Войтех Замаровский

Тайны Хеттов

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

Далеко за горизонтом греческой истории лежит империя хеттов, самая таинственная империя древних веков, погибшая задолго до рождения нашего календаря. И не только погибшая, а до недавнего времени совсем забытая — еще в большей мере, чем легендарная Атлантида!

Эта книга рассказывает об истории открытия империи хеттов. Герои книги — люди необыкновенные: путешественники, которые по непроторенным дорогам проникают в города, не нанесенные ни на одну карту; археологи, спускающиеся в глубины тысячелетий и выносящие на свет памятники культуры, о которой человечество и не подозревало; ученые, в тиши университетских кабинетов решающие проблемы (например, как читаются неизвестные письмена неизвестных языков), по сравнению с которыми запутаннейшие загадки детективных романов кажутся лишь детской игрой. Мы последуем за учеными в изыскательские экспедиции и не покинем их, когда они останутся наедине с собственными мыслями, когда будут блуждать в чащобах ошибок или взбираться на вершину успеха, откуда им откроется потрясающий вид на этот совершенно новый древний мир, вид настолько неожиданный, что они не поверят собственным глазам.

Нам доставляет особое удовольствие — и скажем прямо: по праву является источником нашей гордости — то, что в великом деле открытия хеттов, в котором принимали участие исследователи и ученые многих народов, львиная доля заслуг принадлежит чехословацкой науке. Именно наш ученый Бедржих Грозный сорвал покров тайны с языка хеттов, расшифровал его, благодаря чему нам стали известны их происхождение, их история, экономическое и политическое устройство их государства, их литературные памятники. Величие и заслуги его как первооткрывателя безоговорочно признаны учеными всех стран и всех направлений. Уже одно это дает достаточное основание вспомнить о его жизни и деятельности, но нас привлекает к нему еще и то, что он принадлежал к числу людей, вписавших своим творчеством одну из самых захватывающих глав в книгу человеческого познания.

Если история поисков державы хеттов и судьбы тех, кто ее открыл, действительно похожи на роман, то это заслуга не автора книги. В ней нет ничего выдуманного, это фактографическая работа, в которой беллетристические моменты созданы самой жизнью. Я лишь отбирал их и монтирую в то драматическое целое, в котором сливается исследовательский труд с личной судьбой ученых. Вклад отдельных исследователей я стараюсь оценивать как можно объективнее, и если больше всего места я отвожу Бедржиху Грозному, то это соответствует его значению в истории хеттологии и моему замыслу воссоздать попутно историю его жизни.

Что касается большого количества цитат в книге, то сделано это умышленно. Всюду, где только возможно, я предоставляю слово самим ученым, которые своим трудом создали большой роман об открытии хеттов и воскрешении их языка. Я делаю это не только потому, что их суждения наиболее компетентны, но и потому, что их слова обычно скрыты в малодоступных специальных изданиях. При этом я не упускаю случая высказать собственное мнение и стараюсь, чтобы читатель сразу понял, где речь идет об общепризнанных в науке положениях, где о личных взглядах отдельных ученых, а где ответственность за написанное несу я.

Работая над этой книгой, я не претендовал на научные открытия: книга рассчитана не на ученых, а на широкого читателя. Однако, хотя она и не должна выходить за рамки беллетризованного чтения, пусть местами и весьма специального, в основе книги лежат строго научные данные. За то, что в ней нет грубых фактических ошибок, я должен выразить свою благодарность прежде всего двум научным работникам, преемникам Бедржиха Грозного — профессору философского факультета Карпова университета Любору Матоушу, продолжающему ассириологические исследования Грозного, и доценту того же факультета Владимиру Соучеку, посвятившему себя вопросам хеттологии. Оба они давали мне ценные советы и помогли в сборе материала (за что я благодарю также К. Римшнайдера из Берлина), а кроме того, просмотрели рукопись этой книги. За оценку дела жизни Бедржиха Грозного с точки зрения новейших достижений хеттологии я приношу свою благодарность профессору Х.Т. Боссерту из Стамбульского университета, который всегда шел мне навстречу, с большой готовностью отвечая на все мои вопросы. Я должен выразить также благодарность и К.В. Кераму из Вудстока (Нью-Йорк); послав мне свою работу о новейших исследованиях, касающихся Хеттского царства, он предоставил мне информацию, которая в противном случае была бы для меня недоступна. Я особенно признателен дочерям профессора Грозного — Власте Шестаковой-Грозной и Ольге Грозной за любезно предоставленные в мое распоряжение семейную корреспонденцию, фотографический материал, рукописное наследие и другие документы, а также за то, что они сообщили мне многие существенные подробности из жизни Бедржиха Грозного, известные только им.

В. 3.

I. НАРОД ВО МГЛЕ ИСТОРИИ

Глава первая. ОТКРЫТИЕ ХЕТТОВ

«Изобретатель хеттов»

Когда осенью 1880 года оксфордский профессор Арчибальд Генри Сэйс прочитал в лондонском Библейском обществе лекцию «Хетты в Малой Азии», это вызвало настоящую сенсацию. Дело в том, что профессор утверждал ни больше ни меньше, как то, что на территории нынешней Турции и Северной Сирии тридцать или сорок веков назад жил великий и могучий народ, о котором историки каким-то образом забыли. Не только современные историки, но уже греческие и римские!

Солидная и менее солидная печать, обычно вообще не сообщавшая о подобных лекциях, сравнивала Сэйса с Лэйярдом, который извлек из-под мусора тысячелетий Ниневию, библейское «разбойничье логово» и в то же время «самую роскошную среди всех столиц», или со Шлиманном, откопавшим на глазах у потрясенных современников гомеровскую Трою. И даже ставила Сэйса выше их: ведь в данном случае речь шла не об одном городе, каким бы знаменитым он ни был, а об открытии целого народа!

Восторги, однако, скоро превратились в сомнения, а сомнения — в насмешку. Трудно установить, кто первый наградил Сэйса нелестным титулом «изобретатель хеттов». Впрочем, через несколько лет Британская энциклопедия, которая обычно о живых отзывается очень сдержанно, написала о нем: «Его заслуги в научной ориенталистике трудно переоценить».

Титул «изобретателя хеттов», если он вообще правомерен, должен был бы получить скорее ирландский миссионер Уильям Райт, который за два года до лекции Сэйса опубликовал статью с подобными же тезисами в «Обозрении» Британского и заграничного евангелического общества, а в 1884 году — книгу под вызывающим названием «Империя хеттов» («The Empire of Hittites»).

Вызывающим казалось уже само величание Хеттского государства империей, царством. В глазах среднего англичанина таковой была лишь Британская империя или, в крайнем случае, царская Россия, в прошлом еще наполеоновская Франция, затем габсбургская империя, «над которой не заходило солнце», и, конечно, Римская империя. Но называть империей государство, забытое человечеством, а может, и вовсе не существовавшее, — это было уж чересчур.

Сэйс и Райт, однако, имели веские основания защищать свою точку зрения. Разумеется, они во многом заблуждались, но одна из их ошибок впоследствии оказалась особенно грубой: значение и роль Хеттской империи они недооценили!

Договор Авраама — исторический источник?

Чтобы понять, почему хетты в конце XIX века вызвали в Англии, да и не только в Англии, такую сенсацию и почему об их открывателях писали то как о высоко уважаемых ученых, то как о шарлатанах, необходимо вспомнить, что тогда вообще было известно о хеттах.

Разумеется, о них знали! Правда, не из исторических сочинений и не из учебников истории, а из… самой распространенной книги христианского мира — из Библии. Парадоксально и то, что, хотя многие относились к этой «книге книг» очень серьезно, упоминания в ней о хеттах остались почти незамеченными.

И немудрено. В Библии хетты упоминаются преимущественно наряду с другими, совершенно незначительными народами или племенами. Первое упоминание о них встречается в I книге Моисея (15, 18–21) в связи с «договором», заключенным между господом и Авраамом, что само по себе не внушает серьезному историку особого доверия. «Потомству твоему даю я землю сию от реки Египетской до великой реки, реки Евфрат: Кенеев, Кенезеев, Кедмонеев, Хеттеев, Ферезеев, Рафаимов, Гергесеев и Иевусеев». То же говорит и книга Иисуса Навина (3, 10): «Из сего узнаете, что среди вас есть бог, который прогонит от вас Хананеев иХеттеев, и Евоев и Ферезеев, и Гергесеев и Аморреев и Иевусеев».

Небольшое отступление. В древнееврейском оригинале Ветхого завета стоит Hittim, что переводчики на словацкий язык перевели словом Heteji, в Кралицкой библии используется выражение Hetejsti. Бедржих Грозный ввел в чешский язык термин Hethite, из чего возникла и словацкая форма Hetiti. Сейчас мы употребляем — в соответствии с последними результатами филологических исследований — в словацком языке термин Chetiti, в чешском языке Chetite или Hethite. В немецком языке пользуются — в соответствии с переводом Библии, осуществленным Лютером, — выражением Hethiter, во французских религиозных текстах — Hetheens, а в научных — Hittites, в английском языке — Hittites.

В Библии есть и другие упоминания о хеттах, например, рассказывается, что царь Давид соблазнил жену хетта Урия, коварно потом лишив его жизни, и даже прижил с нею сына, который был не кто иной, как знаменитый Соломон. Этот полухетт также питал слабость к хеттским женщинам, поскольку Библия рассказывает, что среди его семисот жен и трехсот наложниц было «много жен хеттских». Два сообщения Библии особенно обращают на себя внимание.

На второй год после ухода из земли Египетской, читаем в IV книге Моисея (13, 18–30), послал Моисей по велению Господа лазутчиков, дабы они рассказали народу, расположившемуся в пустыне Фаран, какова обетованная земля Ханаан. Спустя сорок дней лазутчики возвратились с сообщением, что «в земле той подлинно течет молоко и мед» и что «народ, живущий на земле той, силен, и города укрепленные и весьма большие. Амалик живет на южной части земли, Хеттеи, Гевеи, Иевусеи и Аморреи живут на горе, Хананеи же живут при море и на берегу Иордана».

Из этого сообщения можно сделать два вывода: хетты жили к северу от «земли обетованной», то есть приблизительно к северу от нынешнего Израиля, и, кроме того, они жили там еще до прихода евреев из «египетского плена».

Второе сообщение Библии уводит нас в глубь «истории», и содержащиеся в нем географические данные точнее. В I книге Моисея при описании погребения жены Авраама Сарры вполне определенно говорится о том, что евреи были пришельцами и гостями у хеттов и что край, в котором обосновался праотец Авраам, с незапамятных времен, как говорится, «от всемирного потопа», принадлежал хеттам. Праотец Хет был сыном Ханаановым, имя которого этот край сохранял до начала исторической эпохи. Однако обратимся к тексту (23, 1-20): «Жизни Сарриной было сто двадцать семь лет: вот лета жизни Сарриной. И умерла Сарра в Кириаф-Арбе, что ныне Хеврон, в земле Ханаанской. И пришел Авраам рыдать по Сарре и оплакивать ее. И отошел Авраам от умершей своей, и говорил сынам Хетовым, и сказал: я у вас пришелец и поселенец; дайте мне в собственность место для гроба между вами, чтобы мне умершую мою схоронить от глаз моих. Сыны Хета отвечали Аврааму и сказали ему: послушай нас, господин наш, ты князь божий посреди нас, в лучшем из наших погребальных мест похорони умершую твою». Но Авраам хотел похоронить ее в отдельной могиле, он «встал и поклонился народу земли той, сынам Хетовым», и попросил хеттеянина Ефрона продать ему «пещеру Махпелу, которая у него на конце поля его», что тот и сделал, «долго не торгуясь» (автор библейского текста не забывает это отметить), «и отвесил Авраам Ефрону серебра, сколько он объявил вслух сынов Хетовых: четыреста сиклей серебра, какое ходит у купцов».

Все это, несомненно, представляет интерес, но дает основание говорить — если вообще верить Библии как «священному писанию» — лишь о существовании хеттов. Но это еще не подтверждает смелой гипотезы о том, что государство хеттов было великой державой.

Однако Сэйс и Райт слишком хорошо изучили Библию уже благодаря своей профессии, чтобы забыть о самом важном. В 7-й главе II Книги царств цитируемой ими англиканской Библии (что соответствует 7-й главе IV Книги царств по католической Библии) приводится история четырех прокаженных, которых евреи не впускают в город Самарию, осаждаемый сирийцами: в Самарии такой голод, что «четвертая часть каба голубиного помета продавалась по пяти сиклей серебра», матери ели собственных детей, и вообще людоедство было обычным делом. Четырем беднягам не оставалось ничего другого, как либо погибнуть у стен города, либо отправиться в сирийский лагерь и выпросить там немного еды. Под покровом темноты они поползли туда. «И вот, нет там ни одного человека. Господь сделал то, что стану Сирийскому послышался стук колесниц и ржание коней, и сказали они (то есть сирийские воины) друг другу: верно, нанял против нас царь Израильский царей Хеттейских и Египетских, чтобы пойти на нас».

Тут уже о хеттах говорится не в связи с малозначащими племенами, а наряду с египтянами, в то время самым могущественным народом. Более того, хеттский царь упомянут прежде царя египетского, «что является аргументом, — возражали критики, — только для духовных лиц, каковыми и являются преподобный Сэйс и преподобный Райт, которые обязаны ex professo верить слову Библии».

Разумеется, это возражение в высшей степени справедливо, поскольку Библия, даже как документ истории евреев, недостоверна. Например, весь эпизод с «египетским пленением» евреев весьма сомнителен, потому что ни в одной из сотен тысяч египетских надписей и папирусов, прочитанных египтологами, о нем даже не упоминается. Фараон Рамсес II, который, по Библии, должен был утонуть во время преследования евреев в Красном море, умер после шестидесяти шести лет правления естественной смертью, а его мумия была найдена в конце прошлого века в неповрежденном саркофаге в Долине царей.

Однако цитаты из Библии в работах Сэйса и Райта носили второстепенный характер. Оба священника оперировали прежде всего фактами и выводами из фактов, которые доказывали, что в Передней Азии наряду с египетской и ассиро-вавилонской существовала еще третья великая держава — хеттская.

Чудодейственный Хаматский камень и прогрессивный паша

Думаю, что читателям будет интересно узнать об этих фактах и, особенно о пути, который привел к ним Сэйса и Райта.

Первенство в открытии хеттов для науки принадлежит Райту; как это ни странно, он открыл их случайно во время одного из своих путешествий, разглядывая необычный придорожный камень.

Уильям Райт, будучи жертвой своей профессии, попал с вечно туманных берегов Северной Ирландии в солнечный Дамаск, чарующий вечно зеленый оазис на берегу песчаного моря Сирийской пустыни (такой чарующий, что Мухаммед не пожелал вступить в него, приняв оазис за рай. А поскольку двух раев быть не может, он и не пожелал отречься от небесного ради земного). Там Райт приобщал верующих в Аллаха к «истинной вере» в Христа, путешествовал по окрестностям, интересовался фольклором, изучая живые и мертвые языки, играл в покер и занимался другими богоугодными делами, как и подобает настоящему миссионеру. В ноябре 1872 года британский консул Кирби Грин пригласил его принять участие в небольшой экскурсии в Хаму (древний Хамат), провинциальный город в турецком вилайете Сирии, обещая показать «тот камень».

Хаматский камень с хеттскими иероглифами

Райт с удовольствием принял приглашение, и не только потому, что надеялся рассеяться. Дело в том, что «тот камень» был чрезвычайно любопытен, о нем уже много писали, а за несколько лет до того двое американцев, консул Джонсон и конкурент Райта миссионер Джессап, рискуя жизнью, отправились взглянуть на него. Но если Джонсон и Джессап вынуждены были ретироваться под градом камней, которые метали в них местные жители, то для Грина и Райта поездка не предвещала опасностей. По крайней мере так им казалось.

До 1872 года этой областью правил чрезвычайно правоверный и отсталый паша, не признававший никаких европейских миссионеров, купцов, шпионов, археологов, контрабандистов, доставлявших оружие, и других носителей западной «культуры». Но его преемник Субхи-паша был человеком прогрессивным и проявлял в отношении европейских ученых просвещенный либерализм. Он пригласил своих английских друзей в Хаму и так как был превосходно информирован о настроениях населения, то присовокупил к приглашению отряд солдат. Под такой охраной они прибыли к «тому камню», а нашли даже четыре. Три оказались в кладке маленьких домишек посреди живописной базарной площади, четвертый стоял открыто у дороги. Этот последний был особенно дорог местному населению, так как излечивал от ревматизма. Стоило только лечь на него — и в результатах можно было не сомневаться.

Преподобный Райт осмотрел камни, покрытые странным орнаментом, на первый взгляд очень древним, — но нет, это был не орнамент, это былиписьмена! Они казались похожими на египетские иероглифы и в то же время отличались от них. Здесь не было ни львов, ни длинноухих змей, ни человеческих рук, но зато были птицы, человеческие фигуры, странные треугольники, различные сочетания квадратов и какие-то загадочные символы…

Жители Хамы, разумеется, сразу сообразили, зачем явились сюда эти двое франтов с отрядом солдат: они хотели украсть чудодейственный камень, чтобы потом самим врачевать своих соотечественников. И подозрения перешли в уверенность, когда «бей в черном жестком тюрбане» приказал солдатам выломать камни.

Дело не обошлось без затруднений, но у солдат были ружья, и благодаря этому вечером 25 ноября 1872 года все четыре камня, включая чудодейственный, были доставлены в резиденцию паши. Но едва преподобный Райт начал рассматривать их при свете сальных свечей, как один из носильщиков вбежал с известием, что местные фанатики хотят взять дом приступом и разбить камни, чтобы не оставлять их в руках неверных. Следующее донесение гласило, что полиция частично присоединилась к бунтовщикам. Грин, как дипломат, потребовал военного вмешательства, а Субхи-паша, как военачальник, решил вступить в дипломатические переговоры.

— Завтра утром я вам заплачу за камни.

«Это была бессонная ночь», — занес в свой дневник Райт. Улицы были запружены возмущенными толпами, а в небе появились зловещие знамения. Дервиши сновали по городу, убеждая каждого, кто еще не догадался сам, что это Божье предостережение. К утру кризис достиг высшей точки, к недовольным присоединилась часть войска. К Субхи-паше явилась депутация от населения, предводительствуемая разгневанным старостой, и потребовала водворить камни на место. Просвещенный паша счел бесцельным объяснять, что дождь метеоритов, прошедший ночью, был чистой случайностью и не имел никакого отношения к перевозке чудодейственного камня. Он сел и погрузился в долгие размышления.

— Нанес ли огненный дождь с неба вред хоть одному человеку, женщине или животному? — спросил он наконец.

— Нет, — признался староста, — но…

— Но нуждаются ли правоверные в еще более убедительном доказательстве того, что небо согласно с перевозом камней?

К этому Соломонову изречению он присовокупил мошну с серебром, и депутация, изумленная тем, что правитель сдержал свое обещание, не смогла произнести ни слова.

Камни потом были переправлены в Стамбул, они и поныне находятся в нижнем флигеле Нового музея. Райт заказал с них гипсовые слепки, которые отослал в Британский музей.

Таким образом таинственные надписи на хаматских камнях стали доступны европейским ученым. Но и сам Райт уже не переставал интересоваться этими делами. Вскоре он обнаружил подобный же камень в алеппской мечети — тамошний камень излечивал глазные болезни. Позднее были найдены небольшие глиняные и металлические печати с такими же знаками, и не только в Сирии, но и в Киликии, Каппадокии, в верховьях Евфрата. И все говорило об их принадлежности к одной культуре, а может быть, и о существовании большой империи. Но что это была за культура, что это была за империя? И Райта, который всю свою жизнь читал Библию, вдруг осенило — а не могла ли это быть империя хеттов?

Прошло немного времени, и Райт уже в этом не сомневался.

Между тем в Британском музее около Хаматского камня останавливались посетители и недоуменно пожимали плечами. Но один из них, так же как и Райт, с самого начала был уверен, что знаки на камне — не орнамент, а письмена. Он даже установил — и как впоследствии оказалось, совершенно правильно, — в каком направлении их надо читать!

Дело в том, что на Востоке не обязательно пишут слева направо. Евреи и арабы пишут справа налево, китайцы — сверху вниз, а для древних египтян вообще было безразлично, вытесывать ли свои иероглифы справа налево или слева направо. Но как узнавал грамотный египтянин (примерно каждый тысячный житель державы фараонов), в каком направлении читается надпись? С легкостью, хотя потом европейцы более двух тысяч лет не могли этого разгадать: текст читается в направлении, обратном тому, куда обращено, скажем, изображение совы (знак длят), стебель тростника (знак для у), протянутая рука (знак, обозначающий гортанный звук). На Хаматском же камне все изображения животных в одном ряду были обращены налево, в другом — направо. Как тут разобраться? Этот текст следует читать «бустрофедон», то есть как пашет вол! Иными словами: первый ряд — слева направо, второй — справа налево и так далее, так что писцу и читателю не приходилось понапрасну возвращаться к одной и той же стороне текста.

Как просто! Но все гениальные открытия просты (хотя не все простые — обязательно гениальны).

Арчибальд Генри Сэйс (1845–1933), открывший эту исключительную особенность письма на Хаматском камне, был англичанином (хотя и любил называть себя валлийцем), потомком старинного дворянского рода, и отличался необычайными способностями к языкам. Десяти лет он уже читал Гомера по-гречески, а Вергилия — по-латински; в четырнадцать лет — Библию на древнееврейском и арамейском, восемнадцати он мог вписать в рубрику «знание языков» кроме французского, немецкого и итальянского древнеегипетский, персидский и санскрит, а позднее ассирийский и несколько полинезийских языков или наречий. Двадцати лет он поступил в Оксфордский университет, тридцати уже был там профессором в Квинс-колледже и свыше шестидесяти лет, будучи ученым с мировым именем, занимал все ту же скромную квартиру, которую снял еще в студенческие годы.

Но квартира эта была для него скорее лишь базой и местом отдыха, потому что большую часть жизни он провел в скитаниях. (К лекторам в Оксфордском университете всегда подходили весьма либерально.) Итак, «господина с ласточкиным хвостом», как его прозвали арабские рабочие за то, что он никогда не снимал фрака англиканского священника, можно было встретить то в Египте, где он проверял воспроизведение одной довольно несложной надписи на храме Рамсеса II в Карнаке, то в Иерусалиме, где он копировал, стоя по пояс в воде, надпись на стене какого-то канала, то на скалах южноаравийской пустыни, где он срисовывал рельефы неизвестного происхождения; его видели на развалинах древнего славного Эфеса и в окрестностях Смирны, а впоследствии на Целебесе, Суматре и на бесчисленных островах Тихого океана. В каютах покачивающихся кораблей и в тиши оксфордского кабинета он писал потом свои книги: о религии народов Гвинеи, о японском буддизме, о «насаждении в Китае христианства несторианцами» и, конечно же, записывал свои научные рассуждения из области сравнительного языкознания и ассириологии, к чему отчасти обязывало его чтение лекций по этим дисциплинам.

В каком направлении следует читать хаматскую надпись, Сэйс установил еще в 1876 году, и в распространенности письма такого характера почти по всей Передней Азии он воочию убедился за время своих путешествий, а также при осмотре находок, поступивших в Британский музей. На основании своих наблюдений и толкований египетских и ассиро-вавилонских памятников, в которых на протяжении свыше пяти веков говорилось о могущественной, хотя и «терпевшей поражения» империи Ht (древние египтяне при письме опускали гласные) или Hatti (Chatti), как называли ее ассирийцы и вавилоняне, он пришел к тем же выводам, что и Райт.

Сомнений не оставалось, и в своей лекции Сэйс привел доказательства. Убедительные, научно обоснованные доказательства. Ведь он был серьезным ученым, и к этой лекции, «дата которой для древнего мира хеттов столь же знаменательна, как 12 октября 1492 года для Америки», он готовился долгие годы. Но могучая движущая сила научного (и не только научного) прогресса, именуемая критикой, заставила его пойти дальше — попытаться сделать нечто гораздо более трудное, чем обнаружить забытый народ в бездонной пропасти истории.

Абсолютно неопровержимые доказательства, перед которыми должны были капитулировать все противники и скептики, могли дать ему только сами хетты. Точнее говоря, их памятники. Для этого требовалось одно: раскрыть тайну их письменности и языка. Неизвестной письменности и неизвестного языка!

Математики сформулировали бы эту задачу так: решить уравнение с двумя неизвестными. Мы еще к этому вернемся, сейчас же скажем только, что Сэйсу помог счастливый случай: в руки ему попал документ, о котором мечтают все исследователи, — билингва — надпись, текст которой написан на двух языках.

Подозрительная печать царя Таркумувуса

В действительности это не было лишь счастливой случайностью. Сэйс систематически следил за всей специальной литературой и делал для себя пометки. И уже на этой стадии научных занятий, цель которых — «узнать то, о чем знают другие», он наткнулся на статью почти десятилетней давности, принадлежавшую перу немецкого дипломата и востоковеда АД. Мордгманна. В ней содержалось сообщение о «печати с клинописной надписью», на которой изображен воин в необычной одежде, а «по сторонам от него — различные символы» (Сэйс понял по их описанию, что эти символы в точности такие же, как знаки на Хаматском камне), «а также клинописный текст… Эта печать находилась у торговца и нумизмата Александра Иованова в Смирне, который, по всей вероятности, передал ее Британскому музею».

Печать царя Таркумувуса

Мордтманн попытался прочитать и перевести клинописный текст: «Таркудими, царь Тарса». Сэйс решил проверить правильность его прочтения и сравнить клинописные знаки с иероглифическими. Он ни минуты не сомневался, что нашел хеттскую билингву.

Сэйс обратился в Британский музей. «Очень жаль, но ничего подобного мы не приобретали». Он написал господину Иованову в Смирну. «Адресат неизвестен». Он писал знакомым исследователям, писал во все музеи, какие только помнил. Наконец, обратился через газеты к общественности. Все ответы были отрицательны. Ключ к тайне хеттов исчез бесследно! Когда Сэйс уже терял последние надежды, к нему пришел человек, представившийся старым служителем Британского музея.

— Я припоминаю, сэр, что в 1860 году нам кто-то предлагал такую печать, но мы ее не купили.

— Почему же?!

— Из осторожности, сэр. Она выглядела как-то подозрительно, совершенно ни на что не похожа! Специалисты сочли ее фальшивой… Но я хорошо помню, сэр, что мы предусмотрительно заказали гальванопластическую копию.

У Сэйса перехватило дыхание.

— Где же она?

— В музее, сэр.

На следующий день Сэйс держал в руках точную копию печати хеттского царя Таркумувуса (как мы читаем его имя сейчас) и вскоре — в поразительном, по его словам, озарении — установил, что клинописным знакам, означающим слова «царь» и «земля», соответствуют иероглифы

и

Путем сличения других знаков и при помощи остроумных комбинаций он продвинулся так далеко, что уже в 1884 году мог написать для книги Райта главу «О том, как читать хеттские надписи».

Сэйсу было 38 лет. Спустя 50 лет он написал: «Если хочешь сделать какое-либо открытие, то учти, что в большинстве случаев ты должен довольствоваться познанием собственных ошибок». Его расшифровка ровно на 90 процентов оказалась неверной. И все же шесть знаков он прочитал так, как они читаются и теперь.

Архивныедокументы подтверждают существование Хеттского царства

Должно было пройти еще четыре года, прежде чем наука и общественность полностью признали открытие Сэйса и Райта.

Их основные положения о существовании Хеттской империи нашли поддержку с совершенно неожиданной стороны. Это были архивные документы, обнаруженные на берегах Нила и куда более достоверные, чем договор Авраама с Богом и хеттами.

Мало в истории археологии найдется открытий, которые были бы столь удивительны, как открытие архива «царя-еретика» Эхнатона. Этот властелин правил Египтом во второй половине XIV века до нашей эры и попытался заменить традиционное египетское многобожие культом единого бога «Солнечного диска», провозгласив себя его наместником на земле. Политической целью этой реформы было сломить мощь фиванского жречества. Эхнатон перенес также свою резиденцию из Фив в новый великолепный город, который он велел возвести неподалеку от нынешней Телль-эль-Амарны, в 300 километрах южнее Каира. Даже свое первоначальное имя Аменхотеп он переменил на Эхнатон, что означает «Угодный Атону» (богу Солнца). Но реформа не пережила своего творца — преемники Эхнатона вновь обратились к прежней религии и вернулись в старую резиденцию египетских фараонов.

Открытие этого архива было делом рук не какого-либо археолога, а одного из тех безвестных, с коммерческой жилкой, «коллекционеров» древнеегипетских памятников, которые за три четверти века буквально перерыли весь Египет. Жена какого-то феллаха, как гласит самая распространенная версия, желая избавиться от назойливых франков (так на Ближнем Востоке со времен крестовых походов, предпринятых французскими феодалами, называют всех европейцев) и не добившись этого добром, запустила в них каким-то черепком из обожженной глины. Ничего лучшего эти коллекционеры не могли и желать: на осколке были иероглифические знаки, прочитав которые специалисты определили их возраст — 2250 лет!

Предприимчивые коллекционеры вернулись в Телль-эль-Амарну, и вскоре целые ящики таких плиток плыли по

Нилу в Каир, чтобы пойти там с торгов по 10 пиастров за штуку — правда, уже на «черном рынке» древностей, потому что египетское правительство начало строго контролировать вывоз древнеегипетских памятников. Эти плитки покупали агенты музеев и частные лица, а в 1888 году в Каир прибыл Сэйс, «чтобы взглянуть на них». Египетские иероглифы он читал с той же легкостью, что и воскресный номер «Таймса».

По египетским законам (принятия которых добился от правительства француз А. Мариэтт, поскольку совесть ученого не могла примириться с бессовестным грабежом и вывозом ценнейших исторических памятников из Египта) обо всех находках надлежало ставить в известность Египетский музей, который находился тогда в Булаке. Торговец Абд аль-Хай, первоначально раскинувший свою палатку в тени Великой пирамиды, принес в «соответствующее учреждение» несколько приобретенных по дешевке табличек, но ответственный чиновник совершенно безответственно назвал их подделками. Тогда торговец передал свое приобретение — примерно 160 плиток — венскому коллекционеру Теодору Графу, из коллекции которого они попали в конце концов в Берлин. Сотни подобных табличек подобным же образом оказались в Париже, Лондоне, Неаполе и несколько — даже в Петербурге.

Благодаря сотрудничеству английских, французских, немецких и итальянских ученых было наконец установлено то, о чем читатель уже знает: что эти таблички — ценнейшие исторические документы, освещающие наиболее темный до той поры период египетской истории, время правления Аменхотепа IV, или Эхнатона.

Когда впоследствии англичанин Уильям Флиндерс Питри, один из самых крупных археологов-исследователей Египта, установил местонахождение архива «царя-еретика» (это было нелегко, поскольку спекулянты тщательно скрывали источник своих доходов), то оказалось, что другие хранившиеся там документы проливают свет не только на египетскую историю XIV века до нашей эры, но и на историю всей Передней Азии!

Третья великая держава наряду с Египтом и Вавилонией

Сейчас нас интересуют прежде всего два послания. Они были написаны аккадской клинописью, которую ученые уже давно расшифровали, и на вавилонском языке, дипломатическом языке древнего Востока, который тоже был расшифрован. И когда ассириологи без труда прочитали их, то выяснилось, что одно их этих посланий написано Суппилулиумасом, хеттским царем.

Суппилулиумас принимает к сведению, что Аменхотеп вступает на египетский престол, и надлежащим образом его поздравляет. Тон послания — вежливый, исполненный достоинства, горделивый, на много октав выше преучтивого и самоуничижительного тона посланий остальных правителей, за исключением ассиро-вавилонских. Содержание другого послания также не оставляет никаких сомнений в том, что хеттский царь пишет египетскому как равный равному.

Итак, Суппилулиумас — первый хеттский правитель, время царствования которого современной науке удалось установить, — его послание писано около 1370 года до нашей эры. Но в Амарнском архиве хранились еще два послания хеттских царей. Они были написаны понятной аккадской клинописью, однако на незнакомом языке. Ученые поняли лишь одно: что их писал хеттский правитель, резиденцией которого была Арцава; правда, они долго не могли выяснить, где находилась эта Арцава. Позднее было установлено, что находилась она в Южной Анатолии. Но даже и этот непонятный язык свидетельствовал: правитель, который не колеблясь прибегает во внешней переписке к родному языку, должен быть властелином великой и могучей державы.

Лед тронулся. Пришли к тому, к чему неизбежно должны были прийти: египтологи и ассириологи в свете обнаруженных фактов снова просмотрели находящиеся в их распоряжении надписи. На сей раз более критически.

В храме Рамсеса II в Карнаке увековечены героические деяния этого крупнейшего властелина Древнего Египта. «Сын Солнца», «Могучий лев» и «Бык среди властелинов» в невероятно хвастливых выражениях, чрезмерных даже для деспота древнего Востока, сообщает, что «умерил пыл хеттских правителей». Не подозрительно ли это? Разве стал бы он так писать, если бы расправился с маленьким, не имевшим значения государством? Но из надписи отнюдь не вытекает, что Рамсес уничтожил империю хеттов. Наоборот, из описания его беспримерного мужества, с которым он, как «божественный, великолепный сокол», выбрался из окружения хеттов, когда «была уничтожена могущественнейшая армия бога Солнца и воины бежали как овцы», можно сделать вывод, что войну с хеттами он не выиграл и что «решающее» сражение в лучшем случае решающим не стало. Нигде в целой надписи нет обычной формулы: «Уничтожил и сжег и растоптал я край, разрушил города и вырубил все деревья, полонил всех людей тамошних, забрал превеликое множество скота, а также имущество их…» Но зато мы читаем, что Рамсес II заключил с хеттским царем Хаттусилисом III договор о ненападении и взаимопомощи и женился на его дочери!

Ассириологи нашли на своих табличках не менее удивительные записи. Тот же самый Хаттусилис III вмешивается в вечные распри между Вавилонией и Ассирией и «поддерживает» сторону Вавилонии, действуя так, что один из ее сановников сетует: «Ты нам пишешь не как брат, а приказываешь нам, словно рабам своим!». И верхом всего было открытие, что силой, которая уничтожила древневавилонское царство и свергла в 1594 году до нашей эры ее самую могущественную династию, династию Хаммурапи, были хетты!

От чудодейственного камня из Хамы и не внушающей доверия печати царя Таркумувуса через четыре глиняных послания из архива еретического царя Эхнатона — таков путь к открытию империи «сынов Хетовых», которых, по библейской легенде, нашел в нынешней Сирии праотец Авраам. Не прошло и десяти лет, как нескольких надписей на пилонах одного из египетских храмов и на табличках из развалин вавилонских городов хватило, чтобы почти неизвестное государство хеттов было признано третьей великой державой доклассической древности.

Но знать, что государство хеттов было третьей великой державой наряду с Египтом и Вавилонией, — это много и в то же время мало.

Что это был за народ? Когда он появился на исторической арене и когда сошел с нее? На каком языке он говорил? Каково было его экономическое устройство? Как он был организован политически? Какую он создал культуру?

Сегодня мы знаем и это. Но чтобы ответить на все вопросы, понадобилось более ста лет. Именно такой срок отделяет нас от первой попытки проникнуть в Хеттское царство.

Глава вторая. ПЕРВЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ В ИСЧЕЗНУВШЕЕ ЦАРСТВО

Тексье разыскивает древний Тавий

В 1834 году французский путешественник и археолог Шарль Феликс Мари Тексье (1802–1871) переправился через малоазиатскую реку Кызыл-Ирмак, античный Галис. За 2384 года до него то же самое сделал лидийский император Крез, благодаря чему вошел в учебники истории, так же как в поговорку — благодаря своим несметным богатствам. Крезу пророчили: «Если перейдешь реку Галис, погубишь империю великую». Крез выступил против персов, и предсказание дельфийского оракула исполнилось. Он потерпел поражение от персидского царя Кира и таким образом погубил свою империю.

Тексье уже год как находился в путешествии, предпринятом по поручению французского правительства, хотя и на собственные средства. Он исколесил всю Центральную Турцию, которая, «казалось, умирала от зноя», останавливался в степях, где выли не то шакалы, не то волки, и распивал чаи с местными жителями, «принимавшими появление первого европейца в этих богом забытых краях как нечто само собой разумеющееся, тогда как в Париже вокруг каждого из этих туземцев стояла бы толпа зевак». Тексье искал древний Тавий.

Рельефное изображение бога на «Царских воротах» в Хаттусасе (с оригинала, которому приблизительно 3300лет)

И как всюду на своем пути, так и в деревушке Богазкёй, приблизительно в 150 километрах к востоку от другой деревушки — Анкары, превратившейся с тех пор в столицу с полумиллионным населением, он расспрашивал о развалинах городов, о руинах, скульптуре, надписях.

— Руины, скульптура, надписи?… О конечно. Аллах велик и мудро направляет стопы мужа, приходящего с миром. До Язылыкая не больше получаса ходьбы.

Познаний Тексье в турецком языке хватило, чтобы понять, что «Язылыкая» значит «исписанная скала».

Но прежде чем отправиться к этой скале, он решил осмотреть деревушку. Она была точь-в-точь такой же, как и остальные в этом краю: лачуги из необожженной глины, разбросанные в живописном беспорядке, но сами отнюдь не живописные, в центре — мечеть. За последними домиками — старинная каменная мельница, еще дальше — холм, а за ним четкие, не затуманенные дымкой, очертания скалистых стен, уступов, предгорий и отрогов. Тексье поднялся на холм — и не поверил собственным глазам.

Перед ним расстилалось море развалин. Большое плоскогорье, окаймленное долиной, за которой вздымался дикий, изрезанный трещинами утес, сплошь было покрыто руинами, самыми поразительными, какие он когда-либо видел: белоснежные полосы каменных фундаментов пересекались под прямым углом, очерчивая контуры мертвого города с прямыми улицами и широкими зданиями, кровли которых снесло неумолимым смерчем времени… Вокруг города — крепостная стена, на склоне под нею — еще один ряд укреплений. В центре — большой прямоугольник с остатками колонн: храм, дворец, форум?

Вырубленное в скапе святилище Язылыкая. Вид на «внутреннюю галерею» с процессией хеттских богов, который открылся французу Тексье — первому европейцу, побывавшему в этих местах (1834 год)

Тексье не удержался. Осторожно, чтобы не наступить на змей, которые грелись на раскаленных камнях, и с чувством мореплавателя, спускающегося в трюм потерпевшего крушение и брошенного в открытом море корабля, он углубился в развалины. Он обходил фундаменты домов. Местами они выступали всего на несколько сантиметров, местами — на несколько метров, их ширина доходила до метра, а то и двух. Он осматривал стены, воздвигнутые из гигантских, грубо отесанных плит, и по их толщине заключил, что это, безусловно, крепостные стены. Крепостная стена внутри города? Он приблизился к массивным воротам, которые охраняли два гигантских каменных льва. А вон боец на прекрасно сохранившемся рельефе, в позе боксера, заслышавшего гонг. Одежда и шлем делали его похожим на римского легионера или греческого гоплита. Тексье не хватило дня, чтобы обойти весь этот лабиринт развалин. «Город, напоминающий Афины в пору их расцвета».

Утром следующего дня он снова был на холме, и снова одолевали его те же вопросы, что и накануне. Что это за город? Кто его построил? Какой народ его населял? Как давно он покинут? А когда он сравнил его прямые перспективы с кривыми улочками старых и новых городов Востока, то пришел к выводу: это создание европейского строительного гения — Тавий!

Проводник напомнил ему, что он хотел видеть статуи.

— Статуи?

— Много статуй, бей, очень много статуй!

Если, обходя руины, Тексье терялся в догадках, что это за город, то перед «исписанной скалой» он попросту остолбенел.

Два часа они шли, вернее, карабкались по кручам дикого ущелья, пока наконец проводник не указал на рельеф, выбитый на отвесной скале. Когда Тексье приблизился к нему на расстояние нескольких десятков метров, он оказался лицом к лицу с грозной процессией: оцепенело, с достоинством, словно чеканя шаг, перед ним маршировали две дюжины мужчин, по-видимому, воинов или жрецов, в коротких подпоясанных туниках, какие надевали на работы римляне, и в высоких остроконечных головных уборах, на треть удлинявших их фигуры. На плечах они несли мечи или дубины…

Процессия хеттских богов на священной скале Язылыкая

Но у Тексье не было времени как следует рассмотреть рельеф. Проводник показал направо, где на выступе скалы виднелись другие фигуры, одетые иначе, и на головах у них вместо остроконечных шапок были тиары, как у римского папы. У двух из этих фигур были крылья, как у христианских ангелов; одни держали в руках какие-то непонятные предметы, похожие на символы власти, возможно, топорики римских консулов, другие вели различных животных. А вокруг — всевозможные знаки, напоминавшие египетские иероглифы.

Тексье спросил у проводника, что означают эти фигуры и знаки. Ответ гласил: вся мудрость заключена в священной книге — Коране, и ни он сам, ни его отец и никто из отцов его отца, не нарушит ничто их покоя, никогда ничего не знал об этом и не пытался узнать. «Все это было здесь испокон веков, не иначе как от сотворения мира».

Тексье правильно угадал связь между мертвым городом и священной скалой с безмолвной процессией. И хотя отдельные элементы скульптурных изображений давали основание отнести их к римской эпохе, письмена, похожие на египетские и все же ничего общего с ними не имеющие, это предположение начисто исключали.

Тексье отказался от мысли, что перед ним город Тавий, который посетил Страбон в первом году нашей эры. Тексье продолжил свой путь, но виденные им развалины не преминул подробно описать. Свой рассказ очевидца, снабженный зарисовками рельефов с «исписанной скалы», он опубликовал в 1839–1849 годах в трехтомном, богато иллюстрированном труде «Описание Малой Азии», на который почти не обратили внимания.

Сейчас мы знаем, что это город Хаттусас — столица Хеттского царства. По странной случайности первый шаг к исчезнувшему царству привел прямо в его сердце, так же как в 1748 году первый шаг генерала д'Алькубьера, начальника саперов неаполитанского короля Карла Бурбонского, — прямо в сердце Помпеи. Ни тот, ни другой даже не подозревали об этом. Но разве не является открывателем Америки Колумб, который точно так же до конца своих дней не подозревал, что открыл новый материк?

Неинтересный край

Конечно, странно, что книга Тексье осталась незамеченной. Но она вышла в неподходящее время. Внимание научного мира и общественности было приковано тогда к другим краям. В 1822 году Жан Франсуа Шампольон прочитал египетские иероглифы и заставил заговорить египетские камни, рассказать о четырехтысячелетней истории царства на Ниле; авантюристы типа Джиованни Батисты Бельцони и такие ученые, как Рихард Лепсиус и Август Мариэтт, вывозили оттуда редчайшие документы. В 1842 году начал раскопки в Месопотамии Поль Эмиль Ботта, который открыл дворец царя Саргона, где обнаружил невиданные дотоле искуснейшие творения ассирийского зодчества. В 1845–1849 годах Аустин Генри Лэйярд извлек из глубин веков Ниневию, а до того Георг Фридрих Гротефенд и — независимо от него — Генри Кресвик Роулинсон расшифровали клинопись. В 1839 году Джон Ллойд Стефенс открыл совершенно неведомый мир в джунглях Юкатана — покинутые города и пирамиды древних майя. Открытия в Малой Азии и даже в Греции в середине XIX века казались просто «неинтересными».

Рельефы из святилища Язылыкая (рисунок с современных фотографий)

В то время как в Египет хлынул поток археологов, историков, филологов и спекулянтов со всех концов Европы, лишь маленькая горстка исследователей не поддалась моде и продолжала искать древние памятники на территории Турции.

«Царские ворота» в Хаттусасе. Вверху — вид с наружной стороны, внизу — вид из города (реконструкция Биттеля)

При этом большинство исследователей оставались на побережье, на «богатой кайме, обрамлявшей полотнище варварских областей», как называл Цицерон греческие колонии. Ведь здесь, на восточном берегу Эгейского моря, лежал Эфес с его знаменитым храмом богини Артемиды, третьим чудом света, здесь находился Галикарнас с пятым чудом света — мавзолеем, гробницей, которая дала имя всем мавзолеям мира, здесь был Пергам с алтарем Зевса, также причисляемым к чудесам античного мира, здесь находились Колофон, Керам, Книд, Милет, Приен, Магнезия, Фокая, Клазомены, и, чтобы не перечислять еще дюжины имен, упомянем лишь Трою Гомера.

Однако уже через год после Тексье Богазкёй посетил еще один путешественник-европеец, англичанин Уильям Гамильтон. Вначале он тоже принял было развалины за Тавий, но в конце концов склонился в пользу Птерии, места сражения, в результате которого Крез лишился своего царства. К северу оттуда, возле деревни Аладжахююк, он обнаружил другие развалины и другие рельефы, безусловно того же стиля, что и рельефы на скале Язылыкая.

Более точные сведения и описания привезли из Богазкёя лишь в 1859–1861 годах немецкие исследователи Г. Барт и известный уже нам А.Д. Мордтманн. Кроме того, они сделали большой шаг вперед, заявив, что не знают, развалины какого города находятся близ Богазкёя. Вскоре после этого француз Ж. Перро открыл новые надписи, а его соотечественник Ланглуа — новые рельефы того же характера неподалеку от турецких берегов Средиземного моря у Тарсуса, в 400 километрах к югу от Богазкёя.

И когда в 1880 году А.Г. Сэйс провозгласил, что рельефы в Карабеле и Сипилосе на побережье Эгейского моря, в 750 километрах к западу от Богазкёя, по своему стилю и происхождению хеттские, и когда потом англичане В.Г. Скин и Д. Смит на берегах Евфрата в Каркемише, в 500 километрах к востоку от Богазкёя, обнаружили скульптуры и надписи, тождественные богазкёйским, Турция перестала быть областью, безынтересной для археологии, по крайней мере дляхеттологии, новой науки, родившейся в 1884 году.

Шейх Ибрагим из Лозанны

Когда мы говорим о пионерах, прокладывавших пути к открытию хеттов, следует упомянуть еще об одном из них. О человеке, который, быть может, самым первымнаткнулся на хеттов.

С точки зрения сугубо научных требований достаточно было бы привести лишь его имя и один абзац со 126-й страницы его книги «Путешествие по Сирии и Святой земле», вышедшей в Лондоне в 1822 году.

Но читатель мог бы упрекнуть нас за то, что при описании истории открытия хеттов мы лишили его интересного эпизода.

Могила этого человека находится в Каире, и на надгробном камне высечено его имя: Шейх Ибрагим. Кроме того, здесь значится и весьма почитаемый в мусульманском мире титул хаджи, который доказывает, что его обладатель был правоверным и совершил паломничество в Мекку.

В свое путешествие он отправился в 1809 году из порта Ла-Валетта на Мальте. К немалому удивлению капитана и остальных пассажиров, этот человек с типично восточной внешностью — с искрящимися глазами и черной бородкой — превосходно говорил по-французски и по-немецки; в документах он значился коммерсантом, состоявшим на службе у Ост-Индской компании, и целью его путешествия был Дамаск. Долгие дни плавания — тогда этот путь, который сейчас на турбовинтовом лайнере по тому же маршруту, занимает три часа, продолжался месяц — он коротал за чтением Корана. Правоверным в Дамаске он говорил, будто прибыл из Южного Египта, на что указывало его не совсем обычное произношение. В Алеппо, куда он попал спустя несколько месяцев, его произношение уже указывало на то, что он прибыл из Дамаска. Это был очень странный коммерсант: он занимался главным образом тем, что изучал Коран, и еще раз Коран, а также историю, географию, народную поэзию и вообще все на свете и без колебаний жертвовал недели и месяцы на поездки в места, где наверняка не мог заключить ни одной торговой сделки (например, на гору Хор, где умер библейский Аарон). В Нубийской пустыне он был схвачен: в результате чьей-то бесцеремонности выяснилось, что над ним не был совершен обряд обрезания, и отправлен в кандалах в Египет как шпион.

Шейх Ибрагим защищался и добился того, что паша, который его допрашивал, наконец стал сомневаться, действительно ли перед ним «неверная собака». Исходя из практики, бытующей отнюдь не только на Востоке, он передал дело на окончательное решение комиссии, которую с этой целью создал из двух высокоученых докторов. Шейх Ибрагим с блеском выдержал строгий экзамен по Корану: он цитировал на память все суры, пересыпая ответы народными поговорками, экзаменаторы остались довольны даже его толкованием истории о семи спящих из Эфеса, хотя он излагал ее скорее по христианской версии и стихотворению Гёте, чем по записи Мухаммеда. Когда его выпустили, он восхвалял Аллаха и Мухаммеда, его пророка, ибо теперь-то он наконец мог исполнить свой давний обет и страстное желание — посетить Мекку. Из Каира он отправился на юг, переплыл Красное море, в порту Джидды примкнул к восьмидесятитысячной толпе набожных паломников и, закутавшись в ихрам — одеяние, скрывающее титул, богатство и национальность верующих, — добрался до Мекки как раз накануне годовщины бегства оттуда Мухаммеда.

Эта годовщина не приходится каждый год на один и тот же день по нашему календарю, поскольку арабский год делится на 12 лунных месяцев по 29 с половиной дней каждый и, таким образом, на 11 дней короче нашего. Поэтому эта дата и, следовательно, дата паломничества, которое нельзя совершить когда угодно, если претендуешь на титул хаджи, а лишь в этот торжественный день, отодвигается с каждым годом на 11 дней и через 23 года снова падает на исходный день по нашему календарю.

Шейх Ибрагим посетил Большую мечеть, семь раз обошел «каабу», покрытый черным сукном четырехугольный камень, который упал с неба и стоит на просторном внутреннем дворе, окруженном колоннадой. Затем с процессией паломников отправился на гору Арафат (примерно в 20 километрах от Мекки), где архангел Гавриил научил Адама и Еву, как надо молиться. Он исполнил и все другие предписанные обряды: переночевал на месте, называемом Муздалфа, где наши прародители провели, согласно Библии и Корану, свою первую ночь после изгнания из рая и тем положили начало роду человеческому; бросил трижды по семь камешков в черта, который здесь когда-то бродил, и принес в жертву то же количество животных, что и остальные верующие, не владеющие несметными богатствами. Так, очищенный от всех земных грехов и с титулом «хаджи», обеспечивающим ему уважение и почитание до конца жизни, он возвратился в Каир.

Но не долго он благоденствовал. 7 октября 1817 года, 33 лет от роду, во время приготовлений к новому путешествию он умер.

Среди оставшихся после него вещей был обнаружен пакет, адресованный Лондонскому географическому обществу. И когда уполномоченные этого учреждения вскрыли пакет, то оказалось, что он содержит подробные описания и увлекательные дневники путешествий по Сирии, Ливану, Иордании, Синайскому полуострову и другим краям Ближнего Востока, которые объехал в 1809–1817 годах Иоганн Людвиг Буркхардт из Лозанны.

Этот отпрыск уважаемой базельской патрицианской семьи, давшей миру нескольких известных ученых, а Швейцарской конфедерации рад выдающихся дипломатов, был первым европейцем, увидевшим и с поразительной точностью описавшим Хаматский камень.

Правда, упоминание Буркхардта об этом камне в то время осталось незамеченным. Оно затерялось во множестве географического, этнографического, филологического и культурно-исторического материала, который он собрал в своей работе. И потом — что значил один камень в сравнении с тогда еще не исследованными горами камней, какие представляли собой египетские пирамиды?

Таинственная крепость Зинджирли

Все касающиеся хеттов открытия, о которых мы до сих пор говорили, наряду со своими специфическими особенностями имели одну общую черту: все они были случайны. Лишь после выхода книги Райта и Сэйса начались первые целенаправленные — хотя еще далеко не планомерные — экспедиции в глубины истории Хеттского царства.

Первая научная экспедиция была снаряжена в 1888 году Берлинским востоковедческим обществом, и возглавил ее немецкий археолог с мировым именем Карл Хуманн (1839–1896). Для времени, уже богатого хеттскими находками, очень характерно как раз то, что экспедиция направлялась не к крупнейшим из известных развалин у Богазкёя и не в те места, которые мы до сих пор называли, а в Зинджирли, на юге Турции.

В то время, когда в Лондоне появились на книжном рынке первые оттиски «Империи хеттов», Карл Хуманн со своим соотечественником Отто Пухштейном и австрийским военным врачом Феликсом фон Лушаном заканчивали предварительные изыскания в Киликии, на юге Турции. За два дня до отъезда Хуманн получил сообщение, будто в Зинджирли имеются интересные рельефы. Это казалось весьма вероятным. На карте этого пункта не было, и находился он вовсе не «вблизи Аданы», крупнейшего турецкого города на Средиземном море, а в добрых 100 километрах к северо-востоку от Аданы, в труднодоступной местности.

«Женщина с зеркалом». Зарисовка рельефа из Зинджирли, открытого Хуманном. Сейчас нам известно, что это изображение богини

Хотя времени оставалось мало, Пухштейн и Лушан отправились в путь. Они нашли одинокий холм, у подножия которого лепились грязные лачуги курдов. Искать долго не пришлось. Они увидели восемь больших рельефов, изображающих воинов с луками и кинжалами, животных и крылатых демонов. И что особенно поражало: все это было совершенно доступно и открыто для обозрения, «как на выставке археологических находок под открытым небом, которую должна посетить важная особа». К своему величайшему изумлению, они узнали от местного населения, что рельефы недавно выкопал Хамди-бей, генеральный директор турецких музеев и, вероятно, до сегодняшнего дня крупнейший турецкий археолог.

Пухштейн и Лушан рельефы срисовали (тогда еще не существовало переносных фотоаппаратов) и возвратились с чувством калифорнийских золотоискателей, которые наткнулись на вбитые колышки опередившего их старателя. Но им было совершенно ясно, что холм Зинджирли скрывает в своих недрах несметные археологические сокровища: где есть рельефы, там должен быть храм или дворец, а где храм или дворец, там должен быть и город!

Хуманн, разглядывая рисунки, качал головой: либо они были плохо сделаны, либо воспроизводили творения совсем неизвестной, своеобразной, оригинальной культуры; культуры, со следами которой нигде за все время своего пребывания в Малой Азии он не встретился, — а ведь он, составляя карты, исходил ее вдоль и поперек, всю перекопал в качестве картографа и строителя дорог, состоя на службе у турецкого правительства, не говоря уже о том, что позднее он исколесил ее как археолог, открывший знаменитый древний Пергам!

Нельзя забывать о том, что шел лишь 1884 год. В наши дни весть о каждом новом научном открытии — да и не только о научном открытии, а, скажем, о результате футбольного или хоккейного матча — моментально распространятся со скоростью 300 тысяч километров в секунду по всему миру. Но тогда не было ни радио, ни телевидения. И потому прошел не один месяц, прежде чем Хуманн узнал о хеттских находках, прежде чем ему попала в руки книга Райта, исследование Сэйса о наскальных рельефах в Карабеле и другие литературные новинки. Сопоставив их, он пришел к выводу, что в Зинджирли речь идет, по всей вероятности, о памятниках хеттского происхождения. Тогда он, пользуясь посредничеством генеральной дирекции берлинских музеев, обратился с просьбой предоставить ему концессию на раскопки.

Поскольку переговоры о подобной концессии должны вестись дипломатическим путем, прошло четыре года, пока Хуманн получил надлежащую бумагу. 5 апреля 1888 года он пустился со своей экспедицией в путь.

Состав экспедиции был таков: сам Хуманн в качестве руководителя, доктор Лушан, который оставил службу в австрийской армии и целиком отдался занятиям археологией, и Франц Винтер, сотрудник Германского археологического института в Афинах. Их экспедиция была смехотворно мала по сравнению с нынешними, в которые входят специалисты по письму, по печатям, надписям, рельефам и так далее, секретарши, консультанта по архитектонике, администраторы, водители и неизбежные репортеры! Зато Хуманн взял с собой все, начиная от игл и гвоздей и кончая полевой кузней и верстаком. Носильщиков он нанял в Александретте, а в отношении рабочих понадеялся на местные ресурсы.

Через четыре дня он был на месте. На этот раз дорога представляла собой сплошное вязкое месиво. Когда они добрались до «неимоверно грязной деревни с неимоверно грязными жителями», Лушан соскочил с коня и повел Хуманна к месту, где четыре года назад он увидел массивные рельефы. Их там не было!

Несмотря на это, они принялись за работу. Правда, только после того, как убедили курдов, что за раскопки в указанных местах им непременно заплатят, хотя речь идет всего лишь о никому не нужных камнях. Аванс развязал землекопам языки: те восемь камней с изображениями находятся здесь, Хамди-бей приказал их опять зарыть. В полдень 10 апреля на них вновь светило солнце.

Царица за трапезой. Рельеф из Зинджирли, выкопанный Хуманном. Как выяснилось, это одно из последних произведений хеттского мастера. Рельеф относится ко второй половине VIII века до н. э., и надписи на нем сделаны уже по-арамейски

В первый день на раскопках было занято 34 рабочих, на следующий — 96, бюджет Хуманна позволял нанимать 100 рабочих в течение двух месяцев. А результаты? Уже на второй день к вечеру был откопан ряд массивных плит с 26 рельефами: воины со щитами, мечами и копьями, конь, боевая колесница, женщина, смотрящаяся в зеркало, — да, именно таким было наше знакомство с первой хетткой. Затем были открыты широкие ворота, охраняемые двумя львами. Через неделю Хуманн констатирует, что он открыл крепость.

Когда он понял, что это не какая-нибудь крепость, а действительно хеттская — на это указывало стилевое тождество местных находок с остальными хеттскими находками от Евфрата до Эгейского моря, — его обуял восторг. Надо иметь в виду, что следующие ниже слова написал не новичок, а человек, откопавший чудо света в Пергаме:

«Так закончилась первая неделя, и радостное волнение от богатых находок заставило нас забыть о том, что ураган, налетевший с запада, прорвал наши палатки, что на наши постели льет дождь, что мы спим с зонтиками над головой и месим ногами грязь в палатках».

Но удивляться им пришлось еще не раз. В зоне, огражденной укреплениями, кирки рабочих наткнулись на стену, которая, судя по всему, была частью какого-то здания; оказалось, толщина ее достигает двух, трех, четырех метров! Была найдена стела по всем признакам как будто хеттская, но выяснилось, что она ассирийского происхождения! Обнаружили рельеф, который, как подсказывал весь предшествующий археологический опыт, должен был иметь продолжение, но поблизости не нашли ничего подобного. Была найдена целая серия хеттских амулетов и рядом с ними — восточноримская монета! Коронной находкой была «говорящая картина» на Ордёкгёль, в 40 километрах от Зинджирли, куда привел Лушана один из рабочих: типичный хеттский рельеф, изображающий погребальную тризну, и тут же — финикийская надпись!

Крепость Зинджирли с системой внутренних стен и укрепленных ворот (по Лушану)

Семь недель провела экспедиция Хуманна в Зинджирли, и пора было уже думать о возвращении. Не только из финансовых соображений, но и потому, что нестерпимый зной («если к вечеру было 37–38 градусов, то мы называли этот день прохладным») пробудил спящих скорпионов, разгорячил кровь ядовитых змей, и с болот потянулись тучи комаров, принесших в лагерь на своих тонких крыльях малярийную заразу. Перед Хуманном встала проблема: как перевезти рельефы? Так как они были высечены на массивных каменных плитах, которые сдвинуть с места не представлялось возможным, он велел их стесать. Получились плиты толщиной 15–20 сантиметров, весившие тем не менее от четверти тонны до полутонны. Но счастливая звезда, до тех пор сиявшая над головами членов экспедиции, внезапно погасла — Хуманн схватил воспаление легких. Быстро распространявшаяся малярия подкосила ряды постоянных рабочих и расшатала дисциплину, возчики-курды, видевшие, что чужеземцы спешат, заломили за перевозку баснословную цену.

Хуманн обратился за помощью к Хамди-бею, но в ответ тот потребовал немедленно явиться в Стамбул и доложить о находках. Там начались неприятные разговоры о том, как по немецко-турецкому соглашению должна быть разделена добыча. Когда тяжелобольной Хуманн вернулся в Зинджирли, во всем лагере на ногах был лишь один человек — врач фон Лушан.

То, что последовало за этим, могло бы стать отличным сюжетом как детективной, так и героической повести. Прежде всего, Хуманн не впал в отчаяние, что было очень важно. Он разыскал в округе возчиков-черкесов, которые соглашались перевезти находки и снаряжение за умеренную плату. Силой своего примера он поднял с постели лежавших в лихорадке людей и с их помощью погрузил тяжелые плиты на двенадцать воловьих упряжек. Сразу же при спуске в долину три из этих повозок развалились; тогда Хуманн переложил поклажу на остальные и продолжал двигаться по дороге, которую только условно можно было назвать дорогой.

Хеттские оловянные фигурки из Алишара (приблизительно первая половина II тысячелетия до н. э.)

Терзаемая невыносимой жарой и полчищами комаров, оставлявших караван в покое только тогда, когда он проходил сквозь дым от горящей степной травы, экспедиция наконец достигла окружного центра. Она остановилась у источника, чтобы люди впервые за трое суток смогли напиться свежей воды. Но тут перед ними вырос курд, именем закона и окружного начальника явившийся конфисковать их поклажу. На каком основании? Начальнику неясно, кому и для каких целей нужны эти камни.

Никакие объяснения не помогли. Бумажка Хамди ничего не говорила курду, потому что он не умел читать, а предложенный бакшиш показался ему неубедительным. Тогда Хуманн пустил в ход не совсем научный аргумент: он вытащил пистолет. Так он добился своего, и через пятнадцать дней экспедиция увидела море. Ни у кого не было сил продолжать путь, хотя до гавани оставалось не более шести километров. Они заночевали в сомнительной харчевне и на следующий день к обеду прибыли в Александретту. «Пароход только что отчалил. Следующий пойдет дней через десять… Если вообще пойдет».

Что же занес Хуманн дрожащей рукой в свой дневник в эти дни? «Желанная цель была достигнута, искомые хеттские постройки мы нашли, и даже не очень глубоко под землей. Мы охотно отправимся в новую экспедицию, так как холм уже не представляет собой просто груду земли, завеса над его тайной приоткрыта и теперь остается только сдернуть ее».

Пароход пришел. 82 ящика с 23 рельефами, одной стелой и множеством мелких находок продолжили путь, конечной целью которого был Берлин. Это были первые памятники загадочного древнего царства и культуры, о которой было лишь известно, что она хеттская.

Процессии богов и археологов

После Хуманна к вереницам хеттских богов и воинов потянулись вереницы археологов. Это были уже не случайные путешественники или исследователи-дилетанты, а люди, которые ставили перед собой совершенно определенную цель и в научном отношении были подготовлены для своих открытий.

Среди них — англичанин Рэмсэй, австриец Ланкоронски, француз Шантр, американец Вольф, немец Винклер, а также итальянские, турецкие и опять же немецкие исследователи, имена которых в большинстве случаев поглотил полумрак негромкой славы. Среди них были русские ученые Лундквист, открывший памятник хеттской культуры в Марайте (Таврский горный массив), и академик Ю.И. Смирнов, который обнаружил важные хеттские памятники во время своей Малоазиатской экспедиции 1893–1894 годов. Несмотря на то что царское правительство не проявляло интереса к «подобным пустякам», русским ученым все же удалось создать базу для исследования хеттских и других малоазиатских древностей — Русский археологический институт в Константинополе (Стамбуле).

Все эти ученые и исследователи привозили из известных и неизвестных уголков Каппадокии, Киликии, Фригии, Лидии, с берегов Эгейского моря и Евфрата, из Сирии и Северной Анатолии все новые и новые копии рельефов и иероглифических надписей, печати, фигурки и глиняные таблицы, испещренные аккадской клинописью; как они справедливо предполагали, языком этих надписей был хеттский.[1] Они накапливали сведения, но совокупность этих сведений напоминала коллекцию почтовых марок в руках невежды: хеттские иероглифические надписи никто не мог прочесть, так как расшифровка Сэйса была ненадежна, а хеттский язык, облаченный в аккадскую (то есть ассиро-вавилонскую) клинопись, прочесть которую не составляло труда, также никто не мог понять.

Образец искусства хеттов. Золотые сосуды из Аладжахююка (приблизительно первая половина II тысячелетия до н. э.)

Ни одна тайна не казалась более непроницаемой, чем эта.

Было ясно: до тех пор пока не удастся расшифровать хеттские иероглифы или хеттский язык, запечатленный клинописью, наука не сдвинется с мертвой точки. Археологи и исследователи на местах нетерпеливо поглядывали на ученых, которые представляют собой тыл наступающего фронта науки: на людей, которые, находясь вдалеке, анализируют, систематизируют и оценивают добытые документы, создавая тем самым предпосылки для превращения разрозненных сведений в стройную систему знаний; на людей, которым в тишине университетских и академических кабинетов не угрожает ни нападение горных разбойников (или правительственных войск, что было еще хуже, особенно в Турецкой империи), ни малярия, ни ядовитые пресмыкающиеся; на людей, труд которых обычно не пользуется вниманием, так как с виду он не драматичен, а сами эти люди, как правило, не умеют сказать о нем ничего интересного.

И в то время как археологи в тропических шлемах исследовали мертвые нагорья Тавра и на разрытых курганах чутко прислушивались, не звякнет ли кирка плохо оплачиваемого рабочего о каменную плиту с рельефом хеттского бога, эти скромные ученые трудились уже на полный ход.

На рубеже XIX и XX веков немец Леопольд Мессершмидт (1870–1911) продвинулся уже настолько, что смог издать сборник хеттских надписей «Corpus inscri ptionum Hettiticarum». В него вошли репродукции 37 больших и свыше 60 мелких хеттских текстов, обнаруженных в Малой Азии. После выхода двух приложений (1902, 1907 годы) их число увеличилось до 200.

Но вследствие особого стечения обстоятельств случилось так, что, даже несмотря на этот прекрасно оснащенный сборник, наука в расшифровке хеттского письма вперед не продвинулась. Когда в 1914 году немецкий историк древности Эдуард Майер издал первый солидный научный труд, который уже мог получить название «Царство и культура хеттов», ему пришлось опираться главным образом на иноязычные, преимущественно египетские и вавилонские, источники.

Hie sunt leones!

Приходилось ли вам видеть подлинные карты древности и средневековья, на белых местах которых значится: «Тут водятся львы»? Таково было обозначение неисследованных, неизвестных краев.

Но если бы все же кто-нибудь нанес на белую карту древнего Ближнего Востока пункты, где в последнюю четверть XIX века были найдены хеттские рельефы и изображения львов, которые у хеттов имели, кажется, такое же значение, как сфинксы у египтян, крылатые быки с человеческой головой у вавилонян и орлы у римлян, то получил бы приблизительное представление о масштабах Хеттского царства. Центром его была область, ограниченная на западе линией, которая тянется от Анкары мимо озера Туз на юг, к самому Средиземному морю. На востоке, тоже приблизительно, ее граница проходила по течению реки Евфрат, на севере — вдоль Черного моря на расстоянии 100–200 километров от него, а на юге основная территория хеттов простиралась до современного Ливана. Временами границы этого царства достигали на востоке нынешней Советской Грузии и Армении, на западе — Измира, на юге — Дамаска.

Хеттский лев на Телль — Атханы

Территория, ограниченная этими крайними точками, по своей площади была приблизительно равна современной Англии или Италии. Ее центр по своим размерам равнялся собственно Вавилонии и Ассирии и примерно вдвое превосходил населенную территорию Древнего Египта — это быловеликое царство.

Глава третья. НАУКА В ТУПИКЕ

Экспедиция Ливерпульского университета

После трехлетних переговоров, которые вели британские дипломаты в Стамбуле, Ливерпульский университет получил разрешение произвести раскопки хеттских памятников в Центральной Турции. Вскоре экспедиция отправилась в путь. Возглавлял ее известный английский археолог сэр Джон Гэрстенг, а душой ее был А.Г. Сэйс. Направлялась она в Богазкёй. Прямо в столицу Хеттской империи. Правда, не подозревая того.

Но Гэрстенгу не суждено было вонзить там заступ. Турецкий султан Абдул-Хамид II под впечатлением новой партии несколько устаревших пушек, полученных из Германии, вдруг решил оказать милость своему «возлюбленному и верному другу», немецкому кайзеру Вильгельму II, который проявлял большой интерес к археологии, как, впрочем, и ко многим другим вещам, как то: к броненосцам, броневикам, доходам от девятнадцати своих личных имений, африканским колониям, мировому господству и так далее, а в Турции — главным образом к строительству железной дороги Берлин — Багдад, на которое еще в 1889 году добился концессии для немецкого банка. Султан отменил мандат, выданный Гэрстенгу, и дал разрешение на раскопки в Богазкёе его величеству германскому кайзеру, иными словами, любому из его подданных, кого изберет его величество.

Химера из Каркемиша. Рисунок с хеттского рельефа, созданного уже после падения Хеттского царства в IX веке до н. э.

Англичане, естественно, протестовали — разумеется, в интересах свободы научного исследования (у Интелидженс сервис остались самые лучшие воспоминания о сотрудничестве с археологами на местах: знаменитый полковник Лоуренс, «некоронованный король арабского мира», начал свою карьеру на Ближнем Востоке как археолог). Гэрстенгу султан выдал взамен мандат в Каркемиш.

Гэрстенг не противился. Этот холм на правом берегу Евфрата, возле Джераблуса, обещал богатейшую добычу. Тридцатью годами раньше там, на пути от развалин Ниневии, остановился Джордж Смит и без особых усилий нашел любопытные фигурки, керамику и надписи, сделанные хеттскими иероглифами.

Этот человек с зауряднейшим английским именем был одной из незауряднейших фигур мировой ориенталистики. Начал он гравером в типографии. По вечерам изучал ассирийский язык. Стал смотрителем в. Британском музее и обнаружил там среди незарегистрированных коллекций таблицы с эпосом о Гильгамеше — одним из самых древних литературных памятников в истории человечества. Он принялся за изучение таблиц и установил, что одна из них содержит начало легенды о всемирном потопе, описанном почти в тех же словах, что и в Библии, которая, однако, возникла намного позднее, чем этот эпос. В Англии возмутились, поскольку тем самым ставилось под сомнение, что Библия — «древнейший источник веры и знаний», авторов которой вдохновил сам Бог. И лондонский «Дейли Телеграф» назначил премию в тысячу фунтов стерлингов тому, кто обнаружит продолжение текста. Никто не сомневался, что подобная задача невыполнима и не удастся представить доказательства того, что Библия позаимствовала этот ассиро-вавилонский миф. Недолго думая, Смит отправился на холм Куюнджик, скрывавший под собой развалины древней Ниневии, где и были найдены таблицы археологами Лэйярдом и Рассамом, и случилось то, чего никто не ожидал: он нашел пресловутую иголку в стоге сена и привез в Лондон окончание эпоса о Гильгамеше. Во время следующей экспедиции Смит заболел холерой и в 1876 году в возрасте 36 лет умер. Слишком преждевременно для науки, хотя он и оставил после себя кроме этого эпохального открытия десятки статей и дюжину книг.

Итак, экспедиция Ливерпульского университета направилась в Каркемиш, расположилась лагерем на склоне холма, который, словно гигантская, размытая дождем кротовина, одиноко возвышался над черной пылью пустыни, и принялась за раскопки. Работа шла успешно, без особых затруднений. Были обнаружены пластины и таблицы с хеттскими иероглифами, возраст которых, по предположениям археологов, составлял свыше тридцати веков, а также укрепления, доказывавшие, что Каркемиш был хеттской пограничной крепостью. Экспедиция собрала богатый археологический материал, который стал впоследствии основный источником для «Страны хеттов» Гэрстенга, насчитывавшей 400 страниц. Ее члены могли бы с удовлетворением возвратиться в Англию, если бы…

Если бы они не узнали, что тем временем произошло в Богазкёе!

Винклер приезжает в Богазкёй

А в Богазкёе между тем велись раскопки. И когда сотрудники Ливерпульского университета на обратном пути остановились там, чтобы нанести немецким коллегам визит вежливости, они увидели в наскоро сколоченном деревянном бараке мужчину с мокрым полотенцем на голой спине, в шляпе и перчатках, истязаемого комарами и желтого от лихорадки, который переписывал аккадские клинописные тексты латынью с той же легкостью, с какой разговаривал с Гэрстенгом по-английски.

