я стираю. Дальше я снова причитаю насчет того, как люблю спарринг, – притом что я даже ударить толком не могу. Потом представляю, каково это – по‐настоящему ударить соперника. Судя по написанному, я думаю, что ощущение будет такое же, как когда кончаешь. Ой-ой. Нет, я так не думаю. Я точно больше не буду пить и курить траву. Они превращают меня в идиота.

Я возвращаюсь к записям про Апинью и ее свинку. «Подожги и смотри, как горит». Я такие вещи не пишу. Может, это Роза? Роза хихикает. Я оборачиваюсь. Она стоит в дверях.

– Салли и Дэвид сказали, что я смогу завести собаку, если два месяца буду ухаживать за этой компьютерной собакой и не убью ее. – Она протягивает мне планшет и показывает приложение с собакой.

– Поздравляю.

Она не смогла бы добраться до дневника. Я старательно меняю пароли. Сами файлы запрятаны очень глубоко. Я закрываю дневник, перевожу компьютер в спящий режим и включаю телефон на запись.

– Я хочу, чтобы ты вернула Сеймон ее ожерелье. Его подарила ей бабушка.

– Я уже его вернула. Просто взяла поносить. Видишь? – Роза оттягивает воротник и показывает, что на шее у нее ничего нет.

Я беру в руки телефон.

– Что ты делаешь, Че?

– Пишу Лейлани, чтобы проверить, действительно ли Сеймон получила назад ожерелье.

Роза надувает губы.

– Конечно, получила. Мы с Сеймон вчера танцевали. Хотя она занимается балетом, не чечеткой. Мы показали друг другу несколько движений. – Она кружится, показывая, чему научилась.

– А чем занималась Майя?

Роза пожимает плечами:

– Откуда мне знать? Я задала Сеймон много вопросов. Она на все ответила. Я проявила к ней интерес. Теперь я кучу всего о ней знаю.

– Отлично, – говорю я, хотя сам в этом не уверен. – Но вы не играли с Майей?

– Конечно нет. Я ей не нравлюсь, и вообще, она злая. В первое я верю, во второе – нет. Телефон пищит. Это Лейлани. «Утром оно было на ней. А что?» Роза самодовольно улыбается, хотя и не видит, что написано в сообщении.

– У меня будет собака, Че. Я не буду ее обижать, вот увидишь. Я держу обещания.

– Я рад.

Роза обнимает меня, не выпуская из рук планшет. Я думаю спросить у нее, стала бы она обнимать меня, если бы у нее на руках был щенок. Но она такая теплая и прижимается ко мне так же нежно, как когда была совсем маленькой. Тот свежий детский запах уже давно улетучился, она с тех пор натворила и наговорила много ужасного, но я все равно хочу верить в искренность этих объятий.

Я люблю Розу. Не думаю, что когда‐нибудь смогу ее разлюбить.

– Обниматься приятно, – говорит Роза, и у меня язык чешется сказать ей, что это уже слишком, что она перегнула.

«Подожги и смотри, как горит». Может, как раз это она и пытается сделать со мной?

Часть третья

Мне нужна девушка

Глава двадцатая

Через четыре недели после того, как мы приземлились в Нью-Йорке, я снова пишу и стираю свой список.

1. Следить за Розой.

Роза, Роза, Роза, Роза. Хорошая новость в том, что пока худшие ее поступки – это побег из дома, дерзкое поведение с полицейскими и воровство. Она украла перо со шляпы у дамы из церкви, а еще корейскую куклу и бусы, которые, как она утверждала, ей подарила Сеймон. И вранье, бесконечная череда вранья. Все это – обычное Розино поведение. Но ни одной мертвой морской свинки. Или кого‐то еще. Ни одной странной новой записи в моем дневнике.

Плохая новость в том, что Роза угрожала Соджорнер. Она дважды ходила к ней на занятия по Библии и не сказала мне об этом. Она говорит, что Соджорнер теперь и ее подруга тоже. Джорджи считает, что Роза пытается свести меня с ума. Что мне нельзя на это вестись. Я так и не могу решиться серьезно поговорить о Розе с Салли и Дэвидом. К чему приведет этот разговор?

2. Мне нужно спарринговать.

Я дрался! Я дерусь! И буду драться! У меня зависимость. Спарринг поглощает меня еще сильнее, чем тренировки. Я не думаю ни о чем, кроме защиты, атаки, контратаки. Я вижу только своих соперников, их глаза, их кулаки в перчатках.

На какую‐то наносекунду Роза исчезает из моих мыслей. Все, чему я учился раньше, – ничто по сравнению с рингом. С ударами. С защитой. Со всем, что там происходит. Теперь я знаю, что такое бокс. Знаю, как слабо – и в то же время как сильно – я контролирую собственное тело. Мне не приходится думать перед тем, как я бью. Это происходит само собой. Я научился этому. Я боксер.

Дайдо под впечатлением от моих успехов. Я сам под впечатлением от моих успехов. Джейсон мечтает встретиться со мной на ринге. Я не рассказал родителям про спарринги, а это в некотором смысле тоже вранье. Я должен с ними поговорить.

3. Мне нужна девушка.

Соджорнер – мой друг. Она просто невероятная. Классно боксирует, умная, забавная. Не как Лейлани, спокойнее. Рядом с ней я расслабляюсь. Это если не считать тех моментов, когда я представляю себе, каково было бы обнимать ее, касаться ее тела… М-да. Я пытаюсь не думать, как превратить ее из подруги в мою девушку. Этого не случится. Я не верю в Бога и не буду притворяться, что верю.

4. Я хочу домой.

Уже не так сильно. Нью-Йорк довольно крутое место, но это не дом. Правда, я слишком давно не был дома.

Сегодня у меня второй бой с Тупорылым. Он старался не выходить на ринг против меня. Наверное, ему неловко. Один трехминутный раунд. На этот раз он вполне владеет собой, но по‐прежнему все делает медленно. Я замечаю, куда он смотрит, как движутся его плечи, задолго до того, как он бьет. От него легко уворачиваться. Он пытается двигаться быстрее, но получается неаккуратно.

– Смотри в глаза, не на перчатки! – напоминает Дайдо.

Я вижу перед собой только налитые кровью белки Тупорылого: он быстро-быстро хлопает глазами, чтобы сморгнуть пот. Звучит гонг, мы останавливаемся, касаемся друг друга кулаками, отступаем, снимаем перчатки и шлемы.

– Отличная работа, – говорит нам Дайдо и отводит Тупорылого в сторону, чтобы разобрать его недочеты.

Я в восторге. Это было легко. Тупорылый не вышел из себя. Я не стал бить менее аккуратно в ответ на его неаккуратные удары. Мы оба боксировали лучше, чем в тот первый раз. Я тяжело дышу. Кажется, что прошло меньше трех минут. Я хочу еще драться. Лучше всего с Соджорнер. Она очень быстрая. Она не подсказывает, куда будет бить.

– Че, – окликают меня, когда я выбираюсь с ринга. Похоже на голос Салли. Я оборачиваюсь. Это Салли.

Господи. Моя семья в полном составе стоит в спортзале и пялится на меня. Салли, Дэвид и Роза, а с ними Макбранайты. На Сеймон зеленые перчатки. Майя машет мне рукой. Ситуация, прямо скажем, неловкая. Лицо у меня и так горело от физического напряжения, а теперь горит еще сильнее. Я чувствую, что каждый мой прыщ вот-вот извергнется, словно вулкан. Роза широко улыбается.

– Мы подумали, ты захочешь с нами поужинать, – произносит Салли. Так холодно она со мной еще никогда не говорила. – Мы заказали столик в ресторане за углом, нас там ждут через пятнадцать минут.

Дэвид молчит. У него поджаты губы.

– Это один из наших любимых ресторанов, – говорит Джин, словно меня только что не поймали на том, чего я обещал не делать. Может, он не знает. Может, он как раз и предполагал, что раз я занимаюсь боксом, то он увидит меня на ринге.

– Заманчиво, – говорю я.

– Отличная работа. – Дайдо треплет меня по плечу. – Особенно кросс. При хуке у тебя левая рука опускается, а подбородок задирается. Но в целом все гораздо, гораздо лучше.

– Это мои родители, – говорю я, потому что было бы странно не познакомить их с ней. – Дайдо – мой тренер. Она очень крутая.

– У тебя много родителей. – Она улыбается четверым взрослым и протягивает руку Дэвиду, а тот ей улыбается своей самой обворожительной улыбкой.

– Я Дайдо, – говорит она и краснеет, пожимая ему руку.

– Я Дэвид, отец Че. Очень рад с вами познакомиться.

– Я Салли. – Салли протягивает руку, и Дайдо моргает, вспоминая, что ей нужно отпустить ладонь Дэвида и перестать на него пялиться. Салли представляет всех остальных. В ее голосе снова чувствуется тепло.

– Я Роза, – сообщает Роза, прежде чем это успевает сделать Салли. И делает реверанс. – А Че правда дрался? Он победил? Похоже, что победил.

– Да, он дрался. Не победил, потому что это не соревнование, а просто способ понять, кто что умеет, – говорит Дайдо. – Он хорошо выступил. Че – настоящий боец, но с головой. Отличное сочетание. Вы можете им гордиться. А теперь извините, мне пора.

– Ты очень предан своему делу, Че, – говорит Джин. – Проводишь пятничный вечер в спортзале.

Я улыбаюсь, не понимая, как ему ответить на это в присутствии родоков.

– Хороший спортзал, – говорит Лизимайя. – Я ожидала совсем другого. Так чисто, так много женщин.

– Да, – говорю я, – не как в традиционных спортзалах. Я такие не люблю. Многовато тестостерона.

Салли и Дэвид молчат.

– Эм-м, пожалуй, я переоденусь.

– Мы подождем у входа, – говорит Салли, и они с Дэвидом уходят.

Я стою, обливаясь потом. Роза и двойняшки смотрят на соседний ринг. Там дзюдоистки. Они борются лежа. Сеймон хихикает.

– Привет, – говорит Соджорнер Розе. – Теперь ты видишь, что у нас есть и другие девушки?

Она разматывает бинты и улыбается. Я понимаю, что еще не снял свои бинты. Они насквозь промокли от пота. Роза кивает:

– Теперь я тоже хочу научиться боксировать.

Соджорнер смеется:

– Я в любой момент готова дать тебе пару уроков самообороны.

– Да, пожалуйста!

– А мне? – спрашивает Сеймон. – Я Сеймон.

– Она моя лучшая подруга, – говорит Роза.

– Приятно познакомиться, – отвечает Соджорнер. – Буду рада научить вас обеих.

– Это Майя, – говорю я.

– Привет, – отзывается Майя.

– Рада познакомиться, – говорит Соджорнер. – А вы…

– У меня есть вопрос, – перебивает Роза, подходя ближе к Соджорнер. – Послание к евреям, четвертая глава, тринадцатый стих. Точнее, у меня вопросы по всему тексту Послания к евреям.

Вопросы по Библии? Да бог ты мой.

– Хочешь с нами поужинать? – спрашивает Роза, повышая голос и оглядываясь на Джина и Лизимайю, которые тут же откликаются:

– Конечно, замечательная мысль! Чем больше народу, тем веселее.

«Скажи нет, скажи нет, скажи нет», – мысленно упрашиваю я.

– Я с удовольствием, – говорит Соджорнер. – Только переоденусь.

– И я тоже, – говорю я. Черт. Наверняка у нее есть дела поинтереснее. – Я быстро.

– Мы пришлем тебе адрес, – говорит Лизимайя. – Это на Клинтон-стрит. Лейлани тоже придет.

«Шикарно», – думаю я.

Мы идем к раздевалкам.

– Тебе необязательно было соглашаться, – говорю я. – Роза бывает слишком настойчива.

– Я хочу пойти. Друзья так делают. Узнают как можно больше о семье своего друга, а потом используют это против него.

– Отлично. Слушай, сегодня все будет не как обычно. Ты же знаешь, я обещал им не драться?

Соджорнер кивает.

– Так вот, я им не сказал…

– Ты соврал?

– Не совсем. Я не рассказал… Но это одно и то же. Я все понимаю. Это будет ужасно неприятный ужин.

Соджорнер улыбается.

– Теперь мне еще больше хочется пойти. Посмотреть, как ведут себя твои предки, когда злятся.

– Прекрасно, – бормочу я и сворачиваю в мужскую раздевалку.

– Че, – зовет Соджорнер. – Если не хочешь, я не пойду.

– Что, правда?

– Конечно.

Я думаю, не попросить ли ее отказаться, но решаю этого не делать. Я проведу с ней еще немного времени.

– Нет, все нормально. Но за это ты позовешь меня на ужин с твоей семьей и постараешься, чтобы тебе на нем тоже пришлось несладко.

Соджорнер смеется.

В ресторане полно народу. Пол и стены выложены плиткой, отражающей и усиливающей звон посуды, гул голосов, стук каблуков. Мы протискиваемся мимо столов, за каждым из которых вплотную друг к другу сидят посетители, мимо официантов, балансирующих с огромными подносами в руках. Добравшись до нашего стола, мы видим всего два свободных места – одно на взрослом конце стола, другое на детском.

– Это Соджорнер, – объявляю я. – Мы вместе тренируемся. Ее пригласила Роза.

Все здороваются. Соджорнер обращается к взрослым «мэм» и «сэр». Они просят называть их по именам.

Салли кивает мне, указывая на место между ней и Дэвидом. Великолепно. Лейлани поднимает брови, словно говоря: «Ты попал». Соджорнер садится между Розой и Лейлани. У меня в кармане жужжит телефон. Джин делает за всех нас заказ по‐корейски, Майя и Лейлани что‐то ему подсказывают. Похоже, все работники ресторана их знают.

– Это та девушка, с которой ты ходил в церковь? – понизив голос, спрашивает Салли. Хотя мы и сидим рядом, мне приходится наклониться к ней, чтобы расслышать. – Та, которая рассказывает Розе о Библии?

– Да. – На другом конце стола Лейлани что‐то говорит Соджорнер, смотрит на меня и чуть приподнимает бровь. Соджорнер смеется. У меня горят щеки.

– Впечатляет.

– Любой боксер впечатляет, – говорю я. – Ну, если он умеет хорошо впечатать.

Салли не смеется. Сеймон сидит по другую сторону от Розы, рядом с Майей, но спиной к ней. Майя прижимается к Лизимайе, та обнимает ее за плечи. Роза и Сеймон смеются и переглядываются, когда Джин их о чем‐то спрашивает. Лейлани и Соджорнер разговаривают. Кажется, я слышу, как они что‐то говорят про бег, но в ресторане так шумно, что я мало что могу разобрать. Соджорнер слегка отодвигает свой стул от стола. Такие ужины – просто пытка.

– Ты давно боксируешь, Че? – спрашивает Джин. У него от природы зычный голос.

– С пяти лет, хотя изначально предполагалось, что он только освоит самозащиту, – говорит Дэвид. – Потом он быстро переключился на кикбоксинг, потом на бокс. А ты, Соджорнер?

Ему приходится повторить вопрос, потому что Соджорнер его не слышит.

– Моя тетя Сьюзен, – почти кричит она в ответ, – работает тренером в Джерси. Я училась боксировать вместе с кузенами. Но из всех нас только я по‐настоящему увлеклась боксом.

– А я научился у отца, – говорит Джин. – Повезло нам!

Соджорнер кивает.

– Главное, чему я научился благодаря боксу, – что защита важнее всего, – ухмыляется Джин. – А еще – что нужно есть вовремя. Бог мой, я был вечно голоден, когда боксировал.

– Да, – говорю я, кивая Джину, и он кивает мне в ответ. Я кладу себе солений и блинчиков из общего блюда.

Все едят. Лейлани болтает с Соджорнер. Роза и Сеймон хихикают. Как я ни стараюсь, не могу расслышать ни слова из того, что они говорят. Майя смотрит на меня, и я улыбаюсь ей, потом киваю в сторону Розы и закатываю глаза. Майя улыбается в ответ.

Взрослые говорят о делах. Я под столом пишу Джейсону: «Ну все, понеслось. Родоки знают про спарринги. Они не рады». Как только блюдо пустеет, нам приносят новое. Я счастлив, что могу просто есть, не поднимая головы от стола. Салли и Дэвид не говорят мне ни слова. Я смотрю на Розу. Я практически уверен в том, что это ее идея. Наверняка это она предложила им зайти за мной в зал. С каких пор мои родители не пишут мне заранее о своих планах?

Соджорнер смеется вместе с девчонками. Она сумела вовлечь в разговор Майю. Лейлани склонилась над своим телефоном. Я ем и радуюсь, что мне ни с кем не нужно говорить.

– Лейлани, – гремит Джин, – за столом никаких телефонов.

Лейлани даже не поднимает головы. Вряд ли она его не слышит.

– Никаких телефонов за столом, Лей, – еще громче повторяет Джин.

На этот раз она уже не может притвориться, что не слышит.

– У меня сроки, пап. Надо опубликовать до полуночи.

– До полуночи? В ночь с пятницы на субботу? Самое мертвое время для пресс-релиза.

– Ладно. – Лейлани кладет телефон на колени.

– Мы будем дома задолго до полуночи, – говорит Джин. – Если у тебя и правда сроки.

В ресторане становится тише. Шумная компания, сидевшая рядом с нами, ушла, их большой стол растаскивают на несколько маленьких. Роза громко спрашивает у Соджорнер:

– Че твой парень?

Соджорнер смеется:

– Нет, мы друзья по спортзалу.

Лейлани приподнимает бровь. Надо бы сказать что‐нибудь смешное, чтобы снять напряжение. Но я ничего не могу придумать.

– Понятно, – говорит Роза, вложив в свой тон все разочарование мира. – У Че никогда не было девушки. Мне кажется, вы так подходите друг другу.

– Эм-м, спасибо, – говорит Соджорнер. И бросает на меня взгляд, полный, как я надеюсь, сочувствия, а не жалости. Ее чувства не так легко разгадать, как чувства Лейлани.

– Что, правда? – спрашивает Джин. – Ты же такой симпатичный парень.

Лизимайя толкает его в бок. Салли спрашивает у Джина о потенциальном инвесторе, которого позвали на новоселье. Я перестаю их слушать и берусь за свинину, которую только что поставили на стол.

– Что ты думаешь, Че? – спрашивает Салли.

Я поднимаю голову:

– О чем?

– Мы пригласили твою подругу, Сид, и ее лучшую подругу – как ее зовут, Сид?

– Джейми.

– Мы пригласили их на новоселье. А еще пригласили друзей Лейлани, с которыми ты гулял прошлой ночью. Не напомнишь, как их зовут?

– Вероника и Олли, – с ухмылкой отвечает Лейлани.

– Великолепно, – говорю я.

Салли, Дэвид и Роза идут по Клинтон-стрит впереди меня. Роза без умолку говорит про Сеймон: «А можно она тоже поедет в танцевальный лагерь?» Я много раз слышу «А можно» и «Давайте». Никто из них ко мне не обращается и уж тем более не читает нотаций по поводу спарринга. Полагаю, этим мы займемся дома. Здесь куда тише, чем на Второй авеню. Двери многих магазинов наглухо закрыты рулонными воротами и заперты на висячие замки. Почти на всех дверях куча тегов, кое‐где попадаются и рисунки. Не будь здесь баров и ресторанов, улица была бы совершенно пустынной.

Я достаю телефон. Вижу сообщения от Лейлани, которой хочется узнать, почему мои родители были такие мрачные. Конечно, она не может промолчать и по другому поводу: «Не было девушки? Никогда? Значит, у нас в компании теперь полный набор. Нам уже сто лет нужен девственник». Я быстро набираю ответ: «Иди в жопу. И потом, то, что у меня не было девушки, не делает меня девственником». – «Ты девственник?» – «Подожди. Ты приняла меня в вашу компанию? Я теперь с вами? Я польщен. Мне дадут корону? Может, речь произнести?»

Я никогда не раздевал девушку. Я целовался, трогал грудь, попу, но только через одежду. Это хотя бы вторая стадия? Надо перепроверить. Моего члена касался только я. Звучит печальнее некуда. Телефон снова жужжит. Я вытаскиваю его из кармана. Роза отстает от родоков и пристраивается рядом со мной.

– Упадешь. Ты знал, что здесь закон запрещает писать сообщения на ходу?

Я бросаю на нее быстрый взгляд:

– Это не так.

– Нет, так.

– Что за глупости.

– Нет, не глупости. Смотри, ты чуть не споткнулся. А если посреди тротуара будет яма?

– Здесь нет ямы, а боковое зрение у меня работает, даже когда я пишу сообщение.

– В Нью-Йорке повсюду камеры. Если ты нарушаешь закон, полиция это видит, и тебя потом сажают в тюрьму.

– За то, что я на ходу пишу сообщения?

– Правда, некоторые камеры сломаны, и вообще, они висят не на каждом углу.

– Откуда ты это знаешь?

Роза пожимает плечами:

– Мне нравится узнавать разные вещи. Может, тебя и не засняли. На этот раз.

– Почему ты такая гадкая?

– Потому что это весело.

– А то, что родоки узнали, что я участвую в спаррингах, тоже весело? Зачем ты это подстроила?

– Ты не можешь быть уверен, что это я, – говорит Роза, подтверждая мою догадку. Вид у нее одновременно хитрый и самодовольный. – Весело, потому что теперь ты плохой. Давай ты теперь всегда будешь плохим. А я стану хорошей.

Она смотрит на меня. Похоже, она ждет, когда я спрошу, почему она это сделала. Я не буду спрашивать. Я знаю ответ. Потому, что могла.

– Если бы мне захотелось устроить тебе неприятности, – тихо говорит Роза, когда мы подходим к дому, – я придумала бы что‐нибудь посерьезнее.

Дома я запихиваю одежду из спортзала в стиральную машину и запускаю стирку. Родоки все еще не сказали мне ни слова. Я слышу, как Роза спрашивает, можно ли ей мороженого, и как закрывается дверь в родительский кабинет. Закончив со стиральной машиной, я выхожу на кухню и вижу, что Роза сидит за барной стойкой и ест мороженое, склонившись над планшетом. Скорее всего, она играет в шахматы, а может, составляет план уничтожения нашей планеты или просто выбрала место поближе к двери в кабинет, чтобы услышать, что мне скажут родоки, когда позовут меня на разговор. Если они вообще меня позовут. Может, будут мариновать меня до утра.

Даже представить себе не могу, что они сделают, ведь я никогда еще не попадал ни в какие истории. Наливаю себе стакан молока. Роза не поднимает глаз от планшета. Я подхожу к окну. В окнах напротив не горит свет или жалюзи слишком плотные. Я не смогу подсматривать за соседями, как делают Лейлани и двойняшки. Сажусь на диван, достаю телефон. В первую очередь пишу Натали: «Обожаю спарринги. Спасибо за совет». Снова пишу Джейсону: «Родоки узнали, что я дерусь. Поймали на горячем. Как у тебя?» Следующий в очереди Назим. «Как тебе в стране любви?»

Наконец, я пишу Джорджи: «Одна моя здешняя знакомая знает о моде всё. Водила меня в невозможно дорогой магазин, где полно тряпок, на которые ты бы слюни пустила». Я бы хотел написать Соджорнер, но у меня нет ее номера. Я так и не предложил ей обменяться телефонами. Можно было сделать это сегодня, но уж точно не при всех. А в зале всегда рядом Джейми.

Приходит ответ от Джорджи: «Круто. Как называется магазин?» – «Не знаю. У них на двери нарисована катушка ниток. Очень странное место. Дверь заперта. Наверное, тут так положено. Но как тогда к ним попадают простые прохожие?» – «Это «Спул». Да ладно! Ты пишешь про «Спул»? Не может быть! Я тебе не верю!» – «А?» – «Спул» – это, наверное, самый эксклюзивный бутик во всем мире. Управляющий сначала проверяет тебя онлайн и только потом впускает, причем тебе заранее назначают время. Ты не представляешь, сколько людей они просто не впустили. По-настоящему знаменитых и богатых». – «Звучит ужасно». – «О боже мой, как ты там оказался?! В чем ты был? Только не говори, что в трениках! Боже мой, Че!»

Не буду ей писать, что я как раз таки был в трениках. «Похоже, Лейлани там всех знает. Она туда часто ходит». – «Твою подругу зовут Лейлани? Как Лейлани Макбранайт?! Погоди, ты не шутишь? Господи боже, Че! Откуда ты знаешь Лейлани Макбранайт?!»

Из кабинета выходит Салли:

– Че?

Я отключаю звук у телефона и убираю его в карман, иду за ней, закрываю за собой дверь. Я не был у них в кабинете после того, как они набили его всем обычным барахлом и превратили в такое же захламленное и при этом таким же неуловимым образом организованное пространство, как и в любом месте, где бы мы ни жили. Пробковая доска покрыта записками – на ней план действий. Наверное, это для новой компании, которую они открывают с Макбранайтами. У них в кабинете всегда висит пробковая или белая доска. На ней всегда есть план действий, чаще всего несколько. Защита – лучшее нападение. Да, это стереотип, но порой он работает.

– Я нарушил обещание, – говорю я. – Я стал участвовать в спаррингах, мне это понравилось, и я хочу продолжать.

И Салли, и Дэвид пытаются меня перебить, но я продолжаю говорить.

– Все, чему я учился, все годы тренировок наконец обрели смысл. Опускаешь руки – ты уязвим. Поднимаешь подбородок – то же самое. Отходишь назад по прямой – утыкаешься в канаты. Бокс без спарринга – все равно что изучение языка, алфавита, грамматики, произношения без права говорить. Я не могу не драться. Брать с меня такое обещание было нечестно. – Я повышаю голос, пытаясь заглушить Дэвида. – Я всегда делаю все, о чем вы просите. Я годами держал это обещание! Но больше не мог. Кто знает, когда я перестану расти? Вы поступили нечестно, когда взяли с меня это обещание.

Я сажусь. Салли садится рядом, берет в руки мою правую ладонь.

– Ты закончил?

Я киваю, откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Салли отпускает мою руку.

– Ты соврал, Че.

Я открываю рот, чтобы ответить, но Дэвид поднимает руку, словно запрещая мне говорить.

– Мы дали тебе возможность высказаться.

Не помню, чтобы он когда‐либо обращался ко мне этим своим «давайте-все-успокоимся» голосом. К Розе – да. Иногда к Салли. Ко всем прочим членам своей семьи, и особенно к дяде Солу, но ко мне – никогда.

– Ты нам соврал, Че, – продолжает Салли. – Ты обещал, что не будешь боксировать. Ты начал боксировать, не сказав нам. То, что ты прямо не говорил слов, не соответствующих действительности, не имеет значения. Ты нарушил свое обещание, а потом скрыл это от нас. Молчание – тоже ложь.

Я тут же представляю, как Роза кивает, услышав эти слова.

– Че, я всегда была уверена в одном – помимо того, что мы все очень любим друг друга, – что в нашей семье никто не врет. Но ты соврал.

Я не знаю, что сказать. Не буду говорить им, что Роза не способна никого любить. Все, в чем уверена Салли, на самом деле фикция.

– Я собирался вам сказать. Хотел сегодня, но потом вы сами пришли в зал. Почему вы не написали мне заранее?

Они мне не отвечают.

– Теперь я тебе не доверяю, – говорит Салли.

Я жду, когда они скажут мне, каким будет мое наказание. Они молчат. Дэвид повернулся к компьютеру, Салли уткнулась в телефон.

– И что, это всё? Типа «вольно, разойдись»?

– Это не армия, Че. Мы семья.

– Мы думаем над тем, как тебя наказать, – говорит Дэвид. – Мы потрясены. Ты никогда нам не врал. Никогда не нарушал обещаний.

Я встаю и иду к двери. Закрывая ее за собой, я, кажется, слышу, как Салли плачет. Мне мерзко от того, что она плачет из‐за меня. Пока я иду по лестнице, Роза что‐то говорит мне вслед, но, к счастью, я не слышу слов. Я поднимаюсь в свою комнату и ложусь. Всего один провал, и они уже мне не доверяют.

Я смотрю в телефон. Мне пришла куча сообщений. Джорджи причитает насчет Лейлани, Джейсон сочувствует и рассказывает о своих проблемах с родителями, Назим шлет меня на хер, Натали поздравляет. Я не знаю, что им всем отвечать. Чтобы отвлечься, я решаю погуглить Лейлани: надо разобраться, что имеет в виду Джорджи.

Ого. Лейлани вроде как знаменитость. Я вижу тысячи ее фотографий на модных показах. Когда ей было двенадцать, она создала свой сайт для подростков, где стала писать об одежде, музыке, индустрии моды и политике. Теперь этот сайт превратился в огромный онлайн-магазин с кучей других блогеров и нереальным числом подписчиков. Сайт называется «Неофит», но это я уже слышал от Олли, а фанаты Лейлани называют себя «Нео». Она брала интервью у самых знаменитых женщин в мире. Естественно, все в том модном магазине ее знают.

Почему Лейлани не сказала мне, что она знаменитость? А как она должна была сказать? «Да, кстати, я вообще‐то важная шишка»? Не могу до конца в это поверить. Судя по тому, что я читаю, она вполне могла сама заработать кучу денег. К семнадцати годам. Бог мой. Теперь я не так сильно переживаю из‐за того, что она купила мне шмотки. Правда, я все равно не понимаю, зачем она это сделала. Неужели она настолько любит все и всех контролировать?

Я пишу Джорджи: «Погуглил Лейлани. Охренеть. Я ничего не знал». Вылезаю из постели. Выполняю несколько ката, стараюсь двигаться плавно, оттачиваю форму, никуда не тороплюсь. Я изнуряю себя, падаю в постель, засыпаю. И просыпаюсь, когда за окном встает солнце. Роза свернулась калачиком на полу. У нее умиротворенное лицо, рот слегка приоткрыт. Она похожа на себя в раннем детстве, на ту малышку, которая сжимала крошечными пальчиками мой палец. Сложно поверить, что передо мной ребенок, у которого нет сердца. Она открывает глаза и улыбается, словно рада меня видеть. На миг я в это верю.

– Все еще исследуешь сон?

– Я хотела убедиться, что мы по‐прежнему друзья.

– Я единственный тебя понимаю, – говорю я, прекрасно зная, что она не чувствует сарказм. – Мы не можем не быть друзьями.

Глава двадцать первая

Еженедельный воскресный бранч с Макбранайтами в этот раз решено было провести в их дворце. На гигантском столе стоит столько еды, что хватило бы еще на десять человек. Я накладываю себе ломтики лосося, крошечные тарталетки и колбаски. Я думал, что Лейлани тоже придет, но она слишком занята «Неофитом». Родоки, Джин и Лизимайя говорят о делах. Роза и Сеймон шепчутся. Остаемся мы с Майей.

– Не знал, что Лейлани знаменитость.

Майя морщит нос и сводит глаза в кучку.

– Она не настоящая знаменитость. Немного знаменитость в мире моды, и все.

– А ее узнают на улицах? Автограф просят?

Майя мотает головой:

– Не-а. Однажды какая‐то девчонка попросила сделать с ней селфи. Мы были в магазине на углу. Лей-Лей сделала уточку. – Майя опускает подбородок, надувает губы, таращит глаза.

Я вытаскиваю телефон и фотографирую ее, а потом мы вместе делаем двойное дакфейс-селфи.

– Покажи, – говорит Майя. Мы смотрим на фотографию. Глаза у нас в два раза больше, чем обычно, и губы тоже. Смешно.

– Отправлю Лейлани.

– И мне тоже отправь, – говорит Майя, берет у меня телефон и записывает свой номер. Когда она возвращает мне телефон, я добавляю к номеру ее фотографию.

– У тебя неприятности? – тихо спрашивает Майя. Наверное, Лейлани ей рассказала.

Я киваю.

– Я их разочаровал, и они мне больше не доверяют.

Майя косится на Розу:

– А ей доверяют?

– Ей десять. Похоже, в этом возрасте все простительно.

Майя хмыкает:

– Мне одиннадцать. Они заставят тебя бросить бокс? Роза говорит, когда она делает что‐то плохое, они заставляют ее писать эссе, а потом их не читают. Она говорит, что несколько раз повторила одно и то же предложение в середине своего последнего эссе, чтобы узнать, заметят ли они, но они ничего не заметили.

– Очень на нее похоже. Но они ничего не сказали мне про бокс.

– А если скажут, ты бросишь бокс?

Я мотаю головой.

– Не понимаю, в чем проблема. Это спорт! Я хотела бы научиться боксировать, – говорит Майя. – Кажется, это весело.

– Ты права. А что у тебя с теннисом? Тренируешься почти каждый день?

Майя кивает.

– Еще я поеду в теннисный лагерь. На целых две недели!

– Можно мы пойдем? – спрашивает Сеймон. – Роза хочет показать мне шахматную задачу.

– Потом расскажете мне? – спрашивает Джин.

Они соглашаются.

– Ненавижу шахматы, – говорит Майя, когда они уходят.

– Я тоже. Дэвид пытался меня научить, но… А Роза играет с четырех лет.

– Сеймон никогда не нравились шахматы.

– Мне жаль. Насчет Розы и Сеймон.

– Мне тоже, – говорит Майя.

Мы идем через Томпкинс-сквер-парк, Салли рассуждает о том, насколько тут стало зеленее с тех пор, как мы приехали, и как растолстели белки. Некоторые деревья еще цветут, но в целом цветов почти не осталось, их сменила листва. Май в Нью-Йорке куда менее ужасен, чем апрель.

– Это же Сид? – спрашивает Роза и машет рукой.

Это она. Идет нам навстречу в своем платье с красными тюльпанами. Она с мамой, Диандрой: та сидит в инвалидном кресле, которое везет другая женщина. Вероятно, это вторая мама Соджорнер.

Соджорнер машет в ответ, улыбается нам. Она так красива. В моем сне она была как раз в этом платье, а потом без него. Я краснею, испугавшись, что она, взглянув на меня, каким‐то образом догадается, что я видел ее во сне.

– У тебя все лицо красное, – громко говорит Роза. – Не только нос.

– Да, – тихо отвечаю я. – Это называется прыщи.

– Нет, гораздо краснее, чем обычно. Как будто ты смутился.

– Со мной все было в порядке, пока ты не решила привлечь всеобщее внимание к прыщам у меня на лице.

– Думаешь, иначе никто бы их не заметил? Особенно когда ты так покраснел, – говорит Роза. – Привет, Сид! – Она крепко обнимает Соджорнер.

– Привет, – говорю я. – Здравствуйте, Диандра. – Я наклоняюсь и жму ей руку. – Удивительно, что мы тут встретились.

– Ничего удивительного, здесь всегда все встречаются. Это самое сердце нашего района. Сид, дорогая, – говорит Диандра, улыбаясь мне и Розе, – ты нас представишь?

Я краснею еще сильнее. Это я должен был всех представить.

– Это мои мамы, – говорит Соджорнер. – Диандра и Элизабета Дэвис. Это Че…

– А, – говорит Элизабета, – ты занимаешься вместе с Сид. Мальчик из Австралии. Она рассказывала нам о тебе.

Лицо у меня просто горит.

– Очень рад познакомиться с вами, – говорю я, пожимая руку Элизабете. – Это мои родители, Салли Тейлор и Дэвид Клейн, и моя сестра Роза.

– Ну просто ангел! – По голосу Диандры непонятно, хорошо это или плохо. – У тебя от природы такие кудри?

Роза кивает. Она притворяется, что смутилась. Ума не приложу зачем, ведь она только что громко напомнила всем о моих прыщах. Все жмут друг другу руки. Роза подходит к Соджорнер и что‐то ей шепчет.

– Мы возвращаемся из церкви, – говорит Диандра. – Она на Второй авеню. Че недавно приходил к нам на вечернюю службу. Вы уже нашли церковь себе по душе? Я знаю, вы только переехали. Не хотите присоединиться к нам? Мы открыты для любой веры.

Элизабета тихо шепчет что‐то вроде:

– Не начинай, Ди.

– Мы не ходим в церковь, – говорит Дэвид. – Мы не христиане.

– Ясно, – продолжает Диандра, – тогда какой же вы веры? К нам на службу приходят не только христиане, но и иудеи, мусульмане, буддисты.

– Мы светские гуманисты, – отвечает Салли.

– Хм, – говорит Диандра. – Это звучит куда лучше, чем «атеисты».

– Мама, – говорит Соджорнер.

Не могу представить себе ничего хуже этой встречи. Я смотрю на Розу и жду, что она вот-вот скажет что‐нибудь вроде «Бог умер» или «В Бога верят только идиоты», хотя ни Салли, ни Дэвид никогда ничего подобного не говорили. Вместо этого она снова что‐то шепчет на ухо Соджорнер.

– Все мы ищем свой путь во тьме, – говорит Диандра. – К свету приходит столько же верующих, сколько и атеистов. Просто вторые об этом не знают.

Салли ничего не отвечает.

– Как вы относитесь к тому, что ваш мальчик боксирует? – спрашивает Диандра.

– Мама! Я же говорила тебе, как родители Че к этому относятся!

– Я потому и спрашиваю. Я хочу, чтобы они знали: не только они недовольны. Бокс – не обычный спорт. Это не то же самое, что бег или баскетбол.

– Да, мама, ведь баскетбол совершенно безопасен и в нем нет места жестокости.

– Дерзишь, Сид?

– Я просто с тобой не соглашаюсь.

Диандра качает головой:

– Ты именно что дерзишь. А теперь дай мне договорить. – Она тянется к Салли, берет ее руку и сжимает в своих ладонях. – Мы не были уверены, что Сид стоит заниматься боксом. Насилие – это неправильно. От того, что она дерется на ринге, а рядом стоит судья или тренер, оно не становится правильнее.

Салли кивает.

– Но моей дочери нравится бокс. Он делает ее крепкой и сильной. Так что у нас не хватает духу запретить ей боксировать. Говорят, она прекрасно справляется.

– Соджорнер – отличный боксер, – выпаливаю я. – Ну то есть Сид. – Я поворачиваюсь к ней. – Ты потрясающая. – Господи. У меня снова краснеют щеки. И шея.

– Ее тренер тоже так считает, Че. Но это драка. Да, я горжусь Сид и желаю ей счастья, но ничего не могу с собой поделать: мне бы хотелось, чтобы это был не бокс. Что угодно, только не бокс.

– Да, – говорит Дэвид. – Это так жестоко выглядит. Вчера мы видели Че на ринге. Ужасное зрелище.

Он словно повторяет слова Салли. Мне страшно хочется напомнить ему, как он лицемерен. Когда ему было семнадцать, его выгнали из школы за то, что он сломал челюсть другому ученику. Как сильно нужно бить, чтобы сломать челюсть? Я никогда никому ничего не ломал.

– Вот именно, – поддакивает Салли. – Че пообещал нам, что не будет драться, пока не перестанет расти. Вчера мы узнали, что он нам врал.

Диандра кивает и сочувственно смотрит на родоков. Я бы тысячу раз умер, лишь бы Бог – тот самый, в которого я не верю, – не дал Соджорнер услышать, как меня унижают. Я отчаянно надеюсь, что ее отвлек липкий шепоток Розы.

Но нет, она поворачивает голову в нашу сторону.

– В спарринге нет ничего дурного, – говорит она.

– Соджорнер, – говорит Диандра. – Это не твое дело. Решать Че и его родителям.

– Нет, это мое дело, мама. Родители Че не понимают, чего требовали. – Она поворачивается к Салли и Дэвиду и, словно извиняясь, говорит: – Че зашел в тупик. У него талант, который ему не на что было направить. Спарринг не опасен. Мы надеваем шлемы. Ездить на машине и то опаснее!

– Соджорнер Ида Дэвис!

Соджорнер мотает головой, но ничего больше не говорит. Салли пристально смотрит на нее.

– Я вижу, как страстно ты любишь бокс, – говорит Дэвид, – но мы обязаны защищать сына.

– Я прошу прощения за свою дочь, – вмешивается Диандра. – У нее твердое мнение по очень многим вопросам.

– Не нужно извиняться. Наши дети не наша собственность, – говорит Салли, и я едва сдерживаюсь, чтобы не хмыкнуть. – Естественно, они не будут нам подчиняться или соглашаться с нами, если думают, что мы неправы. Что ребенком, что родителем быть одинаково непросто.

– Аминь, – заключает Диандра.

– Как вы примирились с тем, что Соджорнер занимается боксом?

– Они не примирились, – отвечает Соджорнер, сжимает плечо Диандры и целует Элизабету в щеку.

– Да, мы не примирились. Но что мы можем сделать? Я молюсь. Я знаю, что милосердный Господь награждает нас за любовь, терпение и понимание. Вы верно сказали: дети и родители идут разными путями.

– Спасибо, – говорит Салли. Она наклоняется к Диандре и берет ее за руку. – Мне приятно поговорить с кем‐то, кто понимает.

– Пожалуйста. Вы найдете правильное решение. Я в этом уверена.

– А что вы делаете завтра вечером? У нас будет вечеринка, новоселье. Было бы замечательно, если бы вы смогли прийти. Соджорнер уже сказала, что придет.

– Но завтра ведь понедельник?

– Я знаю, это довольно странно, но некоторые наши друзья свободны только завтра, а мы не хотели надолго откладывать праздник.

– Элизабета?

Молчаливая мама Соджорнер кивает.

– Мы с удовольствием, – говорит Диандра.

Они обмениваются телефонами, адресами, обсуждают, как быть с инвалидным креслом. Прекрасно, родоки уже обменялись телефонами с мамами Соджорнер, а у меня так и нет ее номера.

– У меня нет твоего номера, – говорит Соджорнер, и я улыбаюсь. – Мы с Джейми вместе бегаем. Хочешь с нами?

Я киваю. Мы с Соджорнер обмениваемся телефонами на глазах у Розы.

– Готова к воскресной школе? – спрашивает Соджорнер.

Роза кивает и уходит с Соджорнер и ее мамами. Она оборачивается и улыбается мне, как бы намекая, что проведет время с ней, пока я буду торчать с Салли и Дэвидом. Надеюсь, что там, куда они идут, нет лестницы. Не то чтобы я по‐настоящему волновался, что Роза это сделает. Но мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не побежать следом за ними.

– Какой хороший день, – говорит Салли.

Так и есть. Светит солнце, на улице тепло, все одеты по‐летнему. Но Салли обычно не говорит о таких вещах. Мне сложно искренне радоваться весне, пока она явно обдумывает, что бы мне сказать. У Салли все чувства всегда четко написаны на лице.

Мы идем мимо уголка для шахматистов. За каждым столом играют. Вокруг одного стола стоит толпа. Я вижу, что за ним сидит Исайя. Интересно, сколько он зарабатывает шахматами? Судя по его виду, не слишком много. Все шахматисты – мужчины. И зрители тоже. Как Розе удалось пробраться сюда и заставить их сыграть с ней? Я в десять лет не был на такое способен. Да и сейчас не способен. Каково это – ничего не бояться?

– Мы не будем тебя наказывать, – говорит Дэвид.

– И я могу боксировать?

Салли кивает:

– Мы ведь не можем тебя остановить.

Они меня останавливали всю мою жизнь. Если это и есть мое наказание, надо было нарушить обещание раньше.

– Меня пугает твоя жестокость. Если ты выйдешь из себя, то можешь кого‐нибудь убить. – Салли оборачивается к Дэвиду, но тот молчит.

Я дрался только на ринге. Я никогда в жизни никого не бил и даже не думал о таком. Кем Салли меня считает?

– Кто предложил позвать меня на ужин? Вы знаете, что я все вечера провожу в спортзале. Почему вы не написали?

– Роза очень хотела, чтобы ты поужинал с нами, а мы были всего в паре кварталов.

– Я так и думал. Она хотела, чтобы вы застали меня врасплох.

– Перестань, Че, – говорит Салли. – Роза не знала, что ты дерешься. Разговор не о ней, а о тебе.

– Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с вами о Розе, вы меняете тему. Вы не хотите о ней говорить. Не хотите признать, что с ней что‐то явно не так.

– Ты серьезно, Че? Что‐то явно не так? Мы знаем, что у нее были проблемы с развитием. И что ей сложно заводить друзей. Ей десять лет. Она ведет себя как обычный десятилетний ребенок. Хватит видеть в ней…

– Я знаю, сколько лет моей сестре.

– Роза тебя боготворит, – говорит Салли. Она сейчас расплачется. – Знаешь, как долго она копила деньги, чтобы купить тебе подарок на день рождения?

– А вы знаете, как умерла морская свинка Апиньи? Роза…

Дэвид поднимает руку. Я готов наорать на них обоих. Но мне ведь нельзя! Это сочтут проявлением жестокости.

– Че, – говорит Дэвид своим «давайте-успокоимся» голосом. – Я знаю, ты не хотел сюда ехать. Ты хотел остаться в Сиднее. Но от того, что ты вот так психуешь, никому, и прежде всего тебе самому, легче не станет.

– Я не психую! Я говорю вам о том, что Роза сделала в…

Рука снова поднимается вверх. Мне страшно хочется по ней врезать.

– Как мы можем тебе доверять, если ты не берешь на себя ответственность за свои поступки? Если ты во всем обвиняешь Розу?

Я таращу глаза на Салли. Я никогда не обвинял Розу в чем‐то, чего она не делала, и уж тем более во всем.

– Я сдаюсь, – говорю я. – Однажды вы поймете, кто такая Роза, и пожалеете, что не послушали меня. Я иду в зал.

– Че! – говорит Салли.

– Пусть идет, – слышу я голос Дэвида у себя за спиной. Я еще никогда так не злился. Они в жизни не станут меня слушать.

В спортзале я выкладываюсь по полной, не думая о том, что у меня выходной, что нужно дать мышцам отдых. Только спустя три часа гнев покидает мое тело, и я могу снова думать о родоках, особенно о Салли, не испытывая острейшее желание избить каждую боксерскую грушу, которую только вижу. Я не могу туда вернуться. Я снова разозлюсь. Не могу видеть их. И Розу тоже. Долбаную Розу, которая проводит время с Соджорнер. Интересно, Соджорнер удивится, если я напишу ей и спрошу, как Роза себя ведет? Скорее всего.

Я проверяю телефон. Там куча сообщений. От Соджорнер ни одного. Зато несколько от Розы. «Я задавала самые умные вопросы. Опять. Теперь Сид любит меня больше всех остальных». Я пишу родокам: «Вернусь, когда перестану… – тут я зависаю: нельзя писать «злиться», ведь Салли и так думает, что я злобное чудовище, – расстраиваться». Я сажусь на скамейку возле раздевалок и смотрю на номер Соджорнер. Может, позвать ее прогуляться? Друзья ведь так делают? Мы могли бы провести время вместе. Наверное, надо позвать еще и Джейми.

Я начинаю писать: «Сходим в кино?» – и останавливаюсь. Я не хочу в кино. Можно спросить, не хочет ли она пробежаться. Она сама это предлагала. Я хотел бы пробежаться вдоль Манхэттена, убежать так далеко, как только можно. «Чем занимаешься?» Господи, ну что за детский лепет. «Думаю пробежаться, – добавляю я. – Давай со мной? Позовешь Джейми?»

М-да. Я убираю телефон в карман и решаю обойтись без душа. Вместо этого подхожу к зеркалу и отрабатываю бой с тенью, сосредоточившись на защите: быстро уклоняюсь от воображаемых ударов, ныряю, отскакиваю от своего виртуального противника, верзилы сантиметров на десять выше меня. Телефон молчит. Я встаю на беговую дорожку и бегаю двадцать минут. Утираю пот полотенцем. Проверяю телефон. Ничего. Прошло почти полчаса с тех пор, как я написал Соджорнер. Я не хочу домой. Я не хочу оставаться в спортзале. Я хочу встретиться с кем‐нибудь, кто не приходится мне кровным родственником.

