Татьяна Богатырева и Евгения Соловьева

Любой каприз за вашу душу. Нью-Йорк

Глава 1. Нью-Йорк, Нью-Йорк

Он снова уходил.

Я бежала за ним по улицам ЛА, по залам торгового центра, по коридорам чужих квартир и Гнесинского училища, по лабиринтам московских дворов и бостонских автомастерских. Я звала его, задыхаясь от отчаяния. Мне хотелось взлететь, но мои ноги не могли оторваться от болота, в которое превратился асфальт. Я рвалась за ним, кричала и плакала, но он не слышал.

И не оборачивался.

А потом я вдруг оказалась в «Зажигалке», полной народу, и откуда-то знала: он тут. Сидит у стойки, ждет меня. И ему ни в коем случае нельзя оборачиваться.

Под ногами по-прежнему было вязкое болото, и такая же вязкая тишина висела в низком мрачном зале, совершенно не похожем на реальную «Зажигалку», но в то же время это была она.

Я знала, что это «Зажигалка» и знала, что мне снится кошмар. Но проснуться не могла и не хотела, потому что мне непременно надо было его догнать.

Здесь, сейчас.

И я шла, спотыкаясь и увязая, бесконечные километры от двери до стойки, видя только гриву черных волос и обтянутую белой майкой-алкоголичкой спину.

Дождись меня. Не оборачивайся. Пожалуйста!

На этот раз все будет хорошо, непременно будет! Только дождись!..

Он смотрел на меня через зеркало, через десятки зеркал – за стойкой, на стенах, на потолке. Улыбался мне такой знакомой кривоватой и нежной улыбкой, на его глазах снова была повязка, и в то же время ее не было.

– Мадонна, – громко, на всю крохотную вселенную моего сна, шепнул он, когда я оказалась рядом, за его спиной, и коснулась ладонью колючей щеки.

Болото под ногами пропало, стало легко и светло до звона, и я точно знала: все получилось. На этот раз он не окажется геем и не превратится в козла, не сбежит и не наорет на меня, в его глазах не будет разочарования или ненависти. Все получилось. Он здесь, со мной, видит меня… меня, не маску! Прижимает меня к себе, целует – его руки, его губы повсюду, мне жарко и сладко от касания его обнаженной кожи, он громкого биения его сердца, от его дыхания у моего виска…

– Бонни, – выдохнула я, вплетая руку в его волосы, и потерлась ягодицами о его твердый член. – Мой Бонни!..

Почему-то мои пальцы соскользнули, словно привычная черная грива вдруг стала короткой, но мне было не до того.

– Я люблю тебя, моя Роуз, – выдохнул он мне в затылок и с низким стоном вошел в меня, накрыл ладонью грудь, и все стало совсем хорошо и правильно. Мой Бонни со мной, любит меня и никуда больше не денется.

В его руках я выгибалась, чтобы еще ближе, еще глубже и полнее. Стонала – мой Бонни, люблю тебя, люблю!... Сжимала его запястье под свое щекой, терлась о него лицом, и, заведя руку за спину, гладила ладонью его напряженное, ритмично двигающееся бедро.

– Еще, Бонни, еще, да, прошу тебя!..

– Роуз… – хрипло и низко простонал он, вбился в меня особенно сильно, и меня накрыло ослепительно жаркой волной, смыло, унесло, и единственным во всем мире остался он, мой Бонни, обнимающий меня, шепчущий на ухо: – Моя маленькая колючка, люблю тебя.

«Колючка? Почему колючка? Что-то тут не то…» – зашевелились ленивые мысли.

Мне было слишком хорошо в его объятиях, с ним внутри меня, чтобы думать. Особенно когда он вот так ведет ладонью по моей груди, по животу, останавливает руку между моих ног и прижимает к себе. Только невнятно стонать от удовольствия и прогибаться под его рукой, гладить его пальцы – сильные, ласковые, чуткие.

Боже, как хорошо!.. Так хорошо, что совершенно не хочется открывать глаза и вспоминать, что…

Что я в Нью-Йорке. И во мне сейчас не Бонни, потому что Бонни остался в ЛА.

Я машинально распахнула глаза, глянула на руку, на которой лежала щекой. Мощную, с длинными ухоженными пальцами, покрытую светлыми, почти золотистыми волосками. И, замерев, подняла взгляд – к зеркалу напротив постели. Широкой, чертовски удобной, застеленной тончайшим белым льном, незнакомой постели.

В зеркале отражалась я – голая, раскрасневшаяся, довольная, как наблудившая кошка, и милорд Кей. Его лица я не видела за собственной головой, только руки, и плечо, и голую ногу между своих ног. Невероятно эротично. И красиво. И да, он на самом деле еще лучше, чем я когда-то мечтала, слушая храп Кобылевского и пытаясь понять, что же со мной не так и чего же мне не хватает, что в постели с мужем, сразу после секса, я думаю о совершенно постороннем мужчине.

Со мной снова что-то не так.

Я в постели с Кеем, мне хорошо до сумасшествия, но снится-то мне Бонни. И самое ужасное – я называла Кея чужим именем. Это сейчас, пока он расслаблен после оргазма, ему может быть все равно. Но через пару минут…

Боже, почему я такая дура, а? Ни один мужчина не простит такого наплевательства в душу. Самолюбие – самый нежный и ранимый мужской орган. И я в первую же ночь… то есть утро… черт! Первое утро вместе, и я уже обидела его…

Я даже зажмурилась от досады на несправедливость жизни. И на Бонни – какого черта он не отпускает меня? Сам наорал, сам сказал – не хочу тебя видеть! Зачем теперь снится?! И Кей, да, Кей! Сам виноват, я его предупреждала. Он знает, что я люблю Бонни! Вот и нечего теперь!..

– С добрым утром, моя маленькая колючка, – сказали мне на ухо и вытянули из-под меня руку. Вторая, лежащая между моих ног, никуда и не делась. И член во мне – тоже. А сказали нежно и чуть насмешливо, и потерлись губами о мою скулу. – Ну, посмотри на меня.

Я с тихим вздохом открыла глаза. Кей рассматривал меня в зеркале, опершись на локоть. Он выглядел расслабленным, довольным и даже веселым. А мне было до чертиков сладко и уютно, но при этом хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

– Если ты опять попробуешь сбежать, я все равно тебя найду.

Он подмигнул моему отражению и тут же перевернул меня на спину, прижал к постели бедром и поднял мои сомкнутые запястья над головой. Я даже не успела испугаться (или была для этого слишком удовлетворена), как Кей нежно-нежно поцеловал меня в губы.

– Ты не?.. – попыталась спросить я, едва он оторвался, чтобы вздохнуть.

– Нет, – он тихонько рассмеялся и потерся носом о мой нос. – Не волнуйся за мою тонкую и ранимую психику, маленькая колючка. Я знаю, что ты любишь Бонни и что он тебе снился. Ты половину ночи его звала.

Мне опять захотелось зажмуриться или хотя бы отвести взгляд, слишком ярко вспомнился голос за моей закрытой дверью: «Прошу тебя, мадонна!..» Может быть, я зря сбежала? Может быть, надо было встретиться с Бонни, объясниться?..

Глаза цвета тауэрских камней потемнели, крылья носа затрепетали – и я снова увидела лисьего охотника, загнавшего добычу, предвкушающего окончательную победу. Правда, я совершенно не чувствовала себя лисой, и побежденной тоже. Зато с невероятной остротой ощущала его возбуждение, вес его тела на себе, хватку ладони на моих запястьях. Приступ мартовского кошкизма? Почти как…

Меня опять залило жаром от всплывшей перед глазами картинки: я сижу на коленях у Бонни, спиной к нему, его член во мне, его ладони ласкают мою грудь, а Кей – между ног, моих и Бонни, вылизывает нас обоих там, где наши тела соединяются.

Я едва подавила стон, так это было горячо, сладко и откровенно. И в глазах Кея я отчетливо видела: он тоже все помнит в подробностях и знает, что я помню, знает, что я хочу повторить. Прямо сейчас.

– Мне нравится, когда ты говоришь: «Бонни». – Он раздвинул коленом мои ноги (на самом деле они раздвинулись сами, и сами обхватили его за бедра), навис надо мной, касаясь головкой, но не входя внутрь. Коснулся губами моих губ, чуть прикусил нижнюю, тут же лизнул. – Хочу вас обоих. Вместе.

Его хрипловато-задыхающийся голос отозвался во мне жаркой судорогой желания – отдаться ему, сделать все, что он только пожелает, подчиниться ему целиком и полностью. Это было так сильно, что я испугалась. Не знаю, чего, не понимаю… Я смогла только так же хрипло выдохнуть:

– Кей, пожалуйста…

Он не дал мне закончить, поцеловал – жестко смяв губы, ворвался языком в рот, сильнее сжал запястья. Я подалась навстречу, взять его в себя, поймать своего охотника… но у меня не вышло. Он вжался в меня бедрами, так что член оказался зажат между нами, позволяя мне тереться о себя, сам толкнулся и не то зарычал, не то застонал мне в рот, снова прикусив мою губу…

– Пожалуйста!.. – я уже не понимала, чего прошу, все слова растерялись, утонули, их снесло к чертям собачьим. – Кей!..

Он снова толкнулся, прижавшись щекой к моей щеке, прорычав мое имя, и замер. Поднял голову. Тихо велел:

– Открой глаза и посмотри на меня.

Я застонала от разочарования, но послушалась. Все было как в тумане, я видела только его, чувствовала только его, и хотела сейчас же, сию секунду, заполнить сосущую пустоту внутри – им.

– Позвони Бонни. Сейчас.

Плохо понимая, чего Кей хочет, я снова подалась к нему, потянулась губами, позвала:

– Кей, иди ко мне. Ну же, я хочу тебя!

Его бедра дернулись, он на миг прикрыл глаза, сглотнул и повторил:

– Позови к нам Бонни, Роуз. Сделай это для меня.

– Да, Кей… ну же!.. – я с трудом понимала, что именно обещаю, но мне было все равно. – Что угодно, только возьми меня, наконец!..

В его глазах промелькнуло торжество: Никель Бессердечный снова получил все, что хотел.

– Ты обещала, – он все еще медлил, но это был сумасшедший миг предвкушения, когда я точно знала: он мой, сейчас он войдет в меня, и будет ураган, цунами, потоп и фейерверк. Вместе.

– Да, мой лорд, – улыбнулась я.

И цунами пришло – с подземными толчками, перехлестывающими волнами и унесенной в Изумрудный город крышей. И, конечно же, электрический фейерверк. Он пронзил меня с ног до головы, рассыпался искрами, очистил от всех сомнений вместе с последними мыслями и выбросил на льняной белый берег – хватать воздух открытым ртом и обессиленно смотреть на солнечные пятна, скользящие по потолку.

Первым, что я осознала в реальности, была рука Кея, собственнически лежащая поперек моего живота. Потом вернулось ощущение прохладного воздуха на влажной коже, запах кофе и выпечки, какие-то шуршащие и звенящие звуки за дверью спальни.

Ну да. Мы же в доме Кея, и здесь есть как минимум горничная – вчера нас встречала строгая дама лет сорока, в фартуке и с кружевной наколкой. Кажется, Кармен. Или Кара. Не помню толком, было четыре часа ночи (или утра), я наполовину спала и не факт, что дошла до лифта своими ногами. Есть шанс, что меня несли. Смутно помнится, что на кровать я рухнула прямо в одежде, и кто-то стаскивал с меня джинсы, а я просила меня пристрелить, но только не мучить.

М-да. Никакого почтения к милорду.

Я тихо рассмеялась. Черт знает, чему – то ли солнечному полудню, то ли расслабленному дыханию Кея рядом, то ли просто так, от полноты ощущений. Видимо, ради этой же полноты ощущений меня пощекотали – легонько, почти не щекотно прошлись пальцами по животу, словно рисуя узор. И так же легко поцеловали в плечо.

– Я же говорил, что нам будет хорошо вместе.

– Говорили, милорд.

Он тихо, рокочуще рассмеялся, а потом с нескрываемым восхищением шепнул:

– Заноза.

– Да, милорд. Все что пожелаете, милорд. – И, покосившись на Кея, показала язык.

Теперь мы смеялись вместе, и мне было невероятно, просто сказочно хорошо. Сейчас я не понимала, как можно было быть такой дурой, чтобы отказаться от Кея? От его тепла, его смеха, от его руки, властно обнимающей меня, от безопасности рядом с ним. Одно только ощущение, что этот мужчина никогда меня не подведет – уже сказка.

– Милорд желает кофе и еды. Много вкусной еды. – В доказательство меня очень грозно укусили за плечо и немножко порычали.

– Не ешьте меня, милорд, отравитесь.

Я взъерошила шелковистые светлые волосы, запустила в них пальцы. Все равно короткие, не ухватишь. А хочется! Хотя бы ради того, чтобы проверить, как он отреагирует. Сколько я еще не знаю об их милости лорде Говарде!

Их милость снова смеяться изволили и выглядели совершенно довольными жизнью. Почти как кот, которого чешут и хвалят. Правда, не кормят, а ведь полдень на дворе!

– Моя леди предпочитает завтрак в постели или на террасе?

Я чуть было не сказала «в постели», но организм напомнил, что полдень на дворе, а я еще не умывалась. И все прочее – тоже не, а пора. Потому я выбрала завтрак на террасе, целомудренно завернулась в измятую простыню и царственно удалилась исследовать территорию. Правда, простыню с меня попытались стянуть, но недостаточно убедительно. В смысле, я ее отвоевала, победно фыркнула – и под жизнерадостное ржание Кея таки пошла в ванную.

Глава 2. Миг в невесомости

Лос-Анжелес, вчера

Четвертый литр отвратительного мятного чая подходил к концу, день – тоже, но не страдания Тома по подлой измене любимого мужчины. Он все ныл, и ныл, и жаловался, и снова ныл. А Бонни делал вид, что слушает, кивал и подливал мятного чая в надежде, что Тома наконец стошнит и он заткнется.

Том – эгоистичная zhopa. Не то чтобы раньше Бонни был не в курсе, но сегодня мистер Великий Режиссер превзошел сам себя. Такого количества стонов «никто меня не любит, не ценит, не понимает и шоколадику не дает» хватило бы на десять тонких и ранимых творческих личностей, причем на целый год. Бонни же все досталось разом, за каких-то несколько часов. К концу дня хотелось Тома пристрелить, из чистого милосердия, чтобы не страдал так. Но не стрелять же режиссера и соавтора за месяц до премьеры! Тем более что посадят-то как за человека.

Все. Никогда больше никакой работы психотерапевтом по вызову! Ни-ког-да! Хочет zhopa топиться – пусть топится. Ощущение, словно бульдозер по тебе проехался, причем неоднократно. Единственное, что помогало Бонни сдержаться и не накостылять другу по шее (в чисто терапевтических целях!) – предвкушение вечерней встречи с мадонной. Хотя желание кого-нибудь убить никуда не делось. Но Тома убивать нельзя, нужна другая жертва. Самой подходящей был бы Энтони Вайнштейн. От его довольной физиономии на порванный фотках (Том рвал их на глазах у Бонни, показательно, со слезой и страстью) и тысячного по счету стенания о Единственной Великой Любви уже тошнило. Но лишаться капитана Фебюса за месяц до премьеры – еще глупее, чем режиссера.

Japona mat`! Почему именно Бонни приходится быть в этом дурдоме самым умным и уравновешенным? Бонни, между прочим, тоже творческая личность, ему положено истерить, кидаться табуретками и требовать обожания, трепета и шоколадику! А строить пациентов дурдома и не допускать побега особо опасных дебилов – дело помощника режиссера. Мисс Кофи. Какого черта он делает ее работу?

Уволить ее, уволить на хер!

– Ты меня совсем не слушаешь! – Том пустил очередную крокодилью слезу. – Даже тебе я не нужен…

– Нужен. Слушаю, – вздохнул Бонни.

Можно было, конечно, послать Тома и свалить домой, но эта zhopa запросто без присмотра опять ввяжется в приключения. И так вчера еле успели его вытащить. Или, того хуже, настолько поверит в собственные страдания, что выпадет из окна.

Нет уж. Придется дождаться Люси, она обещала сменить Бонни часов около пяти.

Какого черта Фил не дал ему телефона мисс Кофи? Трахает он ее, что ли?

Неприятная мысль. И дурацкая. Мисс Кофи влюблена в Бонни, как кошка, и вряд ли будет трахаться с Филом.

Вообще надо было уволить ее, когда выяснилось, что она – не Rosetta. Слишком это оказалось досадно, Бонни сам не ожидал, что настолько.  Конечно, она ему нравилась с самого начала. Было в ней что-то такое, неоднозначное. Вроде обычная офисная девочка, но с другой стороны – не такая уж обычная. Труппу строила только так, честно заслужила свой капральский значок. При этом красива, отлично двигается, даже петь более-менее умеет, но ни разу не попыталась втиснуться в постановку, хотя возможностей было хоть отбавляй. А какие от нее летели искры!.. Одна только текила в лицо чего стоила!

Бонни чуть не рассмеялся, но вовремя вспомнил, что он вообще-то выслушивает страдающего друга и должен понимающе кивать, а не ржать чему-то своему.

Но сцена в ресторане Пьетро случилась просто на загляденье. Страсть, огонь! Если б Том не помешал – завалил бы мисс прямо там, на стойке…

Чертовски жаль, что она – не Rosetta. Вышла бы настоящая романтическая комедия. А так Бонни чувствует себя полным дураком: он, режиссер и хореограф, обознался! Все так хорошо сходилось: мисс в него влюблена, характер взрывной, актерские данные в наличии, фигура и пластика похожи, интонации – тоже, плюс некоторые мелочи, вроде «мечтала выпороть козла-начальника». Правда, Rosetta вроде как была замужем за англичанином, а мисс Кофи – русская, и стиль в одежде совершенно другой, и голос, да и чтобы не выдать себя на работе, актерских задатков маловато, тут нужно кое-что посерьезнее…

Все-все. Хватит. Мисс Кофи четко дала понять, что она – не Madonna, и от Бонни ей нужен не просто секс ко взаимному удовольствию, а нечто большее. То, что он не готов дать никому, кроме единственной женщины на свете.

Rosa, Rosetta. Mia bella donna. Нежный цветок с ядовитыми колючками. Чудо. Благословение господне. Девушка, которой нужен сам Бонни, со всеми его заморочками, а не лицо с обложки или насквозь придуманный принц-миллионер. Ведь если бы ей нужны были деньги, она бы вышла за Кея: по сравнению с ним Бонни – нищий. И на принца Кей похож до десятого знака после запятой. Но она выбрала Бонни… черт, осталось всего ничего! Она придет в «Зажигалку», Бонни ее сразу узнает – не может не узнать! – и сделает ей предложение по всем правилам.

Бонни пощупал коробочку в кармане (так и носил кольцо с собой с прошлых выходных, как талисман) и раз, наверное, в сотый посмотрел на часы. Без пяти пять.

Когда Том, наконец, заткнется? И когда, наконец, придет Люси и избавит его от риска свернуть шею страдающему придурку?! Gege, дай мне терпения в стотысячный раз выслушать историю его бестолковой жизни! Классический голливудский гений, japona mat`. Совершенно не приспособленное к жизни существо, только ленивый не пнет и не обдурит.

Да заткнись уже!..

Том внезапно заткнулся и закашлялся. А Бонни устыдился. Нельзя злиться на беззащитного гения, будь он сто раз zhopa.

Пока Бонни хлопал Тома по спине и вытирал ему слезы, пришла Люси. Сочувственно поцокала языком, выставила на стол коробку с пирожными, прижала Тома к необъятной груди и подмигнула Бонни, мол, сваливай, пока гений отвлекся на сладенькое.

Бонни и свалил. Выжатый, как после десяти репетиций подряд. Нет, больше ни за что и никогда!..

В «Зажигалке» он был в половину шестого. На всякий случай. Конечно, Rosetta на редкость пунктуальна, но вдруг придет раньше? Да и перед встречей неплохо бы слегка отвлечься от Томового нытья. Съесть что-нибудь. Выпить аспирину. Только за рулем своего  «Bugatti» Бонни осознал, что сверлящая гадость в висках – это не только голос Тома, но и обыкновенная головная боль. Чертовски некстати.

Сэндвич, фреш, второй аспирин, привет-привет с Диком – не может же старый пень пропустить преставление! Попутно внимательный осмотр всех имеющихся в «Зажигалке» дам: ни одна не подходит.

Шесть часов.

Сейчас Rosetta войдет в дверь. Улыбнется, скажет: привет, Бонни, я пришла к тебе. Он опустится на одно колено, наденет ей кольцо, и жизнь станет окончательно и бесповоротно прекрасна.

На звук открывающейся двери Бонни чуть не подскочил. Во все глаза смотрел – ну, это же ты, Madonna, правда?..

Нет. Монтроз с какой-то из своих юридических девиц. Привет, Бонни, увидимся, и прямой наводкой в дальний зал.

Ладно. Наверное, мадонну задержали пробки. Она будет с минуты на минуту.

Через полчаса вариант «пробки» сменился на «сломанный ноготь и прочие катастрофы». К без десяти семь больное воображение успело нарисовать крушение самолета, взрыв газа, упавший с крыши кирпич, врезавшееся в фуру такси, нападение бешеных енотов и еще сто и один ужас.

Полная чушь!

Бонни точно знал, что с мадонной все в порядке. Не может быть иначе! Но, видимо, Том его заразил паникерством и чем-то еще не менее тяжелым и опасным. Потому что Бонни каждую минуту смотрел на часы и едва удерживался от того, чтобы достать смартфон и проверить сводку дорожных происшествий.

И – с трудом отгонял мысль «она не придет, потому что не любит».

Не может такого быть.

Она обещала прийти. Она обещала сказать честно, если вдруг решит, что Бонни ей не нужен. Они оба взрослые люди и могут обойтись без дурацких игр родом из песочницы. Она бы не стала говорить «люблю» только ради того, чтобы посмеяться. Она – не Сирена!

Нет. Rosetta обязательно придет.

Только бы с ней все было в порядке!..

Без восьми семь. Снова открывается дверь. Это должна быть мадонна, прошу тебя, Gege!..

На этот раз Бонни стоило большого труда не выругаться вслух. Потому что эту женщину он не хотел видеть больше никогда. Ни сегодня, ни завтра, вообще никогда!

– Привет, Бонни!

Мисс Кофи, japona mat`!

Самоконтроля хватило только на вежливый кивок – и отвернуться. Если мисс не совсем дура, свалит сама.

– Кого-то ждешь?

Не свалила. Клеится. Как нарочно – именно сегодня. Кто-то там, наверху, смеется надо мной!

– Жду.

Отвали. Сама. Сейчас же. И не трогай меня! Не напоминай о моей ошибке!

И вдруг:

– Может быть, меня?.. – с такой знакомой нежной, чуть насмешливой интонацией.

Воздух застрял в легких, в животе похолодело, мысли понеслись вскачь: она? Нет, не может быть! Роза бы его не оттолкнула, никогда! Или – все же мадонна? Вдруг он не ошибся!..

Взгляд сам собой скользнул по ней в поисках подтверждения – или отрицания, и тут хлопнула входная дверь. Бонни машинально глянул в ту сторону… и облегченно выдохнул. Нет, не ошибся. Это просто совпадение. Потому что вот она, только что зашла в «Зажигалку»: знакомый силуэт, легкая походка, роза в черных волосах… она смотрит – и улыбается, так понимающе… Мадонна? Мадонна! Ты пришла!..

И прошла мимо.

Из-за кофейной дуры? Да к черту дуру!.. Rosetta просто хочет поиграть. В случайную встречу. Она же любит – играть. Mia Bella Donna!

– Это не она.

Голос дуры прозвучал, когда Бонни уже забыл о ней и готов был сорваться вслед за мадонной, но тут что-то в нем лопнуло – и долго, долго сдерживаемая пружина напряжения развернулась…

Он высказал мисс Ти все, что копилось – сегодня, вчера, всю эту гребаную постановку. Пока он говорил, – тихо, ни к чему устраивать скандал на весь клуб, – подспудно думалось: это к лучшему, никаких больше сомнений у него и надежд у нее, порвется, наконец, эта странная и неуместная ниточка между ними. Та, что заставляла его помнить о ее присутствии. Сомневаться и надеяться. Даже сегодня.

Все закончилось. Осталась последняя точка.

– Чтобы я тебя больше не видел.

Достаточно.

Она выпрямилась, словно палку проглотила, сверкнула мокрыми глазами и тоном оскорбленной королевы пообещала свалить в закат навечно. Молодец, девочка. Даже жаль, что нам не по пути, но меня ждет mia bella donna.

И только когда мисс Кофи вскочила и побежала к выходу, а Бонни поднял взгляд, чтобы найти на втором этаже свою мадонну, до него дошло, что именно она сказала. Нет, как именно она это сказала…

«Скучная, как поцелуи со вкусом зубной пасты, серость к вам больше не подойдет», – только что. Мисс Кофи.

«Ты же сама хочешь чего-то обыкновенного, как утренние поцелуи со вкусом зубной пасты. Каждое утро», – он сам, мадонне. Месяц тому назад.

Нет. Не может быть. Нет!

Ему показалось, что он на полной скорости вылетел с байка. Дыхание перехватило, сердце замерло и похолодело. Бесконечный миг полета в невесомости, когда понимаешь – сейчас ты умрешь. Больно и неизбежно, как гравитация. Понимаешь, но все равно надеешься: это не на самом деле, это не со мной! Всего лишь сон!.. Старый, почти забытый кошмар: он приходит домой, к Сирене – а ему в лицо кидают раскрывающийся на лету чемодан с его вещами, и холодно сообщают, что он задолбал, что он – пустое место, тряпка и никому не нужен. А на растерянное «я же тебя люблю!» – презрительно морщатся и отвечают, что таких, как он – не любят. Никто. Никогда. Потому что он всегда все портит…

Бонни на миг зажмурился и прикусил губу, чтобы прогнать болезненно-вязкое наваждение.

Сон, всего лишь кошмарный сон. На самом деле вон она, Rosetta! Ушла на второй этаж, ждет!..

Короткий отчаянный взгляд наверх – нет. Не она. Стоит иначе, плечом поводит иначе. Только полный слепец мог принять ее за мадонну.

Все же – явь. Gege, опять ты смеешься надо мной! Ведь ты не для того поманил меня счастьем, чтобы все отнять! Нет, на этот раз все будет иначе.

Rosetta, остановись! Да стой же!..

Но она не слышала. Или слышала – но все равно бежала прочь. И Бонни за ней, из «Зажигалки», по людной улице, сшибая и расталкивая прохожих, не обращая внимания на ругань…

Все настоящее, – билось в голове в такт бегу. Я был прав, мисс Кофи и есть Rosa. Я не мог ошибиться – даже несмотря на то, что она изменила голос, и говорила совсем иначе, и походка на каблуках не такая, как в кедах, я все равно не мог ошибиться! Когда она пела Клодину, танцевала со мной, я точно знал: она и есть мадонна. Но я что-то сделал не так. Опять.

Нет, не может быть, чтобы снова – вылет с трассы, невесомость… нет! Rosa – не Сирена, она в самом деле любит меня, а я ее обидел… Но я все исправлю!

Mia bella donna, прошу, не убегай!.. Остановись, поговори со мной – и все будет хорошо, я знаю, ты простишь меня!..

Бонни почти ее догнал. Почти. Оставалось каких-то три метра до мелькающей белой футболки и развевающихся русых волос. Перекресток, зажигается красный – вот она, никуда не денется… Надо всего лишь обнять ее, объясниться, и все будет хорошо! Но вдруг – такси, распахнутая дверца, Rosetta запрыгивает в машину – и уезжает.

А Бонни остается. Один. Еще ближе к чертову асфальту, и от бесконечного мига в невесомости остается все меньше. Почти ничего.

Нет.

Он успеет. Он найдет ее. Догонит. Попросит прощения и все объяснит. Она обязательно поймет и простит… обязательно!..

Еще бы понимать, куда она поехала. Такси, где это чертово такси? Мгновения утекают сквозь пальцы, но никто не останавливается… а машина с Розой уже скрылась из виду… все кончено? Он не найдет ее?

Чушь.

Найдет.

Наверняка она поехала домой. И к черту такси, он сам на машине. А Кей знает, где она живет. Кей!..

Номер не отвечает.

Japona mat`! Да пропустите же!

Фил? Фил, ответь же! Скорее!.. Санта-Моника?

Gege, пусть она будет дома. Прошу тебя, Gege!

Чертова «Азалия» спряталась в закоулках, еле нашел. Стоянка пуста, такси нет. Отпустила. Лишь бы не махнула сразу в аэропорт: однажды она уже сбежала из России в Америку, а теперь – из Америки… куда? В Перу? В Румынию? Прошу тебя, Gege. Дай мне шанс все исправить. Всего один шанс.

Какой-то латинос объясняет, где комната мисс Ти. Бонни не дослушивает, бежит – мгновения уходят, как кровь из открытой раны. С каждым шагом. С каждым ударом сердца.

Ее дверь – крайняя… закрыто. Заперто. Постучать. Прислушаться. Она там?

Да. За дверью кто-то есть. Шаги.

Выдохнуть. Уговорить себя не выламывать хлипкую дверь – нужен всего один хороший удар. Нет. Нельзя.

Почему она не открывает? Слышно же – она там.

– Rosa! Открой, прошу тебя!..

За дверью замерло. И снова – шаги. Но не к нему.

– Пожалуйста, мадонна!..  Прости! Rosetta! Ответь мне! Я люблю тебя, Rosa… Ти… дай мне шанс!..

Невесомость. Сердце пропускает удар. Шуршание за дверью. Молчание.

Миг до асфальта – бесконечно короткий.

– Rosa … прошу тебя…

В ее комнате – быстрые шаги, шепот. Она не одна? Или говорит по телефону?

Замолкла.

Последний миг тишины и невесомости, больше нет сил верить, что все будет хорошо вопреки очевидному. Мадонна не желает его видеть. Не желает слышать.

И не слышит, как он бьется всем телом о безжалостный асфальт, опускается на колени, упершись лбом в проклятую дверь, и шепчет:

– Ti amo, vita mia…

Она не отвечает. Ей все равно.

Миг невесомости закончился.

Он снова остался один. Наедине с оглушительной болью и виной. Только на этот раз Кей не поможет. Ни Кей, никто другой. На этот раз он справится сам. Сейчас. Сам. Он поднимется и пойдет дальше. Через миг. Всего один миг.

За что, Gege?!

Бонни не знал, сколько времени провел между отчаянием и надеждой, прислушиваясь к тишине в комнате Розы и не желая верить, что ее там больше нет. Он снова упустил ее. Не подумал, что в комнате есть еще и окно, а если Роза хочет сбежать – ничто ее не остановит. Упрямая, нежная отрава. Belladonna. Дурман в его крови.

Gege, почему мне снова так больно?

Словно ответом свыше послышался звук открываемой двери и шаги. Тяжелые, медленные. И одышка.

Соседка? Хозяйка пансиона? Надо бы встать. Ни к чему ей видеть Бонни на коленях перед закрытой дверью. И его слезы – тоже ни к чему.

Надо встать. Спокойно, словно ничего не случилось. Его боль никого не касается.

Надо, но нет сил. И по большому счету совершенно все равно, что подумает тетка, застав его здесь. Плевать. Пусть идет себе мимо.

Шаркающие шаги остановились за его спиной. Тетка сочувственно вздохнула. А Бонни зажмурился и сжал кулаки. Какого черта нельзя просто оставить его в покое?!

– Простите, мистер, – тоном матери Терезы сказала тетка. – Ваш друг просил вам передать кое-что. Мистер? С вами все в порядке?

Бонни чуть не рассмеялся (истерика, от Тома заразился?). Голливуд, мать его! Одному придурку на экране оторвало ноги, а второй придурок на экране с искренней заботой спрашивает: «ты в порядке?» И ждет героического: «да, со мной все в порядке». Без ног, без рук и без головы. Сумасшедшая страна. Какое, к черту, в порядке! Я сдуру обидел и прогнал любимую девушку, а она – взяла и ушла. Лучше бы я сдох.

– Со мной все в порядке. Благодарю.

Не будем разочаровывать тетку. Голливуд – это проще, чем жизнь. Подняться, сделать морду кирпичом. Нет, лучше улыбку типа «милорд отдыхать изволили, а где и как – черни не касается». Любимый прием Кея, чтобы не лезли в душу в грязных ботинках.

Тетка, похожая на встреченного на пороге латиноса, с явным облегчением выдохнула и показала связку ключей, а до Бонни, наконец, дошло: она сказала про друга, то есть наверняка Кея. Слава тебе, Gege, он и на этот раз не оставил Бонни в одиночку расхлебывать последствия собственных косяков.

– Ваш друг просил вас забрать чемодан мисс Ти, отправить ему в Нью–Йорк и посмотреть сообщения. Ваш телефон выключен.

– Очень любезно с вашей стороны. Позвольте, – Бонни протянул руку за ключами.

Наука Кея в очередной раз помогла. Изображая лорда, куда проще держать себя в руках и не истерить. Очень, просто очень хочется. Душа требует. Порыдать, разбить что-нибудь, поломать мебель и нажраться, чтобы потом снова порыдать в лучших традициях Тома. Можно даже залезть на крышу и устроить концерт на тему «моя жизнь кончена, сейчас прыгну, держите меня семеро». Море внимания, океан жалости и до хера чего похуже обеспечено. Плюс пиар по всей сети, народ обожает слезливо-сопливые истории о разбитом сердце. Стервятники.

Ключи тетка не отдала, но открыла дверь.

Все с той же мордой «милорд снизошли до осмотра владений» и горьким комком в горле Бонни вошел в комнату Розы. Самая обыкновенная комната самого обыкновенного пансиона. Светло, дешево, минимум мебели. Чисто, никакого мусора, словно тут и не жили. Разве что на столе пустая бутылка от минералки, и покрывало на кровати смято.

И на тумбочке у кровати – связка ключей.

Знакомых до перехваченного дыхания ключей.

Спокойно. Ладони расслабить, на губах легкая улыбка. Не хватать ключи, не швырять мебель, не орать проклятия и не делать ничего, что не подобает английской королеве. Спокойно.

Взять чемодан и ключи…

– Их я тоже отошлю в Нью-Йорк, не беспокойтесь. Нет, плату за три недели вперед возвращать не нужно. Всего хорошего.

Выйти из пансиона. Не оглядываясь. Положить чемодан в багажник. Сесть за руль. Под внимательным взглядом хозяйки пансиона выехать со стоянки.

Остановиться у кофейни в двух кварталах. Достать смартфон. Дышать глубоко и медленно, улыбаться. Посмотреть пропущенные вызовы: с шести телефон в режиме «не беспокоить».

Вызов от Фила, три вызова от Кея. Незнакомых номеров нет – Роза не звонила. Глупо было надеяться, так что колет в сердце – совершенно зря.

Теперь сообщения: реклама, реклама, подтверждение брони авиабилетов, Монтроз, Дик, снова реклама… последнее – Кей.

«Летим в Нью-Йорк. Остановишься в гостинице, она пока не готова с тобой встречаться. Прилетишь – звони. Надеюсь, за неделю успокоится, и вы поговорите.

P.S. Не вздумай заявляться раньше, если не хочешь потерять ее совсем.

P.P. S. Ну ты и мудак, братишка!»

– От Никеля слышу, – буркнул Бонни, бросая смартфон на второе сиденье.

Ладно. Она с Кеем, так что все в порядке. По крайней мере намного лучше, чем если бы она сбежала в Россию или в Австралию. А с мудаками и прочей хренью разберемся. На этот раз – без косяков.

Глава 3. Завтрак без Тиффани

Вчера я не то что не разглядела обитель Кея, а толком даже не поняла, квартира это или особняк. Кажется, была подземная стоянка и лифт… или не было лифта? Судя по пейзажу за окном спальни – был. Потому что ни деревьев, ни домов, ничего, кроме выцветшей от солнца голубизны и обрывков облаков. Где-то на уровне подоконника. Сама комната была просторной, светлой, типично американской и какой-то безликой. Несмотря на цветы и что-то из Шагала на стене.

Ванна была примерно такой же. Без цветов и Шагала, но с сине-мраморной джакузи, зеркалами, шкафчиками черного дерева и безумной мягкости и пушистости полотенцами. Тоже синими, под цвет джакузи. И неизменный шелковый халат. Один. Мужской. Угадайте, какого цвета?

Кстати, ни малейших следов присутствия женщины, если не считать горничной. Кей не пускает никого на свою территорию? Или здесь просто тщательно убирают? Надеюсь, второе…

Поймав себя на этой мысли, я зажмурилась и рассмеялась. Вот же ревнивая кошка! Еще шкафчики открой и проверь, не завалялась ли там губная помада! Ох уж мне эти инстинкты!

Разумеется, никаких шкафчиков я открывать не стала. Зато надела халат, на мне больше похожий на изысканный шелковый мешок: подол волочится по полу, рукава чуть не до колен, а в ширину можно обмотаться два раза. Все же их лордство – здоровенный бугай, даром что элегантен аки рояль.

То есть я бы надела и свое, если б оно было. Выйти к завтраку в домашних джинсах, протертых и вытянутых на заднице? Да фигня вопрос! У нас, гениев, стиль такой. Бомж-стайл называется. Очень, очень модно! К нему полагается прическа в духе «я у мамы вместо швабры» и кеды с вентиляцией. Вот только моих стильных шмоток ни в спальне, ни в ванной я не нашла. Надеюсь, милая тетечка Карен не сожгла их в камине, как обычно происходит с платьями всяких золушек. Я, между прочим, люблю свои старые джинсы, они удобные. А если милордам не нравится – пусть не смотрят.

Показав гордому пролетарию в зеркале язык и пообещав в качестве этапа классовой борьбы устроить себе завтрак в джакузи, я встряхнула мокрыми волосами (ненавижу пользоваться феном!) и покинула ванную, больше похожую на бассейную.

Кея в спальне не было. Впрочем, никого другого тоже. Зато постель уже застелили, и комната приобрела совершенно нежилой вид. Даже странно. На яхте такого впечатления не было, может быть, Кей совсем редко бывает в Нью-Йорке…

Решив подумать об этом потом, я пошла на запах кофе – то есть к открытой двери.

За ней обнаружился холл. Здоровенный, на два этажа, все в том же типично-американском стиле. Спальня оказалась на втором этаже, на галерее – еще несколько дверей, лестница вниз, и внизу – ковер, камин, рояль… Ох, мамо. И занесло же меня в дольче виту!

Решив ознакомиться с топографией дольче виты потом, после завтрака, я последовала за запахом кофе и не ошиблась. Очередная дверь оказалась открыта, а за ней… за ней было небо. Я замерла на пороге, завороженно глядя на проплывающие мимо облака. Наверное, я могла бы простоять так целый час, воображая себя парящей птицей и почти чувствуя ветер крыльями, но совсем уж замечтаться не позволил  Кей. Мой чуткий и заботливый лорд позвал: иди завтракать, моя Роза.

Помнится, я хотела сказки? Вот она, настоящая сказка. Всего лишь небольшая стеклянная терраса на сотом этаже манхеттенского небоскреба, солнце и бесконечная синь – вверху небесная, внизу морская. И скромный завтрак на двоих, прямо над обрывом немыслимой высоты.

Нет, я понимала, что стекло надежно. Что я могу наступить на едва отблескивающую поверхность цвета неба, совершенно не похожую на пол. Честно, не знаю, как получился такой эффект, но ощущение было – словно я иду по воздуху, а серебряный кофейник, чашки и тарелки зависли в хрупком равновесии невесомости. И кресло из тонких гнутых трубок, на котором сидит Кей (одетый в одни только джинсы, босиком) не стоит на твердой поверхности, а парит, поддерживаемое лишь ветром. Второе блестит рядом, готовое подлететь ко мне, словно фантастический мини-шаттл...

– С ума сойти.

Глубоко вздохнув, я сделала шаг. Потом второй. Хорошо, что я босиком – не так страшно поскользнуться и упасть в голубую бездну.

– Смелее, – подмигнул Кей, встал мне навстречу и протянул руку. – Ты уже неплохо учишься летать.

О да. Я отлично училась летать. С каждым шагом все лучше. Пятый дался мне и вовсе легко – голова перестала кружиться, стало легко и звонко, каждая клеточка тела пела и наслаждалась своим коротким существованием. Почти оргазм. И, коснувшись пальцев Кея, я засмеялась. Мне самой хотелось петь и танцевать, я готова была оторваться от стоэтажного насеста и взлететь в небо, к солнцу, оставить дома и облака далеко внизу…

Я не заметила, как прошла еще несколько шагов до окна. Меня снова остановил Кей, положив руки на мне плечи. Несколько секунд мы – одни во всей бесконечной вселенной, близко-близко друг к другу – смотрели на небо и океан, на крохотные кораблики и тянущиеся к солнцу ростки домов, на росчерки самолетов и лоскуты облаков. Я заново училась дышать – воздухом свободы.

– Это прекрасно, – шепнула я, когда его губы легко коснулись моего виска. – Кажется, теперь я знаю тебя чуточку лучше, милорд Адреналин.

– Когда ты говоришь «милорд», я начинаю находить в своем происхождении некоторые плюсы. Я надеялся, что тебе понравится.

– Что я не упаду в обморок и не убегу с криками ужаса? – я потерлась о его руку щекой. – Тогда тебе надо было приводить сюда парашютистку. Или альпинистку.

– Нет. Это было бы скучно.

– Ты не любишь спортсменок?

– Если для них спорт – самое важное, то нет. Впрочем, то же самое относится к музыкантам, дизайнерам, врачам, владельцам клубов и агрономам… Ко всем, кто видит во мне только бизнесмена или лорда, или… ну, ты поняла.

– Кажется, да. Это все бракованное сердце?

– Оно самое. Знаешь, когда-то мне сказали, что я мог бы быть великим артистом. Поначалу я думал, он шутит. Я – и вдруг артист? Я для этого слишком холоден. Чувства, страсти, безумные порывы и я где-то на разных полюсах. Нет ничего, что заставило бы меня плакать или сходить с ума от счастья. Я правда в это верил. Глупо, да?

– Надо же, кто-то сумел обмануть Никеля Бессердечного. Наверное, это был ты. Не знаю никого более убедительного.

Он тихо засмеялся, прижал меня к себе чуть теснее.

Он тихо засмеялся, прижал меня к себе чуть теснее.

– Ты понимаешь. А до меня дошло далеко не сразу, что Никель – всего лишь роль. Первая звездная роль. Но любая роль рано или поздно становится тесна, и если не понять этого вовремя…

– Можно свалить в Румынию на первом попавшемся самолете.

– Да. Ты меня понимаешь. – Он поцеловал меня в висок. – Редко встречаются люди, способные видеть человека за ролью. Это неудобно. Затратно. Да просто непонятно, зачем нужно. Невежливо, в конце концов, – в его голосе звучала горечь, руки на моих плечах напряглись. – Нас с детства приучают пользоваться вилкой, говорить «здравствуйте» и делать вид, что ритуалы – самое важное на свете. И мы в это верим. Я верил. И боялся летать. Когда остаешься один на один с самим собой и небом, не перед кем играть роль. Нет партнеров для ритуалов. И ты понимаешь, что вокруг пустота, и в тебе внутри тоже пустота. Ничего, кроме манер, чужих целей, общественного мнения и прочей дряни. Что ты на самом деле один, и твоя жизнь будет так же пуста всегда, сколько бы таких же как ты манекенов не спросили «как дела».

Я понимала, да. Намного лучше, чем мне бы хотелось.

– Где-то тут должен быть Люк Бессон с камерой, – хмыкнула я; мое чутье на композицию подсказало, что пора разбавлять пафос момента и менять тему. Меня сегодня не слишком тянет на самоанализ. То ли вчера был перебор, то ли утренний секс помог мне познать дзен. – Ты не продаешь ему монологи?

– Не-а. Я ж меценат, а не писатель, как некоторые.

Видимо, его чутье на композицию подсказало то же самое: проникновенность сменилась легким привкусом самоиронии. О да. Кое-кто прав, Кей – прекрасный артист, на экране ему бы цены не было. Еще бы понять, почему меня сейчас напрягает его откровенность… даже не откровенность, а идеальность. На самой-самой грани «не верю».

Ладно, я тоже умею быть пронзительно-искренней, и если тебе сейчас нужно именно это, мне не жалко.

– А мне нравятся некоторые ритуалы. Например, летать с тобой. Кей… – я обернулась к нему, заглянула в глаза. Он, как и нужно по мизансцене, не выпустил меня из объятий. А я говорила правду и только правду. Это на самом деле просто, говорить правду кому-то, намного сложнее сказать ее себе. – Я хочу быть ближе к тебе… у тебя сейчас глаза цвета неба.

– Летать вместе – намного лучше, чем одному, – грустно улыбнулся Кей. Глаза у него и в самом деле отливали синевой, и где-то в самой-самой глубине пряталось… сомнение? Настороженность? Или же Никель Бессердечный, всегда получающий, что хочет? Черт. Или у меня паранойя, или… паранойя не у меня.

Точно.

Лисий охотник опять меня заманивает. Или приручает. Что там любят лисы редкого вида «чокнутый писатель»? Да-да. Искренность, лучик света в потемки чужой души и волшебный запах тайны. Люблю. Очень. Но не хочу идти туда, куда ты меня сейчас заманиваешь.

Там опять будет нервно, неуютно и больно. А мне так нужно немного покоя и безопасности!

– Кто-то был прав. Ты изумительный артист. – Я провела ладонью по его щеке, привстала на цыпочки, но все равно не дотянулась до его губ.– Ты поцелуешь меня, наконец?

Он меня поцеловал. Сумасшедше нежно, так что снова колени подогнулись. Новый, незабываемый опыт – целоваться, стоя на облаках над Нью-Йорком.

Никель, Никель…

Я не хочу сейчас думать о подвохе. Ты слишком хорош. Ты просто невероятно хорош. Давай просто позавтракаем, не упоминая о Бонни? Пожалуйста.

– Ты же знаешь, чего я сейчас хочу, Кей?

– Того, что так вкусно пахнет?

Уткнувшись ему в плечо, я благодарно шепнула:

– Я ужасно проголодалась!

Завтракали мы молча – не потому что лень было трепаться о погоде, а потому уже животик подводило. Приятное пробуждение сожгло изрядно калорий, да и вчера мне было как-то не до ужина. Да ни до чего мне вчера было! И так весь полет до Нью-Йорка еле держалась, чтобы не плакать.

Вспоминать вчерашнее бегство из ЛА мне не хотелось, но не вспоминать – не получалось. Обида на Бонни жгла, поднималась к горлу слезами, а под понимающим взглядом Кея и вовсе становилось худо – я же могла послушать его совета, надеть платье, побрызгаться лемонграссом. И ничего не сделала. Влюбленные девушки не ходят на свидание в вытянутых джинсах и туристической майке за доллар.

Но Бонни… кто ему дал право на меня орать? Я ничего плохого ему не сделала! И вовсе я ему не навязывалась…

Черт. Не хочу об этом думать. Ни сейчас, ни потом. Вообще никогда! Мне надо роман дописывать, сроки горят, Фил ждет рукопись к концу недели! А там, в романе, снова Бонни. Мне срочно, немедленно нужна порция дзена!

– Роуз, ты так на меня смотришь, словно у тебя в руках скальпель, – усмехнулся Кей, когда мы допивали кофе. – Мне пора начинать бояться?

Опять тепло, нежность и забота. Так трудно поверить, что это – просто так, а не потому, что ему что-то от меня нужно. Трудно, но надо. Потому что я хочу немного счастья, а быть счастливой, подозревая подвох на каждом шагу, невозможно.

Все. Хватит сожалений, обид и прочей чуши. Кей – самый лучший на свете мужчина. Мой мужчина. Заботится, поддерживает. Любит.

Он сам сказал. Сегодня утром. Я помню.

– Ну что ты, я совершенно не опасна, – улыбнувшись, я похлопала глазами, одновременно вертя в руке столовый нож а-ля миссис Смит.

И сама себе поверила – что все хорошо. Все же Кей умеет согреть. И не только согреть.

– А я, как назло, без бронежилета… – он смотрел на меня так тепло, что последние остатки дурацкой обиды растаяли. Мир снова стал светлым и прекрасным, а моя улыбка – искренней.

– Клоун.

– Чш! Не пали контору! – Кей с хулиганским видом прижал палец к губам.

– Ты… – я рассмеялась, качая головой. Смешной. Прекрасный. Откровенный и полный загадок. Сексуальный и нежный. Невероятный. – Киммерийский варвар.

– Мне нравится, когда ты смеешься. У тебя ямочки, – он тронул пальцем мою щеку, – вот тут.

Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Сейчас Никель Бессердечный не прятался на дне, и Кей не играл «правильную» роль. Он просто смотрел на меня, и я верила – он меня понимает. И не обидит. Пусть у нас будет сказка без тайной комнаты и отравленных яблок! Да, я помню, что обещала ему сегодня утром, и помню шквал эмоций – совсем не похоже на холодно-сдержанного аристократа.

Помню, и если он попросит – сделаю. Позвоню Бонни. В конце концов, иногда стоит засунуть свою обиду в дальний карман и поступить так, как нужно.

– Если тебе это так важно…

Но он покачал головой.

– Я не буду тебя просить делать то, чего ты не хочешь, Роуз. Ты взрослая девочка и сама решаешь, кто тебе нужен. Кто, как и когда. Если тебе нужно подумать и разобраться в себе, думай и разбирайся.

То есть не будет? То есть – думай?.. А где же Никель Бессердечный, всегда получающий то, что хочет?

И прекрасно меня читающий. Как открытую книгу.

– Я хочу вас обоих, Роуз. Но только так и тогда, как этого захочешь ты сама. Никакого долга перед Отечеством, только свободный выбор. – Кей подался ко мне, накрыл мою руку своей и без улыбки добавил: – Никаких решений за тебя не будет, Роуз. Я обещал научить тебя летать, а не посадить в уютную клетку. Но если ты захочешь что-то мне рассказать или о чем-то спросить, я всегда рядом.

– Да. Я хочу спросить, Кей, – я тоже подалась к нему. – Если я не захочу никогда?

– Значит, вы с Бонни не будете встречаться.

– Мы не будем, а вы – будете.

Я не спрашивала, я констатировала факт. И не ждала ответа. Но Кей улыбнулся такой знакомой самоуверенной улыбкой Никеля Просветленного и легко сжал мои пальцы:

– Ты передумаешь, Роуз.

Это прозвучало как «ты звала его сегодня, позовешь и завтра». Или как «ты все равно любишь его и никуда не денешься». Или как «я лучше знаю».

– Может быть, – пожала плечами я. – Но не сегодня.

И не завтра. И не послезавтра. Может быть, никогда. И мне плевать, что я веду себя, как обиженная дура. Ты обещал, что я решу сама – я и решу сама.

– Я подожду. – Он поцеловал мне пальцы. – Моя прекрасная колючка. Поужинаем на заливе?

– Хорошо. Но не слишком рано, мне сегодня писать главу.

– Машина будет к восьми, Керри поможет тебе с платьем.

Он так и не выпустил мою руку из своей, и мне не хотелось, чтобы выпускал. Кажется, я все же извращенка: мне нравится Никель Бессердечный. Его самоуверенность, лоск, несмотря на отсутствие рубашки, аристократические манеры, и что-то такое неуловимое, как обещание счастья. Вместе.

– Да, милорд. Я буду готова к восьми.

Глава 4. Бонни и Клайд

Десять лет назад, где-то в Восточной Европе

Ничего так была драка. Вдвоем против пяти гребаных аборигенов, гребаного бармена и всего гребаного мира. А ведь он собирался подраться всего лишь с одним сумасшедшим англичанином! Везение, мать его!

Под Бонни рычал байк, мелькали желтеющие сады, разноцветные лоскуты полей и указатели на незнакомые города с непроизносимыми названиями. То ли Польша, то ли Чехия, а то и вовсе Черногория – хрен их разберет, да и какая разница! Ребра болели, разбитые костяшки ныли, левый глаз залило кровью из рассеченной брови.

Он все еще жив, мать же вашу.

Жив, абсолютно свободен и счастлив, дьявол бы драл эту гребаную Европу и эту гребаную свободу!

Еще газу, байк почти взлетает, плавный поворот – почти касаясь асфальта локтем, не успевая даже показать фак охреневшему дальнобойщику на фуре… Перед глазами мелькает бетон, визжат покрышки – и ему снова везет. Байк летит по узкой трассе, мелькает указатель: «до Чертовой Задницы три километра».

Сумасшедший англичанин все так же держится на два корпуса позади. Как привязанный.

Гонщик, мать его. Упрямый дебил. Кой черт занес его в эту задницу мира?

Неважно.

Они оторвались от придурковатых аборигенов, и ладно. Еще одна ночь, еще один день. Или два. Или несколько. Дальше заглядывать нет смысла.

Бонни затормозил перед магазинчиком, первым на въезде в город, а то и единственным. Городишко, почти деревня. Такая же, как на родной Сицилии: полсотни домов, церковь, школа, забегаловка, воскресный рынок, скобяная лавка… Все они одинаковые.

Сняв шлем, Бонни обернулся к англичанину. Тот припарковался рядом, тоже снял шлем, вынул ключи зажигания.

Крупный. Породистый. Выглядит в глухомани, как рыба на дереве. Ему бы пиджак от Хьюго Босса, маникюр, дымчатые очки – и на Уолл-стрит. Или смокинг – и на прием к английской королеве. Даже причесывать не придется, стильная короткая стрижка еще не успела потерять форму. Только подлечить разбитую губу, замазать ссадину на скуле и отмыть. Впрочем, дерется неплохо. Иначе бы черта с два они накостыляли местным и сумели удрать.