— Сколько же таблиц или фрагментов здесь нашли?

— Если уж вам так хочется знать — возможно, пять, возможно, десять тысяч!

Вид места, где велись раскопки (Каркемиш)

Гэрстенга покинуло пресловутое английское хладнокровие. Он знал, что его ученый коллега не отличается вежливостью, но это уж было слишком. Ведь когда за весь сезон раскопок находили одну таблицу, то это считалось среди археологов успехом. И когда большая экспедиция возвращалась с десятью тщательно упакованными фрагментами, то это оценивалось как выдающееся научное событие. А собеседник Гэрстенга округлял счет своим находкам до нескольких тысяч!..

Но, что удивительнее всего, он говорил чистейшую правду.

Его звали Гуго Винклер. Он был профессором ассириологии Берлинского университета и тем подданным Вильгельма II, на имя которого имперский и прусский министр по делам церкви и культуры перевел концессию на раскопки в Богазкёе. Ему тогда было немногим более 40 (Винклер родился в 1863 году); ассириолог с мировым именем, он занимался также египтологией и хеттологией (в 27 лет он опубликовал значительный труд об архиве из Эль-Амар-ны) и обладал уже немалым практическим опытом археологических раскопок в Сидоне (в 1903–1904 годах). Именно благодаря этому Германское переднеазиатское общество предложило назначить его руководителем Богазкёйской экспедиции.

Сражение демонов. Рельеф из хеттской крепости Каркемиш, найденный Хогартом

Но у Винклера были свои недостатки; хотя они есть у каждого, ему они были присущи в крайне неудачном сочетании. Как человек он был нетерпимый, неспособный к работе в коллективе, болезненно завидующий успеху своих подчиненных и коллег. Как ученый он был слишком односторонен, его занимала лишь письменность, и он был страстным поборником так называемого панвавилонизма — теории, по которой все, что в мире хоть чего-либо стоит, уходит корнями в Вавилон. Кроме того, Винклер был антисемитом, что для ученого, да к тому же ориенталиста, довольно странно (впрочем, это ему нисколько не мешало получать финансовую помощь от банкира-еврея). Ко всему еще он не мог похвастаться крепким здоровьем (он так и не оправился после малярии, которой заболел в Сирии), не переносил солнца и восточной кухни, вечно спешил (в условиях Турции это большая ошибка), выходил из себя по любому поводу и не обладал даже минимальными организаторскими способностями. Трудно себе представить до чего по-дилетантски руководил он экспедицией.

Сперва — осенью 1905 года — он отправился в разведывательную поездку. Это было правильно. Но взял он с собой лишь туалетные принадлежности да предполагаемого администратора экспедиции турка Макриди-бея, с которым встретился в стамбульском музее. Оба господина отбыли затем первым классом в Анкару, там сошли и попытались приобрести лошадей. Им удалось это сделать лишь через три дня. В качестве седла какой-то шутник продал им «нечто такое, место чему среди атрибутов средневекового застенка». Затем они двинулись на восток. Пять дней тряслись, достигнув отличного результата — 30 километров за день. Сначала спали в завшивленных хижинах, а потом — в более чистых хлевах вместе со скотиной. 18 сентября они достигли цели. Их приветствовал местный землевладелец Зиа-бей («странный гибрид аристократа с мужиком»), и лишь после сказочного угощения, во время которого нельзя было воспользоваться иными приборами, кроме своих десяти пальцев («как при дворе Людовика XIV»), они смогли осмотреть местность.

Вал Иениджекале у Богазкёя — часть комплекса укреплений столицы Хеттского царства Хаттусаса (фото Пухштейна, 1912 год)

Немногое изменилось в Богазкёе со времен Тексье. Они обходили развалины, внимательно осматривали внушительных львов и воина у ворот. Сопровождал их крестьянин, некогда нашедший столь диковинную дощечку с картинкой, что послал ее в Стамбул, где она попала в руки Макриди-бея. Они расспрашивали пастухов, не видели ли те каких-нибудь таблиц с клинописными или иероглифическими надписями.

— Нет, бей, ничего такого мы не видели.

— А что это у тебя? — спросил Макриди-бей подростка, в руках у которого поблескивал какой-то черепок.

— Ничего, — ответил мальчик, разломил черепок надвое, одну часть, размахнувшись, бросил вслед отбившейся козе, а другую подал бею. — Здесь их полно!

Винклер глянул на обломок и увидел надпись, сделанную аккадской клинописью!

Когда жители Богазкёя узнали, что два бея разыскивают именно такие таблицы, они стали соревноваться в услужливости (об их готовности помочь и дружеском расположении упоминал еще Тексье). Разумеется, они приносили беям не маленькие черепки, а лишь большие, красивые, на которых было «особенно красиво нацарапано». На следующий день у Винклера было уже 34 такие таблицы, которые он тщательно спрятал в свой вещевой мешок.

Более того! Один из крестьян свел его на место, где, «как ему помнится, недавно копались какие-то франки». Винклер понял, что здесь кто-то был до него, кто-то нетерпеливый, кто поднял крышку большого клада. «Нас нисколько это не возмутило», — замечает Винклер, которого, вообще говоря, сердило все. Ему было ясно, что он на пороге больших открытий.

На третий день, однако, пришлось подумать о возвращении. Винклер не учел того, что прибыл сюда накануне осенних ливней, которые превращают дороги в бурные потоки. Правда, своим предварительным «прощупыванием» он остался вполне доволен. Он возвращался с самой крупной из всех, какие до сих пор были собраны, коллекций памятников хеттской письменности, а кроме того, с еще большими надеждами.

Как сказка из «Тысячи и одной ночи»

Собственно экспедиция состоялась позднее — весной 1906 года. До этого Винклеру пришлось преодолеть немало трудностей. Кайзер, покровительство которого по отношению к археологам проявлялось до сих пор в том, что он торжественно даровал концессии и посылал какое-нибудь учебное судно военно-морского флота за ценными находками, на этот раз раскошелился, хотя и не слишком щедро. Недостающие средства Винклеру пришлось добывать самому. Кое-что он получил от своего ученика В. фон Ландау, который уже когда-то финансировал его сидонские раскопки; кое-что от Переднеазиатского общества и Восточного Комитета. За остальными деньгами ему пришлось обратиться к ненавистным коллегам из Берлинского археологического института, директор которого профессор Отто Пухштейн оскорбил его, предъявив вполне резонное требование: учитывать во время раскопок археологическую и художественно-историческую стороны. Недостающие 30 тысяч марок Винклер получил от уже упомянутого банкира-еврея Симона; он принял от него чек, даже не подав ему руки. Подчинился он и условию взять с собой в экспедицию ассистента Берлинского археологического института (им был молодой Людвиг Куртиус), правда, «без права на какое-либо вмешательство». На этот раз Винклер был настолько практичен, что по совету Макриди-бея прихватил с собой даже повара, болгарского унтер-офицера, который хотя и не умел готовить, но зато мог немного изъясняться по-немецки.

Во вторую неделю июля экспедиция Винклера уже двигалась знакомыми дорогами из Анкары на восток, 17 июля повторилось сказочное угощение у Зиа-бея, 19 июля Винклер начал раскопки. В первые же дни у Винклера возник конфликт с рабочими, несмотря на то что те относились к нему дружественно и, как указывает Куртиус, не заслужили ни одного из тех эпитетов, которыми он их награждал; открытый бунт предотвратило лишь вмешательство Зиа-бея.

Кирки и заступы зазвенели на Бююккале — акрополе таинственного города, и Куртиус с ужасом наблюдал, как рушатся стены и уничтожаются фундаменты тысячелетних построек; никто не дал себе труда снять хотя бы план сооружений. Винклер и Макриди действовали намного примитивнее и грубее, чем некогда Шлиманн в Трое, — но Шлиманн был подлинным «дилетантом от археологии». С тех пор методы археологии стали тоньше, совершеннее, стали научными. В 1906 году методы, к которым прибегал Винклер, были по меньшей мере неоправданны. Да и вообще все его руководство раскопками сводилось к тому, что он указывал палкой место, где следовало копать. Больше он там не появлялся.

Он приказал построить деревянный барак и стал вести дневник, занося туда всякие мелочи и пустяки, которые никто не стал бы публиковать, если б они не принадлежали перу столь прославленного ученого, А когда в барак принесли первую откопанную таблицу, он уже больше оттуда не выходил. С первого же взгляда Винклер понял, что надпись на таблице выполнена не только аккадской клинописью, но и на вавилонском языке! Таким образом, ее можно было уже и прочесть и перевести! По крайней мере, ассириологу Винклеру это было по силам.

Вавилонский язык накануне падения нововавилонского царства был, как известно, дипломатическим языком на Ближнем Востоке, подобно французскому в Европе перед второй мировой войной. И Винклер тут же, на месте, читал едва извлеченную из земли дипломатическую корреспонденцию хеттских царей. Ибо то, что рабочие-курды извлекали из недр Бююккале, было не что иное, как письма (если можно назвать письмами глиняные таблицы) из государственного архива, находившегося в столице Хеттского царства Хаттусасе!

В первых таблицах, вернее, фрагментах, содержались лишь имена хеттских правителей, впервые выступивших из густого мрака тысячелетней неизвестности. Наряду с этими именами, обладателей которых пока не удавалось распределить хронологически, попадались имена различных сановников, министров (как бы сказали бы теперь), градоправителей и генералов, а также сообщения об их делах. Это было полнейшей неожиданностью — подобные документы были найдены на территории древнего Востока впервые! В Вавилонии и Ассирии, например, никогда не побеждал какой-либо военачальник, а только правитель. Ни одно должностное лицо не провело ни одной реформы, ни один градоправитель не распорядился прорыть ни одного канала, ни один судья не вынес ни одного приговора — все и всегда было деянием самого властелина, «царя царей», «царя четырех стран света», «Его Величества Солнца».

Затем были найдены обломки таблиц с египетскими иероглифами, и постепенно накапливались таблицы с надписями на непонятном языке, выполненными аккадской клинописью, — они очень напоминали хорошо известные Винклеру «таблицы царя Арцавы» из Амарнского архива. Уже тогда он высказал первое научно обоснованное предположение, повторенное впоследствии в «Сообщениях Германского восточного общества» в декабре 1907 года, что эти письма, адресованные египетскому фараону Аменхотепу III (отцу Аменхотепа IV, или Эхнатона), писаны по-хеттски.

Таблицы и фрагменты поступали в полевой кабинет Винклера непрерывным потоком; если бы ученый что-нибудь знал о последнем слове в организации тогдашнего промышленного производства, то он записал бы в своем дневнике: «как по конвейеру». Между таблицами не было никакой связи, но Винклера нисколько не удивляло и не интересовало, откуда их такое множество. Он сетовал, отгоняя мух, менял мокрое полотенце и пропотевшие перчатки — бредовая идея работать при сорокаградусной жаре в перчатках! — и все переписывал и переводил аккадские тексты; остальные он откладывал в сторону. Так заодно он производил и опись.

Близился день, без которого, по словам Винклера, жизнь его не стоила бы ломаного гроша, — один из самых знаменательных дней не только в его жизни, но и в истории хеттологии. Впрочем, дадим возможность рассказать об этом драматическом моменте самому ученому.

«20 августа, примерно после двадцати дней работы, раскоп на щебенчатом склоне холма достиг первой стены. Под нею была найдена отлично сохранившаяся таблица, уже одним своим видом внушавшая большие надежды. Я бросил на нее взгляд — и весь мой жизненный опыт полетел в тартарары. Таблица содержала такое, о чем можно было сказать лишь в шутку как о сокровенном желании: Рамсес писал Хаттусилису… о двустороннем договоре! Хотя в последние дни и попадалось все больше маленьких обломков, в которых говорилось о заключении союза между двумя государствами, однако теперь явилось подтверждение тому, что знаменитый договор, известный по иероглифической записи на стене храма в Карнаке, может быть освещен и с точки зрения другой договаривающейся стороны. Рамсес, перечисляя все свои титулы и всех своих предков, которые в точности совпадают с приведенными в тексте договора, пишет Хаттусилису, именуя его так же, как в договоре, и содержание его письма дословно совпадает с параграфами договора…»

И Винклер продолжает: «Удивительное чувство испытывал я, рассматривая этот документ. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как в музее в Булаке я познакомился с арцавским письмом из Эль-Амарны… Тогда, анализируя факты, о которых стало известно благодаря амарнской находке, я высказал предположение, что договор Рамсеса, возможно, с самого начала был выполнен также и клинописью. И вот теперь я держал в руках одно из написанных по этому поводу посланий — в прекрасной клинописи и на хорошем вавилонском языке, — которыми обменялись два правителя! Это было редкое в моей жизни стечение обстоятельств: то, что было открыто мною в Египте при вступлении на поприще ориенталистики, нашло подтверждение в сердце Малой Азии. Чудом могло показаться это совпадение, сказкой из «Тысячи и одной ночи»…»

В этом месте Винклер поставил не точку, а запятую. Но мы должны прервать цитату из его статьи «В Богазкёе», чтобы осознать значение сделанного открытия.

Соглашение о вечном мире, заключенное 3100 лет назад

Это, однако, был еще не окончательный текст египетско-хеттского договора о мире и дружбе, а лишь одна из — как мы теперь сказали бы — дипломатических нот, которыми обменялись правители двух царств; она содержала проект предполагаемого межгосударственного договора.

Договор действительно вскоре был заключен, и текст его изготовлен на двух языках. С египетским вариантом мы знакомы лишь по переводу, от хеттского уцелели первые четырнадцать пунктов, переписанных с оригинала на большую глиняную таблицу.

Было бы неуважением к читателю, если бы мы теперь отослали его к 11-й главе, где излагается историческая обстановка и отведено место для анализа этого договора; поэтому, забегая вперед, скажем о нем несколько слов.

Оба варианта в отличие от существующей ныне при заключении международных договоров практики не идентичны; вводные главы (в особенности) приспособлены к нуждам государственной пропаганды как одной, так и другой договаривающейся стороны. Согласно египетский версии, в Египет прибыл хеттский посол Тертетсаб, «чтобы просить мира у Его Величества Рамсеса… этого Быка среди властелинов, который раздвигает границы своих земель как ему заблагорассудится»,[2] «Бык» — не бранное слово, а титул; что же касается границ, то это проявление либо полнейшей некритичности, либо чувства юмора — именно хетты в битве при Кадеше обратили Рамсеса в бегство! После этого следуют титулы, которые не только позволяют восстановить родословную, но и указывают на равновесие сил.

«Договор, который составил великий властелин хеттов, могущественный Хаттусилис, сын Мурсилиса, могущественного великого властелина хеттов, и внук Суцпилулиумаса, могущественного великого властелина хеттов, на серебряной таблице с Рамсесом Вторым, могущественным великим властелином Египта, сыном Сети, могущественного властелина Египта, и внуком Рамсеса Первого, могущественного великого властелина Египта: полюбовный договор о мире и братстве, который утверждает между ними мир на вечные времена».

Как равные выступают здесь безвестный Хаттусилис и самый выдающийся властелин Древнего Египта! Но не только поэтому интересен их договор. Это первый дошедший до нас международный договор и вместе с тем первый международный договор о вечном мире. Более того, это первый и на последующие три тысячи лет последний международный мирный договор, который никогда не был нарушен!

Не менее любопытно содержание договора — весьма современное, если можно так выразиться. Обе стороны обязуются не нападать одна на другую, в случае нападения третьей стороны на одну из них — помогать друг другу, «а если один муж — или двое, или трое — из земли египетской сбежит и явится к великому владыке земли хеттской, да заточит его великий владыка в тюрьму, а после отправит назад к Рамсесу, великому владыке Египта. Но отправленный назад к Рамсесу, великому владыке, не будет обвинен в преступлении, и дом его не уничтожат, и жену и детей его не загубят, и его самого не убьют, и ущерба не причинят ни глазам его, ни ушам, ни рту, ни ногам, и ни в одном преступлении не обвинят».

Такую же правовую помощь, касающуюся выдачи хеттских перебежчиков, обязуется оказывать и Рамсес, и такую же амнистию обещает им Хаттусилис.

Договор оканчивается санкцией: «Кто нарушит слова, стоящие на этой серебряной таблице, которая имеет силу и для земли хеттской и для земли египетской, кто их не сдержит, пусть дом, и землю, и подданных того уничтожат тысяча богов хеттских и тысяча богов египетских!»

Приходится ли удивляться тому, что Винклер, вспомнив о надписи в карнакском Рамессеуме, мгновенно осознал значение находки этого глиняного послания, что он был ошеломлен и случившееся показалось ему сказкой?

Крупнейшее археологическое открытие века

«…и несмотря на это, следующему году суждено было принести нечто еще более сказочное!»

Так звучит продолжение оборванной фразы Винклера. Прилагательное, употребленное в сравнительной степени, здесь вполне уместно. Дело в том, что 1907 год принескрупнейшее археологическое открытие века.

Турецкие рабочие извлекли свыше десяти тысяч таблиц и фрагментов. На них оживали хеттские правители, военачальники и дипломаты, хеттские государства, города и крепости, хеттские верховные жрецы, историки и поэты, убеждая нас в своем существовании, в существовании десятков поколений доселе почти неизвестного народа, наполненном плодотворным трудом и кровавыми сражениями, великолепными творческими свершениями и мелочными распрями, искусным строительством и бессмысленным разрушением.

Когда мировая пресса назвала богазкёйские находки Винклера (чтобы быть справедливыми, добавим — и Макриди) крупнейшим археологическим открытием века, она в общем-то не преувеличивала, и хотя описываемые события имели место в самом начале двадцатого столетия, это утверждение остается в силе и по сей день.

Разумеется, с 1907 по 1962 год были сделаны крупные археологические открытия во всех уголках мира. Англичанин Эванс откопал царский дворец в Кноссе на Крите, овеянный легендой лабиринт Миноса. Немец Кольдевей отрыл основание знаменитой Вавилонской башни и вавилонских оборонительных стен, которые античный мир считал вторым чудом света. Русские и советские археологи раскопали крепости и строения могучего государства древности Урарту. Английские и индийские археологи открыли древнейшую культуру в бассейне реки Инд, города и памятники искусства в Мохенджо-Даро и Хараппе. Французы изучили монументальные документы анкгорской культуры в Кхмере, англичане — развалины негритянских городищ и укрепленных золотых копей в Зимбабве (Родезия). Американские археологи открыли новые пирамиды в джунглях Юкатана (Мексика), надписи царицы Савской в южноаравийской пустыне и дворец Нестора в греческом городе Пилосе.

Наиболее сенсационной археологической находкой нашего века была гробница Тутанхамона, из которой открывшие ее англичане Говард Картер и лорд Карнарвон извлекли несколько центнеров сокровищ, и не только исторических, но и сокровищ из золота и драгоценных камней. Мумия этого восемнадцатилетнего фараона, второго преемника и, вероятно, сына Эхнатона, покоилась в великолепном гробу из чистого золота, лежащем в двух других золотых гробах, которые были помещены в каменный саркофаг и четыре позолоченных ковчега. Опись драгоценностей, украшавших мумию, заняла в сообщении Картера более тридцати машинописных страниц, а их стоимость превышала стоимость драгоценностей в короне британских королей. Но все же ни одна из этих находок не означала открытия истории целого народа, целой империи.

Богазкёйскую находку по значению можно сравнить лишь со знаменитым открытием английского археолога (позднее министра) А. Г. Лэйярда. В 1849 году он с одним ружьем да 60 фунтами отправился в Месопотамию и открыл там вместе с О. Рассамом в «холме Нимрода», скрывавшем развалины дворца ассирийского царя Аптшурбанипала (668–631 годы до нашей эры), библиотеку, которая насчитывала 30 тысяч таблиц. Ныне богазкёйскую находку может превзойти разве лишь обнаружение архива ацтекских царей, на которое ученые уже не надеются.

При всем уважении к Винклеру следует, однако, заметить, что к своему открытию он отнесся как слепой котенок к молоку; даже в то время когда он уже в полной мере сознавал значение своей находки, его археологические методы были просто издевкой над наукой.

Как тщательно регистрирует научно подготовленный археолог место находки, как скрупулезно описывает все обстоятельства, как бережно берет в руки самый пустяковый из найденных предметов! Что Винклера не интересовали хеттские строения, хеттская архитектура, хеттские рельефы и памятники искусства, об этом мы уже знаем. Но его не интересовала и принадлежность найденных таблиц: откуда они — из храма, из дворца или из какой-нибудь лачуги на краю города, и были ли они найдены друг подле друга или на расстоянии километра, а ведь это очень помогло бы ему хотя бы правильно истолковать тексты. Макриди-бей следил лишь за тем, чтобы рабочие не теряли по дороге найденные таблицы (они таскали их в корзинах из-под картошки) и не ломали большие плиты (им выплачивалась премия в зависимости от количества найденных таблиц). Во всем остальном — в каком направлении следует рыть, оставить это место или нет — полагались на археологический опыт бригадира местных землекопов.

Однако о том, как обстояли тогда дела в Богазкёе, пусть расскажет нам очевидец Людвиг Куртиус, который после нескольких недель «сотрудничества» попросту уехал оттуда.

«Винклер не принимал в раскопках ни малейшего участия, он лишь сидел в своем «кабинете» и лихорадочно читал тексты, чтобы составить общее представление о клинописных таблицах, которые ежедневно поступали к нему беспрерывным потоком. Макриди считал совершенно излишним сообщать нам что-либо об их происхождении и обстоятельствах, при которых они были найдены. Его доверенным и своего рода главным надзирателем за рабочими был молодой долговязый, неизменно одетый в коричневый крестьянский костюм красавец курд Хасан…

Как-то раз я заметил, что этот парень, с корзиной и киркой выйдя из нашего дома, который стоял примерно посредине склона, где велись раскопки, направился к большому храму на равнине. Я последовал за ним, чтоб узнать, что он там будет делать. В 11-й камере большого храма лежали четкими рядами совершенно целые глиняные таблицы. Приблизившись к ним, курд проворно, словно крестьянка, копающая на поле картошку, накидал в корзину столько табличек, сколько туда уместилось. С этой добычей он вернулся в дом и отдал ее Макриди, а тот потом торжественно вручил Винклеру».

Это первое известие о «методах и обстоятельствах», при которых был найден государственный архив хеттских царей. Что мог поделать несчастный Куртиус? Он продолжает:

«Было обидно, что раскопки на этом участке отданы на откуп Хасану. Но к моей просьбе позволить мне помогать курду — специалист из крупнейшего по тем временам археологического института предлагает себя в помощники неграмотному деревенскому парню! — снять план местонахождения таблиц и изучать найденную керамику, которую просто выбрасывали, Макриди остался глух. Согласно контракту мне нечего там делать, был его ответ. Мол, он сам пошлет сообщение о раскопанных глиняных таблицах. Этого он так никогда и не сделал».

В 1907 году Винклер опубликовал свое «Предварительное сообщение» о богазкёйской находке, которое весь ученый мир воспринял с восторгом. И не без оснований. Еще и сейчас это сообщение является важным документальным источником. Оно содержало первый, хотя еще и не полностью расшифрованный, перечень хеттских царей с половины XIV до конца XIII века до нашей эры. Было там и научно обоснованное прочтение хеттских имен, известных по египетским надписям и читавшихся прежде сугубо «египтологически», то есть лишь с угадыванием гласных (например, Сапалулу вместо правильного Суппилулиумас). О своих археологических методах автор не упомянул; правда, никто его об этом и не спрашивал, ведь результаты убедительно доказывали их правильность!

Победителей не судят, это известно еще из хеттских документов. И Винклеру поручили руководство новой экспедицией в Богазкёе в 1911–1912 годах. Он уезжал туда уже смертельно больным (через год после возвращения он умер), сопровождаемый медицинской сестрой, которая из-за строгих нравов тех краев была вынуждена выдавать себя за его жену.

И снова ударил фонтан из этого неиссякаемого источника сведений об исчезнувшей империи…

Раскопки в Богазкёе ведутся и поныне. И все еще не впустую.

Но радость Винклера, как и вообще всех хеттологов и историков, по поводу грандиозных находок в Богазкёе, омрачало одно обстоятельство. Мы уже упоминали о нем и никак не можем назвать его «мелочью».

Читаемой и понятной оказалась лишь часть богазкёйских клинописных текстов — та часть, которая" была писана на вавилонском, на этом «французском языке древнего Востока», то есть внешнеполитическая корреспонденция. Другая часть, хотя и выполненная также аккадской клинописью, была писана на языке, к которому Винклер не знал, как подступиться. Он переписывал тексты, и получался бессмысленный набор слов. Но было ясно, что это тот же самый язык, на котором написаны арцавские послания. Решительно подтверждалось то, в чем он давно уже не сомневался: это былхеттский язык.

Таким образом, хеттские клинописные тексты не поддавались прочтению так же, как хеттские иероглифические тексты, которыми был испещрен Хаматский камень и таблицы, найденные Гэрстенгом в Каркемише. Собственно хеттский язык оставался тайной, и, как выяснилось, тайной за семью злополучными печатями.

Было ясно, что, не открыв ее, нельзя полностью использовать богазкёйские находки, что, не зная хеттского языка, нельзя дорисовать картину хеттской истории, политической, экономической и культурной жизни хеттов, контуры которой столь обнадеживающе наметили найденные клинописные тексты на вавилонском языке.

А не нашлось ли среди великого множества таблиц, которые прошли через руки Винклера, какой-нибудь хеттско-египетской или хеттско-вавилонской билингвы (двуязычной надписи)? Как ни невероятно, но нет! Впрочем, едва ли Винклеру удалось бы найти ее при методе «выкапывания картошки», которым пользовался Хасан, и произвольном разделении рабочими взаимосвязанных таблиц. Не помогла тут и его гениальная память — иногда лучше полагаться на строгий учет и порядок на рабочем месте, чем на гениальность.

Но нет никакого сомнения, что Винклер такую билингву искал, ведь двуязычный текст — это естественная исходная позиция для любой попытки дешифровать язык. О том, что он «долгие годы работал над дешифровкой клинописного хеттского языка», мы достоверно знаем из его завещания. Однако в его наследии не осталось никаких записей на этот счет, и ни одному из его тогдашних ассистентов и сотрудников не удалось выяснить, куда он их засунул или где он их позабыл. В 1915 году Отто Вебер констатировал, складывая оружие: «Возможно, в минуту отчаяния он уничтожил эти записи, как и многое другое».

Й.А. Кнудтсон отказывается от своего мнения

Но Винклер был не единственным ученым, кто пытался прочесть хеттскую клинопись. Это был слишком жгучий вопрос, чтобы ему не уделил внимания целый ряд исследователей, востоковедов, филологов. К их числу относятся в первую очередь выдающиеся норвежские ученые С. Бугге, А. Торп и в особенности Й.А. Кнудтсон, который после тщательного изучения текстов и изменений в окончаниях слов пришел к выводу, что хеттский язык относится к индоевропейской группе. В мгновение ока восстал против него весь ученый мир: как Может такой серьезный исследователь оперировать столь «нефилологическим звяк-бряк методом» и делать подобные заключения на основании текстов, в которых никто не понимает ни единого слова, не говоря уже о фразах! Кнудтсон признал, что перегнул палку, и от своего вывода отказался…

Не будем перечислять других ученых, которые тоже пытались дешифровать клинопись хеттского языка, — их имена не вошли ни в историю, ни в учебники. Ограничимся двумя именами: Фридрих Делицш и Эрнст Вайднер.

Профессор Делицш (1850–1922), корифей немецкого востоковедения, автор первой грамматики ассирийского языка, продвинулся в 1914 году так далеко, что смог издать первые тексты богазкёйского архива, которые содержали грамматические руководства хеттских писцов и фрагменты хеттско-вавилонско-шумерских «лексиконов». Ученые не знали, с какого конца за них приняться, но Делицш не собирался продолжать свои хеттологические изыскания. Его интересы по-прежнему были сосредоточены на ассириологии.

Немецкий ассириолог Вайднер (родился в 1879 году) после смерти Винклера подавал самые большие надежды на то, что удастся наконец сорвать с хеттского языка покров таинственности. Решительный и трезвый, знающий и обстоятельный, Вайднер энергично продвигался к цели. Но, когда ученого отделяло от нее, как он предполагал, всего лишь несколько месяцев, грянули семь сараевских выстрелов, и господа из имперской призывной комиссии решили, что такой здоровяк, как Вайднер, способен заняться чем-нибудь более серьезным, нежели изучение хеттского языка, например чисткой коней в артиллерии.

Когда артиллеристы его императорского величества, проявлявшего такой интерес к археологии, стали превращать французские города в развалины наподобие руин Хаттусаса, когда в своих кабинетах остались лишь ученые, работавшие над изобретением столь необходимых вещей, как отравляющие газы и бомбардировщики, а расшифровщикам непонятных текстов было предоставлено широчайшее поле деятельности в дешифровальных отделах генеральных штабов, никто не сомневался, что песенка хеттологии спета. По крайней мере на время войны.

Хеттология сразу же превратилась в «самую ненужную из всех ненужных наук». Вдобавок Винклер был мертв, Кнудтсон отрекся от своих взглядов, а Вайднер лишился возможности работать. Хеттологи разных национальностей, одетые в разные униформы и поставленные по разные стороны колючей проволоки, в минуты досуга вспоминали о находках в Богазкёе, обращая внимание на то, что название этой деревушки в переводе означает не что иное, как «узкое ущелье». Они воспринимали это как зловещую характеристику положения, в котором оказалась хеттология, и опасались, что «узкое ущелье» замыкает отвесная скала. В действительности дело обстояло еще хуже: Вайднер был на совершенно ложном пути. Как выяснилось позднее, его метод расшифровки клинописного хеттского языка вел в тупик. Что же касается иероглифического хеттского письма, то разве можно расшифровать непонятные письмена неизвестного языка?!

II. РЕШЕНИЕ ХЕТТСКОЙ ПРОБЛЕМЫ

Глава четвертая. НА СЦЕНУ ВЫХОДИТ БЕДРЖИХ ГРОЗНЫЙ

Человек, который вывел хеттологию из тупика

Случилось такое, чего никто, абсолютно никто не ожидал: в годину большой войны, впервые в истории удостоенной эпитетом мировая, в то время, когда христианский мир во второй раз готовился отмечать свой праздник мира и всеобщего братства под грохот боевых орудий, накануне того дня, когда за скромными рождественскими столами отсутствовали двадцать миллионов мужчин, которые валялись в завшивленных окопах и зловонных лазаретах, — в немецкой и австрийской печати мелькнул заголовок: «Хеттский язык расшифрован!»

Разумеется, подобный заголовок был незаметен и стыдливо прятался среди эпохальных сообщений о захвате Черногории непобедимыми немецко-австрийскими армиями, об окончательном разложении французской армии и смещении маршала Жоффре; тонул в потоке ура-патриотических статей, посвященных Рождеству, которое на сей раз «действительно должно быть последним военным Рождеством», и неизбежному наступлению «победоносной весны».

В чешской печати он звучал несколько иначе: «Чешский ученый расшифровал язык хеттов!». И далее в статьях, похожих одна на другую, как сообщения военных корреспондентов из венских кафе, говорилось, что «нелегкая задача дешифровки языка некогда могущественного народа, при решении которой потерпел неудачу ряд выдающихся зарубежных ученых, в том числе английских, французских и имперских, была, как мы можем с радостью сообщить, успешно решена молодым нашим земляком… Бедржихом Грозным».

Это сообщение отличалось от большинства других, появлявшихся в печати во время войны: оно было правдиво. И хотя наука признала это лишь спустя несколько лет, «…все мы были горды, — читаем мы в воспоминаниях старого школьного учителя, — тем, что чешский ученый столь исключительным образом проявил себя на поприще мировой науки… и мы повторяли имя достославного мужа с тем чувством целительного патриотизма, столь необходимого в наше тяжкое время, каким наполняли нас воспоминания о магистре Яне Коменском, Колларе и всех тех, увы немногочисленных сынах народа нашего, слава которых перешагнула венец чешских гор… Ведь сей муж стал в один ряд с прославленным Шампольоном!».

С именем этого человека, которого действительно можно с полним основанием приравнивать к Шампольону, большинство чешских читателей столкнулось впервые; оно было более известно за рубежом, чем на родине. Обладателю его было 30 лет, он был профессором Венского университета, опубликовал несколько значительных работ о древнем Вавилоне и Ассирии, исколесил полсвета, совершая научные поездки и участвуя в экспедициях, а во время войны носил военный мундир и, как писарь отборного полка «Дойч — унд хохмайстер», вел в одной из венских казарм учет сапогам и консервированному гуляшу.

Шампольон был «государственным изменником», когда расшифровал египетские иероглифы. Грозный же, наоборот, служил своей «обширной родине» на самом ответственном посту, на который она сообразно с его способностями поставила ученого в годину войны, служил не на жизнь, а на смерть.

И в самом деле, что делать в армии с человеком, близорукость которого превышала количество диоптрий, допустимое государственными нормами для «пушечного мяса», и который не знал ничего, абсолютно ничего, кроме ассирийского, вавилонского, арамейского, арабского, эфиопского, еврейского, персидского, древнеегипетского, санскрита и приблизительно полдюжины живых языков, не говоря уже, разумеется, о греческом и латыни? И Грозный добросовестно служил — настолько добросовестно, что обратил этим на себя внимание своего начальника, обер-лейтенанта Каммергрубера.

— Послушайте, вы, интеллигент, — остановил его однажды этот весельчак, вечно замешанный в каких-то историях с барышнями из высших кругов, из-за которых не мог отлучиться на фронт. — Кем вы были на гражданке?

— Осмелюсь доложить, профессором семитологии с уклоном в ассириологию!

— Семи… как там дальше? Как это вам удается, вы, девка из борделя, что у вас на складе всего достача?

— Осмелюсь доложить, не ворую!

— Верю этому первый раз в жизни. А как вы делаете, что у вас не крадут другие?

— Осмелюсь доложить, я по возможности не отлучаюсь отсюда! — И в объяснение того, как он коротает время, Грозный достал пачку клинописных текстов, которые хранил в ящике из-под сахара.

— Десяток таких семитологов, и Австрия выиграла бы войну! Подайте рапорт об отпуске.

— Осмелюсь просить разрешения заниматься! Полагаю, найдутся подходящие часы в служебное время.

— Занимайтесь хоть с утра до вечера, лишь бы не видел господин майор! Он семитов не любит!

— Слушаюсь, господин майор не увидит!

И подобно тому как Пилат попал в историю религии, так и обер-лейтенант Каммергрубер угодил в хеттологию — благодарный Грозный выразил ему признательность за «любезность и понимание» в предисловии к своей работе «Язык хеттов», где имя обер-лейтенанта стоит в одном ряду с именами Вебера, Халила, Макриди и Унгера.

Этот труд вышел в Лейпциге на немецком языке в 1917 году и явился первым подробным, систематическим, прекрасно оснащенным в научном отношении толкованием словарного фонда, структуры и происхождения хеттского языка. Вместе с «Решением хеттской проблемы» — предварительным сообщением», относящимся к 1915 году, это исследование обеспечивает Грозному бессмертие.

И мы не преувеличиваем, когда говорим о бессмертии.

Из памяти человечества никогда не изгладятся имена тех, кто умножил его знания. Грозный раскрыл одну из самых больших тайн истории, он воскресил мертвые слова людей, которые жили более чем три тысячелетия назад, заставил десятки поколений великого и могущественного народа, о котором из его собственных уст мы не слышали еще ни слова, дать о себе показания посредством своих государственных архивов и деловой переписки, посредством своих законов, хозяйственных книг, произведений прозы и поэзии.

Кроме того, Грозный разгадал еще одну загадку, самую удивительную во всей истории древнего Востока…

Молодость, ученье и вновь ученье

Биография человека, сделавшего такое эпохальное открытие, «была бы интересна, даже если бы она была неинтересной». Но она похожа на большой роман, где волнующие главы, посвященные местам научных работ, в духе произведений де Крейфа, перемежаются с приключениями во время странствий по пустыням, не менее интересными, чем приключения Ганзелки и Зикмунда, и детективными ситуациями, при помощи которых держит в напряжении своих читателей Конан Дойль. Вдобавок роман насквозь драматичен, в нем есть и трагические ошибки — ошибки человека, который, вместо того чтобы почить на лаврах, предпочитает искать, рискуя потерпеть неудачу.

Родился Бедржих Грозный 6 мая 1879 года в Лысой-над-Лабой, очаровательном городке, раскинувшемся среди образцово обработанных полей. Его отец был там евангелическим священником и происходил из старинного крестьянского рода, кряжистого и упорного, обитавшего в Восечке. Мать Анна, урожденная Шимачкова, дочь мелкого торговца из находящегося неподалеку Нимбурка, в силу своего оптимизма и богатой фантазии была прямой противоположностью строгому, педантичному, со всей серьезностью относящемуся к жизни священнику. Некоторые дети просто наследуют положительные качества своих родителей, в Бедржихе Грозном они как будто сконцентрировались и усилились.

Семейная жизнь в лысском приходе была «идеально образцовой и гармоничной, ничто ее не омрачало», вспоминал он. Подчиненная строгому распорядку — от утренней молитвы до вечернего чтения вслух Библии, — она протекала «в умеренном достатке»: провинциальному священнику, отцу пятерых детей, из которых Бедржих был самым старшим, приходилось туго. «Основным развлечением были семейные экскурсии в памятные места, связанные с деятельностью чешских братьев».

Ничего обращающего на себя внимание не может зарегистрировать биограф в раннем детстве Грозного, ничего такого, что предвещало бы его будущую славу. Говорят, Шампольон в пятилетнем возрасте сам выучился читать, когда при помощи заученного наизусть «Отче наш» разобрал отдельные буквы в молитвеннике, принадлежавшем его матери. Грозного читать и писать обучил в местной евангелической однолетней школе учитель Фер. Говорят, Гротефенд шести лет от роду решал ребусы, усвоив таким образом методику, которую он позднее с таким успехом применил при расшифровке клинописных надписей из Персеполя. У Грозного вообще не было подобных склонностей. Семилетний Шлиманн заявил отцу, который рассказывал ему о пылающей Трое и ее исчезновении с лица земли: «Я Трою найду, когда вырасту!». Грозный слышал за вечерним столом библейские имена, которые впоследствии ему суждено было встретить на ассирийских и вавилонских таблицах, но думал он при этом о том же, о чем думали его братья и сестры. Короче говоря, он был самым обыкновенным ребенком.

Отец решил сделать его тоже священником. Бедржих Грозный беспрекословно ему подчинился. Путь к богословию лежал через гимназию, и отец не останавливался ни перед какими жертвами, чтобы дать Бедржиху возможность учиться в Праге.

1 сентября 1889 года Грозный переступил порог Академической гимназии на набережной Сметаны, лучшего среднего учебного заведения Праги. 27 первоклассников вскоре убедились, что учитель Дртина — замечательный человек, а, следовательно, латынь — интересный предмет. Потом это мнение распространилось также на учителя Калоусека и греческий. И все же лишь немногих по-настоящему увлекло изучение мертвых языков, только один ученик написал: «Уроки латыни и греческого были скорее приятным развлечением, чем занятиями».

«Ты не пиши: «Учителя мною довольны, стараюсь не забывать твои наставления», а пиши мне о каждом предмете в отдельности: по-латыни проходим то-то и то-то, по истории — то-то и то-то, учу так-то и столько-то!» И Бедржих Грозный учится писать сообщения о своих делах, о том, как он использует свое время.

Каникулы в обществе отца — активная подготовка к будущей профессии. «Греческий, латынь — разумеется! Но не забывай, что основа изучения Библии — это еврейский и арамейский языки! А также история древнего Востока!» Бедржих Грозный об этом не забывает. В 8-м классе он самостоятельно изучает еврейский по грошовому немецкому учебнику. Успехи побуждают его год спустя заняться арабским. Он читает также в оригинале «Историю» Геродота (остальные ученики уже отдают предпочтение переводу Квичалы) и обнаруживает, что она «в равной степени поэтическое и историческое произведение, да к тому же удивительно всеобъемлющее: Греция, Египет, Персия, каждая страна в отдельности и все вместе».

Шестиклассник Грозный делит свое время между школой, подготовкой к школьным занятиям, самостоятельными занятиями, Национальным театром, спортом и чтением. «Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты». В его списке только что вышедшие новинки Ирасека и Бодлера, пьесы Мольера, Тургенев и Махар, научные журналы и Энциклопедия Ригера, которую он берет том за томом «ради общего образования». Кроме того, он руководит им же созданным кружком чешской и французской литературы.

Все это можно прочесть в различных вариантах в биографиях всех людей, о которых вообще пишутся биографии. Правда, бросается в глаза любовь к филологии и древнему Востоку, но она видна, собственно, лишь ретроспективно, со звонницы его жизненных достижений. И хотя это и не похоже на роман, но в 16 лет Грозный еще не знает о своем жизненном назначении, он еще не специализируется, а лишь набирается сил и, несмотря на необычайно широкий охват, не упускает также из виду подготовку к своей будущей, как он полагает, профессии евангелического священника. Словом, он ведет себя не как гений, а как благоразумный молодой человек.

Лишь поднявшись на крыльях общих знаний достаточно высоко для того, чтобы иметь широкий кругозор, он избирает дорогу, по которой намеревается идти. Пока она еще малоизведана и для него недоступна, но в конце ее — «то самое таинственное, что неизменно влечет!». И вот эпизод — он рассказывал о нем не единожды, последний раз за несколько недель до смерти в стржешовицкой больнице, — в котором впервые проявился весь Грозный. В седьмом классе он пытается раздобыть учебник ассирийского языка. «Не было у меня в ту пору желания более страстного… И вдруг я увидел учебник в витрине магазина юридической книги на Конском рынке, нынешней Вацлавской площади. Почему юридической — не знаю, но стоил он два золотых! Прикидываю, что если два месяца ужинать одним хлебом и через день покупать по полсардельки… Нет, не получается! Отставлю и эти полсардельки. Опять не выходит! Это был самый горький момент за все время моих пражских занятий».

Но его ждало еще большее несчастье. В феврале 1896 года, не достигнув еще и пятидесяти, внезапно умер отец. Для семьи это означало потерю кормильца и квартиры, так как в Лысую должен был приехать новый священник. Мать перебралась в Колин, туда же переехал и Бедржих Грозный, потому что «даже при крайней скромности нельзя было рассчитывать на то, чтобы закончить гимназию в Праге».

Но нет худа без добра — мы имеем в виду не личные чувства Грозного, а его дальнейший жизненный путь. В колинской гимназии преподавал учитель Юстин Вацлав Прашек, один из пионеров чешской ориенталистики, автор первой чешской истории древнего Востока и ряда научных работ, на которые долго опиралась научная литература и у нас и за границей. Эрудиция и педагогические способности Прашека вполне соответствовали университетскому уровню, но во времена Австро-Венгерской монархии кафедра ориенталистики была для Карпова университета слишком большой роскошью. И Прашек остался в провинциальной гимназии. Узнав, что новый ученик собирается по окончании гимназии поступить на богословский факультет и интересуется восточными языками, Прашек завалил его книгами и отдавал ему все свое свободное время. От него Бедржих Грозный усвоил не только азы ассирийского языка и аккадской клинописи, но и ту истину, что долг каждого научного работника популяризировать результаты своих изысканий. Учитель, который оставляет ученика холодным, плохой учитель. Прашек же был учителем превосходным.

В июле 1897 года Грозный с отличием сдал выпускные экзамены в колинской гимназии и, увлеченный ориенталистикой, уехал в Вену, чтобы поступить на евангелический богословский факультет (в Чехии такого не было), как того желал его отец.

— Кто читает историю древнего Востока?

— По этой специальности вот уже два года как никого нет.

— У кого Я могу записаться для изучения ассирийского?

— Ассирийский здесь не преподают.

— А введение в ориенталистику?

— Святая простота, да ведь здесь же не наукой занимаются, а готовят священников! Идите на философский!

Бедржих заполнил 32 формуляра, необходимых для поступления на богословский факультет, чтобы потом явиться в деканат философского и проделать то же самое. Почему бы и не рискнуть заниматься сразу на двух факультетах? Если кое-кто толкует академическую свободу таким образом, что не посещает ни одной лекции, то почему бы ему не толковать ее как возможность слушать два цикла сразу?

Но один из парадоксов университетского обучения состоял в том, что именно второе толкование было наказуемо. Грозный должен был сделать выбор, вслед за Шиллером мы сказали бы сейчас: «Как Ахиллес меж Фтией и бессмертием». Известно, что он сделал правильный выбор, избрав ориенталистику, но его мать и все, кто желал ему добра, ломали руки перед смущенным Прашеком. Хлеб священнослужителя скуден, но это верный хлеб, тогда как ориенталистика — Боже мой, разве может прокормить эта одна из самых непрактичных наук!

При этом, однако, Грозному не повезло: несмотря на то что город на голубом Дунае каждому обещал исполнение всех его сокровенных желаний (по крайней мере, если верить словам известного вальса), в нем не нашлось ни одного профессора ассириологии! Другие об этом не сожалели, но… Выдающийся семитолог доктор Д.Г. Мюллер, на лекции которого по ассириологии Грозный записался, почти целиком посвятил свои интересы и занятия арабскому языку; ассирийский он читал по расписанию лишь один час в неделю, а практическим занятиям по нему отводил всего час в месяц. Грозному, таким образом, пришлось изучать ассирийский самостоятельно. Это относилось и к шумерскому языку — родоначальнику более поздних вавилонского и ассирийского языков, — с той только разницей, что шумерский не читался вообще. Тем активнее посещал он другие лекции, обращаясь за помощью к профессорам: к уже упоминавшемуся Д. Г. Мюллеру — при изучении арабского языка и южноаравийского сабейского; к Э. Селлину — при изучении еврейского языка; к Г. Бикелю — при изучении арамейского и сирийского языков; к М. Биттнеру — при изучении новоперсидского; к Й. Карабаку — при изучении древнеарабского; к А. Гофнеру — при изучении современного арабского языка; к Л. Рейнишу и И. Кралю — при изучении древнеегипетского; к К. Байеру — при изучении древнеперсидского; к Л. Шоедру — при изучении санскрита и других языков Индии.

Когда много лет спустя кто-то спросил Грозного, как ему удалось овладеть дюжиной мертвых языков и полудюжиной живых, он ответил теми же словами, что и К.М. Чапек-Ход молодому К. Чапеку на вопрос, как пишутся романы: «Сидя, молодой человек!»

В этих фантастических занятиях давно умершими языками — языками с самыми неожиданными грамматическими особенностями, различиями в лексике и синтаксическими каверзами, — пожалуй, самое удивительное то, что Грозный видел в них не цель, а средство, необходимое средство для правильного понимания литературных памятников, которые являлись ключом к политической, экономической и культурной истории древнего Востока. Этим он создавал лишь базу, исходный рубеж для дальнейших занятий. «Я хотел помимо восточной филологии, которая была моей основной специальностью, посвятить себя также истории древнего Востока, которая притягивала меня с какой-то магической силой».

И с таким же терпением, терпением не страдальческим, а деятельным, несокрушимым, целеустремленным, он одновременно изучает палеографию, изучает дипломатию, изучает герменевтику,[3] изучает археологию, изучает историю народов Востока, «каждого в отдельности и всех вместе», изучает…

«Весьма скромно питаясь», он заканчивает в полагающиеся четыре года свои занятия и 29 июля 1901 года получает диплом доктора философии.

Для большинства студентов с получением академического звания учеба оканчивается, для Грозного же — сказать «начинается» уже нельзя — она продолжается. Но продолжается уже на более высоком уровне. Он еще два года назад знал, в каком пойдет направлении, правда, при условии… Но если остальные студенты рассматривают звание доктора как нечто такое, что позволяет им претендовать на пожизненную службу, почему бы ему на том же основании не попросить хотя бы о годичной стипендии?

Он обратился к профессору Мюллеру. Старый надворный советник любил своего ученика и уже в то время, когда читал его диссертационное сочинение «Южноарабские наскальные надписи», представлявшее собой не обычную компиляцию, а творческий разбор недавно найденных сабейских надписей, принял соответствующие меры. Господа в имперско-королевском министерстве по делам церкви и образования качали головами, ведь протеже не относится к числу лояльных студентов (в официальных бумагах он ставил долготу над буквой «ы» в своем имени!), но тем не менее сказали: посмотрим, что тут можно сделать.

Что именно — это вскоре увидел и Грозный. Уже через месяц — срок, в условиях Вены совершенно небывалый, в Вене в те времена поторапливался один лишь Дунай — он получил официальное уведомление в том, что ему назначается единовременное пособие в размере 250 золотых «для дальнейшего углубления научных знаний».

А это означало — Берлин! «Так осенью 1901 года я уже сидел как ученик у ног Делицша».

Профессор Делицш принял венского стипендиата с радушием, присущим большим людям. Он улыбнулся, услышав признание, будто все, что Грозный до сих пор узнал, — всего-навсего пробелы в его невежестве. «В сущности, все мы, ассириолога, самоучки», — заметил Делицш в утешение ученику. Высокий, худощавый, словно неуверенный в своих силах молодой поэт, вечно повторяющий свое «мы», великий Делицш принял его в цех, в лоно этого самого «мы», которое не имело ничего общего с «плюраль маестатис»!

Затем Грозный представился профессорам Захану и Барту, двум крупнейшим немецким семитологам, повезло ему и с Винклером — прославленный ассириолог в то прохладное осеннее утро 1901 года был чисто случайно в хорошем расположении духа.

Делицш спрашивает Грозного, над чем он хотел бы работать в его семинаре. Грозный просматривает список тем: «Объяснение храмовых текстов из…», «Анализ обрядов во время ежегодных торжеств в честь богов…» — и тут взгляд его соскальзывает на никем еще не разработанную, никем еще не тронутую тему: Он размышляет. Как-никак, экономика — первооснова, люди сперва должны есть, одеваться, иметь жилище, а уж потом все остальное… А деньги в экономике — то же, что в теле…

— Если позволите, господин профессор, — «Деньги в древней Вавилонии»!

Вы скажете, что мы приписываем Грозному марксистский образ мыслей? Нет, Грозный никогда не был марксистом, никогда не читал слов Маркса о решающей роли экономического базиса, о том, что материальные условия общества определяют всю общественную и культурную надстройку. Просто он подходил к проблематике древней истории научно, и потому в первом же труде, тема которого была избрана им добровольно, сосредоточил внимание на вопросе, являющемся с марксистской точки зрения наиболее существенным.

Он исследовал литературные источники, а также собственно вавилонские тексты, особенно пункты о штрафных санкциях в вавилонских хозяйственных договорах, общеэкономическая и финансовая терминология которых была совершенно не изучена. Грозный «по-новому истолковал 94 прежде непонятные термины и заслужил одобрение Делицша, благодаря чему смог опубликовать свой труд под названием «Деньги у вавилонян».

Эта небольшая по объему работа вышла потом в четвертом томе сборника ассириологических исследований Делицша, и оригинальность подхода к теме и новые выводы сразу же привлекли к Грозному внимание ученого мира. И что было особенно характерно для того времени, имя чешского ученого приходит в Чехию — хотя и для узкого круга специалистов — через Берлин.

Однако следует дополнить излишне скромную характеристику значения этой работы, данную выше. Скромную потому, что автором ее был сам Грозный. Труд чешского ученого выдержал испытание в процессе полувекового прогресса науки, и мировая специальная литература ссылается на него по сей день!

Но деньги — еще не все, даже в древней Вавилонии. За ними стоит труд, и в древней Вавилонии — прежде всего труд сельскохозяйственный. Десятки веков назад этот кран представлял собой цветущий сад, изборожденный тысячами каналов искусственного орошения, и своим зерном, как и другими плодами земли, кормил миллионы людей. Население одного лишь города Вавилона, по самым минимальным сведениям древности, превышало население всей Месопотамии конца XIX века нашей эры. Эта безлюдная пыльная пустыня с одинокими холмами, нанесенными ветром над развалинами некогда славных городов, была краем, куда библейская традиция не без оснований помещала рай. Что послужило причиной страшного превращения? Войны, завоеватели — безусловно. НО не было ли в конечном итоге виной всему разорение сельского хозяйства, ликвидация условий для обновления человеческой жизни, которая пускает ростки даже после самого страшного военного смерча? И Грозный снова доискивается первопричины. Он изучает месопотамское сельское хозяйство, важнейшую отрасль тогдашней экономики, предоставляя вавилонянам, ассирийцам и их предшественникам в междуречье Евфрата и Тигра — шумерам — возможность самим рассказать о нем. Так возникал труд, который после 12 лет накопления материала, прерываемого поездками в другие районы, а также немалыми жизненными трудностями, получил название «Злаки в древней Вавилонии».

Несколько слов об этой книге на 250 страницах, выпущенной в 1913 году, может быть, сейчас и нарушат хронологический принцип, но не будут противоречить систематичности изложения. Грозный дал определения различным злакам, которые взращивали в Месопотамии 40–50 веков назад, и оценил их экономическое значение. Важнейшей среди них была пшеница двузернянка, именуемая в шумеро-аккадских текстах bututtu. Он выяснил, как выращивали лен, кунжут (по-аккадски samassamu), чечевицу, фасоль, горох; из фруктовых деревьев — финиковые пальмы («360 способов использования которых… воспевались в специальном гимне»), яблони, фиговые деревья, а также виноградную лозу.

«До 1913 года не было известно, что у древних шумеров и вавилонян также существовало пиво и что приготавливали его из солода. До тех пор полагали, что кроме виноградного вина этим народам было известно лишь вино из фиников, именуемое по-вавилонски sikaru. Лишь в 1913 году я показал в своей работе «Злаки в древней Вавилонии», что уже с древнейших времен шумеро-вавилоняне знали пиво и солод и что этот напиток у них был весьма распространен. Дело в том, что я обнаружил в храмовых описях, восходящих к XXV–XXIV векам до нашей эры, стариннейшие рецепты изготовления различных сортов пива. Интересно, что вавилоняне знали и пиво густое, и пиво черное, и пиво красное. Эти рецепты являются самыми древними из существующих рецептов изготовления пива».

Даже половины этих открытий и выводов, касающихся древнейшей истории Востока, другому хватило бы для членства в Академии, но все они вместе не имели и половины того значения, которое имел этот труд Грозного в целом.

Где есть злаки, там должен быть и плуг или хотя бы мотыга; из высокоразвитых культур древности эти орудия не были известны лишь среднеамериканским народам майя и ацтекам, ведь их «злаком» была кукуруза. И Грозный установил, что шумерское название мотыги mar (по-вавилонски marru) встречается и в древнеегипетском, в котором мотыга или заступ также называется m[a]r. То же самое он установил и относительно шумерского названия bututtu: пшеницу двузернянку египтяне называли b[u] t[u] t. Но шумерская культура была намного старше египетской, археологические находки свидетельствовали о том, что в древнейшие времена Месопотамия опережала Египет на полтысячелетия![4]

Какие выводы делал из этого Грозный, особенно когда установил подобные соответствия и у названий целого ряда других сельскохозяйственных культур, инструментов (даже плуга и сохи), напитков, блюд, а также соответствия из области зодчества, ваяния, плотницкого дела, гончарного и связанного с обработкой металлом? Те же, что и читатель: что египтяне переняли эти названия вместе с предметами, которые они обозначают, от шумеров или шумеро-вавилонян. Это открытие, разумеется, произвело переворот в науке. Раньше, наоборот, считали, что первыми, кто возделывал пшеницу, первыми, кто применял, если даже не изобрел, плуг и прочие орудия, были египтяне. И уже будучи семидесятилетним ученым с мировым именем, Грозный гордился этим открытием времен своей молодости: «…я пересмотрел вопрос о взаимоотношениях культур древнеегипетской и шумеро-вавилонской. В результате, путем самого скрупулезного анализа множества хозяйственных документов древних шумеров и вавилонян, мне удалось доказать зависимость древнейшей египетской культуры от культуры шумеро-вавилонской».

Морис Метерлинк когда-то сказал, что тот, кто пишет о термитах, возвышает их над муравьями, а автор книги об осах склонен признавать за ними качества, которые он не желает замечать у пчел. Так и многие египтологи встали на защиту приоритета «своей культуры». Однако доводы Грозного «под тяжестью неопровержимых улик» возобладали в мировой науке. Но произошло это много позднее…

Тогда, в 1901 году, в Берлине Грозный находился еще в самом начале пути, который привел его к этой большой работе, на той стадии, когда ученый еще только ищет, собирает и оценивает материал, не зная, как он его использует и сможет ли использовать вообще. Весьма ценные сведения о сельском хозяйстве могли дать, например, религиозные тексты: перечни пожертвований натурой, названия жертв, храмовые описи и, разумеется, стихи, посвященные богам природы, «милостью которых только и всходит из земли вместо желудя колос тучный». Наряду с остальным Грозный принялся за изучение «Гимнов в честь бога Ниниба» и, как и надлежит подлинному ученому, штудировал их основательно в оригинале. Он сравнивал их двуязычные тексты на шумерском и вавилонском языках, постоянно наталкиваясь на несоответствия. С трудностями ему пришлось столкнуться уже в связи с самим именем этого бога природы: существует ли вообще в вавилонской мифологии бог Ниниб? Он обращается к профессору Делицшу с просьбой о консультации. Долго сидят эти два человека над текстами, на этот раз уже как равный с равным, потому что перед лицом проблемы в науке исчезает авторитет титула.

— Вопрос не решить, пока не будут опубликованы другие гимны, — говорит профессор Делицш, и он прав.

— А где находятся неопубликованные оригиналы? — спрашивает Грозный.

— В Лондоне.

— Не мог бы я съездить взглянуть на них?

Тугой на ухо Делицш заставляет повторить вопрос и после паузы отвечает:

— Я дам вам рекомендацию!

Неделю спустя после их разговора — это было в мае 1902 года — Грозный впервые увидел море. Потом на свинцовом горизонте появились белые утесы Дувра. И когда по прошествии двух месяцев они снова пропали из виду, Грозный испытал удовлетворение от того, что дни и ночи, проведенные в унылом здании Британского музея, не прошли даром. Он снял копии с еще не изданных фрагментов и сравнил их с опубликованным шумеро-вавилонским текстом. Он обнаружил, во-первых, «что их героем является бог Нинурта, определяющий судьбу отдельных минералов» (тем самым Грозный покончил с несуществовавшим Нинибом), и, во-вторых, «что это отнюдь не гимн, а фрагмент обширного эпоса, от которого уцелели две большие поэмы».

Реконструированные тексты Грозный переписал, перевел и снабдил обстоятельным филологическим комментарием (для Нинурты он еще тогда же предложил прочтение Нин-раг). В 1903 году берлинское Переднеазиатское общество издало их под названием «Шумеро-вавилонские мифы о боге Нинраге (Нинибе)». И каким бы второстепенным ни казалось нам значение этой работы — как с точки зрения интересов современного человека, так и в свете дальнейших открытий Грозного, — случилось то, что не часто случается с трудами подобного рода: в 1914 году она вышла вторым изданием!

Чудесное место, хотя и без жалованья

Однако научные успехи в те времена были одно, а возможности научной работы — совсем другое. Грозный уезжал из Берлина, не зная, на какие средства он будет существовать. Выплата пособия была прекращена, штатные ассистентские места оказались занятыми, не говоря уже о том, что ассистентского жалованья не хватало даже на жизнь впроголодь. Что делать человеку с исключительными познаниями, относящимися к XX веку до нашей эры, в начале XX века нашей эры?

На сей раз речь шла не о деньгах древней Вавилонии, а о деньгах и существовании в современной Австро-Венгрии и в первую очередь об устройстве своей жизни. Постараться найти место в Колине, который расположен хотя и на прекрасной равнине, но далеко от крутых вершин науки? Обучать в гимназии предметам, которыми он не занимался с гимназических лет? Исчезнуть, как Прашек, и заниматься где-нибудь ориенталистикой на досуге, лишь для развлечения, как другие гоняют голубей? Вправе ли он отказаться от своей цели — а, собственно, какой цели? Назовем это лучше увлечением, мечтой, страстью: исследовать историю древнего Востока, идти за фаустовским «неведомым, которое влечет», проникать в то, чего мир еще не ведает, познавать для себя и для мира!

Во всей империи было единственное место, где он мог продолжать заниматься ориенталистикой, где были библиотеки со специальной литературой и музейные коллекции памятников материальной культуры. Таким местом была Вена. Но получит ли он там работу?

Он получил ее. Не без труда и после настойчивого вмешательства своих бывших профессоров. Он стал практикантом венской университетской библиотеки и был доволен, что получил доступ ко всем книгам, что все новинки проходили через его руки. «Чудное место, — пишет он в сентябре 1902 года Ю.В. Прашеку, — хотя я пока без жалованья, но зато вечерами свободен».

Целых 16 лет прослужил Бедржих Грозный в венской университетской библиотеке. В первый год он не получал жалованья. Он никогда не рассказывал, на что жил в это время и какова приблизительно была калорийность его ежедневного рациона. После всех мытарств он был занесен в список состоявших на жалованье и продвигался по служебной лестнице обычным черепашьим шагом государственных служащих по разряду просвещения. В 1909 году он получил наконец штатное место и звание библиотекаря, после чего отважился на женитьбу. Барышня Власта Прохазкова очень скоро поняла, что жизнь с этим «несколько непрактичным» человеком не всегда легка; однако их сорокатрехлетнее супружество показало, что у великих людей не обязательно должны быть «невыносимые» жены, что это скорее предрассудок, чем статистически доказанный факт. Начало карьеры Грозного было не из удачных. От неоплачиваемого практиканта требовали, чтоб он вел себя тише воды ниже травы и при каждом случае выражал восторг по поводу того, что он вообще существует. Но Грозный проявил «неслыханную дерзость» — в конце 1903 года он подал прошение о «внеочередном отпуске с целью научной экспедиции в Святую землю». Надворный советник Хаас, директор библиотеки, ипохондрик, который никогда не улыбался и даже похоронные обряды считал за увеселение, просьбу с вышеприведенной мотивировкой отклонил и в наказание перевел Грозного в абонемент. Это были страшащие всех «галеры»: сотрудники не покладая рук таскали там корзины с книгами, которые они перед тем, как выдать читателям, должны были быстро просмотреть и зарегистрировать. «Работа каменщиков на строительстве Вавилонской башни вряд ли была более спешной и изнурительной». Грозный выдержал и это, а потом пришло «указание свыше».

За этим указанием стоял профессор Э. Селлин, семитолог и знаток Библии, у которого Грозный еще на богословском факультете занимался еврейским языком. В 1903 году он возвратился из успешной экспедиции в Палестину, где на горе Таанак нашел помимо прочего четыре клинописные таблицы. Он вспомнил о своем ученике и поручил ему расшифровать их. Грозный успешно справился с этой задачей, он перевел таблицы, истолковал и прокомментировал их, опубликовав потом всю работу в «Сообщениях Венской академии наук» («Клинописные тексты с Тааннека», 1904). Теперь ему предстояло сопровождать Селлина в новой палестинской экспедиции в качестве ассириолога, чтобы непосредственно на месте раскопок переводить клинописные тексты, найти которые они надеялись.

«Горя желанием узнать эти для нас, европейцев, загадочные края», он собрался в дорогу. Упаковал ассириологическую литературу, в которой, как ему казалось, он будет нуждаться, и не без колебаний распаковал ее снова, вынув все книги, «за исключением нескольких совершенно необходимых»; нужно было освободить место для предметов личного пользования, которые ему посоветовал прихватить с собой Селлин. Наконец наступил день, когда Грозный со своим профессором сел в вагон первого класса Восточного экспресса, и тот помчал его, до крайности взволнованного, на юго-восток. Основной мыслью, которая занимала Грозного, была разница в стоимости билета первого и третьего класса. Он мог бы безбедно жить на нее по крайней мере два месяца!

«Среди восточного великолепия, которым так и брызжет Стамбул», он отыскал Оттоманский музей; Грозный пришел в восторг от его коллекций и дал себе слово во что бы то ни стало вернуться сюда еще раз. Свое намерение он осуществил лишь десять лет спустя, но это относится уже к другой главе.

«Утром мы переправились на пароходике из Галаты на азиатский берег Стамбула, в квартал под названием «Хайдар-паша»… Затем долго ехали вдоль моря по очень живописной местности… На прибрежных склонах расположены виллы стамбульских богачей, окруженные прекрасными садами и парками… Плодородная, заботливо возделанная земля, черешневые, абрикосовые, тутовые деревья, кое-где обширные поля мака… Потом ландшафт приобретает совершенно иной характер, поля и сады уступают место просторным пастбищам, необработанной, порою каменистой земле, а кое-где и болотам. Мы проезжаем типично малоазиатскую местность, которая большей частью представляет собой пустынную степь без поселений и почти без всяких следов человеческой деятельности. Лишь местами пасутся одинокие стада ангорских коз или овец, да кое-где немного оживляют однообразный ландшафт аисты, бродящие в вязкой трясине и взмахивающие своими могучими крыльями».

Это цитата из более поздней работы Бедржиха Грозного, так как о своем первом путешествии «по следам тысячелетий» он не оставил никаких записей, во всяком случае таких, которые давали бы читателю возможность наглядно представить места, по которым он проезжал, и то, какими глазами он на них смотрел. А из личной переписки и опубликованных статей видно, что наряду с природой он замечал и «крайнюю примитивность жизни» населения тех мест, и «вообще низкий уровень всей тамошней жизни, которая во многом напоминает наше европейское средневековье». Это относится как к Турции, так и к Сирии, Палестине и Египту.

Путешествие очень обогатило Грозного: ученый, который до сих пор узнавал Восток лишь по письменным документам в сумерках кабинета, впервые увидел его воочию при ярком солнечном свете. Кроме того, он прямо на местности познакомился с техникой и методами археологической работы, что 20 лет спустя очень ему пригодилось. Но это опять-таки уже другая глава. Здесь же скажем только, что новые раскопки Селлина на горе Таанак были успешны, хотя и не привели к перевороту в науке. Здесь, как и ожидалось, были найдены клинописные тексты, которые Грозный перевел и тоже издал в «Сообщениях Венской академии наук» («Вновь найденные клинописные тексты с Тааннека», 1905). Когда этот труд увидел свет, Грозный уже по-прежнему работал на старом месте в библиотеке и «в свободные вечера» готовил вступительную лекцию, которую он прочел в Венском университете в октябре 1905 года «как приват-доцент семитских языков с собственным взглядом на изучение клинописных текстов».

Об этой его первой лекции дает нам свидетельство академик Ян Рипка, создатель чехословацкой иранистики. В то время он был студентом первого курса философского факультета Венского университета и законспектировал лекцию Грозного, «так как ему импонировало смелое «ы» в чешском имени молодого приват-доцента». В аудитории № 16, откуда открывался прекрасный вид на Рингштрассе, собралась примерно дюжина любопытных. Среди них был Виктор Христиан, впоследствии ставший профессором ассириологии в том же университете; Гарри Торчинел, впоследствии профессор-семитолог в Иерусалимском университете; и Георгиец Какабадзе, впоследствии профессор истории в Тбилисском университете. Однако доцент говорил на чистейшем немецком языке, и Рипка засомневался, действительно ли перед ним соотечественник. Грозный запомнил имя студента, и, когда однажды в библиотеке ему в руки попалось его требование, он подозвал его к окошку и предложил встретиться. «Тайна, которая окружала личность молодого ассириолога, тотчас объяснилась».

Экстраординарный профессор — в полном смысле слова

Вскоре после получения Грозным звания приват-доцента была предпринята попытка перевести его в Пражский университет. Инициатива исходила от профессора Голла, метод интерпретации исторических источников которого мы принимаем настолько же уважительно, насколько не соглашаемся с его толкованием чешской истории. Профессор Голл уже знал Грозного — правда, только заочно, по его труду о деньгах в древнем Вавилоне. Но даже этому аристократу среди чешских профессоров и депутату Венского парламента не удалось добиться создания в Карповом университете кафедры ориенталистики или истории древних веков. Грозный остается в Вене.

Он работает в библиотеке (дни напролет), работает над «Злаками» (в свободные вечера), читает лекции в университете (бесплатно) и пишет статьи в немецкие ассириологические журналы (тоже бесплатно). Это статьи по филологии, хронологии древних вавилонских династий, анализ ассиро-вавилонских мифов и переводы текстов так называемого обелиска Маништусу, одного из древнейших юридических документов мира. Вавилонский царь Маништусу правил с 2335 по 2321 год до нашей эры, то есть примерно за полтысячелетия до первого в истории великого кодификатора бытовавших правовых норм Хаммурапи. Это был кровавый завоеватель, и следует обратить внимание на то, как характеризует его захватнические походы Грозный: «Он переправляется на судах через Персидский залив и разбивает мощную коалицию 32 царей, захватывая иранские серебряные рудники и каменоломни, где добывался дорогостоящий камень. Тут-то и проступает экономическая подоплека шумеро-аккадских завоевательных походов: нехватка всех видов сырья на наносных равнинах Вавилонии».

Не распыляется ли Грозный, занимаясь этими различными и не связанными друг с другом проблемами? Только на первый взгляд. В действительности же каждая из этих статей представляет собой уже готовый отшлифованный камень для большой мозаики, план которой существует пока лишь в голове творца. Уже в то время молодой ученый ставит перед собой смелую, грандиозную цель: написать «Древнейшую историю Передней Азии», задуманную им как широкое полотно, где могла бы быть прослежена история экономики, политики и культуры древних народов, не только «каждого в отдельности», но и «всех вместе» в их взаимосвязях! То, что он в пору своей доцентуры выпустил лишь первый том, то есть проделал подготовительную работу для этого большого синтетического труда, не пошло во вред самому труду. Грозный никогда не терял из виду конечной цели, упорно накапливал материал и лишь 40 лет спустя отважился приняться за свой капитальный труд, будучи, как он говорил, «лучше подготовленным».

Было прямо что-то роковое в том, что все годы упорного труда и научных достижений изобиловали неудачами, разочарованиями и ударами, причиной которых не всегда было неумение Грозного устраивать свои личные дела.

Даже по прошествии 14 лет службы, будучи 6 лет женатым и отцом двух дочерей, он получал меньшее жалованье, чем холостой служащий венского газового завода, живший по соседству с ним в Гринцинге. Надежды на пражскую профессуру не сбылись. В 1913 году он получил предложение из Лейдена участвовать в конкурсе на место профессора только что созданной кафедры ассириологии в тамошнем университете. Он отослал оттиски своих работ и засел за голландский, так что без труда смог прочитать потом вежливое письмо, сообщавшее, что место получил голландский претендент Тиери. Вскоре после этого умер профессор Мюллер. Казалось, что может быть естественнее, если осиротевшую кафедру получит его преемник и единственный крупный ассириолог в Австро-Венгрии? Однако «сверху» пришло указание резервировать место за учеником Грозного

Христианом! Прошло два года, прежде чем ему предложили хотя бы пластырь на эту рану: его милостиво произвели в «экстраординарного профессора со служебными обязанностями» — титул хотя и длинный, но имевший еще продолжение: «без права на оклад».

И все же материальное положение Грозного в ту пору, когда ему присвоили звание экстраординарного профессора, экстраординарного со всех точек зрения, значительно улучшилось. Он получил жилье, питание, одежду за казенный счет, а его непосредственным начальником был уже не угрюмый имперский надворный советник Хаас, а «деликатный» имперский обер-лейтенант Каммергрубер.

Исполнитель замысла Винклера

Грозный, разумеется, был постоянно в курсе всех новинок, касавшихся древнего Востока. После находок в Богазкёе он ожидал, что за решение хеттской проблемы возьмется прежде всего сам Винклер. Когда же не последовало никаких попыток расшифровать таблицы, он решил обратиться к Вайднеру в Берлин, к Бёлю в Гронинген и даже к самому великому Винклеру. Шла Весна 1910 года, и эта не совсем точная дата является все же первой установленной датой, когда имя чешского ученого соединилось с именем забытого и вновь открытого древнего народа, образовав нерасторжимое единство — Грозный и хетты.

Полученные ответы его удовлетворили: оба ученых уже работают над проблемой, трудится над ней и профессор Вебер. Винклер же ответил очень сердечным письмом и предложил Грозному сотрудничество. А это что-нибудь да значило! Но Грозный видел, что хеттская клинопись в надежных руках, и полностью отдался своей работе «Злаки в древней Вавилонии».