Я пишу Лейлани: «Чем занимаешься?» Затем принимаю душ, переодеваюсь и проверяю телефон. «Неправильно, надо спрашивать: «Во что ты одета?» Но даже не думай писать мне сообщения с эротическим подтекстом». – «Ха-ха. Я бунтую против родителей и решил не идти домой. Можешь поддержать мой бунт?» – «Я собираюсь на частный показ нового дизайнера, о котором ты явно никогда не слышал, потому что не слышал ни об одном известном дизайнере. Сомневаюсь, что ты подобающе одет». – «Поверь, на мне новые треники и футболка». – «То, что на твоем гнусном наряде нет пятен, не добавляет тебе очков». – «Я не говорил, что на нем нет пятен. Я написал, что одежда новая». – «Почему я с тобой общаюсь, напомни?» – «Все дело в моем обаянии. Показ чего?» – «Обхохочешься. Одежды, чего же еще?»

Я подумываю, не отправить ли ей списочек всего, что можно было бы продемонстрировать на показе. Турнепс? Кенгуру? Перхоть? «Так что там с твоими стариками? Почему они злятся? Их бесит, что ты еще девственник?» – «Смешно. Я обещал, что не буду участвовать в спаррингах. А потом они засекли, как я дерусь». – «А». – «Ага». – «Ты хотя бы никого не убил». – «Они уверены, что это не за горами». – «Они с тобой вообще знакомы?» – «Сомневаюсь». – «Что за наказание?» – «Они мне больше не доверяют». – «И это их ужасное наказание? Мелковато. Я думала, тебя выпорют или что‐нибудь в этом духе». – «Насилие – это неправильно, Лейлани».

Сообщение от Розы: «Они на тебя злятся. Я напомнила им, что обычно ты хорошо себя ведешь, и сказала, что им не стоит так сердиться. Ты знал, что Сид боится высоты?»

Глава двадцать вторая

Я решаю пробежаться даже без Соджорнер и отправляюсь в сторону Ист-Ривер-парка. Джорджи называет это время золотым часом: все вокруг отбрасывает длинные, мягкие тени. Джорджи клянчит у меня фотографии Нью-Йорка. Я останавливаюсь сфотографировать старый дом. Ей нравятся такие штуки: соседнее здание разрушили, но на боковой стене этого дома почему‐то сохранилась металлическая пожарная лестница, ведущая из ниоткуда в никуда. Я отправляю Джорджи фотографию. Она мечтает жить в этом городе.

Я делаю для Джорджи еще несколько снимков. Фотографирую гигантскую надувную крысу возле магазина одежды. Надо спросить у Лейлани, в чем тут дело. Хотя мне почти нравится это необъяснимое сочетание.

Телефон пищит. Я поставил громкость на максимум, надеясь, что Соджорнер мне напишет. Но это очередное сообщение от Розы: «Возвращайся скорее. Они злятся все сильнее». Я подумываю ей ответить, но понимаю, что тогда на меня обрушится поток еще более утомительных сообщений.

Потом пишут родоки: «Когда ты вернешься?» – «Не знаю. Я на пробежке». – «Сообщи нам». – «Ладно». Снова Роза: «Ты знаешь, что боязнь высоты по‐научному называется акрофобией?» Телефон снова пищит. Роза решила меня извести. Может, не смотреть на экран? «Хочешь пробежаться? – пишет Соджорнер. – Мне надо на воздух. Я пыталась заниматься, но не могу сосредоточиться». – «Конечно, давай».

Мы встречаемся на пешеходном мосту через ФДР-драйв, в конце Шестой улицы, на стороне парка. Соджорнер стартует, прежде чем я успеваю сказать «привет».

– Так кто тебя допекает? – спрашиваю я, догнав ее.

Она бросает на меня косой взгляд:

– Допекает?

– Кто в данный момент не дает тебе спокойно жить?

– В Австралии все так странно выражаются?

– Абсолютно все.

Она улыбается:

– Мама Ди. И мама Эл тоже. Накинулись на меня из‐за того, что я неуважительно говорила с твоими родителями.

– Прости.

– Ты ни при чем.

– Ты меня защищала.

– Не-а. Ну то есть да. Отчасти. Я говорила это главным образом для своих мам. Я знаю, что они вряд ли слушали. Взрослые не слушают. Они всегда правы.

Я смеюсь.

– Охренительно верно сказано. Что будешь делать?

– Если бы я сказала такое при своих мамах, они бы вымыли мне рот с мылом.

– В переносном смысле?

– В буквальном. Я не выражалась при них с тех пор, как мне исполнилось пять.

– Похоже, они строгие.

– Особенно мама Ди. Не то чтобы я не дерзила маме Эл. Просто она обычно молчит, но по ней видно, если я ее разочаровала. И от этого еще хуже.

Легко могу себе представить.

– Ты с ними не ругаешься?

Соджорнер смеется:

– Все время ругаюсь. Но уважительно, понимаешь?

– Господи. Как тебе это удается?

Соджорнер резко останавливается. Я по инерции пробегаю мимо, иду обратно к ней.

– Че, никогда не богохульствуй при моих матерях. Я серьезно. Они будут не слишком высокого о тебе мнения, если услышат, что ты ругаешься. Но если ты будешь поминать имя Господа всуе, они спишут тебя со всех счетов. Навсегда.

– Нельзя было говорить «господи»?

Соджорнер кивает:

– У мамы Ди есть сан. Ты слышал ее проповедь. Она всерьез относится к богохульству.

Я не знаю, что сказать. «Господи» и «боже» – слова, которые я использую, когда пытаюсь не выругаться в присутствии кого‐то, кого может обидеть ругань. Я всегда воспринимал эти слова как наиболее мягкие из всех, что может сказать человек, когда ему хочется ругнуться. Наряду с «черт», «блин», «дерьмо» и «тьфу ты».

– То есть ты не ругаешься? – Я вдруг понимаю, что ни разу не слышал, чтобы она сказала что‐нибудь посильнее, чем «дерьмо».

Она мотает головой и бежит вперед.

Я догоняю.

– Никогда не встречал человека, который бы не ругался.

– Серьезно?

Я пытаюсь вспомнить хоть кого‐нибудь. Даже мои бабушки любят крепко выразиться.

– Серьезно. Похоже, австралийцы много ругаются. Никогда не задумывался об этом.

– Ясно. Не выражайся при моих матерях.

– Постараюсь, – говорю я.

– Не богохульствуй при них. Я серьезно.

– Не буду.

– Но ведь твоя сестра не ругается? Я ни разу не слышала.

– Ругается. – Мне одновременно страшно хочется и страшно не хочется спросить, как Роза ведет себя на занятиях по Библии. Роза занимает слишком много места в моей жизни.

– Ого. Похоже, что вы, австралийцы, сплошь сквернословы и богохульники. – Она смеется и бежит еще быстрее.

Я не отстаю. Мы молча бежим на север. Дорожка сужается. Парк и река пропадают, нас зажимает между домами и магистралью. Дорожка такая узкая, что места на ней хватает только для двух человек. Если кто‐то решит нас обогнать или побежит навстречу, нам придется его пропустить, пристроившись друг за другом. Я слышу каждый ее вдох. Я чувствую запах ее пота. Я хочу ее поцеловать. Я хотел целовать других девушек. Я целовал других девушек. Я никогда никого не хотел поцеловать так же сильно, как хочу поцеловать Соджорнер.

Ее губы. Я изо всех сил пытаюсь не смотреть на них. Верхняя и нижняя губа почти одинаковые, нижняя лишь чуть‐чуть полнее. Мне так хочется коснуться ямки над ее верхней губой: мне кажется, она просто создана для моего пальца. В ней собираются капельки пота. Я представляю, как слизну пот, как мой язык коснется ее губ, проскользнет между ними. Я оступаюсь на ровном месте.

– Черт!

Я едва не падаю и лишь через пару неловких шагов восстанавливаю равновесие. Соджорнер оборачивается ко мне:

– Все нормально?

Я киваю, подстраиваясь под ее ритм.

– Дорожка скоро закончится.

– Правда? – Я краснею, потому что думал только о ее губах. Я знаю, что она об этом не догадывается. Я весь в поту. На улице темно. Огни Манхэттена имеют странный оранжевый оттенок.

– Можем развернуться. Добежим до самого конца на юге и повернем на Гудзон.

– Давай, – соглашаюсь я.

Мы разворачиваемся.

– Я еще не готова к встрече с мамами.

– Я еще не готов видеть родоков.

– Ты их так называешь? Это что, австралийское словечко?

– Не-а. Наше с Розой словечко.

– Вы с ней близки?

– Наверное. – Я не хочу говорить о Розе. – У тебя есть братья или сестры?

– Нет. Только миллион кузин и кузенов.

– У меня тоже. Не миллион, но порядочно.

Мы бежим дальше. Наши стопы одновременно отталкиваются от земли. Вскоре мы вновь выбегаем к Ист-Ривер.

– Вместе бегать гораздо веселее. Не люблю бегать.

Соджорнер смеется:

– Я тоже. Но Дайдо заставляет. Хорошая кардионагрузка. Помогает выдержать на ринге больше трех раундов.

– Ясно. Но бог мой, как же это скучно.

– Если ты намерен перестать, может, сначала попробуешь не богохульствовать при мне?

– О черт. Прости.

Она смеется.

– Давай проверим, сколько ты можешь не ругаться. – Она смотрит на часы.

– Засекаешь время?

– Ага.

– Пари?

– Ого. Мало того что австралийцы сквернословят, они еще и азартные? Неудивительно, что ты не христианин.

– В Библии ничего не сказано про пари и азартные игры.

– Откуда ты знаешь?

– Я читал Библию. То, что я не верю в Бога, еще не значит, что я ее не читал. Я и Коран читал.

– Ну и ну.

– Мне нравится узнавать новое.

– Библия осуждает любовь к деньгам. Азарт связан с любовью к деньгам. Так что она опосредованно осуждает пари и азартные игры.

– Но ведь азартные игры изобрели не вчера. Они вполне могли попасть в список запретов. Получается, их не считали чем‐то ужасным.

– Может быть. Но они разрушают жизни.

– Я не предлагал пари на деньги.

Она взвинчивает темп. Я не отстаю, но мне уже нелегко.

– Пытаешься оторваться?

Она бежит еще быстрее. Я ускоряюсь и обгоняю ее. Мы продолжаем обгонять друг друга, пока не оказываемся по другую сторону острова, у Гудзона. В его темной воде отражается куда больше огней, чем в Ист-Ривер. У меня горят ноги, легкие едва справляются с нагрузкой, но я лучше умру, чем остановлюсь первым.

На дорожке куда больше людей. Бегунов мало, в основном гуляющие. В воду уходят длинные причалы, на них сидят люди. Мне больше понравилось у Ист-Ривер, там темнее и спокойнее. Мне тяжело дышать. Уверен, и ей тоже. Я ничего не слышу из‐за своего прерывистого дыхания. Я не знаю, как далеко на север уходит дорожка. Я бегу в темпе Соджорнер. Она не ускорялась уже пару причалов. Кажется, она сбавляет темп. Я так не бегал лет сто.

– Сид! Сид!

Соджорнер не сбавляет шаг. Нас догоняет красивый темнокожий парень.

– Сид! – снова окликает он и касается ее плеча.

Соджорнер останавливается. Я тоже останавливаюсь, наклоняюсь вперед, упираю руки в бедра, пытаюсь отдышаться.

– У тебя скоро бой или что? Поздновато для бега. Что за белый парень?

Соджорнер тоже пытается отдышаться. Она поднимает руку, словно просит дать ей минутку. Я достаю из рюкзака фляжку с водой, делаю большой глоток, передаю ее Соджорнер. Выпрямляюсь, протягиваю парню кулак:

– Я Че.

Он бегло касается моего кулака. И хмурится. Это не делает его менее симпатичным. Или менее высоким. Кожа у него на лице совершенно чистая.

– Это… – начинает Соджорнер, возвращая мне фляжку.

– Мы…

Мы замолкаем и смотрим друг на друга. Мне смешно, но я сдерживаюсь, потому что понятия не имею, кто этот парень.

– Че – мой друг, – говорит Соджорнер. – Это Дэниел, мой бывший.

«Ого», – думаю я.

– Рад познакомиться, Дэниел.

– Аналогично, – говорит он, и его слова звучат не искреннее моих. Он оглядывается назад. – Меня там друзья ждут. Просто хотел узнать, как ты.

– Я отлично.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит он. – Потная, но все равно.

– Пот – это хорошо. Ты тоже выглядишь неплохо.

– Рад был повидаться, Сид. Я… – Он осекается, снова бросает на меня взгляд, словно хочет, чтобы я оставил их наедине, но Соджорнер явно чувствует себя не в своей тарелке.

Я стою на месте. Делаю еще глоток из фляжки. Если Соджорнер попросит меня дать им минутку, я отойду.

– Передавай привет мамам. И Джейми.

– Хорошо.

Он отступает на несколько шагов, не сводя глаз с Соджорнер, – и ни на кого не налетает, даже не спотыкается. Машет ей, снова оглядывает меня, а потом наконец разворачивается и уходит. Я передаю фляжку Соджорнер. У меня ноют икры и бедра. Мне нужен массаж, сауна и горячая ванна. Соджорнер делает огромный глоток воды.

– Еще пробежимся?

Я смотрю на нее. Уверен, глаза у меня вылезли на лоб. Она толкает меня в плечо:

– Шутка! Я выдохлась. И есть хочу.

– Я умираю от голода.

Мы идем по дорожке, утирая пот и допивая воду из фляжки. Интересно, сколько она встречалась с Дэниелом и почему они расстались. Похоже, это она с ним порвала, хотя, может, я ошибаюсь. У него точно остались к ней чувства. Но почему он оказался таким красавчиком, да еще и выше меня ростом? Он бы так хорошо смотрелся рядом с Соджорнер, не то что я. Они подходят друг другу. Оба красавцы. Но я здесь, а он – нет. Я чувствую запах ее пота, а он – нет. Ее запах расплавляет мозг мне, не ему. Он расплавляет все вокруг.

– Тут в паре кварталов есть неплохой дайнер.

Я киваю.

– Ты платишь, богатей.

– Богатей? Если бы.

Она бросает на меня косой взгляд, но ничего не говорит. Придется воспользоваться дедулиной кредитной картой. Родоки не давали мне наличных. Придется объясняться с дедулей. Иначе он вполне может решить, что я злоупотребляю его доверием, и заблокировать карточку. Мы переходим через дорогу. Я стараюсь не думать о чувствах, которые испытываю к Соджорнер, и радуюсь, когда мы наконец доходим до дайнера. Я заказываю свой первый американский бургер – чизбургер с беконом и еще кучей ингредиентов, – большую порцию картошки фри и молочный коктейль с солодом. Мне нужно получить как можно больше белков и углеводов. Может, еда отвлечет меня от мыслей о губах Соджорнер, о ее коже, о том, как чудесно она пахнет.

Соджорнер заказывает такую же гору еды.

– Хочу насладиться, пока можно. На следующей неделе начинаю сбрасывать вес. Ужас.

– Это может быть опасно. – Салли отправляет мне все статьи о вреде бокса, которые ей только попадаются. Среди них полно материалов о том, как опасно быстро терять вес. Сколько бы я ни говорил ей, что не собираюсь быть профессиональным боксером, она не останавливается. Но ведь если я не стану профессионалом, мне никогда не придется сбрасывать вес, чтобы попасть в правильную весовую категорию.

– Да, папочка. Со мной занимается Дайдо. Я все делаю по науке.

– Угу. – Не понимаю, как можно сбрасывать вес по науке. Большая часть нашего веса – это вода. Чаще всего боксеры перестают пить воду, а это очень опасно.

Сначала приносят коктейли. Мой по вкусу напоминает обычный шоколадный. Я думал, что солодовый коктейль окажется куда необычнее. Соджорнер отпивает коктейль и смеется:

– Ты что, и правда не будешь спрашивать про Дэниела? Я краснею.

– Не хотел показаться любопытным.

– Ну конечно.

– Естественно, я ведь не так хорошо тебя знаю, и вообще это не мое дело. Если хочешь, расскажи.

– Он меня бросил. Поступил в университет. Я еще училась в школе. Он собирался уехать из Нью-Йорка. – Она пожимает плечами. – Но в районе Рождества он решил меня вернуть. При этом выяснилось, что в университете у него была девушка. Мне это не понравилось. С тех пор я его не видела. Он козел.

– Разве «козел» не ругательство? А то получается, что ты выругалась.

Она вяло машет на меня рукой. У нее громко бурчит в животе. Мой живот отзывается тем же.

– И это значит, что ты проиграла пари! Да, Содж… Сид?

– «Козел» не ругательство. Я не проиграла. Пари не было.

– Запомню, что мне можно говорить «козел». У нас было пари. Мы просто его не разбивали.

Перед нами ставят бургеры. Мы набрасываемся на них. Мой просто великолепен. Проглотив примерно половину, я слегка сбавляю темп и начинаю закидывать картошку в рот по одной штучке, не горстями.

– Так почему ты всегда называешь меня Соджорнер, а не Сид?

– Мне так нравится, – мычу я.

– Что?

– Мне нравится твое имя. Соджорнер. Нравится, как оно звучит. Именно так я представляю себе тебя. – Я откусываю свой бургер.

– Мне нравится, как ты это сказал.

– Спасибо.

– Все дело в твоем акценте. Любое слово звучит так мило.

– Значит, я милый?

– Значит, у тебя милый акцент.

– То есть мне можно не называть тебя Сид?

Она кивает:

– Можешь называть меня Соджорнер. Только не при Джейми. А то она потом не отстанет.

Мы идем домой.

– У тебя будут проблемы? – спрашиваю я, когда мы переходим Лафайетт-стрит и я наконец понимаю, где мы.

– Не больше, чем раньше. Я сказала, что вернусь поздно. Сказала, что иду на пробежку с тобой. Они мне доверяют. Даже когда злятся. Они бы позвонили, если бы мне надо было вернуться.

На словах «они мне доверяют» меня слегка передергивает.

– В чем дело?

– Мои родоки сказали, что больше мне не доверяют. Из-за спарринга. Я еще никогда не нарушал обещаний, которые давал им.

– Я так и думала. Тебе явно нелегко от того, что ты пошел против них. Жаль, что они этого не замечают.

– У тебя ведь та же история? Они хотят, чтобы я стал таким же, как они. Или, скорее, не таким же, как они. Мой отец в молодости был беспредельщиком. Однажды он сломал челюсть какому‐то парню.

При этих словах Соджорнер явно напрягается. Наверное, я случайно затронул больную тему. Она никогда не говорила о своем отце. Я думал, никакого отца вообще не было. Я поворачиваюсь к ней:

– В чем дело?

– Ни в чем, – тихо говорит она. – Не смотри.

Естественно, я смотрю. Прямо на нас идут два с ног до головы покрытых татуировками парня в кожаных куртках. Если они скажут Соджорнер хоть слово, я вмешаюсь. Но их догоняют трое полицейских. Один из них смотрит на меня. Я киваю, полицейский кивает в ответ. Соджорнер выдыхает. Интересно, если бы меня здесь не было, эти парни бы что‐нибудь сказали? Я не должен радоваться тому, что я не девушка. Но я этому рад.

Мы подходим к Томпкинс-сквер-парку. Соджорнер идет в обход.

– Разве он закрыт? – Ворота распахнуты, внутри полно народу.

– Вроде того. Полицейские закрывают его около полуночи, так что лучше пойти в обход, чем потом упрашивать открыть ворота, если они успеют их запереть.

Уже за полночь. В парке еще горят фонари, но я иду следом за Соджорнер.

– Странно, что мы не идем через парк.

– Потому что мы всегда там встречаемся?

Я улыбаюсь в ответ. Я уже считаю его нашим с ней парком.

– Это центр нашего района. Через него все ходят, в нем все гуляют. А ты знал, что когда‐то в этом парке было восстание?

Я не знал.

– Мама Ди говорит, что новые богатые жители района поставили тут таблички, что парк закрывается в полночь, хотя это было не так. Им не нравилось, что в парке ночуют. Старожилы стали сопротивляться, и мама Ди в их числе. Она тогда была ребенком. Старожилы проиграли. Теперь здесь живут в основном богачи, бедных совсем мало.

У ворот парка на одеяле сидят несколько человек. У одного из них в руках гитара. Я пытаюсь представить себе то восстание. Не получается.

– Мама Ди часто говорит, что раньше все было по‐другому. Но не может решить, лучше тогда было или хуже. Все меняется каждый день.

– Ты здесь жила всю жизнь?

– Я здесь родилась. И мама Ди тоже. Мы всегда здесь жили.

Я пытаюсь представить себе это. Ничего не получается.

– Мне нравится, что Нью-Йорк всегда такой оживленный. – В большинстве ресторанов и во всех барах, мимо которых мы идем, полно народу. В этом плане все очень напоминает Бангкок. Нам навстречу попадаются другие парочки. Точнее, просто парочки. Ведь мы с Соджорнер не вместе.

– Этот город никогда не спит. – Соджорнер кривится, произнеся столь избитую фразу. – Хотя речь идет только о Манхэттене, Статен-Айленд и Квинс сейчас уже крепко спят.

– Ничто не может вечно не спать. – Мимо проходит высокий мужчина с крошечной собачонкой. – Правда, я нигде больше не видел, чтобы столько людей выгуливали собак по ночам.

– Просто он не может нанять человека, который бы делал это вместо него. – Соджорнер замедляет шаг. – Мы пришли.

С фасада ее дом ничем не отличается от других домов в этом квартале, да и в моем тоже, просто он ýже. Это дом из коричневого кирпича, с одним входом, в подвале – хозяйственный магазин. У двери четыре звонка.

– Спокойной ночи, Че.

– Спокойной ночи, – бормочу я. От усталости у меня режет глаза, но я не хочу уходить. Я протягиваю руку, касаюсь ее пальцев, ни о чем не думая, и уже собираюсь развернуться и уйти, но Соджорнер берет мою руку в свою и слегка сжимает. Это пожатие разливается по всему моему телу. Она держит мою руку. Я замираю.

Она наклоняется вперед, легко целует меня в губы, отпускает мою руку, достает ключи, отпирает дверь и оборачивается.

– Ты не сквернословил, – говорит она. И прежде чем я успеваю ответить, закрывает за собой дверь.

Я стою на месте, у меня горят губы, и я думаю, что надо было обнять ее за талию, притянуть к себе, поцеловать в ответ. Но я едва могу дышать.

Я возвращаюсь домой совершенно без сил. Не принимаю душ и даже не снимаю насквозь пропотевшую одежду. Я падаю на кровать, мечтая о Соджорнер, касаясь губ в том месте, где их коснулись ее губы. Этот поцелуй никак не был связан с Богом или Иисусом. Будь у меня силы, я бы сейчас мастурбировал. Но я просто отключаюсь, мечтая о ней.

Я просыпаюсь от ощущения, что у меня в комнате кто‐то есть. С трудом приоткрываю глаза. Конечно, это Роза. Склонилась над моим телефоном. Я закрываю глаза. Я так устал. Не хочу сейчас говорить с Розой. Но что, если она пишет Соджорнер? Я не хочу конфликтовать с Розой. Не хочу, чтобы она рассказывала, о чем думает. Не хочу, чтобы она говорила, что я единственный ее понимаю. Не хочу знать, что происходит в этом ее лишенном эмпатии мозгу.

– Роза, – говорю я и сажусь в постели, – что ты делаешь?

– Ничего. – Виноватой она не выглядит.

– Что ты делаешь у меня в комнате с моим телефоном в руках?

Роза кладет телефон на место. Пожимает плечами.

– Роза?

– Мне было скучно, а ты спал.

– И ты решила взломать мой телефон?

– Я его не ломала. Видишь?

Она протягивает мне телефон. Почти четыре утра. Я бы все отдал, лишь бы спать дальше.

– Как ты разблокировала мой телефон?

– Код такой же, как у твоей банковской карточки.

– Откуда ты знаешь?

Она снова пожимает плечами:

– Я наблюдаю.

– Не смей!

– Я хотела узнать, злишься ли ты на меня.

– Я всегда на тебя злюсь. Прими это за данность.

Роза садится на кровать рядом со мной:

– Но ведь ты мой лучший друг.

– Я думал, Сид твой лучший друг.

Она не замечает сарказма в моих словах.

– Ты всегда будешь моим лучшим другом. Я хочу подружиться с Сид потому, что она тебе нравится. Я хочу, чтобы ты любил меня больше всех.

Я проверяю сообщения, отправленные письма. Не могу найти никаких признаков того, что она что‐то сделала. Она просто шпионила за мной. Просто шпионила? Господи. У меня голова болит.

– Ты со мной больше не разговариваешь, – говорит Роза совершенно спокойным голосом.

– Мы все время разговариваем.

– Но ты не рассказываешь мне, что чувствуешь.

– Потому что тебе плевать на то, что чувствуют другие люди.

– Мне не плевать. Я учусь интересоваться чувствами других людей. Я задавала Сеймон вопросы и слушала ответы. Я спросила у Соджорнер, нравишься ли ей ты. Она сказала, что нравишься. Хотя я это и так поняла. Видишь? Я учусь общаться с людьми. Я сказала ей, что ты лучший в мире брат.

– Чудесно.

– Если бы Сид не стало, ты бы снова любил меня больше всех на свете?

– Что значит «если бы Сид не стало»?

– Я сказала Сид, что ты научишься любить Бога, если она расскажет тебе о нем так, как рассказывает мне.

– То есть ты теперь веришь в Бога?

– Нет. Не глупи, Че. Бог – это как Дед Мороз. Но она хочет, чтобы я в него верила, так что я делаю то, чего она хочет. Все нормальные люди так делают. Я веду себя как нормальный человек. Ты ведь хочешь, чтобы я была нормальной?

У нее настолько извращенная логика, что я даже не знаю, с чего начать.

– Я поменяю пароли. Не трогай мой телефон, не заходи ко мне в комнату. – И исчезни из моей головы.

– Ты же знаешь, я легко вычислю новый пароль. Меня Дэвид научил.

Я тяжело вздыхаю. Дэвид слишком хорошо разбирается в компьютерах и слишком любит учить Розу всему, что сам умеет. Ему не приходит в голову, что, хотя он сам не использует эти умения для дурных целей, Роза на такое вполне способна.

– Разве Дэвид говорил, что тебе можно использовать свои знания, чтобы взламывать чужие телефоны?

Она важно кивает.

– Роза! Дэвид никогда бы такое не сказал.

– Очень даже сказал бы. Он много всего говорит. Ты знаешь, что у него есть экстренный набор?

– Экстренный что?

– Набор вещей, которые понадобятся, если ему придется срочно покинуть страну.

Я мотаю головой:

– Зачем ты вообще это выдумываешь? Хватит врать.

Роза качает головой:

– Я же сказала, что не могу этого обещать. Врать слишком удобно. И потом, ты ведь тоже врешь. Ты сказал, что с носом у тебя все в порядке, но это было не так.

Ты сказал, что не дерешься, но дрался.

– Можешь пообещать мне не взламывать мой телефон?

– Могу.

– Пообещай.

– Обещаю не взламывать твой телефон.

– Или чей‐то еще.

Теперь тяжело вздыхает уже Роза:

– Или чей‐то еще.

– Иди спать.

– Я не хочу.

– Иди в свою комнату и не хоти спать там. Я хочу спать. – Я указываю на дверь.

Роза морщится и уходит. Я пытаюсь не думать о том, что она сказала насчет того, что было бы, если бы Соджорнер не стало. Утром поставлю на свою дверь засов.

Глава двадцать третья

За завтраком мы с родоками едва обмениваемся парой фраз. Сразу заметно, какая у нас любящая, открытая, общительная семья. Роза довольно улыбается. Они словно сговорились стереть из моей памяти прошлый вечер, который я провел с Соджорнер. Ничего не выйдет. У меня слегка саднят губы. Соджорнер меня поцеловала.

Я не говорю им, что Роза взломала мой телефон. Даже если они выслушают меня и соизволят ответить, зачем мне это? Розе всего десять, она не способна на дурные поступки, и вообще, какая она талантливая, раз уже может хакнуть чужой пароль. Я слышу, как Салли кому‐то говорит по телефону о «запоздалой подростковой эскападе». Похоже, она хотела, чтобы я это услышал. У меня сами собой сжимаются кулаки.

Я иду в ближайший хозяйственный магазин, выбираю самую дешевую дрель и дверную задвижку. Теперь она ко мне не войдет. Я протягиваю кассиру родоковскую кредитную карточку «только-для-экстренных-случаев».

– Извините, – говорит кассир. – Карта не прошла. У вас есть другая?

– Не прошла? Не понимаю.

– Вы ничего не можете купить по этой карте. Она не работает.

Наверняка он думает, что я идиот. Я знаю, что значит «не прошла». Что мне делать, заплатить дедулиной картой? Интересно, он взбесится? Придется ему позвонить и все объяснить. Опять. Может, это какая‐то временная проблема. Я даю дедулину карточку. Она срабатывает. Я возвращаюсь домой. Салли и Дэвида нет, Джефф с Розой сидят внизу и взахлеб обсуждают фракталы.

– Доброе утро, – говорю я.

Джефф кивает и здоровается. Я отдаю ему свою домашнюю работу – снова матанализ, который я не понимаю. Он просматривает ее вместе со мной, пока Роза играет с фракталами на планшете. Я пытаюсь сосредоточиться. Больше всего мне сейчас хочется подняться наверх и поставить на свою дверь задвижку. Джефф хмурится. Он хочет, чтобы до меня дошло. Он издает странный звук, нечто среднее между скрипом и вздохом.

– Че, что такое математический анализ?

– М-м?

– Как бы ты описал, что такое математический анализ, если бы тебя об этом спросили?

– Пытка? Набор формул, которые я не понимаю? Теперь он выглядит так, словно ему очень больно.

– Тогда что такое алгебра?

– Я не Роза. Мне приходится все это учить наизусть. Я в этом точно никогда не разберусь. Знаете что, Джефф? Я лучше пойду.

Джефф смотрит на меня, раскрыв рот, но не говорит ни слова.

– Че, ты не можешь уйти, – говорит Роза. – Тебе нельзя.

Я поднимаюсь наверх. Роза идет за мной. Смотрит, как я кидаю в рюкзак чистые бинты и фляжку с водой.

– Ты не можешь пропустить математику. У тебя мозг атрофируется. Ты и так уже отстаешь.

Я не обращаю на нее внимания.

– Ты не станешь неврологом, если провалишь математику.

– Как будто тебе не все равно.

– Ты плохо себя ведешь, – говорит Роза. – Почему я должна хорошо себя вести, если ты ведешь себя плохо?

– Потому что… – Я осекаюсь, бросаю рюкзак и сажусь на пол.

– Может, тебе больше не придется заниматься математикой, – говорит Роза. – Родоки не заплатили Джеффу. Они разорены.

– Откуда ты знаешь?

Роза улыбается.

Наверное, она и их телефоны взломала.

– Поэтому они и поехали в Таиланд. У них закончились деньги. А когда дела и там пошли плохо, они…

– Плохо? Они же продали фирму. Как они могли ее продать, если дела шли плохо?

– Они продали ее в убыток.

– Откуда ты знаешь?

– Это нельзя было не заметить. Сейчас Макбранайты платят за все.

Я знаю. Но я не задумывался об этом всерьез. Это ненормально.

– Я пытался кое‐что купить по родоковской кредитке.

– Они на мели, – говорит Роза. – Я выучила все слова, означающие, что у человека нет денег: бедный, нищий, несостоятельный, безденежный, неимущий, нуждающийся, обездоленный, голоштанный, голяк, ветер свистит в карманах…

– Я все понял.

Роза что, шутит? Думает, это смешно?

– «На мели» звучит лучше всего.

– Их кредитки заблокировали, как только мы приехали в Таиланд. Они тогда просто забыли сказать в банке, что мы переезжаем.

– Макбранайты – последний шанс для родоков. Если эта фирма не выстрелит, Дэвиду снова придется работать айтишником, а ты сам знаешь, как сложно ему удержаться на постоянной работе.

Понятия не имею, о чем она говорит.

– Может, нам придется жить с бабулей и дедулей. Они отправят нас в школу для богатых. Как Дэвида.

– Его оттуда выгнали.

– Мы ведем себя гораздо лучше, чем Дэвид в нашем возрасте. К тому же мне дадут стипендию. Я гений.

Мне не нравится эта жуткая история, которую она стряпает у меня на глазах. Я не гений. Интересно, дедуля заплатит за мою учебу в школе и университете? Он любит что‐то получать, когда тратит деньги. То, что он платит за мои занятия боксом, бесит родоков. Может, он и за мою учебу заплатит, чтобы их побесить? «Вы неудачники, но я, так и быть, спасу положение».

Я не хочу жить с бабулей и дедулей. И уж точно не хочу, чтобы с ними жила Роза. Они настраивают своих детей друг против друга, покупая и продавая их. Если я провожу с родителями Дэвида больше пары часов, мне хочется умереть.

Может, меня могла бы взять к себе одна из наших тетушек. Правда, тогда не стоит ждать помощи от бабули с дедулей, а деньги есть только у них. И еще у дяди Сола, но он точно никогда не возьмет нас к себе, а если и возьмет, то это будет еще хуже, чем жить у бабули с дедулей.

– Разорены, – повторяю я. – Почему они ничего нам не сказали? Даже не попросили нас экономить.

– Потому что мы всегда экономим. Они нас так воспитали.

Я никак не могу разобраться в том, что говорит Роза.

– На какие деньги они тогда устраивают новоселье? Роза смотрит на меня как на идиота.

– За все заплатят Макбранайты?

Роза кивает. Почему моя десятилетняя сестра знает о происходящем с нами больше, чем я? Потому что она любит шпионить. Но может, она преувеличивает?

– Все, что их сейчас волнует, – как произвести впечатление на Макбранайтов. Я же тебе говорила, что на нас им плевать. – Она протягивает мне руку. – Давай позанимаемся математикой, пока Джефф не понял, что ему не заплатят.

Она тянет меня за руку, и я встаю. Мы спускаемся вниз.

– Извините, – говорю я Джеффу. – Я слегка перенервничал.

Джефф издает звук, который можно счесть проявлением сочувствия. Он смотрит куда‐то за мое левое ухо. Роза ухмыляется:

– Давайте объясним Че, что такое фракталы.

Глава двадцать четвертая

Лейлани является на новоселье с Майей, Вероникой и Олли. Роза и Сеймон хихикают в уголке на кухне, а Дэвид готовит очередной поднос с закусками для гостей. Он не похож на человека, который вот-вот потеряет все на свете. Правда, по его лицу почти никогда нельзя угадать, что у него на душе.

Я встречаю гостей у двери. Веронике и Олли до смерти хочется поскорее познакомиться с моей жуткой сестрицей.

– Привет, Сеймон, – говорит Олли.

Сеймон машет ему и подводит к ним Розу. Майя прячется за спину Лейлани. Роза в своем любимом платье, белом с голубым атласным поясом, и в голубых перчатках в тон. Волосы у нее собраны над ушами в два хвостика, тугие кудряшки раскачиваются при каждом шаге. На ней черные лакированные туфли. Так выглядели дети сто лет назад. Все вокруг не прекращая охают и ахают, какая Роза милашка, и она вся сияет. Когда она купается в восхищении окружающих, она почти похожа на человека.

– Ну и платье, – говорит Лейлани.

Роза секунду мешкает, а затем расплывается в улыбке. Олли изумленно выдыхает:

– Ты и правда похожа на Ширли Темпл! Выглядишь потрясающе!

Роза без всякой паузы улыбается Олли в ответ и делает реверанс.

– И ты тоже, – говорит она. – Мне нравится твоя прическа.

Волосы у Олли поделены на ровные, чередующиеся квадраты черного и темно-красного цвета.

– И рубашка тоже. Она блестит. – Кажется, что рубашка у Олли сделана из серебра. Роза трогает ее рукой.

– Это Олли, – говорю я. – И Вероника.

Роза снова делает реверанс и обменивается с Вероникой воздушным поцелуем.

– Ты мальчик или девочка?

Я тоже хотел бы задать этот вопрос. Олли смеется:

– Ни то ни другое. И то и другое. Как‐то так.

Роза озадаченно смотрит на Олли:

– Ты что, не знаешь?

– О, я‐то знаю. А вот все вокруг ломают головы.

– Можно мне твою рубашку?

Олли снова смеется:

– Она для тебя великовата, малышка. Придется подыскать тебе такую же, но поменьше.

– Было бы замечательно! – Роза поворачивается к Веронике. – Ты красивая.

– Раз уж мы обе кудрявые красотки, давай дружить, – говорит Вероника. – Ты вылитая Ширли Темпл!

– Придется научить ее чечетке, а, Ронни?

– Она уже умеет, – говорю я, но они не слышат и не помнят, что я им об этом говорил. Лейлани ухмыляется.

Роза включает ямочки на щеках и показывает Олли пару движений. Олли повторяет за ней, к ним присоединяется Вероника.

– Настоящий праздник, – говорит Лейлани. Я почти слышу, как у нее закатываются глаза.

Мы с Лейлани направляемся к лестнице, потому что диваны отодвинули к стене, чтобы освободить место для танцев. Все вокруг замолкают и оборачиваются, чтобы посмотреть, сфотографировать, заснять на видео, как Олли, Роза и Вероника, держась за руки, отбивают чечетку посреди гостиной. Роза похожа на хорошенькую светловолосую куколку.

– Да сколько ж можно, – шепчет Лейлани. Мы сидим на самой верхней ступеньке. Сеймон стоит рядом с Джином, среди гостей, и смотрит, как красуется Роза. Майя спряталась на кухне, за барной стойкой, и помогает Дэвиду с закусками.

– Хорошо выглядишь, – говорит Лейлани, щупая рукав моей рубашки из бутика «Спул». – Я рада, что купила тебе еще и зеленую.

– Спасибо, – отвечаю я, но от мысли, что Салли и Дэвид живут на деньги Макбранайтов, мне становится страшно неловко. Интересно, если мы с Лейлани не поладим, изменится ли что‐нибудь для родоков? Насколько вообще шатко наше положение?

Салли и Дэвид не обратили внимания на мой наряд, что неудивительно. Роза сказала:

– Красивая рубашка.

Она все замечает.

– Я не питаю любви к твоей сестре.

Не питаю любви? Интересно, это американизм или лейланизм? Пожалуй, второе.

– Ты знал, что двойняшки не разговаривают друг с другом? Уже несколько дней. – Лейлани смотрит на Розу. – Такого с ними еще никогда не бывало.

– Роза… – Я не знаю, как закончить фразу.

– Это мало кто замечает, да?

Я киваю.

– Сначала она беспощадно льстит, потом пускает в ход эти свои фокусы миленькой маленькой девочки.

– Ей всего десять. – Почему мне хочется ее защищать?

– И с чечеткой то же самое. Интересно, Ширли Темпл была такой же? Терроризировала всех вокруг, как только выключались камеры? Но мы бы об этом уже знали, правда? Мы же знаем, какими противными были Джоан Кроуфорд и Бинг Кросби. Господи. Как ты это выносишь?

– Я не всегда могу это выносить. Но она моя сестра.

– Что она будет делать, когда вырастет из роли Ширли Темпл?

– Придумает что‐нибудь еще.

– Ей даже не нужно стараться! Большинство людей просто тают, когда им льстят. Они даже не замечают, что это все наигранно. Олли и Ронни сразу же угодили в ее ловушку.

– Ты ходишь на курсы актерского мастерства. Я думал, все актеры такие.

– Почти все. Олли живет ради лести и внимания. Но я не такая. Я всегда знала себе настоящую цену. А Олли не знает.

Наверное, по‐другому и быть не может, иначе она не начала бы в двенадцать лет вести собственный блог о моде. Я тоже знаю себе настоящую цену. Я никогда не жаждал лести и похвал так же сильно, как другие дети.

Розе тоже не нужна лесть. Она просто считает, что заслуживает ее.

– А Вероника такая, как ты или как Олли?

– Она где‐то посередине. Хотя нет, не так. Мне кажется, что она жаждет лести точно так же, как Олли, но Олли этого не скрывает. Олли не стыдится этого, а вот Ронни понимает, что не должна так сильно зависеть от чужой похвалы.

Чечетка закончилась, они раскланиваются. Я должен радоваться, что моя младшая сестра весело проводит время. Но я потрясен тем, что Олли и Вероника так легко повелись на Розины штучки.

– Разве актеры не мечтают постоянно быть в центре внимания? Разве тебе не нравится быть в центре внимания?

– Мне нравится, но для меня это не главное. Я могу играть и без публики. А этим двоим нужна отдача, которую можно получить только от публики. Если я скажу им об этом, они не поверят. Я никогда им этого не говорила. – Она смотрит на меня краем глаза. – А ты не такой, как я думала.

– Спасибо. Наверное. Розе все это тоже не нужно, – говорю я. – Внимание. Люди. Ей это нравится, но это никак не влияет на ее представление о себе.

– Я с ужасом думаю о том, что будет, когда она вырастет.

– Да.

– Роза вьет веревки из Сеймон. На Майю они обе вообще не обращают внимания. Не то чтобы Майе хочется что‐то там делать вместе с Розой, но все равно ей обидно.

Майя несет поднос с порезанными овощами и соусами. Поднос едва ли не больше, чем она сама.

– Че, – зовет Дэвид. – Пришли твои подруги, Сид и Джейми.

И я тут же вижу у дверей Соджорнер: она в красном платье с черным поясом, волосы венцом окружают голову. Кажется, сердце у меня в груди на миг замирает.

Лейлани толкает меня в бок локтем:

– А Сид умеет нарядиться.

Я не свожу глаз с Соджорнер.

– Это любовь? – спрашивает Лейлани, но я уже спускаюсь по лестнице. Соджорнер улыбается, увидев меня, и мое сердце снова на миг перестает биться.

– Привет, Содж… Сид, – говорю я. – Рад, что ты пришла.

«Рад, что ты вчера меня поцеловала». Я не знаю, как поступить – чмокнуть ее в щеку или пожать руку. И потому просто стою и улыбаюсь ей. Так проходит, кажется, целая вечность. Наконец она протягивает сжатый кулак, и я касаюсь его своим кулаком. Кожа к коже.

– А где твои мамы? – говорю я, стараясь произнести это слово так, как его произносит она.

– У мамы Ди тяжелый день. Мама Эл осталась с ней дома. Они извиняются, что не придут.

– Очень жаль.

– Такое бывает. – Она пожимает плечами.

– Привет, – говорит Джейми. Я и забыл, что она стоит рядом с нами. Она ухмыляется, словно подчеркивая, что все понимает и находит происходящее до невозможности смешным. – Это что, Олли?

– Ты знаешь Олли?

– Конечно. Олли все знают. Зато Олли не знает меня. Но я сейчас это исправлю. Позже поговорим, Сид. А, да, сегодня я точно ночую у отца. Забыла сказать твоим мамам.

Соджорнер кивает:

– Я им передам.

Интересно, зачем мамам Соджорнер знать о перемещениях Джейми. Наверное, этот вопрос написан у меня на лице, потому что Соджорнер говорит:

– Джейми почти все время живет у нас. Ее родители разошлись. Мама в Квинсе, где‐то за конечной станцией ветки F, отец в Нью-Джерси. Она переехала к нам, чтобы не переводиться из школы. Красивая рубашка. – Она касается воротника. – Какая мягкая ткань. Теперь глаза у тебя почти зеленые.

– Спасибо. У тебя красивое платье. Выглядишь замечательно.

– Спасибо. – Она снова улыбается, и мое сердце пускается галопом.

Это просто смешно.

– Тебе что‐нибудь налить?

– Конечно, – отвечает она, подходя вместе со мной к барной стойке, – бурбон найдется?

– Эм-м… – Я смотрю на родителей, соображая, разрешат ли они наливать спиртное несовершеннолетним.

Соджорнер толкает меня в бок:

– Шутка! Я не пью. Можно мне сок?

– Есть ананасовый, апельсиновый, манговый, грушевый и клубничный.

– Это один вид или пять разных?

– Пять, – отвечаю я. – Мой отец считает, что смешивать соки – преступление. Но нас это не останавливает.

– Тогда ананасовый и манговый, пожалуйста, – говорит Соджорнер. – Пойду на преступление.

Салли разговаривает с двумя женщинами, которых я никогда раньше не видел. Она произносит свою обычную речь о красоте. Женщины кивают.

– Красота – это палка, вынуждающая нас покупать вещи, которые нам не нужны, – говорит она, – и чувствовать, что мы никогда не станем такими красивыми, какими могли бы быть. Вы знали, что производство отбеливающих кремов – это бизнес, приносящий компаниям по всему миру миллиарды долларов?

– Забавно слышать такие речи о красоте от твоей мамы, которая вполне могла бы попасть на обложку какого‐нибудь журнала.

– Журнала для дам в возрасте, – парирую я. Салли всегда так говорит. И еще о том, что для женщин красота словно заканчивается в тридцать – или в сорок, если у них есть деньги. – Она любит порассуждать о таких вещах.

– И мои мамы тоже.

– Ну еще бы, – говорю я. – Звериный оскал капитализма.

– Общество потребления. Мама Ди очень любит проповедовать на эту тему.

Соджорнер пьет сок и осматривается. Вокруг полно красивых людей в дорогой одежде. Интересно, что именно она видит.

– Я только сейчас поняла, что твои предки богачи.

– Они не богачи. – Я вдруг очень четко осознаю, что на мне рубашка за тысячу долларов.

Она кривит губы:

– Да ладно! Это самая большая квартира, в которой я когда‐либо была.

Интересно, что бы она сказала, отведи я ее к Макбранайтам.

– Мы ее снимаем. – Я едва не говорю ей, что вдобавок не мы за нее платим, но мне стыдно в этом признаваться.

– И это, безусловно, доказывает, что вы не богачи. – Она смеется. – Естественно, вы ее снимаете. В Нью-Йорке все снимают. Но твои родители платят за месяц больше, чем мои мамы – за целый год.

Я даже представить себе не могу, сколько стоит наша квартира. Интересно, родоки знают? Интересно, оттого что Макбранайты за них платят, они ощущают себя как дети?

– Мы платим четыреста восемьдесят в месяц. Естественно, это государственное жилье с фиксированной арендной платой. У нас пять помещений – включая кухню и ванную. Вся наша квартира поместилась бы у вас в гостиной.

– Извини, – говорю я, не слишком понимая, за что именно извиняюсь. Мне ужасно хочется сказать ей, что здесь все чужое. Что мы на мели. Роза права, это самые правильные слова.

– За что? Мне нравится наша квартира. Ясное дело, она не сияет, как ваша, но ты здесь ни при чем. Просто купи себе футболку с надписью «Богатый белый парень», чтобы все вокруг понимали, с кем имеют дело.

– Ты только сейчас заметила, что я белый?

– Смешно.

– Хорошая идея с футболкой. Извини, если я тебя обидел.

Соджорнер смеется:

– Тебе придется постараться, чтобы меня обидеть. Меня не обидело даже, когда ты сказал, что верить в Бога глупо.

– Я этого не говорил!

Она ухмыляется.

– У нас тут всего семь комнат, – говорю я, пытаясь сосчитать, сколько комнат у Макбранайтов.

– У вас в гостиной танцуют чечетку! У нас не хватило бы места даже для шимми. – Она снова смеется. – Не пойми меня неправильно, у нас отличная квартира, к тому же мы на шестом этаже. За последние годы у нас дважды затапливало первый и второй этажи. Вы в какой зоне?

Я не имею ни малейшего представления, о чем она говорит. Почему вообще она так много говорит? Интересно, она вообще вспоминает про вчерашний поцелуй?

– Когда надвигается ураган, важно знать, в какой ты зоне. Первая зона хуже всего. В последний раз, когда был ураган, наши соседи несколько дней не могли выйти на улицу. Хорошо, что мы тогда уехали к кузине Исе в Нью-Джерси. Наверное, у вас тут уже нет зон, значит, дом не затапливает, а жильцов не эвакуируют. Правда, от отключения электричества это не спасет.

– Тут отключают электричество? – изумляюсь я. Я думал, такое бывает только в Бангкоке.