Англичанин невозмутимо сунул перчатки в карман мешковатых, заляпанных грязью джинсов, так же невозмутимо кивнул Бонни и потопал к дверям магазина. Со спины он выглядел все той же рыбой на дереве: осанка и походка – лорд лордом, одежка – маргинал маргиналом.

Забавный типчик.

Дешевое пиво (другого тут и не было) англичанин покупал на последнюю мелочь, но с видом принца Монако инкогнито. У него отлично получалось делать вид, что жрать вовсе не хочется. И что синяки и ссадины продавщице, блеклой тетке лет за сорок, примерещились.

«Благодарю вас, мисс», – уверенным, сильным баритоном было первым, что Бонни услышал от англичанина. Там, в баре, он брал виски (который так и не успел выпить) молча, бычился на Бонни молча, и дрался с местными тоже молча. Междометия не считаются.

Тетка от его голоса растеклась и заулыбалась. Тут бы самое время позвать ее на сеновал – с пивом и кормежкой за ее счет, ясное дело. Но англичанину было западло. Или еще не настолько проголодался.

Бонни наблюдал с порога. У него еще кое-что оставалось в кармане, но тратить последние полторы сотни леев (около тридцати баксов) на жрачку было глупо. Пустой бак это вам не пустое брюхо, байк сам по себе не поедет.

Забрав пиво и проигнорировав томную улыбку тетки, англичанин вернулся к дверям, молча протянул Бонни открытую бутылку. Глянул изучающе, без улыбки.

Глаза у него оказались серые и холодные.

Бонни кивнул и отхлебнул горького пива, больше похожего на козью мочу.

Вышел, прислонился к стене около байков. Допил свою бутылку и аккуратно поставил тут же, у стены. Кинул косой взгляд на англичанина – тот пил небольшими глотками, глядя куда-то поверх крыш. Все с той же мороженой мордой.

Если б они только что не дрались с местными спина к спине, Бонни бы не удержался, вмазал ему. Или послал домой, к мамочке. Чисто чтобы расшевелить. А так… Черт с ним, с примороженным. Сам нарвется в следующем же баре. Слишком красивый и породистый, торчит и давит местным на психику. Долго не протянет.

Самым логичным было бы сейчас просто свалить. Молча. Доехать до заправки, залить бак на все гроши, хватит еще на денек, а дальше… дальше заглядывать нет смысла.

Собственно, Бонни именно так и поступил. Сел на свой байк, сунул ключ, повернул… и, не надев шлем, обернулся к англичанину.

– Эй, Британия. Ходу.

Тот мгновение промедлил со своей недопитой бутылкой, усмехнулся одной (целой) половиной рта и в один глоток допил пиво. Бутылку так же аккуратно поставил у стены. Оседлал байк. И все это – без единого слова. Да и ухмылялся так, словно у него мышцы лица парализованы. Или атрофированы. В общем, лет двести не практиковал такой чуши.

Примороженный.

И черт с ним! Свалился на мою голову. Последние бабки на него тратить!

Заправка была тут же, напротив. Затормозив, Бонни глянул на приборную панель чужой «Хонды» – мощной, но изрядно побитой. Стрелка топлива показывала «капец». Полкилометра, и приехали.

Бонни готов был ставить собственный «Харлей» против пустой бутылки из-под местной дряни, что англичанин слова не скажет на тему «поделись, приятель». Он и слова-то такого, «приятель», не знает.

Расставаться с Харлеем не пришлось. Пока Бонни ходил к кассе, белобрысый стоял неподалеку, сняв шлем и опять глазея в небо.

Придурок.

– Чего стоишь, Британия! Сюда, – ткнув пальцем во вторую колонку, Бонни отвернулся к своей и занялся шлангом.

Бензина на пятнадцать баксов – кот наплакал. Завтра надо добыть еще бабла. Не только на бензин, но думать об этом сейчас неохота. Вообще думать неохота, дурное это дело. Когда думаешь – вспоминаешь Сирену, Лос-Анджелес, свой дом… Тетушка Джулия, небось, каждое воскресенье ходит в церковь молиться за непутевого мальчишку.

Другая жизнь. Чертова пустая, никчемная жизнь. Вкалываешь, как проклятый, выворачиваешься наизнанку ради славы и бабла, а в итоге – никому ты на хер не нужен, не так сидишь, не так свистишь, и сам – черт знает что, а не мужчина.

На хер.

Да. Смотреть на небо – лучше. Крышку бака только не забыть закрыть. И найти уже, наконец, какую-нибудь крышу на ночь. Хорошо бы сарай для сена, тучи дождевые.

– Спасибо, Италия, – прозвучало позади, да так изысканно-вежливо, словно вокруг не задница мира, а Букингемский дворец.

– Сицилия, – буркнул Бонни и обернулся.

Англичанин сидел на байке, держа шлем в руке, и пырился на него. Если б не метр льда на физиономии, было бы похоже на любопытство. И гримаса вполне могла бы сойти за улыбку. Ладно. Сойдет за улыбку.

– Будем знакомы. Бонни.

– Клайд.

Вау. С ума сойти. Английская треска умеет шутить!

– Не-а, не похож. Слишком приличный.

– О`кей, – пожал плечами англичанин и замолк.

Вот треска мороженая! В самое, твою мать, сердце замороженная жертва Снежной королевы.

– Кей? Годится, – хмыкнул Бонни. – Ледяной, мать твою, принц Кей. Пошли уже, скоро польет.

Кей улыбнулся. Снова одной стороной рта, но уже гораздо, гораздо убедительнее.

***

В городишке на краю света нашлась аптека, и в ней – салициловый спирт за двадцать местных грошей. Последних грошей.

Совершенно нереальное ощущение: у него нет денег, чтобы купить еды или обратиться к врачу. Зато есть ужасный байк, семнадцать литров бензина, разбитая губа, свобода и ненормальный итальяшка, поделившийся последними деньгами. И спирт. Очень нужная штука. Было бы глупо умереть от заражения крови после дурацкой драки в придорожной забегаловке.

А, да. Еще у него есть новое имя.

Кей.

Лучше чем Клайд. Намного лучше, чем лорд Ирвин Роберт Говард. Сойдет.

Ненормальный итальяшка с дурацким именем Бонни привез его на какую-то ферму, профессионально вскрыл замок сарая гнутой железкой и кивнул на сено.

– Располагайся, ледяной принц. Царское ложе! И не капает.

– Отличное местечко, – кивнул Ирвин и достал из кармана пузырек со спиртом и упаковку бинта, спертого со стойки у аптечной кассы, потому что на него уже мелочи не хватило. – Давай твою бровь.

Независимо пожав плечами, итальяшка поставил байк у стенки и уселся рядом на сене.

Вид у него был – хоть сейчас на плакат «их разыскивает Интерпол». Тонкий, жилистый, носатый, одет в засаленную джинсу и потертую кожу, под мотоциклетным шлемом бадана, на роже – ненависть ко всему миру, а для пущей красоты – размазанные кровавые разводы. Когда итальяшка впервые открыл рот, Ирвин ожидал услышать мат-перемат пополам с дебильными шуточками. Но ошибся. Нормальная речь, американский диалект с итальянским акцентом, на «Бонни и Клайда» отреагировал адекватно. Андерсена читал. При этом дерется спокойно и эффективно, как опытный боец, без капли показухи или глупого благородства. И нарывается так же: взгляд, презрительное движение плечом – и Ирвин уже готов с ним сцепиться.

Странный парень.

Пожалуй, если бы не местные, ночевать им обоим в полицейском участке, а то и в больнице.

Вдогонку странностям: байк. Не «Драккар», конечно, но «Харлей» в сотню лошадок. Оборванцу не по карману.

Хотя, нищим маргиналом итальяшка мог показаться только на первый взгляд. Двигается слишком уверенно, мягко и красиво. Говорит грамотно, саркастично. Взгляд умный и острый.

Любопытно, кто он. Не похож на обычных современных кочевников еще и тем, что одиночка – кочевники живут стаями.

Когда Ирвин протирал спиртом его рассеченную бровь, итальяшка только сжимал зубы, даже не шипел. А Ирвин снова убедился, что маргиналом-кочевником тут и не пахнет. Волосы густые и блестящие, кожа чистая, зубы идеальные. Плечи под майкой с черепами и татуированные руки – скульптурной формы. Да и лицо… необычное лицо. На первый взгляд едва ли не урод, но на второй и на третий – есть в нем что-то от породистого коня. Гордость, упрямство, чуткость… Очень, очень странный парень.

Обращаться со спиртом и бинтом он тоже умел. Обработал Ирвину разбитые костяшки (зря снял перчатки при входе в бар, зря!) и перебинтовал. А потом нашел в сене какую-то траву, пережевал, вложил в кусок бинта и велел держать у разбитой губы.

– Быстрее заживет, bello.

Спорить Ирвин не стал, глупо это. И спрашивать, куда на ночь глядя намылился итальяшка без байка – тоже. Может, коней воровать, а может – фермершу трахать. Мелькнула мысль: а может, убивать, насиловать и грабить. Было бы забавно вот так влипнуть в детектив. Забавно, но нереально. Сбежать или сдать парня в полицию не хотелось, никакого холодка по спине и прочих признаков подвоха не чувствовалось – а своему чутью Ирвин доверял. Всегда. И ни разу не ошибся.

А, катись оно все. Спать охота. И есть. Надо завтра найти автомастерскую, что ли. В железе-то он разбирается едва ли не лучше, чем в финансах, так что работа будет.

Он почти уснул к тому моменту, как скрипнула дверца в амбарных воротах, впустив в сарай полосу лунного свет, и прозвучало тихое:

– Эй, Британия!

– М-м?

Прикрыв дверь, итальяшка щелкнул зажигалкой, высветив резкое, расчерченное тенями лицо. К летнему сенному запаху тут же добавился еще один, дымно-сладковатый. Послышался довольный вздох.

– Где ты там, Британия… – в темном проходе между кипами сена зашуршали шаги. – Жрачка есть.

Придурок. Сено, байки и косячок! С него станется влезть наверх, чтобы уж наверняка устроить пожар.

– Здесь я, – неохотно покинув нагретое место, Ирвин скатился вниз. Отряхнулся. – Надеюсь, не сырая овчарка.

– Мечтай. – Итальяшка хрюкнул. – Яйца есть. Сырые.

Смутно-темная тень, подсвеченная тлеющим косячком, протянула ему нечто теплое, гладкое, пахнущее… неописуемо пахнущее. Видимо, живыми курами. Или гусями. Когда-то в детстве мать настаивала, чтобы Ирвин пил сырые яйца. Это было очень полезно для здоровья. Зачем полезно, почему полезно, какой идиот придумал, что полезно – не имело значения. Раз мать сказала, значит, он должен был их пить. Отвратительные, склизкие, вонючие яйца. Два года подряд, пока матери не пришло в голову, что гораздо полезнее для здоровья пить сельдерейный сок, капустный сок, морковный и брюквенный сок… По счастью, пытка соками закончилась довольно быстро: Ирвина отдали в закрытую школу для мальчиков, и там на завтрак была просто овсянка. Тоже очень полезная, но хотя бы съедобная.

Помянув тихим незлым словом матушкину заботу, Ирвин протер яйцо рукавом (хотя стоило бы спиртом!) и надколол. Есть хотелось так, что не пришлось даже жмуриться, глотая белковую слизь. Зато стоило ей коснуться пищевода, как живот скрутило голодным спазмом.

Надо было соглашаться на двадцать евро в день. Отличная зарплата для придурка без рабочей визы, страховки и прочих бумажек.

Ирвин едва сдержался, чтобы не рассмеяться: вот оно, везение! Сбежать в Румынию за неделю до окончания медстраховки! А о рабочих визах он никогда и не задумывался. Зачем эта ерунда исполнительному директору маркетингового департамента? Дура-ак…

Второе яйцо пошло веселее и даже не показалось гадким. Очень даже вкусное яйцо, и запах такой, что хочется эту курицу ощипать, пожарить и съесть. Впрочем, можно пожарить, не ощипывая, в глине. Как в скаутском лагере.

После второго яйца ему протянули косячок.

– Не увлекайся, Британия. А то поведет с непривычки.

Затяжка, третье яйцо, еще затяжка, четвертое… вскоре странный итальянец уже был отличным парнем, яйца – пищей богов, сенной сарай – королевской спальней, а мир – прекрасным и удивительным. Хотя немного смешным.

Синий лунный свет погас, по крыше забарабанил дождь, в сарае похолодало, но отличный парень Бонни принес то ли мешок, то ли попону, в которую они очень удобно завернулись, вырыв ямку в сене.

В ту ночь Ирвину впервые не снились графики, курсы, показатели и отеческие наставления о долге настоящего лорда. Ему ничего не снилось, и это было прекрасно.

Глава 5. Еще одна комната Синей Бороды

Поставив точку в конце главы, я глянула на часы: без пяти шесть. Что ж, я молодец, уложилась. Конечно же, не без помощи Керри – воплощенного милосердия. Она принесла мне обед прямо на террасу, где я обложилась подушками и писала, писала, писала… Она же помогла заказать платье и вызвала стилиста к семи часам. Милая, прекрасная Керри! Ей невероятно шли синее платье, белоснежный фартук и кружевная наколка на собранных в узел темных, с проседью, волосах. Хоть сейчас в Голливуд, на роль Примерной Английской Прислуги. Правда, несмотря на немного лошадиную, типично английскую внешность, произношение у нее было американское. Если ничего не путаю – местное.

Я чувствовала, что ее поедом ест любопытство, но приставать с расспросами она не может себе позволить. Все же не какая-то там приходящая няня или горничная, а домоправительница целого лорда и миллиардера! Пусть и только одного из его домов.

Зато я могла ей кое-что рассказать, просто так, без расспросов. Помня, что панибратство с прислугой – дело дурное, я не стала сразу же распивать с ней чаи и расспрашивать о детях и кошках. Для начала попросила показать мне дом и объяснить, где и что. Заодно поделилась, что я из России, писательница, сейчас заканчиваю новый роман и очень рассчитываю на ее помощь, ведь в Нью-Йорке ориентируюсь плохо.

– Вы одна на всю эту огромную квартиру?

– Нет, мисс. С милордом ездит камердинер, Маккензи. Сегодня днем он привез багаж милорда и ваш, все уже в гардеробной около вашей спальни. Еще у меня есть помощница, она приходит для уборки каждое утро, когда милорд в Нью-Йорке. Готовлю я сама, но милорд почти никогда не обедает и не ужинает дома.

Керри восхитилась моему английскому, провела по квартире – тут даже бассейн нашелся, скромненький такой, пять на двадцать, и тренажерный зал рядом – и познакомила с Маккензи. Милейший полноватый дядечка лет под пятьдесят, с примесью восточной крови, невозмутимый как индийский йог. Он был на кухне, заваривал себе чай. Разумеется, мне тоже предложили – но не на кухне, а принести в столовую.

В столовую, Карл! Дольче вита, Букингемский дворец.

Я отказалась, и мы продолжили обход владений – два последних этажа небоскреба, метров пятьсот, не меньше. Зачем одному Кею столько? В гольф играть? Тем более что, если верить Керри, он живет в Нью-Йорке не больше трех месяцев в году, еще у него дом в Лондоне и квартира в Стокгольме, но нигде он не задерживается надолго.

– Милорд очень много работает, – в голосе Керри слышалась неподдельная гордость. – Показать вам его кабинет?

– Конечно! – я постаралась не показать удивления: Кобылевский никогда и никого в свой кабинет не пускал. Даже пыль с рояля вытирал сам. Даже пылесосил сам! Даже мама не могла зайти в святая святых, пока сыночка не было дома, не говоря уж о том, когда был и работал.

В отличие от спальни и большинства комнат, кабинет выглядел вполне обжитым, хотя и не особо уютным. Хай-тек, окно от пола до потолка (как и везде), минимум мебели и максимум пространства, ни одной бумаги на столе. Впрочем, зачем Кею хранить дома бумаги, если у него есть комп? Я, к примеру, никогда не пишу на бумаге. Не могу. И почерк плохой, и буквы путаю, и текст не складывается. Когда дело касается бумаги, я становлюсь безграмотной клушей, увы и ах. Мой максимум – поставить кривую подпись на документе. Ну ладно, заполнить анкету.

Кроме монитора и клавиатуры на столе почти ничего не было. Фоторамка, орхидея в стеклянном горшочке, большая витая раковина и детская машинка. Странноватый набор.

Само собой, меня одолело любопытство: кто там, на фото? Родители? Подруга – несостоявшаяся невеста? Ктулху с цветочком на ухе?

Не угадала. На фотке были Кей, Бонни, Кирстен Лундгрен, какой-то незнакомый мужчина и мальчишка лет пяти, похожий разом и на Кирстен, и на незнакомца. Ее погибший муж, наверное. Компанию засняли на барбекю, судя по бледному небу, соснам и толстым свитерам, где-то на севере. Кирстен обнимал за плечи ее муж, мальчишка устроился на руках у Кея, а Бонни досталась собака – улыбчивый ирландский сеттер. Идиллия.

Я тоже хочу так. Чтобы барбекю, небо, все счастливы. Последний раз что-то подобное со мной случалось в девятом классе, в конце апреля. Мои родители еще были живы, жизнь прекрасна и полна удивительных открытий, и даже Тошкина «голубизна» меня в тот день совершенно не волновала.

И сейчас не волнует.

А вот то, что я ему не позвонила – уже плохо. Наверняка он сам мне звонил раз десять, узнать, куда я запропастилась. Только телефон-то выключен. Как вчера в аэропорту отключила (после десятого, как минимум, звонка от Бонни), так и не включала.

Дурище! Надо срочно найти телефон и позвонить Тошке! И Манюне позвонить, у нее сейчас поздний вечер, может быть, еще не спит.

– Спасибо, Керри! – я улыбнулась горничной как можно теплее. – Вы же показали мне все интересное, не так ли?

Горничная покачала головой:

– Не все. Вам нужно знать о системе безопасности. Все видеоданные выводятся на этот монитор и на монитор в моей комнате, сегодня вечером будет установлен такой же в вашей спальне. Данные из холла, кухни и от окон поступают к охране дома. Вы в любой момент можете посмотреть…

Ну конечно, Никель и паранойя, как я могла забыть!

Система была вполне себе параноидальной, с видеокамерами во всех комнатах, датчиками дыма и движения, записью звука. Если вдуматься, то с этой системой квартира Кея очень походила на аквариум. Наверняка и кровать, на которой мы сегодня проснулись, просматривается камерами.

– Доступ по отпечатку пальца. Если не возражаете… – Керри набрала какой-то код на клавиатуре и показала мне, куда приложить палец. – Теперь вы можете просматривать записи за последний месяц и данные в реальном времени.

А еще Керри наверняка имеет черный пояс по карате и звание капрала морской пехоты в запасе. Прелестно! Почувствуй себя персонажем голливудского боевичка!

И оцени доверие Кея.

Ладно, ценю. Очень. Честное слово!

– Очень удобно, – кивнула я. – Еще приятные сюрпризы будут?

Керри едва заметно пожала плечами.

– Милорд просил предупредить, что заглядывать в комнату рядом с террасой вам не стоит, если желаете сохранить душевный покой.

Прелестно. Судя по ее тону – именно этими словами и сказал. Тролль зеленый! А Керри молодец, провела меня мимо и заговорила зубы так, что я про ту комнату и забыла. Профи! Пожалуй, не морская пехота, а сразу внешняя разведка. Сорок лет выслуги.

– Там хранятся архивы ФБР о контактах с марсианами?

– Вряд ли мистер Джеральд увлекается подобным чтением, – очень серьезным тоном, но со смешинкой в глазах, ответила Керри.

Точно. Комната Синей Бороды. Она же спальня Бонни. Вот я мастер не думать о том, о чем не хочется! Даже в голову не пришло, что если Бонни регулярно бывает в Нью-Йорке, ему логично останавливаться у Кея. Кстати, когда Кей в ЛА – он живет у Бонни? Запросто же. Кстати, спальню Кея мне тоже не показали, а та, где мы ночевали – явно гостевая.

М-да.

– Спасибо за предупреждение, Керри. Будьте добры, сделайте мне морковный фреш с капелькой сливок.

– Хорошо, мисс Ти. Стилист будет через полчаса, помочь вам одеться?

– Конечно. Благодарю вас.

Еще немножко, я и сама начну разговаривать голосом Дживса из сериала. Похоже, это любимый фильм Керри. Или что там еще есть о Настоящей Английской Прислуге? Ладно, не суть. Моему душевному равновесию после пяти часов работы над романом уже ничего не страшно. Сил на эмоции просто не осталось. Да и Бонни для меня сейчас – скорее персонаж, чем любимый мужчина.

Уже без Керри я пошла изучать обитель греха и порока (есть у меня ощущение, что где заводится Бонни, без порока не обойтись).

Еще просторнее и светлее, чем моя-гостевая, и гораздо теплее и уютнее. Тот же хай-тек, стены имитируют старинную кирпичную кладку, по одной из стен вьется живой плющ. Камин с сосновыми полешками, на полке – разнокалиберные пивные кружки, явно коллекционные, и модели байков. На темном деревянном полу – пятнистые коровьи шкуры, по стенам – афиши старых и новых мюзиклов, буклеты и программки с автографами, на отдельной полочке – статуэтки «Тони» и какие-то спортивные кубки. Надо же, Бонни держит их здесь, а не дома в ЛА… а кубки – его? Или Кея?

Огромная кровать с тюлевым белым балдахином (я не стала приглядываться к столбикам, его поддерживающим), серебристо-серым покрывалом и горой расписанных городскими пейзажами подушек располагалась у левой стены. По обе стороны от нее были тумбочки, одна пустая, а на второй всякие мелочи: нефритовые шарики для ручной гимнастики, заложенная авиабилетом книга и забытые очки. Очки? Бонни никогда не говорил, что читает в очках. Мне всегда казалось, что у него отличное зрение, а получается – я ошиблась… хотелось бы мне его увидеть вот так: на постели, с книгой и кофе… их обоих в постели, спящими… меня опять заносит…

Здесь же стоял начатый флакон последнего «Кензо». Я не удержалась, взяла его в руки, понюхала, закрыв глаза.

Конечно, не хватало запаха волос, кожи, немножко пота – естественного запаха Бонни. Но даже одни только духи едва не заставили меня заплакать. Мне казалось, что сил на эмоции уже нет? Наивная Роза.

Все, хватит. Открывать шкаф и смотреть на его вещи я определенно не хочу. И еще меньше хочу видеть пустое место в этом шкафу – место, откуда совсем недавно убрали одежду лорда Говарда.

Больше друзья, чем любовники? Конечно. Больше, чем любовники – друзья. И глядя на их общую кровать, я никак не могла понять: где здесь место для меня? Зачем им вообще сдалась какая-то левая девица – без особой красоты, ленивая и бестолковая, где-то трусливая, где-то чересчур сентиментальная, к тому же слишком сосредоточенная на своих романах? Загадка природы.

Наверное, хорошо, что я не видела этой комнаты раньше. До того, как согласилась полететь сюда с Кеем и до того, как сегодня утром услышала его «люблю». Не поверила бы ни на грош во внезапную страсть лорда Совершенство! Впрочем, сейчас тоже верится с трудом. Но я хотя бы точно знаю, что он меня хочет, и ему бывает со мной хорошо и в постели, и вне ее. Ему нет смысла играть роль идеального возлюбленного, к нему и так очередь.

Мне определенно надо подумать обо всем этом, и особенно о будущей встрече с Бонни. Вполне может быть, что этой ночью он тоже немножко подумал, вспомнил свое отношение к мисс Кофи – и решил, что все к лучшему.

И мне определенно надо что-то сделать со своими вечными сомнениями. Ведь все хорошо, все просто замечательно, меня любят и собираются сегодня вывести в свет, а я снова чувствую себя серой мышкой при Великолепном Принце. Так же, как с Кобылевским. Но ведь Кей совсем, совсем другой! И Бонни другой! Господи, когда я уже поумнею и научусь просто наслаждаться жизнью, а?

Именно этот вопрос я и задала Манюне – с террасы с видом на залив, с морковным фрешем в руке. И получила традиционное: не дури, подруга. Тебе хорошо? Вот и радуйся, а все прочее образуется. Постепенно.

С ее напутствием мне в самом деле полегчало. И в знакомый белый «Бентли» я садилась, твердо веря: все будет хорошо. Так или иначе, но будет.

Неделя пролетела, как не бывало. Кей вкалывал как проклятый, я тоже – Дед Лайн грозился бейсбольной битой и неустойкой, если не сдам роман вовремя. Однако каждый вечер у нас находилось время (и силы, что важнее) друг для друга. Заодно я оценила честность Кея в самом начале: с его графиком работы сложно выкроить время хотя бы на одно безумство в месяц, а изображать героя любовного романа можно разве что во сне. Впрочем, со мной была примерно та же история, так что бешеная рабочая неделя нас даже сблизила.

До меня внезапно дошло, что с Кеем не нужно прикидываться кем-то другим, его устраиваю я такая, какая есть: по самые ушки в романе, без претензий на выходы в свет и ежевечерних полосканий мозга «интересом к его работе». Не то что мне было совсем не любопытно, но я рассудила, что если Кей захочет поделиться или просто выговориться, я всегда его выслушаю,  а если нет – то не буду парить ему мозги. Так что иногда он кратко и емко высказывался о ком-то из партнеров или подчиненных, я кивала с умным видом, подпускала шпильку-другую… и на этом все заканчивалось. Зато ему нравилось, когда я рассказываю какую-нибудь ерунду из своей книги. Я садилась на диван, он ложился, устроив голову у меня на коленях, чтобы удобнее было чесать и гладить, и наполовину дремал. Честно, я была уверена, что он вообще пропускает мимо ушей ту галиматью, что я несу, а улыбается в нужных местах инстинктивно, следуя интонации. Ну и ладно, меня это тоже устраивало. Эти тихие, почти семейные вечера, нежный секс перед сном или по утрам (вполне заменяющий утреннюю физзарядку), маленькие подарки, обеды вдвоем…

«Не соблаговолит ли великий писатель оказать честь скромному меценату и разделить с ним обед сегодня, в пятнадцать часов? Буду ждать в «Гудвине»…»

И букет голубых ирисов, перевязанный очаровательным серебряным браслетом в эльфийском стиле.

Милый, чудесный Кей! Конечно же, великий писатель оторвался от компа, принял холодный душ и закапал в глаза нечто, даденое Керри, для избавления от красноты и отека, надел льняной сарафанчик и отправился в ресторан, к скромному меценату. Великим писателям тоже надо иногда обедать, даже если над головой висит дедлайн.

В этой идиллии я почти позабыла о Бонни. То есть я писала о нем, думала о нем, расспрашивала Кея о нем – но так, словно такого человека нет в реальности. В моей реальности. Это странное чувство: я почти была им, когда писала, я жила его жизнью, ощущала его гениальное безумие собственными нервами – но в то же время не могла и не хотела видеть его или говорить с ним. Мне казалось, что любая встреча сейчас нарушит хрупкую оболочку моей маленькой вселенной, и весь тот шквал эмоций, которые должен попасть в роман, выплеснется вовне, снесет меня, разметает и оставит опустошенной над неоконченной книгой.

Наверное, я тоже немножко сумасшедшая.

Я так и сказала Кею, когда он в пятницу за ужином спросил, знаю ли я, что завтра труппа приезжает в Нью-Йорк, а в понедельник начинаются репетиции в здании театра. Оркестр, декорации, костюмы, пиар, полный дурдом.

– Знаю, но не пойду. Сначала я закончу книгу, Кей.

О том, что я поставила номер Бонни в черный список и не ответила ни на один звонок и ни на одну смску с просьбой о разговоре, я промолчала. Наверняка Кей и сам знает, с его-то параноидальной системой безопасности.

– Ладно. Кстати, мы можем завтра немного проветриться. Великому писателю тоже нужен выходной. Как насчет обеда на яхте и небольшой прогулки?

– Яхта? О… – мне безумно захотелось и обед на яхте, и прогулку, и все остальное тоже. Но дедлайн, будь он неладен! Завтра мне кровь из носа надо написать хотя бы половину главы!

– Ноут можешь взять с собой. Думаю, часа за два ты сделаешь свой обязательный минимум.

В его улыбке было такое понимание, что мне захотелось его стукнуть ложкой. Или сделать еще что-нибудь крайне неприличное и неподобающее леди. Но так как на серьезную неприличность сил не было от слова совсем (десять часов за ноутом, перед глазами двоится, спину ломит и вообще все какое-то не совсем реальное), я всего лишь показала ему язык и обозвала Никелем Все-Умрут-На-Работе.

Он так же устало посмеялся, пообещал отомстить завтра… и мы, добредя до спальни, упали на кровать и уснули, наверное, не успев коснуться головами подушек.

Идиллия двух трудоголиков, мать иха.

Глава 6. Принц и нищий, или Когда из шкафа что-то вываливается

Публика бесновалась. И тетки, и девчонки, и парни – те, что нормальной ориентации, от злости, а те, что голубые – за компанию с тетками.

Один Кей (он даже мысленно называл себя так: к черту старую жизнь и лорда Говарда!) не мог понять собственной реакции. Нет, он однозначно не хотел завалить танцующего стриптиз Бонни прямо на подиуме, парни – не его профиль. Но он двигался не просто красиво, он двигался невероятно, завораживающе. Как Каа перед бандарлогами. И бандарлоги послушно кидали деньги ему под ноги, пытались засунуть ему в трусы – только чтобы коснуться.

Чертов итальяшка! Такой талант, и разменивать на стриптиз для диких румын!

Кей с трудом оторвал взгляд от полураздетого Бонни, оглядел клуб, оформленный в стиле «битва Ктулху с марсианами, хром, фосфор и марихуана» – единственный в этом богом забытом городишке, вообще удивительно, как итальяшка его нашел! Нюх у него на злачные места, наверное. Впрочем, у Кея всегда была на такие места аллергия, он и в лондонские или нью-йоркские элитарные заведения заглядывал всего пару раз и только ради дела. Все это грубо, неэстетично, негигиенично, в конце концов! А дизайнера сдать в наркологию.

Опустив взгляд на свой бокал с чересчур сладким коктейлем, Кей хмыкнул. Да уж. Спать на сеновале, мыться в дождевой бочке и носить, не снимая, одни штаны две недели – вот это эстетично и гигиенично. И пить ядовитую дрянь из скверно вымытой посуды.

Хмыкнул и опрокинул в себя остаток дряни.

Тем временем несколько особо перевозбужденных теток полезли прямо на подиум – помочь Бонни снять трусы. Омерзительно. Если бы Кей знал, за каким чертом итальяшка тащит его в это место, ни за что бы не пошел! Он больше не лорд, но и не сутенер, чтобы брать деньги, заработанные таким вот образом.

Надо было не слушать итальяшку, а устроиться работать в автомастерскую. Двадцать пять евро в день и койка в кладовке с запчастями – достаточно, чтобы перекантоваться недельку, подумать о вечном, заправить байк и рвануть дальше в неизвестность.

Одному.

Но чертов Бонни не захотел торчать на одном месте, и работы в мастерской для него не было, и… бросать его одного было нельзя. И не хотелось.

Внезапно оказалось, что любимое, вожделенное одиночество и полная свобода не так прекрасны, как то же самое – но с кем-то рядом. С кем-то, кто ничего от тебя не требует, не ждет, и готов встать с тобой спина к спине просто так, а не потому, что у тебя миллион денег в кармане.

А этот кто-то взял и оказался… нет, назвать Бонни шлюхой язык не повернулся. Даже мысленно. Даже сейчас, глядя на его обещающую улыбку в адрес какой-то вульгарной мадам, не поворачивался.

Можно, нужно было уйти и не иметь больше дела с… с хастлером. Прямо сейчас уйти. В кармане лежали пятьдесят евро – гонорар за стрип-шоу от владельца клуба, и Кей точно знал: если он уйдет – Бонни только пожмет плечами, даже не пожелает ему подавиться полтинником, и через мгновение забудет о случайном попутчике.

Или не забудет.

Пожалуй, сам Кей не забудет.

Он снова кинул взгляд на подиум с шестом, и прилип. Не к торчащему напоказ члену итальяшки, а к его лицу. Дерзкий вызов на грани отчаяния, тщательно запрятанная тоска (по этому делу Кей был большим спецом – столько раз прятал свою в самый, самый дальний закоулок) и натянутая струной, откровенная беззащитность. Словно он не танцует стриптиз в тысячный раз, не видя в этом ничего, кроме заработка, а в самом деле разделся донага перед толпой.

Офигеть.

Ему, заслуженно прозванному Никелем Бессердечным, хочется укрыть стриптизера теплым пледом, взять на руки и отогнать от него любопытную толпу.

Три раза офигеть! Немудрено, что у Бонни под ногами вся наличность, которая была у всех существ женского пола в радиусе поражения. Талант, редкий талант! Если сдать его в Голливуд, можно заработать до черта бабла.

Тем временем итальяшка (нет, не хастлер – артист, мать его, офигенный артист!) опустился на одно колено, собрал купюры и криво улыбнулся сразу всем, сгрудившимся у подиума и прилипшим к своим стульям.

– Grazie, – прозвучало в восторженной тишине.

Ему даже дали уйти, не порвав на лоскутки. А вот за брошенные на подиуме трусы уже подрались, с визгами и руганью. Не так чтобы всерьез, без выдранных волос и выцарапанных глаз, но эффект! Какого черта Бонни не в Голливуде и не зашибает миллионные гонорары?

Кей потряс головой. О чем он думает, Боже правый? Какое ему дело до Голливуда, гонораров, до дури итальянского укурка, в конце концов! Никакого. И нет, он не будет звонить продюсерам и прикидывать, в какой роли итальяшка будет смотреться лучше всего, и… Все. Все! Он завязал с бизнесом. А особенно – с меценатством, мать его. Никогда больше никакой благотворительности, нанюхался этой вони по самое не могу.

– Пятьсот, если ваш друг выступит у нас завтра, – раздалось над ухом. Неплохой английский для румына, машинально отметил Кей, оборачиваясь. – И четыре тысячи, если останетесь на неделю, – продолжил хозяин клуба, прилизанный брюнет в белом пиджаке.

– Я за него не решаю, – покачал головой Кей.

– Не надо ля-ля, – румын подмигнул и щелкнул пальцами, давая знак бармену. – Вы на мели, парни, и твой приятель явно опытная штучка. Треть с приватных танцев мне, и черта с два вы найдете лучшие условия.

Кею стоило большого труда усидеть на месте и не врезать по лоснящейся морде. Его, лорда, мать вашу, Говарда, только что назвали сутенером! Да, он договорился с мордой о стрип-номере, но, вашу мать, это не значит!..

Тем более это не значит, что он и Бонни – приятели, в смысле, именно в этом смысле приятели, разве он вообще похож на голубого?!

Так. Спокойно. Здесь нет лорда Говарда. И Бонни, кстати, тоже, как и той дамочки, что не стала драться за трусы, а целенаправленно удалилась в сторону служебного входа. Приватный танец, значит. Не вся наличность была у итальяшки под ногами. Или дамочка заплатит картой? Куда она ему засунет эту карту, мать вашу!..

Черт бы побрал эту румынскую деревню и пустой карман!

– Семь тысяч, двадцать процентов и комната для нас, – ответил тоном Никеля Бессердечного. – В случае если мой друг согласится тут задержаться.

Румын хмыкнул и пустил по стойке стакан с виски. Неплохой виски, такой временами употреблял камердинер отца.

Тьфу ты. Опять. В задницу снобизм! Отличный виски, нищему байкеру такой не по карману. Так что берем и пьем, пока угощают.

– Пять штук, двадцать пять процентов, и я не спрашиваю ваших документов, – хмыкнул румын и, выпив, знаком велел бармену повторить.

– По рукам. Кей.

– Ласло, – кивнул хозяин клуба, и они выпили еще.

Бонни подсел к стойке через полчаса, спросил у бармена виски «такого же, как у него», и, отпив медленный глоток, обернулся.

– Надеюсь, здесь есть горячая вода.

Гордая независимая Сицилия.

– Есть. Даже ужин в номер. – Кей допил последний глоток из своего стакана. В голове слегка шумело, в животе было тепло, и в целом хорошо и лениво. Даже забегаловка уже не казалась совсем клоповником. – Останемся тут на недельку. Ласло дает пять штук.

– Офигеть какие гонорары, – хмыкнул Бонни.

– Да уж, – согласился Кей и глянул на итальяшку внимательнее.

Голливуд? Нет, пожалуй, нет. Но что-то определенно знакомое в нем есть. И это никак не связано ни с Голливудом, ни с байками, ни с Восточной Европой.

Сицилия.

Хм. А ведь точно. Если коротко подстричь, побрить, одеть в деловой костюм… Да. Определенно похож! Вечер перестает быть томным, однако!

– Есть охота. – Передернув плечами, Бонни вылил в себя остаток виски, спрыгнул с табурета и отправился к той же служебной двери, больше похожей на люк голливудской подлодки. Кей сам с собой поспорил: фунт на то, что не оглянется, независимая, мать ее, Сицилия! И проспорил. Бонни оглянулся ровно через три шага, устало ухмыльнулся и позвал: – Идешь, Британия?

Глава 7. Неон-трава, или Сам дурак

Нормальный ужин. Первый нормальный ужин за две с лишним недели в Восточной Европе. Нелегко живется вольным кочевникам. Нормальный горячий душ – и вовсе счастье. Плевать, что шампунь дешевый и бритва одноразовая! Плевать, что вместо душевой кабинки – отгороженный целлофановой занавеской угол. Почувствовать себя чистым – это очень, очень большое счастье. Раньше бы не оценил, а теперь… Боже правый, как меняется взгляд на жизнь, когда слезаешь с облаков!

Выйдя из душа, Кей плюхнулся на нормальную, чистую постель. Одну на двоих, скрипучую, в комнатушке чуть больше гроба – но это уже такие мелочи! Сеновал тоже был один на двоих, ничего, не передрались.

– Ваша отбивная, ледяной принц, – хмыкнул с набитым ртом Бонни и сунул ему в руки тарелку. – Королевская роскошь!

Подмигнув Кею, он смотался в душ, дожевывая на ходу, а Кей всерьез взялся за свинину. Божественно вкусную свинину! С картошечкой фри и кетчупом! И кто сказал, что это есть невозможно? Снобы, глупые снобы, ничего вы не понимаете. Пища богов эта картошечка фри и жесткая, как натуральный лесной кабан, отбивная! А главное, большая. Ее хватит, чтобы в желудке перестало урчать, а если не хватит – можно будет взять еще. Наверняка повар в этом, прости Господи, клубе – однорукий слепой имбецил, и едят его стряпню либо с большого перепоя, либо с еще большей голодухи. Но для двух здоровых парней после целого дня на свежем воздухе и трех ворованных яблок на двоих-то? Роскошь!

Из душа Бонни вышел довольный, мокрый и чисто выбритый. Вот так, с зализанными назад волосами и без недельной щетины, он еще больше походил на своего… отца? Дядю? Вряд ли дальнее родство, уж слишком похож. Может быть, расскажет сам. Или не расскажет. Не одному Кею не хочется вспоминать настоящее имя.

Упав рядом на кровать, Бонни потянулся, заложил руки за голову. И, мечтательно глядя в потолок, усмехнулся.

– Не думал, что ты останешься.

Кей вместо ответа фыркнул, слизнул с тарелки остаток соуса (чертовски вкусно!) и, отставив ее на пол за неимением столика, растянулся на своей половине.

– У тебя была такая морда… – Бонни снова усмехнулся. – Как у полиции нравов.

– Если тебе надоела моя морда, не вопрос. – Не то чтобы Кей всерьез считал, что итальяшке охота остаться одному, но лучше сразу это прояснить.

– Не. Ты прикольный. Косячок взял?

Кей на мгновение замешкался с ответом: потерял логическую связь.

– Ты не говорил, что надо.

– И хер с ним, забей. Ты это… короче, неважно.

На несколько минут повисло молчание. Неправильное молчание. Кей не спал, Бонни тоже, и просто так валяться было как-то… а, черт, зачем врать себе? Любопытно было до жути! Пожалуй, ни разу в жизни не было настолько любопытно. Да и таких острых ощущений, как в последние сутки, Кею доставалось только за штурвалом самолета. Есть смысл продолжить.

– Кастельеро, – тихо сказал он и снова замолк.

Бонни рядом едва заметно вздрогнул и напрягся, но ничего не ответил.

– Мне по херу, кем ты ему приходишься и почему бежишь, – покатил второй шар.

Рядом раздался тихий горький смех. Почти лай. А через минуту Бонни поднялся, уронив полотенце на пол, порылся в карманах куртки, вытащил что-то и щелкнул зажигалкой. В воздухе тут же поплыл сладковато-травянистый дымок.

– Не перестаешь удивлять, Британия. – Сев на постель, Бонни протянул ему раскуренный косячок. Кей взял, затянулся разок, вернул. Полотенце так и осталось на полу, нагота Бонни совершенно не смущала. – Сам-то… Ладно. Бенито Кастельеро. Официально Джузеппе мой дядя, но ему давно нет до меня дела. И слава богу.

Он снова затянулся, а Кей смотрел на его профиль – и почти видел своего делового партнера. Не самую приятную личность на свете, но и не самую дрянную. По крайней мере, работорговлей и тяжелой наркотой Кастельеро не занимался. По крайней мере, открыто.

Но вот так… сын дона Кастельеро – танцует стриптиз и трахается за деньги? Интересно, что бы написал об этом Марио Пьюзо.

– Ирвин Говард. С некоторых пор ненаследный принц в изгнании.

– «Драккар»? Офигеть. – Кею снова протянули косячок, обернулись, посмотрели на него с прищуром: опять дежа вю. – Хорошие байки. Не жалеешь?

Кей покачал головой.

– Не о чем. А ты?

Бонни передернул плечами:

– А я жалею. Надо было сначала кое-кого убить, а потом только сматываться. Или не сматываться. Есть у меня брат, Адриано…

Это была очень странная ночь. Они оба рассказывали о себе, словно бы не слушая друг друга, отдельными фразами, то замолкая, то перескакивая на что-то совсем другое – танцы, небо, любовь, отцы и матери… Наверное, Марио Пьюзо сделал бы из их разговора длинную и очень душещипательную сцену, но Кей не был писателем, и под косячок мысли текли ленивые, размытые, но цветные и в чем-то даже приятные. Да вообще напрягать мозг не хотелось! Он просто мог выговориться, впервые за свои двадцать семь лет, и впервые точно знал: его не будут осуждать, над ним не будут смеяться, его слова не используют против него сразу же, едва он замолчит. Ему не нужно соответствовать, а можно просто быть самим собой.

И Бонни – тоже. Странный парень. Не менее странный, чем сам Кей. И у них до черта общего и еще больше противоположного. У судьбы оригинальное чувство юмора.

Кей сбежал, потому что отец обещал лишить его наследства – а Бонни сбежал, потому что ему пытались это наследство всучить насильно. Кей ненавидел и не понимал искусства – а Бонни сам был искусством, артистом до мозга костей. Кей придерживался строгой английской морали, за десять лет у него было всего три любовницы, последнюю он содержал уже лет шесть и даже не думал о других женщинах… впрочем, и о ней особо не думал, – а Бонни… Бонни мстил своему биологическому отцу (история в духе Пьюзо, Кей не ошибся) собственной аморальностью и унижением. Он ненавидел себя так, словно сам был Джузеппе Кастельеро. И зная Джузеппе, можно было точно сказать: месть удалась. Старший сын дона (неважно, что по документам – племянник) танцует стриптиз, снимается в порно, отдается за деньги и получает от этого удовольствие. И чтобы добить дона Джузеппе – полгода был чем-то вроде сексуальной игрушки и выходного аксессуара отлученной от церкви скандальной поп-звезды, снимался в ее клипах то в ошейнике, то под парой мужиков, не говоря уже о сотнях непристойных фотографий по всей Сети. Сицилийца, доброго католика и поборника традиционных семейных ценностей должен был удар хватить. Даже странно, что дон Джузеппе жив, и еще более странно – что жив сам Бонни после того, как опозорил фамилию.

– Я хастлер. Это единственное, на что я гожусь. Я продаю свое тело, и меня это устраивает, – в его голосе снова звучал вызов: если тебе противно – уходи, не держу.

Кей покосился на Бонни: псевдорасслабленная поза, слишком поверхностное дыхание, слишком спокойное лицо. Только глаза блестят в свете неоновой вывески прямо за окном номера.

– Что, не нравлюсь? – вызов, щедро сдобренный горечью.

– Нравишься. Редкий ублюдок.

Бонни снова рассмеялся и потянулся. В профиль отлично было видно: возбужден. Как будто не трахнул вечером как минимум двух теток.

– Именно. Больной, ни на что не годный ублюдок. Она так и сказала.

– Сирена?

– Вышвырнула, как обоссавшегося щенка. Все это… – Бонни неопределенно махнул рукой на слегка облезлый потолок, – не имеет смысла. Пустота, приятель. По большому счету мы никому не нужны, даже самим себе. Твой папаша, небось, и не почесался, когда ты свалил.

– Плевать на папашу.

Кей врал. До «плевать» ему было так же далеко, как до инвестиций в марсианское оленеводство. Но лорд Стивен Говард в самом деле не почесался. Бросил уходящему сыну: «Когда надумаешь вернуться, предупреди секретаря заранее», – и отвернулся.

– Ага. По твоей снобской морде заметно, как тебе плевать. Принц в изгнании.

Кулаки сжались сами собой, но Кей их расслабил. У него все отлично с самоконтролем. Это единственное, с чем у него все отлично. Всегда было.

– Предлагаешь отрастить бороду, не мыться год и пересесть на ржавый велосипед? – тоном лорда на светском рауте. – А, еще ложиться под старых теток за тарелку чечевичной похлебки.

Бонни засмеялся. Правда, веселья у него не вышло. И смех оборвался очень быстро.

– Сукин ты сын. Не нравится – вали. – Бонни сел на постели, опершись на согнутое колено, с прищуром уставился на Кея. – Гордись своей моралью и мечтай, что папаша оценит. Может быть, даже позовет домой?

На этот раз Кей позволил своему телу сделать то, чего то требовало: как следует врезать сицилийскому укурку хуком справа и добавить…

Черт. Добавил бы, если бы укурок хоть сделал вид, что сопротивляется. Но от удара он просто упал обратно на кровать. Даже блока не поставил. Даже не попробовал увернуться. Рассеченная позавчера бровь снова разошлась, на простыню полилась тонкая струйка крови.

– Полегчало? – итальяшка криво ухмыльнулся Кею в лицо. Снизу вверх: Кей нависал над ним, как злодей над поверженным героем из плохого боевика.

– Сукин сын, – Кей заставил себя немного отодвинуться. До судорог хотелось врезать по этой его ухмылке, стереть ее, выплеснуть злость и забыть, не думать ни о чем. Но бить придурка, который просто позволяет себя бить? Он и так едва его не прикончил. Еще бы чуть, и проломил височную кость. – Чертов сукин сын!

– На себя-то посмотри, ледяной, мать твою, принц. Треска мороженая. Боишься, если перестанешь вести себя как чертов аристократ, папаша расстроится? Иди ты со своей благотворительностью…

Стоило большого труда не зажмуриться и не заткнуть чертова итальяшку. Каждое его слово било больнее, чем хук тяжеловеса. И еще было ясно, что итальяшка нарывается. Доводит до бешенства. Когда Кей ударит снова – только торжествующе ухмыльнется и…

Черт бы его побрал! Еще не хватало вестись на детские провокации!

– Трусишь, Британия, – итальяшка чуть пошевелился, и Кей явственно ощутил его возбуждение. И что было куда хуже, свое собственное. Адреналин, мать его, чистый адреналин, итальяшка не привлекал его от слова «никогда», но выглядело все чертовски однозначно. Комедия, мать вашу. – Драться боишься, трахнуть меня боишься. Жить боишься. Зря ты свалил из офиса, малыш. Попадешь в плохую компанию, научишься бяке.

– Не дождешься, Сицилия. Хочешь сдохнуть – без меня.

– Какой пафос!

Итальяшка склонил голову набок, не обращая внимания на лужицу крови под головой, и смотрел на Кея так, словно все о нем знал. Не просто все, а даже то, в чем Кей и сам бы себе не признался.

Например, что в самом деле боится нарушить табу: слишком глубоко в него врос долг будущего лорда. Трахнуть девицу в баре? Боже упаси. Лорды так не поступают. Напиться вдрызг? Лорду не подобает! Станцевать стриптиз? Кошмар, позор, нельзя! Черт. Черт бы побрал… он же завязал с «так положено»! Свалил в Румынию, сменил имя, выбросил сим-карту в мусорный бак еще в Хитроу, не оставил от прежней жизни ничего, вообще ничего!..

Кроме собственных мозгов.

Глупо-то как. Бежать от самого себя и пытаться остаться самим собой даже здесь. Сейчас. Зачем? Кому он нужен, лорд Мороженая Треска? Правильно, никому.

Даже самому себе.

– Отвали уже, Британия. Я спать хочу, – ухмылка итальяшки исчезла без следа, оставив лишь усталость и тоску. Хотя и тоска растворялась в синем неоновом блеске его глаз. Как будто двери закрывались.

И хорошо. Никому не нужны эти откровения. Каждый сам по себе. Между ними нет ничего общего, кроме одной глупой случайной встречи в баре.

Завтра надо будет сесть на байк и свалить отсюда. Он прилетел сюда за одиночеством и свободой, а не… пустым трепом с незнакомцем? Или почти случившейся дружбой?

Почти – не считается.

Он отодвинулся, не дожидаясь, пока его отпихнут. Улегся на свою половину кровати, завернулся в душное одеяло. Уставился в потолок, прислушиваясь к движению рядом.

Итальяшка… Кастельеро… Бонни… Странный парень, позволивший заглянуть себе в душу, молча обшарил карманы куртки (не своей), ушел с бинтом и спиртом в санузел. Сделал примочку к раненой брови – на весь номер запахло. Вышел из санузла, так же молча улегся на своей половине кровати. Не касаясь. Натянул на себя тонкий плед – одеяло было всего одно. Затих.

Пустота.

«Пустота, приятель. По большому счету мы никому не нужны, даже самим себе».

По большому счету мы боимся жить. Я боюсь. Вцепился в свой снобизм, как в соломинку, словно «честь лорда» может заполнить пустоту. Словно эта гребаная честь лорда может заменить тепло чужого тела рядом. Прикосновение. Хотя бы иллюзию веры, что ты кому-то небезразличен.

Как будто честь лорда – хрупкий товар, дунь на него, и рассыплется.

Как будто эта гребаная честь – последняя надежда заслужить любовь и уважение отца.

Несусветная глупость.

К черту ее.

Завязал – так завязал. Да здравствует свобода, мать ее. И если кто-то не одобряет то, что Кей делает – это его проблемы. В смысле, не Кея.

Покосившись направо, он глянул на Бонни. Тот даже не делал вид, что спит. Смотрел в потолок, словно сфинкс: с надменной каменной мордой, не моргая. Только глаза блестели, и в «расслабленно-сонной» позе сквозило напряжение – почти незаметное, тщательно запрятанное. Возможно, от самого себя.

– Эй, Сицилия, – тихо, почти неслышно, без особой надежды на ответ.

Ответа и не было. Бонни даже не моргнул, словно не слышал. Гордая независимая Сицилия. И по-прежнему возбужден, плед выразительно бугрится, но Бонни начхать. Он выше таких мелочей, как неудовлетворенное желание.

Прямо как настоящий лорд, мать вашу. Хоть иди в ванную дрочить.

Кей чуть не засмеялся картинке, вставшей перед глазами: он, завернувшись в одеяло и воровато оглядываясь, крадется в санузел, запирает дверь на задвижку – чтобы никто не подсмотрел, это ж урон чести! – и сладострастно сбрасывает адреналиновое возбуждение на вырванную из «Плейбоя» страничку.

К этой картинке не хватает подростковых прыщей, мосластых коленок и криво сбритого первого пушка над губой.

И кто тут придурок, даже спрашивать не надо.

Развернув одеяло, Кей накинул край на Бонни, обнял его – так же, как прошлой ночью, на сеновале. Правда, на этот раз они оба были голыми. И у Кея стояло до звона в ушах.

Бонни молча повернул голову (тело под рукой Кея в самом деле было твердым от напряжения) и посмотрел ему в глаза. Без ухмылки. Как сфинкс. А потом выпутался из своего пледа, одновременно повернувшись к Кею, прижался всем телом – живот к животу, член к члену – и потянул на себя, разводя колени.

Странно. Нереально. Безумно остро и возбуждающе. До судороги в яйцах.

Гибкое, горячее тело под ним – жесткое, свитое из жил, сильное. Не покорное, но в то же время готовое отдаться. Запах крови, спирта, дешевого шампуня и чужой комнаты.

Смазки нет. Только слюна – на ладонь, мазнуть по члену, направить, и – мгновение без мыслей, одни ощущения: жажда, стремление, победа, близость…

Бонни был сухим и узким, и когда Кей вошел в него – резко подался навстречу, широко раскрыв глаза и запрокинув голову, и болезненно-хрипло выругался по-итальянски.

Кей на миг замер – его любовнику больно, он весь сжался и застыл… Всего на миг. Быстрый вдох, жесткое тело снова подается вверх – и, едва уловив это движение, Кей вбивается в горячее нутро до упора, обдираясь, жмурясь от боли и животного, не рассуждающего удовольствия. И двигается, двигается, подняв руки Бонни над головой и прижав к постели, чувствуя его порыв навстречу, его жажду, клокочущее в груди рычание – и все безумное напряжение, копившееся последний месяц, спрессованное в тугую спираль, выплескивается из него с криком освобождения, и он долгую, бесконечную секунду повисает в невесомости, среди ослепительных звезд.