Большой труд закончен, напечатан, поступил в продажу, но о дешифровке хеттских клинописных текстов никаких вестей. Зато появляется нечто иное.

Это было письмо от Германского восточного общества. Поскольку со смертью Винклера «надежда на то, что высокочтимый первооткрыватель сам издаст столь важные для познания древней истории всей Передней Азии тексты, была утрачена… наше Общество оказалось перед необходимостью издать в автографическом виде и в транскрипции все доступные нам клинописные тексты из Богазкёя». В связи с этим Общество вежливо осведомлялось, не пожелал ли бы господин приват-доцент д-р Грозный сотрудничать в этом издании. Подписал письмо «заместитель председателя Германского восточного общества, статс-секретарь имперского Министерства финансов Макс фон Тильман».

Грозный охотно согласился. В феврале 1914 года он получает «официальный, юридически оформленный договор на издание хеттских надписей», а также информацию о положении дел: в Берлине находится лишь часть Богазкёйского архива, «основная масса текстов, исчисляемая примерно 20 тысячами фрагментов, хранится в Оттоманском музее в Стамбуле… Еще при жизни Г. Винклера было поручено Э.Ф; Вайднеру скопировать берлинские тексты, а в январе 1914 года господин д-р Фигулла выехал в Стамбул, чтобы просмотреть тамошние тексты и По возможности скопировать их». Зависит целиком от доброй воли господина доцента д-ра Грозного, когда он пожелает присоединиться к вышеупомянутому д-ру Фигулле и отправиться в Стамбул…

Все это было очень заманчиво: снова увидеть волшебный город над Золотым Рогом и осуществить публикацию наследия Винклера! Но только это отнюдь не целиком зависело от доброй воли господина доцента! Хотя председатель Германского восточного общества был по профессии финансист, он как-то упустил из виду вопрос оплаты поездки Грозного. «Эти важные господа относятся к ученым, как Гёте к Эккерману». Понадобилось два месяца, прежде чем необходимые средства были выделены из бюджета Министерства по делам церкви и просвещения.

9 апреля 1914 года Грозный приезжает в Стамбул и в расчете на долгое пребывание привозит с собой жену. Он решает «жить не в Европе» и снимает маленькую квартиру в Моде — на азиатском берегу этого города, расположенного на двух континентах. Затем он изо дня в день переправляется на каюке — небольшой лодке — из Азии в Европу, на другую сторону, и в Оттоманском музее переписывает вместе с Фигуллой надписи. По вечерам он возвращается, заплывает на километр в море — «ничто так не помогает работнику умственного труда оставаться в форме, как плавание», — и уже дома переписывает тексты латинскими буквами. «Такое упражнение не повредит».

С чего начать?

Сколь загадочен, необычен, не похож ни на один из восточных этот хеттский язык! Разумеется, прочитать его можно без труда, ведь тексты выполнены образцовой аккадской клинописью, но среди огромного множества таблиц — ни единой билингвы, ни одной опорной точки! Грозный, знаток дюжины языков древнего Востока, понимает хеттский язык хуже, «чем ученик приходской школы латынь требника, принадлежащего пану священнику…».

Блуждая с женой по живописным улочкам европейского и азиатского Стамбула, одинаково красивым и наяву и на открытках, но невыносимым для того, кто приехал из чистенького городка на Лабе и живет здесь продолжительное время; восхищаясь архитектурой храма св. Софии или сокрушаясь по поводу безвкусной мешанины венского барокко и коринфских колонн, поддерживающих арку ворот Дольма-Бакче; слушая ученых коллег из музея, превозносящих свободную жизнь в Турции после устранения Абдул-Хамида; стоя на галерее башни Леандра и вспоминая стихи Мюссе и Байрона; поглощая за ужином вареники с абрикосами, — Грозный не переставал размышлять о тайне хеттского языка.

Незнакомые слова незнакомого языка не дают ему покоя, они перекатываются в нем и громыхают, как сорвавшееся с места орудие в трюме «Клеймора» из романа Гюго «Девяносто третий год», который как раз читает госпожа Грозная.

— Этот язык можно объяснить, только исходя из него самого, — отвечает он на вопрос, слышал ли он, что произошло в Сараево. — Но как?…

Однако престарелый монарх подписал манифест «Моим народам», и Грозный уразумел — началась война, и жена должна вернуться домой.

— Неужели ты думаешь, что в моем положении я могу одна ехать в переполненных поездах?

Будущий отец взглянул на нее:

— Что ж, поедем вместе, только я перепишу еще несколько таблиц, штук двести, от силы триста.

В конце августа он получил предписание от консульства немедленно вернуться. Он тщательно упаковал свои тетради, «с таким количеством материала уже можно кое-что сделать. Нет неразгадываемых языков, есть лишь неразгаданные…»

Четыре дня и три ночи ему потом казалось, что колеса экспресса неумолчно твердят: с чего начать? с чего начать?

С чего начал Шампольон? С чего начал Гротефенд? С чего начал Роулинсон? Но ведь тут дело особого рода…

Глава пятая. КАК РАСШИФРОВЫВАЮТСЯ НЕИЗВЕСТНЫЕ ЯЗЫКИ И НЕИЗВЕСТНЫЕ ПИСЬМЕНА

Четыреста видов письма

В 1914 году перед Грозным стояла проблема не расшифровки неизвестного письма, а расшифровки неизвестного языка, запечатленного знакомыми письменами. На первый взгляд эта проблема казалась более легкой, чем дешифровка письма и языка древних египтян и вавилонян. Но, несмотря на это, решить ее долго не удавалось — и не каким-нибудь восторженным дилетантам, а ученым, вооруженным всеми средствами филологической науки и опытом расшифровки египетских иероглифических и вавилонских клинописных текстов. «Именно это и выводило из себя больше всего!».

Расшифровка этих неизвестных письмен неизвестного языка — египетский и вавилонский языки уже более двух тысячелетий были мертвы и забыты — явилась одним из величайших достижений человеческого духа и в то же время одним из наиболее захватывающих этапов научного поиска. Уже одно это вызывает желание отклониться от нашей темы, но мы устояли бы перед искушением, если бы для объяснения метода Грозного не требовалось хотя бы кратко упомянуть о методах предшествующих исследователей и о некоторых особенностях восточного письма.

К тому же этим мы облегчим главу о расшифровке хеттского языка и избежим пространного введения к ней, которое в противном случае было бы необходимо.

В начале этого экскурса в отличие от Библии стоит не слово, а буква. Определение буквы мы опустим, но напомним, что существует три принципиально различных типа письма: предметное, рисуночное и буквенно-звуковое. Мы различаем около четырехсот видов письма (если оставить в стороне всевозможные предшествующие и переходные). Подавляющее большинство их относится к прошлому, и сейчас из них используется лишь около двух десятков.

На самой низшей ступени стоит письмо предметное, к нему относится так называемое узелковое письмо древних персов, китайцев и перуанцев, где слова и фразы выражаются различными по величине узлами на шнуре и расстоянием между ними, или, скажем, руны древних германцев (а возможно, и славян), то есть различные сочетания палочек с отметками, позднее обозначавшиеся и графически.

Предметное письмо до сегодняшнего дня существует в Африке, например у западноафриканского племени иебу. Примечательно, что ихароко — жгуты из прутьев и ремешков с подвешенными на них предметами — выражают и абстрактные понятия. Так, в письме, воспроизведенном на рисунке, говорится (по X. Иенсену и К. Вейле, а главным образом по объяснениям самих иебу, поскольку методику чтения своего письма они европейцам не открыли): «Течение болезни неблагоприятно. Единственная наша надежда на бога». В то же время отлично известен метод, при помощи которого читается письмо северносибирской юкагирки (представительницы национальности, на языке которой в конце прошлого века говорило всего лишь около 400 человек). Из комбинации шнуров, палочек, перьев и орнамента (см. рисунок) адресат читал: «Уходишь! Ты любишь русскую, которая преграждает путь ко мне. Пойдут дети, и ты будешь радоваться им. Я же буду вечно грустить и думать лишь о тебе, даже когда придет другой мужчина, который меня полюбит». Североамериканские индейцы еще в прошлом веке употребляли «ленточное письмо» — пояса вампум. На ленты из кожи и других материалов нанизывались разноцветные раковины вампум. В 1682 году таким вампумом индейцы племени лени-ленапе закрепили договор с Вильямом Пенном, основателем Пенсильвании, и даже позднее объединенные племена из района Великих озер домогались признания своих прав на свободное рыболовство в «ленточном» послании, направленном Конгрессу США.

Более высокая ступень письма — письмо рисуночное. По его древнейшим видам трудно установить, просто ли это рисунки (хотя и сильно стилизованные) или же настоящее письмо. Принцип его весьма прост: кружок с лучами означает солнце, волнистые линии — воду и т. д. Дальнейшей ступенью такого чисто пиктографического письма является письмо идеографическое. Оно выражает уже некоторые понятия, но главным образом слова. Например, две ноги означают «ходить», человек с длинной бородой или палкой означает «старость» и т. п. Общим признаком и одновременно отличием этого типа письма от звукового является отсутствие связи между письменным изображением и произношением. Скажем, мы можем совершенно спокойно читать их по-словацки, хотя тексты начертали древние охотники за бизонами из Альтамиры в Северной Испании или шумерские жрецы еще до «всемирного потопа».

Образцы предметного письма. Слева — «ароко» нигерийских иебу, справа — юкагирское любовное письмо

Чтобы быть настоящим письмом в нынешнем понимании этого слова, рисуночное письмо должно располагать постоянными знаками. В процессе подобной фиксации знаков существенную роль играл материал, на который и которым они наносились. Материал оказывал также решающее влияние на вид письма. В Месопотамии с незапамятных времен писали на дощечках из мягкой глины, на которых знаки либо прорезались, либо вдавливались. Так возник вид письма, называемый нами клинописным на основе того впечатления, какое оно производило на его открывателей в новое время. Первоначально закругленные части знаков постепенно упрощались и выравнивались, превращаясь в прямые линии, в различные комбинации борозд, которые с одной стороны были глубже и шире, с другой — мельче и уже. Там, где для письма употреблялись папирус и тростник, как, например, в Египте, изображения, вначале выбитые на камне, принимали более простые и округлые «рукописные» формы.

Дальнейшей ступенью развития — прошли тысячелетия, прежде чем человечество достигло ее, — явилось разделение изображения и звука, «обособление знака», с тем чтобы он выражал не предмет, а слово, которым данный предмет называется. Фонетизация знаков была процессом чрезвычайно сложным, она вела к созданию характерных знаков для целых слов, для части слова, для слогов и, наконец, для отдельных звуков. При этом дело часто доходило до так называемой акрофонизации знаков, то есть при письме исходили из первоначальных изображений, например волнистая линия означала не только слово «вода», но и первую букву этого слова — «в». К немалому огорчению дешифровщиков письма, особенно письма Ближнего Востока, в письме оказались просто-напросто элементы ребуса (как если бы мы, например, слово «стоять» передали при помощи цифры 100 и знака ъ, называвшегося в старой русской азбуке «ять»).

И еще одно обстоятельство усложнило дело: во многих из этих видов письма в обычных словах, за исключением имен собственных, опускались гласные. Читатель должен был их угадывать по различным сочетаниям согласных.

Возникали еще и другие проблемы и любопытные способы их решения. Например, в древнеегипетском письме изображение руки обозначало букву «а», квадрат — «р», полукруг с диаметром — «t». Эти три знака (и их можно уже назвать письменами) обозначали слово dpt или, после дополнения его гласными, — depet. Это слово, однако, имело два значения: во-первых, оно означало «корабль», а во-вторых, «аппетит» («вкус») (вроде нашего слова «край», которое означает и территорию и предел). Чтобы читатель не путал эти слова, древние египтяне прибавляли к ним отличительные или, скорее, определительные знаки, так называемые детерминативы: если речь шла о корабле, к слову пририсовывали стилизованный челн, и даже с гребцом, если речь шла об аппетите — высунутый язык, что было не менее красноречиво. В различных видах месопотамского письма детерминативы ставились перед словом и, поскольку они были однозначны, в некоторых случаях попросту дублировали слова, выполняя примерно ту же функцию, что и наши сокращения. Знаки, которые обозначают целые слова, целые понятия, а иногда и имена собственные, называются идеограммами или, менее часто, логограммами. В аккадском языке их было примерно столько же, сколько у нас транспортных знаков, на которые они похожи и по своему значению.

Египетские и месопотамские виды письма, которые использовались на самой заре истории, а говоря точнее, пять тысяч лет назад, уже в значительной степени были фонетизированы. При этом в египетском письме не обозначались гласные (за исключением имен). В Египте, где существовало множество наречий, пропуск гласных, в произношении которых отчетливее всего проявлялись местные различия, означал усиление государственного и культурного единства. Зато в этих видах письма было гораздо больше согласных.

Например, в иероглифическом египетском языке существует по два знака для «h», «k», «ch» и «s». Какова была разница в их произношении, этого сейчас мы твердо не знаем. Кроме того, существовали и слоговые знаки, чтение которых доставляло, по крайней мере дешифровщикам, гораздо больше трудностей, чем прочтение сочетаний в латинском письме (например, в немецком языке для обозначения нашего звука «ш» используется соединение букв «sch»).

Безусловно, эти типы египетского и месопотамского письма были довольно громоздки, даже если отбросить сложность их знаков. Но, несмотря на это, они явились огромным шагом вперед и необходимой ступенью к высшему типу письма, годного для индоевропейских и многих других языков, — к фонетическому письму, где, по крайней мере в принципе, для каждого звука существует особый знак.

Эта полная вокализация письма является исторической заслугой греков, которые позаимствовали из финикийского письма (самого примитивного семитского алфавита) большинство согласных и использовали звонкие согласные, отсутствующие в греческом языке, для обозначения гласных. Из такого греческого письма развилось, как известно, с одной стороны, латинское со всеми его позднейшими сочетаниями букв и диакритических знаков, а с другой — славянско-кирилловское.

Такое изложение, разумеется, очень упрощено, но для наших нужд этого пока достаточно. Читатель, который глубже заинтересуется предметом, найдет подробную информацию в сочинениях X. Йенсена, Ф. Мильтнера и И. Чихольда, указанных в списке литературы.

«Слишком запутанная и научно неразрешимая проблема»

Ни один вид древнего письма не пользовался таким вниманием общественности и ученых — и в то же время не был столь непроницаем и загадочен, — как египетские иероглифы. Это было письмо таинственной империи на берегах Нила, основанной пять тысячелетий назад, письмо блистательной культуры, которая достигла вершин в то время, когда люди в Европе находились на переходной стадии от дикарства к варварству. Древнеегипетская культура совершенно выветрилась из сознания современных европейцев, и на рубеже XVIII и XIX веков ее нужно было заново открывать.

Это открытие связано с именем французского генерала, бывшего в то время не у дел, которому Европа казалась кротовой норой, тогда как «на Востоке, где живет шесть миллионов людей, можно создавать великие империи и делать великие революции». Он добился того, что правительство выделило ему 38 тысяч солдат (столько же, сколько было у Александра Великого, когда он отправился покорять мир), и 19 мая 1798 года отплыл из Тулона на 328 кораблях, чтобы именем Республики, торжественно принявшей на себя обязательство не вести захватнических войн, завладеть бывшей житницей Рима, потом Индией и вообще всем миром.

Но на борту бонапартовских судов находились не только солдаты, но и ученые и художники: естествоведы, историки, археологи, математики, геологи, живописцы. После 44 дней плавания, улизнув из-под самого носа английского адмирала Нельсона, Бонапарт пристал к египетским берегам в Александрии и оказался лицом к лицу с армией мамелюков во главе с египетским регентом Мурат-беем. И 21 июля прозвучали знаменитые слова: «Солдаты, сорок веков глядят на вас!». Ими Бонапарт закончил свою речь перед армией накануне сражения, которое вошло в историю как «Сражение у пирамид». Восточную храбрость перевесили европейское оружие и наполеоновская тактика, и уже через три дня трехцветный флаг с девизом «Свобода, Равенство, Братство» развевался над каирской цитаделью. «Египет был открыт для Европы…»

Известно, что эта авантюра окончилась катастрофическим разгромом французских армий, которые так долго побеждали, что сами оказались побеждены. 19 августа 1799 года Бонапарт тайком бежал из Египта, отказавшись от своих агрессивных замыслов. Но непреходящим результатом его похода явились открытия «ученых в штатском», которые, двигаясь по пятам за наступающей армией, немедля набрасывались на египетские памятники, чтобы срисовать, обмерить, а если можно, то и увезти оригинал или снять с него гипсовый слепок. Правда, большая часть их добычи не попала во Францию: англичане, которые помогали «освобождать Египет» от французов (в интересах турок, а главное, в своих собственных), сочли, что это противозаконный грабеж, и во имя справедливости сами прибрали к рукам драгоценные трофеи. Но даже того, что французам удалось спрятать или привезти в дубликатах, хватило, чтоб заполнить репродукциями 24 фолианта, изданных в 1809–1813 годах под названием «Описание Египта».

Не было прежде труда о памятниках мертвых культур, который произвел бы больший фурор, чем этот. С величайшей тщательностью здесь был собран и опубликован богатейший материал: зарисовки египетских строений и скульптур, пейзажей, животных, растений и прежде всего длинных иероглифических надписей. Изумленная Европа поняла, что не знает об этом краеничего. И труды других участников экспедиции Бонапарта (в первую очередь «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» с великолепными реалистическими иллюстрациями бывшего королевского дипломата, а впоследствии императорского смотрителя французских музеев Вивана Денона) разожгли к Египту такой интерес, что он уже никогда не потухал.

Эти труды показывали Египет, но не объясняли его. Памятники его были тут как на ладони. Но о его истории не говорилось ни звука. Тогдашние египтяне, жившие под знаком «феллахского вне историзма», не знали о ней ничего. Европейцы знали лишь то, о чем говорила Библия и что было зафиксировано античными авторами, главным образом Диодором, Страбоном и первым путешественником-европейцем, побывавшим в Египте, «отцом истории» Геродотом, который посетил этот край 25 веков назад и уже тогда не мог обнаружить истоков его истории. Древний Египет могли объяснить нам лишь древние египтяне. В древности они были самыми большими любителями писать и оставили после себя бесконечное множество письменных памятников на папирусах, а стены их храмов были буквально испещрены письменами. Если бы кто-нибудь задался целью переписать надписи в храме Эдфу, ему при восьмичасовом рабочем дне понадобилось бы 25 лет! Но была одна «загвоздка» — египетское письмо никто не мог прочитать!

Ученые всего мира, которые познакомились с ним по «Описанию Египта» и «Путешествию» Денона, разводили руками, хотя ключ к разгадке был уже в их руках. И ученые об этом знали!

Дело в том, что 2 августа 1799 года, роя окопы возле крепости Ар-Рашид, примерно в 7 километрах к северо-западу от Розетты в устье Нила, неизвестный солдат нашел плоский базальтовый камень величиной с крышку письменного стола. На камне была «трехъязычная надпись»: сверху — иероглифы, посредине — какое-то иное письмо, внизу — греческое. Нижний текст можно было прочесть без труда, он содержал благодарность египетских жрецов фараону Птолемею V Епифану за оказанное им благодеяние и относился к 196 году до нашей эры. Оканчивался он — с реконструированным дополнением, поскольку нижний угол плиты был обломан, — такими словами: «[Да будет эта надпись начертана на плите] из твердого камня священным, народным и греческим письмом и установлена…»

Таким образом, надпись подтверждала, что два верхних текста аналогичны греческому и выполнены двумя разновидностями египетского письма, о которых упоминает и Геродот: иероглифическим (священным) и демотическим (народным). Следовательно, это была билингва — стоило найти египетские эквиваленты, и Розеттская плита была бы прочтена. А с ее помощью и все другие надписи!

«Стоило найти египетские эквиваленты…» Но как? Тексты не были равновелики (в верхней, иероглифической, надписи тоже было обломано несколько строчек; о том, что их ровно 15, никто тогда знать не мог), и опереться было не на что. Прошло 20 лет сосредоточенной работы ученых над Розеттской плитой — над оригиналом в Лондоне, над копией в Париже и записями во всем мире, — но никто не мог сказать, как прочесть это загадочное письмо. То же относится и к другой, позднее найденной билингве — обелиску с нильского острова Филэ. Шведский ориенталист Д. Окерблад в 1802 году заявил: «Мы давно уже отчаялись когда-либо расшифровать египетские иероглифы». Более десяти лет спустя подобным же образом высказался крупнейший в то время востоковед с мировым именем француз С. де Саси: «Это слишком запутанная и научно неразрешимая проблема».

Никто не знал, что означают отдельные иероглифические знаки: буквы, слоги или целые предложения. Никто не знал, в каком направлении эти надписи читаются. Никто не знал, на каком языке выполнены эти надписи. Несомненно, это был египетский язык, но каково его словесное содержимое, грамматические правила, к какой группе языков он принадлежит? А то, что об иероглифах было известно, ученых лишь сбивало с толку. В книге «Иероглифика», автором которой был египетско-греческий жрец Гораполлон, живший в III–IV веках нашей эры, то есть тогда, когда иероглифическое письмо было уже мертво, черным по белому говорилось, что иероглифы — это рисуночное письмо, и весьма убедительно объяснялись некоторые его знаки. Однако иероглифы не являлись рисуночным письмом, хотя большинство его знаков и представляет собой настоящие рисунки. Ученые, которые придерживались Гораполлона, оказались там, куда попадает всякий, кто некритично опирается на источники, на первый взгляд даже самые авторитетные, — в тупике.

Но в нашу задачу входит не описание полуторатысячелетней истории ошибок при расшифровке иероглифов, а история их прочтения. История человека, который первым избежал ложного пути и прочел Розеттскую плиту. А после нее и надписи на гранитных стенах храмов и на папирусах…

Как Шампольон расшифровал египетские иероглифы

Когда Жан Франсуа Шампольон расшифровал египетские иероглифы, ему было 32 года, 25 из которых ушло на изучение мертвых языков Востока. Родился он в 1790 году в небольшом городке Фижаке на юге Франции. В достоверности сведений, изображающих его как вундеркинда, у нас нет оснований сомневаться. О том, как он научился читать и писать, мы уже говорили. В 9 лет он в совершенстве владел греческим и латынью, в 11 — читал Библию в еврейском оригинале, который он сличал с латинской Вульгатой и ее арамейской предтечей, в 13 лет (в это время он уже учится в Гренобле и живет у своего старшего брата Жака, профессора греческой литературы) он принимается за изучение арабского, халдейского, а потом и коптского языков; в 15 берется за персидский и изучает сложнейшие тексты самой древней письменности: авестийские, пехлевийские, санскритские, а «для того, чтоб рассеяться, и китайские». В 17 лет он становится членом академии в Гренобле и в качестве вступительной лекции читает там предисловие к своей книге «Египет в царствование фараонов», написанной по греческим и библейским источникам.

Впервые он соприкоснулся с Египтом, когда ему было 7 лет. Брат, который намеревался принять участие в экспедиции Наполеона, но не имел необходимой протекции, рассказывал о Египте как о сказочной стране. Два года спустя в руки мальчику случайно попал «Египетский курьер» — как раз тот номер, где сообщалось о находке Розеттской плиты. Еще через два года он приходит посмотреть на египтологическую коллекцию префекта Исерского департамента Фурье, который был с Наполеоном в Египте и, кроме всего прочего, исполнял там обязанности секретаря Египетского института в Каире. Шампольон обратил на себя внимание ученого, когда Фурье в очередной раз инспектировал их школу; префект пригласил мальчика к себе и буквально обворожил своими коллекциями. «Что означает эта надпись? А на этом папирусе?» Фурье вертел головой. «Никто не может это прочесть». «А я прочту! Через несколько лет, когда вырасту!» Это не позднейшая выдумка, Фурье записал слова мальчика как курьез задолго до того, как Шампольон действительно расшифровал иероглифы.

Из Гренобля Шампольон уезжает в Париж, который он рассматривает лишь как «промежуточную станцию на пути в Египет». Господин де Саси удивлен его планами и восхищен его способностями. Юноша знает Египет и говорит по-арабски так, что коренные египтяне принимают его за соотечественника. Путешественник Сомини де Маненкур не верит, что он там никогда не был. Шампольон учится, живет в невероятной нищете, голодает и не принимает приглашений на ужин, так как у него лишь одна пара дырявых башмаков. Нужда и боязнь угодить в солдаты принуждают его в конце концов возвратиться в Гренобль — «увы, нищим, как поэт!».

Он получает место в школе, где еще учатся его однокашники, преподает им историю. При этом он работает над историей Египта (на основе греческих, римских и библейских источников) и коптским словарем («он день ото дня толстеет, — записывает Шампольон, дойдя до тысячной страницы, — а его создатель — наоборот»). Так как на жалованье ему не просуществовать, то он пишет еще пьесы для местных любителей. И как убежденный республиканец 1789 года сочиняет сатирические куплеты, высмеивающие монархию, они направлены против Наполеона, но после битвы при Ватерлоо их распевают, имея в виду Бурбонов. Когда же Наполеон на 100 дней возвратился с Елены, Шампольон поверил его обещаниям либерального правления без войн. Его даже представляют Бонапарту — брат Жана Франсуа ревностный сторонник старо-нового императора, — и тот в походе, цель которого — снова завоевать трон, находит время поговорить с ним о своих планах касательно Египта. Этой беседы, а также «антибурбонских» куплетов достаточно, чтобы завистливые коллеги из Академии отдали Шампольона под суд, который в пору, когда «приговоры сыпались как манна небесная», объявляет его изменником и обрекает на изгнание…

Шампольон возвращается в родной Фижак и находит в себе силы приготовиться к решительному наступлению на тайну иероглифов. В первую очередь он проштудировал все, что за последние две тысячи лет было написано об иероглифах в самом Египте. Оснащенный таким образом, но не скованный в своих действиях, он приступил к собственно изучению египетского письма и в отличие от других ученых начал с демотического, то есть народного, письма, которое он считал самым простым и одновременно наиболее древним, полагая, что сложное развивается из простого. Но тут он ошибался; применительно к египетскому письму дело обстояло как раз наоборот. Долгие месяцы продвигался он в строго намеченном направлении. Когда убеждался, что попал в тупик, начинал все сызнова. «Эта возможность испробована, исчерпана и отвергнута. Больше к ней незачем возвращаться. А это тоже имеет свое значение».

Египетские иероглифы. Имена — Птолемей и Клеопатра, — послужившие исходным пунктом при дешифровке Шампольона

Так Шампольон «испробовал, исчерпал и отверг» и Гораполлона, а заодно и ложные взгляды всего ученого мира. Из Плутарха узнал, что в демотическом письме насчитывается 25 знаков, и начал их искать. Но еще до этого он пришел к выводу, что они должны отображать звуки (то есть что египетское письмо не является рисуночным) и что это относится также к иероглифам. «Если б они были неспособны выражать звуки, на Розеттской плите не могло бы быть имен царей». И те из царских имен, «которые, судя по всему, должны были звучать так же, как в греческом», он принял за отправную точку.

Тем временем, действуя подобным же образом, то есть сопоставляя греческие и египетские имена царей, пришли к некоторым результатам и другие ученые: швед Окерблад, датчанин Цоега и француз де Саси. Дальше других продвинулся англичанин Томас Юнг — он установил значение пяти знаков! Кроме того, он открыл два особых знака, которые не являются письменами, но обозначают начало и конец имен собственных, ответив тем самым на вопрос, который поставил в тупик де Саси: почему в демотических текстах имена начинаются с одних и тех же «письмен»? Юнг подтвердил уже ранее высказывавшееся предположение, что в египетском письме, за исключением имен собственных, гласные опускаются. Однако ни один из этих ученых не был уверен в результатах своей работы, а Юнг в 1819 году даже отказался от своих положений.

На первом этапе Шампольон расшифровал некоторые знаки Розеттской плиты путем сравнения с текстом какого-то папируса. Этот первый шаг он сделал в августе 1808 года. Но лишь 14 лет спустя он смог представить ученому миру неопровержимые доказательства, они содержатся в «Письме господину Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов», написанном в сентябре 1822 года, а позднее были приведены в лекции, прочитанной в парижской Академии. Ее содержание составляет объяснение метода расшифровки.

На Розеттской плите сохранилось в общей сложности 486 греческих слов и 1419 иероглифических знаков. Это значит, что на каждое слово приходится в среднем по три знака, то есть что иероглифические знаки не выражают законченных понятий, — иными словами, иероглифы не являются рисуночным письмом. Многие из этих 1419 знаков, кроме того, повторяются. Всего на плите оказалось 166 различных знаков. Следовательно, в иероглифическом письме знаки выражают не только звуки, но и целые слоги. Стало быть, египетское письмо — звуко-слоговое. Имена царей египтяне заключали в особую овальную рамку, картуш. На Розеттской плите и обелиске из Филэ имеется картуш, содержащий, как доказывает греческий текст, имя Ptolemaios (в египетской форме Ptolmees). Достаточно сравнить этот картуш с другим, содержащим имя Kleopatra. Первый, третий и четвертый знаки в имени Ptolemaios совпадают с пятым, четвертым и вторым знаками в имени Kleopatra. Итак, известно уже десять знаков, значение которых бесспорно. При их помощи можно прочесть и другие имена собственные: Alexander, Berenike, Caesar. Разгадываются следующие знаки. Становится возможным прочитать титулы и другие слова. Можно уже, следовательно, составить целую иероглифическую азбуку. В результате такого рода расшифровки устанавливается соотношение между иероглифическим письмом и демотическим, а также между ними двумя и еще более загадочным третьим, иератическим (жреческим), которое употреблялось лишь в храмовых книгах. После этого, разумеется, можно составить алфавит демотического и иератического письма. А греческие билингвы помогут перевести египетские тексты…

Шампольон все это проделал — колоссальный труд, который явился бы проблемой и для ученых, работающих с электронно-счетными устройствами. В 1828 году ему удалось увидеть собственными глазами землю на берегах Нила, о которой он мечтал с детства. Попал он туда в качестве руководителя экспедиции, имевшей в своем распоряжении два судна, хотя по-прежнему оставался «изменником», который так никогда и не получил амнистии. За полтора года Шампольон исследовал все основные памятники империи фараонов и первый правильно определил — по надписям и архитектурному стилю — давность многих из них. Но даже здоровый климат Египта не излечил его туберкулеза, которым он заболел в студенческие годы, живя в холодной квартире и терпя нужду в Париже. По возвращении этого самого знаменитого ученого своего времени, гордости Франции, не оказалось средств на лечение и усиленное питание. Он умер 4 марта 1832 года в возрасте 42 лет, оставив по себе не только славу ученого, расшифровавшего египетские иероглифы, и автора первой грамматики и словаря древнеегипетского языка, но и славу основоположника новой науки — египтологии.

«Заведомо проигранное» пари учителя Гротефенда

В отличие от египетских иероглифов старая ассиро-вавилонская клинопись была забыта уже в классической древности. Геродот, например, еще помещает в своем труде «перевод» иероглифической надписи на Великой пирамиде, содержавшей сведения о расходах на ее строительство, но из своего путешествия по Месопотамии он возвращается лишь с известием, что «существуют ассирийские письмена» (assyria gramata). Однако клинопись играла в древности гораздо более значительную роль, чем иероглифы.

Это был наиболее распространенный вид письма на Ближнем Востоке. Им пользовались от восточного побережья Эгейского и Средиземного морей до Персидского залива в течение трех тысячелетий — дольше, чем пользуются латинским письмом! Клинописью зафиксировано имя первого известного в мировой истории правителя: имя Ааннипадда, сына Месанниадда, царя первой урской династии, которая правила примерно в 3100–2930 годах до нашей эры и которая по вавилонским «Царским сводам» являлась третьей династией после всемирного потопа. Но характер этой надписи не оставляет сомнений в том, что ко времени ее возникновения клинопись прошла уже многовековой путь развития. Самые поздние из найденных до сих пор клинописных надписей восходят к временам последних персидских правителей из династии Ахеменидов, империю которых сокрушил в 330 году до нашей эры Александр Великий. Первые образцы клинописи, письма еще более загадочного, чем египетское, привез в Европу итальянский путешественник Пьетро делла Балле в первой половине XVII века. Хотя эти образцы не были точными копиями в нашем представлении, но в них содержалось слово, которое спустя 150 лет сделало возможным их расшифровку. Следующие тексты привез на рубеже XVII и XVIII веков немецкий врач Энгельберт Кемпфер, первым применивший термин «Шегае cuneatae», то есть «клинопись»; после него — французский художник Гийом Ж. Грело, спутник знаменитого путешественника Шардена, и голландец Корнелий де Брейн — сделанные им копии до сих пор поражают своей безукоризненностью. Столь же точные, но гораздо более обширные копии привез датский путешественник, немец по происхождению, Карстен Нибур (1733–1815). Все тексты были из Персеполя, резиденции персидского царя Дария III, дворец которого сжег Александр Великий «в состояний опьянения», как отмечает Диодор, «когда он терял власть над собой».

Сообщения Нибура, поступавшие в Западную Европу с 1780 года, вызвали большой интерес ученых и общественности. Что это за письмо? И вообще письмо ли это? Может, это лишь орнаменты? «Это выглядит так, будто по мокрому песку проскакали воробьи».

А если это письмо, то на каком языке из «вавилонского смешения языков» выполнены привезенные фрагменты? Филологи, ориенталисты и историки многих университетов изо всех сил старались решить эту проблему. Их внимание еще не отвлекал заново открытый Египет. Наибольших результатов достиг сам Нибур, у которого было преимущество ученого, ведущего исследование прямо на месте: он установил, что персепольские надписи неоднородны, в них различаются три вида клинописи и что один из этих видов явно звуковой — он насчитал в нем 42 знака (в действительности их всего 32). Немецкий востоковед Олуф Г. Тихсен (1734–1815) опознал в часто повторяющемся наклонном клинописном элементе разделительный знак между словами и пришел к выводу, что за этими тремя видами клинописи должны стоять три языка. Датский епископ и филолог Фридрих Х.К. Мюнтер даже установил в своем «Исследовании персепольских надписей» (1800) время их возникновения. На основании обстоятельств, при которых были сделаны находки, он пришел к заключению, что они относятся ко временам династии Ахеменидов, то есть самое позднее ко второй трети IV века до нашей эры.

И это все, что к 1802 году было известно о клинописи. В правильности этих выводов мы убедились много позднее, тогда же они терялись во множестве ошибок и неверных предположений. При этом зачастую выражалось недоверие даже к тому немногому, что было известно.

Развитие клинописного письма (по Пёбелю). Первый знак слева от последнего справа отделяют 1500- 2000лет

Вот при таких обстоятельствах геттингенский учитель Георг Фридрих Гротефенд и побился об заклад со своим другом Фиорилло, секретарем геттингенской библиотеки, что расшифрует это письмо. Да настолько, что его можно будет читать! Правда, при условии, что он получит в свое распоряжение хоть какие-нибудь тексты.

Не прошло и полугода, как свершилось невозможное — Гротефенд действительно прочитал клинопись. Это невероятно, но двадцатисемилетний человек, единственным развлечением которого были ребусы, а жизненные идеалы сводились к зауряднейшей карьере школьного учителя, увенчавшейся впоследствии местом директора лицея в Ганновере, действительно не помышлял ни о чем, кроме как выиграть «заведомо проигранное» пари. Вот чем располагал Гротефенд (вернее, чем он не располагал).

Во-первых, он даже не знал, на каком языке эти надписи, поскольку в Месопотамии за последние две-три тысячи лет сменили друг друга многие народы и языки.

Во-вторых, он и понятия не имел о характере этого письма: звуковое ли оно, слоговое или отдельные знаки его выражают целые слова.

В-третьих, ему не было известно, ни в каком направлении читается это письмо, ни в каком положении должен находиться при чтении текст.

В-четвертых, в его распоряжении не было ни одной надписи в оригинале: он имел лишь не всегда точные копии с записей Нибура и Пьетро делла Балле, которые по условиям пари достал для него Фиорилло.

В-пятых, в отличие от Шампольона он не знал ни одного восточного языка, ибо был филологом-германистом.

И, наконец, для клинописных текстов — по крайней мере на той стадии изучения — не существовало своей Розеттской плиты, своей билингвы.

Но наряду с этими минусами у него были также и плюсы: привычка работать методически, интерес к письму в 1799 году, вскоре после окончания Геттингенского университета, Гротефенд издал книгу «О пасиграфии, или универсальном письме» — и, наконец, желание выиграть пари.

Таким образом, это был человек совсем другого толка, чем Шампольон, в то время еще одиннадцатилетний школьник, и перед ним стояла совершенно иная, хотя и не менее трудная, задача, а потому и действовал он совершенно иным образом.

Сначала он выяснил технологию неизвестного письма. Клинописные знаки должны были наноситься каким-то острым инструментом: вертикальные линии проводились сверху вниз, горизонтальные — слева направо, на что указывало постепенное ослабление нажима. Строки, по-видимому, шли горизонтально и начинались слева, как и при нашем способе письма, ибо в противном случае писец смазывал бы уже написанное. И читали это письмо, очевидно, в том же направлении, в каком оно и писалось. Все это были принципиальные открытия, теперь сами собою разумеющиеся, но для того времени явившиеся своего рода колумбовым яйцом.

Затем он проверил и признал справедливым предположение Нибура о том, что это письмо «алфавитное», поскольку знаков в нем было относительно мало. Принял он и гипотезу Тихсена насчет того, что повторяющийся наклонный элемент представляет собой разделительный знак между словами. И только после этого Гротефенд приступил к дешифровке, решив, за неимением другого выхода, исходить не из филологии, а из логики; сравнивая между собою знаки, определять возможные их значения.

Это были надписи, ничем не отличавшиеся друг от друга, но ведь в надписях некоторые слова часто повторяются: «Это здание построил…», «Здесь покоится…» В надписях, сделанных по велению правителей — по обстоятельствам находки он заключил, что они принадлежат именно правителям, — обычно стояло в начале имя и титул: «Мы, божией милостью, X, царь» и т. д. Если это предположение верно, говорил он себе, то вполне вероятно, что какая-либо из этих надписей принадлежит персидскому царю, потому что Персеполь был резиденцией и персидских царей. Их имена нам известны, правда в греческой версии, но она не может значительно отличаться от исходной. Лишь позднее выяснилось, что греческое Dareios по-персидски звучало Darajavaus, греческое Xerxes — Hsyarasa. Известны и их титулы: царь, великий царь. Мы знаем также, что обычно подле своего имени они ставили имя своего отца. Тогда можно испробовать такую формулу: «Царь Б, сын царя А. Царь В, сын царя Б».

Потом начались поиски. Нет нужды останавливаться на том, как он нашел эту формулу, сколько терпения и усидчивости понадобилось для этого. Это нетрудно представить. Скажем только, что он ее нашел. Правда, в текстах она встречалась в несколько ином виде: «Царь Б, сын А. Царь В, сын царя Б». Это означает, что царь Б не был царского происхождения, поскольку подле имени его отца (А) нет царского титула. Как объяснить появление у некоторых персидских царей подобных преемников? Какие это были цари? Он обратился за помощью к античным и современным историкам… впрочем, предоставим ему самому рассказать нам о ходе своих рассуждений.

«Это не могли быть Кир и Камбиз, поскольку имена в надписях начинаются с разных знаков. Не могли быть это и Кир с Артаксерксом, потому что первое имя по отношению к количеству знаков в надписи слишком кратко, а второе слишком длинно. Оставалось предположить, что это имена Дария и Ксеркса, которые настолько соответствовали характеру надписи, что не приходилось сомневаться в правильности моей догадки. Об этом говорило и то, что в надписи сына приводился царский титул, тогда как в надписи отца такого титула не было…»

Прочтение имен Дария, Ксеркса и Гастаспа в Персепольских надписях, предложенное Гротефендом, и их прочтение в наши дни

Так Гротефенд раскрыл 12 знаков или, точнее говоря, 10, решив уравнение со всеми неизвестными!

После этого можно было ожидать, что доселе безвестный учитель привлечет к себе внимание всего мира, что ему будут оказаны самые высокие академические почести, что склонные к сенсации толпы будут приветствовать его восторженными рукоплесканиями — ведь эти десять знаков были ключом к древнеперсидскому языку, ключом ко всем месопотамским клинописям и языкам…

Но ничего подобного не произошло. Не могло же быть дозволено сыну бедного сапожника, не бывшему членом Академии, предстать перед почтенным ученым синклитом знаменитого геттингенского Научного общества. Впрочем, Научное общество было не прочь заслушать доклад о его открытиях. И тогда его прочитал профессор Тихсен, прочитал в три приема — так мало ученые мужи интересовались результатами труда этого «дилетанта» — 4 сентября, 2 октября и 13 ноября 1802 года. Тихсен позаботился также об издании тезисов «К вопросу о расшифровке персепольских клинописных текстов» Гротефенда.

Однако издать полный текст этой работы Геттингенский университет отказался под предлогом, что автор не является востоковедом. Какое счастье, что от этих господ не зависела судьба электрической лампочки или сыворотки против бешенства, ведь Эдисон тоже не был инженером-электриком, а Пастер — врачом! Лишь через три года нашелся издатель, который выпустил в свет сочинение Гротефенда в качествеприложенияк «Идеям о политике, средствах передвижения и торговле крупнейших народов древнего мира» Геерена.

Гротефенд прожил достаточно долго (1775–1853), чтобы дождаться сенсационного известия, которое в 1846 году под саженными заголовками распространила печать всего мира: клинописные тексты прочитал англичанин Г. К. Роулинсон.

Вторичная дешифровка клинописи

Генри Кресвик Роулинсон (1810–1895) был прямой противоположностью Гротефенду, еще в большей степени, чем Гротефенд — Шампольону. Лишь метод, при помощи которого он расшифровал персидские клинописные надписи, а посредством них и другие системы клинописного письма, в принципе соответствовал методу Гротефенда.

Нельзя с уверенностью утверждать, будто Роулинсон мошеннически присвоил открытие Гротефенда. Более чем правдоподобно, что он узнал о нем позднее, когда самостоятельно расшифровал больше знаков, чем Гротефенд; однако этот столько раз обсуждавшийся вопрос, пожалуй, сейчас уже не решить. Даже в технике есть немало открытий, которые были сделаны двумя и даже тремя учеными независимо друг от друга; из множества примеров приведем хотя бы один: Попов — Маркони — Мургаш. Гораздо важнее то, что Роулинсон не только нашел ключ к расшифровке персидских клинописных надписей, но и полностью их расшифровал и перевел, чем — как и другими своими работами — в значительной степени способствовал дешифровке клинописи древних ассирийцев и вавилонян.

По сравнению с Гротефендом Роулинсон в своей работе по дешифровке находился в неизмеримо более выгодном положении — он имел возможность опереться на немалые частичные результаты, которых за многие десятилетия после расшифровки Гротефенда добились француз Эжен Бюрнуф, норвежец Христиан Лассен, ирландец Эдвард Хинкс, англичанин Эдвин Норрис, а еще до них — датчанин Расмус X. Раек. Всем этим исследователям удалось установить, хотя и не всегда точно, значение некоторых клинописных знаков. Основное же преимущество Роулинсона заключалось в том, что работал он прямо на месте.

«У меня было железное здоровье, избыток молодых сил, я был проникнут необычайным жизненным оптимизмом, отличался во всех видах спорта», — пишет он в своей автобиографии. Трудно уместить в нескольких строках события этой жизни. В 16 лет по окончании учебы в Илинге, где он одинаково хорошо овладел латынью и боксом, а также искусством наездника, Роулинсон поступает на службу в армию Ост-Индской компании и 17 лет от роду отправляется в звании кадета в Индию. Во время многомесячного плавания он издает журнал и знакомится с сэром Джоном Малкольмом, английским губернатором в Бомбее, который пробуждает в нем интерес к истории древнего Востока. В 19 лет Роулинсон — поручик в полку бомбейских гренадеров, в 23 года он в качестве агента британской разведывательной службы уезжает в Персию, в 25 лет он уже майор персидской армии (и сотрудник Интелидженс сервис), в 29 становится для разнообразия дипломатом и как «английский агент по особым поручениям» (таков его официальный титул) подавляет во главе персидской кавалерии восстание против английского господства в Кандагаре. В 33 года он снова в Бомбее на посту британского генерального консула. В 1844 году Роулинсон перебирается в Англию, становится членом парламента и, разумеется, правления Ост-Индской компании. На Восток он возвратился еще один раз — в должности английского посла в Тегеране.

Этот человек, который начал свою карьеру как солдат, а окончил ее в качестве дипломата, причем неизменно делая одно и то же — служа акционерам Ост-Индской компании, — при всей загруженности нашел достаточно времени для занятия тем, что было его коньком, — изучением клинописи. При исполнении своих воинских (и других) обязанностей в персидской армии он обнаружил на высокой одинокой скале неподалеку от Бехистуна, по дороге, связывающей Хамадан с Вавилоном, по которой уже тысячелетия тому назад громыхали военные повозки ассирийцев и персов, странный рельеф. В бинокль он разглядел, что это скульптурная группа, окруженная со всех сторон клинописными надписями. Поскольку рельеф находился на почти отвесной скале высотой около 50 метров над пропастью, он приказал установить лебедку и спустился с вершины скалы, чтобы скопировать его. Для подобной исследовательской работы между небом и землей нужна была известная смелость, но смелостью людей типа Роулинсона нас не удивишь.

А вот что и в самом деле удивляет в человеке подобного толка, так это муравьиное прилежание, с каким Роулинсон принялся исследовать необозримый хаос клинописных знаков, чтобы найти опорную точку — титул и имя царя. И фортуна, которая сопутствовала ему во всей его изобилующей приключениями жизни, не отвернулась от него. В самом начале одной надписи (правда, это начало нужно было еще найти) стояло: «Возвещает царь Дарайавауш: Я, Дарайавауш, могущественный царь, царь царей, царь персидский, царь [многих] земель, сын Виштаспы, внук Аршамы, Ахеменид».

Сразу вот так, разумеется, Роулинсон надпись не прочитал или, во всяком случае, не перевел. Но после того как он нашел первый титул царя и следом за ним разгадал имя Дария, а потом проверил родословную Дария по Геродоту — в греческом варианте, — ключ к расшифровке был у него в руках. В отличие от Гротефенда он мог его сразу же применить на деле, в его распоряжении была длинная надпись. С тем же жаром, с каким он реорганизовывал персидскую армию для британских нужд, Роулинсон принялся за изучение специальной литературы. И хотя ученые часто противоречили друг другу, политический агент, призванием которого и было играть на противоречиях, чувствовал себя как рыба в воде. Он доверялся то одному, то другому методу прочтения, тут добавлял знаки, там изымал, всегда проверяя собственные звуковые эквиваленты чужими, а чужие — своими. Он установил, что разгаданное Гротефендом значение 10 знаков совершенно правильно, что объяснение большинства из 33 знаков, предложенное Бюрнуфом, неверно, что из восьми знаков, фонетическое значение которых определил Лассен, 6 могли быть использованы во всех случаях, а два — лишь в некоторых, и т. д. Но эти частности интересуют нас лишь с точки зрения метода расшифровки Роулинсона. Пользуясь им, Роулинсон уже на первых порах прочитал и установил в общей сложности 200 различных имен и географических названий, что давало возможность дешифровать тексты полностью.

Дешифровать… Что именно? Среднюю группу текстов на Бехистунской скале, которые, как выяснилось, были написаны на древнеперсидском языке, последнем и до сих пор наиболее изученном языке, пользовавшемся клинописным письмом. Письмо это было фонетическое и напоминало наше алфавитное. В 1846 году Роулинсон опубликовал результаты своей работы. В книге «Персидские клинописные знаки в Бехистуне» он поместил копии этих надписей, полностью переписав и переведя их латынью — языком, наиболее употребительным среди ученых всех стран.

Усилия, затраченные на копирование Бехистунской надписи протяженностью 18 метров, не пропали даром: дальнейшее исследование показало, что надпись эта выполнена не только тремя системами письма, но и на трех языках — помимо древнеперсидского на вавилонском и новоэламском! И еще — что надписи абсолютно идентичны; на скале оказалась не билингва — заветная мечта всех исследователей, — атрилингва!

Собранный Роулинсоном богатый материал позволил ему и другим ученым, в первую очередь его соотечественникам Норрису, Хинксу и Тэлботу, а также датчанину Вестергаарду и французу, немцу по происхождению, Опперту, расшифровать две другие системы письма на Бехистунской скале. То были по существу слоговые системы с многочисленными идеограммами, перед которыми ученые почти — но именно почти — капитулировали. Слоги в них составлялись из гласных и согласных, которые сами по себе значили одно, а в сочетании — другое. Приведем хотя бы один пример: имя известного нововавилонского царя Навуходоносора (604–562 годы до нашей эры) звучало при правильном слоговом чтении как Набу-кудурри-усур, а при самостоятельном прочтении отдельных знаков — как Анакшадушиш! Верхом этой полифонии было то, что в третьей системе отдельные знаки изменяли свое звуковое значение, кроме того, один и тот же слог мог писаться различными способами и даже означать многосложное слово. Например, слог «ли» мог писаться пятью способами, а знакмог читаться как «ут», «ту», «там» или «пар», «пир», «лах», «лиш», «хиш» или означать слово «мамшу» (солнце). Дело осложнялось еще тем, что между словами не ставились разделительные знаки! Можно ли поверить в то, что такое письмо существовало? Существовало. И было расшифровано!

Расшифровка этих видов письма и языков в результате коллективных усилий ученых многих национальностей свидетельствует о том, что для науки нет неразрешимых проблем. Наибольшую помощь здесь оказали находки Лэйярда и Рассама, раскопавших библиотеку Ашшурбанипала, где среди множества сочинений на темы врачевания, волхования, математики, религии, истории и прочие были обнаружены буквари, словари и пособия для писцов. Настоящие буквари и тетради для упражнений (даже с исправлениями учителей), настоящие ассиро-вавилоно-шумерские словари с устойчивыми оборотами, формулами и записями идеограмм по принципу звукового письма, а также с объяснением грамматической структуры языка! И все это на обожженных глиняных таблицах, зачастую хранящих еще отпечатки пальцев, по которым можно установить возраст ученика, передавшего свои знания ученым нашего столетия.

Наконец, еще один вопрос — какое значение имела дешифровка этих видов письма и языков? Чем пускаться в долгие рассуждения, лучше скажем, что одна только Бехистунская надпись дала нам об истории древней Персии сведения более подробные и достоверные, чем все античные авторы, вместе взятые. Кроме того, благодаря этой дешифровке мы осведомлены в ассиро-вавилонской истории лучше, чем греки, которые были современниками ее заключительного акта.

Как ни похожа на роман история прочтения египетского древнеперсидского или ассиро-вавилонского письма, как ни поразительно это свидетельство безграничных возможностей человеческого духа, приходится признать, что это еще не все!

«Теперь мы эти письмена больше не расшифровываем, мы их читаем»

Ассириология, как и египтология, превратилась в самостоятельную отрасль науки, которой посвятили себя сотни ученых во всех крупнейших университетах и академиях мира. Эти ученые постепенно специализировались в отдельных областях, вследствие чего возникло новое направление «сравнительного изучения клинописей». А сравнение различных систем клинописного письма, которым пользовались народы Передней Азии, показало, что основа у всех была общей. Даже самые древние ассиро-вавилонские клинописные таблицы свидетельствовали о том, что это письмо — продукт длительного развития. Какой вывод сделали из этого ученые? Клинописью еще до ассирийцев и вавилонян пользовался другой, более древний народ, у которого они потом ее переняли, разумеется, не механически, а приспосабливая к своим нуждам и развивая дальше. Ассириологи «предсказали» существование этого народа, точно так же как Гершель предсказал существование неизвестной планеты, а Менделеев — ряд неизвестных элементов; Жюль Опперт дал этому народу даже имя — шумеры.

Таким образом, шумеры должны были быть тем «пра-народом», который использовал, а возможно, и изобрел клинопись. Однако о нем ничего не знали, археологи не находили никаких следов его существования. И когда уже казалось, что эта теория «чересчур смела», то, что представлялось горстке ученых «обнадеживающей рабочей» гипотезой, стало фактом — шумеры были открыты.

В 1877–1881 годах французский консул Эрнест де Cap-зек выкопал возле холма Телло в Южной Месопотамии любопытные археологические памятники: скульптурные изображения, которые по своему стилю совершенно отличались от древневавилонских и своим строгим лаконизмом (не хочется говорить — примитивностью) доказывали, что они намного древнее даже самых древних изо всех известных нам до сих пор памятников. В руках или на коленях черных диоритовых царей и жрецов были списки, испещренные клинописью, очевидно, той самой, изначальной, из которой развилось вавилонское и ассирийское клинописное письмо. Позднее, в 20-е годы нашего века, англичанин Леонард Вулли открыл в Уре, в Южной Месопотамии, памятники правителей, покоившихся под слоем песка и глины толщиной в несколько метров, который могло нанести лишь большое наводнение, — возможно, то самое, о котором говорится в эпосе о Гильгамеше и позднее почти теми же словами в Библии. Существование шумеров было доказано.

Что же касается взаимосвязей письма шумеров и ассиро-вавилонского письма, как и других типов письма древнего Востока, то пусть об этом расскажет Бедржих Грозный:

«Вавилонское письмо — самое древнее письмо мира. Египетское иероглифическое письмо возникает приблизительно в начале или непосредственно перед началом царствования первой египетской династии, около 3000 года до Рождества Христова. Ввиду существовавшего в то время довольно тесного культурного общения между Передней Азией и Египтом не исключено, что на возникновение египетского иероглифического письма оказало воздействие письмо вавилонское… Начиная с урукской эпохи, то есть с 3200 года до Рождества Христова, вплоть до Рождества Христова клинопись применяется не только в самой Вавилонии, но в некоторые эпохи почти по всей Передней Азии. Ею пользуются ассирийцы, хурриты, хетты и жители Ханаана. В измененном виде клинопись бытовала также в Урарту — Армении и в более позднем Эламе, тогда как аморитяне (или финикийцы?) и персы изобретали собственную клинопись…

Вполне вероятно, что урукские тексты писаны уже по-шумерски. Относительно надписей джемтет-насрской эпохи [3100–2900 годы до нашей эры] это уже установлено. Следовательно, шумеры являются изобретателями вавилонской клинописи, которую первыми заимствуют у них вавилоняне-семиты, аккадцы…»

Это цитата из последнего большого труда Бедржиха Грозного «Древнейшая история Передней Азии, Индии и Крита» (1949). И если мы посетим любой кабинет клинописи в любом университете мира (ближайший к нам находится в Праге' на Целетной улице, 20, куда перевезен и бывший кабинет академика Грозного) и, рассматривая копии и оригиналы месопотамских клинописных текстов на глиняных таблицах, спросим, как эти письмена расшифровываются, мы получим тот же ответ, что и в египтологическом кабинете по поводу иероглифов:

— Теперь мы эти письмена больше не расшифровываем, мы их читаем.

Глава шестая. МЕТОД ГРОЗНОГО

Фантазия, укрощаемая критичностью

Центр тяжести всей работы Шампольона, Гротефенда и Роулинсона составляла расшифровка неизвестногописьма. Когда же они в принципе решили эту сложнейшую проблему и перешли к расшифровкеязыка, на котором были написаны тексты, перед ними стояла задача более простая, чем перед Грозным, когда он оказался лицом к лицу с хеттским языком.

Напомним: Шампольон располагал дословным греческим переводом иероглифической надписи, а у Роулинсона было много опорных точек в виде имен собственных и географических названий, взаимосвязь которых угадывалась без труда, что позволило выявить следующие слова и их перевод. Вавилонские и эламские надписи на Бехистунской скале поддавались переводу на основе древнеперсидского варианта. Для их расшифровки, как и при чтении ассирийских и шумерских текстов, в распоряжении исследователей были потом словари и грамматики ниневийской школы писцов. Все это нисколько не умаляет заслуг этих ученых, но у Грозного ничего подобного не было. Никаких билингв, которые позволили бы ему применить метод Шампольона, Никаких опорных точек и словарей, которые допускали бы возможность действовать наподобие Роулинсона. Не мог он опереться и на частичные открытия других ученых — их просто не было.

Перед ним стояла задача объяснить незнакомый язык, исходя из него самого. Речь тут шла не о пресловутом решении уравнения с двумя неизвестными. Скорее другое выражение характеризует его положение: «создавать на пустом месте».

Метода для этого не существовало. «Если нет метода, его нужно создать!».

Спустя ровно 30 лет с того дня, как он нашел окончательный ответ на жгучее «С чего начать?», с которым в конце августа 1914 года уезжал из Стамбула, Грозный дал интервью редактору пражского журнала «Новы Ориент» (журнал вышел в январе 1946 года). В этом интервью он объяснил свой метод:

«Мой рабочий метод в общем прост, как колумбово яйцо… Прежде всего и главным образом все зависит от большого упорства, я бы сказал даже упрямства, с которым я подхожу к каждой научной проблеме. Я считаю, по крайней мере в отношении своей области — филологии и истории древнего Востока, — что неразрешимых научных проблем нет. Каждая, пусть самая загадочная, восточная надпись или текст должна иметь свой простой смысл, которого всегда можно в конце концов доискаться. Я не отступаюсь, пока наконец не доберусь до этого смысла. Я читаю надпись сто, двести, триста раз подряд, пытаясь найти малейший намек, ту самую опорную точку, опершись на которую, подобно Архимеду, можно было бы выявить хотя бы общий смысл текста.

При таком изучении мне очень помогает то обстоятельство — прошу не считать нескромностью эту констатацию простого факта, как и вообще этот разговор о моем методе, — что уже в молодости, в гимназические и студенческие годы, а также в пору дальнейших занятий я познакомился со всеми языками и разновидностями письма древнего Востока. Правда, в разной степени, поскольку изучение одной только клинописи требует в наши дни всей человеческой жизни. Тем не менее каждым из этих языков я овладел настолько, что разбираюсь в их элементах и в случае необходимости могу быстро в них ориентироваться.

За всю свою жизнь я прочитал бесконечное количество древневосточных текстов и настолько усвоил их интонацию, их содержание и вообще дух древнего Востока, что, вероятно, с легкостью мог бы сам писать подобные тексты.

Подготовленный таким образом, я принимаюсь за каждый загадочный древневосточный документ с твердой решимостью не привносить туда ничего от себя, полностью ему подчиниться, я бы сказал, поддаться ему, полностью с ним отождествиться, рассматривать его как некий независимый текстовой индивидуум, в образ мыслей которого я должен безоговорочно и целиком вжиться. Это слепое, почти мистическое отношение к древневосточным текстам очень помогает мне при их толковании. Когда имеешь возможность сравнивать детали древневосточного материала, нетрудно потом найти даже в самом загадочном восточном тексте какую-нибудь зацепку, слово или имя, или какой-нибудь знак, который заставит отозваться в памяти, может быть, и очень далекие, но уже знакомые языки, тексты, письмена. Потом, как правило, хватает малейшего намека, чтобы определить круг тем данной надписи, а затем, выясняя деталь за деталью, установить смысл всей надписи. Мне всегда это немного напоминает проявление фотографической пластинки. Пройдет довольно много времени, прежде чем перед вами появится крохотная точка — первый признак изображения. Потом все явственнее и явственнее проступают его контуры, пока оно не проступит целиком во всех своих подробностях…

Правда, в нашем деле имеет значение не только доскональное знакомство с научным материалом, но и известные комбинаторные способности, игра воображения, интуиция, ясновидение. Мои научные противники иногда упрекают меня за буйство фантазии и дерзкие гипотезы, за «романтизм». Но они не учитывают, что, с другой стороны, мою фантазию очень укрощает свойственная мне критичность. Хочу подчеркнуть, что я вовсе не цепляюсь за свои гипотезы. Я с радостью и большим удовлетворением жертвую своими самыми прекрасными гипотезами, как только дальнейшее изучение приводит меня к подлинно научной истине. Только к ней и стремлюсь я в моих работах».

Этих сведений вполне достаточно для того, чтобы составить общее представление о методе Грозного. Теперь посмотрим, как ученый поступал конкретно при дешифровке хеттских текстов.

Словари, составляемые по окончаниям

Не часто исследователь продвигается к цели по неизученной местности напрямик и не часто прямой путь является наикратчайшим. Поэтому нельзя не удивляться тому, как мало использовал Грозный «право на блуждания», неотъемлемое право каждого ищущего. Даже то, что он сам поначалу считал окольным путем, в конце концов быстрее приводило его к цели.

Его образ действий дает блестящий пример научной осмотрительности и методичности, а также смелости и того «упорства, даже упрямства», без которых еще никто не достиг чего-либо значительного.

Первые шаги после визита вежливости, нанесенного руководителям Оттоманского музея, привели Грозного к экспозиции, вернее, в подвал, где он намеревался получить представление о количестве материала, который ему надлежало обработать. Фрагментов и целых таблиц из Богазкёйского архива насчитывалось около 20 тысяч. Это поразительное увеличение их числа объяснялось не столько новыми находками, сколько способом их транспортировки в товарных вагонах «для обычных грузов».

Установив количество таблиц, Грозный поставил перед собой следующую задачу: возможно точнее определить место, где они были найдены, чтобы получить хотя бы самое общее представление о характере надписей. Если, скажем, они найдены в каком-нибудь храме, то можно предположить, что это религиозные тексты; если на каком-нибудь складе, то, возможно, речь идет о хозяйственных записях.

Учитывая характер археологических методов, которыми велись раскопки в Богазкёе, приходилось рассчитывать главным образом на память Макриди.

Второй задачей было классифицировать таблицы по месту их нахождения и возможным взаимосвязям.

Современный исследователь, узнав, в каком состоянии находится материал, пожалуй, упаковал бы свои чемоданы и вернулся в командировавший его университет, чтобы организовать комиссию экспертов и выработать с ней долгосрочный план работ. Грозный же отправился в ближайший канцелярский магазин, купил несколько ученических тетрадей и решил не терять ни минуты. «Я принялся за эту работу без всякого предубеждения, не имея ни малейшего понятия о том, к каким результатам она приведет».

Таблицы, которые ему предстояло обработать, были привезены главным образом из трех мест: во-первых, с западного склона Бююккале, из городского акрополя, в основном из развалин находившегося там большого дворца, их раскопали в 1906–1907 годах, частично — в 1912 году (группа А); во-вторых, из нескольких комнат восточного крыла крупнейшего строения в Богазкёе, которые О. Пух-штейн принял первоначально за храм; Э. Майер позднее определил, что это царский дворец; таблицы были найдены там в 1907 году (группа Б); в-третьих, со склона между акрополем и этим дворцом, где их нашли в 1906–1907 и 1912 годах (группа В).

Грозный сосредоточился прежде всего на группе Б (Фигулла — на А), в которую входили крупнейшие и наиболее сохранившиеся таблицы.

«Осмотр и очистка фрагментов, поиски и склеивание относящихся друг к другу кусков было делом нелегким и отнимало много времени, — пишет он в «Предварительном сообщении», — но результаты этой работы — реставрированная таким образом таблица — щедро вознаграждали исследователя за приложенные усилия».

Затем вместе с Фигуллой он начал снимать копии с реставрированных таблиц. Многие из них нельзя было прочитать полностью: недоставало части текста или до неузнаваемости были стерты знаки. Проблему разночтения знаков оба ученых разрешали, насколько это было возможно, тут же, на месте и в дружеском согласии. А когда звонок извещал о закрытии музея, Грозный возвращался домой, в Азию, чтобы продолжить работу.

В первую очередь он переписывал слова с таблиц латинскими буквами и выявленные словесные фонды расписывал потом на отдельные карточки из картона. Карточки он располагал в алфавитном порядке, а затем систематизированные таким образом слова заносил в словарь — в первый словарь хеттского языка, словарь, где наличествовала пока лишь левая половина, но зато справа оставалось свободное место, потому что оптимизм Грозного был безграничен. «Нет неразгадываемых языков!»

Много раз боролся он с искушением написать на правой стороне разгаданное выражение, ведь хеттское harmi звучит так же, как harmi в древнеиндийском, где это слово означает «есть»; daai напоминает славянское «дай, давай» или латинское dare («давать»); хеттское para звучит в точности как греческое para, что означает «прочь»… «Обдумай первую строку, начало важно!» — повторяет он вместе с Фаустом, стоявшим перед подобной, но во много раз более легкой проблемой при переводе Библии с еврейского языка. Грозный боролся с искушением потому, что, во-первых, значение слов невозможно разгадать изолированно, вне связи с контекстом, и, во-вторых, эти одинаково звучащие слова относятся к индоевропейским языкам, а откуда мог взяться индоевропейский язык в сердце Малой Азии три тысячелетия назад?!

Итак, Грозный оставляет пустой правую сторону своего словаря и «чувствует, что необходимо продолжать поиски». Может быть, попробовать пойти в противоположном направлении?…

В противоположном направлении? Именно! И он начинает составлять словарь незнакомых слов a tergo, по окончаниям.

Можно себе представить, что это была за работа… Но на той стадии это был единственный способ найти свою «точку опоры», разгадать грамматические формы неизвестного языка. Пусть Грозный и не знал, какое понятие скрывается за тем или иным словом, пусть он не знал, какое слово является существительным, какое — глаголом, какое — местоимением, но ведь для того он и проделывал все это, чтобы узнать! Тогда на берегах Мраморного моря эта работа не привела ни к чему. Сотни карточек были исписаны такими группами слов: i-ya-mi, i-ya-si, i-ya-zi, i-ya-u-e-ni, i-ya-at-te-ni, i-ya-an-zi. Но однажды в Вене он разместил их, и отнюдь не случайно, так:

Он вывел спряжение хеттского глагола iyauwaar в настоящем времени, зная уже, что он означает «делать».

И у этого глагола были те же самые окончания, что и у древнеиндийского yami («есть») или греческого tithemi («класть»)!

Меньше чем через год после возвращения в Вену Грозный понял, что нелегкий путь через словари a tergo вел прямо к цели. Правда, тогда в Стамбуле он не мог этого предполагать. Хаос клинописных знаков был еще более необозрим, чем кривые улочки в районе порта, где невозможно ориентироваться даже по шпилю Галатской башни, если вас и отделяет от нее не более ста шагов.

Тогда он стал искать иной путь, более простой. Он нашел его в идеограммах, как мы уже говорили, в клинописных знаках, означающих целые слова, целые понятия, а иногда и имена собственные. Эти идеограммы, по крайней мере их большинство, были характерны для всех видов аккадской клинописи, которая в основном позаимствовала их еще из шумерского письма. Каждую идеограмму вавилоняне читали по-своему, ассирийцы — по-своему, хетты — тоже по-своему, но знак был один. О том, как такие знаки-идеограммы произносились в хеттском языке, Грозный тогда еще ничего не знал, но совершенно безошибочно определил их значение. Подобно тому как человек, не владеющий ни одним из иностранных языков, отлично понимает, что значит, например, «1963» во французском, немецком, английском или каком-либо другом тексте, хотя и не знает, что французы пишут это так: mille neuf cent soixante-trois (a произносят примерно «мийнёфса суаса труа»); немцы — neunzehnhundertdreiundsechzig) и т. д. Больше того, этот человек поймет такое число и в тексте, написанном не латинскими буквами, а например кириллицей.

Переписывая хеттские таблицы, Грозный увидел, что «таких идеограмм, слава Богу, много». Хотя у них и были совершенно непонятные окончания, тем не менее… Он нашел идеограммы для царя (шумерское LUGAL), для человека (шумерское LU), для города (шумерское URU) и другие. К сожалению, пока вне контекста, который вызвал бы в нем «какой-либо отклик, хотя бы и глухой».

Однако он верил, что ему удастся связать их контекстом, что счастье ему улыбнется — счастье, которое нужно завоевать, что ему поможет случай — случай, который подвертывается лишь подготовленным. Он вновь и вновь исследует тексты в своих стамбульских тетрадях, «сто, двести, триста раз…»

А потом настал великий день.

«Сейчас хлеб будете есть, воду потом будете пить»

В последнее августовское воскресенье 1915 года взгляд ученого остановился на фразе:

Из всего этого он понял лишь одно «слово»: клинописный знак, который на аккадском языке произносился как NINDA и означал (вернее, мог означать) «хлеб».

Когда он потом переписал эту фразу в упрощенном виде и клинописную идеограмму для «хлеба» заменил словом NINDA, получилось следующее:

nu NINDA-an ezateni wadar-ma ekuteni

А теперь дадим ученому возможность самому изложить ход своих мыслей, обратимся к уже упоминавшемуся «предварительному сообщению», название которого гласило: «Решение хеттской проблемы».

«Сначала в этом предложении мне было известно значение лишь идеограммы, то есть словесного знака NINDA, который в клинописи означает «хлеб». В — an я установил на основании других мест окончание хеттского четвертого падежа единственного числа мужского рода. В предложении, где речь шла о хлебе, можно было также предполагать наличие эквивалента для «есть». Это следовало и из сравнения группы e-iz-za-at-te-ni с латинским edo, древневерхненемецким ezzan, немецким essen и т. д., означающими «есть». Другие места делали возможным предположение, что te-ni является окончанием второго лица глагола множественного числа настоящего времени действительного залога, имеющим также значение будущего времени. Таким образом, e-iz-za-at-te-ni, которое читается как ezzateni, означает «едите». Само собой напрашивалось сравнение хеттского пи с древнеиндийским пи, греческим пу, древневерхненемецким пи, немецким nun, чешским пупі («ныне», «теперь»). После этого нетрудно было заметить, что следующее предложение wa-a-tar-ma e-ku-ut-te-n(i?) параллельно первому, только что разъясненному. И wa-a-tar, параллель к NINDA-an, «хлебу», могло скорей всего означать тоже какую-то незамысловатую пищу. Тотчас возникала аналогия с английским water, древнесаксонским watar, немецким Wasser и т. д., которые означают «вода». Из этого, следовало тождество: хеттское wa-a-tar — «вода». E-ku-ut-te-n(i?) опять-таки могло означать глагол второго лица множественного числа настоящего времени. А раз в качестве объекта предполагалась «вода», то в силу параллели с первым предложением было весьма вероятно, что ekutteni означает «пьете». Привлечение похожих и родственных по значению слов из других индоевропейских языков повлекло за собой сравнение хеттского eku — «пить» с латинским aqua — «вода» (ср. нововерхненемецкое Ache). Параллель e-iz-za-at-te-ni и e-ku-ut-te-ni с edo и aqua была подкреплена также другими местами, где стоят рядом a-da-an-na и a-ku-wa-an-na, что, по-видимому, означает «есть (и) пить». A-da-an-na мы сравниваем прежде всего с древнеиндийским adanam («еда», «корм»), a a-ku-wa-an-na — с латинским aqua («вода»). Хеттское окончание та, вероятно, должно иметь значение «потом» и его можно сравнить с греческим тёп, та. Перевод приведенной выше фразы будет, следовательно, таков (при этом контекст требует будущего времени): «Сейчас хлеб будете есть, воду потом будете пить».

Фраза действительно означала это. Она была первой, которой отозвался людям нашего века хетт, живший три тысячелетия назад.

С хлебом и водой вышел Грозный на широкую, уходящую вдаль дорогу, чтобы до конца раскрыть тайну оживающего языка хеттов.

После соответствующего сравнения он перевел:

«Сперва я сравнил e-es-mi с индоевропейским esmi, древнеиндийским asmi, старославянским есмъ, греческим eimi («быть»). Следовало ожидать, что функцию подлежащего в предложении с esmi будет выполнять местоимение первого лица единственного числа. Из сравнения хеттского u-ug-ga с латинским ego вытекало, что это местоимение — «я».

SALAnnannas, как показывает детерминатив SAL, — женское имя».

Теперь кроме двух существительных, означающих два основных вида пищи человека, Грозный выявил и три важнейших глагола: «быть», «есть» и «пить». Неплохой результат более чем годичного труда!

Ничто не окрыляет так, как успех. С жаром принялся Грозный за фразу, которая привлекала его несколькими идеограммами. Он прочитал ее: «Когда люди городов земли Египетской услыхали об уничтожении города Амка на (этой) земле, их охватил страх». Затем он принял во внимание угрозу его величества: «А если что непотребное содеете против меня, то и я, ваше солнце, зло причиню вам!» И словарь Грозного быстро обогащается самыми обиходными словами: «война», «калека», «завоевание», «пленение», «угроза», «пленные»… «Когда же этот лексикон будет выражать лишь исторические категории, когда же войны исчезнут, как чума, как кровная Месть, как дуэли?!»

