Пропадать, так с музой

— Здесь дует... из туалета, — робко пролепетал я.

— Сиди и моли бога, чтобы я тебя не выкинул вообще! — рявкнул Леха. Он был уже во всей своей силе и красе, в черной форменной шинели и фуражке, с гербами и позументами. Хозяин! Проводник! Если бы не дикая головная боль, я бы, наверное, был ему страшно благодарен за то, что он не бросил меня в Москве, никому не нужного, “без рубля и без ветрил”, а сжалился, поднял и теперь везет домой — правда, в почти пустом вагоне усадив меня на крайнее, наихудшее место... Но должен ведь он хотя бы покуражиться! Это понятно.

Я, стесняясь сам себя и даже чуть ли не извиняясь, робко пошарил по карманам, надеясь найти хотя бы расческу и слегка причесаться, — ничего! Во всех карманах, включая нагрудные, — лишь залежи песка, не золотого и не сахарного, а самого обыкновенного. Неясно, где я набрал его в таком количестве в зимней Москве. Но во вчерашней моей московской жизни было много загадочного. Песок — не главное!

Народу в вагоне так и не прибавилось, он был так же пуст и темен (раз нет народу, свет можно не зажигать) и — гулок. Было явственно слышно, как Леха брякал и звякал в том конце коридора какими-то дверками и конфорками. Впрочем — теплей пока не становилось.

Ну что ж — это тот ад на колесах, какого я, видимо, и заслуживаю! Была у меня в жизни последняя надежда — Леха, но и тот теперь отвергает меня!

Подружились мы с ним на сценарном факультете Института кинематографии в Москве, где в течение пяти лет оба блистали. Доблистались! Я обхватил в отчаянии башку. Леха-то теперь хоть проводник, с гигантскими связями — а я кто? Отщепенец! Отщепенец от всего!

Уж и не помню, чем я блистал в институте — кажется, какими-то немыми и звуковыми этюдами, но чем блистал Леха — точно помню. Такого и не забудешь! Дружбой со знаменитостями. Это даже было больше, чем дружба! Не подумайте ничего плохого. Пьянство. Он то и дело уходил в запой то с одной знаменитостью, то с другой.

Появляясь в институте — в таком виде, словно его только что выкопали из земли, — он сообщал:

— Тут с Валькой Ежовым, дважды лауреатом Ленинской премии, дико зóпили. Канны обмывали!

Или:

— С Тарковским вчера нажрались — еле его доволок!

Авторитет Лехи был незыблем — даже преподаватели боялись его: как можно поставить двойку или даже тройку тому, кто накануне пил с самим Тарковским?

Правда, этих знаменитостей в пьяном виде — и тем более с Лехой в компании — никто не встречал, но не было и доказательств обратного: трезвыми знаменитостей этих в те дни, когда Леха с ними пил, никто не видел тоже. Так что замечательные его похождения не опровергались. Скорей — подтверждались. Однажды в тесном институтском коридоре мы столкнулись с аккуратным, миниатюрным, грациозным, подтянутым, сосредоточенным Тарковским — и тот, увидев Леху, метнулся в сторону.

— Допился уже! Черти мерещатся! — добродушно заметил Леха.

В общем, не было в те годы гения, которого бы он отечески не опекал: откуда-то вытаскивал, куда-то потом волок, похмелял и наставлял. Учиться ему, ясное дело, было некогда — держался на авторитете.

Был у него и еще один талант, правда, прямого отношения к карьере уже не имеющий. Женщины! Это да. Тут подтверждения, к сожалению, были.

Я жил в Москве у своего брата, Леха был москвич коренной, и это чувствовалось: размах! Хватка! Порой, особенно перед сессией, мы собирались все в общежитии — пораскинуть мозгами. Помню, как я был потрясен, когда впервые увидел Леху еще и в новом качестве. Мы грустно корпели над учебником, и вдруг — радостное оживление!

— Леха!

— Где?

Все кинулись к окнам. На пустыре перед общежитием остановилось такси, и галантный Леха помогал вылезти из машины красивой, холеной даме — такие в Москве не переводились никогда, даже в самые мрачные исторические эпохи.

Дама оживленно озиралась, поправляла прическу, расправляла чуть смявшуюся норку. Леха явно наобещал ей какую-то феерическую кинематографическую жизнь: закрытые просмотры, пьяные знаменитости... Сейчас начнется! Но пока что перед нею простирался пустырь с облупленной трехэтажкой. Разочарование, однако, не успевало поселиться в ее душе — Леха такого не допускал.

— Сейчас в трубу будет запихивать, — произнес кто-то.

В трубу? На пустыре перед институтом давно уже валялись широченные трубы, но в дело пока не шли. Зато у Лехи шли. Он делал легкую подсечку — и вот уже только их ноги торчали из трубы! И вот уже и ноги скрывались!

— Ни одна еще не ушла! — констатировалось с завистью.

— Но хоть сюда-то он ее приведет? — спрашивал я с надеждой.

— Ни разу еще не приводил! Вон, видишь, такси не уезжает!

И эти экскурсии в волшебный мир кино происходили ежедневно!

Естественно — Леха был нашим лидером. Все жадно тянулись к нему и после окончания института, когда вдруг резко выяснилось, что наши, хоть синие, хоть красные, дипломы никому не нужны. В волшебный мир кино даже через трубу не пролезешь.

Правда, к тому времени и Леха разочаровался в кино, называл его “забавой толстых”. Вместо него он так же страстно предался литературе, утверждая, что только в ней — правда!

— Вчера с Юркой Казаковым нажрались в дупель! — горестно сообщал Леха. — Совсем уже Юрка... удара не держит!

Эти сведения я воспринимал с гораздо большим волнением, чем предыдущие. Так как кинематографистом, честно говоря, я стать вовсе и не стремился, просто надо было провести где-то время, вернее — безвременье, наступившее вдруг после бурной радости шестидесятых. Казалось, что все уже в порядке, что мы все вместе и победили — Бродский, Голявкин, Битов, Довлатов, Горбовский, Уфлянд... мы все! Даже официанты любили нас, приветствовали и давали в долг — и ничего вдруг не вышло, все рассосалось. Центр Петербурга, где мы жили и бушевали, вдруг опустел. И я подался в кинематографию, надеясь, что все устроится, жизнь в наш город вернется и радостно вернусь в нее я. Но оказался на пустыре, куда нас переселили из центра, с ненужным никому дипломом Института кинематографии, здесь, на болоте, где и Пушкина вряд ли знали!

Одни были теперь в Америке, другие — в Москве, а я, самый неудачливый, — в дырявом многоэтажном доме за чертой города. Всё? Рассказы складывал в ящик, и единственной звездой, которая мне светила в те годы, был Леха.

Он теперь работал проводником — как, впрочем, и до учебы в институте. Зато у него хотя бы были деньги. И потом — самое главное для меня — он был моей последней надеждой. А что проводник? Как он говорил: “И Лермонтов носил форму!”

Мало кто помнит теперь эти тусклые, тягучие годы. Пустые магазины с пирамидами банок морской капусты, мрачная бедно одетая толпа... Безнадега! Мало кто помнит это теперь — и правильно: не надо это вспоминать, портить настроение!

В моей башне на краю болота Леха появлялся обычно очень рано, когда свет лишь чуть-чуть брезжил в тумане. Звонок дребезжал длинно и требовательно, разбивая долгую тревожную тишину. Ясное дело, я давно уже не спал, ожидая гостя. Леха неторопливо вешал шинель, снимал форменные бутсы, уходил молча в ванную и долго там плескался и харкал. Я, волнуясь и трепеща, заваривал чай, накрывал завтрак. Леха выходил в кухню, вольготно разваливался на диванчике, молча пил чай, кружку за кружкой, без всякого выражения жевал бутерброды с драгоценной “докторской”.

Где-нибудь после пятой-шестой кружки Леха блаженно откидывался, позволял себе расстегнуть форменный китель. Он знал, чего я жду, но вместо этого садистски долго рассказывал о хаосе на железной дороге. Умел Леха вынуть душу — этого у него не отнять! Наконец он вскользь задевал струну:

— На той неделе с Аксеновым нажрались — еле доволок его!

Кого он только не волок за последние годы! На него вся надежда! Знаменитый Аксенов — одного его слова достаточно, чтобы мне...

— А чего нажрались-то? — равнодушно зевая, спрашивал я.

Может быть, обсуждали мой рассказик и увлеклись?! Уж сколько моих рассказов я переправил с благожелательным Лехой в Москву... “Ну... этот у тебя чуть покрепче. Но жизни не знаешь! Ладно уж — Ваське покажу... Он тоже жизни не знает. Может, понравится?”

— Ну?!

— Да так, — лениво говорил Леха. — Калькутту зарубили ему — вот он и зóпил!

Я вздыхал. Мне бы “зарубили Калькутту” — я был бы, наверное, счастлив, прыгал до потолка!

Да, Леха был большим мастером творческого садизма!

В следующий раз я принимал его почти равнодушно, зная, что никакому гению он меня не покажет. И вдруг Леха лениво сообщал:

— Аксенову твой рассказик понравился — носится с ним по всей Москве!

Но по всей-то, наверное, и не надо? Одной редакции достаточно!

— Твардовскому отдал... Тот наверняка зарубит.

Зачем же тогда ему?

— Мрачен сейчас Трифоныч — в ЦК трепали его!

— Ну что же... спасибо.

Я снова сникал.

— Извини! — Я в отчаянии уходил в туалет и долго сидел там, закрывшись. Нет, жизнь безжалостна и никогда не полюбит меня, тем более в этом халтурном доме на болоте, где даже унитаз раскачивается!

Когда я возвращался на кухню, Леха уже гордо спал на кухонном диванчике; я накрывал его пледом и уходил. В ту пору мне еще не приходило в голову, что я еду на поезде, несущем меня совсем не туда, и мой друг Леха на самом деле... Нет!

Я уходил в мой маленький кабинетик и, закрывшись там, предавался уже отчаянию на полную катушку, во всяком случае, на то время, пока не проснутся жена и дочка и надо будет выглядеть бодрым.

Я снова перечитывал мои рассказы, начиная с первого.

ЧЕЛОВЕК ПО ФАМИЛИИ ЛЕЙКИН

На одной железнодорожной станции жил человек по фамилии Лейкин. Работал грузчиком. Привозили железо — он грузил железо, увозили муку — он грузил муку. Однажды он даже грузил бешеных собак, нужных для каких-то опытов.

Как-то в выходной он шел по улице. На первом этаже дома окно было распахнуто, и он увидел там черную доску с написанными на ней формулами. Он понял вдруг, что знает, как писать дальше. Он вошел, взял мел и стал писать. В аудиторию вернулся профессор, который как раз не знал, что писать дальше.

— Кто вы? — закричал профессор.

— Я Лейкин, — отвечал тот. — Грузчик на железнодорожной станции.

— Но ведь до конца эта формула не известна никому! — вскричал профессор.

— Извините, я этого не знал, — сказал Лейкин и остановился.

Профессор побежал на кафедру за коллегами, и когда они вошли, Лейкина уже не было, а малограмотная уборщица стирала с доски мокрой тряпкой.

— Что вы наделали!

— А чаво?..

Через неделю профессор нашел Лейкина на железнодорожной станции, где тот грузил уголь.

— ...Но это же очень просто! — сказал Лейкин, взял уголь, подошел к вагону и стал писать.

— Зачем вы пишете на вагоне? Он же скоро уедет! — сказал профессор.

— А я так всегда, — сказал Лейкин. — Упала доска с дома — пишу на доске. Колесо прикатилось — пишу на колесе. А недавно — смотрю, села галка. Я подкрался к ней с мелом и быстро, пока она не улетела, доказал на ней теорему Дуду.

— Дуду! — застонал профессор. — Человечество над ней бьется уже двести лет!

Лейкин развел руками.

— Знаете, — сказал профессор. — Лучше вам нигде не показываться. Вы опередили свой век!

— Да, — сказал Лейкин. — Пожалуй, я его опередил.

И они расстались. Лейкин пошел к себе грузить уголь, а профессор — к себе домой. Он вошел в кухню.

— Эх! — воскликнул профессор, потирая руки, пытаясь взбодриться. — Хорошо холодным вечером чайку с лимончиком!

Но лимона не оказалось. И чаю — тоже. И вечер был теплый.

Пока все спали, я перелистывал странички. Ну и что? Кому, трезвому или пьяному, понравится это? Разве что самому Лейкину, которого не существует. Может, Леха, при его могучих связях, куда-то втолкнет?

Я шел на кухню, накрывал его еще и одеялом.

Леха приезжал ко мне раз в неделю. Я работал тогда инженером-электриком в одной скучной конторе, и чтоб от службы той осталась хоть какая память, замечу на том языке: амплитуда событий нарастала. Литературная моя карьера в Москве совершала, со слов Лехи, безумные скачки вверх и вниз.

— Твардовскому твой рассказ понравился. Он — за!

Ура!

— Но Солженицын — резко против! Говорит, правды мало.

— При чем здесь Солженицын-то? — стонал я. — Кто дал ему?

— Я, — говорил неумолимый Леха.

Лучше бы он свой рассказ дал Солженицыну, а не меня мучил!

Трудные это были годы...

— Все! Я еду с тобой!

— Пожалуйста... только хуже будет, — проговорил Леха, уязвленно усмехнувшись. И оказался прав.

Ненастным утром в Москве мы долго добирались до лехиной бедняцкой квартирки, странным образом расположенной в треугольнике между тремя железнодорожными насыпями. Потому, наверное, он и железнодорожник?

Хоть отчасти я отомстил ему — выпил целый заварочный чайник его чая, сожрал полколбасы. Вот так вот. Наш ответ Чемберлену! Теперь мы гостим!

Он вышел в коммунальный коридор позвонить и вернулся на удивление быстро, зловеще усмехаясь.

— Будут все!

— Все? Неужели?! — Я не то чтобы был рад...

— Мое слово кое-что значит для них! — веско проговорил Леха.

Видимо — возил.

— Только выпивону с собой возьми, а то в Доме литератора обдерут как липку. Все так делают.

И я теперь — как все! Отдавая мне старый долг, он сварливо упрекал меня в стремлении к роскоши, несовместимой со званием писателя. Я горячо это отрицал. С двумя тяжелыми брякающими портфелями мы вошли, исподлобья озираясь, в высокий резной ресторан Дома литератора.

— Ну... нет никого пока, — пробормотал Леха.

— Никого?

Это было почти счастье!

— Давай тогда немного выпьем. Чтобы не волноваться! — радостно предложил я.

За нашим столом оказалась красивая, холеная дама средних лет. Впрочем, именно таких здесь было немало. Именно они, как я сразу же умно догадался, и определяют тут политику!

— Не хотите ли немного выпить?

Благожелательно кивнув, она провела шикарным ногтем по самому краю рюмочки.

— Ну... за знакомство!

— Меня зовут Ксения Серафимовна... А скажите — вы Попов?

— Откуда вы меня знаете?

— Читала.

— Но у меня же опубликован (несмотря на все старания Лехи — точнее, вопреки им) лишь один рассказ!

— Этого достаточно! — умудренно улыбнулась она.

Дрожащей рукой я налил уже по полной. Ура!

Ликование нарастало. Какие красивые, симпатичные люди вокруг!

— Валерий... вы что-то частите! — издалека, сквозь счастливый гул, донесся до меня голос Полины (Ксении?).

Следующий миг — Леха трясет меня за плечи:

— Солженицын здесь!.. Солженицын здесь!

Я отстранил Леху движением руки: меня манили лишь бездонные глаза Ксении (Полины).

Следующий счастливый миг: я горячо целуюсь с каким-то мужчиной. Но без бороды. Значит — не Солженицын.

Следующий счастливый миг: я, хохоча, карабкаюсь на обледеневшую насыпь... Но Лехиного дома за ней не вижу.

И последний кадр: я лежу почему-то на полу, и надо мною, как туча, нависает Леха.

— Очухался, ходок?

Я бы этого не сказал!

К тому же он, добивая меня, словно вбивая в гроб — и в голову — гвоздики, тюкает на моей машинке. Тюк! Тюк! Я специально привез мою машинку сюда — на случай, если по указаниям классиков нужно будет что-то исправить. Похоже — ничего уже не исправишь! Тюк!

— Через Сахару, что ли добирался? — усмехнулся Леха.

— Пач-чему?!

— Вся квартира в песке!

С трудом я приподнял от пола голову. Действительно, к месту, где я лежал, тянулась от двери яркая песочная дорожка, как в саду! Где же я набрал песку посреди зимы?

Я снова прильнул к половицам. Какой приятный холодный пол!

С полки укоризненно смотрел Солженицын... Тюк! Тюк!

— Казаков вчера подходил, — проговорил неумолимый Леха, — и Васька Аксенов тоже... Но ты не врубался!

Это точно. Я тонул в бездонных глазах. Думаю, если б явился Толстой — я бы тоже не дрогнул.

— Ну, а как закончилось? — пересохшими губами выговорил я. — Надеюсь, нормально? Спутница наша, надеюсь, довольна? Ты телефон ее не записал?

Лехина усмешка не предвещала ничего хорошего.

— Не думаю, что тебе следует ей звонить!

Ну хоть Лехе-то я доставил счастье: вон как сияет.

— Пач-чему? — мужественно выговорил я.

— Ну... хотя бы один эпизод, — сжалился Леха. — Весь ресторан с ужасом смотрит на нас...

— Так... — готовясь к худшему, я сглотнул слюну.

— А ты с криком “Как же я вас люблю!” держишь меня и Ксению за волосы и гулко колотишь лбами!

— Ну, это еще ничего!

— Ты так думаешь? — усмехнулся Леха. — В общем — в Дом литератора тебе запретили теперь ходить. И мне — тоже.

Прощай, слава!

Тюк! Тюк!

— Как ты печатаешь на такой машинке? — брезгливо проговорил Леха, явно намереваясь меня добить. — Буква за букву цепляется. Дрянь!

Вот это он зря! Мою машинку оскорблять — это не выйдет!

Я гордо поднял голову — и тут же со стоном опустил ее на холодный пол.

Да — нелегкими были те глухие семидесятые годы!

Ну что ж... будем постепенно! Сначала плавно подняться, потом — душ: горячий — холодный, горячий — холодный. Потом ненадолго повеситься — и все снимет как рукой!

Но и эти мои планы хозяин безжалостно развеял:

— Собирайся! Мне в рейс.

Я сунул дрожащую руку в карман за бумажником. Только песок!

Да — трудные были годы...

— Здесь дует... из туалета, — робко пролепетал я.

— Сиди и моли бога, чтобы я тебя не выкинул вообще! — рявкнул Леха.

Он был уже во всей своей силе и красе, в черной форменной шинели и фуражке, с гербами и позументами. Хозяин! Проводник! Если бы не дикая головная боль, я, наверное, был бы ему страшно благодарен.

Вскоре Леха, упиваясь своей властью — и победою — до конца, посадил напротив меня пьяного десантника, в тельняшке под расстегнутым кителем, без шинели и фуражки. Может быть, такой приказ — ездить им без шинелей и фуражек?

Мое унаследованное с прошлого дня беспокойство усилилось. Тяжелый и одновременно слезливый взгляд соседа не отпускал меня. Что ему надо?

Пружины, растягиваясь, заскрипели. Первый раз подкинуло. Поплыл перрон.

— Петр! — Сосед протянул маленькую руку с якорьком, и когда я доверчиво схватил ее, веря во все хорошее, сжал ладонь мою мертвой хваткой и, не выпуская, разглядывал меня в упор своими безумными, блестящими глазами. Я пытался вырваться. Бесполезно!

— Троих таких я сделаю! — сообщил он. И честно добавил: — Четверых — нет!

Хорошо, что хоть честный! Но троих — тоже немало. Я вжался в угол. Тогда он пересел ко мне и снова приблизил свой слезящийся взор.

— Что можешь? — произнес он.

— В каком смысле? — пробормотал я, пытаясь вжаться в стенку еще плотней.

— В любом!

— Могу тебе будку начистить! — сказал я.

После потери Солженицына мне терять нечего!

Петр удовлетворенно кивнул, потом вдруг встал, повернулся к раме и, ухватившись за ручку, рывком опустил стекло вниз. Хорошо готовят наших десантников! В купе завьюжило, сразу несколько снежинок сверкнуло на его прилизанных волосах.

— Есть вопросы? — Он повернулся ко мне. Вопросов не было.

Видимо, будет сейчас выбрасывать меня в окно. Ну ясно — а куда ж ему еще девать мое тельце? Не в багаж же сдавать!

Что ж — достойное завершение поездки: быть выброшенным в окно. После моего бурного выступления в Доме литератора это покажется всем скорей закономерным, чем странным. Все, думаю, одобрят!

Я пригладил волосы, чтобы выглядеть получше.

Но у него оказались другие планы. Он вдруг вцепился в верхнюю раму и энергично сложившись, вылетел ногами вперед, в пургу. Вот это да! Я зажмурился. Над головой моей послышался жестяной грохот. Слава богу — он сумел зашвырнуть себя на крышу. Я перевел дыхание. Да — хорошо готовят наших десантников, ничего не скажешь! Сердце прыгало. Хорошо едем!

Видимо, завидуя нам, вошел Леха — уже полностью отрешенно и официально:

— Хочешь в линейной милиции оказаться? Почему открыл окно?

— Есть вопросы?!

Даже я, уже слегка подготовленный, испуганно отшатнулся: голова свисала за окном абсолютно безжизненно, закатив зрачки, на фоне проплывающих, словно привидения, снежных крон.

Леха вышел, жахнув дверью на роликах, словно заклинивая ее навек. Видимо, и десантник был его моральным должником и досадил ему не меньше, чем я.

По крыше, куда-то удаляясь, загрохотали ботинки. Думаю, надо воспользоваться паузой, чтобы сосредоточиться. Машинка тут, под столиком... А рассказы? Помню, я сунул их под рубаху, освобождая для бутылок портфель. Рука испуганно шарила по голому телу... Тут!

Это уже счастье! Рассказы тута, машинка тута. Не пропадем!

Я стал перелистывать страницы и даже вздрогнул от громкого шороха. Из головы струйкой посыпался песок, образуя дорожку на перегибах страниц. Бульдозером работал я, что ли?

Я провел несколько раз расческой. Пустыня Сахара!

— Вши, браток? — снова свешиваясь в окошке, спросила голова.

Что-то здесь неясно. Откуда песок? Явно Леха все упрощает, чего-то недоговаривает!

— Керосином, браток! — посоветовала голова в окне.

Нет — с этим я не сосредоточусь! Лягу-ка я, пожалуй, спать. Этот по-своему едет, я — по-своему. Глубокий, освежающий сон! Думаю, он многое разъяснит. Холодновато, правда, — но, учитывая особенности соседа, окно не закрыть. Зато, раз он предпочитает на крыше, можно накрыться сразу двумя колючими одеялами. А учитывая, что купе вообще пустое, — даже четырьмя!

Я наконец пригрелся, стал уплывать в горячее блаженство. Жаркий шепот в моем ухе: “Сумасшедший!” Кто — я? Более одобрительного слова из женских уст, да еще шепотом, не существует! Я плотнее сжал веки, выжимая сон до капли, до конца. Какие-то песчаные горы, тусклое светило за ними. Марс это, что ли? Подвал! Шеей вспомнил: подвал! На ходу приходилось пригибаться, потолок низкий! Неужто — с ней? Похоже на то: иначе кто же — “сумасшедший”? Подвал! Широкое пружинящее полотно дворницкой лопаты под нею — и падающий мне на темя песок! Потом мы, сдавленно хохоча, искали в дюнах клипсу — и нашли-таки. Ура!

Ну — Леха подлец! Все ему не нравится, а глянь, как хорошо!

Я хотел было даже бежать в тот конец вагона его целовать. Но скривится, наверное! Пусть! Полежу тут в горячем блаженстве, досмотрю сон. Если это сон, а не правда, даже лучше: никакой ответственности.

Потом — сон или правда? — мы стоим на морозном углу, подплывает заиндевелый троллейбус и, брякнув челюстями, проглатывает ее, как крокодил птичку.

Дальше явственно помню: мой трамвай ползет в белую снежную гору, на стеклах разлапистые пальмы наливаются алым — навстречу по горе поднимается солнце. “Что-то скучно у нас в трамвае, — мой голос, — может, споем?” — “Я тебе спою, паря, между глаз!” Во память!

Я снова было вскакиваю, чтобы бежать к Лехе, доказывать, что все складно, но ему не докажешь. Ему надо, чтобы все было плохо, тогда он — король.

Я окончательно засыпаю с мыслью: “Молодец! Выкрутился во сне!”

Проснулся я в царстве тишины — и холода. Поезд стоял. Я приподнялся. С этой стороны, как сгустки ночи, черные цистерны. Откинув одеяла, я выскочил в коридор. Ни света, ни людей. Полная безжизненность. И то же за окном. Ну Леха — затейник! Продолжает душить! Впрочем, он и не обещал довезти меня до дому, сказал просто: “Мне — в рейс!”, и я напросился. В тот момент мне казалось, что я, кроме него, никому не нужен. А как сейчас? Я дернул дверь служебного купе, и она отъехала. Никого! И никаких признаков жизни, даже подстаканников. Вьюга помыла окна. Огромная луна. Абсолютная безжизненность! Здорово меня Леха завез — показал полное свое превосходство. Я надел шапку, пальто, взял в руку машинку. Ну что? Отведаем жути?

Я спустился на рельсы. Мороз был такой, что ноздри изнутри слипались. За рельсами желтел какой-то огонек. Вокзал? Станция?

Я допрыгал туда. “Глазово”. Это где?

То ли от тьмы, то ли от холода, то ли от их обоих вместе, я чувствовал давно забытый восторг. Молодец, Леха! Правильно меня завез!

С пустой безжизненной платформы я разглядел другой огонек — уже ближе к жизни. Алтарь! В те суровые семидесятые годы много было по России таких алтарей: с идущим изнутри тусклым светом, с желтыми сталактитами от пива и теплого дыхания. Уже двое “молились”: тянули сквозь пену жидкость и, согреваясь, жаждали общения.

— У меня корочки по жидкому топливу, — поделился со мной горем небритый старик. — Но кто мне даст — работать по жидкому?!

Я страстно с ним согласился: никто не даст! Я понимал его, как самого себя: мне тоже никто ничего не даст!

Мной ревниво завладел его напарник, дернув за рукав.

— Ну? — проговорил он. — Ты видел вчера?

Вряд ли я что-то вразумительное мог видеть вчера, но тем не менее я сказал: “Ну, еще бы!” — не отвечать на такую страсть было бы преступно.

— Так ты понял теперь?! — Он впился в меня горящим взором.

Я полностью был с ним согласен.

— ...Что все игры до одной куплены! — воскликнул он.

Поразительно, что волнует его. И как характерно это для русского человека: стоять на морозе в тощем ватнике, в рваных опорках и переживать за миллионные сделки, проходящие где-то!

Удовлетворенно кивнув мне — нормально пообщались, — они ушли деловито во тьму, и я тоже, выпив кружечку — теплое пиво, холодное стекло, — двинулся за ними, храня свое рабочее достоинство: лишь ханыги долго трутся у ларька!

Передо мной во тьме молодая женщина вела за руку ребенка, и вдруг мальчик произнес:

— Я никогда не буду большим начальником, но я никогда не буду и маленьким подчиненным!

Вот это речь! У меня давно уже от мороза текли по щекам едкие слезы, мгновенно замерзая и скукоживая лицо, но тут слезы потекли еще обильнее — уже от чувств: мой измученный организм не имел уже сил для спасающей от всего иронии — плакать гораздо слаще!

И место подходящее: никто не видит и от дома далеко!

От вокзала уходила улица одинаковых деревянных домов с резными крылечками. Становилось уже светло. На первом доме была вывеска: “Резерв проводников”. Ясно. Там ждет меня друг Леха, чтоб окончательно уничтожить... Подождет!

Я пошел по улице. На крыльце следующего дома смерзлась рубаха — белая, она стала чуть розоветь.

Сзади вдруг послышался гулкий стук. Я обернулся. Толстая женщина в халате колотила о резной столбик крыльца плетеный обледеневший коврик. Ледышки вылетали и катились по улице. Стук оборвался. Она внимательно смотрела на меня. Вот она, русская женщина... Чаёк! Шанежки!

Помня, что я не так чтобы очень давно нравился женщинам, я улыбнулся, пытаясь вложить в улыбку все свое обаяние, ум, интеллигентность, но скукоженное мерзлыми слезами личико изобразило чтой-то не то. Женщина резко повернулась и ушла, захлопнув толстую ватную дверь, прихватив, кстати, с собою коврик. Коврика не доверила! Вот это правильно: так и надо с нами, босяками!

Снова вдруг покатились слезы счастья. На крыльце “Резерва проводников” я торопливо их вытер: Леха поймет их неверно — как капитуляцию, а не как победу. А ведь я победил — и сейчас праздную. И отчаянное это утро — начало новой прекрасной жизни: без Лехи! Я наконец сказал себе то, что давно нужно было сказать: никаких “великих” Леха не знал и никому рассказов моих не показывал — расправлялся сам. И долго бы еще мучил меня, если бы не безумная эта поездка — лишь тут я решился. Ты заменял мне все, но надоел, как советская власть. Прощай, Леха! Ухожу! Пропадать, так с музой.

Я вернулся на станцию. Вдоль семафора поднималось красное солнце. У путей стоял огромный контейнер с надписью мелом: “Отдать Сидорову!”

Потом, засыпая, я ехал в пустой электричке.

— Спасайтесь! — вдруг донесся глухой крик из тамбура. — Мы на одном пути со встречным!

И уже совсем засыпая, я увидел, как по проходу, деловито сопя, идет маленький встречный поезд высотой со спичечный коробок.

Посредник

Эх, до чего же поганый кофе варят в этом замечательном месте!.. Впрочем, и место-то не такое уж замечательное. Прибежище неудачников! Вот они, все тут, каждый божий день, с десяти до десяти... Да и куда же еще деться в этой неласковой российской жизни? Только сюда! Здесь, по крайней мере, все знают друг друга, и если даже не всех знают по именам, то всех знают в лицо и по званию: непризнанный гений! Других здесь не бывает. Разве что забежит какая-нибудь парочка мещан погреться перед кино и поглазеть заодно на то, как разлагается богема. Некоторые разлагаются тут уже десятилетия, и вид у них поэтому очень важный, они местные знаменитости — и все, кто помельче, льнут к ним или разговаривают о них: “...обещал мне быть к четырем... только что ушел... звонил с утра, что ему нездоровится”. Есть тут кумиры, есть. Но я лично — и тут не прогремел, и тут мало кто знает меня... и втихомолку я радуюсь этому: если тебе суждено все-таки в жизни взлететь, то стоит ли взлетать здесь, не лучше ли все-таки выбирать место поприметней? А здесь — постоять, погреться, послушать, что говорят, пожить все-таки среди своих... ведь — один шаг на улицу, и ты уже изгой!

Но свои тоже жестоки — невыносимый гонор, твердая иерархия, постоянный набор тем: нужно сказать то-то и то-то, чтобы вписаться, иначе — чужак. Темы их как бы оригинальны, но ужасающе банальны — может, для рядовых прохожих, идущих мимо, они звучат вызывающе дико, но здесь они привычны и постоянны, как бубнение шмеля.

Но все же это лучше, чем сидение в конторе, на которое я было себя обрек после окончания института, где говорили лишь о телевизионных передачах и об интригах по службе. Банальность завсегдатаев этого кафе все же переносится легче, чем та... а во-вторых, — отсюда всегда можно уйти. Вот потому, видно, никто и не уходит.

— Разрешите к вам?!

Изысканная вежливость! Я разглядел подошедшего: типичный местный клиент — весь набор налицо и на лице!

— Пожалуйста, место не куплено! — довольно-таки раздраженно ответил я. Видали мы таких! Только таких мы в последнее время и видали! Вот других мы в последнее время не видали — а таких более чем достаточно! Изысканно-неказистый плащ, интеллигентная бородка, пенсне... ну и, конечно, длиннющий шарф, свисающий до колена... полный набор! Он поставил на столик чашечку кофе и некоторое время, прихлебывая, бросал на меня “цепкие” взгляды.

— А вы, оказывается, довольно грубы! — как бы насмешливо-проницательно произнес он. Я промолчал. Стиль такой: забежал буквально на секунду по пути в какие-то высшие сферы и вдруг, “зацепившись” за интересную тему, простоял до глубокого вечера. Не слишком хотелось ему подыгрывать — но законы игры здесь таковы: бедность материальная тут как бы компенсируется роскошеством мысли — молчать тут не принято.