Словно со стороны, он видит, как разворачивается другая пружина – под ним, вокруг него, вместе с ним. Бонни кончает одновременно с ним, горячее семя выплескивается на живот, ему – и Кею, и руки, выскользнув из захвата, ложатся на плечи Кея, притягивают к себе, и клокотавшее в груди рычание тоже освобождается – низким, мучительно-довольным стоном.

Больной ублюдок, я ж его порвал, успевает подумать Кей, прежде чем провалиться в сон без сновидений. Последнее, что он ощущает, но уже не осознает – расслабленное мужское тело под ним и прикосновение ладони к спине.

Глава 8. О пользе чтения вслух

«…ладони к спине».

Я поставила точку. Сохранила. Зажмурилась – глаза пекло, словно в них песку насыпали.

Один за другим проявлялись звуки: плеск волн о борт, крики чаек, скрип снасти, шаги матросов. Звон льда в стакане.

– С возвращением, – голос Кея.

Распахнув глаза и захлопнув ноутбук (рефлекторно, вдруг кто увидит, что я там пишу!), я увидела его – за тем же столиком на корме, где я устроилась работать, напротив меня. Поставив полупустой стакан с мохито, он рассматривал меня со смесью удивления и восхищения, словно орнитолог редчайшую птичку.

Щеки залил предательский жар, я машинально сомкнула ноги, хотя знала точно: все, что хотел – он увидел. И покусанные губы, и торчащие соски. А о влажных трусиках догадался, несложно было.

– Подсматриваете, милорд.

– Да. – Он перегнулся через столик и коснулся холодным пальцем моих губ. – Хотел бы я знать, что ты сейчас писала.

Меня обдало второй волной жара, на сей раз всю, от ушей и до пальцев на ногах. Но жарче всего было между ног, и стыдно до ужаса, и страшно, и… Кей совсем близко, касается меня, в его голосе, позе – то же желание, что сейчас жжет меня.

Так почему бы и нет?

Я обещающе улыбнулась:

– Я писала о тебе. Хочешь почитать?

– Нет. Хочу послушать, – его скулы тоже залил румянец, на губах заиграла такая знакомая охотничья усмешка. Черт. Как же он хорош! И как же я его хочу! – Почитай мне вслух.

– Если ты хорошо попросишь, – я машинально облизнула пересохшие губы. – И расскажешь кое-что еще.

– Разве я могу в чем-то отказать моей колючей Розе… – его дыхание участилось, мое тоже, но мы оба не шевелились: игра, предвкушение, азарт! Кто кого?

– Мне нравится, как это звучит. – Одной рукой я открыла ноут, а другой словно невзначай провела по груди, на миг задержав палец у левого соска, и ниже, по животу. Все это не отрывая взгляда от глаз цвета северного моря. – Снимите рубашку, милорд.

– В обмен на ваши трусики, миледи.

Я чуть не застонала от острого, на грани боли, прилива желания. Безумно захотелось сию же секунду стащить чертовы трусы (и свои, и его) – и оседлать его, вобрать в себя… Как, оказывается, эротичен бывает базарный торг в исполнении Никеля Бессердечного!

– Идет, милорд, – я все же удержалась, не набросилась на него. И он тоже. Только голос сел и во рту пересохло.

А с пуговицами Кей не справился. То есть расстегнул верхние две – не отрывая взгляда от меня, непослушными пальцами – и все с тем же каменно-покерным лицом рванул застежку, содрал тряпку с плеч и уронил на палубу.

Через секунду мои трусики полетели туда же, соскользнув по ногам. Я почти почувствовала себя змеей, так пришлось извернуться, чтобы снять их, не вставая. Но дело того стоило. Видеть Кея настолько возбужденным было прекрасно до сноса крыши. А эта его охотничья ухмылка… о, черт. Если он сейчас дотронется до меня, я же кончу!

– Вы обещали почитать вслух, миледи, – меня коснулся лишь голос и морской ветер, но эффект был улетный. Почти оргазм, только не физический, а… даже не знаю, как это назвать.

– Как пожелаете, милорд. Глава называется «Неон-трава»… – я пробежала глазами начало: хорошо, но недостаточно. Для вас, милорд Никель, только самое лучшее. И начала читать с последней трети: – «Эй, Сицилия, – тихо, почти неслышно…»

Не знаю, как мне удалось прочитать несколько абзацев. Сейчас не было того погружения в сцену, как когда я ее писала, зато я невероятно ярко чувствовала «здесь и сейчас»: касания ветра, колышущего юбку, покачивание палубы, тяжелый взгляд Кея и его быстрое дыхание.

– «…Бонни был сухим и узким, и когда Кей вошел в него – резко подался навстречу, широко раскрыв глаза и запрокинув голову, и болезненно-хрипло выругался…» – читала я, когда Кей поднялся, одним быстрым четким движением отодвинул столик с ноутом, опустился на колени между моих ног и поднял мою юбку.

– Продолжайте, миледи. – Его руки легли на мои голые бедра, влажных складочек коснулся ветер, и тут же – горячее дыхание. – Вы прекрасно читаете.

– Да, милорд, – я положила руку ему на голову, сжала короткие пряди, и, уже толком не понимая, что делаю, продолжила с того же места: – «…выругался по-итальянски…»

Мне хотелось кричать, выгибаться, жмуриться и снова кричать от нереальной остроты ощущений, но я держалась. На самом-самом краю перед оргазмом, почти не видя строчек и не слыша своего голоса за гулом крови в ушах и прекрасно-непристойными звуками соприкосновения мужского языка и моих нижних губ. Кей лизал меня, посасывал, прикусывал и снова лизал, не позволяя ни отвлечься, ни кончить. К последним словам главы мои бедра были широко разведены, а его пальцы растягивали и ласкали меня изнутри, и мне казалось, что я – это Бонни…

– «Последнее, что он ощущает, но уже не осознает – расслабленное мужское тело под ним и прикосновение ладони к спине»… – я еле дышала, и совсем не была уверена, что в самом деле читаю, а не смотрю эротический сон. – Конец главы… милорд… ай!

Я вскрикнула от внезапной пустоты: Кей вынул из меня пальцы, отстранился – всего на несколько сантиметров, но слишком, слишком далеко!

– Вы изумительно читаете, миледи, – его голос прерывался, глаза горели, грудь ходила ходуном, а руки расстегивали джинсы.

– Милорду угодно продолжения? – я погладила себя между ног, там, где горело и пульсировало.

– Милорду угодно… – сцправившись с застежкой, он приспустил джинсы с ттрусами, – …продолжения, – поднялся на неоги и притянул мою голову к своему чхлену, – вашими нежными… губами, моя… леди!.. – последние слова получились хриплыми и невнятными, потому что я уже лизнула головку и впустила в рот, плотно обхватив губами; продолжая ласкать себя между ног.

Кей застонал, вплел пальцы мне в волосы, толкнулся…

И снова было острейшее, невероятно яркое «здесь и сейчас» – новая, неожиданная игра посреди моря, под белыми парусами, на виду команды яхты. То есть я знала, что никто не будет подглядывать, но сам факт, что где-то тут рядом капитан, матрос и стюард, и между нами нет и намека на дверь, придавал игре невероятный привкус опасности, стыда и вызова. И сама игра в милорда и миледи… рука Кея, властно сжимающая мои волосы, его член, толкающийся мне в рот, его низкие стоны…

Нет уж, милорд, это будет слишком быстро. Обойдетесь.

Сжав его запястье, я заставила его выпустить мои волосы и слегка отодвинулась. Ровно чтобы едва касаться дыханием покачивающегося перед моим лицом члена. Подняла взгляд, улыбнулась – так, как улыбалась Бонни перед тем, как отходить его плетью.

– Не смейте кончать мне на платье, милорд, это неприлично, – и облизнула губы.

– Миледи так благовоспитанны… – Кей подал мне руку, помог подняться со стула (ноги меня почти не держали, так что пришлось держаться за него). Тут же задрал на мне платье, огладил ягодицы и развернул спиной к себе, прижался бедрами. – Наверное, миледи желает предложить что-то более подходящее? – Нажав пальцем мне на нижнюю губу, заставил меня открыть рот, просунул туда два пальца. Я их тут же облизала и принялась посасывать. – Что-то очень пристойное и приличное…

Надавив на плечи, Кей уложил меня животом на стол, прямо на закрытый ноутбук, и коленом раздвинул мне ноги. Огладил ягодицы, пройдясь по выставленным напоказ складочкам, провел мокрым пальцем между половинок. Я едва сдерживалась, чтобы не орать, как мартовская кошка, и не требовать взять меня сейчас же, немедленно! Только выгнулась и ответила ему в тон:

– Только пристойное и приличное, милорд!

– Вашу прелестную задницу, миледи? – его палец скользнул в меня, и тут же втиснулся второй, рождая сладкую судорогу приближающегося оргазма.

– Да, милорд, – я подалась навстречу его руке, почти не чувствуя боли, только жар и сладкий до головокружения стыд: боже, я сама прошу, чтобы Кей отымел меня в зад, и мне это безумно нравится! И третий палец, растягивающий меня, и задранная на голову юбка, и унизительная, покорная открытость. Я сошла с ума? Я играю в Бонни на сессии? Да. И это чертовски сладко! – Да, прошу вас, милорд…

Не знаю,   где  этот  предусмотрительный   гад  взял  смазку,   и  знать   не   хочу.   Когда   он  входил  в   меня,   медленно   и   осторожно   растягивая   под  свой   здоровенный   член, я ничего не соображала. Остались одни только животные ощущения, жаркий голод, пустота внутри, покорность и странное, ни с чем не сравнимое чувство полета – очень похожее на то, с Бонни, только чуть другое… нет, я не знаю таких слов. Я в тот момент вообще позабыла всякие слова. Только «да, Кей» и «еще, Кей». А еще я орала, плакала, цеплялась за чертов стол и хотела Кея еще, еще и еще – пока что-то во мне не взорвалось и не рассыпалось цветными звездами.

– Бешеная кошка, – шепнули мне на ухо, поднимая на руки и прижимая к себе.

– Сам маньяк, – лениво отозвалась я и закинула руку ему на шею. – Отнеси меня в ванную.

– Слушаюсь и повинуюсь, миледи.

– И потри мне спинку! – мне было невероятно хорошо, и лениво, и смешно, и не хотелось слезать с ручек ни сейчас, ни когда-либо потом. У Кея так хорошо получается носить меня на руках!

– Как прикажете, миледи, – он бессовестно ржал, и я тоже.

А джинсы он так и оставил на корме, потому что натягивать их, держа меня на руках – неудобно, а отпускать, чтобы одеться – да просто неохота. Настоящий лорд может себе позволить расхаживать нагишом по собственной яхте. Это – прилично и пристойно. А кто не согласен… Короче, это проблемы того, кто не согласен, а не Никеля Бессердечного.

Потом был душ – вместе, и мне не только потерли спинку, но и вымыли целиком. Невероятно, крышесносно, еще один оргазм прямо под струями воды, от одних только его пальцев. Милорд в роли банщика, в нашем кинотеатре только сегодня, спешите видеть! Впрочем, показывать моего лорда в кинотеатре я совсем-совсем не хотела. И тем более давать кому-то трогать. Я собственница, и вообще… вообще, делиться – негигиенично, вот.

После душа мы валялись в постели, кормили друг друга клубникой и в чисто гигиенических целях облизывали перепачканные соком пальцы… и не только пальцы… я закапала ему клубничным соком грудь и даже живот, а все прочее совершенно случайно оказалось рядом…

– Каково это, заниматься любовью с собственным персонажем? – спросили меня, отдышавшись.

– Нереально круто, – я потерлась щекой о мощное расслабленное плечо, на котором лежала. – А каково заниматься любовью с тем, кто тебя пишет?

– Нереально круто, – хмыкнул Кей. – Иногда я думаю: какого черта я не увел тебя у Кобылевского лет так пять назад? Надо больше доверять себе.

– Пять лет назад я была мелкая дура, ты бы помер со скуки.

– А сейчас, значит, не мелкая?..

– Ага. Крупная. Так намного веселее!

То есть я могла бы не отшучиваться, а сказать как есть: пять лет назад я бы повисла у тебя на шее и совершенно не ценила бы то, что ты мне даешь. В смысле не яхту и прочие материальные блага, а понимание, уважение и возможность быть вместе – но при этом оставаться свободной. Это сейчас я могу жить одна, не зависеть от твоих денег и в любой момент свалить в закат, упаковав в чемодан старые джинсы и тонну изумительных впечатлений и нового опыта. А тогда… нет, даже думать не хочу, в какую бяку я бы превратила нашу сказку. Но Кей, мне кажется, и так все прекрасно понимал.

– Маленькая колючка, – меня нежно поцеловали в макушку. – Почему ты написала меня в образе пирата?

Я тихонько засмеялась. Все же Кей – удивительный и очень, очень разный. Иногда совершенный мальчишка, и мне это безумно нравится. И еще мне нравится, что он увидел себя в Торвальде Счастливом, и пришел в его костюме на маскарад, и… и сейчас не раздувается от самодовольства. Да, он понравился мне еще в нашу самую первую встречу. Да, я запомнила не только его внешность, но и пару его характерных фраз, и привычку машинально крутить на мизинце кольцо. Чудесный вышел пиратский капитан! Загляденье!

– Я думала, ты спросишь, почему я отказала самому тебе, хоть ты мне и нравился…

Мотив «я была замужем» для Кея явно не из самых веских, и не потому что он не уважает верность в браке, а скорее потому что реалистично оценивает подоплеку этой самой верности.

– Это-то понятно, – он хмыкнул. – У каждой настоящей женщины есть гештальт «откажи лорду». Или миллионеру. Или звезде. Или все три в одной наглой морде, чтоб серьезнее гордиться. А кое-кому удалось закрыть гештальт целых… сколько раз?

– Ах ты… – я стукнула его ладонью по груди и заржала. – Мерзавец! Негодяй!

И как я могла думать, что он – холодный консервативный сноб? Дурында.

– Подлый пират и ужасный разбойник. Хвалите меня, хвалите.

– Никель Бессердечный! – припечатала я сквозь смех. – И эксгибиционист, вот.

– У, какими страшными словами ругается моя леди… это заразно?

– Да!

– Значит, я заразился, буду ужасно страдать и умру молодым, едва дожив до девяноста. Бедненький я, только поцелуй доброй феи меня спасет… нет, не туда поцелуй!

– Клоун! – я уже не могла внятно отбрехиваться, так смеялась. То есть мы вместе смеялись так, что едва не свалились с кровати.

И снова, отдышавшись и вернув сбежавшую подушку на место (плечо Кея – самая удобная подушка на свете!) я вернулась к добыче материалов для книги. Британские ученые всегда на посту во славу науки!

– Тебе правда понравилось?..

– О да… миледи неподражаемо читает вслух!

– Ну тебя, маньяка… Я не про то!

«Разве?» – читалось в изумительно теплых глазах цвета Тауэрских камней.

– И не смотри на меня так, маньяк, у меня… у меня и так болит…

Насмешливо фыркнув, Кей очень нежно поцеловал меня в макушку и целомудренно прикрыл поднимающийся стояк простынкой.

– Ладно, уговорила, леди Пристойность.

Теперь фыркнула я, подтянула простынку повыше, чтобы меня не отвлекали всякие тут ужасные пираты, и вернула ему поцелуй. В щеку. В высшей степени пристойно.

– Правда, скажи мне. Похоже получилось? И ты не против, чтобы это было в книге?

– Похоже, не против, ты офигенный гений, – тоном очень покладистого папочки. – Почитай мне еще. Там где про мадонну и больного ублюдка.

– Никель!.. – я вспыхнула, представив, как это будет и чем закончится, и… поняла, что я этого хочу. Очень. Только не прямо сейчас. –  Ладно. Почитаю, но потом. А сейчас расскажи мне еще!

– Еще? Хм… Ну, о том как Ласло попытался спереть наши документы и байки, чтобы заставить отрабатывать в клубе, я уже рассказывал, и про Бонни в роли злой сицилийской мафии тоже…

Звучит как анекдот, но не хотела бы я оказаться на месте бедняги Ласло. Кей и Бонни, которым нечего терять – это страшно. Думаю, седых волос у румына здорово прибавилось, а наличности в сейфе – наоборот. И черта с два ненаследного дона и ненаследного принца остановила его охрана или угроза попасть за решетку. Думается мне, Кей еще несколько смягчил картину, чтобы не травмировать мою нежную психику.

– И про встречу с Зарой рассказывал… – задумчиво продолжил Кей.

Рассказывал, а я ревновала, представляя, как они линяли из Румынии втроем, и целую неделю спали втроем… Это я тоже напишу. Наверное. Если от злости не сотру. Хотя нет, не сотру! Эта румынская стерлядь неплохо развлеклась за их счет, чуть не рассорила и вовремя смоталась, прихватив всю оставшуюся наличность. Так что следующим эпизодом книги будут два дебила, проснувшиеся после жаркой ночки в польской глухомани, на последние два евро напившиеся дешевого пива (с тостом «все бабы – суки») и нанявшиеся собирать яблоки. За еду и какие-то совсем смешные деньги.

– Так вам и надо, – не удержалась я от злорадства.

– Ревнивая колючка.

– А нечего. Хотя я все равно не понимаю, на фига вам сдалась эта Зара. Вы так славно трахались вдвоем…

– Потом, – хмыкнул Кей. – Ты ж не думаешь, что я вот так сразу признал, что хочу парня? Подумаешь, трахнул под косячок. Это все трава, неон и адреналин.

– Ага, и вообще галлюцинация. Ну и… – не договорив «дебилом ты был», я замолкла.

– Придурком я был? – он снова ржал, мерзавец. – Да вообще! Зара была мне жизненно необходима. Доказать себе, что я нормальный. Но знаешь… только не драться, ага? Это было здорово. В смысле, втроем. Новый опыт, свобода, месть папе и все такое.

– Свобода, триппер и все такое, – передразнила я его и получила в ответ такое родное, ласковое:

– Колючка.

Глава 9. Не райский сад

Как называлась эта извилистая речушка, заросшая по берегам камышом и осокой, Кей понятия не имел. Честно сказать, ему было все равно. И сорта крупных желтых и краснобоких яблок, которые они с Бонни собирали вторую неделю по десять часов в сутки, он тоже не знал. Хватало того, что яблоками пахло все: комнатушки с двумя-тремя древними кроватями, в которых ночевали сезонные рабочие; бесконечный сад, раскинувшийся на берегу речки – на другом прели перепаханные на зиму поля и зеленели перелески. Яблоками пахла одежда, волосы, руки, еда, вода и даже косячок, который они с Бонни курили на двоих, сидя на коряге над водой и созерцая сизо-рыжие закатные облака и выкатившуюся на небо оранжевую луну.

– Я забыл, как пахнет апельсин, – это были первые слова Бонни после бегства сучки Зары и попойки в местной пивнушке.

– Не яблоками, – отозвался Кей и снова затянулся.

Трава попалась фиговая, то ли пересушенная, то ли еще какая дрянь, не умеет Кей выбирать траву. Или же слишком устал, чтобы видеть цветные сны наяву. Впрочем, не факт что он смог бы отличить травяной сон от яви, слишком все было странно и ярко. Одна только ломота в спине и плечах чего стоила! За эту гребаную неделю в саду Кей сбросил пяток килограммов и обрел фигуру, о какой и не мечтал, отрабатывая ежедневный час с тренером. Вдобавок он загорел до черноты, но только лицо, руки и шея – сбор яблок это вам не солярий. И не салон (обломанные ногти, въевшаяся грязь – сразу видно лорда, вашу мать).

– Пора валить отсюда, – Бонни протянул руку за косячком.

– Не вижу смысла, – отдав косяк, Кей уставился в облака. Где-то там только что мелькнул самолет, и он пытался определить модель и понять, насколько близко частный аэродром. Не то чтобы он рассчитывал полетать, заработка на ферме им едва хватит три-четыре раза заправить байки. Но в небо все равно хотелось.

Над рекой опять повисла тишина, только рыба тихонько плескала, и шелестела осока.

И хотелось странного. В небо – но это как раз было нормально и привычно. Съесть отбивную в два фунта – тоже привычно. Пройтись вдоль реки, просто куда глаза глядят, без цели и смысла – все еще странно. Обнять нахохлившегося рядом чумазого парня, согреть его… да чего врать самому себе, не только согреть его хотелось. И вот это было не просто странно, а дико.

На самом деле Кей был уверен, что их безумный секс случился только по причине травы и адреналина, и что такое больше никогда не повторится. Кею не нравятся парни. И Зара – тому подтверждение. Вот втроем им было очень даже здорово! К тому же Кей мог удовлетворить свою маленькую слабость: смотреть. Даже больше, смотреть и трогать. Обоих. Слабость, не подобающая лорду, и потому загнанная в еще один дальний темный угол.

Ладно, смотреть на Бонни, трахающего Зару, ему нравилось едва ли не больше, чем на Зару, отдающуюся Бонни. Но в этом же нет ничего такого, Бонни красив, а двигается…

М-да. Когда их разделяла девица, все было как-то проще. Хотя тогда казалось, что не разделяет, а объединяет. По крайней мере, позволяет делать вид, что именно ее хотят они оба.

Но как он двигается, мать его! Адреналин и наваждение, наваждение и адреналин… Талантище!.. Нуриев двадцать первого века!..

Все, хорош грезить.

Бонни сам выбрал кочевую нищую жизнь, а не сияние софитов. И не Кею возмущаться пустой тратой таланта, сам-то уже месяц как не заглядывал в финансовые новости. Даже не в курсе последних тенденций на бирже.

Биржа… м-да. Слово-то какое дурацкое!

Кей засмеялся, краем сознания отмечая, что его наконец-то пробрало. Дрянная трава. Это из-за нее всякие странные желания.

А Бонни по-прежнему мрачен, даже косячок не помогает. Зря, что ли, Кей его добывал? Между прочим, не для себя, ему и так было неплохо. Яблоки, кислород, яблоки… черт бы драл эти яблоки.

– Хочу апельсин. – Он поднялся с коряги, вышел из воды на траву, стряхнул с ног песок. – Ты со мной, Сицилия?

– Не вижу смысла, – Бонни не обернулся. Все так же нахохлен, наверное, спина болит не меньше, чем у Кея.

– На хер смысл. – Кей шагнул обратно, положил ладони на сведенные напряжением плечи. Тело под его ладонями дернулось в судороге, Бонни коротко выдохнул, но не отстранился. – Кому-то западло попросить, – буркнул Кей и принялся разминать закаменевшие мышцы.

Сначала мягко, разогревая, потом сильнее, проминая каждую и растирая, поглаживая, снова проминая. Через несколько минут Бонни откинул голову ему на живот, расправил плечи и тихо выдохнул:

– Достали яблоки. Ниже… черт, больно…

Еще бы не больно. И, похоже, не только от яблок. Кто-то тут привык к косячку каждый день, а то и к паре косячков. Ни одного за неделю – вот и скрутило придурка.

– Сядь прямо и расслабь шею, – велел Кей. – Вправлю.

Два щелчка налево, три щелчка направо. Бонни молодец, не дернулся. Только потер загривок и удивленно обернулся к Кею:

– Какие таланты, мать твою.

По-прежнему хмурый, но хоть тень улыбки.

Чертовски странно ловить себя на том, что не хватает чьей-то улыбки. Или прикосновения.

– И тебе не хворать.

– Пошли, что ли, я тоже… – Вот теперь не тень, теперь что-то живое и искреннее, хотя в глазах все равно тоска. – На матрасе удобнее.

Пока шли обратно в рабочее стойло, Бонни держался ближе. В смысле, ближе, чем сегодня, вчера, позавчера… Почти на полшага. И Кей почти чувствовал тепло дружеского плеча. Но так и не положил на него руку, хоть и хотелось.

Массаж Бонни делал так хорошо, что мог бы Кей пошевелиться – убил бы. За то, что молчал всю эту гребаную неделю. Себя, не Бонни. Или обоих.

Какого черта он опять изображает лорда и сноба? И Бонни хорош. Нет, чтобы по-дружески дать по шее, замкнулся и ушел в свою депрессию.

– Подвинься ко мне, – послав лорда и сноба в сад (яблоневый!), попросил Кей, когда Бонни стаскивал штаны, чтобы улечься на свою колдобистую кровать.

Кея одарили неподражаемо скептическим и высокомерным взглядом. Словно в зеркало посмотрелся. Но кровать передвинули, не обращая внимания на скрип и ругань из соседнего стойла, где ночевали трое то ли болгар, то ли сербов.

– Отбивную хочу, – пробормотал Бонни, – достали гребаные макароны с колбасой. Тетя Джулия такие стейки делает…

Бонни громко сглотнул, и в животе у него забурчало. У Кея тоже. Сейчас бы в «Роял-Трун», что в Саут-Эршире, Шотландия. Черт бы с гольфом, Кей никогда его не любил, но какие там готовят ягнячьи котлеты… м… Вывести любимый «Спайк» из ангара, оторваться от земли – и через каких-то два часа вонзить зубы в самую вкусную котлету на свете…

– Тут аэродром близко. Сейчас бы «Спайк»… Любишь летать?

– Не-а. Меня в самолете укачивает. И народу слишком много.

– Рейсовые не то. Летать надо самому. За штурвалом.

Бонни хмыкнул и повернулся голову. В слабом свете луны за окном блеснули глаза.

– Любишь летать, парень? ВВС США ждут тебя! – голосом опытного вербовщика, только очень тихо.

– Люблю. Небо, скорость, свобода. Ты и солнце – наедине. А ты?

– Стейк. Новозеландская говядина средней прожарки.

– Завтра. – Кей улыбнулся в потолок. – Свалим в Краков, найдем нормальный ресторан.

Несколько мгновений они молчали – совсем не так, как днем, или вчера, или всю эту неделю. Правильно молчали.

– Мюзикл. Ну знаешь, «Призрак оперы», «Чикаго», «Вест-сайдская история» и все такое… – прозвучало тихое, когда Кей уже перестал ждать и почти уснул. – Я хочу поставить мюзикл. Сам. С самого начала. «Кошки». Я знаю, как это должно быть, вижу.

– А как же «я умею только секс»?

– Это оно и есть. Настоящий секс. Музыка, ритм, страсть… Больше, чем секс. То, для чего я родился. – Бонни смотрел в потолок и улыбался. Кей всей кожей ощущал эту улыбку: мечтательную, сумасшедшую. – Спорим, ты кончаешь со своим «Спайком»?

Кей невольно зажмурился. Кто, кроме ненормального итальяшки, посмел бы задать такой вопрос? И оказаться правым. Не то чтобы это был физический оргазм, мокрые штаны и все такое. Нет, небо – это лучше. Ярче. Полнее. Глубже. Это – полет. Никакой бизнес со всем его адреналином даже близко не валялся, хотя тоже бывали неплохие моменты.

– «Спайк» прекрасен, – хмыкнул Кей.

– Тогда ты понимаешь. Ставить мюзикл – это как заниматься любовью, только гораздо больше. Все равно что сотворить новый мир… – Бонни вздохнул и замолк, словно погас.

И Кей впервые пожалел, что он больше не лорд Ирвин Говард, миллионер и меценат. Немножко пожалел. И тут же мысленно покрутил у виска: ищем повод вернуться? Приползти к папочке, предварительно записавшись у секретаря? А потом употреблять стейк в «Роял-Туне», листать «Время-Деньги» и поплевывать с облаков на простых смертных, снова ощущая лишь пустоту, пустоту и ничего, кроме пустоты? Нет. Никаких «приползти к папочке».

Но поставить мюзикл? Это могло бы быть интересно. По крайней мере, намного интереснее, чем собирать гребаные яблоки!

– А я бы посмотрел, как ты это делаешь…

Бонни на сцене? Да. Это не хуже, чем «Спайк» над океаном.

– В студии школьной самодеятельности где-то на задворках Оклахомы, – буркнул Бонни и отвернулся. – Спать пора. Не все яблоки в гребаной Польше собраны.

– Апельсиновых снов, Сицилия, – Кей улыбался в темноту.

– И тебе не сдохнуть, Британия, – ворчливо, но…

Задумываться о «но» и прочем, прочем Кей уже не стал. Обнял Бонни, зевнул – и упал в мягкие розовые облака, пронизанные рассветным солнцем, и где-то наверху, сквозь стратосферу, скептически подмигивали звезды.

Глава 10. Отходняк и прочие страшные звери

– …ну да, она будет называться «Бенито». Позавчера сдала Филу рукопись, – рассказывала я Манюне последние новости, сидя в ирландском пабе неподалеку от театрального квартала.

Честно говоря, я все еще с трудом воспринимала реальность, и если бы не такси – наверняка бы заблудилась во всех этих авеню, даром что приехала в Нью-Йорк далеко не в первый раз.

Не суть. Главное, я дописала роман, причем в срок, и мне самой не стыдно его перечитывать. Хотя даже не знаю, когда решусь на такой подвиг, пока голова совершенно квадратная и забита обрывками фраз, сцен и глав. Последнюю неделю этот роман мне даже снился, вплоть до того что я несу рукопись Филу – а она рассыпается на отдельные листочки, и я собираю их по улице, как осенние листья. В общем, хватит. Мне нужен перерыв. И для начала – доза простого человеческого общения не с героями моего романа. С Манюней. А потом – с Люси.

Так что я, взяв стакан латте и устроившись за столиком с ноутбуком, позвонила Манюне, ответила на полмиллиона вопросов, выслушала полмиллиона последних московских новостей, в частности, о недавней свадьбе Кобылевского с какой-то мышью из филармонического оркестра (то ли альтисткой, то ли арфисткой), и попросила не слишком распространяться о моей сногсшибательной американской карьере. Из бывших соучеников никто, кроме Тошки, не знал о том, что я пишу, и пусть пока не связывают Тая Роу и меня.

– Ты взяла настоящие имена? – Манюня округлила глаза. – Засудят же! И вообще скандалище!

Я хмыкнула.

– Нет, конечно. Из настоящих только Бенито и Кей, но эти имена широкой публике неизвестны. А в остальном – все на грани между «гениальный артист вдохновил не менее гениального писателя на фантазию о судьбе артиста мюзикла» и «все совпадения случайны». Фил уверен, что некая звездень не станет подавать в суд, а предпочтет сделать наивные глаза, мол, фантазия завела автора так далеко, что никому в здравом уме и в голову не придет проводить параллели. Если она обвинит нас в клевете – проиграет и вымажется в грязи по самые ушки, а у нее ж репутация раскаявшейся няшечки. В общем, тут какая-то хитрая стратегия, я в ней мало что понимаю.

– Не боишься, что тебя надурят и выставят крайней? Кое-кто поднимется на волне скандала, а тебе придется продавать квартиру на судебные иски? И это в лучшем случае, ты ж пишешь про реальную мафию!

Пожав плечами, я подозвала официанта и попросила еще кофе.

– Не боюсь. Какая еще мафия? Нет никакой мафии, только законопослушные граждане Евросоюза и великие романы Марио Пьюзо. Ну и толерантность вкупе с дружбой народов и победой демократии, куда ж без нее.

Маруська только фыркнула:

– Упрямая коза.

– То коза, то колючка, вот она, любовь… Ладно, Манюнь. Юрист Кея говорит, что все строго в рамках закона и мне не грозит ничего, кроме большого скандала в прессе и взлета тиражей до небес. Я ему верю. Хотя бы потому что Кей тут рискует гораздо больше, ему придется делать наивные глаза еще убедительнее, чем мисс Звездени.

– Надеюсь, ты права.

– А если не права, принесешь фиалочки на Гудзонский залив.

– Да тьфу на тебя!

На этой оптимистичной ноте я отключила скайп и глянула на часы: Люси опаздывала уже на двадцать минут. Надеюсь, я не перепутала название паба и Люси не ждет меня где-то на другой стороне Манхеттена.

Мои опасения (насчет Люси) оказались напрасными. Минуты через две она ввалилась в паб, утираясь бумажной салфеткой, и громко потребовала пива. Много пива! И дартс, потому что ей очень хочется кое-кому начистить морду, а в Синг-Синг – не хочется совсем.

– Дай угадаю, гении распоясались накануне премьеры?

Люси выразилась насчет гениев длинно и экспрессивно. Я и половины не поняла. А потом уставила палец на меня:

– Ты слиняла, а я отдуваюсь, между прочим! Эти … – тут снова последовали краткие и емкие определения, – достали всех!

Мне почти стало стыдно. Но только почти – на что-то настоящее сил все равно не было. Так что я сочувственно покивала и предложила Люси послать их в пень и не отдуваться.

– Не могу ж я бросить этих обормотов, – вздохнула Люси. – Джерри ж перекусает всю труппу и придется делать массовую вакцинацию от бешенства. Что он такое натворил, что ты его послала?

– Ничего неожиданного. Он… – вспомнив свое бегство из «Зажигалки» и ту обиду, что сжигала меня тогда, я пожала плечами. Сейчас это все казалось далеким, неважным и вообще не со мной случившимся. Просто сцена из романа. – Да просто высказался в мой адрес в своем обычном духе. Ничего нового. Не будем о Джерри, ладно?

– Ты больше им не болеешь.

Я снова пожала плечами. Не болею? И черт с ним. Не хочу никем болеть. Не хочу никого любить, ни о ком переживать, ни на кого обижаться. Хочу покоя.

– Лучше расскажи, что там у вас с декорациями? Я ж даже эскизов не видела! А костюмы?

Покачав головой, Люси пригубила свое пиво.

– Да нормально все. И совсем не похоже на французскую постановку. Ярко. И полный дурдом…

Рассказ Люси о дурдоме я послушала с большим удовольствием. Особенно приятно было, что я за это все не отвечаю, а могу любоваться со стороны. Все же работа помрежа – это не мое. Слишком нервно. То ли дело послушать Люси, посмеяться, а потом самое забавное использовать в следующем романе…

При мысли о следующем романе я невольно передернулась.

– Что с тобой? – само собой, она заметила.

По идее, надо было улыбнуться и сказать традиционное «все отлично», но врать было категорически лень.

– Да так, подумала, что скоро браться за следующий роман.

– Ты выглядишь, как обоссавшийся котенок, – иногда «деликатности» Люси мог бы позавидовать бегемот. – За сколько ты написала «Бенито»?

– Ну… – я задумчиво стала загибать пальцы: – Начала с третьей недели постановочных… ну… два с половиной месяца. Полмиллиона знаков.

Люси уважительно хмыкнула и потрепала меня по руке.

– Месяц отпуска, не меньше. Трудоголики, подруга, плохо кончают.

Вот тут я, кажется, покраснела. Люси ненароком попала в точку: последние дни перед тем как сдать готовый файл мистеру Штоссу, то есть последние вечера, я страдала «головной болью». Мне не хотелось вообще ничего, а Кей воспринимался исключительно как массажно-спальный агрегат.

– Обнять и плакать, – прокомментировала Люси. – Прогулки на свежем воздухе, солнечные ванны, плавание, глупые романтические комедии и по двенадцать часов сна. Витамины группы «В», глицин, калий с магнием. Расслабляющий массаж. Диснейленд.

– Спасибо, доктор, – фыркнула я.

– С вас доллар за консультацию, – в тон мне фыркнула Люси. – И не повторяй таких экспериментов. Выгоришь.

Мне хотелось возразить, мол, фигня все это, пишут же люди по пять романов в год и ничего, но… на возражения сил тоже не было. А массаж, романтические комедии и Диснейленд казались не такой уж плохой идеей.

– Ладно. Может, начнем с прогулки на свежем воздухе?

– Еще одна обормотка на мою голову. Уговорила. Сейчас расправлюсь с этими чудесными жареными ребрышками, и ка-ак загуляем!

И мы загуляли – вдоль залива, аж до десяти вечера, как самые примерные девочки.

А когда я вернулась домой, меня поджидал сюрприз.

Прямо в холле, на самом видном месте, красовалась корзина безумных зеленых роз и сложенная самолетиком записка.

Боже мой, Кей… ты… ты прекрасен!

Протягивая руку к записке, я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Все, к черту депресняк, усталость и прочую бяку! Да здравствует романтика! Разворачивая записку, я краем уха уловила шаги наверху. Ага, Кей дома – и ждет моей реакции… ну-ка, что написал мой лорд?..

Я скользнула глазами по рукописным строчкам, выхватывая отдельные слова:

«…прости меня… в «Зажигалке» не хотел… сожалею… люблю… встретиться… любое твое желание… прошу тебя, мадонна!..»

И подпись: «Бонни».

Смяв листок трясущимися руками, я швырнула его на пол и, не глядя больше на розы (ненавижу зеленые розы!), сбежала наверх. Кей поймал меня в охапку прямо на лестнице, прижал к себе. А я, уткнувшись в обтянутое синим шелком плечо, пыталась справиться со шквалом эмоций: гнев, обида, страх, разочарование и тоска рвали меня на части, выворачивали наизнанку, и черт бы понял, почему снова!.. Я знала только одно: если б Бонни оказался здесь, я б его убила. Этими же проклятыми розами! Какого черта мне опять больно, я опять плачу, я опять рвусь к нему, опять внутри меня пусто и горько – без него… Зачем? Я не хочу так! Не хочу!..

Кажется, Кей отнес меня в спальню на руках. Не помню толком. Я пришла в себя в его объятиях, с ополовиненной кружкой какого-то травяного чая в руках, заплаканная и дрожащая, как цуцик под московским дождем.

Ненавижу тебя, Бонни Джеральд.

Ненавижу.

– Расскажи мне, – попросил Кей, – что ты чувствуешь. Что ты вспомнила сейчас?

Я помотала головой и зажмурилась.

Не хочу. Опять слышать «проваливай и не попадайся мне на глаза» – тихими ледяными иглами прямо в сердце.

Не хочу видеть ненависть в прищуренных глазах, не хочу помнить хлестнувшее наотмашь: «скучная серость», «не вешайся на меня».

– Вслух. Просто скажи это вслух, – Кей отобрал кружку, прижал меня крепче. – Пожалуйста.

– Не хочу, – я снова всхлипнула и сжалась, готовая сказать: не дави на меня.

Но Кей всего лишь погладил меня по спине и потерся губами о мои волосы.

– Я понимаю. Так тебе будет легче.

И я ему поверила. В который уже раз. Поверила – и рассказала, сбиваясь и всхлипывая, как надеялась и боялась, как мечтала, чтобы Бонни увидел меня. Меня, а не безликую мадонну. Как влюбилась в его голос, в его талант. И сразу же, с первого взгляда, поняла: я для него – никто. Пустое место. На таких, как я, великий Бонни Джеральд не тратит своего драгоценного внимания. Ему скучно. И самое большее, на что я могу рассчитывать – снисходительное «так уж и быть, я трахну тебя и позволю себя любить».

– Ты не представляешь, как это больно, любить такое вот… гореть, грезить им, сходить с ума от звука его голоса, и знать: он никогда не ответит мне тем же. Никогда не посмотрит на меня, как на эту чертову Сирену. Как это стыдно, согласиться на «так уж и быть, снизойду»… я ненавижу себя! Это унизительно! Ненавижу его… я знала, понимаешь, я точно знала – он никогда не полюбит мисс Кофи так, как свою мадонну. Ему не нужна я, настоящая я! Сейчас он просит о встрече, но когда он увидит меня снова? Так уж и быть, снизойдет до глупой влюбленной девчонки? Я не хочу! Я не согласна быть никем! К черту его!..

Кей выслушивал мои откровения час, не меньше. Терпеливо и спокойно, как бронзовый Будда. Только, в отличие от Будды, он слышал и понимал меня. В самом деле понимал. И даже не думал смеяться, или осуждать, или учить меня жить. Просто обнимал, слушал и иногда просил: рассказывай дальше. Все, что для тебя важно. Все, что приходит в голову. Я здесь, я понимаю и поддерживаю тебя.

Наверное, он святой. Святой Никель Бессердечный.

– …мне стыдно, Кей. Мне кажется, я обижаю тебя этой своей безумной любовью к Бонни. Это наваждение, глюк, зависимость… как наркотик! Я не хочу любить его! Не хочу зависеть от него! Я хочу быть с тобой. Ты… для тебя я – это я, понимаешь? Ты видишь меня такой, какая я есть. Мне не нужно притворяться или прятаться. С тобой я могу быть и сильной, и слабой, и умной, и глупой. Любой. А с Бонни я всегда должна держать лицо… я не могу доверять ему. Он в любой момент может ударить! Эта игра на нервах не для меня. Мне важен ты. Мне нужен ты. Я люблю тебя.

– Я знаю, моя маленькая колючка. Все будет хорошо, поверь мне.

– Не понимаю, что со мной творится, Кей. Я чувствую себя маленькой девочкой, у которой отняли конфету. Так глупо… Я веду себя глупо. Ты не должен выслушивать весь этот бред, но ты…

– Но тебе это нужно. А мне нужна ты. Может, я тоже влюбился в талант?

– Бонни?..

– Нет. То есть и Бонни тоже, но я говорю о тебе. Ты горишь, искришь, ты наполняешь мир смыслом. Это почти как держать в ладонях звездную туманность. Короткий миг между смертью и рождением из пепла. Чудо. Ты – чудо. Как небо. Как музыка. Я не умею так, не дано творить. Зато я могу держать тебя на руках. Любить тебя. Оберегать тебя. Заботиться. И наблюдать за рождением сверхновой. Подумаешь, выслушать немножко бреда! – Он взял меня за подбородок и поцеловал, легко и нежно. – Оно того стоит, Роуз.

– Все будет хорошо, правда же?

– Конечно, будет. Я обещаю.

И я снова поверила. Мне очень-очень хотелось верить. Хотя бы сегодня.

Глава 11. Цветы и письма

Письма и цветы. Каждое утро, в девять, и каждый вечер, в восемь.

Цветы пахли отчаянием, и я просила Керри их выкидывать.

Письма… письма жгли мне пальцы, и я перестала их трогать.

Кей делал вид, что его это не касается, и еще три вечера устраивал мне сеансы психотерапии. Помогло. К концу недели я уже не плакала, глядя, как записки сгорают в камине. И почти готова была взять одну из них… или набрать номер… Почти. Потому что не знала, что сказать.

Извини, но я не хочу любить тебя?

Перестань мне писать, потому что я не могу себе позволить снова рисковать?

Просто забудь меня, потому что я трусливая дура и не готова поверить тебе?

Глупо, ужасно глупо. Особенно глупо было каждый раз по возвращении домой прислушиваться: не раздастся ли голос Бонни? Его шаги? Может, на вешалке появится джинсовая куртка, пахнущая «Кензо»? Или корзина роз будет не на столе, а в его руках?

Как цветущие ветки, рассыпавшиеся по полу бунгало в «Тихой гавани» сто тысяч лет назад.

Боже мой, почему я такая дура? Чего я хочу на самом деле? Почему мне до истерики страшно встретиться с Бонни лицом к лицу и выяснить, наконец – кому предназначены цветы и письма, мадонне, мисс Кофи или девушке лучшего друга? Или – мне? Вдруг – мне?..

И тогда мне будет ужасно стыдно, потому что я не доверяла ему, оттолкнула его, не отвечала ему…

Нет. Не могу об этом думать. Почему все так сложно? Вот если бы это был любовный роман, Бонни бы подкараулил меня у дверей, шагнул бы ко мне, сказал: «Ti amo, Madonna», – и мое сердце бы замерло, пропустило удар и растаяло. Не было бы ни страха, ни стыда, ни сомнений. Я бы точно знала, что люблю и любима, что мы поженимся и нарожаем кучу детишек, и будет у нас все ми-ми-ми и у-ня-ня.

Черт. Адреналиновый наркоман Бонни превратится в милого влюбленного, воркующего аки голубок? Разумеется, только так.

Больной на всю голову режиссер Джерри ради встречи со мной отменит репетицию и вместо премьеры увезет меня в закат? Ну конечно же!

Стерильный хастлер заделает мне пяток детишек и станет примерным (моногамным) супругом? Как же иначе! Ведь это закон жанра!

Черт. Кого же я люблю на самом деле? Бонни Джеральда, гениальную шлюху, или Бенито Кастельеро, возвышенно страдающий образ из моего романа? Или я люблю свою мечту об изумительном голосе, о великом артисте? Но ведь совершенно точно не парнокопытное хамло, матерящееся на репетициях и трахающее девиц в «Зажигалке»?

Пытаясь решить головоломку, я целую неделю (если точнее, то восемь дней, не считая проведенных с Кеем в море выходных) шаталась по Манхеттену, забредала в случайные кафешки или пабы, скармливала наглым чайкам гамбургеры из прибрежных забегаловок, медитировала под дубами в Центральном парке и слепо зависала перед случайными афишами.

Бонни. Лихорадка и наваждение. Я дописала роман, я должна была переболеть и освободиться! Но Бонни улыбался мне с афиши, дразнил и насмехался.

Очаровательный цыган Эсмеральдо украл мой покой. Прелестно. Прямо слоган для обложки дешевого бульварного чтива! Господи, когда я уже смогу смотреть на эти проклятые афиши и не чувствовать обжигающие губы на своей коже, не слышать чуть терпкого запаха его тела, не дрожать от безнадежного желания коснуться его…

– Мисс, с вами все в порядке? – наверное, двадцатый полицейский за сегодня.

– Спасибо, я просто задумалась, – старательно улыбаюсь рыжему и конопатому здоровяку в форме.

– Вам помочь? Вызвать вам такси? – добрый парень не отстает. Не верит моей улыбке? Правильно делает. Я сама ей не верю.

– Все в порядке, офицер, – настаиваю я и понимаю, что застыла столбом на пешеходном переходе. По счастью, на тротуаре. Напротив меня – театр. Очередной бродвейский театр. Именно в нем сейчас репетируют мой мюзикл: вывеска зазывает на премьеру. Скоро, совсем скоро. – Не подскажите, когда премьера спектакля, я не очень хорошо вижу цифры.

Я лукавлю, но полицейский ведется. Теперь у него есть вполне внятное оправдание моему торчанию на перекрестке. Он читает даты, еще раз спрашивает, не нужна ли мне помощь, но я уже не слушаю его, захваченная новой идеей.

Я знаю, как мне излечиться. Кей прав, надо просто посмотреть своему страху в лицо.

Мне нужно увидеть Бонни. Настоящего, живого Бонни в естественной среде обитания. На репетиции. И все тут же встанет на свои места!

– Спасибо, офицер, вы мне очень помогли! – моя улыбка искренна, его – тоже. Он был рад помочь мисс. По глазам видно, если б не американский феминизм, когда за открытую перед дамой дверь могут подать в суд «за домогательства», спросил бы номер телефона или сразу бы пригласил пропустить по кружечке светлого после дежурства.

Еще одно спасибо Кею (и Бонни, будем уж честны!). Я научилась видеть, когда нравлюсь мужчинам. Научилась верить в то, что вообще могу кому-то нравиться. Это уже очень много, не так ли?

А теперь – не трусить. Я могу просто зайти и посмотреть, меня никто не остановит. Люси предупредила охрану, что может явиться автор сценария. На всякий случай. Мало ли, я решу навестить дурдом.

Милая, предусмотрительная Люси.

Вежливая, предупредительная охрана.

Незнакомые коридоры, незнакомый техник в форменной тужурке. Где выход в зал? Да здесь, мисс, поверните налево и увидите дверь, там написано… до скольких? Не знаю, мисс, мой рабочий день заканчивается в семь, но они все еще репетируют. Нет, не смотрел, не люблю это все… в смысле, почему работаю тут? Нормальная работа, платят неплохо, а чем они тут занимаются, не мое дело. Не за что, мисс.

Снова коридоры, темное фойе, дверь… заперто. И здесь. И там. Наконец, я нахожу отпертую дверь в зрительный зал – бельэтаж, левая сторона, почти над самой сценой. Открываю ее осторожно, чтобы не скрипнула, и так же осторожно делаю шаг внутрь – или, наоборот, наружу. В открытый космос. В сотворение мира.

С детства обожаю театральные репетиции. Иногда Тошкина мать брала нас с собой в Малый, где играла третьего лебедя в четвертом ряду. И мы сидели мышками в директорской ложе, впитывая таинственную, полную чудес и приключений атмосферу дневного театра. Мы не слишком вслушивались в ругань режиссера и осветителей, в разговоры за сценой – о детских колготках и выборах в мэрию. Мы представляли себя там, на сцене, то Ромео и Джульеттой, то Сирано и Роксаной.

Сейчас Тошка был капитаном Фебюсом.

А я – автором сценария.

Как странно иногда поворачивается жизнь! Я мечтала, чтобы он признавался мне в любви, стоя под балконом, а я бы протягивала к нему руки и отвечала: да, мой Ромео.

Я на балконе. Тошка – внизу. Париж в декорациях. Оркестр играет проникновенную мелодию, скрипки плачут внадрыв, и Тошка падает с кинжалом в спине… Но я смотрю не на него. Мой взгляд прикипел к Бонни, я не могу оторваться, я заворожена…

– Стоп, стоп! – оборванная сердитым режиссерским криком, мелодия расползается нестройными скрипами и визгами, затихает. – Ансамбль, это никуда не годится! Джерри, какого черта, что они делают?!

Это Том, если кто не догадался. Стучит ладонью по бортику оркестровой ямы, раздает ценные указания и страдает, страдает от общей бездарности, тупости и разгильдяйства.

– Что ты велел, то и делают! – орет в ответ Джерри. Костюмов пока нет, он в трико и извечной белой, насквозь промокшей майке-алкоголичке. Я не очень понимаю, о какой такой лестнице они спорят, и чем Тому не нравится сцена. Впрочем, я вообще плоховато понимаю, что происходит. С декорациями, на большой сцене, все выглядит совершенно иначе!

А главное, Джерри… Бонни… знакомое, родное парнокопытное хамло. Знакомый и родной итальянский мат. И мое сердце заходится от одного только звука его голоса. Больше всего на свете мне хочется позвать: Бонни, посмотри наверх! Но я молчу.

Тихо сажусь в кресло. Надвигаю бейсболку на глаза. Вряд ли он узнает меня, даже если посмотрит наверх. Да и не посмотрит. Мало ли любопытствующих тут бродит, на всех не насмотришься. К тому же зал затемнен, не совсем, как во время спектакля, а до сумерек. Слегка подсвечен режиссерский пульт, и полностью освещена сцена. Пока еще – равномерно, только первый этап притирки к декорациям.

Сейчас это все мало похоже на мюзикл. Больше на беспорядочную суету.

Том и Джерри, наконец, нашли виноватых.

– Подвиньте уже кто-нибудь эту лестницу! Да не туда! Тупицы… нет, это не вам! Левее! Чтоб вас!..

Оказывается, дирижер тоже умеет материться по-итальянски, даром что на вид – чистый скандинав. Но ему положено, все же итальянский – интернациональный язык музыки. И театра. И объяснений с рабочими сцены всех национальностей и вероисповеданий.

Минут через пять несчастная лестница оказывается на месте. В чем разница, я так и не поняла. Полметра влево, полметра вправо – выглядит совершенно одинаково. Однако, господа режиссеры довольны, господин дирижер стучит палочкой по пюпитру, оркестранты прекращают обсуждать последнюю игру Манчестер Юнайтед и летние цены в Марокко. Ансамбль отставляет бутылки минералки и с вялым любопытством поднимает взгляды на Тома.

– Выход газетчиков, – распоряжается Том.

– С семнадцатой цифры, – переводит для своих дирижер, дает ауфтакт…

– Стоп-стоп-стоп! – ровно через три такта машет рукой Джерри. – Совершенно не тот темп! Разве у вас написано «колыбельная»? Быстрее!

Дирижер дергает плечом, но не спорит.

– Семнадцатая цифра.

Вот теперь – нужный темп, лестница в правильном месте, ансамбль проснулся и не ломает ноги. Сцена идет. Я помню, как Джерри ставил ее, помню, сколько раз сам показывал каждую партию, каждое движение – ансамблю, Тошке, Мартину. А сейчас он сам танцует Эсмеральдо, и я снова смотрю на него, и прошу: обернись. Пожалуйста. Прямо сейчас, со сцены, увидь меня! Догадайся, что я здесь!..

И отшатываюсь от перил, едва он поворачивается в мою сторону и поднимает взгляд.

Услышал? Почувствовал?

Его лицо непроницаемо, словно стены Нотр Дама. Губы сжаты, плечи напряжены. Он смотрит вверх всего секунду… две… Почти на меня. Но не видит. Я знаю. Здесь слишком темно, а свет ему в глаза.

Две секунды. Ритм сцены сломан, Том опять стучит по деревяшке и возмущается, дирижер опять командует семнадцатую цифру. Бонни Джеральд кидает еще один короткий взгляд на левую сторону бельэтажа, в его глазах мелькает тоска, он резко разворачивается…

– Безмозглые каракатицы! – разносится по залу, – я вам костыли закажу, если вы не способны передвигаться по сцене на своих двоих!..

Сцена продолжается итальянским и английским матом на два голоса.

А я, вытерев мокрые глаза и ругая себя за трусость, тихонько выскальзываю в фойе и набираю Люси:

– Ты еще на работе?

– Где ж еще. Встретимся?

– В фойе бельэтажа, левая сторона.

Люси фыркает и отключается. Через пять минут мы покидаем театр и идем по Бродвею, переливающемуся вечерними огнями.

– Зря ты его не окликнула, – говорит Люси, когда мы заканчиваем ужинать.

Я пожимаю плечами. Может быть и зря. А может быть, нет.

– Я хотела его услышать.

– Через неделю, не раньше, – Люси очень внимательно смотрит на меня. – Тебе самой это нужно. Поговори с ним. Хватит уже тянуть кота за яйца.

Я киваю.

– Ты права. Нам пора поговорить.

Люси уезжает на такси, а я иду домой пешком. Здесь совсем близко, а мне не помешает немного воздуха. Я решилась. И жить сразу стало проще. Сколько ж можно бояться!