Пацифист в форме рядового солдата готовится к решающему наступлению. Он готовится к нему по всем правилам военной стратегии: расшифровывает донесения хеттских военачальников, читает секретную корреспонденцию хеттских дипломатов, а затем штурмует последние укрепления, ограждающие последние тайны хеттского языка. Он берет их приступом во имя науки, во имя человечества.

Одновременно с открытием тайны Хеттского царства Грозный приподнимает завесу и над его общественным устройством. К своему величайшему изумлению, он обнаруживает, что хеттские правители в отличие от всех известных правителей древнего Востока были не абсолютными монархами, а чем-то вроде конституционных монархов, как говорит он, модернизируя исторические категории. Кроме них существовал «государственный совет», тулия, а также «народное собрание», панкус. Но больше всего удивило Грозного своей гуманностью хеттское законодательство.

Уже первые статьи хеттского свода законов показывали, что это совершенно особое законодательство во всей истории древнего Востока. В то время как египетские, еврейские, ассирийские, вавилонские своды законов отличались величайшей свирепостью (скажем, более двух третей законов о наказании из кодекса Хаммурапи стереотипно повторяют: «…тот будет умерщвлен», а принцип «око за око, зуб за зуб» соблюдается здесь буквально), меры наказания в хеттском законодательном праве — по крайней мере для свободного населения — были чрезвычайно мягки. И уже совсем по-современному хеттское право различает, совершено ли преступление умышленно или нет: например, убийство, «умерщвление человека», совершенное преднамеренно, карается вдвое строже, чем убийство, в котором «повинна лишь рука обвиняемого».

Грозный продвигался вперед, преодолевая труднейшие и каверзнейшие препятствия. Приведем для примера — не боясь риска, что какой-нибудь читатель этот раздел вообще пропустит, а другой прочитает его дважды, чтобы в полной мере уяснить, какие же проблемы тут вставали, — приведем хотя бы одну статью хеттского свода законов, расшифровку которого Грозный опубликовал еще в своем «Предварительном сообщении». Вот этот текст, переписанный латинскими буквами, и дословный его перевод.

Размер шрифта обусловлен здесь тем, что строчными буквами напечатаны хеттские слова, а заглавными — идеограммы. Но этим не исчерпывается сложность текста. Слово «мужчина» в оригинале выражено шумерской идеограммой LU (как вариант Грозный приводит еще детерминатив AMEL). EL.LUM — «свободный» написано по-аккадски. KAT.ZU (по нынешней транскрипции SU.ZU) — «его рука» написано комбинированно: слово «рука» (SU) написано по-шумерски, а притяжательное местоимение «его» (ZU) — по-аккадски (то же самое, как если бы мы в словацком тексте написали — seine manus, прибегая к комбинации немецкого и латинского языков). Точно так же в основе словосочетания «его нога» лежит шумерская идеограмма для «ноги» GIR (Грозный приводит еще и SEP), к которой добавлено аккадское притяжательное местоимение (в данном случае SU). Слова «20 (10) сиклей серебра» написаны по-шумерски. Грозный поставил после них вопрос, поскольку не был уверен в правильности их прочтения; однако позднее достоверность расшифровки этих слов, так же как и слов kar-ma-la-as-sa-i, была подтверждена. Слова, напечатанные строчными буквами (tak-ku, na-as-ma и др.), написаны аккадским письмом на хеттским языке по фонетическому принципу.

Сколько всего должен знать хеттолог, чтобы только прочесть хеттский текст, не говоря ужео переводе! Приходилось ли когда-нибудь Шерлоку Холмсу разрешать подобные головоломки?! Не было ли попавшее в руки детям капитана Гранта письмо, размытое соленой морской водой, гораздо понятнее и разборчивее? Приведенная статья не была выбрана умышленно как пример трудности прочтения, этообычныйи к тому же прекрасно сохранившийся хеттский текст, который Грозный дешифровал и перевел уже на первом этапе своей работы.

Самое удивительное открытие

Однако сюрпризы этим не исчерпывались. И самый большой был еще впереди — хеттский язык оказался индоевропейским языком!

Индоевропейское происхождение языка указывало и на индоевропейское происхождение народа, который на нем говорил. Откуда же, однако, взялся в Малой Азии индоевропейский народ, создавший своеобразный политический уклад, своеобразное законодательство, своеобразную культуру еще во времена догомеровской и даже домикенской Греции? Пока на этот вопрос ответа нет…

Поразительное открытие Грозного, разумеется, не было результатом случайного озарения. Напомним, что подобную идею высказал еще в 1902 году Й.А. Кнудтсон, но впоследствии под давлением критики со стороны всех филологов и историков он отказался от нее. Когда Грозный принимался за дешифровку хеттского языка, он разделял общепринятую во всем ученом мире точку зрения, что хеттский язык — язык семитский. Ведь и участвовать в работе по изданию наследия Винклера его пригласили как семитолога. Грозный разделял эту точку зрения, но — и это главное — не делал на нее ставки. Без всяких предрассудков, «готовый пожертвовать даже самой восхитительной гипотезой», ученый продолжал работать, и, когда убедился, что факты не укладываются в общепризнанную теорию, он не провозгласил «тем хуже для фактов», но пришел к выводу, что, «кажется, эта теория несостоятельна».

При этом теория о семитском происхождении хеттов строилась не на песке. Одним из сильнейших аргументов был физический облик хеттов. Он предстал перед нами, запечатленный в реалистических рельефах на стенах карнакского Рамессеума (около 1250 года до нашей эры), на гробнице фараона Харемхеба (около 1310 года до нашей эры), а также в многочисленных скульптурных изображениях, найденных на местах раскопок хеттских памятников в Малой Азии. Для хеттов характерны крупный загнутый книзу нос и скошенный лоб; их расовый тип абсолютно не индоевропейский, а ярко выраженный семито-армянский.

Однако вскоре этот аргумент был опрокинут документами, касающимися политического и военного уклада хеттов. Опрокинут исключительно просто и решительно, но об этом позднее.

К мысли, что хеттский язык относится к группе индоевропейских языков, Грозный впервые пришел, составляя свои словари на основе окончаний. Сперва хеттские окончания показались ему невероятными, но потом он разгадал слово wadar («вода») и вывел схему его склонения, и тут он увидел, что в мире науки нет ничего невероятного.

Первый и четвертый падежи хеттского слова «вода» совпадают — wadar. Однако во втором падеже вопреки ожиданиям семитологов появляется форма не wadaras, a wedenas. Третий и шестой падежи — wedeni, седьмой — wedenit. «Удивительное склонение, — констатирует он, — в нем происходит чередование суффиксагс суффиксомп- явление, с которым мы встречаемся и в других индоевропейских языках. Например, греческое слово, обозначающее воду, hydor, во втором падеже принимает форму hydatos, которое возникло из первоначального hydntos (ср. также, например, латинское femur — второй падеж feminis)…»

Подобное родство с индоевропейскими языками Грозный выявляет потом и в спряжении глаголов, и в склонении местоимений. И, наконец, особенно наглядно оно дает себя знать в лексике. В «Древнейшей истории Передней Азии, Индии и Крита» (на страницах 108–109) автор приводит ряд примеров, доказывающих индоевропейский характер хеттского языка, в чем может убедиться даже тот, кто не является по профессии филологом-востоковедом, а имеет лишь классическое школьное образование.

«Следующими доказательствами явились причастия на nt, как, например, хеттское humanza, родительный падеж — humandas — «целый», образованное наподобие латинского ferens — ferentis — «несущий». Целый ряд хеттских местоимений оказался также индоевропейского происхождения. Например, хеттское ug (а) — «я» напоминает латинское ego; хеттское amugg (а) — «меня» напоминает греческое emege; хеттское zig(a) — «ты» напоминает греческое sege — «тебя»; хеттское mis — «мой» напоминает латинское meus; хеттское tis — «твой» напоминает латинское tuus; хеттское kuis — «кто» — латинское quis; хеттское kuit — «что» — латинское quia; хеттское kuis kuis — «любой» — латинское quisquis; хеттское kuiski — «кто-нибудь» — латинское quisque; хеттское kuitki — «что-нибудь» — латинское quidque и т. д.

Из хеттских слов, которые уже на первый взгляд можно принять за индоевропейские, приведем следующие: хеттское patar — «крыло», древневерхненемецкое fedara, нововерхненемецкое feder — «перо»; хеттское dalugasti — «длина», «протяженность», праславянское *dlbgostb; хеттское nebis — «небо», чешское nebe, nebesa; хеттское mekki — «много», греческое megas — «большой»; хеттское wassuwar — «одежда», латинское vestis — «одежда»; хеттское esmi — 1л. ед. ч. глагола «быть», индоевропейское esmi, чешское jsem; хеттское spandti — «совершаю жертвоприношение», греческое spendei; хеттское kittari — «лежит», греческое keitai и т. д.

Эти примеры, число которых можно легко умножить, доказывают, что хеттский язык — язык индоевропейский и по характеру некоторых своих звуков относится к западноиндоевропейской группе языков «кентум».

К группе «кентум» принадлежат языки, в которых числительное 100 произносится с коренным «к», например греческий, латинский и романские языки, кельтский и все германские. Другая группа называется «сатем», потому что числительное 100 произносится через «с»; сюда относятся все языки славянские, балтийские, иранские, индийские, а также армянский и албанский.[5]

И Грозный еще точнее определяет место хеттов в семье индоевропейских народов. Хеттский язык непосредственно примыкает к итало-кельтским языкам, прежде всего к латинскому, и является также родственным славянским языкам.

«Выходит, древние хетты приходились нам дядюшками!»

Говорили ли хетты по-хеттски?

«Однако Богазкёйский архив хеттских владык, тайна которого благодаря этой дешифровке была раскрыта, продолжал преподносить сюрприз за сюрпризом. Дело в том, что в нем сохранились немногочисленные тексты на неведомом языке, который совершенно отличался от индоевропейского хеттского и который вопреки этому называли в древности hattili «по-хеттски», то есть «языком города Хатти», иначе — хаттийскимязыком, илихеттским! В религиозных текстах, написанных на индоевропейском хеттском языке, мы повсюду наталкиваемся на иноязычные литии, молитвы и заклинания, о которых там говорится, что они — на языке hattili, то есть на хаттийском языке. Следовательно, мы можем констатировать, что во время хеттских богослужений некоторые песнопения звучали на хаттийском языке. Но в отдельных литургических текстах хаттийские литии переведены на индоевропейский хеттский язык».

Этот незнакомый язык, открытый Грозным при чтении хеттских текстов, был, по-видимому, более древним языком, которым пользовались во время богослужений, так же как католики различных национальностей — латынью. В этом отношении все было ясно и тем не менее…

Что это был за язык и какой народ говорил на нем?

Был ли он уже давно мертв или еще жил одновременно с хеттским?

Структура этого языка показывает, что он не являлся ни индоевропейским, ни семитским. К какой же группе он в таком случае принадлежал?

Ответы на эти вопросы лишь приблизительны; весьма вероятно, что это был язык коренного населения Хеттского царства; возможно, что в период расцвета государства хеттов он был уже мертв; не исключено, что он был родствен северо-восточно-кавказским языкам.

Но это уже, собственно, вопросы второстепенные. Поскольку этот богослужебный язык назывался хаттийским, или хеттским, то как же тогда назывался тот индоевропейский язык, который мы называем хеттским? Или — на каком языке говорили хетты?

Предоставим слово опять Бедржиху Грозному:

«Так пришли к парадоксальному выводу, что хаттийским, или хеттским, языком следует, по сути дела, называть тот более древний, не индоевропейский малоазиатский язык, а индоевропейский хеттский язык, язык первооснователей Хеттской империи, назывался, вероятно, иначе.

В одном хеттском тексте этот язык обозначается словом nasili, в котором я сначала усмотрел притяжательное местоимение 1-го лица множественного числа, подобное латинскому nos, то есть «наш» в смысле «в нашем языке», «по-нашему»… Правильное объяснение названию индоевропейского хеттского языка nasili я дал позднее, обратив внимание на одну старинную хеттскую надпись, автором которой был хеттский царь Анниташ XVIII (?) века до Р. Хр. Этот царь вскоре после вторжения индоевропейских хеттов в Малую Азию объединил отдельные малоазиатские царства или княжества в единую могущественную империю. Одновременно он перенес свою резиденцию из города Кушшар в город Нешаш, вероятно, позднейшую Ниссу, которую он великолепно отстроил. Нешаш явилась первой столицей империи, созданной индоевропейскими хеттами. Учитывая эти обстоятельства, можно предположить, что, подобно тому как название языка hattili произошло от города Хатти, язык индоевропейских завоевателей был назван по имени города Нешаш — nasili — «по-несийски», то есть языком несийским (чередование гласных а-е в хеттском языке довольно распространено). Это предположение подтвердилось другой надписью, в которой индоевропейский хеттский язык назван nesummili — «по-несийски», что еще явственнее связано с названием города Нешаш.

Итак, нешиты, или неситы, — вот подлинное название индоевропейских хеттов».

Швейцарский филолог Эмиль Форрер в 1919 году высказал предположение, что этот язык правильнее называть канесским, по имени города Канес, и предложил употреблять не «хетты», «хеттский язык», а «канесане», «канесский язык», но это предложение было отвергнуто научным миром.[6] Древнеевропейские, египетские, вавилонские и «новоевропейские» наименования Chatti, Heth, Het (из которых потом возникло немецкое Hethiter, английское и французское Hittites и т. д.) уже слишком прижились, чтобы можно было что-то изменить. Кроме того, название, предложенное Форрером, само по себе спорно. Сейчас ученые всего мира, за малым исключением, признают, что установленное Грозным имя хеттов верно или по крайней мере весьма правдоподобно. Однако решено оставить традиционное название — хетты, — за сохранение которого ратовал и сам Грозный.

Ни к чему создавать искусственные осложнения путем замены одного названия для хеттского языка другим. Достаточно тех хлопот, которые доставляет нам Богазкёйский архив. Ведь кроме упоминавшихся там нашлись тексты еще на нескольких языках, о которых также дошли сведения со времен Хеттского царства.

Прежде всего это лувийский язык порабощенных крестьян, по всей видимости, индоевропейского происхождения.[7] Затем — хурритский, сейчас уже достаточно изученный неиндоевропейский, вероятно, родственный языку населения Урарту, древней Армении. И, наконец, палайский, видимо, индоевропейский, на котором говорили жители города и области Пала. Если прибавить к этому еще вавилонский язык как язык дипломатии и ассирийский как деловой язык ассирийских купцов (а также древних колонистов), то можно говорить о «Восьми языках Богазкёйского архива», так назвал свою работу, вышедшую в 1919 году, Форрер.

Однако пора уже выбраться из этого лингвистического столпотворения. Хетты остаются для нас хеттами, хотя сами они называли себя неситами; и говоря об их языке, мы употребляем название хеттский, а не несийский. А коренных жителей Хеттского царства, язык которых употреблялся впоследствии лишь при богослужениях, мы называем хаттийцами или, что еще точнее, протохеттами.

Решение хеттской проблемы

«Решение хеттской проблемы» — так назвал Грозный свое «предварительное сообщение», которое он опубликовал в 56-м номере «Известий Германского востоковедческого общества в Берлине», вышедшем в декабре 1915 года. И это название полностью соответствовало действительности.

Первое сообщение о дешифровке хеттского языка ученый сделал 24 ноября 1915 года, выступив в берлинском Обществе по изучению Передней Азии; вскоре после этого, 16 декабря 1915 года, он повторил ту же лекцию в венском археологическом обществе «Эранос Виндобонензис». Одновременно с «Предварительным сообщением», вышедшим на немецком языке, Грозный написал небольшую статью для «Вестника чешской Академии наук, литературы и искусства», которая увидела свет перед самым Рождеством 1915 года. Статья называлась «Открытие нового индоевропейского языка».

Настоящую серьезную монографию он выпустил в 1917 году в лейпцигском издательстве Гинрихса. Судя по предисловию, Грозный закончил ее в сентябре 1916 года. Название монографии — «Язык хеттов, его структура и принадлежность к семье индоевропейских языков».

«Грозный на 246 страницах представил здесь поистине самую полную дешифровку мертвого языка изо всех когда-либо предлагавшихся, — написал К.В. Керам в 1955 году. — Здесь почти отсутствовали гипотезы, это уже не было нащупыванием пути, тут предлагались результаты».

Одним из первых, кто пришел к Грозному с поздравлениями, был Эрнст Вайднер. Его чувства так же понятны, как и чувства Скотта, который после длительного похода через ледовую пустыню Антарктиды увидел на полюсе флаг Амундсена. При этом Вайднер полагал, что своим открытием Грозный обязан прежде всего счастливому случаю: тому, что он имел возможность работать непосредственно в Стамбуле и что его начальником впоследствии был ленивый австрийский обер-лейтенант, тогда как он, Вайднер, с первого дня войны терпел от муштры узколобых прусских ефрейторов. Однако справедливости ради следует сказать, что концепция хеттского языка, предложенная Вайднером, в основе своей была ошибочной и что одна из первых надписей, которые дешифровал Грозный (Я Аннаннас), находилась не в Стамбуле, а еще в 1907 году была опубликована и, следовательно, доступна для всех. Но, несмотря на то что оба этих ученых спорили между собой, следует в интересах исторической правды отметить, что именно Вайднер назвал 24 ноября 1915 года, когда Грозный прочитал свою берлинскую лекцию, «подлинным днем рождения хеттологии».

Немецкая наука вообще встретила открытия Грозного с огромным воодушевлением. Его «Предварительное сообщение» на 33 страницах вышло сразу с двумя предисловиями. «Хеттская проблема решена!» — с нескрываемой радостью восклицал в первом из них Отто Вебер. А Эдуард Майер, в то время крупнейший историк древнего Востока, написал в другом: «Ни одно открытие из тех, которые расширяют и углубляют наши познания в древнейшей истории и культуре человечества, не может сравниться по своему значению и грандиозности с теми, о которых сообщает тут господин профессор Грозный!»

Но дело не ограничилось одними восторгами, столь редкими в устах сухих ученых типа Вайднера, Вебера и Майера. Раздались и голоса сомнения, появились противники.

Это было естественно. Сомнения — это автоматически срабатывающий аварийный тормоз, которым наука оснащается в собственных интересах и который для нее столь же необходим, как и критика. Дешифровка хеттского языка, выполненная Грозным, и включение хеттов в семью индоевропейских народов были столь же удивительным, сколь и далеко идущим открытием, и величайшая осторожность в его признании была вполне уместна.

Но, как это часто бывает, наряду с теми, кто выступил с деловой критикой, объявились и противники, которые избрали своей мишенью не существо вопроса, а личность автора: насколько сомнительна принадлежность хеттского языка к индоевропейским, настолько же сомнительна компетенция семитолога Грозного в данных вопросах. На все это, словно заключая дискуссию, Грозный ответил в своей лекции 14 марта 1931 года на проходившем тогда крупнейшем форуме мировой ориенталистики в Сорбонне. Ряд упреков он признал, к другим отнесся иронически: «Один из авторитетов, оспаривая мой метод, доказывал, что wadar не может означать «вода», поскольку де в хеттском языке первый слог этого слова долгий, а в индоевропейском это совершенно исключено. А посему вся теория профессора Грозного абсурдна!».

Что еще к этому прибавить? Разве то, что и после опубликования «Языка хеттов» Грозный продолжал свои изыскания и благодаря коллективным усилиям целого ряда филологов — специалистов по древнему Востоку, особенно Ф. Зоммера, Г. Элольфа, Э. Форрера, И. Фридриха, А. Гётце, Э. Стертевэнта, Г. Оттена и Э. Лароша — хеттский клинописный язык был дешифрован до мельчайших подробностей со всеми необходимыми уточнениями и доработками. А также, может быть, еще и то, что в 1948 году, оглядываясь назад, на грандиозное дело своей жизни, Бедржих Грозный мог с удовлетворением констатировать:

«После девяти лет самой придирчивой проверки всех моих доказательств и признания их справедливыми моя дешифровка хеттского языка и моя теория о его индоевропейском происхождении постепенно сделались достоянием науки, что теперь уже никто не ставит под сомнение».

III. ПОИСКИ, ЗАБЛУЖДЕНИЯ И НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ

Глава седьмая. ПО СТОПАМ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

«Ничего, кроме надежды»

После 28 октября 1918 года[8] осуществилась давняя мечта Грозного: его назначили ординарным профессором кафедры изучения клинописи и истории древнего Востока. Должность эта была предоставлена ему в Пражском университете. Как чеха, из венской библиотеки его уволили. И он об этом не жалел.

С тех пор наука перестала быть для него побочным занятием: с профессорским званием было связано и «жалованье».

Впервые войдя в свой новый рабочий кабинет на философском факультете Карлова университета (кабинет этот помещался в малопригодном доходном доме на Велеславиновой улице), Грозный задумчиво оглядел книжные полки. «Разумеется, науку делают люди, а не библиотеки и приборы. Но тут в самом деле нет ничего, кроме… надежды!»

Его работа началась с решения проблем, о которых он ранее не имел ни малейшего представления. Грозный значительно лучше разбирался в формулах вавилонских астрологов, чем в формулярах, которые ему нужно было заполнить, чтобы получить средства для создания кабинета клинописи. Когда ему удалось справиться с этим, он обнаружил, что, согласно бюджетной разнарядке, в его распоряжении на всё про всё пять тысяч крон. Такой суммы не хватило бы даже на годовую подписку на специальные журналы и пополнение уже существующей библиотеки. Бюрократия столкнулась с ученым самой непрактичной научной специальности, какую себе только можно представить… и все же ученый победил! (Позднее он объяснил суть своей тактики, основной принцип которой был весьма прост: «Только не поддаваться!») И если его упорство еще может не вызвать удивления, то поразителен организаторский талант, благодаря которому за несколько лет он создал свой кабинет; немалые заслуги принадлежат ему и в деле основания пражского Восточного института (1922 год), центра ориенталистических исследований, вскоре получившего международное признание.

«Для ученого нет оправданий, если он ничего не публикует. Ссылки на недостаток времени не более чем отговорки». Несмотря на изматывающую организационную работу, ему удается издать в 1919–1921 годах «Клинописные тексты из Богазкёя» (на Немецком языке), а в 1922 году — перевод «Хеттских законов» (на французском языке). Кроме того, он читает лекции в университете и пишет популярные статьи для ежедневной прессы — ведь «наука существует не только для ученых, народ имеет право знать ее достижения».

Мир видит в Грозном филолога, специализирующегося по древнему Востоку, сам же он считает себя историком.

Историком, намеревающимся исследовать самые темные и дальние уголки в прошлом Востока, вплоть до истоков человеческого рода. И тут, конечно, нельзя было обойтись без археологических исследований. Уже в 1920 году Грозный формулирует «Новые задачи археологии Востока», притом вполне конкретно, имея в виду возможный и необходимый вклад в нее чехословацкой науки. «Проблема хеттского языка разрешена, — говорит он в 1924 году, — сейчас мы уже можем в основных чертах переводить и понимать хеттские надписи. Но именно содержание этих надписей ставит перед нами новые вопросы, которые тоже требуют ответа. Хеттские надписи познакомили нас с рядом новых государств и народов, местонахождение которых в Малой Азии, Сирии и Месопотамии необходимо установить. Мы узнаем также новые языки, и каждый из них — новая проблема.

Для решения этих проблем нужны новые экспедиции на Восток и дальнейшие археологические раскопки, которые дали бы новый материал. С 1905 года, когда мы вместе с профессором Селлином вели раскопки в Таанаке в Палестине, я мечтал, что когда-нибудь и чехи предпримут подобные раскопки на Востоке…»

Первая чехословацкая археологическая экспедиция на Восток

Для раскопок на Востоке необходимы две вещи: разрешение и деньги. Потом уже достаточно вонзить заступ в один из сотен искусственных холмов, рассеянных по равнинам Месопотамии, Сирии или внутренних областей Турции, — и перед вами появятся развалины некогда цветущего города. Какого — «допотопного» или «раннехристианского» — это другой вопрос.

Грозный, разумеется, не собирался вести раскопки «вообще», независимо от того, что он обнаружит. «Я намерен способствовать выяснению некоторых проблем, возникших в результате решения хеттского вопроса или, по крайней мере, тесно связанных с ним». Своего давнего знакомого Халил-бея, который, несмотря на все совершившиеся в Турции перемены, остался директором Стамбульского музея, Грозный попросил выхлопотать для него разрешение на раскопки в Богазкёе. Но в ответе говорилось, что ввиду особой научной важности этого объекта «там, к сожалению, предполагает вести раскопки само турецкое правительство».

«После этого я попросил правительство в Анкаре дать мне разрешение на раскопку двух холмов, расположенных неподалеку от современного города Кайсери в Малой Азии и явно таящих в себе развалины древних поселений». Уже с 80-х годов прошлого столетия на кайсерийских базарах торговцы предлагали иностранцам клинописные таблички, относившиеся к III тысячелетию до нашей эры и найденные в местах, которые коренные жители хранили в строгой тайне. «Было важно с помощью систематических раскопок прежде всего установить местонахождение этих табличек. Речь идет о разгадке важной проблемы древнейшей истории Малой Азии».

«Второе ходатайство о разрешении раскопок я подал сирийско-французскому правительству в Бейруте. И здесь я тоже выбрал два холма. Первый из них находится за рекой Иордан, близ деревни Шех-Саад, к югу от Дамаска и к востоку от Тивериадского озера. Там уже давно нашли на поверхности статую в хеттском стиле и выветрившуюся египетскую надпись, в которой упоминался фараон Рамсес II… В той местности еще никогда не велись раскопки. Было важно установить, какая культура процветала в древности в этой плодородной стране».

Ходатайства были удовлетворены. Теперь дело было в деньгах. Грозный обращается с просьбой о помощи прежде всего к «господину министру финансов и Национальному собранию:…какой-нибудь грош найдется и для столь, казалось бы, непрактичных вещей». Он пишет «торговым, банковским и промышленным кругам». Ищет «Карнеджи и Рокфеллеров нашей науки» (совершенно забывая, каким образом подобные люди приобретают свои деньги, и наивно видя лишь их стипендиальные взносы и пожертвования). Прибегает к модным в ту пору аргументам («даже культурно отсталая Австро-Венгрия вела раскопки на Востоке сразу в двух местах»). Результат действительно заслуживал удивления:

«В течение полутора лет удалось собрать около 500 тысяч чехословацких крон, — пишет Грозный 6 апреля 1924 года в газете «Народни листы». -Я счастлив, что могу сообщить о первой такого рода экспедиции, которая наконец будет предпринята под чехословацким флагом».

Упомянутую выше, «на первый взгляд, крупную сумму» он сравнивает с гораздо более внушительными средствами, отпущенными другим экспедициям, высчитывает расходы на снаряжение и оплату наемных рабочих и заверяет общественность в том, что проявит величайшую экономность («члены экспедиции, вероятно, будут жить в палатках»). И в заключение добавляет: «Кампания этого года может означать лишь начало. Если уж мы вправе претендовать на приоритет в археологическом исследовании бывших Хеттской и Митаннийской империй, необходимо создать условия для того, чтобы эти исследования продолжались несколько лет… В надежде на это я и назвал в заглавии статьи нашу нынешнюю экспедицию Первой чехословацкой научно-исследовательской экспедицией на Восток».

Ревущая львица и фраза, стоившая полмиллиона

В состав экспедиции входили только два человека: Бодржих Грозный и архитектор Ярослав Цукр, ассистент Чешского политехнического института, который должен был осуществлять техническое руководство раскопками, чертить ситуационные планы и «по просьбе д-ра Обенбергера, директора Национального музея в Праге, коллекционировать для энтомологического отделения музея жуков, ранее в этих краях не обнаруженных».

В Бейруте их принял французский генерал Вейган, в свое время находившийся на военнно-дипломатической службе в Праге, и в духе тогдашних чехословацко-французских отношений обещал оказать им всестороннюю помощь; как выяснилось позднее, они ни разу не испытали в ней нужды. После проверки багажа (все снаряжение, включая раскладные кровати и обеденные приборы, они везли из Праги) члены экспедиции надели красные фески и отправились в «ветхозаветную страну Бассан». На автомобиле, в радиаторе которого вода нагрелась до кипения, они переплыли через каменную пустыню и пристали к берегу возле селения Шех-Саад. За ним возвышался холм с полуразрушенным храмом, посвященным Иову, которого якобы как раз в этих местах господь осыпал сомнительными проявлениями своей симпатии. Но это был всего-навсего раннехристианский храм, и Грозного он нисколько не интересовал. Зато его интересовали слои более древних культур, скрытые под этим холмом. И он разбил здесь палатку.

В пору экспедиции Грозного существовал неписаный закон, по которому началом всех работ являлось посещение старосты ближайшей к месту раскопок деревни. Хотя маленькие подарки и не были обязательными, но и в этих широтах люди гораздо больше любят получить что-нибудь, чем не получить ничего; стеклянные украшения из Яблонца издавна пользовались здесь доброй славой, особенно у дам, господа отдавали предпочтение карманным фонарикам, вечным карандашам и револьверам (которые, однако, дарить не рекомендовалось). Другим параграфом этого закона было долготерпение; археолог должен был ждать, пока «к делу» перейдет сам хозяин. После этого, как правило, можно было надеяться на обещание, что необходимое количество рабочих будет в том месте и в то время, где и когда уважаемый франк пожелает. Тут наш археолог мог с выгодой для себя заметить, что он не француз, не англичанин, не американец, а приехал из страны, откуда привозят сюда фески и издания Корана. И поскольку он не дал старосте повода сомневаться относительно вознаграждения за посредничество, то мог быть уверен, что все будет в порядке.

Сами же работы начинались в те годы — так же, впрочем, как и сейчас, — с инструктажа рабочих и сообщения о величине премии за каждую находку. Если Цукр и считал, что рабочий не должен получать премию за то, что входит в его прямые обязанности и за что, собственно, ему и платят, то лишь по неосведомленности в местных обычаях. Первоначально эти премии были вознаграждением, выдававшимся за каждую находку, чтобы землекопы не утаивали найденные мелкие предметы, и потому сумма вознаграждения примерно соответствовала цене древностей на черном рынке; позднее премии стали традицией, нарушать которую было нецелесообразно. Грозный знал все это еще из университетских лекций и из опыта предшествующих экспедиций.

«Мы начали раскопки 4 апреля этого года, — сообщает он в газете «Народни листы» 8 июня 1924 года, — как раз в том месте, где стоял хеттский лев (то есть «статуя в хеттском стиле», о которой он знал еще перед отъездом в Сирию). Не вызывает сомнений, что он стоял у входа в какое-то важное здание, может быть, резиденцию князя этого города… Здание это мы тоже нашли».

Кроме того, они нашли остатки зернового склада, три могилы (а в одной из них печать с изображением рыбы и «кожаную подошву от сандалии с железными гвоздями»), затем стены еще одного обширного здания. К этому зданию вела эстакада, около которой лежали обломки греческих статуй — среди них большой торс крылатой богини победы Ники.

«Важно, что неподалеку от места, где находился найденный нами хеттский лев, были обнаружены статуи, значительно более примитивные, чем упомянутые выше греческие скульптуры. Это прежде всего статуя ревущей львицы в хеттском стиле, рядом с ней на том же постаменте, вероятно, стояла статуя мужчины, от которой осталась только нижняя часть ног… Обе эти статуи, так же как и лев из Шех-Саада, в общем выполнены в так называемом хеттском стиле, но тем не менее нельзя считать эти скульптуры творениями хеттских мастеров. В стране Бассан издавна обитали аммориты, народность семитского происхождения, родственная иудеям, финикийцам, маовитам и т. д. Аммориты, владевшие некогда всем палестино-сирийским побережьем, с древнейших времен находились под влиянием шумеро-вавилонской культуры, а с 2000 года до нашей эры еще и под влиянием хеттской культуры… Неудивительно, что амморитское искусство второго тысячелетия до нашей эры носит явственные следы хеттского влияния…

Так, в результате наших раскопок в Шех-Сааде были впервые найдены аутентичные памятники амморитской культуры».

Перечитаем эту последнюю фразу еще раз. Каждый археолог подтвердит, что полмиллиона крон, предоставленных ученому «торговыми, банковскими и финансовыми кругами» и позволивших ему написать эту фразу, в сущности до смешного маленькая сумма в сравнении с ее значением.

После успешного завершения программы раскопок в Шех-Сааде Грозный с Цукром направились к холму Телль-Эрфад близ Алеппо (Халеба) в Северной Сирии. Возле селения с домиками из земли и необожженной глины, напоминающими перевернутые ласточкины гнезда, он откопал остатки греческих построек, не слишком его интересовавших, а под ними груды керамики и, главное, «массу терракотовых статуэток, представляющих местные хурритско-хеттские божества», в том числе «божественную троицу», относящуюся ко времени, когда до начала «христианской эры» оставалось еще не менее 20 столетий.

Но это было только «зондированием почвы». Основные раскопки должны были начаться в Турции, и целью их было ни много ни мало, как открытие местонахождения загадочных каппадокийских табличек. По многим признакам Грозный мог полагать, что оно находится в окрестностях Кайсери. «Мы отправились туда, исполненные надежны, что и здесь нам будет сопутствовать удача».

Из Бейрута они переправились морем в Мерсин, а потом поезд повез их по турецкой территории. За Аданой начинается взгорье, которое уже более двух тысячелетий считается самым негостеприимным уголком мира. Но Грозный любит Турцию и потому пишет: «Пейзаж в отрогах Тавра очень привлекателен: густые леса, то хвойные, то лиственные, перемежаются зелеными лугами, на которых пасутся стада. Но моя мысль занята историческими проблемами, связанными с этой местностью, прозванной греками Киликией Суровой, Kilikia Tracheia. Несколько лет назад на основе хеттских надписей я установил, что в Киликии Суровой нужно искать древневосточное государство Арцава, некогда покоренное хеттами. Однако прежде всего надо найти столицу этого государства…»

С тачками за тайной каппадокийских таблиц

Цель их пути — Кайсери, краевой центр с 60 тысячами жителей (в современном Кайсери 100 тысяч жителей), находился тогда в 190 километрах от железной дороги. Добраться туда они могли пешком, на телеге или в автомобиле. Рискнем отправиться вместе с ними, поскольку они наняли автомобиль.

«Малоазиатские автомобили — не совсем то, что мы представляем себе, когда слышим это слово; это обыкновенные деревянные повозки, брички или арбы с крытым верхом, к которым приделан автомотор, чаше всего от американского «форда» или итальянского «фиата». В этих автомобилях нет сидений, садятся здесь, так же как в арбах, прямо на деревянное днище. Таким образом, в них нет ни малейшего комфорта… Даже лучшие дороги в Малой Азии редко имеют каменное основание. Столь же редко встретишь канавы вдоль дорог. А так как в горных районах Малой Азии часто и весьма основательно идут дожди, то дороги эти размыты, полны выбоин и луж. Их пересекают стремительные потоки, а порой даже перегораживают валуны. Через все эти препятствия несется наш автомобиль, подбрасывая нас до самой своей деревянной крыши. То и дело нам приходится сожалеть, что она не обита чем-нибудь мягким…»

Веселое настроение не покидало ученых и после приезда в Кайсери. «Мы поселились в караван-сарае «Захер», «первоклассном» заведении на главной улице, в убого обставленной комнатушке, полной всевозможных насекомых. На единственный, совершенно разломанный стул нельзя было сесть. Только вентиляция была на высоте: в окнах попросту отсутствовало несколько стекол».

Утром они пошли отметиться в полицию. Чтобы немного подкрепиться перед свершением этого обряда, заглянули в кофейню неподалеку от кайсерийского «Захера», которого с венским роднило лишь название. Но делать этого не следовало.

Кайсерийский губернатор и начальник полиции не был бюрократом, который сидит в канцелярии, зарывшись в бумаги; по большей части он непосредственно общался с вверенным ему населением, преимущественно в этой кофейне. (Другим его излюбленным местопребыванием были приемные анкарских министерств, но об этом позднее.) И едва Грозный с Цукром вошли, он благодаря своему полицейскому нюху мигом распознал в них чужеземцев. И тут же на месте не колеблясь арестовал. На их протесты он отвечал им, что перед ними сам Али Вефа-бей.

Позднее в префектуре Грозный и Цукр узнали, сколь высокие должности связаны с этим именем. Создавалось впечатление, что кайсерийские раскопки начинаются не слишком-то счастливо…

Они предъявили свои документы. Паспорта были в порядке, но Али Вефа-бей без труда обнаружил несоответствия в турецких ферманах. Последовала длинная речь, которую Грозный охарактеризовал как «весьма недружелюбную» и смысл которой сформулировал так: «Хотя вы и имеете разрешение на раскопки от Комиссариата народного образования, но у вас нет разрешения Комиссариата внутренних дел на пребывание в Кайсери, и если в кратчайший срок вы не получите, его, вам будет очень плохо».

Но как «в кратчайший срок» заполучить разрешение из министерства в Анкаре, если Кайсери не связан с внешним миром ни телефоном, ни телеграфом? К счастью, в Турции под «кратчайшим сроком» подразумевают два-три месяца.

Однако начать раскопки они не могли. Разрешение в порядке, в полном порядке, но по турецким законам при любых раскопках, которые ведут иностранцы, должен присутствовать правительственный комиссар. Придется подождать, пока его назначат и он доберется сюда.

Грозный вооружился терпением и делал, что мог: исследовал местность. «Анкарское правительство разрешило мне вести раскопки на двух холмах близ Кайсери: на Хююктепе, находившемся у деревни Карахююк к западу от Кайсери, и на Кюльтепе, находившемся у другой деревни с тем же названием (Карахююк) к северо-западу от Кайсери». Ученый был убежден, что загадочные клинописные таблички, относящиеся к III тысячелетию до нашей эры, таятся в одном из этих мест. «Мне хотелось установить их местонахождение и начать там раскопки».

Расспросы населения не дали никаких результатов; впрочем, Грозный ожидал этого — ведь речь шла о торговой тайне. Чего он, однако, не ожидал, так это «весьма неприветливого» отношения со стороны местных жителей. Все попытки сближения оказались безуспешными. Не было заметно ни малейшего следа турецкой услужливости и гостеприимства, с которыми путешественник встречается особенно в деревне (и с которыми не может сравниться даже славянское гостеприимство); зато явственно проявлялся преувеличенный национализм в неприятной комбинации с религиозным фанатизмом. «Хотя мы, естественно, ни в коей мере не вели себя вызывающе, мы очень часто слышали за своей спиной слово «гяур» («неверный»), а иногда нам вслед летели камни. Поначалу мы не обращали внимания на эти проявления неприязни, не придавая им большого значения, пока одно более резкое проявление этой вражды к иностранцам не заставило нас подумать о том, что было бы непростительным легкомыслием ее недооценивать».

Как оказалось, археология еще в 20-х годах нашего столетия была наукой, отнюдь не заставлявшей тех, кто ею занимался, испытывать недостаток в сильных ощущениях. Точно так же как во времена Кольдевея, который при раскопках основания Вавилонской башни жаловался на «вечную стрельбу, бедствие этих мест», или во времена Лэйярда, который в Ниневии всегда спал с ружьем в руке и не попал в турецкую тюрьму только благодаря тому счастливому обстоятельству, что паша, который хотел его посадить, угодил туда несколько раньше. По правде говоря, Грозный вовсе не мечтал развлечь читателя своих дневников рассказами о подобных приключениях. «Для исследователя приключение — лишь нежелательное нарушение серьезной работы, — говорит по этому поводу человек в высшей степени компетентный, Руаль Амундсен. — Он ищет не встряску нервов, а неизвестные до сих пор факты. Приключение для него — это лишь ошибка в расчете, которую выявило столкновение с действительностью. Или же печальное доказательство того, что никто не может заранее учесть все возможности».

В полдень 21 июня архитектор Цукр возвращался по главной улице Кайсери к себе домой. Он шел один. Грозный в это время был на холме Гюменд, под которым, как он предполагал, находится столица древнего государства Киццуватна (его властителю царю Испутахсу принадлежит одна из старейших печатей, выполненных одновременно и иероглифическим хеттским письмом и клинописью). На привычные проявления неприязни Цукр не реагировал. Когда он подходил к губернаторской резиденции, от толпы фанатиков, выкрикивавших слово «гяур», отделился молодой турок, направил на Цукра револьвер и выстрелил с расстояния трех шагов. Пуля просвистела около уха. Молодой турок выругался и прицелился снова.

Но до второго выстрела дело не дошло. Цукр увидел открытую дверь мечети — и одним прыжком был в укрытии. «Тут покушавшийся на жизнь Цукра уже не осмелился осуществить свое намерение».

Грозный попросил у губернатора аудиенции. Тот принял его только на четвертый день. «Когда мы стали жаловаться, что в Кайсери не можем быть спокойными за собственную жизнь, Али Вефа-бей закричал, что мы, наверное, политические агенты и враги Турции, которые хотят ее дискредитировать, и если мы заявим, будто в Кайсери беспорядки, он предаст нас суду…

Наша научная любознательность не заходила, естественно, так далеко, чтобы нам захотелось познакомиться с турецкой тюрьмой, полной тифозных и иных бактерий, и позволить осудить себя как «врагов Турции» на смерть или многолетнее заключение. Видя, что мы не можем положиться даже на местные турецкие власти, призванные охранять нас, мы на другой же день после этого, утром 26 июня, покинули Кайсери».

Должна ли была эта история, только благодаря находчивости Цукра не кончившаяся трагически, означать конец чехословацких археологических исследований на Востоке? «Весной 1925 года я решил вновь попытаться вести раскопки на Кюльтепе».

Разумеется, Грозный не надеялся на то, что за полгода положение в Кайсери изменится к лучшему, но проблема клинописных табличек, относящихся к III тысячелетию до нашего летосчисления, не давала ему спать. 50 лет билась над ней наука, и пора было ее разрешить.

«Русский Голенищев был первым, кто опубликовал эти таблички, которые позднее наука назвала каппадокийскими.

Следующие каппадокийские надписи из Кюльтепе опубликовали французы Тюро-Данжен и Контено, англичане Сэйс и Смит, немец Леви. Европейские ученые часто посещали Кюльтепе и Карахююк. Дважды — и не без успеха — археологи вели там раскопки: француз Шантр в течение двух сезонов в 1893 и 1894 годах и — правда, всего восемь дней — немец Винклер в 1906 году. Но обнаружить в этих местах клинописные таблички до сих пор никому не удалось».

Поскольку срок прошлогоднего разрешения на раскопки истек, Грозный подал новое ходатайство и отправился в Анкару, чтобы просить министра народного образования Хамдуллаха Субхи-бея, профессора эстетики в Стамбульском университете, ускорить дело. Министр сообщил ему, что его ходатайство удовлетворено и ожидает только подписи президента республики, а затем пригласил на чашку кофе.

Когда они вставали из-за стола, постучал секретарь и подал министру листок бумаги.

— Вот это счастливый случай! — воскликнул Субхи-бей. — Пусть войдет!

Действительно, это был счастливый случай. Одна из тех удивительных случайностей, какие встречаются только в плохих романах да в любительских спектаклях, впрочем, и там они уже вышли из употребления. В дверях появился… Али Вефа-бей.

Грозный «ощетинился как кошка». Турция была страной неожиданностей, и он испугался за судьбу своего ходатайства. Но совсем как настоящая кошка повел себя кайсерийский губернатор: вобрал коготки, выгнул спину — по правде сказать, такое животное можно видеть не только в турецком административном аппарате. Вефа-бей вошел с глубоким поклоном, повторил его перед министром, повторил перед Грозным, повторил перед секретарем, повторил перед лакеем во фраке и на всякий случай поклонился в пустой угол. Министр представил ему «своего уважаемого друга и коллегу» и просил оказать ученому гостю всевозможную поддержку. Али Вефа-бей «со своей стороны» выразил «величайшее удовольствие» по поводу столь приятного знакомства и не находил слов, чтобы заверить его превосходительство господина министра в том, что это само собой разумеется, что это же его служебная обязанность, что более того — для него будет великой честью и счастьем, если такому ничтожному червю, как он, удастся в чем-либо помочь его превосходительству господину профессору и т. д. О прошлогодних событиях не было сказано ни слова.

«На следующее утро, после отвратительной ночи, в течение которой я из-за живого интереса к моей особе со стороны многочисленных Насекомых почти не спал, я отправился обратно в Стамбул, где уже через несколько дней получил постановление турецкого правительства, разрешающее мне вести раскопки на Кюльтепе.

В Стамбуле меня ожидал также архитектор В. Петраш, который должен был стать моим техническим ассистентом. Уже во время своего пребывания в Кайсери в 1924 году я увидел, что там мне не удастся раздобыть необходимый для раскопок инструмент. Поэтому всем нужным мы запаслись еще в Стамбуле». Археологической экспедиции пришлось везти с собой через море, горы, степи и болота 50 тачек, 50 кирок, 50 лопат, 1 железный лом, 12 ящиков с ремесленным инструментом, мясными консервами, сухарями, мармеладом и другими продуктами.

Везти это на пароходе и в поезде еще можно, трудности начались за Улыкышлой, «железнодорожной станцией для города Кайсери, находящегося, как мы помним, примерно в 190 километрах от нее». В этой части земного шара был один-единственный автомобиль, но зато настоящий автомобиль с шинами на колесах, хотя и «несколько ветхими». С помощью его владельца и шофера Сабри Эфенди (Грозный уже раньше имел с ним дело, «правда, с незавидными результатами») они погрузили свои тачки, лопаты и ящики и «в благодушном настроении людей, которым предстоит ехать в автомобиле, вскарабкались наверх». Чтобы было ясно: на все эти тачки, лопаты и ящики.

То, что последовало, вовсе не эпизод из комедийного фильма. Сабри Эфенди был опытным шофером, и меньше чем за час ему удалось завести мотор. Пока продолжались неудачные попытки, несколько тачек упало, но многочисленные зрители, которые не могли упустить такое событие, как старт автомобиля, охотно погрузили их снова. Позднее благодаря выбоинам на дороге весь багаж от тряски сбился в такое компактное целое, что при разгрузке некоторые предметы с трудом можно было расцепить. Пилюли от морской болезни, которые захватил с собой архитектор Петраш, оказались как нельзя кстати. Автомобиль Сабри уже целых 20 минут мчался по степи со скоростью не менее 20 километров в час, как вдруг раздался оглушительный выстрел-Выстрел? Пираты пустыни? Нет, просто лопнула шина. «Запасной шины у Сабри Эфенди, естественно, нет, и не остается ничего иного, как по возможности заклеить дыру». Путешественников обгоняет караван, и погонщики верблюдов утверждаются в своем недоверии к техническому прогрессу. Однако фыркающий и громыхающий автомобиль вскоре их настигает и опережает. Сабри торжествует и… еще один выстрел. Починка и аварии регулярно чередуются, то караван, то автомобиль обгоняют друг друга, и, прежде чем участники экспедиции добрались до города Нигде (он в самом деле так назывался), «шины и камеры автомобиля начали выходить из строя с такой поразительной частотой, что стало ясно: к вечеру этого дня до Кайсери не доехать. Чтобы не оставаться на всю ночь посреди степи, Сабри Эфенди решил, что мы заночуем в караван-сарае «Хан Андавал»…

Ночь эта была весьма неприятной. Мы опасались, как бы кое-что из нашего инструмента за ночь не исчезло; поэтому до двух часов я нес вахту в автомобиле, пока меня не сменил архитектор Петраш; остаток ночи мы провели в сарае, завернувшись в грязное одеяло, на досках, прикрытых соломенным матрасом. Утром я вспомнил, что мы обещали д-ру Обенбергеру, директору нашего Национального музея, ловить жуков. Мы вынули из багажа сеть и отправились к ближнему болоту за жуками…»

Но 300 андавалских жучков, «и среди них несколько совершенно еще не известных и не описанных», не были единственной пользой от этого путешествия по степи. К югу от Нигде археологи остановились в городишке Тираун, «не обозначенном ни на одной карте», и на его мусульманском кладбище обнаружили «прекрасную мраморную статую греческого происхождения, изображавшую орла». Сколько еще археологических кладов скрывает — или даже не скрывает — этот край?

«Но констатирую сухо, что на этот, второй день мы действительно добрались до Кайсери».

Хеттская крепость под «Холмом пепла»

Какой глушью ни был Кайсери, «где даже турецкие чиновники Османского банка, весьма скромные в своих жизненных претензиях, часто жаловались, что в сущности находятся в ссылке, словно они убили кого-нибудь», все же в сравнении с Карахююком он казался большим городом.

Французский археолог Э. Шантр, производивший в 1893–1894 годах раскопки на Кюльтепе, писал: «У северного подножия холма возникла недавно убогая деревенька, в которой свирепствует жесточайшая болотная лихорадка. Пребывание на холме Кюльтепе невыносимо утомительно. Полное отсутствие деревьев, тропическая жара, воздух, отравленный малярией, абсолютный недостаток питьевой воды и каких бы то ни было продуктов быстро сломили бы силу и энергию самого закаленного человека, если бы он целиком зависел от помощи близлежащего мусульманского селеньица».

В 1925 году Грозный добавляет к этому: «Малопривлекательное, но тем не менее — как мы в этом убедились сами — вполне достоверное изображение Карахююка!».

Грозный приехал сюда 20 июня и поселился с архитектором Петрашем сначала «в самом солидном, двухэтажном доме Карахююка», но, хотя их «хозяйка была, можно сказать, женщиной весьма преклонного возраста», сын ее запретил им пользоваться дверями, ведущими в комнату из коридора, «чтобы мы не могли увидеть ее даже издали. И мы каждый раз лезли к себе прямо с улицы по приставной лестнице». Потом они нашли себе другое обиталище, «еще более примитивное», без окон и стульев, под которым находился «большой хлев, куда на ночь загоняли 50–60 буйволов; легко догадаться, что испарения, поднимавшиеся из этого хлева, не делали более приятным пребывание в наших комнатах, хотя и к этому мы вскоре привыкли».

«Рабочих — от 75 до 150 человек — мы частью нашли в собственной деревне, частью — и в значительно большей мере — в окрестных деревнях и окружном городке Мунджусун, находившемся в полутора часах пути от нас… Обычно это были люди невероятно нищие, без всякого имущества, без работы и в своих потребностях чрезвычайно непритязательные; десять турецких фунтов, то есть наших 200 крон, означали для них огромный капитал, с которым можно было жить полгода… В Турции нет промышленности, а с полевыми работами каждый турецкий крестьянин старается по возможности управиться сам, в крайнем случае — с помощью своих родичей; тот, у кого нет участка земли или собственного торгового дела, почти не имеет перспективы на заработок. Поэтому к нам за работой обращались очень многие; тем более что платили мы по местным масштабам весьма неплохо, примерно 90 пиастров, то есть около 18 крон в день. К нам приходили просить работу люди из мест, которые находились от нас в нескольких днях пути».

Если иметь немного фантазии, эти несколько фраз прекрасно иллюстрируют не только условия, в которых работал Грозный, но и положение в турецкой деревне, мало изменившееся в этих глухих краях и до нашего времени. Обращая внимание на жизненный уровень своих рабочих, Грозный представляет собой исключение среди западных археологов. Но следующие ниже слова прекрасно мог бы написать Кольдевей или Лэйярд.

«Однако едва эти рабочие были наняты, их требования начинали возрастать до бесконечности. Причем иметь с ними дело как с массой было весьма нелегко. Почти ежедневные забастовки и волнения, особенно вначале, были в порядке вещей. Порой была необходима весьма утонченная дипломатия, порой же большая твердость, чтобы держать в подчинении эти чрезвычайно недисциплинированные, часто балансирующие на самой грани преступности элементы».

Тут уже Грозный не касается причин, даже самых непосредственных; но мы хорошо понимаем психологию рабочего, живущего в постоянной нужде и страхе перед безработицей и старающегося воспользоваться редкой возможностью, которая ему представилась. Нужно добавить, что рабочие эти, по большей части сезонные батраки в хозяйствах богатых крестьян, не привыкли работать в коллективе с почти военной дисциплиной, которую ввел назначенный Грозным главный надзиратель, «некий Гриммек, по профессии строительный десятник, затем унтер-офицер в Германской Восточной Африке, загадочным стечением обстоятельств заброшенный в Кайсери, где он оказался без работы и в страшной нужде, как раз когда мы туда приехали». Кроме того, кайсерийские торговцы древностями, стремясь помешать раскопкам, подослали сюда своих агентов.

Но главной и непосредственной причиной недовольства рабочих были нетерпимые — нетерпимые даже по тогдашним турецким понятиям — медицинско-гигиенические и бытовые условия их жизни.

Хотя вся местность была заражена малярией, здесь не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало медицинскую помощь. Рабочие не были обеспечены жильем и чистой питьевой водой. «Наши рабочие ночевали на лугах вокруг Кюльтепе… Они лежали под открытым небом недалеко от воды, и нет ничего удивительного, что со временем почти все они заболели малярией. Из-за этой болезни каждый день двое или трое рабочих возвращались домой».

Естественно, рабочие требовали, чтобы им выдавали хотя бы хинин. «Мы роздали около 600 порошков хинина и роздали бы его в несколько раз больше, если бы он у нас был». Но ведь о малярии на Кюльтепе Грозный знал заранее. И если в конце концов у него не осталось порошков хинина даже для самого себя, это, разумеется, яркий пример самоотверженности и благородства, но одновременно и свидетельство «ошибки в расчете, которую выявило столкновение с действительностью».

Вопреки всему этому труд турецких рабочих под руководством чехословацкого ученого давал свои плоды. Раскопки па Кюльтепе быстро продвигались вперед.

«Холм пепла» означает в переводе название этого холма. И оно вполне оправдано: «Глина тут перемешана с пеплом, оставшимся от погребенного города». Но весь вопрос в том какого города? Некоторые археологи утверждали, что там вообще не было никакого города, что Кюльтепе в отличие от других холмов — естественный холм. По мнению Шантра, Кюльтепе — кратер некогда действовавшего вулкана, поскольку края по всей окружности холма значительно выше, чем его центр. Грозный считал, что это стены города, покрытые наносами глины. Пробные зонды показали, что он был прав.

В то время как Шантр и Винклер вели раскопки главным образом на склонах холма, ближе к его подножию (в 1925 году были еще видны следы их разведочных траншей), Грозный повел атаку прямо на его центр. Он верил, что под небольшим возвышением на плоской вершине Кюльтепе скрывается «какой-нибудь центральный дворец или храм, либо и то и другое».

Он наметил направление трех параллельных траншей шириной по восемь метров каждая, и фельдфебель Гриммек отдал приказ к атаке. Петраш следил за продвижением фронта, а Грозный сделал то же, что и всякий командующий, который в первый час после начала операции представляет собой «самую ненужную личность на всем поле сражения». Он лег и заснул, что было наиболее разумным способом скоротать время ожидания.

Он ждал почти до вечера. Долгий срок… Но какой короткий в сравнении с тем испытанием терпения, которое выпало на долю Ботта, ожидавшего целый год — и напрасно. Прежде чем солнце успело побагроветь, кирка одного черкеса высекла из горы пепла первую искорку. Камень! Гриммек направил туда подкрепление. Уже вечером первого дня раскопок Грозный знал, что отрывает стену. Стену из больших, грубо отесанных андезитовых блоков…

Дальнейшие два дня показали, что блоки и вставленные между ними полуобожженные кирпичи носят следы пожара. Пожар! Это археологи любят. «Если бы все происходило по желанию археологов, каждый древний город был бы погребен под дождем пепла, извергаемого из какого-нибудь весьма кстати расположенного поблизости вулкана, — пишет Леонард Вулли. — А если уж не хватает вулканов, лучшее, что, с точки зрения археолога, может случиться со всяким городом, — это порядочный набег, во время которого он будет разграблен и подожжен». Но что бы мы ни думали об этом научном фанатизме, остается фактом, что, например, извержение Везувия в 79 году сохранило для нас три античных города: быстрое уничтожение мумифицирует город, медленный упадок его разрушает.

Месяц продолжались раскопки — 50 рабочих стали жертвой малярии, — и из глубин тысячелетий выступили на дневной свет основания грандиозной постройки; той постройки, которую Грозный заранее увидел рентгеновским глазом опытного археолога. Постройка занимала 62 метра в длину и 58 метров в ширину, стены ее были 1,5–2,3 метра толщиной, ориентирована она была почти точно по четырем сторонам света (портал, по всей вероятности, обращен на север), с трех сторон ее окружал большой мощеный двор. Она стояла на искусственной террасе и доминировала над городом и окрестностью. А после дальнейших раскопок, в результате которых были обнаружены предметы, поддающиеся датировке, Грозный установил время и назначение постройки: «резиденция хеттского правителя этого города, его замок». Хеттский замок XV–XIII веков до нашей эры, сожженный в XII столетии до нашей эры завоевателями, которые уничтожили Хеттскую державу!

Как Грозный установил, что это был именно хеттский замок? Стиль, строительная техника и планировка стен замка в точности совпадали с постройками в Богазкёе, Зинджирли, Каркемише, то есть с постройками бесспорно хеттского происхождения. Однако для серьезного ученого это лишь 90 процентов доказательства; стопроцентное доказательство принесло позднейшее открытие «древнего рельефа, изображающего часть ног с клювовидными хеттскими сандалиями». Рельеф был вмурован прямо в стену замка!

«На этом центральном холме мы достигли в среднем глубины 3–5 метров и только в двух местах дошли до глубины 8 метров. Мы откопали лишь часть зданий античного города… Затем мы нашли другой весьма тщательно сделанный рельеф, представляющий нижнюю часть облачения, фрагмент статуи коня и т. д. Далее — ряд сосудов; некоторые из них были необычайно большие: например, один высотой 84 сантиметра, другой — 122 сантиметра; как кажется, они относятся к греко-римской эпохе. Подобные сосуды служили для сохранения припасов, иногда же в них хоронили покойников. Помимо того, в этих местах были найдены кресала, ступы, ручные мельницы, гири, мотки пряжи, ножи и другие предметы». И многие — из железа, которое было величайшим богатством хеттских царей: в те времена железо ценилось в пять раз дороже золота и в 40 раз дороже серебра!

В самый разгар этих необыкновенно успешных работ Грозный неожиданно отдает приказ — немедленно прекратить раскопки!

«Множество табличек, целые гнезда табличек»

«Благодаря нашему знанию турецкого языка и осторожным расспросам населения нам удалось наконец установить долго и тщетно разыскивавшееся европейскими экспедициями место, где туземцы до сих пор находили каппадокийские клинописные таблички. Место это, как уже упоминалось, туземцы скрывали, ибо за продажу найденных табличек получали большую мзду».

Разнообразные способности должны проявлять археологи на месте исследований, и некоторые из них настолько развили в себе «умение добывать информацию», что отставили в угол лопату археолога и нашли для себя более выгодную службу. Археологу нужен большой опыт и прямо-таки детективный талант, чтобы обнаружить определенное место находок, которое никто не скрывает. Но Грозный был в гораздо более трудной ситуации: «Как мне позднее сказал один немецкий профессор, посетивший наши раскопки на Кюльтепе, даже стамбульские торговцы древностями заявили ему, что я напрасно ищу таблички в Карахююке и что уже давно сделано все, чтобы я их не нашел».

Грозный отличался от большинства западных археологов (и не только археологов), работавших на Востоке, кроме всего прочего также и тем, что был человеком глубоко демократичным и ни в коей мере не ставил себя выше «туземцев». Своего кучера, например, он не считал лишь говорящей частью экипажа и в обычном дружеском разговоре с ним о вещах минувших и настоящих «во время одной из поездок из Карахююка в Кайсери к величайшему удивлению узнал, что когда-то много древностей, «несколько наложенных доверху возов», было найдено не на Кюльтепе, а на одном поле, расположенном у подножия холма».

Со старшим рабочим — турком, который проявлял интерес к раскопкам и загадкам исчезнувших городов, Грозный отправился искать это поле. Менее чем в 200 метрах к северо-востоку от Кюльтепе он действительно нашел луг, «совершенно заброшенный, со множеством уже заросших ям и траншей, судя по всему оставшихся после тайных раскопок местных жителей». Со всей определенностью можно было сказать, что сюда стоит погрузить заступ.

Но было ли это именно то поле? Кучер говорил, что, «пожалуй, то». Дескать, когда-то крестьяне копали там, но потом подрались при дележе находок, и начальник кайсерийской жандармерии запретил раскопки, после чего… тайно вел их сам; однако было ли это именно здесь — сказать трудно. Целую неделю бродил Грозный по болотистому краю, обследуя ручейки и трещины, из которых вылезали отвратительные желтые скорпионы, и наконец решил рискнуть. «Я подал ходатайство правительству в Анкаре, чтобы мое разрешение вести раскопки было распространено и на этот луг… Правительство Турецкой республики опять весьма охотно пошло мне навстречу».

Он получил не только это разрешение, но позже и еще одно, согласно которому «мог вести раскопки повсюду в округе этого луга».

Однако луг был частной собственностью. Собственностью наследников некоего Хаджи Мехоеда. «Те считали, что древности, скрывающиеся в недрах луга, стоят сотни тысяч, даже миллионы, поэтому было почти любезностью с их стороны, когда они потребовали от меня за свой заброшенный и незначительный по размерам луг всего-навсего… 160 тысяч чехословацких крон».

Правда, Грозный не собирался платить эту сумму. Да и не мог: такого количества денег у него уже не было. «Начался долгий, происходивший по всем восточным правилам торг», пока в конце концов у Грозного не лопнуло терпение. Он потребовал официальной оценки. Турецкая комиссия, назначенная Али Вефа-беем, определила цену луга в… 5500 чехословацких крон.

За эту сумму Грозный стал владельцем недвижимого имущества в Турции. Впрочем, если мы хотим быть точными: не Грозный, а чехословацкое государство, как и было записано в земельной книге.

«20 июня 1925 года кирки и лопаты наших рабочих впервые зазвенели на лугу Хаджи Мехмеда, и уже в первые дни мы нашли там несколько табличек, поначалу лишь вразброс». Грозный сразу установил, что таблички были точно такого же типа, как и загадочные каппадокийские; более того, надписи на табличках, которые он прочел тут же на месте, подтвердили, что это именно каппадокийские таблички!

На Кюльтепе не осталось ни одного рабочего, только архитектор Петраш заканчивал рисовать свои ситуационные планы, все прочие перешли на луг Хаджи Мехмеда (или, если хотите, на чехословацкий государственный луг). Через два дня были обнаружены стены из необожженных кирпичей. «Стены и кирпичи сделаны весьма умело, кирпичная кладка возведена вполне современным способом, с первого взгляда было видно, что перед нами памятники высокоразвитой ассиро-вавилонской культуры…

И как раз рядом с этими кирпичными стенами, под полом, местами вымощенным большими каменными плитами, на глубине 2,5 метра под поверхностью земли мы начали находить на седьмой день раскопок, 26 сентября, множество табличек, целые гнезда табличек, доставивших нам огромную радость. Наконец мы были у цели, к которой стремились! Мы нашли столь долго и тщетно разыскивавшееся подлинное местонахождение каппадокийских табличек!»

В «гнездах» лежало по 10, 20, 50 табличек, а однажды целых 250! Одни величиной в школьную тетрадь, другие вместе с конвертом поместились бы в спичечном коробке. Некоторые лежали свободно, иные в сосудах или терракотовых ящичках. «Один из этих ящичков почти не поврежден, у него форма корзины для наседки, снаружи он украшен рельефом. Рельеф несколько неясно изображает животное, которое с любопытством заглядывает в ящичек, словно желая узнать, что в нем».

Ровно месяц вел Грозный раскопки на лугах у «Холма пепла», и результат был прямо сенсационным: он нашел тысячу табличек и фрагментов! И эти красиво обожженные кремовые таблички, «надписи на которых были сделаны на древнейшем ассирийском языке», говорили с Грозным голосами людей, чьи кости обратились в прах и пепел в то время, когда до нашей эры оставалось больше веков, чем теперь прошло с ее начала. К ученому обращались господин Интил и его отец Шулабум, рассказывавшие о своих личных заботах, купец Ина и его конкурент Шуан, говорившие о торговых делах, и, помимо множества иных, прежде всего господа Лакипум и Пушукин, столь аккуратные, что сохранили доставленные им письма вместе с конвертами (тоже из обожженной глины), на которых были их адреса. А когда Грозный нашел архив настоящей «торговой палаты», выполнявшей, кроме всего прочего, роль полноправного суда в торговых спорах, на десятках табличек обнаружил ее печать (настоящую, оттиснутую на глиняных документах печать) и расшифровал ее текст, он мог констатировать, что «Холм пепла» — саван на знаменитом древнеассирийском городе Канес.

К дальнейшим раскопкам приступить не удалось. У Грозного больше не было денег, а его силы вымотал адский климат. «С математической точностью предугаданная малярия» и недостаток хинина решили наконец вместо Грозного вопрос о сроке окончательного прекращения работ.

С высокой температурой, дрожа от лихорадки, сел он 21 ноября 1925 года в бричку, которая должна была довезти его до Кайсери. На возвышенности за Карахююком он приказал остановиться, чтобы помахать на прощание рабочим.

В ответ на его приветствие в воздух взлетели лопаты, которые он подарил рабочим. Те самые лопаты, которыми он раскрыл тайну каппадокийских табличек, раскопал неизвестный хеттский замок, построенный три тысячи лет назад, и метрополию ассирийских владений в Малой Азии- древний город Канес, возникший за четыре тысячелетия до нас!

Успехи на Востоке, успехи на Западе

После возвращения в Прагу, еще лежа в постели и не совсем оправившись от последствий малярии, Грозный приступает к выполнению задачи, которую считает первой обязанностью каждого первооткрывателя: к ознакомлению с новыми сведениями ученых всего мира и всех своих соотечественников. В 1926 году он публикует «Новые материалы к истории древнейшей цивилизации в Малой Азии» (на английском языке), а в 1927 году — «Предварительное сообщение о чехословацких раскопках на Кюльтепе» (на французском языке). Одновременно он пишет серию статей для ежедневной прессы, читает научно-популярные лекции и издает «археологическое путеописание» «В царстве полумесяца», доказывающее, что сложные научные проблемы можно излагать просто и увлекательно (большинство цитат, приведенных в главе, взято из этой книги). Предисловие к книге Грозный дописывает уже «в Стамбуле в сентябре 1927 года» — по пути в новую экспедицию, на этот раз в Хаму и на поле развалин гигантских храмов в Баальбеке.

В то время в Чехословакии не было другого ученого, который пользовался бы таким уважением и популярностью, как Грозный. «К своей славе лингвиста, разгадавшего тайну хеттского языка, он присоединил славу археолога, открытия которого имеют непреходящее научное значение». Правительство поручает министру просвещения выразить ему «благодарность за выдающиеся заслуги» — редкий случай внимания к «политически нейтральному ученому» в период домюнхенской республики. Лекции Грозного в Праге и провинции собирают переполненные аудитории и кончаются овациями — не в последнюю очередь также и потому, что о серьезных вещах он умел говорить с юмором. Свидетельства признания поступают и из-за границы: редакция «Британской энциклопедии» просит его написать статью «Хетты» — его, а не Сэйса, Гэрстенга, Хогарта или какого-нибудь другого известного британского хеттолога. Одно за другим приходят приглашения на международные конгрессы и просьбы прочесть лекции в зарубежных университетах. Эти поездки всегда отрывают от исследований и педагогической работы, но «обмен опытом — тоже часть научной деятельности»!

В апреле 1928 года Грозный выступает на Международном конгрессе лингвистов в Гааге, в мае 1928 года — на Международном конгрессе этрускологов во Флоренции и Болонье, в ноябре 1929 года читает лекции в университетах Кракова и Копенгагена. Правда, это не мешает ему одновременно написать десятки обширных исследований и статей для пражского журнала «Архив ориентальны», а по просьбе зарубежных изданий — для парижского журнала «Сириа», для эдинбургского «Ивенджеликел Квартерли» и, кроме того, для турецкого «Хакимигети Миллие». «Главное — уметь распределить свое время».

Грозному воздают все почести, какие только могут быть оказаны ученому: университет в Париже, а позднее университеты в Осло и Софии присваивают ему звание почетного доктора, и десятки ученых обществ на Западе и Востоке, на Севере и Юге считают честью для себя, если он соглашается быть их членом. В феврале 1931 года он едет в Англию и Францию, где ему собираются вручить почетные дипломы и где его просят сделать ряд докладов «на любые темы из области хеттологии, какие он сам сочтет подходящими» (так было написано в приглашениях Лондонского и Парижского университетов). Грозный выдвигает единственное условие: на каждую лекцию для специалистов должна приходиться лекция «для широкой публики».

Большое турне «по Западу и Востоку» начинается в Лондоне, куда Грозный приезжает в качестве гостя Британского общества по изучению Востока, чтобы выступить «в амфитеатре, в котором когда-то выступали Дарвин, Фарадей и Гексли». Затем он посещает Оксфорд, а после него Париж, куда его приглашает Французское азиатское общество. «Новый Шампольон!» — представляет его читателям «Фигаро». 14 марта Грозный завершает свое турне большой лекцией в парижской Сорбонне, где в переполненном зале Тюрго характеризует «историю и успехи изучения хеттского языка». Свое выступление он кончает словами:

«Сегодня, в 1931 году, моя теория настолько общепризнанна, что хеттская проблема уже перестала быть проблемой!».

Это было правдой. Но это была не вся правда.

Глава восьмая. ИЕРОГЛИФИЧЕСКИЕ ХЕТТЫ

Непрочитанные надписи из 69 мест

Открытие Грозного окончательно сняло с истории хеттов завесу неизвестности. Раскрылась вторая часть Богазкёйского архива, и теперь можно было прочесть не только иноязычную дипломатическую корреспонденцию, но и богатейшие документы из жизни хеттов, написанные на их собственном языке: свод законов, судебные приговоры и религиозные книги, предписания для придворных церемониалов и руководство по выучке коней, обращения к государственному совету и медицинские сочинения, военные уставы и налоговые записи. А затем и стихи и небольшие литературные произведения, в которых — впервые в мировой литературе — зазвучала анекдотическая нотка…

Но еще не были разгаданы все тайны. Большая часть памятников хеттской письменности, рассеянных по всей Передней Азии и найденных в 69 местах, молчала.

Это были памятники, написанные хеттскими иероглифами, письмом, благодаря которому мы, собственно, и познакомились с хеттами и которое тем не менее даже после прочтения клинописных хеттских памятников оставалось покрытым непроницаемой тайной. Непроницаемой, несмотря на то что уже в первые годы после открытия хеттов Сэйс прочел шесть знаков их письма, несмотря на то что уже в 1900 году Мессершмидт издал сборник хеттских иероглифических надписей, так что исследователи не могли жаловаться на недостаток материалов, несмотря на то что над расшифровкой этого письма уже более четверти столетия трудился целый ряд крупных ученых и в рис числе «гроссмейстер древних знаков» Петер Йенсен.

До 1915 года отсутствие успехов в расшифровке хеттских иероглифов можно было бы объяснить крылатым изречением Элис Коубер: «Нельзя расшифровать неизвестные знаки на неизвестном языке!». Но после того как Грозный расшифровал хеттскую клинопись и воскресил хеттский язык, ситуация должна была резко измениться. Теперь в хеттском уравнении оставалось только одно неизвестное — письмо.

Однако ничего не изменилось. Не изменилось не только тотчас же, но и через долгие десятилетия. И опять-таки: несмотря на то что над проблемой бились ученые всех частей света, несмотря на то что в распоряжении их были буквально тонны материала и более 100 двуязычных надписей!

Какие темные силы объединились тут, чтобы свести на нет все усилия двух поколений ученых, пока наконец третье поколение не принудило их к капитуляции? Я не боюсь лишить читателя удовольствия, которое обещает ему эта драматическая и полная напряжения глава, и заранее дам ответ: иероглифический хеттский язык н е был тождествен клинописному хеттскому языку!