— Да, я такой! — довольно-таки тупо, надеясь, что он все-таки отлипнет, вымолвил я.

— А между тем мне о вас неплохо говорили! — произнес он вдруг.

Я обомлел. Что же, черт возьми, можно было сказать обо мне неплохого? Если брать официальные источники, то там я числился автором одного лишь стихотворения, и то написанного под псевдонимом — объясню почему. Мой друг Дзыня, в отличие от меня, сразу сделал блистательную карьеру и в столь молодые годы (впрочем, и не такие уж молодые!) уже являлся заведующим отделом журнала “Монголия”. Он-то и предложил мне деловое сотрудничество. После недели мучительных усилий я принес ему стих:

Монголия

Монголия, Монголия! Чудесная страна!

Монголия, Монголия! Здесь вся моя родня.

Монголия, Монголия! Страна моих отцов.

Монголия, Монголия — заветных храбрецов.

Монголия, Монголия — где горы так низки,

Монголия, Монголия — а люди высоки!

Монголия, Монголия! Чудесная страна!

Монголия, Монголия! Здесь вся моя родня.

Ну, сами понимаете, что этот стих был обозначен как произведение малоизвестного монгольского автора, а я скромно выступал переводчиком... Так что вряд ли этот вот сосед мог что-то хорошее слышать обо мне в связи с этим произведением!

Конечно, Дзыня, как настоящий друг, сделал тут все что возможно, и текст этот был передан одному композитору, который, будучи должен Дзыне сто рублей, согласился написать музыку на эти слова — и эту ораторию вынужден был на каком-то празднестве исполнять академический хор — пел, недоуменно пожимая плечами.

Так что навряд ли это. Наверняка он имел в виду какие-то мои другие стихи, которые я когда-то кому-то дал на время почитать и утратил навеки, — но, оказывается, всплыли... причем в каких-то влиятельных кругах — так по крайней мере пытался изобразить мой сосед: влиятельные круги, куда мне, конечно же, никогда не попасть, но которые вдруг заинтересовались моим скромным дарованием.

Я вытер пот.

— Кто... неплохо про меня говорил? — пробормотал я.

— Это несущественно! — проговорил он (не лезь, мол, куда не надо). — Достаточно того, что это говорили достаточно авторитетные люди!

Я уже был готов простить ему все — даже два слова “достаточно” в одном предложении! Главное — наконец заметили!

— Говорят, вы можете опоэтизировать буквально все! — снисходительно улыбаясь, проговорил он.

— Конечно! — воскликнул я. Спробуйте меня! Что надо опоэтизировать?! Прошу!

“...Главное дело — за сколько?!” — подумал я.

— Может быть, уйдем отсюда? — Он презрительно оглядел окружающее нас ничтожество.

— Уйдем, конечно! — обрадовался я и даже не стал спрашивать — куда, отсюда я согласен был двинуться куда угодно: хватит, уже дыру простоял в этом полу! В тот год я жил действительно трудно, нигде не мог устроиться по душе, носил трудовую книжку с собой, сам время от времени что-то в нее вписывал...

Он брезгливо поставил чашечку — ну и месиво вы здесь пьете! — и под равнодушными взглядами завсегдатаев мы двинулись к выходу... никто не был потрясен нашим альянсом — за день сотни таких пар, о чем-то якобы деловито договорившись, устремлялись куда-то... и через некоторое время возвращались, абсолютно не изменившись.

Он решительно подошел к телефону-автомату. Я вздрогнул. Я знал этот аппарат — да и кто его не знал?! Он абсолютно без всякой отдачи глотал монеты, бил током, хриплым голосом пел народные песни... но все терпели... да и как, собственно, по-другому мог вести себя государственный аппарат с тем отребьем, что собиралось здесь! Все естественно. Но у него он сработал вдруг быстро и четко.

— Да, — услыхал я его сочный голос. — Да, это я... Послушайте, я уже, кажется, говорил вам, — в голосе его закипало раздражение, — никаких черных “волг”... пришлите обыкновенный микроавтобус. Надеюсь, больше этого не придется повторять?! Да, угол Невского и Литейного!

Он брякнул трубкой. Аппарат сконфуженно крякнул. Вот это да!

Мы вышли на улицу.

— Мартын! — Он протянул мне руку. Я удивился... впрочем, люди с обыкновенными именами сюда и не заходили.

Мы ждали буквально минуту — со скрипом притормозил микроавтобус, и Мартын уселся с весьма недовольной гримасой... долго ждали?! Видать, он действительно где-то что-то значил, но где?

— Куда едем-то? — взволнованно проговорил я.

— Не бойтесь — вас не обманут! — проговорил Мартын.

— Но можно хоть домой заехать — кой-чего взять?

Я заехал домой, что-то наплел матери, схватил машинку, кое-что из белья.

Пока ехали по улицам, я был сравнительно спокоен, но вот свернули на проселок... куда? Я вскочил, ударясь об мягкую обивку, сел... нет, ясно, что жизнь моя должна была в конце концов измениться — но как?

Один раз она уже изменилась, когда, закончив Электротехнический по специальности “Штепселя” и узнав, что штепселя бывают весом до ста тысяч тонн, я резко ушел из этого дела, порвав с электричеством и заодно с другими видами материи — кроме духовной.

Сейчас вроде снова забрезжил какой-то поворот... поворот... еще поворот. Местность пошла странная, изрезанная оврагами... вот на пригорке открылся величественный монастырь. Лицо Мартына посветлело... Так вот оно что! В монахи? Вот что означала его бородка! Он из них. Ну нет — я еще не пресытился жизненными благами, как какой-нибудь князь Касатский.

— Притормози, шеф! — Я тронул шофера за плечо, но он (тоже оказавшись с бородкой!) абсолютно не среагировал.

Но у него, надо признать, была сейчас другая забота: он с трудом пролагал путь среди совершенно обезумевшей толпы — поднятые кулаки, горящие взгляды... куда я попал?! Вот какой-то изможденный размашисто перекрестил наш автобус — но вовсе не благословляя, а как бы проклиная его: изыди, сатана! В некоторых высоко задранных над толпой руках я увидал иконы, светлые лики... Верующие!.. А чего, спрашивается, бушуют? Тоже хотят в монастырь, как мы? Но там же, видимо, количество мест ограничено, не всем же можно? Кроме того, в толпе было немало женщин — эти уж совсем не годятся для мужского монастыря! Я вдруг почувствовал себя несколько даже надменно... не всем, к сожалению, все доступно — что ж делать? Примерно такое же выражение я увидел и у Мартына.

Бурно сигналя, наш “рафик” пробился наконец к величественным монастырским воротам... водитель забарабанил по гудку, высочайшие эти ворота разъехались... и в их растворе я увидел офицера. Э, да это не монастырь! Тюряга! За что? За то, что не работаю? Но я же работаю, мысленно!.. Я в отчаянии вскочил — но Мартын придавил меня к сиденью: “Спокойно! Спокойно!”

Вертя туда-сюда головой, я вдруг увидел на правой створке ворот доску с надписью “Методический кабинет по делам верующих”. Ах, вот оно что!.. Ворота со скрипом стали затворяться за нами... странно, конечно, если вдуматься: сами верующие там, а кабинет по их делам здесь, за стеной... Но вдумываться не хотелось!

Ворота наконец-то закрылись окончательно, и весь тот гвалт, напор исчезли.

Наступили — тишина, благолепие! Стало даже слышно, как поют птички.

Я с интересом оглядывал территорию: мраморный, явно новый, фонтан, изумрудная ровная травка, коричнево-дымчатые фонари... все признаки скромной роскоши, как бы говорившей: а что такого? Все советские люди живут так! Я знал уже, где такая обстановка — в коридорах власти... но это был не коридор, а как бы пансионат.

Все оказалось не так страшно, как казалось... и офицер оказался не настоящим — в старом потертом кителе без погон, в драном галифе... он подошел к остановившемуся “рафику” и уставился внутрь его слезящимся взглядом. Мы стали выходить. Он молча уставился на меня...

— Это мой помощник! — небрежно кивнул в мою сторону Мартын.

Вот как? Я его помощник? А он кто?!

Именно это, как ни странно, прочиталось и в недовольном взгляде охранника: “Вот как? Он твой помощник? А ты кто?!”

Но Мартын уже величественно удалялся вглубь территории, оставив меня на произвол судьбы, но тут, к счастью, подошла скрюченная старуха-ключница, брякая связкой, ткнула старика в бок, добродушно ворча:

— Хватит тебе тут храбрость-то свою показывать, ты лучше в котельную иди — там у тебя еле теплится!

Сварливо ворча, тот ушел... Известно, что в любом заведении, от самого реакционного, до самого передового, будь это Институт ядерной физики или университет, обязательно есть такая вот добродушно-ворчливая Пахомовна и такой вот сварливо-добродушный Петрович — без них почему-то не обойтись.

— Пойдем, что ли, горемышный! — вздохнув, обратилась она ко мне.

“Что значит “горемышный”?” — внутренне вздыбился я.

Шаркая по каменным плитам, Пахомовна вела меня по сводчатым галереям, как и положено, сварливо-добродушно ворча. Вот она отомкнула келью... я вошел. Сперва я приглядывался в полутьме, а потом аж ахнул: вот так келья! Метраж ее, может, и смиренно-убогий по тем временам, сейчас казался роскошным; стены были отделаны пупырчато-белым накатом, как в зарубежных фильмах, стол, стулья и кровать были некрашеные, деревянные... но сколько стоила эта обманчивая простота!

Я толкнул дверь в боковой стене, сами собой замигали лампы дневного света и осветился нежно-фиолетовый кафель, торжественно черные раковина и унитаз — не иначе как финские или шведские!

Я вспомнил вдруг, как мой приятель по кафе, товарищ по литературному безделью, с упоением вынашивал замысел сатирического фильма “Черные унитазы”.

На базу поступают черные унитазы. Вся городская элита приходит в волнение — заслуженные артисты тут же начинают доказывать всем подряд свою заслуженность, ученые достают справки, где перечисляются их огромные заслуги, энергичные торговцы везут на базу бриллианты и цветы. Это продолжается два дня (подробный показ всех лиц!), а на третий все заканчивается обыденно и просто: вереницей подъезжают черные “волги”, из них выходят неприметные, но уверенные люди, выносят с базы черные унитазы и медленно уезжают... Неожиданно я воочию увидел финал этого так и не начатого фильма. Вот где они, горделиво-черные!

Плохо в келье было одно — довольно маленькое и довольно высокое оконце, через него виднелось только тусклое небо... ну что ж — в небе весь смысл, хватит думать о земном — не пора ли немного вознестись? Я торжественно поднял голову... но тут же ноздри хищно зашевелились! Божественный запах еды! Давненько я не нюхал подобного!

Я обернулся. Пахомовна дерзко улыбалась. Точно ли она бывшая монахиня... может быть — дьявол?!

— В трапезную в конец коридора пройдешь! — усмехнувшись, проговорила она и, шаркая, удалилась.

Я быстро привел себя в порядок и направился туда. Мартын уже стоял там, в конце небольшой очереди — и встретил меня весьма язвительно.

— А вы, оказывается, весьма сообразительны! — усмехнувшись, сказал он.

А что бы он хотел? Чтобы я был туп?

Пахомовны и Петровича тут было не видать — видно, они считались недостойными питаться здесь... впрочем, в остальном тут было все довольно-таки демократично: никаких официанток, надо было выстоять небольшую очередуху и принять из окна. Впрочем, “очередь” — это я произнес более по привычке: перед Мартыном стоял всего один человек, которого, как это ни странно, я не смог классифицировать и оценить — маленький пузатый крепыш, с военно-обветренным красным лицом, с которого словно содрали кожу, и при этом в каком-то петушином спортивном костюмчике — и на высочайших белых сабо! Что еще за тип? Для ответственного работника больно легкомысленно одет, для вертопраха — слишком суровое лицо...

Так и не разгаданный мною, тип взял из окошка поднос: пышный овощной салат, в котором, как я мельком заметил, сияли и фрукты, чашка кофе распространяла великолепные запахи, но главное — сосиски! Такого божественного аромата я не помню давно... может быть — в другой, прошлой жизни?

— Так называемые “сосиски несетевые”! — поймав мой горящий взгляд, тонко усмехнулся Мартын.

Этой тонкой усмешкой он, как я понял, хотел показать, что он значительно выше этих сосисок — однако прилежно стоял за ними... я, впрочем, тоже стоял.

И тут вошла она! Причем в несколько необычном для монашенки виде — вся на босу ногу, на голое тело... впрочем, не мое это дело, говорят: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Ну, монашенка и монашенка — об чем говорить?! Может, такое впечатление она как раз и производит лишь здесь, среди суровых каменных стен?.. На улице таких миллионы, никто на них и не смотрит! Давно уже я замечал, что эффект помещения очень велик. Одни — в закрытом помещении великолепны, но зато невозможно пройти с ними по улице, с другими великолепно идешь по улице — всеобщее восхищение! — но в закрытом помещении они абсолютно бессмысленны. Наука!.. И эта вот, скорей всего, была именно для закрытых помещений. Чем она производила неизгладимое впечатление? Своими, я бы сказал, очень искренними ногами... про остальные части тела я бы этого не сказал.

— Скажите... вы — мираж? — повернувшись к ней, поинтересовался я.

— Почему это?.. — хрипло проговорила она.

— Ну, у вас на футболке написано по-французски “Мираж”! — Я прикоснулся пальчиком.

— Ну и что? — сказала она. — А у тебя на плечах нарисована голова... а это что значит?!

Да... крепко!

— Гражданин! — раздался голос, от которого я вздрогнул. С испугом я обернулся на него — в окошечке маячил официант... но что это был за официант!.. Официант-капитан! Официант-генерал!

— Что вам угодно? — проговорил он.

— Да... дайте мне этих... несетевых! — не в силах еще оторваться от феи, я рассеянно махнул рукой.

— На каком основании? — проговорил он.

Все застыли... ситуация напряглась.

Мартын, наконец, обернулся через плечо. Не бросил в беде!

— Это мой помощник, — по возможности небрежно проговорил он.

— Что значит — “ваш помощник”? — голос в окошке наполнялся металлом. — Вы сами, собственно, кто? — Мучительная пауза. — Вы сами — помощник! Лишь благодаря просьбе Вильгельма Потапыча и оказались вы здесь — а еще привозите себе каких-то помощников!

Ну, все ясно! Отлично я показался! Особенно в глазах этой феи! Большой успех!

Я повернулся и побрел к воротам.

— Выпусти, Петрович — попросил я.

Лицо Петровича вдруг налилось жизненной силой (тоже, видать, не из простых!):

— И что? Сразу уж так уж ломаться? А где мужская выдержка, молодой задор?!

“Действительно, где?” — подумал вдруг я и приободрился.

— Подумаешь — черпаль обидел его! Нас еще и не так обижали — и ничего! — проговорил Петрович.

Я смотрел на него.

...Действительно — какая разница, где пропадать?! Уж лучше — здесь!

Я огляделся вокруг. Ну, не дали сосисок... ну и что? Зато с целебно-питательными травами тут отлично — зеленый ковер! Ятрышник, зверобой, тимьян, заячья капуста, береза вислая... где еще такое найдешь! Бросился, стал жадно жевать. Витаминчики пригодятся! Скоро осень наступит, за ней — декабрь, впереди еще январь, отвратительный фебруарий! Жадно ел. Вдруг увидел перед собой ботинок, поднял глаза — стоял Мартын, высокомерно глядя на меня — да еще бы не высокомерно, с такой высоты!

— Да... слушаю тебя. — Я поднял голову.

— Главный требует! — презрительно усмехнувшись, проговорил он.

Кого, интересно, он презирал? Меня? Или — главного? Видимо — обоих!

Удивительно малоприятный тип — в своем довольно шатком положении хочет выставить себя важнее всех!

— Сейчас вот, докушаю зверобой!

— Думаю — куда идти, вы уже знаете? — Он снова полил меня презрением: мол, этот уже все дыры знает, куда лезть!.. Мерзкая манера! Но иначе, видимо, ему никак: другого не оскорбишь — сам не возвысишься! Метода понятная!

Назло ему, вопреки его усмешкам, пойду к главному и нормально поговорю — наверняка тот окажется более приятным человеком, чем этот! И действительно — как тут не понять, куда идти: вот он, дом настоятеля, прекрасно отделанный! На бегу продолжал растения жевать и на сводчатое крыльцо на четвереньках еще вбежал — но в приемной все же поднялся, глянул в зеркало на себя: прическу поправил, из уголков рта зеленая слюна тянется... но что делать? Такое питание: ятрышник, зверобой, тимьян, заячья капуста, береза вислая... без витаминчиков не обойтись!

Вошел.

Главный исподлобья глянул на меня, потом шагнул решительно, руку тряхнул:

— Ездунов!

Я даже вздрогнул. Удивительно точные у них, начальников, фамилии! Почти как у хоккеистов. Крутов, Пластов, Бубырин! Ездунов, Курсанов, Бодров! Сразу видно, что крепкие мужики, не какие-нибудь рохли и разгильдяи!

— “Анти-Дюринг” читал?

Я растерялся... читал ли я “Анти-Дюринг”?.. Не помню...

— Да знаете... я только Дюринг пока прочел...

— А “Как реорганизовать Рабкрин”?

— А как? — поинтересовался я.

— Пороть вас некому! — добродушно проговорил он, окинув меня взглядом с головы до ног. — Мне тут рекомендовали тебя как самого талантливого в твоем микрорайоне.

Меня прошиб даже пот... Похвалил — и одновременно — оскорбил. Что значит — “в микрорайоне”?

— Борзых знаешь? — без всякой вроде связи с предыдущим осведомился он.

— Борзых?.. Это начальник чего?

Тоже явно начальник — “Борзых”!

— Да нет — то я собак имею в виду! Клички знаешь?!

Я как-то растерялся от такого неожиданного поворота: от “Анти-Дюринга” — к борзым!

— Клички? — Я задумался... что-то такое помнил, из художественной литературы. Кажется, их так кличут: Догоняй, Заливай, Растерзай... В духе глаголов в повелительном наклонении. Вроде, так.

— Ну что ж. — Ездунов одобрительно кивнул. — Ты, я вижу, культурный малый. Так что давай — дуй до горы! Чем больше дашь этих кличек — тем лучше!

— А зачем? — хотел спросить я. — Где они, эти борзые?

Но, однако, не спросил. Хотел спросить еще — какое это имеет отношение к делам верующих? Но не спросил. Начальству виднее! И где эти собаки размещены?.. Излишнее любопытство!

— Что кончил-то? — поинтересовался Ездунов.

— Электротехнический институт.

— Я, кстати, тоже его! — Ездунов с сочувствием вздохнул, но с сочувствием исключительно к себе: вот, мол, на какие утраты приходится идти ради общего дела!.. Я оглядел кабинет, потом его... но утрат не заметил, скорее — наоборот.

— Но, ясное дело, — он поднял палец, — все на соответственном идейном уровне должно быть!

— Ну ясно! — воскликнул я (ясно ли?).

— Учти, — проговорил он, — глечик истории не должен быть разбит!

“Глечик”?.. Это вроде кувшинчик? Я кивнул.

— Ступай! — Он деловито тряхнул мне руку. — Свободен!

Я и сам давно знал, что я свободен, но приятно это было услышать из его уст.

Секунду я постоял: может, вспомнит насчет питания, даст добро на “сосиски несетевые” — но он молчал: видно, считал, что пока с меня достаточно и подножного корма.

Щелкнув каблуками, я вышел, уловив брошенный мне вслед одобрительный взгляд.

Я шел, печатая шаг... Все-таки — приметили! Из бездны бессмысленного того кафе вознесся сюда — можно сказать, в самые верха! Вроде как с больничной койки прямо на Олимпиаду!

Я вошел в келью, рывком поставил свою машинку на стол, скинул чехол... неказистая, конечно... но я ее люблю!

Ловко я их! Они-то думают, что объегорили меня, — а на самом-то деле я их объегорил! Отдельная келья — о чем еще можно мечтать? Наконец-то я займусь тут серьезной литературой, в этом скиту, за монастырскими стенами, вдали от соблазнов и тревог.

Я лихорадочно ввинтил лист в машинку... Стихи!

...Через час-другой моего энтузиазма, однако, поубавилось. Никаких стихов почему-то не родилось, кроме одного, совершенно непонятного:

Танзания!

Там занял я!

Что еще за зловещая чушь? Когда это я мог занять в Танзании? Когда, собственно, я мог там быть? “Там занял я”?!! Когда это я там занял? Причем получается, что не у кого-либо лично, а именно у нее, у страны! Как будто бы не знаю я, что такое государственные займы! Миллионы и миллионы! Когда это могло быть?! И так с долгами не расплеваться — а тут еще этот?!

Я испуганно смял текст, поджег в пепельнице.

Нет уж, лучше я буду сочинять борзых — а то эта свобода творчества к добру не приведет.

Напечатал наверху чистого листа заголовок: “Борзые”.

И понеслась!

...Управляй, Увлекай, Завлекай, Навлекай, Догоняй, Погоняй, Разгоняй, Привлекай!..

Мне почему-то показалось, что Ездунову должны были понравиться эти клички... Я уже представлял эту огненную свору, их симпатичные собачьи морды... Но тут, черт тебя побери, раздался стук!

— Да! — недовольно воскликнул я.

Вошел, естественно, Мартын... Вот бездельник!

— Я надеюсь, не помешал? — как бы извиняясь за вторжение, проговорил он, но тон его говорил о другом: вы жалкий смертный, за счастие должны почитать, что я изыскал время посетить вас!

Я только тяжело вздохнул... Часа полтора коту под хвост!

— Печатаете? — Он снисходительно кивнул на машинку, будто сам не видел, что печатаю.

— Печатаю! — ответил я. — Хотите?.. — Я услужливо подвинулся.

— Нет уж! — Он усмехнулся. — Пускай на такой машинке... печатает кто-то другой!

Ну ясно! Ясен этот тип! Разумеется — нацелен на что-то гениальное... но условия... условия не дают! Если, скажем, дать ему машинку из чистого золота — он, может, и напечатает пару строк... но — на этой?! А пока зато можно презирать — тех, кто соглашается работать на каких угодно машинках!.. Ну, ясно. Привез, чтобы презирать. Хотелось бы только, чтобы он это делал короче, не отнимая у меня столько времени.

Я демонстративно углубился в текст.

— Борзые? — Он кинул снисходительный взгляд на листок. — Давняя... и нелепейшая, надо сказать, его идея! — Мартын усмехнулся.

— Почему же нелепейшая? — Уже назло ему мне хотелось перечить. — Что ж, бедным псам, ни в чем не повинным, оставаться без имени?!

Он как бы проницательно глянул на меня, как бы внезапно открывая во мне еще более ужасные свойства, чем предполагал.

— А вы, оказывается, понятливы! — медленно, как бы не спуская с меня проницательного взгляда, выговорил он.

— Да, я понятлив, понятлив!.. Но что вы хотите этим сказать?!

— Я думаю, вы сами понимаете, что я имею в виду! — как бы добивая меня, выговорил он. Фраза-шедевр, фраза-красавец! Чтоб иметь такую возможность — говорить подобные фразы, он и приволок меня сюда! Ну что ж — замысел ему удался... но только отчасти, надо сказать.

— Да-а... Управляй... Разгоняй... Привлекай. — Он скользнул взглядом по тексту. — Вы довольно быстро поняли, что от вас требуется, мой друг!

Я похолодел. Кинул взгляд на лист... Действительно!.. Управляй! Разгоняй! Привлекай!

— А что вы думаете... клички эти... могут быть... более прогрессивными? Менее реакционными? — пробормотал я.

— Это уж дело вашей совести! — отчеканил он. — И мужества! — добавил он.

Фраза-красавец! Для них он и живет... Он явно дал понять, что он-то тут давно уже ведет смелую деятельность.

— А... ну, мне кажется, я понял. — Я торопливо уселся за машинку, сосредоточился... стал печатать: — Рассуждай... Обсуждай... Выступай... Развивай... Заостряй... Вы примерно это имеете в виду?

Он слегка скучающе осмотрел лист, потом снисходительно кивнул, оторвал самый уголок бумажки с Заостряем, спрятал в карман.

— Ну, это уже ближе... Попробую это пробить! — Он тяжко вздохнул, намекая на всю сложность, опасность и ответственность своей миссии здесь... ответственность перед прогрессивным человечеством — в этом оплоте реакции!

— Ну, спасибо вам! Вы меня буквально спасли! — Я энергично вскочил, как бы пытаясь его обнять, выталкивая к выходу, но он оказался не так прост.

— Но хватит, ради бога, об этом! — Он благодушно махнул рукой на карман, где покоился Заостряй. — Мы с вами прекрасно понимаем, что дело не в этом. Я, собственно, забрел к вам просто так, — шутливо произнес он, — поговорить о душе. Ведь мы же интеллигентные люди!

Вот этого я боялся больше всего! Я испуганно сжался. Уж лучше бы говорить о борзых! А о душе — не приведи господь!.. Знаю я, что у него на душе! Жуткая свалка, которую он принимает за изысканный музей: загадочная Шамбала в Гималаях, раннее христианство, буддизм, телепатия, верчение тарелок, летающие тарелки... что еще? Не в первый раз мне уже встречается такой: со всеми внешними признаками интеллигента — но не интеллигент!

Тем временем он уютно устроился, закинул ногу на ногу. Это надолго!.. Прощай, любимая Танзания, прощай навек!

— Я ведь по образованию тоже искусствовед, — проникновенно заговорил он.

Я-то как раз “тоже инженер”... но говорить этого не стал, чтобы не расширять ахинею.

— И если говорить откровенно (“Зачем?!” — мысленно вскричал я)... если говорить откровенно... — Он сделал многозначительную паузу. — Всерьез я занимаюсь только началом конца прошлого века! Все! — Он вскинул руки жестом измученного славой певца, показывающего зрителям: больше не умоляйте!

Только “началом конца века”! Надо же! Как всем прочим эпохам трагически не повезло!

— Я думаю, вы сами понимаете, — он усмехнулся, зачисляя меня в “свои”, — что заниматься чем-то современным... попросту бессмысленно! — Он эффектно затянулся.

Ну ясно, давно уже ясно... “Разве сейчас что-то существует? Вот прошлые эпохи!..” Если бы знали они, бедные, сколько придется им принять в себя бездельников из нашего века!

— Ну, а тут-то, конкретно, чем вы занимаетесь? — довольно-таки грубо, окончательно теряя терпение, спросил я.

— Тут? — Он устало усмехнулся. — Втолковываю этому, — он мотнул головой, — некоторые наиболее простые тонкости Завета! — Он затянулся.

— А зачем ему Завет? — изумился я. — Его, мне кажется, больше Анти-Дюринг интересует... Рабкрин.

— Ну, а что остается делать? — Мартын широко развел руками. — Он бы и рад, но... “Начальник методического кабинета по делам верующих”. Так что — приходится! — Мартын усмехнулся.

— Ах да, действительно! — вспомнил я.

“Наверно, — подумал я, — верующие со своими делами разобрались бы гораздо лучше без него. Но — его куда же девать?” Впрочем, он мне абсолютно не мешал. А вот этот...

— Ну — и докуда же вы дошли... с Заветом?

— Пока что — до Книги Чисел.

— Понятно, понятно... — Я уже откровенно теснил его из кельи.

— Но если быть откровенным, — он снизил голос до чуть слышного шепота, — всерьез я занимаюсь лишь проблемами НЛО!

— Ну понятно, понятно! — резко вытолкнул его... Уф!

С отчаянием уже бросился к машинке, выдернул этих псов, к чертям собачьим, завинтил новый лист...

Танзания!

Там занял я!

Тьфу! Я скомкал и выбросил лист, заметался по помещению.

И тут — вообще уже без стука — во дают! — распахнулась дверь. На пороге стоял тот пузатый крепыш в выпуклых окулярах, которого я приметил еще в трапезной, — но на этот раз он был не только в белых сабо, но и в белом халате. За ним вошла та монашенка — тоже в белом! Гость через окуляры долго и неподвижно смотрел на меня, потом выговорил сиплым голосом:

— Слушай — ты мне дико не понравился!

— Ну и что? Ты мне тоже!

— Ладно, снимай-ка штаны! — Он решительно направился ко мне, расстегнул мои брюки и вонзил свой согнутый палец, словно стальной крюк, в мой правый пах.

— Ой!

— Покашляй! — просипел он.

Я покашлял. Он мрачно кивнул.

— Посмотри! — Он кивнул монашенке.

Она подошла и совершенно хладнокровно прижала свой ледяной пальчик — я вздрогнул... до чего холодные руки! Какое-то исчадие ада!

— Слева посмотри!

Она поводила пальчиком в левом паху.

— И слева кольцо! — сообщила она.

Врач долго задумчиво мыл руки в ванной, потом вышел, отряхивая пальцы.

— Ну что? — резко упав духом, пробормотал я.

— Грыжу давно резали? — спросил он.

— Год.

Он мрачно кивнул.

— Какой-нибудь... практикант?

— Да... вроде бы да.

— Боли сильные?

Я кивнул. Потом проговорил с вызовом:

— Ну и что?

— Что? Резать будем! — рявкнул он. — Благодари Бога, что еще в более-менее приличных условиях все будет, а не в обычной морилке! Доктор Гридин! — он крепко пожал мою вялую руку.

Решительный кореш — меня даже не спросил!

Она стояла, брезгливо обтирая руки французской туалетной водой — чую по запаху — в крохотном флакончике... спрятала в карман.

— А когда... резать? — поинтересовался я.

— Когда мы?.. — Он глянул на нее. — Дня через три.

Я молча кивнул. Они вышли... Да, замечательный вираж — как бы со всемирной Олимпиады на больничную койку!

Запах французской воды витал в моей аскетической келье. Что за черт? Этот как бы скорбный визит представителей медицины вызвал у меня совершенно неадекватную реакцию. Я метался по помещению. Потом, не выдержав, выскочил в коридор, пошел по запаху... В галерее стоял Мартын и с оскорбленным видом курил... Не поддержал его изысканный разговор!.. Я уже решил его утешить, перекинуться с ним.

— А эта-то... медсестричка-то — ничего, вообще! — высказал я то, что было на языке.

Он устало прикрыл глаза: господи, какой примитив!

— Ну, может быть... если как следует приодеть... — наконец выговорил он.

— Наоборот, мне кажется... если прираздеть! — воскликнул я.

В ответ он скорбно вздохнул. В виду имелось что-нибудь вроде: “...Увы! Мой удел — одевать!”

Решив, что внимания выделено достаточно, я направился дальше... Так... вот за этой дверью. Я открыл. Точно!

Она стояла у стеклянного шкафчика с инструментами, недовольно повернулась на скрип.

— Вот, — пробормотал я, — решил глянуть на те приличные условия... где мне резаться.

Она презрительно усмехнулась — ясно, она презирала все тут.

— Это, ты считаешь, приличные условия? — она огляделась. — Ну конечно — как для кого!

Она пожала плечом.

— А что, где-то есть более приличные условия? — поинтересовался я.

— Где?.. Да везде!

И тут мне не повезло! Но ее, как видно, эта тема задела.

— Да хоть вот здесь! — Она кивнула мне на стеклянный столик перед кожаным белым диваном, где лежал сияющий глянцевый журнал.

Я начал его листать... высокий стеклянный дворец... какие-то роскошные помещения... к сожалению, надписи под картинками были не русские и даже не английские — похоже, китайские.

— Так что это... какой-то отель?

— Да нет, почему же отель, — язвительно проговорила она. — Совсем наоборот — просто одна маленькая больничка.

— Больничка? — изумленно вскричал я. — Да в таком помещении и болеть как-то глупо!

— Это мы болеем. А они — лечатся!

— Понятно. — Я приуныл. — А это что за роскошный холл?

— Это, извиняюсь, не холл. Это палата — причем на одного!

— Да-а... — Я был совершенно поражен. — А это что за сказочное помещение?.. Мрамор, зеркала!

— Это?.. — она мельком глянула. — Морг!

— Ах! Так морг все-таки есть! — Я захохотал.

Но потом почтительно оборвал смех.

— И вы бывали... в этом дворце? — спросил я.

Она кивнула.

— С судна списали. Неприятность одна... стояли в Гонконге.

— Так вы еще и морячка?

— Я... много кто!

— А... скажите, пожалуйста... ваш начальник этот... хороший врач?

Я думал, что и тут она скажет пренебрежительно, но она внезапно посуровела:

— Если и остался хоть один еще врач у нас в стране, так это он.

— Ну, тогда-то я спокоен.