Да. Я прочитаю его письмо, позвоню – и мы увидимся. Может быть, даже сегодня? Наверное, он только закончил репетицию…

У самого подъезда я понимаю, что бегу. Домой. К Бонни. Мне легко, мне наконец-то легко! Я хочу его видеть, сегодня, сейчас!.. Лифт несет меня вверх, и я смотрю на вечерний Нью-Йорк, зная, что где-то там – мой Бонни. И мне все равно, кого он любит: мадонну, мисс Кофи или девушку лучшего друга. Он любит меня, глупую трусливую дурочку. Но я больше не буду трусить. Хватит. Я просто возьму эти чертовы розы, прочитаю его записку и позвоню ему… сейчас, прямо сейчас!..

Я отпираю дверь своим ключом, включается свет в холле – и…

Ни цветов, ни письма. Столик пуст. И вешалка пуста, нет на ней джинсовой куртки с запахом «Кензо». И пиджака Кея нет.

Машинально смотрю на часы: девять двадцать вечера. Похоже, у Кея сегодня тяжелый день, обычно он к девяти уже дома.

Ладно. Наверное, у Бонни сегодня тоже тяжелый день. Но это не повод откладывать. Я решила – и я сделаю это. Прямо сейчас.

Скинув туфли и кивнув выглянувшей на звук Керри, я достаю телефон. Нахожу номер Бонни. Сто тридцать четыре вызова. Последний – сегодня днем. Ты очень настойчив, Бонни Джеральд. Ты не трусишь, как некоторые. И это хорошо.

Хорошо, что ты ждешь моего звонка.

Глубоко вздохнув для храбрости, я нажимаю «вызов», прикладываю смартфон к уху… и слышу:

– Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее.

Позднее?

Телефон чуть не выскальзывает из моих пальцев. И сердце падает. Я недоуменно смотрю вокруг, не понимая, кого спросить: как же так? Почему? Он же… он же всего час назад был на репетиции… он же звонил днем! И утром… утром принесли фиалки… Он же не мог передумать? Или мог? Если кто-то видел меня в театре и сказал ему – он мог обидеться… решить, что я не хочу его видеть…

Господи. Какая глупость! Несусветная глупость! Просто выключен телефон, потому что репетиция не закончилась. Или забыл включить после репетиции. Да мало ли! Я сама постоянно забываю его включить!..

– Мисс Ти, вы будете ужинать? – тихий вопрос Керри привел меня в чувство.

– Только апельсиновый фреш минут через пятнадцать. На террасу, пожалуйста.

– Ванна для вас готова, – с непроницаемым лицом сообщает Керри и беззвучно исчезает.

Как привидение.

А я, как еще одно привидение, бреду в ванную, стараясь не думать: почему? Почему именно сегодня он отключил телефон и не прислал записки? Ведь не может же быть, что я передержала паузу, и ему просто надоело биться в закрытую дверь?

Нет, прошу тебя, Боже, пусть это будет не так!

Глава 12. The Show Must Go On

Бонни почувствовал ее взгляд.

Это было как удар током, как пуля в спину. Как окрик: обернись, Бонни!

Он не мог не послушаться. Он ждал этого… сколько? Две недели, три? Целую вечность? Он почти поверил, что сейчас увидит ее – где-то там, в темном зале… нет, совсем рядом со сценой, на балконе!..

Резко развернувшись, он поднял глаза на бельэтаж, он был уверен, он чувствовал – она там, она смотрит на него. Смотрит, но не показывается. Опять…

– Роза? – позвал он, громко, на весь зал, не обращая внимания на загубленную мизансцену. Шагнул к ней, вглядываясь в темноту: бельэтаж, балкон, партер. – Роза, ты здесь, я знаю!

Ни отзвука, ни вздоха. Ничего.

Но она была здесь! Он не мог ошибиться! Может быть, она просто не решается, не верит?.. черт, да какая разница…

– Мадонна, отзовись! – шагая к центру авансцены; ансамбль расступается, оркестр замер, Том недоуменно пялится на него; неважно. В зале по-прежнему темно, но где-то наверху шелест. – Роза?! – он смотрит в эту темноту, на балкон, вслушивается в эхо собственного голоса и слышит публику, затаившую дыхание, сотни бьющихся в унисон с ним сердец. – Мадонна… – на полтона тише, но он весь устремлен туда, к ней, он весь – мольба и порыв. – Прошу тебя, любовь моя, сердце мое…

Ему отвечает тишина. Сердца бьются быстрее, на глазах проступают слезы, кто-то тихонько всхлипывает – и его руки падают, он опускается на одно колено.

Его сердце рвется на части, он еле слышно шепчет:

– Прости меня, – и вместе с ним сейчас умирает от любви и отчаяния весь зал.

Пауза. Четверть секунды – как бесконечность.

– Бонни? Я здесь, – слышится с бельэтажа, из центра; слитно выдыхает публика, и тут же замирает.

Он резко вскидывает голову, недоверчиво и счастливо вглядывается в темноту, из которой проступает женская фигура: она оперлась руками о перила, неуверенно улыбается ему. Вокруг нее в луче света мечутся пылинки.

Вскочив на ноги, он бросается к ней, бежит по узкой доске над оркестровой ямой, по центральному проходу зала – в круге света, задевающем взволнованные лица, – и останавливается под балконом. Молча протягивает руки, – восторг, надежда, страсть, – и она, с немного безумной и счастливой улыбкой, перемахивает перила и прыгает, юбка белого платья взвивается парусом, шелковый шарф планирует на изумленную публику в партере, а она сама – уже в руках Бонни, в его объятиях, обвивает его за шею…

Их поцелуй длится и длится… пока зал не взрывается аплодисментами и криками: браво, браво!..

…его личная тишина длится ровно один удар сердца. Ровно столько, сколько нужно ему, чтобы увидеть великолепную сцену для совсем другого спектакля и понять: Роза не отзовется.

Она пришла не за тем, чтобы встретиться с ним. Не за разговором. Она не дождется конца репетиции, чтобы потом подойти к сцене и сказать: «Я принесла вам кофе, мистер Джеральд». Или еще лучше: «Пора домой, Бонни».

И не затем, чтобы оценить великолепную, душераздирающую сцену в его исполнении.

Нет. Она пришла просто посмотреть репетицию. Как гениальный Бонни Джеральд вместе с гениальным Томом Хъеденбергом ставят ее мюзикл. Наверняка ей это нужно для следующей книги. А он, Бонни – всего лишь персонаж уже написанной.

Британские ученые закончили свою диссертацию о больном ублюдке.

Жизнь продолжается.

…со вторым ударом сердца (чертовски болезненным ударом) Бонни отвернулся от балкона. Жизнь продолжается, репетиция тоже. Персонажи по-прежнему на сцене.

Эй, кто-нибудь, поставьте Фредди Меркьюри! The Show Must Go On.

– Безмозглые каракатицы! – орет он на ансамбль, точно зная, что они не виноваты. Но так надо. Либо он орет и продолжает репетицию, либо ломается и бежит за ней: где-то наверху неслышно открывается и закрывается дверь.

И шоу продолжается. Без нее. Потому что шоу – это его жизнь. Его настоящая жизнь. И даже смерть не разлучит их.

В семь двадцать (прошло не больше минуты) у Люси, сидящей в зале, рядом с Томом, зазвонил телефон. Она что-то ответила, Бонни не слышал, украдкой кинула сочувственный взгляд на него (он сделал вид, что не заметил) и слиняла. Что ж, вот и подтверждение: ему не померещилось, приходила Роза. Посмотрела на него. Ушла.

В семь двадцать пять Бонни позвонил в курьерскую службу и отменил заказ на цветы. В четверть девятого – закончил репетицию. Хватит на сегодня. В половину девятого – вылил едва начатую бутылку виски в туалет собственной гримерки. Туда же полетел черт знает как давно заначенный косячок. Безумно хотелось принять дозу и хоть на один вечер забыть обо всем на свете, но чертово шоу должно продолжаться. До премьеры две недели, и напиться сегодня – это значит напиться и завтра, и послезавтра, и в день премьеры… Нет уж. Мы это уже проходили.

Есть другой способ прочистить мозги и вернуться в дееспособное состояние. Намного более действенный. Вряд ли Кей откажет.

При мысли о том, где сейчас может быть Кей и чем заниматься, а главное – с кем, Бонни зажмурился и запустил пустой бутылкой в стену.

Она сделала свой выбор. Имеет право. И Кей вовсе не обязан отказываться от девушки, которую любит, ради тараканов некоего больного ублюдка. Не обязан, и… и хорошо, что не отказывается. Может быть, потом… когда ее обида утихнет… Черт. Черт! Надо уже подумать хоть о ком-то другом. О чем-то другом! О шоу, наконец! Сколько можно оглядываться на каждый шорох и вздрагивать от каждого телефонного звонка, ежесекундно ожидая – вот сейчас она позвонит, или окликнет, или просто покажется в толпе…

Хватит сумасшествия. Мы это уже проходили, излечились, и на этот раз… не будет на этот раз все по-другому. Ни одна женщина не сможет воспринимать больного на всю голову саба как полноценного мужчину, мужа и отца своих детей. Нечего было и надеяться.

Аккуратно вынув осколок, вонзившийся в предплечье, Бонни бросил его в россыпь стекла на полу, провел ладонями по лицу – проверить, нет ли других. Сейчас он запросто может и не почувствовать боли, адреналин, мать его.

Других осколков не было. Больному ублюдку в очередной раз повезло.

Все. Достаточно страдать. Надо уже что-то сделать, пока он не сорвался по-крупному. В этом городе слишком просто слететь с катушек, но это совсем другое шоу. Не его шоу.

Включив смартфон (ни одного вызова от Розы, кто бы сомневался), он набрал Кея:

– Вечера, братишка. Ты в NY?

– Да.

– Ты нужен мне. Сегодня.

Секундная пауза: Кей велит водителю ехать к театру.

– Через семь минут у служебного входа, братишка, – выдох, в тоне усталая улыбка. – Нажрешься без меня – выпорю.

– Грозная Британия, – Бонни тоже улыбнулся. Криво, натужно, но улыбнулся. Сегодня он не сорвется. Завтра и послезавтра – тоже. Славься, Британия.

– От безбашенной Сицилии слышу.

Отложив телефон, Бонни отправился в душ: пять минут на то, чтобы привести себя в порядок. После репетиции воняет потом, как от козла. И только под контрастными струями сообразил, что к Кею сегодня нельзя. Там – Роза, а он обещал не ломиться к ней домой. Трудное обещание. Но Кей прав, с нее станется опять сбежать, только на этот раз – от них обоих. А подвести еще и Кея… нет. Это будет слишком. Даже для такого ублюдка, как он.

Значит, клуб. Ладно. В NY есть неплохие места, до Диковой «Зажигалки» не дотягивает, конечно, но на сегодня сойдет.

Черт. Черт! Почему это гребаное шоу отнимает все время?! Если бы не репетиции… если бы он не был таким придурком… если бы она написала другой финал этого гребаного романа…

Переключив воду на ледяную, он сунул голову под струю. Хватит если! Надо всего лишь продержаться до премьеры. Она придет на свой мюзикл, они встретятся лицом к лицу, и он найдет правильные слова. Что угодно, только бы она простила и вернулась.

Господи, пожалуйста! Дай мне шанс, всего лишь еще один шанс!

Глава 13. Шоу для одного зрителя

Предупреждение: глава содержит слеш, бдсм и тонну дури!

Ванна помогла немного расслабиться и включить мозги. В конце концов, у меня нет поводов для паники. Вряд ли Кею и Бонни одновременно свалились кирпичи на головы, скорее они просто пошли вместе выпить. Бонни уже полторы недели в Нью-Йорке, и они ни одного вечера не провели вместе. В общем-то, давно пора…

Да. Вместе – и без меня. Не потому что гады, не позвали, а потому что некоторые дуры сами отказались. Некоторые дуры, между прочим, давно могли позвонить Бонни.

Завернувшись в полотенце, я первым делом схватилась за телефон. И обнаружила кукиш с маслом: заряд на нуле. Кто тут самый умный на свете? Правильно, Тишка. Забыла поставить на зарядку ночью, не вспомнила, как пришла домой – получите, распишитесь.

Немножко истерично хихикнув, я пошла искать зарядку. Кажется, прошлый раз она была на тумбочке около кровати…

Ладно. Неприятность с телефоном мы переживем. Выпьем фреш, полюбуемся на ночной город, послушаем альбом Пельтье. Может быть даже напишем заглавную букву «К» в новый роман. Или в тот, который начали и забросили в ЛА, потому что встряло писать «Бенито».

Отличный план, мистер Фикс!

Едва подключив смартфон и увидев непрочитанную смс-ку от Кея, я уловила звук открывающейся двери. Входной. Забыв про смс-ку, кинулась его встречать – как была, в полотенце. И замерла на пороге.

Из холла слышалось два голоса. Я не разобрала слов, но… но второй голос я не могла не узнать, от него у меня по всему телу мурашки, и сердце замирает, и руки дрожат…

Бонни.

Кей привел Бонни! Господи, спасибо тебе!

Прихватив полотенце на груди, чтобы не упало, я выскочила из комнаты, кинулась к лестнице – и мне было плевать, что встречать гостей в одном полотенце неприлично! Это же Бонни, мой Бонни!..

Остановил меня – за два шага до лестницы – голос Кея. Непривычно жесткий и властный:

– На колени.

Я вздрогнула и замерла. Что это? Почему?.. Наверное, надо было тихо уйти и не высовываться, раз меня не позвали, но удержаться я не смогла – умерла бы от любопытства и волнения. И потому я тихонько, на цыпочках, подкралась к перилам и выглянула вниз.

Они оба были в холле, у самой двери. Бонни – перед Кеем, спиной ко мне. Он стоял на коленях, склонив голову и открыв шею, а Кей надевал на него… ошейник? Да. Точно. Широкий кожаный ошейник.

Замерев, я смотрела на руки Кея – вот он застегивает пряжку, треплет Бонни по волосам, гладит по щеке – и Бонни целует его руку… и тут же пощечина, я вздрагиваю вместе с Бонни, почти чувствую и удар, и… возбуждение?

– Я не позволял тебе, – от голоса Кея перехватывает дыхание, хочется самой склониться перед ним.

– Простите, мой лорд, – голос Бонни сел, я слышу в нем напряжение и голод; его голова склоняется ниже, дыхание ускоряется.

– Раздевайся, – тихо и непререкаемо.

Не поднимаясь с колен, Бонни снимает рубашку, роняет на пол. На обнаженной спине рельефом проступают мускулы, скалится волк на лопатке. Бонни расстегивает джинсы… но Кей его прерывает:

– Достаточно. Дай ленту.

Лента? Ох… Мне трудно дышать, в горле пересохло. Я слишком хорошо помню эту ленту. Черную эластичную ленту – Бонни носит ее до сих пор.

Вот он развязывает ее, подает Кею. Блестящие черные пряди рассыпаются по плечам, но Бонни собирает их в узел, закалывает на затылке. Совсем как во время наших сессий, чтобы не задеть волосы плетью.

Кажется, я сильно не вовремя… или наоборот, вовремя? Но… Кей бы позвал меня, если бы хотел? Или он оставляет выбор мне? Ох, черт, он же мне написал! Надо посмотреть смс!

Но оторваться от завораживающего зрелища я не могла, ноги словно прилипли к полу, сердце билось где-то в горле, и безумно хотелось смотреть на них, трогать их – обоих, сейчас!..

Не знаю, услышал ли Кей что-то или просто так поднял голову, но я не успела отступить от края лестницы и спрятаться. Наши глаза встретились.

Мне пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Меня словно камнем придавило. Тауэрской башней. Сердце заколотилось еще быстрее, в животе стало жарко. А он приложил палец к губам, веля молчать, и показал глазами: уходи. Даже не улыбнулся. Как незнакомец.

Пожалуй, этот незнакомец меня пугал. Хоть я и понимала, что это всего лишь игра. Их с Бонни игра. В которой мне сегодня нет места.

Слабо кивнув, я отступила от лестницы… Уйти и не видеть их? Чертовски сложно. Кажется, что там, в холле, сейчас происходит что-то очень важное, жизненно мне необходимое, и если я пропущу хоть миг, никогда себе потом не прощу. Но Кей просил не вмешиваться и не показываться! Доверяю ли я ему настолько, чтобы послушаться?

Да. Без сомнения… да! И он мне – тоже! Как я могла забыть!..

Кинув последний взгляд на них – Кей завязал Бонни глаза и позволил поцеловать руку… черт… это выглядело так… до сумасшествия эротично и непристойно! – я на цыпочках сбежала в спальню. Быстро-быстро включила телефон, прочитала смс-ку: «приеду с Бонни, не показывайся, потом объясню, люблю тебя». На миг зажмурилась, прижав телефон к груди: ты нечасто говоришь мне эти слова, но когда говоришь – я верю, я знаю, что это правда.

А потом я включила монитор. Прекрасная система безопасности, отличная цветная картинка, звук, датчики движения – почти как кино, только сразу несколько ракурсов. Сейчас – холл и лестница, Кей ведет Бонни наверх. На четвереньках. На поводке. Бонни в джинсах без ремня, босой, а ремень зацеплен за ошейник. Глаза завязаны. Поднимаясь по лестнице, он касается головой ног Кея: ремень короткий. Это выглядит ужасно унизительно, и саб в такой позе должен быть жалок… но только не Бонни. Только не для меня. Для меня он безумно красив, именно так, беспомощный и покорный. Нет, не… Он не беспомощен, он – отдается сам, добровольно. Один сильный мужчина покоряется другому сильному мужчине, потому что… потому что это – игра? Или любовь и необходимость?

А Кей… он по-прежнему в деловом костюме, что-то серо-стальное, безумно элегантное и консервативное, галстук на два тона светлее (я сама ему утром завязывала, он любит – чтобы я завязывала ему галстук, и я это люблю), белоснежная рубашка, блестящие туфли ручной работы, идеальный маникюр и королевская осанка, надменный властный взгляд, потемневшие глаза.

Одна лишь деталь выбивается из образа Их Снобского Лордства: он уже не на шутку возбужден, и стоящий член отчетливо обрисован шелковистой тканью брюк.

Мне отчаянно хочется дотронуться до Кея. Провести ладонью по груди, ощутить контраст прохладного батиста и горячей кожи под ним, сомкнуть пальцы вокруг ствола и заглянуть в глаза – чтобы увидеть, как расширяются зрачки, а серая радужка на миг расцвечивается золотистыми искрами, как вздрагивают светлые ресницы, раздуваются крылья носа.

О боже.

На несколько секунд я замерла перед экраном, убеждая себя: не надо сейчас вставать и идти к ним. Нельзя. Даже если очень хочется, все равно нельзя. Если б было можно – Кей бы позвал. Он же видел, что я хочу! Туда, к ним. Их. Обоих. В этой их чертовой комнате Синей Бороды, куда они ушли без меня – то есть прямо сейчас Кей ведет Бонни к еще одной двери, и я зря думала, что за ней – санузел. Там явно что-то другое. И сейчас я даже увижу, что именно.

Если только Керри не помешает. Она появилась на экране со стаканом фреша. Ну да, я же просила принести на террасу. Непредусмотрительно. Сейчас бы глоток холодного сока очень не помешал. Хоть немного остыть!

Краем глаза я следила и за прислугой: заглянув на террасу и не найдя там меня, она глянула на часы (или что там у нее на запястье), прислушалась и направилась… к дверям спальни. И ровно когда Кей коснулся дверной ручки, в мою дверь вежливо постучали.

– Да, Керри.

Передо мной поставили стакан фреша и шепотом осведомились, не нужно ли что-то еще? На то, что происходило на экране, Керри не обращала внимания. Действительно не обращала. Ну, еще бы. Наверняка Кей с Бонни играют не в первый раз. Это я – дикая наивная девочка, даже не подумала… ладно, подумала, но отогнала здравую мысль: если у них общая спальня, то и комната для игр должна быть. Именно такая: темные деревянные стены, окон нет, свет мягкий и рассеянный. Кожаное кресло посередине, у стены – застеленная черным же кровать с кованым изголовьем. Неподалеку косой крест с оковами, узкая скамья, несколько плетей и хлыстов на вешалке, стеллаж с коробками. Около свободной стены – металлические столбики с цепями, пол застелен кожаными матами.

Странно и не то чтобы уютно, но как-то… не напоказ, да. Видно, что сделано для себя, удобно и именно так, как им обоим нравится.

Определенно нравится. И Кей в этом кресле смотрится так же естественно, как у себя в офисе. А Бонни – у его ног, головой на его коленях, руки сцеплены за спиной. Ластится к ладони Кея, целует пальцы – и я почти чувствую касание его губ к своей коже, жесткий шелк его волос под своими пальцами: Кей выдернул шпильку, снял ленту и запустил руку в черную гриву, массировать и перебирать пряди. У него такое странное лицо… нежность и твердость, и что-то такое властное, словно весь мир принадлежит ему, словно единственное правильное место для Бонни – у его ног.

Вот почему я была «неправильная» домина, да, Бонни? Я не королева по праву рождения. Для меня ты никогда не был собственностью по-настоящему, так, чтобы я сама в это поверила. В отличие от Кея.

Но я смогу. Наверное. Я начинаю понимать, что это такое, и научусь. Ведь тебе это нравится… нет, не так. Мне это нравится. И твоя реакция – тоже.

А еще я хочу увидеть, как они займутся любовью. Прямо сейчас. Я даже знаю, с чего все начнется: Бонни уже трется щекой о выпирающий член, Кей сжимает его волосы, наматывает на кулак.

– Пожалуйста, мой лорд, – Бонни задыхается от возбуждения, но не смеет поднять глаз.

На миг прикрыв глаза и раздув ноздри, – представляю, какой у него сейчас стояк! – Кей сжимает волосы Бонни сильнее, поднимает его голову.

– Я позволял тебе говорить, puta? – каждое слово, как оплеуха, но лицо каменно-спокойно.

Я вздрагиваю от неожиданности: Кей же хотел… хочет, чтобы Бонни взял его в рот, я вижу его расширенные зрачки! Почему?..

Бонни качает головой, а я плотнее запахиваю полотенце (махровая ткань задевает соски, и меня словно разрядом тока прошивает,) и хватаюсь за свой фреш. Надо охладиться. Срочно. Лучше бы целиком в ледяную воду, остудить пожар между ног, но оторваться от шоу – нет, ни за что! У нас с милордом есть кое-что общее, кроме Бонни: мне тоже нравится смотреть.

– Пять плетей. И еще двадцать, всего двадцать пять, – он поднимает Бонни за волосы, так что теперь тот не сидит, а стоит на коленях; руки по-прежнему за спиной. – Посмотри на меня.

Бонни вздрагивает и поднимает глаза, на его лице непередаваемая смесь эмоций. Больше всего – ожидания и надежды, но в то же время – протест, горечь, страх… а я мимолетно думаю о том, кто устанавливал камеры. Сам Кей? Ракурс выбран очень удачно: в профиль, с расчетом на сидящего человека. Кей же знает, что я смотрю. Интересно, знает ли Бонни? Или ему сейчас не до мыслей? Судя по буре эмоций – скорее всего, он вообще не думает ни о чем постороннем, и о возможных зрителях – в последнюю очередь. Транс, или может быть профессиональная актерская привычка, но скорее – все сразу.

– За что я накажу тебя, – Кей проводит пальцами по лицу Бонни, сверху вниз, и останавливается под подбородком, чуть поднимает его голову, – говори.

– Открыл рот без разрешения, – выдавливает Бонни. Ему откровенно тяжело даются слова, и еще тяжелее – взгляд глаза в глаза.

Кей хмурится.

– Тридцать. Еще одна попытка.

– Я… – сглотнув, Бонни шепчет: – Я подвел тебя.

Несколько мгновений он смотрит Кею в глаза, и с каждым ему все сложнее: брови хмурятся, на скулах играют желваки, плечи напрягаются. Потрясающий контраст между покорной позой – и дерзкой, почти агрессивной пластикой. Словно из клетки саба рвется наружу бешеный зверь. И ровно в тот момент, когда зверь готов броситься – Кей бьет его по лицу раскрытой ладонью, той, что только что держала за волосы. Голова Бонни дергается, запрокидывается, он хватает воздух открытым ртом, на щеке наливается краснотой след ладони. Еще миг, и он склоняет голову, дышит коротко и рвано.

Кей снова сгребает черные пряди в горсть, рывком поднимает ему голову и, глядя еще тяжелее, роняет:

– Тридцать пять. Я тебя слушаю.

– Я обидел ее, – тихо, едва слышно. Сейчас в нем нет вызова, только горечь и тоска. – Я не хотел, правда, я не…

– Сорок, – прерывает его Кей. – Если мне нужны будут оправдания, я так и скажу.

Целую секунду Бонни молчит, с него стекают последние остатки дерзости, плечи опускаются, сжатые губы расслабляются. А потом…

– Это моя ошибка. Моя вина. Я сорвал на ней злость, я не подумал… не должен был… я все испортил, опять… сам… – прикрыв на миг глаза, он тяжело сглатывает, и продолжает: – Она была такая… совсем не похожа на мадонну, но я снова хотел ее… и злился, потому что она отказалась быть мадонной, я так надеялся, что именно она… она приносила кофейные зерна в шоколаде, как ты любишь, и это было так нежно… так близко… как ниточка между нами, как шанс… Я должен был понять, догадаться, должен был! Она же пришла… а я… – Он замолкает на миг, по щеке катится слеза, но он не замечает ее. – Я не могу отпустить ее. Не могу думать ни о чем другом. Вижу ее в каждой девушке, жду ее звонка, записки, хоть чего-нибудь… Она приходила сегодня. И ушла, просто ушла. Я опять… делаю что-то не то. Не так. Я не знаю… не умею… Или просто я больше не нужен ей…

Он замолкает, опустив голову, а я… я плачу от понимания: какая же я эгоистичная дура. Ему больно из-за меня. Это я отказалась быть мадонной для него, оттолкнула, сбежала, трусливая дрянь. И сама же на него обиделась.

У-у, дура!

– Это все? – очень ровно спрашивает Кей. Бонни не видит его глаз, но вижу я: ему тоже больно. Тот, кого он любит, мучается.

– Нет, не все, – Бонни поднимает мокрое лицо, – я подвел тебя, мой лорд. Я обещал тебе не накосячить, и накосячил. Опять.

– Подвел и накосячил, – кивает Кей. – Больной ублюдок.

– Мне очень жаль.

– За что ты получишь еще десять? – его голос тяжел и укоризнен, но руки расслабленно лежат на подлокотниках.

– Я был непочтителен с вами, мой лорд. Простите, – Бонни опускается к ногам Кея, склоняет голову к его туфлям, касается их лбом.

– Убери волосы и подай плеть.

– Да, мой лорд. – Сев на пятки и не поднимая глаз, заплетает косицу и тихо просит: – Позвольте заколку, мой лорд.

Я смотрю на него, не отрываясь: красный след на мокрой щеке, горькие виноватые морщинки у губ и между бровями, отчаяние и смирение в пластике. Это совсем не тот Бонни, что троллил свою госпожу и кончал под хлыстом, для этого Бонни плеть – не игра, а настоящее наказание. И если бы я не была такой глупой эгоисткой, то бы дала ему наказание сама. Потому что это нужно нам обоим.

Черт. Черт, черт, черт! Это не Бонни накосячил, а я. То есть Бонни тоже, но я – куда больше. Он доверился мне, а я… я же знала, какой он. Бешеный сицилийский ублюдок с темпераментом извергающейся Этны. Я должна была не убегать, вся такая гордая и оскорбленная, а надавать ему оплеух, выпороть и простить. Потому что я – мадонна. Госпожа.

Вот только не слишком ли это для меня? Всегда быть мадонной и госпожой?

Тряхнув головой, я отвела взгляд от монитора. Зажмурилась. И развернулась вместе с креслом.

Мне нужна пауза. Умыться холодной водой и самую капельку подумать. Головой подумать, а не тем, что чешется.

Глава 14. Тридцать восемь

Осторожно, бдсм, мжм и слеш!

Героическим усилием воли я загнала себя в душ (почти пинками) и включила ледяную воду. Такую ледяную, что тут же задохнулась и едва не выскочила прочь.

Нет уж, охлаждайтесь, мадонна! До температуры вменяемости!

А они там пока… они там – что? Мне же не видно и не слышно, вдруг я пропущу что-то важное? Вдруг Кей позовет меня?.. Я должна!..

Стоять!

Охладиться я должна. И не лезть, куда не просят.

Я вытерпела под ледяным душем целую минуту. Замерзла как синяя сосулька, до стука зубов. И решила обойтись без такого экстрима, как летняя ангина. Потому еще две минуты грелась под теплой водой, пока кожа не вернула свой естественный цвет, а зубы не перестали стучать. Подумала, что не мешало бы принять расслабляющую ванну, тут же рванулась обратно, к монитору – и остановила себя на пороге.

Спокойно. Дышим. Одеваемся. У меня теперь тоже есть шелковый халат. Моего размера и нежно-бирюзового цвета. И совсем нет терпения, чтобы его хотя бы завязать. Чтобы хотя бы вытереться, прежде чем плюнуть на все благие намерения и не побежать к экрану.

Побежать – и остановиться за шаг до кресла, услышав свист плети и сиплое: «Шесть, милорд».

Я замерла, кусая губы. От невозможности дышать. От невозможности понять: что со мной? Я же знала, что увижу. Знала, и все равно оказалась не готова. К захлестнувшей меня волне возбуждения, к ревности, к отчаянной потребности дотронуться – до Бонни, до них обоих!.. И к разобравшему меня истерическому хихиканью: вспомнилась сцена в «Зажигалке», когда Корсар порол деву, и мое желание увидеть на ее месте Бонни. Обнаженного, как сейчас.

Получила? Даже лучше. Сцена повторяется почти в точности, Кей даже одет так же, в брюки от костюма и белоснежную крахмальную рубашку, начинающую промокать на спине. Даже выражение лица чем-то схоже, полная сосредоточенность – для него сейчас не существует никого и ничего, кроме свиста плети, хриплого низкого голоса и вспухающих на смуглой спине красных полос.

Для меня – тоже. Сладкое, болезненное наваждение.

Я сама не заметила, как подошла к монитору и коснулась пальцами экрана. Наваждение было так сильно, что я обиженно застонала, ощутив вместо горячей кожи – наэлектризованный пластик. Все мысли из моей головы куда-то делись, оставив только звонкую пустоту и жажду. Единственное, всепоглощающее чувство – жажда и пустота, которую может утолить и заполнить только… Бонни? Кей? Оба?

Рухнув в кресло, я вцепилась в подлокотники, сжала ноги и прикусила губу.

Свист плети, – на выдохе, – удар, чей-то вдох сквозь зубы, волна жара по всему телу, хриплый стон:

– Девять… мой лорд… – Бонни весь натянут струной, он дрожит и запрокидывает голову, хватая воздух открытым ртом. Его взгляд плывет, губы искусаны, по вискам стекает пот. – Пожалуйста!.. – вряд ли он сам сейчас понимает, чего просит: остановиться или продолжать.

Кей продолжает. Снова: удар на выдохе, обжигающая волна – я почти чувствую их боль, одну на двоих, их полет – и пробирающий до самого нутра голос Бонни.

– Десять, – одними губами шепчу я, но слышу и чувствую – его.

Мне страшно за него. Всего десять ударов из пятидесяти, и Кей не щадит его. Я вижу, чувствую, он бьет в полную силу. Я бы, наверное, уже потеряла сознание от боли. Но не Бонни.

– Vi prego, mio signore, (Прошу вас, мой господин, – итал.) – просит он, его дыхание рвется, взгляд плывет.

Я тоже хватаю воздух пересохшими губами, трогаю себя между ног и едва не кричу от остроты ощущений.

Снова – свист плети, стон, волна жара. И снова. Дикий, жесткий ритм – словно первобытные тамтамы, словно ритуальная жертва плодородию. Я уже не различаю слов, не понимаю, где я нахожусь, мои мысли спутаны желанием, мне больно, и единственное, чего я хочу – кончить, освободиться, наконец! Неважно, как, с кем, лишь бы…

Зажмурившись и запрокинув голову, я ласкаю себя, вздрагивая от каждого удара – там, в соседней комнате – и проклиная себя. Нет, мне не должно быть хорошо! Мне не должно это нравится! Но я не могу остановиться, из моих глаз катятся слезы, я чувствую себя предательницей – ему больно, а я умираю от желания! – и все равно не могу остановиться. Ну же, Бонни… Бонни…

– Бонни! – кричу я, содрогаясь в болезненном, ошеломительном оргазме…

И тут же зажимаю себе рот ладонью, потому что сквозь грохот крови в ушах до меня доносится:

– Тридцать… шесть, mia bella donna… – в соседней комнате, на экране монитора, в моей голове, в моем сердце. Хрипло и невнятно, сквозь слезы, он зовет меня: – Прости меня… – Свистит плеть, Бонни вздрагивает всем телом, всхлипывает, и снова зовет: – Non mi lasciare, mi dispiace!.. trentasette… Madonna… (Не оставляй меня, прости, тридцать семь, – итал.)

Я перевожу взгляд на Кея – он замахивается плетью, губы сжаты, брови сведены, рубашка промокла насквозь. Выдох. Удар.

– Мадонна!.. mi dispiace!.. – Губа прокушена, взгляд слеп, он весь отчаяние и мольба. – Trentotto…

Следующего удара я не видела. Просто – вдруг темнота перед глазами, цветные пятна, судорога, и я срываюсь с места, куда-то бегу… кажется, падаю, поднимаюсь – и снова бегу, распахиваю какую-то дверь… дверь я уже вижу, смутно, как в сумерках… И Бонни вижу, чувствую его боль, слышу его голос, он зовет меня, он – зовет – меня!..

– Non mi lasciare… – он почти висит на цепях, по руке и плечу течет кровь, губы пересохли и потрескались.

– Бонни… не надо… – голос не слушается меня, получается какой-то сиплый клекот, но мне все равно, я уже рядом, я уже касаюсь его, обнимаю…

Мою руку обжигает боль удара. Мою руку и его спину.

Мы вздрагиваем вместе, он прижимается ко мне – горячий, мокрый от пота, возбужденный – и шепчет:

– Ti prego, Madonna!

– Да. Si, Benito!..

Я целую его прокушенную губу, хочу сказать: да, я прощаю тебя, я люблю тебя и никогда не оставлю… но не успеваю. Он выгибается в моих руках, низко стонет, и мне на живот выплескивается что-то горячее. Все еще плохо соображая, я касаюсь ладонью его члена – Бонни стонет сквозь зубы, подается мне навстречу, и мне в ладонь падают последние капли семени.

Бонни обвисает на цепях, а я встречаюсь взглядом с Кеем. Он отбросил плеть, он совсем рядом – и мне страшно, до меня начинает доходить, что я сделала что-то не совсем то. Совсем-совсем не то! У него такое лицо… нет, он же не ударит меня?

Нет. Не ударит.

Кей делает последний шаг, разделяющий нас, протягивает руку – и хватает меня за волосы, притягивает к себе, целует. Я готова кричать от этого поцелуя, кричать: «возьми меня!», но он не позволяет. Он пьет мой крик вместе с дыханием, срывает халат, расстегивает свои брюки, разворачивает меня спиной, наклоняет – моя голова оказывается на плече у Бонни, его шершавые губы касаются виска – и входит одним мощным толчком.

– Вот теперь можешь кричать, колючка, – выдыхает, замерев на миг внутри меня, и вбивается снова.

Я кричу. Не знаю, что именно, и это не имеет значения. Не понимаю даже, кто из нас – я или Кей – освобождает руки Бонни. Может быть, вместе, и Кей по-прежнему во мне. Бонни опускается на колени, почти падает, скользя по мне всем телом, прижимается лицом к животу, обнимает за бедра и лижет мой лобок. Мне кажется, он сейчас не понимает, где я – а где Кей. И ему все равно. А мне хочется… мне хочется…

Я ставлю ногу ему на плечо. Приходится схватиться за столбик, чтобы удержать равновесие. Теперь Бонни вылизывает нас обоих, и это невероятно горячо. Непристойно. Откровенно. Сладко.

Взяв его за волосы, на мгновение заставляю остановиться и подаюсь вперед так, чтобы член Кея выскользнул из меня. Кей недоуменно рычит и тянет меня обратно, но Бонни ловит его ртом…

У меня кружится голова – от возбуждения, от нереальности происходящего. От того, как остро я чувствую сейчас каждое прикосновение – особенно там, внизу. Чувствую, как член Кея входит в рот Бонни и трется о меня, чувствую дыхание Бонни, его руки на моих бедрах, а поверх – руки Кея. Несколько секунд я наслаждаюсь этой галлюцинацией, – потому что в реальности не бывает так сумасшедше сладко, – а потом тяну Бонни за волосы назад, скольжу по нему и опускаюсь на его стоящий член. Он поддерживает меня обеими руками и низко стонет, а я двигаюсь на нем, вцепившись в его руки… каким-то чудом я помню, что плечи и спину трогать нельзя, ему больно. Даже так – все равно больно, но от этого удовольствие еще ярче. Я трусь щекой о бедро Кея, ловлю губами его член (рубашка мешает, но мои руки заняты – я держусь за Бонни, иначе упаду) и послушно двигаю головой – Кей направляет меня, взяв за волосы на затылке, заполняет так, что мне сложно дышать. Они оба заполняют меня. Кей сверху, Бонни снизу. Но все равно еще чего-то не хватает… я не знаю, чего, но знает Кей. Он выдирает из волос Бонни заколку, наматывает гриву на кулак и тянет к себе. Мои губы, губы Бонни и член Кея – вот такой странный поцелуй на троих. А может быть, это Кей имеет нас обоих, сразу, пока мы с Бонни – одно целое…

Меня почти тут же накрыло еще одним ослепительным оргазмом, я кричала и дрожала, пока Бонни с Кеем укладывали меня на пол, и Бонни целовал меня – губы, шею, грудь, живот, и снова, так привычно и правильно – набухшие, безумно чувствительные нижние губы, ловя ртом утихающую волну моего наслаждения. Я толком не поняла, когда Кей оказался позади него. Только по хриплому стону и ладоням, сжавшим мои бедра, почувствовала, что он вошел в Бонни. Я видела их обоих как в тумане: голова Бонни на моем животе, сам он между моих раскинутых ног, и в него сзади вбивается Кей – глаза прикрыты, голова запрокинута… Он так и не разделся, и от этого вся сцена казалась еще горячее и непристойнее. А мне почему-то бросилась в глаза одна мелкая и глупая деталь: запонки. То есть одна запонка с черным блестящим камнем, а вторая выскочила, и белоснежный манжет задрался, обнажив жилистую светлокожую руку – сжимающую смуглое, расчерченное алыми полосами бедро.

Наваждение. Терпкий мужской запах с ноткой «Кензо», туманный и плывущий взгляд Бонни, его стоны-всхлипы в такт движениям Кея, моя собственная открытость – все это казалось наваждением и мороком. Даже подсохшие разводы крови и свежие ссадины на спине Бонни казались художественной росписью, а не чем-то реальным.

Зато их оргазм…

За несколько мгновений до него взгляд Бонни внезапно стал почти осмысленным, он поднял голову, глянул мне в глаза, и присосался, почти укусил меня между ног. Я рефлекторно сжала бедра, вскрикнула – и кончила. Вместе с ними. Одновременно.

Фейерверк, звезды и космос.

Тяжелая голова Бонни на моем животе, его плечи – на моих бедрах, он обнимает меня, словно подушку, и шепчет что-то невнятно-ласковое. Где-то рядом Кей… не вижу его – глаза не открываются. Кажется, он целует меня, гладит по щеке… или мне это уже снится…

Глава 15. Широко закрытые глаза

Разбудил меня холод. Тепло с моего живота исчезло, я попробовала натянуть на себя одеяло – но нащупала только пустоту. Толком не понимая, где нахожусь и что происходит, я подскочила, распахнула глаза…

Кей. Бонни. Комната Синей Бороды. Сорок ударов. Оргазм на троих. Воспоминания – вспышками, я заливаюсь жаром и осознаю, что сижу на полу голая. А Кей ведет Бонни (на его спину невозможно смотреть без ужаса – ссадины, вспухшие алые полосы, кровь) к постели, практически несет. Меня окатывает страхом: что с ним? Он потерял сознание? Ему плохо?

Не успев толком подумать, я вскочила, бросилась к ним – помочь хоть чем-то! И, помогая Кею уложить Бонни на кровать, поймала расфокусированный, как у пьяного, взгляд. Довольный и умиротворенный.

Упав животом на подушки, Бонни пробормотал что-то невнятное и отключился. А я перевела растерянный взгляд на Кея.

– А как же?..

Мне улыбнулись улыбкой кота, сожравшего целую стаю канареек в сметане, и кивнули на дверь:

– Прими душ и принеси влажные салфетки, под зеркалом лежат.

Без лишних слов я подхватила с пола измятый халат, вздохнула – не только измятый, но и в каких-то мокрых пятнах… нет, не надо уточнять, в каких именно! – и пошла в ванную. На себя я лучше смотреть не буду, вряд ли сейчас я похожа на леди.

Случайный взгляд в зеркало в ванной подтвердил опасения. Чумазая, растрепанная, помятая и довольная. Только канареечных перьев на морде не хватает!

Наскоро ополоснувшись и зализав зудящую ссадину на предплечье (кому надо было думать прежде, чем руки под плеть подставлять), нашла салфетки, завернулась в полотенце, а скомканный халат бросила в корзину. Мельком подумалось: не везет бирюзовому шелку. Второй раз мы втроем, и второй раз шелк превращается в тряпки. Джутовый мешок, что ли, завести, чтобы жаба не давила?

Когда я вернулась, Кей уже разделся (главное, вовремя!) и доставал что-то из шкафчика. Скальпель, спирт и огурец?

Нет, не угадала. Какая досада. Спирт и огурец сейчас были бы очень кстати!

Всего лишь тубу с заживляющим гелем и флакон, явно с чем-то обеззараживающим. Джентельменский набор доминанта.

На меня глянули мельком и с понимающей такой ухмылочкой. Видимо, подступающая истерика… нет, лучше «толком не начавшаяся истерика» на моем лице рисовалась ну очень явно. И ладно. И фиг с ней. Я просто сейчас займусь делом, и все как рукой снимет. И краснеть я тоже не буду!

Мы в четыре руки обтерли спящего Бонни. Надеюсь, что просто спящего, уж очень он был горячим. Без кровавых потеков все оказалось не так страшно, как мне казалось. Новый шрам, конечно, будет – но почти незаметный, кожа на правой лопатке лишь чуть рассечена. Ссадины… сейчас выглядит стремновато, но я точно знаю: через два-три дня и следа не останется. А кровь и вовсе из пореза на предплечье, короткого, но глубокого. Откуда он взялся?

На мой короткий вопросительный взгляд Кей ответил пожатием плеч: это точно не я. И поднялся с кровати, куда-то отошел.

Верю, что не он. В ножички они не играли. Я вообще в их комнате ничего колюще-режущего не увидела. Ну да ладно, мало ли где Бонни мог порезаться...

Поддавшись странному порыву, я поцеловала ранку, лизнула, нежно погладила Бонни по спутанным волосам. Безумно хотелось прижаться к нему, обнять руками и ногами. Но нельзя, ему будет больно. Он и так горячий, как в лихорадке, и губы пересохли. Кажется, у меня тоже.

– Спокойствие и минералка, моя леди, – в тоне Кея ласковая усмешка.

Сев рядом, он протянул мне бутылку воды. Пока я жадно пила, убрал прилипшую к щеке прядь за ухо, провел ладонью по шее, плечу – и взял за руку, поднес к губам.

– Жаль, я не умею рисовать. Ты сейчас такая… – он с улыбкой покачал головой. – Мадонна.

– Ты не сердишься, что я вмешалась? – не то чтобы я всерьез считала, что сердится, просто какой-то червячок подгрызал. Наверное, старая глупая привычка считать себя неуклюжей дурындой и стыдиться чуть ли ни всего, что делаю.

Но Никель Бессердечный вместо ответа просто притянул меня к себе, нежно поцеловал и уложил на постель, так и не выпустив из объятий. А мне подумалось: вот глупая. Если бы Кей не хотел, чтобы я вмешивалась, не стал бы мне все это показывать. Просто они с Бонни играли бы где-то еще, подальше от меня. Или хотя бы дверь запер и камеры отключил. Глупая, глупая я.

Я покаянно вздохнула и уютнее прижалась к нему спиной.

– Спи, моя умная колючка. Все хорошо.

Засыпая, я улыбалась. Кей обнимает меня, я держу за руку Бонни, Бонни во сне тоже улыбается. Все хорошо. Сейчас, завтра, всегда.

***

Мне снилось что-то солнечное и бесконечно прекрасное, вот только не помню, что именно. И с этим ощущением солнца и счастья я проснулась.

В полумраке комнаты Синей Бороды.

Одна.

Задавив мгновенную панику, я напомнила себе, что по утрам некоторые люди ходят на работу. Но тут же вспомнила, что сегодня – суббота, у некоторых людей выходной. Ну… наверное, они завтракают? Или принимают душ?

Сев на постели и подтянув одеяло (не помню, откуда оно взялось) до самой шеи, я прислушалась. Вода в ванной шумит?

Нет.

Ладно. Значит – завтракают. Или телевизор смотрят. Ну и что, что я ни разу не видела Кея перед телевизором? В гостиной есть, значит, кто-то пользуется…

Спокойно. Не паниковать. Надо умыться и пойти разведать, а для паники нет никаких оснований. Все хорошо. Раз Кей обещал – значит, все хорошо.

Повторяя это, как мантру, я приняла душ, взяла из шкафа рубашку – белую, льняную, судя по размеру и едва уловимому запаху «Кензо», принадлежащую Бонни. Можно было, конечно, пойти в свою спальню и одеться там, но мне просто хотелось его рубашку. Мы помирились, значит, уже можно.

Как же мне не хватало его эти чертовы три недели! И чего я такая упрямая дура…

Была упрямая, стала умная. И покладистая. И вообще милая няшечка. Как минимум до премьеры!

На душе посветлело, стоило вспомнить, что совсем скоро я услышу Бонни в роли Эсмеральдо. По-настоящему услышу. И буду знать, что он поет для меня. Счастье!

Вся такая сияющая я и пришла на террасу, откуда доносились аппетитные запахи и позвякивание посуды. На пороге чуть не столкнулась с Керри, выносившей пустой кувшин из-под сока.

– Вам кофе, мисс Роуз? – экономка была невозмутима, как сфинкс.

– Гляссе, пожалуйста, – а я улыбалась и любила весь мир без исключения.

До тех пор, пока не обнаружила, что за столом сидит один лишь Кей: он поднял взгляд от газеты (милая аристократическая привычка по утрам просматривать бумажную прессу) и одобрительно кивнул моему наряду. Второе кресло пустовало, прибор был нетронут. Третьего кресла не было вовсе.

На миг замерев в недоумении, я все же села, глубоко вдохнула, медленно выдохнула, и только после этого спросила:

– А где Бонни?

Кей пожал плечами:

– У себя в гостинице, наверное, – он смотрел на меня с каким-то странным выражением лица. Изучающим, что ли.

– Вот как…

Опустив взгляд, я потянулась за бокалом для сока. Кей без комментариев взялся за кувшин, налил мне. На несколько мгновений повисло молчание: я не знала, что сказать и как реагировать, а Кей не приходил мне на помощь. Почему – я не понимала. Я вообще не понимала, что происходит. Почему Бонни ушел? Ведь вчера ночью он звал меня, и я пришла. Он просил прощения – и я простила. Он хотел меня, и я… мы… ему было хорошо! Я не могла ошибиться!

Или могла?

Кей зашуршал газетой, я машинально подняла взгляд.

Он смотрел на меня, отложив газету, склонив голову набок и слегка улыбаясь. Воплощенное спокойствие. Мне захотелось его стукнуть. Но вместо этого я попросила, очень-очень вежливо:

– Объясни мне, что происходит.

– Если бы я сам знал. Но наверняка ничего ужасного.

– После вчерашнего Бонни ушел, и это нормально?.. – кажется, у меня руки дрожат.

– Вполне. Роуз, если ты хочешь узнать, что с ним – спроси у него. Это очень просто, поверь.

– Я?.. Но… он ничего не сказал, прежде чем уйти?

– Может, и сказал, но я спал и не слышал, – все с той же легчайшей иронией. Аристократ, мать его.

– И тебе все равно…

– С ним все в порядке, Маккензи оставил записку, что повез Бонни в гостиницу. Возможно, ему просто нужно побыть одному и немного подумать. Такое случается.

Случается. Ага. Сначала он зовет меня, умоляет о прощении – а получив, что хотел, сбегает в гостиницу, чтобы подумать. Ни слова, ни записки, ничего – просто сбежал. Прелестно. Просто прелестно!

– Что ж, надеюсь, он получит от размышлений максимум удовольствия. – Я улыбнулась Кею с его любимой аристократической непринужденностью. – Что там под крышкой, лосось?

– Лосось по-норвежски, как ты любишь.

Минут пятнадцать я вдумчиво завтракала, обсуждая с Кеем облачность и ветер на заливе. Мы пришли к выводу, что выходить на яхте не имеет смысла: за окном серо, мокро и ветрено. К тому же сегодня в Метрополитен дают «Риголетто», а мы еще ни разу не были в опере вместе.

Что ж. Вечером – опера, днем – бассейн, массаж… и роман. Я две недели не писала ни строчки, пора бы и честь знать.

Когда я уже отложила салфетку, показалось, Кей хочет что-то спросить. Но он промолчал. И хорошо. Потому что я знала, что он спросит: позвонишь Бонни? И он знал, что я отвечу: нет.

Но он не спросил, я не ответила, а через две секунды подумала: я же собиралась быть покладистой няшечкой, а не упрямой дурой. Так в чем проблема-то? Опять детский сад, штаны на лямках? Хватит уже, с меня не убудет, если я сама позвоню Бонни.

Поблагодарила Керри за прекрасный завтрак, поцеловала Кея и пошла искать телефон. На сей раз он был на месте, то есть на тумбе около кровати, и заряжен. Милая, заботливая Керри.

Хорошая, умная я. Давай, набирай номер. Ну?

Набрала. Послушала длинные гудки – десять штук. Напомнила себе, что Бонни может все еще спать, или принимать душ, или делать еще сотню дел, мешающих ответить на звонок. Наверняка увидит вызов и перезвонит. А я не буду паниковать, обижаться и дурить. Не буду, я сказала! Я уже собралась отключиться, когда услышала шаги под дверью и приближающуюся мелодию: «I see trees of green... red roses too», – голосом Луи Армстронга.

Нажала отбой, обернулась.

На пороге стояла Керри со смартфоном в руке.

– Сожалею, мисс Роуз, но мистер Джеральд забыл свой телефон здесь. Если позволите, я отправлю его в гостиницу.

Надо было согласиться и передать с ней же записку, но мне отчаянно хотелось увидеть – как я выгляжу в его телефоне. Музыкальные ассоциации я уже оценила, а вот визуальные? Любопытство – злейший враг кошек!

– Не надо, я… я сама ему отдам, – я говорила на ходу, протягивая руку за чужим телефоном. Неприлично быть такой любопытной? А плевать!

Керри ни взглядом, ни вздохом не показала, что тут что-то не так, просто отдала мне телефон. Мисс дурить изволят? Да на здоровье. После вчерашнего вечера – сущие цветочки.

– Мистер Джеральд остановился в Мандарин Ориенталь, – назвав один из самых дорогих отелей Нью-Йорка, расположенный около Центрального парка, Керри удалилась.

А я с трудом подавила порыв прямо сейчас влезть в джинсы и помчаться к Бонни. Не надо. Кей сказал – ему, наверное, надо подумать в одиночестве. И, может быть, он сам вернется? Он же знает, что я его жду. И Кей его ждет.

Ладно. Сегодня не будем пороть горячку. Для начала заглянем в телефон: как выглядит для него Rosetta? Подобрать графический пароль оказалось крайне просто – буква L, пароль для ленивых раздолбаев. У меня самой такой же. А отпечатком пальца для доступа к телефону он не пользуется. Вот она, разница. Чтобы взломать телефон Кея, наверняка нужен как минимум выдающийся хакер, и то не факт, что он не расплавится у хакера в руках, напоследок показав кукиш.

Чувствуя себя лисой, пробравшейся в курятник, я нашла себя – и целую минуту любовалась на собственную фотку. Одна из первых, сделанных Кеем: я в коротких джинсовых шортах, лифчике от купальника и огромной соломенной шляпе с лохматыми краями, одной рукой придерживаю шляпу (на заливе ветер), другой держусь за леер и смотрю прямо в камеру… То есть на Кея. Улыбаюсь и мысленно обещаю милорду вот прямо сейчас его поймать и изнасиловать. В особо циничной форме, прямо на палубе яхты. А нечего рассекать в одних плавках и дразнить милую, скромную девушку!

Интересно, что чувствовал Бонни, глядя на эту фотку? Ревновал ли к Кею? Все же я не могу до конца понять их отношений, слишком много всего намешано. Вот смогла бы я на месте Кея после вчерашней сессии так спокойно сказать: наверное, Бонни нужно побыть одному? Он не волнуется от слова совсем. Но это не равнодушие, ни в коем случае. Я точно знаю, если Бонни что-то по-настоящему нужно, Кей наизнанку вывернется – и нужное ему даст. Просто так, не требуя ничего взамен. И наоборот тоже. Но я же помню тот огненный дух соперничества между ними на бал-маскараде! Не хуже, чем между двумя матерыми волками ввиду течной волчицы. А их постоянные пари, я и сама слышала как-то раз, и Кей рассказывал. На этой фотке я – трофей Кея. Я выбрала его, уехала с ним. Смотреть на наше счастье… стала бы я так травить душу?