Соджорнер смеется:

– Похоже, ты ничего не знаешь про этот город.

– Не знаю. Для меня это город из фильмов. Где из мостовых идет дым.

– Не дым, а пар.

– Серьезно? Это не спецэффект?

Она снова смеется:

– Так тут отапливают дома. Пускают по трубам горячий пар. Идем, я тебе покажу.

Соджорнер берет меня за руку и ведет за собой сквозь толпу. Ладонь у нее теплая, сухая, шершавая. Тепло от ее руки разливается по моему телу до самого паха. Чечетка закончилась. Все хлопают. Я неохотно присоединяюсь, Соджорнер тоже, но она хлопает искренне. Мы останавливаемся у радиатора под одним из окон. Она отпускает мою ладонь. Мне хочется лишь одного: снова взять ее за руку. Она наклоняется ко мне, и я чувствую, что от нее пахнет ананасом и манго.

– Конечно, у вас тут новые модные радиаторы, – говорит она.

Ее губы совсем рядом с моими.

– Но работают они так же, как наши. Пар поступает по вот этой трубе и наполняет радиатор, так что дом отапливают как он сам, так и труба.

– Ага, – говорю я, не отрывая глаз от ее шеи.

– Радиаторы новые, поэтому их можно отключить. Вот здесь, видишь?

Она снова смотрит на меня. Да, вижу. Глаза у нее всех оттенков коричневого, от желтоватого до почти черного.

– Наши нельзя отключить, так что приходится открывать окна. Иногда в квартире так жарко, что мы открываем окна, даже если на улице метель.

– Не очень приятно, наверное, – говорю я, чтобы хоть что‐то сказать.

– Чем именно занимаются твои родители? Если они могут позволить себе такую квартиру и платят за миллион твоих занятий в зале. Я там даю уроки, я хожу не постоянно и все равно с трудом могу за все платить. А ты там почти живешь.

Я не знаю, что сказать.

– Так чем они занимаются?

– Они открывают фирмы. Самой успешной была «Санпау». Дурацкое название, я знаю. – Я уже не верю в то, что говорю. Была ли она успешной, когда родоки ее продали? Или стала потом? И если она и правда была успешной, то почему сейчас у них нет денег? – Это дешевые генераторы, работающие от солнечной энергии. Люди используют их в кемпингах. Когда ты покупаешь такой генератор, ты платишь еще и за то, чтобы второй такой же генератор отправили людям, которые живут в отдаленных уголках планеты и не могут сами себе его купить. В другой раз они продавали системы конденсации для сбора воды даже в самых засушливых местах. Они придумали кучу таких фирм.

– Похоже, они делают доброе дело.

– Да. И они не богачи. Обычно все свои деньги они вкладывают в новую фирму и в открытие разных фондов – для ликвидации безграмотности, для борьбы с малярией… – Я осекаюсь. Может, они поэтому разорились? – Они сняли эту квартиру и устроили вечеринку, чтобы собрать деньги. Видишь, как Дэвид по очереди подходит ко всем гостям? Он пытается завоевать как можно больше людей.

Мы смотрим, как Дэвид говорит с пожилыми мужем и женой. Они завороженно его слушают.

– Твой отец умеет использовать свое обаяние.

Я киваю.

– Ему приходится это делать. Тут полно самых настоящих богачей.

– И эти старички тоже богаты?

– Ага. Почему, – начинаю я, – ты меня по…

– А Сид танцует? – спрашивает Роза, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Конечно.

– Потанцуешь со мной? – спрашивает Роза, протягивая Соджорнер ладошку.

Роза оборачивается, улыбается мне и уводит Соджорнер. На миг я задумываюсь о том, какой была бы моя жизнь, если бы Розы не было. Я никогда еще так сильно этого не хотел. Что бы она ни замышляла, я ей не позволю. Я снова пытаюсь придумать способ предупредить всех вокруг насчет Розы, не говоря прямо: «Моя сестра – психопатка».

Соджорнер танцует так же изящно и легко, как боксирует. Олли и Вероника тоже танцуют, стараясь двигаться как можно нелепее, но я вижу, что на самом деле они отличные танцоры. Вскоре к ним присоединяются Салли и Лизимайя. Я иду к лестнице, кивая и улыбаясь людям, которых вижу в первый раз в жизни. Кто‐то берет меня за локоть.

– Потанцуй со мной.

Даже не оборачиваясь, я понимаю, что это Соджорнер. Я улыбаюсь, потому что не могу отважиться на какие‐то слова. Мы возвращаемся в центр гостиной. Я повторяю все ее движения, словно на тренировке, на ринге. Я вижу одну только Соджорнер, и от этого мне легко и радостно. Если вера в Бога и правда дарит людям такие же ощущения, я готов ходить с ней в церковь каждое воскресенье.

Глава двадцать пятая

Мы с Лейлани, Вероникой, Олли и Джейми идем в «Кофе Нуар», где работают Вероника и Олли. Там все их знают. Бармен бесплатно наливает в рюмки Джейми, Олли и Веронике какой‐то зеленый напиток. Мы с Лейлани пьем воду. Олли и Джейми спорят, кто из них больший ньюйоркец.

– Я могу себе позволить здесь жить только потому, что это квартира моего дяди! – говорит Олли. – А он, в свою очередь, снимает ее у государства, и у него фиксированная арендная плата!

– А наш государственный дом снесли! Теперь моя мама живет в Квинсе, в районе, который едва можно найти на гребаной карте!

– Уймитесь уже, – закатывает глаза Лейлани. – У меня от вас голова разболелась.

Олли и Джейми, склонившись друг к другу, переходят на шепот. Их губы так близко, что они вполне могли бы поцеловаться.

– Они до утра не уймутся, – театральным шепотом сообщает Лейлани. – Похоже, это любовь.

– Вы точно не хотите выпить? – спрашивает Вероника. – Потрясающе вкусно.

Я качаю головой, Лейлани тоже отказывается.

– Лейлани на публике не пьет, – громко шепчет Вероника. – Боится, что ее сфотографируют, и тогда проблем не оберешься.

Странно думать, что Лейлани вроде как знаменитость.

– Тебе правда нравится Сид? – спрашивает Вероника, слишком близко придвигаясь ко мне. От нее пахнет чем‐то приторно-сладким.

– М-м.

– Они вместе тренируются, – говорит Лейлани. – Сид тоже занимается боксом. У нее уже было два любительских боя.

Интересно, откуда Лейлани об этом знает, думаю я, но потом вспоминаю, что они сидели рядом в корейском ресторане.

– Бокс, – говорит Олли, передергивая плечами.

– И что, она выиграла? – спрашивает Вероника.

– Оба раза, – отвечает Джейми.

– Вот почему у нее такие красивые плечи, – говорит Вероника. – Надо и мне заняться боксом, я хочу такие же плечи. – Она изображает пару боксерских ударов. – Она тебе поэтому нравится? Потому что она боксер?

Я не хочу говорить о Соджорнер. Эти разговоры могут разрушить то хрупкое нечто, которое у нас есть. Мы один раз целовались, мы держались за руки, мы танцевали. А сейчас ее лучшая подруга сидит напротив меня.

– Я думаю, она тебе нравится, потому что она темнокожая. Ты ведь считаешь, что она очень экзотичная, правда, Че? – говорит Лейлани. Она улыбается, явно пытаясь меня поддразнить, но меня словно ударили по лицу.

– Конечно же нет, – говорю я.

Я никогда не называл Соджорнер экзотичной. И вообще я говорил о ней только с Джорджи. Неужели я и правда так думал? Кожа у Соджорнер темнее, чем у всех девушек, которые мне когда‐либо нравились. Темнее, чем у всех, кого я когда‐либо встречал.

– Небось кайфуешь от того, как твои бледные руки смотрятся на ее черной коже? – спрашивает Олли.

– Нет, – отвечаю я. Они все смотрят на меня. И Джейми тоже. Смотрит так пристально, словно пытается заглянуть мне в душу и разузнать, не собираюсь ли я обидеть ее лучшую подругу.

Мы едва касались друг друга, но да, я кайфовал. Как иначе? Ведь это Соджорнер.

– Олли, в тебе многовато злобы, когда ты напиваешься, – говорит Вероника.

Мне кажется, что я вижу под ногами наметившуюся трещину, по одну сторону которой Лейлани с Олли, а по другую – Вероника.

– Я никогда не напиваюсь!

Вероника смеется.

– Ага! Но насчет злобы у тебя возражений нет! Сид нравится Че. Людям нравятся другие люди. – Она переводит взгляд с Олли на Джейми и обратно. Допивает остаток зеленой жидкости из рюмки и машет своему приятелю, чтобы тот налил еще.

Это действительно злые вопросы. Но вдруг в них есть доля правды? Вдруг я в самом деле считаю, что Соджорнер потрясающая, потому что она не похожа на других девушек, которые мне нравились? Но она на них похожа. Джорджи указала мне на это. Мне всегда нравились высокие, крепкие, мускулистые девушки.

– Иногда люди просто нравятся друг другу.

– Говорит белая девушка, – подытоживает Лейлани. – Я многим нравлюсь потому, что они думают, раз я кореянка, то непременно целомудренная, невинная и хрен знает что еще. – Она закатывает глаза. – Одна девица как‐то попросила меня надеть мой национальный костюм. Ну и бред.

– Кто эти люди? – спрашивает Олли. – Ты? Целомудренная? Они тебя вообще видели?

– Ты даже не похожа на кореянку, – добавляет Вероника. – Ты не кореянка, ты здесь родилась. У тебя мама белая.

– Опять за свое? Ронни, ты что, недостаточно белая?

– Подожди, ты хочешь сказать, что считаешь меня просто белой девушкой, а не… не… – Вероника подыскивает нужное слово, – не индивидуальностью? – Последнее слово она произносит, явно ликуя, будто ей удалось наголову разбить противника.

Олли грустно смотрит на нее. Может, Вероника и думает, что Олли на ее стороне, но я ясно вижу, что это не так. Джейми закатывает глаза.

– Если бы ты меня действительно любила, – продолжает Вероника, осушив очередную стопку, – ты бы не замечала, какого цвета у меня кожа!

Олли и Лейлани переглядываются. Джейми хмыкает.

– Раз я все еще с тобой, у меня и правда пунктик на белых девушках. – Лейлани оборачивается к Джейми и Олли. – Но сейчас я не готова это слушать. Идем.

Они встают. Олли покачивается, опирается на Джейми. Я тоже собираюсь подняться с места.

– Увидимся, Че, – говорит Джейми. – Тебе придется прочитать ей лекцию.

Они уходят, а я снова опускаюсь на свой стул, чувствуя себя белее, чем когда‐либо.

– Что? – спрашивает Вероника, встает со стула, но тут же снова садится. – Ну черт возьми. Ну почему Лейлани всегда все сводит к расе? Она ведь даже не настоящая кореянка.

– Это твое мнение. – У меня горят щеки. Ужасно, что Лейлани считает, что я такой же, как Вероника. Хорошо хоть, Джейми так не думает. Но меньше всего на свете мне сейчас хочется читать лекцию Веронике.

– Но она не кореянка.

– Лейлани похожа на обоих родителей. У нее многое от отца. Она говорит по‐корейски. Она бывала в Корее. Корея для нее много значит.

Вероника отмахивается от моих слов.

– Все всегда считают, что она белая. Ей приходится говорить, что это не так. Если бы она сама не настаивала, что она кореянка, никто бы этого не узнал.

– Если Лейлани говорит, что она американская кореянка, значит, для нее это важно. Поставь себя на ее место. – Прояви эмпатию.

Вероника пристально смотрит на меня.

– Ты давно знаешь Лейлани? Минуты три примерно? Сейчас я кое‐что расскажу тебе о Лейлани Макбранайт: она обожает драму. Псевдокорейское происхождение только добавляет драмы. Вот как сейчас: оно дало ей шанс красиво хлопнуть дверью. Ее отец вырос здесь, не в Корее. Его усыновили! Он рос в обычной американской семье. Он впервые побывал в Корее, когда ему было лет двенадцать. Я лучшая подруга Олли, а не она. Почему тогда они ушли вместе? Почему они всегда вместе?

Я хочу, чтобы она поскорее заткнулась. Она выпивает очередную рюмку, и тут я понимаю, что нам с ней придется платить по счету. Вот дерьмо.

– Не все в мире крутится вокруг расы. Люди могут просто быть людьми, понимаешь?

– А как же Олли? – спрашиваю я.

– А что с Олли?

– Ты думаешь, что Олли парень?

– Что? Нет, конечно. Олли – это Олли.

– А как быть с теми, кто хочет узнать, мальчик Олли или девочка?

– Сказать им, что это просто глупо.

– А Олли про себя все знает?

– Угу.

– То есть мы сами – единственные, кто знает, кто мы такие на самом деле. Правильно? А другие люди этого не знают, так?

Вероника кивает. Но я не уверен в том, что говорю. Это очень зыбкая почва. Например, даже если я скажу, что я ковбой, все равно ковбоем не стану. Тут что‐то другое – и я никак не могу понять, что именно.

– Раз Лейлани говорит, что она американская кореянка, значит, так и есть.

Вероника выпивает еще рюмку.

– Если бы Лейлани позволила всем вокруг считать, что она белая, ей стало бы проще?

– Я же тебе сказала, ей нужна драма. Ей нравится чувствовать себя особенной.

– И по этой же причине Олли не называет себя ни мальчиком, ни девочкой?

– Это другое.

– Разве? А тебе не кажется, что, если тебя постоянно спрашивают, кто ты такой, ты вряд ли чувствуешь себя особенным? Скорее, это бесит.

Вероника понемногу сдувается. Может, она поняла, что я имею в виду, а может, сейчас отключится.

– Но Лейлани и правда особенная, – говорит она, словно это что‐то плохое. – Она умнее, уравновешеннее, она во всем лучше. Она основала «Неофит», когда ей было лет семь. Все, что она делает, она делает лучше всех. Я даже не понимала, какая я тупая, пока не встретила ее. Мне просто хочется выиграть спор. Хоть раз в жизни. Но в этот раз я снова проиграла. Да?

Я киваю. Почему Лейлани не бросит Веронику?

– Я все всегда порчу. Она от меня уйдет.

Вероника краснеет. Она плачет. Я протягиваю ей салфетку.

– А еще она сексуальнее, чем я, – говорит она между всхлипами. – Я все время о ней думаю!

Бармен приносит стакан воды. Я уже начал думать, что Вероника такая же, как Роза, но это не так. Роза никогда не думает, что кто‐то лучше, чем она.

– Твоя сестра вовсе не странная, – вдруг говорит Вероника.

Я вздрагиваю от неожиданности. Только я подумал о Розе – и вот мы уже и правда ее обсуждаем.

– Вы с Лейлани говорили о ней все эти ужасы, потому что накурились, да? Она ведь такая милая девочка. Зря вы болтаете о ней такое. К тому же она здорово танцует. Мы будем вместе танцевать.

– Ты пьяна.

Вероника смеется:

– Немного. Мы ссоримся, только когда напиваемся.

– Лейлани не пила.

– Когда одна из нас напивается. Вот черт. Ты прав. Я пытаюсь быть умнее ее, только когда напиваюсь. Олли меня просто убьет, когда я вернусь домой. Расскажет мне, что именно я сделала неправильно, почему это было неправильно и все такое, а я буду думать, почему Олли не может все время всех забавлять и смешить. Я ужасный человек.

Она вытирает лицо насквозь мокрой салфеткой.

– Никто не может все время быть забавным. Ты сейчас совсем не забавная.

– Это было грубо! – говорит Вероника и при этом улыбается. – Но ты прав. Им нравится выкапывать всякое дерьмо из самых глубин и трепаться об этом, а мне… мне это неинтересно. Меня от этого тошнит. Скажи, белые девушки тебе тоже нравятся? Или только черные? Как тебе кажется, я красивая?

Ей интересно, что я думаю. Розу это не волнует. Почему же я чувствую, что разочаровался в Веронике? Может, она была бы интереснее, если бы чуть сильнее была похожа на Розу. Не дай бог.

Глава двадцать шестая

Я возвращаюсь домой. Почти все гости уже разошлись. Джин, Лизимайя и родоки сидят на диване, пьют вино и неистово жестикулируют. Они коротко приветствуют меня и тут же возвращаются к своему важному разговору. Я распахиваю дверь в свою комнату и обнаруживаю там Розу в нарядном платье с вечеринки: она сидит у меня на постели, скрестив ноги. Даже если бы я успел поставить засов, Розу бы он не остановил. Мне нужен замок с ключом. Я поворачиваюсь к ней спиной, притворившись, что проверяю что‐то на компьютере, и включаю телефон на запись. Затем поворачиваю кресло к ней.

– Где Сеймон?

– Сюзетта повела двойняшек домой.

– Двойняшек? Сеймон ведет себя так, словно они больше не двойняшки.

– Что за глупости, Че. Нельзя перестать быть двойняшкой.

– Почему они с Майей не разговаривают?

Роза пожимает плечами:

– Наверное, поссорились. Так бывает у сестер. Мне понравилась вечеринка. Мне понравились Олли и Вероника. Особенно Олли. Мне нравится, что Олли не мальчик и не девочка. Я никогда еще не встречала таких людей. Это совсем не то же самое, что трансвеститы в Бангкоке. Тем нравится, когда к ним обращаются в женском роде. Олли говорит: «Олли – это Олли, не она, не он, не они и уж точно не оно. Потому что никого нельзя называть «оно»». Олли говорит, что большинство людей делают какие‐то свои выводы, а потом злятся, что ошиблись. И никто так никогда и не предположил, что Олли – и не девочка, и не мальчик. Меня это не разозлило. А тебя?

– То, что Олли и не мальчик, и не девочка? Нет. Меня это сбило с толку.

– Олли говорит, что родители не переживают на эту тему. Когда Олли было пять, мама Олли купила Олли лак для ногтей и корону, потому что Олли этого хотелось. Папа Олли платил за уроки танцев. Они сказали Олли, что если Олли не хочет, то может не быть мальчиком или девочкой.

– Похоже, у Олли отличные родители.

– Ты не думаешь, что Олли немного того, раз других таких больше нет?

Я чувствую, что меня словно кольнули иголкой. Когда она задает такие вопросы… нельзя поддаваться. Нельзя говорить то, что поможет ей увильнуть от данных ею же обещаний, иначе потом она, невинно хлопая глазами, скажет: «Но ты же сам говорил… Я думала, это значит…»

– Каждый человек так или иначе не такой, как все, – говорю я.

Роза смотрит на меня так, словно обдумывает, стоит ли ей запомнить, а потом использовать для своих целей мое выражение лица.

– Я тоже не такая, как все, – шепчет она. – Я почти такая же, как Олли.

Я молчу. Они оба не такие, как все, но по‐разному. Олли не чудовище.

– Я точно девочка, – продолжает Роза, встряхнув кудряшками. Она сейчас говорит со мной тоном, который обычно приберегает для родоков и всех на свете, кроме меня. Звонким, беспечным, девичьим голоском. – Я точно «она». Как тебе кажется, ты мальчик?

Я киваю.

– Но я не такая, как другие девочки. Или другие мальчики. У меня есть то, чего нет почти ни у кого.

Она ждет, что я спрошу, что же это. Я не буду этого делать.

– Ты на меня сердишься?

– Да. Ты все время меня достаешь. После того, как ты убила Апиньину морскую свинку, ты обещала, что такое не повторится.

– Я не убивала Апин…

– Роза, чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы мы с тобой снова стали друзьями. Ты ничего мне не рассказываешь. Ты знаешь мои секреты. Я тоже хочу знать твои секреты.

– Я не все твои секреты знаю.

Роза улыбается так, что волосы у меня на теле встают дыбом.

– Это правда. Но ты не делишься со мной никакими своими секретами. Так нечестно.

– Роза, я тебе не доверяю. Ты заставляешь своих друзей делать то, чего они не хотят делать. Ты готова на все, лишь бы настроить Сеймон против Майи.

– Майя злая. Если бы она умерла, было бы гораздо проще. Сеймон хочет, чтобы она умерла.

– О господи, Роза, ты не можешь убить Майю.

Роза молчит.

– Если ты ее убьешь, тебя посадят в тюрьму.

Роза молчит.

– Ты умная. Но даже самых умных убийц ловят. Почитай про них.

– Я уже читала. Про тех, кого поймали. Но есть множество нераскрытых убийств.

Теперь молчу я. Розино лицо совершенно ничего не выражает. Не видно ямочек. Ни тени улыбки. Брови не нахмурены. Рот у меня наполняется желчью. Я никогда не думал, что она кого‐нибудь убьет. Ей десять лет.

– Ты хочешь, чтобы в жизни у тебя было как можно меньше ограничений?

Роза кивает.

– Как тебе кажется, что случится, если ты убьешь Майю? Ты не такая, как все. Ты стараешься скрыть это от окружающих, но все равно некоторые люди не хотят находиться с тобой рядом.

– Например, Майя, – хмурится Роза. – Но у меня уже лучше получается притворяться такой, как все. Ты видел, как я вела себя на вечеринке. Я со всеми разговаривала и всем понравилась. Гости говорили Салли и Дэвиду, что я очень талантливая.

– Может, они говорили это из вежливости. Я уверен, что кому‐нибудь ты показалась воображалой. Наверняка многие гости не могли дождаться, когда ты уже перестанешь бить чечетку. Кто‐то решил, что ты какая‐то странная. А у кого‐то при виде тебя волосы на руках встают дыбом.

– Например, у тебя?

«Да, – хочу сказать я. – Особенно сейчас, когда ты спокойно рассуждаешь об убийстве, при этом и голос, и лицо у тебя такие бесстрастные, словно ты робот. Ты меня до смерти пугаешь». Но вместо этого я говорю:

– Я знаю тебя всю жизнь.

– Ты думаешь, я дьявол?

Я хохочу, словно говоря: «Что за бред». Но это не бред. Мне слишком часто кажется, что некоторые люди – чистое зло, что они исчадия ада и что их уже не переделать: им остается лишь сгореть в аду.

– В тебе мало эмпатии. Есть множество теорий о том, почему некоторые люди не проявляют эмпатию. Учитывая твое окружение…

– Я такой родилась, – перебивает она безапелляционным тоном. – Но дело не в том, что мне чего‐то не хватает. Я умнее других людей. Эмпатия не дает понять, как устроен мир. Можно сказать, что она размывает изображение.

– Нет, – шепчу я, – все не так. – Если я скажу, что у нее холодные глаза, это прозвучит слишком театрально. Но это правда. Ледяные голубые глаза. Как у нашего прапра-пра-черт-знает-какого-дедушки на фотографии. – У тебя повреждена или недоразвита островковая доля. Ты не умнее других. Ты бесчувственнее.

– Я не такая, как все. Я думаю, что я лучше других. Ты думаешь, что нет. Но мы оба считаем, что я не такая, как все.

– Да.

– Если я кого‐то убью, то, возможно, не получу от этого удовольствия.

Я не знаю, что на это сказать.

– Или получу удовольствие, но, сделав это раз, больше не захочу этим заниматься. Ты ведь знаешь, мне быстро все наскучивает.

– Я видел, как ты часами убивала муравьев.

Роза пожимает плечами:

– Это было весело. Веселье не может наскучить.

– Тебе кажутся веселыми неподходящие вещи.

– Ты считаешь, что весело бить людей.

– Это другое. Боксеры хотят драться. Они на это согласны.

– Ты говоришь, что со мной что‐то не так, потому что я люблю насилие, но ты тоже любишь насилие.

– С тобой что‐то не так, потому что тебе на всех плевать. Мне не плевать. Я заботился о тебе всю твою жизнь. Когда ты была маленькой, я менял тебе подгузники. Я держал тебя на руках, ухаживал за тобой, оберегал тебя, учил. Я люблю тебя. Несмотря на все, что о тебе знаю. А ты меня любишь?

Я хочу узнать, испытывает ли она хоть что‐то ко мне, к Салли или Дэвиду. Повлияли ли на нее все те годы, что мы ее любим?

– Ты мне полезен. Ты гораздо интереснее, чем Салли и Дэвид. Они просто приносят деньги. Раньше приносили. Поэтому они были мне нужны. Когда Макбранайты перестанут их содержать и они разорятся, я буду жить на деньги бабули с дедулей. Пока не начну зарабатывать сама. Нельзя жить без денег.

Я могу думать только о том, как пылко согласился бы с этим утверждением дядя Сол.

– Ты вообще кого‐нибудь любишь?

– Я не уверена, что понимаю, что такое любовь. Это как добро. Никто не может мне объяснить, что это такое. Я люблю мороженое. Люблю шахматы и математику. Люблю получать то, что хочу. Люблю, когда мне что‐то сходит с рук. Но людей я не люблю. Люди могут быть мне полезны или бесполезны. Ты мне полезен, Че. Но вряд ли это любовь.

– Это не любовь.

– Ты любишь Сид?

Я не отвечаю.

Роза расплывается в самодовольной улыбке.

– Мне нравится, когда меня любят. Мне нравится, что меня любят другие люди. Так мне проще заставить их сделать то, что мне нужно.

Теперь она улыбается такой же доброй, очаровательной улыбкой, как Дэвид. Показывает обе ямочки. Глаза у нее теплеют. Я чувствую, что вот-вот улыбнусь в ответ, и сжимаю губы. Она улыбается еще шире. «Видишь, как легко мне очаровать любого? Стоит только показать ямочки».

– Чего ты хочешь, Роза?

– Хочу делать все, что мне нравится. Но многое из того, что мне нравится, делать нельзя. Мне нравится, когда людям страшно, когда им больно, когда они пьяны, когда злятся. Меня это забавляет.

– Почему?

Она пожимает плечами.

– Потому что ты не чувствуешь боли?

– Я чувствую боль! Если нас уколоть, разве не идет кровь?

– Шейлок? Да ладно. Я думал, ты ненавидишь Шекспира.

Роза снова пожимает плечами:

– Многим он нравится. Некоторые вещи полезно знать. Даже если это глупые, скучные вещи.

– Я говорю о другой боли, Роза. О душевной боли. Если бы я сказал, что не люблю тебя и не хочу иметь с тобой ничего общего, тебя бы это никак не задело.

– Задело бы. Кому бы я стала задавать настоящие вопросы? Кто бы мне помогал? Ты единственный меня понимаешь.

– Ты только что сказала, что я тебе просто полезен. Так почему я должен что‐то для тебя делать?

– Я без тебя пропаду, – отвечает она. У нее в глазах стоят слезы.

Я знаю, что она может заставить себя заплакать, когда нужно, но все равно доволен.

– То есть сейчас я тебе нужен. Но так будет не всегда. Так почему я должен тебе помогать?

– Потому что иначе мне придется обратиться к кому‐нибудь другому. Наверняка Сид согласится мне помогать. Я ей нравлюсь. Но она не обязана этого делать. Она мне не сестра. А ты обязан помогать мне и объяснять мне правила. Потому что они бессмысленны.

– Роза, я готов и дальше тебе помогать, но только перестань меня доставать.

– Как мне понять, что я тебя достаю?

– Для начала перестань хотеть, чтобы кто‐нибудь умер.

– Это нечестно. Я бы хотела, чтобы и Лейлани тоже умерла. Я могу хотеть все, что захочу. Каждый человек кому‐нибудь желает смерти.

Я желаю смерти Розе.

– Перестань подлизываться к Соджорнер…

– Она рассказывает мне про Иисуса. То есть про любовь и эмпатию. Ты должен радоваться, что я изучаю такие вещи.

– Хватит изучать Библию. – Не хочу, чтобы она нашептывала всякие гадости на ухо Соджорнер.

– Я говорю ей, что вы с ней должны быть вместе.

– Мне все равно. Держись подальше от Олли и Вероники.

Роза выпячивает нижнюю губу:

– Но мы собирались вместе танцевать! Зарабатывать деньги!

Я качаю головой:

– Не приближайся к моим друзьям.

– Что еще?

– Не настраивай родоков против меня.

– Не смешно.

– Еще бы. Никто и не обязан тебя смешить.

Роза не отвечает, но я прекрасно знаю, что она думает: именно это просто обязаны делать все вокруг.

– Если я пообещаю, что отстану от твоих друзей и от родоков, ты пообещаешь, что не бросишь меня?

Я недоуменно смотрю на нее:

– Не брошу тебя?

– Мне нужно, чтобы ты отвечал на мои вопросы и помогал мне быть нормальной. Я без тебя пропаду.

– Ты это уже говорила.

– Ты не бросишь меня, пока не окончишь университет?

– Нет, это слишком долго.

– Пока я не окончу школу? На это уйдет не больше восьми лет, – уверенно говорит Роза. – Мне нужно, чтобы ты помог мне пережить школу. На танцах две девочки шепчутся обо мне. Я не знаю, как заставить их перестать.

– Я обещаю, что буду помогать тебе. Я всегда буду отвечать на твои вопросы.

Роза протягивает мне ладошку, и мы обмениваемся рукопожатием. Я едва сдерживаю тошноту.

– Обещаешь не лезть к моим друзьям и не настраивать против меня Салли и Дэвида?

– Обещаю.

– И никого не обижать?

– Этого я не могу обещать. Я не всегда понимаю, что именно обижает людей. У них есть чувства, а у меня нет. Обещаю, что я не причиню никому физического вреда. Нарочно.

Я киваю:

– И убивать ты тоже не будешь.

– Я уже пообещала, что не буду убивать и не буду никого заставлять убивать. Я не нарушала эти обещания.

– Пообещай снова.

– Хорошо. Я не буду никого убивать. Если только не придумаю, как уйти от наказания.

Она ухмыляется, словно говоря: «Видишь? У меня есть чувство юмора».

– Это не обещание.

Роза пожимает плечами:

– Я пошутила. Я уже пообещала, что не убью Майю. Не убью Сид, Лейлани, родоков или еще кого‐нибудь, кто тебе небезразличен.

– Или кого‐нибудь, кто мне безразличен.

– Ладно. К тому же я очень маленькая. Как я могу кого‐нибудь убить? – Роза закатывает глаза, словно изумляясь, какой я глупый, и слезает с моей кровати. – Спокойной ночи, Че.

Она чмокает меня в щеку и выскальзывает за дверь. Я пытаюсь хоть как‐то осмыслить наш разговор. И не могу. Я чувствую себя так, словно меня избили до полусмерти. Что она мне пообещала? Не лезть к моим друзьям. Слишком расплывчато. Она потом скажет, что не думала, что к кому‐то лезет. И не понимала, что тот, к кому она лезет, мой друг. Не настраивать против меня Салли и Дэвида. Тоже расплывчато. «Откуда мне было знать, – скажет она, – что они так отреагируют?» Еще она пообещала никому не причинять физического вреда. Умышленно. Потом скажет, что не хотела этого делать. А как насчет обещания никого не убивать? «Если только не придумаю, как уйти от наказания».

Я не смогу заснуть. Я достаю телефон. Пришла куча сообщений. Лейлани зовет на очередной показ – как ни в чем не бывало, словно не она обвинила меня в том, что Соджорнер мне нравится только из‐за цвета кожи. Джейсон докладывает новые подробности своих ссор с родителями. Джорджи интересуется, удалось ли мне сбежать от пьяной девицы. Назим пишет, что ему меня не хватает: я один способен оценить то, как он одержал верх над Джорджи, – и сейчас он расскажет, как это было. Я думаю спросить у Джорджи, может ли она поговорить, – мне надо обсудить с ней все, что произошло, – но тут приходит сообщение от Соджорнер: «Мне понравилось с тобой танцевать».

Я смотрю на экран. Прикоснуться к нему – все равно что прикоснуться к ней. «Да. Мне тоже. Понравилось». Я замираю. Набираю текст, который боюсь отправить, а затем, не успев остановить самого себя, отправляю: «Я счастлив, что ты меня поцеловала». Я смотрю на экран телефона, надеясь на ответ. У меня вспотели ладони. Что, если она не ответит? Приходит сообщение от Назима, еще одно от Джорджи. Я их даже не открываю.

Почему Соджорнер не отвечает? Я что, перегнул? Может, не надо было упоминать поцелуй? Нам что, нужно делать вид, что мы не целовались? Она сама написала, что ей понравилось со мной танцевать. Это явно что‐то значит. Я не написал, что хочу снова ее поцеловать. Не написал, что не могу перестать о ней думать. Что я буду ходить в церковь каждое воскресенье, лишь бы быть рядом с ней. Что сейчас я мечтаю только об одном – снова ее поцеловать. Прижаться губами к ее губам, коснуться пальцами ее кожи…

«Да. Спокойной ночи, Че». Да, она тоже счастлива? Или да, она счастлива, что я счастлив, что она меня поцеловала? Или «да, я знаю, что ты счастлив, что я тебя поцеловала»? Последнее может означать все что угодно – например, что она надо мной смеется. Не думаю, что она надо мной смеется. Я выключаю телефон, ставлю его заряжаться, забираюсь в постель, закрываю глаза и засыпаю, мечтая о Соджорнер.

Проснувшись, я сразу же думаю о Соджорнер. Я включаю телефон, чтобы убедиться, что действительно получил от нее эти сообщения. Я их действительно получил. Роза уже спустилась на кухню и завтракает. Дэвид стоит у барной стойки с чашкой кофе в руках. Между ними лежит Розин планшет, и они увлеченно что‐то обсуждают. Что‐то компьютерное или математическое, в чем я в жизни не разберусь. Роза оборачивается ко мне и машет рукой, показывая ямочки, словно не она прошлой ночью сказала мне: «Я не буду никого убивать, если только не придумаю, как уйти от наказания».

– Репетитора по математике больше не будет, – говорит Роза. – Я же тебе говорила. – Она слезает со стула и обнимает меня. – Они на мели, – шепчет она.

Дэвид хмурится.

– С сегодняшнего дня у вас каникулы. В сентябре пойдете в местную школу.

Роза смотрит на меня, словно повторяя: «Я же тебе говорила».

– Если в сентябре мы еще будем здесь.

Дэвид бросает на нее быстрый взгляд.

– В какую школу вы меня отправите? – спросила Роза. – Сеймон говорит, в большинство здешних школ очень сложно попасть. Надо заранее подавать заявление.

Дэвид молчит.

– Я сегодня буду заниматься с Сеймон. Она уже гораздо лучше играет в шахматы.

– Разве она не в школе?

Роза качает головой.

– Она в частной школе. У них уже начались каникулы.

– Как раз поэтому, – поворачивается ко мне Дэвид, – мы и отменили ваши занятия с репетитором. У вас обоих уже давно не было каникул, и мы решили, что Роза будет рада провести лето с двойняшками.

– А Че будет рад днем и ночью колотить людей, – добавляет Роза, включая ямочки.

Глава двадцать седьмая

По пути в спортзал я пишу Джорджи, что мне нужно с ней поговорить. В Сиднее уже ночь, но она часто не спит допоздна. Соджорнер и Джейми сейчас в школе. Но я в любом случае не стану говорить с ними о Розе. Не хочу отпугнуть Соджорнер, а с Джейми я едва знаком. Я встаю на беговую дорожку. Роза не выходит у меня из головы, в мозгу без конца крутится одна мысль. Роза сдержала свои обещания. Она горда тем, что их сдержала. Но почему, когда она говорит, что никому не причинит вреда, мне кажется, что она имеет в виду ровно обратное? Я делаю растяжку и принимаюсь отрабатывать оборону. Выдаю череду неаккуратных быстрых ударов. Снова пишу Джорджи. До утра в Сиднее еще несколько часов.

Я звоню Лейлани. Ее автоответчик говорит вполне обычные для Лейлани слова: «Не оставляйте сообщение. Или оставьте, если хотите. Только не ждите, что я перезвоню. Голосовая почта? Да ладно! Вы серьезно?» Я вешаю трубку и пишу ей: «Можем поговорить? Это важно». Потом хорошенько встряхиваюсь. Я могу держать себя в руках. Я могу нормально тренироваться.

Телефон звонит. Это Лейлани.

– Что важно?

– Роза.

– Двойняшки так и не разговаривают друг с другом.

– Жаль.

– Приходи в Томпкинс-сквер-парк. Встретимся у шахмат. Я буду через пятнадцать минут.

– Увидимся, – говорю я, но Лейлани уже отключилась.

Когда я добираюсь до парка, Лейлани уже сидит на скамейке с планшетом в руках.

– Привет, – говорит она и убирает планшет в сумку. – Извини, что так вышло с Ронни. Она может быть противной. Жаль, что тебе тоже досталось.

Я сажусь рядом с ней. Она правда извинилась? Что ж, извинения приняты.

– Все в порядке.

– Твоя подружка тебя бросила? Выглядишь ужасно.

– Она мне не подружка.

– А-а. – Лейлани убирает волосы за ухо. – Она тебя отвергла. Облом, парень. Но ты не из ее лиги, сам понимаешь.

– У вас тут что, всех распределяют по лигам? Меня не предупредили.

– Ага. Всех записывают в лиги при рождении, а потом раз в полгода проверяют, насколько ты похорошел. В подростковом возрасте начинается активное движение из одной лиги в другую, потом все замирает лет примерно до сорока, потом человек медленно опускается до самой низкой лиги – ее еще называют смертью.

Она не смотрит на меня.

– Спасибо, что рассказала. Я счастлив, что жизнь в Австралии уберегла меня от этой системы.

– В Австралии она тоже есть, – говорит Лейлани. – Только там еще более древняя и жестокая традиция: тебе просто не говорят, что эта система существует.

– Как неприятно.

– Погоди, но ведь Австралия – это гигантская, набитая крокодилами, ядовитыми змеями и пауками комната страха. Зачем упрощать жизнь австралийцам?

Я подумываю, не пуститься ли в долгий рассказ о том, что австралийские змеи в действительности не так уж ядовиты. Но вместо этого говорю:

– Незачем.

– Ну так что? – спрашивает она, сложив руки поверх лежащей на коленях сумки.

– О чем ты?

– Ты хотел мне что‐то рассказать.

– Я думал, мы найдем более укромное место.

– Ко мне нельзя. Слишком… – Она не заканчивает фразу. – Давай пройдемся. Идем к реке. Не хочу сидеть.

С Лейлани сегодня что‐то не то. Она говорит громче, чем обычно. Не знает, куда деть руки. Все время трогает волосы.

Она вскакивает и уходит, прежде чем я успеваю сказать: «Конечно». Хорошо, что у меня длинные ноги, иначе пришлось бы за ней бежать.

– Говори, – командует она, поднимаясь на пешеходный мост над ФДР-драйв, ведущий к дорожке вдоль реки. Нас обгоняют две бегуньи. За одной из них трусит собака.

– Что с тобой? – спрашиваю я, вместо того чтобы заговорить о Розе.

Она прибавляет шаг и почти бежит.

– Почему ты думаешь… Чертова Ронни. – Она резко останавливается. Мне приходится вернуться на пару шагов назад. – Вот хрень, – бросает она. – Не хочу об этом говорить. – Она бьет себя по бедрам кулаками. – Не хочу ничего об этом знать. Черт!

Она идет дальше, срывается на бег. Я не отстаю. Она ускоряется. Я тоже. Я не могу не думать о том, как мы бежали здесь с Соджорнер, хотя Лейлани бежит гораздо медленнее. Мы добегаем до самого конца острова, до пристани, где можно сесть на кораблик до статуи Свободы. Я еще не видел ни одной нью-йоркской достопримечательности. Я даже не поднимался на Эмпайр-стейт-билдинг.

Лейлани валится на скамейку. Я сажусь рядом. – Хоть притворись, что задыхаешься, дурень.

Я высовываю язык и дышу громко, как собака. Она слабо толкает меня в плечо.

– Надо снова начать бегать. Раньше я бегала. Вероника мне изменила.

– О боже. Это паршиво. Как ты узнала?

– Она спьяну рассказала мне вчера вечером, когда я пришла в «Кофе Нуар» вытаскивать оттуда ее задницу. Надо было бросить ее там. Нет, ты только представь, какая она дура. Знаешь, с кем она переспала? С режиссером той экспериментальной пьесы. Она даже роль не получила! И говорит мне: «Но это ведь ничего не значит». Я притворилась, что для меня это тоже ничего не значит. Но я чувствую, что это… – она прижимает руку к сердцу, – что это много значит. Я думала, мы с ней много значим друг для друга.

– Хоть она и дура?

– Мы все несовершенны. Но, конечно, быть дурой хреново. Я ее брошу. Но я‐то ведь думала, что, может, мы с ней всегда будем вместе. Как предки. Любят друг друга со школы. Глупо, правда?

Я качаю головой. Я тоже порой мечтаю примерно о том же. Родоки любят друг друга. Каково это – быть вместе с кем‐то много лет подряд и с каждым днем все сильнее любить друг друга?

– Может, они и ужасные родители, зато они идеальная пара. До сих пор влюблены. Мне бы хотелось быть такой же. Но только я не буду плохим родителем.

Я и не заметил, что Макбранайты плохие родители.

– Они просто ужасны, Че. С трудом помнят, что у них вообще есть дети. Если у нас проблемы, они забрасывают нас деньгами, но никогда не проводят с нами время. И никогда этого не делали. Нас вырастила бабушка. Когда она умерла, стало просто ужасно. Двойняшки едва оправились. Мне пришлось самой возвращать их к нормальной жизни. Теперь я их воспитываю. Они приходят ко мне в постель, когда не могут заснуть. Я мирю их, когда они ссорятся. Я одна их люблю, потому что предкам на них совершенно плевать.

– Я уверен, что это не…

– Может, человек способен только на один вид любви? Если ты до безумия любишь своего партнера, то не можешь быть хорошим родителем. А если ты хороший родитель, то не способен влюбиться. Потому что у тебя на первом месте дети, а не партнер. Твои предки тоже до соплей влюблены друг в друга? А вас с Розой они при этом любят? Потому что наши нас точно не любят.

Она говорит о том, что меня страшит чуть ли не больше всего на свете. Я не хочу отвечать, потому что да, я не думаю, что они меня любят. Не так сильно, как друг друга.

– Что за бред. Это не я. Я не рассказываю незнакомым людям о своих бедах. Никогда.

Я с удивлением понимаю, что меня это задело. Мы знаем друг друга всего несколько недель, но кажется, что знакомы гораздо дольше. Я думал, мы доверяем друг другу.

– Я не совершенно незнакомый тебе человек. Скорее отчасти незнакомый.

Лейлани фыркает, готовая рассмеяться своим ужасным смехом, и прикрывает рот ладонью.

– Я не смеюсь при отчасти незнакомых мне людях. Интересно, почему я тебе доверяю?

– Может, все дело в моем честном, усыпанном прыщами лице простого, вскормленного кукурузой фермерского сынка?

– Заткнись. Я никогда ничего не говорила про твои прыщи. Ты будешь использовать против меня все мои слова?

– Я решил, что это забавно. Никогда в жизни не бывал на ферме.

– О боже. А я бывала. Там ужасно.

– Я тоже тебе доверяю, Лейлани. И считаю тебя своим другом.

– Ты и есть фермерский сынок. Весь такой доброжелательный и уравновешенный. Естественно, ты считаешь меня своим другом. Черт, – вдруг осекается она. – Это ведь ты мне позвонил. Роза. Ты хотел поговорить о своей жуткой сестрице.

– Психопатке-сестрице, – говорю я.

– Это как‐то чересчур. – Лейлани явно готова рассмеяться. – Она не похожа на серийного убийцу. Она ведь ребенок и все такое.

– Психопатия не означает, что человек обязательно станет серийным убийцей. Большинство психопатов никого не убивают.

Лейлани внимательно смотрит на меня:

– Ты серьезно?

Она наклоняется ко мне, складывает руки поверх сумки и внимательно слушает, пока я рассказываю о Розе.

– Сеймон просто боготворит Розу.

– Розе нравится, когда ее боготворят. – Я никогда не говорил об этом с кем‐то, кто бы мне верил. Когда я впервые рассказал о Розе Джорджи, она расхохоталась. Она решила, что я шучу. Даже теперь она думает, что я шучу. Но Лейлани все понимает.

– Сеймон этого не видит.

Я киваю:

– Но ты видишь. И Майя тоже. Большинство людей не видят. Они видят только обаятельную девочку.

– Такую же обаятельную, как ваш отец.

– Именно. Но без сердца. Я уверен, она просто копирует улыбку Дэвида. Обаяние тоже в списке.

– В каком списке?

Я рассказываю Лейлани о тесте на психопатию.

– Она ничего не боится?

– Ничего. Только того, что ее могут изолировать, запереть. Она не хочет, чтобы люди поняли, кто она на самом деле. Но она любит рассказывать о том, что делает и как думает. Вот почему она ко мне хорошо относится. Она может мне все рассказать.

– Похоже, тебе весело живется, – замечает Лейлани и треплет меня по плечу. Наверное, это ее вариант дружеских объятий. – Психопатка. Может, она скорее социопатка? Они ведь тоже никого не убивают?

– Это другое название того же самого явления. ДСР называет это антисоциальным расстройством личности.

– Что такое ДСР?

– Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам.

– Ого. Хорошо, что ей всего десять.

Я смеюсь:

– Ты не представляешь, как часто родоки это говорят. Джеффри Дамер насаживал на кол собачьи головы, когда ему еще не было десяти. Дети способны на многие ужасные поступки.

– Давай без подробностей, ладно? Думаешь, она способна кого‐нибудь убить? – Лейлани переходит на шепот: – Сеймон хочет, чтобы мы с Майей умерли. Она несколько раз об этом сказала. Раньше она ничего подобного не говорила.

– Роза всегда мечтает о том, чтобы кто‐то умер. – Я качаю головой. – Только в кино психопаты обязательно кого‐нибудь убивают. В реальной жизни они чаще всего манипулируют людьми, врут и отвратительно ведут себя с близкими.

– Тогда ладно. – Лейлани подтягивает колени к груди, кладет на них подбородок. – Когда я сказала, что она жуткая, я имела в виду, что она избалованная засранка. Я думала, она обычный нарцисс. Правда, мой психотерапевт говорит, что мы, непрофессионалы, не должны ставить диагнозы.

– Твой психотерапевт прав. Но с Розой действительно что‐то не так.

– Как бы мне хотелось, чтобы Сеймон поняла, какая Роза на самом деле гадкая. Можно я все ей расскажу? И еще Сюзетте?

– Конечно, – отвечаю я. – Надо было раньше тебе рассказать. Но мне с этим обычно не везет.

– Тебе никто не верит, – говорит она. Утверждает, не спрашивает.

– Ага. Никто, кроме моей подруги Джорджи. Но даже она не понимает, насколько все на самом деле плохо.

– Роза такая миленькая. Это тебе явно не на руку. Ты должен рассказать об этом кому‐то, кто сможет что‐то сделать. Психиатру, психотерапевту, социальному работнику. Кому‐то из родственников. У тебя же есть тетки?

– Джорджи говорит то же самое. Я пытался. Правда пытался. Но мы столько раз переезжали. Никто, кроме меня, не знает, что делает Роза. А чтобы поверить, нужно это увидеть. Вот ты видишь, что Роза заставила двойняшек ненавидеть друг друга.

– Майя не ненавидит Сеймон. Ей просто очень грустно.

– Прости.

– Ты тут ни при чем.

Я молчу. Не уверен, что это правда.

– Тебе надо с кем‐то поговорить об этом.

У меня щиплет глаза. Я не стану плакать при Лейлани. Не могу поверить, что я ей обо всем рассказал. Но я этому рад.

– Теперь я все знаю. – Лейлани берет меня за руку. – Мы с тобой друзья.

– Уф, – отвечаю я. – Я не был уверен, что отчасти незнакомым людям позволено обсуждать своих неверных девушек и сестер-психопаток.