— Ты-то при чем здесь? — Она словно впервые увидела меня. — Просто Владимиру Дмитриевичу надоело тут без работы. На атомном полигоне главным хирургом был, в Афгане людей штопал, а тут — весь класс можно потерять.

— Ясно! Значит, для этого я и прибыл сюда?

— Для этого? — Она усмехнулась. — А ты будто не знаешь, для чего ты прибыл сюда? Святой, значит?

— Да, я святой.

— Ну, тогда пошли! — с какой-то даже угрозой проговорила она, скинула белый халат, оставшись в юбочке и футболке.

— Да я, собственно, только насчет операции зашел узнать, — смущенно лопотал я, следуя за нею.

Мартын, разумеется, не мог пропустить это зрелище, язвительно улыбнулся... Прощай, друг!

Мы стали спускаться по ступеням в монастырские катакомбы... Неужто сейчас предстоит рандеву с какими-то святыми мощами, проверка моей святости? Но становилось почему-то не прохладнее, а все жарче и жарче! На ходу она стянула через голову футболку, оставшись... без нее.

Она пихнула разбухшую деревянную дверь... и мы вошли в предбанник: деревянные скамейки, реечная обшивка, несколько дверей, манящих вглубь.

— Вот — можешь закутаться, если хочешь! — Она кинула мне плоско сложенную, слепленную крахмалом простыню.

“Ясно, — подумал я, ловя простыню. — Ни во что другое тут закутываться не принято”.

Мы вошли в сказочную парилку, сидели там, “закутавшись” в простыни, потом, стукнув другую дверь, вывалились в широкий бассейн — тут уже “кутаться” не удалось...

В бассейне этом был и водопад, вдруг обрушивающийся со стены, и мощная струя подводного массажа — она танцевала перед струею, упиралась в нее.

— Ну как? — усмехнулась она.

Потом она повела меня по какому-то коридору, неожиданно прохладному, щелкнула выключателем — и я обомлел: сверху донизу стены состояли из бочек. Неплохо монахи живут!

Закинув пальчиком прядь за ушко, она присела перед бочкой, из которой торчал толстый шланг, взяла его в губки, лукаво оглянулась, втянула щеки... Нацедила пятилитровую банку. Гуляем!

Потом мы оказались в ее келье — она открыла сверкающий бар.

— Так. Это уже серьезно... Джина, надеюсь, нет?

— Почему же нет? Есть.

— ...Тогда это конец.

Она куда-то уплыла, потом снова появилась.

— Это еще что! Раньше я работала администратором в гостинице на одного постояльца — его самого...

— Кого — самого?.. Бога, что ли?

— Ну, примерно. — Она усмехнулась. — В Венгрии это было, в маленьком городке, где он никогда и не бывал... да и навряд ли мог когда побывать. И тем не менее — тем не менее!.. Каждый день готовилась роскошная еда, в каждой комнате — подчеркиваю, в каждой — что ни день менялись цветы.

— А как ты в Венгрии-то оказалась?

— Это уже мои дела!

— А как вы... в гостинице этой... не беременели от этого... Зевса, с помощью цветов?

— Но-но!..

Она снова куда-то уплыла, потом вплыла, кутаясь в пушистую шубу.

— Ты знаешь, сколько она, нахалка, стоит?

— Меня это не интересует, увы!

— А вообще, отлично тогда было. Помню, в какой-то раз пересекала я границу, вдруг шум по вагону: шмон идет. Наверное, кто-то что-то стукнул. А у меня на одной руке четыре одинаковых золотых кольца. А в купе — слушай сюда — кроме меня еще три негра — такие элегантные, важные. “Ребята, — говорю, — выручай!” И надеваю каждому по кольцу. Она заулыбалась: “О — марьяж, марьяж!..” И вот — проходит шмон. Со мной абсолютно вежливо, даже чемодан не попросили открыть, зато трех моих женихов, с моими кольцами, поднимают и ведут. Гляжу — высаживают из вагона, заводят в здание... Ну, вообще! А через восемь минут отправка! Вбегаю в кабинет начальника таможни, верчу попкой: “Простите, пожалуйста, вышло недоразумение, но это мой муж, только что поженились, не успели записаться”. Майор усмехается: “Который из трех?” Я что-то такое лопочу, делаю глазки... Короче — муж мой встречает меня на вокзале, я лечу к нему в развевающейся дубленке, сзади три роскошных негра несут чемоданы.

— Как? — Я остолбенел. — У тебя и муж был?

— Почему же — “был”? — оскорбленно проговорила она. — Он и сейчас есть.

— А... ну да.

— Капитан! Иначе откуда, думаешь, все это? — Она дунула на шубку.

— А... Ну да!

— А кстати — один из негров тех потом королем стал, в одной африканской стране.

“Надеюсь — не в Танзании?” — встревоженно подумал я.

Кстати — о Танзании. Как там мои стихи? А мои любимые борзые?! Я зарыдал.

— Рабо-тать, рабо-тать! — Я стучал кулаком по столу. Вино в бокале морщилось.

— Ты голенький спишь или в трусиках?

— В пальто!

— Ну что, ты не понял еще, зачем ты сюда приехал?

— Нет.

— Тоже мне... Аполлон! — Она накинула халат.

— Да, я Аполлон... в смысле лиры.

Поднялся, пошел.

— Кстати, какая-то походка у тебя деревянная, — издевательски произнесла она.

— Да. Я железный человек, с деревянной походкой.

Вышел.

...Ясно, она думала — дряблый интеллигент, можно взять голыми руками (или ногами), но быть абсолютно дряблым в наше время как-то не получается... поскольку никто не помогает тебе, самому себе приходится быть и тренером, и менеджером, и даже, как в данном случае, — вышибалой.

Я рухнул на свою койку и заснул. Проснулся от прикосновения.

— Ну, подвинься!

— С какой это стати?! — горделиво проговорил я.

— А чего пепельницу рядом с кроватью поставил? Ведь ты вроде не куришь?

— А вдруг я во сне закурю?

— Да... предусмотрителен!

— Ой!.. Холодная!

— Да уж, такие конечности... Сама вздрагиваю, когда ночью прикасаюсь к себе. Поэтому сплю в шерстяных носках. Спать в варежках как-то не решаюсь... Кстати, спать в брюках тоже нехорошо.

— Ну ладно!

Стал аккуратно вешать брюки, загремели монеты из карманов.

— М-м-м! Золотой дождь? — усмехнулась она.

— А это у тебя что? Джин? А какой-нибудь закусочки нет?

— Ты сам — закусочка! — прохрипела она...

Утро пришло внезапно. Ну все — работать, работать!

Я кинулся к машинке, начал стучать.

— Созидай, Назидай, Сображай (с одним “о”), Покупай, Попрекай, Пресекай, Присягай...

Она, конечно, с упреком глядела на меня, но я, черт возьми, не мог остановиться.

— Сейчас, сейчас, — кивнул я ей. — Посягай, Заставляй, Застилай, Занимай!

Никак не мог остановиться. Она схватила свои шмотки, бросила взгляд:

— Как-то в профиль вы мне казались интересней.

Ушла и унесла свои дивные ноги. Это бывает.

— ...Загибай, Забегай, Запекай, Запевай, Запивай, Увлажняй, Усложняй, У... У... У... Ублажай, Угождай, Утверждай, Утепляй, Упадай, Укоряй, Укрепляй, Упрекай, Возникай, Намекай, Закипай, Закрепляй, Заряжай, Заражай, Насаждай, Нагревай, Нагнетай...

Очнулся я от дикого звона — увы, совсем не колокольного. Я поднял голову и смотрел, как в лучах радостного солнца булыжник проламывает стекло в оконце и вместе с острыми сверкающими кусками этого стекла летит прямо в мою голову. Я вежливо отстранился. Осколки красиво усыпали мой свитер, булыжник шваркнул сверху в машинку и, не повредив ее, отскочил и лег. К счастью, мягкий оказался булыжник! Я внимательно посмотрел на него: розоватый, с гранитными блестками, с одного бока впалый. Потом поглядел на окно. Булыжник — орудие пролетариата? Ничего себе — “утро нового дня”. Видно, верующие уже совсем недовольны тем, как мы тут решаем их проблемы. Я хотел было выглянуть в оконце, объясниться, но подумал: запросто может быть, что у них имеется и второй булыжник.

Я временно простился со своими верными псами и двинулся в сторону трапезной. Может быть, сегодня что-то обломится — ведь я же, как-никак, уже вписался в местный процесс — в качестве доказательства даже прихватил булыжник. С начальством у меня всегда устанавливаются, в конце концов, добрые отношения. Помню, с шефом с моего последнего места работы мы дошли до того, что я читал ему в рабочее время свои стихи и он бурно рыдал, утираясь ширинкой (ширинка — расшитый платок, укр.).

В трапезной, ожидая раздачи, сидели уединенно только двое: Мартын и моя новая знакомая Леся. Но разговор у них был не интимный, а, скорее, напряженный. Мартын сухо кивнул мне, а она даже не повернула ко мне головы, но тон ее изменился на почти угрожающий:

— ...пришел, раскинулся — давай, говорит! Я ему: “Сейчас, хорошенький мой!” Вышла, зашла к нашему лейтенанту Володеньке: “Володенька, — говорю, — разберись!”

Я прислушался: сюжет был явно не про меня, но угрожающая интонация явно предназначалась мне: смотри!

Лгала, придумывала, играла — но за всем этим маячило что-то четкое...

Мартын среагировал неожиданно — как бы искренне, от глубины возмущенной души, — но на самом деле тоже явно играя на меня:

— Как ты могла?! К тебе приходит мужик, одержимый нормальной человеческой похотью, а ты сдаешь его ментам!

В негодовании он даже привстал, откинул волосы со лба благородным жестом.

Ярый либерал, радикал... пока не начался рабочий день.

Тут мое внимание отвлекли еще двое — братья-близнецы, как-то в первый день я на них внимания не обратил, а напрасно. Зато потом полюбил. Они были абсолютно неразличимы, но один из них был главным инженером данного заведения, а другой — его заместителем. И как после я узнал, вся их деятельность заключалась в том, что один из них совершал какое-то крупное хищение, а другой его возмущенно разоблачал. После — наоборот. Бим и Бом.

Например, вдруг наутро выяснялось, что один из них ночью открыл ворота нашего храма, и в них под покровом тьмы въехала какая-то компания на трех машинах — и с помощью бредня они тщательно пробрели имеющийся на нашей территории пруд с недавно впущенными туда зеркальными карпами. Наутро, когда это выяснилось (карпы не пожаловали на завтрак), возмущению одного из них (кажется, Бима?) не было предела:

— Как ты мог это сделать, Андрей?!

Один театрально бьет, другой театрально падает. Потом все наоборот. Но сейчас у них был момент замирения — они мирно и даже любовно беседовали.

Я подсел к Мартыну — все-таки самый близкий мне человек.

Сейчас наигранное его возмущение по отношению к неадекватному поступку Леси как бы прошло и сменилось опять же наигранным как бы восхищением по поводу найденной в какой-то гробнице рукописи какого-то Евтихия Паленого, XVI век.

— Какая свежесть! Какая глубина! — он откидывал голову, снова играя на меня.

Леся равнодушно зевала — ее подобные разговоры, как она бы сказала, не факали. Бим и Бом бодрыми, выспавшимися глазами поглядывали вокруг: что бы такое еще украсть?

Ну, это все понятно: сольный номер Мартына предназначался исключительно для меня — для этого он меня и привез.

Я смотрел на него. Да, вся трагедия таких людей в неосуществимости их желания: сочетать неординарность личности с предельно ординарным, надежным существованием.

Будучи кинорежиссерами, они обычно ставят фильмы о скором и неизбежном конце света — но при этом напряженно следят, чтобы их не забыли выдвинуть в местком.

— Слушай! — Я решительно подступил к нему (ибо своей любимой игрой он может заниматься до бесконечности). — Ты с шефом не говорил насчет меня? Вовсю уже тружусь, наплодил борзых... но не могу же я, даже в монастыре, святым духом питаться?!

Он оценивающе, изумленно смотрел на меня, как бы открывая новые бездны падения (впрочем, это уже было!).

— Да-а... а ты шустрый мальчик! — процедил он. Что он имел в виду — то ли мою безудержную тягу к наживе, то ли некоторые ночные нюансы... Неважно! Главное — ему показать, что он знает все, видит насквозь. Ну ладно! Я шустрый, он благородный... С этим ясно.

— Ну так как... говорил или нет? — Я понял, что его надо загонять в угол, как курицу в сарае.

Он долго снисходительно смотрел на меня.

— Ну так как?! — тупо повторил я.

— Разумеется, я говорил с шефом...

— Обо мне?

— Ну, прямо так о тебе мы не говорили... В основном мы касались некоторых более тонких проблем! Но я дал ему понять!..

Решив, видимо, что и так уже сказал достаточно, он поднялся и встал в очередь за Бимом и Бомом.

— Так что же мне — с голоду подыхать?!

Он только отмахнулся — погоди, мол, со своей ерундой, со своими низменными проблемами!

Тут вдруг дверь в трапезную распахнулась, и вошел Сам.

Все буквально обомлели. По степени обомления я понял, что явление Самого в общую трапезную — явление небывалое: видно, действительно нечто меняется в воздухе, раз так!

Он бодро и оживленно поздоровался со всеми и демократично встал вторым.

— Скажите, — я подошел к нему, — мне стоять в очереди али нет? Дадут мне тут подхарчиться — али как?!

— Ну уж эти вопросы я не решаю! — Он сокрушенно развел руками. Мол, если уж я и такие вопросы буду решать, то где же брать время для серьезных дел?

— Так к кому же мне? — голод разжигал меня.

— Ну уж... не знаю. — Он беспомощно огляделся. — Узнайте где-нибудь...

— Хорошо.

— Стыдитесь, — стыдливо шептал мне Мартын. — Умерьте свой чрезмерный аппетит, хотя бы на людях!

После этого Мартын, отодвинув Бома еще на одну позицию, непринужденно встал рядом с Ездуновым и стал вдохновенно рассказывать о рукописи Евтихия Паленого, который, оказывается, когда-то умерщвлял свою плоть в этом монастыре (примерно как я!).

Я подивился глупости Мартына — зачем он рассказывает такое Ездунову? — Но, к удивлению моему, Ездунов слушал очень внимательно, переспрашивал трудное, а самое трудное даже записывал в тетрадку.

Они покушали, потом мирно закурили. Пьянея от дерзости, Мартын говорил ему “ты”.

Ездунов благодушно улыбался — но взгляд его неотрывно следил за телеэкраном. Тут было оборудовано такое телевидение наоборот: обычно народ смотрит по телевизору своих властителей, а тут наоборот — властители могли смотреть на народ, столпившийся у ворот.

Толпа как-то нехорошо гудела, и булыжники — уже знакомые вкратце мне — помелькивали кой у кого в руках. Отчасти оно и понятно: если бы по своему телевизору они увидели бы “монахов”, весьма обильно трапезничающих здесь, — это вряд ли бы их настроило на добродушный лад.

Ездунов посмотрел на экран, потом перевел взгляд на булыжник, лежащий на столе передо мной (но, к сожалению, несъедобный), потом вдруг перекинул взгляд на вошедшего в зал слегка опухшего после сна доктора Гридина.

— Вот вы бы, два хулигана, — добродушно проговорил Ездунов, почему-то объединяя нас вместе, — взяли бы да вышли туда — чтоб народ мог увидеть, в конце концов, что тут тоже нормальные люди живут, не с рогами на голове!

В голосе Ездунова звучал даже укор — как это мы, проживая здесь, не догадались сделать этого раньше, неужели по-прежнему все надо решать ему одному?!

— Конечно, некоторым уютнее за каменной стеной! — сардонически произнес Мартын, явно выставляя меня (хотя я был за каменной стеной всего сутки).

Но это было неважно. Машина работала.

Застигнутый врасплох Гридин стоял и неподвижно смотрел на Ездунова. Тот спокойно выдержал его взгляд.

— Мне тоже, кажется, предлагается идти? — проговорил наконец Гридин.

— Это дело вашей совести, — неумолимо произнес Ездунов (но почему же не его, ездуновской? Почему-то уверенно предполагалось, что уж с его-то, ездуновской, совестью все в порядке!).

— А как вы думаете — я не понадоблюсь тут как врач? — язвительно спросил Гридин.

— Врач вы — только во-вторых! — сказал Ездунов. Да, он умеет произносить фразы.

— А скажите, мне... можно не возвращаться? — вежливо поинтересовался хирург.

— Мы, — шеф сделал явный нажим на “мы”, — никого не удерживаем!

Надо отдать Гридину должное — после этого он не стал лихорадочно рваться к стойке, вырывать, требовать куски, якобы “на дорожку”. Он повернулся и вышел. Я вышел за ним.

Уходя, я с изумлением услышал, как мой Мартын мерно читал Ездунову куски из Священного Писания... К чему это бесполезное занятие?

— Овечью шкуру примеряют! — Гридин, покуривая за дверью, кивнул туда.

— Ну что? Уходим? — сказал я. — Или... боязно?

— Пока что я ничего еще не боялся, — сказал Гридин.

— А что, вообще, — страшно отсюда выходить? — вскользь поинтересовался я.

— Что значит — “страшно”? — усмехнулся Гридин. — Не пойдем же мы на рожон, как бы они этого ни хотели. Хватит одного булыжника с тебя — не все так удачно падают. Мне твой кумпол чинить — хотя я и хирург — никакого особого желания нету.

— А за свой кумпол вы не боитесь?

— За свой нет, — сухо ответил он. — Потому что я ничего такого не сделал, за что бы им можно было меня не любить. Скорее — наоборот. А вот за тебя как-то неспокоен. Так что пойдем другим путем. Что-нибудь теплое хочешь надеть?

— Все на мне!

— Ну, тогда пошли.

Мы спустились в уже знакомые (приятно знакомые мне!) катакомбы. Я обрадовался: блестящая мысль — отсидеть это смутное время в сауне, но мы молча миновали ее. Гридин, похоже, был, в отличие от меня, человек решительный и крутой.

Мы миновали холодный винно-бочечный коридор — я игриво поглядывал на Гридина, но тот никак не реагировал, сосредоточенно шел.

— Эти его игры с дефицитом: прикормить — отказать — мне вот уже где сидят! — Гридин мрачно провел рукой по горлу. — Прекрасно знает ведь, чтó меня здесь удерживает, так нет — зачем-то эти детские игры с лишением завтрака?!

— А что же вас здесь удерживает? (Совсем мокрое пошло подземелье).

— Ты... здесь меня удерживаешь! — повернувшись, резко ответил он.

— Я?!

— Ты! Завтра будем тебя потрошить.

— А, да!

— Да и тебе хватит гарцевать... знаешь ведь уже, что значит ущемление грыжи — пробовал уже?

О да! Это было в Москве — в разгар игривого разговора на улице вдруг зажало внизу, глаза закрыло плотным туманом. И так, в этом тумане, я шел, скрючившись, держась за живот, пока не увидел вдруг в абсолютно сплошном тумане сияющий красный крест — и только на него уже и брел, очень долго.

О да!

— Вообще-то, конечно... можете здесь квалификацию потерять, — деликатно проговорил я. — Народ здесь все больше здоровый, крепкий. Для поддержания квалификации не лучшее место.

— А ты думаешь, я добровольно сюда попал?

— А нет? Я думал...

— Да нет уж — избави бог! — Гридин сверкнул во тьме очками. — Как только узнал он, что я за врач — а врач я, не буду греха таить, неплохой, — так в буквальном смысле охота на меня началась. Загоняли сюда, как волка, — и, как волка, соответственно, травили во всех прочих местах. Я поклялся себе, что это последнее место будет, куда я пойду, и так и сделали: действительно последнее!

— Как же это так?! — Я споткнулся.

— Обычно — как все они делают: дожимают до конца. На предпоследнем месте, где я работал, — самая хламная, наверное, больница на всем свете... врачей нормальных нет... Может, хоть тут, думаю, в покое оставят меня?.. Но — нет! Не такие тут люди, чтобы своих замыслов до конца не доводить! Уж казалось бы — за что зацепиться? В больнице той врачи пили — не просыхали, с медсестрами жили, больных обворовывали — полный распад. И, казалось бы, я на общем фоне чистым ангелом был. Так нет же — придумали! Сказал я в сердцах старушке одной: выброси это наше дерьмо, скажи детям своим, чтоб венгерский препарат принесли. И что ж думаешь — в тот же день заявление от той старушки, написанное удивительно складно: “Порочит советский строй, пропагандирует западную медицину”. Казалось бы, в наши времена место таким заявлениям в мусорной корзине. Если бы был нормальный коллектив, то посмеялись бы все вместе, поставили бы этой старушке клизму и разошлись. Но откуда у нас быть нормальным коллективам? Единогласно — собрали собрание и единогласно проголосовали: меня уволить! С гневным возмущением выступали — и пожилые, и молодые. А рука — все та же, по локоть все та же рука видна! Так и осталось одно — сюда идти. Приняли как блудного сына... Оказали доверие. Да они еще не такие комбинации проделывают! Это только так... легкая разминка.

Мне стало вдруг казаться, что из этого подземелья не выберемся никогда.

— Куда идем-то? — испугался я.

Меня больше всего пугало то, что коридор, тускло освещенный, почти что темный, все поднимался и поднимался куда-то вверх... Как это может быть — под землей? Потеря чувства реальности происходит гораздо быстрей, чем мы думаем, — как только исчезают знакомые и понятные ориентиры. Что это? Куда идем? Можно ли это понимать в том смысле, что я пошел в гору? Навряд ли!

Потом мы уже лезли через какой-то земляной лаз — впереди, однако, маячил просвет, а ведь для нашего человека самое важное, чтобы маячило что-то впереди, — неважно, что у него по бокам.

Мы вывалились на какой-то холм — под обрывом змеилась река, другой скат медленно шел к монастырю, который был виден отсюда как на ладони. Отсюда он казался великолепным, чистым, возвышенным, средоточием всего светлого на земле и в небе.

Но эти неспокойные верующие продолжали окружать его, отсюда они походили на мух, облепивших праздничный торт.

Вдруг мы увидели, что по пологой длинной дороге к монастырю медленно движется колонна черных “волг”.

Гридин пристально вгляделся.

— Церковные генералы пожаловали! — процедил он.

Кортеж приблизился к монастырю. Вдруг с черными фигурками что-то произошло... они словно сделались короче... Сразу все, несколько тысяч, встали на колени? Точно!

— Кстати, — глядя туда, проговорил Гридин, — лет двадцать назад, когда верующие вот так же вот забузили перед монастырем, их значительно проще на колени поставили: дали пулеметную очередь над головами — с ходу все на колени попадали.

— Вы как будто одобряете те действия! — проговорил я.

Гридин, не отвечая, только досадливо махнул рукой. Мы пошли по косогору, время от времени оглядываясь на монастырь.

Кортеж долго стоял перед воротами — потом мы увидели, что он развернулся и двинулся обратно.

— Не принял их! Ну и дуб! — крякнул Гридин.

Мы стали спускаться в поселок — удивительно неказистый, а впрочем, обычный: дома сколочены из каких-то обломков... вот дом, целиком сбитый из обшарпанных дверей! Да, быстро же я позабыл обычную жизнь — всего за день! Каково же помнить ее тем, кто много уже лет проводит за стенами. Я вспомнил тамошнюю неброскую солидность, стоившую явно недешево. Да — контраст вопиющий!

— Ты не представляешь, какое иезуитство кругом идет! — говорил Гридин. — Нельзя, например, в обычной городской больнице называть больному то лекарство, которое действительно может ему помочь. Можно называть только абсолютно бесполезное или даже вредное!

— Как же это?.. А как же лечить?

— А это у нас абсолютно неглавным считается, — усмехнулся он. — Главное — соблюсти! А то вдруг назовешь какое-то стоящее лекарство, бабка сунется за ним в аптеку — а оно заграничное, стоит немало, да еще с приплатой, из-под полы. Она озвереет — и к начмеду: “Что ваши творят? У нас бесплатное лечение в стране али нет?” Вот что самым главным считается! А что помрет ее дед — это уже неважно. Главное — чтобы умер как советский человек! Вот что ценится! Лежал у меня один: и операцию ему практиканты сделали плохо, переделывать надо, и ослеп уже совсем на старости лет, и дочка не приходит к нему, и положили на сквозняк в коридоре, воспаление легких схватил. Казалось бы — чему радоваться? Ан нет! Принес я ему приемничек свой с наушниками, надел — пусть, думаю, послушает, как мир живет. И вдруг — иду и вижу, что слушает он приемник и слезы катятся из закрытых глаз. “Что с вами, Федор Кузьмич? — спрашиваю его. — Что-то неприятное?” — “Да, — всхлипнул, — просто слушать не могу, сердце разрывается — как эти американцы плохо живут!” Вот так! И попробуй я ему заикнуться!.. Может, это и ничего — только лечить в таких условиях невозможно.

Он умолк. Мы шли по поселку... Ледяное солнце, ветер рябил лужи.

Вскоре мы углубились в пеструю толпу.

Что у нас может служить центром оживленной жизни? Ну, ясное дело, только одно — пивной ларек!

Объектом всеобщего внимания был шут — растрепанный парень с блестящим взглядом, в пестрых пижамных брюках из-под пальто.

— Пальто у тебя, Микола, славное! — говорил заводила из толпы. — Только вот маленькое больно. У школьника, что ли, его отнял?

— Да нет, то историческое наше пальто! — говорил Николай. — Тут у нас на отделении один мужик умирал и перед смертью приказал жене: ты пальто мое не уноси, здесь оставь. Пусть ребята за пивом бегают в нем. Если унесешь — с того света за ним приду. Так вот оно! — Николай повертелся, демонстрируя модель.

Тут глаза его столкнулись с тяжелым взглядом Гридина из-за выпуклых очков.

— Кто такой был Ганнибал? — глядя в сторону Гридина, но как бы его не замечая, с вызовом произнес Никола. — Тот, который всех...

Гридин подошел к нему, молча вырвал у него из пальцев пивную кружку, поставил на залитый пивом прилавок.

— Иди в палату! — резко сказал Гридин.

— А что там делать, Владимир Дмитриевич?

— Иди в палату!

— А что там делать теперь, Владимир Дмитриевич? Все больные разбежались — кто домой, кто по бабам. Мы бесхозные теперь. Свобода! Санитарки хахалей потчуют, санитары все пьяные в сиську, столовая на ремонте — сухим пайком выдают, да и его воруют. Доктор Мейлахс чаще раза в неделю к нам не ходит, да и что возьмешь с него — восьмой десяток уже! — Николай дерзко посмотрел на Гридина и с вызовом снова взял с прилавка свою кружку.

Гридин подошел, в упор смотрел на него, потом резко толкнул его в грудь. Пиво хлестнуло из кружки прямо на историческое пальто.

— Больно много берете на себя, Владимир Дмитрич! — побледнев, проговорил Николай.

— Обнаглели там у себя!

Да, наша “вылазка из крепости” явно не увенчалась успехом — да и могла ли она им увенчаться?

— Ну уж... как-то вы... чересчур! — Я повернулся к Гридину.

— А ты иди в монастырь! — резко сказал мне он. — Хоть ты и ни там не нужен, ни здесь!

Николай заплакал. Я вдруг почувствовал к нему острейший прилив любви — любви одного изгоя к другому.

“Да, никогда мне ни с кем не соединиться!” — вдруг понял я на этом ветру, выбивающем слезы.

— Пойдем, Микола, отсюда! — Я взял его за локоть, повел.

Тут, кстати, я вспомнил, что окончил специальность “Штепселя” — так что тоже не бессмысленный человек, — и мы с Николаем неплохо провели время в поселке: врезали два замка, вмазали два выключателя. Потом я ехал в каком-то вагоне, радостно хохотал, всех тормошил.

Выходя, дал вагоновожатому пять рублей...

— Дед, а дед! Тет-а-тет?

Потом я сидел, скорчившись, на каком-то пустыре, и единственное, чего я мог хотеть, чтобы перед глазами моими расцвел красный крест на белой машине... и он появился.

Потом я снова оказался в моей келье: целительные уколы мне помогли. Внезапно я увидел мою машинку, смиренно дожидающуюся меня на столе, — словно и не ждал ее здесь увидеть. Поцеловал.

За дверьми был уже привычный грохот: Бим бегал за проворовавшимся Бомом с ружьем, крича: “Я убью этого негодяя!” Не желая иметь с ними ничего общего, я принес сюда из магазина рыбку толстолобика, чтобы после работы его съесть.

— Ну все! Чайку — и к станку! — Я поставил казенный чайник на газ.

Еще я взял из-под телефона справочник с номерами всех находящихся здесь, нашел ее телефон — и тщательно вымарал. Ну все — теперь все в порядке. Я сел за машинку.

— Воспаряй, Испаряй, Начинай, Начиняй, Расчиняй, Починяй...

Танзания!

Там занял я!

Потом я уже немножко отдыхал, развлекал сам себя как мог:

— Нали-вай! На толстолобика на-падай!

Раздался стук в дверь.

— Нельзя! — выкрикнул я.

Но дверь открылась.

Вошла она.

— Ну что? — Я через плечо повернулся к ней. — Не ожидала, что я снова здесь окажусь? В обморок не падаешь?

— Меня так легко в обморок не повалишь! — усмехнулась она.

Я долго смотрел на нее.

— Не пойму — с кем ты тут?.. с Ездуновым, что ли?

— Да нет... Этот один только раз посетил мою келью, и то стал страстно говорить, что слишком много, кажется, пьет — не знаю ли я, как бросить... На что я горячо прошептала ему: “Вы знаете — я сама спиваюсь!” И все. Вот Петрович — тот время от времени врывается в мою келью, пытается повалить, шепчет: “С-с-с-сладкая, с-с-с-ладкая!”

— Надеюсь, безуспешно?

— А тебе-то что? — осведомилась она.

— Но уж, думаю — не с Мартыном же ты?

— Да уж лучше с гипсовым пионером часок провести! — сказала она.

Тут снова раздался стук. Что за нашествие?

Вошел Мартын — но, увидев Лесю, картинно застыл, откинул длинный шарф, свисавший со свитера, через плечо. Как бы философ, настроившийся на глубокий, сокровенный труд и вдруг увидевший на страницах своей рукописи лягушку, притом, естественно, голую.

— Ну, слушаю тебя... говори, — повернулся я к нему.

— Да нет — ну зачем же? — усмехнулся он. — Надеюсь, мы найдем для наших бесед другое место... и... другое время! — Он обжег взглядом гостью.

Я вдруг вспомнил, где раньше видел его! Я заезжал по делам в один дом отдыха и там видел его — уже тогда он меня просто поразил: закинув шарф, а также ногу на ногу, он сидел у телефона и высокомерно чеканил в трубку:

— Нет... нет... я сказал вам — нет!.. В ближайшие полтора года я буду заниматься лишь письмами Одоевского! Всё!

“Интересно, — еще подумал я, — когда сам Одоевский писал свои письма, имел ли он хотя бы наполовину столь горделивый вид?”

— Кстати! — Мартын картинно застыл на пороге. — Тут мы недавно проводили рейтинг, среди своих, и — должен тебя огорчить — ты на предпоследнем месте!

— Ой! А на последнее нельзя перейти?! — горячо и искренне воскликнул я.

— Видимо, к этому и придет! — проговорил он и вышел.

Да... типичный посредник. Как только видит, что людей тянет друг к другу, обязательно должен вклиниться между ними, и не просто вклиниться, а доказать, что он для них важней, чем они сами — но, чтобы самому никогда ничего не делать. И ведь таких у нас — девяносто процентов, поэтому ничего у нас и не происходит.

— Ну все... пошли! — поднимаясь, произнесла Леся.

— Куда?! — Я ухватился за стол.

— На операцию.

— Как?!

— Так. Дмитрич уже готов. Ты думал — он такое же трепло, как ты?

— Нет, конечно нет... А можно хоть толстолобика с собой взять — подкрепиться во время операции?

— Нет.

Я тяжело вздохнул. Мы вышли.

— А скажи честно... Гридин — хороший хирург? — не удержался я.

— Представь себе! В палатке, посреди боя, зашивал людей. Велит ассистентам своим заткнуть пальцами дыры, какие можно, и начинает зашивать первую, распевая и матерясь. Так что с твоей уж грыжей справится как-нибудь!

Он ждал меня в операционной, задрав руки в перчатках.

— Раздеться! Лечь!

Я улегся.

— Эх! — надавливая на живот, глухо, из-под маски, проговорил он. — Не все складно! Надо бы тебе пару дней не есть.

— А я и не ел!

— Ну да? Так что же, выходит, так тебя и не поставили на табельное довольствие? — Гридин произносил это абсолютно автоматически, явно заговаривая зубы, сам в это время чем-то брякая.