Правда, языки эти были родственны и даже весьма близки — примерно в той же степени, как современный словацкий и древнечешский языки, и даже более близки, чем итальянский и латинский. Но по воле коварной случайности клинописные и иероглифические тексты, имевшиеся в распоряжении ученых, были отделены — за несколькими исключениями — половиной тысячелетия. Иероглифические относились к IX–VIII столетиям до нашей эры, то есть к периоду после падения Хеттской державы, а клинописные — преимущественно ко времени ее расцвета, то есть к XVII–XIII векам до нашей эры.

Достаточно сравнить, например, «иезуитский словацкий язык» XVIII столетия с современным словацким языком, чтобы увидеть, как за два столетия может измениться письменная речь. Правда, различия эти не составляют трудности для языковеда, знание их входит в его специальное образование. Однако с хеттским языком дело обстояло совершенно иначе. В первую очередь это было связано с тем, что здесь использовалось фонетически-слоговое письмо. И если мы учтем, что в хеттском иероглифическом письме не делается различия между звонкими, глухими и придыхательными согласными (например, между «Ь», «р» и «ph») и что многие из слоговых знаков здесь следует читать «наоборот» (то есть не согласный звук плюс гласный, а гласный плюс согласный), нам станет ясно, почему даже небольшие языковые различия оказались для ученых непреодолимым препятствием.

При этом иероглифический хеттский язык не был лишь более поздней формой клинописного хеттского языка. В нем проявлялись и местные особенности: Богазкёйский архив находился в главном городе империи, между тем как Хама, Каркемиш, Мараш и другие большие местонахождения хеттских иероглифических текстов были отдаленными окраинными крепостями или провинциальными городами. Скажем так: попробуйте на основании чешской «Официальной газеты», издававшейся в 20-30-х годах XX века, прочесть «Спишскую проповедь» конца XV столетия, написанную готическим шрифтом! Впрочем, как все аналогии, и эта хромает: готический шрифт выработался из латинского и поэтому близок ему, тогда как между хеттским клинописным и иероглифическим письмом нет решительно никаких точек соприкосновения!

Читатель наверняка уже спросил себя: как объяснить, что хеттские клинописные тексты относятся к более раннему периоду, а иероглифические — к более позднему? Гипотез на этот счет много, но названия теории заслуживают, пожалуй, только две из них. Первая исходит из материала и техники письма.

Сейчас уже считается доказанным, что иероглифы были первоначальным, древним письмом хеттов, и весьма вероятно, что они сами их изобрели. Когда? По всем данным, еще 50 своего появления на арене мировой истории в пределах Малой Азии. Притом изобрели их хетты независимо от египтян, с которыми не имели никаких связей. Клинопись же они, напротив, только позаимствовали. Хеттский писец — писал ли он клинописью на глиняных табличках, на свинцовых слитках или на серебряных пластинах — в буквальном переводе называется «писцом по дереву» (DUB. SAR. GIS), из чего следует — и расшифрованные тексты это подтверждает, — что хетты первоначально писали на деревянных дощечках; позднее они обмазывали их известью и обтягивали полотном. Но и переняв клинопись, хетты по-прежнему пользовались своим первоначальным иероглифическим письмом, которое, несмотря на всю сложность, было письмом 5олее широко распространенным, можно сказать, почти народным.[9] Этим письмом хеттские цари увековечивали свои деяния на скалах и памятниках, этим письмом хеттские священнослужители писали свои религиозные сочинения и хеттские поэты — свои стихи, между тем как применявшаяся одновременно клинопись была письмом государственных канцелярий, международных сношений и «переводной литературы» (не сохранилось ни одной монументальной или «публичной» надписи, сделанной клинописью).

Дерево, полотно и известь подвержены уничтожающему действию времени (больше, чем окаменевшие обожженные глиняные таблички), а серебро представляет слишком большой соблазн для воров. Когда завершилась полутысячелетняя история Хеттского государства (точкой в конце ее последней главы было взятие и сожжение Хаттусаса около 1200 года до нашей эры), подавляющая часть иероглифических текстов на этих материалах стала жертвой всеобщего опустошения, затем завоеватели уничтожили каменные памятники и надгробия, и приходится еще радоваться, что от их внимания ускользнули рельефы и иероглифические надписи в скальном храме Язылыкая.

Через три тысячелетия в развалинах столицы остался только клинописный архив на глиняных табличках. Малозначительные окраинные города каким-то образом пережили уничтожение Хаттусаса, и в столицах государств-наследников еще столетия спустя возникали новые каменные памятники с иероглифическими надписями. Их-то и нашли археологи среди развалин. Но понятно, что значительных государственных архивов с клинописными табличками они там не обнаружили.

Согласно второй теории, клинописные и иероглифические хетты были разными, хотя и родственными народами, которые на протяжении столетий поочередно играли ведущую роль в хеттской культуре. Сначала преобладали клинописные хетты, затем иероглифические, удержавшиеся в окраинных областях и мелких государствах и после падения Хеттского царства. Соответственно этому в разных местах обнаруживаются документы, составленные с помощью различных типов письма и, возможно, на разных языках. Если же мы находим творения клинописных и иероглифических хеттов рядом, как, например, в храме Язылыкая, то, по данной теории, это объясняется тем, что работа над рельефами велась несколько столетий.

Некоторые сторонники этой теории считают, что в эпоху расцвета иероглифического хеттского языка клинописный хеттский язык был уже мертвым или вышедшим из употребления.

Разумеется, против обеих теорий можно найти различные возражения; но «за» и «против» заставили бы нас слишком глубоко зарыться в старые годовые комплекты специальных журналов, занимающихся проблемами хеттологии, а таких журналов выходит сейчас во всем мире почти сотня. Для нас значительно более важно, что в настоящее время «хеттская проблема перестала быть проблемой». Однако, прежде чем мы смогли написать эти слова, должно было пройти 25 лет со дня парижской лекции Грозного. Ровно четверть столетия понадобилось еще ученым, чтобы окончательно расшифровать хеттские иероглифы!

Ослиные и воловьи головы символизируют царей?

Раскрытие тайны хеттских иероглифов принесло новые неожиданности. Пока что последняя неожиданность, которую припасли для нас хетты, и притом неожиданность наименее неожиданная, поскольку иероглифические надписи относятся к позднейшей эпохе и связаны с малозначительными городами, заключается в том, что о самом Хеттском государстве они, собственно, не говорят нам ничего существенного!

Но нет сомнения: даже если бы относительно скромный результат расшифровки хеттских иероглифов был наперед известен, это не остановило бы ученых. Уже потому, что человечество не может примириться с существованием тайны, перед которой наука вынуждена отступить.

А кроме того, это было письмо, которое прямо-таки манило, прямо-таки дразнило каждого исследователя: а ну-ка, испробуй на мне свое умение! Сотни иероглифических надписей блестели на отвесных скалах в лучах палящего солнца, тысячи их скрывались в пропастях пещер и под развалинами мертвых городов. Иногда они были выполнены с таким тщанием, что становились настоящими произведениями искусства (начало надписи царя Арару из Каркемиша до сих пор украшает каждую публикацию «о красоте письма»), иногда строчки были неровными, шли вкривь и вкось, и, если текст не умещался на свободном пространстве рядом с рельефом, резчик без раздумий продолжал надпись на лице изображенной особы, на стене за углом, на приставленной каменной плите. А само письмо было удивительной комбинацией всевозможных знаков, какие только когда-нибудь существовали: сложные, архаичные, на первый взгляд, даже натуралистические рисунки чередовались с совершенно современными стилизованными знаками, и это контрастное сочетание было гармоничным!

Одним из первых после Сэйса чарам этого письма поддался француз Ж. Менан. Его многолетние труды привели к единственному результату: в 1890 году он прочел иероглифический знак «я (есть)». Это один из наиболее часто повторяющихся знаков, весьма похожий на египетский имеющий то же самое значение. (Сэйс, поскольку рука указывает на открытый рот, читал его «я говорю»). Почти одновременно над расшифровкой хеттских иероглифов трудился немецкий ассириолог Ф.Э. Пайзер. В его книге, опубликованной в 1892 году, также только один знак прочтен правильно: разделительный значок между словами. Дело в том, что он ошибся в мелочи — неправильно определил начало одной каркемишской надписи — и потом весь текст «читал» наоборот!

Хотя мы не намерены прослеживать историю ошибок при дешифровке хеттских иероглифов — точно так же, как не прослеживали историю ошибок в главе о Шампольоне, Роулинсоне или в главе о расшифровке Грозным клинописного хеттского языка, — все же нельзя пройти мимо работ Петера Йенсена (1861–1936). Этот видный немецкий востоковед (одна из важных заслуг которого — окончательное доказательство того, что библейское предание о всемирном потопе — лишь более поздняя иудейская версия одного из эпизодов шумеро-вавилоно-ассирийского мифа о Гильгамеше) своими ошибками при дешифровке хеттских иероглифов почти на два десятилетия задержал прогресс в данной области. Такое негативное влияние крупной личности, присваивающей себе право решать вопросы, в которых она неавторитетна, собственно, не редкость: вспомним хотя бы, чтобы не ограничивать себя пределами науки о письме, о споре Кох — Вирхов. У Йенсена к этому присоединялась еще страстная нетерпимость энтузиаста-дилетанта (а в хеттологии он был дилетантом и в прямом смысле слова, поскольку занимался ею ради собственного удовольствия, и в переносном).

Особенно это сказалось в 1923 году, когда молодой немецкий ассириолог Карл Франк подошел к хеттским иероглифам с совершенно новой стороны. Кончилась большая война, и Франк, имевший возможность ознакомиться с методами дешифровки военных кодов и шифрованных депеш, решил употребить свои знания на что-то более разумное. Путем систематизации знаков, установления того, насколько часто каждый из них встречается, классификации их по значимости, учета вариантов и так далее, а также в результате сопоставления с материалами из других ориенталистских источников ему удалось расшифровать несколько географических названий. Йенсен, считавший иероглифы областью, где лишь он полноправный хозяин, набросился на Франка, как панский лесник на браконьера: эпитеты, которыми он наградил молодого ученого, мы встречали в ориенталистских журналах только в переводах 46 проклятий Хаммурапи. «Остается, пылая от гнева, отбросить перо», — заключал он свою статью, которая, по идее, должна была явиться объективной рецензией на работу Франка.

Однако Франк в отличие от других своих коллег не сдался. Он прибег к последнему оружию малых против великих — насмешке. Он отдал обязательную дань почтения старейшине немецких ассириологов, который в расшифрованных названиях городов видел титулы правителей, и с серьезным видом спросил его, «не следует ли нам и в часто встречающихся изображениях ослиных и воловьих голов усматривать идеографические символы царей?…»

Нет смысла останавливаться дольше на этом и подобных спорах: какой бы неприятный осадок ни остался у нас от них, они доказывают, что нет ни одной области науки, где старое не сопротивлялось бы новому, что новому приходится отвоевывать свое место под солнцем. Еще они доказывают, что даже специалисты по филологии древнего Востока, представители «самой сухой и далекой от жизни науки», не всегда бывают холодными учеными.

В остальном же метод Йенсена — что самое удивительное в этой истории — был принципиально верным. Йенсен исходил из правила, которое он сам открыл и которое с большим успехом впоследствии применил Форрер: не стараться установить в первую очередь фонетическое значение знака, а сначала добраться до смысла текста по косвенным данным, то есть стараться, по сути дела, разгадать текст, и лишь потом заниматься отдельными знаками. Но что пользы в правильном методе, если главная посылка ошибочна? Йенсен считал иероглифический хеттский язык ранней формой… армянского языка!

Но — при дешифровке древнего письма всегда находится свое «но»! — несмотря на это, он пришел к одному важному частному выводу. Мы помним, что в египетских иероглифических текстах имена фараонов всегда заключены в особые овальные рамочки (картуши). Нечто подобное встречается и в хеттских иероглифических надписях. Йенсен обратил внимание на особое орнаментальное украшение і обрамлявшее разные иероглифические знаки. Оно напоминало балдахин: его крышей было «крылатое солнце», очень похожее на эмблемы ассиро-вавилонских царей, а эту крышу подпирали два столба, заканчивающихся волютами — волютами прямо-таки в ионическом стиле! Позднее действительно оказалось, что этот балдахин, за которым утвердилось название эдикула, имеет в хеттских иероглифических надписях то же значение, что и картуш в египетских, и так же легко, как ребенок в кукольном театре узнаёт короля по короне, сейчас ориенталист узнаёт в хеттском иероглифическом тексте имя царя по эдикуле!

Так шаг за шагом продвигалась дешифровка хеттских иероглифов в течение целой четверти столетия. Каждый год приносил хотя бы одну новую книгу, но, впрочем, он далеко не всегда приносил новое правильное прочтение хотя бы еще одного знака. Англичанин Р. Томпсон издал в 1913 году «Новую расшифровку хеттских иероглифов», в которой, однако, расшифровал только один (не всегда используемый) определитель личных имен, а его земляк А.Э. Крули в 1917 году расшифровал знак (и установил его отличие от знака который равнозначен союзу «и» и присоединяется к слову как латинское que. (Знак же расшифрованный еще Сэйсом, представляет собой детерминатив для обозначения бога.) Сколь долго могла таким темпом продолжаться дешифровка, если хеттологи не могли прийти к общему мнению даже насчет того, какое количество иероглифов вообще существует — 40 или 400? И являются ли, например, иероглифы четырьмя самостоятельными знаками или четырьмя вариантами одного и того же знака?

До сих пор отдельные ученые трудились над расшифровкой хеттских иероглифов самостоятельно, лучше сказать — изолированно. Их неудачи показали, однако, что и в изучении древних языков эпоха отважных пионеров, полагающихся исключительно на собственные силы, миновала. Как и в остальных областях науки, лучшие умы должны были объединиться, потому что победу можно было одержать лишь совместными усилиями. Она могла быть достигнута только в коллективе, в котором каждый человек не теряет своей индивидуальности, а коллектив в целом устраняет недостатки отдельной личности, чтобы обеспечить общее продвижение вперед.

К счастью для хеттологии, она такой коллектив создала. Его членами стали ученые разных народов и разных специальностей, объединенные общим стремлением решить загадку хеттского письма, даже если за нею окажется лишь мертвая пустыня, как за ледяными барьерами побережья Антарктиды. Стать бойцами передового отряда этого международного коллектива вызвались ученые пяти стран — и никто не спрашивал, больших или малых, — Швейцарии, Италии, Соединенных Штатов Америки, Германии и Чехословакии.

Эдикула с именем хеттского царя Тудхалияса IV (с рельефа, относящегося ко второй половине XIII века до н. э.)

Статистика и динамит на службе археологии

Первым в этой пятерке нападения был швейцарский профессор Эмиль Форрер (он родился в 1894 году в Страсбурге), с именем которого мы уже встречались. В первый раз его имя облетело мир в 1919 году, когда он доказал, что хетты не говорили по-хеттски (свою научную карьеру Форрер начал в Цюрихском университете, потом стал профессором в Берлине; когда же центр западной ориенталистики переместился из Германии в Соединенные Штаты, то ученый перешел в университет Балтиморы, а затем Чикаго; сейчас он преподает в Сан-Сальвадоре). Сначала Форрер занимался хеттской клинописью, но в 20-е годы все свое внимание сосредоточил на хеттских иероглифах.

Его метод представлял собой творческую комбинацию всех известных до тех пор методов дешифровки. Те, кто говорит, что вот это у него от Йенсена, другое — от Гротефенда, третье — от Грозного, совершенно правы; однако, критически используя и соединяя отдельные элементы всех этих методов, он создал качественно новый метод, правильное применение которого способствовало прогрессу всей хеттологии.

«Понимание смысла текста должно предшествовать фонетическому прочтению». Форрер строго следовал этому принципу Йенсена и, так же как Грозный в 1915 году, главное свое внимание обратил на идеограммы, которые он мог понять, даже не зная, как они произносятся. Подобно Франку, он учитывал, насколько часто встречаются отдельные знаки, и опять-таки как Грозный, составлял таблицы с рядами знаков, чтобы установить префиксы и суффиксы, а тем самым и грамматический строй языка. Следуя примеру Гротефенда, Форрер искал формулы, несомненно повторяющиеся и в иероглифических текстах: зачины царских надписей, вводные фразы писем и особенно проклятия, которыми в этой части света и в ту эпоху кончалась каждая надпись, закон или государственный договор. (Чем длиннее и решительнее бывали эти благочестивые пожелания, тем большее значение имел документ.) Наконец, как Шампольон и Роулинсон, в качестве отправной точки дешифровки Форрер избрал имена царей (идеограмму, обозначающую титул царя, он установил одной из первых), а кроме того, использовал — тоже отнюдь не новый — сравнительно-аналитический метод, чтобы определить, например, как изображение той или иной особы может помочь в понимании текста рядом с ней, какова зависимость знака-рисунка от его первоначального смысла, насколько взаимосвязан строй языка иероглифических и клинописных текстов и так далее.

Когда в 1932 году Форрер издал свой труд «Хеттское иероглифическое письмо» (это было переработанное издание его «Предварительных сообщений», прочтенных в Лейдене и Женеве), весь коллектив хеттологов уже знал, что он не только правильно расшифровал ряд знаков и слов, но и, как сказал И. Фридрих, «пролил ясный свет на грамматическую структуру и весь синтаксический строй языка иероглифов во всех его подробностях».

Вторым членом этого коллектива был итальянец Пьеро Мериджи, профессор Падуанского университета и языковед с мировым именем: один из тех, кто расшифровал ликийские и лидийские тексты, издатель крито-микенских надписей, исследователь до недавних пор малоизвестного лувийского языка и прежде всего — один из тех, кому принадлежит честь дешифровки хеттских иероглифов.

Свой научный путь Мериджи начал в Германии; он преподавал итальянский язык в Гамбурге и изучению хеттского языка мог посвятить только свободное время. Когда биограф ученого (Э. Добльхофер) спросил, каковы его научная подготовка и метод, он ответил, что более всего обязан работе в механической мастерской своего отца, ибо такая работа «лучше всего способна преподать урок научного подхода к любому вопросу».

Первых результатов, которые Мериджи счел возможным опубликовать, он добился в 1927 году. Результаты не выходили за рамки обычных монографических исследований, впрочем, в науке иначе и быть не может; только поэту порой удается уже в первом юношеском произведении достигнуть вершины собственного творчества. Но в 1930 году Мериджи опубликовал в берлинском «Ассириологическом журнале» статью, которая кончалась фразой: «Важнейшим выводом этой работы, выводом, который я должен в конце своего сообщения подчеркнуть еще раз, является то, что, как мне кажется, в одной группе знаков мною установлено слово «сын».

Мы знаем, какое значение для дешифровки древних надписей имеет слово «сын»: оно позволяет установить родственные связи правителей, а тем самым и их имена. Потом Мериджи прочел слово «внук» и, наконец, «властитель» (буквально «государь страны»). Это был прорыв до тех пор неприступного фронта таинственных иероглифических текстов. Ученые, наступавшие во втором эшелоне, тотчас углубили его. Результатом их трудов явились первые генеалогические таблицы хеттских властителей Каркемиша и Мараша.

Слова «сын» (последнее слово во второй строчке) и «внук» (последнее слово в третьей строчке) в прочтении Мериджи. Слова перед ними означают титул «государь страны»

Третьим был Игнаций Д. Гельб, американец, но только по своему официальному гражданству: он родился в 1907 году в Тернополе на Украине. Интерес к мирам, затянутым дымкой прошлого, пробудил в нем роман Мора Йокаи, герой которого отправляется в Среднюю Азию, чтобы найти прародину венгров. Способный и целеустремленный юноша изучает древние и новые языки, в 18 лет уезжает в Италию, а в 22 года получает диплом доктора Римского университета, защитив диссертацию на тему «Древнейшая история Малой Азии». Готовя ее, Гельб сталкивается с хеттской культурой, которая для любознательного человека, каковым является всякий ученый, представляет слишком заманчивый орешек, чтобы можно было удержаться от соблазна раскусить его. Когда в 1929 году Гельб переезжает в Чикаго, к тому времени крупный центр американской ориенталистики, перед ним стояли уже иные исследовательские задачи, и «со своей возлюбленной, речью хеттов, он может проводить только ночи». Плод этой любви — труд «Хеттские иероглифы», первый том которого вышел в 1931 году (второй — в 1935 и третий — в 1942). На Всемирном конгрессе ориенталистов в Лейдене в 1931 году Гельб выступает не только как самый молодой докладчик, но и как признанный член международного хеттологического авангарда.

Как всякий ученый, Гельб отправляется затем за новым материалом. Не раз — опять-таки как всякий ученый — идет по ложному следу; дни и ночи едет по пустынным областям Центральной Турции ради надписи, которая — как потом выяснится — была вовсе не надписью, а узором трещин на выветрившейся скале. Он в слишком большой степени стал американцем, чтобы в случае необходимости не прокладывать себе путь динамитом и долларами. Близ Кётюкале в Киликии текст находится на выступе нависшей над рекой скалы; две экспедиции вернулись уже, ибо надпись была «абсолютно недоступна». Гельб подкупает руководителя работ на строительстве проходящей неподалеку дороги, рабочие просверливаютВскале отверстия, вкладывают туда динамитные шашки, раздается взрыв — и, когда туча пыли и щебня оседает, путь для охотника за хеттскими надписями открыт…

Некоторые прочтения Гельба оказались ошибочными, но важно то, что он распознавал в знаках глагол a-i-a («делать»), который был не только первым достоверно прочитанным глаголом хеттского иероглифического языка, но и первым доказательством его родственной близости с хеттским клинописным языком. Будущее показало, что именно этому глаголу суждено было стать ключом к расшифровке хеттского иероглифического языка. И к тому же при обстоятельствах, которые ни один серьезный ученый не счел бы правдоподобными. Еще одна весьма значительная заслуга Гельба — решение вопроса, остававшегося до тех пор дискуссионным: сколько знаков в иероглифическом письме. Он установил, что помимо большого количества идеограмм («логограмм», как он их называл) в хеттском иероглифическом письме имеется только 60 фонетических знаков и что, следовательно, оно является слоговым письмом, отличающимся той единственной особенностью, что, как правило, согласный здесь следует за гласным![10]

Четвертым в этой пятерке нападающих был немец Хельмут Теодор Боссерт — но о нем позднее и подробнее.

Пятым был Бедржих Грозный.

«После прочтения клинописных хеттских надписей я посвятил себя исследованию хеттских иероглифических текстов. Моими соратниками в этой области были ученые Боссерт, Форрер, Гельб и Мериджи. В 1934 году я предпринял пятимесячное путешествие по Малой Азии, чтобы скопировать там ряд неизданных или не полностью изданных иероглифических надписей», — писал Грозный в одной из своих последних работ, которую он назвал «Краткое обозрение моих научных открытий».

Когда в начале июля 1934 года он снова увидел синие воды Мраморного моря, которое соединяет (хотя чаще пишется: разделяет) Европу и Азию, то поверил наконец, что экспедиция его действительно состоится. Ни одно из его путешествий не было связано с такими трудностями — правда, не техническими, а финансовыми. Чехословакия, как и все капиталистические государства, билась в судорогах экономического кризиса, государственные доходы падали, правительство экономило на всем — и на школах и на пособиях по безработице. Нет надобности объяснять, какой успех имело у министра финансов прошение Грозного об ассигновании средств на новую экспедицию.

Впрочем, еще до начала кризиса, в период послевоенной конъюнктуры 1927–1929 годов, Грозный просил субсидию для продолжения раскопок на Кюльтепе. Когда о его финансовых затруднениях узнали немцы, его посетил профессор Юлиус Леви и сказал, что он мог бы найти в Германии средства, необходимые для продолжения раскопок на Кюльтепе.

— Я не сомневаюсь, что необходимые средства найдутся и у нас, — ответил Грозный.

Аргументы Леви звучали убедительно:

— Неважно, кто будет финансировать экспедицию, — ведь наука имеет международный характер.

— Разумеется, международный! Но я играю за нашу национальную сборную!

Однако менеджер этой национальной сборной, если так можно было назвать главу правительства «панской коалиции», отказал в субсидии для продолжения раскопок на чехословацком земельном владении близ Кюльтепе. «Мы — маленькое государство и не можем позволить себе такую роскошь». А министерство школ, шеф которого еще недавно торжественно поздравлял Грозного, отказало и в его просьбе о субсидии для простой научной командировки в Стамбул и Богазкёй! Более того, оно отказалось оплатить путевые расходы по поездке Грозного в Рим на Международный конгресс лингвистов и в Париж на его подготовительное заседание, так что Грозному пришлось просить господина М. Дюссо из Французской академии прочитать его доклад! Этому трудно поверить, но многому в истории предмюнхенской республики сейчас трудно поверить.

Хотя объективные предпосылки для экспедиции Грозного были чрезвычайно неблагоприятны, он не отступил.

Дальнейший прогресс в дешифровке хеттских иероглифов требовал прежде всего проверки на месте некоторых спорных надписей. Деньги на поездку он буквально выпросил — «правда, с благородной гордостью испанского нищего» — у Бати и в Шкодовке,[11] в бухгалтерии которых они были занесены в рубрику «расходов на рекламу».

И вот Грозный снова проходит по ущельям Тавра, снова спит в постелях, кишащих клопами, снова направляется к целям, определенным еще в Праге. На этот раз, впрочем, без лопат и кирок, лишь с проводником, которого ему предоставило турецкое правительство.

«К числу самых крупных и важных «хеттско»-иероглифических надписей принадлежит Топадская, или, точнее, Аджигёльская, надпись, вытесанная на большой скале. Автографию этой надписи издал Х.Т. Боссерт в «Восточном литературном журнале», 37 (1934), стр. 145 и поел., по фотографии и копии Малоазиатского отделения Берлинского музея. Часть же этого текста не была до 1935 года ни переписана, ни переведена», — начинает Грозный рассказ о «главной цели своей археологической экспедиции в Малую Азию в 1934 году» (в третьем томе его «Хеттских иероглифических надписей»).

«В сопровождении Салахаттина Кандемир-бея из анкарского Министерства народного образования 28 октября 1934 года я прошел 23 километра, отделяющих Невшехир от Аджигёля. Топада, в то время называвшаяся Аджигёль, находится к юго-западу от Невшехира. Это деревня с 1800 жителей, центр нахие (уезда)… Мы остановились в доме мухтара (старосты) Мехмеда; иного выбора, кроме как воспользоваться его гостеприимством, у нас не было. В течение 5 дней, по 1 ноября включительно, каждое утро мы отправлялись в бричке к местонахождению нашей надписи, примерно в 6–7 километрах к югу от Аджигёля. Этих пяти дней мне хватило на то, чтобы проверить правильность первоначального издания надписи, которую я переписал и перевел в первый раз в журнале «Архив ориентальны», VII, стр. 488 и поел. Теперь, спустя два года, я предлагаю вниманию читателей переиздание этой статьи с рядом уточнений и с новыми фотографиями надписи… Должен, однако, добавить, что этот перевод, так же как характеристика его содержания, являются, на мой взгляд, лишь первым опытом, который я предпринял, стремясь преодолеть необыкновенные трудности этого текста…» Затем на 26 страницах следовал перевод со 187 подстрочными примечаниями и двумя добавлениями.

«После окончания работ в Аджигёле — Топаде я и Салахаттин Кандемир-бей утром 2 ноября 1934 года отправились на арбе из Аджигёля в деревню Суваса, или Сиваса, расположенную примерно в 40 километрах к западу от Невшехира. Мы приехали в середине дня. Деревня Суваса — одна из самых примитивных анатолийских деревень, какие только мне удалось видеть за время странствий по этим краям. Убогие жилища, всего не более 45 (примерно 200 жителей), большей частью опираются о скалу или вытесаны в ней. Как и в Аджигёле, мы поселились здесь у мухтара, а потом перешли к его родителям.

Вокруг Сувасы есть несколько деревень, жители которых принадлежат к секте Бекташи. Кстати, интересно отметить, что эти люди не едят зайцев, весьма почитаемых ими. В этом можно видеть последний остаток древнего культа зайца у иероглифических «хеттов», которые считали его священным животным и верили в его пророческие способности…

Минутах в 25 хода к юго-востоку от деревни Суваса находится «хеттско»-иероглифическая надпись, открытая в 1906 году X. Роттом… Скопировать и хорошо сфотографировать ее было дальнейшей главной целью моей археологической экспедиции в Турцию в 1934 году…»

Иероглифы из пражской типографии

И с той же конкретностью и подробностью, какой требовал от него отец, когда он учился в Праге и писал домой письма, Грозный досконально отчитывается о каждом дне своего пятимесячного путешествия. За это время он скопировал 86 надписей на скалах, надгробиях, алтарях и свинцовых пластинах в различнейших уголках Турции и получил в свое распоряжение тщательнейшим образом проверенные тексты, причем он исправил неточности во многих надписях, опубликованных в 1900 году Мессершмидтом (как и все крупные исследователи, Грозный был умелым рисовальщиком; ведь и к изучению древнего письма относится то, что Кювье сказал о естествоведении: «Какую-либо форму или структуру мы познаем лишь тогда, когда можем нарисовать ее со всеми подробностями»). Тексты эти стали достоянием не только Грозного, но и всей мировой хеттологии. Результаты своего путешествия онтотчас жепредоставил к сведению всех ученых. А какое значение имели точные копии текстов, мы видим, например, из сравнения знака, обозначающего союз «и», с детерминативом для обозначения бога или из сопоставления разных вариантоводного и тогоже знака на странице 188.

Если мы подчеркиваем, что собранные материалы Грозный тотчас же предоставил в распоряжение остальных исследователей, то делаем это потому, что далеко не всегда такой образ действий подразумевался сам собою. Например, Артур Эванс, обнаруживший во дворце Миноса на Крите около 2800 табличек с так называемым линейным письмом «Б», опубликовал из них — после 15 лет всевозможных проволочек — лишь 120, а остальные держал в ящике своего письменного стола до самой смерти, боясь лишить себя первенства в дешифровке критского письма. «Без прекрасного издания его труда, ставшего для всех нас настоящим подарком, — пишет о книгах Грозного парижский хеттолог Г.Э. Дель Медико, — нельзя было бы начать какой бы то ни было серьезной работы».

Этот великолепно оформленный трехтомный труд с сотней иллюстраций в качестве приложения вышел в 1933–1937 годах (первый том содержит вступительную статью ипервыйполный свод иероглифических знаков с указанием их значения). Грозный написал его по-французски. Но отпечатан он был в Праге, а поскольку в кассах наших наборщиков хеттские иероглифы обычно не встречаются, их нужно было изготовить. И Грозный, никогда не забывавший поблагодарить каждого, кто хоть как-нибудь помог ему в работе, будь то представитель чехословацкого или турецкого правительства, австрийский обер-лейтенант или курдский повар в Каппадокии, выражает в предисловии личную благодарность работникам Государственной типографии, особенно Карелу Дырынку, который для издания этой книги «весьма тщательно нарисовал» хеттские иероглифы (кстати, они используются и до сих пор, и заграничные ученые, учитывая достоинства этого шрифта, охотно печатают свои труды в Праге).

«В этой книге, — написал Грозный в 1948 году, — я опубликовал первую грамматику языка, на котором сделаны эти надписи, далее я установил, что язык «хеттских» иероглифических надписей является языком индоевропейским, а именно западно-индоевропейским из группы кентум,[12] и находится в близком родстве с хеттским клинописным языком. В ней я в первый раз перевел почти все наиболее крупные и важные иероглифические надписи (общим числом около 90)… В то время как мне удалось установить, что клинописные хетты именовали себя неситами (от слова Несас, названия их древнейшей столицы), настоящее наименование иероглифических «хеттов»… (и здесь следует объяснение, почему это слово он обычно заключал в кавычки), пока нам, к сожалению, еще неизвестно».

«Грозный превзошел Грозного!»

Мировая общественность с воодушевлением приняла известие, что Грозный расшифровал хеттские иероглифы. «Шампольон превзошел Шампольона!»

Сделанная Грозным копия сильно выветрившейся надписи с алтаря в Эмиргази

Однако сам труд Грозного вызвал у хеттологов некоторые сомнения. С первыми рецензиями выступили Мериджи из Италии и Гэрстенг из Англии. Они были осторожны: здесь — оговорка, там — согласие, тут — восклицательный знак, там — вопросительный. Меньшие звезды на небе ориенталистики светили яснее, но их сияние меркло перед солнцем. Дело не в том, что Грозный был вне критики, — но он был слишком большим авторитетом.

Он ждал атаки, как после 1915 года. Был готов к защите: «Я твердо верю, что мое прочтение выдержит проверку, подтвердится!» Но был готов и к отступлению. Ведь его слова: «Я с радостью и большим удовлетворением жертвую своими самыми прекрасными гипотезами, как только дальнейшее изучение приводит меня к подлинной научной истине» — были для него не громкой фразой, а составной частью научного метода.

Атаки не последовало. Никто не выступил и с принципиальной критикой, полезной даже ученому такого масштаба, как Грозный.

Итак, его решение было правильным!

Да, он был прав в том, что язык, на котором сделаны хеттские иероглифические надписи, — язык индоевропейский, весьма родственный языку хеттских клинописных текстов. Это было гениальное открытие, основывавшееся на характере изменений в окончаниях отдельных слов. Позднейшие исследования подтвердили его. Но в свете этих же исследований большая часть новых прочтений Грозного не выдержала проверки. То же касается и его грамматики иероглифического хеттского языка.

Однако к этим выводам хеттология пришла в то время, когда Грозный уже не принимал активного участия в ее развитии. Решающие доказательства были выдвинуты… только в год его смерти.

Слово имеет Х.Т. Боссерт

Несмотря на то что попытка Грозного расшифровать хеттские иероглифы не увенчалась успехом (и уж во всяком случае не увенчалась таким успехом, в каком он сам до конца жизни был убежден), нельзя считать его труд напрасным. Наоборот — он принес свою пользу, и не только с точки зрения той стадии исследования, на которой наука находилась в то время, но и с современной точки зрения.

«Грозный прежде всего опубликовал автографии всех важнейших текстов, в совершенстве выполненные и в тех случаях, когда речь идет о знаках, которых он не понимал, — говорит В. Соучек. — Далее, он подтвердил прочтение ряда ранее дешифрованных знаков. И наконец, что наиболее важно, несколько знаков расшифровал правильно — так, как мы их читаем сегодня».

Обратите внимание на это слово «сегодня». При взгляде, брошенном назад, прочтение нескольких иероглифических знаков представляется нам большим достижением. Но только при взгляде, брошенном назад, — т о г д а же хеттология не продвинулась еще так далеко, чтобы иметь возможность четко отличить, какие знаки Грозный расшифровал правильно, а какие — ошибочно. И после того как в ходе дальнейших исследований не оправдали себя одно, второе, третье прочтение Грозного, ученые утратили доверие к его новой дешифровке и произошло то, что случалось не только в хеттологии: с водою выплеснули и ребенка.

Как оценивает открытия и ошибки Грозного человек наиболее компетентный — ученый, который наконец расшифровал хеттские иероглифы? Он соглашается с приведенным выше высказыванием чехословацкого хеттолога и на прямой вопрос отвечает: «Если можно в нескольких словах сформулировать мое суждение о Бедржихе Грозном, ученом международного класса, я хочу прежде всего подчеркнуть его огромное трудолюбие. В этом корень его успехов. Гениальность соединилась в нем с неисчерпаемой способностью получать радость от труда. Его первый большой успех — дешифровка клинописного хеттского языка и установление его принадлежности к группе индоевропейских языков — не стал для него поводом к тому, чтобы почить на лаврах. До последнего дыхания он остался верен науке как исследователь и прокладывал в ней новые пути. Он чувствовал себя как дома во всех отраслях ориенталистики, работал и как археолог и как специалист в области сравнительного языкознания. Поколение пионеров хеттологии, к которому принадлежали наряду с Грозным Форрер, Гётце, Фридрих, Зоммер, Элольф, Делапорт и я, понемногу вымирает… Молодым нетрудно указать нам, старшим, на отдельные упущения и ошибки. При этом, однако, слишком быстро забывается, что люди, подобные Грозному, заложили фундамент новой науки, воспринимаемый молодыми как нечто само собой разумеющееся. Вопреки многим ошибкам, от которых не оказался застрахован никто из нас, Грозный будет жить в истории востоковедения как великий новатор и один из ее основоположников».

Глава девятая. ПОСЛЕ РЕШЕНИЯ ХЕТТСКИХ ПРОБЛЕМ

Цветущий чертополох на лугу Хаджи Мехмеда

До сих пор жизненная кривая Грозного и кривая развития хеттологии совпадали; после издания «Хеттских иероглифических надписей» они начинают расходиться. Грозный считает свои хеттологические исследования завершенными и видит перед собой свободный путь к цели, которая еще со студенческих лет притягивала его «прямо с магической силой»: написать такую историю древнего Востока, чтобы в ней не было белых страниц.

Почти 40 лет готовился Грозный к написанию этой книги. Вся его работа по дешифровке и археологическая деятельность были лишь устранением препятствий, лежавших на путиисторика. В канун Рождества 1935 года он тщательно сравнял стопку черновой бумаги и на первом листе написал: «Древнейшая история Передней Азии». Но прежде чем вышло полное издание этой книги (в которую была включена и древнейшая история Индии и Крита), должно было пройти еще 14 лет. И каких лет!

В процессе работы над книгой Грозный поступал как всякий автор большого синтетического труда: он публиковал монографии — частично потому, что его снедало нетерпение (тот, кто хочет обогатить науку, сам «богат нетерпеливостью»), частично, чтобы проверить, как воспримут его выводы коллеги и просто люди, проявляющие интерес к этой теме. А поскольку интерес к работе Грозного существовал повсюду, его исследования, статьи и интервью выходят не только на чешском, французском, английском, немецком и русском, но и на испанском, голландском, шведском, польском, украинском, литовском, латышском, турецком и армянском языках. Только для сравнения: в это время наиболее переводимым чешским писателем был Карел Чапек — его романы и драмы издавались на десяти иностранных языках, труды Грозного на четырнадцати!

Результаты своих исследований Грозный прежде всего публикует в журнале «Архив ориентальны», который он основал в 1929 году как орган пражского Восточного института, объединившего виднейших чехословацких ориенталистов (среди сотрудников его кроме Грозного можно назвать египтолога Франтишека Лексу, тюрколога и ираниста Яна

Рыпку, индологов Винценца Лесного и Моржица Винтернитца, арабистов Алоиса Мусила, Рудольфа Ружичку и Феликса Тауэра, историка религии и этнографа Отакара Пертольда, семитолога Яна Бакоша, — если ограничиться десятью наиболее крупными учеными, имена которых уже тогда были известны специалистам всего мира). А так как, даже говоря о мертвых языках, ничем нельзя заменить живое слово, Грозного не останавливают тысячи километров пути, и он рассказывает и дискутирует о своей работе с учеными половины Европы. Только в 1935 году по приглашению университетов и обществ ориенталистов он выступает с лекциями и докладами в Варшаве, Риме, Гётеборге, Упсале, Осло, Стокгольме, Хельсинки, Брюсселе, Льеже, Амстердаме, Утрехте, Неймегене… Позднее в Риге, Каунасе, Тарту и снова в Брюсселе и Париже.

Он еще раз едет в Турцию, чтобы читать лекции в университетах Стамбула и Анкары, а также «для широкой публики» в Кайсери. Однако лекция эта — только повод, чтобы снова посмотреть на Кюпьтепе. Здесь он находит следы раскопок профессора Леви, у которого были «необходимые средства». Но и эти раскопки уже заброшены…

Один из карахююкских армян узнает «чешского бея» и представляет ему двух своих сыновей. А потом спрашивает, будет ли он продолжать раскопки. Грозный пожимает плечами, но, прощаясь, говорит: «До свидания!». Затем отправляется на луг, купленный им у наследников Хаджи Мехмеда. Пробирается через густой кустарник и приходит к месту — он точно его помнит, — где когда-то ему удалось найти архив канесской торговой палаты. «На этом месте цветет чертополох, и бабочки летают над диким сухим укропом». Полный воспоминаний и надежд, возвращается он к своей арбе и приказывает ехать назад. Это было его последнее путешествие по территории древнего Востока. Но не Востока вообще.

Путешествие на Восток, которое можно пожелать каждому историку

«Я был немало удивлен, когда весной 1936 года господин Марадиан, глава торгового представительства СССР в Праге, начал вести со мной переговоры относительно лекций, которые по его предложению я должен был прочитать в Советском Союзе. Сначала речь даже шла о длительном переезде в Советский Союз…» (Советское правительство предложило Грозному кафедру в университете, какой он сам выберет, на время, которое он сам определит, и финансовые средства на раскопки, которые он сам наметит). Грозный, однако, хотел остаться в Праге. Тогда Советское правительство официально пригласило его прочесть лекции в университетах и академиях Москвы, Ленинграда и Тбилиси.

«Я охотно принял это приглашение: мне представлялась редкая возможность не только ознакомить советскую общественность с эпохальными открытиями новой хеттологической науки, поразительным образом изменившей наши взгляды на историю древнего Востока, но и вблизи познакомиться с чрезвычайно интересной современной жизнью Советского Союза. В период своего пребывания в Советском Союзе я получил дополнительные приглашения прочесть лекции в университетах и академиях Баку, столицы Азербайджанской республики, Еревана, столицы Армянской республики, и, наконец, Киева, столицы Украинской республики. С 7 ноября по 21 декабря 1936 года я мог, следовательно, посетить пять советских республик и познакомиться прежде всего с их культурной жизнью».

Перед отъездом Грозного профессор Зденек Неедлы попросил его рассказать потом о своих впечатлениях от путешествия в журнале «Прага — Москва».

— Уважаемый коллега и друг, Вы же знаете, я не коммунист, и то, что я напишу, может Вам не понравиться!

— Напишите о том, что увидите, в чем сами убедитесь, — отвечал Зденек Неедлы, — напишите правду! Нам это определенно понравится. Скорее кому-нибудь другому это будет не по вкусу.

И Грозный написал. Притом не короткую статью, а целый публицистический цикл «В пяти Советских республиках», который выходил с продолжениями в пяти номерах этого журнала (1937–1938), а затем был издан отдельной брошюрой.

«Ниже я попытаюсь обобщить некоторые свои впечатления от поездки в СССР, впечатления путешествующего историка, политически беспристрастного и стремящегося получить по возможности объективное представление о современной жизни в Советском Союзе…»

Каким же было это объективное представление? Чувствовалось, что он не понял многое из того, что было — и остается — весьма существенным для советской действительности. Он редко касается причин явлений, видит только сами эти явления. Но он видит их… и не колеблясь дает о них правдивое свидетельское показание. В предмюнхенской республике это не было уж столь обычным, особенно со стороны университетского профессора. Предоставим, однако, слово самому Грозному.

«Могу сказать, что в научном отношении я весьма доволен результатами своей поездки. Я выступал в Советском Союзе в пяти городах в общей сложности двенадцать раз». (Разумеется, здесь он говорил по-русски, точно так же как в Париже по-французски, в Лондоне по-английски, в Стамбуле по-турецки.) «В Москве на заседании, организованном Народным комиссариатом просвещения РСФСР, Академией наук и Московским университетом, в присутствии народного комиссара просвещения… В Ленинграде на заседании, организованном Академией наук СССР и Ленинградским университетом, первый раз 21 ноября в присутствии 700, во второй раз в актовом зале этого университета в присутствии 1000 слушателей, причем около 200 студентов из-за переполненности зала вынуждены были уйти ни с чем. Я специально привожу эти цифры, чтобы было видно, с каким интересом эти лекции были встречены советской общественностью и в первую очередь советской учащейся молодежью. Не буду описывать овации в честь вновь возникшей хеттологической науки. Но здесь нельзя не сказать о том, какими бурными аплодисментами встречалось каждое упоминание ректоров или профессоров, представлявших меня аудитории, о «дружественной демократической Чехословацкой республике». Я наблюдал и при иных обстоятельствах, что со времени подписания оборонительного пакта с Советским Союзом наша республика здесь очень популярна…

Мои статьи и интервью, опубликованные в московских официальных газетах — «Правде», органе Коммунистической партии, и «Известиях», органе Советского правительства, имеющих многомиллионный тираж, разнесли сообщения о моих лекциях во все концы Советского Союза. О содержании их были хорошо осведомлены и сразу же узнали меня, например, грузинский проводник в поезде, идущем из Тбилиси в Ереван, и армянский капитан корабля в Армении под Араратом на Севанском озере, лежащем на высоте 2000 метров над уровнем моря. Таким образом, сейчас широкие слои населения в Советском Союзе информированы о хеттологических открытиях лучше, чем где бы то ни было на свете».

Грозный путешествует, читает лекции и наблюдает. Как профессора его интересует постановка образования в Советском Союзе и особенно — как представителя бывшего национального меньшинства Австро-Венгрии — постановка образования в нерусских областях. Он посещает «педагогический институт в Баку, где обучение ведется на азербайджанском и армянском языках и где в этом году занимается около 1760 слушателей, среди которых 900 азербайджанцев, 570 армян и 240 русских. Преподается здесь и латинский язык, а из новых языков прежде всего немецкий… В этом институте я присутствовал и на самих учебных занятиях в некоторых азербайджанских и армянских группах. По сведениям директора, 93 процента студентов этого института ежемесячно получают государственную стипендию размером от 90 до 180 рублей в зависимости от прилежания. Около 1000 из них живет в бесплатном общежитии».

«Этого у нас о советской системе образования не пишется», — констатирует Грозный. Как сына евангелического священника его интересует «преследование религии», о котором, наоборот, пишется очень много. Он посещает древний храм в Мцхете, попадает туда как раз во время богослужения и видит: «Советское правительство не чинит препятствий отправлению религиозных служб… но принимают в них участие, как правило, люди пожилые». Занимают его и другие, в общем второстепенные вещи: поскольку он ревматик, его интересует, например, как в Советском Союзе лечат ревматизм. «Я посетил также физиотерапевтический институт имени Кирова… он прекрасно оборудован новейшими приборами и ваннами…» И советские трудящиеся лечатся даром! Он хочет видеть колхоз — «государственное рабовладельческое хозяйство», по терминологии буржуазной прессы, — и не без удивления констатирует: «Колхозники вознаграждаются по своему труду и по количеству отработанных 208 дней». Он видит ясли, социальное обеспечение, заботу о трудящихся, здоровых детей. «Если все это коммунистическая пропаганда, — говорит он по возвращении на родину, — так возблагодарим Бога за такую пропаганду!»

Еще несколько его заметок, сделанных во время путешествия не по Востоку прошлого, а по Востоку настоящего и будущего.

«Великолепной главой в жизни Советского Союза являются его театры… Они были заполнены до последнего местечка. Своей внешностью, одеждой публика советских театров производит… достойное впечатление, лучшее, чем я ожидал». «Целые группы школьников, рабочих и солдат в сопровождении специальных экскурсоводов бродят по залам музеев и картинных галерей». «Стотысячные и миллионные тиражи» (книг русских классиков) «расходятся через две-три недели после издания». «Советский Союз сегодня принадлежит прежде всего советской молодежи. И советский режим, насколько я мог наблюдать, уверен в ней». «Что меня больше всего поразило во время путешествия по пяти Советским республикам — так это систематическое строительство культуры всех 60 народов огромного государственного союза, занимающего целую шестую часть земного шара… Увидеть все это было чрезвычайно интересно, и я бы пожелал каждому историку хоть на короткое время стать свидетелем пережитого мной».

Сейчас даже трудно себе представить, какое значение имели эти статьи для распространения правды о Советском Союзе в предмюнхенской республике — главным образом среди интеллигенции. И именно потому, что их написал человек, которого даже самые правые газеты не осмелились бы назвать «агентом Кремля»… А особая их роль заключалась в том, что они были ответом с некоммунистической стороны на клеветническую книгу Андре Жида «Возвращение из Советского Союза». И этот ответ нельзя было обойти молчанием, поскольку в нем приводились факты, в достоверности которых убедился один из самых уважаемых ученых мира.

При всем этом Грозный всегда говорил о себе — и был в том убежден, — что он человек «совершенно аполитичный». Когда друзья напоминали ему, что его бескомпромиссная позиция в национальном вопросе во времена австрийского господства была все же проявлением определенных политических убеждений, он отвечал: «Откуда вы взяли? Ведь это же разумелось само собой!». Когда ему говорили, что его стремление распространять научные знания в народе является свидетельством его демократичности, он возражал: «Это не более чем обязанность научного работника». И свои антифашистские взгляды он отказывался оценивать политически: «Это дело совести каждого». С какой-то даже боязливостью Грозный остерегался любого упоминания о внутреннем положении республики и, оставляя политику политикам, целиком отдавал себя своей науке, своим ученикам, своей семье. Когда, однако, президент республики — впрочем, его старший коллега по Венскому и Пражскому университетам — считал нужным, чтобы известный ученый показался вместе с ним на каком-нибудь важном дипломатическом приеме, Грозный охотно надевал фрак и шел в Град[13] но, предоставляя свое имя для заграничной пропаганды республики, он никогда не предоставлял его тем, кто стремился нажить на нем «политический капитал», хотя, например, аграрии и национальные демократы весьма этого добивались.

Здесь мы не оцениваем, а только констатируем факты. И если кажется, что мы уклоняемся от темы «Грозный и хетты», то в действительности мы отклоняемся только от хеттов, потому что в это время от них отдалился и Грозный. Он считал эту проблему в основном решенной. А на очереди были другие проблемы…

После возвращения из Советского Союза Грозный стал заниматься вопросом древнейшего переселения народов и истоками индоевропейской цивилизации. Но вопреки своей «политической беспристрастности» он не мог не слышать голосов по ту сторону западной границы, требовавших переселения его народа, как не мог не видеть, что там пришли к власти «безумцы, угрожающие основам европейской культуры». Он отличал немцев от немцев: поддерживал связи с большинством своих немецких коллег, но прервал официальное сотрудничество с научными учреждениями, находившимися под нацистским контролем; не принял он также ни одного из приглашений гитлеровской Германии. В момент, когда угроза республике и миру стала непосредственной, ученый возлагает свои надежды на силу Советского Союза и сердечными словами приветствует его в сборнике «Чехословакия Советскому Союзу к XX годовщине». Но как человек отнюдь не пассивный Грозный решает — пусть вне политики — сам вступить в борьбу против фашизма и войны: в мае 1938 года он прерывает работу над исследованием «О взаимоотношениях между Шумером — Аккадом и Египтом в IV тысячелетии до нашей эры» и пишет предостережение, которое публикует затем в журнале «Рах», органе Международной лиги культурных работников: «Судьба родины Гуса — судьба Европы!».

После Мюнхена у Грозного была возможность эмигрировать. В то время ему оставалось уже всего несколько месяцев до шестидесятилетия. И он отказывается: «Я не солдат, который мог бы воевать, и не политический лидер, который мог бы предотвратить эту вавилониаду» (по вине своих политиков в VI веке до нашей эры нововавилонское царство лишилось союзников и пограничных крепостей, и его правители, стремясь обеспечить себе привилегии, которые смело можно назвать классовыми, в 539 году до нашей эры без боя сдали Вавилон персидскому царю Киру).

Грозный остается в Праге и после 15 марта 1939 года,[14] надеясь, что еще до того, как он докончит первый вариант своей «Древнейшей истории Передней Азии», флаг со свастикой уже перестанет развеваться над Градчанами.[15] Он принимает высший академический пост, которым его удостаивает Карлов университет, и принимает его как ответственную задачу: провести свою Alma mater через море оккупации.

Однако действительность оказалась страшнее самых черных его опасений. Едва Грозный взял на себя ректорские обязанности, прогремел залп эсэсовских карабинов, и пражскую мостовую окропила кровь чешских студентов, кровь десятков безоружных молодых людей, единственной виной которых было то, что у себя на родине они пели свой национальный гимн.

Ученый узнает об этом в своем кабинете. И сразу же звонит по телефону главе правительства протектората:

— Пан генерал, в наших студентов стреляют! Вмешайтесь! Немедленно!

— Я сделаю, что могу, — отвечает Элиаш, — я сделаю больше, чем могу. Но пока…

— Пока? Какие могут быть «пока»? Пока перестреляют всю нашу молодежь!

Грозный потрясен и подавлен. Но самое худшее было еще впереди. Смерть студента-медика Оплетала была только прелюдией, а его похороны — только сигналом к тому адскому смерчу, который обрушился на чешские высшие школы и на весь чешский народ. Как и ко всем студенческим общежитиям и институтским зданиям, к зданию юридического факультета, где находится ректорат, с грохотом подкатывает колонна тяжелых грузовых фургонов. Из них выскакивают люди в черной и серо-зеленой форме и наводят на здание дула своих автоматов. Грозный замечает их из кабинета декана Венига — и в один миг оба уже в вестибюле.

— Halt! Вон, негодяи! Hinaus! Sofort hinaus! Вооруженные роботы слышат команду, которой за годы дрессировки их приучили подчиняться автоматически. Они останавливаются. И… отступают!

Грозный чувствует себя хозяином положения.

— Пришлите ко мне командира! — приказывает он по-немецки.

Унтер-офицер с позументом на воротнике посыпает двух солдат за своим начальником. От удивления он даже не спрашивает, кто и по какому праву ему приказывает.

Минута, в течение которой может произойти все что угодно, — лишь бы не сдали нервы. Стальные каски расступаются, и появляется офицер. Грозный ожидает его перед порогом здания. Высокий, как всегда в черном, руки заложены за спину, воплощенное достоинство, отвечающее значению общественного института, который он представляет.

— Я — ректор университета, — строго заявляет он на чистейшем немецком языке. — Это академическая территория. По существующим законам никто не смеет вступить сюда без моего разрешения. Ни полиция, ни армия!

— АЬег… — пытается возразить офицер, вытянувшись в струнку.

— Никаких «но», ведь вы солдат, и как командир вы знаете законы!

Офицер проглатывает возражение.

— Будет исполнено, — цедит он сквозь зубы. Оборачивается, дает команду — и кованые сапоги скользят по гранитным плитам вон из здания.

Невероятно. Но эти люди впервые встретили отпор — это было для них столь ново, столь неожиданно, столь не соответствовало предписаниям, что они в смятении действительно отступили. Говоря словами величайшего немца: «Мушиная лапка на пороге — и демон был обманут!».

Он был обманут лишь на какое-то мгновение. Но, воспользовавшись этим мгновением, Грозный успел еще поручиться за группу студентов, схваченных на улице и запихнутых в автофургон, который из-за дефекта стартера не мог двинуться с места. Ученый заявил, что они были на его лекции, и потребовал, чтобы их отпустили. С десяток студентов-юристов, пока офицер колебался, выпрыгнуло из машины. Но вот мотор завелся, дверца захлопнулась, и от последнего военного грузовика, увозившего студентов, остался только удушливый дымок плохо перегоревшего бензина…

В своей канцелярии, окруженный испуганными лицами, Грозный повторял, дрожа от возмущения, словно в приступе лихорадки:

— Только не поддаваться! Пусть всех нас арестуют, перестреляют — не поддаваться! Смелый умирает один раз, трус — ежедневно. Так говорит Шекспир.

Защита Грозным академической территории — это лишь один из эпизодов, которые составляют великую книгу борьбы нашего народа против фашистских оккупантов. Но может ли отсутствовать подобный эпизод в биографии выдающегося хеттолога, даже если все это не имеет прямого отношения к хеттам?

Впрочем, когда мы говорим «эпизод», то не собираемся сказать «второстепенное событие» — исключение в перспективе дальнейших событий. Еще в тот же день (эта дата — 17 ноября — стала сейчас Международным днем студенчества) Грозный услышал по радио, что чешские высшие школы на три года закрываются. Они остались закрытыми до конца оккупации.

В концентрационном лагере, называвшемся «протекторатом», Грозный замкнулся в своем кабинете. Но не без протеста.

После закрытия высших школ он не мог прочитать свою вступительную ректорскую лекцию. «И все-таки лекция состоится! Если не в университете, такрядомс университетом!»;

В качестве темы Грозный выбрал «Древнейшее переселение народов и проблемы протоиндийской цивилизации». Нельзя сказать, что для осени 1939 года это была самая привлекательная тема. Грозный, однако, решил прочесть свою лекцию в крупнейшем пражском лекционном зале, в главной аудитории Городской библиотеки, и привел на объявлении свой ректорский титул. Зал был переполнен, точно так же как и при повторном чтении лекции. В оценке ее пражане удивительно единодушно сошлись во мнении с немецкими оккупантами: «Это был демонстративный жест».

Само содержание лекции при всей ее научной конкретности было не менее демонстративным. Грозный подчеркнул в ней преходящий характер завоевательных успехов, особо отметил историческую роль семитов в создании основ человеческой культуры, на ряде примеров продемонстрировал бессмысленность учения о высшей и низшей расе и даже не удержался от язвительного указания на то, что «свастика» представляет собой характерную часть семитского орнамента… Его актуальные намеки были столь тщательно обоснованы документами четырех-пяти тысячелетней давности, что лекция эта вскоре после ее прочтения могла появиться в свет и в печатном виде — разумеется, без многих замечаний на злобу дня.

«Город мертвых» и вопросы на берегах Инда

Значение ректорской лекции Грозного не исчерпывалось, однако, этими внешними — и, можно сказать без колебания, политическими — моментами. Не меньший интерес вызвала как в научном мире, так и среди широкой общественности сама ее суть.

Прежде всего Грозный предложил здесь всеобщему вниманию результаты своих многолетних разысканий, предпринятых с целью установить прародину важнейших древних народов (в том числе и хеттов). Затем он сформулировал свои взгляды на время и направление первого известного нам «великого переселения» народов. И, в-третьих, сообщил, что в своем изучении памятников древнейшей цивилизации на берегах Инда он продвинулся так далеко, что может предложить — хотя и с оговорками — первый опыт прочтения письма древнихпротоиндийскихнародов и определить их расовую принадлежность.

О чем здесь шла речь? В бассейне Инда, в районе Мохенджо-Даро («Города мертвых») и Хараппы с половины прошлого столетия стали находить необычные печати и амулеты, стиль которых приводил ученых в недоумение: никто не мог определить, какой из известных древних народов их создал. Это были настоящие миниатюрные произведения искусства — прямо-таки реалистические изображения быков, тигров, человеческих фигур, деревьев — с орнаментом, который, вне всяких сомнений, был не только орнаментом, но и письмом! С первого взгляда было ясно, что это памятники древней культуры, хотя деревенские девушки носили их на шнурке вокруг шеи вместе с яблонецким жемчугом.

Протоиндийские печати с иероглифическими надписями, до сих пор не поддающимися дешифровке. Предлагаемые Грозным толкования: для первой надписи — «Человек-бык Энкиду сражается с рогатым тигром, печать Сиа», для второй надписи — «Печать большого дома с горбатым быком Брахми» — ошибочны

Наука очутилась перед новой загадкой. Индийские и английские археологи приложили немало усилий, чтобы найти местонахождение этих печатей и амулетов. Ученые предчувствовали, что кроме них найдут там еще и многое иное, — и не ошиблись!

В Хараппе в 1921 году начал вести раскопки индиец Рай Бахадур Даджа Рам Сахми. Вскоре он выяснил, что кто-то копал тут до него — английская строительная фирма брала отсюда щебенку для строительства железной дороги из Карачи в Лахор. Следовательно, Хараппу, этот древний город, постигла такая же участь, как и Вавилон Навуходоносора, из руин которого даже в нашем столетии население окрестных деревень таскало кирпичи для постройки своих домов и хлевов. Несмотря на это, находки — печати, терракотовые статуэтки, керамика и остатки зданий — были столь богаты, что еще в 1926–1934 годах здесь успешно продолжал вести раскопки Мадху Саруп Вате.

Другой индийский археолог, Р.Д. Банерджи, раскопал в 1922 году на холме Мохенджо-Даро буддийский храм с монастырем, относящийся к первому веку до нашей эры. При этом он натолкнулся на значительно более древние культурно-исторические слои и пригласил для консультации сэра Джона Маршалла, возглавлявшего тогда все британские археологические работы в Индии.

Маршалл осмотрел местность и заявил, что сам будет вести здесь раскопки. Он вел их пять лет, потом — до 1931 года — их продолжал его земляк Э.Д. Маккей. Результатом их трудов было открытие новой, дотоле неизвестной культуры в области реки Инд — индийской параллели к великим шумеро-вавилоно-ассирийской и египетской культурам, возникшим примерно за тысячу лет до нее в долинах Евфрата, Тигра и Нила.

Когда были сняты тысячелетние наносы, под которыми был погребен «Город мертвых», открылись огромные прямые проспекты, идущие с востока на запад; строго под прямым углом их пересекали улицы, ведущие с севера на юг. Общие очертания города не оставляли ни малейших сомнений в том, что строился он по точному, заранее установленному и неукоснительно выполняемому плану. Проспекты и улицы окаймляли великолепные здания, построенные из обожженных кирпичей — самых древних в истории человечества обожженных кирпичей, на которые только натыкалась кирка археолога. В первом или втором этаже почти каждого дома была ванная, сток от которой вел в городскую канализацию, проложенную под мостовой. Одним из самых больших зданий были роскошные общественные бани; особенно основательно построены круглые кирпичные колодцы, на их краях до сих пор видны глубокие выемки от веревок, на которых спускались ведра. И что самое интересное: хотя Маршалл и Маккей вели раскопки почти десять лет, они не нашли ни одного здания, о котором можно было бы с уверенностью сказать, что ото древний храм! Хараппа была менее благоустроенной, храмов в ней тоже не нашлось, зато были найдены большие общественные склады, главным образом зернохранилища.

В песке и щебне, которые выбрасывались лопатами рабочих, все время попадались статуэтки совершенно своеобразного стиля и бесспорной художественной ценности, предметы личного обихода, керамика, сосуды и вазы (имевшие почти одинаковую форму, так что один из новейших историков заметил, что в Мохенджо-Даро должно было безукоризненно функционировать бюро стандартизации). Обнаружились здесь и доказательства того, что жители этих городов знали хлопчатобумажные ткани, из зерновых — ячмень и пшеницу, из металлов — золото, серебро, медь, цинк, свинец, бронзу и электрон (но не железо). Были найдены также игральные кости, какими мы пользуемся и сейчас, и терракотовые фигурки животных с движущейся головой, которые доставили бы радость и нашим детям, привыкшим к механическим игрушкам. А когда Маршалл и Маккей сосчитали найденные печати с «иероглифами», то выяснили, что их больше чем 2500!

Внимание ученых, естественно, сосредоточилось на этих печатях. Дешифровка надписей на них могла объяснить загадку возникновения и гибели «Города мертвых» и ответить на вопрос, кто же создал эту поразительно зрелую культуру, о которой тем не менее в исторических источниках не сохранилось ни малейшего упоминания.

Время расцвета Мохенджо-Даро и Хараппы (и нескольких более мелких городов, открытых позднее) удалось определить довольно точно. Печати оттуда нашлись и в Вавилонии, в археологических слоях периода царствования Саргона I, вступившего на трон около 2400 года до нашей эры. Мы можем, следовательно, датировать их — а вместе с тем и письмо на печатях и всю открытую до сих пор в долине Инда культуру — XXV–XXII столетиями до нашей эры. А это значит, что перед нами культура, которая на тысячу лет старше древнейшей индоевропейской культуры, появившейся в Индии только между XVI–XIII столетиями до нашей эры.[16] Следовательно, это древнейшая из известных до настоящего времени культур Индии!

В отличие от дешифровщиков всех видов письма, о которых мы до сих пор говорили, дешифровщики протоиндийского письма вообще не нашли звена, за которое можно было бы ухватиться. Не только знаки его уже на первый взгляд не похожи на знаки всех известных до сих пор письменностей, не только не нашлось ни одной двуязычной надписи, но и не существует текста, в котором было бы более чем 20 знаков этого письма; на большинстве же печатей — три или четыре знака. Вероятно, мы имеем здесь дело с именами, но даже если это имена царей, то ни одного имени царя тех времен и из тех мест ни вавилонские, ни египетские, ни другие источники не сохранили!

Профессор И. Фридрих несомненно прав, когда говорит (в «Истории расшифровки хеттских иероглифов», 1939), что «из ничего не расшифруешь ничего; где отсутствует какая бы то ни было возможность на что-либо опереться, как это до сих пор имеет место в отношении письма из Мохенджо-Даро в долине Инда… там только дилетант или фантазер может надеяться на успех».

Грозный не был ни дилетантом, ни фантазером и все же попытался расшифровать это письмо. Прежде всего он не верил, чтобы отсутствовала «какая бы то ни было возможность на что-либо опереться»: культуры Переднего Востока были слишком тесно связаны между собой, чтобы такой возможности не существовало. После долгих исследований он очень сложным путем обнаружил «поразительное сходство некоторых протоиндийских знаков со знаками хеттского иероглифического письма», которое, как ему казалось, он расшифровал. На основе этого сходства Грозный попробовал прочесть некоторые протоиндийские знаки и тексты на нескольких печатях.

Как мы знаем, и эта проблематичная точка соприкосновения, обещавшая ему надежду на успех, была весьма далека от Архимедовой «точки опоры». Предложенная Грозным расшифровка хеттских иероглифов в отношении большинства «надежно прочитанных знаков» оказалась неправильной. Пали, следовательно, и все выводы, к которым он на этой основе пришел, — и не только в своей ректорской лекции 1939 года, но и в своей «Древнейшей истории Передней Азии и Крита», опубликованной в 1949 году.[17]

Критская проблема — величайшая загадка истории

Хотя мнимая расшифровка протоиндийского письма была уже второй ошибкой Грозного, за ней суждено было последовать и третьей. В 1940 году он повел атаку на критскую проблему, «величайшую загадку истории». Поражение, которое он потерпел, было поистине трагическим.

Сказочный Крит — «посреди винноцветного моря», «прекрасный, богатый, волнами отовсюду омытый», — поет о нем Гомер. А какие проблемы приготовил он языковедам, видно из продолжения 173-го стиха XIX песни «Одиссеи»: «В нем городов — девяносто, а людям, так нету и счета. Разных смесь языков. Обитает там племя ахейцев, этеокритов отважных, кидонских мужей; разделенных на три колена дорийцев; пеласгов божественных племя».[18]

Но это дает лишь слабое представление о критской проблеме. Что это была за страна, если, например, имя ее правителя, «мудрого Миноса», сохранилось только в устной традиции, без каких-либо исторических подтверждений и притом со времен, когда греки были еще варварами? Какие постройки должны были быть в «Кноссе — между всех городов величайшем на Крите», если греческая мифология приписывала их создание легендарному Дедалу? Каким могуществом должен был обладать критский царь, «собеседник Зевеса», если мог возникнуть греческий миф, согласно которому афиняне вынуждены были платить ему кровавую дань — семь юношей и семь девушек, чтобы он мог принести их в жертву Минотавру, быку с человеческой головой или человеку с бычьим телом, пока это чудовище не убил с помощью Ариадны Тесей?

В 1900 году (нашего летосчисления) появилось основание надеяться, что критская проблема будет наконец разрешена. Разыскивая следы «спартанского» иероглифического письма, на Крит попал англичанин Артур Эванс (1851–1941). Он собирался задержаться там на неделю, но, прогуливаясь в окрестностях нынешнего Гераклиона, заметил следы раскопок греческих археологов. Его заинтересовали неизвестные до тех пор архитектонические элементы, и он сам принялся за раскопки. «Один год труда — и критская загадка перестанет быть загадкой». Но Эванс вел раскопки не год и не два, атридцатьлет, и лопаты его работников открыли не только «лабиринт царя Миноса», но и богатейшие памятники великой древней культуры. И почти каждый из этих памятников ставил перед историками различнейших специальностей новые проблемы.

Две из тысяч табличек, выкопанных Эвансом на Крите. Слева — табличка с критским линейным письмом «А»; справа — с критским линейным письмом «Б»

На белый свет выступили замки и дворцы критских правителей. Но сколько Эванс ни копал вокруг, городских стен он не нашел. Годами искали археологи и историки объяснение этого поразительного факта. Может быть, стены уничтожены завоевателями? Или побежденные критяне вынуждены были их разрушить, как афиняне «Великую стену» Фалерской гавани? Но как объяснить, что не были найдены даже основания этих стен? Сейчас мы знаем: критяне не укрепляли свои замки, дворцы и города, потому что крепостной стеной Криту служил могучий флот, а критский царь был «настоящим владыкой морей».

Нашлись свидетельства о жизни критян, особенно их правящего слоя: великолепная, до сих пор сверкающая красками настенная роспись в кносском дворце и дворцах в Фесте, Малий и других городах. Кто создал эти фрески? Кто эти утонченные дамы в изысканных туалетах, с кокетливыми улыбками и накрашенными губами, которых ученые назвали «парижанками»? Что побуждало благородных юношей предпочесть охоте и войне прогулки во «французских парках, засаженных лилиями и шафраном»? Почему ни один из художников этой культуры никогда и нигде не изобразил воинов, сражения, осады, пленения — сцены, с которыми мы встречаемся почти на каждом вавилонском или ассирийском рельефе? Какой критский архитектор в этом крае землетрясений догадался возводить постройки с эластичными стенами, в которых перемежаются слои каменных блоков и деревянной прокладки? Когда местные правители стали заводить в своих дворцах ванные, канализацию и «искусственный климат» — притоки теплого и холодного воздуха, поддерживающие в помещении постоянную температуру?

На каком общественно-экономическом фундаменте возвел народ Крита свои замечательные постройки, свое искусство, свою культуру, основал свое оптимистическое мировоззрение, которому был неведом страх смерти? Каким было критское политическое устройство?

Из лабиринта этих проблем ученых могла вывести лишь новая нить Ариадны — дешифровка критского письма. Или точнее: разных видов критского письма. Эванс выкопал тысячи письменных документов и определил три типа письма: 1) иероглифы, 2) линейное письмо, очевидно, более древнего типа («А») и 3) позднейшее линейное письмо («Б»). Остается еще добавить, что он не нашел ни одного двуязычного текста и никто не знал, на каком языке все эти надписи сделаны. Напомним также то, что нам стало известно в другой связи: в 1940 году, когда Грозный начал заниматься критским письмом, Эванс опубликовал лишь незначительную часть найденных им табличек.

Грозный не был, правда, первым, кто предпринял эту бесперспективную атаку, и эта атака не была его первой бесперспективной атакой. Он надеялся, что своим упорством заставит счастье повернуться к нему лицом, как в 1915 году. Причем и теперь для него речь шла не о «научном триумфе как таковом». Просто в этом месте на карте древности было белое пятно, к которому вели стрелки из Хеттского царства и Вавилонии, и нужно было его ликвидировать.

Дешифровать критское письмо попытался прежде всего сам Эванс. Но усилия его не увенчались успехом, и можно сказать, что он не слишком желал его и другим. Когда на Крит приехал финн Я. Сундвалл, старейшина дешифровщиков критского письма, Эванс не показал ему не опубликованные до тех пор таблички, и в результате поездки тому удалось скопировать только 36 табличек. Со строго научной точки зрения поведение Эванса бесспорно заслуживает осуждения, но с человеческой точки зрения… Разве не естественно, что «свои» таблички он хотел расшифровать сам?

Кроме Эванса и Сундвалла над дешифровкой критского письма трудились англичанин А.Э. Коули и итальянец П. Мериджи, участники исследования и расшифровки хеттских иероглифов. В Америке этой проблемой занимались Ф.Л. Беннет и прежде всего Э. Коубер, в Греции — К.Д. Кристопулос, в Болгарии — В. Георгиев, в Германии — Х.Т. Боссерт и Э. Зиттиг, в Англии — Д. Чэдвик и ученик Эванса Д. Майрс. Право, трудно прервать даже простой перечень имен — в большинстве своем имен серьезных ученых, классических филологов, археологов и ориенталистов. И только один из дешифровщиков критского письма был не признанным ученым, а всего навсего архитектором, занимавшимся типовым проектированием школьных зданий, во время же войны — штурманом британской королевской авиации. Его звали Майкл Вентрис, и мы приводим его имя потому, что он это письморасшифровал.