Не знаю.

Бонни стал. Бонни надеялся, что я прощу его, и мы будем вместе.

Черт. Как все было просто всего лишь вчера! Может быть, мне не стоило вмешиваться?

«Умная девочка вчера подошла бы к нему на репетиции и не мучилась бы сегодня», – я почти услышала ироничный, теплый голос Кея.

Черт. Вот почему он такой умный, а я такая дура? Самый важный вопрос мироздания, однако.

Ладно. Хватит страдать фигней. Сегодня пусть Бонни думает в одиночестве и лечит синяки, а потом – посмотрим. Или он придет сам, завтра, или я приду к нему на репетицию в понедельник. На всякий случай, конечно, спрошу у Люси, не репетируют ли они сегодня.

– Где? На пляже мы! И не напоминай о работе! Ненавижу их всех, – тяжело вздохнула Люси. – В понедельник начинаем со светом и костюмами, грядет апокалипсис.

Рядом с ней кто-то прочувствованно выругался по-немецки, а я хихикнула: мы – это значит Люси с Гюнтером. Вот же! Она в два раза его старше и в два раза толще, но он влюблен как шекспировский Ромео. Люси – Джульетта, м-да…

– Я приду посмотреть на конец света, – пообещала я и отключилась.

В понедельник я в самом деле пришла в театр. И кофе принесла, капучино с корицей и шоколадом, как некоторые сицилийские гении любят. Перед обеденным перерывом. То есть в теории он должен был быть через пять минут, на практике же…

Невозможно описать словами первое пришествие Света, Костюма и Грима! Когда я заглянула в зал – на сей раз дверь в партер была открыта – и услышала грохот пополам с матюками, сразу поняла: он пришел. Апокалипсис. На сцене какие-то люди таскали что-то непонятное: элементы декораций? Софиты? Посадочную ногу марсианского звездолета? Хрен разберешь. Кто-то из актеров толпился на авансцене и мешался под ногами, кто-то суетился вокруг рабочих сцены, кто-то с кем-то ругался перед первым рядом партера, все это освещали беспорядочно мечущиеся разноцветные лучи, а поверх всего раздавались такие знакомые, родные итальянские маты…

Я чуть не прослезилась от умиления (и радости, что не я должна наводить порядок в дурдоме). И очень вовремя подумала, что отвлекать сейчас мистера Джеральда – значит нарываться на мат уже в мой адрес. Ему сейчас плевать, любимая Роза мешается под ногами или хрен собачий. Обложит всех, оптом. Так что я лучше подожду, пока светопредставление закончится, и тогда уже будет мистеру Джеральду его кофе и его телефон.

Тихонько пробравшись в центр зала, суть самое тихое и безопасное место, я уже намеревалась присесть и притвориться мебелью, как из мрака внезапно проявился зеленый Том (спасибо осветителю за потрясающий эффект!) и крайне печально воззрился на меня.

– А, это ты, – и тут же сцапал стаканчик с кофе. – Это ужасно. Мы ничего не успеваем!

Он горестно хлюпнул остатками кофе, выпитого в один глоток, еще печальнее воззрился на сцену и принялся жаловаться. Я толком не понимала, на что именно – вычленить из плача Ярославны что-то внятное не представлялось возможным. Так что я просто слушала, даже не пытаясь перебивать. И второй стаканчик с кофе тоже пришлось отдать Тому, все равно кофе остывал, а дурдом и не думал заканчиваться.

Не вовремя я пришла. Надо было часам к восьми, когда на горизонте забрезжит окончание репетиции. Он Томова нытья заболела голова, поддакивать ему надоело смертельно, но ни Люси, ни Джерри так и не спустились в зал – оба голоса слышались то из кулис, то со сцены. А мне уже нестерпимо хотелось сбежать. Все же я не рождена быть жилеткой для гения. Так что я нашла в сумочке какой-то завалявшийся счет, написала:

«Бонни, позвони мне, пожалуйста. Надо встретиться и поговорить. Люблю тебя, Роза».

– Ага, я тебя понимаю, все ужасно, – в очередной раз кивнула я и взяла Тома за руку. – Послушай, Том! Мне нужна твоя помощь. Очень. Иначе мир вообще рухнет.

Том заткнулся и даже посмотрел на меня с некоторым интересом. Даже с узнаванием. Ободренная, я продолжила давать установку:

– Вот телефон Джерри, отдай ему, пожалуйста. И записку отдай, слышишь?

– Слышу, записку. Что случилось-то?

– Ужасное, Том. Если не отдашь телефон и записку, все, апокалипсис и провал. Сегодня отдай, хорошо? Сразу, как закончите.

– Ладно, передам после репетиции, – Том кивнул, в его глазах отразилось понимание.

– Сегодня, обязательно!

– Да понял я, сегодня, – буркнул Том и взял телефон с запиской.

– Спасибо! – я поцеловала его в щеку и быстро-быстро смоталась, пока он снова не завел песню «все плохо, все умрем».

Что ж, я сделала свой шаг. Достаточно внятно? Да, более чем. Бонни получит записку, позвонит, мы встретимся – наверное, прямо сегодня. И, наконец, поговорим. Кей прав, нам давно пора это сделать.

Глава 16. О наваждениях, лихорадке и ревности

Два дня тому назад. Суббота

Он проснулся от холода. Странно, лето в Нью-Йорке, а ему холодно. Кто-то врубил кондиционер на восемнадцать градусов? Раздолбаи… никогда не любил гостиницы. И эта китайская фигня ничуть не лучше прочих…

Нью-Йорк.

Гостиница.

За каким чертом он в гостинице, если у них с Кеем здесь своя квартира? Бред какой-то… и почему так холодно, мать вашу!

Бонни хотел было позвать горничную, почему-то не смог подняться. Номер кружился, постель качалась, все тело ломило, словно он вкалывал двое суток без перерыва. И в голове была такая же мутная хрень.

Прикрыв глаза, – болят, мать их, что я вчера пил? И зачем столько?! – Бонни попытался унять головокружение и вспомнить что-то важное. Что-то, что было вчера… или сегодня… сегодня?

И тут же застонал сквозь зубы. Вместе с обрывками воспоминаний явилась головная боль. Но самое поганое – он вспомнил то, о чем предпочел бы забыть.

Роза видела его с Кеем. Вчера вечером. Видела, слышала и даже пришла потрогать.

Вашу мать! Вашу мать…

Даже зажмурившись, Бонни видел перед глазами сегодняшнее утро: Роза в объятиях Кея, льнет к нему, улыбается во сне. На тумбочке рядом валяются полотенца, ватные тампоны, флакон хлоргексидина, мазь от ушибов. И спят они все в игровой комнате.

Черт! Она не должна была видеть этого. Не должна была видеть его таким слабым и несчастным. То, что Кей делал с ним – это слишком, слишком… Черт. Он – не материал для романа! Не подопытная мышь! Какого черта Кей привез его к себе? Не запер двери?..

Кей не должен был так его подставлять! Это… это почти предательство. Зачем? Ради чего? Кей же знает…

Знает, что Бонни любит Розу. Что Бонни отдаст десять лет жизни, только чтобы быть с ней. Что Бонни скорее сдохнет, чем покажет ей, насколько от нее зависит, чем позволит над собой смеяться. Снова. Хватит с него одной Сирены…

Черт, почему так холодно, где носит Керри?..

– Керри, – позвал он, но из горла вырвался невнятный сип. А знакомая спальня вдруг закружилась и превратилась в чертову китайскую гостиницу, чтоб ей пусто было.

Что делала Роза в Мандарин Ориенталь? Зачем смеялась над ним? Почему написала о нем – так? Счастье – не вместе, успех – на разных континентах, дети – от другого мужчины, от другой женщины, случайная встреча через десять лет, ностальгический букет фиалок… И в финале: «Спасибо за все, Бонни, прощай».

Прощай, у нас нет больше ничего общего, но я рада твоему счастью.

Какому, к черту, счастью?! Зачем так?! Разве она не видит, как ему больно от этого «ничего общего»? Ей все равно… Она закончила роман о больном ублюдке и выбрала Кея… родит Кею детей… Ее ждет счастье – без больного ублюдка Бонни. Все правильно. Такие, как он, не должны размножаться. Не должны жениться.

Она смотрела на него вчера. Смотрела, как он плачет, как он зовет ее, молит о прощении. Коснулась его – с жалостью. Простила. Потому что любит Кея. Отдалась ему – но только ради Кея.

Сегодня утром Роза и Кей были так естественно счастливы – вместе.

А Бонни даже не имеет права ее ревновать. К кому? К единственному другу? Единственному, кто принимает его таким, какой он есть, и любит именно его, больного ублюдка.

Лучше бы он сдох.

Еще б не было так холодно…

Он вынырнул из смутных, тоскливых видений только под вечер, когда в окно били оранжевые лучи заката: такие яркие, что Бонни сразу закрыл глаза обратно. Голову приятно холодило, пахло апельсинами и рядом кто-то сопел.

– А, проснулся, – прозвучало сварливое, и в губы ткнулась трубочка. – Пей. Вот всегда так! Премьера на носу, все разваливается, а ты, ты… а я должен тебя лечить, да? Мы провалимся… мы точно провалимся! Я не пойду это смотреть, я уже купил билеты в Вайоминг, буду кататься на лыжах…

Под горестные стенания Тома Бонни выпил апельсиновый сок с растворенным аспирином. В голове было пусто и ясно, отчаянно чесалась спина, и весь он был мокрый и липкий от пота. Температура, japona mat`. Стресс, переутомление и лихорадка, не надо звать доктора, чтобы поставить диагноз.

Доработался, japona mat`. Надо было в прошлые выходные отсыпаться и трахать ближайшую доступную сучку, а не репетировать и сходить с ума по мадонне. Просить Кея о сессии тоже надо было раньше, пока мозги работали, и ни в коем случае не играть дома! Там же Роза!

Japona mat`.

Бонни зажмурился, так и не открыв глаз.

Кей, конечно, умный. Кею, конечно, виднее. Но получилась опять zhopa. Кей бы, конечно, сказал, что zhopa – в голове у некоторых придурков. И он опять прав, чтоб его. Был шанс поговорить с Розой? Был. Просрал этот шанс? Просрал. Japona mat`.

Ладно. Спишем на лихорадку и бред.

– …в прессе просто ужасны. Ты слышишь меня, Джерри? Я говорю, прогнозы просто ужасны! Нас ждет сокрушительный провал! А ты… а они…

– Заткнись, что ли, Том, – пробормотал Бонни и открыл-таки глаза.

Друг и соавтор бродил по номеру, запустив руки во взлохмаченную рыжую шевелюру, и обиженно сопел. Бедный, бедный Томми! Вместо того чтобы жалеть его, Бонни взял да и свалился. Вселенская несправедливость.

– Ты неблагодарная скотина, Джерри, – Том выдержал ровно пять секунд молчания, и его прорвало. – Я тут…

– Ты был мне родной матерью, я уже понял, – перебил его Бонни. – Я буду век тебе благодарен, если ты поможешь мне добраться до душа.

С видом принимающего смертные муки святого Том таки помог – и добраться, и вымыться, и намазать спину заживляющей мазью. Разумеется, не преминул сделать козью морду и попенять Бонни на опасные игры, вот покалечишься, кто тогда будет…

– Тебя жалеть? Не волнуйся, Томми, дураки обязательно найдутся.

– Эта все твоя мисс Ти! А такая была с виду нормальная! Извращенка!

– Кто бы хрюкал, – поморщился Бонни. – По крайней мере, не педофилка, как твои. Трахать двухметровую ноющую деточку и утирать ей сопельки…

– Как ты можешь! – Том от возмущения аж остановился на полпути от ванной к кровати. – Ты, ты… Я для тебя…

– Ты бы для меня сделал перерыв в нытье, Томми. Задолбал, честное слово.

– Я не ною! Я никогда не ною! – и ведь сам себе верит. Гений!

– Угу. Закажи пожрать, сделай доброе дело.

Томми на мгновение задумался. Видимо, ценная мысль «пожрать» давно не приходила ему в голову. Бедная, бедная деточка, дотумкать до заказа обеда в номер – это ж так сложно! Особенно когда все ужасно и билеты в Вайоминг уже куплены. Никто не удивится, если не в Вайоминг, а во Вьетнам, а дата вылета – позавчера.

– Внутренний телефон на бюро. Мне стейк. Две порции, – Бонни подтолкнул озадаченного Тома в сторону телефона. – Нет, три. Все равно одну ты сопрешь. И горничную, пусть постель сменит.

Пока Том делал заказ, Бонни тоже осенила ценная мысль. Неплохо бы звякнуть Кею, хоть отметиться, что он живой и уже почти здоровый. Ну и узнать, как там Роза.

Но телефона не нашел. Одежда, в которой он сматывался от Кея, отсутствовала – видимо, Маккензи отдал ее в стирку. Бумажник лежал на тумбочке у кровати, ключ от номера там же.  А телефона не было.

– Томми, позвони мне, – попросил Бонни, едва друг и соавтор повесил трубку.

– Зачем?

– Телефон потерялся.

Пожав плечами, Том позвонил. Бонни прислушался – ни звука.

Japona mat`. Еще и телефон потерял. Придурок!

– Абонент недоступен, – отозвался Том через пару секунд.

Ладно. Кею можно позвонить с телефона Тома.

– Дай твой.

Протянув свой телефон, Том уставился на Бонни с детским любопытством. А Бонни набрал Кея, послушал длинные гудки, глянул за окно, на просвеченные оранжевым солнцем сизые тучи, тихо выругался и отключился. У кого-то романтический вечер с любимой женщиной, а у кого-то в программе пожрать, спасти свои уши от еще пары часа жалоб и поспать часов двенадцать. Хороший план. А Кею можно написать смс:

«Я в порядке, братишка. Забыл телефон у тебя, заеду завтра…»

Задумавшись, когда бы поехать за телефоном, Бонни поднял взгляд – и наткнулся на собственное отражение в зеркальной дверце шкафа. Чертовски нехорошее отражение. Морда опухшая, глаза красные, и весь какой-то помятый. Нет. Не стоит показываться в таком виде ни Кею, ни Розе. Особенно Розе. Жалость – совсем не то, что он хочет видеть в ее глазах.

Стерев «заеду завтра», он написал «пришли его мне в гостиницу» и отправил смс.

Вот так. Завтра – отсыпаться и приводить себя в порядок. А в понедельник можно будет и к Кею. Вечерком, после репетиции. Если вчера не показалось – то Роза не будет против его видеть. И они, наконец-то, нормально поговорят.

Два дня спустя, понедельник

Я ждала звонка Бонни, как на иголках, разумеется, ни о каком новом романе и речи не шло. До ужина гуляла по Центральному парку, скормила местным голубям три багета из французской булочной, сама проголодалась, как черт. Набрала Кея, позвала ужинать и танцевать в прелестный итальянский ресторан над заливом, и пока ужинали и танцевали – раз сто надавала себе по рукам, чтобы не проверять – не пропустила ли звонок от Бонни. Наконец, Кею надоело смотреть на мои терзания.

– Позвони, не выедай себе мозг, Роуз.

– Так заметно, да?

Кей вместо ответа только рассмеялся и поцеловал меня в нос, так что я почувствовала себя почетной выпускницей детского сада.

Позвонила. Тут же, из ресторана.

«Абонент недоступен, перезвоните позднее».

– Они что, до сих пор репетируют? – я выразительно глянула на часы, показывающие без пяти десять.

– Запросто. Или после репетиции отрубились прямо в гримерке. А то ты не знаешь, как это бывает.

Я только вздохнула: знаю. Именно так оно и бывает накануне премьеры. Ну, может быть, завтра позвонит. Или я сама к нему схожу. Только надо будет как-нибудь миновать Тома и его нытье. А лучше напишу-ка я ему еще раз. Мало ли, Том записку не передал, с него станется.

«Бонни, позвони мне, пожалуйста. Ti amo».

И отправила, пока не передумала. Все мое женское воспитание вопило дурным голосом, что навязываться нельзя, что уважающие себя девушки так не поступают, что первый шаг должен сделать мужчина, и второй, третий, четвертый и десятый – тоже, а мое дело сидеть в башне и ждать у моря погоды. Но под понимающим взглядом Кея послать доводы воспитания лесом было на удивление просто. Может быть, потому что сейчас я точно знала, что прекрасна и любима? И не каким-нибудь непризнанным андеграундным гением в стильном черном прикиде в честь загубленной жизни.

Даже не верится, что моя тайная мечта сбылась. Я ж даже надеяться не смела, что Ирвин Говард заинтересуется мной всерьез! И тем более назовет «моя леди». Чудеса!

Видимо, чтобы мне таки поверилось, а может быть, чтобы отвлечь от метаний «позвонит или не позвонит», достойных пэтэушницы, Кей пообещал рассказать сказку на ночь.

– Страшную?

– Очень!

– Но только если у меня будет под боком что-то теплое, пушистое и надежное.

– Плюшевый мишка?

– А у тебя есть плюшевая пижама?

– Миледи знает толк в извращениях.

Под милую и ленивую пикировку мы вернулись домой, и я получила свою вечернюю сказку, а заодно ответы на пару-тройку так и не заданных вопросов.

Глава 17. Сказка на ночь

– …потом мы махнули в Прагу. Болтаться по Европе в общем-то было неплохо, но мне уже поднадоело. Ну, знаешь, когда всю жизнь ни единой свободной минуты, поначалу – ты пьян от свободы, наслаждаешься новым опытом и все такое, но вскоре осознаешь себя дерьмом, болтающимся в проруби. Бесконечные незнакомые трассы, случайные подработки то в автомастерской, то в очередном стрип-баре, случайные бабы под косячок… весело, только если недолго. Так что в Праге мы решили зависнуть хотя бы на несколько недель. Подработать, и на зиму махнуть куда-нибудь в Испанию или Грецию, а то и в Марокко. Перелетные байкеры, есть такие птицы-тупики…

Кей рассказывал, иронично улыбаясь потолку нашей спальни, а я любовалась и удивлялась: как он меняется, вспоминая темное прошлое! Как будто становится моложе, наивней, ранимей. Даже говорит иначе – от лорда Говарда вы не услышите слов наподобие «косячок» или «птица-тупик».

– Дай угадаю, Бонни опять танцевал в каком-то клубе, а ты… нет, это была не автомастерская. Никель Бессердечный не стал бы тратить месяц своей драгоценной жизни на карбюраторы и глушители. Ты играл на бирже?

Кей рассмеялся и подгреб меня подмышку.

– Ты почти угадала. Но не совсем. Для биржи нужен стартовый капитал, а у нас была дыра в кармане. Я одолжил старенький ноут у менеджера клуба, где танцевал Бонни, неделю изучал местную деловую прессу, кое с кем списался… а потом на все, что Бонни заработал за неделю, купил на распродаже деловой костюм, часы в ломбарде… видела бы ты, как я торговался за этот несчастный «Роллекс» китайского производства! Но самая засада была с руками, да… – Кей повертел в воздухе кистью: идеальный маникюр, идеальная кожа. – Бизнесмен с руками автомеханика, это даже не смешно.

– Пфе! Тебе достаточно только сделать бровью вот так… ага, именно так! – я нежно погладила скептически изогнутую лордовскую бровь, – и все сразу поймут: принц инкогнито. Как минимум граф!

Он снова рассмеялся, а я его поцеловала. Обожаю, когда Кей смеется!

– В общем, махинация была что надо. Две недели пыли в глаза, переговоров, обещаний, десяток завиральных бизнес-планов, многозначительные намеки… Вот это в самом деле было весело! Правда, если бы датчанин, которому в итоге достался завод, меня не узнал, черта с два бы все выгорело. В таких делах нужна репутация.

– И сколько ты заработал на этой махинации?

– Сущую мелочь, честно говоря. Сорок две тысячи евро.

Я уважительно присвистнула. Лорду Говарду может и мелочи, а мне – офигеть какие деньжищи.

– И с ними вы махнули в Грецию?

Об их путешествии по Греции в романе «Бенито» было целых две главы, но послушать еще подробностей я бы ни за что не отказалась. Еще было немножко жаль, что Кей не рассказал о махинации до того, как роман отдали в печать. Хотя с другой стороны – не все стоит светить в романе, особенно, что касается Кея.

– Нет. Я думал, мы останемся в Праге на зиму. Бонни бы вполне успел поставить свой мюзикл. – Кей нахмурился и вздохнул. – Но я оказался оптимистичным придурком.

– Ты, и придурком? Не верю.

– Ну и зря. Я оказался фантастическим придурком. Чуть не загубил все…

***

– …мы могли бы обсудить еще одно интересное дело, мистер… Кей, – датчанин улыбнулся так выразительно, что Кею захотелось дать ему в ухо. Ладно, хотя бы упомянул о скромном вкладе никому не известного мистера Кея в трехсотпроцентный рост акций «Драккар инкорпорейтед» наедине, когда у Кея свело скулы от улыбок, и он смотался в клозет немного передохнуть. – Пообедаем вместе?

– С удовольствием, герр Олафсон, – с такой же вежливой гримасой согласился Кей.

Пообедаем, обсудим, на следующей неделе, разумеется. Нет, я в ближайшее время не собираюсь в Данию или Германию, а намереваюсь остаться в Праге, прекрасный город… да, отличный ресторан, стейки почти как в Шотландии… нет, я не играю в гольф нигде, кроме Роял Туна, так что партию – в другой раз…

У датчанина глаза разгорелись от открывающихся перспектив, а Кей рассмеялся про себя: вот так и опускают с небес на землю. Это не его гениальные предложения произвели неизгладимое впечатление, а портретное сходство с лордом Говардом-старшим и финансовые новости за прошлый год. Интересно, остальные участники сделки тоже его опознали и молчат из вежливости? Или не так хорошо запоминают лица, мелькающие во «Время – Деньги»?

Неважно.

Главное, все удалось, пусть даже операция смахивает на мелкую махинацию. Все отлично! Стоит признаться – себе, только себе! – без привычного дела чего-то не хватало. Свобода, трасса и безделье тоже давали дозу адреналина, но совсем не того. Даже идея устроиться пилотом в местный аэроклуб уже не казалась такой уж привлекательной, даром что о подобной жизни Кей мечтал чуть ли не со студенческой скамьи.

В чем-то отец оказался прав: если талантом не пользоваться – он хиреет, болит и нарывает.

С другой стороны, если принять предложение датчанина и время от времени работать на него, исключительно внештатным консультантом… не только на него… может, прикупить себе небольшой заводик по производству байков, составить конкуренцию «Драккару»…

– Конечно, только между нами, мистер Кей, – датчанин ухмыльнулся и едва не облизнулся, но оставил Кея наедине с писсуарами. Отличное место для ведения деловых переговоров, Голливуд, мать его!

Кей рассмеялся. О чем ты мечтаешь, ненаследный принц? Впрячься в ту же лямку, только вместо лайнера тянуть самокат? О да, сделать из местных драндулетов достойных соперников «Драконам» – очень, очень увлекательное дело. Но разве ради этого ты сбежал из Лондона?

Еще бы понять, ради чего…

Интересно, что там поделывает Бонни? Опять танцует стриптиз, пьет текилу и трахает очередную сучку с парой тысяч евро в кармане?

Не то чтобы Кей ревновал друга… ладно, друга и любовника!.. или не одобрял случайный секс… ладно, не одобрял. Подхватить заразу, как раз плюнуть. И то, что для заказа «приватного танца» в клубе требуют справку от врача, ничуть не успокаивало.

Почему-то всего пару недель назад ему было все равно. То есть он вообще не думал о такой ерунде, как здоровье. И о будущем не думал. Но с тех пор, как Бонни сказал о мюзикле, все изменилось. Разом. Стало вдруг понятно, ради чего Ирвин Говард послал к черту семью, корпорацию, миллионы и даже оставил любимый «Спайк» скучать в ангаре (это если лорд Говард-старший его не продал, как дорогую и никчемную блажь). Ради встречи с бешеным гением Бонни, ради его мюзиклов, ради чего-то более осмысленного, чем бесконечные цифры и графики. Ради чего-то живого.

Черт. Стоило всю жизнь ненавидеть искусство, чтобы вот так влипнуть?

Судя по отражению в зеркале – стоило. Потому что ни капли сожаления, раскаяния и прочей чуши в мистере Кее не наблюдалось. А вот почти забытый сигнальный огонек «иду на взлет, кто не убрался с полосы – сам дурак» очень даже горел.

Да. Стоило. Ради чертова мюзикла «Из жизни кошачьих», поставленного на деньги от чертовой мелкой махинации на чертовых задворках Восточной Европы.

Из клозета Кей вышел в совсем другом настроении. Поклонился деловым партнерам, пожелал им приятного аппетита и отличного вечера…

– …прошу простить, у меня срочные дела. Был очень рад знакомству.

– Но мы хотели… – похоже, не только датчанин такой наблюдательный. А может, на чеха произвела впечатление деловая хватка. Не суть.

– Вы знаете, как меня найти, – оборвал на полуслове, улыбнулся, развернулся, ушел.

Да, именно так. Мистер Кей вполне может себе позволить начхать на деловой этикет – он же не лорд, от него никто и не ждал изысканных манер. И мистер Кей вполне может себе позволить уйти из ресторана пешком. Его «Спайк» на здешних узких улочках не помещается.

Сунув швейцару на выходе полсотни евро, Кей сощурился на заходящее солнце. Закаты в Праге прекрасны! И сама Прага – великолепна! А в двух кварталах отсюда Бонни закончил уже танцевать свой стриптиз и ждет новостей. Что-то он такое говорил о неплохом зальчике для репетиций? Что ж, для начала им хватит. Снять зал, собрать труппу, что там еще нужно для мюзиклов… ладно, Бонни знает – а Кей выучит. В конце концов, почему бы ему не стать продюсером? Если он продал руины завода мотокультиваторов под производство нанороботов, продаст и мюзикл про собачек. Или кошечек. Не суть.

Прага. Полчаса спустя

– Отличная новость, Британия! Поехали!

– Утихни, Сицилия. Тебе через час снова на сцену. – Кей с сомнением посмотрел на мечущегося по номеру Бонни. Какой-то он сегодня дерганый, и этот его восторг чересчур восторженный.

– Успеем. Ну же, Кей! К черту тянуть кота за яйца, есть бабки – поехали, договоримся с Грегом. Отличный зал! Сам увидишь, давай уже, двигаем.

Глянув на часы, Кей кивнул. Час пятнадцать, зал через улицу, успеем.

Сомнения одолели его ровно на въезде в переулок. Такой же узкий, как все прочие, и даже не слишком грязный. Но пахло тут дерьмом. Не физически. Особенно сильно пахло от краснокирпичного заводского здания – древнего, обшарпанного, но на удивление с целыми стеклами. На крохотной стоянке у подъезда – металлическая дверь, камера наблюдения в решетчатой коробке – сиротливо приткнулись невзрачный «ситроен» и потрепанный байк.

Припарковав свой, Кей стащил шлем, хмуро огляделся.

– Дерьмовое местечко. Нам это не подходит.

– Нормальное место, не парься. – Бонни тоже снял шлем и смотрел на синюю дверь в потеках ржавчины, как на пещеру с сокровищами. – Ты зайди внутрь, зайди, давай! Тебе понравится!

– Не понравится. Поехали отсюда.

В глазах Бонни мелькнуло сомнение, он уже почти собрался надеть шлем, – а Кей почти выдохнул с облегчением, – как синяя дверь бесшумно (паранойя тут же завопила: аларм!) открылась, и на пороге показался высокий бородатый парень, улыбнулся Бонни:

– Привет! Заходите, что ли, – позвал по-английски с ужасным местным акцентом и распахнул дверь шире. Ясные синие глаза, располагающая улыбка, небрежная короткая стрижка, полосатый свитер, открытые ладони – все в его внешность просто кричало: я отличный парень, никакого подвоха, верьте мне! – Грег, будем знакомы, – теперь он улыбался Кею.

Изумительная улыбка, хоть в рекламе клиники домашних животных снимай. Вызывает доверие на уровне инстинктов. Если видите такую – знайте, перед вами актер и/или мошенник. Любого профиля, от продавца патентованных антихраповых сосок до кандидата в президенты.

– Будем, – кивнул Кей и положил руку Бонни на плечо. – В другой раз.

– Да ладно тебе, Британия, – обернулся к нему Бонни. – Чех отличный парень. Пошли, глянешь зал.

Кей покачал головой.

– Двигаем, Сицилия. Это не для нас.

Вздохнув, Бонни с сожалением взялся за шлем, а Кей кинул косой взгляд на чеха: ну, давай, проколись. Но тот, сука, даже не изменился в лице. Все так же дружелюбно кивнул:

– О`k, хорошего вечера, – и стал закрывать дверь.

И тут Бонни сломался. Опустив шлем и упрямо сведя брови, слез с байка, повесил шлем на руль и зашагал к чеху. Тот словно не видел – секунду или полторы продолжал закрывать дверь. Достаточно медленно, чтобы Бонни успел дойти, но недостаточно, чтобы почувствовал фальшь.

– Погоди, – Бонни втиснулся в полузакрытую дверь; чех сделал вид, что немного удивился, этак рассеянно и пофигистично. – Я хочу глянуть еще раз. Кей не в духе, бывает.

– Ну… если ты хочешь… – тоном «мы впустую теряем время». – Ладно…

Про Кея оба словно забыли.

Вот черт! Какой-то мелкий мошенник его переиграл! Его, ненаследного принца корпорации «Драккар»!

От офигения он упустил момент, когда еще можно было если не остановить упрямого сицилийского осла, то хотя бы пойти с ним. Но с другой стороны – Бонни не пацан, чтобы водить его за руку. Если его надуют на несколько тысяч евро, это пойдет ему только на пользу. В другой раз будет прислушиваться к умным людям.

Сплюнув на потрескавшийся асфальт, Кей надел шлем, выжал сцепление – и с ревом умчался из чертова переулка. Надо Бонни просрать десятку – да на здоровье.

Чернявая официантка, курившая у заднего входа в клуб, отшатнулась с дороги. Встретившийся в коридоре толстяк-менеджер начал что-то говорить, но заткнулся на полуслове. А Кей, бросив мотоциклетный шлем на пол номера, а ключи на кровать, развернулся и вылетел прочь, словно за ним черти гнались. Спортзала в гребаном клубе нет, чучела начальника – тоже, зато на заднем дворе есть перекладина. Немного простой и здоровой физической нагрузки крайне положительно влияет на нервную систему! На желание убивать – тоже.

Связно думать Кей смог, только когда дрожащие руки соскользнули с мокрой от пота перекладины. Глянув на ладони, он отстраненно подумал: не только от пота. Надо было остановиться раньше, свежесодранные мозоли завтра будут болеть. И черт с ними. Где чертов сицилийский придурок, интересно? Вернулся? Вряд ли его закопали на том заводике, кому он на хер нужен, да и свидетель есть… Где он, мать его через колено!

– Hej, chlape! (Эй, парень, – чешск.) – послышалось от задней двери клуба.

Вроде менеджер. Кому это он, вроде дворик пустой.

– Mluvím s někým, kretén? Ty, britský čenich! (Я с кем разговариваю, придурок? Ты, рыло британское! – чешск.)

Кей удивленно обернулся. Рыло британское – это он, что ли? Судя по презрительно выпяченным губам толстяка, имели в виду именно его. М-да. Как вам жизнь люмпена, лорд Говард-младший, не надоела?

– Вы что-то хотели? – спокойно спросил он.

Хотел. Из смеси чешского, ломаного английского и брызганья слюной Кей понял только одно: Бонни не вернулся.

– Pět minut! Пять минут, работать! Вы прочь, kurva! Fuck! – менеджер ткнул пальцем в Кея. – Kurva нет, ты работать! Ty, britský čenich!

Ага. Бонни нет – работать Кею, или их выгонят на улицу. Все просто и понятно. Прелестно, просто прелестно! Что, лорд Говард-младший, вы никогда не танцевали стриптиз на задворках Восточной Европы? Самое время научиться. Или заканчивать уже этот цирк. Надоело.

– Да иди ты, – так же спокойно ответил Кей, стягивая промокшую насквозь футболку. – Тебе надо, ты и работай, kurva.

Толстяк побагровел, сжал кулаки, но вместо того, чтобы шагнуть к Кею – отступил. Прошипел что-то на тему «вон отсюда» и что-то матерное.

Не обращая внимания на шипение, Кей утерся майкой и швырнул ее в менеджера, проходя мимо. Все. Хватит изображать люмпен-пролетариат. Достало. Забрать байк, деньги, Бонни – и валить отсюда. Снять комнату в нормальной гостинице, купить уже заводик и заняться делом. Никаких больше стриптизов и приватных танцев. Хватит!

Он почти дошел до той жалкой комнатушки, которая здесь называлась номером, как в другом конце коридора показался Бонни. Довольный, как будто ему миллион денег дали, и с блестящим взглядом.

– Все зашибись, Британия! Я договорился, начнем на той неделе, – начал он издали. – Грег отличный парень, я ж говорил!..

Сделав пару шагов навстречу, Кей поймал сицилийского придурка за плечи, встряхнул:

– Ты что курил? – и тут же, принюхавшись, выругался. Травой от придурка не пахло, зато крылья носа характерно порозовели.

– У меня есть кое-что получше, – расплылся тот в радостной ухмылке и полез обниматься. – Отличный порошок, Британия, для этой деревни просто отличный порошок!

– Твою мать. Кусок идиота… – оторвав Бонни от себя, Кей запихнул его в номер и запер дверь. Вот только не хватало, чтобы толстый гандон услышал и сдал их в полицию.

– Сейчас… – сицилийский придурок радовался невесть чему и любил весь мир, но больше всего – Кея, и жаждал срочно с ним поделиться. Радостью и порошком. Мать его.

Словно не замечая злости Кея, Бонни вытащил из кармана джинсовой куртки пакетик, оглядел номер – и остановился взглядом на гладкой столешнице. Самое то место, чтобы насыпать дорожку.

Черт. Кто-то тут – придурок, и не факт, что сицилийский. Кто в Польше косячок принес? И курил их Бонни не в одиночку. Вот то-то же, высокоморальный лорд. Раньше надо было думать – что последует за косячками, и понравится ли вам эта дрянь.

– Не стоит, – Кей положил ему руку на плечо.

– Да ладно тебе, от щепотки кокса никто еще не помер, – Бонни был непрошибаемо счастлив. – Тебе не идет морда кирпичом, Британия. Улыбнись, жизнь прекрасна.

– Охереть, как прекрасна. Ты что, на все бабки взял дури?

– Ну, ты меня совсем за идиота не держи, Британия.  Всего на штуку, остальное – за студию. И чего ты взъелся на Грега…

– С того, что дилеров я предпочитаю видеть дохлыми. На худой конец, за решеткой.

Бонни фыркнул, но пакет с порошком спрятал.

– Зануда. Пошли вниз, жрать охота.

На мгновение Кей усомнился – может, не стоит изображать для Бонни папочку? Каждый имеет право сходить с ума так, как ему нравится. И гробиться в свое удовольствие. И если некоему лорду гробиться неохота, никто ж не заставляет. Надо просто оставить человека в покое, а не делать счастливым на свой вкус. Сам не так давно сбежал от «правильного» счастья, вот и нечего теперь.

Только увести Бонни отсюда. У толстяка на них обоих теперь зуб, с него станется сдать их в участок.

– Бери рюкзак, Сицилия, здесь нам больше не рады, – велел Кей, распахивая шкаф и сдергивая со штанги одинокий серый костюм.

Бонни удивленно обернулся.

– С чего бы?

– Во-первых, один упертый баран пропустил свой номер, – он разложил костюм на кровати и принялся его аккуратно скатывать. Так меньше помнется. – Во-вторых, другой упертый баран отказался танцевать стриптиз за первого и наступил на хвост менеджеру. В-третьих, у первого барана в кармане порошка на три года за решеткой, а местная полиция неровно дышит к американцам. – Скатанный костюм отправился в рюкзак, следом за ним смена белья и две грязные рубашки. – Я думаю, уже достаточно причин. – Увенчали композицию туфли, завернутые в бесплатную рекламную газету.

– Ну и зря, у тебя бы отлично получилось! – Бонни выразительно оглядел Кея с ног до головы и ухмыльнулся. – Дамочки были бы в восторге.

– Так ты идешь или остаешься ждать копов? – Кей закинул рюкзак на плечо.

Ничего не ответив, Бонни вытащил из шкафа свой рюкзак, покидал в него джинсы, майку и прочую мелочевку, и пошел к двери. Не оглядываясь. Гордая, мать ее, Сицилия.

Глава 18. Пару слов о настоящей мужской дружбе

Они разминулись с копами на выезде из переулка. Кей молча пожелал толстопузому стукачу сдохнуть, а себе – больше не влипать ни в какие дела с дурью. Каким надо было быть идиотом, чтобы своими руками покупать траву! Все, хватит. Безделье плохо влияет на мозги, а из лордов не получаются нормальные люмпены. Пора завязывать.

На этот раз он сам выбрал обычный, в меру чистенький, абсолютно скучный мотель в паре километров от города. Снял номер, оплатив двое суток вперед. И даже не оглянулся, идет ли за ним Бонни. Взбрыкнет и свалит – да на здоровье.

Не свалил. Молча последовал за Кеем до номера, кинул рюкзак в угол, ушел в душ. Так же молча съел свою половину пиццы и завалился на кровать. На свою половину кровати. На Кея даже не глянул.

А у Кея, пока он заказывал пиццу, ходил в душ и, лежа в кровати, бездумно листал новостные страницы в нетбуке, перед глазами мелькали сине-зеленые неоновые пятна воспоминаний. Свежих, всего-то полтора месяца прошло. Всего полтора или целых полтора? Клуб Ласло, ночной разговор двух ненаследных принцев, внезапное – и сумасшедше теплое, согревающее до самого сердца, – доверие.

У лорда Ирвина Роберта Говарда никогда не было друзей. Даже с Кирстен все было совсем иначе. Официально. На полунамеках. И он даже не был уверен до конца, что Кирстен правильно поняла, чем вызван его отказ от свадьбы. Они никогда не говорили так, как с Бонни. Не были настолько близки.

Глупо. Сблизиться с бешеным ублюдком, поверить в него – и не понять, что его единственное стремление это никакой не мюзикл, а саморазрушение. Бегство.

Безумно жаль, что их пути расходятся. Там, где дурь – никогда не будет ни Кея, ни лорда Говарда. Так что тянуть кота за яйца нет смысла. Бонни хватило бы оставшихся тридцати штук на постановку, но что бы он сейчас себе или Кею ни врал, он спустит их на дурь. И сдохнет. С другом или без, у наркош финал один.

Что ж. Он сам выбрал. Не Кею за него решать – бесполезное это дело. Можно сколько угодно объяснять, увещевать, помогать, лечить, но если где-то в мозгу сидит «чужой», он рано или поздно включится. Зависимость – она не в крови, нет. Она гораздо глубже.

Кей так и уснул с включенным нетбуком. И ему снилось, что ноут исчез, а его кто-то укрыл одеялом и обнял, прижавшись всем телом. Кто-то очень нужный, очень близкий. Кто-то, кто должен быть рядом – всегда, что бы ни случилось. И во сне он совсем не удивился, когда его поцеловали в губы, погладили по животу, взяли в ладонь поднявшийся член. Он сам потянулся к горячему, жилистому и такому родному телу – ласкать, прижать к себе… но сицилийский ублюдок выскользнул – вниз, губами и ладонями, всем телом, и взял его в рот. Кей застонал, вцепившись пальцами в спутанные волосы, насаживая на себя – и то ли под закрытыми веками, то ли перед открытыми глазами, мелькали сине-зеленые неоновые пятна, и мерещился хрипловатый, глубокий голос с итальянским акцентом. Он кончил почти сразу, так было сладко, так правильно и необходимо: именно эти руки, этот рот, эти плечи под ладонями… Именно это жесткое, гладкое тело, скользящее по нему и содрогающееся в оргазме – ему на живот, прижавшись так, что лезвие ножа не просунуть между, выдыхающее ему в плечо что-то невнятное, заканчивающееся на «Кей».

А потом Бонни поднял голову, и Кей целую секунду смотрел в темные, до краев полные тоски и нежности глаза. Одна капля тоски и нежности перелилась через край и блестела на длинных ресницах. Кею почему-то захотелось дотронуться до нее, стереть, и он даже поднял руку, потянулся – но Бонни уткнулся ему в плечо, спрятался, так что рука скользнула по волосам и запуталась в них.

– Спи, Британия, – тоска и нежность опять переливалась через край, звучала в шепоте, ласкала обнаженную кожу.

– Добрых снов, Сицилия, – так же тихо шепнул Кей, подтягивая одеяло на смуглые плечи, касаясь губами шелковых, пахнущих дешевым шампунем прядей и понимая, что когда сицилийский ублюдок вздумает подыхать, он будет рядом. И сделает все, чтобы этот дебил сдох как можно позже.

Вот только у дебила обнаружилось совсем другое мнение.

Утром обнаружилось, когда Кей проснулся от звука расстегиваемой молнии. Уже одетый, Бонни что-то пихал в рюкзак – с выражением ослиной решимости на морде. Сцена из дешевой комедии, мать вашу. Надо только подать реплику вроде «дорогая, куда же ты». Любопытно, он собирается по-тихому слинять или сказать пару-тройку пафосных слов?

– Проснулся, – буркнул Бонни под нос, с визгом застегнул молнию рюкзака и обернулся, сверкая злющими глазами. – Хай, Британия.

И закинул лямку на плечо.

– Сваливаешь.

– Ага. Не скучай тут, – криво ухмыльнулся сицилийский осел.

– Никакой оригинальности, – сев на постели, Кей окинул ощетинившегося Бонни скептическим взглядом. – Тарантино это уже снимал. Мне тут положено заявить что-то вроде «положи бабки на место и вали, козел»? Или зловеще «я тебя найду, и ты пожалеешь»?

– Можешь засунуть бабки себе в задницу, – сицилиец презрительно кивнул на раскрытый шкаф, где так и валялся рюкзак Кея, и отвернулся, направился к двери. Даже фак не показал. А ведь отлично играет!

– Стоять, – велел Кей.

Бонни на миг замер, дернул плечом, но не остановился. Придурок, ведь так и уйдет же.

Соскочив с кровати, Кей в два прыжка его догнал, развернул за плечи и впечатал спиной в закрытую – все еще закрытую – дверь. Рюкзак шлепнулся на босую ногу, чувствительно ударив по пальцам. Кей оттолкнул его ногой и уставился Бонни в глаза. Сцена из дешевого боевичка или комедии? Плевать. Он не режиссер, ему можно.

– Что за вошь тебя укусила, Сицилия?

– Отъебись, – подчеркнуто ровно, с ядовитым презрением уронил Бонни. Он и не пытался вырваться, сделал вид, что расслабился – но жилка на шее пульсировала слишком быстро и сильно, почему-то наводя на мысль о тиканье бомбы.

– Не убедительно.

Тем же ровным и презрительным тоном Кею по-итальянски сообщили, в какой позе кусачая вошь имела Кея, его родню и его байк, а также куда он может засунуть убедительность и все свое прочее занудство. Ему также было предложено пойти в полицию и нажаловаться папочке на нанесенную аристократической спеси обиду, а потом заняться с полицией, спесью и папочкой противоестественным сношением.

Кей невольно восхитился и даже пожалел, что мало практиковался – такие красивые обороты! Настоящий сицилийский фольклор! А играет-то как, вот прямо бери да верь.

– Красиво, но не по делу, Сицилия.

Бонни дернул плечами, пытаясь стряхнуть его руки, и поморщился.

– Достал, – сквозь презрение внезапно пробились усталость и тоска. Видимо, Бонни сам это заметил: заткнулся, сжал губы, глянул с ненавистью.

– Ага, это уже ближе. Конкретику, Сицилия. Чем достал, когда достал. Не стесняйся, выкладывай.

Маска ненависти на лице Бонни дрогнула, он весь напрягся… Кей почти поверил, что сейчас придурок скажет, что не так – но он только прошипел сквозь зубы «отъебись» и врезал Кею кулаком поддых, а ногой – по колену. То есть метил именно туда, но чуть не успел, рефлексы Кея не подвели: сгруппироваться, пропустить удар мимо, ответить…

Они покатились по полу, сшибая хлипкую мебель, и Кей как будто со стороны наблюдал за дракой, скептически морщась. Дешевая постановка. Ни один не бьет в полную силу, и хоть сицилиец дерется грязно, но видно же – не хочет покалечить. А ведь мог бы, легко. Да и Кей мог бы его убить – так же легко.

Придурки. Оба.

В конце концов Кею эта дурь надоела, и он заломал-таки сицилийского осла, подмял под себя (мордой в колючий ковролин), схватив запястье на излом и прижав своим весом к полу.

– Не дергайся, покалечишься.

– Твою мать, – выдохнул Бонни и расслабился, признавая поражение. – Не брал я твоего бабла.

– Зря. Это твое бабло.

– Твою мать, – еще тише повторил Бонни. – Просто позволь мне уйти.

– Не сейчас, – Кей приподнялся, но не выпустил запястье бешеного ублюдка. – Ремень дай.

Бонни замер в недоумении.

– Ты двинулся?

– Ага. Расстегивай ремень и давай сюда, – чтобы исключить непонимание, сжал вывернутое запястье и самую малость, на миллиметр, повернул. Больно, но без травм.

– Сумасшедший, ты мне руку сломаешь!

– Не сломаю. Ну?

– Твою мать… – выдохнул сицилийский осел, зажмурился, приподнял бедра и полез свободной рукой расстегивать пряжку. Вынул ремень, отдал. Позволил связать себе руки за спиной. К удивлению Кея, без единого комментария.

И к еще большему удивлению Кея – ему самому это нравилось. Странное, дразнящее и немного нереальное ощущение полной власти. Доверия. Нужности. Словно Бонни подчиняется только потому, что сам этого хочет, а не потому, что его заставили.

А ведь мог бы вырваться. Сейчас, пока руки еще свободны, мог бы. И Кей бы не стал его останавливать, несмотря на то, что хочется спустить с придурка штаны и от души выдрать. Или наоборот, потому что хочется, очень хочется. Так, что яйца ноют.

Ладно. Со своими странными реакциями Кей разберется потом. После того, как выяснит кое-что насчет Бонни. Он не вырвался и не ушел – тем лучше. Значит, Кею не приснилось, и придурок пытается сбежать не от него, а от себя.

– А теперь выкладывай, что за вошь попала тебе под хвост, – сев рядом, на полу, Кей погладил Бонни по напряженным плечам.

– Да иди ты, – еле слышно отозвался тот и отвернулся.

– Ведешь себя, как малолетний придурок, – вздохнул Кей.

Поднялся, нашел свои джинсы, вынул из них ремень. Взвесил на руке. Криво улыбнулся Бонни – тот смотрел, не отрываясь, с каким-то странным выражением: то ли ненависть, то ли усталость, то ли голод. Что ж, и с этим разберемся.

Не обращая внимания на злобное шипение, Кей поднял Бонни за волосы, отвел к столу. Сам расстегнул и спустил его джинсы. Надавив на плечи, заставил его лечь животом на столешницу.

– Извращенец, – пробормотал Бонни.

Кей молча согласился с тем, что извращенец. Но это не повод отпускать придурка, чтобы тот сдох под наркотой, не так ли? И так же молча ударил ремнем по голым ягодицам.

– Извращенец, – с нескрываемым удовлетворением повторил Бонни и тут же резко выдохнул от второго удара, куда более сильного.

Отвесив полдюжины, Кей положил ладонь на вздрагивающую поясницу, огладил покрасневшие ягодицы. Горячие. Гладкие. Под его рукой Бонни тихо, почти неслышно застонал и выругался – невнятно, по-итальянски.

– Вторая попытка, малыш, – Кей легонько шлепнул его по заду и убрал руку: слишком приятно было его трогать. Слишком возбуждающе. – Какого черта ты решил свалить?

– Лысого, – буркнул Бонни, сглотнул и напрягся в ожидании удара.

Но вместо удара Кей снова его погладил, провел пальцем между ягодиц вниз, к яичкам. Убедился, что у больного ублюдка стоит.

– Плохой ответ.

– Хочешь меня трахнуть, так не тяни, гребаный…

Кей не позволил ему договорить, ударил ремнем – на сей раз не сдерживаясь, в полную силу. Бонни задохнулся, вздрогнул и простонал:

– Маньяк.

– Тебе стоило просто попросить, малыш, – Кей нежно провел по вспухающему следу поперек ягодиц. – Ты же знаешь, я не откажу тебе.

Ударом он закончил фразу и прикусил губу, чтобы не застонать самому – вместе с Бонни. Чертов ублюдок откровенно перся и хотел еще, а у Кея от этого всего откровенно сносило крышу.

– Трахни меня, – ублюдок раздвинул ноги, насколько позволяли болтающиеся на щиколотках джинсы, и прогнулся в пояснице. – Пожалуйста.

Кей едва не поддался. Но едва не считается, не так ли?

– Непременно, малыш. Мне нравится, как ты просишь, – он огладил смуглые ягодицы ремнем, а пальцами – лицо Бонни, задержался на губах. Бонни послушно открыл рот, лизнул пальцы.

– Прошу тебя… – повторил он, не сумев сдержать улыбку: довольную и при этом  издевательскую. – Сир.

И получил еще ремня. Вздрогнул. Зажмурился.

– Милорд, малыш. Повтори.

– Да, милорд. Как скажете, милорд, – все тем же провокационным тоном.

Очень хотелось назвать его упрямым ослом, намотать гриву на кулак и отыметь так, чтобы орал во всю глотку, но делать этого было нельзя. Кей не понимал толком, почему – если им обоим именно этого сейчас и хочется. Но интуиция вопила, что нельзя. Что тогда он точно не удержит сицилийского придурка от очередной глупости.

И отлупить его сейчас – тоже не вариант. То есть получится отличная эротическая игра, им обоим будет чертовски хорошо, вот только в кривых мозгах это ничего не сдвинет.

Черт. Ладно, придется действовать от противного.

– Ты делаешь успехи, малыш, – Кей отошел на полшага, разорвав тактильный контакт. Бонни едва заметно напрягся. – Но пока недостаточно.

Уронив ремень на пол, Кей взял единственный стул от стола, выдвинул его на свободный пятачок между дверью в душевую и кроватью, сел. Подождал, давая Бонни осознать, что игра изменилась.

– Чего ты хочешь… милорд? – скрипуче, словно преодолевая сопротивление несмазанного механизма (или собственного упрямства), спросил Бонни через полминуты.

– Попроси меня как следует. О том, чего ты на самом деле хочешь. Один раз, потому что я дам тебе то, что ты хочешь. Но у тебя не будет возможности передумать.

– Если я попрошу, ты меня отпустишь?

– На все четыре стороны. Если ты хочешь именно этого.

– Да, я ухоч…

– Я сказал, как следует попросишь. Как положено просить своего лорда.

Извернувшись, Бонни кинул на него испепеляющий взгляд. Мог бы – убил бы. Со связанными руками и исполосованной голой задницей выглядело просто изумительно. Так изумительно, что Кею стоило большого труда сдержаться и не трахнуть его. Сейчас же. Сию секунду. Но он не пошевелился, так и сидел, закинув ногу на ногу, словно на террасе клуба «Ройал Тун». Только бровью повел – примерно как на недогадливого официанта. И плевать, что милорд как спал голым, так голым и остался. Настоящему аристократу такие мелочи до лампочки.

– И как же положено просить моего лорда?

– Прояви режиссерскую смекалку, малыш.

Бонни вспыхнул. Дернул руками, словно проверяя ремень на прочность (или убеждаясь в том, что он на месте). Разогнулся, повернулся к Кею лицом. Хотя взгляд притягивало не столько пылающее, с раздувающимися ноздрями и играющими желваками лицо, сколько победно торчащий, задравший футболку член.

– Отпустите меня, милорд. Пожалуйста.

Кей молча покачал головой. Бонни прошипел сквозь зубы что-то матерное, Кей не вслушивался.

– Прошу вас, милорд, – на полтона тише и опустив глаза, но по-прежнему с желанием убить.

– Ты оскорбляешь мое эстетическое чувство.

Бонни вскинулся, обжег взглядом, с трудом удержался от очередной подъебки – но таки удержался. Потрясающие успехи.

– На колени, малыш. И подай ремень.

Взгляд вниз, на валяющийся у ног потертый кожаный ремень, мягкий от старости. Взгляд на Кея. Раздувающиеся ноздри, еще выше вставший член. Прелестно.

– Ты…

– К милорду так не обращаются. Пять плетей, – и, выдержав секундную паузу, повторил: – на колени.

С выдохом, почти всхлипом, Бонни опустился на колени – ненависть в его взгляде все больше подергивалась туманной поволокой, и сквозь нее проступала жажда.

– Уже лучше. Ремень.

На несколько секунд Бонни замер, глядя в пол и пытаясь разорвать путы на руках. Кей порадовался, что воспользовался ремнем, а не рубашкой или еще какой несерьезной дрянью, и обругал себя идиотом – за то, что не расспросил Бонни раньше, до того, как ему стало рвать крышу. Ладно. Как раз сегодня очень подходящий случай.

– Нехорошо заставлять меня ждать, малыш. Десять, – сказал очень тихо, тоном примерно как «это ваш последний шанс получить за ваши акции больше двух центов», и чуть громче, резко скомандовал: – Ко мне.

Вздрогнув, Бонни склонился к полу, взял ремень зубами. Выпрямился. Глянул на Кея – в глазах туман, скулы заострились, а губы раскраснелись и припухли. Пополз на коленях к нему, а взгляд скользнул ниже, к паху.