“Да, вот так вот и не поставили! — подумал я. — Получается, что свою душу я дьяволу даже не продал — а просто подарил!”

Потом вдруг быстро задвигалась Леся, кожу мою стало дико щипать — видно, обмалевала меня йодом. Потом она вдруг пригнулась, и через четыре слоя марли нежно поцеловала меня. Что за публичные демонстрации?

Гридин вдруг приблизился к ней и что-то отрывисто шепнул ей на ухо. Честно, я встревожился! Что за тайны от меня?

Потом мне был всажен толстый укол, пошло отвердение живота, хрусткое разрезание... Я уже настроился на долгий стоицизм, терпение, молчание с прикушенной губой, полуотключку сознания — но тут вдруг грохнула дверь и в операционную ворвался Мартын... Ну конечно же — как же без него?! Щеки его алели, очки запотели, шарф, как блевотина, свисал до земли. Он явно переживал нечто большее, чем я, скромно лежащий на столе.

— Заостряя... пропустили! — прерывисто дыша, выкрикнул он.

— Какого Заостряя? — с трудом выныривая из тумана, шевеля затвердевшими губами, произнес я.

— Что значит — какого? — Он с недоумением уставился на меня. — Нашего!

Мне, конечно, было жутко неловко, что я не могу вскочить со стола и броситься с ним в пляс.

— Ах, Заостряя! — хоть и в разрезанном виде, я пытался поддерживать разговор. — А... остальных?

— Ты что же — хочешь сразу все? — Он презрительно глянул на меня. — Так не бывает! Хорошо — хоть Заостряя пропустили! Важный симптом!

...Что значит — “пропустили”? Не думаю, чтобы Мартын ходил с Заостряем наверх. Сам же он — раньше не пропускал, а теперь — пропустил! Но стоит ли так ликовать?! Не изображает ли он специально, что якобы что-то произошло, хотя на самом деле — абсолютно ничего? Не за это ли ему и платят, чтобы он изображал, а мне ничего не платят, потому что плохо изображаю? — смутные, сбивчивые мысли шли в голове...

— Впрочем, тебе, я вижу, не до перемен в обществе! — глянув на меня, высокомерно проговорил он.

...Да уж — не до перемен! Но сквозь стекла был слышен рев толпы. Может, хоть раненого пощадят?

— Тогда, по случаю столь важного момента, я прочту Псалом сорок пятый! — важно произнес Мартын.

И тут он хотел показать, что парит над всеми, осеняет всех!

— Вон отсюда! — рявкнул Дмитрич.

Оскорбленно откинув голову, метя шарфом пол, Мартын ушел.

Потом откуда-то сверху — через вентиляцию, что ли? — в мое уплывающее сознание стал входить равномерно бубнящий голос Мартына:

— Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, воздымаются воды их, трясутся горы от волнения их. Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего. Бог посреди его; он не поколеблется: Бог поможет ему с раннего утра!

— Шефа просвещает! — услышал я голос Гридина.

...Потом, на третий день после операции она вошла в мою одноместную палату (тут только одноместные, как в Гонконге!) и ласково проговорила:

— Там этот... Мартын к тебе пришел... пропустить?

После операции было блаженное, умиротворенное состояние... я кивнул. Она нажала кнопку “Вызов”, потом вдруг неожиданно откинула одеяло и прилегла ко мне!

Вошел Мартын и с некоторым недоумением уставился на вторую голову на моей подушке, я и сам, честно, смотрел бы на нее с недоумением, но в данной ситуации это казалось бы притворством — хотя я искренне ничего не понимал!

— Ах! — как бы испугавшись Мартына, вдруг воскликнула Леся, вскочила и, зардевшись, умчалась.

Что еще за комедия?

— Ты, я вижу, неплохо уже себя чувствуешь! — добродушно проговорил Мартын.

“Да как сказать?” — подумал я, но ничего не сказал. После того, как меня вернули к жизни, стоит ли волноваться по мелочам?

— Ну, а ты как? — сочувственно спросил я. — Как сам-то думаешь?.. Есть хоть какой смысл... в твоей деятельности?

— Если хоть на миллиметр... хоть на миллиметр, — голос его сорвался, — удастся сдвинуть мир в сторону благодати... — он сглотнул, — я уже буду считать, что прожил не зря!

Мы проникновенно помолчали, и он ушел.

Загадочное поведение нашей операционной сестры стало для меня более-менее проясняться на следующий день, когда ко мне в палату вдруг резко вошел Гридин, долго смотрел на меня сквозь окуляры, потом сказал:

— Да! Удивительно... И когда только ты успел! Уже, оказывается, трехмесячный срок у нее! Удивительно! — Он покачал головой.

Да — действительно удивительно, особенно если учесть, что я здесь появился четыре дня назад! Да — замечательные люди тут живут! Поэтому понятно, что энтузиазм широких масс по отношению к живущим здесь стремительно нарастал: новый булыжник со звоном влетел уже и сюда, в медицинскую часть!

Дальнейшие события носили драматический характер — Гридин время от времени заходил ко мне и рассказывал... Бравый Петрович, не выдержав подрыва устоев, взлетел на стену, где случайно с тридцать седьмого года сохранился пулемет, и дал низкую очередь над головами осаждающей толпы — все в ужасе попадали на колени. Правда, поступок Петровича получил самое суровое осуждение — сам Ездунов вызвал его на ковер и строго корил.

Потом вдруг произошла новая неожиданность, вызвавшая новый взрыв эмоций у верующих, — но в этот раз взрыв уже положительный: вдруг воссиял образ Богоматери, находящийся в монастыре с восемнадцатого века и в последнее время очень тусклый. Как объяснил мне насмешливый Гридин, воссиял образ отнюдь неспроста: несколько часов подряд повинный Петрович натирал оклад толченым кирпичом и рукавом своей грубой шинели. Воссиял! Волнения за стеной все усиливались, ворота трещали.

— Будут народ запускать — ждут только, когда попы приедут! — сообщил Гридин в воскресное утро.

И вот меня поднял с кровати колокольный звон. Я прихромал к окну — звонил все тот же неугомонный Петрович.

Во двор въезжал кортеж машин, из них, расправляя богатые ризы, торжественно вылезали церковные чины. Впереди, сияя регалиями, шел сам патриарх Аверьян. Хлебом-солью их почему-то встречали Бим и Бом — выглядевшие по этому случаю вполне прилично. За ризами хлынула толпа верующих. Мартын крутился в самом водовороте, христосовался со всеми подряд, сиял — то был день, для которого он жил!

Гости поднимались уже на обитый бархатом помост — тут всех встречал с широко распахнутыми объятиями сам Ездунов. Как и все прочие, он крестился. Потом уверенно басил по бумажке в микрофон:

— Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебались земля и горы...

Так вот для чего были душеспасительные беседы с моим другом!

Грянуло грозное церковное пение — сначала Петрович и несколько военных, потом и вся толпа рухнула на колени. Ну вот, и опять их поставили на колени — на этот раз обошлось даже без пулеметов!

К несчастью, я опуститься на колени никак не мог — разойдется шов! Но ходить — мог. В смысле — уйти.

Я хромал по коридору, потом все-таки не удержался и зашел к ней: она стояла на коленях, но при этом красила губы, глядясь в поставленное на столик зеркальце.

— Все, я ухожу, — сказал я.

Она не прореагировала.

— Противно! — через некоторое время как бы сама себе сказала она.

— Что — “противно”? — взвился я.

— Противно... когда ты вылезаешь... как червячок из скушанного яблочка.

Я оскорбился.

— Да, кстати, — проговорил я, — хотелось бы узнать, кто отец якобы моего ребенка?

Она молчала.

— Хирург?

— На фиг я ему нужна! — с болью проговорила она.

— Но тогда кто же?

Она молчала.

— Так ты что же... Дева Мария?

Она не отвечала.

— Ну что — остаешься? — потеряв уже терпение, проговорил я.

— А что, разве надо куда-то уходить? — не оборачиваясь, холодно осведомилась она.

— Да, я считаю — нужно отсюда уходить!

— И что же — предлагаешь руку и сердце? — она слегка обернулась.

— Вон... гляди, — уходя все-таки от прямого ответа, я кивнул на оконце. — Вон, видишь — там орел летит... или коршун?

— Кобчик! — глянув в оконце, усмехнулась она.

— Ну, если он тебя унесет... будешь хоть махать, вместе с ним?

— Подмахивать, — хмуро сказала она.

Оскорбившись, я вышел.

Я хромал через двор — один прямой среди коленопреклоненных, и именно на меня устремился сочный глас Ездунова — все оборачивались:

— ...Нашлись даже некоторые недобросовестные люди, распускавшие слухи, что у нас тут царская охота, стая борзых! — Ездунов гулко захохотал, его поддержали. — Некоторые определенного сорта руки распространяли даже списки с кличками борзых! Вот эти списки. — Голос его зазвенел. — Теперь вы сами видите, есть ли у нас борзые. Вот как мы поступим с этим пасквилем! — Он с хрустом разорвал листы... хорошая бумага... Ну что же — и я на что-то сгодился.

Я вышел. На спуске с холма меня обогнал кортеж и просветленная толпа, прущая за ним. Все отлично!

Я приехал в аэропорт, чтобы умчаться отсюда подальше, но оказалось, без денег не летают.

Неожиданно в толпе возле буфета я встретил своего друга Миколу — он с ходу заговорил о своем, словно мы и не расставались:

И я устроился в аэропорту в кочегарку. Работать в аэропорту великолепно: ощущение вечного движенья без какого-либо реального сдвига — то, что все мы любим.

Многие промелькнули тут. Вот подъехали две огромные машины, из них вышли Ездунов и патриарх Аверьян, бурно расцеловались и плечом к плечу двинулись к трапу. Как я знал из газет, они летели на всемирную конференцию по бездомным, происходящую в парижском дворце Пале-Рояль. Что они шли плечом к плечу — это не совсем точно: меж ними, конечно же, шел Мартын, как бы переводя слова одного другому и — наоборот. Ясно было, что без него вся эта затея обречена на провал. Возле трапа, однако, Ездунов и Аверьян действительно сомкнулись плечами и вытеснили Мартына — но тот умело сделал вид, что так и было задумано, и тайком (хоть это видел весь аэропорт) перекрестил двух своих неразумных учеников...

Естественно, он разыскал меня — как же без этого?

— Ну, поздравляю, друже! — ликовал он. — Безоговорочно — рожать только в воду, без разговоров!

— Кого рожать-то? — хмуро осведомился я.

— Ты что, не знаешь, что у тебя будет сын?! — воскликнул он.

Да, интересно — почему он так возбудился от этой абсолютно фальшивой ее легенды? Неужто у него аппетит только на туфту, только на искусственное, на муляжи — а ничего настоящего, живого он так никогда не видел и не вкушал? Наверное, дело в том, что живое-то как раз склеивать не нужно, склеится и само — без посредников, поэтому он так любит склеивать фальшивое — тут он необходим!

...Да, от рождения своего сына он навряд ли пришел бы в такой восторг! Но на то он и посредник — возбуждает его лишь чужое.

— И от кого же мой сын? — спросил я.

Он принял позу.

— Слушай... не порть высоких понятий мелкой суетой! — отчеканил он... Фраза-красавец! Да, ради такой фразы он не пожалеет и жизни (особенно чужой!).

— Слушай... а к чертовой матери ты не вхож? — поинтересовался я.

...Через три дня я получил аванс, купил пива, пирожков с саго, потом пошел к телефону-автомату и позвонил ей.

— Привет, — проговорил я.

— Привет, — как-то отрывисто ответила она. — Сейчас — только выключу газ.

— Чай пьешь?

— Да нет, хотела отравиться... Ну, так. Слушаю тебя.

— Пирожков хочешь?

— С чем?

— С саго!

— М-м-м! — сладострастно промычала она. — Ну и что — весь в ожидании?

— Ну — весь не весь... но частично — да!

— Сейчас еду.

“Только бы без посредников!” — подумал я.

Через полчаса она вошла в мою комнату, и мы, не теряя времени, накинулись на еду, покончив с едой, накинулись на пиво, покончив с пивом, накинулись друг на друга, покончив друг с другом, кинулись на газеты: ведь интересно, что в мире — две недели прошло!

Потом я ушел в свою кочегарку — она осталась. Когда я пришел с ночной смены, в койке лежал какой-то человечек удивительного, не здешнего оттенка.

— Массаж! — деловито проговорила она. — Сеанс — десять рублей!

— Надо же какой... прямо шоколадный! — Я ревниво поглядел на него.

— Съедим! — Она щелкнула зубами.

Потом я встречал шоколадных все больше, потом вдруг в разгар ночной смены она пришла в кочегарку вдвоем с сумкой — прощаться.

— Ну скажи, только честно, — ты хоть немного еще любишь меня? — куражилась она.

Я молчал. Прикрыв глаза, прикусив губу, она дернулась к топке, но как бы удержалась. Я сидел неподвижно. “Саламандра танцует в огне” — вспомнил я фразу из старой книги. Замелькали вверх по лестнице ноги — она исчезла.

Впрочем, кого не встретишь в аэропорту! Встретил я и ее. Дело было так: накануне меня вдруг разыскал большой литературный генерал, зашел в кочегарку: “Возьми корку хлеба от меня — и запиши там у себя в мемуарах”. Я записал.

На следующий день в аэропорт прибыл настоящий генерал — с кортежем мотоциклистов, с эскортом, весь в лампасах и аксельбантах. Рядом с генералом шла она. Не знаю, стала ли она военной, — не пойму, но плащ у нее был с большими алыми отворотами, а-ля Тухачевский. Я скромно стоял в толпе, в своей незаметной форме старшего кочегара. Она вдруг оказалась рядом, прильнув, зашептала:

— Это все так, ерунда... Просто — генерал этот пишет детские басни, а у меня есть знакомые в журнале “Уголек”, поэтому все эти церемонии...

Я позволил себе несколько усомниться. Глядя в суровые глаза генерала, мало верил, что он пишет детские басни. Скорее — детские басни сочиняет она.

Через неделю я получил открытку из Москвы: “Да, ты недостоин быть отцом моего ребенка! Поиски продолжаются”. Через месяц пришла телеграмма, почему-то из Рима: “Жива. И плету кружева”.

Мартына я тоже встретил. Я стоял в том же самом кафе, кстати, в той же жизненной ситуации, что и вначале.

Мартын вошел внезапно и стремительно, зорко огляделся. Потом вдруг небрежно скинул пальто. Как бы предполагалось, что сзади кто-то должен его подхватить, но никто не подхватил, и оно плюхнулось в грязь. Я внутренне дернулся, хотел поднять, но гигантским усилием удержал себя: может, он специально сбрасывает, чтобы другие поднимали?

— Я кому-то нужен? — капризно проговорил он.

Все ошарашенно молчали.

— У меня шесть минут! — оглядывая неразумную толпу, отчеканил он.

Все молчали. Я не спеша допил кофе, посмотрел на часы.

“Осталась минута”, — подумал я.

Никто не откликался.

Бог хранит меня в дальней бочке

— Дай три рубля, — попросил я.

То были трудные восьмидесятые годы — и они только еще начинались: столько мук еще было впереди! Жизнь моя сложилась странно: книги выходили раз в пять лет, и один рассказ в год выходил в журнале “Аврора” благодаря усилиям главного редактора, именно к нему я сейчас обращался. Мой единственный рассказ в год появлялся, как правило, в июне или июле — в эти месяцы, как объяснял шеф, притуплялась бдительность городского начальства.

— Может, — говорил я, — мне взять псевдоним — Попов-Летний, раз уж так?

— Что ж ты хочешь, чтобы я в ноябре тебя печатал? — усмехался он, погруженный в самые глубины политики и потому, как правило, грустный.

Разговор этот происходил как раз в ноябре, в абсолютно мертвом для меня месяце... но есть, тем не менее, хотелось ужасно.

Бросать литературу и возвращаться в инженеры было глупо: быть писателем мне нравилось больше.

— Нет! Три рубля я тебе не дам, — произнес мрачный, длинный редактор, головой уходящий в самые высшие сферы и видящий там нечто кислое, судя по выражению его лица. — Но могу дать триста, — неожиданно улыбнулся он.

— Как?!

— ...Но для этого тебе придется поехать на Саяно-Шушенскую ГЭС и написать очерк.

— Согласен! — воскликнул я.

Деньги я получил в Доме политпросвещения и был поражен не столько суммой, сколько обстановкой — чистые, чинные, полупустые коридоры, холеные, вальяжные дамы, вполне, впрочем, благосклонные... наконец-то я пробился наверх! Теперь не надо быть дураком — и эти славные дамочки будут мне отсчитывать такие суммы всегда! Вон как кокетничают! Не надо быть дураком!.. Впрочем, дураком я уже несколько раз был... Но не в этот раз! Тут я, похоже, ухватил быка, и даже не за рога, а за гораздо более надежное место.

Я пересчитал деньги... Час назад у меня еще не было ни копейки. Вот это жизнь!

Полет был иссушающим — в то суровое время еще не было принято разносить прохладительные напитки.

В самолете все спали (кроме пилотов, надеюсь?).

За иллюминатором простиралась фиолетовая тьма.

Вдруг появилась будто размытая полоска, бордовая, потом розовая. Рассвет?

Ну и страна у нас — и закат, и рассвет почти в одно время!

Плотина с неба напоминала штабель картофельных ящиков в мрачном ущелье... но штабель огромный. Мы летели над морем за плотиной, оно все вытягивалось, теперь плотина все больше походила на хилую затычку в огромной бутыли, вот-вот она выскочит, и все хлынет.

И не боятся! — с восхищением подумал я.

Бросив в номере сумку, я тут же вышел на площадь перед гостиницей и почти сразу оказался в столовой. Божественный, уже почти забытый запах мяса... Здравствуй, жизнь!

Наконец, сыто отдуваясь, я вышел и в одном из переулков между домами поймал мощный, упругий ветер... Мне, видно, туда.

Я вышел на берег. Да, такой силы я раньше не встречал: широкая гладь Енисея летела с невиданной скоростью. На середине реки отчаянно тарахтела моторка и, казалось, не продвигалась ни на метр. Та, дальняя, сторона была ровно отрезана скалой, достающей небо; изредка в ней, как бандерильи в круп быка, были воткнуты елочки.

На этой стороне был поселок, аккуратные белые домики. Там, за рекою, ужас и дикость. Да — а где же, интересно, плотина, ради которой сюда все съехались, и, в частности, я? Все двигались деловито... но у кого-нибудь спросить: “А в какую сторону тут к плотине?” — было бы величайшей бестактностью. Наконец я решился — и, что приятно, четкого ответа не получил.

— Там! — спрошенная девушка ткнула пальцем в автобусную стоянку.

Автобус все ближе подъезжал к “штабелю ящиков” — он закрывал не только ущелье, а и небо. То были не ящики, а деревянная опалубка, как выяснил я потом, слившись с жизнью.

Из плотины как-то нестройно, вразнобой, торчали краны, причем двигались из трех десятков — только два. “Плохо работают!” — решил было я, но потом сообразил: неправильно, наверное, пенять дирижеру, что не все инструменты у него играют постоянно и на полную мощь.

Небо было ровным и серым, падающие снежинки казались темными. Но снега не было видно нигде — все поверхности были крутыми, снегу не удержаться.

Автобус мой проехал по грохочущей эстакаде вдоль выпуклого брюха плотины, съехал вбок на кривую жидкую дорогу и остановился у будки. Ребята в заляпанных робах, покореженных касках, балагуря, пошли внутрь. И я со всеми, куда бы они ни шли!

Вот это да... Снова столовая!.. Но раз так надо! Не известно еще, что ждет впереди! Тут, правда, принимались не деньги, а талоны.

— Откуда такой? Держи! — корявая рука протянула талончик.

Я почувствовал, как слезы умиления душат меня... Замечательные люди!

Выйдем-ка! — сказал мой друг Валера, бригадир бетонщиков, лауреат Ленинской премии, Герой Соцтруда, тридцатилетний крепыш абсолютно хулиганского вида: железная фикса, косая челка. — Сбросим давление! — скомандовал он, как только мы вышли из бригадного вагончика под хмурое небо. Мы стали “сбрасывать”, задумчиво глядя вдаль и вниз.

Плотину сжали с обеих сторон ледовые поля — только у самого водосброса дымилась черная вода.

— Ну что? Пустите в срок? — и это лирическое мгновение я хитро использовал для своего репортажа.

В ответ Валера резко повернулся — к счастью, “отключив струю”. Благодаря способности яростно есть глазами он и создал, наверное, лучшую на стройке бригаду: даже я почувствовал дрожь.

— Пустим ли? — Он презрительно глядел на меня, словно я в чем-то виноват. — Пустим, конечно!.. Но как?! А — что ты понимаешь в нашем деле? Чего напишешь? А вообще, — проговорил он неожиданно примирительно, — если бы знал всю правду, вообще бы не написал!

Мы вернулись в тепло, в вагончик, к ребятам... и другой правды мне не надо — достаточно этой.

Я жил в поселке, в гостинице квартирного типа, километрах в десяти от плотины, в одном номере с двумя пуско-наладчиками из Ленинграда. Один из них был тощий, другой — толстый. Но в общем — толком я их не разглядел... Они являлись, когда я уже спал, зажигали в кухне свет, хрипло спорили, что-то чертили на клочках... Только эти клочки оставались от них и еще стада окурков — ими, как опятами, была утыкана кухня.

Потом они ненадолго засыпали, надсадно кашляя, и почти сразу, как мне казалось, вскакивали.

— О! В темпе давай! Матаня идет! Спички взял? Беломор? Пошли!

Матаня, дико завывая, заполняла ярким светом прожектора нашу комнату, через минуту с воем уносилась — и больше не появлялась. Ни разу я не сумел прервать блаженного оцепенения полусна, подняться хотя бы на локте и посмотреть: что же это за “матаня”? Электричка? Дрезина? Катер? Так это и осталось для меня загадкой.

Болтаясь по бетонным подземельям станции — и уже начиная соображать, что к чему, я вдруг нарвался на своих соседей: с грохотом и ядовитой пылью они ломали отбойными молотками толстую бетонную стену диспетчерской, потом выпускали сквозь пыльную дыру связку серебристых кабелей... коммутационный железный шкаф, должный красиво соединить все кабели в себе, был отодвинут в сторону, как ненужная мебель.

— Так это ж все не работает! — радостно объяснил мне тощий, кивая на шкаф. — Вся страна поставляет с разных концов — в результате ничто ни на что ж не налазит! Без нас, пусконаладчиков, это все железо. Только мы можем гайку диаметром четыре дюйма напялить на болт диаметром восемь дюймов. Без нас — все металлолом!

В номере они появились ночью — и в вскоре их унесла “матаня”.

Кроме них я еще знал электрика Женю, который изобрел колесико на доске и катался по кабелю над бездной Енисея, проверяя крепления. Узнал я и бетонщика Витю, который влезал в объем, сравнимый с его собственный погребальной урной, изнутри замуровывал себя — потом его как-то вытягивали веревкой под мышки.

И вот теперь все они — не сомневаюсь, что все, — стояли по берегам реки (внутрь станции пустили только начальство) и ждали. Берега были забиты людьми на несколько километров от плотины. Была ночь накануне решающего дня, давно намеченного планового срока, странным образом совпадающего с днем рождения Генерального секретаря, хотя нигде это официально не афишировалось: “с культом личности, слава богу, покончили!”. Склоны жили. Уверен, что никакой стадион “Маракана” никогда не будет столь громаден и столь радостно возбужден. Включение должно было произойти около полуночи — чтобы наутро, на завтрак, уже подарить Генеральному новую, самую мощную ГЭС. Все ждали — на ветру, в темноте, и думали, мне кажется, не о Генеральном.

И вот по склонам грянуло “Ура!” — вверх полетели каски и матерчатые шлемы. Светящиеся буквы над станцией — “Запустим в срок!” — вздрогнули и загорелись снова — уже от собственного тока! Забыты были все обиды и ссоры — все были счастливы в этот миг!

— ...Что ты здесь развел? — Шеф поднял свои усталые глаза от моей рукописи. (От чего это он, интересно, устал?). — Для чего я тебя посылал? (Поехал бы сам). Ты должен был нащупать проблему — и о ней написать.

Отсюда, из кабинета, ему, конечно, виднее. Без проблем нельзя!

— А на хрена им проблемы? — в сердцах сказал я. — Им лучше без проблем!

Да, понял я, забирая рукопись, никогда мне не вникнуть в иезуитские тонкости комсомольской журналистики. Проблему им подавай! А потом, глядишь, проблема та и в жизни появится. Ну нет! Через два месяца премию ЦК ВЛКСМ получил нашумевший очерк Романа Ветрова — что эта плотина, оказывается, величайшее преступление тысячелетия, и тысячи молодых брошены и обмануты на тех берегах. Я вспомнил те берега... преступлением я бы это не назвал. Но вот, оказывается, как надо писать, чтобы премии получать!

Причем премию эту — за разоблачение — вручил тот самый ЦК ВЛКСМ, который и затевал стройку... За ними не уследишь!

Теперь, вспоминая те времена, думаю с облегчением: слава богу, что я ту премию не получил! Началась бы шумиха, суета, заездился бы по заграницам, нажрался бы спецпайков. Ведь не удержался бы? Нет, не удержался! Но бог отвел меня от этого праздника жизни. Бог хранит меня в дальней бочке и не раскупоривает по пустякам.

Вместо этого я продолжал жить как раньше: одна книга в пять лет, один опубликованный рассказ в год. Мало? Достаточно!

— Ну... за аскетизм! — был наш любимый тост с друзьями в то время.

И постепенно, благодаря аскетизму, поскольку всегда писал что хотел, стал известным писателем. Во всяком случае, в аудитории из ста человек всегда известен примерно десяти. И везде — от Ташкента до Нью-Йорка — всегда найдутся двое, которые знают меня наизусть. Мало? Достаточно! За своих двоих и то боюсь!

Помню — Нью-Йорк, встреча с гостем из Петербурга, то есть — со мной. Знаю уже: дети кавалергардов будут спрашивать о сохранении традиций, бородатые демократы станут спрашивать о знаменитом петербургском мэре. В последнем ряду — молодая пара, красавец и красавица... Они-то зачем пришли? Им что, в громадном Нью-Йорке пойти больше некуда, с их-то красотой?

Рядом со мной два моих любимых критика, переехавших в Америку. Втроем, можно сказать, выросли, радуя друг друга. Тут симпатии свободно раздаются! Я рад нашей любви... Потом, правда, оба эти критика обнесли меня премией, когда держали ее в руках... Чья-то бочка громче в тот момент грохотала — все в ту сторону и смотрели! Успевай поворачиваться. А как же наша любовь?

Не по любви это делается. А по чему? По грохоту.

Но та встреча в Нью-Йорке заканчивается замечательно — и кавалергарды счастливы, и демократы, и, главное, мы. Вдобавок в конце вдруг подходят красавец и красавица из последнего ряда: “Вы знаете, когда мы уезжали из Харькова, мы взяли только ваши книги!” Вот это да! Красота, значит, уму не помеха. Но что еще может пожелать себе писатель после таких слов?

Вот премий, правда, нет. Что ж делать? Душит отчаяние. После очередной неполученной премии я бегу по Москве. Неплохая вроде была представлена вещица. Но — не угодила! За ними не уследишь. Но в общем понятна механика: давно надо было притулиться куда-то. Объявить себя, скажем, смелым писателем!.. Какая тоска! Смелый писатель — это тот, кто смело и отчаянно говорит то, что давно всем известно... не пойдет!

А, скажем, интеллектуальным объявиться, таким интеллектуальным, что никто не может понять? Тоже неплохо. Хорошие премии дают. Но... не собрался как-то. Легче писать понятно... Легких путей ищешь?.. Признаюсь, да.

Или, скажем, модернистом сделаться, отрицающим все старые формы, устаревшие и прогнившие, и отныне исполнять свои произведения только под барабан? Верное дело! Шей карман для премии... А патриотом? Или, наоборот, — западником? Тоже хорошо!

Но некогда как-то! Вместо этого — все пишу и пишу...

Ну и что толку? Премии где? Примкнуть куда-то надо — а ты все один, как сирота!

Грустя о недополученной премии и в то же время радуясь свободе, я бегу по Москве. Давальщики премий, считая, что главное — себя показать, любую премию так изуродуют, что в руки не взять! Утешаю себя.

Я спускаюсь в подземный переход... Прощай, солнце! Снова ты сияешь не для меня! Внизу, у самых ступенек, стоит нищий и, не глядя по сторонам, читает книгу, вплотную придвинув ее к очкам... Может, духовное что-то? Я опасливо приближаюсь. Детектив! Детектив он читает, чтобы время не терять! Ну герой! Бог, оказывается, не забывает меня и дарит мне время от времени моих героев. Прямо не успеваешь модернистом стать! Глядь, бочка постмодернизма уже отгрохотала, вслед за бочкою “Перестройка”... А ты? Бог хранит меня в дальней бочке... Зачем?

На очередной встрече с читателями я снова оказываюсь перед полупустым залом... Не прогремел! Вот недавно тут выступал один смелый писатель — так зал был битком набит смелыми людьми!.. А ты каких хочешь? Только своих! Все премии я пропустил и никому не известен... Никому лишнему, я бы сказал.

Я оглядываю зал. Вот только эти двое (двое есть всегда!) пришли сознательно, остальные — просто так. Всегда та же пропорция.

Ну, не такая уж плохая!

Начнем, помолясь. Я склоняюсь к рукописи и, только дочитав вслух до конца, поднимаю глаза: зал полон. Даже в проходах стоят. Вот то скромное, что я могу.

Но скоро снова все побежали на грохот.

“Дай три рубля!”

Через границы

Иностранный крем “После бритья” кончается как-то сразу. Наш — долго еще хлюпает, пузырится и выдает после долгого выжимания какие-то сопли. А этот — отпустит еще довольно сочную уверенную колбаску, и все — больше ни миллиграмма, сколько ни проси!.. Ну что ж — тут все по-другому... и главное — другие запахи... вот, например, этот, в зелененьком флакончике... я отлил, завинтил... И вышел из ванной.

Гага, со слегка опухшими после сна, полуоткрытыми губками, с красноватыми вытаращенными глазками, стоял в дверях кухни, сдирая жестяную нашлепку с баночки пива. Я впервые в эту нашу встречу разглядел его, так сказать, без бутафории — он был такой же тоненький, в такой же белой футболочке и шортиках, как в пионерском лагере, где мы познакомились почти четверть века назад. Но тут был не лагерь — за окном был совершенно другой пейзаж: соседний дом уходил вдаль и ввысь широкими террасами, заросшими кустами, деревьями, гирляндами цветов.

— Так... — поводя тоненьким синеватым носиком, проговорил Гага. — Мазался, падла, моей “Кельнской водой”?

— А ты что — предпочел бы запах родного “Тройного”? — поинтересовался я.

Улыбаясь, мы смотрели друг на друга. Вдруг он быстро приложил палец к губам. Из спальни вышла Рената в махровом халате и, сдержанно поклонившись мне, не глядя на Гагулю, прошла в ванную.

...Дело в том, что мы вчера по случаю нашей с Гагой встречи слегка нарушили с ним режим — не только здешний, немецкий, но и наш, среднерусский.

Началось все довольно культурно: они встретили меня в аэропорту, с ходу радостно сообщив, что в самолете моем обнаружена бомба, которую, однако, удалось обезвредить... Ничего себе начало! Мы с Ренатушкой тут же слегка отметили это радостное событие в стеклянном баре (Гага был за рулем), потом мы вышли на автостоянку — на жару, яркий свет, в заграничную пахучую пестроту.

Потом мы приехали в их скромненькую квартирку, разделись до трусов (кроме, разумеется, Ренатушки) и сели на террасе, расположенной над ухоженным садиком.

Присутствие мое среди друзей, с которыми я без отрыва жил десять лет (с того года, как Ренатушка приехала на стажировку в наш университет), делало все вокруг каким-то понятным, знакомым, незаграничным... словно мы чудом прорвались в какой-то привилегированный, закрытого типа пансионат где-нибудь в Ялте или Зеленогорске и теперь наслаждаемся привилегиями: чистотой, ухоженностью, подстриженными кустами, солнцем и тишиной, копченой ветчиной и баночным пивом. Из своего скромного опыта зарубежных поездок я знал, что странное чувство иной жизни приходит не сразу и, как правило, внезапно, от какого-нибудь пустяка, привычно-незаметного для здешних и абсолютно убойного для тебя. Пока же прежнее мое, предотъездное, возбужденное состояние растягивалось, как резина, и сюда... Я радостно приглядывался, внюхивался, стараясь прорвать пелену, почувствовать, что я прилетел.