Глава двадцать восьмая

Лейлани обещает приглядывать за Розой и Сеймон. Она уверена, что их няня, Сюзетта, тоже будет к ним более внимательна. Если только Лейлани сумеет ее убедить, что Роза вовсе не милашка. Мне становится чуть спокойнее. Я возвращаюсь в спортзал. Родоки спрашивают, ждать ли меня к ужину. Сегодня у нас ночует Сеймон. Я пишу им в ответ, что вернусь поздно, у меня в семь спарринг. «Хорошо», – отвечает Салли, хотя я уверен, что она так не думает. На этот раз мне удается не думать о Розе, забыться и целиком отдаться отработке обороны, ката, ударам по мешкам.

Соджорнер не была ни на одном из занятий. Я знаю, у нее скоро экзамены, но все равно надеялся ее увидеть, ждал ее изо всех сил. Мне наконец‐то отвечает Джорджи. В перерыве между занятиями я пересказываю ей кое‐что из того, что мне говорила Роза. Я чувствую, что теперь мне уже не так сильно хочется всем этим делиться. После разговора с Лейлани мне кажется, что все будет в порядке. Мы сможем контролировать Розу.

Джорджи читает книгу о том, как работать с коллегами-психопатами. «Они везде. Жаль, что про Розу нельзя рассказать в отделе кадров». – «Смешно». Надо бы почитать о том, как вести себя, когда один из твоих родственников – психопат, но никто в семье тебе не верит. Соджорнер приходит через пятнадцать минут после начала спаррингов. Дайдо рассказывает мне, как скрыть от противника, куда направлен мой хук, и что‐то еще, чего я уже не слышу, потому что смотрю, как Соджорнер входит в зал, садится на пол и наматывает бинты. Дайдо щелкает пальцами у меня перед носом.

– Да-да, – говорю я, оборачиваясь к ней.

– Нет, – парирует Дайдо. – Ты не можешь сосредоточиться. Поработаю с кем‐то, кто может.

Она подходит к ребятам, ожидающим своей очереди выйти на ринг. Я сажусь рядом с Соджорнер.

– С кем ты дрался? – спрашивает она.

Я показываю:

– Кажется, ее зовут Тина?

– Таня. Как прошло?

– Нормально. Пора мне перестать двигаться по прямой.

– Руки выше, плечи вперед, подбородок вниз.

– Надо перестать подсказывать. Особенно при хуке слева. Но в остальном я все делаю как надо.

– В реальном бою все это не важно. Важно одно: сколько раз ты ее достал? Больше, чем она тебя?

– Примерно поровну. А где Джейми? – спрашиваю я, хотя и рад, что она не пришла, что здесь только мы с Соджорнер. – Зубрит?

– Ха! Джейми? Зубрит? Не надейся. Она сейчас с Олли. Правда, она сто раз поклялась, что это не свидание. Но мне кажется, она просто мечтает о том, чтобы это было свидание.

Наверное, так же, как я мечтаю о том, чтобы у нас сейчас было свидание. Мы вместе идем домой. Навстречу попадается парочка влюбленных, и мы теснее прижимаемся друг к другу, чтобы их пропустить. Я касаюсь рукой ее руки. На улице прохладно, но рука у меня теплая.

– Умираю от голода, – говорит Соджорнер, берет меня за руку и тянет к ближайшей пиццерии. Сбоку от входа есть окошко, где продают пиццу навынос. Соджорнер отпускает мою руку. Я бы ее никогда не отпускал.

– Я думал, тебе нужно готовиться к экзаменам.

Соджорнер в государственной школе. У них еще идут занятия, скоро начнутся экзамены.

– Нужно. Купим пару кусков. Можем поесть на ходу. Я угощаю.

Мы подходим к окошку, и она покупает два куска пиццы, по доллару каждый. Даже если бы я хотел заплатить, все равно бы не смог. Они принимают только наличные. Нам выдают пиццу на бумажных тарелках, вдобавок суют стопку салфеток. Пицца обжигающе горячая, жир уже пропитал тарелки.

– Пепперони. Я всегда покупаю ту, которую только что достали из печи.

– Я люблю пепперони, – говорю я, откусываю кусок и обжигаю нёбо. Я широко открываю рот и машу рукой, но это не помогает. Соджорнер улыбается.

Мы мгновенно съедаем пиццу. Сплошные соль и жир, но мне плевать. Потрясающе вкусно.

– У тебя масло на подбородке. – Я выбрасываю бумажную тарелку и салфеткой вытираю ей подбородок.

– Твои родители успокоились? Насчет спарринга?

Мы почти у ее дома. Я не знаю, что ответить. Не хочу говорить о родителях. Я хочу говорить только о Соджорнер. Хочу ее поцеловать.

– Ты мне нравишься. – Я чувствую, что краснею.

– Да, – говорит она.

Господи. Не «ты мне тоже нравишься». Просто «да, я слышала, что ты сказал». Она даже не смотрит на меня.

– Я знаю, ты говорила, что не можешь со мной встречаться.

– Говорила. Мы пришли, – замечает она.

Мы стоим перед входом в ее дом.

– Мне надо готовиться к экзаменам, – говорит она.

– Да, – говорю я и беру ее за руку. – Хорошего вечера.

– Спокойной ночи, – отвечает Соджорнер, не отпуская мою руку.

– Мне жаль, что я не верю в…

Соджорнер подносит палец к моим губам:

– Тс‐с.

Я сглатываю. Мы стоим друг напротив друга, держась за руки, глядя друг другу в глаза. Я делаю шаг вперед. Наклоняюсь. Наши губы почти соприкасаются. Воздух между нами тяжелеет от нашего дыхания. Достаточно одного почти незаметного движения, и я прижмусь губами к ее губам.

– Можно мне…

Соджорнер целует меня. Касается губами моих губ. Я чувствую языком ее язык. Мы обнимаем друг друга, я веду пальцы к ее затылку, она скользит руками по моей спине, к лопаткам. Вдруг совсем рядом раздается резкий, громкий свист, звонче полицейской сирены.

– Ведите себя прилично!

– Что за разврат!

Два парня немногим старше нас проходят мимо, едва не сбив нас с ног.

– Если понадобится настоящий мужчина, дай мне знать.

Соджорнер хватает меня за руку.

– Идиоты.

– Я не собирался с ними связываться, – говорю я. – Можешь меня не держать. Я не дерусь на улицах.

Она смеется:

– Я оттаскиваю себя. Я едва им обоим не врезала. Тогда тебе пришлось бы мне помогать.

– Точно. Но я ведь знаю, что ты не любишь драться за пределами ринга. Я на это надеялся.

Она снова берет меня за руку, и мое сердце бьется в сто раз быстрее, как перед спаррингом. Мы идем в Томпкинс-сквер-парк.

– Ты смешной, – говорит она. – И приятный на вкус.

– Я…

– Тс‐с. Не хочу думать о том, почему нам нельзя. Давай найдем скамейку потемнее.

Мы находим скамейку под сломанным фонарем, и наши губы снова встречаются. Мы задыхаемся. Меня переполняет желание. Я чувствую, слышу, вижу только ее. Она проскальзывает рукой мне под футболку, касается живота. Я закрываю глаза.

– Стой, – выдыхает она, не отрываясь от моих губ, не убирая руку с моего живота. – Надо остановиться.

– Надо, – говорю я, снова целуя ее, пытаясь успокоиться.

Она отвечает на мой поцелуй. Мы прижимаемся друг к другу, страстно, горячо целуемся. Я держу ее за затылок. Она отрывается, задыхаясь, смотрит на меня. Ведет рукой по моей груди, касается левого соска. Я перестаю дышать.

Она снова меня целует.

– Нам, – говорит она между поцелуями, – надо, – еще один поцелуй, – остановиться.

Мы не останавливаемся.

Одной рукой она касается моей груди, другую опускает к поясу моих штанов.

– Вот черт, – выдыхаю я.

– Ты выругался, – смеется Соджорнер, убирая руки из‐под моей футболки. – Впервые с тех пор, как пообещал мне не ругаться.

– О господи, Соджорнер.

– А теперь богохульствуешь.

– У меня в голове только слова, которые нельзя говорить.

Она улыбается, и от этого меня пробирает такая же сильная дрожь, как от ее ласк. Я хочу предложить ей пойти ко мне, провести ночь со мной, в моей комнате. Родоки не будут против, а если и будут, то все равно притворятся, что они не против. Мы говорили о сексе. Они давали мне книжки про секс. Они дали мне понять, что, когда у меня будет секс, им бы хотелось, чтобы я занимался им в каком‐нибудь безопасном месте, например, в своей спальне, чтобы я «думал об удовольствии партнера, а не только о своем собственном» – это слова Салли – и чтобы я пользовался презервативом.

– Я никогда… – начинаю я.

– Не целовался? – заканчивает за меня Соджорнер.

– О боже. Неужели я так ужасно целуюсь?

Она улыбается.

– Богохульство. Я пошутила. – Она наклоняется и снова целует меня. – Мы не сидели бы здесь, если бы мне не нравилось с тобой целоваться.

– Конечно, – говорю я. – На самом деле я чертовски хорошо целуюсь, и именно это ты хотела сказать. Я много практиковался.

– Как скромно.

– Ага. Я целовался, целовался, целовался, но никогда больше ничего не делал.

– Больше ничего?

Я качаю головой.

– Никогда не целовал девушек в шею?

– Обхохочешься, – говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в шею. За этим следуют новые поцелуи, мы снова задыхаемся, кровь у меня просто кипит. Я отодвигаюсь в сторону.

– Ты когда‐нибудь…

Я осторожно прикрываю ей рот рукой:

– Ты жестока. У тебя когда‐нибудь был секс?

Она кивает.

– С тем парнем, которого мы встретили на пробежке? С твоим бывшим?

– Да.

– Значит, ты не из тех христиан, которые не занимаются сексом до брака?

Соджорнер выпрямляется и поворачивается ко мне.

– Че, ты вообще слушал проповедь? Помнишь, когда мы с тобой были в церкви, и там было много народу, и моя мама говорила с кафедры? Ты хоть что‐то тогда слышал?

– Честно? Нет. Я думал о том, что касаюсь ногой твоей ноги, о том, как мне приятно держать тебя за руку, о том, что твои губы оказываются так близко к моим всякий раз, когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на тебя. Я не слышал ни единого слова.

Она смеется.

– Значит, ты пропустил отличную проповедь, в которой развенчивался культ чистоты. Секс – не грех. Секс – это любовь. Грех не в том, чтобы заниматься сексом, а в том, чтобы заниматься им без любви, – что может случиться и в браке. Я цитирую проповедь, которую ты не слушал.

Я молча смотрю на нее. Она только что произнесла слова «секс» и «любовь». У меня пересохло во рту.

– У тебя и правда никогда не было секса?

– Нет.

– Вот это да. Я прилежная христианка, но при этом не девственница. Ты атеист, но девственник.

Я уже готов пылко заявить о том, что атеизм не говорит о человеке ничего, кроме того, что тот не верит в Бога, но затем решаю этого не делать.

– Неужели все атеисты – распутники? Прости, что я не такой.

– Как это сладко звучит. Ты сладкий.

– Сладкий? Сладкое вредно. Уж лучше горячее. Можешь сказать, что я горячий?

– Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты горячий?

Я киваю.

– Я думаю, что ты горячая и что мы провели последние… – Я смотрю на часы. – Вот черт! Уже больше часа в объятиях друг друга.

– Ты горячий, Че. Ты слишком много ругаешься, ты попадешь в ад, но у тебя горячие поцелуи. – Она кладет руку на пояс моих штанов, ведет пальцами вверх. – У тебя горячий живот. Горячая грудь. Ты весь горячий. – Она снова прижимается губами к моим губам. – Мне нравятся твои горячие поцелуи.

Мы страстно и долго целуемся, потом она отстраняется:

– Но мне пора домой. Нам обоим пора домой.

Она встает. Я одергиваю футболку, чтобы прикрыть пах. Соджорнер ухмыляется.

– Соджорнер, идем ко мне.

– Мне нравится, как ты произносишь мое имя. Никто больше так не говорит. Мне нравится, что ты не зовешь меня Сид.

– Это «да»?

– Это «не знаю». Ты атеист. Я не знаю, каково это будет – встречаться с тобой. Мне нужно вернуться домой, подумать, выспаться, позаниматься – у меня скоро экзамены и скоро бой, и да, я не знаю, что между нами такое, но мне это нравится. Ты не такой, как все.

Я трясу головой, пытаясь привести в порядок мысли.

– Ты тоже.

Она протягивает руку и гладит меня по щеке. Меня всего словно пронизывает током.

– Спокойной ночи, Че.

Я качаю головой:

– Я провожу тебя. Еще раз.

– Хорошо, – говорит Соджорнер, берет меня за руку и прижимается ко мне. – Это можно.

Глава двадцать девятая

Я не могу заснуть. Не могу перестать думать о Соджорнер, снова и снова проигрывать в голове наши поцелуи в парке. Представлять, как она касается рукой моего живота. Я дрочу. Все равно не могу заснуть. Я принимаю душ и звоню Джорджи. Волосы у нее еще короче, чем когда мы говорили в последний раз. По бокам все сбрито. Она выглядит счастливой. Я рассказываю ей о Соджорнер и о Розе. В основном о Соджорнер. Джорджи говорит о них с Назимом, то и дело хохочет. Она рада, что я рассказал Лейлани о Розе. Она говорит, чтобы я наслаждался тем, что есть у нас с Соджорнер, и перестал думать, всерьез это или нет. Она права. Наконец я чувствую, что хочу спать. Мы прощаемся, и я забираюсь в постель. Я почти отключился, но тут слышу, что в Розиной комнате кто‐то хихикает.

Я стучусь в Розину дверь. Снова слышу, как кто‐то хихикает, затем спешно что‐то убирает. Роза, зевая, открывает дверь. Сеймон лежит под простыней, притворяясь, что спит, но у нее то и дело дергаются губы. Я и забыл, что она у нас ночует.

– Уже три часа ночи. Хватит шуметь.

– Извини, – говорит Роза и снова ненатурально хихикает. – Сеймон очень смешная.

– Хватит быть смешной, Сеймон.

Сеймон, улыбаясь, садится на кровати. У нее блестят глаза: она хохотала до слез.

– Я постараюсь.

– Спокойной ночи, девочки, – говорю я, а Роза забирается обратно в постель.

– Спокойной ночи, Че, – хором отвечают они: ни дать ни взять лучшие подружки, ночующие вместе.

Я закрываю дверь в Розину комнату, возвращаюсь к себе и мгновенно засыпаю. Я просыпаюсь в девять с лишним. И пару минут лежу, представляя себе губы Соджорнер. Я слышу Розин смех. Ее настоящий смех, тот самый, которым она никогда ни при ком не смеется. Затем он резко смолкает. Я натягиваю треники и стремглав бросаюсь вниз по лестнице. Сеймон мешком лежит на барной стойке, лицом вбок, из носа у нее течет, глаза закрыты, веки разбухли. Она синеет: в крови не хватает кислорода. Роза стоит рядом и пристально на нее смотрит. В руке у Розы автоматический инжектор.

Я выхватываю у нее инжектор. Колпачок уже снят. Нащупываю сквозь штаны бедро Сеймон, прижимаю инжектор, считаю до десяти, надеясь, что я все сделал правильно и не попал в вену. Поднимаю инжектор, бросаю его на стойку, растираю место укола. Сеймон приоткрывает глаза. Веки слишком распухли, поднять их до конца она не может. Она делает вдох и начинает кашлять. Прижимает руки к груди.

Мы все смотрели видео. Мы тренировались с пустым инжектором. Макбранайты не разрешают Сеймон проводить время с теми, кто не умеет пользоваться инжектором. Роза уже не смеется, она орет. Сеймон нужна медицинская помощь. Я набираю два нуля, перед последним нулем вдруг вспоминаю, где я, сбрасываю, жму 911.

– Что у вас случилось?

– У нее анафилактический шок. Я использовал автоматический инжектор. Да, она дышит.

Из кабинета выходят Салли и Дэвид.

– Что… – начинает Салли, но тут же видит Сеймон и бросается к ней.

Дэвид притягивает к себе Розу. Я продолжаю отвечать оператору, называю наш адрес. Салли обнимает Сеймон, повторяет, что все будет в порядке. Сеймон кивает:

– Со мной все нормально, – говорит она. – Все уже прошло.

Она не выглядит нормально. Лицо у нее осунувшееся, красное, веки распухшие, лоб в испарине. Она улыбается Розе. Дэвид отпускает Розу, достает телефон и звонит Макбранайтам. Роза обнимает Сеймон, Сеймон в ответ обнимает ее одной рукой. Моя сестра чуть не убила человека. Роза знает, что у Сеймон аллергия на арахис. Я вижу на барной стойке два стакана с жутковатого вида смузи, а в раковине блендер. Наверняка Роза положила в смузи арахисовое масло. Она пообещала, что никого не убьет, если только не придумает, как уйти от наказания. Роза стояла и смотрела, как у Сеймон началась аллергическая реакция и она потеряла сознание. Роза стояла с инжектором в руке и смеялась.

После того как скорая увозит в больницу Сеймон и Салли, Роза в слезах бежит в свою комнату. Дэвид идет за ней. Я пишу Лейлани: «Сеймон разговаривала. Кожа у нее уже была обычного цвета». Сердце вот-вот выскочит у меня из груди. Я подхожу к окну, смотрю вниз, на улицу. Я слышу сирены. Кому‐то еще плохо. Скорая, в которой увезли Сеймон, уехала без сирены.

– Че, Роза тебя зовет, – говорит Дэвид. – Она расстроена.

Он обнимает меня.

– Спасибо за то, что ты сделал. Мы тобой гордимся. Слава богу, что есть автоматические инжекторы.

Я киваю. Я все еще не могу поверить, что Роза это сделала. Смотрю на блендер в раковине. На стенках осталась коричневатая жижа. Я не хочу говорить с Розой. Но Дэвид ждет, что я пойду к сестре и ее утешу.

– Ты ей нужен, – говорит он.

Как он может не знать? Я поднимаюсь по лестнице. Что я ей скажу?

– Она не умерла, – говорит Роза, когда я закрываю за собой дверь. Телефон у меня в кармане включен на запись. – Я собиралась воспользоваться инжектором.

Она сидит на кровати, скрестив ноги. На щеках ни следа слез. Я сажусь на вертящийся стул, поворачиваюсь к ней.

– Я не виновата. – Роза говорит таким тоном, словно отрицает, что съела последнее печенье. Словно рядом с ней только что не умирала одиннадцатилетняя девочка.

Меня переполняет гнев такой силы, что мне приходится закрыть глаза и убрать руки за спину. Я хочу, чтобы Роза умерла. Сильнее, чем когда‐либо этого хотел. Если бы ее не было, Сеймон не оказалась бы на волосок от смерти. Кто знает, сколько еще живых существ избежало бы гибели. У меня дрожат руки. Я изо всех сил стараюсь дышать медленнее, не дать гневу завладеть мною. Если я открою рот, из него вылетит все, что я думаю о Розе, – что она ненормальная, что она чистое зло, что она долбаный дьявол.

Теперь я могу обо всем рассказать родокам. Момент настал. Они знают, что произошло. Я могу пойти к Салли и Дэвиду, могу рассказать обо всем, что сделала Роза, могу заставить их меня выслушать.

– Это произошло не случайно, – говорит Роза.

– Конечно, не случайно! Почему ты это сделала?

– Это секрет. Я не могу тебе рассказать. Я обещала.

– Секрет?

– Сеймон в порядке, – говорит Роза. – Она сама сказала. Все уже прошло.

Сердце бьется слишком быстро. Я боюсь открывать глаза.

– Сеймон сказала, что дважды чуть не умерла. Но тогда она была совсем маленькой. Она ничего не помнит.

Если я сейчас открою рот, то закричу. Надо успокоиться и начать сначала, спросить у нее, что произошло.

А потом поговорить о Розе с Салли и Дэвидом.

– Что произошло?

– В смузи было арахисовое масло.

– Как оно туда попало?

Роза пожимает плечами:

– Я собиралась использовать инжектор.

Я открываю глаза. Роза безмятежно смотрит на меня.

– Ты просто стояла и ничего не делала.

– Ты выхватил инжектор, как раз когда я собиралась сделать ей укол.

– Не улыбайся.

Она прикусывает губу.

– Я собиралась ее спасти.

– Но не спасла.

– Потому что ты забрал инжектор.

– Не ври, Роза. Ты просто стояла рядом с ней. Почему ты ей не помогла? Ты могла ей помочь. Ты смотрела видео.

Мы все смотрели. Ты тренировалась с инжектором.

– Я собиралась. Я же сказала.

– Ты смеялась!

Я понимаю, что повысил голос. Нужно успокоиться.

– Это было забавно.

Я сжимаю кулаки. И очень живо представляю себе, как правым кроссом разбиваю Розе нос. Я моргаю, через силу разжимаю руки, расслабляю ладони. Пытаюсь вызвать воспоминание о том, какой она была в детстве. Как она крошечными пальчиками хваталась за мой палец.

– Сначала она кашляла. Потом у нее покраснело лицо, она схватилась за горло, и у нее стали распухать губы. Я не знала, что они могут так быстро распухнуть. Я хотела посмотреть, что будет дальше. Потом у нее стали вылезать глаза. Ты это видел? Ее глаза вылезли из орбит. Когда ты спустился, она начала синеть. Синеть! И еще эти глаза и губы. Это выглядело смешно, поэтому я засмеялась. Я могла бы одновременно смеяться и помогать ей.

Я снова закрываю глаза. Сосредоточиваюсь на дыхании.

– Ты сейчас краснеешь. Это тоже довольно смешно. Я открываю глаза:

– Это не смешно. Ты понимала, что смеяться неправильно. Ты закрыла рот рукой, чтобы никто тебя не услышал.

– Я знаю, что нельзя смеяться, когда у тебя на глазах кто‐то распухает. Я пыталась вести себя как положено.

– Ты ждала, пока она умрет.

– Я не хотела, чтобы Сеймон умерла. Она моя подруга. И она не умерла.

– Не благодаря тебе.

– Я как раз собиралась воспользоваться инжектором. Ты мне не дал!

– Хватит врать.

– Я не вру, – говорит Роза. – Ты же знаешь, как мне нравится все новое.

Ладони у меня снова сжимаются в кулаки. Что мне на это сказать? Может, надо хорошенько ее встряхнуть? Может, тогда до нее дойдет? Может, мне удастся вбить эмпатию ей в голову?

– Смерть интересна.

– Смерть не интересна. Если человек попал в беду, ему нужно помочь. Хочешь, чтобы тебя считали нормальной? Нормальные люди помогают друг другу!

– Я пыталась. Я же тебе сказала. Но что, если, помогая другому, я сама пострадаю? Я все равно должна помочь?

– Как ты могла пострадать, помогая Сеймон?

– Она сначала сильно дергалась. Она могла меня ударить. Поэтому я решила подождать.

Спокойствие. Я должен сохранять спокойствие.

– Было бы интересно, если бы она умерла. Я никогда не видела, как умирает человек. Как ты думаешь, люди умирают так же, как морские свинки?

– Она твоя подруга. Она не морская свинка, – говорю я. – Разве ты бы по ней не скучала?

– Скучала бы. Сеймон мне очень полезна. Она учит меня быть обычной девочкой. Я бы по ней скучала. Но я могла бы попробовать подружиться с Майей.

– Майе ты не нравишься.

– Я бы ей понравилась. Я умею нравиться. Я решила, что понравлюсь Сеймон. Я узнала все о том, что ей интересно. Задай мне любой вопрос про корейскую поп-музыку.

– Дружба устроена по‐другому.

– Для меня она устроена именно так. – Она снова расплывается в улыбке. – Я рада, что могу тебе об этом рассказать. Мне нравится, что я могу говорить тебе все, что думаю.

Не хочу это слышать.

– Это что, был твой шанс безнаказанно убить человека? Ты на это рассчитывала?

– Нет, нет. Я не хочу, чтобы Сеймон умерла. Она моя подруга.

Ты все время это повторяешь. Но от повторения это не станет правдой.

– Ты должна мне пообещать, что, если нечто подобное снова случится, ты сделаешь все, чтобы помочь. Ты не будешь просто стоять и смотреть.

Роза качает головой:

– Я пыталась помочь. Но ты мне не веришь. Мне кажется, я уже дала достаточно обещаний. Я их все выполняю. Я сказала, что никого не убью, и никого не убила. Хватит обещаний.

Я молча смотрю на нее.

– Когда я вырасту, обязательно буду водить машину скорой помощи, – говорит Роза. – Обожаю несчастные случаи.

Глава тридцатая

Я подхожу к двери в родительский кабинет и громко стучусь. У меня потеют ладони. Сердце колотится так же быстро, как во время спарринга.

– Входи, – кричит Дэвид.

Я открываю дверь, вхожу в кабинет. Дэвид что‐то быстро печатает, сидя перед компьютером. Он не смотрит на меня.

– Салли не звонила?

Он продолжает печатать, затем разворачивается ко мне в кресле, кивает.

– Они проверили Сеймон и сказали, что с ней все в порядке. Благодаря тебе, Че. Мы тобой гордимся.

Он встает, неловко обнимает меня одной рукой и снова садится.

– Они оставят ее под наблюдением на несколько часов. Семейный врач ее тоже осмотрит.

У меня в кармане пищит телефон. Я отключаю звук, даже не взглянув на экран.

– Ты еще что‐то хотел? – Дэвид разворачивается в кресле обратно к компьютеру, но продолжает смотреть на меня.

– Да.

Я сажусь на диван у окна. Снова встаю, подхожу к окну.

– В чем дело? – спрашивает Дэвид, не глядя на меня. Он что‐то читает на экране, потом снова принимается печатать.

– Моя сестра – чудовище, – говорю я. Все мое тело словно налито свинцом. Кажется, что оно мне больше не принадлежит.

– М-м, – отвечает Дэвид, стуча по клавишам.

– Моя сестра – чудовище, – повторяю я уже громче.

– Что ты сказал?

– Она… – Я осекаюсь. – Она положила арахисовое масло в смузи, который они с Сеймон пили. Я думаю, она пыталась убить Сеймон.

Дэвид больше не смотрит на экран своего компьютера.

– Роза. Она не нейротипична. Я знаю, что вы не хотите об этом слушать. У нее антисоциальное расстройство личности.

Я рассказываю ему о морской свинке Апиньи, о паспорте. Рассказываю об ужасных вещах, которые говорила Роза.

Он наклоняется вперед, смотрит на меня так же внимательно, как Роза. Он не моргает. Я все говорю, он меня не перебивает.

– Ее волнуют только ее собственные желания. Я не знаю, как ее остановить. Однажды она кого‐нибудь убьет. Я не знаю, что делать…

У меня болит горло. Мозг. И сердце. У меня горят глаза. Я не могу больше произнести ни слова. Я плачу. Вытираю слезы. Я страшно зол. На Розу, на то, что у меня глаза на мокром месте, на Дэвида, на Салли. Я ору. У меня по лицу текут слезы. Я трясусь и ору. Тогда Дэвид обнимает меня, крепко сжимает, укачивает, шепчет «Ну все, все, все». Это работает.

Мы сидим на диване. Дэвид, нахмурившись, смотрит на меня. Я чувствую себя опустошенным. Он не сказал ни слова. Понятия не имею, что он думает. Он протягивает мне стакан воды. В стакан попала пылинка. Она плавает по поверхности воды. Может, это кусочек чьей‐то кожи. Я все равно выпиваю воду залпом. Мне больно глотать.

– Когда… – наконец говорит Дэвид, разглядывая свои ногти. Кожа вокруг ногтей содрана, изгрызена. Когда это успело произойти? У Дэвида всегда безупречные ногти. Это один из его пунктиков, над которыми вечно смеется Салли.

– Когда что?

– Как давно ты думаешь так… – говорит он и снова замолкает, – о Розе?

«Черт, – стучит у меня в голове. – Он мне не верит». Я откидываюсь на спинку дивана, вытираю глаза. В горле словно огонь горит. Я все сказал. Не знаю, что я могу еще сказать.

– Ты устал, – говорит Дэвид. – Давай все обсудим позже.

Я качаю головой. Мы должны все обсудить сейчас. Мы обсудим это сейчас, или… не знаю… или я снова заору и не перестану орать, пока мы не решим эту проблему.

– Ты мне не веришь. – Не ожидал, что сумею сказать это так твердо.

– Конечно, верю. – Голос Дэвида звучит очень уверенно. – Я всегда тебе верю, Че.

– Но не всегда слушаешь.

Он разводит руками, словно говоря: «Что правда, то правда».

– Как давно ты думаешь, что с ней что‐то не так?

– Очень давно. Но я не сразу попытался сказать вам об этом. Меня добила история с морской свинкой, а теперь еще это. Она едва не убила Сеймон! Ты мне веришь?

Дэвид слегка двигает головой. Кивает. Кажется. А может, и нет.

– Я начал вести дневник, записывал все странные поступки, которые она совершала. Хотел понять, не выдумываю ли я все это. Потом она стала со мной откровенничать. Она знала, что я знаю.

Этот монолог меня уже порядком утомил.

– Помнишь, как она убивала насекомых? Вы еще повели ее к врачу? Тогда я взял с нее обещание никого не убивать. И она перестала. Пока не нашла лазейку: морскую свинку убила Апинья. А теперь она воспользовалась тем, что у Сеймон аллергия. Роза смеялась, Дэвид. И тогда, и сейчас. Смеялась.

Дэвид смотрит на меня словно уставший, ко всему равнодушный ученый. Может, он настолько шокирован?

– Я знаю, это сложно принять. Я тоже не хотел в это верить.

Он обнимает меня одной рукой. Я рад.

– Ты мне веришь?

Он снова делает то же движение головой. Непонятно, что оно означает.

– Когда вернется Салли?

– Лизи очень расстроена. Салли побудет с ней.

Я киваю.

– Ясно. Думаю, мы сможем все обсудить, когда Салли вернется.

– Может, завтра, – говорит Дэвид таким тоном, что я понимаю: «Может, и никогда».

– Ты мне не веришь, да?

Я снова плачу. Столько времени я потратил впустую.

– Я тебе верю, – говорит он. – Я знаю про Розу. Давно знаю.

У меня перехватывает дыхание.

– А Салли? Салли знает? – Меня переполняет надежда, такая огромная, что я словно горю изнутри.

Он качает головой. На этот раз я сразу понимаю, что это «нет».

– Вообще?

– Мы часто говорим о Розе. Но Салли ни разу не сказала ничего, что подтвердило бы, что она считает Розу не просто социально неприспособленной. – Он снова качает головой. – Зато она много раз говорила такие вещи, которые заставляют меня думать, что она не хочет знать.

– Но ты мне веришь.

– Верю. Роза не нормальный ребенок.

От облегчения у меня кружится голова. Дэвид знает.

– Я пытался обсуждать это с Салли. Но она не слушает. Она говорит, что Роза еще ребенок. Ты сам слышал.

Я это слышал.

– Потом она меняет тему. Так что я наблюдаю за Розой. Я с ней говорю. Я делаю то же, что и ты.

«Когда? – хочу спросить я. – Почему я этого не замечал?»

– Ты говорил с Розой о том, какая она? Дэвид кивает. Почему я об этом не знал?

– Мы должны сказать Салли.

– Можешь попробовать, – говорит Дэвид. – Ты уже пробовал. Она тебя слушала?

– Но Роза едва не убила Сеймон.

– Она почти дала ей умереть. Ты сам сказал, Роза держит обещания. Она никогда не убивала никого крупнее…

– Морской свинки.

– Именно.

– Я считаю, мы должны рассказать Салли.

– Давай.

– Она должна знать.

– Я думаю, Салли знает. Просто боится признаться в этом самой себе. Не хочет верить, что с Розой что‐то не так. Она…

– Что?

– Она хотела дочку. Она надеялась, что ты будешь девочкой. Она любит тебя, Че, но ей всегда хотелось иметь дочь. Потом родилась Роза, но все пошло не так, как она ожидала. Салли любит тебя сильнее, чем Розу. Ты похож на нее больше, чем Роза, но она не хочет этого признавать. Не может принять, что Роза такая, какая есть. Я думаю, все дело в том, что Роза девочка. Салли помнит, каким я был раньше, и в ее представлении жестокими могут быть только мужчины. Женщины – нет.

– Ей не нравится, что я занимаюсь боксом.

Дэвид кивает.

– Это напоминает ей о том, каким я был в молодости. Я пытался говорить с ней о Розе. Она не хочет даже думать об этом. Салли готова говорить о чем угодно, но только не об этом.

Так и есть. Салли готова часами рассуждать на любые темы, но о Розе она никогда не говорит.

– Она не готова. Не хочет верить своим глазам.

Я не знал, что сам к этому готов, не знал, что смогу смириться с тем, что Роза такая. Но ведь смог.

– Почему Салли не может этого понять? Я во всем разобрался сам. Она намного меня старше.

– Ты родился взрослым, – говорит Дэвид.

Мне до безумия хочется его ударить.

– Ты рассказал о Розе Макбранайтам?

Дэвид качает головой. Я не должен удивляться, но все же удивлен.

– Сеймон в опасности. Майя в опасности. Лейлани в опасности. Роза сказала, что хотела бы, чтобы Майя и Лейлани умерли. Макбранайты должны знать.

– Она никого не убьет.

– Почему ты так уверен?

– Потому что она знает, к чему это приведет. Она не глупая.

– Да, она не глупая. Но импульсивная.

– Не настолько импульсивная, как раньше. Роза делает успехи.

– Ты сам в это веришь?

– Да. К тому же, если мы кому‐то расскажем, это может иметь самые ужасные последствия. Это может разрушить нашу семью.

У него звонит телефон.

– Это Салли.

Я вытаскиваю свой телефон. Мне пришла куча сообщений, но телефон почти разряжен. Все это время он был включен на запись. Я выключаю диктофон и проверяю сообщения. От Лейлани: «Это Роза сделала? Сеймон говорит, что хотела узнать, что будет. Она заставила Розу пообещать воспользоваться инжектором. Мама в бешенстве. Папа и Салли пытаются ее успокоить. Сеймон без конца плачет. Она никогда не сделала бы ничего такого раньше, пока Розы не было».

– Послушай, – говорю я, когда Дэвид вешает трубку, – по словам Лейлани, Сеймон утверждает, что это была ее идея. – Я читаю ему сообщение.

– Салли сказала то же самое.

Я встаю, подхожу к окну. Дэвид знал. Роза знала, что Дэвид знает. Они оба годами мне врали. Я не хочу здесь находиться.

– Мне надо на пробежку.

Я открываю дверь. За ней стоит Роза. Она даже не притворяется, что не подслушивала. Она переводит взгляд с Дэвида на меня и обратно на Дэвида.

– Я же сказала тебе, что не сделала ничего плохого. Это была идея Сеймон. Она хотела узнать, что произойдет.

– Почему ты не рассказала нам? – спрашиваю я.

– Она заставила меня пообещать, что я никому не расскажу. Но теперь вы знаете. Я не трогала арахисовое масло, его добавила Сеймон. Она его никогда не пробовала. Или просто не помнит. Мы посмотрели видео еще три раза, чтобы я сделала укол как надо. Я думаю, Сеймон надеялась, что ничего не случится. Ей не нравится, что у нее аллергия. Я рада, что у меня нет аллергии.

– Но ты не использовала инжектор! – Я хотел сказать это спокойно, не хотел орать.

Дэвид поднимает ладонь.

– Я же сказала, я собиралась, но ты его отобрал. Я не успела.

Я поворачиваюсь к Дэвиду. Он внимательно смотрит на Розу.

– Мы с ней подруги, Че. Ты же видел. Сеймон меня обняла. И прислала сообщение. – Роза достает свой телефон. – Сеймон поняла, что это было очень глупо. Но я говорила ей об этом еще до того, как все произошло. Я могу показать вам это сообщение. Теперь она понимает, какая у нее сильная аллергия. Она выучила урок.

Роза расплывается в искренней улыбке.

– Сеймон моя лучшая подруга. Я все для нее сделаю.

– Значит, ты не допустишь, чтобы с ней снова произошло что‐то подобное, – говорит Дэвид.

Роза качает головой.

– Обещаешь?

– Обещаю, Дэвид. Если кто‐то попадет в беду, я ему помогу. Так же, как это делаешь ты.

Она выстраивает на лице искреннюю гримасу.

– Мы оба слышали твое обещание, – говорю я, и тут меня снова осеняет: Дэвид знал. Мне больше не нужно одному вести эти разговоры с Розой. Мне больше никогда не придется одному иметь с ней дело.

У Дэвида звонит телефон. Пока он разговаривает, я пристально смотрю на Розу, не зная, что сказать. Как давно Дэвид о ней знает?

– Он не позволит тебе рассказать Макбранайтам. Не из‐за Салли, а потому, что это разрушит их фирму. И тогда они точно окажутся на мели.

Дэвид говорит по телефону. Он ничего не слышал.

– Как давно Дэвид про тебя знает?

– Что именно знает? – с невинным видом спрашивает она.

– Что ты не такая, как он. Что ты…

– Я точно такая же, как Дэвид, – говорит она. – Мы все не такие, как обычные люди. Вся наша семья. И я, и ты, и Дэвид, и Салли. Как говорит Салли, мы другие.

– Сеймон зовет тебя, Роза, – говорит Дэвид.

Роза протягивает руку к телефону. Дэвид убирает его в карман.

– Сеймон дома. Она хочет, чтобы ты сегодня ночевала у них. Она не хочет быть одна.

– Разве они с Майей не спят в одной комнате? – спрашиваю я.

– Больше нет, – говорит Роза. – Я пойду наверх собираться.

– И ты на это согласен? – спрашиваю я у Дэвида. Не могу поверить, что он согласен.

Дэвид кивает.

– Там будем мы с Салли. Там будут Макбранайты. Мы будем проверять и Сеймон, и Розу. Давай с нами? Уверен, Лейлани будет рада тебя видеть.

Я качаю головой.

– Че, она не хотела убить Сеймон.

– Не в этот раз.

– Не думаю, что Сеймон угрожает опасность. По крайней мере, не физическая опасность.

– Хотел бы я в это верить.

– Ты ее слышал. Сеймон ее лучшая подруга. Розе полезно иметь лучшую подругу. Она говорила тебе, что считает нас полезными?

Я киваю.

– Мы оба за ней следим. Мы знаем, какая она. Все будет в порядке, Че.

Дэвид обнимает меня, и я наконец расслабляюсь, чувствую, как по всему моему телу растекается облегчение. Я бесконечно рад, что он на моей стороне, хотя сейчас мне хочется только одного – лечь, закрыть глаза и не думать о том, что случилось, не представлять себе синеющее лицо Сеймон.

Я провожаю их до двери. У Розы на плечах рюкзак. Она улыбается, как маленькая девочка, отправляющаяся ночевать к лучшей подружке. Она бежит к лифту и нажимает на кнопку. Я прислоняюсь к дверному косяку.

– Увидимся, – говорю я, словно мы самая нормальная семья.

Дэвид поворачивается ко мне:

– Все будет в порядке. Мы оба проследим за тем, чтобы она держала свои обещания.

Глава тридцать первая

Я проверяю телефон. Сообщения от Лейлани, Джорджи и Соджорнер.

Соджорнер.

Телефон отключается, прежде чем я успеваю что‐то прочесть. Батарея разрядилась. Я оставляю телефон заряжаться на барной стойке и принимаюсь ходить туда-сюда, дожидаясь, пока он оживет. Я хочу увидеть Соджорнер. Вчера в это время мы целовались в парке.

Блендер все еще стоит в раковине. Не могу его видеть. Я отворачиваюсь, проверяю телефон. Он все еще в отключке. Сеймон могла умереть прямо здесь. Я не верю, что это была идея Сеймон. Господи. Роза так глубоко пробралась к Сеймон в мозг, что та захотела рискнуть своей жизнью, лишь бы угодить ей, моей младшей сестре. Я вытаскиваю блендер из раковины, вытряхиваю остатки смузи в мусорное ведро, ставлю чашу в посудомоечную машину. Тщательно мою руки, хотя на них не попало ни капли этой арахисовой дряни. Снова проверяю телефон.

Он ожил. Сообщение от Соджорнер: «Что делаешь?» – «Думаю о тебе». – «Пробежимся?» – «Приходи ко мне. Дома никого нет». – «Моих мам тоже нет». – «Ты у себя?» – «Ага». – «Иди по Девятой. Я тебя встречу». – «Уже выхожу». – «Я тоже. Тебе навстречу». Я закрываю дверь в квартиру и мчусь вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. «Как романтично, Че. Я сейчас растаю». – «Просто я очень горячий». – «Ха-ха».

Я не иду. Я бегу по Девятой улице, обгоняя пешеходов, перебегаю через авеню на красный, не останавливаюсь, пока не вижу Соджорнер на переходе у парка. Я смотрю на нее, чувствуя себя последним дураком: я бежал ей навстречу, потому что страшно хотел ее увидеть. Она улыбается мне с другой стороны улицы, машет рукой. Я бросаюсь к ней. Она – ко мне. И вот мы уже стоим друг перед другом, широко улыбаясь, как идиоты. Мы целуемся. Я не думаю ни о чем, кроме ее губ, прижатых к моим губам. Она отстраняется:

– Идем ко мне? Мамы вернутся в одиннадцать. Сможешь остаться до самого вечера.

– Мои не вернутся до завтра.

– Ого, – говорит Соджорнер и берет меня за руку.

Мы идем по Манхэттену на запад, к моему дому. Наши ладони идеально подходят друг другу, пальцы будто созданы для того, чтобы мы их переплели. Соджорнер прибавляет шаг, я не отстаю. Она вырывает у меня свою ладонь и почти бежит вперед. И вот она уже, смеясь, несется со всех ног. Сердце словно разбухает у меня в груди. Я мчусь за ней, обгоняю какую‐то женщину, выгуливающую двух чихуахуа, перепрыгиваю через поводок. Едва не врезаюсь в парочку, которая идет навстречу, взявшись за руки и размахивая ими взад-вперед, как делают малыши. Соджорнер бежит впереди, продолжая смеяться. Если бы не люди, запрудившие тротуар и едва передвигающие ноги, я бы ее догнал.

Она останавливается перед моим домом.

– Почему ты отстал?

– Пешеходы у вас тут медлительные, – говорю я, притягиваю ее к себе и снова целую. Я чувствую вкус соли. Чувствую вкус ее губ.

Я отстраняюсь, открываю дверь в холл и киваю консьержу, но смотрю не на него, а на Соджорнер. Мы снова держимся за руки. Я втаскиваю ее в лифт, жму на кнопку нашего этажа. Мы целуемся, обнимаясь, тесно прижимаясь друг к другу.

Двери лифта открываются. Мы тянем друг друга к квартире. Я отпускаю руку Соджорнер, чтобы достать ключи, неловко вытаскиваю их, не спуская с нее глаз. Роняю ключи. Она меня целует. Мы наваливаемся на дверь. Она обнимает меня за плечи, ведет руками вниз по спине, под футболкой, я держу ее за талию, тесно притягиваю к себе. Я чувствую ее груди на своей груди.

– Давай зайдем, – говорит она между поцелуями.

– Точно, – говорю я, отпуская ее.

Сердце бьется у меня в ушах, в кончиках пальцев. Дыхание сбилось, я задыхаюсь.

– Ключи.

Я наклоняюсь. Заставляю себя посмотреть на них, выбрать нужный, вставить его в замок, открыть дверь. Мы вваливаемся внутрь, захлопываем дверь. Я запираю ее. Убираю ключи обратно в карман. Соджорнер снова смеется. Она такая красивая. Я не знаю, что сказать. Я касаюсь ее щеки. Она берет мою руку, целует кончики пальцев. Я не могу сдержать стон.

– Наверх.

Она кивает. Мы взбираемся по лестнице, перешагивая сразу через две ступеньки, толкая друг друга, влетаем в мою комнату. Я закрываю дверь, решаю не включать свет. Жалюзи открыты, комнату заполняет свет с улицы. Мы стоим, глядя то друг на друга, то на мою кровать. Мою двуспальную кровать. Я с двенадцати лет сплю на двуспальных кроватях, но еще ни одну из них ни с кем не делил. Я хочу снова коснуться ее, но сдерживаюсь.

Что я должен сказать? Будет ли у нас секс? Сначала мы должны это обсудить. Я не хочу ее заставлять. «О господи, – вспоминаю я. – У меня же нет презервативов». Тогда все просто. Странно, но от мысли о том, что секса у нас не будет, я даже немного расслабляюсь.

– Милая комната. – Она смотрит на постер с Али, на его костяшки.

Она сжимает левую руку в кулак, подносит к кулаку Али. Я смотрю на ее кулак, на кулак Али.

– Тебе не хватает шрамов.

– Дай мне время. – Она делает пару мелких шажков – шафл, как у Али.

Я присвистываю.

– Почти с его скоростью!

– Почти? – Она толкает меня в бок.

– Почти. – Я наклоняюсь и целую каждую костяшку ее кулака, поднимаю глаза. – Мне нравится твой вкус.

– Это пот.

– Твой пот.

– Мне тоже нравится твой вкус. – Она подходит вплотную, целует меня, втягивая мою нижнюю губу.

Я снова не могу сдержать стон.

– Я могу остаться. Напишу мамам, что переночую не дома.

Я сглатываю.

– Я хочу, чтобы ты осталась. – «Я хочу тебя», не говорю я. – Но…

– Но?

– У меня, м-м, нет… м-м… защиты. – Господи боже ты мой, я что, пенсионер? Не могу даже произнести вслух слово «презерватив».

– Как это нет? – спрашивает Соджорнер, указывая на мои бинты, аккуратной стопкой лежащие на стуле возле стола.

– Смешно.

– Все в порядке. У меня есть презервативы.

– О. – У нее есть презервативы. Мы можем заняться сексом, если захотим. У меня сильно бьется сердце. Тахикардия. От мысли, что я буду заниматься сексом, у меня сейчас случится сердечный приступ.

Она улыбается, целует меня в щеку, кладет ладонь мне на грудь и толкает к кровати, и я сажусь, ложусь на спину, и вот Соджорнер уже сидит на мне. Я вижу только ее, вдыхаю только ее запах. Член у меня тверже, чем когда‐либо. Сердце бьется быстрее, чем когда‐либо.

– Мы не, – говорит она, целуя меня в нос, – обязаны, – целуя меня в подбородок, – делать то, – целуя меня в губы, – чего не хотим.

– Я хочу, – выдыхаю я. – Ты такая красивая. Ты такая, о господи, Соджорнер. Я мог бы поклоняться тебе. Я мог бы…

– Стать самым большим богохульником в мире, – заканчивает она за меня.

Она не сердится. Она целует меня, я целую ее в ответ. Мы стягиваем друг с друга одежду. Ее груди, я касаюсь ее грудей. Она ведет пальцем по моему животу, по косым мышцам, мельком трогает мой член.

– О…

Мы падаем на кровать, двигаемся все быстрее, недостаточно быстро. Мы стоим на коленях, напротив друг друга. Ее тело – сплошь мускулы. Плечи словно выточены из дерева. Я вижу очертания каждой мышцы. Я провожу пальцами по ее нижней губе, подбородку, по шее, груди, вдоль мышц живота, осторожно трогаю ее между ног. Я поднимаю глаза. Соджорнер кивает и ведет мои пальцы туда, куда ей хочется, шепчет мне, что делать. От ее шепота у меня плывет перед глазами, меня обдает жаром, словно вся кровь в теле кипит.

Мы двигаемся в такт движению ее бедер, в такт касаниям моей руки. В моем члене пульсирует кровь. И в сердце, и в голове. Мы прижимаемся друг к другу, целуемся, дышим все чаще. Я ускоряюсь одновременно с Соджорнер, двигаю рукой все быстрее и быстрее, нажимаю сильнее, когда она меня просит, еще быстрее, быстрее, сильнее, быстрее, и… Она сжимает бедрами мою руку, тихо стонет.

– Стой, – шепчет она. – Стой.

Мы падаем на кровать, обливаясь потом. У меня слегка сводит руку. Я встряхиваю ее. Соджорнер улыбается мне.