Ладно, малыш. Хочешь – смотри. Да, я хочу тебя. До сноса крыши хочу.

Кей изменил позу – вольготно развалился на стуле, слегка раздвинув ноги. Так, что почти чувствовал голодный взгляд Бонни на своем члене.

Черт. Как это, оказывается, красиво! И какие, оказывается, у некоторых милордов наклонности! День сюрпризов, мать вашу…

Протянув руку, он забрал ремень, погладил Бонни по щеке – пальцами и мягкой кожей. Надавил на затылок, побуждая склониться.

Бонни послушался. Согнулся, потерся щекой о подъем стопы. Коснулся пересохшими губами, и тут же – влажным языком.

– Пожалуйста, мой лорд, – вот теперь звучало именно так, как надо: жажда, покорность, доверие. И самая-самая капля ненависти – к себе.

Лишняя капля.

– Сначала твое наказание, – ласково, и провести ладонью по волосам, сжать их в горсти.

– Да, мой лорд, – жажда, почти нетерпение. Кто-то тут очень хочет, чтобы его выпороли. Хочет, но не получит, по крайней мере, прямо сейчас.

Сжав волосы сильнее, Кей поднял Бонни, заставил посмотреть себе в глаза.

– Расскажи мне, почему ты хотел сбежать.

– Я не… – Бонни опустил взгляд, спрятался за ресницами, но Кей не стал его прерывать, просто ждал. И дождался. – Я не хотел видеть, как уходишь ты. Хотел первым… видел вчера, ты… ты решил, что вытаскиваешь меня в последний раз, а дальше… – он тяжело сглотнул. – Тебе не нужен торчок. И шлюха не нужна. Ты смотрел на меня, как на грязь. – На миг замолкнув, Бонни поднял взгляд, уставился Кею в глаза. – Сколько бы ты ни прикидывался, ты лорд. Шлюхе рядом с тобой не место. Я не хочу смотреть, как ты уходишь. Не хочу…

Его голос сорвался, взгляд ушел в сторону, и Кей прижал его к себе, лицом к груди, и гладил по вздрагивающим плечам, пока Бонни не затих и не шепнул:

– Просто дай мне уйти самому. Пожалуйста. Я прошу тебя, милорд.

– Придурок, – Кей растрепал и без того спутанную черную гриву, погладил Бонни по щеке. – Я же сказал: то, чего ты хочешь на самом деле. Ну?

– Тебя, – глухо, неразборчиво.

Кей снова погладил его по щеке и, схватив за волосы, оторвал от себя, заставил посмотреть себе в глаза.

– Повтори то, что ты сейчас сказал.

– Тебя, – на миг замерев, Бонни криво усмехнулся. – Друга, любовника. Моего лорда. Тебя.

– Ты много хочешь, Бенито.

– Много, – он улыбнулся уверенней. – Но тебе это нравится.

– Мне нравится честность, – Кей взял Бонни за подбородок, тоже усмехнулся. – Так что давай, не стесняйся. Что ты хочешь?

– Поставить «Кошек» на Бродвее. Взять «Тони» за режиссуру, хореографию и еще десяток. Хочу, чтобы ты достал бабла на постановку. Чтобы ты был рядом.

– Это все?

– Мне хватит.

– А мне кажется, ты кое-что забыл.

– Самую малость. Тебе же нравится, да? – он выразительно покосился на и не думающий опадать стояк Кей.

– Очень догадливый малыш.

– Я… хочу еще. Так, как сегодня.

Не отвечая и не отрывая взгляда, Кей склонился к нему, дотронулся губами до губ, раздвинул их языком. Бонни подался навстречу, ответил на поцелуй и застонал, когда Кей прикусил его губу. Сильно. Тут же лизнул – и отстранился.

– Сильно хочешь?

– Да, – хриплым, ломким голосом, дыша неглубоко и рвано.

– Я тоже кое-чего хочу от тебя, Бенито.

– Все, что ты скажешь, мой лорд.

– Честности. Всегда. Что бы ни случилось. И доверия. Ты доверяешь мне?

– Да, мой лорд.

– Никакой дури, даже травы. Если ты решишь, что дурь тебе нужнее моей дружбы – скажешь об этом честно.

– Да, мой лорд. Скажу.

– То есть – ты согласен? – Дождавшись кивка Бонни, Кей потянул его к себе, дотянулся до ремня и освободил его руки. – Я тебе верю, Бенито. Раз тебе не нужна дурь, избавься от нее.

Несколько секунд Бонни смотрел недоуменно, словно забыл – какая такая дурь.

– Ну?

Встряхнув головой, Бонн встал, огляделся и, растирая запястья, попытался шагнуть. Едва не упал, запутавшись в штанах. Обернулся к Кею.

– Мне это снять или надеть? – бровь поднял, ну прямо как настоящий лорд. Можно и в зеркало не смотреться.

– Снять, – Кей ответил ласковой улыбкой. – Все остальное тоже.

– Да, мой лорд, – улыбка Бонни была счастливой и обещающей.

И когда он вытаскивал пакетики порошка из карманов куртки и джинсов, и когда спускал порошок в унитаз, и когда возвращался к Кею и снова опускался перед ним на колени – тоже.

– Руки за спину.

– Да, мой лорд.

– Надо же, ты умеешь быть послушным.

– Я вообще чертовски талантлив, – хмыкнул Бонни и потерся лицом о его колени. – У тебя есть еще условия?

– Разумеется. Бабло на постановку дорого тебе обойдется, Бенито. – Бонни хмыкнул, мол, слушаю внимательно, и Кей продолжил: – Без разговоров ложишься в клинику на гемодиализ. Это раз. Во-вторых, во всем, что касается финансов, слушаешь, что тебе умный я говорю. Деловых партнеров – тоже. В третьих… на твоей премьере я хочу королевскую ложу и тебя. – Кей погладил его по волосам, слушая участившееся дыхание. – Я хочу отыметь тебя прямо там, Бенито, при полном зале и глядя на сцену. И когда публика будет рукоплескать тебе – ты… я позволю тебе отсосать. Это будет самый дорогой минет Нью-Йорка.

– Черт… – Бонни поднял на него плывущий, затуманенный взгляд; Кей от одного только взгляда чуть не кончил. – Ты…

– Что, тебе нравится идея?

– Да, мой лорд. Но это непростая сцена, ее надо хорошо отрепетировать, – он облизнул сухие губы, судорожно вдохнул. – Мы… начать прямо сейчас… позволь мне?..

– Ну раз ты хочешь именно этого, Бенито… я же обещал, что исполню твою просьбу.

_____________

"Мы писали, мы писали, наши пальчики устали" (с)

В общем, дорогие и любимые, до понедельника половина дуэта уходит в дачное подполье и надеется вернуться с чем-нибудь интересненьким.

Да, кто еще не ставил лайк и не делал репост романа в соцсеть, не сочтите за труд. Аффторам, чесслово, будет очень приятно!

Всех любим и целуем, до понедельника!

Глава 19. Еще раз о призраках оперы

– И как, тебе понравился самый дорогой минет в истории Нью-Йорка?

– О да. Это было незабываемо.

Судя по довольнейшей морде милорда – да. Незабываемо. Я даже немножко приревновала. А Кей, паразит этакий, тихо засмеялся и положил мою ладонь себе на живот. Голый, изумительно рельефный, покрытый светло-золотистым пушком, ниже пупка превращающимся в узкую дорожку вниз. Чертовски красивый живот. И чертовски красивый, с розовой головкой и выступающими венами, член. В чем-то я понимаю Бонни: он даже на вид шелковый и вкусный.

А у меня от таких сказок на ночь обострение мартовского кошкизма.

– На премьере в директорской ложе? Ты, лорд Ирвин Роберт Говард, воплощенная благопристойность? Не верю, – в знак глубочайшего недоверия я лизнула нежную головку.

Кей рвано выдохнул, но расслабленной позы с заложенными за голову руками не изменил.

– Моя леди меня катастрофически недооценивает. Надо это исправить.

Не то чтобы я недооценивала Кея, но мне было ужасно интересно, как именно милорд собирается это дело исправлять. И я не разочаровалась. Вот ни разу за эту прекрасную, безумную предпремьерную неделю. У меня даже получилось почти не думать о Бонни – то есть о том, почему он не отвечает на мои звонки и смс-ки, почему ни разу не пришел к нам – к себе! – домой, и почему в тот единственный раз, когда мы практически столкнулись у служебного входа в театр, не заметил меня в упор. Можно было, конечно, списать на журналистов, которые его окружили и засыпали вопросами – но я точно знала, что он меня увидел. И точно знала, что он просто не захотел меня узнать. Помахать рукой и сказать: «Хай, Роуз», – не так уж трудно, даже если под носом десяток микрофонов. Хотя бы улыбнуться и кивнуть. Но…

И черт с ним.

Я тогда просто развернулась и ушла. И в оставшиеся до предпоказа четыре дня больше не звонила, не писала смс-сок и не упоминала о нем в разговорах с Кеем. Нам было о чем поговорить и без Бонни, тем более Кей внезапно сделал мне чудесный подарок: три дня в Париже. У него были там какие-то важные переговоры, всего-то на полдня, а потом мы ходили в Лувр, поднимались на Эйфелеву башню, катались на трамвайчике по Сене и вообще вели себя, как обыкновенные туристы. То есть как очень влюбленные и совершенно безбашенные туристы. И репутацию «воплощенной благопристойности» Кей порушил напрочь, один только вечер в парижской Гранд Опера чего стоил…

Я даже не помню толком, что давали. Вроде Россини, а может, Пуччини, а то и вовсе Верди. Короче, какую-то не самую известную итальянщину. Пошли мы туда с деловыми партнерами Кея, кстати, одного из них звали Олафсоном – уж не тот ли самый датчанин? Вполне возможно, держались они как старые знакомые. Не друзья, нет. Кей был донельзя официален и аристократичен, в точности как некий милорд Спонсор… честно говоря, я и забыла, каким он бывает рафинированным снобом! Но не в этом суть. А в том, что я тоже изображала леди. Умею, практикую, хоть и не особо люблю. Не любила. Потому что рядом с Кеем это совсем, совсем другое дело! Подниматься под руку с милордом Говардом по знаменитой лестнице Гранд Опера, ловить на себе восхищенные и завистливые взгляды – о да, что-то в этом есть. И самое особенное «что-то» – в восхищенном взгляде самого Кея и едва слышном шепоте: «Ты великолепна, моя леди».

А еще мне было чертовски приятно, что меня представили как мисс Тай Роу – не «талантливый писатель» и прочие рекламные заморочки, а только по имени. И этого имени оказалось достаточно для узнавания. Чертовски приятно и чертовски непривычно. Я – не просто спутница лорда Говарда (или гения Кобылевского, не суть), а интересна сама по себе.

Так что начало вечера – в роскошном старинном фойе, перед спектаклем, – получилось очень даже милым. Немного разговоров об искусстве, немного шампанского в честь какой-то очередной изящной махинации, несколько подписанных мной программок. Где-то в глубине души я безумно смущалась внимания и боялась, что меня приняли за кого-то другого. Глупость, я знала, и старалась эту глупость не показывать. А Кей посмеивался и называл меня скромным гением.

А потом оказалось, что компания слишком большая, и потому лож – две. Причем одна только для нас с Кеем (та, что прямо у сцены, над оркестровой ямой). У скромного гения, то есть меня, такое тонкое и изысканное восприятие музыки, что слушать оперу гений может только в очень узком кругу самых близких людей. То есть милорда Говарда, ага. И, разумеется, я смущенно похлопала ресницами и вздохнула: ах, вы же понимаете, гений без придури – уже как-то и не гений.

Мое тонкое и изысканное восприятие музыки началось с увертюры, как и положено. Оркестр играл изумительно, и я даже пожалела, что не прочитала программку, пока в зале был свет. Но вот понять, что именно играет, я не успела. Ну, не та была опера, чтобы я узнала ее с первых тактов! И не та, чтобы я вообще обращала внимание на музыку, когда уверенные руки поднимают меня с кресла в первом ряду и бережно пересаживают на дальний диванчик – у самой стенки, куда не достает отсвет рампы и нечаянные взгляды. И в темноте раздается щелчок замка, запираемого изнутри.

– Не волнуйтесь, миледи, это похищение, – горячее, пахнущее шампанским и кофе дыхание щекочет мой висок, большая ладонь скользит по обнаженному плечу, пальцы ласкают ключицу.

– Вы негодяй, милорд! Ваши намерения!..

– Коварны и бесчестны, миледи.

Та же большая ладонь нежно ложится мне на губы, дыхание спускается ниже, ласкает скулу. Вслед за дыханием – прикосновение языка и губ, слегка прикушенная мочка уха. Коварный негодяй прокладывает дорожку поцелуями от уха по шее, по груди, сам опускается на колени между моих ног – ах, эти широкие летящие юбки, пособницы бесчестных соблазнителей! Мое сердце пытается выскочить из-за ребер, дыхание сбивается, и я пытаюсь оттолкнуть негодяя от своей груди – он уже успел добраться до сосков, прямо сквозь шелковый трикотаж платья. Он тихо смеется, и его рука, соскользнув с моего рта, уже тянет вниз замочек молнии на спине. Я выгибаюсь, позволяя стянуть платье вниз, обнажив мои груди – ах, эти платья, которые нужно носить без белья, пособники бесстыжих похитителей! Ах, эти бесстыжие похитители, которым совершенно плевать на все приличия!

– Если вы сейчас же не прекратите, коварный негодяй, я буду кричать! – мой шепот полон негодования, а пальцы зарылись в короткие пряди – разумеется, чтобы выразить всю глубину моего возмущения.

– Конечно, будете, миледи, – он прикусывает мой сосок и гладит ногу в чулке, снизу вверх. – Только тише, а то нам будет завидовать весь зал.

Чтобы не завидовал весь зал, мне пришлось зажать ладонью рот – потому что молчать совсем, когда коварный соблазнитель вылизывал меня между ног, было совершенно невозможно. Он делал это так медленно и томительно, так сладко и тягуче, что я готова была орать и требовать сейчас же, немедленно…

Но негодяй прервался на самом интересном месте, заставив меня прикусить собственные пальцы, чтобы сдержать разочарованный стон.

– Моя невинная голубка хочет чего-то еще? – он посмотрел на меня снизу вверх с выражением все того же аристократического снобизма, и облизнулся. В полутьме его глаза блестели, а мимика скорее угадывалась, но это было неважно. Он был по-прежнему полностью одет, в отличие от меня, и от этого я чувствовала себя еще большей бесстыдницей. Парижская опера, Верди, лирическая ария – и я, с задранной юбкой, без белья, моя нога в тончайшем телесного цвета чулке на плече милорда в смокинге и с розовым бутоном в петлице…

– Хочу. Продолжайте, милорд.

– Сейчас, миледи. Я совсем забыл, у меня есть для вас подарок… – светским тоном, с галантной прохладцей, действующей на меня сейчас, как прикосновения льда к разгоряченной коже.

Не вставая с колен и продолжая глядеть мне в глаза, он достал из кармана нечто… я не увидела, что именно, завороженная его обещающей, собственнической улыбкой, и вздрогнула, когда это нечто – прохладное, гладкое и округлое – оказалось внутри меня и завибрировало. И тут же – он кладет второй шарик себе в рот и тянется ко мне, лижет нижние губы, заталкивает второй шарик в меня языком…

Наверное, я все же застонала. Не знаю. Не помню. Мне показалось, что в зрительном зале вспыхнули все люстры, и случилось землетрясение – потому что кресло подо мной закачалось, провалилось куда-то, и единственной опорой остались сильные мужские руки, держащие меня за бедра. А потом… потом… он оказался во мне – огромный, горячий, твердый, вместе с чертовыми вибрирующими шариками, и он двигался во мне, вбивал в чертов диванчик, зажимая мне рот ладонью и шепча:

– Моя… леди… Благовоспитанность…

Ну и как в такой обстановке я могла разобрать, что за оперу дают нынче в Париже? Правильно, совершенно никак. По крайней мере, первый акт… черт, теперь при словах «первый акт» я всегда буду краснеть, да?

Первое действие закончилось как-то слишком быстро и неожиданно. На сцене вскрикнула сопрано, ударили литавры, и моя юбка опустилась вместе с занавесом. А когда зажегся свет – я увидела рядом с собой идеального, невозмутимого лорда. Даже розочка не потерялась. Даже крахмальный воротничок не измялся. Вот как он так может, а? Негодяй и мерзавец, однозначно. Мне-то пришлось спешно красить губы, по счастью, только губы.

Я так ему и сказала, мол, вы – коварный негодяй, милорд. На что они бережно поправили бретельку моего платья, скромно потупились и поцеловали мне руку…

– Всегда к вашим услугам, миледи. Может быть, шампанского?

– Непременно, милорд.

И только вставая с диванчика, я поняла, что подарок милорда так и остался внутри меня. Два гладких шарика, которые в любой момент могут завибрировать или, хуже того, упасть – если я позволю себе их не удерживать. Белья-то на мне нет.

– Вы сегодня особенно восхитительны, миледи Пристойность, – прохладно-светским тоном, вот только в глазах цвета Тауэрских камней пляшут совсем не благопристойные британские черти.

В антракте мы пили шампанское, снова беседовали об искусстве с деловыми партнерами и их супругами, и мне казалось, что все они точно знают, чем мы с Кеем только что занимались. И что на мне нет трусиков, а внутри меня – шарики, и мне приходится сжиматься, чтобы не уронить их на блестящий паркет парижской оперы. Не знаю, как я пережила этот бесконечный антракт, но к его концу я пылала и вздрагивала от каждого прикосновения – а милорд Невозмутимость то и дело дотрагивался до меня – словно бы невзначай, строго в рамках приличий. И так же случайно со звонком на второй акт (никакой двусмысленности – именно на тот самый акт!) нажал на кнопочку пульта управления. И внутри меня завибрировало, зажужжало, почти неслышно, наверняка совсем неслышно, но мне-то показалось, что услышали и увидели все!

В ложу меня пропустили первой, заперли дверь и, положив мне руки на плечи, отвели к барьеру, прижали спиной к себе. В поясницу явственно уперлось твердое и горячее.

– Красиво, не так ли?

– Вот так, значит, развлекаются настоящие аристократы… – я слегка потерлась задом о его пах и с удовлетворением отметила, как сбилось его дыхание.

– Освященная веками традиция, – хмыкнул Кей и сунул колено между моих ног, а следом и руку, благо, перила были на уровне моей талии, и задранную юбку никто бы не заметил. – Мокрая, нежная, – он провел пальцами вдоль пульсирующих желанием складочек и между ягодиц, надавил скользким пальцем и просунул его внутрь. – Моя леди.

На миг показалось, что он сейчас сунет в меня не только палец – прямо так, стоя в ложе бельэтажа, на виду полного зала (свет уже гас, но для пожилой дамы из ложи напротив мы были как на ладони). От этой мысли закружилась голова, а жаркий голод внизу живота стал нестерпимым. Стало одновременно и безумно стыдно, и весело, и… я поняла, что если он захочет взять меня так – я позволю, и плевать, что нас увидят…

Нас уже видят. Из соседней ложи понимающе улыбается герр Олафсен. Он сидит ближе всего к перегородке, и ему отлично видно, как Кей прижимается ко мне. Надеюсь, хотя бы задранной юбки не замечает. И моих пылающих щек тоже – из всего освещения осталась лишь подсветка оркестровой ямы, занавес поднимается.

Я не успеваю разглядеть, кто выходит на сцену. Не успеваю понять, все же Верди сегодня дают или Россини. Кей тянет меня назад, в спасительное уединение, усаживает на себя, коротко выдыхает – и я сжимаю его в себе, его и вибрирующие шарики…

Тот вечер изменил мое отношение к театру раз и навсегда. И к милым маленьким сюрпризам – тоже. Пожалуй, вскоре я отомщу милорду. Никак нельзя, чтобы коварный мерзавец и негодяй остался безнаказанным! А орудием моей мести послужат не шарики, но кое-что другое, не менее интересное. И разрази меня Призрак Оперы, если милорду Совершенство не понравится!

Глава 20. Предпоказ. Акт первый

Глава почти та же самая, что была в финале дубль раз, за исключением некоторых немаловажных моментов (не касающихся происходящего на сцене).

* * *

Нью-Йорк, накануне премьеры

– Ты готова, моя прелестная колючка? – спрашивает Кей из-за двери в гардеробную. В десятый раз, и все так же спокойно и тепло. Поражаюсь его терпению… нет, не терпению, а просветлению в духе дзен-буддизма. – Мы выходим через три минуты, так что если тебе все же нужна помощь, самое время сказать.

– Я готова, – отзываюсь я и в последний раз смотрю на себя в зеркало.

Настоящая леди. Изысканный макияж, непринужденно уложенные в узел на затылке и выпущенные на висках локоны, элегантнейшее платье цвета морской волны, из тяжелого шелка, в пол. Платиновое колье-паутинка с алмазной крошкой – его и подходящие серьги мы с Кеем купили позавчера днем, в Париже. Ох уж этот Париж…

Я подмигиваю своему отражению, лукавому и раскрасневшемуся. Сегодня – никакого хулиганства вроде того, что мы учинили в Гранд Опера. Сегодня – серьезное мероприятие, предпоказ «Нотр Не-Дам» для критиков, журналистов и узкого круга избранных. Сегодня Тай Роу, великий писатель, автор двух нашумевших книг и сценария к фильму самого Люка Бессона (пока не увижу фильма – все равно не поверю), снимет маску. А заодно презентует свой новый скандальный шедевр.

«Бенито».

Роман с прекрасным душещипательным финалом, который имеет вовсе шансы оказаться правдой. Уже почти: вчера вечером я позвонила ему – абонент недоступен, и написала.

«Ответь, пожалуйста, Бонни! Если тебе слабо сказать мне в глаза, что больше не любишь – просто ответь на смс. Я пойму и не буду больше тебя тревожить».

Разумеется, он не ответил. И не перезвонил.

Ну и черт с ним, с гениальным Бонни Джеральдом. В конце концов, я получила от него то, за чем летела в Штаты: он поставил «Нотр Не-Дам», он поет Эсмеральдо. А дальше… дальше будет что-нибудь новое. Не буду думать о Бонни. Лучше подумаю о Кее.

– Миледи, вас вынести на руках или вы справитесь сами? – вот, снова смеется. Паразит. Никель Бессердечный. Разве можно его не любить?

– На руках, разумеется, – отвечаю я.

Дверь распахивается. На пороге – лорд Совершенство. В черном костюме, кипенной белой рубашке, элегантный, как рояль. Стрижка чуть длиннее, чем он носил раньше – мне нравится перебирать его волосы, а Кею нравится делать меня счастливой.

– Кто бы сомневался, – он окидывает меня истинно мужским, горячим взглядом, от которого колени подгибаются и все мысли куда-то деваются. И подхватывает на руки. – Карета ждет, миледи.

Он нежно целует меня в висок (а я смущенно опускаю глаза – так же бережно, чтобы не испортить макияж, он целовал меня позавчера, в Гранд Опера: его здравомыслие больше не кажется мне скучным) и несет к лифту. Только там опускает на пол спиной к себе, жмет кнопку «минус один» и кладет руки мне на плечи. Сдержанно, почти невинно, но мое сердце бьется, как сумасшедшее, а шею и лицо заливает жар. Я слишком хорошо помню, чем мы занимались в этом лифте вчера вечером. И на той неделе тоже. И… черт, это уже стало традицией! Но не сейчас. Вот когда будем возвращаться домой…

Да, именно домой.

Странное дело. Комнату в пансионе на Санта-Монике я так и не почувствовала своим домом. А квартиру Кея – да. Почти сразу.

На заднем сидении «Бентли» мы сидим, держась за руки, и треплемся о всякой ерунде. Кей сияет, как мальчишка, подложивший ненавистной училке лягушку в сумку. Или, наоборот, поймавший изумительную певчую жабу в подарок девочке из соседнего двора.

Невольно вспоминаю сцену из собственной книги. Бенито шесть, Джульетте – пять с половиной, у него Великая Любовь на всю жизнь, он уже строит планы на свадьбу. Настоящий сицилийский мужчина, серьезный и основательный (ему нравится так думать). На дворе весна, жабий хор в дальнем овраге каждый вечер дает гала-концерты, и особенно отличается один солист. Бенито выследил его: особенно крупный и пучеглазый жаб ярко-пятнистой расцветки, а пузыри у него и вовсе розовые. Джульетте непременно понравится! И вот настоящий мужчина идет в овраг с сачком и сеткой для мидий, лезет по скользким камням, с риском для жизни преодолевает болотце и героически вылавливает Жаба Великолепного для прекрасной, обожаемой Джульетты!

А потом горделиво, не замечая тины на штанах и кувшинки в буйных кудрях, возвращается с добычей к забору прекрасной дамы. Все встречные куры, собаки и даже козы восторженно аплодируют герою, а Джульетта скромно подглядывает в щелочку между занавесками и краснеет от смущения…

О, прекрасная мечта! Как глупо она разбилась, когда обожаемая Джульетта, которой преподнесли Жабу со всем подобающим пиететом и трепетом, в любимой маминой жестянке для печенья, завизжала и кинула жестянкой в Бенито! Несчастный Жаб перепугался и упрыгал в кусты, а Бенито… настоящий сицилийский мужчина пережил первое в жизни Серьезное Разочарование и постиг Великую Истину: женщин не понять. Только вчера Джульетта восхищалась жабьим концертом, только вчера лукаво улыбалась и говорила: ах, кто же сможет поймать этого певца? – явно намекая на желаемый подарок от смелого героя. А сегодня – морщит носик, вытирает руки о юбочку и обливает Бенито презрением. Как, как ты мог подумать, что я возьму в руки эту мерзость?! Нет, отойди от меня, ты пахнешь жабой, фу, лучше бы ты подарил мне лодочку для моей куклы или заколку, как у Маркуцци!

И бедный Бенито уходит в бухту Сирен, гордо задрав нос и обещая себе никогда, ни за что больше не верить женщинам.

– О чем смеешься, моя леди, налей и мне? – Кей легонько гладит меня по щеке.

Я смотрю на него, касаясь его пальцев губами:

– У тебя не жаба в коробочке?

Он смеется с видом победителя: о нет, все намного интереснее, там не одна жаба, там целый жабий хор! А я внезапно понимаю, что мне почти не больно вспоминать о Бонни. Наверное, я даже смогу сегодня улыбаться ему и не сходить с ума от его равнодушия. В конце концов, я знала, что такое Бонни Джеральд, с самого начала. И было глупо ожидать, что он изменится.

– Жаба тоже в программе вечера, – подмигивает Кей. – Все будет хорошо.

Я верю.

С первым звонком мы заходим в фойе. Гул голосов, ослепительный свет люстр, сотни незнакомых лиц. К нам оборачиваются, машут, улыбаются. Сразу же несколько журналистов подходят поздороваться и задать вопросы, но Кей качает головой: потом, господа, потом.

Лица, снова лица. Мы здороваемся с сотней незнакомцев (для меня – Кей-то их всех отлично знает), десятком смутно узнаваемых людей, я даже начинаю запоминать их имена. В толпе мелькает Дженни, коротко улыбается мне: скоро пообщаемся ближе.

Неподалеку от нее знакомый силуэт, вот он оборачивается… мое сердце ухает в пятки. Не может быть, откуда здесь взяться Кобылевскому? Нет, пусть это будет случайным сходством!.. Но понять, кто это был на самом деле, мне не удается – его загораживают, оттирают дальше, а мой взгляд натыкается на яркое пятно, причем не просто так пятно, а очень-очень яркое и большое.

– Люси! – радостно кричу я, машу рукой, напрочь забыв про образ леди.

Кей рядом хмыкает и в очередной раз обещает кому-то из журналистов как следует представить свою спутницу сразу после спектакля. Сначала – триумф Бонни, потом – все остальное.

Люси вместе с Заком (мы не представлены, но я догадываюсь: у черного громилы военная выправка и характерный цепкий взгляд) пробираются ко мне, улыбаются, машут. Мы с Люси обнимаемся, и она шепотом сообщает склонившему к ней голову мужу:

– Та самая Роуз!

Оба кивают с видом удачливых заговорщиков, Зак галантно целует мне руку. А я смеюсь и прикладываю палец к губам: пока не выдавайте меня. Уже все вместе мы идем в директорскую ложу – бельэтаж, напротив сцены. Она большая, уместятся все: и мы с Кеем, и Люси с мужем, и Фил с Дженни, и еще полдюжины самых маститых критиков и обозревателей. Кстати, двоих я запомнила еще по церемонии «Тони», и на их лицах – предвкушение, а не скепсис.

Никаких спонсоров и инвесторов, кроме лорда Говарда, не наблюдается в принципе, и всего лишь месяц назад я бы удивилась. Но не сейчас. Я знаю, что значит для Кея мюзикл, поставленный Бонни Джеральдом. И мне тепло от понимания: в меня он тоже поверил.

Партер набит под завязку, ложи бельэтажа и балкон тоже полны, перед сценой – несколько десятков камер, одна, на рельсах, в центральном проходе. Микрофоны развешаны гирляндами – над сценой, над оркестровой ямой. Получается, будет живая запись прямо с предпоказа! С ума сойти, как круто!

Этим вечером мне хочется повторять мантру «с ума сойти, как круто» еще больше, чем на съемках буктрейлера. Все похоже на сон, или на кино, или на мой собственный роман – только наяву. И горячая рука Кея на моей талии очень убедительно говорит: это не сон, детка, это реальность. Самая реальная реальность.

И драгоценный подарок.

Неважно, что Кей делает это не только для меня. То есть наоборот, важно. И очень-очень здорово, что не только для меня, но и для всех – Бонни, Тома, Люси, Тошки, Фила и тысяч зрителей.

Удивительное ощущение: сопричастность чуду. О да, Никель Бессердечный постиг смысл искусства, научился творить волшебство и счастье – для всех. Спасибо тебе.

– Спасибо, Кей, – шепчу, сжимая его ладонь. – Это прекрасно.

Вместо ответа он подносит мою руку к губам, целует и лукаво улыбается.

Это только начало, я знаю. И я стою на пороге рая, ожидая, когда же откроется занавес, и я смогу шагнуть туда, на ту сторону реальности.

Третий звонок. Гаснет свет.

Вступает оркестр – и перед закрытым занавесом является Крысолов, одетый как тапер из салуна…

Сказка началась. Моя сказка.

Я чутко слежу за реакцией зала, и мне нравится то, что я вижу. Когда открывается занавес, и показывается экран с немыми черно-белыми кадрами, по залу прокатывается вздох-смешок. А когда под песню Крысолова черно-белый Эсмеральдо оборачивается к преследующим его андалузским полицейским и тычет пальцем в указатель «здесь заканчивается Андалусия и начинается Свободная Демократическая Франция» с более мелкими под ним, типа «кабаре», «бордель», «комитет феминисток», «профсоюз клошаров» и «опиум для народа, спросить Жоржа» – зал смеется.

Зато когда впервые появляется Эсмеральдо живой и начинает петь – зал замирает, словно позабыв дышать.

Я тоже забываю дышать.

Мой момент истины. Исполнение мечты.

Я не вижу и не слышу никого, кроме Бонни на сцене, и мне кажется – он поет для меня. От его голоса кружится голова и сладко замирает сердце. Он прекрасен. Он – огонь и ветер, страсть и наваждение, и я вместе с очарованной Клодиной Фролло готова на что угодно, лишь бы получить его себе…

Весь первый акт я вся – там, на сцене. Живу с ними, дышу с ними. Смеюсь над беднягой Фебюсом, с которого высокое американское начальство требует явного доказательства толерантности и демократических свобод: громкого романа с мужчиной, иначе комитет сексуальных меньшинств потребует применить к Парижу санкции. А Эсмеральдо тоже нужна помощь, ведь милашку Квазимодочку обвинили в пропаганде недемократического строя и сепаратизме лишь за то, что она нарисовала на стене Нотр Дам букет лилий – для очаровавшего ее цыгана. И вот Эсмеральдо идет на свидание к знойному парижскому пидорасу, а Крысолов его останавливает и дает совет: без пряников не заигрывают.

– Еще разок, Эсмеральдо, будь убедительнее. Искусство требует жертв!

Эту сцену мы с Тошкой писали, как сейчас помню, под коньяк «Кутузов». Но судя по реакции зала на Эсмеральдо, крадущегося по сцене в красных чулках, с тортом в одной руке и туфлями в другой, и все это с героически-страдальческой мордой политического диссидента, явно в коньяк подмешали забористой травы. Даже невозмутимый Кей ржал и подбадривал Эсмеральдо выкриками «шайбу, шайбу» вместе с любопытствующими клошарами-папарацци, расположившимися по краю сцены и на бортике оркестровой ямы.

О да. Пьянка цыгана и капитана стражи в борделе удалась. И «смертельное» отравление Фебюса контрабандным коньяком «Кутузов» – тоже. Зал в восторге, аплодисменты, крики «браво!» вперемешку с «шайбу, шайбу!», занавес падает – первый акт окончен.

Выдохнув, я смотрю на Кея: мне не мерещится, это успех?

Нет, отвечает его счастливая улыбка. Не мерещится. Это – успех!

Мы обнимаемся, не обращая внимания на фотовспышки и гул, почти гром голосов: публика на подъеме, слышится смех, кто-то орет в телефон – это потрясающе, сенсация!

Маститые критики что-то обсуждают между собой, глубокомысленно кивают то на сцену, то на зал, один из них подходит к Кею, жмет ему руку, поздравляет:

– Кто усомнился в вас – был в корне не прав и кусает локти. Знаменитое чутье Говардов опять вас не подвело, я думаю, еще несколько «Тони» у ваших протеже в кармане.

Они что-то еще обсуждают, а я стою у бортика ложи и невидяще смотрю на бегущие по экрану (поверх занавеса) черно-белые кадры. Там Бонни танцует перед Нотр Дам, там сменяют друг друга пейзажи старой Андалусии и современного Нью-Йорка, там Клодина и Эсмеральдо целуются под сводами собора, и Флер-де-Лис швыряет тарелками в неверного капитана Фебюса, не желая слушать о превратностях службы.

И тихо, едва слышно за шумом публики, звучит ария «Бель» – голосом Бонни. В самое сердце. Не уйти, не спрятаться, не закрыть уши. Мне снова кажется, что он поет для меня.

Ключевое слово – кажется. Гениальный артист, он берет за сердце всех, кому посчастливится его увидеть или услышать. Я не исключение.

Снова звонок. Руки Кея на моих плечах. Он знает, о чем я думаю, но ничего не говорит. Он обещал: ни слова о Бонни. Но я знаю, о чем думает он и чего он хочет сейчас: чтобы я пошла за сцену, в одну из гримерок, и…

И что? Да, я когда-то обещала Бонни прийти на его первое выступление. Я пришла. Вот только вряд ли он будет рад видеть меня в своей гримерке. Если бы он хотел – достаточно было ответить на звонок. Или написать смс.

Что ж. Он закрыл свой гештальт, излечился от лишних страстей, оставшись верным одной-единственной, смыслу своей жизни. Мюзиклу.

На самом деле ему не нужна была я. Ему нужно приключение, тайна, недостижимая мечта. Встряска. Повод для вдохновения. Все, что угодно – но не реальная женщина. Похоже, не так давно (всего неделя, а кажется – полвечности прошло!) он сам это понял. И успокоился.

Но все равно сегодня я посмотрю ему в глаза, и мы познакомимся заново. Может быть, это будет началом дружбы. А может быть – не будет началом ничего. Увидим.

Звонок. Свет гаснет.

Начинается второй и последний акт нашей трагикомедии.

Глава 21. Предпоказ. Акт второй

Второй акт был еще сказочнее первого. Я смотрела на сцену и поражалась: неужели я приложила руку к вот этому чуду? К невероятной смеси драмы, фарса, нежности и страсти? Нечаянное хулиганство, мои бессонные ночи после развода, когда я с нуля писала диалоги и целиком сцены, вылилось в настоящий бродвейский мюзикл?

А под конец, на «Танцуй, Эсмеральдо», я плакала. Как будто сама поверила в фальшивую казнь, и явление живого и здорового цыгана прямиком из окна аббатисы Фролло оказалось неожиданностью.

Финал Бонни переделал уже в Нью-Йорке. Совсем немного, но как! Сначала все шло, как задумано изначально: Квазимода страдает, Эсмеральдо спускается по веревочной лестнице из окна за ее спиной, обнимает ее за плечи и подпевает с растрогано-проникновенным лицом, и вот она вдруг понимает, кто именно поет рядом с ней…

– Не подавай виду, – шепчет ей Эсмеральдо в проигрыше, прикладывает палец к губам и кивает на марширующих на заднем плане стражников.

Допевает куплет вместе с Квазимодой, на последних словах подходит к заднику: там из окна подмигивает Фебюс, цыган ловит сброшенный Фебюсом кувшин вина…

Из кулис выбегает толпа богемы, кружит Эсмеральдо в танце, из другого окошка машет аббатиса, назначая цыгану свидание в исповедальне. Все хорошо, истинная свобода и любовь не умирают.

Занавес. По экрану бегут кадры: цыган на коне опять удирает от полиции, только на сей раз – парижской, и снова впереди полосатый столб границы.

Мгновение тишины перед громом аплодисментов…

И тут на авансцену перед экраном выходит Эсмеральдо. Оркестр на пианиссимо играет вступление к «Аве Мария», и Бонни так же тихо начинает свою молитву.

Мадонне.

О встрече, прощении и любви.

Он смотрит прямо на меня. Его слепят софиты, перед его глазами – черный провал зала. Но он все равно смотрит прямо на меня. Поет для меня. И мне кажется – если сейчас я позову, он шагнет со сцены ко мне, вслепую…

Шквал аплодисментов сметает наваждение. Публика беснуется, сверкают вспышки, поднимается занавес – и выходит вся труппа. Они кланяются, взявшись за руки, на сцену летят цветы, в зале зажигается свет. А я смотрю на Бонни сквозь слезы, мои ладони болят от аплодисментов, и мне кажется – не было нашей ссоры в «Зажигалке», не было бесконечно длинного месяца параллельной жизни в Нью-Йорке.

– Это гениально. – Моего виска касается дыхание Ирвина, моих плеч – его руки. – Идем, моя леди. Твой выход.

И я позволяю увести себя – из директорской ложи, в служебную дверь, закоулками за сценой… Шум зала сначала удаляется, потом приближается, и вот мы уже в кулисах, уже – на сцене, залитой ослепительно жарким светом.

Артисты оборачиваются ко мне: удивление, радость на лицах. Один Том едва заметно морщится, но тут же гримаса сменяется ослепительной улыбкой. Он берет меня за руку, выводит на авансцену. Я искоса смотрю на Бонни, он рядом, что-то говорит в зал о постановке, о том, как благодарен всем пришедшим сегодня, и особенно – автору сценария, невероятно талантливой и прекрасной…

– Тай Роу, без которой не было бы ни сегодняшнего спектакля, ни меня, как артиста мюзикла. – Он оборачивается ко мне, протягивает руку; его улыбка так же ослепительна, как у Тома, и так же фальшива. – Сегодня Тай Роу, наконец, решилась показаться публике. Приветствуем!

Едва притихший зал снова взрывается аплодисментами, меня слепят вспышки фотокамер, но я вижу и чувствую только Бонни рядом. Он напряжен, от него летят искры – и мне кажется, где-то и когда-то я все это видела. Только на моем месте была… Сирена?

Да. Чертовски похоже.

Мне больно, колени подгибаются, и хочется бежать от него – дальше, еще дальше, чтобы только не видеть этот проклятой фальши. Я не хочу, чтобы Бонни смотрела на меня – так.

Мне больно, но я улыбаюсь. В зал. Я тоже умею – так. Если надо. Передо мной оказывается микрофон, и надо что-то сказать. В голове пусто, как и в сердце. Как удачно, что я написала свою «спонтанную» речь заранее и выучила ее наизусть!

– Я не знаю, что сказать, кроме «спасибо». Для меня это все – чудо, как бал для Золушки… – я смущенно и восторженно оглядываю зал.

Мне на помощь приходит Кей. Следующую реплику должен был сказать Бонни, но он забыл. Или не хочет. Неважно. Кей склоняется к микрофону, доверительно, почти интимно:

– Мисс Роу не привыкла к публике, но это пройдет, не так ли? Гениальные писатели все немножко не от мира сего, и тем особенно прекрасны.

Он целует мне руку и подмигивает: ты справишься.

– К таким восторгам я тоже не привыкла, – улыбаюсь я. Да, я справлюсь. Благодаря тебе. И я продолжаю: – Я безумно счастлива быть здесь и сейчас. Моя невероятная, несбыточная мечта внезапно осуществилась: этот мюзикл поставили лучшие на Бродвее режиссеры, исполнили лучшие на свете артисты. Самый драгоценный подарок сделал Бонни Джеральд: свой волшебный, завораживающий голос. Я влюбилась в этот голос с первого звука, знаете, как это бывает? – несколько секунд я жду, пока стихнет одобрительный гул зала: о да, они все понимаю, каково это, влюбиться в голос Бонни. – Я вижу, вы все меня понимаете. Спасибо! За вашу веру и поддержку, за то, что пришли сегодня. И отдельное спасибо я хочу сказать Филу Штоссу и Ирвину Говарду за то, что поверили в меня, никому не известную девчонку из далекой России, и дали шанс показать вам сегодняшнее чудо.

Фил с Ирвином тоже кланяются, а я с облегчением отступаю от края сцены и от микрофона. Все, дальше речи пусть говорят без меня, у Фила отлично получается.

Оглядываюсь на Бонни, но не могу поймать его взгляда, он не желает меня замечать – и отворачиваюсь, сжимаю ладонь Кея.

В ушах звучит финальная молитва Эсмеральдо. Мадонне. Наверное, когда-то Бонни собирался петь ее мне. Но не сегодня. Теперь это – еще один гениальный ход, публика рыдала от умиления, и наверняка каждая женщина хоть на миг, да поверила – это ей. Только ей одной. Даже я поверила.

Глупая, глупая я. На что я надеялась? На еще одно чудо? На фею-крестную? О да, Кей – лучшая на свете фея-крестная, но даже он не может воплотить все мои мечты. И не надо. Некоторые мечты изначально неисполнимы.

И черт с ними. Я люблю Кея, а Бонни… нет, у меня не получится вычеркнуть его из жизни, если я хочу быть с Кеем. А я хочу.

Я так сосредоточена на своих мыслях, что пропускаю самое важное: спектакль окончен, всем спасибо, а теперь презентация, пресс-конференция и банкет. Ждем вас через четверть часа здесь же, в зале. Тай Роу представит свою новую книгу. О чем? Капельдинеры прямо сейчас раздадут вам буклеты, а после пресс-конференции можно будет приобрести книгу до ее появления на прилавках и даже получить автограф.

Публика отвечает гулом и аплодисментами, вовсе не собираясь покидать зал. Спектакль окончен, но люди хотят продлить волшебство. Зал требует выхода на бис, кричит «браво!» – сотней голосов.

Том, забыв о страхах и депрессии, едва удерживая охапку букетов, посылает публике воздушные поцелуи. Сегодня он счастлив и доволен жизнью, и не скажешь, что только неделю назад в очередном приступе депрессии угрожал повеситься прямо на сцене, чтобы бездарным и неблагодарным стало стыдно. Гений. Капризный, дурной на всю голову гений.

Рядом с ним – Бонни. Второй дурной на всю голову гений. Он тоже счастлив, тоже принимает цветы и целует молодых и не очень поклонниц, от него на весь зал шибает харизмой и сексуальностью. И наверняка у служебного входа его будет ожидать толпа фанаток, а в его гримерке – ворох приглашений на обеды, ужины и завтраки. Ведь он – настоящий Эсмеральдо, он – огонь и ветер, безумство и счастье…

Для кого-то.

На мгновение.

Там же, на авансцене, счастливые Тошка, Барби, Гюнтер, Синди – и я безумно рада за них всех. Эта радость помогает мне улыбаться. Радость за друзей и надежное плечо Кея рядом. Кое-кто из артистов кидает на него удивленные взгляды. Ну да. Спонсоры редко выходят на сцену, тем более, если не собираются толкать речь. Тем сильнее моя благодарность. Не знаю, как бы я справилась без него.

Наконец, солисты отступают с авансцены, занавес опускается. Но выдыхать рано – зал неистовствует, орет «браво!» и «бис!». Кто-то из костюмеров подбегает к Бонни, подает ему минералку и забирает цветы. Кто-то – к Тому, к Синди, к Тошке…

Тошка оборачивается, находит меня взглядом и, подняв цветы над головой, пробирается через толпу артистов. Он счастлив – и за себя, и за меня. Я тоже. Ведь я поехала в Штаты и ради Тошки тоже – его первая звездная роль, его первая премия «Тони».

– Ты обязательно получишь «Лучший дебют», ты гений, Тошка, ты офигенный гений! – я висну у него на шее, целую его, наплевав на текущий по вискам и шее пот, на размазанный грим. Это же мой родной, обожаемый Тошка! Мой… – Ты лучший на свете братишка!

Где-то рядом (я вижу краем глаза) Бонни Джеральд отдает пустую бутылку костюмеру и идет к занавесу. Манит за собой Синди. Через несколько секунд зал взрывается аплодисментами и тут же смолкает.

«Танцуй, Эсмеральдо», – звучит оркестровое вступление, и они поют, Эсмеральдо и Клодина, дуэтом. Немного жаль, что я не вижу, как они танцуют – номер на бис Бонни Джеральд ставил отдельно, и он гениален, как и все, что он делает.

Тошка с Гюнтером и Барби пытаются утащить меня за кулисы, праздновать, но Кей укоризненно качает головой: не спаивайте великого писателя, ей еще общаться с журналистами!

Мне не хочется с журналистами. Мне хочется с Тошкой и всей нашей артистической компанией. И с Кеем тоже! Я точно знаю, если он захочет – отлично впишется в любой кипеш. Но еще рано. Сначала – презентация, пресс-конференция…

Боже, зачем я на это согласилась?

– Спокойствие, – обнимает меня Кей. – Ты не одна, моя колючка. Все будет хорошо.

Я верю. Очень хочу верить. И вместе с ним пробираюсь к выходу со сцены. Ни черта наша трагикомедия не закончилась, все самое интересное – впереди.

Небольшая пауза: за сценой меня и Кея поджидает компания стилистов и костюмеров, возглавляемая одним из ассистентов Фила Штосса. Нас провожают в гримерку, обновляют мой макияж и прическу, стряхивают с Кея пылинки, причесывают его, а меня переодевают в такое же платье, но только новое, и подают свежие перчатки. Фил напоминает: никаких ответов на журналистские вопросы до пресс-конференции! Молчать, улыбаться, махать и снова улыбаться, какую бы чушь они не несли. И ни на шаг не отходить от сопровождающих!

Я не совсем понимаю, куда тут можно отойти по дороге от гримерки до сцены, и откуда тут возьмутся журналисты, но Фил только пожимает плечами:

– Пролезут. Это ж пресса!

Мне перепадает целых три минуты уединения. В этом бедламе – немыслимая роскошь. Главное, не тратить ее на лишние мысли! Поэтому все три минуты наедине с белым другом я повторю мантру: все будет хорошо. Фил и Кей знают, что делают. Все будет хорошо.

– Мисс великий писатель, вы там не утонули? – у мистера продюсера ни грамма деликатности, черт бы его побрал.

– Нет, меня марсиане похитили! – сердито кричу через дверь.

Фил ржет. Кей тоже. С ними вместе – и я. Лучше ржать, чем сходить с ума от страха.

Выйдя из клозета, показываю Филу средний палец. Он ржет еще громче: отличный настрой, малышка! Кей берет меня за руку, легонько сжимает:

– Идем, моя прекрасная леди.

Как и предсказывал Фил, нас поджидают на выходе из гримерки. Два десятка журналистов ослепляют фотовспышками:

– Почему вы не показывались публике раньше, мисс Роу?

– Каков мистер Джеральд в постели?

– Мисс Роу, вы поддерживаете движение за права животных?

– Несколько слов о русской военной агрессии! За кого вы голосовали?

– Ваша книга – автобиография?

Нас с Кеем окружают. Микрофоны, камеры, охотничий азарт – и я, словно загнанная дичь. Шелестят рекламные буклеты, журналисты заглядывают в них, и тут же задают новые вопросы, один другого краше:

– Стелла – это Сирена? Вы принимали наркотики? Правда ли, что Сирена отказалась петь в спектакле из-за вашей связи с Бонни Джеральдом? «Бенито» – это фанфикшн по Эрике Джеймс? Вы практикуете БДСМ?

Кей отводит от себя и от меня микрофоны, окидывает журналистов по-королевски невозмутимым взглядом.

– Тише, господа. Сначала презентация книги.

Вперед выступают ассистенты Фила, оттесняют самых наглых. Фил из-за их спин напоминает о пресс-конференции и банкете, а также о правиле: до пресс-конференции – никаких вопросов. Поняв, что ничего интересного им сейчас не обломится, журналисты рассасываются. А мы идем к сцене. Третий акт. Надеюсь, я это переживу.

____________

Не хочу разбивать эту главу на две части, поэтому сегодняшний и завтрашний кусок. То есть не факт, что завтра будет еще. Возможно, возьму выходной.

Всем бобра и хорошего настроения!

Глава 22. О подарках и шоу, которое должно продолжаться

Как ни странно, очень даже пережила. Всего-то минут двадцать – просмотр ролика (я сама его увидела впервые и чуть не прослезилась, так вышло трогательно) и небольшая речь, тоже написанная заранее. Особенно я акцентировала, что роман – художественный, и реальность в нем переплетена с вымыслом, так что его ни в коем случае нельзя воспринимать, как правду. Образы тут собирательные, краски сгущены и вообще это сказка. То есть все о постановке «Нотр Не-Дам» – правда, о моем творчестве – тоже правда, а вот история Бенито Кастельеро – сказка и только сказка, для которой гениальный Бонни Джеральд послужил музой и прототипом.

Под конец я прочитала крохотный отрывок про Бенито, жабу и Джульетту. Кажется, публике понравилось. А у меня под конец стал садиться голос. От нервов. Так что Фил быстренько все закруглил и попросил уважаемую прессу придержать вопросы до пресс-конференции, посвященной сразу и новой постановке, и новому роману. А пока, господа, небольшой фуршет.

На слове «фуршет» у меня забурчало в желудке. Нервы нервами, а обед по расписанию!

В общем и целом публика была со мной согласна, потому как дружно повалила из зала – употреблять дармовое шампанское и сплетничать.

– Спорим на доллар, трехсот экземпляров сегодня не хватит, – Фил подмигнул Кею, едва выйдя за кулисы.

– Что я, дурак с тобой спорить, – хмыкнул Кей и притянул меня к себе. – Молодец, моя колючка. Ты отлично держишься!

Я только вздохнула и тихонько пожаловалась:

– Боюсь журналистов. Они точно меня не съедят?

– Точно. Слово Никеля Бессердечного.

– Ну если Никеля… – я прислонилась головой к его плечу, всего на секунду – дольше на ходу неудобно.

Безумно хотелось расслабиться, забраться к Кею на ручки и пойти домой, но я запретила себе ныть и расклеиваться. Да, быть самой собой – не просто. Но раз я решила выйти на публику и не скрываться, значит, я это сделаю. Сегодня. Сейчас. И плевать на журналистов, на сплетни, на собственную трусость. Даже на Бонни и вожжу, которая попала ему под мантию.

– Слово Никеля, – он аккуратно поцеловал меня в висок. – Кстати, у меня есть для тебя подарок. И просьба.

– Подарок? Чудится мне в этом слове… – я залилась жаром, слишком яркие были воспоминания о Гранд Опера.

– Другой подарок, – он бессовестно смеялся над моим смущением. – Тебе чертовски идет румянец, ты знаешь?

Кажется, я покраснела еще сильнее. И фыркнула. Потому что нечего! У нас пресс-конференция на носу, а он тут… он тут… смущает меня!

– Вы коварный негодяй, милорд, – заявила я.

Кей очень, очень покаянно вздохнул. И, склонившись ко мне, шепнул:

– Ужасно коварный. Не желаете ли шампанского, моя леди?

Я невольно рассмеялась. Кей – чудо. Рядом с ним я, кажется, даже журналистов уже не боюсь.

Вот так, держась за руки, мы и вышли в фойе. У дверей нас, на удивление, никто не подкарауливал. В боковой галерее вообще практически никого не было, случайно заблудившаяся пожилая пара не в счет. Правда, у милейшей дамы с голубыми волосами в руках обнаружилась моя книга, а в глазах – твердая решимость добыть автограф.

Что ж, почему бы и нет?

«Натали на добрую память. Нью-Йорк, третье августа две тысячи … года. С любовью, Тай Роу».

Дама и ее импозантный спутник рассыпались в благодарностях и комплиментах, тут же поблизости оказалось еще несколько человек – им тоже пришлось подписать книги. Наверное, если бы не ассистенты Фила, мы бы застряли, не дойдя до фойе, минимум на час. Однако они перегородили галерею, вежливо отправляя заметивших кипеш обратно к банкетным столам и обещая, что раздача автографов непременно будет, только чуть позже. Писатель – тоже человек и нуждается в минутке отдыха перед пресс-конференцией.

Может быть и нуждается, но мне такой роскоши не обломилось. Нас с Кеем провели сквозь толпу к столам в торце, где уже ждали знакомые лица – я опознала театрального обозревателя из Таймс, двух членов комиссии «Тони», еще несколько театральных критиков и артистов. Там же тусили Том, Синди, Мартин… Бонни Джеральд…

Глупое сердце заколотилось: ну же, посмотри на меня, скажи, что на сцене мне все померещилось!..

Он обернулся, кинул на меня единственный равнодушный взгляд и переключился на Кея. Вот его он определенно был рад видеть. А меня – нет. Меня он предпочел не заметить.