Потом, где-то на двенадцатой баночке пива, к Гагуле пришла роскошная идея: немедленно показать мне таиландский ресторан, расположенный прямо вот тут, в этом здании, поднимающемся террасами.

— Пойдем, Ренатушка? — вскакивая, произнес он.

Ренатушка, поджав губы, молчала.

— Но, Игор, — своим слегка гортанным голосом заговорила она. — Тебе же завтра целый день сидеть за рулем!

Я все понял.

— Да зачем? Неохота! Отлично же сидим! — миролюбиво сказал я.

Но Игорек уже завелся — уже вполне по-нашему, почти как в те черные дни, когда Рената, закончив стажировку, жила уже здесь, а его не отпускали даже на конференции, где бы он мог хотя бы встретиться с собственной женой. Но такие издевательства были тогда в порядке вещей — сейчас вроде нормально, но напряженка в душе осталась...

— Рената! — тряся перед своим изможденным детским личиком растопыренными ладошками, завопил Игорек. — Ты что, со своей обычной тупостью не понимаешь, что к нам наконец приехал наш любимый друг?

— Я не меньше тепя люплю Валеру, — волнуясь и слегка обнаруживая акцент, проговорила Рената. — И потому не хочу, чтопы из-за твоих трошаших рук он савтра погип!

— Ты знаешь, что я прекрасно вожу машину — в любом, кстати, состоянии! И все дорожные происшествия, которые с нами случались, происходили исключительно по твоей вине, из-за твоих идиотских советов, которые ты любишь давать под руку!

Игорек весь дрожал. Чувствовалось, что это давняя заноза в его сознании: полностью или не полностью владеет он сравнительно новой для него здешней жизнью — в частности, вождением машины.

— Но ты же знаешь, Игор, — мудро сдаваясь, проговорила она, — что я не могу с вами пойти сейчас в ресторан, я непременно — непременно, да? — должна готовиться к завтрашней лекции!

Игорек весело чмокнул ее в бледно-розовую щечку и убежал в комнату переодеваться. Мне вроде бы переодеваться было не надо — достаточно одеться — я и так был в лучшем... Игорек скоро появился в белых шортиках и футболочке, с черной кожаной сумочкой через плечо.

— Игор! — кротко проговорила она, кивая на сумку. — Зачем ты берешь все деньги? Я тоже очень рада приезду Валеры, но зачем ты берешь их все — ты же опять потеряешь сумку! Возьми сколько угодно — но все остальные лучше оставить!

Но в Гаге уже играло его казачье упрямство.

— Ты прекрасно знаешь, что сумку я в прошлый раз потерял по твоей вине, причем в Испании, а тут — два шага от дома!

Рената кротко вздохнула.

— Не беспокойся, Ренатушка, все будет в порядке! — солидно проговорил я.

— Но ты, надеюсь, придешь к нам? — слегка обиженно-отстраненно проговорил он.

— Хорошо. Если закончу работу — приду! — сказала она.

С чувством божественной легкости (при всей нашей любви к Ренатушке) мы сбежали по скромной мраморной лестнице и вышли на улицу.

В жарком слепящем свете я попытался оглядеться... в сущности — это были новостройки, мюнхенское Купчино, серые бетонные дома... на ближайшей стене, правда, был нарисован идиллический сельский пейзаж с рекламой пива “Паулянер”. Мы быстро прошли через жару и слепящий свет и вошли в кондиционированные катакомбы под огромным террасовым домом — тут, увы, сходство с нашим Купчино кончалось — яркий подземный зал тут и там ответвлялся уютными тупичками: итальянский ресторан с приятно щиплющей нервы игрой мандолины... зеркально-роскошный салон модного парикмахера, крохотные пестрые магазинчики... Потом вдруг показались восточные миниатюрные пагоды, бронзовые страшные птицы, золотистые, в мудреных иероглифах, решетки... наш таиландский ресторан!.. Мы сели в плетеные кресла, вольготно расслабились, огляделись — откуда-то из таинственного полумрака чуть слышно доносилась медленная гортанная музыка.

Гага, вскочив, пошел помыть руки (я, не желая нарушать блаженного оцепенения, отказался). Вернулся он свежий, умытый, оживленный.

— Володьке позвонил — сейчас подгребет! — радостно сообщил он.

— Какой это Володька? — Я наморщил лоб.

— Ну... мой здешний приятель, художник, — ответил Игорек. — Сейчас я угощу тебя потрясающим напитком, который есть только тут... сейчас. — Он нетерпеливо огляделся.

Подошел, кротко улыбаясь, грациозно-хрупкий официант-таиландец в белой бобочке.

Гага, поглядывая в богатое — метр на метр — меню, долго разговаривал с ним по-немецки. Таиландец очень тихо что-то отвечал и в ответ почти на каждую фразу робко кланялся. Наконец, еще раз поклонившись, он отошел.

— Отлично! — хлопнув ладонью по меню, радостно сверкая глазами, воскликнул Гага. — Гляди... — Он повел пальцем по реестру. — Против некоторых блюд стоят восклицательные знаки, а вот — целых два. Это значит, что блюдо слишком экзотическое... с непривычки можно слегка ошалеть.

— Надеюсь — мы не заказали ничего такого? — поинтересовался я.

— Нет, нет... пока нет! Ничего такого, о чем бы ты раньше не знал... или, во всяком случае, не слыхал бы! — усмехнулся он.

— А напиток? Что за напиток мы будем пить? — уже заранее избалованный, почти капризно осведомился я.

— Сейчас... попробуй угадать! — оживленно потирая руки, проговорил он.

Тут, кланяясь, вышли из сумрака сразу три таиландца, поставили фарфоровую горелку с тихим, чуть вздрагивающим пламенем над ней, много баночек, видимо, с разными соусами, потом — бадью с торчащими из нее палочками. Я схватил одну из палочек, поднял ее — с нее, как тонкий полупрозрачный флажок, свисал ломтик мяса.

— Ну — тут разные экзотические виды мяса... ну там, лань, гималайский медведь, ягнятина... все! — Он нетерпеливо махнул рукой. — Осторожно подогреваешь на пламени, потом — в какой-нибудь соус — и ешь!

— В сыром виде?

— Конечно! — Гага небрежно пожал плечом.

— Изобрази!

Он изобразил. Я последовал его примеру.

— С-с-с! Отлично! — просасывая через рот охлаждающий воздух, проговорил я.

Потом — таиландец поставил на стол графинчик с золотыми птицами.

Мы торопливо налили по рюмке и выпили: я выпил зажмурясь, сосредоточившись, дегустируя.

— Ну? — успокоив наконец дыхание, спросил Гага.

— Грушевка! — воскликнул я.

Точно такое — грушевый самогон — я пил две недели назад на Кубани.

— Да, точно... грушевая водка! — несколько разочарованно произнес Гага.

— Но — отличная штука... какой аромат! — Я зажмурился. — Ну и, ясное дело, качество значительно выше!

Удовлетворенный этим признанием, добродушно оттопырив губу, Гага налил по второй.

Потом появился Володя — плотный, слегка прихрамывающий, с черными усиками. Приподнявшись, я тряхнул ему руку. Лицо его показалось мне знакомо... но, наверное, в основном теми неуловимыми отличиями, которыми отмечается лицо всякого нашего соотечественника, оказавшегося на чужбине.

Наш разговор с Гагой к тому времени уже кипел, продвигался вперед странными рывками.

— Давай... Баптисты!.. Какая рифма?!

— Баб тискать!

— Точно! — Мы радостно хохотали.

— Давно не виделись-то? — поинтересовался Володя.

— Четыре года! — сказал Гага. — Думали — все! И тут на тебе! Перестройка! И этот тип тут как тут! Приехал меня спаивать!

— Ну давай... чтобы еще не видеться, лет пять! — Мы радостно чокнулись.

— Как приятно наконец услышать родную ахинею! — довольный, сожмурился Володя.

— Да, тут мы — полные чемпионы! — самодовольно заметил Гага.

И действительно — ахинея удалась! После таиландского ресторана, где Гага безуспешно пытался склеить таиландку с маленькой балалаечкой, мы оказались в итальянском ресторане, потом — в испанском, где поели паэльи и где я поимел от Гаги скандал за развязное пользование зубочисткой и где потом — под ритмичные хлопки Вовы — мы исполняли огненный танец фламенко. Потом, уже без Володи, были в каком-то изысканном пристанище местной богемы, оформленном каким-то моднейшим дизайнером в виде сарая: неструганые скамейки, мятые вентиляционные трубы из светлого кровельного железа. Оборванные завсегдатаи, одетые почему-то почти по-зимнему. Но это уже мало занимало нас — мы, наконец, были в состоянии полного счастья, абсолютно слились... Ритмично рубя ладошками и как бы отталкивая друг друга от текста, радостно опережая: “Я знаю лучше!” — выкрикивали наше общее юношеское (назовем это так) стихотворение... Все теперь у нас было разное, но эти дурацкие стихи помнили на всей планете лишь мы вдвоем:

Пока не стар,

Идешь ты в бар,

Подобно человеку,

И смотришь на живой товар

По выбитому чеку.

Но ждет тебя здесь не любовь

(Иронию прости нам!):

Тут бьют тебя и в глаз, и в бровь

Мингрелец с осетином.

И вот, сдержав протяжный стон,

Не жив, но и не помер,

Ты ищешь в будке телефон

И набираешь номер!

К тебе на помощь мчится друг,

Уже втолкнувший в тачку

Почти без скручивания рук

Безумную гордячку.

И если не напьешься в пласт

И будет все в порядке —

Она тебе, возможно, даст

Свои погладить прядки.

И, лежа на ее груди

И локоном играя,

Ты Музе скажешь вдруг: “Гляди!

Сестра твоя родная!”

Дочитав, оборвав стихотворение одновременно, мы с Гагой глянули друг на друга и радостно захохотали.

Естественно, что в момент нашего позднего прихода Ренатушка встретила нас в прихожей бледная, скорбно прижав руки к груди... И, естественно, сейчас, поутру, довольно чопорно с нами обращалась. Гага, повернув голову, посмотрел ей вслед. Судя по добродушно оттопыренной нижней губе и блеску глаз, он был доволен, что гулянье, редкое в его теперешней жизни, блистательно удалось.

Ренатушка вышла из ванной уже причесанная, свежая, подтянутая, как и положено молодой немке.

— Я все понимаю, Игор, — заговорила она. — Но скажи мне, зачем ты взял сумку с получкой — ведь ты же знал, что напьешься и потеряешь ее!

“Ну, во-первых, там была уже не вся получка...” — подумал я.

— Но ты же прекрасно знаешь, Рената, — слегка передразнивая занудливость ее тона, произнес Гага, — что сумку вернут: сколько раз я напивался и терял ее — и каждый раз приносили!

— Но зачем тебе нужно столько раз напрягать нашу социальную систему, вновь и вновь проверять ее честность! — взволнованно проговорила она.

— Но мне кажется — это ей приятно! — вступил я.

Гага мне подмигнул.

— Ну что ты, Валера, тепер хочешь на завтрак? — уже весело и дружелюбно (вот жена!) обратилась ко мне Рената.

— Думаю — корочку хлеба за такое поведение! — радостно воскликнул я.

— Дай ему корочку хлеба... и йогурт... и сыр... и кофе свари! — уже вполне сварливо скомандовал хозяин. — В дорогу нам положи только питье: этому — пиво, мне — швепс! Жратвы не клади — купим что-нибудь по дороге.

Чисто химический приступ жадности бушевал в моем друге.

Потом мы спустились по лестнице в прохладный и сумрачный гараж под домом и подошли к машине... Гага сосредоточенно молчал — чувствовалось (и даже я проникся), что предстояло путешествие достаточно серьезное.

Мы поцеловали в разные щеки Ренатушку, положили сумки на заднее сиденье, сели сами на передние.

— Пристегни, Валера, тряпочку! — Рената, протянув руку, подняла с сиденья ремень страховки.

Я пристегнулся, утопил кнопочку возле стекла, блокирующую дверь, — так на моей памяти поступали все серьезные автомобилисты — поерзал, поудобней устраиваясь.

— Ну — спокойно, Рената! — Игорек поднял руку. — Вечером позвоню!

— С богом! — Рената взволнованно подняла руку.

По наклонному бетону мы подъехали к воротам, Гага нажал пальцем кнопку радиопульта, зажатого в руке, и ворота разъехались.

— Кстати... — Он достал темные очки, набросил на нос. — Кнопочку блокировочную вытащи! — тщательно выруливая по дорожкам, отрывисто произнес он.

— Пач-чему?!

— Я, кажется, сказал!

— Но у нас все ее втыкают. — Я взбунтовался.

— Но в Европе, — он слегка издевательски глянул на меня, — давно уже ее... никто не втыкает!

— Пач-чему?!

— При катастрофе... очень трудно... вытаскивать... э-э-э... тела, — сосредоточенно выруливая на дорогу, ответил он.

Сначала мы ехали почти как в аэропорт.

— Ты что — уже выкинуть меня хочешь? — сказал я.

— А что? — беззаботно откликнулся Гага. — Выпили — и хорош!

Настроение у нас было отличное — особенно у меня, — предстояло проехать по Германии, промчаться через пространства, в которых я не был никогда!

К счастью, у последней развилки, где желтела стрелка “Аэропорт”, мы свернули не туда и помчались в другую сторону.

Мюнхен, знаменитый Мюнхен, что интересно, не производит впечатления города (кроме многокилометровой готической пешеходной зоны от вокзала до ратушной площади, набитой ресторанами и магазинами, где мы бушевали вчера). Чуть в сторону — заросли, луга, вдали какие-то домики и снова роща... потом вдруг, ни с того ни с сего — скопление огромных домов-параллелепипедов, машин и снова — тишина.

— Да, самое трудное — выбраться из города, — словно прочитав мои мысли, проговорил Гага. — Вроде бы кончился уже — и опять начинается.

И действительно, вроде бы шли уже перелески, и вдруг вздыбились стеклянные гиганты с надписями: “Банк”, “Отель”, на самом высоком параллелепипеде стояли белые буквы “Арабелла”.

— Арабелла-парк, — кивнул Гага, — один из самых дорогих районов...

По красиво вымощенной площади шли толпы, многие из людей — в экзотических одеждах, бурнусах...

— Вон видишь... турки! Очень много турок у нас! — озабоченно произнес Гага. — А сейчас будет вообще аристократический район, но там, наоборот, — все тихо, скромно, чтобы толпы не привлекать. И, кроме того, как раз над этим районом самолеты взлетают и садятся... на дикие лишения приходится аристократам идти, чтобы хоть как-то отделиться от всех! — Гага усмехнулся. — Вообще, надо отметить, — уже лекционным тоном, словно перед своими студентами, заговорил он, — престижность района на Западе вовсе не связана с близостью к центру, можно проехать через совсем завальный район, и снова — блеск!

“Нет... у нас все идет строго по убывающей... по убивающей... да и центр-то еле теплится”, — с отчаянием думал я.

Ну вот, вроде бы вырвались. Высокий мост над бесконечным разливом рельсов, два стеклянных гиганта по обеим сторонам моста, с мерседесовскими эмблемами — тонкими серебристыми колесиками — наверху... Машинная свора, словно почуяв свободу, нетерпеливо надбавила.

— Ну вот... а сейчас начинается! Автобан! — сладострастно проговорил Гага.

Машины почти бесшумно, но стремительно неслись в шесть рядов — три ряда с нами, три навстречу. Шоссе словно не существовало, не замечалось в своем гладком однообразии — только вился бесконечный, без разрывов и стыков, белый приподнятый рельс, разделяющий направления.

Незаметно возник дождь. Соседи, оставляя за собой вертикальные призраки-водоворотики, ушли вперед. Гага надбавил.

Мы вырвались из дождя на сухое. Пошли ровные, чуть холмистые, подстриженные, желтые поля и красноватые, как бы расчесанные виноградники.

Изредка на каком-нибудь идиллическом холмике мелькал белый домик под черепичной крышей... именно редкостью своей они вызывали уважение: ведь один этот домик управляется с гигантским пространством.

На высоком плавном холме темнеет лес с четкой закругленной границей, словно свежеподстриженный под полубокс. Ни малейшего хлама! И не видно людей — словно все поддерживается само собой.

Вот мы влетели в аккуратненький городок — чистенький костел, высокий, весь из зеркального стекла универмаг, ресторанчик под тентом...

— Стоп! — хриплю я. — Дай хоть дыхнуть, глоток сделать!

— Не останавливаемся! — азартно произносит Гага и, стремительно вильнув рулем, выскакивает на одну из дорог на сложной шестиперстой развилке. — Ф-фу! Чуть не проскочил! — Он вытирает пот, не замедляя хода. Тут же с легким, но мощным дыханием нас нагоняет новая стая — держаться, держаться с ними, а если не выдерживаешь, надо, предупредительно помахав поднятой рукой, сойти на правую, более медленную полосу. Но Гага держится, закусив губу, со своим скромненьким “опель-пассатом” среди “мерседесов”, “фордов” и “ягуаров”.

— Сумасшедшие, тут все сумасшедшие! — тряся растопыренной левой ладошкой, возмущенно и восхищенно восклицает он. — Единственная в мире страна, где нет ограничения скорости!

И снова однообразное жужжание. И такая игра у него — почти на целый день — два раза в неделю. Да — тут я его буквально не узнаю: избалованный академический мальчик, который падал в обморок даже в троллейбусе, и вдруг — такая работа!

От некоторого однообразия я задремываю, как мне кажется — всего на секунду, но когда вдруг резко, толчком просыпаюсь, вокруг — горы. По-немецки аккуратные, без излишнего нагромождения, но — горы!

— Ну и ну! — Я ошеломленно оглядываюсь по сторонам. — Ну ты и работу себе нашел! Ближе не было?!

— Подходяшшей не было, — лихо отвечает Гага.

Он уже уверенно, победно сворачивает на одну дорогу из трех, на одну из пяти, на одну из семи; тут уже плотно населенная зона — кругом дома, виллы, высокие виадуки, — надо на ходу разбираться. Вдруг, после особо лихого поворота, одна дорожка, безошибочно выбранная чуть ли не из пятнадцати, — мы внезапно вылетаем на водный простор, окруженный на горизонте аккуратными горами с белыми домиками. Я застываю в изумлении, но Гага не отвлекается по сторонам, мы с ходу въезжаем внутрь какой-то огромной пристани, причаленной к берегу, громыхнув трапом, въезжаем в большой гулкий железный ангар, проезжаем через него и — как знать, если бы не цепь, преграждающая путь, — не съехали бы мы в воду? Но у самой цепи мы застываем как вкопанные. Гага вытирает пот. К нам, лавируя между другими машинами, устремляется черноусый красавец в голубой униформе. Гага протягивает ему через окошко ассигнацию, тот отрывает билет. Я с недоумением озираюсь по сторонам, назад, въезжают все новые машины...

— Паром, что ли? — наконец догадываюсь я.

Гага, довольный эффектом, благодушно кивает. Мы с двух сторон вылезаем из машины, по железному, с заклепками, гулкому трапу поднимаемся на просторную верхнюю палубу.

Паром медленно отплывает. По мере удаления все больше открывается и берег, уходящий вдаль и ввысь, с россыпями белых домиков в уютных долинах.

Приближается дальний берег.

Через десять минут паром мягко ткнулся в пристань, цепь перед нашим носом сняли, и машины, как голодные, рванулись вперед.

— Ну, может, немножко расслабимся? — оглядывая обступившие нас субтропики, сказал я.

— Сначала дела! — холодно произнес Гага.

Какой-то просто Железный Феликс!

Машина карабкалась по осыпающимся, чисто крымским улочкам-горушкам, только дома по сторонам были другие, шикарные виллы. С завываньем — вверх, с уханьем — вниз.

— Кратчайшая дорога, — отрывисто выдохнув, счел нужным объяснить он.

— Ясно! — выдохнул я. Я тоже устал, хоть был исключительно зрителем, частично спящим.

Нас понесло вниз с горушки, и на этот же перекресточек с поперечной горушки ссыпался огромный сияющий “форд” — с отчаянным визгом тормозов мы остановились в полуметре друг от друга. Седой, жилистый, в белой бобочке владелец, застыв за стеклом, впился взглядом в моего Гагу — и Гага не мигая уставился на него. Пауза накалялась. Ну, все! Я пригладил волосы. Сейчас монтировки из-под сидений — и в бой! Но пауза длилась, водители были неподвижны. Вдруг седой джентльмен широко улыбнулся, поднял у себя за стеклом руку и приветливо помахал. Должен отметить, что Гага ни на мгновение не отстал; когда я обернулся на него, он так же радостно улыбался и махал рукой. Ну и порядки! Наконец, насладившись лицезрением друг друга, оба резко и безоговорочно дали задний и багажниками вперед стали карабкаться обратно каждый в свою горушку. Казалось бы, тут достаточно и одному попятиться, чтобы другому проехать, но — кому? Вот вопрос! Конечно, если по-нашему, наш занюханный “пассат” должен был потесниться, чтоб уступить шикарному “мерседесу”, — об чем речь? Но тут, видимо, и речи не могло быть о чьем-то наглом преимуществе — тени этого не было. Чудная страна!

Надо признать, что соревнование в джентльменстве мы, конечно, проиграли и, еще раз, уже вдвоем, помахав чудесному старику, проехали. Ползанье по горкам продолжалось.

— Знакомый, что ли? — чтобы хоть как-то объяснить небывалую приветливость, поинтересовался я.

— С такими засранцами не знакомлюсь! — проворчал Гага. — Съезжает без сигнала!

— Но и ты же без сигнала!

— Просто порядок тут такой — всегда улыбаться, при любых осложнениях, и чем осложнение круче, тем улыбаться радостней.

— И правильно, я считаю!

— А тут все правильно! Можешь быть стопроцентно уверен, что, если ты ни в чем не виновен, тебя не накажут никогда.

— А у нас — запросто!

— Зато уж, — упрямо продолжил Гага, — если ты хоть что-то нарушил, можешь быть абсолютно уверен, что наказание неминуемо.

— Да... тоже не как у нас...

— И если пытаешься лукавить, финтить, вина твоя, в глазах общества, возрастает в сто раз!

— Сурово!

— Ты, может, слыхал — нашего премьера уже почти свалили за то, что он сказал — не полную правду. И скинут — будь уверен, — тут такие не нужны!

— Да-а-а... — неопределенно проговорил я.

— В самом начале еще... двух месяцев тут не прожил, — заговорил Гага, бросая машину вниз. — Выезжал я как-то из гаража... и чью-то машину легонько стукнул, у тротуара. Радостно оглянулся — никого! — и валить! Вечером приезжаю довольный домой и говорю Ренатушке: “Ты знаешь, я тут машину одну тюкнул — но удалось отвалить”. Понятное вроде по-нашему дело. Но только гляжу я — Ренатушка побледнела как смерть! “Когда это... было?” — еле-еле выговорила. “Утром, а что?” Она еще пуще побелела. Потом берет слабой рукой телефон, ставит передо мной: “Звони в полицию!” — ”В полицию? Вот еще!” — “Умоляю тебя — если еще не поздно, звони!” — “Зачем — никто же не видел!” — “Звони! Ты погубишь (если уже не погубил) свою судьбу здесь! Тут человек, который обманул, сразу же вылетает изо всех порядочных сфер, тепя не фосьмут даже в торгофлю!” — “Но ведь совсем легонечко же тюкнул!” — “Звони!” — “Ну дела!” Набираю номер полиции, меня там приветствуют, как именинника. “Как замечательно, что вы нам позвонили! Впрочем, мы ни на секунду не сомневались, что вы порядочный человек! Впрочем (мимоходом, вскользь), все ваши данные нам уже известны... Так что — замечательно! И если вас не затруднит, позвоните, не откладывая, владелице машины — она очень ждет вашего звонка, вот ее телефон”. Звоню — та тоже безумно счастлива, что наши жизненные пути пересеклись. Ни тени упрека!

— Великолепно!

— Что — великолепно-то?! Ты бы так пожил!.. Сумку не потеряй — сразу же приносят!

Мы вскарабкались на еще одну горку и завернули в вырытые в горе темные бетонные катакомбы, подпираемые столбами, — чуть, опять же, не столкнувшись с выезжающим автомобилем, еле успели увильнуть — да, Гага молодец! — и заняли вроде бы тот единственный свободный от машин квадратик, с которого, видно, только что съехал тот автомобиль — блестело пролитое машинное масло. Мы наконец-то встали.

— Ну... все! — Гага утер рукавом счастливый пот, застыл в неподвижности.

— Что — все-то? — я огляделся. — Мчались столько часов через всю Германию, чтобы оказаться в этом погребе?! Надолго мы тут?!

— Ты что, не можешь посидеть?! — заорал Гага. — Провел бы ты шесть часов за рулем — я бы посмотрел!

— Ну ясно, ясно, — я дисциплинированно застыл.

Наконец, Гага зашевелился, медленно вылез, я, во всем копируя его, вылез тоже медленно.

Мы, уже пешком, поднялись еще на горушку — перед нами открылась бескрайняя озерная гладь. Чуть в стороне, на самом верху стоял огромный стеклянный куб, опутанный толстыми отопительными трубами, сильно напоминающий котельную в Комарово...

— А это что за сарай? — поинтересовался я.

— Это наш университет! — сухо произнес Гага.

— A-а... понимаю... Постмодернизм!

— Ну, наконец-то ты начал кое-что понимать! — Нижняя губа его благодушно отмякла. — Вообще, — он улыбнулся, — если тебе, в том числе и здесь, будут что-то долго и сложно толковать, ты говори, после некоторой паузы: “Постмодернизм!” И никогда не ошибешься. И наоборот — будешь автоматически считаться очень умным и вдобавок очень смелым человеком. Усек?

— Усек!

Мы вошли в огромный холл, почему-то мощенный булыжником. По краям, у стеклянных стен, валялись очень грязные и потертые, но зато очень длинные диванные валики, скованные алюминиевыми цепями.

— А это что? — поинтересовался я.

— Это? — Гага кинул взгляд. — Диваны. — Он уже был крепко сосредоточен на чем-то на своем. — Так-так-так... — Он постучал карандашиком по зубам. — Так. Вроде бы должен тут еще получить какие-то деньги! — Он решительно направился к крохотному окошечку в стене, за которым вроде бы никого не было, но, тем не менее, сунув туда какую-то бумажку, тут же вынул увесистую пачку ассигнаций, бросил в карман.

— Да... я гляжу... ты неплохо уже освоился тут!

— А хулиш! — лихо ответил он.

Мы быстро пошли по какому-то коридорчику, потом поднялись по какой-то лесенке, свернули, снова поднялись, потом спустились, пошли по коридорчику.

— Специально так сделано! — радостно, уже чувствуя себя дома, сообщил Гага. — В первое время часами искал свой кабинет.

— Ясно, постмодернизм.

Он солидно, как крупный уже ученый, кивнул. Что интересно — на всех этих лестничках и коридорчиках не было ни души.

— Ну — а если и на лекциях моих так же будет? — разволновался я.

— Не волнуйся! — зловеще проговорил он.

В одном, наверное, двадцатом коридорчике, ничем вроде бы не отличающемся от предыдущих, Гага вдруг достал ключ и вставил его в белоснежную дверь.

— Мы туда вообще-то? — засомневался я.

— Туда-а, туда-а! — Гага толкнул меня внутрь. Узкий белый пенал, освещенный люминесцентными лампами, с массой компьютеров, но в общем довольно пустынный. Я обернулся — на белой двери с этой стороны увидел свою фотографию, с толпой друзей.

— Это так! — Гага небрежно махнул рукой.

— Ну, ясно... чтобы не перепутать кабинет!

Мы, улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Ну, так как ты живешь? — усаживаясь в крутящееся кресло и почти официальным жестом предлагая мне такое же, произнес он.

— Как? Нормально — я же говорил!

— Ну, а дома как? — Он пытливо глядел на меня.

— Как дома может быть? Великолепно, как же еще?!

— А, помнится, ты говорил — хотел поднять семью... на недосягаемую для тебя высоту?

— A-а... не успел!

Я терпеливо смотрел на него: что еще?

— Ну — а материально ты сейчас как? — занудно спросил он.

Отыгрывается, сволочь, за трудную дорогу, сбрасывает стресс!

— Великолепно, — ответил я.

— Ну ясно — великолепно! — заскрипел он. — Видел я, как великолепно... был у тебя! Мебель типа “смирение паче гордости”.

— Ну — такая же мода как раз! — Я оглядел его кабинет.

— По-прежнему, значит, считаешь все, что происходит с тобой, колоссальным достижением своего ума?

— Ну — ясное дело! — Я оживился.

— Ну что ж, правильно! — Он солидно, по-профессорски уже, запыхтел трубочкой, кивнул. — Я говорил на последней конференции, что сейчас в литературе время нарциссов. — Он показал на какой-то сброшюрованный отчет.

— Нарциссов?

— Ну — считающих себя самыми великолепными.

— А-а-а...

— Ну хорошо — давай текст, — холодно произнес он, протягивая руку.

— Текст?

— Текст.

— Какой текст?

— Текст твоей завтрашней лекции!

— А-а-а... завтрашней лекции... а зачем?

— Студенты должны ознакомиться с ней... чтобы подготовить... свои возражения. — Он плотоядно улыбнулся.

— Ну... на. — Я вытащил из-за пазухи несколько листков, напечатанных на машинке.

Он раскурил трубочку, напустил дыма, накинул на тоненький носик огромные очки, стал внимательно прочитывать листок за листком, потом вернулся к началу, включил компьютер, стал настукивать на экран букву за буквой.

— Ну как? — взволнованно проговорил я.

— Вполне приличный текст, — сухо и отрывисто произнес он.

— Ну, слава богу! — Я откинулся на спинку кресла.

— Подожди, “слава богу” скажешь в конце! — с угрозой проговорил он.

Он долго молча стучал — я весь извертелся, — потом замедлил стук.

— Как это прикажешь понимать: “Гротеск является кратчайшим путем от страдания к его противоположности”? К чьей противоположности — страдания или гротеска?

— Страдания, ясное дело!

— Пример? — строго проговорил он.

— Ну... например... сижу я дома... Полный завал! Абсолютный! И у жены, и у дочери — полный ужас! И вдруг — раздается резкий звонок в дверь, входит незнакомая волевая женщина, молча проходит в комнату, откидывает одеяла и начинает срывать с постелей наволочки, простыни, пододеяльники. “Простите, но в чем дело?” — робко пытаюсь у нее спросить. “Дело в том, что я по ошибке выдала вам чужое белье!” — “А... где наше, позвольте узнать?” — “Понятия не имею!” — гордо говорит. С огромным комом нашего белья идет к двери. “Откройте, пожалуйста!” — высокомерно приказывает. И вдруг все мы чувствуем, что нас вместо предполагаемых рыданий душит смех. Секунда — и все мы не выдерживаем, радостно хохочем! Женщина презрительно смотрит на нас: “Таким идиотам, как вы, вообще не надо белья выдавать!” Уходит. А мы не можем остановиться!.. Понятно? Страдание, неимоверно разрастаясь, не имея эстетического вкуса, перевешивает само себя, грохается в лужу. Плюс еще одна беда — и страдание переходит в хохот. Меняет полюсность. Вот так вот... Умно?

Гага молча кивнул и, снова повернувшись к клавишам, продолжал стучать.

— Так... а это — “Все проблемы возникают из-за ошибок”? Не слишком ли высокомерно?

— Нормально!

Гага застучал.

— Так — а это что за литературный прием у тебя: “...Газета гналась за грузовиком — видно, что-то хотела ему сообщить”? Не знаешь?

— Не знаю.

— Ну ладно... тебе завтра объяснят! — с угрозой произнес он и снова застучал.

Наконец он допечатал, долго сидел сгорбившись, вдумчиво попыхивая трубочкой, — я даже извелся.

— Ну, так и что? — Он поднял пытливые глаза. — По-прежнему, значит, отрицаешь социальность в литературе?

— Ну... примерно, да!

— Напрасно! Это сейчас очень модно! Большой бум!

— Знаю, ну и что? Как-то стыдно, понимаешь, говорить то, что все уже говорят. Разрешенная смелость! “То, что общеизвестно, — то уже неверно!” Слыхал?! “Смелый писатель — это тот, кто смело говорит людям то, что они и сами давно знают”. Это уже мое... Вот как, скажем, принято сейчас: ругай милицию, всяких администраторов... и все в порядке будет у тебя. А мне почему-то стыдно! Понимаю — отличнейший момент, бешеную карьеру можно сделать, именно, наверно, поэтому — не могу! Недавно иду по одной площади, ну, там толковище, как сейчас везде... И по тротуару мимо меня идет мильтон с рацией в руке. И что, ты думаешь, он в эту рацию бубнит? “Внимание, внимание!.. Купил расческу, следую домой!.. Внимание, внимание! Купил расческу, следую домой!”