Майкл Вентрис (1922–1956) увлекался древним письмом — особенно этрусским и греческим — уже с ранней молодости (мы должны подчеркнуть «ранней», ибо вся его жизнь вплоть до автомобильной катастрофы, во время которой он погиб, была, собственно, молодостью). Когда в 1936 году он в первый раз слушал лекцию Эванса о «минойском письме», он знал о нем примерно столько же, сколько и его прославленный первооткрыватель, незадолго до того получивший за свои заслуги дворянский титул. Несмотря на это, Вентрис проник в зал с большими трудностями, так как был четырнадцатилетним школьником, а несовершеннолетним вход на лекцию был запрещен. В 1940 году, восемнадцати лет от роду, Вентрис издал «Введение в минойское письмо», серьезный труд, в котором пытался найти связь между этрусским и критским письмом. Затем, однако, он был призван в армию, и для занятий проблемами критского письма (он сосредоточил свое внимание на линейном письме «Б») ему оставалось только время между посадкой и новым стартом его бомбардировщика; вдобавок ко всему Вентрису не повезло: после 9 мая 1945 года его не демобилизовали, и ему пришлось продолжать службу в составе британского оккупационного корпуса в Западной Германии. Но едва сняв военную форму, Вентрис с новой энергией взялся за решение критской проблемы. Он точно зафиксировал ход своих исследований и послал свои литографированные «Рабочие заметки» примерно двадцати заинтересованным лицам «для обмена опытом и критики». Весной 1952 года Джон Майрс издал тексты, хранившиеся в тайне Эвансом (около 2700 табличек), и Вентрис наконец получил в свои руки богатый фактический материал. 5 июня 1952 года ему пришла в голову мысль, которую когда-то он уже отверг и которую в разных вариантах высказывали Хемпл, Персон, Стауэл и Георгиев, — что языком этих текстов может бытьдревнегреческий. Правда, идея эта осенила его «случайно», но «случайность» была здесь подготовлена долгими годами сопоставлений, анализа, классифицирования непрочтенных слов по окончаниям и так далее, в течение которых ему удалось, как метко сказал французский филолог Шантрен, «создать грамматику текстов еще до их интерпретации».

Правильность идеи проверяется ее реализацией. Вентрис стал сопоставлять критские (точнее — микенские) и греческие слова и к осени 1952 года вместе с оксфордским классическим филологом Чэдвиком установил их однозначность более чем в 500 случаях. Одновременно он установил, что не только письмо, но и язык документов, найденных Эвансом на Крите и греком Тсундасом в «златом богатых» Микенах в Греции, совпадают. Затем он окончательно подтвердил свою теорию успешным прочтением и дешифровкой крито-микенских текстов на табличках, найденных американским археологом К.У. Бледженом в Пилосе, городе Нестора. Критское линейное письмо «Б» перестало быть загадкой для человечества!

Лицевая сторона «Диска из Феста»

Однако Крит не был бы островом загадок, если бы решение одной проблемы не ставило новых. Например, каковы в сущности взаимоотношения между Критом и Микенами, Тиринфом и другими городами и замками гомеровской Греции (то есть Греции гомеровских поэм, а не эпохи Гомера)? Правда ли, что эти замки были лишь окраинными крепостями критского царства, «колониями острова на материке»? На каком языке были написаны документы критского линейного письма «А», относящиеся примерно к XVIII–XVI векам до нашей эры? Когда будет расшифрован «Диск из Феста» и надписи, сделанные критскими иероглифами — письмом, еще более древним и опять-таки не похожим на все известные до сих пор виды письма?

На все эти вопросы мы пока не можем дать ответа. Мы не знаем, над чьим письменным столом горит сейчас лампа, при свете которой работает ученый или страстный любитель-непрофессионал типа Вентриса, кому суждено внести ясность в эти проблемы.

Но мы можем с уверенностью сказать, что попытка Грозного расшифровать критское письмо (он пытался дешифровать то же самое письмо, что и Вентрис, то есть линейное письмо «Б») потерпела полное фиаско. Почему? Предоставим ему самому пролить свет на это. Аргументы, которые он приводит в подтверждение правильности своей дешифровки, на самом деле доказывают и объясняют ее ошибочность.

«Эти попытки, — пишет он в «Древнейшей истории Передней Азии, Индии и Крита», — при которых я опирался на свой предшествующий опыт дешифровки клинописно-хеттских, иероглифическо-"хеттских" и протоиндийскихнадписей, с моей точки зрения, увенчались полным успехом… Когда я начал заниматься критскими надписями, то уже с первого взгляда у меня создалось вполне определенное впечатление, что критское письмо родственно целому ряду видов письма соседнего древнего Востока, а именно: письмуиероглифических "хеттов",письмупротоиндийскому, которое, как я показал, тоже возникло на западе, в Передней Азии, в отдельных случаяхвавилонской клинописи, далее письму синайскому, прежде же всего письмуфиникийскому и египетским иероглифам». Выделенные нами слова представляют собой значения, которые Грозный ввел в свое критское уравнение ошибочно. Кроме того, два из этих значений сами по себе были неправильными.

Если Вентрис и Чэдвик в своих «Документах на микенском греческом языке» (1956) пишут, что прочтение Грозным критских надписей, сделанных линейным письмом «Б», представляет собой «убогую галиматью из хеттских и вавилонских слов», то они, хотя выражаются и не слишком вежливо, говорят правду.

«Одна из самых ярких звезд»

Было бы не очень честно по отношению к читателю, если бы биограф Грозного «тактично обошел» эти ошибки, и было бы совсем нечестно, если бы он выдавал их за открытия, «значение которых не следует недооценивать». Это бесспорно.

Один из учеников и последователей Грозного говорит по поводу его ошибок при решении хеттско-иероглифической, протоиндийской и критской проблем: «Во всем этом Грозный был настоящим пионером и прокладывал дорогу в джунглях, в которые до него никто еще не проникал. От того, кто предпринял такой труд, нельзя, право, требовать, чтобы он построил автостраду и выбрал наиболее удачное направление для нее…» И, вероятно, можно еще добавить: ошибка, вытекающая из стремления к познанию нового, более плодотворна, чем приверженность к старому неведению.

Но мы лишь объясняем, а не оправдываем. А объяснение тут тем более необходимо, что Грозный, собственно, никогда не изменял научным принципам, которые привели его к успехам.

К своим великим открытиям Грозный пришел как свободный ученый, который может свободно перемещаться по территории науки; к ошибкам — в отгороженном от всего мира кабинете, без связей и возможности обмена взглядами с остальными учеными своей специальности, без знания новой литературы. Например, когда он работал над дешифровкой протоиндийского письма, книги Маккея были в его распоряжении лишь краткое время. (В своей ректорской лекции он не забыл поблагодарить профессора Принта из Галле, который одолжил их ему летом 1939 года.) В этой своей изоляции Грозный не был виноват — он жил в «протекторате».

Уже при дешифровке хеттских иероглифов «не сработал» — опять же не по вине Грозного — «спасительный тормоз науки», каковым является критика. В то время, когда Грозный был занят расшифровкой протоиндийского и критского письма, этот тормоз уже вообще не действовал. А когда он наконец начал функционировать, было уже поздно. Но и этого было достаточно, чтобы семидесятилетний Грозный хотя бы приписал к главе о древнейшей истории Индии, что теперь (в 1949 году, после ознакомления с новой литературой) предлагает ее вниманию читателя «с большими сомнениями».

В ту пору, когда Грозный трудился над дешифровкой критского письма, еще не были опубликованы важнейшие тексты. Заслуживает интереса то обстоятельство, что Вентрис нашел ключ к этому письму через несколько месяцев после того, как Майрс опубликовал утаиваемые Эвансом надписи. В своих «Документах на микенском греческом языке» Вентрис справедливо писал: «Два поколения ученых были (из-за этой задержки) лишены возможности конструктивно работать над решением проблемы». Грозный был последним представителем этих двух поколений.

Нельзя обойти молчанием еще один субъективный момент: с 1940 года Грозный торопился закончить свою работу. После ухода Капраса с поста министра школ «председатель правительства протектората» Крейчи предложил Грозному освободившееся министерское кресло: человек, снискавший уважение чешской интеллигенции своим мужественным поведением 17 ноября и стоявший вне политики, мог быть для оккупантов отличной ширмой. Грозный, разумеется, отказался: «Совершенно исключено. Я всегда жил честно». Но с той минуты он постоянно испытывал страх, что «за ним придут». И боясь, что гестапо вычеркнет его из «списков живых», стремился как можно скорее завершить свой труд — пусть даже ценой того, что некоторые сомнительные величины придется позднее заменить другими.

Но все ошибки, которых Грозный не сумел избежать в своем одиночестве, где единственным его собеседником был качающийся дамоклов меч, ничего не изменяют в его предшествовавших открытиях и не уменьшают их значения. Уже работы его молодости — открытие шумеро-вавилонского мифа о Нинурте и исследования о денежном обращении и сельском хозяйстве в Вавилонии — поставили его в один ряд с виднейшими ориенталистами. Открытие первых следов исчезнувшей аморитской культуры, установление местонахождения каппадокийских табличек, открытие двух хеттских замков и древнеассирийского города Канес обеспечили ему одно из первых мест среди археологов мира. А его дешифровка клинописного хеттского языка навсегда останется гениальным свершением, знаменующим исторический поворотный пункт на пути познания древнейшего прошлого человеческого рода в той части света, которая считается колыбелью культуры.

Удалось Грозному достигнуть и цели, поставленной им перед собой в самом начале научного пути. Он написал «Древнейшую историю Передней Азии, Индии и Крита», и народно-демократическая республика удостоила ее Государственной премии. В этом большом труде он обобщил все свои научные открытия, весь свой опыт дешифровщика древнего письма и археолога и создал в нем — несмотря на указанные оговорки относительно решения вопросов, связанных с прочтением протоиндийского и критского письма, — действительно «целостную драматическую картину развития обширной области, в которой на протяжении нескольких тысячелетий пересекались, скрещивались и взаимовлияли народы разных рас и культур» (Й. Клима). Этот труд Грозный закончил с напряжением всех сил в последние годы жизни.

В мае 1944 года апоплексический удар подкосил здоровье ученого и лишил его возможности вернуться после освобождения к преподаванию в университете. Несмотря на это, Грозный продолжал работать и публиковать результаты своих исследований; его квартира на Оржеховке в Праге всегда была открыта для студентов и младших коллег. К семидесятилетию ученого количество опубликованных им книг, исследований и статей достигло круглой цифры — 200. Но если мы даже прибавим к ним более 150 рецензий, являвшихся самостоятельными научными работами, это послужит наглядным выражением лишь меньшей части его деятельности, которую и в этом возрасте он не собирался прекращать: «Пенсия и ничегонеделание? Где там! Это не для меня!».

От работы ученого оторвал лишь несчастный случай. Это произошло 22 мая 1952 года. Он писал в своем кабинете, хотел наклониться к нижнему ящику письменного стола, упал и сломал ногу. Грозного перевезли в ближайшую больницу, военный госпиталь в Стршешовицах, и там он лежал до сентября в большой общей палате вместе с молодыми солдатами, оказывавшими ему всяческое внимание. Он отплачивал им за это воспоминаниями о путешествиях по Малой Азии, Сирии и Месопотамии, воскрешая перед слушателями древние культуры вымерших народов и рассказывая веселые истории из своей жизни (многие факты в настоящей книге взяты из этой его последней неписаной автобиографии). Неохотно прощался он с новыми друзьями, когда узнал, что его переводят в правительственный санаторий.

Здесь Грозному был вручен декрет, которым 12 ноября 1952 года президент республики Клемент Готвальд за научные заслуги и образцовое поведение в тягчайшие для нации времена назначил его одним из первых членов вновь основанной Чехословацкой академии наук.

Но недолго пришлось Грозному носить титул академика и пользоваться вниманием, которое ему оказывало народно-демократическое правительство. 13 декабря, после того как прозвучали обычные позывные радионовостей, диктор глухим голосом прочел сообщение Чехословацкого агентства печати: «Чехословацкая академия наук с прискорбием извещает, что в пятницу, 12 декабря 1952 года, в правительственном санатории в Праге скончался видный член Чехословацкой академии наук, академик Бедржих Грозный, один из крупнейших представителей мирового востоковедения».

А 22 декабря в большом зале древнего Каролинума, прощаясь с покойным в присутствии представителей правительства, высших школ, чехословацких и зарубежных научных организаций, армии и множества сограждан, академик Зденек Неедлы говорил над его гробом: «От нас ушел ученый с огромным кругозором, простиравшимся до самых отдаленных времен и земель, ученый, который с первых своих шагов в науке шел непроторенным, необычным путем… И наша скорбь тем глубже, что этот великий магистр нашей и мировой науки ушел от нас в момент рождения и первых начинаний Чехословацкой академии наук, одной из самых ярких звезд которой он был… Его уход — невозместимая потеря для нас. Но великое дело его жизни живо и будет жить!».

Глава десятая. НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ НА СТАРЫХ МЕСТАХ

Атака, в которой Грозный уже не участвовал

Уход Грозного с поля хеттологической битвы не остановил атаки на тайну иероглифов. С тихим упорством людей науки, знакомых нам по лабораториям Павлова и Флеминга, без манифестационного провозглашения цели, которое нам так импонирует у исследователей типа Амундсена и Пржевальского, отправляются археологи в царство хеттов, полные решимости не оставить там камня на камне, пока не будет найдена надпись, где рядом были бы хеттские иероглифы и текст на известном языке. Так отвечают они на слова дряхлого уже Сэйса: «На расшифровку хеттских иероглифов в полном смысле слова я уже не надеюсь — разве что фортуна подарит нам длинную двуязычную надпись».

Снова подъезжают тяжелые грузовики с кирками, лопатами и ломами к большому перекрестку в Каркемише на Евфрате, где видны рельефы хеттского царя Арара и где десятки лет назад уже вели раскопки Смит, Лоуренс, Хогарт и Вулли. Снова врезаются заступы в землю крутого холма у Хамы на Оронте, где Райт обнаружил «чудесный камень» и где Грозный во время своего последнего посещения нашел только «логовища шакалов и одичавших собак, покой которых он несколько раз нарушил». И снова подписывает банкир Симон чек для Германского восточного общества и Берлинского археологического института, чтобы они направили экспедицию в Богазкёй.

С той же надеждой, с какой археологи отправляются на старые места, зондируют они и новые местонахождения: в Марате на Сейхане, где была обнаружена статуя льва, от гривы до хвоста исписанного хеттскими иероглифами, на холмах Алишар, Фрактин, Аладжахююк, Арслантепе, Юмюк-тепе и других.

Хеттское бронзовое оружие из разных местонахождений (вторая половина II тысячелетия до н. э.)

Среди этих исследователей глубин прошлого — французы, англичане, американцы, турки, а главное — немцы, имеющие в Стамбуле хорошо финансируемый филиал Берлинского археологического института. Не случайно поэтому ключ к хеттским иероглифам, который так долго никто не мог отыскать, нашел именно сотрудник этого института. И не один ключ, а целую связку! Но все эти ключи оказались коротки, чтобы сдвинуть последнюю пружину в замке, висевшем на седьмых вратах хеттских тайн.

Имя этого счастливца и неудачника — Курт Биттель. Он родился в 1907 году в Хейденхейме (Вюртемберг), изучал археологию и историю в Гейдельберге, Марбурге, Вене и Берлине, а в 1930 году получил стипендию для учебной поездки в Египет и Турцию. В Стамбуле директор филиала Берлинского археологического института Мартин Шеде пригласил его на экскурсию в Богазкёй, и, когда двадцатитрехлетний студент впервые увидел руины столицы Хеттского царства, он еще не подозревал, что исследование их станет уделом всей его жизни. Он ведет там раскопки и до сих пор.

Все прежние исследователи искали в Богазкёе нечто определенное: Винклер — таблички, Пухштейн — архитектуру, Курциус — керамику. Биттель был первым, кто повел исследования в Богазкёе «фронтально». Этим объясняется его растерянность, когда Зия-бей (принимавший еще Винклера, Пухштейна, Курциуса и всех остальных археологов в Богазкёе, а одним из последних — Г.Г. фон дер Остена из Чикагского университета) во время традиционной торжественной встречи перед началом работ спросил его, какую цель он, собственно, преследует…

Первый ответ дала статья Биттеля в «Сообщениях Германского восточного общества» в мае 1932 года: «До сих пор не была точно установлена хронологическая последовательность разных видов керамики, найденной в Богазкёе. Ведь изучение максимального количества находок в их первоначальном месторасположении и в связи с конфигурацией построек документально установленной столицы Хеттского царства является настоятельной необходимостью с точки зрения методики археологических исследований, поскольку можно ожидать, что хронологическая классификация находок в этом центре хеттской культуры послужит основой хронологической классификации всех анатолийских археологических памятников».

Вторым ответом, который последовал, правда, значительно позднее, были результаты деятельности ученого. Биттель далеко перешагнул рамки первоначального, довольно скромного плана, сводящегося к датировке богазкёйской керамики. В сотрудничестве со специалистами различнейшего профиля (включая химиков, историков металлургии и знатоков фортификационного искусства) он провел генеральное обследование всего богазкёйского археологического поля. Он установил общий план хеттской столицы и всех ее значительных зданий, выкопал большое количество хеттского оружия и орудий труда и кроме фундаментов дотоле не найденных храмов и дворцов обнаружил первые ремесленные мастерские, среди них и железоделательную, об изделиях которой часто упоминается в переписке египетских фараонов с хеттскими царями.

Сотня двуязычных надписей — и никаких результатов!

После двадцатилетней систематической работы Биттель установил в Богазкёешестькультурных слоев, из которых три были хеттскими: слой IV — времени основания Хеттского царства (XVII век до нашей эры), слой III а, относящийся к периоду наивысшего могущества хеттов, то есть к XIV веку до нашей эры, и слой III б, датируемый периодом разрушения Хаттусаса, то есть концом XIII века до нашей эры (слой V- видимо, еще дохеттский, слои II и I- послехеттские, фригийские и эллинистические). Своими археологическими открытиями и их интерпретацией Биттель намного расширил наши знания об истории хеттов и в первую очередь об их столице.

Кроме того, снова подтвердилось, что Богазкёй — поистине неисчерпаемый источник хеттских письменных памятников. Уже в первый год раскопок (1931) Биттель нашел новый архив аккадской клинописи на хеттском языке, так что его сразу можно было прочитать и перевести. В следующем году он выкопал более 800 табличек с хеттскимииероглифами(помимо иероглифов «Исписанной скалы» это были первые длинные иероглифические надписи, бесспорно относившиеся к той же эпохе, что и до тех пор известные клинописные тексты), а через год даже 5500 табличек, и среди них была одна иероглифическо-клинописная двуязычная надпись. В 1934 году, на четвертый год раскопок, таких надписей у него было уже более 100!

При наличии сотни двуязычных (точнее — сделанных двумя видами письма) надписей, найденных Биттелем, дешифровка хеттских иероглифов, казалось бы, переставала быть проблемой! Ведь мы знаем, что Шампольону достаточно было одной двуязычной надписи (на Розеттской плите), чтобы он расшифровал египетские иероглифы. Более того — на этих надписях были имена правителей, и на одной из них Биттель и Х.Г. Гютербок (немецкий профессор в Анкарском, а ныне в Чикагском университете) расшифровали в 1936 году имя уже известного царя Суппилулиумаса!

Только (опять это «только», с которым мы так часто встречаемся в истории хеттологии!) надписи эти были очень короткими, так что из них нельзя было ничего извлечь. Это были маленькие печати и оттиски печатей, содержавшие большей частью лишь личные имена, а попробуйте что-нибудь перевести с китайского, если в вашем распоряжении только пекинская телефонная книга!

Боссерт на Черной горе

И все же хеттские иероглифы поддались напору швейцарско-итало-американо-чехословацко-немецкой пятерки нападения. Последний, решающий мяч забил Хельмут Теодор Боссерт. Имя этого немца, который после прихода Гитлера к власти избралВкачестве своей новой родины Турцию, известно сейчас во всем мире. Это имя привлекло к себе всеобщее внимание в 1953 году, когда к нему присоединилась слава расшифровщика хеттских иероглифов. Но уже и раньше его знали не только археологи, историки и филологи, но и люди в коричневых рубашках, которые при слове «культура» спускали револьвер с предохранителя: в 1933 году оно было в списке имен авторов, чьи книги горели на площадях Берлина, Мюнхена, Нюрнберга…

Хеттские печати. Находки из Богазкёя, Йозгата и Аладжахююка

Путь Боссерта к расшифровке хеттских иероглифов не был ни прямым, ни ровным, и вначале пристрастие к древнему письму было лишь его «коньком». Еще в гимназические годы, проведенные в Карлсруэ (Боссерт родился в 1889 году в Ландау), розыски предков привели его к старым городским хроникам, и прекрасные, хотя и трудночитаемые, манускрипты увлекали его все глубже в прошлое — к латинским и немецким рукописям времен Карла Великого. Правда, и от них до иероглифов хеттских царей оставалось еще добрых двадцать столетий, но если любовь может сдвигать горы, почему бы она не могла переносить нас через столетия?

В университетах Гейдельберга, Страсбурга, Мюнхена и Фрейбурга Боссерт изучал археологию, немецкую и древнюю историю, историю искусства, германистику и прежде всего вспомогательные исторические дисциплины — дипломатику, геральдику и сфрагистику. При этом он продолжал филологические занятия, начатые еще в гимназии: кроме современных языков, латыни и греческого особенное внимание он уделял изучению древнеегипетского и древнееврейского. В 1913 году Боссерт получил диплом доктора, а когда вышла его диссертационная работа (об алтаре девы Марии в приходской церкви города Штерцинга в Тироле), был уже на фронте. Он воевал в Бельгии, Франции, России и Сербии и вернулся на родину с коллекцией наград за личное мужество и твердыми антимилитаристскими убеждениями. Затем он служил редактором и научным консультантом в разных немецких издательствах, продолжая заниматься древними языками и письмом (в свободное время и преимущественно в трамвае, так как жил далеко от места работы). В конце концов это привело Боссерта к клинописи. Но ранее он опубликовал шеститомную «Историю художественного ремесла», которая до сих пор считается одной из общепризнанных фундаментальных работ в данной области. А названия других его сочинений не менее удивительны: «Начала фотографии», «Товарищ на Западе» и «Беззащитные за линией фронта» (последняя книга и принесла ему честь оказаться в черном списке немецких фашистов; в ней он рисует страдания гражданского населения в будущей войне — картину, которую действительность, к сожалению, далеко превзошла). В 1932 году Боссерт издает также книгу «Сантас и Купана» с первыми попытками расшифровать хеттские (а кроме них и критские) иероглифы. И не кто иной, как профессор Мериджи написал о ней: «Она необычайно расширяет наши знания прежде всего о хеттском идеографическом письме; решение проблемы продвинулось настолько, что мы этого в настоящее время даже не ожидали». Положительно оценил книгу и Бедржих Грозный, написавший по поводу ее ободряющие слова.

Боссерт подтвердил правильность прочтения ряда хеттских городов (Каркимиша, Мараша и Хамы), расшифровал название города Тиана «Ту-ва-ну-ва» и имя его царя «Уа-р-па-ла-уас», в то время как Йенсен еще читал это имя совсем иначе: «Сиеннезис»! И вдобавок Боссерт установил, что этот Варпалавас, как мы пишем его имя сейчас, тождествен царю Урбалле (!) из ассирийских клинописных текстов, о котором давно было известно, что он был противником и вассалом Тиглатпаласара III, ассирийского царя, правившего в 1115–1093 годах до нашей эры. Наконец, Боссерт расшифровал несколько новых иероглифических знаков, правильность прочтения которых подавляющая часть хеттологов сразу же признала.

Необычайный успех работы Боссерта, содержавшей всего 90 страниц, побудил Прусскую академию поручить ему подготовку нового «Сборника хеттских иероглифических текстов», который должен был заменить и дополнить старый сборник Мессершмидта. Летом 1933 года Боссерт отправился охотиться за надписями в Турцию и по приглашению Курта Биттеля принял участие в раскопках в Богазкёе. На обратном пути он был представлен в Анкаре министру культуры д-ру Решиду Галипу. Деятели турецкого правительства всегда живо интересовались хеттскими раскопками; по столь же распространенному, сколь необоснованному мнению некоторых историков, турки были якобы прямыми потомками хеттов. Министр интересовался планами ученого, по-прежнему остававшегося частным лицом, рассказывал ему о своем проекте реорганизации Стамбульского университета и мимоходом спросил, не принял бы он место профессора. «Почему бы нет?»- ответил Боссерт, не придавая своим словам большого значения. В апреле 1934 года он получил декрет о своем назначении.

Так Хельмут Теодор Боссерт стал профессором литературного факультета Стамбульского университета и турецким гражданином — и остался им до самой смерти (1961 год). Одновременно он был директором Института исследования древних культур Малой Азии и каждую весну, когда прекращались дожди, покидал свой кабинет над Золотым Рогом и отправлялся с женой, которая была и его ассистент-, кой, и другими сотрудниками вести разыскания на местности. Районом исследований был весь край от античного Кайстра до библейского Евфрата, от истоков Галиса до устья Оронта — как бы ни менялись названия этих рек и областей за долгие три тысячелетия.

Во время одного из своих путешествий — это было в конце лета 1945 года — после довольно утомительных странствий по безлюдным долинам Тавра Боссерт попал в селеньице Феке, столь глухой уголок Юго-Восточной Турции, что люди там еще не знали, что в Европе закончилась война. От нескольких юрюков, последних кочевников Турции, которые в свое время сообщили ценные сведения Грозному и сведения, не имеющие никакой цены, Гельбу, он узнал, что якобы вблизи города Кадирли есть какой-то памятник, прозванный «Львиным камнем». Боссерт навострил уши: где есть львы, там есть следы хеттов. После более подробных расспросов он выяснил, что этот камень находится «где-то в горах», но где точно — никто не знал. Поскольку как раз начиналось время дождей и дороги были непроходимы, он отложил розыски до будущего сезона.

Весной Боссерт был снова здесь вместе со своей ассистенткой д-ром Хейлет Чембел, сопровождавшей его уже в экспедиции предыдущего года. Оказалось, что он прибыл слишком рано: дороги еще не просохли, и до Кадирли (между прочим, окружного города, но без шоссе, которое соединяло бы его с миром) он добрался с величайшими трудностями; кстати, с ними мы уже знакомы по главе о путешествиях Грозного в эти края — за три десятилетия мало что изменилось. Поскольку о приезде Боссерта там были заранее извещены, окружной начальник и вся местная знать ожидали его с обильным угощением; однако о «Львином камне» никто из присутствовавших не слышал. По просьбе Боссерта староста разослал своих подчиненных расспросить об этом камне у жителей. Почти до полуночи приходили лишь неутешительные вести. Но потом появился учитель Экрем Кушчу и ко всеобщему удивлению заявил, что не только слышал о существовании этого камня, но и знает к нему дорогу, так как бывал там несколько раз.

Рано утром были оседланы кони, и после четырех часов пути — порой приходилось останавливаться и прорубать дорогу через заросли — маленькая экспедиция Боссерта была на Каратепе («Черной горе»). Тут уже достаточно было беглого взгляда, чтобы заметить на выжженном склоне среди валунов сверкающий «Львиный камень».

Когда Боссерт приблизился к нему, он увидел, что это лишь постамент статуи. Экрем Кушчу уверял его, что статуя тут еще недавно стояла; вероятно, ее свалили кочевники. И действительно — она лежала рядом с постаментом, прикрытая мхом и папоротниками. Статуя была без ног и головы, но зато на ней была надпись! Расчистив ее, Боссерт установил, что надпись эта… семитская.

Вновь и вновь осматривал он статую. Ведь у нее ярко выраженный хеттский характер! По стилю, по замыслу… И тут ему пришла на ум мысль, о которой он предпочел пока умолчать. Он принялся осматривать разбросанные вокруг камни и плиты. И когда нашел несколько мелких осколков с иероглифами, то был уже уверен в правильности своей догадки: перед ним реальная возможность найти большую двуязычную надпись!

Д-р Чембел (опытный археолог — она принимала участие в раскопках близ Аладжахююка и некоторое время была вольнопрактикующейся у сэра Леонарда Вулли) сделала фотографии и ситуационные планы. Затем Боссерт приказал отправиться в обратный путь — чтобы скорее вернуться с заступами, лопатами и мотыгами.

Они вернулись весной 1947 года. Месяц работал Боссерт со своей ассистенткой и несколькими землекопами, пока ограничиваясь лишь зондированием. И возможность оказалась действительностью: была найдена длинная финикийская надпись и — в последний вечер перед установленным днем отъезда, когда все было упаковано и на Черную гору медленно опускался сумрак, — начало рельефа с хеттскими иероглифами. Боссерт ничего никому не сказал, только обозначил место находки.

Когда в сентябре того же года он прибыл сюда с новой экспедицией — засуха позволила ему работать до глубокой осени — и выкопал рельеф, то установил, что это были не иероглифы, и уж тем более не хеттские иероглифы, а выветрившиеся рисунки, которые в вечерних сумерках только показались ему письмом!

«В такие моменты судьба науки зависит от силы человеческого характера, — пишет К.В. Керам, бывший в 1951 году гостем Боссерта на Каратепе и в своей книге «Узкое ущелье и Черная гора» увлекательно описавший его открытия. — Боссерт продолжал вести раскопки. Он приказывал копать то там, то здесь и, хотя это звучит совершенно неправдоподобно, на расстоянии метра от мнимых хеттских иероглифов нашел настоящую иероглифическую надпись!»

Мечта трех поколений хеттологов осуществилась. Был найден большой двуязычный текст. Ведь финикийское письмо читать умели…

Представляется царь Азитавандас

Однако дело обстояло не столь просто, как казалось. Во-первых, финикийская надпись была сделана не на «классическом», а на древнем финикийском языке, относительно слабо исследованном. У Боссерта не было ложного честолюбия — «делать все самому», он дал изготовить оттиски и копии и разослал их наиболее видным семитологам: И. Фридриху в Берлин, Дюпон-Зоммеру в Париж, О'Келлегену в Рим и Р.Д. Барнетту в Лондон.

Во-вторых, то, что нашел Боссерт у Каратепе, собственно, не было настоящей двуязычной надписью, то есть одной надписью с двуязычным текстом. На самом деле там были три древнефиникийские надписи и две иероглифическо-хеттские, причем не существовало никакой уверенности, что тексты их совпадают.

При чтении и толковании древнефиникийской надписи не возникло никаких особых затруднений (если не считать того, что Барнетт, призвавший на помощь еще двух специалистов, Я. Левеена и К. Мооса, неправильно прочитал местоимение «нк» — «я» и счел его именем царя — Анек, Инак или нечто в этом роде; ошибка, однако, была вскоре обнаружена, и новый царь исчез со сцены мировой истории столь же быстро, как появился на ней). Судя по языку надписи, можно было прийти к выводу, что она относится к VIII веку до нашей эры, ибо «она сделана на чистом древнефиникийском языке без арамейских влияний», как констатировал И. Фридрих. Остальные трое ученых с ним согласились. Единогласным было и мнение, что автор надписи — царь ЗТВД.

Боссерт позднее расшифровал его имя (дополнив гласные, которые в финикийском языке, так же как и в других семитских языках, на письме не обозначаются). Речь шла о царе Азитаваде, правившем в 740–720 годах до нашей эры. Это был не слишком значительный властитель; сам себя он называет царем дананийцев и вассалом Аваракуша, который, как известно, владел небольшой территорией в Киликии и в свою очередь признавал верховную власть ассирийского царя Тиглатпаласара III.

Тогда, осенью 1947 года, Боссерт, правда, этого еще не знал. Затаив дыхание, сломал он печати на первой посылке, которая пришла от Фридриха, и прочел, что автор найденных надписей «основал этот город и назвал его Азитавада». Черная гора, следовательно, скрывает в своих недрах город, может быть, столицу одного из позднехеттских царств, о котором до сих пор никто не знал! Потом Боссерт прочел список жертв, принесенных этим властителем некоторым из «тысячи хеттских богов», что позволяло судить о его богатстве и о том, в какой степени ассирийские боги использовали могущество своих царей, чтобы упрочить свое положение в хеттском пантеоне. Но гораздо более интересным было заявление царя, что он «жил со своим народом счастливо и в постоянном достатке». Как день от ночи, отличался он этим от остальных властителей древнего Востока, которые бахвалились лишь своими победами на поле брани и — в лучшем случае — строительством дворцов и храмов! Наконец, Боссерт прочел текст XIX финикийской таблички, где дословно значилось: «И построил я сильные крепости во всех концах и на всех границах и в местах, где жили злые люди, предводители мятежников, из которых ни один не признавал власти дома МПС, но я, Азитавада, поверг их к своим стопам».

Дешифрованное Боссертом имя царя Азитавандаса на одной из плит в Каратепе

Название страны и династии царя Азитавады дало повод для весьма смелых — и не совсем необоснованных — теорий: ведь Гомер называет греков под Троей данайцами, что поразительно напоминает дананийцев (точно — дананийим) из надписи Азитавады, а МПС — имя Мопсос из греческой мифологии. Неужели Азитавада вел свою родословную от этого царя из лидийской династии Атиадов? На реке Сейхан есть город, который по-турецки называется Мисис, а по-гречески Мопсугестия, то есть «очаг Мопса» или «алтарь для сожжения жертвоприношений Мопса». Не является ли основателем его Мопсос, который в этом случае выступил бы из мифов как человек с плотью и кровью? В 1956 году Боссерт и в самом деле начал вести раскопки в древней Мопсугестии. Чего же он достиг на своем пути от алтаря девы Марии в Тироле к жертвенному алтарю Мопса в Анатолии? Быть может, нашел мост, соединяющий хеттов с гомеровскими греками в Малой Азии? Но сейчас мы не будем касаться решения этих вопросов. Впрочем, и Боссерт начал ими заниматься лишь позднее. Тогда же ему прежде всего нужно было найти имя царя Азитавады в хеттских иероглифах. Он искал неделю, месяц… год. Тщетно.

Но зато нашел нечто иное. Самого царя!

Когда Боссерт выкопал группу рельефов на больших каменных глыбах, тянувшихся от северных ворот города, которые сторожили два льва, по хеттскому обычаю опять-таки исписанные иероглифами, то Азитавада предстал перед ним собственной персоной: он сидел там в уютной беседке за столом, полным яств, в кресле с высокой спинкой, поставив ноги на специальную скамеечку, спокойный, умиротворенный, по всему своему виду скорее сластолюбец, чем воин. Стольники приносят ему блюда с едой и кувшины с вином, музыканты играют на лирах и свирелях, барабанщики бьют в барабаны, певцы поют, а слуги обмахивают его веерами из страусовых перьев. Вокруг него боги, демоны и надписи, которые хеттский художник вытесал в те времена, когда река в этой долине еще не называлась ни Сейханом, ни даже Пирамосом. А поскольку Боссерт отдал распоряжение оставить найденные рельефы на первоначальном месте, то царь Азитавада сидит и пирует там до сих пор.

Сон Франца Штайнхерра

Когда Боссерт прочитал имя этого царя (обычно оно транскрибируется сейчас Азитавандас), он был не в начале работы по дешифровке хеттских иероглифов, а почти у ее завершения. Шампольон, Гротефенд, Роулинсон, как мы знаем, свою работу, наоборот, только начинали с прочтения царского имени.

И это не последнее «наоборот» в последней главе о хеттских иероглифах. Дело в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Ключ — на этот раз настоящий, действующий ключ — для окончательной дешифровки двуязычных надписей из Каратепе нашел не их первооткрыватель, ученый с мировым именем, а его помощник и ученик.

Франц Штайнхерр (родился в 1902 году) — тоже один из немцев, родиной которых стала Турция. Он попал в Стамбул в качестве представителя какой-то строительной фирмы, осел там и в то время, когда встретился с Боссертом, был счетоводом в местной немецкой больнице. Он интересовался лингвистикой (написал книгу о жаргоне стамбульских волов) и, чтобы получить возможность слушать лекции Боссерта как полноправный студент, задним числом почти в сорок лет — сдал экзамены на аттестат зрелости. В 1947 году, уже будучи доктором философии, он был приглашен Боссертом на Каратепе.

Штайнхерр занимался там чем угодно и, между прочим, расчищал выкопанные рельефы. В один прекрасный день, стирая пыль со статуи только что выкопанного хеттского льва, или вернее, сфинкса, он обнаружил на нем иероглифическую надпись. В этом, правда, не было ничего особенного, скорее можно было бы удивиться, если бы он ее там не нашел. Но когда ученый к ней пригляделся получше, то увидел знаки, которые, судя по сведениям, полученным до тех пор большим международным хеттологическим коллективом, могли означать имя Азитавандас! Первая точка соприкосновения между финикийскими и хеттскими надписями!

Прочтение, разумеется, не было стопроцентно достоверным. Но когда разведчикам истории удавалось отправляться в путь, где были бы заранее поставлены надежные указатели? Как все ученые на пороге неведомого, Боссерт и Штайнхерр сказали себе: «Предположим, что…»

Потом настал черед той кропотливой, муравьиной, изматывающей работы, которой не избежать ни одному дешифровщику. Нужно было найтипредложение. Если бы нашлось предложение с именем царя и это предложение было бы тождественно какому-нибудь предложению в финикийских надписях, в руках у них было бы доказательство, что эти пять плит представляют собой двуязычный текст, большой двуязычный текст…

Месяцы бились над этим оба ученых. Они уже знали надписи наизусть и в любой момент могли перерисовать их на память. И вот однажды — это было на лекции Боссерта в Стамбульском университете, где он разбирал текст финикийской надписи с Каратепе, — Штайнхерр услышал фразу: «И сделал я коня к коню, щит к щиту, войско к войску». Мы бы сказали «поставил я», но хеттский царь употребил выражение «сделал я» — и сделал хорошо. «Делать» — по счастливой случайности как раз тот глагол, единственный глагол хеттского иероглифического языка, который был надежно прочитан (на основе дешифровки Гельба, см. стр. 196–198). Вечером Штайнхерр еще пораздумывал над этим, немного поработал и, усталый, пошел спать.

Вдруг — и это не вымысел, ибо на такой вымысел не отважился бы ни один романист, — Штайнхерр проснулся. Во сне, где звучат отголоски того, чем человек занимался перед тем, как заснуть, ему привиделись две головы коня из иероглифической надписи, найденной на Каратепе, и… между ними он увидел знаки, выражающие уже знакомое нам слово «делать»! Он вскочил с постели, сравнил тексты, лежащие на его письменном столе, и, когда «прочитал» конскую голову как «конь», убедился, что в хеттской надписи значится то же самое, что и в финикийской: «Сделал я коня к коню…» Долго отыскиваемое предложение нашлось!

Не выглядит ли эта невероятная история как прямая насмешка над серьезностью научного труда? Разумеется! Но только в том случае, если мы забудем, что подготовительная работа и долгие размышления над проблемой так организуют мысль ученого, что достаточно малой искорки — той «творческой искры», которая обычно высекается сама собой, — и костер накопленных сведений вспыхивает пламенем нового познания. Миллионы людей видели, как яблоко падает с дерева, но никого до Ньютона это повседневнейшее явление не привело к открытию закона всемирного тяготения. Рентгена, Эрстеда, Попова на их эпохальные открытия тоже натолкнула подобная «случайность», но лишь потому, что они были знакомы с опытами Герца и Ложа и с уравнением Максвелла. Чтобы не умножать примеры, которых можно привести сколько угодно, скажем лишь, что, даже если какое-нибудь открытие буквально явится во сне, оно всегда будет результатом длительных поисков и коллективных усилий многих людей, живых и мертвых, из опыта которых черпал всякий, казалось бы, совершенно изолированный первооткрыватель или изобретатель. Впрочем, Штайнхерр был прямой противоположностью исследователя, работающего изолированно.

войско

щит

То, что последовало за этой памятной в истории хеттологии ночью, пользуясь спортивной терминологией, можно назвать самоотверженной распасовкой, позволившей капитану команды направить в сетку ворот решающий мяч. Теперь Боссерт уже ориентировался в иероглифической надписи. Он определил значение слов «войско» и «щит» и постепенно перевел 15 новых слоговых знаков, подтвердил правильность дешифровки 8 ненадежно прочитанных знаков и 25 идеограмм, установил значение 40 новых слов…

Наконец, он миновал и последнюю, самую коварную ловушку, которую хеттские иероглифы подстроили дешифровщикам: знаки здесь были полифоническими, но полифоническими в прямо противоположном смысле по сравнению с клинописью — один и тот же знак мог по-разному произноситься!

Точку в конце труда трех поколений дешифровщиков Боссерт поставил в 1953 году, когда нашел на Каратепе еще одну длинную двуязычную финикийско-хеттскую надпись. Сейчас уже не существует ни одного дошедшего до нас хеттского документа, который бы ученые не сумели прочесть!

От Тексье к Биттелю, от Сэйса к Боссерту мы проследили историю открытия великой империи, исчезнувшей в пропасти истории, и воскрешения мертвого языка, на котором говорил народ этой империи. Труд трех поколений ученых многих народов, в который немеркнущий вклад внесла чехословацкая наука в лице Бедржиха Грозного, раздвинул занавес, скрывавший от наших глаз загадочнейшие тайны первого индоевропейского народа, выступившего на арену мировой истории и уже в первом ее действии сыгравшего значительную роль.

Заглянем же теперь за этот занавес, посмотрим, как жили хетты, как они выглядели, какое имели экономическое и общественное устройство, какую создали культуру, какой след оставили в истории человечества…

IV. ЧТО МЫ ЗНАЕМ СЕГОДНЯ О ХЕТТАХ

Глава одиннадцатая. ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА ХЕТТОВ

Прародина и «мусорная свалка народов»

Когда филологи признали выдвинутую Грозным гипотезу, согласно которой хеттский язык принадлежит к индоевропейской группе (это признание получило «официальное» подтверждение — впрочем, лишь простым большинством голосов — на Иенском конгрессе в 1923 году), историки не без иронии спрашивали их: «А как же ваши индоевропейцы попали в Малую Азию?». Причем они как-то не замечали, что на этот вопрос следовало бы ответить им самим, а не филологам.

Ответ на него не дан до сих пор.

Это, разумеется, не значит, что не существует нескольких разных теорий о прародине хеттов и времени их появления в Малой Азии. Теории эти можно разделить на три группы.

По наименее обоснованной версии, хетты — автохтонное, коренное население современной Турции и Сирии. Опирается эта версия главным образом на Библию, и в форме так называемой «солнечной теории» ее отстаивают некоторые турецкие историки, стремясь доказать, что турки — прямые потомки хеттов и что современный турецкий язык произошел от хеттского (и более того, в равной степени от шумерского). Согласно второй теории (отдельные несущественные варианты мы оставляем в стороне), хетты пришли в Малую Азию из Европы (вероятно, из своего первоначального местопребывания в южнорусских степях) через Балканский полуостров, то есть тем же путем, которым в конце XIII века до нашей эры пришли «народы моря», уничтожившие Хеттскую империю. И, наконец, в соответствии с третьей теорией (ее придерживался и Бедржих Грозный) прародиной хеттов была область вокруг Каспийского моря, откуда они несколькими волнами переселились в Закавказье, восточную Малую Азию и Северную Сирию. Но обилие теорий обычно находится в обратно пропорциональной зависимости от количества научно проверенных фактов, и нам не остается ничего иного, как констатировать вместе с советским ориенталистом В. В. Струве (см. «Всемирная история», т. I, стр. 367), что «откуда они пришли в Малую Азию — с Балкан или из Северного Причерноморья (через Кавказ), — это пока еще не выяснено».

Столь же спорным представляется и вопрос о том, когда пришли хетты в Малую Азию. Тут расхождения не превышают «какого-нибудь» тысячелетия: амплитуда колебаний ограничена концом IV — началом III тысячелетия до нашей эры. Но если мы примем теорию Грозного о нескольких «волнах» «переселения хеттских народов», то можем согласиться с обоими этими крайними сроками как с приблизительной датировкой первой и последней волн проникновения хеттов в Малую Азию. В Сирии хеттские племена появились, видимо, позднее.

Ни в одном хеттском памятнике ничего об этом не говорится. И ни в одном из них мы не находим слов, которые найдем во всех легендах — от рассказа о приходе Моисея в землю Ханаанскую до рассказа о приходе праотца Чеха на гору Ржип, а именно слов о том, что новая родина хеттов «изобиловала млеком и медом».

Действительно, это был суровый и негостеприимный край — да и сейчас он нисколько не приветливей. Территория, ограниченная излучиной реки Кызыл-Ирмак (по-хеттски — Марассанда), на которой хетты основали центр своего государства, представляет собой горное плато, ровную безлесную степь, окруженную дикими кряжами, отделяющими ее от Черного и Средиземного морей. Все иссушающая жара чередуется здесь с сильными осенними ливнями, сопровождаемыми раскатами грома; рек мало, и они не судоходны; земля, за исключением узких полосок вдоль рек, малоплодородна, искусственное обводнение до сих пор связано с большими трудностями. Этот край ничем не напоминает «дар Нила», как называют Египет, или «земной рай», каким была когда-то Месопотамия.

И все же край тот не был беден. Горы, обрамляющие степь, хранили в своих недрах — и как вскоре выяснили хетты, часто даже и не в недрах, а на поверхности — богатство руд, особенно серебра (само название «хатти», по мнению некоторых исследователей, происходит от слова, означавшего «серебро»). Богатейшей сокровищницей был Тавр, да и другие нагорья таили в себе помимо серебра драгоценное железо и медь. В отличие от вавилонян хетты имели в изобилии строительный камень (во всем Вавилоне из камня были возведены только две постройки, все остальное, в том числе и прославленная Вавилонская башня, строилось из кирпичей), и в отличие от египтян у них было вдоволь древесины, особенно кедра. А поскольку Малая Азия является «естественным мостом» между Европой и Азией, Хеттское царство имело наилучшие предпосылки для выгодной транзитной торговли.

Когда хетты пришли в край, где обрели свою родину и могилу, он не был необитаемой страной. Прежде всего тут жили племена хатти, которые дали этому краю свое имя, заимствованное затем хеттами. Кроме них его населяли многочисленные «дохеттские племена», происхождение и название которых науке пока не удалось установить (от них осталась только керамика: древнейшая, относящаяся к IV тысячелетию, — черная, желтовато-серая или красная с простыми геометрическими украшениями; более поздняя, датируемая III тысячелетием, — глазурованная, с красно-коричневым линейным орнаментом; да еще могилы, в которых были захоронены в скрюченном положении люди с черепами долихоцефальной и мезоцефальной формы). Здесь были также разбросаны многочисленные ассирийские купеческие поселения, основанные не позднее начала II тысячелетия до нашей эры; центр их — город Канес, открытый Грозным. Одновременно с хеттами — или в промежутках между отдельными волнами их переселения — пришли сюда и другие индоевропейские народы, среди них лувийцы, «второй древнейший малоазиатский народ индоевропейского происхождения». И если мы вспомним о «восьми языках Богазкёйского архива», возникшего не раньше чем через полтысячелетия после переселения последних хеттов, то должны будем прийти к выводу, что Малая Азия была «мусорной свалкой народов» еще задолго до того, как ее назвали так греки.

Как же хетты завладели этим краем? Как установили свое господство над пестрой смесью племен и создали империю, которая, вне всяких сомнений, не была лишь непрочным военно-административным союзом, вроде империй Кира Персидского или Александра Македонского, а представляла собой державу, игравшую видную историческую роль в течение полу тысячелетия, то есть такое же время, как империя римлян?

Клятва над Хаттусасом и основание империи

О начале хеттского заселения Малой Азии мы не знаем ничего определенного. И нам может служить лишь слабым утешением то, что пока мы нисколько не лучше информированы и о первоначальном заселении Восточной Европы славянами. Подчеркиваю — пока! Ведь мы оптимисты!

На основе археологических находок можно лишь с большей или меньшей определенностью заключить, что дохеттское население Малой Азии было малочисленным и стояло на относительно низкой ступени социально-экономического развития. Еще в конце III тысячелетия до нашей эры здесь существовал первобытнообщинный строй, разложение которого только начиналось (Месопотамия и Египет были уже в то время странами с развитым рабовладением). Население кормилось охотой, скотоводством и примитивным земледелием (не было обнаружено ни единого плуга этой эпохи). Этнически разнородные племена, еще не создавшие племенных союзов, жили изолированно, чему не приходится удивляться, поскольку страна была редко населена, а высокие горы препятствовали сношениям между отдельными племенами. Потом в этот край вторглись хетты, объединенные в боевые племенные союзы, и впитались в него, как вода в сухой песок. Новые земли им, видимо, удалось захватить без ожесточенных сражений, по крайней мере в хеттских источниках, которые бережно хранят память о славных воинских страницах истории хеттов, ни о чем таком нигде не упоминается.

Но хотя приход хеттов в Малую Азию теряется во мгле доисторических времен, о возникновении первого Хеттского государства мы информированы лучше, чем, например, о возникновении государства Само на территории нынешней Чехословакии. Первый хеттский правитель в отличие от чешского князя Пршемысла Пахаря уже человек из крови и плоти, а о главном городе хеттовмы знаемв тысячу раз больше, чем с известной долей вероятностиможем предполагатьотносительно главного города Великоморавской державы.

На рубеже XX и XIX веков до нашей эры мы находим в пределах будущего Хеттского царства несколько могущественных хеттских племен или племенных союзов, которые, с одной стороны, борются за власть между собой, а с другой — выступают против самого сильного из местных племен — хатти. Жизненными и политическими центрами им служат хорошо укрепленные поселения, которые уже можно назвать городами. Наиболее значительные центры хеттов — Несас, Цалпа и Куссар, расположенные к югу и юго-западу от большой излучины Кызыл-Ирмака; важнейший центр хатти — Хаттусас. Племена эти возглавляют вожди, настолько возвышающиеся над массами рядовых общинников, что исторические документы без колебаний именуют их «царями». Самый могущественный из них царь Куссара — Аниттас.

Его именем начинается список 29 хеттских царей (при этом Аниттас — не самая древняя документально удостоверенная личность хеттской истории. Мы знаем уже его отца; его звали Питханас, и он занимал в Куссаре высокий пост с немного комичным титулом «великодержец лестницы». Вероятно, это была как раз та лестница, по которой Аниттас вскарабкался на трон). Как и полагается великому царю, Аниттас вписал свое имя в историю кровью и успехами: он объединил хеттские племена, победил врагов и основал Хеттское государство.

Нам неизвестно, каким способом он подчинил или привлек на свою сторону ряд менее значительных хеттских властителей, но мы знаем, что около 1800 года до нашей эры он двинулся с большим войском против Хаттусаса, разбил его хаттийских защитников, а сам город сравнял с землей. «Я взял его ночью приступом, — повествует он в храмовой надписи на древнейшем хеттском языке, копия которой представляет собой один из драгоценнейших клинописных документов Богазкёйского архива, — и на месте его посеял бурьян. Если кто-нибудь из тех, кто будет царствовать после меня, вновь заселит Хаттусас, пусть покарает его небесный бог Грозы!».[19]

Цитадель Хаттусаса, вид с севера. По реконструкции Биттеля и Науманна

Затем Аниттас обратил оружие против противников его объединительских усилий. Он наносит поражение неситскому царю и провозглашает Несас столицей царства. Укрепив свою власть, нападает на Цалпу, захватывает ее и огнем и мечом расширяет свои владения до самого моря. Последние сообщения рисуют его правителем, великолепно отстроившим свою резиденцию: он основал в ней новые кварталы, храмы, дворцы, устроил даже… зверинец.[20]

Развалины Несаса, первой столицы Хеттского царства, по имени которой хетты назвали свой язык, не были обнаружены. Возможно, они составляют один из древнейших культурно-исторических слоев стародавней Ниссы, но заступы археологов пока еще на них не натолкнулись. Может быть, город постигло «счастье», которого Леонард Вулли желает всякому значительному древнему городу, и он был сожжен? Надеемся, что, к счастью для его жителей, этого все-таки не произошло…

Несас недолго оставался столицей. Несмотря на проклятие Аниттаса (и авторитет бога Грозы, считавшегося одним из самых высших среди «тысячи хеттских богов»), его преемники перенесли свою резиденцию в Хаттусас, ибо для друзей он был доступнее, а для врагов неприступнее, и все здесь великолепно отвечало древним требованиям к местоположению города: горное плато окружали отвесные стены скал, выполнявшие роль естественных укреплений (на юге, где эти естественные крепостные стены отсутствовали, зияла глубокая пропасть, заменявшая крепостной ров); там имелось несколько источников питьевой воды, высокое расположение с наветренной стороны (более 1200 метров над уровнем моря) защищало город от малярии, поднимавшейся из низин, массивное скалистое основание почти исключало опасность землетрясения. Во второй половине XVII века до нашей эры Хаттусас был уже опять могущественным, большим и красивым городом — в точности таким, как охарактеризовал его первый европеец, увидевший часть его развалин в первой половине XIX века нашей эры: «Город, напоминающий Афины в пору наивысшего расцвета!».

«Конституционный монарх во главе федеративного государства»

О трех преемниках Аниттаса мы знаем только, что их звали Тудхалияс I, Пассурумас и Папахтилмах, но последнее труднопроизносимое имя нет необходимости запоминать, поскольку тот, кому оно принадлежало, овладел троном незаконно, правил лишь кратковременно и в «официальном списке» хеттских властителей не упоминается. Тем большее значение в этом списке имеет имя его брата Лабарны I (Табарнас, Лабарнас — только разные транскрипции одного и того же имени). Предоставим слово Бедржиху Грозному:

«Лабарна I (около 1670 года до нашей эры) был великим завоевателем и в качестве такового достойным продолжателем дела царя Аниттаса, приумножившим владения Хеттского царства. Когда он умер, имя его стало почетным титулом здравствующих хеттских царей, в которых словно бы вновь оживал старый могучий Лабарна, подобно тому как из имени Цезарь возникли позднее титулы кесарь, кайзер и царь… Он расширил пределы своей державы до самого южного моря, где покорил Арцаву, то есть западную Киликию, и прилегающие к ней области, а также остров Вилуса-Елаиусса».

Но хотя Лабарна был таким великим царем, что имя его стало титулом, он не был царем с неограниченной властью. Так же, впрочем, как и его предшественники и преемники. Хеттские цари — единственные властители древнего Востока, которые не были абсолютными монархами!

В Хеттской империи при особе царя существовали государственные органы, оставшиеся от племенной и военной демократии (в разных вариантах мы встречаемся с ними у греков героической эпохи, у римлян эпохи царей, у древних германцев и славян). Взгляды историков расходятся лишь относительно того, были ли это два органа или один; трудность заключается в том, что, кроме «Распоряжения царя Телепинуса», относящегося примерно к 1520–1515 годам до нашей эры, у нас нет надежных данных о распределении функций между органами и осуществлении этих функций.

Хеттские сановники. Копия рельефа из Каркемиша

По мнению Бедржиха Грозного (его придерживался и В.В. Струве), первым из этих органов была тулия — «совет», состоявший из царских сыновей, кровных родственников царя и его зятьев, племенной и придворной знати, а также начальника личной царской охраны. Эта коллегия ограничивала суверенное право царя налагать тягчайшие наказания на своих родственников. Царь, который самовольно казнил бы кого-нибудь из них, отвечал за это собственной головой и по решению тулии мог быть и сам казнен. Далее, как подсказывает само ее название, тулия была совещательным органом, в компетенцию которого, судя по всему, входили наиболее важные вопросы государственной политики.

Вторым из этих органов" был панку с — «собрание»; из древнего народного собрания оно превратилось в собрание воинов. Однако после реформ Телепинуса членами его были уже не все воины, а только их привилегированная часть: личная царская стража, предводители отрядов, состоявших из 1000 воинов, и знатные военачальники. Панкус имел право «свободно говорить» о царских преступлениях, правда, только во время мира (хотя карать и миловать могла исключительно тулия). Его члены пользовались определенной «парламентской неприкосновенностью». Если они были в чем-либо виновны, решение об их выдаче для наказания принимал панкус: «Коль скоро кто-нибудь совершит зло — будь то отец дома или начальник сынов дворца, или главный виночерпий» (что было, вероятно, княжеским званием), «или главный мешеди (начальник личной стражи), или главный над полевыми начальниками тысяч… то вы, собрание (панкус) для него, схватите (преступника) и к себе поднимите для суда!»[21]

Были ли тулия и панкус двумя самостоятельными органами государственной власти или только двумя названиями одного органа, функции их вели к тому, что, как говорит В.В. Струве, «власть хеттских царей не была деспотической, в отличие от власти царей Шумера и Аккада и фараонов Египта». Можно ли удивляться, что Грозный назвал хеттских правителей «конституционными монархами»?

Как ни поразителен этот факт (с которым мы впервые познакомились, когда следили за процессом дешифровки Грозным текстов царя Телепинуса) для древнего Востока, его затмевает еще одна своеобразная особенность организации Хеттского государства, превращающая его — если мы опять не побоимся анахронизма — в «федеративное государство».

Хеттская империя не была строго централизованным государственным целым, как, например, Египет, а представляла собой союз почти автономных государств, во главе которых стояли наследственные правители из местных родов или царские братья и сыновья. Все эти властители перед вступлением в свои права обязаны были явиться в Хаттусас или «туда, где пребывает царь» (когда он находился, например, в военном походе), и просить о «принятии на службу». Когда они бывали приняты, то есть признаны правителями, то должны были принести присягу на верность. «Страна Хатти» состояла, таким образом, из ряда «малых царств», достаточно самостоятельных, чтобы ими могли оперативно управлять местные государи, и в то же самое время достаточно зависимых от центральной власти, чтобы хеттский царь перед внешним миром мог выступать как представитель единой империи.

Хотя в мирное время власть хеттского царя была ограничена, в период войны он в качестве верховного военачальника (подчиненное ему войско состояло из его собственных отрядов, отрядов «федеральных государств» и вспомогательных дружин вассалов) обладал неограниченными правомочиями. Во время военных операций панкус мог требовать от царя лишь того, чтобы он «разил врагов и не давал им пощады».

Подумайте только: эту схему государственной и военной организации, которую мы без труда можем перевести на язык современной терминологии, хетты создали совершенно самостоятельно, не имея перед собой никаких образцов для подражания, за тысячу лет до того, как были заложены основы греческой демократии и воинской мощи Рима!

Вельможа, воин, свободный, раб

Но государство и его организация — это только надстройка. Посмотрим теперь, каковы экономическое устройство и классовая структура хеттского общества. И если тут не все представится столь ясным, как нам бы того хотелось, это произойдет не потому, что хетты не оставили нам достаточной информации, а потому, что наука еще недостаточно ее обработала и оценила.

По богазкёйским письменным документам мы можем проследить развитие производительных сил и производственных отношений в Хеттском царстве начиная примерно с XVII столетия до нашей эры (археологические источники ведут нас еще дальше в глубь веков, захватывая, хотя и с довольно большими пробелами значительную часть III тысячелетия до нашей эры). К этому времени здесь уже почти завершилось второе крупное разделение труда — отделение ремесла от сельского хозяйства. Сельское хозяйство — важнейшая отрасль хеттской экономики; ведущее место в нем занимает животноводство, но и земледелие уже достаточно развито (используются первые оросительные устройства, которые, однако, ввиду специфических условий рельефа и климата Малой Азии никогда не имели здесь такого значения, как в Египте и Месопотамии). Уже добываются уголь и металлы, ремесленное производство достигло высокой степени специализации, в городах сосредоточена оживленная торговля. Металлические орудия труда делаются преимущественно из бронзы. Хотя преобладает натуральное хозяйство, но уже немалое распространение получило товарное производство. Имеют хождение деньги в виде слитков серебра (первые монеты появятся в Малой Азии лишь в середине I тысячелетия до нашей эры у лидийцев).

К XVI столетию до нашей эры относятся первые достоверные сведения об отдельных сельскохозяйственных продуктах (производство которых, разумеется, имело уже давнюю традицию): из зерновых — это прежде всего ячмень,[22] затем пшеница двузернянка и жито; разводится виноград. «Был известен и солод, из него делали пиво», — устанавливает Бедржих Грозный на основе хеттского свода законов (XV век). «Пиво, по-видимому, было очень густое, и его пили из большого сосуда через соломинку или особую трубку». Этот кодекс подробно информирует нас и о ценах (§ 176–186). «Интересно, — цитируем мы опять Бедржиха Грозного, — что из домашних животных больше всего ценится мул (1 мина серебра), потом тягловый конь (20 сиклей серебра), вол, приученный таскать плуг (15 сиклей), годовалая тягловая кобыла (15 сиклей), конь (14 сиклей) и т. д…» (четыре мины меди стоят сикль серебра, то есть серебро ценится в 160 раз дороже, чем медь). «Серебро было самым распространенным платежным средством в Хеттском царстве». К сведению читателя, который хочет разобраться в соотношении стоимостей: одна хеттская мина равна 40 сиклям, то есть приблизительно 300 граммам, и, следовательно, она на треть легче, чем одноименная мера веса у вавилонян. В остальном хеттская система весов совпадает с вавилонской, где, однако, в одной мине 60 сиклей. (Но будьте осторожны! Стоимость серебра за последние три тысячелетия так изменялась, что все эти расчеты не имеют практического значения).

Хеттский экономический и общественный строй, с которым нас знакомит Богазёйский архив, — это довольно развитое рабовладение (о процессе превращения хеттской племенной знати в рабовладельческую, начало которого можно отнести к рубежу III и II тысячелетий до нашей эры, у нас имеются лишь косвенные данные, особенно из корреспонденции ассирийских купцов и ростовщиков, откуда явствует, что «местное население угоняют в рабство»). В этом относительно развитом рабовладельческом строе можно отметить весьма сильные элементы патриархального рабства, что само по себе вовсе неудивительно. Но мы можем отметить в нем еще одну черту, и с нею связана проблема, которую историки не только не осветили, но даже и не поставили.

Какой характер носит хеттский рабовладельческий строй? На первый взгляд он должен быть — с исторической и географической точек зрения — рабовладельческим строем «азиатского типа». Как известно, рабовладельческие формации этого типа исторически и хронологически предшествовали античному (греко-римскому) рабовладению и отличались от него по крайней мере тем, что на древнем Востоке земля всегда была собственностью государства, во главе которого стоял правитель с неограниченной властью, и тем еще, что первой предпосылкой сельского хозяйства здесь было искусственное орошение, систему которого можно было создать и поддерживать единственно на основе массового использования рабского труда. Однако эти важнейшие факторы, определяющие, по мнению Энгельса, отличие азиатского рабовладельческого строя от античного, в хеттской экономике не играли решающей, а возможно даже, и сколько-нибудь существенной роли. Поэтому хеттский рабовладельческий строй отличался и от «классического» азиатского, знакомого нам по истории Месопотамии и Египта, и от «классического» античного, с которым мы знакомы по истории Греции и Рима. От последнего прежде всего потому, что у хеттов весьма значительную роль играло общинное хозяйство свободных крестьян. Это был оригинальный, своеобразный тип экономического устройства, несомненно заслуживающий подробного изучения.[23] И вполне закономерно, что на этом своеобразном экономическом базисе возникла своеобразная надстройка хеттских политических, правовых и других институтов, встретить которые на почве древнего Востока было для нас такой неожиданностью.

Но сколь бы ни был своеобразен экономический и общественный строй хеттов, остается фактом, что это был рабовладельческий строй и население Хеттского царства разделялось на два основных антагонистических общественных класса — рабов и рабовладельцев. Помимо двух этих классов существовал также многочисленный класс свободных производителей, состоявший частью из членов крестьянских общин, частью из самостоятельных крестьян и ремесленников. Классовую структуру хеттского общества дополняло сословие «профессиональных воинов», составлявших ядро хеттского войска.

В древнейшие времена рабы рекрутировались главным образом из покоренного населения «страны Хатти», а позднее в подавляющем большинстве из военнопленных, под которыми подразумевались не только воины, захваченные

на поле битвы, но и население, угнанное с завоеванных земель (в некоторых хеттских документах между этими двумя группами делается различие: «захваченные» на поле боя называются appantes, а «угнанные» с завоеванных земель обозначаются шумерским термином NAM.RA. «Захваченные» иногда принимались в хеттское войско и получали земельные наделы, как свободные хетты; обычно же они сливались с «угнанными» в единообразную массу рабов). Кроме того, в хеттском обществе были и «долговые рабы»; особенно со времен повального голода до нас доходят сведения, что «отец продавал сына за серебро». В сравнении с большим количеством рабов, которых давала война, число «кушіен-ных рабов» было, вероятно, малозначительным. В этой связи интересно отметить, что ни в одном из десятков тысяч хеттских документов не говорится о купле или продаже раба. Зато говорится о его краже — хеттский кодекс карает за кражу раба строже, чем за его убийство.

Естественный прирост рабов (потомки рабов оставались рабами) дополнялся войной — охотой на людей. «Захваченные» и «угнанные», которыми завладел царь, то есть царское войско, работали на различных царских службах, преимущественно в царских имениях. Царь также наделял рабами храмовые хозяйства, города и крестьянские общины; об этих «дарах» сохранились записи, поражающие своей бухгалтерской дотошностью. Помимо царя на войне приобретали рабов военачальники, возничие и рядовые воины; эти рабы становились затем частной собственностью.

Хеттские воины. Копия рельефа из Каркемиша

Рабы либо были заняты в производственной сфере (в сельском хозяйстве, горнодобыче, ремеслах), либо — в меньшей мере — находились в услужении. Хотя несомненно их было много, у нас нет уверенности, что они составляли большинство трудящихся. Древние общины свободных крестьян удержались до самой гибели Хеттского царства, и государственная власть была заинтересована в их сохранении, поскольку они поставляли главные кадры хеттского войска. К значительному числу свободных общинников следует добавить и немалое количество самостоятельных крестьян и ремесленников, так что «класс производителей» в хеттском обществе нельзя прямолинейно отождествлять с «классом рабов».

О положении рабов мы можем судить лишь косвенно — по некоторым правовым и хозяйственным документам. Хеттский кодекс, который по отношению к свободному населению был снисходительным, даже «гуманным», для рабов предусматривал не менее жестокие наказания, чем законы соседних восточных деспотий. Правда, свободный («чистый человек») платил за кражу больший штраф, чем раб, но с точки зрения разбирающихся в тонкостях права хеттских юристов, в этом проявлялось различие между «преступлением человека» и «ответственностью за нанесенный убыток», подобное нашему возмещению убытков за урон, нанесенный скотом; впрочем, и в инвентарных описях хеттских хозяйств и ремесленных мастерских рабы перечисляются вместе с домашним скотом и орудиями труда. За поджог свободный должен был вновь отстроить дом, но «коль скоро раб поджег дом, то даже если его хозяин возместит убытки, у раба отрежут уши и нос и отдадут их его хозяину». Если раб оказал сопротивление своему господину, он «шел в горшок», что означало до сих пор не уточненный вид пыток, за которыми, вероятно, следовала казнь.

Хеттские памятники ничего не сообщают нам по поводу высших форм классовой борьбы рабов против рабовладельцев, например массовых отказов работать, бунтов, о которых говорят нам египетские документы XII века до нашей эры (времен Рамсеса III), и восстаний, способных выдержать сравнение с восстанием спартанских илотов или восстанием Спартака в Риме. Однако в хеттских источниках часто говорится о «бандах», «мятежниках» и тому подобном (с одним из таких упоминаний мы уже встретились в надписи царя Азитавандаса, который «жил со своим народом счастливо и в постоянном достатке»). Не идет ли тут речь о восставших рабах? Не пользуются ли здесь хеттские правители той же терминологией, что и европейские феодалы, называвшие восставших крепостных «бандитами» и «мятежниками»? Но даже если мы не станем покидать твердой почвы исторических документов, написанных представителями хеттского правящего класса, мы найдем в них множество сообщений о непрекращающейся классовой борьбе, хотя преимущественно о ее низших формах, например об отказе повиноваться, бегстве и т. д. В некоторые периоды бегство рабов приобретало прямо массовый характер, и Хеттское государство защищало интересы рабовладельцев даже превентивными мерами — переселением подозрительных «пленных» (часто большими группами) в отдаленные области империи.

«Мужчина, намеревающийся зарезать гуся». Копия хеттского рельефа из Телль-Халафа (примерно VIII век до н. э.)

Хеттские законы признают только одну классовую дифференциацию: между свободными и несвободными. Но это не значит, что между свободными не было классовых различий — ведь и буржуазное законодательство признает всеобщее «равенство перед законом», а мы хорошо знаем, чего стоит равенство в буржуазном обществе. На самой низкой ступени хеттской общественной лестницы стояли трудящиеся бедняки — ремесленники, пастухи, рыбаки и мелкие крестьяне, не являвшиеся членами общины. Но и крестьян-общинников и городских ремесленников правящий класс — знать во главе с царем — не слишком-то уважал. Мурсилис поучает своего преемника: «Общайся только с придворными! От горожан и крестьян царю нечего ожидать. Им нельзя верить, а общение с ничтожными лишь порождает опасность». Люди из этих классов нужны царю лишь в качестве воинов, а свободные хетты были хорошими воинами.

Отступление: день из хеттской жизни

Прежде чем продолжить прерванную нить этого краткого очерка истории Хеттского царства — истории, написанной прежде всего оружием и кровью его воинов, — позволим себе небольшое отступление.

Как выглядели хетты, которых Грозный называет «чем-то вроде наших дядюшек»? Сохранились их изображения на рельефах и печатях, где они запечатлели себя сами, сохранились их изображения, сделанные руками египетских художников, сохранились их скелеты. Роста они были скорее низкого, приземистые, широкоплечие, с крепкими ногами и мускулистыми руками, а орган обоняния у них был так развит, что некоторые их портреты кажутся почти карикатурными. Однако на египетских рисунках мы обычно не видим «типичных хеттов»; так называемая хеттская пехота в карнакском Рамессеуме — в действительности, очевидно, войско какого-нибудь вассала или союзника хеттов; на рельефах в храме Рамсеса в Эбозеве Почти бесспорно изображены хеттские союзники, а на гробнице Харемхеба — явно сирийские пленные. Лучшее представление о внешнем виде хеттов дают нам цветные настенные фрески, где египетские художники изобразили их даже со светлыми волосами, которыми они, как индоевропейцы, резко отличались от черноволосых семитов и хамитов. «Впрочем, в расовом отношении, — пишет Бедржих Грозный, — эти индоевропейцы, как показывают прежде всего найденные скелеты, сильно смешаны с большеносыми, имеющими брахицефальные черепа субарейскими и хурритскими элементами».

Хеттские жрицы. Копия рельефа из Каркемиша

Одежда уже три-четыре тысячелетия назад была не только защитой от непогоды, но и признаком общественного положения. Цари и представители знати носили длинные перепоясанные шерстяные облачения со складками, воины — длинные плащи (которые не снимались даже во время боя, хотя они явно не облегчали движений), лишь позднее их сменили короткие, выше колен, юбочки. Эта одежда, очевидно, была одновременно и рабочим одеянием крестьян и ремесленников; в ней изображен, например, «Мужчина на лестнице» в Аладжахююке или «Мужчина, намеревающийся зарезать гуся» в Телль-Халафе — персонажи двух редких рельефов, запечатлевших хеттов во время работы. Ни один хетт не позволил увековечить себя простоволосым (если на нем не было головного убора, то волосы были причесаны наподобие парика времен барокко); на ногах они носили сандалии или сапоги с длинными загнутыми кверху носками, а на голове или плотно прилегающую к волосам шапочку, или шлем с гребнем, напоминающий немецкие каски времен Первой мировой войны (высокие островерхие шапки, в каких на сцене кукольных театров выступают волшебники и маги, хетты предоставили богам). Хеттская дамская мода не отличалась большей фантазией, чем у модельерш прошлого столетия, шивших наряды для монастырских воспитанниц; даже царицы вместо шляп носили простые платки, сливающиеся со свободно спадающими одеждами, или скромно украшенные чепцы. Дети одевались, как взрослые.

Дом хетта (если у него был дом, а не деревянная или глиняная хижина) в деревне обычно был одноэтажным, в городе, как правило, хотя бы частично — двухэтажным. Стоял он на солидном каменном фундаменте, стены были сделаны из оштукатуренного кирпича, потолочные балки — деревянные, а крыша — всегда плоская. К улице (в городе выложенной каменными плитами) он был обращен как бы спиной, узкие застекленные (!) окна выходили во двор. В доме не было сеней, и состоял он из беспорядочно сгрудившихся и постепенно пристраиваемых помещений. Обстановка была простой: кровати, стол, стулья и сундуки. Проста она и по внешнему виду: мебель легкая, без лишних украшений, и наши художники-конструкторы начинают ей подражать. Холодильников со льдом в хеттском домашнем обиходе еще не было, зато существовали холодильные установки: глиняный сосуд в метр или два метра высотой закапывался в пивном погребе, и сложенные там продукты находились в прохладном и сухом месте. Неотъемлемыми предметами обихода были переносной столик для угощений и устройство для подогревания кушаний — плоский глиняный сосуд с горячей водой и углублениями, в которые ставились тарелки. Во время еды хетт сидел (восточный обычай лежать за едой распространился лишь в VI столетии до нашей эры), и высота спинки его стула соответствовала его сану.