Что ж. Я тоже не буду бросаться вам на шею, мистер Джеральд. И плакать не буду. Обойдетесь. Сегодня – мой звездный час, и вы мне его не испортите, мистер козлогений.

По счастью, хоть Сирены не было, а то от концентрации яда меня бы стошнило. Пока Кей обнимался с Томом и Джерри, я успела выпить минералки и даже съесть немножко какой-то еды. Честно, я даже вкуса не почувствовала, адреналин мешал. И не поняла толком, о чем меня спросила похожая на гончую дама-обозреватель.

– Том и Джерри сегодня превзошли себя, – ответила я дежурным восторгом.

Надеюсь, она не посчитала меня тупой хамкой, не желающей отвечать по делу. Очень надеюсь. Она явно собиралась спросить о чем-то еще (неужели я случайно ответила на заданный вопрос?), но вокруг нас уже начали собираться журналисты рангом пониже и дымом пожиже. Видимо, канапе с севрюгой не утолили их аппетит. Дама-обозреватель ободряюще похлопала меня по руке и пообещала, что мы поговорим позже, в более спокойной обстановке. К примеру, завтра за обедом?

Конечно же, я согласилась. С восторгом. И на обед, и на интервью – если, конечно, Фил не будет против. Вы же понимаете, Филу виднее, кому и когда мне давать интервью. Но наверняка Фил будет только рад!

Наше милое обсуждение Фила слушало уже человек пять. С несколько разочарованными лицами, ибо ничего скандального при всем желании было не отжать.

Их утешил Фил. Позвонив в колокольчик, попросил немного тишины. Откуда перед ним возник микрофон на стойке, даже думать не хочу. Будем считать волшебством.

– Перед тем, как мы начнем пресс-конференцию, лорд Говард хотел бы кое-что сказать.

Имя «Говард» произвело разительное впечатление. Почти как «мистер президент». Хотя почему почти? В богемной среде его уважали куда больше. Президент – где-то там, далеко, а лорд Говард рядом и может дать бабла. Даже если лорд Говард просто обратит внимание и похвалит, то наверняка бабла даст кто-то еще, ведь лорд Говард абы что не хвалит… В общем, я внезапно словно оказалась в прошлом. Недалеком. Не слишком счастливом. Но привычном и понятном.

Сейчас лорд Спонсор скажет речь об искусстве, он всегда говорит речи об искусстве. Прекрасные, лаконичные (и тем особенно прекрасные) речи. Надо же, могла ли я подумать всего год назад, что сам лорд Говард будет моим меценатом? Лучше того – просто моим.

Наверное, я смотрела на него идиотскими влюбленными глазами. Да хоть сто раз идиотскими! Кей прекрасен. Весь, от консервативно поблескивающих туфель до аристократической белобрысой макушки. Прекрасен и идеален. Почти как Конан с клубничкой.

Пока в моей голове кружились идиотские влюбленные мысли, он подошел к микрофону, обратился к дорогим гостям мероприятия…

– …сегодня я не буду говорить о моих гениальных друзьях Томе Хъеденберге и Бонни Джеральде. Вы видели спектакль, и этого более чем достаточно. Сегодня я хочу сказать несколько слов о самой прекрасной девушке на свете. Талант, очаровавший меня с первой строчки…

Я замерла, не веря своим ушам. Ведь он говорит обо мне, правда же? Ведь это – моя рождественская сказка? Лорд Ирвин Говард признается мне в любви перед толпой журналистов, перед телевизионными камерами. Смотрит на меня. Улыбается. Протягивает руку.

Те, кто оказался между нами, расступаются, давая мне дорогу, и я иду, словно во сне. К Кею. К лучшему мужчине на свете. И понимаю, что я точно сплю, когда он опускается на одно колено и протягивает мне кольцо.

– Окажите честь стать моей женой, прекрасная Роза.

Я сплю. Я совершенно точно сплю. И я досмотрю этот чудесный сон до конца.

– Ирвин… – моя улыбка становится окончательно и бесповоротно идиотской. – Да, я…

Мой голос срывается на шепот, ужасно громкий в наступившей тишине.

– Я знаю. Я люблю тебя, – он говорит тихо, но его слышат все. И миллионы телезрителей тоже, завтра. Телезрительницы стопудово будут рыдать от умиления и подсчитывать стоимость моего свадебного платья.

Боже. Какая чушь лезет в голову! Ужасная чушь…

А взгляд сам собой находит Бонни Джеральда. И когда Кей надевает мне на палец кольцо, я вижу сжатые губы, трепещущие крылья носа и пламя, готовое сжечь меня на месте.

Ненависть.

Ненависть? Нет. Мне показалось.

Я смаргиваю наваждение и смотрю только на Кея. И кольцо на своей руке.

Кольцо. Чистейший голубоватый бриллиант в тонкой платиновой оправе, по обе стороны от него два камня поменьше (сапфиры?), почти черные. Один на просвет синий, а второй – красный. Я знаю это совершенно точно, хоть и не смотрела кольцо на свет. Сейчас не смотрела. Но разве я могу не узнать кольцо, которое вернула Бонни Джеральду, которое мечтала получить от него в «Зажигалке»?

Господи, Кей, что же ты делаешь… зачем… теперь я понимаю, почему кольцо именно такое – и что означают эти два сапфира по обе стороны от бриллианта. Два мужчины, которые могли бы быть моими. Оба. Но не будут.

Мне хочется содрать это кольцо с руки, швырнуть его в Бонни – и чтобы в полете оно превратилось в кирпич, в стокилограммовую гирю, в астероид!.. Я ненавижу вас обоих, вы, с вашими играми! Что вы делаете со мной? За что?..

Но вместо этого я улыбаюсь и делаю крохотный шаг навстречу Кею. Позволяю поцеловать себя. И наслаждаюсь громом аплодисментов – и чужой болью. Я знаю, чувствую, вижу – Бонни Джеральду больно. Он сейчас тоже ненавидит и меня, и Кея. Да, Бонни. Тебя тоже предали. Хотя ведь ты сам отдал Кею это кольцо, не так ли? Иначе откуда бы оно взялось.

Пусть тебе будет больно. Так же, как мне. В самый, черт тебя дери, счастливый день моей жизни пусть тебе будет так же больно, как мне! И ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе все равно. Что ты рад за друга. Меня ты не обманешь, я слишком хорошо тебя знаю.

Лучше бы не знала.

Потому что тогда бы, видя очаровательную кривоватую улыбку, верила бы ей – а не тоске в темных сицилийских глазах, и не надеялась бы вопреки рассудку, что ты сейчас скажешь: она моя, Кей. Моя невеста. Я первый подарил ей кольцо, я не отдам ее!..

Изумительная сцена для романа. Душещипательная, дальше некуда. Когда-нибудь я ее напишу. Потом, когда отболит. А сейчас – все улыбаются и машут, папарацци щелкают камерами, публика уже рыдает от умиления и поднимает тосты за счастливую семейную жизнь лорда Говарда и Тай Роу.

– А теперь, господа, начинаем нашу пресс-конференцию, – голосом Деда Мороза объявляет Фил Штосс, и третий акт чертовой трагикомедии продолжается.

Show must go on.

Глава 23. Об искусстве и свободе

На вопросы журналистов мне было начхать. Мне вообще на все было начхать. Я постигла дзен, а дзен постиг меня. Или настиг. Неважно.

Я блистала, шутила, очаровывала всех направо и налево, беззастенчиво рекламировала будущий фильм и ненаписанные романы, делилась милыми и местами едва ли не интимными подробностями репетиций. Мне почти удалось затмить самого Бонни Джеральда, который стоял в метре от меня и блистал, шутил, очаровывал всех направо и налево…

Пресс-конференция удалась. Миллионы телезрителей, читателей и пользователей Сети будут в восторге от нового скандала и очередной волшебной сказки про Золушку. Лорд Ирвин Говард – гений бизнеса и пиара. Царь Мидас, превращающий все, чего коснется, в золото.

Золотая роза.

Что ж, почему бы и нет. Любовь любовью, а бизнес бизнесом. Он все сделал правильно. Кстати, если бы не мой новый статус будущей леди Говард, на пресс-конференции все было бы не так шоколадно. По крайней мере врать, что мы с Бонни Джеральдом не любовники, было бы намного сложнее. Не поверили бы. Хотя сам Бонни очень старался, чтобы поверили.

– …Невеста моего друга – неприкосновенна, это же очевидно! Мисс Роу прекрасна, талантлива и очаровательна, и если бы я только знал, что у нас помрежем гениальная Тай Роу собственной персоной!.. – Здесь он слишком искренен. Чересчур страстен. Нельзя, настоящие чувства на сцене только мешают. Он сам это понимает и возвращается к роли: – Мисс Роу великолепная актриса, я даже не заподозрил, браво! О, конечно, я чрезвычайно польщен такой трактовкой… Попробовать на самом деле? После такого романа – разумеется, если бы мисс Роу не собиралась замуж…

– Нет, что вы, Ирвин доверяет мне и не ревнует. Он точно знает, что на свете нет мужчины лучше, ему нечего опасаться. Да, мы знакомы давно. Сколько? Лет пять, наверное… судьба свела нас снова, это была случайность. Да, мы встретились именно так, как описано в романе. Нет, я не жалею, что мы не сблизились раньше, Ирвин слишком прекрасен – я бы думала только о нем, а не о романах… Выпороть Бонни Джеральда? О да, после некоторых репетиций, я думаю, такое желание возникало у всей труппы, и я тут не исключение. Будем считать, я воплотила коллективное бессознательное…

– Действительно, благодаря мисс Роу. Что вы, никаких тайн и трагедий, всего лишь небольшая фобия. Оказалось, изумительно излечивается с помощью пари. О да, мисс Роу крайне азартна… нет, Ирвин, я не буду играть в покер с твоей женой, не смотри на меня так!

– Вряд ли моя супруга будет писать роман из жизни бизнесменов. Это скучно… Кирстен Лундгрен? Мы друзья, ее сын – мой крестник. О, чего только не пообещаешь отцу, чтобы он не вздумал умирать! Моя семья очень мне дорога, но не всем традициям стоит следовать. Да, разумеется, мы будем заниматься благотворительностью вместе. Роуз прекрасно разбирается в искусстве… ревновать? Не вижу смысла жениться, не доверяя. Да, абсолютно. Не меньше двоих… о, у нас очень много общих интересов! Подарю на свадьбу? Не хочу портить Роуз сюрприз, но обещаю, это будет весело…

Мне показалось, мы управились за десять минут и с вопросами, и с автографами – я подписала немыслимое количество книг, пока Кей, Бонни и Том отвечали. Однако когда Фил объявил об окончании пресс-конференции, часы показали мою ошибку. Час, как одна копеечка.

За это время часть гостей разошлась по домам. На удивление, едва половина. Остальные продолжали пить шампанское и коньяк, поедать канапе с семгой и бужениной (севрюга закончилась), танцевать и сплетничать. Нижнее фойе превратили в танцпол, предпоказ непринужденно перетек в вечеринку.

И самое странное, мне вовсе не хотелось с нее уходить. А хотелось шампанского, семги и танцевать. Можно даже немножко сплетничать. Именно этим я и занялась под шампанское и семгу, принесенные заботливой Люси. Правда, особо посплетничать нам не дали – следующим номером программы были поздравления и приглашения, а также выпрашивание очередных грантов и траншей на высокое искусство. Я немного посочувствовала Кею: три четвери поздравлений заканчивались вариациями на тему «дай-дай-дай». Впрочем, ему было начхать. Давно привык.

Разумеется, мне пришлось отложить сплетни и танцы на потом и соответствовать образу леди: красоваться рядом с Кеем, благодарить за поздравления, знакомиться с бесконечными гениями и агентами гениев…

Упс. Кое с кем знакомиться не пришлось.

– Мои искренние поздравления, лорд Говард, мисс Роу, – прозвучало на скверном английском, знакомым до боли глубоким баритоном. – Великолепный сюрприз…

Ой, мама! И правда, сюрприз. Как в романе. Точнее, напиши я такое в романе, получу массовые крики: «Не верю». А в жизни – пожалуйста, мюзикл по моему сценарию, и презентация новой книги, и предложение от настоящего английского лорда…

И красавец-мужчина напротив: васильковые глаза, русые кудри, обаятельная улыбка. Родион Кобылевский собственной персоной! Бывший муж, приглашенный мужем будущим, откуда бы еще он тут взялся.

Вот только в романе Кобылевский бы смотрел на меня завистливо, или страстно, или расчетливо – а не тепло и грустно, как на бестолковое, но любимое дитя.

Как будто он и правда… рад за меня?

Он улыбался, что-то говорил о моем таланте, об изумительном чутье лорда Спонсора и чудесных совпадениях, которые не иначе как судьба. За его спиной возвышалась Железным Феликсом великолепная мадам Кобылевская-старшая (спорим, она проследила, чтобы сыночек не упустил возможность оказаться рядом с лордом Спонсором и еще раз выразить верноподданнические чувства?) и посматривала на меня изучающе: нельзя ли вернуть по недоразумению упущенное достояние в семью? Нет, нельзя? Ах, как жаль, а ведь это мы тебя на помойке нашли, очистили от очисток, а ты… Ладно, в семью можешь не возвращаться, но уж позаботься, чтобы гранты и транши шли куда надо, на самое что ни есть высокое искусство. Ты же знаешь, что Родион – гений, а гения всякий обидеть норовит! А кто нашего гения обидит…

Моргнув и отведя взгляд, я мысленно плюнула через левое плечо. Чур меня, чур! Дурных нет, обижать гения с такой мамой!

А рядом с гением смущенно поглядывала то на лорда Спонсора, то на меня симпатичная, но слишком уж зажатая дева в строгом черном платье. То ли альтистка, то ли арфистка, но скорее – новый секретарь-референт. Не переводчик. Кобылевский подучил язык и теперь изъяснялся вполне сносно. А его супруга (он представил ее, но как-то вскользь, так что я толком не расслышала имени) отчаянно боялась… меня. Как будто я могла что-то против нее иметь.

Глупости какие!

– …благодарен за приглашение… – вычленила я из потока любезностей и вопросительно глянула на Кея.

– Разве я мог не пригласить вас, друг мой, порадоваться за Роуз! – ответил Кей скорее мне, чем ему, и с непередаваемо снобской мордой. – Кстати, не думали писать для мюзикла?

– Я уверена, у вас бы получилось, Родион, – вклинилась я. А что? Я тоже умею делать снобскую морду! – И позвольте поздравить вас со счастливым браком, я вижу, вы прекрасно друг другу подходите!

Его супруге я улыбнулась со всей возможной доброжелательностью. А бывшей свекрови – с невероятным облегчением. Есть в этом словосочетании что-то изумительно прекрасное: бывшая свекровь. Почти как «свобода попугаям»!

Правда, я тут же испугалась, не воспримет ли Элеонора Эдуардовна мою улыбку как поощрение к действию – но нет. Ее чувства момента хватило, чтобы не лезть обниматься и не заверять в непременной родственной любви. Все же потомственная интеллигенция, дворянская кровь, она не опустится до купеческих манер.

И слава богу.

Семейство Кобылевских, получив обещание непременно встретиться в ближайшие дни и поговорить о русской музыке, уступило место следующим в очереди. Еще человек пять-шесть я выдержала, не теряя светски-доброжелательной улыбки, но потом дезертировала.

Попудрить носик.

Вдохнуть свежего воздуха.

Найти, наконец, Тошку и поздравить его как следует!

Пункт второй я выполнила первым. Очень удачно нашла открытое окно в служебном коридоре – оно выходило на соседнюю стену, но для воздуха и кусочка оранжевого неба места хватило. Посидела на подоконнике, выпила минералки, прихваченной с полупустого банкетного стола. Попыталась уложить в голове последние события, полюбовалась на кольцо. Красивое. Многозначительное. Не представляю, как Кей будет объясняться с Бонни, но как-нибудь справится. Сам. Мне на сегодня хватит – устала, как собака, и в голове одни пузырьки от газировки, ни единой мысли или эмоции. И вообще надо подниматься и идти к людям, а то посижу так еще минутку, расслаблюсь и усну. Но сначала не к людям, а от людей. Пункт первый.

Чтобы найти открытый туалет, мне пришлось изрядно поблуждать. Все же этот театр я знаю плохо, заблудиться – раз плюнуть. А блуждая, я опять наткнулась на семейство Кобылевских: мадам Железный Феликс и мадам Скромняшечка искали то же, что и я. На сей раз мне удалось спрятаться раньше, чем меня заметили, и не заржать в голос от подслушанного кусочка разговора.

Бог ты мой! Кто бы мог подумать, что Розочка была идеальной женой, нежно любимой и самим Родионом, и его мамой! Уж они так поддерживали ее творческие начинания, так пестовали талант! Но Розочка оказалась лишь слабой женщиной, не устояла перед лордом Спонсором. Хотя вот увидишь, никто не будет любить ее так, как Родечка, ах, уж он-то умеет любить и заботиться по-настоящему, только разве такая юная девица может это оценить! Но в остальном – Розочка была идеальна! Настоящая леди, а как держится, ты обрати внимание на ее осанку! Родечка очень ценил ее помощь, такого изумительного администратора еще поискать… она умела устроить все как надо, не лезла вперед, понимала… Вот какой должна быть жена гения! Ты должна понимать, что быть женой гения – огромная ответственность… вот Розочка…

Они прошли дальше, а я все никак не могла успокоиться – ржала, зажимая рот ладонью. Да, да! Какие перышки, какой носок, а какой талант в добывании бабла, жаль только, не нам то бабло досталось! Ох уж эта мамо! Интересно, она глаза платочком промакивает, скорбя о разлуке Родечки и Розочки? Платочек-то у мамо кружевной, с монограммой. Антикварный платочек, дворянский.

Бедная девочка. Надеюсь, Родечка будет держать ее от мамы подальше, тогда, быть может, они в самом деле будут счастливы. Смотрит-то он на девочку с некой даже нежностью.

Все. Решено. Подарю обожаемой мамо тур для поправки хрупкого здоровья. Кругосветный. На год. Авось Кобылевскому хватит, чтобы почувствовать себя мужчиной, а не маменькиным песиком-аксессуаром.

Разумеется, дальше я пошла совсем в другую сторону. Сочувствие сочувствием, а давать мамо возможность поймать меня наедине я не буду. Мало ли, какой прекрасный план по возвращению в семью моих гонораров у нее созреет, на планы мамо сильна. Не зря ее все министерство культуры уважает.

После подслушанной наставительной беседы мне было так хорошо и весело, что я даже напевать стала. «Танцуй, Эсмеральдо». Фальшиво и сипло, а плевать – я автор сценария и вообще гений, мне можно! Так, напевая, и добралась до заветных дверей, и не обратила бы внимания на устроившуюся в закутке перед туалетами парочку, если бы…

Если бы Бонни Джеральд не застонал, так хрипло и знакомо: «Мадонна!..»

Я вздрогнула, обернулась – и замерла, завороженная картиной.

Бонни стоял, прислонившись спиной к стене, его смокинг был расстегнут, белоснежная рубашка выпростана из брюк, глаза закрыты, голова запрокинута. По виску катилась капелька пота. Он обеими руками придерживал голову девицы, стоящей перед ним на коленях, сжимал ее рыжеватые патлы в такт движениям, и с каждым стонал все громче.

Мне надо было развернуться и уйти, пока он меня не заметил. Но я не могла пошевелиться. Словно разом вытекли все силы, все эмоции и желания, оставив лишь пустую оболочку. Куклу. И все, что сейчас могла делать эта кукла – смотреть. И не плакать. Куклы ведь не плачут.

Не о чем плакать.

Подумаешь, кто-то отсасывает Бонни Джеральду, эка невидаль.

Подумаешь, он называет эту сучку мадонной – он, наверное, всех так называет. Это проще, чем спрашивать имя.

Подумаешь, он распахнул глаза, кончая сучке в рот, и смотрит на меня, а в его глазах – туман, туман… и губы снова шепчут: мадонна!..

Мне надо было сбежать. До того, как туман в его глазах сменился злостью. До того, как он отстранил девицу – та обернулась и облизнулась, этак напоказ, – и скривил губы в усмешке.

– Хочешь облизать конфетку, детка?

Жаль, у меня в руках не было дайкири. Или шампанского. Или кирпича. Хоть чего-нибудь. Или наоборот, хорошо, что не было. Настоящие леди не кидают в гениальных козлов тяжелыми предметами. Настоящие леди не плачут от обиды. Настоящие леди…

К черту леди.

Я улыбнулась фирменной улыбкой Никеля Бессердечного и показала ему фак, только не средний палец, а безымянный. Тот, который с кольцом. И, развернувшись на каблуках, ушла – пока гениальный козел не запустил чем-нибудь тяжелым в меня.

Ему хотелось. Я лопатками чувствовала – жгло.

И хорошо. И отлично. Трахай своих сучек, Бонни Джеральд. Наслаждайся. Что ты там говорил о свободе? Свобода – самое важное, да? Так ешьте же ее, о волки!

Глава 24. Еще немного об автографах

Почему из полусотни сучек, мечтающих об еще одной звездочке на флюзеляже, он выбрал именно эту, Бонни не задумывался. Просто шлепнул по заднице, одарил улыбкой и сказал:

– Идем, красотка.

Пока шли к укромному уголку на третьем этаже, куда наверняка никто не заглянет, она что-то щебетала – кажется, восторженное. Он сообразил, что именно, только когда она подергала его за рукав и всучила ручку.

– Не будь таким букой, нарисуй автограф!

– Автограф? Да на здоровье, малышка. На чем?

Ни блокнота, ни программки – ничего у нее не было. Только задница в красных стрингах.

Бонни поморщился. Мадонна бы никогда не надела под платье цвета морской волны красное белье. И духи у этой девки слишком резкие. А вот волосы похожи, такой же каштан с золотым отблеском, и хорошо, что распущены, в них приятно зарыться пальцами…

Нарисовав на чужой заднице автограф, Бонни отбросил ручку на пол, развернул к себе девицу… и не стал целовать. Запах не тот. Черт. Он совсем двинулся. Запах не тот, мать вашу! Это просто сучка. Такая же, как все! Они все – одинаковые.

– Отсоси мне, детка, – велел хриплым шепотом, от которого все сучки млеют, и надавил ей на плечи.

Эта – тоже млела. Вульгарно облизнулась, опустилась на колени, что-то такое изображая вроде эротичного танца бегемота. Как можно быть такой деревянной! Вот Роза…

Мать вашу! Опять, сколько можно ее вспоминать! Она – такая же, совершенно такая же самовлюбленная, эгоистичная, лживая сука, как все! Просто хорошо трахается, а он слишком долго не позволял себе…

Когда девка расстегнула его брюки и взяла член в рот, Бонни прикрыл глаза и запустил руки ей в волосы. Черт с ним, с запахом. Черт с ними, со всеми. Ему просто нужен секс, прямо сейчас – и не думать, не думать ни о чем!

Особенно – о ней. О том, как она впервые делала ему минет в холле чертова бунгало в чертовой «Тихой гавани», и потом шептала:  «Ti amo, Bonny».

Ti amo, Madonna.

– Мадонна… – он почти верил, что он – снова там, черт знает сколько времени назад, и нежный язык, облизывающий головку – ее, и шелковые пряди в его пальцах – ее, и она возьмет чертово кольцо, выйдет за него замуж… – Мадонна!..

Он кончил в чужой рот – ослепительно, болезненно ярко осознавая, что ее здесь нет. Только мечта, имя и случайное сходство. Только образ перед глазами – желанный и ненавистный до сумасшествия. Как доза.

И лишь через несколько секунд понял, что образ – на самом деле она. Настоящая. Стоит в трех шагах от него, смотрит, прикусив губу.

Сердце обвалилось куда-то вниз, замерло. Сумасшедшая, больная надежда – она искала меня? она хотела… меня? – обожгла, как ледяная текила. Такая же горькая и соленая. Такая же опьяняющая.

Он почти шагнул к ней, почти позвал. Слава богу, не успел – опомнился. Звать ее? Зачем? Опять в ответ на любовь получить насмешки? Опять радоваться, что на него обратили внимание, что его хотят, надеяться на невозможное – и дать снова себя высмеять? Нет. Ни за что больше. Никогда. Она – такая же.

Она просто хочет им попользоваться. Снова.

Обойдется. Он не будет больше унижаться перед ней. Даже если готов выть от пустоты и одиночества. Нет. Хватит.

– Хочешь облизать конфетку, детка?

Она вспыхнула, раздула ноздри – о да, злись, детка, злись! Больше тебе не удастся выставить меня голым перед толпой. Одного раза более чем достаточно… черт, как тебе идет злость… так бы и… помнишь, как я имел тебя в туалете клуба караоке? Как ты орала и царапалась, помнишь?..

Она не ответила. Сжала губы и показала фак. На пальце блеснуло кольцо.

Леди, мать вашу, Говард, чтобы тебя черти драли! Напомнила, сучка, сразу – обо всем.

Что у него кольцо – не взяла. О да, отмазалась красиво. Он даже поверил, придурок.

Что в «Зажигалке» сделала все, чтобы он ее не узнал. И ведь он снова поверил, что это вышло случайно, что он сам виноват во всем!

Что две недели морочила ему голову, не ответила ни на один звонок, ни на одно письмо, чтобы он мучился виной и неопределенностью.

Что едва представилась возможность, вцепилась в Кея. Заморочила ему голову, о, она это умеет! И теперь собирается замуж. Не за психованного саба, разумеется, а за лорда и миллиардера.

Напомнила о том, как Бонни перед сессией сам отдал это кольцо Кею. На сохранение. Таскал его с собой, надеялся, что она ответит, простит, поймет, что она любит…

Любит? Придурок. Сколько раз тебе нужно обжигаться, чтобы усвоить: любовь существует только на сцене. Любовь – это обман, морок, нитки для глупых доверчивых кукол! Сладкая липкая приманка для идиотов. Таких, как он сам.

Сучка. Ненавижу.

Не-на-ви-жу, – в такт тяжелому дыханию, в такт удаляющемуся цокоту каблучков.

Ушла.

Опять ушла.

Это же хорошо, что ушла. Что больше не врет, не заманивает, не обещает невозможного.

Еще бы не было больно, словно из него выдрали все внутренности, оставив пустоту в кровавых ошметках. Непонятно, почему он до сих пор жив. И дышит.

– Поехали ко мне, – раздался чужой неприятный голос.

У его ног что-то зашевелилось. Поднялось. Улыбнулось. Откинуло волосы «соблазнительным» жестом. Погладило по яйцам – напряженным до звона, будто он не кончил только что. Будто он хочет трахать это чужое, незнакомое и ненужное, отвратительно пахнущее сладкими духами, отвратительно хватающее его за член.

Гадость какая.

– В другой раз, детка. – Он отодвинул сучку от себя, застегнул брюки. – Отвали.

– Думаешь, она тебе даст? Ну-ну, мечтай, – хмыкнула сучка и отступила на шаг. – Тебя послали на хер, парень. Так уж и быть, могу тебя утешить.

– Да иди ты, – Бонни отодвинул ее плечом и пошел прочь.

– Дрочи, придурок!

Ему вслед зло и пьяно засмеялись.

Нью-Йорк, за десять дней до премьеры

Похоже, Кей забыл про его телефон. Ни в субботу, ни в воскресенье, пока Бонни отсыпался у себя в гостинице под бдительным присмотром Томми, ему ничего не прислали – ни телефона, ни записки. Ни обручального кольца. В понедельник он предсказуемо забыл – и о телефоне, и о кольце, и обо всем на свете. Только часов в девять вечера, когда Том волевым решением прекратил Содом и Гоморру, а другу и соавтору вручил хот-дог из ближайшей забегаловки, вспомнил. Даже спросил у Люси, не приносили ли ему телефон в театр, и устало пожал плечами, когда та ответила «нет».

– Пошли поужинаем нормально, – похлопал его по плечу Том. Бонни поморщился: спина и плечи все еще болели. – И выпьем. Тебе сегодня надо выпить, дружище.

– Выспаться мне надо, – буркнул Бонни в ответ.

После сегодняшнего апокалипсиса не было сил даже высказать другу и соавтору, какая он бесполезная свинья, как только дело доходит до превращения гениальной задумки в реальный спектакль. Да и толку-то? Том, похоже, до сих пор не отличает прожектор от софита, а художника по костюмам считает посланцем сатаны. Зато сегодня не ноет. И хот-дог принес. А утром помог со спиной.

Ладно. От Тома тоже бывает польза.

После стейка с кровью и кружки пива жизнь стала казаться не такой уж поганой штукой, а окружающие дебилы – не такими уж безнадежными дебилами. Даже Том вместо обычного нытья анекдот рассказал. Тупой и не смешной, но лучше так.

А Бонни снова вспомнил про свой телефон. На репетиции он, конечно, не нужен. Но в остальное время без него как-то неуютно. Да и вдруг кто позвонит?

Роза, к примеру. Может же она ему позвонить? Вот так просто. В конце концов, в последнюю их встречу все было не так уж плохо. Конечно, он мало соответствовал роли романтичного возлюбленного, но…

Бонни улыбнулся и прикрыл глаза, вспоминая некоторые подробности вечера. Горячие подробности.

Вполне может позвонить!

– Дай-ка телефон, дружище.

Но Том почему-то замешкался, отвел глаза.

– Кажется, я забыл… – пролепетал крайне неубедительно.

Черт. Что за новости?

– Томми, не пори чушь. Дай телефон, мне надо позвонить.

– Из гостиницы позвонишь, а? – с какой-то странной надеждой спросил Том, но телефона по-прежнему не дал. Наоборот, прижал ладонью карман, где обычно его таскал.

– Сейчас. Томми, какая муха тебя укусила? Просто дай мне телефон.

Том нахмурился, передернул плечами и выложил на стол телефон. Его телефон, забытый у Кея. И уткнулся в кружку с недопитым пивом.

Чертовски странно. Чертовски!

Но выяснить, что с Томом, можно потом. Сначала – проверить, не звонила ли Роза?..

Нет. Ни одного звонка, ни одной смски от нее. Полно всякой ерунды, и ни единого вызова… черт, не надо просматривать список в третий раз. Она не звонила.

И не должна была, с чего он взял, что она позвонит? Ерунда какая.

Отложив телефон, Бонни тоже взялся за пиво. Очень хотелось пить. И спать. И вообще долбоебы криворукие достали! А Том тоже, свалил опять все на него, раздолбай… а телефон-то был у него. Откуда? Давно ли?

Допив пиво, Бонни глянул на друга и соавтора. Тот мялся, хмурился и ерзал.

– Ну?

– Что ну? – тут же отозвался Том. – Днем принесла. Сказала отдать тебе. Что ты на меня так смотришь? Я что, должен был ее силком к тебе тащить?

– Позвать меня тебе религия не позволила.

Том насупился, вдохнул, готовясь сказать какую-то дрянь… и выдохнул. Опустил плечи.

– Замнем, Бонни. Просто забери его и звони, куда собирался. Эй, нам еще пива!

– Замнем, значит. – Все это категорически Бонни не нравилось, и заминать он не собирался. – Давай-ка, выкладывай. Что она такое сказала.

– Да ничего. Принесла мне кофе, отдала телефон… и ушла.

Том никогда не умел врать. Вот и на этот раз – пауза была слишком многозначительной, чтобы быть просто паузой.

– Что. Она. Сказала. Томми, хватит юлить.

– Да ничего она не сказала! – Том поднял глаза, снова заерзал. – Какая тебе разница? Ничего хорошего! Хотела бы сказать, сказала бы тебе! Слушай, просто забудь, Бонни. Давай еще по пиву, а? А хочешь, снимем вон ту деваху, смотри, ничего так сиськи…

– К черту сиськи, – отмахнулся Бонни.

Запал прошел. Да и к чему запал? Услышать, что именно нехорошего сказала Роза? На хер. Ничего нового она не скажет, все давно сказано до нее. Том прав. Хотела бы его видеть – окликнула бы. Или смску написала. Позвонила бы.

Но телефон молчит.

– Ты прав, к черту сиськи, – Том показывал чудеса покладистости. – Давай парня снимем. Да хоть вон того милашку в белой рубашечке. Он на тебя смотрит.

Бонни поднял усталый взгляд на Тома, покачал головой.

– Хватит, Томми. Мир не рухнул.

– Ну да, очень заметно, – передернул плечами Том. – Если тебе так уж нужна девица, найди кого нормального, а? Чтобы тебе печенку не выедала. Вот что тебя тянет на сук, не понимаю я…

– Хватит, я сказал. И пива хватит. Домой пора, завтра нам работать.

Том только пожал плечами, выложил на стол пятьдесят баксов и поднялся.

Из паба они вышли молча. И молчали всю дорогу до гостиницы. Бонни отчаянно хотелось спросить: все же что она сказала? Дословно? Вдруг ты не так все понял, а на самом деле…

На самом деле?

Это он сам не так понял. А ведь все было очевидно – но только не для наивных придурков, которые раз за разом наступают на одни грабли. На этот раз грабли звали Rosa. Rosetta.

Вот она, сладко спит в объятиях Кея.

А до того – рассматривает его, стонущего под плетью, зовущего ее, умоляющего о прощении, о прикосновении. Она подходит – снисходит? – к нему, жадно целует…

Ему кажется, что все хорошо. Она пришла, простила, она занималась с ним – с ними обоими – любовью. Все было просто отлично, разве не об этом он мечтал, когда Кей повез его не в клуб, а к себе?

Мечтал – и получил. Только вместо «si, Benito» голосом мадонны слышится смех Сирены. Злой, оскорбительный смех.

«Тебе не на что надеяться, Бонни. Ты – тряпка, ничтожество, женщине нужен нормальный сильный мужчина, а не психованное недоразумение, позволяющее себя пороть и трахать. Думаешь, если я с тобой поиграла, это что-то меняет? Убирайся, надоел».

Об этом позорном эпизоде он не рассказывал даже Кею. Да что там, он сам о нем забыл. Очень хотел забыть – и забыл, словно его никогда и не случалось. А сейчас – вспомнил.

О том, как через неделю после расставания пришел в ее излюбленный бар, подсел к ней – и она позволила. Взяла антикварный браслет, выигранный у Гвинет Петроу (продать его Сирене Гвинет отказалась наотрез, а вот дурацкие пари – обожала) и даже улыбнулась. А потом позвала играть. Втроем. Сильно позже, когда уже вернулся из Восточной Европы, Бонни узнал, что тот незнакомый бугай стал ее тренером по фитнесу, любовником и отцом первого ребенка. Гены хорошие. А тогда – обрадовался, как обласканный хозяйской рукой щенок. Они снова будут вместе, а с кем играть… да какая разница, мало ли, как и с кем они играли!

Тот раз показал, что это важно – с кем. И как.

С тех пор он никогда, ни для кого больше не надевал чулки и платье, хотя раньше такая игра его отчаянно заводила. Но даже когда Кей что-то такое пошутил на тему «из тебя бы вышла та еще Кармен», Бонни дал ему в глаз. И никогда больше не играл в трио нижнюю партию.

Кроме отвращения к чулкам, на память о последнем сексе с Сиреной остались три параллельных шрама на груди и вазэктомия, сделанная на следующий же день. Потому что больным ублюдкам не стоит размножаться. И не стоит надеяться, что кто-то захочет родить ребенка от такого недоразумения.

Все правильно. Роза выйдет замуж за Кея, родит детей ему, а Бонни… для него есть прекрасное место игрушки. Тоу-бой. Эротический аксессуар для леди. Тем более лорд не будет против – он и сам с удовольствием поиграет. Втроем.

Черт. Кей! Единственный друг, почти брат… ближе, чем брат. И вот так предать его…

Осколок льда в груди, все это время глухо ворочавшийся, повернулся особенно неудачно. Так, что дышать стало невозможно, а расцвеченный вечерними огнями Нью-Йорк за окном подернулся туманом.

Вашу мать, зачем он в это ввязался? Снова! Знал же, что нормальные отношения – не для него! Знал, и позволил себе обмануться.

Ладно, черт с ним, с «обмануться». Они с мадонной вполне могли остановиться на воскресных свиданиях к взаимному удовольствию. Но он сам, сам! Только сам! Уговорил ее на встречу без маски. Сам свел их с Кеем. Сам раскрыл перед ней душу и позволил написать о себе книгу.

Ему казалось, что так будет правильно. Что надо встретиться со своими тайнами и страхами лицом к лицу, вытащить их наружу, и тогда у него будет шанс… у них обоих будет шанс…

О да. Шанс.

Ее тиражи взлетят до небес на таком-то скандале.

На мюзикл пойдут толпы, а его завалят предложениями съемок.

Драккар инкорпорейтед получит еще несколько миллионов прибыли.

Все смеются, все довольны. Он же хотел, чтобы ей было хорошо? Ей будет хорошо. Она написала потрясающий роман. Душевный стриптиз, исполненный с такой страстью и таким изяществом, какие ему и не снились. Она невероятно, безумно талантлива. Она прекрасна.

И финал ее романа – чистая правда. Они оба будут счастливы, обязательно. Только где-нибудь подальше друг от друга.

Тем вечером он перечитал присланный Филом на той неделе файл, просто чтобы убедиться: ему не померещилось, мадонна в самом деле его не любит. Что-то такое было раньше, в Лос-Анжелесе – когда она сбежала в Нью-Йорк, Фил рассказал ему все, и почти написанный роман показал. Там, в той половине романа, в каждой строчке сквозило что-то, так похожее на любовь!

Но потом – пропало. Сменилось чем-то… не обидой, не ненавистью, а чем-то слишком похожим на разочарование. Или презрение. Неважно. Уже неважно.

Он уже дал согласие на публикацию, подписал все бумаги, обговорил с Филом стратегию рекламной кампании. Он даст все нужные интервью, расскажет десяток красивых сказок, и в любом случае Сирене будет сильно икаться.

Но больше – никогда. Никогда, ни за что он не позволит собой пользоваться. Никому.

Даже Кею.

Хотя нет. Кей не предаст его. Не променяет на сучку, хоть сто раз гениальную.

Как хорошо, что они с Кеем – друзья. Просто друзья. Безо всех этих дурацких заморочек с любовью. И никакой сучке не удастся разрушить их дружбу. Да и вообще, им с мисс Тай Роу совсем не обязательно часто встречаться. Несколько официальных мероприятий, и достаточно.

А Кей поймет. Он всегда все понимает.

Нью-Йорк. Вечер предпоказа.

Телефон завибрировал в кармане, когда Бонни трепался с Ленни о всякой милой ерунде. После столкновения с будущей леди Говард ему надо было отвлечься. И выпить. Хотя бы шампанского, раз уж виски не дают.

– …перепутал, представляешь? – кажется, он прослушал, что такое говорила Ленни.

– Погоди, я отвечу.

Он доставал телефон с бешено бьющимся сердцем и мыслью: Роза?..

Но на экране ухмылялась аристократическая белобрысая морда в бадане с черепами и трубкой в зубах.

– Кей?

– Испанская королева. Значит так, братишка…

Глава 25. Национальные традиции

О незапланированной встрече с мистером Джеральдом я быстро забыла. Практически сразу, как вернулась в полное народу фойе. Слишком многие хотели меня поздравить с грядущей свадьбой, пригласить – на свою презентацию, или выставку, просто вместе пообедать, а один шустрый и вострый мистер, неуловимо похожий на мелкого гангстера времен сухого закона, и вовсе на телевидение. У них супер-мега-популярное ток-шоу, обсуждаются серьезные проблемы…

– Договаривайтесь с мистером Штоссом, – лучезарно улыбнулась я и помахала Филу. – Вон он, видите? Непременно поговорите с ним!

Мелкий гангстер увидел – и сник, а я порадовалась, что у меня есть такой волшебный человек, как продюсер. Черт его знает, гангстера, что у него за шоу. Может, посвященное проблемам НЛО и лесбиянок, я ж в американском телевидении, как свинья в апельсинах.

Не знаю, пошел гангстер к Филу или нет, не смотрела. Я вернулась к Кею с твердым намерением веселиться, радоваться жизни и не думать о козлах сицилийских, блудливых. И мне это отлично удалось! Мы потанцевали, выпили еще шампанского, пообщались с кучей интересного народу. И, наконец, Кей сжалился над моими несчастными ножками (шутка ли, три часа на шпильках!), распрощался с какими-то англичанами – я не запомнила имен, только что это были старые друзья его семьи – и увел меня оттуда. Когда мы выходили из театра и садились в «Бентли», я удивилась: улицы полны народу, жизнь кипит, ведь поздно же? Но оказалось, всего лишь девять вечера. Детское время! Видимо, слишком привыкла, что спектакли начинаются в семь вечера и заканчиваются за десять. Но предпоказ-то начался в три!

– Как ты умудряешься после шести часов на мероприятии выглядеть свежим и бодрым? – поинтересовалась я, усевшись на заднее сиденье и с наслаждением сбросив туфли. – Мне кажется, у меня сейчас все отвалится, начиная с ног и заканчивая головой. Если я ее где-то по дороге не потеряла.

Кей насмешливо фыркнул и притянул меня к себе.

– Привыкайте, миледи, нести сей тяжкий крест долга, – он поцеловал меня в скулу и разворошил остатки прически.

– Угу, долг белого человека… – я уютно устроилась в его объятиях, положив голову на мощное плечо, и подняла руку с кольцом. – Не думала, что все будет… так. Почему сегодня, Кей?

– О, ты не спрашиваешь, серьезно ли я. Потрясающий прогресс. Я восхищен.

– Ехидная зараза вы, милорд.

– Кое-что не меняется, не так ли?

– Угу. Вы всегда были ехидной заразой, милорд. Хотя пять лет назад еще не достигли такого неземного совершенства.

– Я тоже тебя люблю, колючка, – паразит самодовольнейше ухмыльнулся.

– Ты не ответил.

– Ты не о том спросила.

– Ладно, ответь о том. Я сегодня такая покладистая, сама себя не узнаю.

– Хотелось бы верить. – Кей взял меня за руку с кольцом, несколько мгновений рассматривал, а потом поднес к губам и очень нежно поцеловал. – Никель Бессердечный тоже умеет мечтать о всяком разном. Например, о любви и доверии. О девушке, с которой можно летать. Вместе. Знаешь, как сложно найти кого-то, кто умеет доверять по-настоящему, а не путает доверие с безответственностью? Ты не прикидываешься глупой куколкой, не делаешь губки бантиком и не пытаешься стать мне любимой избалованной доченькой. Ты не скучаешь, когда я занят, и не делаешь меня центром вселенной. Не требуешь моего внимания круглые сутки, не паришь мне мозги своей женской идеальностью. Я могу быть уверен, что ты справишься со своими проблемами сама, даже если меня не окажется рядом, и не создашь новых от скуки.  Ты не боишься повиснуть на шее у друга у меня на глазах – потому что знаешь, что я не буду ревновать. Ты не устроишь скандал, даже если застанешь в моей постели пять обнаженных африканок, а сначала спокойно спросишь – что и зачем это было. Ты не полезешь в мои документы в поисках следов губной помады и счетов от Картье. Ты не потребуешь отказаться от того, что мне дорого, только чтобы убедиться в моей любви. Ты не прикидываешься безмозглой няшечкой, которая любит меня только за красивые глаза, ты видишь меня настоящего. Ты не требуешь подарков и сумасшедших страстей…

Я хмыкнула, припоминая наш первый разговор тет-а-тет.

– А просто позволяю тебе ими наслаждаться, да? Как же, как же. «Я могу сделать вашу жизнь в ЛА комфортной». Помню. Но ты лукавил.

– Не то чтобы лукавил. Скорее кое-что для себя прояснял.

– Торговец базарный. Что бы ты делал, если бы я согласилась?

– М… ну даже не знаю, что можно такого делать с девушкой, которая согласилась, – он легонько прикусил мочку моего уха. – Например, занялся бы с тобой любовью прямо в том лифте. Знаешь, как хотелось!..

– Лифтовый фетишист!

– Я же говорил, у нас очень много общих интересов, – он смеялся и снова целовал мои пальцы. – Ты даже не представляешь, как много!

Я вздохнула, вспомнив о самом интересном нашем общем интересе. Не то чтобы я о нем совсем забыла, кольцо бы не позволило. И я прекрасно понимала, что та нежность, с которой Кей его целует – только наполовину моя. Половина – Бонни.

– Кей, я… он…

– Чш-ш, – он приложил палец к моим губам. – Сегодня мы не будем о нем говорить, хорошо? Я люблю тебя. Ты мне нужна. Без оговорок и условий. Я имею право не оглядываться ни на кого, а сделать то, что мне хочется. И ты тоже.

– Без оговорок и условий? Кажется, мы где-то потеряли Никеля Бессердечного, – я попыталась перевести все в шутку. Слишком он был серьезен. И слишком мудр, мне даже страшновато стало. Я рядом с Кеем – совсем глупая девчонка, и совершенно непонятно, на кой ему такая дурочка сдалась.

– У Никеля выходной.

– Если ты скажешь, что еще и без брачного контракта, я точно буду звонить в службу спасения.

– Спокойствие, только спокойствие. Все не настолько ужасно, – он снова смеялся, и мне это нравилось куда больше серьезности. – Я же не могу тебя так испугать. А то вдруг ты решишь, что меня все же подменили марсиане.

– Шиш марсианам. Ты мой.

– М… мне нравится, как это звучит.

Мне тоже нравилось, как это звучало. Мой Кей. Мой муж.

Так странно, я всего год назад клялась себе, что больше никогда, ни за что! И вот – на моем пальце кольцо, я готовлюсь стать честной замужней женщиной и совершенно не хочу сбегать или протестовать. Как переменчива жизнь, однако.

Будущую леди из машины вынесли на руках. Не столько из галантности, сколько потому что я не смогла без стона влезть обратно в туфли. Безумно красивые, безумно дорогие и удобные ровно настолько, насколько вообще могут быть удобными шпильки. То есть – ни на грош. Так что меня несли на руках, а туфли оставили в машине, Керри потом заберет. А в лифте посадили на поручень и целовали, медленно и вдумчиво перебирая мои волосы и лаская открытые плечи. Больше мы ничего не успели, если не считать снятого с Кея галстука и расстегнутых пуговиц рубашки. Все же вечер в театре утомил нас обоих.

А дома нас ждала маленькая романтическая сказка. Электричество не горело, зато по всем поверхностям были расставлены свечи, и повсюду благоухали розы – всех оттенков белого, розового и красного. И музыка, конечно же, музыка. Лирический альбом Брюно Пельтье.

Честно говоря, я б не удивилась, если бы тут обнаружился сам Брюно, а не только запись. Но, видимо, в планы Никеля Бессердечного не вписывалось присутствие посторонних.

– А кто-то соврал насчет сказки… – шепнула я, когда Кей поставил меня на пол перед накрытым на две персоны столиком. Как обычно, на террасе с видом на вечерний Нью-Йорк и залив.

– Не соврал, а немножко ошибся. С кем не бывает. Минералки, моя леди?

– Сказка без шампанского?

– Зачем в сказке шампанское? Дурить надо на трезвую голову, так намного веселее.

– О, милорд знает толк…

Мы ужинали не спеша, обменивались милыми подколками и неожиданно серьезными нежностями, смотрели на вечерние огни и друг на друга, и я пыталась привыкнуть к тому, что я теперь – знаменитый писатель и скоро стану настоящей леди. И все это не сказка, не написанный мной роман, а самая реальная реальность. Но верилось с трудом. Слишком красиво, слишком похоже на сбывшуюся мечту, слишком карамельно. Нет, из Кея получился изумительный принц, хоть сию секунду в Голливуд. Но для него роль какая-то мелкая и несерьезная. Он в эту роль едва втискивается, вон, сказка по швам трещит.

Видимо, он тоже почувствовал перебор сахарного сиропа. И вместо очередной мечтательной нежности хмыкнул, потянул меня за руку – без капли галантности, смахнув половину приборов на пол. Усадил к себе на колени.

– Нет уж. Я совсем не ошибся, колючка. Я был совершенно прав, когда сказал, что ты предпочтешь сказкам что-то более реальное и интересное.

Я фыркнула и потерлась носом о его шею в распахнутом воротничке рубашки.

– И что же интересное ты для меня припас? – я поерзала, проверяя: уже припас или только собрался?

– Подарочек на помолвку. Чрезвычайно традиционный английский подарок, – Кей глянул на часы и снова хмыкнул. – Тебе, как настоящей леди, обязательно надо выучиться с ним обращаться. Это такое… такое… – он с хитрющим видом замолк.

– Какое? Ну, я же лопну от любопытства!

– Это такое… Сейчас покажу.

Меня поставили на пол и за руку повели к двери. В голове тут же заметались мысли: что это такое? С чем мне надо научиться обращаться? Это какая-то эротическая игрушка, да? Мы сейчас будем в нее играть?..

У двери с террасы Кей остановился, взял меня за плечи и заглянул в глаза.

– Ты же уважаешь наши английские традиции?

– Ага, – я кивнула, заинтригованная смертельно.

– Вот и хорошо, значит, ты не выбросишь мой подарок.

– Не выброшу, – хотя звучит уже стремно, уж не золотой ли унитаз мне собираются подарить? – А что с ним вообще делать-то?

– А все, что захочешь. На что фантазии хватит, то и делай, – Кей подмигнул мне и вернулся к театрально-пафосному тону. – Итак, моя леди, позвольте вам преподнести этого изумительного, породистого, исключительных достоинств барана.

– Барана?.. – моя реальность грозила рассыпаться к чертям собачьим.

– Барана. Натурального барана, моя леди, – очень серьезно кивнул Кей и распахнул дверь.

Глава 27. Право единственной ночи

За порогом стоял Бонни Джеральд. Все тот же черный пиджак, в котором он был на презентации, забранные в хвост влажные волосы, крохотная сережка-булавка в правом ухе. Холодная ярость в глазах. И желтая ленточка с колокольчиком в руках.

– Ваш подарок, миледи, – таким тоном обычно говорят «чтоб вы подавились». Удивительно, как он не швырнул ленточкой с колокольчиком мне в лицо.

Жаль, что не швырнул – тогда у меня появилось бы моральное право захлопнуть перед ним дверь и не портить и так непростой вечер.

Кей тяжко вздохнул, притянул мою руку к губам, поцеловал. Смотрел он при этом на Бонни, а тот – на него, с непередаваемо оскорбленным и разгневанным видом.

– Натуральный баран, я ж говорил. Такой же упрямый и злобный.

– Лучше бы ты подарил мне велосипед, – я тоже смотрела на Бонни и очень хотела, чтобы он провалился.

– Традиции, радость моя. Древние английские традиции.

Теперь была моя очередь тяжело вздыхать. Вот что мне с этим бараном делать? Я слишком устала для мексиканских страстей, так что даже бить о его голову посуду уже не хочется. И высказывать, какой он баран – тоже. Пожалуй, мне даже немного его жаль. Кей сейчас совершенно не щадит его самолюбия. Я не ожидала, что он может быть к Бонни так жесток.

Впрочем, я слишком мало знаю об их отношениях, чтобы судить.

– Спасибо за подарок, конечно… но… – я подняла взгляд на Кея, видеть ненависть в глазах Бонни не было совершенно никаких сил.

– Ты обещала его не выбрасывать, – за иронией в тоне Кея слышалась просьба. И усталость.

– Ладно, раз обещала… – да, я помню, что Никель Бессердечный тоже умеет мечтать. И как все мы, чаще всего о несбыточном.

– До утра. – Кей снова поцеловал мои пальцы и отпустил мою руку, отступил на полшага. – Я буду неподалеку.

Я сглотнула невесть откуда взявшийся в горле горький комок. Снова повернулась к Бонни. Он так и стоял на пороге, прожигая Кея взглядом. И зачем только Кей это затеял? Хотя может быть он просто не знает об обстоятельствах нашей с Бонни последней встречи. Наверное. Иначе бы…

Думать, что иначе, я не стала. Толку-то. Надо что-то делать с тем, что есть. А есть у нас – один злющий ядовитый баран, которому хочется меня убить. Прелестный подарок для леди. Просто зашибись.

– Значит, я могу делать с тобой все, что захочу? – уточнила я без особой надежды на нематерный ответ.

– Да, миледи. Все, что захотите, – осипший голос его выдавал, в отличие от ледяной морды. – До рассвета.

– Ты будешь слушаться, – мне стало отчаянно любопытно, как Кею удалось его заставить, и где пролегает граница – уж не знаю, чему, то ли их дружбе и доверию, то ли долгу чести. Не удивлюсь, если Бонни сейчас отдает карточный долг.

– Да, миледи, – он старательно не смотрел на Кея, стоящего в шаге от меня, но я прекрасно чувствовала его желание, нет, острую потребность дать другу в глаз. И не один раз.

– Хорошо. Будешь ужинать?

Он моргнул от неожиданности. Явно ожидал от меня чего-то другого. Интересно, чего? Что я начну его трахать прямо на пороге? Или немедленно лупить? Уж не знаю, что бы на моем месте сделала Сирена – но я определенно не она.

– Благодарю, миледи, я не голоден.

Пожав плечами, я протянула руку за дурацкой желтой ленточкой. Бонни недоуменно нахмурился.

– Колокольчик отдай. Если, конечно, он не дорог тебе как память.

Колокольчиком в меня не швырнули, и я еще раз восхитилась выдержке. Про себя, разумеется. Забрала ленточку, отвернулась – и пошла к столу, словно забыв о Бонни. Ни черта не забыв, конечно, я лопатками ощущала его взгляд. Очень похоже на щекотку от красного пятнышка, как показывают в кино лазерный прицел. Но настоящие леди не передергиваются и не показывают, что им страшно и они растеряны. Настоящие леди кладут ленточку на стол, берут мисочку с ягодами, мило улыбаются будущему супругу и спрашивают:

– Дорогой, ты не против, если я займу сегодня комнаты рядом с террасой?