– М-м-м-м.

Она лежит головой у меня на плече, положив руку мне на живот. Я прислушиваюсь к ее дыханию. За окном взвывают сирены, и я понимаю, что их не было с тех пор, как я вышел встретить Соджорнер. Точнее, я их не слышал. Она приподнимается на локте и целует меня.

– Солено, – говорит она и скатывается с кровати.

На секунду меня охватывает страх, что она сейчас уйдет. Но она достает из кармана треников маленький серебристый пакетик, протягивает мне.

– Твоя очередь.

– Мы не обязаны… – начинаю я, опасаясь, что не сумею правильно надеть презерватив, что не продержусь и минуты.

Я разглядываю серебристый квадратик у себя на ладони. Я смотрел видео, в которых показывали, как это делать. Нужно проверить срок годности. Я проверяю. Он истечет, когда мне будет двадцать.

– Я их только что купила, – говорит Соджорнер.

– Конечно. – Я чувствую себя идиотом.

Я придерживаю презерватив одной рукой, а другой раскатываю его вдоль члена, медленно, стараясь все сделать правильно. Я где‐то читал, что презерватив может порваться, если раскатывать его слишком быстро или не в ту сторону. Соджорнер хихикает. Я поднимаю глаза.

– Ты такой сосредоточенный. – Она щурит глаза, морщит нос и лоб, изображая меня. – Прямо как на занятиях, когда Дайдо тебя поправляет, а ты такой: «Я сделаю все в точности, как она говорит». У тебя сейчас такое же выражение лица – как будто во всем мире больше ничего нет.

Она наклоняется и целует меня:

– Это чудесно.

– Чудесно?

– Горячо. По-настоящему горячо. – Она придвигается ближе. – Очень горячо.

– У нас все серьезно? – спрашиваю я.

Еще не рассвело. Соджорнер лежит на боку, спиной ко мне. Я обнимаю ее.

– У нас все серьезно.

– Насколько серьезно? Настолько, что ты теперь моя девушка?

– Очень серьезно. – Она смеется.

– Почему ты передумала? Я ведь так и не верю в Бога.

– Я не могу врать. Мне хотелось бы, чтобы ты верил. Но…

– Но?

– Ты мне нравишься. Мне нравится все это. И не важно, сколько это продлится.

Для меня важно. Я хочу, чтобы это длилось вечно.

– Мне не все равно, имей в виду. Я хочу быть твоим парнем. Ты мне по‐настоящему нравишься, Соджорнер. Я никогда не чувствовал ничего подобного. – Я не могу заставить себя произнести слово «любовь», пока не могу, но именно она заполняет сейчас меня целиком.

– Ты никогда раньше не занимался сексом.

– Тс‐с. Ты же знаешь, что дело не в этом. Хотя было замечательно. Не пойми меня неправильно. – Я сильнее прижимаюсь к ней, чувствую, как мой член твердеет, касаясь ее ягодиц.

– М-м-м-м.

– Это был мой первый раз, и теперь мне нужна практика. Я хочу практиковаться с тобой.

– Со мной.

– Потому что я твой парень?

– Потому что ты мой парень.

Я целую ее. Соджорнер целует меня в ответ. Мы продолжаем практиковаться. Я просыпаюсь от того, что мне в глаза светит солнце. Я не опустил жалюзи. Соджорнер лежит рядом со мной. Я много часов не вспоминал о Розе.

Я готовлю для Соджорнер яичницу с беконом, помидорами и луком. И не разрешаю ей мне помогать. Она перегибается через барную стойку и целует меня, пока я режу помидор.

– Доброе утро. – Из кабинета выходит Дэвид.

Мы шарахаемся друг от друга. Я роняю на пол кусочки помидора.

– Черт.

– Ругательство, – говорит Соджорнер.

– Доброе утро, Сид, – говорит Дэвид, словно в том, что она здесь завтракает, нет ничего странного, и это тут же становится странным.

Я собираю с пола ошметки помидора, выбрасываю в мусорное ведро.

– Кофе?

Мы оба киваем. Я начинаю обжаривать лук. Потом бекон.

– Где Салли с Розой?

– С Лизи и Джином. Розу и Сеймон поведут к психологу.

Интересно, кто это предложил.

– Хорошо, – говорю я.

– Да. Им нужно понять всю серьезность того, что они натворили.

Соджорнер смотрит на меня, но не спрашивает, о чем идет речь. Интересно, почему Дэвид не пошел к психологу вместе со всеми. Может, он остался, чтобы еще поговорить со мной? Я хочу узнать, почему он так долго не говорил мне, что тоже знает про Розу.

Я разбиваю яйца во вторую сковородку. Один желток растекается.

– Болтунья пойдет?

– Конечно.

Я снова переворачиваю бекон, перемешиваю яйца и смесь лука и помидоров в сковородках. Умираю от голода. Я немного убавляю огонь. Не хочу, чтобы бекон подгорел. Дэвид подает кофе. Соджорнер добавляет в чашку много молока и сахара. Дэвид это не одобряет, но ничего не говорит.

Я накладываю яичницу – нам с Соджорнер поровну. Я знаю, что она ест не меньше, чем я.

– Вилки!

Я достаю две вилки, протягиваю одну ей. Мы набрасываемся на еду.

– Очень вкусно, – говорит Соджорнер, отправляя в рот очередной кусок.

Я хочу, чтобы Дэвид ушел обратно в кабинет.

– Неужели все боксеры едят с такой же скоростью, что и вы двое? – спрашивает он.

– Я сегодня даю уроки, – говорит Соджорнер, – поэтому тороплюсь.

– Обычно она ест не быстрее Розы.

Зачем только я упомянул Розу.

– Чему ты учишь? – спрашивает Дэвид.

– Сегодня? Сначала самозащите, потом кикбоксингу.

Она доедает, берет наши тарелки и ополаскивает их. Я вскакиваю, забираю их у нее и ставлю в посудомоечную машину.

– Я выйду с тобой.

Соджорнер улыбается:

– Спасибо за кофе, Дэвид.

– Что натворила твоя сестра?

– Она… – Я не знаю, как сказать ей, что Роза едва не убила свою якобы лучшую подругу. Как мне быть – повторить историю, которую нам выдали Роза и Сеймон? Или рассказать о том, что, как я уверен, случилось на самом деле?

– Она попала в историю и втянула в нее свою подругу Сеймон.

Соджорнер смеется:

– Как подробно.

– Розино поведение сложно объяснить. Она не такая, как другие дети.

– Она милая. Слегка тщеславная, жаждет внимания, но она ведь еще ребенок.

Я думаю, не рассказать ли Соджорнер всю правду. Я рассказал Лейлани. Соджорнер теперь моя девушка. Мы идем вниз по Лафайетт, держась за руки. У нас был секс. Мы говорили о религии, о том, чем хотим заниматься в жизни. Я знаком с ее мамами. Она знакома с моей семьей. Я должен ей рассказать.

Не сейчас. Я хочу продлить это чувство, не хочу говорить о Розе.

– Расскажи мне, во что ты веришь. Ты говоришь, что ты христианка, но при этом не видишь ничего дурного в сексе до брака, в гомосексуализме, в…

– Я верю, что Иисус был сыном Божьим, что Он пришел нам помочь. Помочь всем нам, но прежде всего самым обездоленным, самым бедным, самым угнетаемым. Мой Иисус кормил голодных, выгонял торговцев из храма. Мой Иисус страстно верил в социальную справедливость, в экономическую справедливость, в справедливость во всем. Он хотел сделать мир лучше.

– Ты веришь в зло?

Соджорнер кивает.

– Ты веришь, что некоторые люди и есть чистое зло? Что их не спасти?

– Нет тех, кого нельзя спасти, но есть те, кто… Кто близок к этому.

– Я не верю в зло. Не в такое зло. Я считаю, что зло в людях объясняется морфологией их мозга, их генами и их окружением. Сочетанием этих трех вещей.

Соджорнер пристально смотрит на меня:

– Как… подробно. Ты много об этом думал?

– Ага. А что насчет ада? Ты веришь в ад?

– Я верю, что многие люди прямо сейчас живут в аду. В мире происходят ужасные вещи. В том числе и здесь, в Америке. Копы убивают темнокожих, а им все сходит с рук. Люди без конца причиняют друг другу боль. Разве это не ад?

Когда я расскажу Соджорнер правду, решит ли она, что я живу в аду, где меня без конца мучит моя дьявольская сестрица? Правда ли я живу в аду?

– Я думаю, – говорит Соджорнер, – что представление о рае и аде, куда мы попадем после смерти, – это способ успокоить нас, внушить, что те, кто плохо ведет себя в этой жизни, будут наказаны, а те, кто ведет себя хорошо, получат награду. Но я сомневаюсь, что рай и ад действительно существуют.

– То есть ты не веришь, что в Библии точно переданы слова Бога?

– Я думаю, что Библия – это его слова, неточно записанные людьми. Некоторые книги, вошедшие в Новый Завет, были написаны спустя несколько десятилетий после смерти Иисуса. Я верю в то, что в Библии есть истина. Отчасти она метафорическая, а отчасти буквальная.

Версия христианства, которую излагает мне Соджорнер, не похожа ни на одну из версий, которые мне когда‐либо встречались. Я вдруг понимаю, что раньше имел дело только с консервативными христианами.

– Ты слышал о теологии освобождения?

Слышал, но ничего об этом не знаю.

– Почитай о ней. Это то, во что я верю. А ты во что веришь? Твой бог – наука?

– У меня нет богов. Я верю во многое из того, что ты назвала. В социальную и экономическую справедливость, в то, что надо помогать друг другу при первой же возможности. Но больше всего я верю в эмпатию. Без эмпатии этот мир обречен.

Соджорнер кивает:

– А что насчет любви? Ты веришь в любовь?

Я сжимаю ее руку.

– Любовь и эмпатия? В них я верю безоговорочно.

Я поворачиваюсь, чтобы ее поцеловать, и шепчу ей на ухо:

– А еще в секс. Сейчас я очень сильно верю в секс.

Глава тридцать вторая

Вернувшись домой, я стучу в дверь кабинета. Я хочу задать Дэвиду так много вопросов о Розе. Он зовет меня. Он говорит по телефону. Морщит брови, сжал губы в тонкую ниточку. Так он выглядит, когда изо всех сил пытается не выйти из себя. Я подумываю отложить разговор. Не хочу, чтобы Дэвид вышел из себя при мне.

– Я понимаю, – повторяет он.

Я достаю свой телефон: не хочу подслушивать, о чем он говорит. Отвечаю Джорджи, но не рассказываю, что именно произошло. Вряд ли я смогу в паре сообщений описать, что сделала Роза с Сеймон. Назим получил высший балл за сочинение о том, почему нынешнее поколение австралийских подростков пьет меньше, чем предыдущие. Я его поздравляю. Пишу Лейлани, чтобы узнать, как обстоят дела с Розой и Сеймон. Она не отвечает. Может, она тоже у психолога.

Я пишу Соджорнер: «Я уже скучаю по тебе». Мне плевать, что это звучит сопливо. Я правда по ней скучаю. Я не увижу ее еще несколько часов.

– Чего ты хотел, Че? – спрашивает Дэвид.

Не понимаю, как можно не догадаться, чего именно я хочу.

– Сейчас неподходящее время?

– Да. Но я всегда готов с тобой поговорить. Ты же знаешь.

Я этого не знаю.

– Я хотел снова поговорить о Розе.

Дэвид кивает. Я хочу узнать, почему он не сказал мне, что все знает. Хочу узнать, есть ли у него план.

– Что мы будем делать с Розой?

– То же, что делали. Будем говорить с ней, когда она будет совершать что‐то недопустимое. Я постоянно напоминаю ей, что, если она не будет вести себя как обычный человек, ее жизнь превратится в кошмар.

– Я записывал наши разговоры.

Дэвид внимательно смотрит на меня:

– Ваши с Розой?

Я киваю.

– Если мы дадим их психиатрам, если они услышат, как она спокойно рассуждает о том, что ей на всех плевать, что ей интересно смотреть, как люди мучаются от боли, что ей нравится причинять им вред, они сразу поймут, что с ней.

– Поймут. А дальше что?

Я не знаю.

– У нас проблема практического толка. Как минимизировать ущерб, который наносит Роза? Мы не можем ее вылечить. Лекарства нет. Мы можем только следовать политике сдерживания.

– Значит, мы опустим руки?

– Я этого не говорил. Могло быть и хуже. Я видел куда худшие примеры.

– Ты про дядю Сола или про дедулю?

– Про обоих. Вот почему я понял, что с Розой. Я уже видел это раньше.

– Хочешь сказать, они хуже Розы?

– Как ты думаешь, почему я старался держать нашу семью как можно дальше от них? Я не хотел, чтобы дедуля и дядя Сол влияли на Розу.

У меня кружится голова. Мы говорим о Розе, о психопатии, о нашей семье.

– Я читал исследования, утверждающие, что эмпатии можно научить.

– Розе уже поздно учиться.

Я таращу глаза на Дэвида.

– Как ты можешь быть в этом уверен? Наверняка существует психиатр, психотерапевт или еще кто‐то, способный ей помочь.

– Как Роза обращается с теми, кто пытается ее изменить? Помнишь те последние несколько раз, когда мы водили ее к врачам?

Я помню.

– Она их обыгрывает, – говорит Дэвид. – Она понимает, что именно они хотят от нее услышать, и повторяет это, пока они не решают, что ей больше не нужно к ним приходить.

Я должен быть доволен, потому что Дэвид повторяет мои собственные мысли. Но я не доволен.

– Думаешь, надежды нет?

– Я так не говорил. Мы учим ее быть нормальной. Мы делали это годами. Роза думает иначе, чем большинство людей, но она знает, что может произойти, если другие это поймут. Она научилась хорошо притворяться.

– Слишком хорошо, – говорю я.

Дэвид качает головой. Он наклоняется вперед, не вставая с кресла, ставит локти себе на колени.

– Порой, притворяясь кем‐то другим, ты меняешься сам. Тот, кем ты притворяешься, может стать реальным.

– Ты в это веришь?

– Я это знаю. Когда я встретил Салли, я себя не контролировал. Я тогда совершал ужасные поступки.

Об этом я уже слышал. Это наши семейные легенды. Я знаю, что он устраивал в своей крутой частной школе игры в покер с высокими ставками, что он оставил без гроша нескольких учеников из самых богатых семей. Но выгнали его не поэтому. А потому, что он сломал своему однокласснику челюсть.

– Я хотел произвести впечатление на Салли, хотел быть ее безумным дикарем. Я думал, ей это нравится. Но это ее пугало. А я тогда больше всего на свете боялся ее потерять.

Он резко поднимает плечи, словно извиняясь передо мной. Как будто я не знаю, как сильно он ее любит.

– Я сознательно начал вести себя как она. Начал ходить на занятия, где учат управлять гневом, – так хотела Салли. Ты никогда не видел меня в ярости, Че. В этом все дело. Я изменил себя, стал больше походить на Салли. Я делал то, что делала она, говорил то же, что она. Я перестал ввязываться в драки. Это самое сложное из всего, что я когда‐либо делал. Во мне так много гнева. Он бурлит внутри меня, требует дать ему выход, хочет разрушить все вокруг, – иногда мне приходится от него бежать. Бежать из комнаты, из города, из страны.

– Разве он не остается у тебя внутри? Не переезжает с места на место вместе с тобой?

Дэвид качает головой, потом кивает:

– Не тогда, когда я с Салли. Она научила меня предупреждать гнев. Я изменился. Теперь гнев бурлит во мне не так сильно. Ты когда‐нибудь видел, чтобы я вышел из себя?

Я такого не видел.

– Я видел, как ты не выходишь из себя. У тебя лицо каменеет. Я прямо вижу, как ты борешься с гневом.

– Это борьба не на жизнь, а на смерть.

– Роза не испытывает ярость. Такое с ней бывало только в детстве. – Я пытаюсь представить себе, как Роза меняется. И не могу. – Ты не Роза. Для тебя важно, что думают люди. Для тебя всегда было важно, что думает Салли. И поэтому ты изменился. Розе все равно – ты бы слышал, что она мне говорила. Я дам тебе послушать.

Дэвид выпрямляется в кресле, отъезжает немного назад, словно он вдруг потерял всю наполнявшую его энергию.

– Не нужно. Я знаю, что она говорит. Наша задача дать Розе понять, что единственный выход для нее – притворяться обычным человеком. Она знает: как только ей поставят диагноз, шансы на то, что ей хоть что‐то сойдет с рук, сразу же упадут. Может, если она будет притворяться нормальной, она и правда изменится. Я изменился.

Я хочу ему верить.

– Мы не профессионалы. Мы принимаем очень серьезные решения. Может, нам хотя бы посоветоваться с кем‐то, кто знает больше, чем мы? Если мы отведем ее к кому‐то, кто работал с молодыми… – Я замолкаю, не в силах произнести «психопатами». Я еще не называл ее так в разговоре с Дэвидом.

– Что нам даст официальный диагноз, Че?

– Профессионал поможет нам понять, какие варианты у нас есть.

– Что, как ты думаешь, случится с Розой, как только ей официально поставят диагноз? Закон она пока не нарушала. Ей десять лет. Если мы проведем тесты, что они покажут? Допустим, они подтвердят то, о чем ты говоришь, – что тогда?

– Она психопатка. Разве мы не обязаны защищать от нее окружающих?

– Нельзя называть психопаткой десятилетнюю девочку. Как, по‐твоему, с ней станут обращаться, если у нее будет диагноз? В какую школу ее возьмут? Скорее всего, она попадет в школу для детей с психическими отклонениями. Чему она у них научится?

Я этого не знаю.

– Лучшее, что мы можем делать, – контролировать ее, предупреждать о последствиях поступков, которые она хочет совершать. У нас есть только один выход – та самая политика сдерживания.

Но ведь нам не удается ее сдерживать. Мы дали Розиному вирусу заразить Апинью, а теперь и Сеймон.

Когда я прихожу днем в спортзал, Соджорнер целует меня и берет за руку. У нас и правда все серьезно. Все мысли о Розе и моих полоумных родственничках отступают.

Джейми смеется:

– Похоже, вы разобрались со своими религиозными различиями.

– Именно, – говорит Соджорнер.

– У нас все замечательно, – добавляю я.

Джейми делает вид, что ее сейчас стошнит. Мы вместе разминаемся и отрабатываем удары. Я на долгое время забываю о своей сестре.

Мы идем домой втроем. Сегодня я ужинаю с ними и с мамами Соджорнер.

– Спасибо, что пригласил тогда Олли, – говорит Джейми. – Мы тусовались. Олли что надо.

Олли просто по определению что надо.

– Ты ведь знаешь, что Лейлани бросила Веронику?

Я качаю головой:

– Опять?

– На этот раз по‐настоящему. Вероника без конца рыдает. Порезала себе вены.

Я останавливаюсь и в ужасе смотрю на нее.

– Вышло неубедительно, порезы неглубокие, скорее царапины. Но она рыдает у Олли на плече, а они дружат еще с пеленок. Они очень близки. Олли нужно ее поддержать.

– Бедняжка Олли.

– Именно.

– Не смотри на меня, – говорит Соджорнер. – Я Олли совсем не знаю. Приходите вместе в церковь, Джейми.

Джейми хрюкает от смеха. Я уже понял, что это дежурная шутка – про Джейми и про то, что ноги ее никогда не будет в церкви.

– В воскресенье мы идем протестовать. Мы с Олли сделаем мир лучше.

– Что, правда?

Я вмешиваюсь, чтобы не дать им поссориться:

– Твои мамы ведь знают, что мы вместе?

Я слегка нервничаю из‐за этого ужина.

– Конечно знают, – говорит Джейми. – Сид им обо всем рассказывает. В этом доме нет секретов.

– Ты говоришь так, словно это плохо, – замечает Соджорнер.

– Я никогда не думала, что буду скучать по жизни с родителями и по этому католическому ужасу в духе «все-сплошная-тайна-детям-нельзя-ни-о-чем-рассказывать». Но вы уж слишком откровенны!

– Нет!

– Детка, твоя мама обсуждает цвет и консистенцию своих какашек!

– Она болеет. Это один из показателей ее состояния.

– Это перебор, – отмахивается Джейми. – А еще твои мамы слишком шумно сношаются. Когда мои предки были вместе, они хотя бы вели себя прилично и вообще не занимались сексом. Или, может, занимались, но тихо, как мыши.

– Плохое сравнение. У нас тут шумные мыши.

– Да и хрен бы с ним. Я не хочу об этом знать. Предкам вообще не положено заниматься сексом. Фу. И твоя мама не должна вмешиваться в мои дела и спрашивать, предохраняюсь ли я и – как там она сказала? – а, да, вспомнила, получаю ли я «истинное удовольствие от секса». О. Мой. Бог. Она собиралась рассказать мне про клитор. Как неловко.

Соджорнер смеется. Меня раздирают на части желание узнать, как Джейми удается не богохульствовать в присутствии мам Соджорнер, и дикий хохот, потому что они кажутся мне абсолютно такими же, как мои родоки.

– Подожди. То есть они устроят мне допрос с пристрастием насчет того, доставляю ли я тебе истинное удовольствие?

Теперь смеется и Джейми. Они обе хохочут все громче, не в силах остановиться.

– Может, они попросят тебя нарисовать схему, чтобы убедиться, что ты знаешь, где клитор.

Джейми не может идти, она едва не падает от смеха.

– Ой, смотрите, – говорю я и машу перед ними своим телефоном. – Это мои родители. Они ждут меня дома прямо сейчас. Пока.

Соджорнер отбирает у меня телефон.

– Нет-нет-нет. – Она протягивает телефон Джейми. – Разве там есть такое сообщение?

Джейми качает головой:

– Не вижу ничего подобного.

Я хватаюсь за живот.

– Кажется, меня сейчас стошнит. – Я разворачиваюсь и делаю пару шагов в противоположную сторону.

Соджорнер берет меня за одну руку, Джейми за другую. – Не так быстро, мистер. От материнского допроса с пристрастием тебе не уйти.

– Нет никого хуже лесбиянок, – говорит Джейми. – Никакого стыда, никаких границ. Может, они еще захотят узнать, нормального ли размера у тебя член.

Соджорнер хмыкает и в шутку пинает Джейми в бок:

– Это уже слишком!

– Она ведь шутит, да? – Я уверен, что шутит. – Да? Они снова хохочут.

Мы встречаемся с Диандрой и Элизабетой в венесуэльском ресторане. Мама Элизабеты приехала в Штаты из Венесуэлы. Я впервые в жизни ем арепы. Я съедаю целых шесть штук, и все равно шестая оказывается не хуже первой. Мамы Соджорнер ни слова не говорят про мой пенис. Мы вообще не обсуждаем секс. Мы беседуем о политике, несправедливости, о демонстрации, на которую они ходили, о грядущем бое Соджорнер, о том, какая погода бывает в Сиднее зимой, о том, насколько глупо запрещать людям пить, пока им не исполнится двадцать один.

Мы с Соджорнер прощаемся почти час, за каждым поцелуем следует еще один, и еще, и еще… Я не рассказываю ей о том, что сделала Роза. Я не думаю о том, что сделала Роза.

Я прихожу домой после полуночи. Салли уже вернулась. Они с Дэвидом пьют вино, сидя за барной стойкой. Они знают, что я ужинал с Соджорнер, ее мамами и Джейми, но я пока ни слова не сказал им о нас с Соджорнер. Салли отставляет бокал и притягивает меня к себе.

– Ну и день! Или ночь и день – как ни назови. Ты в порядке?

– Да, а ты?

В ответ она снова обнимает меня.

– Не знаю. Не могу поверить, что они повели себя так безрассудно. Сеймон могла умереть.

Я обнимаю ее в ответ и иду к холодильнику. Он почти пуст. Нет ни ветчины, ни сыра. Никаких протеинов. Я выдвигаю ящик для фруктов и овощей, беру последнее яблоко. Надолго не хватит.

– Ветчины нет?

– Сегодня ни у кого из нас не было возможности сходить в магазин, – говорит Дэвид. – Можешь заняться этим завтра.

– Ладно, – соглашаюсь я, не понимая, чем буду платить за покупки. – У меня снова работает карточка?

– Я дам тебе наличные.

Я усаживаюсь на высокий стул, наливаю себе стакан воды.

– Теперь Сеймон в это верит, – говорит Салли. – В то, что арахис может ее убить.

Вот бы она поверила, что Роза может ее убить.

– Как Лизимайя и Джин?

– Они в шоке. Мне кажется, мы правильно поступили, сходив к психологу. Я как раз говорила Дэвиду, что он зря не пошел с нами.

По лицу Дэвида не скажешь, что он с этим согласен.

– Кто‐то должен работать. До открытия не так много времени.

– Десять месяцев? Это довольно много. Ты вполне можешь позволить себе отвлечься на пару часов.

Дэвид отмахивается от возражений Салли:

– Мне нужно работать.

– Что сказал психолог? – спрашиваю я.

– Он задавал практические вопросы. Попросил их обеих рассказать о том, что именно они собирались сделать. Каких результатов ждали. Подумали ли они о том, что случится, если все пойдет не по плану. Если, – Салли замолкает, – если Сеймон умрет.

Я уверен, что Роза об этом подумала.

– И что они сказали?

– Что они, конечно же, не продумали все настолько подробно. Они были уверены, что их план сработает.

– Он и правда сработал, – говорит Дэвид. – Сеймон жива.

– Да. Но в нашем случае, как сказал психолог, это не имеет значения. Нельзя принимать решения, опираясь на лучший вариант развития событий. Особенно в том случае, когда худший вариант – смерть.

– Как они повели себя, когда психолог заставил их проанализировать, что именно могло произойти?

– Сеймон была в ужасе. Она все время повторяла, что не хотела умереть. Роза тоже сильно расстроилась.

Еще бы. Наверняка Роза попросту повторяла все за Сеймон. Правда, в последнее время она научилась выдавать вполне убедительные слезы.

– Сеймон очень переживает. Поэтому Роза осталась с ней. Она решила ее утешить.

Решила и дальше отравлять ее своим ядом.

– Я думала забрать Розу домой, но у Сеймон едва не случилась истерика, когда я это предложила. Так что Роза снова переночует у них.

– Разве это разумно? – не сдержавшись, спрашиваю я. Дэвид за спиной Салли мотает головой.

– Думаю, да, – отвечает Салли. – Сеймон усвоила урок. И Роза тоже. Они больше не сделают ничего подобного.

«Конечно, – думаю я. – Роза просто придумает что‐нибудь другое».

– Ты считаешь, они обе сразу все усвоили?

– То, что Сеймон едва не умерла, произвело на них огромное впечатление.

Только не на Розу.

– Они еще пойдут к психологу?

Салли кивает.

– Психолог хочет поговорить с ними о том, как нужно себя вести, если кому‐то из них кажется, что другая делает что‐то неправильное. Роза ни в коем случае не должна была позволить всему этому так далеко зайти. Она должна была сказать Сеймон, что неправильно проверять, действительно ли у нее аллергия.

– Конечно, она должна была это сказать.

Салли бросает на меня быстрый взгляд: она явно почувствовала сарказм в моих словах. У меня в кармане жужжит телефон. «Нам надо поговорить, – пишет Лейлани. – Решить, что будем делать».

– Я очень устал, – говорю я.

Мы дольше обычного желаем друг другу спокойной ночи. Салли обнимает меня дважды.

– Не могу даже представить себе, что случилось бы, если бы ты вовремя не вколол Сеймон адреналин. Бедняжка Роза была в ступоре. Спасибо тебе, Че.

Дэвид пожимает плечами. Я прикусываю язык, чтобы ничего не сказать. Я поднимаюсь к себе и договариваюсь встретиться с Лейлани за завтраком. Залезаю в постель и лежу, глядя, как по потолку бегут отражения автомобильных огней. Жаль, что Соджорнер сейчас не со мной. По крайней мере, я могу быть уверен, что Роза вряд ли скоро выкинет что‐нибудь новое. Ей удалось не попасться, хотя она едва не убила Сеймон. На какое‐то время ей этого хватит.

Глава тридцать третья

На следующее утро меня будит стук в дверь. Это Роза. За окном серо, шторы закрыты, в комнате полутемно.

– Че!

– Сейчас, – говорю я, надеясь, что она передумает и уйдет.

Я одеваюсь и открываю дверь.

– Когда ты вернулась?

– Я не хочу, чтобы ты нарушал мои права, – говорит Роза, входит в комнату и забирается ко мне на кровать. Она садится, скрестив ноги, и кладет руки на колени, словно собирается медитировать.

Я в недоумении смотрю на нее.

– Ты вообще о чем? Ты сейчас сидишь на моей кровати, ты в курсе?

– Ты записываешь наши разговоры.

Я не ожидал, что она это скажет. Я сажусь на пол.

– Как ты узнала?

– Я слышала, как ты сказал об этом Дэвиду. – Она смотрит на меня так же, как смотрела на муравьев, прежде чем их раздавить.

– Ты подслушала наш разговор. Как этично, Роза.

– Я не скрывала, что подслушиваю.

– Нет, ты просто не успела вовремя отойти. Я открыл дверь, когда ты этого не ожидала.

– Если ты не хотел, чтобы тебя услышали, не надо было так громко говорить. Ты все время утверждаешь, что никогда не врешь, но ты без моего разрешения записывал наши разговоры. Это и есть ложь. Ты притворялся, что мы просто разговариваем, а на самом деле изучал меня, словно я какое‐то насекомое. Ты лжец.

– Нет, не лжец. – Мне тошно от мысли, что она права. – Если бы ты спросила меня, записываю ли я наши разговоры, я бы тебе ответил. Разве я сейчас это отрицаю?

– Не отрицаешь, но только потому, что тебе известно: я все знаю. Ты такой же проныра, как и я. Ты такой же, как я, Че. Ты просто лучше притворяешься.

– Я совсем не такой, как ты, Роза.

– Ты мой брат. Естественно, ты такой же, как я. Во всем мире нет человека, который был бы похож на меня больше, чем ты.

– Разве я когда‐нибудь угрожал, что убью твоих друзей?

– Я такого никогда не говорила.

– Ты сказала, что столкнешь Со… Сид с лестницы.

– Я такого не говорила.

– Нет, говорила. Ты говорила, что хочешь, чтобы Лейлани и Майя умерли.

– Я никогда не говорила, что убью их. Я обещала никого не убивать. – Роза выглядит до невозможного самодовольной. – Ты сам себе врешь, Че. Я прекрасно понимаю, какая я. Я себе нравлюсь. Ты был бы гораздо счастливее, если бы нравился сам себе.

Мне хочется заорать.

– Что бы ты сказал, если бы узнал, что я записываю наши разговоры? Разве ты не решил бы, что это гадко?

– Конечно. Но тут другое дело, потому что я не такой, как ты, Роза. Я не хочу быть таким, как ты. Я никогда никого не заставлял убивать любимое домашнее животное. Я никогда не пытался убить лучшего друга. Я не вру, не краду, не обманываю. Я не ты.

– Я не убивала морскую свинку. Я не пыталась убить Сеймон. Ты не слушаешь. Я никогда не убью Сеймон. Она моя лучшая подруга. Она мне нужна. Я не хочу, чтобы ты записывал наши разговоры. Это гадко, Че. То, что я другая, еще не значит, что так можно делать.

– Ты не просто другая, Роза. Другой – не обязательно значит опасный.

– Еще ты не должен был врать обо мне Лейлани. Она сказала Сеймон, что я убиваю домашних животных. Я ответила Сеймон, что ты мне завидуешь, потому что ты не такой умный, как я. Она знает, что ты играешь в шахматы не лучше новорожденного. Она тебя жалеет.

– Я рад, что я не такой, как ты.

Роза довольно улыбается.

– Глупые люди всегда рады тому, что они глупые. Я не такая, как девяносто девять процентов населения Земли. Я лучше их всех.

Интересно, она имеет в виду количество психопатов на душу населения? Или количество гениев?

– Ты знал, что такие люди, как я, ведут блоги? Я многое узнала. Они рассказывают, как притворяться обычным человеком. Некоторые из них считают, что таким, как я, нужно изменить имя и как можно скорее уйти из семьи, оборвать все связи. Семья только мешает.

Я представляю себе, как она это делает. Я бы хотел, чтобы она это сделала.

– В комментариях обычно все спорят. Многие психопаты… – Она замолкает и улыбается, показывая, что знает, кем именно я ее считаю, – многие из нас считают, что семья – лучшее прикрытие, ведь принято думать, что психопаты всегда одиноки. Люди не будут считать чудовищем кого‐то, у кого есть любящая семья.

– Я не считаю тебя чудовищем, – говорю я. Она права. Я действительно вру.

– Дэвид не хочет, чтобы ты рассказывал обо мне Макбранайтам, потому что боится, что они откажутся иметь с ним дело. Все дело в деньгах, Че, а не в Салли. Дэвиду нельзя верить. Как тебе кажется, почему он никогда не говорил с тобой обо мне? Он же всегда все понимал.

– Почему, Роза? – Мне страшно хочется услышать ее теорию заговора. Она считает, что всеми людьми движут такие же жуткие мотивы, как и ею. – Почему он не говорил со мной о тебе?

– Он хочет, чтобы мы были обычной, любящей семьей. Иначе мы отпугнем инвесторов. Дэвиду не нравится быть банкротом. Он не хочет снова ходить на обычную работу. Как тебе кажется, почему мы так часто переезжаем? Почему сейчас он так много работает?

– Дэвид всегда много работает.

Роза улыбается.

– Он только притворяется, что много работает. Ты даже не представляешь, как много в мире таких людей, как я. Думаешь, нас всего один процент? Ученые наверняка просто выдумали эту статистику. Почти все люди такие же, как я.

– Роза, ты так считаешь, потому что не можешь представить себе, каково это – быть другим. Единственный способ понять, что большинству людей в мире не плевать на других, – начать самой беспокоиться об окружающих.

Роза пожимает плечами.

– Скоро ты сам все увидишь. Завтра вечером мы с Сеймон приготовим ужин. Это будет семейный ужин, который всех нас сплотит.

Я до смерти хочу на него попасть.

Из-за Розы я опаздываю на несколько минут. Лейлани с Майей сидят за столиком в углу кафе. Лейлани обнимает Майю, наклоняется к ней, о чем‐то говорит, прихлебывая кофе. Я сразу чувствую, как они близки, как любят друг друга. Майя кажется совсем маленькой. У нее круги под глазами. Похоже, она похудела. У нее испуганный вид. Точнее, у них обеих. Это все из‐за Розы.

Иногда мне кажется, что Роза – это инопланетный вирус. Она заражает всех, к кому прикасается, своей нечеловеческой ДНК, вселяя серость и уныние. Я уверен, что до ее рождения был другим человеком. Куда более счастливым. Когда захватчики с ее планеты прибудут на Землю, мы не сможем оказать им сопротивление, потому что Розин вирус отнимет у нас все силы.

Лейлани замечает меня, машет рукой. И Майя тоже. Я подхожу.

– Нам нужен план, – говорит Лейлани, хотя я не успел даже сесть за стол.

Это правда.

– Мы что, генеральный штаб?

Майя растягивает губы, почти улыбается:

– Может, нанесем грим для маскировки?

– Неплохая идея.

– Главное – держать Розу подальше от Сеймон и Майи. – Лейлани не улыбается. – Я могу защитить Майю, но совершенно не понимаю, как достучаться до Сеймон. Роза из нее веревки вьет. Сеймон сказала тебе, что завтра они с Розой приготовят для всех нас ужин?

Майина почти-улыбка сходит с ее лица. Лейлани кивает.

– Очевидно, они обе считают, что следующий их шаг – массовое отравление обеих семей.

– Обхохочешься.

– Сеймон твердит, что Роза – ее лучшая подруга и что все это придумала она сама. Она не слушает меня, когда я говорю ей о Розе.

Майя смотрит на свои руки.

– Это точно придумала не Сеймон, – говорит Лейлани. – Она всегда носит перчатки. Она жутко боится арахиса.

Я умираю от голода.

– Ничего, если я закажу поесть? Я еще не завтракал. – Мы ведь собирались позавтракать вместе.

Лейлани кивает. Я заказываю большой завтрак. Они с Майей просят принести хлопья и фрукты.

– Я все время предупреждаю Сеймон насчет Розы, – говорит Лейлани. – Я предупреждала ее еще до того, как ты мне все рассказал. Я не сказала ей, что Роза – психопатка, но она знает и про морскую свинку, и про жуткие вещи, которые говорила Роза. Но Сеймон мне не верит. Она говорит, что я ревную. Она сказала: «Я люблю тебя. Я люблю Майю. Но Роза – моя лучшая подруга. Она меня понимает».

– Тьфу. – Я живо представляю себе, как Роза говорит Сеймон: «Ты меня понимаешь», точно так же, как она говорит это мне.

– Майя теперь спит в моей комнате.

– Хорошо. Вы с Сеймон до сих пор не разговариваете? Майя опускает голову:

– Сеймон со мной не разговаривает. А Роза разговаривает. Но лучше бы она ко мне вообще не подходила.

– Никогда не оставайся с ней наедине. Сеймон не считается. Звони мне, если тебе покажется, что Роза может что‐то натворить. У тебя есть мой номер?

Майя кивает.

– Не могу поверить, что она хотела убить Сеймон, – говорит Лейлани. – Они подруги. Зачем ей ее убивать?

– Не думаю, что она этого хотела, – говорю я. – У нее в руке был инжектор. Со снятым колпачком.

– Значит, она собиралась сделать ей укол. Именно это и говорит Роза. Говорит, что она впала в ступор.

– Она не впала в ступор. Она смеялась.

Майя съеживается и от этого кажется совсем крошкой. – Я не думаю, что Роза собиралась ее убить. Я думаю, она с восторгом наблюдала за тем, как у Сеймон синело лицо. Ей хотелось узнать, что может произойти. Поэтому‐то она и заставила Сеймон съесть арахисовое масло. Я думаю, Сеймон на это согласилась, но Роза не хотела, чтобы она умерла.

– Роза может заставить ее сделать все что угодно, – говорит Лейлани.

– Она может заставить Сеймон поверить, что это была ее собственная идея.

Нам приносят еду. Мой большой завтрак и правда очень большой: на тарелке лежат четыре сосиски, ломтики бекона, яичница, грибы, лук. Я набрасываюсь на еду. Майя отрешенно крутит ложкой в миске с хлопьями, перемешивает ягоды с йогуртом, но ничего не ест.

– Ты правда думаешь, что она психопатка? – прожевав, спрашивает Лейлани.

Она спрашивает об этом уже во второй раз. Я все понимаю. Мы должны быть осторожны, нельзя вот так навешивать ярлыки. Но я живу с этим полжизни. Я уже давно уверен.

– И Дэвид тоже так думает.

– Что? Я думала, они тебе не верят.

– Я не был в курсе! После того, что случилось вчера, мы с Дэвидом поговорили. И он признался, что ему все известно про Розу. И что он тоже пытается следить за ней.

Лейлани изумленно смотрит на меня:

– Тогда почему они ничего не сказали нашим родителям?

– Салли все отрицает. – Я говорю эти слова и тут же понимаю, что в них нет никакого смысла. Почему Дэвид не предупреждает всех вокруг? И прежде всего Макбранайтов? Он сказал, что это разрушит нашу семью, но вряд ли сам в это верит. – Он не хочет ее расстраивать, – неуверенно добавляю я.

– Что за бред! Сеймон могла умереть. Чертова Салли. Я вздрагиваю.

– Она… – начинаю я, но ничто из сказанного Дэвидом не объясняет, почему нам нельзя рассказывать о Розе. – По Розиному мнению, он боится, что ваши родители не захотят с ними работать.

– Я расскажу родителям все, что ты мне рассказал. Твоему отцу придется все подтвердить. Зачем мне такое выдумывать?

– Вряд ли он станет это подтверждать. Они могут все потерять.

– Мне плевать.

– Расскажи своим родителям. Если хочешь, я пойду с тобой. Мне надоело об этом молчать. Секреты – зло. Я уже говорил тебе, что Роза намекала, что столкнет Со… Сид с лестницы?

Лейлани задирает брови.

– Не думаю, что Роза это сделает. Вряд ли бы у нее это вышло. Сид хорошо натренирована. Роза очень часто говорит подобные мерзости. Ей нравится меня доставать.

– Бесчувственность, – говорит Лейлани.

– Ты посмотрела тесты?

– Естественно. Я читала их, думая о Розе, и понимала, что каждый пункт в них – про нее.

– Бесчувственность, расторможенность, бесстрашие, харизма.

– У меня точно есть харизма. А вот бесстрашие бы мне не помешало, – говорит Лейлани. – Представь, что ты никогда не нервничаешь, тебя ничто не тревожит.

– Это обходится слишком дорого. – Я знаю, что Лейлани шутит, но ничего не могу с собой поделать. – Мы тревожимся потому, что нам не все равно. К тому же бесстрашие идет в паре с расторможенностью. Если Розе что‐то нужно, она это берет. Она не думает о последствиях, потому что ей все равно. Правда, в этот раз все было по‐другому. Вся эта история с арахисовым маслом была спланирована. Чтобы планировать, нужно думать о последствиях.

Майя вздрагивает. Она ничего не съела. Моя тарелка пуста.

– Роза не учится быть хорошей. Она учится лучше скрывать, что она плохая.

Лейлани еще ни разу не коснулась своего телефона. Хотя она всегда на связи.

– Как ты с ней живешь? – спрашивает она. – Я бы сошла с ума, каждый миг ожидая, что она что‐нибудь выкинет. А ты уже десять лет это терпишь.

– Ну, я… – Не думаю, что хоть один человек в мире по‐настоящему понимает, что значит жить с Розой. Джорджи точно не понимает. Может, Дэвид? Но мы с ним об этом еще не говорили. Не знаю, как я с этим живу. Я не уверен, что и правда живу с этим. – Хуже всего мерзости, которые она мне нашептывает. Эти ее извращенные представления о том, как устроен мир.

Лейлани сжимает мою руку.

– Я завтра иду к своему психотерапевту. Я ей все расскажу. Она всегда знает, что делать. Еще я все расскажу родителям, и плевать, подтвердит ли Дэвид мои слова. Ты подтвердишь.

– Спасибо. – Я и правда ей благодарен. Она даже не представляет, как сильно.

– Ты любишь Розу? – спрашивает Лейлани.

– Ага. Это самое ужасное. Она моя младшая сестра. Я держал ее на руках, когда она была совсем маленькой. Я всегда был с ней рядом.

Майя слезает со стула, обходит стол и обнимает меня. Очень искренне. Роза такого никогда в жизни не делала. Только эта мысль не дает мне расплакаться.

Глава тридцать четвертая

Роза и Сеймон не готовят общий ужин. Лейлани передала своим родителям все, что узнала от меня. Дэвид отказался подтвердить ее слова. Я обвиняю Дэвида во лжи. Он говорит, что я его разочаровал.

Он ведь предупреждал, что мы не должны ни о чем рассказывать Макбранайтам. Так что он никому ничего не скажет. Салли не верит, что я вообще мог сказать что‐то подобное о Розе, а уж тем более Макбранайтам. Похоже, она забыла, что я говорил ей ровно то же самое. Роза довольно улыбается.

Мы с Лейлани без конца переписываемся. Мы ждем взрыва. Но вместо этого нас приглашают к Макбранайтам обсудить то, что Салли называет «недопониманием», а Джин – «ситуацией». Обсудить по‐взрослому. Несмотря на то, что далеко не все мы взрослые.

Я отпиваю воды из стоящего передо мной стакана. В центре стола стоят четыре графина с водой, тарелки с мягким сыром, ветчиной, салатами, соусами и хлебом. По одну сторону стола сидят Макбранайты, по другую – Тейлоры и Клейны. Но линия раздела проходит иначе, нас следовало бы рассадить так: по одну сторону должны были оказаться Роза, Сеймон и взрослые. По другую – Лейлани, я и Майя. У Джина под глазами голубые тени. Он с улыбкой треплет Лизимайю по плечу. Она печально улыбается ему в ответ. Она не выглядит утомленной, но безупречный макияж наверняка скрывает полное изнурение.

Не думаю, что кто‐то из нас нормально спал после того, как Сеймон едва не умерла. Выспавшимися выглядят только Роза и Дэвид – им ничто никогда не мешает спать. Круги под глазами у Салли похожи на синяки. Майя все время зевает. И Лейлани тоже. Она не достает свой телефон. Мой телефон прожигает мне карман. Я готов в любой момент включить запись нашего с Розой разговора, в котором она пообещала не убивать Майю.

Роза и Сеймон перемигиваются и машут друг другу руками, словно у них есть свой собственный язык жестов.

– Давайте начнем? – предлагает Салли.

– Не знаю, – говорит Лейлани. – Вы вообще собираетесь выслушать то, что мы хотим сказать?

Джин поворачивается к ней.

– Послушай, Лейлани. Давай хотя бы попытаемся вести себя как цивилизованные люди.

Лейлани закатывает глаза. Никто так и не прикоснулся к еде. Я беру стебель сельдерея, смазанный с внутренней стороны чем‐то розовым, и откусываю кусочек. Хруст стебля похож на выстрел. Все оборачиваются и смотрят на меня.

– Извините, – бормочу я и кладу сельдерей себе на тарелку.

– Че не может не есть, – говорит Дэвид. – Боксеры все такие.

– Еда здесь для того, чтобы ее ели, – замечает Лизимайя, делая пригласительный жест в сторону закусок. Никто к ним даже не прикасается.

– Лейлани, может быть, ты и начнешь? – говорит Салли. – Мы обещаем тебя выслушать.

– Роза… – Лейлани смотрит на Розу, уже успевшую изобразить полную невинность: глаза широко распахнуты, взгляд опущен, нижняя губа слегка надута.

– Я… Мы, – говорит Лейлани, глядя на меня, – мы считаем, что у Розы антисоциальное расстройство личности.

– Это неправда! – говорит Роза.

Сеймон мотает головой.

– Это означает, что ей нравится манипулировать людьми, и при этом ей все равно, что с ними будет.

– Мне тоже это нравится! – восклицает Сеймон.

– Она уговорила Сеймон попробовать арахисовое масло и…

– Никто меня не уговаривал! – возражает Сеймон. – Это была моя идея!

– Позволь Лейлани закончить, – просит Лизимайя.

– Я вам уже сто раз сказала… – начинает Сеймон.

– Сначала говорит Лейлани, – перебивает ее Джин. – До тебя тоже дойдет очередь.

– Че, – просит Лейлани, – расскажи им про морскую свинку.

Я рассказываю. Роза заявляет, что она в той истории была ни при чем.

– Почему ты тогда промолчал? – спрашивает Салли. – Потому что вы никогда не верите в то, что я говорю о Розе.

– Потому что ты врешь, – встревает Роза.

– Роза, у тебя будет возможность высказаться.

– С Розой что‐то не так, – продолжаю я тихим, спокойным голосом. – Сеймон могла умереть. Послушайте запись нашего с Розой разговора.

– Ты записал разговор с сестрой? – вскрикивает Салли.

Я киваю:

– Мне нужны были доказательства.

Я включаю запись, прежде чем кто‐либо успевает хоть что‐то сказать.

Роза: Майя злая. Если бы она умерла, было бы гораздо проще. Сеймон хочет, чтобы она умерла.

Я: О господи, Роза, ты не можешь убить Майю.

(Тишина)

Я: Если ты ее убьешь, тебя посадят в тюрьму.

(Тишина)

Я: Ты умная. Но даже самых умных убийц ловят. Почитай про них.

Роза: Я уже читала. Про тех, кого поймали. Но есть множество нераскрытых убийств.

(Тишина)

Я: Ты хочешь, чтобы в жизни у тебя было как можно меньше ограничений?

(Тишина)

Я: Как тебе кажется, что случится, если ты убьешь Майю? Ты не такая, как все. Ты стараешься скрыть это от окружающих, но все равно некоторые люди не хотят находиться с тобой рядом.