Что ели хетты? Благородный хетт, находившийся на содержании у царя (мы бы сказали: находившийся на государственном обеспечении), получал через определенные промежутки времени хлеб, мед, молоко, сыр и глиняный бочонок пива или пивной хлеб; фруктами и овощами он должен был обеспечить себя сам. Такой же в основном была и пища простого свободного хетта. Упомянутый выше государственный чиновник периодически получал (о подобной натуральной оплате имеется множество письменных свидетельств) овец, свиней и личный запас зерна, которое мололось у него дома. Мясо в тарелке (на самом деле — в тарелке) хетт имел нерегулярно, хотя явно не слишком редко. Рыба была во внутренних областях яством, встречавшимся лишь на столах знати. О пище рабов у нас нет сведений, но можно не сомневаться, что она была хуже и давали ее ровно столько, сколько было необходимо, чтобы раб не терял трудоспособности. Кажется, и свободные хетты не слишком переедали; до нас не дошло ни одного портрета тучного мужчины или женщины. Вино хетты по индоевропейскому обычаю пили порой сверх меры, но большей частью урожая винограда им приходилось делиться с богами; сдобное тесто они пекли почти исключительно для жертвенных даров.

В своем доме и в своей семье хетт был господином, как римский pater farailias. Супруга (первая и последующие; он мог иметь их сколько хотел) подчинялась ему, но не абсолютно, как это принято на Востоке. Хетт мог купить ее, то есть заплатить выкуп ее семье (даже когда она еще была в пеленках); закон признавал, однако, за родителями невесты право отказаться от предложенного ей брака, если они возвратят выкуп вдвойне. От отца невеста получала приданое; вполне законным было и похищение будущей супруги, но при этом жених терял право на приданое. Свободный хетт (то есть лично свободный) мог вступить в брак с рабыней; он имел также право развестись — в таком случае имущество делилось с разведенной женой поровну, детей получал супруг, только одного из них могла взять жена. Когда муж умирал, вдова была обеспечена: по закону ее брал в жены его брат, а если у покойного не было братьев — отец.

Хеттская городская улица с жилыми домами. По реконструкции Биттеля и Науманна

Представители тех классов хеттского общества, у которых было свободное время, посвящали его спорту: охоте (с соколами и луками), стрельбе в цель и на дальность, состязаниям на легких двуколках, скачкам (верхом ездили и женщины — на дамском седле с подставкой для ног); в Северной Сирии хеттские моряки устраивали регаты парусных судов и несколько загадочные «состязания с рыбами». Из детских игрушек были наиболее распространены фигурки детенышей разных животных, особенно козлят. Женщине подобало проводить как можно больше «свободного времени» за прядением: царицы приказывали запечатлеть себя с куделью, а знатные дамы не выпускают из рук кудельника, даже когда проверяют домашние задания своих детей, написанные на глиняных или деревянных табличках, как мы это видим на прекрасном рельефе из Мараша.

По одежде, быту, по всему образу жизни хетты были прямой противоположностью своим современникам с минойского Крита и значительно более поздним «потомкам» их из уточненного и декадентского Сибариса. Они жили по-спартански за тысячу лет до того, как этот эпитет распространился по греческому миру, чтобы просуществовать впоследствии до наших дней.

Войны с Вавилоном, войны с Египтом

Мы прервали фильм хеттской истории на царствовании Лабарны. Но за статичные и описательные кадры мы будем вознаграждены теперь драматической сменой событий. И только от нашей фантазии зависит, сумеем ли мы оживить историческую канву фигурами и характерами, знакомыми нам по биографиям завоевателей типа Александра и Наполеона или по трагедиям Еврипида и Шекспира.

После смерти Лабарны на трон вступает его сын Хаттусилис I (около 1650 года до нашей эры). С унаследованным войском, привыкшим побеждать, он переваливает через гребень Тавра и спускается в Сирию, чтобы захватить Халпу (нынешний Халеб). Во время похода он заболевает, возвращается домой… и весьма кстати, ибо ему предстоит раскрыть большой заговор. В нем замешан и царский сын Хуццияс, которого Хаттусилис лишил права престолонаследования, и даже его племянник Лабарна, назначенный им наследником трона. Но у больного царя еще достаточно сил, чтобы расправиться с заговорщиками. Он созывает панкус и тулию и зачитывает завещание, являющееся не только важным историческим документом, но одновременно и древнейшим индоевропейским памятником, который можно назвать литературным. Завещание это сохранилось в древнехеттском оригинале и вавилонском переводе и решительно заслуживает того, чтобы мы его привели.[24]

Хеттская знать охотится на львов. Рельеф с иероглифической надписью из Малатии, относящийся примерно к X–IX векам до н. э.

«Так сказал великий царь, лабарна, собранию, войску и сановникам:

Смотрите, я заболел. И тогда назвал я вам юношу лабарной (царем), сказав: «Пусть он сядет на трон». Я, царь, объявил его своим сыном, обнял его и возвысил. Я постоянно окружал его заботами. Он же оказался недостойным того, чтобы на него смотрели. Он слезы не уронил, не выказал сочувствия! Он холоден и невнимателен!

Тогда я, царь, схватил его и доставил его к своему ложу. И что же? Пусть впредь никто не возвеличивает сына своей сестры. Слову царя он не внял, а слову своей матери, этой змеи, он внял. И братья и сестры ему все время нашептывали враждебные слова, их слова он и слушал. Я же, царь, прослышал об этом. На вражду я отвечаю враждой.

Довольно! Он мне не сын! Мать же его подобно корове заревела: «У меня, живой еще, сильной коровы, вырвали чрево. Его погубили, и его ты убьешь!». Но разве я, царь, причинил ему какое-нибудь зло? Разве не сделал я его жрецом? Всегда я его отличал на благо ему. Он же к воле царя не отнесся сочувственно. Разве тогда может он в глубине своей души питать доброжелательство по отношению к городу Хаттусасу?

Мать его — змея. И он придет? Он снова и снова будет слушать слова матери своей, братьев своих и сестер своих. И тогда он приблизится. Чтобы добиться возмездия, приблизится он. И (говоря) о сановниках и подданных, поставленных (на свои должности) царем, он поклянется: «Смотрите! Из-за царя они умрут!». И к ним он придет, и будет (их) уничтожать. И кровавое дело творить он начнет. И не будет знать он страха.

И он придет. К тем, кто сыны города Хаттусаса, он приблизится так. Приблизится он, чтобы увести быков и овец, кому бы они ни принадлежали. Внешних врагов своих я поразил молотом, и страну свою держал я в спокойствии. Так пусть не приходит он и не нарушает потом мира в моей стране!

Знатная хеттская женщина с кудельником и ребенок со школьной табличкой. Копия рельефа из Марата (приблизительно VIII век до н. э.)

Но отныне да не спускается он беспрепятственно вниз, куда ему вздумается! Смотрите! Своему сыну Лабарне я дал дом, много полей я дал, много быков, много овец я дал. И пусть он ест и пьет. Если он будет хорошо себя вести, то тогда он сможет подниматься вверх. Если же он будет плохо себя вести или если в нем проявится злонамеренность или стремление к возмущению спокойствия, то тогда он не сможет подниматься вверх и должен будет оставаться в своем доме.

Смотрите же! Мурсилис — мой сын. Признайте его своим (царем)! Посадите его (на трон)! Ему много богом вложено в сердце. Только льва божество может поставить на львиное место. В час, когда дело войны начнется или восстание тяготы принесет, будьте опорой сыну моему, подданные и сановники!

Только когда пройдет три года, тогда лишь пусть он идет в поход. Я хочу уже теперь сделать его царем-героем… Ваш он (царь), отпрыск моего солнца. И его возвеличивайте как царя-героя… Когда же его в поход (еще несовершеннолетним) поведете, то назад его приведите благополучно. Ваш род да будет единым как волчий. Да не будет в нем больше (вражды). Его подданные от одной матери рождены.

У вас одно сердце, одна грудь, и один и тот же дух в вас. Вы не должны заноситься, среди вас не должно быть никого, кто бы враждовал с другими. Никто не должен нарушать заповедь. То, что сделали города Синахувас и Убарияс, вы не должны делать! Злонамеренность да не будет (в вас). (Иначе) сын мой сделает вам то, что я сделал (с теми).

Никто не должен говорить: «Царь тайком делает то, что его сердцу мило, а сам говорит: я это (ему) прощаю!». Так это будет или не так, все равно злонамеренности да не будет. Вы же, те, кто знает мои слова и мою мудрость, сделайте моего сына мудрым.

Один другого не должен отталкивать, один другого не должен продвигать вперед. Старейшины да не говорят. И к сыну моему пусть они (ради собственного благополучия) не взывают. С тобой (сын мой) да не говорят старейшины Хатти, люди города Куссар, люди Хеммуваса, люди Тамалкияса, люди Цалпаса; никто из местного населения не должен с тобой говорить.

Посмотрите на сына моего Хуццияса. Я, царь, сделал его хозяином города Таппасандаса. Жители же (этого города) схватили его и дурно с ним обращались. Со мной они стали враждовать (говоря ему так): «Восстань против власти отца своего! Дворцы города Таппасандаса, которые не очищены (им), ты должен очистить)!».

Я, царь, сместил Хуццияса. Тогда сыны Хатти в самом городе Хаттусасе (со мной) вражду затеяли. Они схватили дочь (мою), потому что у той были сыновья, и со мной они враждовать стали (говоря): «Для трона отца твоего нет сына! (Простой) подданный сядет на трон! (Простой) подданный будет царствовать!» И она (дочь) потом посеяла мятеж в городе Хаттусасе и во дворцах. И со мной сановники и сыны дворца стали враждовать. И она восстановила против меня I всю страну.

И брат во вражде убивал брата, а друг убивал друга. Сыны Хатти умирали…

Дочь моя обесчестила мою голову и имя мое. И я, царь, взял дочь и сюда ее из города Хаттусаса перевел… Слово отца она отбросила и кровь сыновей Хатти она пила. Теперь же из города она выслана. Если в дом мой она придет, она дом мой перевернет. Если же в город Хаттусас она придет, то в нем она мятеж посеет. Вне города ей дом построен. И пусть она ест и пьет.

Вы же ей зла не делайте! Она делала зло. Я же в ответ зла не делаю. Она меня не назвала отцом, и я ее не называю дочерью своей.

До сих пор никто из моего рода не следовал моей воле. Ты же, Мурсилис, сын мой, ты последуешь воле моей. Храни слова отца своего! Если слова отца ты будешь хранить, ты будешь есть (только) хлеб и пить (только) воду. Когда же достигнешь зрелого возраста, тогда ешь два и три раза в день и насыщайся вдоволь! Когда же возраст старости придет к тебе, тогда пей вволю! И словом отца тогда только ты можешь пренебречь.

Вы — мои первые подданные! И мои, царя, слова вы храните! Хлеб ешьте и воду пейте! И город Хаттусас будет возвышаться, как моя страна в мире и спокойствии. Если же слова царя вы хранить не будете, то в будущем вам не жить- вы погибнете! Кто же нарушит слова отца, тот тотчас же должен умереть. Он не может быть моим посланником, он не может быть моим первым подданным. Пусть ему отрежут член! Так было со словами моего деда… Разве его сыны не отложились (от него)? Мой дед своего сына Лабарну в городе Санахуитта отметил (как своего наследника).

Потом же его подданные и сановники нарушили слова его и посадили (на трон) Папахдилмасана. Сколько лет (с тех пор) прошло и сколько из них уцелело? Дома сановников — где они? Разве они не исчезли?

Вы же должны мои слова — (слова) лабарны, великого царя, — хранить! Если вы их хранить будете, тогда город Хаттусас будет возвышаться, и страну свою вы будете умиротворять. (Так) ешьте хлеб и воду пейте. Если же вы их (слова царя) не сохраните, тогда страна ваша подпадет под чужеземное владычество! Будьте осторожны в делах, касающихся богов: в их доле хлеба и в возлияниях, которые им полагаются. Их блюдо из крошеного хлеба и их крупа должны быть поставлены на стол! И ты (Мурсилис) не должен ни быть нерадивым, ни медлить! А если ты будешь нерадивым, то зло может снова прийти как прежде. Да будет так.

Великий царь, лабарна, говорил Мурсилису, сыну своему: Слова свои я дал тебе, и эту таблицу пусть тебе читают из месяца в месяц. Так запечатлей в сердце своем мои слова и мою мудрость и милостиво управляй моими подданными и моими сановниками. (Если) ты увидишь чей-либо проступок, или (если) кто-нибудь перед божеством провинится, или (если) кто-нибудь какое-нибудь слово скажет, то (в каждом случае) ты спрашивай собрание (панкус). И речь да будет обращена (каждый раз) к собранию (панкусу). Что в сердце твоем, мой сын, то и делай.

Великий царь, лабарна, сказал Хастаяр: Ты же обо мне не забудь! Да не скажет о тебе царь и да не скажут о тебе сыны дворца так: «Смотри! Она всегда спрашивает жриц». Царь пусть так (не) говорит о тебе: «Спрашивает ли она жриц, я о том не знаю». Ты обо мне потом не забудь! Снова спрашивай меня, и тебе я свои слова поведаю. Обмой меня (мой труп), как это положено. Прижми меня к своей груди и, прижав к груди, похорони меня в земле».

Подпись: «Таблица лабарны, великого царя: как великий царь, лабарна, в городе Куссаре заболел и призвал к царствованию юного Мурсилиса».

Хаттусилис назначил нового наследника трона — своего внука Мурсилиса I, ставшего продолжателем его завоеваний. После 1610 года до нашей эры тот двинулся по следам Хаттусилиса на юг, взял Халпу и захватил Северную Сирию. Потом повернул в Северную Месопотамию, скрестил оружие с хурритами, победил их и… превратил в своих союзников. Заключая этот альянс, он имел в виду фантастический план: овладеть Вавилоном, богатейшим городом тогдашнего мира. Мурсилис явно был хорошо информирован о внутриполитических смутах, не прекращавшихся там после смерти Хаммурапи, и о трудном положении, в котором оказались вавилонские правители в результате новой волны восстаний в покоренных областях. Итак, он двинулся в тысячекилометровый поход по течению Евфрата и остановился под стенами Вавилона. Укрепления города были неприступны, и Мурсилис это знал. Но не было ли за ними «пятой колонны» (если воспользоваться названием, которым Франко окрестил своих приверженцев в осажденном республиканском Мадриде)? С ее помощью Мурсилис вступил в Вавилон через открытые ворота, подавил небольшие силы, оказавшие ему сопротивление внутри города, и сверг с трона царя Самсудитану, а с ним и знаменитую династию Хаммурапи. Дата этих событий — одна из древнейших точно установленных дат мировой истории: 1594 год до нашей эры.

Правда, Мурсилис не был настолько фантазером, чтобы мечтать о присоединении Вавилонии к Хаттусасу (как спустя 1260 лет мечтал присоединить ее к Македонии Александр), и, наоборот, он был столь прозорливым политиком, что не оставил в таком отдаленном городе даже оккупационного гарнизона. Он довольствовался тем, что предал Вавилон разграблению и вернулся с огромной добычей. Вскоре после этого он расстался с миром сим, как большинство великих завоевателей: был убит в результате дворцового заговора. Имена его убийц известны: это его зятья Хантилис и Цидантас.

Кто обнажает кинжал, от кинжала и погибает: Хантилиса, завладевшего (около 1593 года до нашей ары) хеттским троном, убил Цидантас, уже имевший в таких делах практику, а Цидантаса в свою очередь убил его сын Аммунас (около 1545 года до нашей эры), которого затем приказал убить Хуццияс, «малый царь» из города Хакмес. Мы не знаем, как при таком порядке престолонаследия попал на трон Телепинус, но знаем, что он с этим «порядком» покончил и издал закон о наследовании, согласно которому право на трон имели прямые потомки царя, то есть не царский род, а царская семья: наследником царя отныне являлся его старший сын от первой (то есть первой по порядку, полноправной) жены; если у нее не было сыновей, царем становился царский сын от «второй жены по порядку»; если вообще не было мужского потомства, трон переходил к мужу первой царской дочери. «С этой минуты никто да не причинит зла члену царской семьи и не ударит его кинжалом».

Телепинус (приблизительно 1520–1490 годы до нашей эры) — великий реформатор на хеттском троне. Кроме закона о наследовании он упорядочил и «кодифицировал в конституционных установлениях» деятельность панкуса и тулии, а также провел реформу существовавшего до него хеттского права. Очевидно, он обладал достаточным авторитетом и властью, чтобы утвердить эти реформы не только формально, в «собрании» и «совете», но и фактически. Он покончил с периодом смут, когда «кровопролития в Хаттусасе все увеличивались»[25] (как сам он деловито констатирует в преамбуле к своему закону о наследовании), и создал предпосылки для защиты… самого существования Хеттского царства.

Между тем на восточных границах сильно возросла мощь хурритов, видевших в Хеттском царстве легкую добычу и подходивших к нему даже в обход с юга. За этими агрессорами надвигались еще более грозные тени ассирийских и египетских армий. А внутри империи «малые цари», пока продолжалась борьба за трон, привыкли к чересчур большой самостоятельности. Положение наследников Телепинуса, право же, не было завидным.

Мы знаем о них очень мало. Аллувамну, преемника Телепинуса, до недавнего времени историки называли последним правителем хеттского «Старого царства», за которым следовало примерно «200 лет внеисторического существования», вплоть до Хаттусилиса II, считавшегося основателем «Нового царства». После французских раскопок в Мари на Среднем Евфрате оказалось, однако, что это «внеисторическое существование» возникло лишь в результате ошибочной датировки царствования династии Хаммурапи, вследствие чего и хронология ранней хеттской истории была сдвинута примерно на два столетия назад. Как теперь достоверно известно, Хаммурапи правил не в 2003–1961, а в 1791–1749 годах до нашей эры. Поэтому отпадают и доводы в пользу выделения в хеттской истории периодов «Старого» и «Нового» царств, тем более что социально-экономический характер Хеттского государства за все это время в основе своей остался неизменным.[26]

После Аллувамны на хеттском троне сменилось несколько правителей, которых мы знаем лишь по имени; около 1460 года до нашей эры власть захватил Тудхалияс II, основавший новую династию. Он воевал в Сирии и Месопотамии и, кажется, успешно. Его сын Хаттусилис II потерял Кшщуватну, что было несомненным признаком упадка хеттского могущества. При Тудхалиясе III (примерно 1400–1385 годы до нашей эры) с северо-востока на Хеттское царство напали каскейцы с многочисленными союзниками, а с юга — царь Арцавы (с его перепиской мы встретились в первой главе), который расширил границы своих владений до города Туванува (Тиана). Во время этих войн был взят и уничтожен Хаттусас.

Но из пепла сожженного Хаттусаса восстал как феникс новый царь Суппилулиумас I, младший сын Тудхалияса III. Когда около 1385 года до нашей эры он сверг своего брата Арнувандаса II, на хеттский трон вместо слабовольного властителя вступил настоящий великий царь, соединявший в себе талант полководца с дальновидностью государственного деятеля и изворотливостью дипломата. Очевидно, он возглавил стихийное вооруженное сопротивление чужеземным завоевателям, которые сжигали хеттские города и деревни и угоняли свободных хеттов в рабство. Со вновь созданной армией он направился прямо в сердце царства Митанни; в ожесточенном сражении разбил войска митаннийского царя Тушратты и на трон посадил его сына Маттивазу, женив его на своей дочери и превратив в вассала. Подобным же образом он завладел и государством Хайяса (на северо-восточных границах) и его царю тоже дал в жены свою дочь. Так за 3100 лет до Наполеона он сажает своих братьев, зятьев и сыновей на троны, находящиеся в большем или меньшем отдалении от Хаттусаса, и, ловко сочетая силу оружия, свадьбы, угрозы и дары, создает империю, границы которой на юге проходили за Алеппо (а на востоке — у Каркемиша империю, окруженную кордоном царств-саттелитов, «Еmрirе of Hittites» Райта и Сэйса.

Какое могущество и какой престиж были у этого «лабарны, великого царя, царя страны Хатти, героя, любимца бога Грозы» (как он сам себя титулует), показывает письмо, которое Грозный расшифровал уже в своем «Предварительном сообщении» как один из первых хеттских клинописных текстов.

Это письмо было написано не кем иным, как египетской царицей Анхесемпамон, молодой (и, судя по всем портретам, довольно красивой) вдовой фараона Тутанхамона: «Мой муж умер, а сына у меня нет. О Тебе же все говорят, что у Тебя много сыновей. Если бы Ты дал мне одного из своих сыновей, он мог бы стать моим мужем. Неужто я должна взять какого-нибудь из своих рабов, сделать его своим супругом и уважать после этого?»

Суппилулиумас получил столь удивительное предложение во время похода против Каркемиша. Как он отнесся к посланию царственной вдовы, мы узнаём от его сына Мурсилиса (впоследствии Мурсилиса И, «Анналы» и «Молитвы во время чумы» которого являются ценными историческими и литературными документами): «Когда мой отец выслушал это, он призвал на совет хеттских сановников». Ни он, ни его советники не верили собственным ушам. Неужели сын хеттского царя может получить корону Верхнего и Нижнего Египта и стать богом? (Хетты своих правителей не провозглашали богами, по крайней мере — при жизни). Суппилулиумас решил послать в Египет чрезвычайного посла: «Иди и принеси мне надежные вести. Не хотят ли надо мной лишь посмеяться? Так иди и принеси мне надежные вести».

Госпожа Анхесемпамон почувствовала себя оскорбленной. «Почему говоришь, что над Тобой хотят «лишь посмеяться»? Я не писала ни в одну другую страну. Писала только Тебе». Но поскольку нет на свете иного царевича, равного ей саном, она повторяет свое предложение: «Так дай же мне своего сына, он будет моим супругом и фараоном Египта!». Суппилулиумас не устоял. Однако египтяне, у которых относительно молодой вдовый особенно ее трона были другие планы, по дороге убили хеттского царевича. Мы не переоцениваем значения личности, в том числе и личности на троне, и все же: как бы развивалась политическая история древнего Ближнего Востока, если бы на египетском троне оказался хеттский правитель?

Тем не менее египетские и хеттские правители породнились. Но лишь полстолетия спустя, причем на египетский трон взошел не хеттский царевич, а хеттская царевна, а это — существенная разница. Впрочем, до тех пор египтянам и хеттам суждено было скрестить оружие в одной из величайших битв «доклассической древности».

На египетско-хеттской границе в Сирии происходили частые столкновения уже при фараоне Сети I (1308–1298 годы до нашей эры) и хеттском царе Мурсилисе II (1334–1306). Повод? Столкновение «интересов». Однако в решительную схватку вступили их сыновья — Рамсес II и Муваталлис. Известно, что кончилась она вничью.

Агрессором в данном случае был Рамсес II. «Чтобы положить конец хеттским захватам», он организовал самую могущественную армию, какую когда-либо создавал Египет (она состояла из четырех колонн, названных именами главных египетских богов — Амона, Ра, Птаха и Сета, и насчитывала 20 тысяч воинов), и после длительных приготовлений, в ходе которых в Финикии были созданы опорные морские базы и пункты снабжения, двинулся весной 1296 года до нашей эры против хеттов. Цель — крупнейшая хеттская крепость в Сирии Кадеш!

Муваталлис также не терял времени даром. Он основал военный союз царей и князей из Арцавы, Нагарины, Каркемиша, Хлапы и Кадета, нанял солдат, пополнил собственную армию, и в распоряжении у него тоже оказалось 20 тысяч человек. Ядро этой армии составляли хеттские боевые колесницы — самый грозный род войск этого тысячелетия. По сравнению с египетскими они имели главным образом то преимущество, что на каждой колеснице был экипаж из трех человек: возница, лучник и щитоносец. У египтян экипаж колесницы состоял только из двух человек — лучник должен был защищаться сам. При этом хеттские колесницы были легче, подвижнее, а их возницы привыкли сражаться в составе крупных боевых соединений. Напротив, своей пехоте Муваталлис не слишком доверял: она была наскоро сформирована преимущественно из союзнических отрядов и недостаточно обучена.

Четыре армии Рамсеса двигались одна за другой по долине Оронта, и, когда в день исторической битвы они приближались к Кадету, впереди была колонна Амона (ее вел сам Рамсес); на расстоянии двух километров за нею шла колонна Ра, в семи километрах позади нее продвигалась колонна Птаха, а еще на расстоянии около десяти километров сверкали на солнце знамена бога Сета.

Не доходя до Кадеша, египетский авангард захватил несколько хеттских воинов, которые заявили, что они дезертиры, и проговорились, что хеттские войска в страхе перед могущественным неприятелем отступили далеко на север. Рамсес приказал разбить лагерь и созвал военный совет. Когда быки и кони были уже выпряжены, а воины готовились к отдыху, египетские военачальники обнаружили следы военного лагеря. Оказывается, они обосновались на том самом месте, которое совсем недавно оставили хетты. Дезертиры были подвергнуты новому допросу (мы до сих пор можем видеть на стенах Рамессеума, как их при этом били палками) и признались, что первоначальные их показания были лишь воинской хитростью. Рамсес тотчас послал гонцов к армии бога Ра, но они опоздали. Муваталлис обошел тем временем армию Амона, обрушился со своими боевыми колесницами на ничего не подозревавшую и не готовую к бою колонну Ра и одним страшным ударом полностью ее уничтожил.

Лишь несколько воинов спаслись от конских копыт и бежали вперед, к армии Амона. Но хеттские колесницы догнали их, перебили и вихрем ворвались с тыла в неукрепленный лагерь Амона. Если египетские источники говорят, что «воины бегали, как овцы», они явно говорят правду; хетты и убивали их, как овец. Только фараон оказал сопротивление врагу — по крайней мере по словам придворного историка и автора панегирика, в котором Рамсес Великий затмевает все подвиги древнего Гильгамеша и еще не родившегося Геракла.

Рамсес был всеми покинут и остался совершенно один. «Преступление моих солдат и воинов на колесницах, которые бросили меня, столь велико, что этого нельзя даже выразить словами. Но видите: Амон даровал мне победу, хотя не было рядом со мной сода и воинов на колесницах. Эта далекая страна лицезрела мою победу и мою силу, когда я был один, и никто из великих не последовал моему примеру, и ни единого возницы не было у меня под рукой». При этом «ничтожный царь страны Хатти» обратил против него отборные отряды своих воинов: «Было их всех вместе тысяча боевых колесниц, и все целились прямо в огонь» (то есть в голову Рамсеса, украшенную диадемой с изображением священного змея, извергающего из пасти пламя). «Но я ринулся на них! Я был как Монт и в мгновение ока дал почувствовать им силу своей руки. Я повергал и убивал их, где бы они ни были, и один кричал другому: «То не человек среди нас, то непобедимый Сет, в его членах — Ваал. То, что он делает, свыше сил человеческих!». Еще никто и никогда не одолевал сотен тысяч неприятелей сам, без пеших воинов и бойцов на колесницах!»

Гиперболизация, правда, входит в прямые обязанности придворного историка, но факт остается фактом: Рамсес (со своей личной стражей) пробился через ряды хеттов и направился к морю. Он потерял две армии, проиграл сражение — но сохранил свою жизнь.

Допрос хеттских пленников под Кадешем. С палками в руках изображены египетские «офицеры». Копия рельефа из карнакского Рамессеума

То, что последовало далее, Рамсес объясняет единственно прямым вмешательством своего бога — и мы также не можем назвать это иначе, как deus ex machina. Рамсес столь стремительно спасался бегством, что не сумел вовремя свернуть и избежать встречи с большим отрядом пехоты, двигавшимся сомкнутыми рядами со стороны побережья. Он уже натянул тетиву своего царского лука, когда увидел, что войско это — египетское! То был гарнизон одного из египетских опорных пунктов на побережье, понятия не имевший о проигранной битве! Рамсес принял над ним командование и на этот раз сам застал хеттов врасплох. Хеттские возницы к этому времени соскочили со своих колесниц и, как подобает победителям, собирали и делили добычу; им и мысли не приходило, что наголову разбитые египтяне могут так быстро оправиться от поражения. И на берегах Оронта завязалась новая битва, опять запахло кровью, и вновь послышался хрип умирающих. Между тем подоспела колонна Птаха. Муваталлис послал против нее 1000 боевых колесниц со свежими воинами, но, сосредоточенные на ограниченном пространстве, они утратили маневренность. Меньше было бы лучше. Египетские отряды понесли страшные потери, однако сдержали напор. Пехоту Муваталлис уже не ввел в битву (вероятно, он берег ее для защиты укреплений Кадета) и вечером действительно отошел за его стены. Рамсес воспользовался темнотой и… отступил.

Хотя битва эта никому не принесла победы, результат ее означал, что наступление египтян хетты отразили. Кто в таком случае победитель — нападающий или обороняющийся?

После битвы у Кадета Рамсес II отказался от своих планов сломить хеттское могущество, весьма охотно заключил с преемником Муваталлиса — Хаттусилисом III «договор о вечном мире и дружбе» и женился на его дочери.

Атака хеттских боевых колесниц во время битвы у Кадета. Копия египетского рельефа из карнакского Рамессеума

Скрепленный таким способом договор обе стороны в самом деле выполняли…

«И были отряды хеттов, лучники и всадники страны Хатти смешаны с отрядами египетскими. Ели и пили рядом и не косились зло друг на друга. Мир и дружба была между ними, такую встретишь лишь меж египтянами». Много ли раз с конца XIII столетия до нашей эры мог историк написать нечто подобное о войсках двух держав, причем великих держав, имеющих к тому же общие границы?

Договор с Египтом, заключенный, видимо, по инициативе хеттского царя, обеспечивал его империи мир не только на южных, но и на восточных границах. А при тогдашней ситуации это было для Хеттского царства, кажется, еще более важно. На рубеже XIV и XIII веков опять опасно возросла мощь Ассирии, и равновесие сил, всегда воздействующее как фактор мира, было серьезно нарушено. Ассирийский царь Ададнирари I разгромил государство Митанни, с которым хетты поддерживали дружеские отношения, овладел Вавилоном и впервые со времен падения династии Хаммурапи объединил под одним скипетром всю Месопотамию. Теперь он был достаточно сильным, чтобы с надеждой на успех напасть на хеттов, а мечтал об этом он уже давно. Но договор о взаимопомощи, заключенный Хаттусилисом и Рамсесом, отбил у него всякую охоту к этому.

Опираясь на союз с Египтом, хеттские цари чувствовали себя в безопасности. Пожалуй, даже в слишком большой безопасности. Преемник Хаттусилиса — Тудхалияс IV (приблизительно 1260–1230 годы до нашей эры) даже демонстративно запретил своим вассалам торговать с Ассирией и предоставил военную помощь мятежникам против ассирийского владычества в Митанни и Вавилоне (к тому же еще на довольно жестких для повстанцев условиях). Но ассирийский царь Тукульти-Нинурта I, один из самых кровавых правителей этого самого кровавого государства древности, сравнял Вавилон с землей, уничтожил митаннийских мятежников и ликвидировал армию хеттских интервентов. 28 тысячами пленных хеттов похваляется он в одной из своих надписей. И хотя по обычаю восточных владык он преувеличивает, не подлежит сомнению, что для хеттского царя это был чувствительный удар. Тот был, однако, достаточно могущественным, чтобы такой удар выдержать.

Сын Тудхалияса — Арнувандас IV (приблизительно 1230–1200 годы до нашей эры) встретился с новыми противниками — на этот раз совершенно неожиданно на западе. Назывались они «аххиява». Были ли это и в самом деле первые ахейцы, то есть греки, на малоазиатской территории? И более того — те самые «ахейцы с красивыми голенями», что девять лет тщетно осаждали Трою и добывали себе провиант походами в соседние земли? Не исключено, но с уверенностью этого утверждать нельзя, хотя греческое проникновение в Малую Азию, поэтическим выражением которого явилась «Илиада» Гомера, начинается как раз в это время. Заодно с этими «ахейцами» выступил и царь Маддуватас, до тех пор один из самых верных вассалов великого хеттского царя. Арнувандас оставил нам об этом подробное сообщение на большой клинописной табличке, озаглавленной «Преступления Маддуватаса».

Натиск «народов моря» и 29-й хеттский царь

Войны на востоке и на западе значительно ослабляли Хеттскую империю, и царь ее все чаще обращается к египетской помощи (в том числе и финансовой). По косвенным упоминаниям в найденных письменных документах мы можем заключить, что, кроме того, империю ослабляли и внутренние мятежи «предводителей банд», то есть, вероятно, рабов. Несмотря на это, никто не подозревал, что, когда около 1200 года до нашей эры на хеттский трон вступил сын Арнувандаса — Суппилулиумас II, в его лице на престол взошел последний хеттский великий царь.

Трудно найти иное сравнение: подобно тому как молния, ударившая с ясного неба в столетний дуб, сжигает его дотла, так неожиданно и навечно была уничтожена Хеттская империя. С запада надвинулась высокая волна диких племен, которых мы называем «народами моря» (потому что так называли их египтяне — их этнический состав достоверно нам неизвестен), перевалила через Босфор и хлынула на восток и на юг. На юге более слабый ее напор был остановлен плотиной, возведенной Рамсесом III, и волну нашествия впитали пески Сирии, Финикии и Палестины. Зато на востоке она всей своей страшной силой обрушилась на Хеттское царство и смела его с лица земли вместе с друзьями и недругами.

Около 1190 года до нашей эры первый горящий факел упал на крыши Хаттусаса — и после тщетного сопротивления, о котором 29-й хеттский великий царь уже не имел времени оставить нам запись, империя, всего за 50 лет до этого достигшая вершины своего могущества, навсегда исчезла в пропасти истории.

Когда волны этого потопа спали, оказалось, что главными наследниками Хеттского царства на западе стали фригийцы (индоевропейцы), на юге — филистимляне, а на северо-востоке — фракийцы и мушки. Но вновь вынырнули на поверхность и мелкие хеттские государства, скрытые в глубоких долинах Тавра и затерявшиеся в далеких пограничных областях. Волна «народов моря» обошла эти государства или не достигла их.

Наиболее значительными центрами этих «государств-наследников», которые уже никогда не сумели объединиться под властью какого-либо хеттского правителя, были Хама и Алеппо в Северной Сирии, Мараш на Таврском нагорье и Каркемиш на Евфрате. В Хаттусас хетты больше не вернулись, много позднее он стал центром одной из провинций Фригии. Той Фригии, главным городом которой был Гордион и которой правил царь Мидас («с ослиными ушами»: знаком его царского достоинства была не корона — она возникла много позднее из лаврового венца римских императоров, — а шапочка из кожи, стянутой с ослиной головы вместе с ушами; доказательства этого археологи нашли менее десяти лет назад… вместе с изображением легендарного «гордиева узла», прикрепленного к боевой колеснице Мидаса).

Эти мелкие хеттские государства продержались еще полтысячелетия. Большей частью они существовали благодаря вассальной зависимости от соседних и более дальних держав. Их правители оставили довольно много надписей (почти исключительно иероглифических), которые, однако, в большинстве своем еще не прочитаны и не опубликованы — ведь со времени окончательной дешифровки хеттских иероглифов Боссертом прошло всего несколько лет!

Хетты сходят с исторической арены

В IX столетии до нашего летосчисления ни один из хеттских правителей не отмечает тысячелетия основания Хеттского царства, а людям, которые не чтут своего прошлого, нечего ожидать от будущего. Сто лет спустя, впору возникновения греческого и римского календарей, хеттский календарь уже близится к концу. (Интересно, что о последних днях хеттов и их уходе с исторической арены мы информированы лучше, чем, например, о гибели викингов, всего три столетия назад живших на побережье Гренландии, или об истреблении готтентотов, которых еще перед Второй мировой войной было в Бечуаналенде и Анголе около 30 тысяч, но этнологическая и антропологическая экспедиция Гофманна в 1959 году уже не нашла от них ни следа: они исчезли буквально в наши дни, на наших глазах, и никто не знает как!)

Последние царства и княжества «иероглифических» хеттов были лишены самостоятельности ассирийцами, которые большую часть их населения угнали в рабство, а всех остальных уничтожили. Ададнирари III, Ашшурнари V и Тиглатпаласар III бахвалятся легкими победами над потомками некогда могущественных царей, и анналы их становятся похоронной книгой хеттов.

«Конец их политического существования, — устанавливает Бедржих Грозный на основе ассирийских источников, — может быть отнесен ко времени взятия Каркемиша, последней хеттской крепости, ассирийским царем Шаррукином (Саргоном II) в 717 году до нашей эры. В течение дальнейших столетий и последние «иероглифические» хетты принимают речь семито-арамейцев, проникающих в эти земли во второй половине II тысячелетия до нашей эры.

Вскоре имя хеттов полностью и окончательно исчезает из мировой истории».

Глава двенадцатая. ХЕТТСКАЯ КУЛЬТУРА

«Волшебная арка, соединяющая прошлое с настоящим»

Хетты, за спиной которых две с половиной тысячи лет назад бесшумно замкнулись врата истории, воскресли в памяти человечества по одной-единственной причине — потому что они оставили нам памятники своей культуры. Памятники своего зодчества и ваяния, своей литературы, своей поэзии.

Однако скажем сразу: они оставили немного. То, что до сих пор выкопали археологи, — это лишь фрагменты исчезнувшей хеттской культуры, «ее образцы», но фрагменты и образцы, которые позволяют хотя бы частично реконструировать ее в первоначальном виде и построить роллановскую «волшебную арку, соединяющую прошлое с настоящим». Причем именно эта фрагментарность придает памятникам хеттской культуры неповторимое очарование и, точно так же как Венера Праксителя или прерванный ритм стиха Сафо, побуждает нашу фантазию оживлять гениальные создания давно умерших творцов.

Материальная основа, взрастившая хеттскую культуру, оказалась достаточно своеобразной, чтобы ею вполне закономерно были обусловлены многие характерные черты не только политических и правовых установлений хеттов, но также и их изобразительного искусства и особенно поэзии. Эти характерные черты единодушно отмечают все историки, занимающиеся культурами Переднего Востока, хотя объясняют их — кроме советских ученых — в сущности идеалистически: «расовыми отличиями», «индоевропейским характером» хеттов (впрочем, не вызывающим сомнений), а не своеобразием материальной основы их жизни, имеющей определяющее значение для всей культурной надстройки.

Помимо этих характерных, «оригинальных» черт в хеттской культуре дают себя знать и вполне явственные инородные влияния, прежде всего ассиро-вавилонские; ведь хеттская культура возникла на почве Малой Азии отнюдь не изолированно, и хетты ни в коей мере не отгораживались от чужеземных влияний. Эти инородные влияния не играют, однако, существенной роли в хеттской культуре и особенно в той ее области, уровнем которой измеряется уровень всей культуры: в области искусства.

Поэтому мы с полным основанием говорим о самостоятельнойхеттской культуре(а не только о «хеттском варианте» ассиро-вавилонской культуры), а также о самостоятельномхеттском искусстве. Под этими понятиями мы, правда, подразумеваем культуру и искусство не только «народа хеттов», но и всего разноплеменного населения Хеттской империи и мелких хеттских государств, после ее падения удержавшихся в Восточной Турции и Северной Сирии.

Тысяча хеттских богов

Первыми памятниками хеттской культуры, с которыми столкнулись те, кому принадлежит честь открытия государства хеттов, были статуи хеттских богов. Стройные ряды людей в высоких островерхих шапках, обнаруженные Тексье на стене скального храма в Язылыкая, были богами; человек в позе боксера, стороживший богазкёйские ворота, был богом; колоссальная статуя человека, сидящего на постаменте из двух львов, выкопанная в Каркемише, была статуей бога; женщина с зеркалом, найденная Хуманном в Зинджирли, — богиня; два воина, которые пытаются убить огромного змея на рельефе в Малатии, — тоже боги. Почти половина хеттских скульптур и рельефов, особенно периода великого царства, изображает богов и богинь — и то далеко не всех: «Тысяча богов у хеттов».

Хеттский пантеон, состав которого нам известен всего лишь примерно на 10 процентов, представляет собой пеструю смесь различных ассиро-вавилоно-шумерских, лувийских, хурритских и прежде всего хаттийских элементов; все это нужно присоединить к богам и культам, которые хетты принесли из своей прародины. Разумеется, мы не будем здесь ни анализировать эти культы, ни прослеживать их происхождение и эволюцию; для наших целей будет достаточно упомянуть наиболее важных и интересных с культурно-исторической точки зрения хеттских богов.

Одно из главных хеттских божеств (самого главного у них не было) — бог Грозы из города Хаттусас, от имени которого нам известно лишь окончание: — унас; его супруга была богиней Солнца, но имени ее мы вообще не знаем, ибо оно везде написано лишь идеографически; их сыновья — боги Грозы из городов Нерика и Циппаланда и бог плодородия Телепинус. Грозой ведали также бог Тесуб и его жена Хепа. («Кстати, имя нашей праматери Евы, — замечает Грозный, — по-древнееврейски Хаввы, возникло, видимо, от имени этой хурритской богини Хепы, которое повторяется и в имени иерусалимского князя амарнской эпохи Абди-Хепа. Не случайно Ева, совратительница Адама, получила имя этой хурритской, несемитской богини»). Бог мужской силы — Инар (по-гречески «мужчина» — апёг), бог огня — Агнис[27] (по-латыни «огонь» — ignis), бог ворот — Апулуна (прямой предшественник греческого Аполлона, который у Гомера был, кстати, защитником малоазиатских троянцев от европейских греков), богиня охоты — Рутас (изображавшаяся с оленем, как греческая Артемида, в которую она перевоплотилась). Один из богов хеттского, индоевропейского происхождения — Яяс, «Путник», по мнению Грозного, высказанному, правда, с известными оговорками, превратился в древнеизраильского бога Ягве — христианского Господа. Кроме того, у хеттов было несколько «бесспорно существовавших» богов моря, неба, облаков, гор, колодцев, ветров, хлебов, урожая вообще, и апостол Павел назвал бы их, так же как афинян, набожными, поскольку они почитали и неизвестного бога, и даже не одного. Многие из этих богов похожи на гермафродитов, как христианские ангелы (их точно так же и изображали: в длинных облачениях и с крыльями). Из животных кроме льва большим уважением пользовался бык, святынями которого переполнено «Бычье нагорье», — оно и до сих пор называется в честь этого животного — Тавр (Taurus). Помимо добрых богов хетты имели и злых, и, видимо, именно этим злым богам, которые могли им больше всего навредить, приносили — вполне логично — многочисленные жертвенные дары, дабы их, так сказать, «подкупить».

Хеттские молитвы — настоящая поэзия

Ни одного из своих богов хетты — в отличие, например, от христиан — не считали всеведущим; о мудрости некоторых из них они были даже весьма невысокого мнения (эта божественная простоватость была чревата еще более роковыми последствиями, поскольку и такой бог в рамках своей компетенции оставался почти всемогущим). Если хетт хотел чего-нибудь от своего бога, он должен был ему сказать об этом, причем по возможности красиво и убедительно, что не мешало, впрочем, иному молящемуся выложить все напрямик, торговаться и даже осыпать бога упреками, которые у христиан относятся к числу смертных грехов. Это критическое отношение хеттов к богам породило молитвы, часто изумляющие нас содержанием и почти всегда формой, — подлинные образцы ораторского искусства и высокой поэзии. Особенно это относится к молитвам царей, которые одновременно — или даже в первую очередь — были и первосвященниками Хеттской империи.

Хеттский бог Грозы, господин мой, и вы, боги, господа мои,

это так: совершаются грехи!

И отец мой грешил и преступал повеления хеттского бога Грозы,

господина моего.

Я же ни в чем не грешен.

Это так: грех переходит с отца на сына.

И на меня перешел грех отца.

И теперь хеттскому богу Грозы, господину моему,

и богам, господам моим, я признаюсь:

это так, совершались грехи.

А поелику я признал грех отца своего,

да смилостивятся вновь хеттский бог Грозы,

господин мой, и боги, господа мои!

Будьте благосклонны ко мне и прогоните чуму из страны Хатти!

Вы, боги, желающие отметить за смерть Тудхалияса:

те, что убили Тудхалияса,

уже понесли наказание за свое кровавое преступление.

Страну же Хатти это кровавое преступление повергло в бедствие,

так что и страна Хатти была наказана.

Поскольку месть теперь обращена против меня,

хочу и я со всей своей семьей принести покаянное жертвоприношение.

И тем хочу вновь умилостивить богов, господ моих.

Будьте ко мне снова милостивы, о боги, господа мои!

Хочу вновь быть допущенным пред лицо ваше!

И поелику к вам обращаю свою молитву, выслушайте меня.

Потому что не учинил Я зла никакого,

а из тех, кто провинился тогда и содеял зло,

ужо никого не осталось, все мертвы,

и поелику дело отца моего перешло на меня,

взгляните, о боги, господа мои,

хочу принести вам дары за страну Хатти в знак примирения.

Прогоните печаль из сердца, избавьте душу мою от страха!

Разве уступает эта «Молитва во время чумы», написанная царем Мурсилисом, не только силой выражения человеческих страданий, но и формой стихам из «Книги Иова»?

Птица находит убежище в своем гнезде, и гнездо спасает ее. Когда слугу тревожат заботы, он обращается к своему господину. И господин выслушает его с дружеской благосклонностью. И наведет порядок в том, что мучило его. Или, если даже слуга в чем-то провинился, но признался в своей вине господину: «Делай со мной, что хочешь», господин слугу не накажет. Ведь покаявшись господину, он умилостивил его.

Так говорит тот же царь Мурсилис хеттскому богу Грозы, господину своему, в той же самой молитве. А зачем? Чтобы показать ему, сколь милосердными умеют быть люди, в то время как:

Если кто разгневает бога, разве не убьет его бог, и не только его одного? Разве не погубит и его жену, его детей, его потомков, его родственников, его слуг и служанок, его скот, его овец, его урожай, разве не навлечет на него грозную кару?

Можно ли не Повторить здесь вопроса, которым заключила М. Римшнайдер свой разбор Завещания Хаттусилиса: «Если так писали цари, то как же писали поэты?»

«Если так писали цари…»

Этот вопрос имеет под собой больше оснований, чем мы готовы допустить в первую минуту. Сила экспрессии и красочность образов подобных царских документов — даже если их писали не сами цари, а царские канцелярии — предполагают существование богатой поэтической среды. Ее границы и высочайшие достижения нам, однако, неизвестны.

Если читатель склонится к теории, которую мы изложили первой на стр. 186 (и которой сейчас придерживаются большинство хеттологов), объяснение гибели почти всей хеттской поэзии не представит для него особой трудности. Коль скоро хетты в самом деле записывали свои поэтические творения иероглифическим письмом на деревянных дощечках, волна «народов моря» унесла их безвозвратно: большая часть исчезла в пламени горящих городов, а остаток сгнил под пеплом. Устная традиция вымерла затем вместе с речью хеттов.

Когда в 1506 году на эсквилинском холме в Риме были найдены фрагменты античной скульптуры, ваятелем удалось реконструировать по ним скульптурную группу Лаокоона. По фрагментам хеттской поэзии, сохранившимся на клинописных табличках, нельзя написать даже самый скромный «обзор» или «историю» хеттской поэзии. И все же эти фрагменты доказывают (тем более что сохранились они совершенно случайно): поэзия хеттов существовала и обладала поразительно высоким уровнем.

Приведем несколько отрывков — ведь великана можно узнать и по мизинцу. Вот в качестве первого образца древнее стихотворение в честь бога Солнца, в варианте, относящемся к XIV–XIII столетиям до нашей эры (стихотворение интересно, помимо всего, тем, что его вторая строка служила аргументом в пользу утверждения, что прародина хеттов находилась на западном побережье моря — неизвестно, правда, Черного или Каспийского):

Солнечный бог небес, человечества пастырь!

Ты из моря выходишь, из моря — сына небес, и устремляешься вверх, к небесам.

Солнечный бог небес, господин мой!

Рожденным людьми и диким зверем в горах, псу, и свинье, и насекомому в поле —

всем ты даруешь то, что дано им по праву! Изо дня в день…

Или еще отрывок из стихотворения на ту же тему, возможно, самого древнего стихотворения, сложенного индоевропейцем:

Приветствую тебя, солнечный бог небес!

Ты видишь сердца всех людей,

но никому не дано видеть сердце твое.

Если кто преступленьем себя запятнал,

ты стоял над ним, солнечный бог небес!

Я хожу правой стезей, и ты видел того,

кто мне зло причинил, о солнечный бог небес!

В качестве третьего примера — маленький фрагмент большого эпоса о борьбе богов за власть в небесном царстве (имя автора или обработчика этого эпоса нам известно: звали его Киллас, и жил он примерно за полтысячелетия до Гомера. Это первое имя в истории мировой литературы). Хеттский бог Грозы со своим братом Тасмисом направляется к базальтовой скале Хацци, которая все время растет, угрожая разрушить его резиденцию и трон:

И взял его за руку и шел с ним к горе Хацци.

И устремил свой взор на страшный камень,

и вот увидел он страшный камень,

и от злости изменился цвет его лица.

И сел бог Грозы на землю, и рекою текли у него слезы.

И промолвил тогда бог Грозы с увлажненным взором:

кто может смотреть на такой ужас?

Кто осмелится с чем-то подобным вступить в борьбу?

Но богу Грозы сказала на это Иштар:

Брат мой, он не ведает много, он не ведает мало:

глуп он (этот камень), только силы у него на десятерых…

Чтобы не было сомнений: это не «поэтическая обработка», а почти буквальный перевод хеттских клинописных текстов. С таким же богатством выразительных средств, с такой же поистине поэтической образностью мы встречаемся и в остальных фрагментах, представляющих собой в соответствии с «методом случайного отбора», в результате действия которого они сохранились, скорее средний уровень, чем вершины хеттского литературного творчества.

До нас дошло также несколько отрывков переводной литературы, вышедшей из-под резца хеттских поэтов, в первую очередь таблички с фрагментами из шумеро-вавилоно-ассирийского эпоса о Гильгамеше; по своей точности и отшлифованности эти переводы отвечают современным критериям. Из многих мифов, оригинальных и переработанных, более всего заслуживают упоминания два: миф о сражении бога Грозы с демоном-змеем Иллуянком (с иллюстрациями к нему мы сталкиваемся на многих рельефах) и миф о боге растительности Телепинусе (напоминающий шумеро-вавилонские мифы, а также мотив, встречающийся в разных вариантах вплоть до новейших времен); зимой этот бог покидает землю, и на ней гибнет вся жизнь и наступают голод и нужда. Бог Грозы отправляется на его поиски, проносится по горам и долам, но тщетно. Потом ищет его орел — тоже безуспешно. Наконец заснувшего Телепинуса находит пчелка, будит и зовет назад. С возвращением бога наступает весна, жизнь природы и людей обновляется.

Хотя темы хеттских мифов часто неоригинальны, в характере их обработки сказывается чисто хеттское творческое начало: мы находим в них своеобразные метафоры и параллели, эпическое повествование перемежается диалогом. Этот эффектный художественный прием знаком нам по завещанию Хаттусилиса, но отнюдь не по предшествующему литературному развитию других народов.

Хетты наполняют поэтическими образами и выражениями и произведения писарского искусства (мы не можем сказать в данном случае — «литературы»), как правило, бывающие отменно скучными и сухими: служебные формуляры, заключительные клаузулы договоров, судебные протоколы, предписания для проведения религиозных церемонии. Особенно сочны в них проклятия и заклинания от злых демонов; но в силу известных соображений оставим их в научных публикациях специалистов по языкам и литературе древнего Востока. То же относится и к заклинаниям от домашних свар, из которых явствует, что супруга хетта не была совсем уж бесправной и безропотной.

Посмотрим теперь, как выглядел, например, официальный акт воинской присяги (торжественность его у народа воинов нам вполне понятна). Перед выстроенными рядами пехоты, вооруженной копьями и мечами, и воинами боевых колесниц с пиками, луками и щитами под пение труб и барабанный бой появлялся военачальник со священнослужителем. Ответив на общее дружное приветствие, военачальник приказывал сделать несколько шагов вперед воинам первого ряда, клал им в руки пивцой хлеб, из которого, после того как он был размолот и подвергнут дальнейшей обработке, приготовлялось пиво, и провозглашал: «Как этот хлеб, пусть будет размолот изменивший своей присяге!». Войско хором отвечало: «Да сбудется!». Потом он давал им солод со словами: «Как бесплоден этот солод, которого нельзя употребить ни на посев, ни на выпечку хлеба, пусть будут бесплодны и жена и скот изменившего своей присяге!». Затем приказывал принести женское платье, кудельник и зеркало: «Пусть станут женщинами те мужи, что нарушат свою присягу, пусть носят женскую одежду, а вместо оружия — кудельник и зеркало!». Наконец, он выводил слепого и глухого: «Пусть ослепнет и оглохнет изменивший своей присяге!». Собравшееся войско каждый раз отвечало: «Да сбудется!». Разве эта драматическая сцена недостойна пера Толстого, кисти Веласкеса, музыки Бетховена?

Необходимо упомянуть еще об одном литературном жанре, которого до хеттов не существовало и который после них вновь появился еще очень не скоро. Это короткие рассказы, получившие у историков культуры название «записей недосмотров и глупостей». Возникли они, вероятно, из служебных актов, а по форме своей это лаконичные портретные зарисовки (или скорее даже — зеркальные изображения) неспособных и нечестных чиновников, которые плохо служат царю, судей-бюрократов, затягивающих решение дел на десятилетия и теряющих судебные протоколы, и так далее. Прямо просится на страницы газеты в качестве фельетона история о полководце, совершающем ошибку за ошибкой, но более обеспокоенном составлением победных реляций своему монарху, чем заботой о реальной победе. Для хеттов это скорее всего было не просто «юмористическое чтение»; весьма возможно, что они относили эти миниатюры к тематическому разряду «назидательной литературы», так как каждый случай нечестности, вероломства и тому подобное заканчивается смертью виновного. Так или иначе: это первый литературный жанр, который борется против бездарности, нечестности и ограниченности с помощью критики.

Как высоко мы ни ценим хеттскую поэзию, мифологическую литературу и оживление служебных актов поэтическими образами, именно за этот оригинальный вклад хеттов в историю литературы мы им особо признательны.

Научная и специальная литература

В отличие от поэзии и беллетристики до нас дошло относительно много памятников хеттской научной и специальной литературы, в чем, однако, не приходится усматривать «вознаграждение судьбы» — уже хотя бы потому, что речь идет о несоизмеримых и взаимоневосполняемых величинах. Это все равно как если бы кто-нибудь сказал о Гёте: «Слава Богу, что сохранилось «Учение о цветах», пусть даже утрачен «Фауст»!»

К научной литературе хетты относили сочинения, многие из которых мы к ней решительно не причислили бы. Речь идет прежде всего о колдовских, пророческих, астрологических и тому подобных трактатах, а также о значительной части медицинской и астрономической литературы, где рациональное ядро обволакивал непроницаемый слой магии. Все эти труды хетты позаимствовали у вавилонян и ассирийцев и довольствовались переводом; впрочем, далее не разрабатывая и не совершенствуя их, хетты не нанесли культуре никакого урона.

От вавилонян восприняли они, вероятно, и богатую математическую литературу и здесь также не продвинулись вперед. По правде говоря, в математике это было бы трудной задачей: что могли добавить они к знаниям своих учителей, которые за 15 веков до Пифагора, Архимеда и Евклида нашли, например, формулы для вычисления площади треугольника, прямоугольника, трапецоида и круга, объема куба, параллелепипеда, призматических тел с сечением, обыкновенной и усеченной пирамиды, конуса и т. д.; которые во II тысячелетии до нашей эры умели возводить в степень и оставили таблички с квадратными и кубическими корнями? Когда хетты освоили эти знания, в чем у нас нет основания сомневаться, они и так не уступали в своих математических успехах европейским математикам до Декарта и Лейбница.

Однако не будем продолжать перечисление того, в чем хетты не способствовали прогрессу научных и специальных знаний; важнее указать, в чем они этому прогрессу способствовали. И остановимся мы лишь на самом главном, если судить по литературным памятникам.

Прежде всего это было право. О хеттском кодексе XV–XIV столетий до нашей эры, который впервые издал и перевел (на французский язык) Бедржих Грозный, мы уже говорили. То, что осталось от него на двух клинописных табличках, не отличается, правда, такой систематичностью и разработанностью, к какой мы привыкли у мастеров и учителей юристов — римлян; но строгое различение между виновностью и невиновностью, между преступлением преднамеренным и непреднамеренным, между ответственностью за содеянное и ответственностью за пренебрежение своими обязанностями — все это принадлежит к числу таких достижений правового мышления, существование которых за 2000 лет до «Кодекса Юстиниана» (а ему уже тоже исполнилось 1500 лет) явилось для современной юридической науки удивительным открытием; ведь с чем-нибудь подобным ей не часто приходилось встречаться. Это относится и к институту условных наказаний, возмещению убытков (по желанию пострадавшего), учету объективных и субъективных обстоятельств преступления (например, женщина, которая была изнасилована в доме, где могла взывать о помощи, карается смертью; если же она была изнасилована в горах, то вина с нее снимается; впрочем, насильник карается смертью в обоих случаях) и т. д. Особенно же это касается умеренности, «гуманности» мер наказания в реформированном кодексе.

Когда исследователи пришли в себя от удивления, вызванного формой и содержанием этого кодекса, они начали досконально его изучать. С первого взгляда всем было ясно, что это был не первый хеттский свод законов. Что же служило образцом для него? Из чего он возник? Какие установления были изменены, какие остались в первоначальном виде? Ответ на эти вопросы принесли лишь 1962–1964 годы. Чехословацким, немецким и итальянским хеттологам удалось установить на основе исторической грамматики хеттского языка, что в отдельных частях кодекса встречаются выражения и обороты, соответствующие выражениям и оборотам из более древних хеттских документов, причем документов, достоверно датированных. По мнению В. Соучека, в нем можно обнаружить установления, относящиеся еще ко времени Хаттусилиса I, то есть ко второй половине XVII века до нашей эры. А это значит, что древнейшая из ныне известных версий хеттских законов всего на каких-нибудь 100 лет моложе прославленных вавилонских законов Хаммурапи! Но что самое интересное — уже эти древнейшие хеттские законы носят на себе следы реформы! Результаты дальнейшего изучения богазкёйских табличек показали, что этот кодекс постоянно вновь редактировался и дополнялся, вследствие чего хеттское право никогда не было застывшим, а гибко приспосабливалось к новым экономическим и общественным условиям в полном соответствии с требованиями современной юридической науки.

Реформы хеттского кодекса, последнюю из которых в конце XIII века до нашей эры мы можем приписать царю Арнувандасу IV, дали повод для записей и заметок, представлявших собой начатки литературы, состоящей из сочинений со стереотипными названиями «Комментарии к закону о…» и столь же полезной для правоведов, сколь скучной для остальных смертных. Первые глоссы или замечания принадлежат уже самому реформатору: в них выражается согласие или несогласие, порой даже возмущенное, с отдельными мерами наказания и деликтами. Потом глоссарий продолжают судьи, записывая приговоры, приобретающие то же значение, что и решения наших высших судебных инстанций.

Об этой обширной литературе, которая уже у хеттов становится подсобным правовым источником, мы осведомлены как из первых рук, так и по преамбулам к различным договорам, где договаривающиеся стороны ссылаются на законоустановления и прецеденты. Хеттские суды выносят приговоры на основе фактов, занесенных в протокол и подтвержденных клятвенно заверенными свидетельскими показаниями. Хеттский судья — это не мудрый кади из восточных сказок, принимающий решение по счастливому наитию: нет, это судья-бюрократ, вершащий правосудие на основании законов, прецедентных приговоров и протоколов. Всегда ли он принимает правильные решения (а «ему не дозволено делать доброе худшим и злое лучшим», как читаем мы в царской инструкции для судей вновь занятых областей) — мы не знаем; однако нам известно, что хеттские суды несколько неповоротливы, «бюрократичны» и что канцелярии их за время тяжбы изводят немало глины. Впрочем, тут они не являются исключением и делят первенство в этой (до сих пор полностью не изжитой) традиции с египтянами.

Хеттская юридическая литература пока еще исследована недостаточно. (Надеемся, что в ближайшее время, опять благодаря заслугам чехословацкой хеттологии, удастся сделать в этом плане шаг вперед). Большее внимание наука уделяла хеттской исторической литературе- хотя бы уже потому, что она является одним из важнейших прямых источников познания хеттской истории.

Из исторических сочинений особо важное значение имеют «Анналы Мурсилиса». «Именно Мурсилис создал стиль анналов, который едва ли был когда-нибудь превзойден», — говорит М. Римшнайдер и не преувеличивает. «События строго распределены по годам, а изложение их строится по определенной схеме, так что явственно выступает все необычное и важное. Однако изложение это столь лаконично и незанимательно, что суть некоторых кратко охарактеризованных событий весьма трудно понять».

Хотя хеттские царские анналы не удовлетворяют требованиям, которые мы предъявляем к развлекательному чтению, зато они в значительной степени удовлетворяют требованиям, предъявляемым нами к историческим источникам, а это гораздо важнее. В целом события изображаются в них объективно. Хеттские цари (и их историки) не скрывают неудач; ведь за победу или поражение несут ответственность не столько они сами, сколько в первую очередь боги. Если бог не внял царской просьбе или не был достаточно могущественным и хитроумным, чтобы снискать царю победу, чего ради умалчивать об этом? Хеттские цари рассуждают так же, как герои Гомера под стенами Трои, и этой логике мы обязаны тем, что на их анналы с фактографической точки зрения можно положиться.

Стиль хеттских историков бесстрастный и деловитый, что, однако, не помешает нам прочесть ради любопытства хотя бы небольшой отрывок из «Анналов Мурсилиса»:

«На следующий год» (приблизительно в 1320 году до нашей эры) «отправился я в Горную страну Асарпая. Эта Горная страна Асарпая заняла город Касков, так что отрезала пути в край Пала, и с этим городом Касков я воевал. И богиня солнца из Аринны, моя госпожа, гордый бог Грозы, мой господин, Меццулас и все боги стояли при мне. Город Касков, который заняла Горная страна Асарпая, я одолел и разгромил. Потом опустошил я Горную страну Асарпая. Потом повернул в сторону дома. И когда достиг я (края) Самух, обосновался в Циуле.

И пока мой отец был в крае Митанни, араваннский враг наш непрестанно нападал на край Киссия и весьма его угнетал. И я, Солнце, двинулся в край Араванна и напал на край Араванна. Тут стояли при мне богиня солнца из Аринны, моя госпожа, гордый бог Грозы, мой господин, Меццулас и все боги. И разгромил я весь край Араванна. А пленников из края Араванна я привел в царский дворец 3500. Сколько же военачальники, пехота и возницы из Хаттусаса привели домой пленников, свиней и овец — нельзя было и сосчитать. А когда завоевал я край Араванна, то возвратился домой в Хаттусас. И сделал я это за один год».

Наша положительная оценка «Анналов Мурсилиса» распространяется, конечно, не на их содержание (в «тот год» у него были хоть сколько-нибудь приемлемые основания для завоевательного похода, иногда же он вообще не скрывает своих чисто захватнических замыслов и стремления угнать как можно больше «пленников», то есть рабов), а лишь на манеру, в какой он повествует о своих деяниях. Если молитвы он писал как поэт, то анналы составлял как историк- и при этом у него не было иного образца, кроме своих собственных сочинений.

Помимо юридических и исторических сочинений наибольшее значение из оригинального творчества хеттов имеют их лингвистические труды и пособия. В развалинах Хаттусаса обнаружено множество фрагментов трехъязычных шумеро-вавилоно-хеттских словарей, служивших одновременно учебниками клинописи, а также шумерского (к тому времени уже мертвого) и вавилонского языков. «Если мы вспомним, что хеттские ученые должны были заниматься сверх того хаттийским, лувийским, иероглифическим хеттским, хурритским и другими языками, то можно с уважением сказать о них, что они были настоящими полиглотами…» — говорит Бедржих Грозный. И представьте себе, какой это триумф науки, когда к последним своим словам он добавляет: «…несмотря на разные ошибки и неточности, которые они допускали, например, в вавилонском языке».

Но даже в самом кратком обзоре хеттской научной и специальной литературы нельзя обойтись без упоминания о четырех больших глиняных табличках, написанных клинописью на хеттском языке с примесью встречающихся то здесь, то там нехеттских выражений. В 20-е годы их обнаружили в Стамбульском музее, а в 1930 году Бедржих Грозный впервые перевел их полностью (небольшие отрывки были переведены уже до того при «зондировании» с целью выяснить, что это за памятник). Речь идет о специальном руководстве по выучке лошадей — первом сочинении этого рода в мировой литературе.

Написал его — еще одно из известных нам имен хеттских авторов — главный конюший хеттского царя Кик-кули. По происхождению он был не хеттом, а митаннийцем. Хеттский царь пригласил его в качестве эксперта, чтобы он ввел в его царстве наиболее прогрессивные современные методы выучки лошадей. И хотя выражение «современные» двузначно, в данном случае это не помеха: принципы Кик-кули в основном совпадают с принципами нынешней так называемой «английской школы».

«В результате полного перевода оказалось», пишет Бедржих Грозный (после возвращения «из летней поездки в Стамбул, целиком посвященной дешифровке этих табличек»), что мы имеем дело «с учебником, состоящим из трех частей: 1) подготовка коня к тренингу, 2) тренинг коня в аллюре, 3) тренинг коня в галопе. Всего выучка продолжалась 200 дней. Весьма интересно, с какой точностью определен каждый шаг, каждый отдых, каждое кормление, каждое поение, каждое купание тренируемых коней в течение целых 200 дней. Это труд, поражающий своей неориентальной методичностью, труд, индоевропейское происхождение которого очевидно». (Государством Митанни владел арийский правящий слой; однако короткая история этого государства до сих пор подробно не изучена.) «Многие выражения в предписаниях — арийско-митаннийского происхождения, точно так же как сейчас в специальном языке многие тренерские термины — английские».

Из самого сочинения мы приведем лишь то, что может интересовать и неспециалистов. Хетты (и митаннийцы) содержали лошадей в общих конюшнях, весной и летом гоняли их на пастбища. Кормили ячменем, травой (главным образом — ночью), сеном и ячменной кашей, которую давали лошадям после купания (овес на древнем Востоке был неизвестен). Этот корм мешали с сечкой, чтобы приучить коня хорошо кусать; причем лошадей то подвергали диете, часто очень строгой, то кормили вдоволь. Для выучки отбирали только тех коней, которые прошли испытание в скачке на большую дистанцию. Предварительная подготовка продолжалась 21 день; сама выучка производилась днем и ночью, в конце тренинга кони галопом и аллюром покрывали за ночь расстояние в 112 километров. Если они выдерживали проверку, их передавали войску.

И тут мы подходим еще к одному вкладу хеттов в науку и искусство, если (вместе с Цезарем) мы согласимся назвать «наукой и искусством» военное дело. Хетты тренировали лошадей в основном для боевых колесниц. И хотя не хетты изобрели их, они так усовершенствовали колесницы, что вызвали этим целую революцию в ведение войны.

По сравнению с ассиро-вавилонскими и египетскими хеттские боевые колесницы отличаются просто невероятной легкостью (насколько мы можем судить по реконструированным образцам, они весили 5-10 килограммов). Несмотря на это, они были прочными и предоставляли достаточно места для трехчленного экипажа, обязанности которого были целесообразно распределены. Командовал хеттской колесницей возничий, об охране экипажа заботился щитоносец, у лучника обе руки были свободны, между тем как у хеттских противников колесницей командовал лучник, который должен был сам прикрываться щитом и отдавать распоряжения вознице. Превосходство каждой хеттской боевой колесницы над неприятельской (более тяжелой, неповоротливой и лишь с двумя воинами) увеличивалось во много раз еще и благодаря тому, что хеттские боевые колесницы сражались крупными соединениями, а египетские и ассиро-вавилонские действовали в сущности как самостоятельные тактические единицы (подобно, например, средневековым рыцарям). Массовое использование легких боевых колесниц, которое хетты ввели в истории воин впервые, оказалось возможным прежде всего ввиду широкой кадровой основы хеттского войска: возницей и лучником в принципе мог стать любой свободный хетт, в то время как у египтян, ассирийцев и вавилонян боевые колесницы были исключительно привилегией знати. Свободные хетты, чувствовавшие себя равными друг другу, легко поддавались обучению в составе крупных воинских формирований и сражались как часть целого, на что египетские и ассиро-вавилонские аристократы никогда не были способны. Качественное и количественное превосходство хеттских боевых колесниц укрепляло боевой дух их экипажей, а мы знаем, что моральное состояние войска — один из факторов, определяющих исход сражения.

Хеттские боевые колесницы проникали глубоко в тыл неприятеля, неожиданно обрушивались на него сзади, уничтожали его колонны на марше и так далее; во время сражения они начинали атаку и, прорвав строй врага, совершали окружения, грозившие ему верной гибелью. По всему своему характеру это было оружие нападения, способное перенести военные действия далеко в глубь вражеского расположения, но — и это очень важно — совершенно непригодное в обороне, особенно посреди холмистой местности и в узких ущельях на западных границах царства. Поскольку применение колесниц подразумевало действия «войска против войска», то они не сумели противостоять и разрозненным, несущимся волна за волной толпам варварских наездников (настолько варварских, что им была даже неведома грозная слава хеттских колесниц), так как попросту не могли принудить их к решительной битве и навязать им свою тактику, при которой сказалось бы превосходство главной боевой силы хеттов. По той же причине боевые колесницы, видимо, не оправдали себя и при подавлении восстаний, вспыхнувших среди рабов в период вторжения «народов моря». На рубеже XIII и XII веков оказалось, что хеттские боевые колесницы, на которых покоилась военная мощь Хеттского царства, в данных условиях не были той силой, какая могла бы спасти его, а с ним — и его культуру.

И, наконец, самый важный самостоятельный вклад хеттов — вклад настолько важный, что значение его даже не нужно объяснять: первый на свете железный кинжал изготовил хеттский ремесленник. В Хеттской державе начинается железный век человечества!

Крепости, храмы, ворота и рельефы

Читатель, наверное, спросит: если подвел оборонительный вал, каким являлись хеттские боевые колесницы, почему наводнение «народов моря» не остановили городские стены Хаттусаса?

Если мы даже не будем учитывать того, что столица не способна продержаться долго, когда она отрезана от всей остальной территории и когда сама основа государственного могущества находится в состоянии полного распада — а в Хеттском царстве на рубеже XIII и XII веков налицо были оба эти момента, — то и в этом случае Хаттусас не в состоянии был выдержать осады и штурма. Его защитники могли героически пасть, но сделать что-либо для своей столицы они были не в силах.

Разумеется, Хаттусас был укреплен. Однако — как установили по просьбе Биттеля специалисты фортификационного дела — тут существовало одно в достаточной степени неожиданное обстоятельство. Самые прочные укрепления Хаттусаса находились на северо-западе, над отвесной, в буквальном смысле неприступной скалой. С противоположной же стороны город был связан с миром… «мощеной дорогой! Конечно, эту дорогу можно было преградить рвом и завалами, но тогда боевые колесницы оказались бы осужденными на бездействие внутри города. Кроме того, к одним из врат по крутому склону вела широкая удобная лестница (такая солидная, что ею пользуются до сих пор), а от самого центра города шел длинный подземный туннель, выкопанный под крепостными стенами и выходивший на равнину, прилегавшую к городу. Более легкого доступа в столицу Хеттского царства противник вряд ли мог пожелать.