– Разумеется, не против, – Кей едва заметно улыбается, с надеждой и благодарностью.

Он верит, что у меня получится. И мне очень хочется, чтоб он оказался прав. Почти так же, как швырнуть эту мисочку ягод Бонни в лицо и заорать, чтобы он убирался к чертям собачьим и больше никогда не попадался мне на глаза.

Что ж. Ягод мне жаль, я их люблю. А ночь длинная – я успею сказать Бонни все, что хочу. И нет, я не буду милой няшечкой. Не сегодня.

Я прохожу мимо него, бросаю:

– Следуй за мной.

Он повинуется. Молча. Останавливается в шаге от меня – в комнате Синей Бороды. Не оглядывается, делает вид, что абсолютно спокоен. А я делаю вид, что ему верю.

– Закрой дверь, Бонни, – велю я, садясь в кожаное кресло посреди комнаты, и указываю на пол у своих ног. – И иди сюда.

Он идет, опускается на колени. Руки за спиной, смотрит куда-то мимо, не опуская головы. У него изумительная пластика: захочешь не понять, а все равно поймешь, как он тебя презирает, и что он здесь ни в коем случае не ради тебя – а ради единственного друга. Или карточного долга. Гений, мать его. Электрический скат. Одно прикосновение – и тебя убьет разрядом ненависти.

Интересно, почему так? Что изменилось, отчего великая любовь превратилась вот в это?

Взяв несколько ягод, кладу в рот. Они кисловато-сладкие, сочные. А у меня горло пересохло. Наверное, у Бонни тоже. Так интенсивно ненавидеть – тяжело и утомительно.

Следующую горсть ягод предлагаю на ладони ему. Сразу, во избежание лишних сцен, велю:

– Ешь.

Он склоняет голову, как пленный король. Осторожно берет ягоды губами, стараясь не касаться моей кожи. Руки по-прежнему за спиной. А мне хочется смеяться, или плакать – не знаю. Но такой контраст! Сложно поверить, что чуть больше месяца назад этот мужчина касался меня с сумасшедшей нежностью. Сложно поверить, что это никогда больше не повторится.

И сложно поверить, что я все еще хочу его касаться. Да, я всего лишь глупая женщина, не готовая расстаться с мечтой, даже когда эта мечта хочет меня убить. Поэтому я, прикусив губу – не стоит мне пока смеяться, и плакать тоже не стоит, – глажу его по голове, тянул резинку с его волос и запускаю пальцы в рассыпавшиеся пряди.

Он не вздрагивает. Держится. Так же смотрит куда-то в сторону. Да плевать. Я слишком долго мечтала о том, как дотронусь до него, поцелую. И сейчас у меня последняя возможность это сделать. Больше он не позволит. Да и Кей не станет опять нас сводить, я по его глазам видела – этот последний. Наш последний шанс, который уже на самом деле никому, кроме Кея, не нужен. Я слишком устала, Бонни меня ненавидит, а Кей… мне безумно жаль, что ему будет больно. Поэтому я все же попытаюсь. Не вернуть любовь, это невозможно, а хотя бы поговорить. Заключить пакт о ненападении.

Если не сорвусь.

Даже если сорвусь. Почему бы мне не позволить себе сделать то, что хочется?

Я скармливаю ему еще ягоды, горсть за горстью. Вместо паузы. В моей голове пусто, в сердце – тоже. Я словно сижу за роялем на сцене, жму на клавиши, но вместо звука получается жалкий скрип, а публика недоуменно морщится, начинает перешептываться, подниматься – и, сколько бы я ни разбивала пальцы в кровь о проклятые клавиши, уходит. Один за другим. Навсегда.

– Знаешь, Бонни, – тихо говорю я, когда он берет с моей ладони последние ягоды, – я очень на тебя зла. Сейчас мне больше всего на свете хочется тебя убить, а потом поплакать над трупом. Как думаешь, когда меня посадят в Синг-Синг, дадут ли мне с собой ноут? Я тогда напишу еще один роман о тебе. Он будет называться «Призрак мюзикла». По нему снимут фильм, и ты станешь еще более знаменитым. Ты хочешь еще больше славы, Бонни?

– Нет, – так же тихо отвечает он после паузы.

Я глажу его по голове, перебираю волосы, не в силах остановиться и убрать руку. Я просто хочу его касаться. Хотя бы так.

– Ладно. Тогда я не буду писать о тебе роман. Хотя это было здорово, писать о тебе, – я замолкаю: мне хочется сказать еще и… а почему, собственно, я не могу этого сказать? Мне уже нечего терять. – Было здорово любить тебя. Больно, конечно, особенно когда ты на меня орал… я же не вешалась на тебя, неправда. Просто любила. Издали. Ты на репетициях такой бешеный козел, это просто прекрасно. Знаешь, Бонни, я… я ни о чем не жалею. Даже о том, что ты меня не узнал в «Зажигалке». Наверное, это было правильно, я же на самом деле именно такая. То есть… я не мадонна. Мне очень жаль. Правда, жаль. Тебе нужна была сказка, а я не смогла ее тебе дать. Не надо нам было… знаешь, я иногда думаю – ведь мы могли и дальше встречаться. У тебя была бы мадонна, у меня – ты. Мой Бонни. Я ужасно, просто ужасно на тебя зла.

Несколько секунд висит пауза. Я слышу тиканье часов за стеной и дыхание Бонни. Он по-прежнему неподвижен. Как дерево. Яростное, оскорбленное дерево. Эльфийское, наверное, безжалостно поруганный орками меллорн, или как там назывались их волшебные деревья.

Ну и бред лезет мне в голову. Наверное, это от шампанского. Только почему-то мне совсем не весело.

– Наверное, мне надо было там, в «Зажигалке», сгрести тебя за патлы, поставить на колени и выпороть. Мне хотелось, знаешь. Чтобы ты орал от боли, чтобы тебе было так же больно, как мне. Кей предупреждал, что так и будет. Он… А я… я писала. О тебе. Писать о тебе – это почти как заниматься с тобой любовью, только больше. Так странно… я писала о тебе. Кей говорил, надо лемонграсс, иначе ты меня не узнаешь. А я не хотела верить. Так глупо, Бонни… мне хотелось, чтобы ты любил меня. Не мадонну, не сказку, а меня. Глупо, правда? Я же сама влюбилась в сказку. Твой голос, когда ты пел Эсмеральдо. Ты был пьян, едва держался на ногах, но ты спел именно так… как это должно быть, понимаешь? И я влюбилась. Ты же читал, я знаю… зачем я тебе это все говорю, ты же все равно не отвечаешь…

Он не ответил. Разумеется. Оскорбленное дерево никогда не отвечает. А я все равно продолжала его гладить, даже зная – он всего лишь терпит мои прикосновения. И черт с ним. Потерпит. Еще немного.

– Скажи мне, Бонни, ты же читал? Все читал?

– Да, – сипло, односложно. Как дерево скрипнуло.

– Тогда ты и так знаешь. Я… я ненавижу тебя. Слышишь? Я тебя ненавижу, ты, больной ублюдок, ты обидел меня, ты… ты не любишь меня. Почему ты пришел сегодня?

– Кей. Я не мог ему отказать, – так же не глядя на меня, с той же каменной мордой.

– Я тоже не могу ему отказать. Он любит тебя, он… – голос меня подвел, прервался. И черт с ним. – Иди сюда… – я потянула Бонни к себе, обнять. Он поддался неохотно, но позволил прижать свою голову к груди, запустить обе руку себе в волосы, прижаться к своей макушке лицом. – Мне нравится твой запах. Почему ты не отвечал мне? Ни разу. Даже сегодня… Так трудно было сказать пару слов… это была месть, да? За то, что я не отвечала тебе?

– Никакой мести, – он говорит невнятно, я чувствую шевеление его губ сквозь ткань платья. И дыхание. Это, оказывается, так сладко и болезненно, чувствовать его дыхание.

– Ты сделал мне очень больно, Бонни. – Я касаюсь губами его волос, вдыхаю его запах. – Я не хочу больше тебя видеть. Никогда. Не хочу больше… так…

– Ты можешь меня наказать, – тихо, ровно. Но сам. Надо же, он сам что-то сказал. Какое, черт подери, достижение. – Ты же хотела.

– Хотела. За каждый длинный гудок. За каждое «абонент недоступен». За каждый раз, когда я проверяла телефон, едва проснувшись, потому что мне снился ты.

– Подать тебе плеть?

– Да. Принеси.

Я отвожу руки, позволяя ему встать. Смотрю, как он идет к шкафу – ни следа его обычной грации и легкости, словно он заставляет себя, ломает через колено. Угловат, неуклюж, ритм сбивается. Словно он уже сломан. Неловкими руками выбирает плеть, едва ее не роняет. Оборачивается ко мне. Секунду, две, три – смотрит на меня. Лицо по-прежнему застывшее, но ненависти нет. А что есть, я не понимаю. Он закрыт наглухо, как в бункере.

Снова опускается на колени, подает плеть двумя руками. Опускает голову. Ждет.

Мне безумно хочется снова притянуть его к себе, обнять руками и ногами, приникнуть к нему – плотно, чтобы лезвие ножа не просунуть между. Хочется целовать его, тереться об него, отдаваться ему. Шептать и кричать – Бонни, мой Бонни, я люблю тебя.

Но он не хочет.

Что ж, по крайней мере, он сделал шаг навстречу. Согласился на игру. Почти добровольно – то есть ради Кея. Ведь это хорошо, правда же? Может быть, мы сможем… хотя бы так. Ради Бонни я готова быть госпожой и мадонной.

Взяв плеть, я приказываю:

– Раздевайся.

Он слушается. Не поднимая взгляда, снимает пиджак и рубашку, расстегивает ремень. Поднимается, снимает туфли, носки. Брюки. Трусы. Обнаженным снова опускается на колени.

Странный, неправильный стриптиз. Ни грана эротичности, сплошные углы. И это меня злит. Да, я все еще надеялась на чудо. На то, что он хочет хотя бы игры. Что как в первый раз, разденется для меня, словно невзначай проведет пальцами по дорожке волос на животе.

Надеялась увидеть стояк.

Черта с два. Сукин сын меня не хочет. И, наверное, в этот самый момент я понимаю: все. На этом – все. Я больше не готова пытаться добыть воду из камня. Только удовлетворить свой интерес – и на этом закончить.

Я касаюсь сложенной плетью его плеча, веду к подбородку, поднимаю его голову.

– Я очень сильно на тебя зла. Ты же это понимаешь, Бонни?

– Да, мадонна, – он смотрит мне в глаза, но я вижу лишь лед и покорность. Безумное сочетание.

– Если я выпорю тебя сейчас, завтра ты не сможешь выйти на сцену. Еще не поздно сказать «нет».

– Я знаю, мадонна. Я не скажу «нет».

– А как же спектакль?

– Мартин сыграет премьеру.

Я качаю головой в восхищении. Как хорошо, что я не заключала пари! Оказывается, для Бонни Джеральда есть что-то важнее мюзикла. Кто-то. И этого кого-то зовут Кеем.

– Ты очень сильно его любишь.

Левый уголок его рта едва заметно дергается, ноздри раздуваются.

– Да, мадонна. Мне встать к стене, или вы предпочтете скамью…

– Скамью.

Он коротко кивает, встает – и идет к скамье, ложится лицом вниз. Тихо просит:

– Можно задать тебе вопрос?

– Попробуй.

– Ты звонила мне? Сегодня?

– Да, звонила, – я не уточняю, что звонила восемь раз и один раз писала смс. Это уже неважно.

– Grazie. Я не могу сам… – Он поднимает с пола конец цепочки с кожаными наручами. – Пожалуйста.

На последнем слове его голос надламывается. Мои нервы – тоже. Все, хватит.

Я швыряю плеть, так что она скользит по полу и останавливается, наткнувшись на ножки скамьи. Бонни удивленно поднимает голову.

– Можешь вставать, Бонни. На этом все.

– Но… – он резко садится, поднимает плеть, смотрит на меня – хмуро, растеряно, раздосадовано.

– У тебя хорошая память, Бонни, – я улыбаюсь ему. – Ты помнишь, за что я плачу ударами плети. Ты получил ровно столько, сколько… – я пожимаю плечами и отворачиваюсь, иду к двери. За моей спиной молчание. Впереди – дверь. Надо всего лишь открыть ее, выйти и оставить Бонни позади. Раз и навсегда.

– Мадонна! – настигает меня отчаянная просьба. За два шага до двери. – Мадонна, прошу тебя… Роза…

Я останавливаюсь, слушаю торопливые шаги, рваный выдох – совсем близко, за спиной.

– Что ты хотел мне сказать, Бонни?

– Я… помню… – его дыхание касается моей шеи, а следом – его губы. Робко, нежно. И снова, снова… я боюсь дышать, чтобы не спугнуть наваждение, или чтобы не упасть, или, может быть, чтобы не броситься ему на шею. – Девять… – едва слышно шепчет он, обнимает меня за плечи, прижимается сзади, трется лицом о мой затылок. – Десять… – касается губами мочки уха.

Я не могу больше не дышать. Не могу больше не трогать его. Я разворачиваюсь к нему, запускаю обе руки в шелковую гриву, притягиваю к себе – и снова не могу дышать, потому что он целует меня. Наконец-то. Наконец-то я чувствую, как сильные руки обнимают меня, беспорядочно шаря по спине, как бешено пульсирует жилка на его шее, и он вжимается в меня всем телом, впечатывает меня в стену, целует – губы, шею, грудь, спускается ниже – мое платье словно само летит вниз, и вот Бонни уже на коленях, трется лицом о мой живот, сдирает с меня трусики… Я ставлю ногу ему на плечо. На мне остались только чулки и туфли, и я снова ощущаю себя живой, нужной и желанной. Мой Бонни – снова мой, жадно вылизывает меня, закрыв глаза и лаская ладонями мои бедра.

– Мой Бонни, – то ли кричу, то ли шепчу я, разлетаясь на миллион цветных осколков, и мне безумно, невероятно тепло и надежно в его руках. – Я люблю тебя…

– Ti amo, Madonna, – откликается он, вжимаясь лицом в мой живот, и мне кажется – там не должно быть столько влаги.

– Бонни? – Я легонько тяну его за волосы назад, я хочу видеть его лицо.

– Девяносто… или сто… много, – он счастливо улыбается, и у него мокрые глаза. И щеки мокрые. – Сколько ты захочешь.

– Очень много, Бонни, – киваю я и тяну его вверх, сама тянусь в его объятия. На миг замираю, прижимаясь к нему, слушая биение его сердца. И прошу: – Идем.

Мы выходим из комнаты Синей Бороды вместе, за руку. Мне кажется, Кей должен быть тут, в их с Бонни спальне. Ходить из угла в угол. Или наблюдать за нами через монитор, цедя виски. Но мои предположения не оправдываются, то есть оправдываются лишь наполовину. Кей тут. На постели. Одетый, только смокинг и туфли скинул. Спит, тихонько похрапывая.

Устал. Мы, идиоты, даже Никеля Мудрого и Терпеливого утомили своим идиотизмом.

Я оборачиваюсь к Бонни: он смущенно и нежно улыбается, глядя на Кея. Ему тоже стыдно. Пожав плечами, я тоже улыбаюсь – и мы тихо идем к нему. Начинаем его раздевать в четыре руки, мне достается рубашка, Бонни – брюки. Где-то на половине процесса Кей просыпается, но не подает виду. Похрапывать только забывает. Мы тоже не подаем виду, что заметили, продолжаем его раздевать и ласкать. Это так здорово делать вместе! Мы гладим Кея и целуемся, а потом целуем его – плечи, ключицы, соски. Бонни тянется к его губам, а я веду вниз, по животу, накрываю ладонью напрягшиеся яички. Кей тихонько стонет, отвечает Бонни на поцелуй, кладет ладонь мне между лопаток, поглаживает.

А я широко открываю глаза и немножко задыхаюсь от нахлынувшей волны возбуждения. Не от прикосновения, нет. От того, что вижу. Кей притянул Бонни на себя, и прямо перед моими глазами два набухших члена трутся друг о друга, и я хочу их оба – трогать, целовать, взять в себя… сначала – трогать и целовать. Они оба, Кей и Бонни, стонут, когда я чуть расталкиваю их, чтобы добраться до самого нежного, и лижу сразу обоих, обхватив ладонями. Стонут и замирают, позволяя мне ощутить… доверие? Единство? Нежность?

Неважно, как это называется. Важно, что они оба – мои, а я – их. Все хорошо, как и обещал Никель Бессердечный. И мне плевать, прилично ли это, соответствует ли нормам морали и что по этому поводу скажет княгиня Марья Алексеевна.

Я просто могу сделать то, что хочу. Могу – потому что знаю, это сделает счастливой не только меня, а нас всех.

И следующим утром мы проснемся в нашей общей кровати. В нашей общей жизни. Такой, какой мы сами ее сделаем.

Я верю, что у нас получится сделать это хорошо. В конце концов, гении мы уже или где?!

Интермедия перед эпилогом, или жили они долго, счастливо и никогда не скучали, потому как с гениями не соскучишься

Утро началось с запаха кофе и звона колокольчика. Знакомого с детства козьего колокольчика. Почему-то звенело прямо под ухом, а еще рядом ворочалось и сопело.

Открывать глаза не хотелось, вставать – тоже, а хотелось еще поспать часов двенадцать. Или двадцать. Но колокольчик зазвенел особенно сердито, и кто-то дернул Бонни за волосы.

– Кей, твой английский юмор!.. – прошипела Роза и дернула его за волосы снова. Колокольчик снова зазвенел.

Неподалеку раздался шелест газеты и тихий смешок.

А Бонни проснулся окончательно и вспомнил вчерашний вечер. В подробностях. И порадовался, что смуглые сицилийцы не краснеют, даже когда им очень стыдно за свою дурь.

– Утра, синьор Agnellino (ягненок), – неподражаемо светским тоном поздоровался Кей и позвенел кофейной ложечкой.

– Утра, il pastore grandioso, – отозвался Бонни.

Роза хихикнула и поцеловала Бонни в щеку. Хорошо хоть не обозвала бараном, а ведь могла. Поводов он дал выше головы. Придурок, как есть придурок.

Ну и ладно. Зато счастливый придурок.

Схватив Розу в охапку, он опрокинул ее на себя и поцеловал под звон колокольчика и смех Кея. И только потом открыл глаза и помог ей выпутать из волос – своих и ее, кто-то не поленился навязать морских узлов – желтую ленточку. Так как ленточка, даже с колокольчиком, летала плохо, то он запустил в английского юмориста подушкой.

– Горазды вы дрыхнуть, – хмыкнул Кей, поймав подушку на лету и даже не уронив свою драгоценную «Время-Деньги». – Могу я надеяться, что до послезавтрашнего вечера вы не найдете очередного невероятно серьезного повода для ссоры? Или взять вас с собой в Ватикан?

Бросив подушкой обратно в Бонни, он невозмутимо оправил белоснежные манжеты, стряхнул невидимую пылинку с лацкана светло-серого пиджака и налил себе еще кофе из серебряного кофейника.

– Мы будем вести себя хорошо, папочка, – пропела Розетта непередаваемо ядовитым голосом и потерлась щекой о грудь Бонни. – Chestnoe pionerskoe!

– Ну-ну, – скептически изогнув бровь, Кей продолжил распитие кофе.

Вставать по-прежнему было лень. Розетта уютно устроилась на нем, мягкая и растрепанная со сна, Кей мирно шелестел газетой, с кухни доносились отзвуки радио и металлический посудный стук. За окном светило солнце.

Прекрасное утро.

Самое подходящее утро для того, чтобы не откладывать на завтра то, что надо было сделать давным-давно.

– Розетта? – тихо позвал Бонни и, дождавшись ленивого шевеления, продолжил: – Ты вчера мне кое-что сказала…

– Ага, – так же лениво отозвалась она. – Я тебе много чего вчера сказала.

– Я вел себя как последняя скотина. Потому что дурак. Ты простишь меня?

– Ну, если ты хорошо попросишь… – она игриво погладила его по бедру.

Бонни зажмурился и невольно улыбнулся.

– Я очень хорошо попрошу. Chestnoe pionerskoe! – он не слишком хорошо понимал, причем тут первопроходцы, но звучало хорошо. Роза хихикнула, но Бонни не поддался. Кое-что надо сказать вслух. Просто потому что надо. – Мне жаль, что я обидел тебя. И в «Зажигалке», и вчера…

– И у синьора «Пьетро», и еще раньше в «Зажигалке», – насмешливо добавила Розетта.

Кажется, Бонни начал понимать, почему Кей так нежно зовет ее Колючкой.

– И когда ты только пришла к нам на кастинг, – со вздохом добавил он. – У меня отвратительный характер, но…

– Kozlogenyj, – она тоже вздохнула, а Кей, зараза этакая, тихонько хрюкнул в свою газету.

– Опять ты надо мной смеешься.

– Ты такой самокритичный!.. – она хрюкнула в тон Кею и, наконец, рассмеялась. – Ты, ты… такой… гений!

– Такой, ага, – Бонни обнял ее крепче, чтобы от смеха не свалилась с кровати. – Зато тебе со мной не скучно.

– Ой, не скучно… – в последний раз всхлипнув, она поднялась над ним, опершись на локти, и глянула серьезно. – Бонни, я не хочу повторения. Мне было слишком больно. Не знаю, какого черта ты сбежал и две недели делал вид, что знать меня не знаешь, но если еще раз… Короче, выпорю так, что неделю сидеть не сможешь. Ты меня понял, Сицилия? – Она сгребла его за волосы, сжала, приблизила горящие глаза.

Ослепительная волна желания родилась в паху, захлестнула с головой, вышибая все мысли из головы… мысли? Там были какие-то мысли? К черту!

– Да, мадонна, – он обнял ее ладонями за бедра, подвигая выше.

– А если застану тебя с очередной сучкой… – она сжала его волосы сильнее, так, что Бонни не смог сдержать стона.

– Не застанешь… – он рывком вошел в нее, перекатил на спину, выдохнул ей в шею: – Мадонна!

– Больной… ублюдок! – ответила она, обхватывая его ногами и впиваясь ногтями ему в задницу, и подалась навстречу. – Ты мой, слышишь?

– Твой… – двигаться в ней, горячей и тесной, было безумно хорошо и правильно, а под взглядом Кея, отложившего свою газету, и вовсе… – Твой, мадонна.

Она сжалась вокруг него, жалобно застонала, потянула его за волосы – и его мир, сузившись до единственной пылающей точки, взорвался, выплеснулся в сладкую невесомость. В нее. В самую прекрасную женщину на свете.

– Пожалуй, я начинаю верить в ваше примерное поведение, – прозвучало совсем рядом, матрас прогнулся, на затылок легла тяжелая рука… И робкие, едва проснувшиеся мысли снова покинули голову Бонни: у него опять нашлось куда более приятное и полезное занятие, чем думать.

***

– Том!

Нет ответа.

– Том, твою мать!

Нет ответа.

Бонни чувствовал себя тетушкой Полли, которую какой-то черт занес в закулисные лабиринты. Артисты, охрана и рабочие сцены косились на него с недоумением, но молчали и не решались заступить дорогу. И правильно. Целее будут.

– Где этот яйцекладущий утконос? Том, я тебя все равно найду! Том!

Недоделанный спаситель Отечества нашелся в кабинете администратора. То есть в сортире при кабинете администратора. Когда Бонни заглянул – Фил, что-то просматривающий на экране ноутбука, кивнул на запертую дверь и гадостно ухмыльнулся.

– Ты, кот шелудивый, собираешься там сидеть до конца спектакля?

Из-за двери послышалось невнятно-возмущенное бухтение. Скрип. Вздох. Снова бухтение. И тишина. Видимо, Том решил прикинуться туалетным ершиком.

Бонни вежливо постучал в дверь. Еще раз постучал, сильнее.

– Том, дверь долго не продержится, – прокомментировал Фил.

– Она крепкая, – на удивление членораздельно отозвались из сортира.

Бонни молча ее пнул. Дверь затрещала, но устояла.

– Фил, убери его! Он меня убьет! – пожаловались из сортира.

– Не могу, Том, – со слоновьей дозой сочувствия отозвался Фил. – Мой контракт запрещает вмешиваться в творческий процесс.

– Это не творческий… Фил! – после второго пинка и треска в мяуканье появились панические нотки. – Я хотел как лучше! Перестань!

– Выходи, Томми. Тогда я, быть может, не стану тебя убивать.

– Обещаешь?

– Слово сицилийца, Томми.

В сортире зашуршало, хлюпнуло (носом), потопталось. И, наконец, отперло дверь.

Бонни терпеливо ждал, хотя кулаки чесались врезать Тому сию секунду, а следом притопить в унитазе. Самое подходящее место для дерьма, которое у кота шелудивого вместо мозгов!

– Ты обещал, – на морде Тома была написана вся скорбь еврейского народа.

– Ага, – сказал Бонни и засветил придурку под дых.

Том согнулся пополам, хватая воздух. Бонни добавил сверху, по шее, и свалил его на пол. Слегка попинал. Всерьез бить рыжее недоразумение нельзя, и в самом деле помрет же. От разочарования в жизни.

Пока недоразумение жалобно поскуливало, прикрывая ладонями голову, Бонни сел на стол, отпил минералки из Филовой бутылки, заглянул в его ноут – и ничего интересного там не нашел, одни цифры и графики. Том продолжал скулить и вздрагивать, как будто его все еще пинали.

– Переигрываешь, Томми.

Рыжий вздрогнул, выглянул из-за ладоней. Поняв, что его больше не пинают, скорчил трагическую морду и сел не полу. Бедненький, маленький сиротка, хоть сейчас в фильм по Диккенсу с коронной фразой «не бейте, дяденька».

– Ты неблагодарная скотина, – убедившись, что бить его не будут, сиротинушка обнаглел. Даже плечи расправил и брови нахмурил. – Я ради тебя! А ты! А я! О тебе же заботился!.. Как ты мог!

– Мог еще и по хлебалу, Томми.

Рыжий заткнулся, только зыркнул обиженно. Вот как этому великовозрастному младенцу объяснить, что не надо заботиться о друзьях в меру своего кривого разумения?

Правильно. Никак.

– Из-за тебя, дебила, я чуть не потерял любимую девушку! Она не выйдет за меня! Ты хоть это понимаешь, идиот? Что если бы ты не тянул ручонки к моему телефону, сейчас она была бы моей невестой, а не будущей леди Говард! Я тебя просил обо мне заботиться, мать твою? Я тебя просил за меня решать, чьи звонки мне надо видеть, а чьи – нет?!

Бонни опомнился, только когда кто-то оттащил его от скулящего Тома и выплеснул в лицо воду.

– Утихни, – велел Фил, подавая ему салфетку. – Сам потом жалеть будешь.

– Не буду, Фил. Все, больше я с этим придурком дела не имею. Хватит с меня.

– Это с меня хватит! – Том вскочил, гневно сверкая заплывающим глазом. – Никогда больше! Ни за что!.. Я тебе… для тебя… Все! Адью!

Снеся ни в чем не повинный стул и едва не набив шишку о дверной косяк, Том выскочил прочь. А Бонни, утершись салфеткой, допил минералку и вернул пустую бутылку Филу. Тот покачал головой:

– Придурки. Нельзя это было сделать не перед премьерой?

– Нельзя. Сколько там?

– Без десяти. Давай, двигай одеваться, герой-любовник.

– Нормально, успею. Кстати, предупреди там, чтобы мисс Роу пропустили за сцену.

Фил закрыл ладонью лицо и проворчал что-то матерное по-русски, уже Бонни вслед.

Десять минут – чтобы загримироваться, одеться и выйти на сцену. Нормально. Сегодня он сыграет лучше, чем вчера. Потому что сегодня он будет петь для нее, только для нее – как обещал. А после спектакля она придет к нему в гримерку, и…

Пока над ним спешно трудились костюмеры и гримерша, Бонни улыбался. Сегодня – прекрасный день. Самый лучший день в его жизни.

Шоу продолжается!

Эпилог

Шотландия, Дорнох. Три месяца спустя

В городке на краю мира – очень красивом, особенно поутру, краю мира – нашелся всего один бар, работающий с десяти утра. И ладно, мы не привередливые, нам достаточно и одного. Не торчать же в гостинице, грызя ногти и распивая валерьянку!

Лучше уж насладиться шотландской экзотикой, душевно позавтракать и немножко посплетничать. Заодно и посмотреть стриптиз по-деревенски. Два рыжих близнеца, крепкие рыжие ирландцы, неплохо зажигали на подиуме. Ради нас, кстати, явились на работу с утра – по осени в Дорнохе слишком мало туристов при деньгах, так что мы тут что-то вроде очень важных персон.

Честно говоря, я местными звездами эротического шоу не впечатлилась. До Бонни им… короче, избаловалась. И не только я. Люси и Барби тоже – пусть им танцует стриптиз не Бонни, но Гюнтер и Тошка тоже очень даже очень. Дженни у нас и вовсе пересмотрела все шоу LA&NY, ее впечатлить еще сложнее. Разве что Манюнюэль наслаждалась высоким искусством мужского стриптиза, но она умеет наслаждаться даже ноябрьским дождем в родной Москве и запахами птицефермы.

– А ничего так мальчики, – Манюнюэль повела соболиными бровями в сторону работающих на подиуме близнецов. – Милые.

– Симпатичные рыжики, – пожала плечами я.

Надо будет попросить Бонни, чтобы показал – что такое настоящее эротическое шоу. Ради моей лучшей подруги он наверняка придумает что-то особенное… Нет, после Бонни смотреть стриптиз по-деревенски нельзя. Чувствуешь себя заржавшимся снобом.

– Ерунда, а не мальчики, – фыркнула обалдеть какая тактичная Люси. – Вот у нас в «Зажигалке»!.. Ты бы видела, подруга, того бородатого медвежонка, который танцевал у нас двадцать лет назад…

Пока Люси ностальгировала по концу девяностых, когда они с Диком только-только открыли клуб (кто бы мог подумать, что супруга полицейского – совладелица тематического клуба!), я рассматривала висящее под потолком тележное колесо, пила ледяную газировку и пыталась понять: стошнит меня только что съеденными ребрышками или нет? На фига я согласилась на девичник (больше похожий на детсадовский утренник), если алкоголя мне нельзя, объедаться сладким нельзя, танцевать вволю тоже нельзя, да и не с кем… Еще немного, и мне наш милый домашний доктор и секс запретит! Правда, вряд ли я его послушаюсь.

– Эй, хватит напиваться лимонадом, девочки. Пора одевать невесту! – даром что самая младшая, Барби отлично умела навести порядок в рядах. – Мы же не хотим сорвать свадьбу века?

Девочки не хотели сорвать свадьбу. Более того, Манюнюэль заявила, что одна свадьба – это ерунда какая-то, надо хотя бы две. Вот она, Манюнюэль, слишком давно не выходила замуж! Уже целых три года! Пора снова. Можно прямо сегодня!

– А может не надо? – тоскливо спросила я. Когда на Манюню находит потребность реализовать свой женский потенциал, все разумные люди ховаются подальше.

– Надо, – отрезала Манюня, с видом генерала оглядела меня и велела: – Бегом марш! Нас ждут великие дела!

О да. Великие дела – это то самое. Почти героические подвиги. Вот зачем я согласилась идти замуж за лорда Говарда? Каким местом я думала? И с чего я взяла, что это будет тихая домашняя церемония где-нибудь в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе? А когда я вспоминала о своих планах на десяток-полтора гостей, меня и вовсе разбирал истерический смех.

Всю глубину своего заблуждения я осознала лишь неделю назад, в Нью-Йорке. Керри попросила меня проверить список приглашенных – может быть, я кого-то не желаю видеть, или наоборот, кого-то не пригласили. Я взяла папочку, еще не догадываясь ни о чем, открыла ее… двенадцать страниц десятым шрифтом. Имена, титулы… ой, блин…

– Ее величество тоже будет? – спросила я на всякий случай, хоть королевской фамилии в списке и не увидела. А мало ли! Вдруг у них это само собой подразумевается!

Керри сочувственно покачала головой.

– К сожалению, ее величество не сможет почтить мероприятие своим присутствием. Но от нее будут поздравления и подарки.

Ага. Поздравления. А от Владимира Владимировича тоже будут? Но этого вопроса я задавать не стала, с Керри станется ответить «разумеется, миледи».

После просмотра списка мне больше всего хотелось схватить телефон, позвонить Кею и сказать, что свадьбы не будет, потому что я не знаю всех этих людей! Я их боюсь! Да тут половина – какие-то графы и герцоги, а другая половина – прямиком из списка Форбс! В этой компании я буду выглядеть, как фиалка в проруби!

– Валерьянки, миледи? – предусмотрительная Керри протянула мне стаканчик.

Валерьянка с коньяком, отличное средство от стресса. Главное, не запивать!

Поглядев на последнюю страницу, я немного успокоилась. Несколько русских имен, почти вся наша труппа, даже Том. Если, конечно, их обиженное котейшество изволит покинуть санаторий где-то вблизи Фудзиямы и явить светлый лик смертным. После ссоры с Бонни Том удалился от мира познавать дао (или дзен, хрен его разберет) и оплакивать всеобщую несправедливость и неблагодарность. Правильно сделал, кстати. Если бы он не смотался из Нью-Йорка прямо в вечер премьеры, имел шанс облысеть. Насильственно. Честное слово, мне бы доставило неземное удовольствие повыдрать рыжие космы!

Авось на моей свадьбе он будет держаться подальше. А лучше шляпу наденет и воротник поднимет. Чтобы я его, гада, не узнала.

– Люси, как думаешь, Том придет? – спросила я, когда мы уже загрузились в лимузин, чтобы ехать в замок Скибо.

– Обязательно! – утешила меня подруга. – Он же должен дать Джерри шанс извиниться.

Мы всей компанией заржали. Том такой Том!

Обсуждая Тома и прочие радости театральной жизни, мы добрались до клуба. Невероятно красивый замок, отреставрированный и превращенный в клуб то ли в начале, то ли в середине прошлого века. Сейчас его окружали желтеющие липы и алые клены, по пронзительно-синему пруду скользили черные лебеди, а башни казались золотистыми. Не даром замок считается одним из самых красивых мест Великобритании.

Честно говоря, я думала, что если уж Кей повезет меня в Англию, то свадьба будет в его фамильном поместье, но он предпочел «нейтральную территорию». От того, каким тоном он это сказал, и от самого факта, что мне предстояло познакомиться с его родителями только на свадьбе (если они вообще явятся), становилось немножко не по себе.

Ну и ладно. Где наша не пропадала! В конце концов, не съедят же меня!

– …и идут этак по кругу, как бойцовые павлины! – Люси делилась с остальными делами дней минувших, то есть дракой Бонни и Мартина.

– А морды суровые, на зависть Чаку Норрису! – поддержала я и изобразила Бонни-боевого-барана.

Девчонки снова заржали.

Так, под шуточки и прибауточки, меня доставили к месту, вручили стилистам-портным-черт-знает-кому и караулили всей толпой, чтобы ненароком не сбежала. Все равно гости пока не собрались, так что даже Манюнюэль было рано выходить на охоту за будущим мужем.

Невеста из меня вышла… ну, в общем, она была прекрасна, но я ее не узнала. Разве что круглые глазки остались слегка похожими на те, что я утром видела в зеркале. В остальном – настоящая леди Совершенство. Вся такая кружевная, воздушная, изысканная, в жемчугах и брильянтах. Единственным темным пятном (чуть не сказала – на репутации невесты) было помолвочное кольцо с двумя черными камнями. Ни за что его не сниму, мое!

Перед тем, как идти на церемонию, милая распрекрасная Керри поднесла мне проверенное средство: тридцать капель валерьянки на стопочку коньяка. И торжественно пообещала, что ни полсловечка об этом не скажет мистеру Лоуренсу (нашему уважаемому доктору).

– Ну, с Богом!

Манюнюэль размашисто перекрестилась по православному обычаю. В сочетании с лавандовым платьем подружки невесты выглядело это… впрочем, Манюнюэль ничто не могло испортить, даже лавандовое платье с тюлем и вышивкой. Наши, русские красавицы с пшеничными косами до пояса… короче, пока мы шли к залу по обшитым резным деревом коридорам, мне в голову лез дикий неуместный бред. И смеяться хотелось. Как я умудрилась прозевать всю подготовку к свадьбе? Нормальные женщины тщательно выбирают платья, меню, посуду, музыку и сотню прочих жизненно важных элементов торжества. А я? Я даже не знаю, кто будет нас венчать. Кей сказал «не беспокойся, Колючка, я все организую в лучшем виде, ты же мне доверяешь?» – и я согласилась. Доверяю же.

К тому же я писала новый роман… пишу… пират по имени Торвальд счастливый и благородный дон Антонио де ла Вега (Тоньо – очень созвучно Бонни) с их морскими приключениями и вполне сумасшедшей любовной историей с морской фейри и по совместительству пиратским капитаном – куда интереснее, чем рецептура тортиков, цвет салфеток и сорта роз! Я б легко пропустила и выбор платья невесты, если бы не приходилось его мерить. Пожалуй, я была первой настолько непривередливой клиенткой, позволила гениям моды самостоятельно творить образ, только восхищалась и хвалила, хвалила и восхищалась. Совершенно оправданно, кстати. Если бы Доменико и Стефано позволили мне вмешаться в процесс создания белоснежного шедевра, я бы только все испортила.

Ох, черт. Последние метры перед выходом на публику – самые страшные. И хорошо, что за мной идут девочки. Иначе бы – сбежала, точно сбежала. Там же…

– Не тормози, – добрая Манюнька подпихнула меня в спину, и я вылетела в зал, едва не уронив изысканную композицию из мелких роз, каких-то незнакомых белых цветов и прочих листиков, веточек… в общем, это называлось букетом невесты, а мне пришлось приложить немало волевых усилий, чтобы его не ощипать по дороге.

Зал был роскошен, огромен, убран цветами  полон незнакомцев. Так бы и пролетела его насквозь, у Манюньки рука – коня на скаку остановит! – если б меня не поймал Тошка.

Красивый, негодник, и официальный стиль ему жуть как идет! Даже, наверное, красивее Кея – уж точно ярче. И волосы золотые, и глаза синие, и улыбка сногсшибательная. Но чего-то не хватает. Никеля в организме, наверное. Или тауэрских камней.

– Улыбочку, мисс, не спотыкаемся, – шепнул он, наставляя меня на путь истинный, то есть на красную дорожку посреди расступающейся толпы гостей.

Наверное, в толпе было много знакомых лиц, но я их не разглядела. Смокинги, вечерние платья, блеск драгоценностей и улыбки слились для меня в одну туманную радугу. Не знаю, как я дошла до широкой, застеленной ковром лестницы, на площадке которой ждали меня священник, Кей… и Бонни.

Сегодня он был совсем не похож на себя обычного – раздолбая в дырявых джинсах. Элегантнейший смокинг (черный, как и у Кея), зачесанные в хвост волосы, сверкающей белизны рубашка, даже галстук белый. Непривычно, но ему идет. Ему все идет…

Я даже музыки толком не слышала – что-то играло струнное, то ли Бах, то ли Рахманинов, а может и вовсе Шнитке. Я временно оглохла, так громко билось сердце. Не знаю, о чем я думала, когда соглашалась выйти за Кея. Наверное, ни о чем. И уж точно не о том, как буду смотреть в глаза Бонни на собственной свадьбе.

А он… а ему – хоть бы хны! Сияет, как медный грош! Как будто его любимая женщина не выходит замуж за его лучшего друга!

Ну да, мы все равно будем вместе. Лорд Говард, леди Говард и наш любовник мистер Джеральд. Но… Хоть бы каплю сожаления! Просто чтобы не я одна мучилась угрызениями совести!

– Не споткнитесь, леди, – шепнул Тошка и сжал мою руку. – И не надо смотреть на жениха как через оптический прицел.

Как будто он через фату видит, как и на кого я смотрю!

Я глубоко вдохнула, выдохнула и улыбнулась, как подобает настоящей леди и счастливой невесте. В конце концов, оба уже взрослые мальчики, сами между собой все решили. Не мне перерешать.

Последний шаг вверх по лестнице, под перекрестьем взглядов. Останавливаюсь напротив Кей. К нам подходит наш падре. Пожилой, толстенький, улыбчивый. И голос у него звонкий. Он что-то говорит, с огоньком, не по бумажке, а я не разбираю его речи, голова кружится. С трудом улавливаю отдельные слова: собрались здесь… счастливый день… благословение… и внезапно – вопрос: вы согласны, лорд Ирвин Роберт Говард, взять и-что-то-там-еще?..

Я вздрагиваю от неожиданности. Что, уже? А Кей улыбается и четко, на весь парадный зал, произносит:

– Да.

Пастор ободряюще улыбается мне, задает похожий вопрос: согласны ли вы, Роза Бенджамен Тихонофф (он очень смешно произносит мою фамилию!) взять в мужья?..

Продолжение вопроса тонет в гуле крови в ушах, я смотрю на Бонни – он стоит рядом с Кеем, наверное, так и положено шаферу, не знаю… – и понимаю, что сейчас сделаю последний шаг. Пусть правильный, пусть они оба согласны, что я стану женой Кея, но… отказываться поздно. Я обещала.

– Да, – говорю я и жду приговора: объявляю вас…

Но священник улыбается еще шире и оборачивается к Бонни:

– Готовы ли вы, Бенито Марко Антонио Кастельеро, взять Розу Бенджамен Тихонофф и Ирвина Роберта Говарда в законные супруги перед богом и людьми, чтобы любить их и заботиться о них, в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас?

Его голос летит под старинными сводами, а мне кажется, что я все же упаду в обморок. А может быть, уже упала, и мне все это снится. Разве христианский священник может обвенчать троих? Да нет, это точно сон. Или бред. Сейчас я проснусь… нет, лучше я потом проснусь. А пока я хочу видеть это – хотя бы во сне!

– Да, – отвечает Бонни, глядя мне в глаза.

Кто-то, может быть даже Тошка, а может быть и Манюнька, подает подушечку с тремя кольцами. Гладкие ободки из золота трех оттенков: белого, желтого и красного. Едва различимая гравировка.

– Вашу руку, леди, – просит Кей, и я подаю руку. Правую. Они вдвоем, Кей и Бонни, надевают мне на палец кольцо.

Кей улыбается и одними губами шепчет: я люблю вас, обоих.

Перевожу взгляд на Бонни – он подмигивает, и моей рукой берет второе кольцо. То, что нужно надеть Кею. Вместе. Мы же справимся?

Да. Я люблю тебя, Кей. Вас обоих.

И с третьим кольцом – для Бонни – мы тоже справляемся вместе. Удивительное ощущение, надевать обручальное кольцо Бонни, когда мои пальцы в ладони Кея.

– Объявляю вас… – священник на миг запинается, словно не зная, как сформулировать. – Супругами! Можете поцеловать невесту.

Оба моих мужа (боже, я не верю, это сон!) склоняются ко мне, целуют в уголки губ. Гости внизу, дружно выдохнув, аплодируют и восторженно перешептываются: ах, какой чудесный скандал! А священник, едва дождавшись тишины, толкает речь на тему единства всех ветвей христианства, дружбы и любви, невзирая на пол и национальность, о веяниях времени, демократии, и снова о благословении любви, которая есть Господь…

И только тут до меня доходит, что, во-первых, моя свадьба – не сон. А во-вторых, Кей именно за разрешением на брак ездил в Ватикан. Боже мой. Никель Бессердечный, если ты о чем-то мечтаешь, даже Папа Римский не может сказать тебе «нет», да? А с ним, видимо, и Патриарх, и кто там главный у протестантов…

Боже ж ты мой.

И мне когда-то казалось, что я могу ему отказать? Вот глупая.

А потом были музыка, шампанское, поздравления. Мелькание лиц, гул имен. Танцы в павильоне на свежем воздухе – первый с Кеем, второй с Бонни, а потом еще десяток – с герром Олафсоном, с Филом Штоссом, с обозревателем Таймс, с кем-то еще, потом снова с Бонни. Он отвел меня в сторонку, напоил минералкой из бокала для шампанского.

Хорошо, что английская королева не пожаловала, я б ее в таком сумбуре и не заметила.

Как не заметила поначалу идущего к нам высокого сухощавого лорда, типично английскими чертами лица и белесой цветовой гаммой похожего на Кея, разве что его консервативная стрижка была совершенно белой. За его локоть держалась такая же сухая чопорная леди. Ее плечи укутывал палантин из темного блестящего меха. Соболь, наверное. Любимому супругу (который Бонни) пришлось меня слегка ущипнуть, чтобы опомнилась и посмотрела в нужную сторону.

– …рад приветствовать вас в нашей семье, леди Роуз, синьор Бенито, – на лице лорда и леди Говард не было написано ровным счетом ничего. Что, несомненно, куда лучше презрения или ненависти.

– Для нас большая честь, милорд, миледи, – ответил Бонни и церемонно поклонился.

– Благодарю вас, – я сделала книксен.

– Надеюсь, вы навестите наше семейное поместье, – леди Говард приподняла уголки тщательно накрашенного бледной помадой рта и кивнула, заканчивая аудиенцию.

Разумеется, мы с Бонни не стали их задерживать. Только переглянулись – и отправились снова танцевать. А я подумала, что мне еще предстоит знакомство с его сицилийским семейством. Мама, папа, дядя Джузеппе и сто пятьдесят прочих родственников. Традиционные католики и наш брак на троих. Ой-ой-ой…

Додумать свое ой-ой-ой я не успела, потому что мы столкнулись с еще одной парочкой. Колоритной, дальше некуда. Один из этой парочки был длинным, рыжим и – о чудо! – ни капельки не унылым. А вторая, статная русская красавица (на голову меня выше, между прочим!) в лавандовом платье, и вовсе светилась – грядущим семейным счастьем.

– Маня, ты с ума сошла! – не выдержала я.

Одновременно со мной высказались Том и Джерри. Джерри – в духе «принесла тебя нелегкая», Том – «так уж и быть, я тебя прощаю».

– А мы с Томом решили пожениться, – не обращая внимания ни на что, кроме оголтелого позитива, сообщила Манюнюэль. – Будем жить в ЛА, там отличное место для психологической практики!

Мне резко захотелось сделать фейспалм. Чисто чтобы не видеть, как Том и Джерри будут драться. Судя по глазам любимого супруга, ему отчаянно требовалось почесать кулаки.

– Мы с Мари будем очень счастливы! – заявил Том и прижал нижние Машкины сто десять к себе поближе.

– Очень за вас рад, – выдавил из себя Бонни, изобразив улыбку.

– Я позавчера видела вашу постановку, Джерри, это гениально! – Манюня излучала оптимизм и счастье. – Просто потрясающе! Вы с Томом…

– Вы помирились, слава богу, – на мои плечи и на плечи Бонни легли надежные, сильные руки нашего обожаемого супруга, который не даст двум баранам подраться прямо здесь и сейчас. – Давно пора. А не выпить ли нам… кстати, я что-то такое слышал о «пожениться»?

– Вы не ослышались, милорд, – Манюнька присела в шутливом книксене. – Хороший пример заразителен!

– Мы поженимся, как только найдем священника, – Том опять подгреб добычу поближе и упрямо сверкнул глазами. Прям подменили нашего Тома!

– О, так это совершенно не проблема! – обрадовался Кей. – Святой отец! Святой отец, вы здесь!..

Он одним точным броском выудил из толпы священника с бокалом в одной руке и бутербродом в другой.

– Вы что-то хотели, сын мой? – ошалело заморгал тот.

– Да, святой отец. Вот эти верные христиане желают скрепить союз душ и сердец законным браком. Прямо сейчас. Вы же не откажете страждущим?

– Э… – святой отец похлопал глазами на Тома и Манюнюэль, разглядел что-то такое сакральное в их душах и просиял. – Конечно же! Если намерения ваши серьезны, я обвенчаю вас немедленно! Сегодня прекрасный день для любящих сердец!

– У меня и букет есть… – Манюнька кокетливо похлопала глазками, а я только сейчас заметила свой букет в ее руках. Чертовщина, однако! Я точно помню, что его поймала какая-то мороженая треска лошадиной внешности, явно одна из бизнес-леди.

Видимо, в своем бизнесе леди была акулой, а вот при встрече с нежной русской красавицей Манюнюэль оказалась тем еще карасиком. Или успела разочароваться в семейной жизни за последние полчаса. Не суть.

– Обвенчаться? Том, ты шутишь? – если Бонни хотел забить последний гвоздь в гроб Томовой свободы, ему это удалось.

– Я совершенно серьезен, – тут же взъерошился Том. – Что, по-твоему, я не имею права на счастье?

Бонни едва заметно поморщился. Я тоже. Столько пафоса! И это – великий режиссер?

– Конечно же, ты имеешь право на счастье. – Манюня нежно поцеловала рыжую дылду в щечку. Веснушчатая щечка заалела, как маков цвет. А Великий Психолог проворковала: – Я тебя так понимаю, Томми.

Мне пришлось укусить себя за щеку, чтобы не заржать. Бонни и Кею приходилось не легче, но их спасала профессиональная выдержка. Так что они чуть не в один голос подтвердили, что Том Хъеденберг, находясь в трезвом уме и здравой памяти, имеет право получить свое счастье прямо здесь и сейчас. Ибо заслужил нелегким трудом на ниве искусства. А Бонни добавил:

– Прости, Томми. Я был неправ и ужасно, просто ужасно тебя недооценивал! Я так рад за тебя, друг мой! Ты же позволишь быть твоим шафером?

Они обнялись, Том даже немножко прослезился.

Кей тоже. Ровно одна скупая мужская слезинка блеснула на светлых ресницах милорда, но он так и не позволил себе заржать. Он же не конь какой! А настоящие лорды не ржут над придурками, особенно если придурки на всю голову гениальны.

В общем, Кей забрался на площадку, гаркнул «полундра!» голосом натурального пирата, и тут же сделал вид, что это был вовсе не он. Как вы могли подумать, что настоящий лорд, да на собственной свадьбе, будет орать «полундра»?!

– Леди и джентльмены, разделившие наше счастье! Прошу минуточку внимания! Сегодня мы празднуем еще один союз любящих сердец!

Как его не стошнило от сладкого пафоса, не знаю. Но Том и Манюня сияли, взявшись за руки, и никакого перебора сиропа не ощущали. Ну и хорошо. Лишь бы люди были счастливы, не так ли?

Судя по тому, как увлеченно они целовались после того, как пастор разрешил жениху поцеловать невесту, они в самом деле были счастливы. По крайней мере, сейчас. А дальше… ну… Манька отличный психолог и полная пофигистка. Если кто и уживется с Томом, так это она. Глядишь, еще приучит его бегать по утрам, есть здоровую еду (тортики можно только Манюне, у нее работа нервная) и радоваться жизни. Бывают же чудеса на этом свете?..»

– Мама, мама! Мы вернулись!.. – визги на два голоса и дробный топот ножек вырвали меня из недописанной сказки. Захлопнув ноут и отодвинув его подальше от края плетенного столика, я повернулась к бегущим по садовой дорожке торнадо и распахнула руки.

Через мгновение оба пахнущих солнцем, апельсиновой карамелью и картошкой фри чертенка запрыгнули мне на колени, обняли и принялись наперебой, для убедительности подпрыгивая, рассказывать – какие там были рыбы, а какие пещеры, а змея – во-от такая!..

Я обняла обоих, поцеловала сначала черную макушку, потом белобрысую. Подняла взгляд на вошедшего на террасу супруга.

– Ага, и во-от такой морской дракон, – он показал размеры Лох-Несского чудовища и подмигнул мне.

Селия и Джейми тут же принялись рассказывать и про морского дракона тоже, и про мороженое, и про карусели, и что Мерзавке надели шляпку Селии, а она ее съела…

– Надеюсь, ела шляпку Мерзавка, а не Селия, – я снова поцеловала обоих мелких и спустила на пол. – А теперь уже дайте маме поцеловать папу, ага?

– Ладно, – согласился Джейми, состроив уморительно серьезную мордашку. – А потом мы пойдем купаться. Папа обещал!

Я кивнула.

Папа обещал – это серьезно. Когда-то он обещал мне, что все будет хорошо, и я поверила.

Что ж. Пока мне не пришлось раскаяться, а что будет дальше… что-то да будет!

Конец.

21.08.2017

Content

Татьяна Богатырева и Евгения Соловьева
Любой каприз за вашу душу. Нью-Йорк

Глава 1. Нью-Йорк, Нью-Йорк

Глава 2. Миг в невесомости

Глава 3. Завтрак без Тиффани

Глава 4. Бонни и Клайд

Глава 5. Еще одна комната Синей Бороды

Глава 6. Принц и нищий, или Когда из шкафа что-то вываливается

Глава 7. Неон-трава, или Сам дурак

Глава 8. О пользе чтения вслух

Глава 9. Не райский сад

Глава 10. Отходняк и прочие страшные звери

Глава 11. Цветы и письма

Глава 12. The Show Must Go On

Глава 13. Шоу для одного зрителя

Глава 14. Тридцать восемь

Глава 15. Широко закрытые глаза

Глава 16. О наваждениях, лихорадке и ревности

Глава 17. Сказка на ночь

Глава 18. Пару слов о настоящей мужской дружбе

Глава 19. Еще раз о призраках оперы

Глава 20. Предпоказ. Акт первый

Глава 21. Предпоказ. Акт второй

Глава 22. О подарках и шоу, которое должно продолжаться

Глава 23. Об искусстве и свободе

Глава 24. Еще немного об автографах

Глава 25. Национальные традиции

Глава 27. Право единственной ночи

Интермедия перед эпилогом, или жили они долго, счастливо и никогда не скучали, потому как с гениями не соскучишься

Эпилог