— Та-ак! А может, это шифр какой-нибудь? — усомнился Гага.

— Да нет, не думаю. Закончил связь — вытащил из кармана расческу, некоторое время любовался ею, начал причесываться.

— Ну ясно. — Гага помолчал. — А потом этот же мильтон дубинкой тебя жахнет по башке — будешь знать!

— То — в другой уже момент! Или, скажем: недавно прорывались мы в ресторан, ну как всегда — с унижениями, страданиями, прорвались наконец. И — гардеробщика теперь нет! Минут двадцать ждали его! И вот появляется — седой старичок, утирает губы... ясное дело, видит нас... Но, как бы не видя нас, перекладывая какие-то тряпочки — “Поку-шали, поку-шали!” — напевает как бы про себя. То есть как бы извиняется, но — просит его понять... Колоссально понравилось! Вот что слышать надо... что давно уже никто не слышит. А классово подходить... Хватит! Подходили уже! — Я разволновался.

— Ну — а как же надо подходить?

— Художественно! — ответил я.

Гага удовлетворенно кивнул — видно, это совпало и с его соображениями, но все же подколол:

— Не хочешь, значит? Ну-ну, смотри! А то тут недавно был один из ваших — так тот все нес. Жирно, слоями! Немало капусты нарубил! Купил джинсы, джип, джус... что-то там еще. Компьютер, машинку, стиральную машину... Самолет еле взлетел!

— Но ведь страшно же на таком самолете!

— Ну, ну... смотри! Ладно — как ты работаешь, это я своим балбесам более-менее объяснил. А вот как ты живешь — будут вопросы. Писать как угодно можно — свобода творчества! А вот как жить хорошо — вот будет к тебе вопрос. — Он откинулся. — Как плохо у вас живут — это все понимают, а вот как хорошо — это непонятно.

— Рассказать?..

— Ну давай... — Он снова включил аппаратуру.

— Ну... — Я сосредоточился. — Недавно был я в Москве. На одном крупном, заметь, собрании. Догадываешься?

— Догадываюсь.

— В гостинице “Россия”, между прочим, рядом с ЦК!

— Поздравляю!

— Ну, это не суть. Главное — так сложилось, что на один день всего меня поселили.

— И то огромное счастье!

— Конечно... Но дело не в этом... Сосед! Номер двухместный, естественно, других не дают.

— Естественно, — усмехнулся он.

— Но я прежде времени духом падать не стал — надо посмотреть. Захожу в номер — человек еще спит. Раннее утро... Я пока что скромно побрился... Наконец он встает. Я радостно приветствую его. Позавтракали, грубо говоря, разговорились — мол, то да се... Он о своих проблемах мне рассказал: мол, третий уже месяц в этом номере живет, сильно устал и все никак не может билет к себе домой, обратно в Каракалпакию, достать. Так бы, говорит, еще месяц-другой пожил бы с удовольствием, но надо бы все же хоть какую-то надежду иметь — жену увидеть, детей! “Ну что же, — скромно говорю, — постараюсь тебе помочь”.

— Что-то плохо себе представляю, как ты скромно говоришь! — встрял Гага.

— Ну, неважно, — скромно продолжил я. — Короче — сел за телефон, позвонил кое-куда, говорю ему: “Есть тебе билет!” Радостно вскинулся: “Через месяц?” — “Почему же через месяц? — говорю. — На сегодня билет!” Сначала он, конечно, зубами заскрипел. Потом образумился: “Ну, спасибо тебе! Большое дело ты сделал — семью спас! Что я должен сделать для тебя?!” — “Что значит — должен? — говорю. — Ничего ты не должен! Садись, поезжай!.. У тебя, кстати, за сегодня заплачено?” — “За сегодня, — говорит, как раз заплачено, а что?” — “Можешь ты этим шакалам не говорить, что сегодня съезжаешь?” — “Как?” — “Так. У тебя много вещей?” — “Да какие там вещи! — отмахнулся. — Одна сумка с бриллиантами — и все!” — “А большая, — спрашиваю, — сумка-то у тебя?” — “Ай, да какая большая, маленькая совсем!” — “Так не можешь ли ты, — говорю, — небрежно так перекинуть свою маленькую сумочку через плечо, непринужденно выйти из гостиницы, как бы на прогулку, и уехать в аэропорт?” — “Так... — взволнованно вытер пот. — А разыскивать меня не будут?!” — “За что?!” — “За это!” — “Но у тебя же заплачено за сегодня, а завтра — за что же платить, тебя же не будет?!” Долго напряженно на меня смотрел, пытался понять — в какую еще авантюру я втягиваю его? Потом понял все, наконец радостно захохотал: “Один хочешь остаться?! Понимаю!” — хлопнул по плечу. “Да, надо тут кое-что обдумать”, — скромно так говорю. “Понял!” — закричал. И пока алмазы свои, раскиданные по всему номеру, собирал, время от времени поглядывал на меня, подмигивал так, что стекла дребезжали. Собрался наконец, подмигнул, палец к губам приложил — и на цыпочках вышел. Хотел я крикнуть ему, что на цыпочках как раз не стоило выходить, но поленился крикнуть... и обошлось!

— Короче!

— Ну, а дело все в том, что надо было мне... в этот единственный день... принять в номере моем ровно десять... э-э-э... человек!

— Молодец!

— Но дело в том, что по новым нашим правилам за номером две тысячи пятьсот шесть, принятым тридцать седьмого мартобря две тысячи первого года, для того, чтобы... э-э-э... гостю в гостиницу пройти, требуется теперь огромнейшее число документов, справок, постановлений. И сидят, радуются — думают, никто не пройдет! И ошибаются! Звоню первому... э-э-э... человеку... “Зайдешь?” Радостно говорит: “О чем речь?” — “Ну, только захвати, — говорю, — там документы, постановления...” — “Ну ясно, конечно!” Короче — через пятнадцать минут заходим с... человеком этим в бюро пропусков: мегеры сидят. Штат мегер. “А паспорт есть?” — ехидно спрашивают. “Ну конечно же, как же можно без паспорта!” — “А метрика?” — “Ну конечно, конечно!” — “А справка о прививках?” — “Ну разумеется! Как же можно из дома вообще без этой справки выходить?” — “А постановление исполкома?” — “Разумеется!” В конце концов, пришлось мегерам выписать-таки пропуск! Минут через сорок — снова прихожу: “Вот — оформите, пожалуйста, — ко мне гость”. — “A-а... паспорт есть?” — “Ну разумеется!” — “А...” — “Вот, пожалуйста!” — ”А-а-а...” — “Пожалуйста!” Короче, все десять... э-э-э... человек ко мне в этот день благополучно прошли... и у каждого, ясно, все справки. Мегеры к концу дня частично поседели.

— Ну и к чему ты это рассказал?!

— Ну... к тому, что не так уж трудно у нас победить. Сила-то есть!

— Да-а... сила у тебя есть! — Гага двусмысленно усмехнулся.

— Ну, все... А теперь — в пивную! — вскричал я.

— В пивную? Нет! В пивной ресторан! — уточнил Гага.

Мы мгновенно промчались через лестнички, коридорчики, выскочили на волю.

— На машине? — Я рванулся к гаражу.

— Нет уж! На автобусе, представь себе!

— Нашел чем испугать!

Мы пошли на остановку — белоснежный навес.

— Ну... скоро? — нетерпеливо сказал я.

Но не успел Гага ответить, как подкатил шикарный автобус, открыл дверцы.

— Постой! — Я схватил вдруг Гагу за лямочки шортиков. — Не поедем на этом!

Автобус вежливо некоторое время ждал, потом сложил свои аккуратные дверцы и уехал.

— Ты что — с ума сошел от перенапряжения?! — вырвавшись наконец от меня, яростно зашипел Гага. — Чем тебе автобус-то не понравился?!

— Да понимаешь... — Я замялся. — Как-то в нем... хорошеньких было мало... Раз уж я с такими трудностями приехал к тебе, то хочется, чтобы в автобусе... были хорошенькие.

— Идиот! — Гага затряс своими ладошками перед личиком. — Хорошеньких ему подавай! Да кто ты такой? Да у нас... министры... не требуют такого! Избалован ты, просто... непонятно чем! — Он возмущенно умолк.

— Да, согласен... я избалован... но исключительно самим собой, — миролюбиво согласился я.

— Ну вот, — тоже остывая, проговорил Гага, подходя к расписанию, — теперь из-за твоего идиотизма торчи здесь... Следующий черт знает когда — через сорок минут!

— Ничего, может, еще раньше придет! — бодро сказал я.

— Не придет, понимаешь — не придет! Здесь страна осмысленная, если написано — через сорок... — сварливо заскрипел он.

Из-за поворота появился автобус... Гага задохнулся от ярости! Вот этот автобус был подходящий — хорошеньких полно!

— Стоило этому идиоту приехать, — ворчал Гага, поднимаясь в салон, — как моментально поломал все, даже расписание! Знаешь, ты кто? Говорящая ветчина!

— А ты — Хорь и Калиныч, в одном лице!

— Ну все... выходи! — он пихнул меня.

— Драться, к сожалению, не могу — слишком шикарно одет.

— Выходи, говорят тебе! — Гага выпихнул меня из автобуса.

— Жалко. — Я поглядел вслед автобусу. — Там одна отчаянно клеилась! — Я вздохнул.

— Уверен — она на тебя с испугом смотрела! — проговорил он.

— Думаешь, как в романсе: “Ты с ужасом глядела на меня”?

— Нет такого романса, — сказал Гага.

Мы свернули в какой-то сад.

— Куда это мы? — возмутился я. — Не туда!

— Туда-а, туда-а! — усмехаясь, произнес он.

И действительно, под раскидистыми пахучими деревьями я разглядел тяжелые, накрытые скатертями столы, могучие стулья. На них сидели люди, пили пиво и ели.

— Биргартен... Пивной сад!

— Понимаю! — воскликнул я.

После короткого разговора, который я частично уже понимал, официант принес много-много разноцветных сегментов сыра на деревянной доске, шершавые соленые “палочки” в бумажном стаканчике, потом — что-то шипящее на сковороде. Наконец принесли и пиво.

— Ну! — Мы стукнулись тяжелыми кружками.

— Та-ак! — радостно проговорил он. — Завтра мои ребятушки... орлятушки мои... раскатают твой докладик... по бревнышку! — Он сладострастно хлебнул.

— Отлично! — воскликнул я.

Несли уже седьмую, восьмую закусь!

Потом я уже сидел расслабленно, привольно облокотившись на удобную — как раз под мышку — ограду сада.

— Вот ты говоришь, — лениво, уже не зная, к чему придраться, заговорил я. — ...Вот ты говоришь... демократия, Европарламент... А вон — стоит прямо посреди улицы полицейский — не скрою, правда, первый, которого вижу за все время, — но стоит посреди улицы — и останавливает некоторые машины. И документы в них проверяет! Это как?!

— Граница, старик, — кинув туда спокойный взгляд, равнодушно сказал Гага и тут же пожалел о сказанном.

— Граница?! — Я вскочил, перегнулся, как мог, через ограду и стал вглядываться туда. — С кем?! — Я повернулся к Гаге.

— Ну, со Швейцарией... — неохотно ответил он. — Я ж говорил тебе — тут вся Европа сошлась...

— Со Швейцарией?! — Я еще больше перевесился через забор. Улица уходила за границу абсолютно спокойно.

— Сразу видно — человек оттуда! — заворчал Гага. — Сколько границ уже пересек — и все ему мало, подавай еще одну!

— А нельзя?! — Я встрепенулся.

— Сложно, — подумав, проворчал он.

— А помнишь — как ты ко мне, когда я в Венгрии был, из Австрии прорвался?!

— Ну — я тогда молодой... к тому же пьяный был.

— А сейчас? Слабо?!

— Ну все... ты мне надоел! — Он со стуком поставил кружку, подозвал официанта, что-то ему сказал. Мы встали.

— Что ты ему сказал?

— Чтобы пока не убирал — скоро вернемся.

— Скоро?!

Он не отвечал. Мы быстро, резко сели в автобус — тут уж я не ерепенился, — проехали несколько остановок, абсолютно в другую сторону, потом вдруг сели в вагончик, оказавшийся фуникулером, — он поволок нас над обрывами, пропастями.

— Куда же так высоко?!

— Альпы, старик, — отрывисто сообщил он.

— Ясно.

Мы вышли на обдуваемой ветром площадке, окруженной со всех сторон пространством. Чуть в стороне стояла деревянная кабинка с двумя как бы подвешенными жесткими сиденьицами и — широко раскинутыми крыльями.

— Планер, что ли? — дрогнувшим голосом спросил я.

Гага зловеще кивнул. Мы подошли, сели рядом в креслица... Ух!

Старушка-билетерша получила денежки, как-то по-славянски перекрестила нас... и отцепила. Грохот, сотрясение, резкий ветер, потом — глухой удар, словно обрывающий жизнь, — и небытие: тишина, неподвижность. Я открыл наконец глаза: под моим крылом кораблик внизу, на глади озера, был как игрушечный. Гага, растрепанный и словно надутый воздухом, что-то пел.

— Высота? — деловито осведомился я.

— Метров четыреста, — глухо (уши заложило) донеслось до меня. — Что — не любишь?!

— Ну почему?! Люблю!

— Вон видишь... беленький домик на мысу? — Гага, выпростав ручку, показал. — Италия, старик! — радостно выкрикнул он.

Осень. Коннектикут

Для меня перелет через Атлантику в Америку — в первый и, наверное, последний раз в жизни — был равносилен по волнению перелету через реку вечности — Лету. Предстояла встреча с друзьями, с которыми давно уже простился навсегда, увидеть которых казалось так же невозможно, как исчезнувших с лица земли. И — главное волнение — от предстоящей встречи с бывшим знакомым, встречаемым то на Литейном, то на Пестеля, который нынче ушел из ранга простых смертных, получил наивысшую в мире литературную награду, и, если раньше был гением только для нас, то теперь уже — для всего мира. Ну как с ним теперь разговаривать? С ним и раньше-то было разговаривать нелегко: его прерывистая, нервная речь, нищая надменность в сочетании с тяжкой стеснительностью заставляли его то дерзить, то краснеть. Уж лучше бы это был незнакомый Гений, Гений — и все, Гений — и слава Богу, а не тот конкретный и так ощутимый знакомый, рядом с которым прожиты десятилетия ленинградской слякоти, с которым были невыразимо мучительные отношения, тревожные — на краю бездны — общения. А как бы ты хотел — чтобы гений говорил банальности и общался как все? Нет уж! Соберись! Завтра — встреча. Ты тоже не лыком шит!

И вот — сутолока и гвалт аэропорта имени Кеннеди. В угол душного, без окон зальчика, похожего на бункер, абсолютно кубическая, невероятно черная негритянка-полисмен утрамбовывает “беспаспортных” (то есть не имеющих американского паспорта) для того, чтобы могли спокойно и неторопливо пройти те, кто этот паспорт имеет.

Потом — выход в тесный, пробензиненный подземный тоннель... Плотный старичок в шоферской фуражке бежит, размахивая табличкой с нашими фамилиями, и мы падаем в автомобиль. Вот это машина! Фуражка шофера кажется маленькой где-то там далеко впереди... Но какой приятный ветерок-кондишн, в какой легкий прохладный сон ныряем мы после многочасового напряга! Ну, не спи! Разуй глаза! Мы же выезжаем из тоннеля в Нью-Йорк! Но вместо небоскребов — почему-то дачные домики... Негритянка вытряхивает одеяло... Следующее пробуждение — шоссе, прорубленное в скалах, наклонные, параллельные шрамы-царапины по серому ровному граниту — даль впереди обозначается убывающими к горизонту двойными золотыми воротами “Макдональдсов”. И снова провал.

Стрекотание ссохшихся листьев под шинами — акустика уже другого пространства: мы вдоль высоких пятнистых деревьев подъезжаем к дачному домику, шофер трясет ключ в дверях — наконец, мы входим в душновато-сухое помещение — видно, давно этот домик для гостей пустовал!

Утром обхожу домик вокруг — скребут по плитам скукоженные листья, наша американская профессорша Елизавет Рив говорит по телефону из гулкого нижнего зала: “Иосиф? Уже выезжаете? Да, все здесь. Скоро увидитесь”.

От волнения я ухожу прочь, попадаю совсем уже в российские заросли. Спокойно, спокойно... Ну и что из того, что был твоим знакомым, а стал гением? Бывает!

Появляются красивые, главное слово, которое я бы употребил, — чистые, студенты “Коннектикат Калладжа”, говорящие по-русски значительно лучше нас. Потом — так называемая “студенческая столовая”, где не сразу и сообразишь, какой крантик из двенадцати нажать... О-хо-хо. Но дело не в этом.

Потом — так называемое “неформальное общение”, разговоры о жизни, о литературе: вот уж верно говорят, что американец знает одно — но зато знает! Вдруг переводчик Голышев, сидящий лицом к стеклам террасы, произносит:

— О, кажется его зеленый “мерседес”. Приехал.

И вот в прихожей (она же кухня), прозвучал быстрый скрип шагов и — абсолютно вроде не изменившаяся картавая речь. Ну что он там застрял? Кофе с дороги? Я понимаю, что волнение — не только от предстоящей встречи с Гением, но и от еще более нервной встречи со Временем. Проходят десятилетия, и все вроде бы не меняется — а вот сейчас тебе предстоит заглянуть времени прямо в лицо. И вот он входит...

— Привет, Валера! Ну — ты изменился только в диаметре!

— Ты тоже!

Потом он здоровается с москвичами — с Таней Бек, Витей Голышевым... Да, на нем отпечаталось все до грамма — чего ему стоила Вторая жизнь и Нобелевская премия!

— В первый раз я выступал в этом калладже за двадцать долларов! — улыбается Иосиф. Теперь в нем уверенность и твердость — прежней дрожи не ощущается. Одет он абсолютно небрежно — в какую-то размахайку цвета хаки, в каких у нас ездят на рыбалку... Теперь и это ему можно. Его высокая, породистая молодая жена из старой русской эмиграции здоровается сдержанно (или отчужденно) и усаживается в сторонке. Ну ясно — она любит Бродского теперешнего — и зачем ей все эти смутные, нервные, тяжелые питерские воспоминания, которые привез сюда я?

Перед выступлением мы расходимся по комнатам. Да, интересно колдует время! Вспышки-воспоминания... Вот — встреча на углу Кирочной... В шестьдесят каком-то году. Он с первой своей женой, тоже высокой и красивой, Мариной Басмановой.

“Привет, Валера! Мне очень понравились твои рассказики в “Молодом Ленинграде”. — “А, чушь!” — говорю я. Я тоже мог бы сказать, что мне “очень понравилось” его единственное, странное, непонятно почему отобранное из всего равнодушными составителями стихотворение в том же “Молодом Ленинграде” (и кстати, первое и последнее, напечатанное здесь)... но это же смешно. Только усмехаться и можно над тем, как и что у нас печатали! Тяжелые, нервные годы — но образовались мы именно тогда, хотя и не представляли еще, что будет с нами.

Тут я, спохватившись, снова вижу себя в белой американской комнате. Сколько времени? Кидаюсь вниз — и оказываюсь в странной пустоте и тишине. Никого! Стриженые лужайки, сверху занавешенные от солнца знаменитыми “белыми дубами” — изображенными даже на гербе штата Коннектикут. Небо ярко-синее, за лужайками — белые деревянные дома. Осень. Коннектикут.

Нахожу серые административные здания, за ними — огромное зеленое поле, по краям — радостно орущая молодая толпа; разные цвета по разные стороны: помню, ребята говорили — решающий матч!

Вхожу в аудиторию, оказываюсь наверху, слышу голос — и сердце снова замирает, падает. Что так действует — голос или слова?

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,

надевал на себя, что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Была тишина, потом — овация. Потом он снова начал читать этот стих — по-английски.

Отпевание

Я дал стюарду в голубой безрукавке мой билет, он стал стучать по клавишам компьютера, компьютер прерывисто запищал, и я увидел на экранчике зеленые цифры, номер билета и мою фамилию латинскими буквами. Потом стюард улыбаясь протянул мне билет и показал волосатой рукой — проходите!

Я сел в зальчике, абсолютно один-единственный среди стульев, и стал с тоской озираться. Местечко было довольно унылое — таким, наверное, и должно быть место, в котором человек ожидает перелета из одного мира в другой. Никаких уже примет — ни еще этого мира, ни уже того — только круглые часы с ободком на белой стене — и все. Я вдруг внезапно вспомнил, что там, куда я лечу, местечко это называется “накопитель”, и почему-то приуныл еще больше. Ага — одно утешение все-таки есть: на сетчатых полочках у дальних стульев были навалены серебристые пухлые пакетики с красной надписью “Снэк”. Как-то в перелетах по миру, сидя в “накопителях”, перестаешь постоянно замечать эти “снэки” — всюду они лежат, но теперь-то, я вспомнил, мне лететь туда, где эти “снэки” — парочка ломтей ветчины, кусочек ананаса, картонный пакетик фруктового йогурта, баночка сока — могут стать желанным сувениром, — я с небрежным видом (я и брал их всегда так, но сейчас — подчеркнуто небрежно) взял парочку “снэков” и кинул их в “атташе-кейс”.

Интересно, понял стюард, что я русский, а живу здесь заграницей, а паспорт советский, а живу давно здесь, а лечу туда на один день, понял он — или ему это абсолютно, как говорят у нас, до фонаря?

Появилась японка, ведя мальчика с загипсованной ногой и костыликом. Видно, летели они к какому-нибудь знаменитому русскому хирургу в надежде на исцеление — и я не сомневался, что японского мальчика он блестяще исцелит, и об этом с восторгом напишут газеты всего мира — что вот, мол, японка с мальчиком облетела весь мир, и лишь советский хирург его исцелил! У нас это умеют! Почему не исцелить? Вот исцелить советского мальчика — это уже значительно сложнее. А японского — почему не исцелить? Видимо, в предчувствиях чудесного исцеления мальчик-япончик духарился, не сидел на месте, прыгал весело по проходу, опираясь на свой маленький, красивый, ярко-желтый костылик, — у нас такого предмета даже и представить нельзя. Я любовался сверкающим костыликом, хотя ничего особенно приятного, если глубже вдуматься, в нем не было.

Слегка запыхавшись, вошли двое командировочных, сразу видать — наших, до последней секунды шастали по магазинам — когда-то доведется еще? Они были в одинаковых кожаных пиджаках и с одинаковыми, упакованными в чехлы, “видиками”. Съездили удачно! Судя по отрывкам беседы, а также по виду — технари, причем, похоже, довольно крупные — лица у обоих толковые и уверенные.

Где-то что-то проговорил голос, и все рванули на посадку. Здесь оно так — соображать надо мгновенно, на ходу ориентироваться в сплетенье эскалаторов и коридоров. Как пишут у нас: жестокий мир! Я поспевал за командировочными, мальчик на костылике весело ускакал далеко вперед.

И вот я увидел нашу стальную птицу — и сразу что-то перевернулось в моей душе. Рейс был “аэрофлотовский”. Меж кресел сновали удивительно надменные наши стюардессы: они с ответственным рейсом прибыли на Запад, им было чем гордиться — но для меня-то как раз это была встреча с Востоком: узкий проход, еле протискиваешься, тесные обшарпанные кресла. С тоской я вдохнул запах пыли. Горделивость стюардесс выглядела смешно.

— Так где... мое место? — обращение по-русски их не расположило, скорее — наоборот.

— На свободное! — даже не глянув на меня, проговорила одна и стремительно прошествовала куда-то. Да, желающих лететь было немного — всего пятеро, и это вызывало у стюардесс дополнительную ярость.

Живя за границей уже три года, я впервые заплакал о Родине не тогда, когда увидел западные улицы и витрины, а когда вдруг случайно в пивной увидел, как полицейские обращаются с напившимися. Вежливо, дружелюбно, с шутками они довели пьяного до его машины, усадили, один из полицейских сел за руль, спросил адрес... Может быть такое у нас?! Тогда я впервые вдруг почувствовал слезы!

...Поземка в Ленинграде залетала прямо в аэропорт — там, где в аэропортах всего мира расхаживают пассажиры в белых рубашках, тут зябко кутались люди непонятного возраста и пола.

— А где это — Охтинское кладбище? — недовольно спросил шофер.

Он явно ожидал, что пассажир с иностранной сумкой закажет что-нибудь поинтереснее — отель, бар, а тут какое-то кладбище.

— Но Охту знаете?

— Охту? А, да!

Медленно и неохотно стал двигать рычаги. Это тоже чисто наше, родное: исполнение работы с демонстративной, подчеркнутой неохотой.

В темноте под ногами что-то хлюпало и переливалось.

— Чего там у тебя — вода, что ли? — поджимая ноги, спросил я.

— Да нет... то не вода... кислота, — также медленно и неохотно, как вел машину, он и отвечал. Я поднял ноги еще выше.

Господи! Чего только за это время не настроили там! А тут — все те же унылые, обшарпанные домишки! О-о!

Мы переехали Охтинский мост, свернули — и вот маленькая голубенькая церковка, и я словно бы попадаю в сон — одновременно со мной, хлопая дверцами, вылезают из машин на солнышко мои любимые друзья — и Шура, и Слава, и Дима, и Серега... Только вот Саня уже не вылезает.

— Ну — как международный рейс? — насмешливо (такой установился тон) спрашивает Слава.

— Недурственно, недурственно! — подыгрывая ему, величественно произношу я.

Мы обнимаемся все вместе, стучимся, по дурацкому нашему обычаю, головами — так что выступают слезы, хотя они и без этого могут выступить.

— Ленка в церкви уже... договаривается, — подходя к нам и пожимая мне руку, произносит Андрей.

— Ну как она? — задаю я положенный, но нелепый вопрос.

Андрей пожимает плечом. Что тут еще можно ответить?!

Хрустя начинающими оттаивать лужами, мы идем туда. Внутри церквушка маленькая, темноватая, какая-то домашняя — низкий потолок. Сразу в нескольких местах купно горят свечи, пахнет воском, язычки качаются, проходят волны. Ленка стоит с тоненькой свечкой в руке, губы ее дрожат. Я подхожу, прижимаюсь к ней щекой. Она поворачивается, кивает, прерывисто вздыхает. Подходят остальные — как-то здороваться шумно, тем более — за руку, здесь неловко, все обмениваются кивками и замолкают. Потом находится выход из тяжелой неподвижности — сперва один, а за ним все остальные подходят к конторке в углу, покупают свечи, зажигают их от других свечей, возвращаются к иконостасу. Это действие как-то слегка взбодрило всех — начались тихие разговоры. Грустные подробности — для тех, кто еще их не знает: Сани уже нет, а урны еще нет, будет через неделю. По щеке Лены катится слеза, она шумно хлюпает носом. И снова тишина.

Наконец, энергично, и я бы сказал, вкусно хрустя половицами, к нам подходит молодой, красивый, огромный священник с черной бородкой и в черной рясе, с крестом на груди. Он явно в хорошем настроении — сейчас он ходил куда-то по воздуху, с кем-то приятно поговорил — ноздри его продолжают еще играть от каких-то приятных воспоминаний.

— Платите в кассу! — говорит он Лене, помахивая рукой.

— Мы ведь уже платили! — выходя вперед, заявляет Андрей.

— Тогда, наверное, ему надо ленточку на лоб? — священник слегка нетерпеливо проводит через свой лоб двумя перстами.

— Так ведь... нет уже его! — виновато улыбаясь, произносит Лена.

— А, да?.. Тогда сейчас! — он уходит в свою подсобку. Мы тихо бродим по церкви, разглядываем иконы, с некоторым удивлением смотрим на какие-то странные длинные сундуки, покрытые клеенкой, — они стоят по стенам вдоль окон и придают залу — с обычными окнами, с обычными потолками — какую-то еще большую домашность. К батюшке в подсобку приходит еще один красавец, одетый ярко и аляповато, как самый “крутой мажор”. О чем-то они там глухо и весело говорят, и наш благочинный гогочет, как бешеный конь. Наконец, с веселыми чертиками в глазах он выходит к нам, берет в руку красивое паникадило и, размахивая им, начинает заупокойную службу — сначала мы лишь из вежливости стоим — не дышим, расплавленный воск со свечек обжигает пальцы и застывает на них, время от времени кто-нибудь с хрустом половиц тяжело переступает с ноги на ногу, но постепенно грозные, страшные, и я бы сказал, великолепные слова достигают нас, душа поднимается, звенит!

В общем, какой-то смысл тут, оказывается, есть, какое-то высокое чувство в нас появилось. Никогда в жизни нашего Саню не называли так торжественно и красиво — “новопреставленный раб Божий Александр”! Но паникадило батюшка так и не зажег — видимо, принял повышенные обязательства по экономии благовоний. Я еще надеялся поначалу, мол, что-нибудь у него там разгорится от плавных взмахов, — но разгораться, видимо, было нечему.

И вот мы уже никому больше здесь не нужны, мы тихо переговариваемся в углу, а на середину зала с веселым грохотом какие-то мужики выдвигают те самые клеенчатые сундуки от окон, и я вдруг с ужасом понимаю — что на них сейчас будут ставить. Мы, не сговариваясь, быстро выходим на воздух. У церкви стоят несколько похоронных автобусов, нарядные крышки прислонены к облупленной церковной стене.

Потом мы шли по размокшим церковным дорожкам среди оградок, и Костя, самый большой среди нас специалист по этим делам, приехавший с некоторым опозданием, объяснил мне, что отпевания как такового не было, была лишь заупокойная служба — но исполненная, несмотря на молодость священника, с толком и с чувством.

Да — отпевание теперь Ленке явно не по карману, как вообще она будет с двумя детьми? Поможем, конечно. Слава ведет ее за плечи, что-то почти уже весело говорит.

Мы подходим к большой, слегка обколотой по краям, шершавой старинной плите, под которой — и вокруг которой — лежат поколения Саниных предков. Сюда — через неделю, когда получат, опустят Санину урну, но меня, к сожалению, здесь уже не будет — дела не ждут.

Мы некоторое время молчали над плитой — в глубоко вырезанных буквах светилась и морщилась от ветра вода.

Мы вышли с кладбища, и некоторое время молча, широким фронтом шли по улице — кидаться по трамваям и автобусам после этого было как-то нехорошо.

Мы дошли до метро. Эскалатор превратил наш фронт в цепочку. Мы молча спустились, вошли в вагон.

— Поезд следует до станции “Академическая”! Только до станции “Академическая”! — повторил машинист таким грозным тоном, словно поезд следовал прямиком в ад. Потом вагон вдруг начал гореть — откуда-то повалил едкий дым, почти до отсутствия видимости заполнил салон, — люди кашляли, хрипели... я молился, чтобы хоть побыстрее доехали до станции, — люди, ясное дело, сразу же выскочат на воздух — главное, не затолкать бы друг друга! И совершенно поразило меня, что когда вагон остановился и двери наконец-то разъехались, никто — почти что никто — из вагона не вышел. Люди покашляли, поразгоняли ладошками дым — и двери задвинулись, поехали дальше. И главное — это, видимо, было почти нормой, никто не удивлялся такому, никто и не думал об этом, каждый уже думал о чем-то своем. Я смотрел на седые уже головы моих друзей, на слезы, потекшие наконец-то по щекам, и вдруг почувствовал, как я люблю их и как волнуюсь за них! Наконец пожар вроде бы сам собой ликвидировался, дым куда-то усосался, свет снова стал ярким, и все весело и оживленно заговорили — дождались наконец-то праздника!

В квартире была полная обшарпанность, даже немножко больше, чем я предполагал, — видно, Саня не особенно в последние годы преуспевал, впрочем, это известно было и так — дела его я прекрасно знал, хотя письма он писал исключительно бодрые — веселый, несмотря ни на что, был мужик!

Стояла только водка.

— А ты, может, и не знаешь, что у нас ничего больше и нет! — усмехнулся Слава.

— Знаю, знаю, — ответил я.

Тут и пригодились мои “снэки” — каким далеким казалось время, когда я их брал!

— Ну... — Слава поднял фужер.

Мы, не чокаясь, выпили. Стало шумно и горячо вокруг, а я сам словно уплыл куда-то... Я вдруг ясно вспомнил, как наш Саня, высокий и тощий, стоит вместе с нами в отсветах туристского костра (туристами мы не были, суровый уклад их презирали и ездили в лес исключительно элегантными). Однако Саня стоит именно у туристского костра и, наяривая на гитаре, поет на сочиненный им стремительный мотив:

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая!