Роза: Например, Майя. Но у меня уже лучше получается притворяться такой, как все. Ты видел, как я вела себя на вечеринке. Я со всеми разговаривала и всем понравилась. Гости говорили Салли и Дэвиду, что я очень талантливая.

– Она тебя просто дразнит, – говорит Салли, а Лизимайя обнимает себя за плечи. – Ей десять лет. Она никого не собирается убивать.

– Я бы никогда не сделала ничего такого, – подтверждает Роза.

– Звучит жутко, – замечает Лизимайя. – Она часто говорит подобные вещи?

Я киваю:

– Она так думает.

– Неправда! – говорит Роза. – И вообще, я притворялась. Вы же знаете, что мне нравится играть роли.

– Она когда‐нибудь проявляла жестокость? – интересуется Лизимайя.

– То, что она убивала муравьев, считается? Еще она ворует.

Я рассказываю им про паспорт, про все, что она делала, когда была помладше. Я понимаю, что, вероятно, со стороны все это звучит не так уж и жутко. Джин не проронил ни слова. И Дэвид тоже.

– Она злонамеренная, – говорит Лейлани.

– Это ты злонамеренная, – парирует Роза, спотыкаясь на слове «злонамеренная», словно она не знает, что оно значит.

Сеймон кивает:

– Это правда, Лей-Лей, ты плохо относилась к Розе с тех самых пор, как она приехала. И Майя тоже. Вы же понимаете, что у меня могут быть собственные друзья. То, что мы двойняшки, не означает, что нам всегда должны нравиться одни и те же люди.

– Они обе были у Джеймса, – говорит Лизимайя. – Если бы Роза была такой, как вы думаете, Джеймс наверняка бы это заметил. Он уже много лет работает с детьми, у которых разные психические отклонения.

– Он видел ее всего раз, – возражает Лейлани. – Дэвид, почему ты соврал?

– Ты спрашиваешь, почему я не согласен с тем, что моя дочь опасна? Потому что она не опасна.

Я качаю головой.

– Она не опасна, Че. Да, ей сложно общаться с людьми. Так было всегда. Да, она говорит неуместные вещи. Крайне неуместные. Она учится различать, что можно делать, а что нельзя, и довольно плохо контролирует свои импульсивные желания. Да, ей нравится тебя дразнить, Че. С младшими сестрами такое часто бывает.

Неужели Джин и Лизимайя на это купятся?

– Как вы знаете, в детстве у нее диагностировали нарушения развития, – продолжает Дэвид, глядя на своих лучших друзей. – Но она делает успехи. Бог мой, видели бы вы ее три года назад! Роза с огромным трудом заводила друзей. А теперь у нее две подруги. Они с Апиньей до сих пор общаются. Поэтому, что бы там ни случилось с морской свинкой…

– Я не…

– Дай мне закончить, Роза, – говорит Дэвид; Роза выпячивает нижнюю губу. – Они до сих пор дружат.

Я думал, Дэвид согласен с тем, что Роза опасна. Разве он сам так не говорил?

– Роза не обычный ребенок, – заявляет Лейлани.

– Согласен. Роза не совсем обычная. В математике она опережает своих сверстников лет на пять, не меньше. В шахматах разница бросается в глаза еще сильнее. В плане общения она отстает на пару лет. Очевидно, эти вещи взаимосвязаны. Я не согласен с твоим диагнозом. – Он бросает на меня строгий взгляд. – Ни один из врачей, наблюдавших ее, ни о чем подобном не говорил. А их было немало. Я знаю, Че хочет стать врачом, но он еще не врач.

Я чувствую, что у меня горят щеки.

– Никто никогда не обследовал ее на предмет того, есть ли у нее антисоциальное расстройство личности.

Лейлани изумленно смотрит на меня.

– Дэвид, почему ты ни о чем не рассказал моим родителям? Тебе не кажется, что надо было предупредить их, что Роза не совсем обычная, прежде чем разрешать ей общаться с двойняшками?

Взрослые начинают говорить одновременно, но Лизимайе удается всех перебить:

– Они нам рассказывали, Лейлани. Мы уже очень давно знаем про Розу.

– Тогда почему вы ничего не сказали нам?

– Мы не хотели, чтобы у вас сложилось о ней неверное представление, – говорит Лизимайя. – Розе и без того непросто заводить друзей. Наверное, мы были неправы.

– Сеймон перестала разговаривать с Майей, потому что Роза ее заставила…

– Нет, меня никто не заставлял, – перебивает Сеймон. – Лей-Лей, ты так говоришь, будто я младенец. Я не младенец. Майя знает, почему я с ней не разговариваю.

– Можешь сказать нам почему? – осторожно спрашивает Джин.

– Потому что Майя сказала, что Роза – злой робот.

– Это правда, Майя?

Майя кивает. Джин фыркает, но ему удается не рассмеяться. Всем остальным не смешно.

– Я хочу, чтобы вы снова разговаривали друг с другом, – объявляет Лизимайя. – Вы можете мне пообещать? Майя?

Майя снова кивает.

– Сеймон?

– Только если она перестанет плохо относиться к Розе.

– А как быть с тем, что Роза плохо относится ко мне? – Это первая Майина фраза с начала разговора.

– Роза, – начинает Дэвид, опережая всех остальных, – ты не будешь плохо относиться к Майе?

– Я не…

– Роза?

Роза кивает.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Роза тянет слово «обещаю» на долю секунды дольше, чем нужно, и в нем почти слышится нотка сарказма.

– Ты перестанешь дразнить брата? – Дэвид указывает на мой телефон. – То, что ты сказала, совсем не смешно. Никогда не шути насчет смерти.

Роза выглядит расстроенной.

– Я ничего такого не имела в виду. Я не думала, что Че всерьез воспримет мои слова.

– Сеймон, ты будешь разговаривать со своей сестрой? – спрашивает Лизимайя.

– Обещаю, – говорит Сеймон, точно копируя Розу.

Семья возвращается домой. Я не могу назвать родителей и Розу моей семьей. Кажется, что они не имеют ко мне никакого отношения. И все же это не так. Во мне есть их черты: волосы и нос у меня от Дэвида, глаза – от Салли. Но сейчас мне кажется, что больше нас ничего не связывает.

Роза слегка улыбается. Она явно считает, что сегодня одержала победу. Она права. Так и есть.

– Ты сказал, что веришь мне, – говорю я Дэвиду. Мы отошли от дома Макбранайтов всего на полквартала, но я больше не могу сдерживаться.

– Я тебе верю, – отвечает он. – Но кроме того, я сказал, что мне нужно сохранить нашу семью.

– Как ты мог? – оборачивается ко мне Салли. У нее на лбу пульсирует жилка. – Как ты мог говорить такое о собственной сестре? Как ты мог записывать ваши с ней разговоры?

Роза хихикает. Салли поворачивается к ней:

– Роза, это не смешно.

Роза тут же прекращает хихикать.

– Это не игра. Как по‐твоему, почему твой брат так плохо о тебе думает? Потому что ты ничего не воспринимаешь всерьез. Я знаю, это сложно. Я знаю, ты стараешься. Я знаю, ты предпочла бы иметь дело с числами, а не с людьми. Но люди – не числа. Ты должна стараться правильно себя вести. Перестань смеяться, когда не происходит ничего смешного. Перестань говорить жуткие вещи, вроде тех, что мы слышали. Например, что ты хочешь, чтобы Майя умерла! Почему ты так сказала?

Розино лицо абсолютно ничего не выражает. Как и лицо Дэвида.

– Извини.

– Ты должна об этом сожалеть, Роза! Желать кому‐то смерти – это совсем не смешно! Нельзя говорить такие вещи.

Дэвид кладет руку Салли на плечо. Салли ее стряхивает.

– Как мы до такого дошли? Почему мы думаем друг о друге самое плохое? Почему шпионим? Как мы могли такими стать?

Я не знаю, кого она спрашивает. Она ни на кого из нас не смотрит. Дэвид обнимает ее за плечи. На этот раз Салли не сопротивляется. Она кладет голову ему на плечо. Наверное, она плачет. Они переходят улицу к парку. Мы с Розой идем за ними. Всю оставшуюся дорогу до дома мы молчим. У Розы совершенно пустое лицо. Больше всего на свете я хочу оказаться рядом с Соджорнер.

Часть четвертая

Я ХОЧУ ДОМОЙ

Глава тридцать пятая

«Сегодня ужасно холодно, – пишет Джорджи. – Я в варежках!» – «А у нас жара».

Наконец‐то наступило лето. Я в одних шортах сижу в спортзале, жду, когда придет Соджорнер и у нас начнутся спарринги. Я развалился на скамейке перед раздевалками, пью воду, ем протеиновые батончики и переписываюсь с Джорджи.

«Тебе бы понравилось. Народ одет во все, что только можно вообразить. Во все цвета радуги. Пастельные, неоновые, кричащие». – «Ты обращаешь внимание на одежду? И знаешь, что такое пастельные цвета? НЙ тебя явно изменил». Я не говорю ей, что просто цитирую Лейлани. «Я тут видел, как ребята в коротких красных комбинезонах ехали по велодорожке на старинных роликах. У одной девчонки в волосах были бигуди».

Это я сам заметил. Все прохожие их заметили. У первого из них на плече висел винтажный бумбокс, откуда неслась музыка тех же лет, что и ролики. «Как круто. Однажды я увижу всю эту хрень собственными глазами. Чертенок все еще в отъезде?» – «Сегодня вернется». Я просматриваю фотографии, которые Роза прислала из танцевального лагеря, и отправляю Джорджи снимок, на котором Роза в костюме Бо Пип позирует рядом с Сеймон, одетой в балетную пачку. «Мило. Разве мы в десять лет делали селфи?» – «Ох уж эти современные дети». – «Значит, животные не пострадали?» – «Смешно. Насколько мне известно – нет. Как твой проект?»

Джорджи шьет бальное платье: это ее проект по текстильному делу. Пока она описывает мне платье и шлет фотографии последнего тканевого манекена, я обдумываю свой список.

1. Следить за Розой.

2. Мне нужно спарринговать.

3. Мне нужна девушка.

4. Я хочу домой.

1. Роза не сделала ничего жуткого с тех пор, как Сеймон едва не умерла и мы с Макбранайтами устроили общую встречу. Она перестала со мной разговаривать. Нет, вообще она со мной разговаривает. Она притворяется нормальной. Но она больше не вламывается ко мне в комнату. Не говорит мне, что хочет, чтобы кто‐нибудь умер. Не говорит вообще ничего такого, от чего волосы у меня на руках встают дыбом. Если в ближайшие десять лет Роза не попадет ни в какую историю, поверю ли я, что она изменилась?

Дэвид настроен более оптимистично, чем я. Но Дэвид говорит о ней разные вещи дома и на людях. Он простил меня за то, что я все рассказал Макбранайтам. Я не уверен, что простил его. Он снова и снова повторяет, что на кону наша семья. Что если Розе официально поставят диагноз, это разрушит ее жизнь и нашу семью. Он видит в ней тьму, но признается в этом только мне.

«В мире миллионы таких людей, как Роза, – говорит он, – и они все живут, никого не убивая. Роза умная. Она хочет жить нормальной жизнью. Смотри, как хорошо она себя теперь ведет».

Джеймс, психолог, не поставил Розе никакого диагноза. Розина дружба с Сеймон не кажется ему нездоровой. Он неправ. Но по крайней мере за ней следит профессионал. Рано или поздно она совершит ошибку, и он все поймет. Теперь, когда за Розой присматривают Дэвид и Джеймс, мне кажется, что она не только моя ответственность.

Сеймон снова разговаривает с Майей, но не так, как раньше. Майя по‐прежнему спит в комнате Лейлани. Роза и Сеймон очень близки, они придумали собственный язык жестов. Они показывают друг другу разные комбинации пальцев, постукивают ими по локтям, машут руками и до слез хохочут, когда кто‐нибудь спрашивает их про этот тайный язык.

Лейлани и Майя мне верят. Раньше у меня была только Джорджи. Я никогда не мог заставить себя рассказать ей, как мне страшно оттого, что Роза занимает почти каждый миг моей жизни. После того как у меня появилась возможность говорить о Розе с Лейлани, все изменилось. Я чувствую себя так, словно годами дышал одним легким, а теперь вдруг дышу обоими.

2. Я уже дрался на ринге. Я боксирую в тысячу раз лучше, чем до того, как впервые попал на спарринг. Родокам это не нравится. Но они меня не останавливают.

3. У меня есть девушка. Соджорнер для меня всё. Я вижу ее не так часто, как мне бы хотелось, то есть не каждую минуту. У нее две работы, бокс, она ведет занятия в воскресной школе. Если бы я не ходил в спортзал, мы бы виделись всего пару раз в неделю.

4. Я не хочу домой, в Сидней. Мне начинает казаться, что мой дом здесь.

Все дело в Соджорнер, Лейлани, Майе, даже в Олли и Джейми. Но Соджорнер – мое счастье. Она для меня больше чем всё. Она входит в спортзал – волосы убраны назад, на плече сумка, – и сердце едва не выскакивает у меня из груди. Я улыбаюсь, встаю, притягиваю ее к себе. Ее сумка валится на пол. Мы целуемся.

– Вы тут не одни! – бухтит Тупорылый, но мы не обращаем на него внимания.

Соджорнер снова целует меня и исчезает в раздевалке. Не переставая улыбаться, я пишу Джорджи: «Пора на спарринг. Твой проект выглядит просто замечательно».

По пути домой мы покупаем пиццу. Теперь это наш ритуал. Соджорнер платит. Она знает, что у моих родоков, как они это называют, «проблемы с наличностью» и что я не хочу слишком часто использовать дедулину кредитку, хотя он мне и разрешил. Не хочу давать ему лишний повод писать Дэвиду: «Я же тебя предупреждал». Дедуля большой любитель этого дела.

Обычно я провожаю Соджорнер до дому и иду к себе, но сегодня все иначе. Сегодня ее мамы на какой‐то церковной конференции в Чарльстоне, в Южной Каролине. До утра в их крошечной квартирке не будет никого, кроме нас с Соджорнер. Потом мне придется вернуться домой и впервые за две недели встретиться с Розой. Я хотел бы, чтобы мам Соджорнер не было неделю, а еще лучше месяц, чтобы я мог отложить встречу с Розой на подольше. Когда я с Соджорнер, я совершенно не думаю о Розе.

Я не думаю о Розе, когда мы, срывая друг с друга одежду, вваливаемся в комнату Соджорнер и, сплетясь, падаем на ее кровать.

Мы проспали. Я просыпаюсь и вижу на экране телефона миллион пропущенных звонков и срочных сообщений, а Соджорнер в это время жутко матерится единственным доступным ей способом, то есть беспрерывно бормочет то «о нет, только не это», то «ой-ой-ой-ой-ой». Она опаздывает на занятия по самообороне, которые будет вести все каникулы.

«Можешь с утра присмотреть за Розой и двойняшками? Их нужно отвезти на теннис». Сюзетта, няня Макбранайтов, больна. Лейлани занята своим сайтом. Макбранайты только вечером вернутся из Токио, а родоки весь день на встречах. Остаюсь только я, потому что у домашней прислуги Макбранайтов есть дела поважнее, чем присматривать за детьми.

Майя встречает меня у двери в дом.

– Они тоже идут на теннис.

На Майе белая футболка, шорты и шлепанцы. Надо полагать, кроссовки – в ее гигантской сумке, которая стоит возле входной двери.

– Роза не играет в теннис. – Насколько мне известно, она в жизни не держала в руках теннисную ракетку.

– И Сеймон тоже. Но теперь они будут ходить в мою теннисную школу, на занятия для начинающих.

Через неделю Майя едет в теннисный лагерь во Флориде. Все делают вид, что не замечают, что такое летнее расписание дает Майе возможность провести как можно больше времени вдали от Сеймон и Розы.

– Сеймон никогда не любила теннис. Она говорила, что теннис – глупое занятие. Но это неправда.

Я киваю, хотя у меня нет никакого мнения на этот счет. Если не считать бокса, я совершенно не разбираюсь в спорте.

– Это все Розины проделки, – говорит Майя. – Знаешь, что она сказала? «Богатые играют в теннис». Тогда Сеймон сказала: «Я богатая», а Роза сказала: «Я стану богатой».

Я искренне надеюсь, что этого никогда не произойдет.

– Она ужасна.

Мы садимся на диван подальше от входной двери.

– Где они?

Майя смотрит вверх, на галерею, где находятся комнаты девочек.

– Сколько у нас времени до твоего занятия? – Я откидываюсь на спинку дивана, смотрю вверх, на голубое небо, белые облака и невероятные очертания манхэттенских небоскребов. Мне не хочется читать бесконечные сообщения, которые я получил за утро. Я думаю о прошлой ночи, о Соджорнер.

– Час, – отвечает Майя. – Но я хочу сначала размяться. Если мы поедем по линии L, то доедем за двадцать минут. Я им сказала, что нам нужно будет уйти, как только ты придешь. Они знают, что ты уже здесь.

«Спускайтесь, мы готовы», – пишу я Розе.

– Я не хочу, чтобы они шли с нами, – говорит Майя. – Сеймон ненавидит теннис. Жаль, что они не остались в лагере на все лето.

Не могу с ней не согласиться.

– Мы из‐за них опоздаем.

– Время еще есть. – Не удивлюсь, если мы и правда опоздаем.

– Они все портят, – говорит Майя.

– Они ничего не сделают. Они знают, что, если мы из‐за них опоздаем или они что‐то натворят, я расскажу твоим родителям.

Майя кивает, но непохоже, что я ее убедил.

«Думаю о тебе», – пишу я Соджорнер. Как бы я хотел, чтобы она сейчас была здесь. Звенькает лифт. Из кабины выходят Сеймон и Роза в одинаковых нарядах: красные футболки, синие юбки, красно-синие кроссовки, красные и синие ленты в косичках. У них за спинами одинаковые красно-синие рюкзаки. Они как будто бы хотят сказать: «Теперь мы двойняшки».

– Привет, Че, – говорят они хором. – Привет, Майя. Майя не отвечает. Волосы у Сеймон почти такой же длины, как у Розы. Интересно, когда она начала их отращивать? Роза и Сеймон выглядят как рядовые члены какой‐то психопатической чирлидерской секты.

– Можно мы выберем, как туда пойдем? – спрашивает Сеймон. – Раз мы все будем заниматься Майиным любимым видом спорта, нам нужно хоть что‐то выбрать.

Логика этого предложения слишком похожа на Розину. Какая разница, как нам туда идти? Майя закатывает глаза точь‐в-точь как Лейлани:

– Мы сядем на линию L на Первой авеню. Пешком дойдем только до станции. Никто не пойдет на цыпочках, гусиным шагом или на четвереньках.

– Смешно, – говорит Сеймон.

Роза изумленно смотрит на меня:

– Мы хотели выбрать, какой дорогой туда идти.

Интересно, она когда‐нибудь научится слышать сарказм? Майя уже стоит у двери, на плече у нее теннисная сумка.

– Я могу взять твою сумку, если хочешь.

– Тренер говорит…

– Что, если ты будешь таскать на плече тяжелую сумку, у тебя укрепятся мышцы. Я это уже слышал. Но не уверен, что согласен с твоим тренером.

Майя показывает мне язык:

– Она классная. Настоящая нью-йоркская теннисистка.

– Давайте пройдем через парк по Девятой, – предлагает Роза.

– Хорошо.

В небе ярко светит солнце, и, хотя сегодня рабочий день, по улицам прогуливаются толпы людей, которым, похоже, некуда спешить. На деревьях полно воробьев. Соджорнер говорит, что здесь еще водятся ястребы, но я их пока не видел.

По пути Роза и Сеймон шныряют вокруг нас с Майей. Они все время меняются местами, взмахивают руками, подавая друг другу знаки на своем тайном языке.

– Хватит толкаться, – говорит Майя.

– Мы не толкаемся. Мы танцуем, – парирует Роза. – Учимся двигаться плавно.

– Мы скользим, – добавляет Сеймон, обращаясь не к Майе, а к Розе.

– Нет, вы меня толкаете. Че, скажи, чтобы они перестали.

– Потерпите до кортов, там будете скользить, сколько захотите.

Они снова меняются местами. Я вижу, что Сеймон поднимает четыре пальца, прижимает большой палец к основанию мизинца. Они с Розой хихикают, переминаясь с ноги на ногу, пока мы ждем у светофора.

«Просто ужас», пишу я Лейлани. «Бедная Майя. Роза и Сеймон совершенно несносны». Мы переходим через дорогу. Я решил, что проще будет присматривать за Майей, чем следить, чтобы Роза или Сеймон ничего не выкинули. Майя быстро идет вперед, держась рядом со мной. «Несносны?» – отвечает Лейлани. – «Ты что, сочиняешь старинную детскую книжку?» Майя шепчет что‐то вроде «ненавижу их». Я неуклюже глажу ее по плечу, словно напоминая, что я на ее стороне.

– Давайте заглянем на собачью площадку, – говорит Роза. – Я хочу посмотреть на собак.

Розе каким‐то чудом удается поддерживать жизнь своей компьютерной собаки. Оповещения о ее состоянии приходят мне и родокам по электронной почте. Наверняка Роза думает, что родоки теперь подарят ей настоящую собаку.

– Мы опоздаем, – говорит Майя. – У нас нет времени смотреть на собак.

– Прямо через парк, девочки.

– Да, Че, – звонким хором отвечают Сеймон и Роза и снова принимаются хихикать. Вот бы запретить им хихикать в моем присутствии.

Я понимаю, что не встречу сейчас Соджорнер – у нее занятия, – но все равно оглядываюсь. Здесь, в парке, я впервые увидел ее за пределами спортзала, здесь мы впервые по‐настоящему целовались.

Я точно знаю, что еще рано тосковать по тому времени, когда мы только начали встречаться. Я не стану уточнять у Лейлани или Джорджи и уж точно не буду обсуждать это с Джейсоном. Особенно после того, как в ответ на новость, что у меня появилась девушка, он написал: «Хоть перепихнулся наконец. Зашибись. Думал, у тебя хер отвалится за ненадобностью». Иногда я беспокоюсь, что он не шутит.

Майя перевешивает сумку с левого плеча на правое.

– Давай я хоть немного ее понесу? Я не скажу твоему тренеру.

– Все нормально, – говорит Майя. – Она не такая тяжелая, как кажется.

Сумка кажется ужасно тяжелой.

– Отдай ее мне, как только устанешь.

Красно-синие двойняшки снова хихикают.

– Давайте сыграем в шахматы, – говорит Сеймон.

Роза кивает. Они снова меняются местами. На этот раз я замечаю, как Сеймон врезается в Майю.

– Прекратите. Не толкайте Майю. Мы не будем нигде останавливаться. Мы не будем смотреть на собак, играть в шахматы и толкать Майю.

Мы уже на другой стороне парка, переходим через авеню А.

– Да, Че, – выпевают они и начинают подпрыгивать на ходу. При этом они что‐то поют себе под нос, что бесит меня еще сильнее.

«Можно я убью их обеих?» Лейлани отвечает буквально через секунду: «Вопрос, достойный Розы». – «И мне за него стыдно». Я спотыкаюсь и едва не роняю телефон.

– Нельзя на ходу писать сообщения, – говорит Роза.

– Это противозаконно, – добавляет ее менее жуткая двойняшка.

Я не понимаю, обо что споткнулся, но почти уверен, что это была нога одной из них. Я убираю телефон в карман. Нужно быть внимательным. Майя снова перевешивает сумку.

– Давай я понесу.

Она мотает головой. Пальцы, которыми она вцепилась в ремень сумки, побелели.

– Осталась пара кварталов.

Мы ждем на переходе, пока переключится светофор. Майя, стоя рядом со мной, перевешивает сумку с плеча на плечо. Я молчу. Подожду, когда она снова перевесит ее, и тогда заберу сумку. С другой стороны от меня Сеймон и Роза покачиваются с пятки на носок и обратно.

Мимо, громко гудя, едет гигантский грузовик. Его кузов украшает пестрая, красно-желто-зеленая реклама пива, о котором я в жизни не слышал. Солнце светит так ярко, как не светило еще ни разу с тех пор, как мы приехали. Вся шумная, забитая людьми улица сияет яркими красками, пятнами цвета. Не могу вспомнить, почему я думал, что Нью-Йорк уродлив. Любой город, в котором окажется Соджорнер, по определению прекрасен.

Краем глаза я замечаю, как что‐то рядом со мной движется по неправильной, ненормальной траектории. Теннисная сумка взмывает вверх, кружится, лямка тянет Майю за плечо, и она теряет равновесие. Я пытаюсь схватить ее, но она летит мимо меня прямо на дорогу. В нее врезается велосипедист. Ее голова ударяется об асфальт со звуком, от которого у меня внутри все обрывается.

– Майя!

Сеймон истерично вопит.

– Зачем ты ее толкнул? – орет Роза, у нее по лицу текут слезы. Она куда‐то тычет пальцем.

– Что за хрень? – говорит какой‐то мужчина. – Зачем ты это сделал? – Он достает телефон.

Я не понимаю, к кому он обращается. Роза и Сеймон стоят, вцепившись друг в друга. Майя не двигается. Но она дышит, у нее открыты глаза. Я падаю на колени рядом с ней, не зная, стоит ли взять ее за руку. Рядом с ее головой, на дороге, я вижу влажный ком жевательной резинки. Майино ожерелье с рубиновым сердечком сияет на солнце. Один зрачок у нее гораздо больше другого.

– С тобой все будет в порядке, – говорю я, надеясь, что это не ложь. И осторожно касаюсь ее руки.

– Больно, – говорит она. – Где Лей-Лей?

Я вытаскиваю телефон из кармана. 911, сейчас я сразу же вспоминаю нужные цифры. Это уже второй раз. У меня за спиной кричат люди, но все перекрывают рыдания Розы и Сеймон. Потом я слышу сирены. Громкие. До ужаса громкие. Диспетчер говорит, что скорая уже в пути. Я пишу Лейлани, что с Майей случилась беда.

– Я сообщил Лейлани, Майя. Она скоро будет здесь. Кто‐то кладет мне руку на плечо.

– Сэр?

Я оборачиваюсь. Это врачи скорой помощи. Я отхожу на тротуар. Они опускаются на колени рядом с Майей. Я рад, что ей помогут. Я хочу спросить, будет ли она в порядке, но они пока не могут этого знать.

– Че! – зовет Майя.

– Я здесь, рядом. – Не уверен, что она меня слышит.

– Почему ты ее толкнул? – снова орет Роза. Я вдруг понимаю, что она обращается ко мне.

Глава тридцать шестая

Полицейские оставляют меня ждать в маленькой комнате. Пока мы стояли на тротуаре и смотрели, как врачи скорой проверяют Майино состояние, я уже рассказал им обо всем, что видел. Я не знаю, что произошло. Я даже не подумал, что Майю кто‐то толкнул. Она потеряла равновесие. Я решил, что, возможно, она споткнулась или кто‐то пихнул ее тяжелую сумку, и Майя упала с тротуара. Полицейские не спрашивают, толкнул ли я Майю. Они записывают все, что я говорю.

Вместе со мной в комнатке сидит женщина-полицейский. Она почти ничего не говорит, только повторяет, что Дэвид уже едет. В комнате четыре стула и стол, на нем бумажный стаканчик с водой. Больше ничего нет. Я лезу за телефоном. Но в кармане его нет. В последний раз я видел его, когда сидел на дороге возле Майи и писал Лейлани. Где я его выронил, там? Или в полицейской машине? Я снова и снова пытаюсь его достать, но каждый раз, уже почти засунув руку в карман, вспоминаю, что его там нет.

Я хочу встать и походить, но комната очень маленькая. – Не надо этого делать, парень, – говорит женщина-полицейский.

Я уже открываю рот, чтобы спросить, чего не надо делать, но тут понимаю, что, хоть я и сижу, мои ноги сами по себе вытанцовывают шафл в духе Али.

– Я не умею сидеть смирно.

– Учись, парень.

Я концентрируюсь на том, чтобы удержать ноги в покое. Но теперь мне хочется постукивать пальцами по столу. В конце концов я принимаюсь сгибать и разгибать руки. Потом, через какое‐то время, в комнату входит Дэвид. Он притягивает меня к себе. Я чувствую, как глаза жжет от слез, но не плачу. Женщина-полицейский оставляет нас одних. Я падаю на стул. Дэвид садится рядом.

– Как Майя?

– Она в больнице, ее осматривают. Она в сознании. Надеюсь, там ничего серьезного.

Она выглядела так, словно все очень серьезно.

– Где Салли?

– В больнице. И Роза тоже. Джин и Лизи еще летят. Дэнни вызвал для тебя адвоката. Она скоро будет здесь. Она сказала, что тебя не должны были везти в полицию. Она все уладит.

Я не знаю, кто такой Дэнни. В комнату входят двое полицейских, мужчина и женщина. Я не уверен, что они говорят со мной, потому что они все время смотрят на Дэвида. Оба крепко жмут мне руку. Я не разбираю их имена. Мне кажется, что все это происходит не со мной. Мужчина-полицейский высокий, женщина-полицейский пониже. В какой‐то момент я решаю, что это те же, которые приходили к нам домой, когда Роза пропала. Но в тот раз женщина была выше мужчины. Я не могу сосредоточиться на том, что они говорят. Может, все это не имеет ко мне никакого отношения?

Ноги у меня движутся сами по себе, но я стараюсь при этом хотя бы не шуметь. Мне не приходилось так долго сидеть на месте с тех пор, как мы летели в этот город.

– Мой сын не будет отвечать на вопросы, пока не приедет наш адвокат.

– Не буду?

– Не будешь. – Дэвид говорит очень твердо.

Я отпиваю воду из стакана. На вкус она какая‐то маслянистая. Двое полицейских еще немного говорят с Дэвидом, а затем уходят. Я замечаю на полу покрытие, изображающее плитку. Не могу вспомнить, как оно называется, но в углу комнаты оно отошло от пола и задралось кверху, как старые обои. Наверное, настоящая плитка стоит слишком дорого.

В комнату входит адвокат, ее привел еще один полицейский. У нее коротко подстриженные серебряные волосы, но не крашеные, не как у золотоволосой продавщицы в «Спуле». Они все серебряные, они растут такими прямо у нее из головы. Она представляется мне, мы пожимаем друг другу руки. Полицейский говорит мне, что я могу идти домой, но не должен уезжать из города, потому что у них еще могут возникнуть вопросы.

Я спрашиваю про свой телефон. Полицейские говорят, что посмотрят в машине, в которой меня привезли. Больше всего на свете мне сейчас хочется пробежаться.

Мы не едем в больницу. Дэвид говорит, что так будет только хуже. Роза и Сеймон утверждают, что Майю толкнул я.

– Я ее не толкал.

– Я знаю. – Дэвид тянется ко мне из угла такси, сжимает мою руку.

Дома я сажусь за барную стойку. Напротив меня сидит адвокат. Дэвид уже несколько раз назвал ее имя, но я не могу его запомнить. Она не возражает, когда я встаю с места и принимаюсь ходить по кухне. Дэвид подает кофе. Я отпиваю глоток: на вкус как мыло. Я ставлю чашку на стойку и смотрю за окно, но перед глазами у меня по‐прежнему лежащая на дороге Майя. Адвокат что‐то говорит. Не могу разобрать ни слова.

Я возвращаюсь к стойке и сажусь. На столешнице муравей. В Нью-Йорке что, водятся муравьи? Будь мы в Сиднее, я бы не удивился. Дома повсюду шныряют маленькие черные муравьи. Я присматриваюсь. Это не муравей, а маленькая черная частичка непонятно чего. Кофе? Какао? Грязь? Не могу понять.

– Че?

– Да?

– Тебе нужно отвечать на вопросы Айлин.

Я киваю и снова встаю. Когда я сижу, я не могу успокоить свои ноги. Мой адвокат – Айлин – пьет кофе, словно это самое обычное в мире дело, задавать вопросы насчет одиннадцатилетней девочки, которую сбил велосипедист. Может, для нее это и правда обычное дело.

Айлин объясняет, что дело, вероятно, не дойдет до суда. Полицейские только начали просматривать записи с камер, но пока ничего не обнаружили. На том углу нет камер видеонаблюдения, а камеры, следящие за дорожным движением, направлены на дорогу, не на тротуар. Но полицейские еще не проверили системы наблюдения в окружающих магазинах.

Я узнаю нечто новое: в Нью-Йорке камеры есть не везде. Потом вспоминаю, что уже слышал об этом от Розы. Но ведь Роза выбирала, по какой улице мы пойдем к метро. Все это подстроила Роза. Она правда хотела, чтобы Майя так сильно пострадала? Она правда собиралась все свалить на меня? Адвокат говорит, что полицейские опросили пятерых свидетелей. Сеймон, Роза и один из прохожих, мужчина, говорят, что Майю толкнул я. Еще две женщины говорят, что ее толкнула одна из девочек. Обе они совершенно уверены, что это был не я. Одна из женщин говорит, что это была Сеймон. Другая не уверена в том, кто именно из девочек это сделал.

Майя не знает, что произошло. Она не знает, кто ее толкнул, но твердо уверена, что ее толкнули. Она разговаривает, но у нее сотрясение мозга, сломаны три ребра, два позвонка и левая нога в двух местах: ей нужна операция. Позвоночник в порядке. Она сможет ходить. Велосипедист тоже не знает, что произошло. У него сломана нога, ободраны локти, колени и все на свете, а велосипед не подлежит ремонту. Майе повезло, что он ехал на своем собственном легком спортивном велосипеде, а не на тяжелом городском, из проката. Но у него будут проблемы из‐за того, что он ехал не по велодорожке.

– Полиция может и не передать дело в суд, – говорит Айлин. – Никто не умер, вы все несовершеннолетние. Можешь рассказать, что произошло? – Она развернулась на стуле так, что смотрит теперь прямо на меня. – Во всех подробностях.

– Да не особенно. Я ничего не видел. Мы собирались переходить, а потом вдруг Майя оказалась на дороге. Я подумал, она споткнулась. – Я и правда так подумал? Не уверен, что думал о том, что случилось. Я думал о том, как ей помочь. – Я ее не толкал. Я даже не понял, что ее толкнули.

– Что ты говоришь? – спрашивает Дэвид.

Я стою в дальнем углу гостиной.

– Извините, – говорю я и подхожу ближе. – Я сказал, что я ее не толкал.

– Че, ты не мог бы сесть? – просит Дэвид.

Я снова сажусь за барную стойку. У меня дрожат ноги, и я никак не могу их унять.

– Как тебе кажется, кто толкнул Майю? – спрашивает Айлин.

– Роза.

Дэвид сжимает губы. Гнев улетучивается с его лица, прежде чем Айлин оборачивается и смотрит на него.

– Но Роза утверждает, что Майю толкнул ты.

– Она меня подставляет. Она постоянно так делает. Я говорю Айлин о Розе и задумываюсь, почему Роза обвиняет меня. Зачем ей это?

– Есть ли у тебя доказательства, что она на такое способна? – спрашивает Айлин.

Я рассказываю ей, что у меня на телефоне есть записи наших разговоров и что я веду дневник, где описываю ее поступки. Похоже, Айлин немного удивлена.

– Можешь мне все это передать?

Я поднимаюсь к себе, достаю ноутбук. Снимаю защиту с папок и копирую их на флешку, которую мне дала Айлин. Теперь у нее есть все. Дэвид не сказал ни слова. Айлин уходит. Дэвид обнимает меня.

– Все будет в порядке, – говорит он. – Айлин должна знать про Розу. Ты правильно поступил.

– Правда? – По нему не было похоже, что он так считает.

– Мне нужно сделать кучу звонков. Побудешь один? – Он исчезает в кабинете, прежде чем я успеваю ответить.

Я проверяю свой планшет. Вижу миллион сообщений. Я прямо с планшета звоню Лейлани. Она все еще в больнице.

– Прости.

– Ты не виноват.

Я в этом не уверен. Мне нужно было все время держаться между Майей и девочками. Нельзя было позволять им скакать вокруг. Я должен был догадаться, что они что‐то планируют. Неужели они и правда все это спланировали? Или Роза просто ждала подходящего момента?

– Как она?

– В порядке. Разговаривает. Мало что помнит. У нее сотрясение. Она вся в синяках. Кости переломаны. Левая нога в ужасном состоянии.

– Ей очень больно?

Не думаю, что Лейлани меня слышит. Она разговаривает как робот. Как будто бы она оказалась в зловещей долине и рассказывает о ком‐то незнакомом. Мне кажется, что я тоже стою там, в долине, рядом с ней.

– Она знает, кто она, кто сейчас президент и все такое. Она клянется, что это не ты. Она думает, что ее толкнули с другой стороны – что это была Роза. Но она не уверена.

– Можно мне ее повидать?

– Пускают только близких родственников. Но она про тебя спрашивала. И про свою теннисную сумку. – Лейлани издает какой‐то звук, и я понимаю, что она попыталась усмехнуться. – Ее ракетки разлетелись на куски. Она не в курсе, что Сеймон и Роза утверждают, что это ты ее толкнул. Она отказывается видеть Сеймон. – Голос у Лейлани вздрагивает, и она снова говорит как обычный человек: – Мне страшно, Че. Я боюсь, что ее толкнула Сеймон.

Я звоню Соджорнер. Она не отвечает. Мы не планировали сегодня встречаться. Она готовится к экзамену по оказанию первой помощи. Мне нужно ее увидеть. Но Айлин просила меня не выходить из дому, пока ситуация не прояснится. «Можем увидеться? Это важно», – пишу я. Тишина. Я пытаюсь читать сообщения, но понимаю, что у меня нет сил на них отвечать. Никто не знает, что произошло. Разве я могу сейчас шутить с Назимом, Джорджи и Джейсоном?

Когда возвращаются Салли и Роза, я сижу за барной стойкой и ем хлопья, потому что другой еды в доме нет. Дэвид все еще в кабинете. На Розе все тот же красно-синий наряд. Не знаю, почему я думал, что она переоденется. Она оказалась дома впервые после несчастного случая. Нет, не несчастного случая.

Салли держит Розу за руку. Лицо у Салли красное, в пятнах, как будто она много плакала. Я уверен, что Роза тоже плакала, но по ней этого не видно. Роза быстро оглядывает меня, отворачивается, взбегает вверх по лестнице и с грохотом захлопывает дверь в свою комнату.

– Какой длинный день, – говорит Салли. – Макбранайты уже в больнице.

Она обнимает меня, коротко, безо всякого чувства. Я даже не успеваю к ней прижаться.

– Пойду прилягу. У меня совершенно нет сил, – говорит она. – Попрошу Дэвида за ней приглядеть.

Я киваю, но она уже отвернулась. Я снова проверяю планшет. Вижу сообщение от Соджорнер: «Давай. Мне пора сделать перерыв». Я уже собираюсь предложить ей прийти к нам, но потом понимаю, что мне тоже нужно выйти на воздух. Пусть даже всего на несколько минут. Не важно, о чем просила Айлин. «Может, в парке? У собачьей площадки». – «Через 5 минут». – «Хорошо. Я без телефона». – «Увидимся».

Я оставляю на барной стойке записку, в которой обещаю вернуться через полчаса, беру куртку и тихо закрываю за собой дверь. Вряд ли они вообще заметят, что меня нет.

В парке гораздо тише, чем днем. Сейчас, наверное, уже начало одиннадцатого. По площадке туда-сюда бегают собаки, таская за собой своих усталых владельцев. Я прохожу мимо входа, переживая, что зря не договорился с Соджорнер точнее. Возвращаюсь обратно ко входу. Думаю, не пойти ли мне ей навстречу.

– Че!

На Соджорнер тренировочные штаны, футболка и толстовка. Я бегу к ней, обнимаю ее. Не хочу ее отпускать.

– Что случилось?

Я не знаю, с чего начать. Я целую ее. Целовать ее так приятно, что на миг я почти забываю о том, что произошло. Соджорнер отстраняется первая:

– В чем дело, Че?

– Несчастный случай. Майя в больнице.

Соджорнер отступает на шаг назад:

– Она поправится?

– Она в сознании. Переломала кучу костей. У нее сотрясение. Врачи говорят, что она поправится. Она не помнит, что случилось.

Я снова ее целую.

– Я там был. И Роза, и Сеймон.

– Какой кошмар.

Я киваю. Как рассказать ей самое ужасное?

– Мне нужно было тебя увидеть.

Она берет меня за руку и подводит к скамейке. Она знает, что это еще не все. Наверняка это написано у меня на лице.

– Я думал, это несчастный случай. Думал, она споткнулась или еще что‐то. У нее была тяжеленная сумка. Надо было ее забрать и нести самому.

– Так это не был несчастный случай? – Соджорнер явно сбита с толку.

– Они считают, что нет.

– Кто они?

– Полицейские. Я не знаю, что случилось. Мы стояли и ждали светофора, потом Майя оказалась на дороге. И в нее врезался велосипедист. Велосипедист! Этот придурок должен был ехать по велодорожке. Хотя, если бы она попала под машину, все было бы еще хуже. Она бы погибла. Я не видел, что случилось. Я не мог ничего сделать.

Соджорнер обнимает меня:

– Ты не виноват, Че.

– Я знаю. Но свидетели говорят совершенно разные вещи. Одна женщина говорит, что Майю толкнула Роза. Другая – что Сеймон.

– Нет, – Соджорнер в ужасе отшатывается от меня, – не может быть.

– Роза и Сеймон говорят, что это я толкнул Майю. Один из свидетелей это подтверждает. Но я ее не толкал.

– Конечно, не толкал. – Голос Соджорнер звучит очень уверенно. – Но почему твоя сестра так считает? И Сеймон?

– Помнишь, я как‐то сказал тебе, что Роза любит делать гадости? Она делает как раз такие гадости. Она не совсем нормальная.

Соджорнер изумленно смотрит на меня.

– Она всегда была такой. Всегда. Я пытаюсь ее остановить, но она всегда побеждает.

Я плачу. Соджорнер обнимает меня. Я чувствую, как ее кожа касается моей, и от этого ощущения мне становится легче. Не знаю, сколько времени мы сидим вот так, обнявшись.

– Майя умерла.

Я слышу слова, но не понимаю, что они значат. Я все еще держу в руках ключи. Дэвид распахивает дверь, втаскивает меня в квартиру.

– Что?

– Майя умерла. – Лицо Дэвида совершенно ничего не выражает. Он в шоке.

Я слышу, как Роза рыдает наверху. Наверное, ее утешает Салли. Интересно, где Роза научилась так рыдать.

– Умерла?

– От кровоизлияния в мозг.

Я вспоминаю все, что знаю о внутримозговых кровотечениях. Интересно, где началось кровотечение. Она упала на спину, сильно ударилась головой. Может, ствол мозга? Тогда все очень плохо.

Естественно, все очень плохо. Майя умерла. Какая разница, где именно началось кровотечение? Я мог ее спасти. Мог взять у нее сумку. Мог все время находиться между ней и Розой с Сеймон. Мог отказаться присматривать за моей сестрой и за Сеймон, оставить их с кем‐нибудь из работников Макбранайтов. Я мог задушить Розу прежде, чем она выросла и смогла кому‐то навредить. Я знаю, что это Роза ее толкнула. Роза – убийца, она всегда хотела стать убийцей.

Я ненавижу свою сестру.

Глава тридцать седьмая

Наутро я должен явиться для допроса в полицейский участок в сопровождении адвоката и одного из родителей. Розу и Сеймон тоже допросят, но дома. У каждой из них свой адвокат. Салли остается с Розой, Дэвид едет со мной. Нас с Дэвидом отводят в комнату, как две капли воды похожую на ту, где меня держали после несчастного случая. Или не-несчастного случая. Фальшивая плитка не отстает от пола в углу, и я понимаю, что это другая комната, к тому же в этой странно пахнет сыростью, а во вчерашней ничем таким не пахло.

Айлин вместе с нами в комнату не заходит.

– Ни с кем не говори, пока я не вернусь. У меня бумажная работа, – туманно поясняет она.

Я не спал почти всю ночь: думал о том, что говорили свидетели. Все они уверены, что Майю толкнули, но расходятся во мнении насчет того, кто именно это сделал. Я беру планшет и пишу Лейлани, что я думаю о ней. Я правда думаю о ней, переживаю за нее, но это все равно звучит фальшиво. Девочки меня запутали. Они нарочно старались меня запутать по дороге на станцию, когда все время менялись местами.

Я думаю. Тогда я не был в этом уверен, так как же могу быть уверен теперь? Но теперь я уверен. Они меня запутали. Я знаю, что они это сделали. Майя умерла. Не могу в это поверить. Но я еще не видел Лейлани. Когда увижу Лейлани, тогда пойму. Я снова жалею, что потерял телефон.

– Я ее не толкал, – говорю я Дэвиду. Я говорю это уже в третий раз? Или в четвертый? Почему я так плохо все помню?

– Да, – отвечает Дэвид. – Я знаю, что ты ее не толкал. Да, – продолжает он прежде, чем я успеваю сам это сказать, – я знаю, что Роза могла бы так поступить. Но я не знаю, правда ли она это сделала.

Я не могу толком понять, что он имеет в виду. Словно это одна из логических головоломок, которые так любит Роза. «Если А едет в поезде…»

– Ты думаешь, это сделала Сеймон?

– Я не знаю. Никто из нас не знает.

В кои‐то веки Дэвид выглядит слегка усталым. Белки глаз красноватые, под глазами синеватые тени. Входит Айлин. Она треплет меня по плечу; Дэвид и этого не сделал. Она снова просит рассказать мою версию произошедшего, что‐то пишет в маленьком черном блокноте, извиняется, что задает одни и те же вопросы. У меня горят глаза. Ноги беспрерывно дергаются, но я уверен, что мне нельзя встать и пройтись по этой крошечной комнате.

Дэвид проверяет телефон, отправляет сообщения, но я уверен, что он нас слушает.

– А эти твои записи?

Я жду, пока Айлин сформулирует вопрос.

– Твоя сестра не похожа на большинство десятилетних детей, так?

Я едва сдерживаю смех.

– Нет, не похожа. Сколько записей вы прослушали?

– Всего несколько.

Она явно не добралась до по‐настоящему жутких разговоров. У нее не было времени.

– Меня отпустят?

– Я над этим работаю, – отвечает адвокат.

Дэвид выходит из комнаты. Айлин снова треплет меня по плечу:

– С тобой все будет в порядке.

Я помню, как сказал Майе те же самые слова. Возвращается Дэвид, у него в руках бутылка воды и пакетик чипсов. Я не голоден. Я всегда голоден. В какой‐то момент я засыпаю, уронив голову на стол.

Когда я просыпаюсь, в комнате на месте Дэвида сидит Салли. Айлин нигде нет. Я вытираю слюни и пытаюсь сосредоточиться. Салли выглядит постаревшей. У нее на лице так много морщин. В светлых волосах так много седины. Раньше я ничего подобного не замечал. Она сидит склонив голову.

– Что происходит? – спрашиваю я. – Что сказала Роза?

– Она продолжает утверждать, что это сделал ты. – Салли не поднимает головы. – И Сеймон тоже.

– Но ведь ты им не веришь?

– Конечно, нет.

Мне было бы гораздо проще ей поверить, если бы она хоть раз посмотрела на меня. Салли рассматривает свои руки, крутит вокруг пальца обручальное кольцо.

– Я бы никогда не толкнул Майю. Мне нравилась Майя! Лейлани – моя лучшая подруга в Нью-Йорке. Зачем мне убивать ее сестру?

– Я не думаю, что это ты убил ее, Че. – Салли продолжает крутить кольцо.

Не похоже, что она мне верит.

– Тогда почему ты на меня не смотришь?

– Я устала, Че. Я совершенно опустошена.

– Это сделала Роза. Ты знаешь, какая она. У вас когда‐нибудь возникало желание отвести к специалистам меня? Вы всегда водили только Розу. И сейчас это тоже сделала Роза.