Может быть, после этого вообще приходится сомневаться в способностях хеттских фортификаторов и строителей? Некоторые ученые сомневаются. Не правильнее ли, однако, возложить ответственность за эти слабые места в оборонительной системе Хаттусаса, более того — за прямое нарушение этой системы, на последних хеттских царей, которые чувствовали себя в своей столице в слишком большой безопасности? И этому не следует удивляться, если учесть, что под стенами ее уже в течение целых столетий ни разу не появлялся неприятель и хеттские боевые колесницы даже Рамсеса II сумели остановить за целых 600 километров от ворот Хаттусаса.

Раскопки в Зинджирли, Телль-Халафе, Каркемише и других крупных крепостях показывают, что хеттские фортификаторы и строители знали свое дело. Эти города были обнесены продуманной системой укреплений с многочисленными выдвинутыми вперед башнями; кроме того, были перерезаны не менее продуманной системой внутренних укреплений, позволявших защищать отдельные части города и в том случае, если бы неприятель прорвался через внешние укрепления. Хеттские крепости напоминали, таким образом, современные военные корабли, бронированный корпус которых разделен стальными перегородками на самостоятельные отсеки, так что даже при прямом попадании торпеды корабль может не потонуть. Но — раз уж мы избрали этот пример — и самый могучий военный корабль попадет в руки противника или пойдет на дно, если у его команды кончатся боеприпасы или он потеряет связь с базой. Именно в таком положении и оказались почти все хеттские города, как бы они ни были укреплены.

Как же выглядели эти города до своего уничтожения? Судя по результатам раскопок, они были обширны, людны и по-своему красивы. Центром города — географическим, архитектурным и политическим — являлся кремль, а не храм. Обычно он имел правильную горизонтальную проекцию, внутри находилось множество жилых и складских помещений, стены были высокими и гладкими, башни заканчивались наверху зубцами. Храм также представлял собой комбинацию богослужебных (а вероятно, и жилых) помещений и складов. В главном храме Хаттусаса насчитывалось, например, около 100 помещений, из которых 70 использовались как склады. Архитектура общественных и иных зданий была простой, лишенной украшений, «геометрической», как наши современные авиапорты и ангары. Единственными украшениями кроме портальных львов были деревянные столбы, подпиравшие выступающую часть ровной крыши и укрепленные в каменных базах со скульптурными изображениями.

Как показывают остатки циклопических крепостных стен и башен Хаттусаса (мы можем познакомиться с ними и близ Каркемиша — на ассирийском, очень сильно стилизованном рисунке ворот в Балавате), хеттская архитектура достигла грандиозности форм, выражающей подъем от незначительности к мощи, но недостаток времени не позволил ей приобрести истинную монументальность. Тысяча лет понадобилось Египту, прежде чем вместо колоссальных пирамид появились великолепные фасады и колонные залы храмов в Тенторе, Карнаке и Эдфу. Более тысячелетия продолжалось в Греции развитие от гигантских построек в Микенах и Тиринфе к монументальному храму Артемиды в Эфесе и афинскому Парфенону. Развитие же хеттской архитектуры было остановлено неожиданно, одним ударом и окончательно.

Интересно, что в руинах хеттских городов археологам не удалось обнаружить обширных свободных пространств, которые можно было бы считать площадями. (То, что Тексье принял за форум или агору древнего Тавия, вероятно, было внутренним двором главного храма Хаттусаса). Вместе с тем трудно представить город без площади. Наконец археологи вместе с филологами пришли к выводу, что средоточием «общественной жизни» хеттского города был, по всей вероятности, двор между воротами.

Перед стенами каждого укрепленного хеттского города находились выдвинутые вперед башни, между которыми помещались ворота в характерной форме вытянутого эллипсовидного полукружия. Пространство между выдвинутыми вперед башнями и главными воротами было отгорожено боковыми укреплениями, в результате чего возникал защищенный со всех сторон двор. В крупных городах, имевших два или три пояса крепостных стен, подобные дворы образовывались между укреплениями и воротами разных линий обороны. Но более наглядное представление, чем это описание, даст взгляд на иллюстрацию, где изображена реконструкция укреплений города и крепости Зинджирли.

На такой двор чужеземные купцы привозили свой товар (за городские стены осторожные хетты пускали их лишь изредка), здесь хеттские ремесленники предлагали свои изделия, здесь стояли столики менял с чувствительными весами, на которых проверялся вес серебряных слитков, здесь трудились общественные писари, здесь войско приносило присягу, отравляясь в поход, и здесь его торжественно встречали, когда оно возвращалось. Тут, очевидно, собирался и панкус, подобно тому, как, например, в Трое, как нам известно из «Илиады», совет заседал «на дворе перед вратами царского дома». И эти дворы и ворота, доступные не только всем жителям города, но и чужеземцам, были, видимо, единственными общественными сооружениями, которые хетты парадно украшали.

Укрепления хеттского города Зинджирли. Реконструкция северных ворот с внутренними дворами (по Лушану)

Хеттская керамика. Нас не должна ввести в заблуждение современная форма этих сосудов: им 2500-3000лет

От первых ворот, охраняемых каменными львами или богами, до главных ворот тянулись ряды огромных неотесанных глыб и плит с рельефами и надписями. Они стояли свободно, на низких подставках — в точности так же, как 20 или 25 веков спустя, когда их отрыли археологи.

Большинство этих рельефов относится, правда, к позднейшей эпохе и представляет собой лишь провинциальный отблеск столичного искусства некогда могущественной

Хеттской империи. Но, несмотря на это, в них явственно проступают своеобразные черты хеттского искусства, и даже человек, не слишком осведомленный в искусстве древнего Ближнего Востока, никогда не спутает их с произведениями ассиро-вавилонского или египетского искусства. Над творчеством отдельных хеттских художников доминирует общий стиль, нормы которого являются одновременно границами их творческой оригинальности. Хеттский рельеф глубже египетского, а от ассиро-вавилонского отличается более твердой линией. В нем проявляется более настойчивое стремление к стилизованной и при этом полнокровно реалистической художественной манере. Хеттский мастер начинает всегда с головы (которая получается у него выразительнее, чем остальные части фигуры) и творит как-то более беззаботно, не давая связать себя требованиями строго замкнутой композиции. Те же черты имеют и многочисленные мелкие фигурки из базальта, бронзы и железа, найденные в развалинах зданий: мужские и женские головы, фигуры сидящих и идущих людей, богов и главным образом детей, культовые знамена и так далее, а в значительной мере и керамика.

Это искусство не соответствует, конечно, мерилам, которые мы вольно или невольно прилагаем ко всякому художественному произведению — мерилам гораздо более позднего греческого классического искусства, до сих пор являющегося для нас не только нормой, но и редко досягаемым образцом. Хеттское искусство бесхитростно. Сначала оно не привлекает нас, но при тщательном и вдумчивом всматривании оставляет в конце концов сильное, непреходящее впечатление. Если бы нам пришлось охарактеризовать его место в истории искусства одной фразой, мы, наверное, сказали бы: это прообраз, какая-то зимняя, февральская весна греческого искусства. Это искусство древнейшей индоевропейской культуры, от которой не осталось ничего, кроме несбывшихся надежд.

Наследие хеттов

«Вторжение эгейских народов преждевременно положило конец культурному подъему и самому существованию этого одаренного народа, что было действительно большой потерей для человеческой культуры», — говорит Бедржих Грозный, и мы вполне с ним согласны.

В этой связи трудно удержаться от вопроса: что, если бы царство хеттов не было уничтожено, что, если бы хеттскую культуру не растоптали босые ноги варваров и не скосил кровавый меч ассирийцев?

Хеттские бронзовые статуэтки из Телль-эль-Юдейдеха. Относятся приблизительно к концу II тысячелетия до н. э.

Однако вопрос этот лицом к лицу с историей не имеет смысла. К тому же попытка ответить на него увела бы нас в зыбкий мир фантазии, а мы старательно избегали этого на протяжении всей книги. Но есть смысл в другом вопросе: если хетты исчезли в пропасти истории более основательно, чем мифическая Атлантида, исчез ли вместе с ними их вклад в сокровищницу общечеловеческой культуры?

До сих пор не было доказано, что и в области культуры действует закон, подобный закону сохранения энергии в физике и химии. Несмотря на это,

культуры не исчезают бесследно. Например, еще в прошлом веке считалось, что греческая культура, элементы которой и сейчас живы в нашей культуре (и в значительно большей мере, чем мы это обычно сознаем), рождена единственно «гением Эллады» и вышла из него словно Афина из головы Зевса. Но археологические открытия в Месопотамии и Сирии показали, что многое из того, что мы принимали за оригинальный вклад греков, было лишь унаследованной и преумноженной лептой вавилонян, ассирийцев, финикийцев и египтян. А в свете новейших находок в Анатолии, как мы видим, и… хеттов.

Царь Варпалавас приносит дары — первые плоды урожая — богу растительности. Рельеф на скале близ Ивриза (вторая половина VIII века дон. э.). Последний значительный памятник хеттского изобразительного искусства с уже заметными чертами ассирийского влияния

Речь не только о том, что из своих малоазиатских походов греки возвращаются в шлемах хеттского типа и что Арион плывет из Малой Азии в Грецию с лирой, знакомой нам по хеттским рельефам. Ведь родиной греческой классической культуры была не материковая Греция, а малоазиатское побережье с Эфесом, Милетом, Галикарнасом, Книдом и островами Хиос, Лесбос и Самос — эта «богатая кайма на большом куске материи» бывшего Хеттского царства. Исследование греческой мифологии свидетельствует, что греки в весьма значительной степени черпали ее содержание именно отсюда. А если они черпали здесь сюжеты своей мифологии, почему бы им было не почерпнуть из того же источника и нечто иное? Например, некоторые производственные навыки (в частности, выделку железа, изобретение которой греческая традиция приписывает Главку из Хиоса), физико-математические знания, астрономические и медицинские сведения, хотя они и не информируют нас о происхождении своих столь же поразительных, сколь быстро усвоенных знаний.

Большинство ученых как раз в этой передаче эстафеты предшествующих достижений науки грекам, а через их посредничество и остальным народам Европы видят величайшую историческую заслугу хеттов. Боссерт называет Хеттское царство «мостом из Месопотамии в Грецию» и включает хеттов и их прямых наследников в число «учителей наших учителей» — греков. Грозный говорит, что «древние хетты, вспоенные блестящей вавилонской культурой, были лучшими посредниками между Азией и Европой, эгейской областью, Грецией и Римом». В.В. Струве присоединяется к подобным высказываниям: «Хеттская культура имела большое историческое значение, поскольку хетты и воспринявшие их наследие народы Малой Азии более позднего времени являлись важнейшими посредниками, передававшими достижения вавилонской культуры народам тогдашней Европы».

Но разве хетты передавали эти достижения только народам тогдашней Европы — в первую очередь грекам, от которых их переняли остальные европейцы? Разве не передали они своих знаний и народам Ближнего Востока, прежде всего иудеям, финикийцам и предшественникам обитателей нынешнего Ирана и Закавказья? Не соответствует ли истине, что этруски перенесли некоторые элементы хеттской культуры в Италию, а кельты — в Среднюю и Западную Европу прямо, без посредничества греков? Но если мы даже ограничимся греками: насколько значительным было хеттское влияние на греческую культуру и в чем оно конкретно проявилось? На все эти вопросы одинаково авторитетные ученые отвечают по-разному и притом почти всегда с оговорками.

Но и этим наши вопросы не исчерпываются. Ограничивается ли историческое значение хеттов только этой посреднической ролью? Подчеркивая ее, не преуменьшаем ли мы — говоря словами Бедржиха Грозного — «значительности самого факта существования их в высшей степени достопримечательной культуры»? А ведь сколько об этой культуре мы еще не знаем! Какие ответы принесет дальнейшее изучение царства хеттов и какие новые вопросы всплывут из глубин тысячелетий, когда археологи перекопают Малую Азию столь же тщательно, как Египет и Месопотамию?

Поскольку мы завершаем эту книгу не традиционным обобщением, не кратким обзором блестящих успехов, которых добилась в раскрытии тайны исчезнувшего с лица земли народа хеттов мировая и чехословацкая наука, а перечнем нерешенных проблем, читатель может быть не удовлетворен. Но если это так — значит, все в порядке. Значит, читатель ощущает то же самое, что ученые и исследователи, продолжающие дело пионеров, за судьбами, драматической борьбой и неповторимыми победами которых на пути человеческого познания мы следили в этой книге. Ведь неудовлетворенность — сила, которая движет науку — и не только науку — вперед, как к открытию затерявшихся государств прошлого, так и к завоеванию космических миров будущего.

Приложения

БИБЛИОГРАФИЯ

Эта библиография не содержит всей литературы вопроса; в ней указаны лишь цитируемые нами и наиболее доступные источники. Более подробную библиографию хеттологической литературы приводит К.В. Керам в книге «Enge Schlucht und Schwarzer Berg», Hamburg, 1955. Полный список трудов Бедржиха Грозного опубликовал В. Чихарж в XVIII томе «Archiv Orientalm» (Прага, 1949).

В настоящем издании библиография составлена В.В. Ивановым.

Гамкрелидзе Т.В.,Местоименияso,sa,todи индо-хеттская гипотеза Э. Стертеванта, — «Сообщения Академии наук Грузинской ССР», XVIII. 1957, № 2.

Гамкрелидзе Т.В.,Клинописная система аккадско- хеттской группы и вопрос о происхождении хеттской письменности, — ВДИ, 1959, № 1.

Гамкрелидзе Т.В.,Хеттский язык иларингальнаятеория, — «Труды Института языкознания АН ГрузССР», серия восточных языков, III, I960.

Гамкрелидзе Т.В.,Передвижение согласных в хеттском (неситском) языке, — «Переднеазиатский сборник», М., 1961.

Гиоргадзе Г.Г.,К вопросу о локализации некоторых пунктов восточной периферии Хеттского царства, — «Сообщения Академии наук Грузинской ССР», XXIII, 1959, № 3.

Гиоргадзе Г.Г.,К вопросу о локализации хеттских областейPalaи Титапа, — ВДИ, 1960, № 1.

Гиоргадзе Г.Т.,К вопросу о локализации и языковой структуре каскских этнических и географических названий, — «Переднеазиатский сборник», М., 1961.

Гиоргадзе Г.Г.,Борьба хеттов за северную Сирию в период Древнего царства, — ВДИ, 1964, № 1.

Гиоргадзе Г.Г.,«Текст Анитты» и некоторые вопросы ранней истории хеттов, — ВДИ, 1965, № 4.

Грозный Б.,О «хеттских» иероглифах на стелах Телль-Амара, — ВДИ, 1937, № 1.

Грозный Б.,Об одной интересной «хеттской» иероглифической надписи, — ВДИ, 1938, № 1.

Грозный Б.,Хеттские народы и языки, — ВДИ, 1938, № 2.

Довгяло Г.И., Опереходе к наследованию царской власти по отцовско-правовому принципу, — «Советская этнография», 1963, № 6.

Довгяло Г.И.,О характере наследования царской власти у хеттов в эпоху Древнего царства, — ВДИ, 1964, № 1.

Дунаевская И.М., Редер Д.Г.,Бедржих Грозный, — ВДИ, 1953, № 3.

Дунаевская И.М.,О характере и связях языков древней Малой Азии, — «Вопросы языкознания», 1955, № 4.

Дунаевская И.М.,Порядок размещения префиксов хеттского глагола, — ВДИ, 1959, № 1.

Дунаевская И.М.,Принципы структуры хеттского (протохеттского) глагола, — «Переднеазиатский сборник», М., 1961.

Дунаевская И.М.,Протохеттский именной суффикс косвенного дополнения, — ВДИ, 1964, № 1.

Дьяконов И.М.,Законы Вавилонии, Ассирии и Хеттского царства, — ВДИ. 1952, № 4.

Иванов В.В.,Происхождение и история хеттского термина «рапки» — «собрание», — ВДИ, 1957, № 4; 1958, № 1.

Иванов В.В.,Хеттский язык,М., 1963.

Иванов В.В.,Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы,М., 1965.

Капанпян Г.А.,Историко-лингвистические работы, Ереван, 1956.

Липин Л., Белов А.,Глиняные книги,Л., 1956.

Меликишвили Г.А.,Возникновение Хеттского царства и проблема древнейшего населения Закавказья и Малой Азии, — ВДИ, 1965, № 1.

Менабде Э.А.,К пониманию хеттской дЬормулыparnasseasuwaizzi, — ВДИ, 1959, № 4.

Менабде Э.А., Орабстве в Хеттском государстве, — «Переднеазиатский сборник», М., 1961.

Менабде Э.А.,Хеттское общество, Тбилиси, 1965.

Струве В.В.,О гуманности хеттских законов, — ВДИ, 1947, № 4.

Струве В.В.,Параграфы 34 и 36Хеттского судебника, — ВДИ, 1937, № 1.

СтрувеВ.В., Малая Азия в период господства Хеттской державы, — «Всемирная история», т. 1, М., 1955.

«Хрестоматия по истории Древнего Востока», под ред. В.В. Струве и Д.Г. Редера, М., 1963.

Шеворошкин В.В.,Новые исследования по хеттологии, — «Вопросы языкознания», 1964, № 3.

Шеворошкин В.В.,Исследования по дешифровке карийских надписей,М., 1965.

Akurgal Е.,Die Kunst der Hethiter,Miinchen, 1961.

Akurgal E.,Die Kunst der Hethiter, — «Neuere Hethiter forschung», herausgegeben von G. Walser, Wiesbaden, 1964 («Historia» — Einzelschriften, Hft 7).

Alkim U., Bossert H. Th.,Karatepe and its environmentsIstanbul, 1947.

Alp., S.,Military instructions of the Hittite king Tuthalia IV(?), — «Belleten», XI, 1947.

Alp S.,Bemerkungen zu den Hieroglyphen des hethitischen Monuments von Imamkulu, — AOr., vol. XVIII, 1950, № 1–2.

Alp S.,Die soziale Klasse der NAMRA — Leute, — «Jahrbuch ftlr kleinasiatische Forschung», Bd I, Heidelberg, 1950.

Alp S.,Eine hethitische Bronzestatuette aus Zara bei Amasya, — «Anatolia», VI, 1961–1962.

Alp S.,Kanis-Anis-Nisa. Eine Hauptstadtderfruhhethitischen Periode, — «Belletens», XXVII, 1963, № 107.

Balkan K.,Observations on the chronological problem of the kdrum Kanias,Ankara. 1955.

Balkan K.,Letter of king Anum Hirbi of Mama to King Warshama of Kanish,Ankara, 1957.

Barnett R.D.,Karatepe. The Key to the Hittite Hieroglyphs, — «Anatolian Studies. Journal of the British Institute of Archaeology at Ankara*, vol. Ill, 1953.

Bartonek A.,Nynejsi stav lusteni kretskeho linearniho pisma B, — FFBU, V/4, 1956.

Benveniste E.,Hittite et indo-еигорёеп, Paris, 1962.

Beran Т.,Das Felsheiligtum von Yazilikaya. Deutung und Datierung, — «Zeitschrift fur Kulturaustausch», Bd XII, 1962.

Bilgic E.,Die einheimischen Appelative der kappadokischen Texte und ihre Bedeutungfur die anatolischen Sprachen,Ankara, 1954.

Bittel K., Guterbock H.G.,Vorlaufiger Bericht tiber die dritte Grabung in Bogazkoy, — MDOG, Bd 72, 1933.

Bittel. K.,Die Felsbilder von Yazilikaya,Bamberg, 1934.

Bittel K.,Prahistorische Forschung in Kleinasien,Instanbul, 1934.

Bittel K.,Die Ruinen von Bogazkoy, der Hauptstadt des Hethitenreiches,Berlin — Leipzig, 1937.

Bittel K., Ehelolf H., Guterbock H.G., Witter W.,Vorlaufiger Bericht tiber die Ausgrabungen in Bogazkoy 1936, —MDOG, Bd 75, 1937.

Bittel K.,Grandztige dser Vor- und Frtihgeschichte Kleinasiens,Tubingen, 1950.

Bittel K.,Hethiter und Proto-Hattier, — «Historia», I, 1950, № 2.

Bittel K., Naumann R.,Bogazkoy — Hattusa,Stuttgart, 1952.

Bittel K.,Eine hethitische Reliefvase aus Kappadokien, — «Festschrift C. Weickert», Berlin, 1955.

Bittel К.,Ausgrabungen in Bogazkoy, — «Neue deutsche Ausgrabungen im Mittelmeergebiet und im Vorderen Orient*, Berlin, 1959.

Bittel K.,Einige Kapitel zur hethitischen Archdologie. — «Neuere Hethiterforschung», herausgegeben von G. Walser, Wiesbaden, 1964 («Historia» — Einzelschriften, Hft 7).

Bossert H. Th.,Santas und Kupapa, — MdaG, Bd VI/3, 1932.

Bossert H. Th.,Meine beiden ersten Reisen zum Karatepe, — Or., vol. XVII, 1940, fasc. 4.

Bossert H. Th.,Altanatolien,Berlin, 1942.

Bossert H. Th.,Asia,Istanbul, 1946.

Bossert H. Т.,Die phonizisch-hethitischen BUinguen von Karatepe, — «Orients», vol. I, 1948; vol. II, 1949.

Bossert H. Th…Die phonizisch-hethitischen BUinguen. von Karatepe, — AOr., vol. XVIII, 1950.

Bossert H. Th.,Die phonizisch-hethitischen BUinguen von Karatepe, — «Jahrbuch fur kleinasiatische Forschung», Bd 1,

1951, Hft 3; Bd II, 1952, Hft 2.

Bossert H. Th.,CIS. HUR, — «Bibliotheca Orientalis», IX,

1952, № 5–6.

Bossert H Th.,Das hethitischen Felsrelief bei Hanyeri (Gazbeli), — Or., vol. XXII, 1954, fasc. 2.

Botta P.E.,Monuments de Ninive,I–V, Paris, 1847–1850.

Burckhardt J.L.,Travels in Syria and the Holy Land,London, 1822.

Brandenstein G.G. von,Hethitische Cotter nach Bildbe-schreibungen,Berlin, 1943.

Brock N., van.Derivesnominaux en «I» du hittite et du louvite.Paris, 1962 (издано также как RHA, vol. XX, fasc. 71, 1962).

Carruba O.,Studi sulпоте, sui preverbi e sulle particelle in lidio, — «Quaderni dell'Instituto di glottologia. Universita degli studi di Bologna», 4, 1960.

Carruba O.,Studi sul verbo lidio, — «Athenaeum», nuova serie, vol. 38, 1960.

Carruba О.,Lydisch und Hethitisch, — «Zeitschrift der Deutschen morgenlandischen Gesellschaft», Bd 111 (neue Folge, Bd 36), 1961, Hft 2.

Carruba O.,Lydisch und Lyder, — «Mitteilungen des Instituts fur Orientsforschung», Bd 8, 1963, Hft 3.

Carruba O.,Hethitisch — a(s)ta, — (a)pa und die anderen «Ortsbezugsparttkeln, — Or.,vol. XXXIII, 1964, fasc 4.

Carruba O., Soucek V, Sternemann R.,Kleine Bemerkungen zur jungsten Fassung der hethitischen Gesetze, — AOr., vol. 33, 1965.

Carter H.,The Tomb of Tut-Ankh-Amen,I–III, London, 1923–1932.

Cavaignac E.,Les Hittites,Paris, 1950.

CeramC.W.,Gotter, Graber und Gelehrte,Hamburg, 1955 (русск. пер.: Керам К.,Боги, гробницы, ученые,М., I960).

Ceram C.W.,Enge Schucht und Schwarzer Berg,Hamburg, 1955 (русск. пер.: Керам К.,УзкоеущельеиЧернаягора,М., 1962).»

Chantre Е.,Recherches archeologiques dans I'Asie Occidentale,Paris, 1898.

Cambel H.,Archdologischer Bericht aus Anatolien, — Or., vol. XVIII, 1948, fasc. 2.

Danmanville J.,Un roi hittite honore Ishtar de Samuha, — RHA, vol. XIV, fasc. 59, 1956.

Danmanville J.,Le rituel d'Istar de Tamininga: KUB XII5,-RHA, vol. XX, fasc. 70, 1962.

Danmanville J.,Apercus surl'art hittite a propos deГісопо-graphieсГIS TAR — Sausga, — RHA, vol. XX, fasc. 70, 1962.

Delaporte L.,Les Hittites,Paris, 1936.

Delaporte L.,Le manuel de la langue Hittite,Paris, 1929–1933.

Doblhofer E.,Zeichen und Wunder,Wien, 1957 (русск. пер.: Добльхофер Э.,Знакиичудеса,М.,1963).

Evans A.J.,Scripta Minoa I,Oxford, 1909.

Fischer F.,Die hethitische Keramik von Bogazkoy, Bogozkoy — Hattusa IV,Berlin, 1963.

Forrer E.O.,Die acht Sprachen der Boghazkoi-Inschriften, — SBdPAW, 1919.k,

Forrer Е.О.,Vorhomerische Griechen in den Keilschrifttexten von Bogazkoi, — MDOG, Bd 63, 1924.

Forrer E.O.,Die Entzifferung der hethitischenВilderschrift,1932.

Friedrich J.,Staatsvertrdge des Hatti-Reiches,Bd I, Leipzig, 1962; Bd II, Leipzig, 1930.

Friedrich J.,Die hethitischen Bruchstiicke des Gilgames — Epos, — ZfA, neue Folge, Bd V, 1929, Hft 1/3.

Friedrich J.,Entzifferungsgeschichte des hethitischen Heiroglyphenschrift,Stuttgart, 1939.

Friedrich J.,Hethitisches Elementarbuch I–II,Heidelberg, 1940–1946 (2-е переработанное издание 1-го тома — Heidelberg, 1960) (русск. пер. 1-го тома: Фридрих И,Краткаяграмматикахеттскогоязыка,М., 1952).

Friedrich J.,Zum hethitischen Lexikon, — JCS, vol. 1, 1947, № 4.

Friedrich J.,Der churrilische Mythus von Schlangeddmon Kedammu in hethitischer Sprache, — AOr., vol. XVII, 1949, № 1.

Friedrich J.,Hethitisches Worterbuch,Heidelberg, 1952–1954; 1. Erganzungsheft, 1957; 2. Erganzungshaft, 1961.

Friedrich J.,Zur Lesung der hethitischen Bilderschrift, — AOr., vol. XXI, 1953, № 1.

Friedrich J.,Das Glossenkeilwort«Іітта» im Hethitischen, — Or., nova series, vol. XXI, 1953, fasc. 2.

Friedrich J.,Ein hethitisches Gebet an die Sonnengottin der Erde, — «Scritti Giuseppe Furiani», Roma, 1957 («Rivista degli studi Orientali», vol. XXXII).

Friedrich J.,Die hethitischen Gesetze,Leiden, 1959. Friedrich J.,Hethitisches Keilschrift-Lesebuch,Bd I–II, Heidelberg, 1961.

Furlahi G.,La religione degli hittiti.Bologna, 1936.

Gamkrelidze Th. V,The Akkado-Hittite Syllabary and the problem of the origin of the Hittite script, — AOr., vol. XXIX, 1961.

Garelli P.,Les assyriens en Cappadoce,Paris, 1963. Garstang J.,The Land of Hittites,London, 1910.

Garstang J.,The Hittite empire,London, 1929.

Garstang J., Gumey O.R.,The geography of the Hittite empire,London, 1959.

Gaster Th. H.,Thespis. Ritual, Myth and Drama in the Ancient Near East,New York, 1950.

Gelb I.J.,Hittite Hieroglyphs,I–III, Chicago, 1931, 1935, 1942.

Gelb I.J.,Hittite Hieroglyphic Monuments,Chicago — Illinois, 1939.

Gelb I.J.,The contribution of the new Cilician bilinguals to the decipherment of Hieroglyphic Hittite, — «Bibliotheca Orientalise VII, 1950, № 5.

«Gilgames etsa legende», — «Etudes recueillis par P. Garelli», Paris, 1960.

Gotte A.,Hattusilis,Leipzig, 1925.

Gotze A.,Madduwattas,Leipzig, 1928.

Gotze A.,Das Hethiter-Reich, seine Stellung zwischen Ost und West,Leipzig, 1928 (AO, vol.27, Hft 2).

Gotze A.,Die Pestgebete des Mursilis, — «Kleinasiatische Forschungen», Bd 1, Hft 2, Weimar, 1928.

Gotze A.,Die Annalen des Mursilis, — MVaAG, Bd XXXVIII, 1933,№ 6.

Gotze A.,Kleinasien, — в кн.: «Kulturgeschichte des alten Orients. Handbuch der Altertumswissenschaft», 3. Abt., 1. Т., 3. Bd, 3. Abschnitt, Miinchen, 1933 (2-е переработанное издание — Miinchen, 1957).

Gotze A. und Pedersen H.,Mursilis Sprachldhmung, Koben-havn.,1934.

Gotze A.,Hethiter, Churriter und Assyrer,Oslo, 1936.

Goetze A. (in cooperation with Sturtevant E.H.), The Hittite Ritual of Tunnawi,New Haven, 1938.

Goetze A…Kizzuwatna,New Haven, 1940, («Oriental Series Research*, XXII).

Goetze A.,The problem of chronology and early Hittite history, — «Bulletin of the American Schools of Oriental Research*, Jerusalem — Bagdad, № 122, April 1951.

Goetze A.Contributions to Hittite lexicography, — JCS, vol. 1951, 5, № 2.

Goetze A.,The theophorous elements of the Anatolian proper, names from Cappadocia, — «Language», vol. 29, 1953, № 3.

Goetze A.,The linguistic continuity of Anatolia as shown by its proper names, — JCS, vol. 8, 1954, № 2.

Goetze A.,Alalah and Hittite chronology, — «Bulletin of the American Schools of Oriental Research*, № 146, April 1957.

Goetze A.,On the chronology of the second millentumВ. C, — JCS, vol. 11, 1957, № 2.

Goetze A.,Suffixes in «Kanishite» proper names, — RHA, vol. 18, fasc. 66, 1960.

Goetze A.,The beginning of the Hittite instructions for the commander of the border guards, — JCS, vol. 14, 1960, № 2.

Goetze A.,Hittite and Anatolian studies, — «The Bible and the Ancient Near East. Essays in honour of W. F. Albright* London 1961.

Goetze A.,Cilicians, — JCS, vol. 16, 1962, № 2.

Goetze A.,State and society of the Hittites, — «Neuere Hethiterfor-schung*, herausgegeben von G. Walser, Wiesbaden. 1964 («Historia» — Einzelschriften, Hft 7).

Gurney O.R.,Hittite prayers of Mursilis II, — «University of Liverpool. Annals of Archaeology and Anthropology*, vol. XXVII, 1940.

Gurney O.R.,The Hittites,London, 1952 (Pelican Books, A. 259); переработанное издание — 1961.

Gurney O.R.,Hittite Kinship, — «Myth, ritual and kinship* ed by S. H. Hooke, Oxford, 1958.

Gusmani R.,Masnes e il problema della preistoria lidia, — «La parola del passato*, vol. 74, I960.

Gusmani R.,Studi lidi, — «Rendiconti dell'Istituto Lombardo — Accademia di scienze e lettere*, vol. 94, 1960.

Gusmani R,Nuovi contributi lidi, — «Rendiconti dell'Istituto Lombardo — Accademia di scienze e lettere*, vol. 95, 1961.

Gusmani R.,Lydisches Worterbuch,Heidelberg, 1964.

Guterbock H.G.,Die historische Tradition und ihre literarische Gestaltung bei Babyloniern und Hethitern, — ZfA, none Folge, Bd X, 1938.

Guterbock H.G.,Siegel aus Boghazkoy, I–II, — AfO, Bd 5, 1940; Bd 7, 1944.

Guterbock H.G.,The vocative in Hittite, — «Journal of the American Oriental Society*, voL 65, 1945, № 4.

Guterbock H.G.,Die Bedeutung der Bilinguis von Karatepe fur die Entzifferung der hethitischen Heiroglyphen, — «Eranos», vol. 47, 1949, fasc. 3–4.

Guterbock H.G.,The song of Ullikummi, — JCS, vol. 5, 1951, № 4; vol. 6, 1952, № 1.

Guterbock H.G.,The Human element in the Hittite empire, — «Cahiers d'histoire mondiale», II, 1954.

Guterbock H.G.,Authority and law in the Hittite kingdom, — в кн.: «Authority and law in the Ancient Orient*, supplement to «Journal of the American Oriental Society*, № 17, July-September 1954.

Guterbock H.G.,The deeds of Suppiluliuma, — JCS, vol. 10, 1956.

Guterbock H.G.,The composition of Hittite prayers to the Sun, — «Journal of the Amf-rican Oriental Society*, vol. 78, 1958.

Guterbock H.G.,Hethiter IT. Religion, — «Die Religion in Geschichte und Gegenwart*, 3. Aufl., Bd III, 1959.

Guterbock H.G.,Gedanken tiber das Wesen des Gottes Telepinu, — «Festschrift Johannes Friedrich*, Heidelberg, 1959.

Guterbock H.G.,Neue Texte zur Geschichte Suppiluliumas, — IGF, Bd LX, 1960.

Guterbock H.G.,Mursili's accounts of Suppiluliuma's dealings with Egypt, — RHA, vol. XVIII, fasc. 66, 1960.

Guterbock H.G.,An outline of the HittiteAN. TAH. SUM festival, — «Journal of Near Eastern Studies*, vol. XIX., 1960.

Guterbock H.G.,Hittite Mythology, — «Mythologies of the Ancient World*, ed. by S. N. Kramer, 1961.

Guterbock H.G.,The god Suwaliyat reconsidered, — RHA, vol. XIX, fasc. 68, 1961.

Guterbock H.G.,Hittite medicine, — «Bulletin of the History of Medicine*, vol. XXXVI, 1962, № 2.

Guterbock H.G.,Further notes on Hittite Laws.- JCS, vol. 16, 1962, № 1.

Guterbock H.G.,Rituals fur die Gottin Huwassanna, — «Oriens», vol. XV, 1962.

Guterbock H.G.,Sargon of Akkad mentioned by Hattusili I ofHatti, — JCS, vol. XVIII. 1964, № 1.

Guterbock H.G.,A view of Hittite literature, — «Journal of the American Oriental Society*, vol. 84, 1964, № 2.

Guterbock H. G.,Religion und Kultus der Hethiter, — «Neuere Hethiterforschung*, Wiesbaden, 1964 («Historia»- Einzelschrif-ten, Hft 7).

Guterbock H.G.,Lexicographical notes II, — BHA, vol. XXII, fasc. 74, 1964.

Haase R.,Bemerkungen zu einigen Paragraphen der hethitischen Gesetzestexte, — AOr., vol. XXVI, 1958.

Haase R.,Uber die Beriicksichtigung der Mitwirkung der Verletzten bei der Entstehung eines Schadens in keilschriftlichen Recht-sammlungen, — «IVRA. Rivista internazionale di diritto ro-mano e antico*, Napoli, vol. 12, 1961.

Haase R.,Der privatrechtliche Schutz der Person und der einiselnen Vermogensrechte in der hethitischen Rechtssammlung,Rausen-bruck, 1961.

Haase R.,Uber neue Vorschlage zur Erkldrung der hethitischen For-mel «parnassea suwaizzi», — «Biblioteca Orientalis*, XIX, 1962, 3/4.

Haase R.,Die keilschrifllichen Rechtssammlungen in deutscher Uber-setzung,Wiesbaden, 1963.

Haase R.,Keilschriftliche Miszellen, — «Zeitschrift fur vergleichende Rechtswissenschaft*, Bd 67, 1965, Hft 2.

Hanfmann G. M. A.,Sardis undLydien,Wiesbaden, 1960 («Ahhandlungen der geiates- und aozialwissenschaftlichen Klaase d. Akademie der Wissenschaften und Literatur*, Jg. I960, № 6).

Hardy В.,The Old Hittite Kingdom. A political history, — «Атегісап Journal of Semitic Languages and Literatures*, vol. 58, 1941, № 2.

Hartleben H.,Champollion,I–II, Berlin, 1906.

Hauschild R.,Die indogermanischen Volker und Sprachen Kleinasiens,Berlin, 1964.

Heubeck A.,Lydiaka. Untersuchengen zu Schrift, Sprache und Gotternamen der Lyder,Erlangen, 1059 («Erlanger Forschungen», Reihe A).

Heubeck A.,Praegreca, Sprachliche Untersuchungen zum vorgriechisch-indogermanischen Substrat,Erlangen, 1961.

Hogarth D.G.,The Hittites of Asia Minor,Cambridge, 1931.

Howink ten Gate H. J.,The Luwian population groups of Lycia and Cilicia Aspera during the Hellenistic period,Leiden, 1961. («Documenta et monumenta Orientis antiqui», vol. 10).

Hrozny В.,Zum Geldwesen der Babylonier, — BzA, IV, 1902.

Hrozny В.,Sumerisch-babylonische Mythen van dem Gotte Ninrag (Ninib), Berlin, 1903.

Hrozny В.,Die Keilschrifttexte von Taanek, — AWAW, Bd41, 1904.

Hrozny В.,Die neugefundenen Keilschrifttexte von Taanek, — AWAW, Bd 42, 1905.

Hrozny В.,Das Problem der sumerischen Dialekte und das geographische System der Sumerien, — WZKM, Bd 20, 1906.

Hrozny В.,Bemerkungen zu den babylonischen Chroniken, — WZKM, Bd 21, 1907.

Hrozny В.,Der Obelisk Manistusu's, — WZKM, Bd 21, 1907.

Hrozny В.,Das Problem der altbabylonischen Dynastien van Akkad und Kis, — WZKM, Bd 23, 1909.

Hrozny В.,Das Getreide im alten Babylonien (Vorbericht), — AWAW, Bd 47, 1910.

Hrozny В.,Uber das Bierim alten Babylonien undAgypten, — AWAW, Bd 47, 1910.

Hrozny В.,Das Getreide im alten Babylonien,I, Wien, 1914. {

Hrozny В.,Die Losung des hethitischen Problems. Ein vorlaufiger Bericht, — MDOG, Bd 56, 1915.

Hrozny В.,Objeveninovereci indoevropske, — VCAV, 24, 1915.

Hrozny В.,Die Sprache der Hethiter, ihre Bau und Hire Zugehorigkeitzum indogermanischen Sprachstamm,Leipzig, 1917.

Hrozny В.,Hethitische Keilschrifttexte aus Bogazkoy,Leipzig, 1919.

Hrozny В.,Оproblemu hethitskem a ukolechvedystaro-orientalni vubec, — NA, I, 1920.

Hrozny В.,Nove ukoly orientalni archeologie, — ND, 27, 1920.

Hrozny В.,Uber die Volker und Sprachen des alten Chatti-Landes, Hethitische Konige,Leipzig, 1920.

Hrozny В.,Keilschrifttexte aus Bogazkoy,Leipzig, 1921.

Hrozny В.,Das hethittische Konigspaar Tlabamas und Tavannanas, — JSOR, voL 6, 1922.

Hrozny В.,Code hittite provenant de TAsie Mineure,I, Paris, 1922.

Hrozny В.,Prvni vyzkumna vyprava cs. do Orientu, — NL, 6. IV. 1924.

Hrozny В.,Ve starozdkonni zemi Basan, — NL, 6. IV. 1924.

Hrozny В.,VKaisarii, — NL, 10. VIII; 24. VIII. 1924.

Hrozny В.,Zmych potulekpo Syrii, — NL, 25. XII. 1924.

Hrozny В.,Rapportpreliminaire sur lesfouilles tchecoslovaques du Kultepe, — RSt8, 1927.

Hrozny В.,Ceskoslovenske vykopy na Kultepe, I–IV, — NL, 27. II; 6. Ill; 13.111; 27.111; 4. IV; 10. IV. 1927.

Hrozny В.,Ukoly a die Orientalniho ustavu, — NL, 5.VI; 19. VI. 1927.

Hrozny В.,Vrisi pulmesice,Cesty a vykopy v Turecku,Praha, 1927.

Hrozny В.,Vinvasion des Indo-Europeens en Asie Mineure vers 200av. J.-Ch.,- AOr., vol. I, 1929.

Hrozny В.,The Hittites, — «Encyclopaedia Britannica», ed. 14, London, 1929.

Hrozny В.,VJastnizivotopisvkostce, — «Venkov», 7.1.1931.

Hrozny В.,Na universite londynske a parizske, — NL, 5. IV; 12. IV. 1931.

HroznyВ., Le Hittite: Histoire et progres du dechiffrement des textes», — AOr., vol. Ill, 1931.

Hrozny B.La deuxieme lettre d'Arzawa et le vraiпотdes Hittites indo-europeens, — JA, CCXVIII, 1931.

Hrozny В.,Trainovdni konipredctyrmi tisiciletimi, — «Jezdec a chovateb, I, 1933.

Hrozny В.,Les inscriptions hittites hieroglyphtques. Essai de dechiffrement,I–III, Praha, 1933–1937.

Hrozny В.,Oludach ijezykach hetyckich, — PW, 14, 1935.

Hrozny В.,V peti sovetskych republikach, — «Praha — Moskva», 1937–1938.

Hrozny В.,The Fate of Hus' Country is the Fate of Europe, — «Pax», 1938.

Hrozny В.,Оnejstarsim stehovdninarodua problemu civilizace protoindicke,Praha, 1940.

Hrozny В.,Vstup Predni Asie do dejin: Sumer, Akkad,Hethite, — «Dejiny lidstva», I, Praha, 1940.

Hrozny В.,Die alteste Geschichte Vorderasiens,Praha, 1940.

Hrozny В.,Kretske a proto-indickendpisy rozlusteny, — NL, 18. VIII. 1940.

Hrozny В.,Surunparagraphe du Code Hittite, — AOr., vol. XVI, 1938.

Hrozny В.,Nejstarsi dejiny Predni Asie a Indie,Praha, 1943.

Hrozny В.,Les inscriptions cretoises, essat de dechiffrement, — AOr., vol. XV, 1946.

Hrozny В.,Strucny prehled mych vedeckychobjevu,Praha, 1948.

Hrozny В.,NejstarsidejinyPredni Asie, Indie a Krety,Praha, 1949.

Humann K., Puchatein O.,Heise in Kleinasien und Nord-Syrien,Berlin, 1890.

Jensen Н.,Die Schrift in Vergangenhelt und Gegenwart,Gliickgtadt, 1935.

Kammenhuber A.,Studien zum hethitischen Infinitiv-system, — «Mitteilungen deg Institute fur Orientsorschung», Bdll, Hft 1–3; Bd III, Hft 1, 3; Bd IV, Hft 1–2, Berlin, 1954–1956.

Kammenhuber A.,Die hethitische Geschichtsschreibung, — «Saeculum», Vol. 9. 1958.

Kammenhuber A.,Zu den epichorischen Sprachen Klein-asiens, — «Das Altertum», Bd 4, 1958, № 3.

Kammenhuber A…Esquisse de grammairepalaite, — «Bulletin de la Societe de linguistique de Paris», t. 54, 1959, fasc. 1.

Kammenhuber A.,Zur Stellung des Hethitisch — Luvischen innerhalb der indogermanischen Gemeinsprache, — «Zeitachrift fur vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen», Bd 77, 1961, Hft 1–2.

Kammenhuber A.,Hippologia hithitica,Wiesbaden, 1961.

Kammenhuber A.,Nominalkomposition in den altanato-lischen Sprachen des 2. Jahrtausends, — «Zeitschrift fur vergleichende Sprachforschung*, Bd 77, 1961.

Kammenhuber A.,Die hethitischen Vorstellungen von Seele und Leib, Herz und Leibesinnerem, Kopf und Person, — ZfA, neue Folge, Bd 22, 1964.

«Keilschrifturkunden aus Boghazkoy», Hft 1-39, Berlin, 1921–1965.

Klima J.,Hethitsky zdkonikB. Hrozneho, — NO, 8–9, 1949. Klima J.,Zdkony Chammurapiho,Praha, 1954. Klima J.,Spolecnost a kultura staroveke Mezopotdmie.Praha. 1962.

Knudtzon A.,Die zwei Arzawa-Briefe,Leipzig, 1902. Koldewey R.,Die hethitische Inschrift… von Babylon,Leipzig, 1900.

Koldewey R.,Das wiederererstehende Babylon,Leipzig, 1914.

Koresec V.,Belmadgaiti, — «Zbornik znanstvenih razprav juridicne fakultete», t. 8, 1942.

Koresec V.,Die Kollektivanhaftung im hethitischen Recht, — AOr., vol. XVIII, 1950, № 3.

Koresec V.,Some problems of the Hittite law, — «Zbornik znanstvenih razprav juridicne fakultete», t. 25, 1955.

Koresec V.,Das hethitische Recht in seiner Stellung zwischen Osten und Westen, — «Sudostforschungen», Bd 15, 1956.

Koresec V.,Hethitische Staatsvertrdge, — «Leipziger recht-swissenschaftliche Studien», Bd 60, 1961.

Koresec V.,Les lois hittites et leur evolution, — «Revue d'assyriologic et archeologie orientale», vol. LVII, 1963, № 3.

Kronasser H.,Vergleichende Laut- und Formenlehre des Hethitischen,Heidelberg, 1956.

Kronasser H.,Zum Bildhethitischen, — AOr., vol. XXV, 1957, № 4.

Kronasser H.,Zu heth. «eshar iya» = akkad. «ddmi epesu», — «Festschrift J. Friedrich»,» Heidelberg, 1959.

Kronasser H.,Fiinf hethitische Rituale, — «Die Sprache», Bd VII, 1961.

Kronasser H.,Etymologie der hethitischen Sprachen,Lief. 1–3, Wiesbaden, 1962–1963.

Laroche E.,Hattic deities and their epithets, — JCS, vol. I, 1947.

Laroche E.,Recherches sur les noms dieux hittites,Paris, 1947.

Laroche E.,Tessub, Hebat et leur cour, — JCS, vol. 2,

1948, № 2.

Laroche E.,Hittitica, — «Revue de philologie», t. XXIII,

1949, fasc. 1.

Laroche E.,Le voeu de Puduhepa, — «Revue (d'assyriologie», vol. XLIII, 1949, № 1–2.

Laroche E.,La bibliotheque de Hattusa, — AOr., vol. XVIII, 1949, № 2.

Laroche E.,Problemes de la linguistique asiatique. — «Conferences de lTnstitut de linguistique de TUniversite de Paris», IX annee, Paris, 1950.

Laroche E.,Recueil d'onomastique hittite,Paris, 1951.

Laroche Е.,Le pantheon de Yazilikaya, — JCS, vol. 6,

1952, № 3.

Laroche E.,SuppiluliumaII — «Revue d'assyriologie», vol. 47,

1953, № 2.

Laroche E.,Divinites lunaires dAnatolie, — «Revue d'histoire de religion*, № 148, 1955.

Laroche E.,Catalogue des textes hittites, — RHA, vol. XIV–XVI. fasc. 58, 59, 60, 62, 1956–1958.

Laroche E.,Etudes de vocabulaire, — RHA, vol. XIII–XVI, fasc. 57, 60, 63, 1955–1958.

Laroche E.,Comparaison du.louvite etdu lycien, — «Bulletin de la Societe de linguistique de Paris*, t. 53, 1958, fasc 1; t 55 1960, faac. 1.

Laroche E.,Etudes sur les hieroglyphes hittites, — «Syria» vol 35, 1958.

Laroche E.,Dictionnaire de la langue louvite,Paris, 1959.

Laroche E.,Lettre d'un prefect au roi hittite, — RHA, vol. XVIII, fasc. 66–67, 1960.

Laroche E.,Les hieroglyphes hittites,pt. I, Paris, 1960.

Laroche E.,Koubaba, deesse anatolienne, et le probleme des origines de Cybele, — «Elements orientaux dans la religion grecque апсіеппе», 1960.

Laroche E.,Etudes de topcinymie anatolienne, — RHA, vol. 19, fasc. 69, 1961.

Laroche E.,Notes de linguistique anatolienne, — RHA, vol. 19, fasc. 68, 1961.

Laroche E.,Un «ergatifi> en indo-еигорёепd'Asie-Mineure, — «Bulletin de la Societe de linguistique de Paris», t. 57, 1962, fasc. 1.

Laroche E.,Etudes lexicales et etymologiques sur le hittite, — «Bulletin de la Societe de linguistique de Paris», vol. 58, 1963, fasc. 1.

Lewy H.,Nesa, — JCS, vol. XVII, 1963, № 3.

Lewy H.,Notes on the political organization of Asia Minor at the time of the Old Assyrian texts, — Or.,vol. 33, 1964, № 2–3.

Luschan F. von (а. і.), Ausgrabungen in Sendschirli,I–V, Berlin, 1893–1913.

Macqueen J. G.,Hattian mythology and Hittite monarchy, — «Anatolian Studies*, vol. IX, 1959.

Matous L.,Bedrich Hrozny,Praha, 1949.

Matous L.,Inscriptions Cuneiformes du Kultepe,vol. II, Praha,1962.

Medico H. E. del,Dechiffrement et lecture des hieroglyphes neohethites, — RHA. vol. X, 1949.

Meriggi P.,Die hethitische Hieroglyphenschrift, — ZPA, Bd XXXIX, 1930.

Meriggi P.,La bilinque di Karatepe in cananeo e geroglifici etei, — «Athenaeum», vol. 29, 1951, fasc. I–II.

Meriggi P.,Schizzo della declinazione nominale dell' Eteo gerogliflco, — «Archivio glottologico italiano», vol. 37, 38, 1952–1953.

Meriggi P., /nuovi frammenti e la storia di Kargamis, — «Athenaeum», nuova serie, vol. XXX, 1952, fasc. Ill-ГУ.

Meriggi P., /miti dl Kumarpi, il Kronos currico, — «Athenaeum», nuova serie, vol. XXXI, 1953.

Meriggi P.,Testi luvii, — «Athenaeum», vol. XXXV, 1957, fasc. I–II.

Meriggi P.,Zum Luvischen, — WZKM, Bd 53, 1957, Hft 3–4.

Meriggi P.,Hieroglyphisch-hethitisches Glossar,Wiesbaden, 1962.

Messerschmidt L.,Corpus Inscriptionum Hettiticarum(I. a. dopl.), Berlin, 1900, 1902, 1907.

Meyer E.,Reich und Kultur der Chetiter,Berlin, 1914.

Meyer E.,Geschichte des Altertums,I–V, Stuttgart — Berlin, 1926–1931.

Miltner F.,Wesen und Geburt der Schrift,Bern, 1954.

Naumann R.,Die Hethiter,Berlin, 1948.

Naumann R,Bogazkoy, — АГО, Bd XIII/4-5, 1940.

Naumann R.,Architektur Kleinasiens von ihren Anfdngen bis zum Ende der hethitischen Zeit,Tubingen, 1955.

Neufeld Е.,The Hittite Laws,London, 1951.

Neumann G.,Untersuchungen zum Weiterleben hethitischen und luwischen Sprachgutes in hellenistischer und romischer Zeit,Wiesbaden, 1961.

Osten H.H. von der, Schmidt E.F.,The Alishar Htiyiik,Chicago, 1932.

Osten H.H. von der,Discover es in Anatolia 1930–1931,Chicago, 1933.

Osten H.H. von der,The Alishar Htiyiik. Seasons of 1930–1932,Chicago, 1937.

Otten H.,Ein Bestattungsritual hethitischer Konige, — ZfA neue Folge, Bd XII, 1940.

Otten H.,Zum Palaischen, — ZfA, neue, Folgo, Bd XIV, 1943.

Otten H.,Uberlieferungen des Telepinu-Mythus,Berlin, 1944.

Otten H., DieGottheit Leiuani der Bogazkoy-Texte, — JCS vol. IV 1950. № 2.

Otten H.,My then vom Gotte Kumarbi. Neue Fragmente,Berlin, 1950.

Otten H.,Ein althethitischer Vertrag mit Kizzuvatna, — JCS, vol. 5, 1951. № 4.

Otten H.,Ein Beitrag zu den Bogazkoy-Tafeln im archdo-logischen Museum zu Ankara, — «Bibliotheca Orientalis», VIII, № 6, November 1951.

Otten H.,Zu den Anfangen der hethitischen Geschichte, — MDOG Bd 83, 1951.

Otten H.,Ein kanaandischer Mythus aus Bogazkoy, — «Mitteilungen des Institute fur Orientsforschung», Bd I, Hft 1, Berlin, 1953.

Otten H.,Die inschriftlichen Funde. Vorlaufiger Bericht tiber die Ausgrabungen in Bogazkoy im Jahre1952, — MDOG, Bd 86, 1953.

Otten H.,Hethitisch und Indogermanisch, — «Wissenschaft-liche Annalen zur Verbreitung neuer Forschungsergebnisse», 2, Jg., Hft 5, Mai 1953.

Otten H.,Zur grammatikalischen und lexikalischen Bestimmung des Luvischen,Berlin, 1953.I

Otten Н.,Zum hethitischen Gewichtssystem, — АЮ, Bd 17, 1955.

Otten H.,Bibliotheken im Alten Orient, — «Das Altertum», Bd I, 1955.

Otten H.,Ein Text zum Neujahrsfest aus Bogazkoy, — «Orientalistische Literaturzeitung», Bd 51, 1956.

Otten H.,Zwei althethitische Belege zu den Hapiru (SA. GAZ)-ZfA, Bd 18, 1957.

Otten H.,Hethitische Totenrituale,Berlin, 1958.

Otten H.Eine Lieferungsliste zum Totenritual der hethitischen Konige, — «DieWelt des Orients», Gottingen, Bd II, 1959, Hft 5/6.

Otten H.,Zur Kontinuitdt ernes altanatolischen Kultes, — ZfA, neue Folge, Bd 19, 1959.

Otten H.,Die Gotter Nupatik, Pirinkir, Hesue und Hatni-Pisaisaphi in den hethitischen Felsrelief von Yazilikaya, — «Anatolia», IV, Ankara, 1959.

Otten H.,Das Hethiterreich, — «Kulturgeschichte des Alten Orients», Stuttgart, 1961 (Kroners Taschenausgabe, Bd298).

Otten H.,Eine Beschworung der Unterirdischen aus Bogazkoy, — ZfA, neue Folge, Bd 20, 1961.

Otten H.,Zur Geschichte des alten Anatoliens, — «Zeitschrift fur Kulturaustausch», Bd 12, 1962.

Otten H.,Zu den hethitiscnen Totenrituale, — «Orientalis-tische Literaturzeitung», Bd 57, 1962.

Otten H.,Die Religionen des alten Kleinasien, — «Handbuch der Orientalistik», herausgegeben von B. Spuler, Bd VIII/1, Lief. 1, 1964.

Otten H.,Neue Quellen zum Ausklang des Hethitischen Reiches, — MDOG, Bd 94, 1963.

Ozguc /.,Ausgrabungen in Kultepe. 194S,Ankara, 195U.

Ozguc Т.,Ausgrabiingen inKultepe.19–19,Ankara, 1953.

Ozguc Т.,The Bitik vase, — «Апаюііа», II, 1957.

Ozguc Т.,Kultepe-Kanis,Ankara, 1959.

Parrot A,Man, une ville perdue,Paris, 1936.

Parrot A.,Archeologie Mesopotamienne,I–II, Paris, 1946, 1953.

Petrie Flinders W.M.,Ten year's digging in Egypt,London, 1881–1891.

Petschow H.,Zur Noxalhaftung im hethitischen Recht, — ZfA, neue Folge, Bd 21, 1963.

Puchstein 0.,Bogazkoi, die Bauwerke, — MDOG, Bd 19, 1912.

Pugliese Caratelli G.,Su alcuni aspetti delta monorchia etea, — «Atti dell'Accademia Toscana di scienze e lettere. La colombaria», 23, 1958/59.

Rawlinson H.C.,The Persian cuneiform inscriptions at Behistun,London, 1846.

Rawlinson H.C.,Commentary on the cuneiform inscriptions of Babylonia and Assyria,London, 1850.

Reimschneider K.,Die hethitischen Landschenkungsur-kunden, — «Mitteilungen des Instituts fur Orientsforschung», Bd VI, 1958, Hft 3.

Rona J.P.,La obra de Federico Hrozny en el dominio indo-europeo,Montevideo. 1957.

Rozenkranz В.,Die Stellung des Luwischen in Hatti-Reiche, — IGF, Bd LVI, 1938.

Rozenkranz В.,Zur Chronologie der hethitischen Gesetze, — ZfA, Bd XLIV, 1938.

Rosenkranz В.,Beitrdge zur Erforschung des Luwischen,Wiesbaden, 1952.

Rosenkranz В.,Ein hethitischer Wirtschaftstext, — ZfA, neue Folge, Bd 23, 1965.

Rost L.,Eine hethitisches Ritual gegen Familienzwist, — «Mitteilungen des Instituts fur Orientsforschung», Bd 1, 1953, Hft 3.

Rost L.,Zu den hethitischen Bildbeschreibungen, — «Mitteilungen des Instituts fur Orientsforschung», Bd VIII, 1961; Bd IX, 1963.

Sarzec E. de, Heuzey L.,Decouverts en Chaldeee,Paris, 1884–1914.

Sayce A.H.On the Hamathite inscriptions, — TSBA, V, 1877. Sayce A.H.The Hittites in Asia Minor,London, 1879.

Sayce А.Н.The inscriptions of Tarkondemos,London, 1885.

Sayce A.H,The deciphrement of the Hittite hierogliphic texts, — JRAS 1922–1930.

Sayce A.H.The Hittites. The Story of a Forgotten Empire,London, 1910.

Schaeffer C. F. A.,The new Hittite archives from Ugarit and other recent discoveries from Ras Shamra (Syria) and Encomi (Cyprus), — ^Proceedings of the Twenty-Third International Congress of Orientalists*, Cambridge, 1954.

Schaeuble J.,Zur Anthropologic der Hethiter, — «Mitteilun-gen der Anthropologischen Gesellschaft in Wein», Bd LXXXVII, 1957.

Schuler E. von,Die Wurdentragereide des Amuwanda, — Or., vol. 25, 1956.

Schuler E. von,Hethitische Dienstanweisungen fiir hdhere Hof- und Staatsbeamte,Graz, 1957.

Schuler E. von,Hethitische Konigserlasse als Quellen der Rechtsfindung und ihr Verhdltnis zum kodifizierten Recht,«Festschrift J. Friedrich», 1959.

Schuler E. von,Staatsvertrdge und Dokumente hethitischer Rechts, — «Neuere Hethiterforschung», Wiesbaden, 1964 («Historia» — Einzelschriften, Hft 7).

Sommer F.,Hethitisches,Bd I, Leipzig, 1920; Bd II, Leipzig, 1922.

Sommer F. und Ehelolf H.,Das hethitische Ritual des Papanikri von Komana,Leipzig, 1924 (Boghazkoi — Studien, Hft 10).

Sommer F.,Die Ahhiyava-Urkunden,Miinchen, 1932.

Sommer F. und Fankelstein A,Die hethitisch-akkadische Bilingue des Hattusili I (Labarna II), Miinchen, 1938.

SommerF., Aus Hans Ehelolf's Nachlass, — ZfA, neue Folge, Bd 12, 1940.

Sommer F.,Hethiter und Hethitisch,Stuttgart, 1947.

Sommer F.,Hethitisch «parsna» und «parsna», — Or., vol. XVII, 1948, fasc. 2.

Sommer F.,Altindisch «dhur», — «Die Sprache», Bd I, Wien, 1949.

Sommer F.,Zu den letzten Publikationen hethitischen Keilschrifttexte aus Berlin, — «Orientalistische Literaturzeitung», Jg 18, № 1/2, Januar/Februar 1953.

Soucek V.,Einige Bemerkungen uber Status libertatis und Status servitutis im hethitischen Recht, — AOr., vol. XXVI, 1958.

Soucek V.,Die hethitische Feldertexte, — AOr., vol. XXVII, 1959.

Soucek V.,Nekolikpozndmekкchetitskemu trestnimu prdvu — AUG, I, 1960.

Steinherr P.,Karatepe, the Key to the Hittite Hieroglyphics, — Аг., II/4, 1949.

Sternemann В.,Temporale und konditionale Nebensdtze des Hethitischen.- «Mitteilungen des Institute fur Orientforschung», Bd II, 1966, Hft 3.

Sturm J.,Der Hethiterkrieg Ramses' II-WZKM, Bd 46, 1939.

Szemerenyi O.,Der Vertag des Hethiter-Kdnigs Tudhaliya mit Istarmuwa von Amurru, — ASHO, IX, 1945.

Texier Ch., F.-M.,Description deГAsie Mineure,I–III, Paris, 1839–1849.

Tschichold J.,Geschichte der Schrift in Bildern,Baeilej, [S. a.].

Ventris M. — Chadwick J.,Dokuments in Mycenaean Greek,Cambridge, 1956.

Vieyra M.,Istar de Ninive, — «Revue d'assyriologie et archeologie orientale», vol. 51, 1957.

Walser C,Alte Geschichte und Hethiterforschung, — «Neuere Hethiterforschung», Wiesbaden, 1964 («Historia»- Einzel-schriften, Hft 7).

Weber O.,Die Kunst der Hethiter,Berlin, 1922.

Weidner E. F.,Studien zur hethitischen Sprachwissenschaft,Bdl, Leipzig, 1917.

Winckler H.,Vorldufige Nachrichten uber die Ausgrabuneen in Boghazkoi im Sommer1907, — MDOG, Bd XXXV, 1907.

Winckler Н.,Nach BoghazkoU-АО, Bd 14, 1908.

Wolley C.L.,Digging up the East,London, 1954.

Wolley C.L.,UroftheChaldees,London, 1952.

Wolley C.L.,Forgotten Kingdom,London, 1953.

Wolley C.L., Hogart D. G., Lawrence Т. E. (a. i.), CarchemishI–II, London, 1914–1921.

Wright W.,The Empire of Hittites,London, 1884.

Zgusta L.,Lydian interpretations, — AOr., vol. XXIII, 1955, № 4.

Zgusta L.,Kleinasiatische Personennamen,Prag, 1964.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ВДИ — «Вестник древней истории»;

АfO — «Archiv fur Orientforschung»;

АО — «Der Alte Orient*;

AOr. — «Archiv orientalni*;

Ar. — «Archeology»;

ASHO — «Acta Societatis Hungaricae Oreintalis»;

AUC- «Acta Universitatis Carolinae (Orientalia Pragensia):

AWAW — «Anzeiger der Wiener Akademie der Wissenschaften»;

BzA- «Beitrage zur Assyriologie»;

FFBU — «Sbornik praci Filosoficke fakulty Brnenske university*;

IGF — «Indogermanische Forschungen»;

JA- «Journal asiatique»;

JCS — «Journal of Cuneiform Studies*;

JRAS — «Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland*;

JSOR — «Journal of Society of Oriental Research*;

MdAG — «Mitteilungen der Altorientalischen Gesellschaft*;

MDOG — «Mitteilungen der Deutschen Orient-Gesellschaft zu Berlin*;

MVaAG — «Mitteilungen der Vorderasiatisch- Agyptischen Gesellschaft*;

NA-«Nove Atheneum*;

ND — «Nase doba»;

NL — «Narodni listy»;

NO — «Novy Orient*;

Or. — «Огіешаїіа»;

PW — «PrzeglaJd wspolczesny»;

RHA — «Revue hittite et asianique»;

RS — «Revue Syria»;

SBdPAW — «Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschaft»;

TSBA — transactions of Society of Biblical Archaeology*;

VCAV — «Vestnik Ceske akademie ved a umeni»;

WZKM — «Wiener Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes»;

ZfA — «Zeitschrift fur Assyriologie».

СИНХРОНИСТИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

Настоящая таблица содержит перечень правителей и важнейших событий от основания Хеттского царства до гибели мелких государств «иероглифических» хеттов. Даты правления египетских властителей приводятся в основном по ДА. Брестеду и Г. Гатайндорффу, ассиро-вавилонских — по Э.Ф. Вайднеру (с уточнениями на основе находок в Мари на Среднем Евфрате), хеттских — по Б. Грозному. В отношении отдельных дат, особенно это касается эпохи правления первых хеттских властителей, пока приходится считаться с возможностью отклонений до ±50 лет. Все даты в таблице до нашего летосчисления.

Примечание

[1]Исследования последних лет показали, что язык этих надписей был не хеттским, а лувийским. — Прим. ред.

[2]См. русский перевод в кн.: «Хрестоматия по истории Древнего Востока», М., 1963, стр. 127.

[3]Наука, дающая истолкование текста. — Прим. ред.

[4]Взгляды Грозного на приоритет Шумера по отношению к Египту в настоящее время не пользуются одобрением специалистов. — Прим. ред.

[5]Точнее, хеттский язык занимает промежуточное место между языками кентум и сатем. — Прим. ред.

[6]По мнению некоторых ученых, Канес и Неса — один город. — Прим. ред.

[7]К лувийскому языку близок язык хеттских иероглифических надписей, называемый часто «иероглифическим лувийским». — Прим. ред.

[8]День провозглашения независимости Чехословакии. — Прим. перев.

[9]Вместе с тем это было письмо наиболее монументальных надписей (как в галерее Язылыкая). — Прим. ред.

[10]Главной заслугой Гельба было построение системы передачи сочетаний всех согласных с гласными в этом письме. — Прим. ред.

[11]Разговорное название концерна «Шкода». — Прим. перев.

[12]В действительности иероглифический лувийский язык не является языком кентум. — Прим. ред.

[13]Г р а д — пражский кремль. — Прим. перев.

[14]15 марта 1939 г. — день начала оккупации гитлеровцами Чехословакии. — Прим. перев.

[15]Градчаны — район Праги, примыкающий к Граду. — Прим. перев.

[16]Эта датировка не общепризнана. — Прим. ред.

[17]Работа по дешифровке протоиндийских письмен ведется с применением вычислительной техники группой советских ученых, руководимой Ю.В. Кнорозовым. — Прим. ред.

[18]Перевод В.В. Вересаева.

[19]Полный текст надписи в русском переводе см.: Г.Г. Гиоргадзе, «Текст Анитты» и некоторые вопросы ранней истории хеттов, — ВДИ, 1965, № 4, стр. 92–93.

[20]Это предположение остается гадательным (соответствующее наполовину разрушенное место надписи можно истолковать и как рассказ о царской охоте). — Прим. ред.

[21]Полный русский перевод текста см. в кн.: «Хрестоматия по истории древнего Востока», стр. 308. Относительно хеттского собрания см.: В.В. Иванов, Происхождение и история хеттского термина «рапки»-«собрание», — ВДИ, 1957, № 4; 1958, № 1. См. там же о постепенном отмирании панкуса, в результате чего в последние века перед падением Хеттского царства хеттский царь приобрел черты, типичные для ближневосточного деспота. — Прим. ред.

[22]Сравнительно-историческое языкознание позволяет установить, что с ячменем хетты были знакомы еще тогда, когда их язык был одним из наречий общеиндоевропейского праязыка, потому что хеттское название ячменя ewan происходит из общеиндоевропейского. — Прим. ред.

[23]См. исследование Э. Менабдэ. Хеттское общество. Тбилиси, 1965, — где детально освещается хеттская экономическая структура.

[24]В отличие от словацкого текста книги, где цитируется только введение к Завещанию Хаттусилиса, в настоящем издании этот текст приведен полностью в русском переводе, сделанном с хеттского (по изданию Зоммера) В.В. Ивановым. Включение русского перевода всего текста Завещания в данное издание представлялось необходимым как ввиду важности этого источника, так и из-за отсутствия до сих пор его переводов на русский язык. — Прим. ред.

[25]Русский перевод законодательства Телепинуса см. в «Хрестоматии по истории древнего Востока», стр. 307.

[26]Эти утверждения автора неверны как в хронологической части (так как между Телепинусом, правившим в XVI в. до н. э., и Суппилулиумасом, царствовавшим около 1385–1345 гг. до н. э., имеется промежуток более чем в полтораста лет), так и в части социально-исторической: древнехеттское царство, в котором еще сохранялись полномочия панкуса, в ряде отношений отличалось от Нового царства, похожего на восточные деспотии. — Прим. ред.

[27]Этот бог проник в хеттский пантеон из Митанни, где почитались арийские боги (индо-арийское agnis — «огонь)». — Прим. ред.

Content

Войтех Замаровский
Тайны Хеттов

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

I. НАРОД ВО МГЛЕ ИСТОРИИ

Глава первая. ОТКРЫТИЕ ХЕТТОВ

«Изобретатель хеттов»

Договор Авраама — исторический источник?

Чудодейственный Хаматский камень и прогрессивный паша

Подозрительная печать царя Таркумувуса

Третья великая держава наряду с Египтом и Вавилонией

Глава вторая. ПЕРВЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ В ИСЧЕЗНУВШЕЕ ЦАРСТВО

Тексье разыскивает древний Тавий

Неинтересный край

Шейх Ибрагим из Лозанны

Таинственная крепость Зинджирли

Процессии богов и археологов

Глава третья. НАУКА В ТУПИКЕ

Экспедиция Ливерпульского университета

Винклер приезжает в Богазкёй

Как сказка из «Тысячи и одной ночи»

Крупнейшее археологическое открытие века

Й.А. Кнудтсон отказывается от своего мнения

II. РЕШЕНИЕ ХЕТТСКОЙ ПРОБЛЕМЫ

Глава четвертая. НА СЦЕНУ ВЫХОДИТ БЕДРЖИХ ГРОЗНЫЙ

Человек, который вывел хеттологию из тупика

Молодость, ученье и вновь ученье

Чудесное место, хотя и без жалованья

Исполнитель замысла Винклера

С чего начать?

Глава пятая. КАК РАСШИФРОВЫВАЮТСЯ НЕИЗВЕСТНЫЕ ЯЗЫКИ И НЕИЗВЕСТНЫЕ ПИСЬМЕНА

Четыреста видов письма

Как Шампольон расшифровал египетские иероглифы

Вторичная дешифровка клинописи

«Теперь мы эти письмена больше не расшифровываем, мы их читаем»

Глава шестая. МЕТОД ГРОЗНОГО

Фантазия, укрощаемая критичностью

Словари, составляемые по окончаниям

«Сейчас хлеб будете есть, воду потом будете пить»

Самое удивительное открытие

Говорили ли хетты по-хеттски?

Решение хеттской проблемы

III. ПОИСКИ, ЗАБЛУЖДЕНИЯ И НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ

Глава седьмая. ПО СТОПАМ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

«Ничего, кроме надежды»

Первая чехословацкая археологическая экспедиция на Восток

Ревущая львица и фраза, стоившая полмиллиона

С тачками за тайной каппадокийских таблиц

Хеттская крепость под «Холмом пепла»

«Множество табличек, целые гнезда табличек»

Успехи на Востоке, успехи на Западе

Глава восьмая. ИЕРОГЛИФИЧЕСКИЕ ХЕТТЫ

Непрочитанные надписи из 69 мест

Статистика и динамит на службе археологии

Иероглифы из пражской типографии

Слово имеет Х.Т. Боссерт

Глава девятая. ПОСЛЕ РЕШЕНИЯ ХЕТТСКИХ ПРОБЛЕМ

Цветущий чертополох на лугу Хаджи Мехмеда

Путешествие на Восток, которое можно пожелать каждому историку

«Город мертвых» и вопросы на берегах Инда

Критская проблема — величайшая загадка истории

«Одна из самых ярких звезд»

Глава десятая. НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ НА СТАРЫХ МЕСТАХ

Атака, в которой Грозный уже не участвовал

Сотня двуязычных надписей — и никаких результатов!

Боссерт на Черной горе

Представляется царь Азитавандас

Сон Франца Штайнхерра

IV. ЧТО МЫ ЗНАЕМ СЕГОДНЯ О ХЕТТАХ

Глава одиннадцатая. ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА ХЕТТОВ

Прародина и «мусорная свалка народов»

Клятва над Хаттусасом и основание империи

«Конституционный монарх во главе федеративного государства»

Вельможа, воин, свободный, раб

Отступление: день из хеттской жизни

Войны с Вавилоном, войны с Египтом

Натиск «народов моря» и 29-й хеттский царь

Хетты сходят с исторической арены

Глава двенадцатая. ХЕТТСКАЯ КУЛЬТУРА

«Волшебная арка, соединяющая прошлое с настоящим»

Тысяча хеттских богов

Хеттские молитвы — настоящая поэзия

«Если так писали цари…»

Научная и специальная литература

Крепости, храмы, ворота и рельефы

Наследие хеттов

Приложения

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

СИНХРОНИСТИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

Примечание