А теперь Саню самого нашли под насыпью, с пробитой головой и сломанными ребрами... наша доблестная медицина не смогла точно установить, отчего наступила кончина, а наша доблестная милиция решила так: “травмы произошли от соударения с каким-то движущимся предметом, вероятнее всего поездом”. Но поскольку время его падения точно не установлено, а поездов за это время прошло много и никто из машинистов ничего такого не помнил, то следствие на этом самоликвидировалось.

Какая-то странная смерть, не похожая на него! С его насмешливостью и ленью ради какого черта ему могло понадобиться карабкаться на обледенелую насыпь? Странно как-то это, не похоже на него. Правда, в молодости, подвыпив, мы часто горланили песню:

Какой-то стрелочник-чудак

Остановил все поезда.

Кондуктор вывел на пути,

Заставил всех пешком идти.

По шпалам!

Но одно дело петь, и совсем другое — карабкаться на насыпь и шагать по ней неизвестно куда, тем более Сане, наиболее далекому из нас от всякой патетики и любви к сверхусилиям. Странно это...

— Ты знаешь, — склонившись ко мне, прерывисто вздохнула Лена, — мы с Саней в последнее время довольно часто в церковь ходили... уж на всякие там праздники — это точно. — Она вдруг улыбнулась.

“Курица ты, курица! — подумал я. — Сидела в своей тухлой конторе и ничего достойного Сани так и не придумала! Это ж надо — такого человека, как Саня, довести до смиренного хождения в церковь!”

Я погладил ее по голове.

...Да — шагать куда-то по шпалам он навряд ли мог, непонятно куда и зачем... но тогда, выходит: стоял... и ждал? Неужели все-таки довели, неужели было совсем так уж плохо? Ведь совсем не похоже на него — жизнерадостный, главное, хитрый мужик! Неужели?

— Ты знаешь, — прошептала Лена, — Саня в последнее время серьезно в общественную жизнь ввязался... даже кандидатуру свою на выборах собирался выставлять... поэтому последние ночи перед выдвижением он на всякий случай дома не ночевал — мало ли что? Борьба сейчас знаешь какая?! Вот, наверное, ему и сделали!

Саня — и общественная деятельность. Это что-то странное. На него что-то непохоже, чтобы он всерьез этим занимался, — слишком хитер. Другое дело — плел, чтобы дома не ночевать... это уже ближе.

Я вдруг оживился.

— Ну-ка, орлята, нальем!

— Ты знаешь, чего я боюсь? — тихо сказала мне Лена.

— Да теперь — чего уж бояться? — бодро проговорил я.

— Боюсь, что Павлов появится! — проговорила она.

— Как? — Я подскочил на стуле. — Разве он... снова к вам ходит?

— Звонил, что придет!.. Это временно у него, понятно. С директоров ведь сняли его...

— Сняли? Колоссально! — воскликнул я.

— Сняли! — кивнула она. — Да это так... временно, конечно... своего они в обиду не дадут — скоро назначают его генеральным директором какого-то банно-концертного комбината... но пока что он формально не начальство... так что может зайти.

Вот это сюрприз! Уж кого бы я не хотел тут видеть, так это Павлова! Именно из-за него — не из-за кого-либо другого — я оказался там, где оказался... и с Саней явно что-то произошло не без участия этого типа.

...В нашу, как говорится теперь, команду Павлов влился, а точнее, вломился курсе на третьем. В те годы почему-то было можно, когда тебя выгоняли за неуспеваемость, перевестись на тот же курс в другой вуз, и Павлов широко этой возможностью пользовался — наш вуз был в его блужданиях уже третьим или четвертым. По всем признакам, к нашей компании он не имел ни малейшего отношения, но почему-то упорно — как он упорно проникал всюду — проникал и в нее.

У нас была тогда такая дурацкая хохма — вдруг все начинали говорить одному: “Слушай... а ты чей друг?” — и отталкивать его ладошками в сторону. Чаще всего мы это проделывали с Павловым, но он при этом совершенно не считал себя ущемленным — просто такая веселая игра! — и глядишь, через полчаса он уже выталкивал кого-нибудь из нас и громко, заразительно хохотал.

Когда мы закончили вуз, мы все, не сговариваясь, думали, что теперь, когда Павлов одолел столь тяжкий рубеж, он отправится куда-нибудь отдохнуть и умственно подлечиться — настолько преддипломные и дипломные испытания иссушили и без того нещедрые мозговые его запасы. К нашему полному изумлению, он был взят в аппарат управления, и на очень неслабую должность, и буквально лет через пять, когда мы в своем чахлом институте получали по сто десять рублей и маялись в автобусах, — Павлов получил отдельный кабинет и пост руководителя всех зрелищных мероприятий города, и уже снисходительно звонил нам и предлагал: не хотим ли мы посетить какой-нибудь совершенно недоступный концерт какой-нибудь замечательной зарубежной звезды?

Но тут, на самом взлете карьеры, с ним произошла маленькая неприятность. В яркое дневное время, абсолютно не таясь, он публично помочился на водосточную трубу Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. То, что он был при этом абсолютно пьян, почему-то было посчитано не смягчающим фактором, а отягчающим. Конечно, подобное неоднократно случалось с ним и раньше, например — многократно за время учебы в вузе, но тогда этому не придавалось такого значения, поскольку он не занимал столь выдающегося положения. Теперь же он был безжалостно снят со своей синекуры, и после примерно двухнедельной паузы мы с ужасом узнали, что его назначают... директором нашего института, специально отправив для этого на пенсию престарелого профессора Усачева. Человек, писающий на трубу, по мнению управленцев, зрелищами заниматься больше не мог; но для нашего научного института, как они посчитали, подходил в самый раз.

С этого для меня и началась невозможность жизни тут... Но Саня-то, Саня абсолютно был не похож на меня, он прекрасно ладил с новым шефом, был его ближайшим якобы другом и собутыльником... сколько же всего, и чего именно, должно было произойти, чтобы загнать Саню на насыпь? Он никогда за всю жизнь, сколько я его помню, не занимался такой глупостью, как борьба. Если, например, наши общественные организации вдруг решали оторвать весь институт от науки и бросить на какое-нибудь вполне бессмысленное советское мероприятие, наши неформальные лидеры-герои сразу же мужественно кидались в отчаянную, но абсолютно бесполезную борьбу. Саня же прямиком шел с блокнотом и карандашом в руках в именно эти самые общественные организации и непременно требовал себе самого большого начальника: “А вы точно самый крупный тут? А крупнее нет?” Добившись самого крупного, он старательно и дотошно, хотя и несколько туповато, допрашивал “крупняка” о всех волнующих подробностях предстоящего мероприятия, просил подробно и обстоятельно чертить план местности, где это должно было произойти, по многу раз просил перерисовывать. После этого он, разумеется, абсолютно нигде не появлялся, но это считалось уже преступлением не столь важным: искренность и дотошность подготовки к мероприятию искупали такую мелочь, как неявка, главное, как сказал один из руководителей, “это искренний и заинтересованный взгляд”, — а этого Саня абсолютно никогда не жалел и был в самые черные годы любимцем как и начальства, так и всего коллектива. Совмещать эти две абсолютно несовместимые вещи удавалось, на моей памяти, только ему.

Мое же положение в институте делалось все более и более невыносимым. Комендант здания, желая угодить Павлову-директору, имеющему сложные отношения с водосточными трубами, вообще отодрал их от здания института, — и даже заделал дыры в крыше, чтобы струи воды не наводили шефа на нездоровые ассоциации. Кровля после этого стала протекать, погибло ценнейшее хранилище старинных книг, но это, как говорится, было несущественно — главное, чтобы ничто не угрожало зыбкому моральному облику нашего директора.

Далее. На день восьмого марта Павлов обошел всех собравшихся в зале принарядившихся наших женщин, всем тепло пожал руку и каждой, невзирая на возраст и занимаемое положение, сделал неприличное предложение, при этом не понижая голоса и не стесняясь того, что говорил это же самое соседке. Разразился скандал. На верхах Павлов сумел как-то отбиться, видимо, саргументировав так: “Извините, мол, не знал, человек необразованный, не знал, что не принято это, — про трубу вы меня сурово предупредили, а про это не предупреждали — извините, буду теперь знать!” Но в институте спокойствие не наступало. Женщины до некоторой степени существа асоциальные, им их женская суть и гордость важнее того, какой пост занимает личность, оскорбившая их. Они требовали сатисфакции. И Павлов, показав пример настоящей, мужественной и бескомпромиссной самокритики, собрал общее собрание и на нем, стуча по трибуне кулаком, вопил: “Я спрашиваю вас, наконец, может ли человек с подобным моральным обликом возглавлять крупный научный институт? Может или нет?!” — “Может, конечно, может!” — кричали из зала павловские подхалимы. “Нет, я вас спрашиваю! — Голос его грозно звенел. — Может ли человек с подобным моральным обликом возглавлять крупный научный объект?” — “Может, может! Конечно, может! Даже обязан!” — кричали из зала. “Ну, ладно, тогда я остаюсь!” — проговорил Павлов и спустился с трибуны.

Я не мог всего этого терпеть — поэтому моя жизнь сделалась абсолютно невыносимой. Я не был, подобно другу Сане, мастером маневра — совсем наоборот.

В одно из воскресений я предложил Павлову съездить в гости на дачу к профессору Усачеву, вышибленному им с директоров, — поболтать, попить чаю с малиной, обсудить последние научные новости. Я наивно надеялся, что в беседе с седовласым ученым Павлов поймет наконец всю пропасть своего невежества, ужаснется и покинет пост. Но Павлов отлично почувствовал готовящийся подвох — в чем в чем, а в хитрости ему отказать было нельзя.

Мы подъехали к Финляндскому вокзалу на такси. Павлов выскочил, я хотел вылезти вслед за ним.

— Погоди! — Павлов попридержал дверцу. — Посиди пока, отдохни... Я сбегаю узнаю, как там вообще.

— Что значит — как там? — Я сделал снова попытку выбраться. — Не знаю я, что ли, как и что на вокзале?

— Посиди! Я умоляю тебя! — патетически вскрикнул Павлов.

Ну что ж... раз умоляет!.. Я остался. Павлов через секунду вернулся обратно, тяжело дыша.

— Представляешь, билетов нет! — с отчаянием воскликнул он.

— Как... нет?! На электричку? — изумился я.

— Представь себе, — горестно вздохнул он, — запись на двадцать шестое только!

— Как — запись?.. А билетные автоматы? — Я все еще не мог поверить, что можно так беспардонно лгать.

— Автоматы все сломаны! — тараща для убедительности глаза, произнес он. — Ну ничего, ничего... поедем сейчас на другой вокзал, — он стал запихивать меня обратно, — может, там полегче.

Мы урулили. Я хотел было сказать, что с другого вокзала мы навряд ли приедем на дачу профессора Усачева, но не сказал, поняв, что профессор Усачев никак не нужен моему другу, более того — смертельно опасен!

Все ясно! Вопрос был закрыт. Но оказалось, что Павлова он волновал. Примерно через неделю он вызвал меня и сказал:

— Ты знаешь, я все думаю и думаю, которую ночь уже не сплю — почему ты так хреново ко мне относишься? И знаешь, что я придумал?

— Ну, интересно, что?

— А выписать тебя из города к чертовой матери! Чтобы ты не жил тут, не поганил воздух!

— Как... выписать? — Я обомлел. — За что?

— А чтоб воздух не поганил — я уже сказал! — усмехаясь, промолвил он.

— Но как же... разве такое можно?

— У нас, сам знаешь, что хочешь можно!

И он не обманул. Примерно уже через неделю меня вызвали в исполком и объявили, что согласно постановлению от первого февраля, принятому четырнадцатого июля, имеющему одну особенность — право действовать задним числом, я лишаюсь прописки и выселяюсь с площади, подотчетной институту, без права предоставления другой площади.

— И что же мне делать? — воскликнул я.

Ответ длился примерно час и состоял сплошняком из цифр и дат — понять его было невозможно.

Я кинулся к Павлову. Он жил уже тогда в номенклатурном доме, и внизу сидел крепкий вахтер и меня не пропустил.

— Но мне по важному делу! — воскликнул я.

— Тут дел не делают, тут люди отдыхают! — веско отрезал вахтер. В этот момент в парадную вошли два солдата, неся на плечах сосиску размером в бревно.

— Куда, хлопцы? — спросил их вахтер по-отцовски тепло.

— В девятнадцатую, — ответили хлопцы.

— И мне в девятнадцатую! — Я попытался рвануть вслед за ними.

— Вы, хлопцы, проходите, а вас, гражданин, сказал, не пропущу!

Сосисконосцы прошли, а я остался. На другой день я прорвался к Павлову в кабинет и стал кричать, что сосиска у нас имеет прав больше, чем человек.

— Какая сосиска? Огромная? Вы говорите полную чушь! Злонамеренный навет!

Я посмотрел на него и понял, что в обществе, где начальники (все!) врут в глаза подчиненным и абсолютно при этом не боятся быть уличенными, — в таком обществе нормально существовать нельзя. Я вышел.

Уже примерно полгода у меня было приглашение в Борхеровский университет с лекциями. После гигантских усилий я поехал и читаю там лекции до сих пор.

Звякнул звонок.

— Это он! — Лена подпрыгнула.

Остальные, расчувствовавшись, среагировали слабо. Вошел Павлов в строгом черном костюме, и с ним постоянная его подруга, которая училась на значительно более младшем курсе, чем мы, но тем не менее всегда была знаменита благодаря своей настырнейшей деятельности. “Камнебойка” — так дружески звали ее.

Камнебойка, хотя вряд ли близко знала Саню, да и вообще не слишком много видела его, тем не менее была в полном порядке: траурный костюм из черного бархата, из того же материала чалма с мелкими алмазиками... специально ли для Сани она шила этот ансамбль — или надеется, что теперь его хватит на всех нас?

— Все толстеешь? — на ходу полил меня Павлов.

И вот уже в комнате послышались их громкие голоса.

— Да — накурено, набедокурено! — нес Павлов самодовольную чушь.

Даже здесь, на поминках, среди Саниных друзей, они хотели быть главными, как хотели быть главными везде! Но все так растрогались, разнежились сейчас, что разговор принял исключительно мирный характер: все вспоминали в основном о разных веселых случаях нашей молодости. Дело в том, что Павлов — и это, надо отметить, не его вина — родился и вырос на территории пивного завода имени Степана Разина. Тут, повторяю, не его вина — на заводе работали его родители, тут же имели они квартиру. Однако благодаря этому он с ранних лет вместе с непонятно откуда взявшимся неимоверным тщеславием получил понятно откуда взявшуюся страсть к алкоголю. Беда в том, что с годами обе эти страсти не проявили ни малейшей тенденции к затуханию, а наоборот — к усилению и разбуханию.

Павлов твердо решил найти себя в списках руководящих работников, но при этом не мог — или расчетливо не хотел — завязывать с пьянством. Две эти страсти то мирно сосуществовали, то вступали в конфликт. Почему-то взлет обеих этих страстей происходил, как правило, абсолютно параллельно. То есть наутро Павлов должен был встречать в аэропорту важнейшую делегацию, может быть, даже иностранную, а к позднему вечеру накануне он напивался до полного безобразия — и облик его наутро никак не мог соответствовать кондиции. Уж не знаю кто, а может быть, сам Павлов, придумал способ спасения. Он был абсолютно убежден, что накануне можно нажраться как угодно, но если надеть на лицо холодную кастрюлю и спать в ней, то никакого опухания личности не произойдет, и даже напротив — она обретает строгие, интеллигентные черты. Помню, как однажды перед встречей очередной делегации он надрался у меня, после чего, твердо ступая, вышел на кухню, подобрал подходящую для своей хари кастрюлю, натянул ее, упал на диван, и через минуту послышался даже не храп, а реактивный вой с характерным металлическим дребезжаньем. А так как он верил только в правила и презирал исключения, то спал в кастрюле практически все ночи подряд. Представляю себе ощущения его первой жены, его второй жены, а также всех немалочисленных его любовниц: он мог изменить женщине, но кастрюле не изменял никогда!

Я минут сорок просидел в туалете. Из комнаты доносились уверенные голоса Павлова и его подруги — остальных вовсе не было слышно: пришли наконец настоящие хозяева! Я заглянул в комнату. Павлов, временно одемократившийся ввиду перерыва между высокими должностями, говорил, размахивая руками, хлопая всех подряд по плечу. Шура, крепко, видимо, выпив, клевал носом. Слава тоже углубился в какую-то прострацию, Костя, Андрей, Дима, Серега незаметно слиняли. Образ века: демагог, разглагольствующий среди частично спящих, частично отсутствующих людей!

Ленки не было.

— Эй, Лен... Ты где? — проговорил я, выходя в коридор.

— А вот она я! — выглянула Лена из кухни.

Я пошел к ней, мы молча постояли, прижавшись, глядя в непроницаемую черноту за окном.

Потом я зашел в ванную, маленько причесаться. Все бритвенные принадлежности Сани стояли на месте. Даже белые бумажные полоски, поля газет, которые он аккуратно приклеивал на порезы, висели на трубе. Представляю, каково будет Ленке завтра утром зайти в ванную и увидеть их! Я скомкал эти полоски и сунул в карман.

На всех международных конференциях, в разных красивых и знаменитых городах в программе сообщений всегда стояла Санина фамилия — в последний момент она вычеркивалась и появлялась фамилия — Павлов. Хотя мне теперь для поездки на эти конференции не требовалось визы первого отдела, а также подлых интриг, я, если видел фамилию Павлов, то не приезжал. Тем не менее в Лондоне, в гостинице в Брумсбери, напротив университета, он меня настиг, появившись как-то абсолютно неожиданно, вне списка. Он жизнерадостно приветствовал меня (в тот момент это было можно и даже поощрялось), потом сказал мимоходом, вскользь, словно он продолжал оставаться моим директором и только мелкие, случайные обстоятельства временно разлучили нас:

— Слушай — ты в каком номере, а? Я сейчас закину тебе мое сообщение — посмотри там, поднакидай мыслишек!

Поскольку тут не было первого отдела, охраняющего его, во всяком случае, он был представлен тут не в полном составе, я выдал Павлову, что хотел:

— Я тебе сейчас таких поднакидаю... — и, не разъясняя очевидных деталей, повернулся и ушел.

И все равно мне потом перед всеми пришлось растолковывать Санины идеи — этот все лишь запутал!

...Я снова заглянул в комнату. ...В самом страшном, на мой взгляд, рассказе Брэдбери марсиане превращаются на время в людей, а после, убив наших астронавтов, снова пытаются вернуться в свой облик — на лицах их происходит страшная борьба людских гримас с гримасами уже не людскими. Примерно это произошло сейчас с Павловым — гримасы дружеские мучительно боролись с гримасами начальственными — причем последние явно побеждали.

Я заглянул к Ленке на кухню.

— Ну ладно, я пойду... зайду, может, часика через четыре, — я поглядел на часы, потом в сторону комнаты, — во всяком случае, утром буду!

Прерывисто вздохнув, Ленка кивнула.

Я вышел. По обе стороны от парадной тусклая улица уходила во тьму. Улица Высоковольтная... На такой и жить-то страшно! Я пошел влево и вышел на широкую магистраль. Ширина — это, пожалуй, единственное ее достоинство, а так — та же тьма и пустота. Куда, господи, податься? И это в полдесятого вечера, когда все города мира брызжут огнями и весельем, а тут — только улица Маршала Устинова поражает своей суровой простотой!

Да, единственное, что тут есть замечательного, — это насыпь, очевидно, та самая, возле которой нашли Саню,— бесконечный черный холм, закрывающий полнеба, половину звезд. И может, действительно, раз ничего уже, кроме этой насыпи, вокруг не осталось, то, может, действительно — пора туда, немножечко прогуляться, как это сделал три дня назад мой друг? Что еще из серьезного осталось? Только это! Так, может, пора? И если будет не очень уж больно — то почему бы и нет?

По дороге мне не встретилось ничего — полная пустота, лишь одиноко белел удивительно низко врытый газетный стенд — видимо, для чтения на коленях.

И вдруг другой, совсем новый ужас охватил меня. Краем глаза, куском затылка я почувствовал, что за мной вдоль тротуара медленно едет машина, белый “жигуль”. Я моментально напрягся... Секут? Но на хрена, спрашивается, я им понадобился? Ведь еще при моем выезде мой любимый подполковник Голубев говорил мне:

— Эх, нечего пришить тебе, все чисто — а то бы уж! — он поднял кулак.

Но если даже по его понятиям я такой хороший, то что же сейчас интересует их?.. Я еще больше похолодел — машина догнала меня и ехала рядом. Скосив, как заяц, глаза, я увидел, что в машине сидит женщина в белой куртке — вспыхнула зажигалка, осветив молодое красивое лицо. Машина остановилась. Слегка наклонившись, женщина молча отпихнула дверцу.

“Ах, вот оно что? — я несколько оживился. — Ну неужели же, неужели я уже абсолютно читаюсь как иностранец? — самодовольно подумал я. — Навряд ли наши бедные ребята интересуют таких — красавиц имеющих к тому же “жигули” — наверняка посчитала за иностранца!” Я молча сел, не выдавая пока что своего происхождения, закурил от ее зажигалки. Ну что ж, среди охватившего жизнь хаоса еще немножко ахинеи не повредит.

Она захлопнула дверцу, мы медленно тронулись.

— Куда? — проговорил наконец я, разбивая все ее западные мечты, но, к удивлению моему, она абсолютно не прореагировала на это, даже не повернула головы.

— Недалеко! — затянувшись, ответила она.

Я вскользь разглядывал ее... Этакая “чернобровая казачка”, которая, как поется в песне, то ли подарила, то ли подоила, то ли напоила мне коня, — любимые песни сталинского детства стали постепенно исчезать из памяти. Что, интересно, заставляет ее заниматься этим ремеслом, причем в этих малоперспективных кварталах, — ведь машина у нее уже есть... на что зарабатывает теперь? На запчасти?

А вот и любимая насыпь — теперь она уже закрывала все небо, мы долго молча ехали вдоль нее. Наконец появился тусклый, цвета мочи, просвет — мы проехали под мостом — и снова поехали вдоль насыпи, теперь уже с другой стороны. Что за ритуальное сооружение, почему такой культ ее здесь — разъедемся вообще мы когда-нибудь с ней или нет? Не разъехались. Серебристо-серый девятиэтажный дом был чуть выше насыпи, но и тут она была главным элементом пейзажа — хоть и с другой стороны.

Мы подошли к дому, поднялись в вонючем лифте на третий этаж. Хозяйка отперла квартиру. Уютно, кстати, отделанная прихожая... из полуприкрытой двери шел какой-то странно колеблющийся свет.

Повесив куртку, я вошел в комнату. Задергавшееся при нашем приходе пламя свечи, установленной в хрустальном блюде, освещало висящую на стене увеличенную фотографию Сани — я помнил ее: возле института, в счастливые дни. Хозяйка вошла вслед за мной и стояла молча. Я быстро оглянулся на нее, потом бросился к окну, сдвинул штору — насыпь темнела во весь экран. А вон за ней Санин дом — синяя занавесочка на кухне.

— Ясно... — Я обернулся к хозяйке.

— Что — ясно-то? — нахально мотнув грудью, проговорила она. — Он ведь не ко мне шел, а совсем наоборот!

Она опалила меня жгучими очами.

— Ясно... а выпить у тебя есть?

Она молча накрыла на стол — видно, готовилась. Я осматривал ее гнездышко. Мой западный университетский профессор (язык не поворачивается назвать его шефом — не те отношения) часто говорит мне:

— Почему мы — вот я, например, живу в абсолютно пустой квартире (и это чистая правда), в университет езжу на велосипеде или хожу пешком, и при этом не чувствую никакой неполноценности — почему же когда к нам сюда приезжают советские люди, даже самые передовые и прогрессивные, они обязательно волокут с собой вагон барахла — дубленки, магнитофоны, видеомагнитофоны, а при возможности еще и автомобиль? Почему мы можем жить легко и свободно, без засилья вещей, а вы не можете?

Я оглядывал квартиру... действительно, почему?! Из страха, наверное.

— Меня Соней зовут. — Она явилась в вечернем платье.

— Да... я помню... Саня говорил, — соврал (или сказал правду?) я... точно не вспомнить. — А мне — представляться не нужно?

— Нет. — Она покачала головой. — Саня очень тебя любил!

— Я его тоже.

Мы налили вина, молча, не чокаясь, выпили.

— Кстати, это я кремацию устроила ему, — скорбно произнесла она. — Он всегда говорил: не хочу нигде присутствовать в виде покойника, чтобы люди приходили, слезы лили! Исчез — и с концами! Нет меня, все!

Я смотрел на нее. Хоть она Санины слова и передала в точности и, кстати, выполнила его последнюю волю, с тактом у нее, видимо, не все в порядке — видать, Саня приходил не за этим, а за другим — с другим как раз все в порядке. Молодец Санек! Он как бы снова вдруг ожил, новый круг его жизни явился передо мной.

— Помню... в последнюю нашу встречу... — поддержал я беседу на соответствующем уровне, — он сказал мне: я был недавно в лесу. И кукушка три года накуковала мне... Причем тюрьмы! Ну — хохму он не добавить просто не мог. А так-то — сошлось!

Мы помолчали.

— А скажи, пожалуйста, — вскользь поинтересовался я, — он не в отчаянии... не в прострации был, когда от тебя уходил?

— А ты видел его когда-нибудь в этой самой прострации? — усмехнулась она.

— Саню? Нет, никогда!

— Вот то-то и оно! — Она улыбнулась.

— А что-то, говорят, у него с какой-то общественной деятельностью... какие-то заморочки...

— У него? — Она засмеялась.

— Да, действительно...

Даже с Павловым, который вместо него ездил на все конференции, Саня умудрялся поддерживать прекрасные отношения, хотя тайком куражился над ним непрерывно. Помню, в момент полного моего отчаяния, когда я совсем уже склонялся к отъезду, я почти с мольбой обратился к Сане:

— Ну что ты якшаешься с этим подонком? Брось!

— Нельзя! Без меня он совсем оподонится!

— А с тобой — нет?

— Со мной, надеюсь, несколько медленнее, — отвечал он.

Я рассказал об этом ей — она обрадовалась:

— Это точно! Единственный, кто чему-то меня в жизни научил, — это Саня. Вокруг, особенно сейчас, все как говорят? “Все плохо!” Даже те, кто по две машины и по три видика имеют, — “все плохо” говорят. Обязательный пессимизм, как Саня это называл. И ненавидел его, основным признаком слабоумия считал. “Почему это плохо все? — говорил. — Что за чушь? Почему же мы тогда живем?” Он здорово меня воспитал... он — и больше никто! Хотя разные были — и богатые, и вроде имеющие все, — но такой любви к жизни, такого оптимизма ни у кого не видела, ни у каких миллиардеров!

— Это точно! — Я согласился с ней (хорошая баба!). — Он тоже нас поднимал всегда, пока у нас силы были, и даже когда кончились — тоже пытался.

— ...Надо во всем видеть что-то хорошее! — повторял он.

— Во всем? — с отчаянием говорил я. — Ну, например, в Павлове твоем есть хоть что-то хорошее?

— Есть! — сразу и убежденно говорил он.

— Ну, что, что?!

— Пьянство!

— Это, по-твоему, хорошая черта?

— Убежден!.. То есть для него — да!

— Почему это?

— Не будь он пьяницей, он бы уже такого натворил! Всех бы уже передушил! А так — не успевает!

— Да, замечательно!

Но надо сразу отметить, что, общаясь с Павловым, Саня ни малейшей коррозии не поддавался, никогда ничего не делал, чего хотел от него шеф. Придя директором, Павлов понял, что надо первым же делом обмарать всех — заставить, например, произносить речи.

Помню, как он обламывал меня:

— Ну я же, пойми меня правильно, вовсе не призываю тебя ко лжи! Вовсе не обязательно тебе говорить о том-то и том-то, скажи об этом и этом-то — но скажи искренне, от души!

Постоянный мой отказ и сделал наше совместное существование невозможным.

А Саню он один только раз попросил произнести праздничную речь и после зарекся: Саня вроде как надо все говорил, но постепенно в речи его все четче проявлялся ритм верлибра... в зале хохот все нарастал... гости в президиуме были недовольны! А Саня радостный кинулся к Павлову: “Ну как?”

— Да... это точно! — подтвердила она мой рассказ. — В смысле куража, дурацкого изгилянья он был поистине неутомим! Говорила я — доиграешься! И доигрался. Однажды, помню, позвали к телефону его — причем именно здесь, чтобы показать, что знают про него все! Рукой ему машу: “Тебя нет!”

— Ну почему же? — говорит. Трубку отобрал. — Алле... внимательно слушаю вас!

— Извините за беспокойство, Александр Федорович, — вежливо так говорят (и отчество, мол, знаем, никуда не уйдешь). — Не могли бы мы с вами в удобное для вас время встретиться и поговорить?

— А кто вы?

— А вы не понимаете?

— Нет.

— Ну хорошо — при встрече мы вам объясним, кто мы и что именно нас интересует, — в голосе уже некоторое утомление появилось. — А кто там у вас все время берет параллельную трубку?

— Это хозяйка, — Саня говорит. — Надеюсь, вы не станете спорить, что в своей квартире она может делать все, что ей заблагорассудится?

— Ну конечно, конечно... — отвечает голос.

Я машу ему рукой — кончай, а он, наоборот, вошел только в раж!

— Так когда бы вы могли нас посетить?

— Как только докушаю ананас!

— Вы кушаете ананас? — настороженно спрашивают.

— Да нет, это так. Шутка.

В трубке долгая пауза, должная, видимо, показать, что в таком разговоре шутки более чем неуместны! Саня ждал, ждал и трубку повесил. Моментально новый звонок.

— Алле!.. Так это опять вы? Разве вы не закончили?

— А что — вы считаете, что мы о чем-либо с вами договорились?

— А разве нам надо с вами договариваться? — Саня удивился.

— А вы считаете, что не должны?

— А я, знаете, никак не считаю. Не задумывался о вас.

— Какой-то странный у нас получается разговор!

— Да, разговор не первый сорт... Так все? Извините, очень хочется в туалет!

— Так не хотели бы вы к нам зайти?

— Честно говоря, не особенно... А где вы расположены?

— Вы что — не знаете?

— А почему, интересно, я должен знать?

— Хорошо. Мы пришлем вам повестку, — совершенно измотанный уже товарищ сказал. — Всего доброго!

И повесил трубку,

— Наконец-то! — Саня вскочил, помчался в сортир...

И потом, когда все-таки затащили его туда, он уверял меня, что вовсе не моральный его облик их интересовал (“Моральный ваш облик нас совершенно не интересует”, — якобы сказали ему). А интересовали их якобы только исключительно физические его данные — почему он совершенно не устает, всегда находится на взводе, на подъеме, а их сотрудники, даже самые здоровые, посидев за столом полтора часа, поголовно засыпают. “Хорошими делами надо заниматься!” — якобы сказал он им...

Мы помолчали, вспоминая.

Вдруг резко зазвонил телефон.

— Ты возьми! — вдруг испуганно проговорила она. Я посмотрел на нее.

Неужели она думала, что может позвонить он?

— Алле! — резко проговорил я.

— Это кто это? — проговорил грубый голос.

— Не имеет значения! — так же грубо ответил я.

— А хозяйка что делает?

— А вам-то что?

— А ты зачем у нее? Раз уж пришел к ней — так в койку таракань! Она знаешь кто? Организатор экскурсий! По очень дальней, очень крутой дорожке тебя повезет, вверх-вниз, вверх-вниз!

Я бросил трубку.

— С экскурсиями езжу, — смутилась она. — Много идиотов встречается... Один из них!

— Ничего! Без идиотов тоже нельзя! — проговорил я бодро. — Наверное, подмигивала всем этой фарой, она и перегорела!