Салли смотрит на меня. У нее красные глаза, кожа под ними кажется обвисшей. Она протягивает руку, касается моей щеки.

– Да. Роза врет, а ты говоришь правду. Мы это знаем. Это наша семья. Я удерживаю всех нас вместе, а Дэвид у нас буйный.

– Мама? – Я совершенно не понимаю, что она говорит.

– Ты никогда в жизни не называл меня мамой.

Входит Айлин. Она говорит, что все мы – я, Роза и Сеймон – пройдем обследование у психиатра.

– Так всегда делают? – спрашиваю я.

Айлин качает головой.

– Еще они хотят провести тебе сканирование мозга. Этого точно обычно не делают. Об этом просит адвокат Макбранайтов. Они же покроют все расходы.

– Они хотят просканировать мне мозг? А Розе?

– И Розе тоже, – говорит Айлин. – И Сеймон.

– Зачем? – спрашиваю я. Может, до них наконец дошло то, что мы говорили им о Розе. Они хотят проверить, действительно ли она такая, какой ее считаем мы с Лейлани.

– Они не объяснили зачем. Ты не обязан соглашаться. Салли о чем‐то спрашивает у Айлин, но я не слышу, потому что пытаюсь не рассмеяться. Розе отсканируют мозг.

– Прекрасно, – говорю я. – Что за сканирование? МРТ?

Айлин смотрит в свой блокнот, переворачивает пару страниц.

– Да. Это будет МРТ. Ты можешь не делать этого, если не хочешь, – повторяет она. – Это крайне необычный запрос. Он может все усложнить.

– Я согласен на сканирование. – Я хочу увидеть, как различается морфология моего и Розиного мозга. Хочу увидеть, что именно делает Розу такой, какая она есть. – Все увидят, что Роза не нормальная.

– Не хочу тебя обнадеживать, – говорит Айлин. – Результаты подобных тестов часто бывают неубедительными и противоречивыми.

– Роза тоже согласилась, Че, – замечает Салли, глядя мне прямо в глаза. – Она не боится сканирования. Ты одержим, Че. А она тебя обожает.

– И при этом утверждает, что я толкнул Майю?

– Она пытается понять почему.

– Мне казалось, ты сказала, что веришь мне.

– Я тебе верю, – говорит Салли. – Ты очень убедителен. Ты всегда умел расположить к себе людей.

– Что? О чем ты говоришь?

Она подносит ладони к глазам. Я почти уверен, что она плачет.

– Ты слишком похож на Дэвида, – бормочет она.

– На Дэвида? – повторяю я.

Салли встает.

– Я люблю тебя, Че. – Она, утирая глаза, идет к двери.

Я не могу сказать ни слова. Она выходит из комнаты. Я смотрю ей вслед.

– Мне очень жаль, – говорит Айлин. Интересно, поняла ли она хоть что‐то из того, что сейчас было сказано. Интересно, понял ли хоть что‐то я сам.

Меня отпускают домой. Айлин напоминает, что полицейские хотят, чтобы мы не покидали город, и что в суд никто не подает. Мы уже слышали это несколько раз. Она даст нам знать, когда назначат дату сканирования и беседы с психиатром. Интересно, сколько времени все это займет и что будет с Розой, когда они поймут, какая она.

Салли идет домой вместе со мной. Точнее, рядом со мной. Солнце еще не село. Я не знаю, который час, и не хочу спрашивать, но наверняка уже поздно. Тени длинные, в ресторанах полно народу.

– Мне жаль, – говорит Салли.

Она не смотрит на меня. Она смотрит на заплеванный жвачкой тротуар. Я ничего не отвечаю. Когда мы вернемся домой, я напишу Соджорнер с планшета. Я никогда и никого не хотел видеть так сильно, как сейчас хочу увидеть ее.

– Ты заметил, как плохо пахнет этот город? – спрашивает Салли. – Куда хуже, чем Бангкок.

– Это вряд ли, – замечаю я. – Тут нет дуриана.

Она продолжает говорить, словно я не проронил ни слова:

– От жары асфальт плавится и воняет всем, что на него когда‐либо попадало, – мочой, блевотиной, протухшей едой.

Я не знаю, что сказать. Я чувствую только запах благовоний из секонд-хенда, мимо которого мы идем. Салли ускоряет шаг, но мне все равно кажется, что мы идем слишком медленно. Я хочу бежать.

– Ненавижу этот город, – говорит Салли.

Не уверен, что все это время она говорит со мной.

– Я не хотела сюда ехать. Это все Дэвид. Все решения всегда принимает Дэвид.

Если бы я знал об этом тогда, перед переездом, я бы сопротивлялся еще сильнее. Но теперь? Здесь Соджорнер. Теперь это не важно. Теперь я страшно боюсь, что нам придется уехать.

Мой телефон лежит на барной стойке, словно всегда там лежал. Его вернули полицейские? Или Роза? Разве это важно? Я просматриваю сообщения от Соджорнер. Есть сообщение, которое она отправила вчера вечером. На планшете я его не видел: «Будь сильным». Еще одно пришло утром: «Роза говорит, тебя арестовали. Мне очень жаль Майю. И тебя». Когда Роза успела поговорить с Соджорнер? Что еще она ей сказала? «Никого не арестовали. Мы можем увидеться?»

От Лейлани сообщений нет. «Мне жаль», – пишу я ей, чувствуя, как горят глаза и сжимается горло. Но я не готов плакать. Еще не готов. «Я по тебе скучаю», – пишу я Соджорнер. Убираю телефон в карман. Мне не хватало его веса.

– Ты голоден? – спрашивает Салли.

Раньше этот вопрос был бы излишним, но все изменилось. Я не чувствовал голода с тех пор, как Майя вылетела на дорогу и в нее врезался велосипедист. А теперь она мертва.

– Конечно.

Салли открывает кухонный шкаф, пристально смотрит внутрь, вытаскивает коробку макарон-спиралек и банку готового соуса арабьята. Дэвид будет в ужасе. Я наливаю в кастрюлю воду, ставлю на конфорку, солю.

– Спасибо, Че.

Никогда не слышал, чтобы Салли говорила так безжизненно. Наверное, это все горе. Ни один человек, который был бы мне дорог, еще ни разу не умирал. Не знаю, верю ли я вообще, что Майя мертва. Я хочу обнять Салли, но она на меня не смотрит. Я сажусь за барную стойку и смотрю, как она помешивает в кастрюльке соус для макарон. В желудке у меня разливается свинец.

Дэвид и Роза ужинают вместе с нами. Мы вчетвером сидим на высоких стульях за барной стойкой, почти как настоящая семья. Дэвид не пришел в ужас ни от того, что соус из банки, ни от отсутствия пармезана. Роза не разговаривает со мной, даже не смотрит на меня. Она возит макароны по своей миске, чтобы каждая спиралька была целиком покрыта соусом. Ни Салли, ни Дэвид не замечают, что она не ест. Я не верю, что она слишком огорчена, чтобы не есть.

Я кладу еду в рот и жую. Не чувствую никакого вкуса, а когда глотаю, едва не давлюсь. Кладу вилку на стол. Я не спрашиваю у Розы, что она сказала Соджорнер. Она все равно соврет. Родоки разговаривают друг с другом, словно нас вообще нет: они так часто делают, но сейчас беседа явно не клеится. Они ласково касаются друг друга, но их проявления любви кажутся механическими, ненастоящими.

Я проверяю телефон. «Я тоже по тебе скучаю, – пишет Соджорнер. – Сегодня или завтра я не могу. Но скоро мы увидимся. Маме сейчас очень плохо. Ты в порядке?» – «Вроде как. Жаль, что твоей маме хуже».

Лейлани не отвечает. Я и не ждал ответа. Не могу представить, каково ей сейчас.

– Как вы думаете, можно мне в спортзал?

– Не знаю, – отвечает Салли. Звучит как «мне все равно». – Возьми с собой телефон.

Я бегу всю дорогу до спортзала, тяжело топая по тротуару. Мое тело словно напрочь забыло, как нужно бегать, и решило как можно сильнее отдубасить асфальт. Когда я добегаю до спортзала, ноги у меня дрожат, а левую лодыжку сводит судорогой. Я все равно выкладываюсь по полной. В зале нет никого из знакомых, и меня это радует. Не знаю, смог бы я сейчас с кем‐то говорить. Я ни на миг не перестаю думать о Майе. Она мертва. Эта мысль без конца крутится у меня в голове. Майя мертва.

Вернувшись домой, я застаю Розу у себя в комнате. Ну еще бы. Правда, на этот раз она сидит за моим столом, не на кровати.

– Салли спит, – говорит она. – Дэвид в кабинете.

– Я думал, ты со мной не разговариваешь.

– Конечно, разговариваю. Ты же мой брат.

Я ложусь на кровать, закрываю глаза:

– Пожалуйста, уходи.

– Что ты делаешь, Че?

– Не обращаю на тебя внимания. А ты что делаешь? Я не позволю ей меня взбесить.

– Молюсь за тебя. Соджорнер думает, это тебе поможет.

– Зачем ты разговаривала с Соджорнер? – спрашиваю я, садясь на кровати.

– Я подумала, что она переживает. Поэтому я позвонила ей и рассказала, что произошло.

– Нет, ты ей позвонила и соврала. Меня не арестовали.

Роза пожимает плечами, словно говоря: «Еще арестуют».

– Она за тебя молится. Она просила передать, что будет молиться за тебя каждый день. Я сказала ей, что ты не веришь в Бога. Она ответила, что знает это, но все равно будет молиться. Я сказала ей, что я поверила в Бога. Что я почувствовала Его присутствие, когда была в церкви. «Его» с большой буквы Е. Нужно писать с большой буквы, и тогда люди поймут, что ты говоришь о Боге, а не просто о каком‐то мужчине. Хотя я не понимаю, почему Бог обязательно должен быть мужчиной. Соджорнер говорит, что в воскресенье я могу снова пойти с ней в церковь. Но только если Дэвид и Салли разрешат.

Я ничего не говорю. Зачем Розе знать, как мне тошно? Я и без того прилагаю немало усилий, чтобы по моему лицу не было видно, что я сейчас чувствую. Неужели Соджорнер верит, что я убийца? Я наклоняюсь вперед, растягиваю мышцы задней поверхности бедра. Они горят.

– Я не верю в Бога, – говорит мне Роза, словно я об этом не знал. – И не важно, кто Бог – мужчина, женщина или ни то ни другое, как Олли. И Джейми тоже не верит. Она мне призналась. Она сказала, что не то чтобы не верит, но она не уверена. Она не хочет, чтобы Соджорнер узнала. Она говорит, сложно жить в религиозной семье и не верить в Бога. Ты знал, что Джейми живет с Соджорнер и ее мамами? Так она может ходить в ту же школу, что и прежде. Раньше ее семья жила в этом районе, но потом дом продали и переделали в нем все квартиры, чтобы сдавать их задорого. Ее нынешний дом так далеко, что теперь на дорогу сюда у нее уходило бы почти два часа. У ее родителей почти нет денег.

Я все это знаю.

– Но это не страшно. У нас тоже нет денег. Спроси Дэвида. Он сейчас в кабинете, пытается добыть деньги из воздуха.

Она начинает меня бесить.

– Тебе нравится твоя адвокатша? Мне моя нравится. Она говорит, что со мной не случится ничего плохого, потому что я ничего не сделала, а если даже и сделала, я все равно слишком маленькая. Интересно, кто ей платит. Вряд ли Макбранайты.

– Зачем ты убила Майю? Зачем, Роза?

– Я ее не убивала. Это Сеймон. Но она не собиралась ее убивать. Это вышло случайно.

Я ей не верю.

– Сеймон хотела ее напугать. Она расстроена.

Расстроена?

– Последнее, чего я хотела, – это чтобы Майя умерла. Сеймон слишком сильно ее толкнула. Я говорила ей не делать этого. Сеймон хотела наказать Майю. Я все время говорю Сеймон, что можно наказывать людей, не применяя насилие. Насилие слишком очевидно.

Я в ужасе смотрю на Розу.

– Ты сам всегда так говоришь, Че. Тех, кто проявляет насилие, сажают в тюрьму. Если только они не занимаются боксом. Сеймон не хочет в тюрьму.

– У меня от тебя голова болит.

– Я по тебе скучаю, – продолжает она. – Мы почти не разговаривали с тех пор, как я вернулась из лагеря, а мне так много нужно тебе рассказать. Мы и до лагеря не разговаривали. Мне не хватает разговоров с тобой, Че. С Сеймон все по‐другому. Я не обо всем могу ей рассказать.

Я не скучаю по разговорам с ней. Я не хочу слышать все. Я снова ложусь, закрываю глаза. Может, она уйдет.

– Мне больше нравится, когда мы с тобой дружим. Мне больше нравится, когда ты не грустишь так сильно.

– Мне жаль, что ты страдаешь, – бормочу я. Мне плевать, слышит она меня или нет.

– Это ведь был сарказм? – спрашивает Роза. – Видишь? Я знаю, что такое сарказм.

Глава тридцать восьмая

Я не могу заснуть до половины восьмого утра, а в девять меня уже будит Дэвид. Он стучит в дверь и говорит, что мой адвокат уже здесь. Я быстро принимаю душ, одеваюсь, бегу вниз. Салли, Дэвид и Айлин сидят за барной стойкой и пьют кофе. Похоже, из них спал только Дэвид. Айлин в знак приветствия касается моего плеча.

– Ты поспал? – спрашивает она.

Я знаю, что выгляжу ужасно.

– Немного.

Я сажусь рядом с ней, беру чашку кофе, которую протягивает мне Дэвид. На стойке лежит маленький черный блокнот Айлин.

– Сканирование и беседа с психиатром сегодня в полдень, – говорит она. – У вас обоих.

– Так скоро?

Она кивает и сообщает нам название и адрес частной клиники.

– Макбранайтам удалось обо всем договориться.

– Деньги, деньги, – говорит Дэвид. – Эти машины, кстати, стоят миллионы!

– Еще есть новости? – спрашиваю я. – Полицейские ничего не говорят?

– Ничего нового. Они ведут расследование, – говорит Айлин. – Я прослушала все, что ты мне дал.

– Прослушала? Что именно? – интересуется Салли.

– Разговоры с Розой, которые Че записывал на телефон, – говорит Дэвид.

Салли явно хочет что‐то сказать, но Дэвид берет ее руку в свои.

– Разговоры странные, это правда, – замечает Айлин, – но ничто в них не доказывает, что Роза хотела навредить Майе.

– А что насчет разговора, в котором она говорит, что хочет навредить Майе? – спрашиваю я, стараясь вложить в свои слова как можно меньше сарказма.

– Разве Роза такое говорит? Она говорит, что хочет, чтобы Майя умерла. Мы все время от времени желаем кому‐нибудь смерти. Роза – ребенок. Дети гораздо чаще, чем взрослые, желают кому‐то смерти. Вчера я опоздала к ужину, и моя дочь сказала, что лучше бы я умерла. Из этих записей мне ясно одно: Розе нравится максимально усложнять тебе жизнь. Я не стану утверждать, что она типичная младшая сестра, потому что порой она говорит действительно ужасные вещи, но братья и сестры могут вести себя куда хуже. Ваши отношения легко представить как обычное соперничество брата и сестры.

– А что насчет моих записей?

– Честно говоря, Че, там много домыслов. К тому же, – она делает паузу, – кое‐что из того, что ты пишешь о себе самом, как бы это сказать, вызывает беспокойство. Если дело дойдет до суда, не думаю, что твои записи тебе помогут.

– О чем вы? Что именно из того, что я написал, вызывает беспокойство?

– Ты шпионил за своей сестрой, – вмешивается Салли, – вот что прежде всего вызывает беспокойство. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я говорила не об этом, – замечает Айлин. – Например, ты пишешь о том, как учишься контролировать свои чувства, не поддаваться желанию причинять людям боль, о том, как бокс помогает тебе перенаправлять свой гнев. – Она открывает свой блокнот и читает: «Во мне кипит гнев. Мне до смерти хочется выпустить его, уничтожить все и всех. Особенно Розу. Как бы я хотел ее убить. Иногда я просто не могу удержать это в себе. Не знаю, кем бы я был, если бы не бокс».

– Что за хрень? Я этого не писал. Я даже никогда так не думал.

– Тогда почему это было в твоем дневнике? – Выражение лица у Айлин не меняется. Она выглядит так же профессионально, как и до того, как прочла вслух эти жуткие слова. Она меня не осуждает, она говорит, что мне поможет в суде, а что – нет.

У меня вертится на языке объяснение: все это написала Роза. Но разве я могу заявить об этом после того, что сейчас сказала Салли? Я знаю, это была Роза. Я вспоминаю фразу, которую нашел у себя в дневнике: «Подожги и смотри, как горит». Это написала Роза еще до того, как подслушала наш с Дэвидом разговор, – так она дала мне понять, что знает о дневнике. И это она приписала туда слова про гнев. Она все подожгла. Теперь она смотрит, как я горю. Господи.

Единственный, кто может меня поддержать, – это Дэвид, но он молчит. Он знает, какая Роза на самом деле. Почему он не говорит, что она могла добавить в мой дневник этот бред?

– Роза, – говорю я, потому что это правда. – Наверное, это написала Роза.

– Что, правда? – говорит Салли. – Теперь Роза еще и пишет в твоем дневнике?

И в этот миг я понимаю, что слышал эти слова, когда Дэвид сказал мне, что в нем бурлит гнев. Дэвид говорил, что ему приходится бежать от собственного гнева, сдерживать желание все уничтожить. Дэвид полон гнева. Он все это время знал про Розу, но никогда ничего не делал. Он настаивал на том, чтобы мы ничего не рассказывали Салли. Салли думает, что я такой же, как Дэвид. Дэвид в молодости был буйным. Насколько буйным?

В тесте на психопатию есть и поиск острых ощущений, и принятие рискованных решений. Дэвид харизматичен, он умеет расположить к себе людей. Салли сказала, что я умею расположить к себе людей. И это не был комплимент. Это Дэвид поджег меня и смотрит, как я горю. Вот что имела в виду Салли, когда говорила, что я похож на Дэвида. Вот чего она боится. Вовсе не того, что я такой же, как Роза. Дэвид – ее психопат. Точно так же, как Роза – мой психопат. Как я мог этого не понять?

«Не такой уж ты и умный, Че». Сколько раз Роза мне это говорила? Мой отец такой же, как Роза. Суперответственному гражданину Дэвиду плевать на людей, которым он якобы помогает, и он вовсе не пытается сделать мир лучше. Ему не плевать только на него самого. Мы – его прикрытие. Как и сказала Роза, у некоторых психопатов есть любящая семья: так они скрывают свое истинное лицо. Роза меня предупреждала. Она говорила, что Дэвид такой же, как она. Она столько всего рассказывала мне про Дэвида. Столько правды. А я не слушал. Я ей не верил.

– Че, ты в порядке? – спрашивает Айлин.

– Не Роза, – шепчу я.

– Че? – повторяет Айлин.

Дэвид не улыбается, ничем себя не выдает, но я вижу, что он понимает: я знаю. Он ждет, расскажу ли я Айлин. Салли рассматривает свои руки. На барную стойку падает слеза. Как Салли с ним живет? Она говорит, что спасла его. Я слушал рассказы о буйствах Дэвида, но ни разу не подумал, что он такой же, как Роза.

Салли знает. Она наблюдала за нами с Розой и с ужасом ждала, что мы окажемся такими же, как он. Но она с ним живет, она верит, что изменила его, она его любит. Но вот Дэвид не любит Салли. Она нужна ему, потому что без нее у него не будет всей этой долбаной хорошей жизни. Вот почему он держит ее при себе, заставляет верить в то, что он изменился и что Роза нормальная. Но как же я? Я знаю, какова Роза на самом деле, поэтому мне нужно исчезнуть. Он решил, что мной можно пожертвовать. Неужели он все это подстроил, договорился с Розой? Неужели они все это спланировали вместе с ней?

– О господи, – шепчу я.

Все, что я думал о своей семье, неправда. Надо было уехать домой. Тетушки много раз говорили, что я могу жить с ними. Надо было бросить Розу, дать ей жить своей жизнью. Надо было улететь домой, тусоваться с Джейсоном, с Джорджи, с Назимом. Розу не спасти. Ей остается лишь катиться по наклонной. Я закрываю глаза. И вспоминаю, как Роза и Дэвид улыбаются. Как я мог не замечать, что они так похожи?

– Че всегда завидовал Розе, – говорит Дэвид Айлин. – Ему хотелось быть единственным ребенком в семье. С тех самых пор как она родилась, он утверждает, что с ней что‐то не так.

– Это все бред, – говорю я. – Ты же знаешь, я обожал Розу. Я делал все, чтобы ее защитить.

Салли рыдает.

– Это ведь сделал ты? – Я пристально смотрю на Дэвида.

Он точно так же смотрит на меня.

– О чем ты? Теперь ты решил, что это я толкнул Майю? Меня там даже не было.

Он разводит руками, словно показывая Айлин, что я совершенно неисправим.

– Ты ведь понимаешь, Че? – Айлин делает вид, что мы с Дэвидом не сказали друг другу ничего особенного. – Эти записи ничего не доказывают.

– Я не толкал Майю. Я не писал этих слов про гнев. Я вообще не испытываю гнев.

Айлин треплет меня по руке.

– Сканирование покажет, что это был не я, а Роза!

– Увидим, – говорит Айлин. – Мне пора.

Она встает. Не могу даже представить себе, что она на самом деле думает. Наверняка у нее были клиенты куда хуже меня, из гораздо более странных семей. Дэвид и Салли прощаются с ней.

Я вдруг понимаю, что даже после того, как сканирование мозга покажет, что психопатка – Роза, а не я, мне все равно не выпутаться. Мой отец – монстр, научивший ее быть хорошей маленькой психопаткой. Естественно, он не собирался никому признаваться в том, что знает, какая она на самом деле. Он не мог допустить, что кто‐то поймет, какой на самом деле он. У меня больше нет семьи. Мне до смерти хочется увидеть Соджорнер.

– Нам нужно поговорить, – бросает Дэвид, проводив Айлин.

– О чем именно мы будем говорить? Теперь я знаю, кто ты такой на самом деле.

– И кто же я, Че?

– Гребаное чудовище.

Я иду к двери. Я чувствую, что Дэвид сейчас прожжет мне взглядом спину. Мне не страшно, хоть я и понимаю, что должен сейчас бояться.

– Это твой единственный шанс, Че, – говорит Дэвид. – Если ты сейчас уйдешь, я тебе ничего не скажу.

– Не забудь про скани… – кричит мне вслед Салли. Конца фразы я не слышу, потому что со всей силы хлопаю дверью и скатываюсь вниз по лестнице, едва сдерживая желание заорать.

Я пишу Соджорнер. «СКУЧАЮ по тебе». Я не иду в спортзал. Не могу. Мне больно, я зол, я едва вижу. Все, на что я сейчас способен, – изорвать в клочья боксерский мешок. Или, что еще вероятнее, разбить в мясо руки. Я бегу к Ист-Ривер. Мне хочется разогнаться, но кругом слишком много машин и людей. Мне плевать на жару, на липкий, грязный воздух, я должен вымотать себя, должен бежать как можно быстрее. Добравшись до реки, я сворачиваю к югу – я широко размахиваю руками и на каждом шагу приподнимаюсь на носки. Мне нужно бежать так, пока все, что я сейчас чувствую, не выветрится прочь из тела.

У меня неожиданно быстро сбивается дыхание, легкие и ноги начинают гореть. Я теряю ритм. Перед глазами плывут черные точки. Я останавливаюсь. Иначе я бы просто упал. Дорожка кружится. Я стою посередине, уперев ладони в бедра, и быстро моргаю, словно мне что‐то попало в глаз. Надо сесть. Только спустя довольно долгое время я снова начинаю видеть. Распрямляюсь, дохожу до скамейки, хватаюсь за ее спинку, чтобы повернуться и сесть.

Я вообще пил сегодня воду? Нет, только кофе. Все ясно, это обезвоживание. К тому же я не помню, когда в последний раз ел. Вот и разгадка. Сердце у меня колотится слишком быстро, голова кружится. В паре метров от скамейки я замечаю питьевой фонтанчик. Ковыляю к нему, жадно пью. Голова по‐прежнему кружится. Нужно поесть. Но я не голоден.

Проверяю телефон. Салли напоминает мне адрес клиники. Это на западе Нижнего Манхэттена. Я добираюсь туда с десятиминутным опозданием. С меня ручьем течет пот, голова кружится. В медицинском центре «Доусон» есть швейцар. Он проверяет мои документы и только потом впускает в здание. Оказавшись внутри, я прохожу через металлоискатель, за которым стоят мужчины с пистолетами. В другом углу помещения регистратор за стойкой снова проверяет мои документы и лишь затем говорит, на какой этаж мне нужно подняться. Интересно, во всех медицинских центрах Нью-Йорка такие порядки?

Выйдя из лифта, я попадаю в приемную, напоминающую вестибюль дорогой гостиницы. На кожаном диване сидят Айлин и какой‐то незнакомый мне мужчина. В окне у них за спинами виден Гудзон.

– Привет, Че, – говорит Айлин, вставая. – Это Эл Вандермеер. Один из адвокатов Макбранайтов.

Мы обмениваемся рукопожатием. Я рад, что родоков здесь нет. Совершенно не представляю, что сказать Дэвиду.

– Ты в порядке? – спрашивает Айлин.

Я отвечаю, что да, и сажусь. Глубоко дышу, считаю про себя до десяти. Интересно, адвокат Макбранайтов пришел убедиться в том, что на сканирование и на беседу с врачом придем именно мы с Розой, а не какие‐то подставные лица? Я вижу четыре двери, но стойки регистратора нигде нет. И стопки журналов тоже. Совсем не похоже на приемную в клинике. На стеклянном столике перед нами стоит графин с водой и стаканы. Я наливаю себе воды, выпиваю залпом.

– Роза уже проходит сканирование. Твоя мама с ней, – говорит мне Айлин. – Ты сначала побеседуешь с психиатром, а потом пойдешь на сканирование.

– Сеймон тоже здесь?

– Она все прошла раньше.

– Вы были здесь?

Я проверяю телефон. Еще одно сообщение от Джорджи: «Ты в порядке? Я читала про сестру Лейлани». Где она об этом читала? Тут я вспоминаю, что Лейлани – знаменитость. «Все херово. Подробности позже». Я отправляю сообщение, и тут же приходит ответ от Соджорнер: «Я тоже скучаю по тебе. Мама Ди в больнице. Новые обследования. Мама Эл на работе». – «Она в порядке?» – «Очень слаба. В последнее время ей все хуже. Тут тоска. Ненавижу сидеть и чего‐то ждать». – «Я понимаю. Жаль, что не могу составить тебе компанию».

Из-за одной из дверей выходит мужчина с планшетом. – Че Тейлор? Здравствуйте. Бумаги за вас уже заполнили, – говорит он. – Следуйте за мной, доктор Гупта вас ждет.

«Мне пора». Убираю телефон в карман. Я не готов, но иду следом за ним в кабинет врача. Врача-психиатра. С виду это обычный кабинет. Нет ни одной золотой вещи. Диван такой же, как в приемной. На полках много справочников, диагностических и статистических руководств. Доктор встает и пожимает мне руку, представляется, указывает мне на кресло у стола. Она в строгом костюме вроде того, что на Айлин, но у нее он коричневый, не серый. Она улыбается, говорит, что в нашей беседе нет правильных или неправильных ответов, предлагает мне не торопиться.

Воздух в кабинете дрожит. Не знаю, в чем тут дело, в том ли, что я не ел – день? два? три дня? сколько уже прошло с падения Майи? – или в том, что она задает вопросы из теста на психопатию, теста, о котором я так давно читал. У меня ощущение, будто я оказался в чьем‐то сне.

– Тебе нехорошо, Че? – спрашивает доктор Гупта.

Я отвечаю, что я в порядке. Я не в порядке. Но мне наверняка лучше, чем Лейлани. Каково ей сейчас? Как ей удается справляться? Мы не разговаривали с тех пор, как умерла Майя. Мне бы так хотелось что‐нибудь для нее сделать.

– Тебе сложно сидеть неподвижно?

Мои ноги все время движутся под креслом – это не совсем шафл в духе Али, скорее, слабые его отголоски. Я киваю. О чем это говорит? О расторможенности? О бесстрашии? Физическое беспокойство – не симптом психопатии. Дэвид может часами сидеть неподвижно, и Роза тоже. Доктор Гупта уже видела Розу?

Пока доктор Гупта спрашивает, были ли у меня проблемы и трудности в детстве, я переживаю насчет МРТ. Мне придется лежать неподвижно минут десять, не меньше. А то и больше. Что, если я не смогу? Что, если они не сумеют сделать нормальный снимок моего мозга?

Магнитно-резонансный томограф сияет белизной в ярком свете ламп. На мне хлопчатобумажная больничная рубашка, в комнате холодно. У меня довольно сильно кружится голова, так что я даже рад лечь на стол, который скоро заедет внутрь прибора. Мне объяснили, что томограф – это, грубо говоря, гигантская камера, что я окажусь внутри тоннеля, похожего на огромный шлем космонавта, что будет шумно, но не больно, так что бояться мне нечего. Я все это знаю. Я не боюсь. У меня нет клаустрофобии, и я не психопат. Роза наверняка тоже не боялась, потому что она психопатка.

Мне дают наушники, я их надеваю. Играет классическая музыка. Интересно, Роза тоже ее слушала? В зеркале у меня над головой отражается вся комната, и я вижу лаборанта, стоящего у томографа. Ни Салли, ни Дэвида рядом нет. Я сказал, что мне будет лучше без них. Это неправда. Я хочу, чтобы Салли была здесь. Хочу, чтобы мама меня обняла.

Стол заезжает в томограф, и я слышу жужжание, словно вокруг меня летает пчелиный рой. Потом раздается несколько громких ударов. Музыка почти их не заглушает. Мне сказали, что сканирование займет полчаса. Я не уверен, что смогу лежать так долго. Правая нога дергается. Шея затекла. Мне хочется повернуть голову. Я закрываю глаза и дышу, как учила Натали: целиком наполняю легкие воздухом, медленно выдыхаю его, чувствуя все свои мышцы и расслабляя их. Я начинаю с червеобразных мышц стопы, а потом стол выезжает из томографа, и я сажусь, моргая от яркого света ламп. Я умудрился заснуть в томографе.

Глава тридцать девятая

Меня ждет Айлин. Второй адвокат ушел, ни родоков, ни Розы тоже нигде не видно.

– Твои родители повезли Розу домой, – говорит Айлин. – Результаты сканирования будут готовы очень скоро. К четырем часам мы будем знать про мозг твоей сестры всё. Надо будет вернуться сюда, чтобы нам рассказали о результатах.

Я киваю, и от этого у меня снова кружится голова.

– Ты в порядке?

– Я ничего не ел. Наверное, сахар низкий.

– Давай я угощу тебя ланчем, – говорит Айлин.

Мы идем в дайнер за углом. От наполняющего все помещение запаха жареного мяса я должен был бы почувствовать голод. Но я ничего не чувствую. Я заказываю чизбургер и картошку. Айлин просит бургер с грибами и беконом. Пока мы ждем, я пью воду.

– Вам платят Макбранайты? – спрашиваю я, потому что знаю: мои родители ей точно не платят.

Она кивает.

– Разве это не конфликт интересов или еще что‐то в этом духе?

– Мой клиент ты, не Макбранайты. Они платят, но я перед ними не отчитываюсь. И не буду. Но я пойму, если тебе это покажется неправильным и ты захочешь нанять другого адвоката.

– Нет, все нормально. Я просто спросил.

– Ты ходишь к психологу, Че? Я знаю, что Сеймон и твоя сестра ходят. А ты?

Я качаю головой:

– Мне это не нужно.

– Это было травматическое переживание. Оно останется с тобой на долгое время. Поверь мне. Тебе станет легче, если ты обратишься за помощью прямо сейчас. Я уже сказала об этом твоим родителям.

Я киваю и принимаюсь размышлять, какое травматическое переживание перенесла сама Айлин. Она смотрит на часы. Я вытаскиваю телефон. Почти три часа. Приносят бургеры. Айлин сразу же принимается за еду. Из моего чизбургера течет кровь, она просачивается через булочку и капает на тарелку. Когда Майя вылетела на дорогу, крови не было, но я все равно не могу есть.

– Ты не голоден?

– Должен быть голоден.

Я беру бургер и откусываю кусок, надеясь, что от его вкуса у меня проснется аппетит. Я понимаю, что во рту у меня мясо и хлеб, но словно пережевываю картон. Я кладу бургер на тарелку и сосредоточенно жую, затем глотаю. Айлин уже съела половину. Я заставляю себя откусить еще кусок. На вкус он не лучше первого, но у меня хотя бы больше не кружится голова. Айлин доедает последний кусочек, когда раздается звонок.

– Я должна ответить.

Она выходит на улицу. Я снова пишу Лейлани: «Я бы очень хотел хоть что‐то сделать. Прости меня». За то, что Майя умерла, за то, что не защитил ее от Розы, за то, что не предупредил их сразу, за все на свете. «Я по тебе скучаю». Это правда. Я скучаю по Лейлани почти так же сильно, как по Соджорнер.

– Это из медицинского центра, – говорит Айлин, усаживаясь обратно за стол. – Доктор Гупта готова обсудить с тобой результаты твоего обследования.

Мы с Айлин возвращаемся в медицинский центр «Доусон». Нас ведут в зал для совещаний. Там уже ждет доктор Гупта. А еще там сидят Джин, Лизимайя, Сеймон, Салли, Роза, адвокат Макбранайтов и какая‐то женщина в костюме, наверное, Розин адвокат.

– Почему здесь все? – спрашиваю я. – Где Дэвид?

– Он скоро будет, – говорит Салли.

– Мы подумали, что для всех будет лучше, если мы вместе посмотрим на результаты, – объясняет Джин.

– Я на это не соглашалась, – замечает Айлин. – Как насчет врачебной тайны?

– Я дала согласие, – тихо говорит Салли. – Как их мать. Дэвид тоже согласен.

– Ты не обязан соглашаться, Че. Можешь сохранить все в тайне.

Я хочу взглянуть на Розины снимки.

– Все в порядке, – говорю я.

У Сеймон, конечно же, нормальный снимок. Может, она и попала под Розино влияние, но морфологию ее мозга это не изменило. Доктор Гупта указывает на активность в орбитофронтальной коре. Доктор Гупта нажимает клавишу на компьютере, и рядом со снимком Сеймон на электронной доске появляется следующий снимок. Я выдыхаю. Розин мозг выглядит именно так, как я предполагал.

Пока доктор Гупта объясняет всем, что именно они видят, я пристально смотрю на Розину черноту. В орбитофронтальной коре, в миндалевидных телах почти нет активности. Это типичный снимок человека с антисоциальным расстройством личности. В той части мозга, которая отвечает за эмпатию, любовь, совесть, не горит ни один огонек.

– А вот снимок Розы, – говорит доктор Гупта, нажимая на клавишу. На экране появляется третий снимок. – Здесь наблюдается еще меньше активности в миндалевидных телах.

– Но чей… – Я ничего не понимаю.

Снимок посередине мой. Должен быть моим. Он больше, чем снимок мозга Розы или Сеймон.

– Я не понимаю, – говорю я. – Тут какая‐то ошибка. Доктор Гупта качает головой:

– Нет никакой ошибки, Че. Но эти снимки не означают, что у тебя или у твоей сестры антисоциальное расстройство личности.

– Именно что означают, разве нет?! – орет Джин.

Все сидящие за столом наперебой принимаются задавать вопросы. Адвокаты вскакивают, пытаются всех успокоить. Доктор Гупта терпеливо рассказывает о том, что именно делает нас такими, какие мы есть, – я все это давно знаю. Она говорит, что нашу личность определяет не только морфология мозга. Мне так странно слышать, как кто‐то произносит вслух эти слова, что я отключаюсь.

Я смотрю на черноту в моем мозгу. Доктор Гупта рассказывает о результатах наших тестов. Роза набрала гораздо больше баллов, чем мы с Сеймон. Я не чувствую, что с меня сняты все подозрения. В моем мозгу тоже полно черноты. Я не тот, кем себя считал. Я почти готов смеяться. Но это не смешно. Я не чудовище.

Может, я себя обманываю? Может, на самом деле я не чувствую того, что якобы чувствую? Я способен на эмпатию? Как может человек, у которого в мозгу так много черноты, испытывать то, что испытываю я?

– Вы уверены, что с моим снимком нет никакой ошибки?

– Ты – это не твой мозг, – говорит доктор Гупта.

Я внимательно смотрю на нее. Я знаю, что это не так.

– Ты – это не только твой мозг, – поправляет она.

Джин и Лизимайя все еще спорят с адвокатами. Салли не сказала ни слова. Чернота в моем мозге никуда не девается, как пристально я ни смотрю. Роза берет меня за руку. Я был так заворожен собственным снимком, что не посмотрел, как она приняла свой диагноз.

– Ты точно такой же, как я, – говорит она.

Макбранайты хотят, чтобы мы подписали составленный их адвокатами документ, гарантирующий, что мы никогда больше не приблизимся к ним или к их детям. В обмен они купят нам билеты обратно в Сидней. Роза заявляет, что ничего не подпишет. Сеймон – ее лучшая подруга. Сеймон не говорит ни слова. Айлин просит, чтобы нам дали время все обдумать. Я иду в спортзал, потому что больше не могу все это выносить. Я выкладываюсь по полной, но во мне мало энергии. Я пишу Соджорнер, спрашиваю, как там ее мама. Мне бы так хотелось увидеть Соджорнер, пусть даже всего на миг. Я не могу не думать про свой мозг.

На спарринги приходит Джейми. Она мне кивает, но не подходит поговорить. Я иду к ней.

– Привет, – говорю я. – Как Соджорнер? Есть новости насчет ее мамы? Я знаю, что они сегодня были в больнице.

– Я в порядке. Спасибо, что спросил.

– Прости. Я… я по ней скучаю. Все так… – Я не знаю, что сказать дальше.

– …херово? – заканчивает за меня Джейми. – То, что случилось, совсем херово. Мы все в ужасе. Вероника убита горем. Лейлани не в себе. Она пришла к Веронике как ни в чем не бывало, а потом сказала, что никогда больше не хочет ее видеть. Она не разговаривает с Олли. Ее младшая сестра погибла, вероятно, ее убили. – Джейми делает паузу, явно вспомнив, что я один из тех, кто, возможно, ее убил. – Что произошло, Че?

– Я не знаю, – говорю я.

Джейми бросает на меня резкий взгляд, в нем читается недоверие. Я вздрагиваю всем телом.

– Майя, – начинаю я, но тут мне приходится замолчать. Мне больно произносить ее имя. – Майя шла рядом со мной. Она несла свою теннисную сумку. Сумка была большущая, тяжелая. Я предложил помочь, понести сумку, но она отказалась. Мы стояли у светофора, ждали, когда можно будет перейти дорогу, и тут она… она полетела. Я решил, что кто‐то задел ее сумку, но они говорят…

– Ты ее не толкал, – говорит Джейми. Это утверждение, не вопрос. У меня словно гора валится с плеч. – Лейлани думает, что твоя сестра – психопатка. Это хрень какая‐то. Вся эта история – полная хрень.

Я киваю. Я не говорю ей, что Роза и правда психопатка. Не говорю, что мой отец тоже психопат. И что я… Я не говорю ей про сканирование мозга.

У меня спарринг с новым парнем. Он не так хорош, как ему кажется. Я решаю показать ему, насколько он не хорош. Дайдо не нужно кричать на меня, чтобы я начал бить соперника. Я обрушиваю на него целый шквал ударов. Быстрых и сильных, но не идеально точных. Я хочу его убить. Дайдо что‐то кричит, но я не слышу. Я загнал парня в угол и бью его то по почкам, то по голове. Его блоки и отбивы никуда не годятся. Я бью изо всех сил. Ощущения просто потрясающие.

– Сбавь обороты, Че. – Дайдо хватает меня за плечи, встает между нами. – Ты меня слышишь? Это не бой за чемпионский титул. Не бей так сильно.

Я начинаю разворачиваться и одновременно готовлюсь провести правый. Но вовремя прихожу в себя. Ого. Я чуть не врезал Дайдо. Это все чернота у меня в мозгу? Я что, превращаюсь в Дэвида?

– Черт, – говорю я и отступаю, быстро моргая. – Извините. Извините.

– Ты в порядке, Нейт? – спрашивает она у парня, которого я сейчас избивал.

Тот отвечает, что с ним все нормально. Дайдо снимает с него шлем, осматривает лицо.

– У тебя кровь из носа. Иди умойся и приложи лед. Я зайду к тебе через пять минут.

Парень кивает. Дайдо поворачивается ко мне.

– Тебе и правда стоит извиниться, – говорит она, схватив меня руками за голову и глядя мне прямо в глаза. Я никогда ее такой не видел. – Не приноси свой гнев на этот ринг. Не приноси свой гнев в этот зал. Ты меня слышишь, Че? Ты приходишь на спарринг, а не для того, чтобы кого‐то убить.

Я киваю, тяжело дыша. Она права. Я был зол. Я потерял контроль.

– Я понял. Мне правда жаль, Дайдо. Очень жаль.

Она отпускает меня и делает шаг назад, качая головой. Мне становится страшно, что я такой же, как Дэвид. Но я не Дэвид. Я не ударил Дайдо. Я наклоняю голову влево, потом вправо. Дайдо – не Дэвид. Тот парень – не Дэвид. Они мне не враги.

– Ты в порядке?

Я киваю.

– Иди извинись перед Нейтом. Ты вышел за рамки.

Я киваю.

– Еще раз выкинешь что‐нибудь подобное, и я больше не пущу тебя в этот зал. Слышишь, Че?

– Да, Дайдо. Извините.

Джейми все видела. Интересно, она расскажет Соджорнер? Я снимаю перчатки. Костяшки у меня красные и начинают лиловеть. Я сажусь на мат и смотрю другие спарринги, убеждая себя в том, что я не Дэвид. Если бы я был как Дэвид, я бы каждый день был готов кого‐нибудь избить. Но со мной такое не случалось ни разу за семнадцать лет. У меня жужжит телефон. Это Айлин. Нашли видео. Майю толкнула Сеймон.

Я выхожу из душа. На скамейке рядом с раздевалкой сидит Лейлани и набирает на телефоне сообщение. Наверное, она узнала у Джейми, где я. На ней ярко-синий костюм с красным кантом и шляпа в тон. Она сильно накрашена и выглядит просто потрясающе. Обычно она не красится так сильно. Только благодаря ей я теперь обращаю внимание на одежду и знаю, что такое кант.

– Привет, Лейлани.

Она поднимает глаза и смотрит на меня. Макияж не скрывает ее печаль. Мне хочется так много ей сказать, так много объяснить, рассказать про Дэвида, про все, что я понял насчет его отношений с Салли, про мою гребаную семейку. Но я не знаю, с чего начать. «Мне так жаль», – не говорю я, потому что слова больше ничего не значат. Какая на хрен разница, насколько мне жаль? Все равно ничего уже не изменить.

У меня на плече рюкзак, футболка дырявая, треники протерты на коленях. Я выгляжу так, будто разорвал на себе одежду. Если бы это помогло, я бы так и сделал.

– Я не могла написать то, что хотела тебе сказать, так что мне пришлось тебя найти.

Я киваю.

– Пройдешься со мной? Я иду на открытие художественной галереи, но могу и опоздать.

Неужели она идет на какое‐то там открытие всего через пару дней после… Мы проходим мимо боксерских рингов, и я вспоминаю, как в первый раз увидел Соджорнер на тренировке. Она стояла прямо здесь, на ближайшем ко входу ринге. Она была такая красивая. Наверное, я влюбился в нее еще до того, как мы познакомились, и это, конечно, совершенно нелепо. Снаружи, на Хаустон-стрит, воздух полон шума проезжающих машин и доносящейся из них музыки.

– Они нашли видео, – говорит Лейлани. – Ты в курсе?

– Да.

– Майя говорила, что это не ты. Она говорила, что ее толкнули с другой стороны. Она боялась, что это сделала Сеймон.

– Мне жаль, – говорю я.

– Я бы чего‐нибудь выпила, – замечает Лейлани, – но в таком наряде меня легко узнают.

Мы заходим в кафе на Клинтон-стрит. Оно кубинское, стены покрашены в цвета флага. Синий такого же оттенка, как костюм Лейлани.

– Предки не разрешают мне с тобой видеться. Они глупые. Хотят нанять нам с Сеймон охранников. Хотят, чтобы я «начала вести себя как подросток, а не как протовзрослый». – Она идеально пародирует Джина. – Хотя именно они привели в нашу жизнь ваше семейство.

Я краснею.

– Твои родители заставляют нас уехать.

– Я знаю про сканирование, Че, – одновременно со мной говорит Лейлани. – Я не верю, что ты такой же, как Роза. Ты не можешь быть таким, как она.

Она хочет, чтобы я доказал ей, что я не такой. Я бормочу что‐то насчет окружения, насчет того, чем я отличаюсь от Розы.

– Я думаю, это твой папочка, – говорит Лейлани. – Я думаю, что он как раз такой же, как Роза. От них обоих у меня волосы на руках встают дыбом. Если сделать ему МРТ грудной клетки, внутри наверняка будет черная дыра. Я видела, как Роза на него смотрит, но он слишком умен, чтобы реагировать на ее заговорщицкие взгляды.

Я изумленно смотрю на нее:

– Что? Почему ты ничего мне не говорила?

Она выразительно пожимает плечами:

– Не была уверена. Думала, дело просто в том, что он мне не нравится.

– А я не понимал этого до сегодняшнего дня. Я такой дурак. Я думал, он меня любит.

– Че, – говорит Лейлани.

– Он такой же, как Роза. Думаю, все в моей гребаной семейке такие же.

– Кроме Салли, – замечает Лейлани.

– Ну да. Но все остальные такие. Мой дядя, мой дед. Черт, Лейлани, я из семьи гребаных Борджиа.

Лейлани словно взрывается своим жутким хрюкающим смехом.

– А я всегда думала, что это мои предки – Борджиа! Я тоже хохочу, потому что в мире нет ничего хоть отдаленно похожего на смех Лейлани, и этот смех совершенно невозможно слушать. Что еще нам остается, кроме смеха?

Мы успокаиваемся, когда перед нами ставят кофе. Официант улыбается нам, явно желая разделить наше, как ему кажется, веселье. Я отпиваю глоток. Кофе очень крепкий и очень сладкий. Как раз то, что нужно. Еще нам принесли торт, но к нему мы даже не притрагиваемся.

– Я не обязана с ними жить, – говорит Лейлани. – Я вполне могу съехать и снять себе жилье. Так я и поступлю. Не могу больше притворяться, что мне на них не плевать. Я жила там только из‐за двойняшек. Теперь Майя… Я могу забрать Сеймон с собой.

– Как она? – Глупый вопрос. Какого ответа я жду?

– Она не разговаривает.

– С тобой?

Лейлани мотает головой:

– Ни с кем. С тех пор как умерла Майя. Кажется, она даже с Розой не разговаривает.

В этом я сомневаюсь. Роза вряд ли отпустит ее так легко. Я протягиваю руку через стол, сжимаю ладонь Лейлани. Как же мне тяжело от мысли, что Роза – моя сестра, а Дэвид – мой отец.

– Сеймон не посадят в тюрьму.

– Естественно. Дело даже не в том, что она несовершеннолетняя. Нельзя доказать, что она хотела убить Майю. Она и не хотела! Если бы не велосипед… Майя не просто осталась бы жива, наверное, она отделалась бы всего парой синяков.

– Роза говорит, это вышло случайно.

– Маленькая девочка-психопатка не может врать. Но на этот раз я ей и правда верю. Если они собирались убить Майю, то план у них был хреновый. Я думаю, Розе повезло.

– Какая жуть.

– Ага. Теперь Сеймон будет ежедневно ходить к психологу. Предки именно так решают все проблемы. Забрасывают их деньгами. Господи, Че, я не могу больше с ними жить. Мне нужно быть там ради Сеймон, но я физически не могу больше там находиться. Не могу больше терпеть этот мавзолей. Я не хочу потерять обеих сестер.

– У Сеймон есть надежда, – замечаю я. – По крайней мере, мозг у нее работает как надо.

Лейлани хмыкает.

– Ты не такой, как они, Че. У тебя правильные инстинкты. Возьмем Дэвида. У него их нет. Думаешь, он стал бы вот так сжимать мне руку? Стал бы писать мне и спрашивать, в порядке ли я?

Я мотаю головой. У него получается гораздо лучше, чем у Розы, но все равно выходит ненатурально. Он всегда обнимал нас с Розой чуть после Салли. Я списывал это на то, что он мужчина.

– У тебя есть друзья. Я часто вижу, как ты с ними переписываешься. Я вижу, как ты общаешься с Олли, Джейми и Вероникой. Я чувствую, что мы с тобой по‐настоящему дружим. И это не жалкое подобие дружбы, на которое способны Роза и Дэвид. Кстати, я спала с Вероникой. Ты знаешь, что я ее снова бросила? Вчера вечером я пришла к ней, потому что хотела, чтобы меня кто‐нибудь обнял. Но с ней мне было еще хуже, чем одной. Все, что она говорит и делает, неправильно.

Интересно, я когда‐нибудь подумаю что‐то подобное о Соджорнер? Нет, не подумаю.

– Я послала ее. Окончательно с ней порвала. Теперь я тоже такая, как Роза?

Она шутит. Я криво улыбаюсь:

– Вообще нет. Вы с Розой бесконечно непохожи. Я говорил тебе, что, когда впервые тебя увидел, испугался, что ты такая же, как она?

– Потому что я была злая?

– Ага. Но ты так нежно вела себя с Майей, и к тому же Роза тебе страшно не понравилась, и…

– Что «и»?

– Ты показалась мне, не знаю, ранимой, что ли. У тебя на лице написано все, о чем ты думаешь. Не то что у Розы.

– Или у Дэвида. Теперь мы хотя бы знаем, что нужно держаться подальше от всех, кто хорошо играет в покер.

– Ха-ха. Точно сказано. Я довольно быстро понял, что ты не такая, как она.

– И даже мое отталкивающее поведение тебе не помешало! Я в тот день вела себя как стерва. Извини.

– Ты вела себя забавно. Ты мне сразу понравилась.

Лейлани ставит на стол пустую чашку и жестом просит официанта принести еще кофе.

– Не знаю, что будет дальше.

– Я тоже не знаю. – У меня снова болит горло от слез, которые я никак не могу выплакать.

– Мне больно от того, что Майи нет. У меня от этого болит все тело, – шепчет Лейлани. У нее на глазах слезы. – Не знаю, как мне это пережить.

Я киваю и пытаюсь сморгнуть слезы, стоящие у меня в глазах. Майя мертва, и, хотя это не я ее толкнул, я все равно в этом виноват.

– Похороны завтра, – говорит Лейлани. – Извини. Ей не нужно объяснять мне, что нас туда никто не зовет. Я хотел бы пойти. Хотел бы попрощаться. Я хочу сказать Лейлани, что Майя была замечательным ребенком, но ей это будут повторять завтра весь день. Это причинит ей боль.

– Все в порядке, – говорю я взамен. Ничего не в порядке. – Я все время хочу, – начинаю я, – я хотел бы, чтобы на Майином месте была Роза.

– Я тоже. Ненавижу ее. – В ее словах нет злости.

Я не уверен, что Розина смерть что‐то бы изменила, ведь Дэвид бы никуда не делся.

– Ты знаешь, что они на мели? – спрашиваю я и только потом вспоминаю, что это Розино выражение – «на мели». – Твои родители нас спонсировали.

– Во всем?

– Ну почти. Они даже платят нашим адвокатам. Это все очень странно.

– Очень. Интересно, что у твоих родителей есть на моих предков?

– Что ты имеешь в виду?

– Я никогда не видела, чтобы они для кого‐то делали то же, что для твоей семьи. Никогда. Они занимаются крупными благотворительными проектами – борьбой с малярией, спасением голодающих детей, – но никаким старым друзьям они никогда не помогали. Зачем это предкам? Я не понимаю.

– Они всю жизнь друг друга знают, – начинаю я и запинаюсь. – Что бы там ни было, они решили, что теперь мы квиты. Они перекрыли кран.

– Жаль. Че, тебе нужно убраться подальше от своей семьи. Они еще более ненормальные, чем мои предки. Тебе есть к кому переехать?

– У меня есть тетки. Сестры Салли. Со мной все будет нормально. – Я не хочу уезжать из Нью-Йорка. Я не могу без Соджорнер.

– Если тебе понадобится помощь, дай знать.

Я киваю. Но просить помощи у Лейлани после того, как моя сестра убила ее сестру? Я так не смогу.

– Нам обоим нужно переехать, – говорит она. – Пообещай мне, что сделаешь это. Ты ничего не должен Розе.

Я протягиваю руку через стол и снова сжимаю ее ладонь. От этого тоже больно.

Глава сороковая

Я возвращаюсь домой. Салли сидит на диване и пьет вино. Дэвид наверняка в кабинете. – Как ты? – спрашивает Салли. Она отставляет бокал и крепко обнимает меня. – Прости меня. За все, что случилось. Это во многом моя вина. Но я это исправлю.

– Как? – спрашиваю я, хотя должен был бы сказать: «Твоей вины в этом нет». Но я не уверен, что это действительно так.

Салли отпивает еще вина. Бутылка на журнальном столике наполовину пуста.

– Айлин мне сказала, – говорю я. – Про Сеймон.

– Да. – У Салли в глазах стоят слезы. – Это ужасно. Бедная Сеймон.

По лестнице, высоко задрав подбородок, спускается Роза. На ней белое платье с голубым поясом, в руках – сумочка с Ширли Темпл.

– Ты готова? – спрашивает она у Салли.

Салли кивает, допивает вино, ополаскивает бокал и ставит его в посудомоечную машину.

– К чему готова? – спрашиваю я. – Уже поздно. Куда вы?

Салли смотрит на Розу. Та качает головой.

– Она не будет с тобой разговаривать, Че. Извини. Мы вернемся и все тебе расскажем. – Салли коротко обнимает меня. – Нам надо кое‐что уладить. Сам увидишь.

– Что это значит?

– То, что все будет лучше. – Она целует меня в лоб. – На плите рагу, если ты голоден. Оно из банки, но вполне съедобное.

– Я уже поел, – вру я.

Они уходят. Я достаю телефон, чтобы написать Лейлани. Вижу сообщение от Соджорнер: «Могу сейчас с тобой встретиться». Она отправила его двадцать минут назад. «Давай! Прямо сейчас?» – отвечаю я. Я пишу Лейлани о том, что только что произошло: «Понятия не имею, что задумала Роза». Ответа нет. Надеюсь, она и правда хоть немного отвлеклась на открытии галереи. Меня больше волнует, что Соджорнер тоже не отвечает. Я смотрю на телефон так же пристально, как на соперника по спаррингу. И едва не роняю его, когда он начинает жужжать.

«Через десять минут у моего дома». Я бегу.

Соджорнер выскальзывает на улицу меньше чем через минуту после того, как я добегаю до ее дома. Наверное, она высматривала меня в окно кухни. Она прислоняется к двери, прячет руки за спину. Она похудела. Важный бой. Кажется, он уже скоро.

– Сбрасываешь вес? – спрашиваю я.

– Ага. Я такая голодная, что думаю только о еде. Бой через два дня.

Я должен был это знать.

– Ты готова?

Она отталкивается от двери и идет в сторону реки. Я подстраиваюсь под ее темп, но стараюсь не подходить слишком близко. Воздух горячий и неподвижный. У меня по спине течет пот.

– Наверное. Но я сейчас думаю только о бургере, который Бруно приготовит мне после взвешивания.

Соджорнер замечательно выглядит: мышцы рельефные, видна каждая жилка. Я бы хотел увидеть этот бой. Это где‐то за Гудзоном, в Нью-Джерси. Можно добраться на поезде. Мы переходим через мост в конце Шестой улицы. Оказавшись на другой стороне моста, Соджорнер не пускается бегом, как в прошлый раз. Она идет к реке и опирается на парапет. Прохладный ветерок с воды сдувает жару, несет минутное облегчение. Моя футболка липнет к спине. У Соджорнер блестит лицо.

– Я по тебе скучал. – Я тоже держусь за парапет, не касаясь ее руки. Деревянные перила на ощупь слегка шероховаты.

– Я тоже по тебе скучала. – Она не двигается, не пытается меня коснуться. – Роза мне столько всего писала, Че. Она говорила, что это ты убил Майю. Но я знаю от Джейми, что это сделала Сеймон. Роза ее заставила. Что вообще происходит? Ты говорил, что от Розы одни неприятности, но это не просто неприятности.

Мне так хочется, чтобы Соджорнер меня обняла.

– Роза говорит, что ты мне врешь, но на самом деле врет она. Что с ней не так? Она явно перегибает, во всем. Она… Не могу подобрать слово, но она как будто играет роль, как будто пытается мне что‐то продать. Она разговаривает и ведет себя не как маленький ребенок.

Я хочу ее обнять. Хочу коснуться ее, но она не двигается с места. Ее рука лежит в паре сантиметров от моей.

– Что не так с твоей сестрой? Джейми говорит, она психопатка. Что так сказала Лейлани.

Я слышу, как вода под нами бьется о камни. До нас доносится лишь шум проезжающих вдали машин. Никаких сирен, никаких гудков.

– Так и есть. В психиатрии такое состояние называют антисоциальным расстройством личности. Это означает, что она не способна на эмпатию, что ей безразличны другие люди, что она не следует правилам.

– Она предупреждала, что ты именно так и скажешь.

– Теперь это говорю не только я. Сегодня ей поставили диагноз.

– Но ведь это хорошо? То, что у нее есть диагноз? Она сказала, что на самом деле это расстройство у тебя.

Сейчас я должен рассказать про свой снимок.

– Она сказала, что в вашей семье все такие. Ваш отец, дядя, ваш дедушка. Что вы все холодные, безразличные, жестокие.

– Это отчасти так. Но из нас двоих на них похожа Роза, не я. – Я не могу рассказать ей про свой мозг. Никому не могу рассказать.

– Я знаю.

– Ты знаешь? – шепчу я.

– Конечно, – отвечает она, но не приближается ко мне даже на миллиметр. – Увидев тебя впервые, я сразу поняла, что у тебя есть чувства. Тебя переполняют чувства. Они написаны у тебя на лице. В тебе есть легкость, которая… – Она поворачивается ко мне, улыбается. – Наверное, во многом поэтому ты мне так нравишься.

Я едва не спрашиваю: «Правда?» Мне хочется ее поцеловать.

– Ты никогда не казался мне холодным. А твоя сестра меня пугает. Я не сразу это поняла, но, поговорив с ней… – Соджорнер вздрагивает. – Роза наводит ужас. Видел бы ты ее на занятиях по Библии. Она выучила много цитат. Но она их не прочувствовала. Она хотела знать Библию лучше, чем все остальные дети, чтобы их победить. Она могла бы выучить что угодно. У нее нет совести, Че. Вот что с ней не так. И нет твари, сокровенной от Него, но все обнажено и открыто перед очами Его. Совесть означает, что человек хочет повиниться перед Богом. Потому что Бог все видит. Роза не боится Бога, она никого не боится.

Я никогда не думал об этом с точки зрения религии, но Соджорнер права.

– То есть она – воплощение зла?

– Это серьезный вопрос, Че. Я верю, что каждого человека можно спасти. Даже Розу. Если ты творишь зло, значит ли это, что ты воплощение зла? Иногда я и правда так думаю. Я рада, что ты не такой, как она.

– Я и правда не такой, Соджорнер. Я могу любить. Я люблю те…

– Стоп. – Она поднимает ладонь, заставляя меня замолчать. Это напоминает мне о Дэвиде, и на долю секунды я испытываю желание оттолкнуть ее руку. – Почему ты мне не сказал? Почему не предупредил?

«Я пытался тебе сказать», – едва не говорю я. Но я и сам понимаю, что это неправда. Я боялся, что если она узнает, то не захочет иметь со мной ничего общего. Даже если она мне поверит – а я не знал, поверит ли.

– Почему, Че? Почему ты мне не рассказал? Значит, ты мне не доверяешь?

Она смотрит на меня, ждет ответа.

У меня нет ответа. Она права. Я ее предал.

– Прости меня. – Это все, что я могу сказать.

– Простить тебя? – Она мотает головой, показывая, как мало значат мои слова. – У тебя в семье все такие же, как Роза? – На миг мне кажется, что она сейчас выругается. – Да как такое вообще возможно?

Я почти уверен, что это риторический вопрос, что она не хочет сейчас слушать про взаимосвязь между ДНК, морфологией мозга и окружением. Я думаю пошутить, сказать, что я не виноват в том, что мои родственники сплошь демоны, но вряд ли ей будет смешно.

– Это уже слишком, Че. И то, что ты мне не рассказал, и то, что у вас в семье все такие. А вдруг Роза решила бы толкнуть под автобус меня?

«Это был велосипед». Но я ее не поправляю. И не говорю, что Роза обещала столкнуть ее с лестницы.

– Или твой отец? Или дядя, или дедушка? У меня и без того полно проблем в семье. Мама Ди правда очень больна. Она уже столько раз была на грани смерти, что мы перестали считать. Ей теперь все время приходится передвигаться в кресле.

– Мне очень жаль. Диандра замечательная. – Я вдруг понимаю, что в их доме нет лифта, а живут они на шестом этаже. Получается, Соджорнер теперь приходится все время носить ее вверх и вниз по лестнице? И кресло тоже?

– Да, она замечательная. – Соджорнер глубоко дышит, пытаясь держать себя в руках. Она не смотрит на меня. – Ты тоже ей нравишься. Но она со мной согласна. Ты знаешь, что я молилась за тебя? И мои мамы тоже. Доверие – основа всего, Че. Твоя семья… у меня нет слов, чтобы вас описать. Я знаю, что плохое часто наследуется, но никогда не слышала ни о чем подобном. Какие отношения могут быть у нас с тобой, если я не могу тебе доверять? Как я могу завести с тобой детей?

Она думала о том, что мы можем завести детей? Я представляю нас с ней через десять лет, как мы живем вместе, растим детей. Она права. Этого не будет. Мне нельзя, ни с кем. Мои дети могут оказаться такими, как Роза, как Дэвид. Я не могу привести в этот мир новых демонов. Я всегда думал, что у меня будут дети.

– Я бы держал свою семью подальше от тебя, – говорю я, понимая, как жалко это звучит.

– Но ведь ты уже этого не сделал, Че! Ты меня даже не предупредил. Ты вообще кого‐нибудь предупреждаешь? Если Роза действительно такая, какой ты ее считаешь, разве можно не предупреждать об этом всех вокруг? А твой отец? Ты когда‐нибудь кому‐нибудь говорил о нем? Ты обязан защищать людей. Даже если ты не обрел Иисуса, ты все равно обязан нести в этот мир добро.

Я хочу сказать ей, что не знал про Дэвида. Но это ведь не важно. Соджорнер права. То, что я не рассказал ей о Розе, непростительно. Но я не знал, как это сделать. До сих пор не знаю.

– Я сказала Розе, чтобы она мне больше не звонила. Странно говорить такое ребенку, но я не могу с ней общаться. Я не могу ей помочь.

– Она пыталась с тобой связаться после того, как ты ей это сказала?

– Я заблокировала ее номер.

– Умно.

– На твои звонки я тоже не буду отвечать.

Я отшатываюсь, словно меня ударили. Она поворачивается ко мне, берет в ладони мое лицо. У меня колотится сердце. Может, она передумает.

– Ты мне небезразличен, но я не могу быть с тобой. Это мне не по силам. Всегда будет не по силам.

Она прижимается губами к моим губам. Я наклоняюсь к ней, желая большего, но она уже убирает руки, отступает на шаг назад.

– Прощай, Че. Храни тебя Бог.

Соджорнер разворачивается и бежит прочь. Я не двигаюсь с места.

Я возвращаюсь домой. Салли и Розы еще нет. Соджорнер разбила мне сердце. Мне больно дышать.

Я хотел бы быть психопатом, тогда мне не было бы больно. Тогда мне было бы плевать. Я не хочу ничего чувствовать. Если бы я ничего не чувствовал, то легко бы все это пережил. Майя умерла, Соджорнер меня бросила. У меня ничего нет. Почему я не могу перестать чувствовать? Не могу стать таким, как Дэвид? Почему я не такой, как он? Что меня спасло? Мои гены. Не те, что от Дэвида, а те, что от Салли. Меня спасли гены Тейлоров.

Меня вдруг изумляет справедливость того, что у меня фамилия Салли, а у Розы – фамилия Дэвида. Как будто родоки знали.

Я смеюсь. Вот наша любящая семья: отец и сестра – психопаты, мать живет в мире иллюзий. И сам‐то я кто? Не знаю. Все, что я знаю, – что я не психопат. Я плачу. И мозг, и сердце у меня сломаны. Я в жизни не плакал столько, сколько плачу с тех пор, как оказался в Нью-Йорке.

Я засыпаю к рассвету. Может, к этому времени Салли с Розой уже вернулись, но я их не слышал. Салли будит меня в начале десятого. Она сидит на краю моей кровати, а я тру глаза, пытаясь проснуться. Она выглядит ужасно.

– Когда ты в последний раз спала?

Салли отмахивается от моих слов:

– Роза во всем призналась.

– Призналась? А как же запись, на которой Сеймон толкает Майю?

Не понимаю, о чем говорит Салли.

– Сеймон толкнула Майю потому, что Роза ее заставила. Вот где мы были вчера вечером. Мы ходили в полицию.

– Почему вы мне не сказали?

– Потому что Роза говорила, что сделает признание, только если я ничего тебе не скажу. – Салли треплет меня по руке. – Я не могла рисковать, боялась, что она передумает. Лизи и Джин должны знать правду.

Я киваю. Хотя я вполне уверен, что они и так понимали, почему Сеймон сделала то, что сделала.

– Что будет с Розой? Ее ведь не арестовали? Она несовершеннолетняя. Айлин сказала…

Салли качает головой:

– Макбранайты не подали в суд. Они просто хотят, чтобы мы уехали из страны.

– Макбранайты там были?

– Нет. Только их адвокаты.

– Так вы подписали это соглашение?

– Нет, Роза согласилась во всем признаться при условии, что мы не будем ничего подписывать. Она заставила их это зафиксировать на бумаге.

– Это придумала ее адвокат?

– О боже мой, Че, это было ужасно. – В глазах у Салли стоят слезы. – Я не думала, что Роза расскажет им про Дэвида.

– Она сказала, что Дэвид психопат?

– Роза сказала, что это Дэвид придумал убить Майю. Она записала свой разговор с ним на телефон. Несколько разговоров. Он говорил ей, что если она кого‐то убьет, то больше не будет об этом думать и не захочет снова это делать. Он говорил, никто не поверит, что ребенок вроде нее способен кого‐то убить. Ей просто нужно устроить все так, чтобы все поверили, что это несчастный случай.

– И Роза все это записала?

Салли кивает, вытирает глаза. У нее по щекам все равно текут слезы.

– Я думала, он изменился, Че. Я в него верила.

– Но где тогда Дэвид? Его арестовали? Это же пособничество преступлению или что‐то в этом духе!

– Он уехал.

– Что значит уехал?

– Дэвид сбежал.

Я выпрыгиваю из постели, бегу вниз. Открываю дверь в их кабинет. Дэвида там нет. Я захожу в их спальню. Там его тоже нет. Я распахиваю дверцы шкафа и вижу пустые вешалки. Один из ящиков пуст. Дэвид действительно сбежал.

– Он всегда был готов исчезнуть, если понадобится, – говорит мне Салли.

Она приготовила кофе. Я сижу за барной стойкой, прихлебываю из чашки.

– Он не знал, что мне известно про его экстренный набор. Но мне все было известно. Я не думала, что он им когда‐нибудь воспользуется. Думала, это все пережитки прошлого.

– Экстренный набор? – Роза мне о нем говорила. Я ей не поверил.

– Там паспорта, деньги в разной валюте. Дэвид обновлял его всякий раз, когда менялись технологии изготовления паспортов. Все то время, что я его знаю, он был готов в любой момент сбежать.

– Неужели его не поймают? Можно отследить телефон…

– Ты ведь не думаешь, что он взял с собой телефон? Дэвид не дурак. Он правда исчез.

– Когда? – Его не было в медицинском центре. Я не видел его со вчерашнего утра, когда к нам приходила Айлин.

Салли рыдает так громко, что не слышит меня. Не могу сказать, что я потрясен. Не знаю, что именно я чувствую. Интересно, что скажет Соджорнер. И тут я вспоминаю, что не смогу ей об этом рассказать. Она заблокировала мой номер. Я больше никогда ни о чем не смогу ей рассказать.

– Это все какая‐то бессмыслица.

Я обнимаю Салли и ворошу ей волосы, размышляя о том, зачем Дэвид предложил Розе кого‐то убить. Это все какая‐то бессмыслица. Дэвиду нужно было прикрытие. Когда Роза заставила Сеймон убить Майю, его прикрытие развалилось.

Глава сорок первая

Роза спускается по лестнице и садится на высокий барный стул. – Что на завтрак?

– Не имею ни малейшего представления, – говорю я. Я не голоден.

– Салли, перестань уже плакать, – говорит Роза. – Это раздражает.

Салли выглядит так, словно сломается пополам от малейшего дуновения ветра. Роза выглядит так, словно с самого рождения отлично высыпается. Роза улыбается. Показывает ямочки.

– Ты очень похожа на Дэвида, знаешь? Особенно когда улыбаешься.

– Хорошо. Значит, все будут любить меня так же, как любят Дэвида. Могу поспорить, он сбежал с Сюзеттой. Вы знали, что она ушла от Макбранайтов?

Салли вздрагивает. Я не говорю ей, что Сюзетта – это няня Макбранайтов. Я не спрашиваю у Розы, правда ли это. Я переключаю внимание на кофе. Салли тихо плачет над своей чашкой.

– Теперь все всё знают, Че, – говорит Роза. – Лжи больше не будет. Ты должен радоваться. – Она подтягивает под себя ноги, опасно балансируя на стуле, и садится на пятки. На меня обрушиваются воспоминания о том, как Роза сидела так в раннем детстве.

– В молодости он совершил убийство. – Салли смотрит не на нас, а на свой кофе. Слезы у нее текут медленней.

Я хочу спросить, откуда она об этом знает. Она это видела? Зачем Дэвиду говорить с ней об убийстве, если она при нем не присутствовала?

– Он сказал, что никогда больше не совершит ничего подобного. Что это был несчастный случай.

Он врал. Розино выражение лица тому подтверждение. Салли не отвечает, и я понимаю, что ничего не сказал вслух. Интересно, он после этого еще когда‐нибудь убивал?

– Дэвид никогда больше ничего такого не делал. Если он чувствовал ярость, то делал другие вещи. Разрешенные законом. Он научился сублимировать. Он уже не тот, кем был, когда мы встретились. Я думала, эта часть его характера вообще исчезла. Я любила его, Че. До сих пор люблю. Я думала, он изменился.

– Куда он сбежал?

– Не знаю. Он даже не сказал мне, что уезжает.

Она говорит так, словно ее сердце навсегда разбито. У меня ужасное чувство, что исчезновение Дэвида расстраивает ее куда сильнее, чем все остальное. Чем смерть Майи. Чем то, что Роза – воплощение зла. Чем устройство мозга обоих ее детей.

– Роза?

Роза качает головой:

– Он оставил телефон, взял свой экстренный набор. И украшения Салли. Он не попрощался даже со мной, хотя я была его любимицей.

Салли не смотрит на нас.

– Салли, я не такой, как он. Я знаю, ты думаешь, что снимки мозга означают именно это, но я набрал низкий балл в тесте на психопатию.

Роза хихикает. Мне явно не добиться расположения матери, заявляя, что я не такой, как любовь всей ее жизни.

– Я тоже не такая, как он, – говорит мне Роза. – Я гораздо умнее.

– Я не думала, что то, что у Дэвида, передается по наследству. – Салли больше не плачет.

– То есть ты сожалеешь, что родила нас? – спрашиваю я.

– Конечно, сожалеет, глупый. Ей всегда нужен был только Дэвид. Она считает, что они совершили ошибку, когда завели детей.

Салли молчит.

– Ты ведь жалеешь, что я родилась, правда, Че?

– Не все время. – Раз уж мы говорим откровенно, я могу в этом признаться. Роза расплывается в довольной улыбке.

– Неужели после знакомства с дедулей и дядей Солом ты не засомневалась, стоит ли вам заводить детей? – не сдержавшись, спрашиваю я.

Уголки губ у Салли слегка ползут вверх, словно она пытается улыбнуться:

– У многих хороших людей родственники просто ужасные.

– Не такие ужасные. К тому же Дэвид не был хорошим человеком.

– И продолжает им не быть. Он же не умер. Он совершил несколько убийств, – говорит Салли Роза. – Но уже давно перестал убивать. После того как я родилась.

– Что ты такое говоришь? – Салли в ужасе смотрит на Розу. – Что он тебе рассказал?

– Много всего.

– Кого он убил?

Роза пожимает плечами, словно это не важно:

– Он не называл имен.

– Он сказал тебе, почему убивал? – спрашивает Салли. – Скольких людей он убил?

– Он не серийный убийца, Салли. Об этом не беспокойся. Это было всего несколько раз.

– Несколько – это сколько? – спрашиваю я.

У Салли посерело лицо. Интересно, сколько подобных разговоров у нее уже было с Розой? Может, это первый. Хотя кто знает, что Роза ей наговорила, когда они ходили в полицию, чтобы сделать признание.

– Три, – говорит Роза. – Я почти уверена, что он убил всего троих.

– Господи боже мой, – выдыхает Салли.

– Дэвид делал это не потому, что ему нравится убивать. Он просто выходил из себя.

– Это не может не успокаивать, – замечаю я.

Салли выглядит так, словно ее сейчас стошнит. Интересно, сколько она на самом деле знает о человеке, которого так любит?

– Это сарказм, – говорит Роза. – У меня не бывает приступов гнева, и я никогда не хотела никого убить. Видите? Я не такая, как Дэвид.

– А как же история с Сеймон и арахисовым маслом? Роза закатывает глаза:

– Сколько раз я должна повторить, что это была идея Сеймон?

– Я в это не верю. Вот если ты расскажешь, как заставила ее думать, что это ее идея, тогда я поверю. Что теперь? – спрашиваю я у Салли.

– Теперь? – повторяет она. – Я не знаю.

– Можем остаться здесь, – говорит Роза. – Нам больше не нужно никуда ехать. Я все устроила.

– Нет, не можем, – возражает Салли. – Джин и Лизимайя хотят, чтобы мы уехали.

– Но они больше не могут заставить нас уехать. Квартира снята на полгода, – настаивает Роза. – И к тому же я нужна Сеймон.

Салли потрясенно качает головой. Мне до ужаса хочется воскликнуть: «Я же говорил!» Наконец‐то она видит, какая Роза на самом деле. Но я чувствую себя совершенно опустошенным.

– Ты не нужна Сеймон, Роза, – говорит Салли. – Ты разрушила ей жизнь. Ты заставила ее убить сестру.

– Я этого не делала. Произошел несчастный случай. Я никогда никого не убивала. Я пообещала Че, что не буду этого делать. Я держу обещания. Это моя любимая игра.

– Тогда зачем ты сказала в полиции, что вы с Сеймон хотели убить Майю?

– Чтобы избавиться от Дэвида. Я думала, что в какой‐то момент он может выйти из себя и убить меня. В последнее время я его явно раздражала. Это меня пугало. – Роза вовсе не выглядит напуганной.

Салли закрывает лицо руками. Я должен ей сочувствовать. Я буду ей сочувствовать, но позже, не прямо сейчас. Она потеряла Дэвида, но он чудовище. Я потерял Соджорнер, самого прекрасного человека из всех, кого когда‐либо встречал.

– Я хочу остаться. Мы ведь можем остаться, хотя бы пока не закончится срок аренды?

– Ладно, мы вернемся домой, – говорю я. – А что потом?

Салли шмыгает носом, пытаясь сдержать очередной поток слез.

– Я поселюсь у одной из сестер. Начну все сначала. – Она замолкает, словно вспомнив, что у нее двое детей. – Мы начнем все сначала.

– Я не такой, как он, – повторяю я, но вижу, что она мне не верит. Она думает, что мы с Розой оба такие же, как Дэвид. Она думает, что полюбила чудовище и произвела на свет двух чудовищ.

Мне нужно принять душ. Нужно выспаться. Мне нужен другой мозг. Как жаль, что ни душ, ни сон не изменят морфологию моего мозга. Салли говорит что‐то про завтрак, но в холодильнике пусто, а в шкафчиках осталось всего пол-упаковки мюсли.

– Я собиралась сходить в магазин, – вспоминает Салли, а потом замолкает. – Сейчас схожу.

Вместо этого она идет в кабинет и закрывает за собой дверь. Мне нужно поесть. Интересно, когда я снова почувствую голод. Роза высыпает в миску половину оставшихся мюсли и ест их сухими.

– Салли сама не своя, – говорит она.

Интересно, Салли вообще когда‐либо бывала сама своя? Дэвид и Салли всегда высказывали одни и те же мнения, мысли. Они почти всегда были во всем согласны друг с другом. Я никогда не замечал, как сильно они были похожи между собой. Точнее, какими похожими казались. Их отличало только то, что Дэвид был способен на гнев. Салли думала, что изменила Дэвида, но на самом деле это Дэвид ее изменил. Все годы, пока она была его женой, он создавал из нее идеальное прикрытие. Как она сейчас себя чувствует? Я не знаю собственную мать. Я никогда не узнаю, какой она была до встречи с Дэвидом. И тут я понимаю, что никогда не узнаю, каким был я сам до рождения Розы.

Роза достает свой телефон:

– Сеймон говорит, что ее родители купят нам билеты домой. И все. Они не хотят больше иметь с нами никаких дел. Сеймон страшно расстроена. Без меня ее сердце будет разбито.

– В этом я сомневаюсь, Роза. С ней будет то же, что с Апиньей. Она очнется и поймет, что ты с ней сделала.

– Мы с Апиньей до сих пор дружим. Мы постоянно общаемся.

– Докажи. Позвони Апинье прямо сейчас и покажи, какие вы с ней хорошие подруги.

– Она сейчас спит.

– Где твой планшет? Покажи мне список звонков, чтобы я увидел, как часто ты общаешься со своей любимой подругой Апиньей.

Роза пожимает плечами: ей плевать, что я подловил ее на лжи.

– Сеймон – моя самая-самая лучшая подруга. Мы с ней очень близки. Я никогда не была так близка с Апиньей. Она меня никогда не забудет.

Тут я с ней согласен. Я буду скучать по Лейлани. Нужно с ней увидеться. Я бы хотел увидеться с Соджорнер. Я закрываю глаза.

– Я скоро вернусь сюда и буду жить с Сеймон. Вот увидишь.

Она бредит.

– Джин и Лизимайя тебе не позволят. Они хотели бы, чтобы ты умерла.

– Теперь, когда Дэвида нет, станет гораздо лучше, – говорит Роза. – Будем только мы с тобой.

– А как же Салли?

– Салли не считается. Считаемся только я и ты.

– Не могу представить себе ничего хуже. Хуже может стать, только если Дэвид вернется. Надеюсь, я никогда больше его не увижу. Как ты думаешь, куда он поехал?

Роза пожимает плечами:

– Куда‐нибудь очень далеко.

– Жаль, что он не взял тебя с собой. Ты ведь его любимица и все такое.

– Я не убийца, не то что Дэвид. Это он был тикающей бомбой, не я. Но теперь его нет.

– Потому что ты от него избавилась. – Я говорю это и понимаю, что Роза избавилась и от Соджорнер. Она не собиралась сталкивать ее с лестницы. Она просто забрала ее у меня. Я никогда ее не прощу.

– Я же сказала тебе, что я умная. Мы с тобой одинаковые, – говорит она. Я слышу, как у нее на зубах хрустят мюсли. – У нас одинаковый мозг.

– Если бы это было так, я тоже был бы умным. Но ты всегда говоришь, что я совсем не умный. – Будь я умным, я бы уже давным-давно сбежал от этой семьи, от Розы. Я бы давно понял, что представляет собой Дэвид.

– По сравнению со мной ты не умный, но ты умнее большинства людей. Потому что у нас одинаковый мозг.

– Нет, Роза, это не так.

– Я думала, ты никогда не врешь, Че. Мы оба видели снимки.

– Я – не мой мозг. Доктор сказала, что мой снимок еще не означает, что я такой же, как ты.

– «Доктор сказала», – пародирует меня Роза.

– Есть еще наше окружение, есть ДНК. Мы – это не только морфология нашего мозга.

Роза хихикает:

– У нас с тобой все одинаковое. Мы живем вместе. У нас одни родители.

– Нет. Не совсем так. Я на семь лет тебя старше. Это все меняет. Первые семь лет моей жизни мы прожили в одном и том же доме, в Сиднее. У меня была стабильность. А у тебя почти вся жизнь прошла в разъездах. Пять разных стран, миллион разных городов, квартир, школ, репетиторов. Это был полный хаос. К тому же я за тобой присматривал. Я был твоим третьим родителем. Я заботился о тебе, Роза. Забота о тебе меня изменила. Дэвид открывал в тебе твои худшие стороны. Но не я. Я…

– Я тебя спасла, – перебивает Роза. Такой самодовольной я ее еще никогда не видел. – Если ты не такой, как я, из‐за того, что присматривал за мной, значит, ты не психопат благодаря мне. Если бы я не родилась, Че, ты был бы мной. Дэвид учил бы тебя быть хорошим маленьким психопатиком. Ты стал нормальным человеком из‐за меня. Почему ты меня не благодаришь?

На этот раз Роза не улыбается. Она смеется.

На сборы у меня уходит совсем немного времени. В этот раз у нас нет грузового ящика. Мы снова берем с собой только то, что можем унести. У меня один чемодан и один рюкзак. Вещей у меня больше, чем в них помещается, так что я решаю оставить книги и самые протертые треники с футболками, а вместо них беру боксерское снаряжение. Постер с Али придется оставить здесь. Я смотрю на шрамы у него на костяшках, перевожу взгляд на свои руки. На них синяки с последнего спарринга. Я бы хотел отдать этот постер Соджорнер, но она запретила мне ей звонить. Я хочу лишь одного – позвонить ей.

Я заставляю себя думать о том, что возвращаюсь домой. Джорджи, Назим, Джейсон. Они знают, что я скоро приеду. Джейсон думает только о себе: «Супер. Придешь на мой следующий бой». Джорджи и Назим задают миллионы вопросов. Я обещаю все им рассказать, когда прилечу. Но я не уверен, что расскажу им. Не уверен, что хочу хоть кому‐то рассказывать про черную дыру у меня в мозгу. На нас не подали в суд. Смерть младшей сестры Лейлани Макбранайт представили как несчастный случай, особой огласки она не получила. В конце концов, Лейлани широко известна лишь в узких кругах мира моды.

Я складываю мягкие рубашки, которые купила мне Лейлани, и чувствую, что сейчас разрыдаюсь. Я буду скучать не только по Соджорнер. «Как упаковывать модные шмотки, которые ты мне купила?» Вместо ответа Лейлани мне звонит.

– У тебя есть папиросная бумага?

– Ты подстриглась! – Волосы у нее теперь короче моих. Острижена под машинку, выглядит словно арестантка. – Два миллиметра?

Лейлани кивает.

– Слишком отросли, так что, – она сводит и разводит пальцы, изображая ножницы, – я с ними разделалась. Тебе бы тоже подстричься.

Это правда. Волосы падают мне на глаза. Я откидываю их назад.

– Времени не было. – И денег. И желания. Прическа не имеет значения.

– Папиросная бумага есть?

– Не-а.

– Используй старые футболки. Только чистые! Разложи их между рубашками. Смотри, чтобы бирки от футболок не касались рубашек. От них останутся следы. – Она передергивает плечами. – Бирки могут сильно повредить хорошую ткань. Лучше их срезать. Складывай рубашки как можно меньше. Тебе надо избежать заломов. Как только окажешься дома, повесь их на вешалки. Только не на проволочные!

Я делаю под козырек. Лейлани мне кивает.

– Спасибо, – говорю я. – За советы, за одежду, за то, что научила меня ее ценить.

– Рада помочь, – отвечает Лейлани, словно она из службы поддержки клиентов. Но я вижу, что она говорит искренне.

– И за то, что показала мне этот город.

– Пожалуйста.

– И за то, что научила жестко шутить.

– На здоровье.

Она на миг отворачивается.

– Я буду скучать по тебе, – говорю я.

Лейлани улыбается.

– Особенно по твоему смеху.

– Ой, замолчи! Будешь плохо себя вести, отправлю тебе рингтон со своим смехом.

– Пожалуйста! Я об этом мечтаю!

– Но мы еще увидимся, Че. Ты ведь сбежишь от Розы? – Она придвигается ближе к экрану, так что я вижу только ее глаза. – Обещаешь?

Я киваю:

– Обещаю.

– Когда ты станешь свободным, я тебя навещу, где бы ты ни оказался. – Я знаю, что она так и сделает.

– Я буду рад.

Она ухмыляется, словно показывая, что серьезный разговор окончен:

– Я хотела бы познакомиться с твоей подружкой Джорджи.

– Она бы тоже хотела с тобой познакомиться, – говорю я, пытаясь придумать что‐нибудь легкое и ни к чему не обязывающее. Но вместо этого делаю глубокий вдох: – Если увидишь Соджорнер, скажи, что я ее люблю.

Лейлани качает головой:

– Не сейчас. Может, позже. Джейми говорит, Сид нелегко далось расставание с тобой.

У меня сжимается горло. Еще не прошло и дня, и я каждую минуту готов был написать Соджорнер.

– Я так по ней скучаю, – шепчу я.

Лейлани смотрит в сторону. Не надо было этого говорить. То, что я потерял Соджорнер, – ничто по сравнению с тем, что Лейлани потеряла Майю.

– И я скучаю по Майе, – говорю я ей.

– Мне кажется, боль никогда не пройдет. – Она не пытается скрыть свое горе. Оно разлито у нее по лицу.

– Должна пройти, – говорю я. Но не уверен, что сам в это верю.

Глава сорок вторая

– Здесь мало кнопок.

Роза сидит между Салли и мной. Салли у окна, я у прохода. На этот раз мы не в бизнес-классе. Роза недовольна. В салоне экономкласса пахнет потом тысяч людей, сидевших здесь до нас. Но воздух такой же, как тогда в бизнес-классе, – несвежий, пахнущий переработанным пластиком, лишенный всякой влаги. Язык у меня уже липнет к нёбу.

– И дело вовсе не в том, что они не могли отправить нас первым классом. Они просто злые. Ты хотя бы попросила их купить нам билеты в бизнес-класс? – спрашивает Роза у Салли.

Наша мать не отвечает. Она прижалась щекой к окну и смотрит на облака. Она почти ничего не сказала с тех пор, как у нас с ней и Розой состоялся первый в жизни откровенный разговор. Такие разговоры не лечат разбитое сердце и истерзанную душу. Разговоры с Розой только усиливают боль. Я хотел бы сказать Салли, что мое сердце тоже разбито. Но вряд ли она верит, что у меня есть сердце.

Я вспоминаю про свой список. Я получил все, что хотел: девушку, спарринги, а теперь мы еще и возвращаемся домой, в Сидней. Не получилось только с первым пунктом: я не смог уследить за Розой. Это у меня никогда не получится. Надо рассказать Розе про мой список. Это будет прекрасный пример скрытой иронии.

– Салли, – говорит Роза, – когда мы вернемся в Сидней, можно мне завести собаку? Моя компьютерная собака все еще жива.

Салли не отвечает.

– Я точно знаю, если бы ты попросила Макбранайтов, они бы купили нам билеты в бизнес-класс. Для них эти деньги – ничто. Они могли бы купить нам целый самолет, если бы только захотели. Они должны были купить нам самолет. Я спасла Сеймон от электрического стула, а они меня даже не поблагодарили.

– В Нью-Йорке нет смертной казни, – говорю я Розе. – А если бы и была, они не стали бы использовать электрический стул и точно не казнили бы маленькую богатую девочку. К тому же полиция так и не возбудила дело.

– Все равно я ее спасла. Поэтому она кое‐что мне подарила. – Роза вытаскивает из‐под футболки ожерелье: на золотой цепочке висит рубиновое сердечко. – Сеймон подарила мне Майино ожерелье. Теперь мы двойняшки.

На меня волной накатывает тошнота. Я прижимаю руку ко рту, вскакиваю с кресла и бегу по проходу в туалет. Блевотина обжигает мне пищевод, выплескивается изо рта в унитаз. Я чувствую вкус чего‐то кислого, а еще салата, хлеба, сыра. Волна накатывает опять, опять, опять. Я блюю, пока во мне не остается ничего, кроме желчи.

Я поворачиваюсь, чтобы вымыть лицо и руки, и вижу в зеркале, что белки глаз у меня налились кровью. Субконъюнктивальное кровоизлияние. Выглядит жутко, но на самом деле это всего лишь лопнувшие кровеносные сосудики. Теперь я полная противоположность Розе, по виду которой не скажешь, какое она на самом деле чудовище. Я наполняю водой крошечный бумажный стаканчик, без конца полощу рот и сплевываю, ужасаясь всякий раз, когда вижу в зеркале свое отражение. Когда я возвращаюсь на свое место, Роза пьет кока-колу. Раньше Салли такого бы не позволила. Роза смотрит мне прямо в глаза и смеется:

– У тебя глаза как у дьявола.

– Когда ты успела украсть ожерелье? – Оно было на Майе, когда она умерла.

– Мне не пришлось его красть. Я просто попросила. Сеймон любит меня больше всех на свете.

Она болтает ногами, останавливаясь в миллиметре от сиденья впереди. Это совсем не увлекательная шалость. Слишком просто. Роза придумает что‐нибудь еще. Я знаю, что она еще много чего натворит. Роза отпугнула Соджорнер, уничтожила Салли, избавилась от Дэвида, сломала меня. Я уверен, что она захочет снова испытать те же ощущения и продолжит делать подобные вещи. Только еще хуже.

Я вдруг вспоминаю слова, которые Роза сказала мне, когда ей было четыре года: «Если захочу, я могу довести тебя до слез». Я тогда рассмеялся: «У меня довольно высокий болевой порог, детка. Но давай, попробуй, ударь меня». – «Я про другую боль, глупый». – «Про какую?» Роза указала на мое сердце.

Она была права. Она всегда права.

Благодарности

Когда Тайяри Джонс написала в «Твиттере» про замечательную книгу Уильяма Марча «Дурная кровь» (1954), мне впервые пришла в голову мысль создать роман для подростков на эту же тему. Я перечитала книгу, а потом выяснила, как сильно изменились методы изучения психопатии. Более чем за полвека они продвинулись очень и очень далеко вперед.

Кроме того, источником вдохновения для меня стала моя во всех смыслах выдающаяся племянница Лира Ларбалестьер Берн. Глядя на то, как Лира учится смеяться, ходить, говорить, как становится полной эмпатии маленькой личностью, я представляла, чем именно Роза на нее не похожа.

Моя тренер по боксу, Надин Чемпион, – один из самых выдающихся людей, с кем я когда‐либо встречалась. Она научила меня всему, что я знаю об искусстве рукопашного боя, и оказала огромное влияние на эту книгу. Если бы не она, я никогда не доросла бы до спарринга и не узнала о себе столько нового.

Джилл Гринберг вот уже больше десяти лет работает моим агентом. Я каждый день благодарю ее за это. Спасибо. А еще спасибо замечательной команде «Джилл Гринберг Литерери Менеджмент»: Кейтлин Детвейлер, Черил Пинтка и Дениз Сент-Пьер.

Я очень признательна всем работникам «Сохо Пресс», в особенности Дэниелу Эренхафту, Мередит Барнс и Рейчел Коваль. И всем сотрудникам «Эллен энд Анвин», прежде всего Джоди Вебстер, Хилари Рейнольдс и Клер Кигери. Я счастлива, что у меня есть два столь замечательных дома в обеих странах, где я живу, – и в Австралии, и в США. Спасибо Лили Уилкинсон и Анне Грейс Хопкинс за то, что посоветовали мне почитать об эмпатии.

Спасибо моим первым читателям – Джеку Хиту, Алайе Дон Джонсон, Дэниелу Хосе Олдеру, Мег Рид, Тиму Синклеру, Скотту Уэстерфельду и Шону Уильямсу. От всего сердца прошу у вас прощения за то, как плоха была первая версия этого романа. Теперь он стал много лучше. Будьте уверены. Особая благодарность Скотту Уэстерфельду, Джилл Гринберг, Мег Рид и Алайе Дон Джонсон, которым за их грехи выпало прочесть несколько черновых вариантов романа (порядок, в котором я их перечисляю, отражает, как много черновиков они прочли). Джилл Гринберг и Дениз Сент-Пьер сделали точнейшие критические замечания. Я обязана вам обеим.

Спасибо Ко Бут, Джесси Девин, Саре Доллард, Эмили Дженкинс, Алайе Дон Джонсон, Бронвин Кинг, Джемме Кайл, Джен Ларбалестье, Джейсону Рейнольдсу и Лили Уилкинсон за бесценные комментарии к последним черновым вариантам романа. Особенно за поиски несоответствий, которые вели Лили и Сара! Я так счастлива, что мы их обнаружили и исправили. Ко, Эмили и Алайя спасли эту книгу, показав мне, что еще из нее можно выбросить. Порой так сложно увидеть деревья за чертовым лесом. Джесси Девин сделала полезные комментарии к моему описанию Олли. Все намеки на пол, которые остались в книге, – исключительно моя недоработка.

Фамилия Макбранайт – это смесь из фамилий игроков команды «Миннесота Линкс», победившей в финале Женской национальной баскетбольной ассоциации в 2013 году. Они одержали победу благодаря потрясающей командной работе, после чего в прессе широко обсуждалось, кого именно назовут самым ценным игроком. Известный баскетбольный блогер Ричард Коэн заметил в «Твиттере», что этот титул следует присудить всем игрокам команды, и смешал их имена. Я пообещала ему, что использую имена баскетболисток в своей следующей книге. Так я и поступила. Джанель (Мак) Карвилл, Ребекка (Бран) сон, Моника Р (айт) = Макбранайт. Майя названа в честь Майи Мур, а Сеймон – в честь Сеймон Огастус. Лизимайя – смесь Майи и Линдси Уэйлен (да, Лизи и Линдси не слишком похожи, но так лучше звучит). Лейлани названа в честь одной из моих любимых баскетболисток, Лейлани Митчелл. Нет, она не играла в том составе «Миннесоты». Я просто ее люблю.

Как и всегда, я благодарна своей любящей и слаженно работающей семье: Джен Ларбалестьер, Джону Берну, Ники Берн, Лире Ларбалестьер Берн и Скотту Уэстерфельду.

Примечания

1

«Онг Бак» – тайский кинофильм с боевыми искусствами режиссера Прачия Пинкаю по проекту международной промоутерской компании «Короли Муай Тай».

2

Au Pair – это молодой человек или девушка, которые живут в чужой стране в принимающей семье, учатся и в свободное время помогают семье с детьми.

Content

Джастин Ларбалестьер
Моя сестра Роза

Часть первая Следить за Розой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая Мне нужно спарринговать

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья Мне нужна девушка

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Часть четвертая Я ХОЧУ ДОМОЙ

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Благодарности

Примечания