— Точно!.. — улыбнулась она. — Главное, чему меня Саня научил, — это не говорить слово “умничка” и никогда не раскаиваться, всегда уверенной быть, что поступила гениально. Помню — однажды добрался он ко мне абсолютно уже на бровях, никогда в жизни его таким не видела — лежал, умирал, горько стонал: “Ну почему, почему я так напился? И сколько денег, главное, ухнул!” (надо признать для объективности, что был он немножко хитроват и скуповат, и вдруг — такое!). Между стенаниями успел объяснить, что пришел на банкет по случаю чьей-то защиты, но в зал почему-то не зашел, а свернул в бар, и там — отнюдь, не с горя, это он точно помнил, а скорее с радости зверски напился. Но почему он свернул в бар, что за нелепость в его рассчитанной жизни? Так и заснули — и вдруг ночью просыпаюсь от вопля: “Вспомнил, вспомнил почему! Все правильно! Отлично!” — “Ну и что ж ты такого вспомнил, что отличного-то?” — со сна ворчу. “Вспомнил, почему в зал не пошел, — я же Сомееву там увидел, засосала бы меня с потрохами! Нельзя было в зал идти — только в бар. Все отлично!” — заснул сном праведника... Я сидела, смотрела на него, потом, когда он проснулся, говорю: “А знаешь, все же ты, несмотря ни на что, огромное счастье мне подарил!” — “Когда это?” — стал как бы мысленно по карманам себя охлопывать. — “Какое?” — “А сидела я ночью, смотрела на тебя и думала: какое счастье, что у нас с этим типом никогда ничего серьезного не будет!” — “А, это да”, — уже вполне успокоение сказал...

— Но при всей его абсолютной расчетливости, — сказал я, — барахлом не интересовался, макулатуру не копил...

— Это уж точно! — воскликнула она. — Рассказываешь ему, иногда даже с упреком: этот то-то купил, тот обменял “семерочку” на “девяточку”... А Саня глаза так прикроет, словно спит, а потом говорит, с каким-то даже упоением: “А у меня нич-чего нет!”

— Ну ясно — и это “нич-чего” и позволяло ему свободным быть! Но при всей как бы безалаберности его ни на миллиметр нельзя было сдвинуть туда, куда он не хотел!

— Это да, — вздохнула она. — Где сядешь, там и слезешь!.. Помню — познакомились мы в автобусе, случайно: крепко прижали нас и, надо признать, довольно-таки приятно. — Она усмехнулась. — Стоим, и почему-то не сдвигаемся, хоть сдвинуться, ну хотя бы вбок, вполне возможно... но зачем? — Она дерзко глянула на меня. — Стоять так вроде больше невозможно, надо куда-то двигаться — туда или сюда. “Тесно...” — наконец-то он говорит. “А что — разве это плохо?” — вдруг брякнула я. “Ну почему же плохо!” — говорит. Вышли наконец из автобуса, пошли. У самого моего дома говорит: “Ну и что? Увидимся когда-нибудь, нет?” — “Это, — пококетничать решила, — от вас будет зависеть!” — “А-а! — сразу рукой махнул. — Если от меня — тогда-то безнадежно!” Но после, столковавшись все же, оказались в одном пансионате в Эстонии, я при своих экскурсантах, он — при мне. Но в разных, естественно, апартаментах. Сначала, когда я смотрела на него, думала: “На фиг он мне такой нужен? Без машины, не деловой”. Но как раз тогда я пахала крепко, устала, хотелось отдохнуть. Ну и... Там отличная сауна была, на крыше. Вообще — мужская и женская отдельно, и бассейн темный, но там кнопочка возле ступенек, если хочешь — можешь все осветить.

— Ну и ты, конечно, понажимала от души, — глянув на ее замечательные стати, усмехнулся я.

— Донажималась! — улыбнулась она. — Тут же — с легким паром! — явился и вместе с креслом к себе уволок, на первый этаж. И потом, когда дело произошло, подпрыгнул вдруг, заорал, как сумасшедший... там внизу тоже бассейн маленький был — разбежался через библиотеку, зимний сад, склад и кухню и с полного хода в воду кинулся — брызги до потолка! Отлично было. — Она вдруг сглотнула слезу. — ...Ночью раз по пять ходили друг к другу, потом гуляли босиком, по холодному мрамору... Однажды — сидим в номере у меня, вдруг увидел он в окно: мужик косит на склоне. Заорал, бросился туда. Возвращается убитый: “Это финн или швед. Тут, оказывается, только за валюту дают косить!” И вроде забыл об этом совсем — но когда мы обратно ехали, поезд остановился на изгибе, и видим вдруг — машинист выскочил и косой замахал. Саня бросился туда, уговорил машиниста... — Она помолчала. — Утром просыпаюсь — мы в общем вагоне ехали, на купейный не разорился — гляжу: два узбека у моей полки стоят, мою ногу с педикюром, высунувшуюся из-под одеяла, держат, восхищенно цокают языками: “Красиво!.. Да ты спи, спи”, — меня увидели. Тут является он, с полотенцем на плече, говорит: “Могу продать — но только вот эту часть!” — пальцем провел. Брыкнула ногой его в нос... Вот блин! — выругалась она, выскочила, принесла из кухни почти выкипевший чайник. — ...И когда мы после всего этого счастья выходим с вокзала — он вдруг прощается и бредет вбок, к троллейбусной остановке. “Ты куда это?” — ему говорю. “Как куда? — удивленно отвечает. — Домой. Все, не скрою от тебя, было отлично — но в душе я кабинетный ученый, аскет — и та оболочка, не скрою, мне гораздо важнее, чем эта!” — “Ну и катись в свою оболочку!” Разъехались...

“Да, насчет кабинетного ученого — это верно, — подумал я. — Помню, как Павлов в расцвете дружеской зависти и алкоголизма, прочитав очередную Санину статью, воскликнул: “Просто завидно — из такой ерунды вдруг такое качество у тебя выходит!”.

— Самогонный аппарат улучшенного образца! — Саня хлопал себя по лбу. И тем не менее — Павлов оставался директором института, хотя произносил публично “притча во языках” и тому подобные перлы.

— Только недели через три позвонил, — продолжила она. — “Ну, что делаешь?” — бодро спрашивает. “Качаюсь на люстре”, — отвечаю ему. “Отцепляйся, — говорит. — Сейчас, может, зайду!” — “С какой это стати?” — спрашиваю. “Все отлично! — отвечает. — Сделал пару неслабых открытий — имею право!” Пришел... Да-а-а, удивительный был тип. Даже если уже совсем прижимало его, буквально не продохнуть, он, как бы оправдывая жизнь, одну и ту же фразу повторял: “Ну что же — не будешь в следующий раз министров высаживать на ходу!” Видимо, где-то когда-то какого-то министра высадил на ходу и этим как бы оправдывал все неприятности, происходящие с ним. “Что же ты хочешь? — ласково сам себе говорил. — Министров высаживать на ходу, и чтоб все тихо-гладко было у тебя?” ...Был ли такой министр, существовал ли когда-либо в природе — думаю, он и сам этого не знал. Подсказок никаких, а тем более помощи — не терпел. Однажды надыбала я стремный вариант: тут один выехал за рубеж и докторскую оставил — почти что по Саниной профессии... “Договорилась! — ему говорю. — Ставь только фамилию и защищай!” — “Ну и что? — говорит. — У меня друг тоже уехал — я его тоже, значит, грабить должен?” Надоела однажды мне эта карусель. “Все, — сказала ему, — никуда ты отсюда больше не уйдешь! “ Он как раз в туалете был — закрыла на задвижку. Он, конечно, запросто и сломать ее мог, но словно и не подумал об этом, словно забыл даже, где находится, — стал радостно петь! Полвторого ночи уже, соседи приходят: “Что это у вас за певец?..” Однажды в отличную клинику его устроила — люди годами туда стоят. Ну, теперь-то уж, думаю, мой!.. А заодно, кстати, думаю, и отдохну от него немного — еле ноги передвигаю! Пошла с приятельницей поужинать в “Европейскую” — у нее там знакомый официант. И вдруг — обмерла! Вижу — в цветных сполохах прожекторов Санек мой скачет с какими-то мулатками, как козел! Увидел, радостно помахал. “Ну что... И не стесняешься абсолютно?” — подозвав, спрашиваю его. “Вообще, — всерьез так задумался, — немножко стеснительности я от молодости оставил себе — но исключительно уже для нахальных своих целей!” Совсем уж замаявшись в соревновании с ним, я пыталась — на такую уж глупость пошла! — общественной пассивностью его попрекать: “Вон как люди в наши дни выступают — а ты, видимо, трусоват!” — “Нет, я, пожалуй, не трусоват, — тоже серьезно подумав, ответил он. — Если надо, я пойду до конца — но только по своей дорожке, а не по чужой!”

— Точно! И эту свою дорожку он видел безошибочно, как никто.

— Да, пожалуй, так. Все свои действия абсолютно гениальными считал. Восхищался непрерывно! И даже уверенно надвигающуюся импотенцию считал колоссально хитрой своей уловкой, — улыбнулась она.

Я посмотрел на нее... и судя по тому, как резко отвел взгляд, — начал влюбляться. Вообще — то и дело ловил на ней свои взгляды.

— В последнее время еще проблема возникла, — заговорила она. — Павлов меня увидел — случайно как-то встретились. И все! “Отдавай, — говорит, — бабу, а то с работы с треском выгоню — ты же меня знаешь, прописки лишу!” — “Разберемся!” — беззаботно Саня говорит. И вот — в самый последний, как оказалось, раз — абсолютно счастливый ворвался ко мне. “В жизни нет ничего радостнее, — говорит, — чем встреча с талантом, пусть даже со своим!” Сказал, что колоссальную статью написал и завтра на ученом совете будет докладывать ее. “Ну и что, — подкалываю его, — все равно же твою статью Павлов, и никто иной, в Нью-Йорке будет читать!” — “Павлов не будет, — мимоходом так говорит. — Он уже больше не директор у нас!” — “Как — не директор! Почему?” — “А почему и всегда, — небрежно так говорит. — Снова — не удержался, помочился на Литейном возле самого Большого Дома на трубу!” — “Ну, колоссально! — воскликнула я. — Значит, не выдержал! Кто же, интересно, его напоил?” — “Как “кто же”? Я, разумеется!” — он говорит. “Ну все: чайку — и к станку!” — уже в нетерпении был, к работе рвался. “У тебя пальцы все в чернилах!” — смеюсь. “И это главное мое оправдание перед богом!” — важно так говорит. Все это время подростки под лестницей на гитарах бренчали, Саня слушал, слушал, потом распахнул вдруг дверь на лестницу и запел.

— ...Ну... а потом? — не сводя с нее глаз, спросил я.

— Ну а потом... мы с ним придумывать разное стали... Мы с ним часто так вдвоем веселились — придумывали всякую чушь: как он назавтра, в белом фраке с гвоздикой, делает доклад. Павлов сидит тут же, мрачный, уже не директор, горестно думая о том, что кастрюлю с лица по утрам все труднее срывать, — плюс сухость во рту: трясет графин, оттуда вываливается лишь дохлая муха. И тут раздается треньканье балалаек, врываются присядкой два ухаря, с васильками в кепках, а за ними вплываю я, этакой подраненной лебедушкой, мелко ступая, плыву по комнате — в монисте, в кокошнике, а на расписном коромысле у меня два ведрышка с ключевой водой. Подплываю к Сане, говорю нежным голосом: “Испей, добрый молодец, водицы”. Он так, жадно прильнув, со всхлипами пьет. Отрывается, утирается. “И мне, красавица”, — Павлов хрипит. Балалаечники приплясывают, а я, вильнув этак бедром, проплываю мимо, плеща на пол, и уплываю совсем! “Так, — думает Павлов, утирая пот. — Имеются случаи оплыва красавицами, а также обноса водой... Тревожащий признак!”

— Ну... а потом? — придвигаясь к хозяйке, произнес я.

— Суп с котом! — ответила она.

— Я должен знать о друге все!

— Мечтать не вредно!

— Что за разговоры? — Я вспылил.

— ...Очень охота мне — шило на мыло... — уже оправдывалась она.

— Надеюсь — я шило?

— Похожи шутки у вас...

— Ну тем более... — прошептал я.

— И глаза похожи...

— Говори, говори...

— И руки...

Медальон в виде сердца на цепочке ритмично колотил ее в грудь, она, оскалившись, поймала его зубами, чтобы не возникал...

— Ну, все! Я помчался! Скоро зайду!

На лестнице подростки бренчали на гитарах — и я вдруг, как Саня, тоже запел.

Отличное вышло отпевание! Я выскочил на улицу. Еще ходили автобусы (или уже?). Впрочем, это не имело никакого значения — вот же насыпь, в двух шагах, перескочим за пять секунд!

Я уже приближался, огибая гаражи, как вдруг медленно наехал грузовой поезд, с убегающим лязгом буферов тяжело остановился, как железный занавес, закрыл небо — от конца до конца!

— Ах — вот так?! — Я моментально оказался наверху.

Так... ну что тут у вас? Слева от меня был железный ребристый вагон с надписью “Ждановтяжмаш”, справа — черная цистерна: “Опасно улучшенная серная кислота. С горок не спускать”.

Испугали! Я поставил ногу на сцепку. Словно почувствовав меня, поезд громыхнул. Я отдернул ногу, потом снова поставил... Испугали!

Как я мог усомниться в друге, хотя бы на минуту? Не в отчаянье, а в ликованье летел он сюда! Так и погиб. Но это ж совсем другое дело!

Как я был богом

Она шла типичной раздолбанной походкой манекенщицы: в начале шага правая нога далеко сзади и захлестнута даже чуть левее левой, потом она делает плавный полукруг и оказывается далеко впереди — и снова чуть левее левой, потом то же проделывает левая нога, захлестывая правую. Бедра так бодают воздух, что глаз не оторвешь.

О! Тормознули вместе с ней: вагон третий! Вот это да!

— Девятнадцатое, — буркнул проводник, разглядев ее билетик и даже не взглянув на нее. Схватившись одной рукой за поручень, она гибко втянулась внутрь, и — тут не было никаких сомнений — обернулась и улыбнулась! Сунув свой билет проводнику, я устремился за ней... Забыл, что буркнул этот толстяк, запихивая мой билет в кармашек своей сумы, — ...двадцать первое? В одном с ней купе? Не может быть! Я поравнялся с дверью, возле которой темнели в рамке цифры “19-22”, затаив дыхание, заглянул в щель. Изогнувшись, разметав длинные волосы по плечам, она устанавливала свой крохотный рюкзачок на верхнюю полку, а на нижней, обалдело уставясь куда-то в район впалого ее живота, на двадцать первом, сидел лысый лопоухий интеллигент, безвольно что-то лопоча, вроде “...пожалуйста... разумеется...” Господи! Как же мне не везет! Лопоухому счастье. Будет лопотать вместо того, чтобы сразу, энергично, “под микитки”! Иди... твой номер тридцать первый. Ну — ясное дело — последняя дверь возле туалета. Дверь с глухим визгом отъехала... О, вот это твой вариант!

Худой, как палка, военный в чине капитана, лишь злобно глянувший в ответ на мое вежливое приветствие, прильнувшая к нему сдобная жена с гладкой прической, грустно кивнувшая мне в ответ. Весь проход занят громадным чемоданом, обвязанным веревками.

— Извините, это ваш чемодан?

Взгляд капитана был яростно устремлен куда-то вдаль — слов моих он явно не слышал. Жена кивнула наверх.

— А вам что, мешает? — свесился злобный старичок.

Я криво уселся. С трудом задвинул дверь, глядел в тусклое зеркало, идиотски подмигивая сам себе. Ничего! Стянул с верхней полки скатанный матрац, шерстяное одеяло, стреляющее в полутьме зарницами. Расстелил... Ничего! Как говорила моя бабушка: Христос терпел и нам велел! Ничего. Будет другая манекенщица... в другой жизни... Ничего!

Я потянулся к ночнику.

— Не включать! — вдруг рявкнул военный.

Словно от тока, я отдернул руку.

— Извините, — испуганно глядя на мужа, пробормотала жена.

Ну и соседушки! Пружины между вагонами заскрипели, рябые прямоугольники света, вытягиваясь, поползли по купе. Поехали. Я крутился так и сяк, пытаясь пристроить ноги... ложиться вроде пока что невежливо, раз напротив не спят. Буду тащить свой крест.

— Извините, — несколько осмелев, но все же поглядывая на мужа, заговорила женщина, — но, понимаете, такая ситуация... Десять лет с Виктором на Севере... от лейтенанта до капитана. Теперь — академию закончили. Думали — хоть теперь в город! Опять в тундру! Простите его...

— Ну конечно, — пролепетал я.

Перед очами моими вдруг свесились ноги в слегка спущенных носках, задергались, заелозили — старичок с верхней полки торопливо подтягивал порты, явно спеша спуститься, принять участие в душевном разговоре — как же без него?

— А я вот пять лет безвинно отсидел! — проговорил он, оказываясь рядом.

— Интересно! — проговорил я. И сразу вспотел... что значит — “интересно”? Не то, наверное, слово?

— Да уж интереснее некуда! — уцепился старичок.

Он вытащил из шаровар платок, долго утирал губы, готовясь к рассказу. Ну что же... я приготовился слушать... нести свой крест. Но хоть бы дали его спокойно нести! Дверь со скрипом отъехала, и явился проводник. Ни “здрасьте”, ни “извините”! Он молча уселся, потеснив женщину. Все молчали. Он считал, что пояснения излишни, что все и так должны знать, зачем он пришел. Женщина, засуетившись, вытащила деньги... Ах да — за белье!

— Сколько уже теперь-то? Десять? Ох, мать ети! — бормотал старичок.

Я молча протянул деньги... Новая заморочка: проводник почему-то их не брал, даже не поднял руки... в карман ему, что ли, надо засовывать?

— Билет, — безжизненно произнес он.

— Но я же вам отдал его!

— Ты на каком месте сидишь?

— На... тридцать первом, — на всякий случай глянув на бирку, ответил я.

Он молча раскинул свою переметную суму, показал — в кармашке с цифрой “тридцать один” билета не было!

— Ну?...

— Я точно вам отдал билет!

— Ну так где же он?

— Не знаю... Может быть, мимо сунули?

— Я мимо не сую! Собирайся — в Любани сойдешь.

— Не собираюсь.

— А это мы поглядим! — проводник удалился.

Господи! Почему все наваливается на меня? “Агнец, берущий на себя все грехи мира”? С какой стати?

— ...Так вот, — выдержав паузу по случаю постигшего меня горя, старичок продолжил. — Как было: брат приехал погостить ко мне. Так?

— Наверное, — неуверенно пробормотал я.

— Поехал уже его провожать. Ну выпили маленько, конечно, на ход ноги...

Пауза. Чувствую, он рассчитывает рассказ на всю ночь!

— Ну... дальше! — пытался как-то взбадривать его.

— Ну закемарили в зале ожидания...

— Это просто какая-то “Война и мир”! — подумал я. — Будет ли покой?

— Проснулся я, чувствую — хочу курить. А в зале не дозволено. Пойду, думаю, на лестницу... и прихвачу с собой братнин чемодан, чтоб не сперли. Спал, пузыри пускал... брат-то.

— Понимаю.

— Вышел с чемоданом на площадку, только задымил тут же хватают! Не братнин чемодан оказался. Чужой!

— И что же?

— Пять лет! — проговорил он.

— Ну как же? — тут я даже взбеленился. — Надо было... все объяснить!

Дверь в купе с визгом отъехала.

— Ну давай... коли можешь... объясняй им!

Я с отчаянием глядел на “пришельцев” — два амбала-омоновца с сонными, равнодушными мордами.

— Выходи!

Я вышел в коридор и сразу оказался между ними, как в тесной расщелине. Один был усат, усы его свисали надо мною, другой был безусый, зато непрерывно жевал, челюсть его ходила туда-сюда.

— Ну... какие проблемы? — проговорил жующий.

Пятнистые их комбинезоны были сплошь утыканы какими-то наклейками, эмблемами, бляхами, полученными, видимо, за смелость в борьбе с нами.

— Никаких проблем!

— Где билет?

— Отдал проводнику.

— А почему ж у него твоего билета нет?

— Понятия не имею.

— И бабок нету?

Я покачал головой.

— Собирайся, щас Любань.

Они медленно двинулись по коридору. Я вернулся и стал собираться.

Что же делать? Господь терпел — значит, и нам велел.

— Одним горохом питаюсь! — старик горячо обращался к военному с супругой. — Во, горох, — он пнул ногой чемодан. — Брату везу.

Все люди страдают, и часто — несправедливо. Почему ж для меня должно быть исключение? Я натянул плащ, кепку. Вагон, притормаживая, крупно затрясся. Мы въехали под гулкие желтые своды... Любань.

Дверь отъехала. Стояли мои центурионы.

— Ну... будьте счастливы! — сказал я моим спутникам.

Впереди легионеров я шел по проходу. Все двери в купе были открыты, все уже знали о случившемся, с любопытством выглядывали, но никто не вылезал. Слава Богу, хоть не кричали: “Распни его!” Прощальный взгляд моей красавицы... Все! Мы вышли на площадку тамбура. Чуть в отдалении крутил синюю мигалку “газик” с милицейской полосой, а прямо внизу, у железных ступенек, стоял маленький коренастый милиционер с расплюснутым перебитым носом.

Мы стояли над ним.

— Ну где там наш клиент? — он задрал голову. — Мои ребятки заждались! — он усмехнулся, открывая “фиксы”.

Мои почему-то медлили. Проводник вдруг влез снизу по ступенькам и внимательно поглядел в глаза сначала одному моему гвардейцу, потом другому.

— Ладно... тут полюбовно все уладили! — Произнес усатый.

Поезд, скрежеща, двинулся.

— Гостям всегда рады! — донеслось, уплывая, снизу, и пошла тьма. Я не верил своим глазам... Что же это?

Усатый мотнул головой внутрь вагона: “Пошли!” Мы ушли с площадки, и он вдруг сдвинул дверь с табличкой “Проводник”. На столике красовался роскошный натюрморт: крупно порубленная пышная колбаса, благоухающая чесноком, нарезанная селедочка, усыпанная полупрозрачными кольцами лука... Зеленоватая бутыль!

Усатый достал стакан, поставил... Четвертый. Мне?

— Спасибо! — пробормотал я.

Шмыгая носом, явился проводник. От шинели его приятно пахло холодом.

— Ну, давайте! — он разлил по стаканам, оглядел всех строго, особенно меня. — За то, чтоб мы всегда были людьми!

Я быстро закусил луком, и, наверное, от его едкости по щеке заструилась горячая слеза.

Проводник стал раскладывать новые билеты по карманам сумки, и вдруг я, как завороженный, уставился туда... Тридцать первая ячейка — вон она где, в самом низу, а мой билет — я вспомнил — он вставлял в середину. Вот же он! Господи! Двадцать первый! Я поднял ликующий взгляд.

— Ну ладно... чего расплакался, — пробурчал проводник. — Давай лучше по второй!

Двадцать первое! А я сел на тридцать первое, приняв на себя все эти муки. Зачем?

— А ты, наверное, думал, мы не люди! — проговорил безусый, чокаясь со мной.

Когда это я так думал?

Мы быстро выпили. Чувствовалось, что у всех накипело на душе и всем хотелось высказаться. Правда, то, что думал сейчас я, сказать никак было нельзя. Сказать, что ничего на самом деле нет и я еду обыкновенно, по билету? Большего плевка им в душу невозможно даже представить! Они только что помиловали “зайца”, и я им скажу, что я вовсе не “заяц”... Нет.

— Да, разговорчивый гость попался! — произнес усатый, и они засмеялись.

Действительно, что я сижу тут как пень?! Люди сделали добро, и хоть слов-то они заслуживают?

— Спасибо... вам.

— Разговорился, — произнес усатый, и они снова засмеялись.

“Ты... мастер слова! — мысленно проклинал я себя. — Можешь родить что-нибудь? Ну, давай!”

— Потратился, что ли, в Москве? — уютно усаживаясь, спросил проводник.

Мол, хотя бы увлекательным рассказом о московском загуле ты можешь нас ублажить?

Во ситуация! Любая история о любом безобразии будет здесь лучше, чем правда. Правда тут — самое худшее, что может быть. Любая ложь будет возвышеннее, чем правда. Я молчал, чувствуя себя Богом, который из ничего создал Храм Любви и Добра... Все закусывали луком, но, наверное, не только лишь поэтому слезы стояли у всех на глазах. И одним лишь словом могу все разрушить! Но зачем?

— Обокрали! — неожиданно даже для себя вымолвил я.

Ну даешь, мастер слова! Я испугался.

— Где? — цепко спросил безусый.

Да, сюжет удачный, слушатели заинтересовал.

— В поезде! — с изумлением услышал я свой голос. — По пути в Москву.

— Номер какой? — спросил усатый, почти уже официально поправляя ремень и берет.

Да... Разговорился на свою голову! Мы все вместе летели в пропасть, и надо было успевать еще как-то рулить.

— Двадцать восьмой, — проговорил я, вспомнив историю, приключившуюся с моим другом. Что ж, и несчастья могут сгодиться, иначе куда их девать?

— Точно! — усатый торжествующе шлепнул себя по мощному колену. — Она! Какая из себя?

Так. Новая сложность. Про то, что была “она”, мой друг, человек солидный, ничего не говорил.

— Ну... — произнес я.

— Ясно! — произнес безусый. Чувствовалось, что я им уже не нужен: вечер удался!

— Бутылочку со снотворным распили? — плотоядно улыбнулся проводник.

— Ну я же не знал, что со снотворным, — ответил я простодушно. Они радостно захохотали. Удачный ответ!

Уходя, я слышал за дверью возбужденные их голоса. Да, чувствую — с историей я им угодил. Моя красавица, стоя в коридоре, грустно глянула на меня: ну когда же?.. Работаем! Пока недосуг! Красавица вздохнула. С некоторым изумлением она увидела слезы на моих щеках. Главное — чтоб людям было хорошо! И кстати, лопоухий наконец-то оказался рядом с ней и, тыкая в абсолютно темное окошко, что-то бубнил. И здесь все будет складно! Я прошел мимо в свое купе... Вернее — в чужое, но оказавшееся моим. Сдвинул дверь и ударился о запах. Да, питание одним горохом сказывается! Я мужественно сел. К тому же царь-горох у себя на верхней полке еще и храпел. И это еще не все!

— Витя! Ну угомонись! Ну что ты делаешь? — донесся жаркий шепот из темноты.

Ладно! Глубокий, освежающий сон! Сдвинув одеяло, стреляющее зарницами, я улегся.

— Витя... Что же ты со мной делаешь? О-о-о... Ви-итенька!

Да, в этом купе можно спать только гороху наевшись!

— О-о-о! Витенька! Да! Да!

А то нет. Натренировались у себя в тундре долгими полярными ночами!

— О-о-о! Витенька! О-о-о!

Спасибо Вите, что хоть он не проронил ни звука.

— О-о-о-о-о... — с постепенным затиханием.

В купе наконец-то воцарились покой и блаженство, которые каким-то образом перетекли и в меня.

Снова горячий шепот! Я вздрогнул.

— Ничего, Витенька... Не горюй! С такой машинкой, как у тебя, мы нигде не пропадем!

Вот это верно. Главный инструмент в хозяйстве всегда при них. Значит, и за них могу быть спокоен? Я начал засыпать под уютное покачивание. По коридору мимо, как дуновение ветерка, пронеслось: тихий, но довольно уже напористый басок лопоухого, хохоток красавицы. И за них, стало быть, можно быть спокойным? Все. Я рухнул в сон.

Проснулся я в купе, освещенном неподвижным солнцем. Стоим? Видно, мои добрые ангелы не решились даже меня будить. Я сладко потянулся, выглянул в коридор: из вагона выходили последние пассажиры. Я быстро собрался. На ходу увидел, что я, оказывается, не последний: в своем купе крепко спал лопоухий... Счастливец!

— Я думал, ты навсегда решил остаться! — усмехнулся проводник.

— Нет, все... Спасибо вам.

— Помни мою доброту! — проговорил он почти величественно.

По-моему, он уже маленько зазнался. Сказать? Сказать ему, что ничего на самом деле не было, и, кстати, взять мой билет? Ладно уж... Пусть остается!

— Главное — ты помни! — сказал я.

Мы неожиданно обнялись.

Я шел по платформе и вдруг впереди в толпе увидел ее! Она шла одна типичной раздолбанной походкой манекенщицы, так бодая воздух бедрами, что глаз не отвести. Вот она, моя Мария Магдалина! Раз уж у меня так хорошо получается — спасу и ее! Не одних же легионеров должен я обращать к добру. Я прибавил ходу и почти уже догнал ее, но тут вдруг перед ней возникли мои омоновцы. Они вежливо расступились, пропуская ее и вдруг взяли за руки с обеих сторон. С разбегу я чуть не налетел на них.

— Где же хахаль-то твой? — глядя на нее, усмехнулся усатый. И повернулся к напарнику. — Пойди, разбуди его.

Тот пошел к нашему вагону. Усатый тем временем спокойно обшмонал ее, вынул из сумки стеклянную трубочку с таблетками, встряхнул перед правым глазом.

— Этим, что ли угощаешь? — спросил он.

— Это я сама употребляю! — неожиданно дерзко и хрипло проговорила она.

Из вагона показался напарник со встрепанным “счастливцем”, изумленно хлопающим себя по карманам.

Да, видно, Мария Магдалина еще не созрела для святых дел, а мир еще далек от совершенства. Я вошел в вокзал.

— Милок! С тобой вроде ехали?

Я быстро обернулся. Царь-горох!

— С чемоданом-то не поможешь ли? Да тут недалеко!

Вот она, моя Мария Магдалина!

— ...Горохом-то угостишь?

Грибники ходят с ножами

(повесть)

ПУЛИ В ПЫЛИ

Пули валялись в пыли. Пули эти никого не убивали, разве что немножко, чисто морально. Они были свернуты из бумаги и залеплены мякишем, чтобы лететь, когда их выплевывают из трубки, через стену тюрьмы, украшенную выпуклыми крестами.

Я стоял под стеной и ждал своей “пули” — рецензии на мою последнюю рукопись.

ПАННОЧКА

Конечно, не сразу я дошел до такого состояния или, точнее, стояния. К этому все двигалось постепенно. В молодости я легкомысленно отрекался от сумы и от тюрьмы — и вот оказался с ними связан в зрелом возрасте.

Подул широкий ветер, покрыв рябью просторный невский разлив. Отсюда, спиной к тюрьме, отличный вид на ту сторону. Вот они, две главных “доминанты” нашей жизни, поднимаются за водной гладью: мрачный, слегка рябой гранитный куб Большого дома — и налево, за излучиной, желтые бастионы Смольного, “штаба революции”, с прекрасным растреллиевским собором чуть на отшибе.

Да, раньше мы думали, что лишь две эти “доминанты” определяют нашу жизнь. Теперь добавилась и третья — здание из темного кирпича уже на этом берегу.

Помню, как в двадцать пять лет, уволившись из инженеров абсолютно “в никуда”, я бродил одиноко, просто куда вели ноги. Для грустного моего настроения больше подходили пустынные улицы — видеть людей, бодро несущихся по делам, было нестерпимо. Постепенно я обнаружил целый район таких улиц — пустых, чистых, торжественных, несколько даже странных. Тут не было универмагов с орущей толпой, ни остановок с обезумевшими пассажирами. Хотя какая-то жизнь здесь шла — в окнах виднелись абажуры и цветы, но из подъездов никто не выходил, всюду было пусто, чисто и как бы чуть строго.

Каждое утро я в волнении шел туда, смутно чуя, что именно в этой зачарованной стране ждет меня счастье.

Однажды я прошел длинную пустую улицу до конца и вышел на такую же пустую площадь под низким осенним небом. За ней поднимался прекрасный голубой собор, с колокольней, летящей в облаках, словно мачта. Чувствуя, что я близок к разгадке какой-то тайны, я пошел туда. За собором был сквер с высокими деревьями — ветер дул только в верхней их части, стучали ветки. Гулко орали вороны. Грусть росла, становилась нестерпимой, и все же чувствовалось, что ее разрешение где-то недалеко.

Я ходил в этот сквер регулярно, от осени до весны, и постепенно стал замечать, что здесь не так уж все безжизненно. Двор был окружен двухэтажным монастырским строением, и временами я замечал, что оттуда выходят весьма симпатичные ребята и девушки, абсолютно, кстати, не монашеского вида. Наконец, решившись, я пересек сквер, подошел к ближней двери, которая только что несколько раз гулко стукнула, и увидел скромную вывеску: “Обком ВЛКСМ. Отдел культуры”. Я потянул за ручку — пружина была тугая, не каждому дано войти в культуру. Я поднялся по каменной винтовой лестнице — и вышел в высокий, светлый, закругляющийся коридор. На первой двери, белой, резной, висела табличка: “Инструктор отдела культуры А. В. Вуздыряк”. Ну что же, я вздохнул, Вуздыряк так Вуздыряк. Пусть строгий товарищ поговорит со мной, объяснит, как мне жить, — не век же мне болтаться по улицам! Выдохнув, я распахнул дверь — и зажмурился. Огромное окно слепило желтым вечерним светом, а сбоку от него за столом сидела ослепительная красавица — черные очи, сахарные зубы, алые губы — и улыбаясь смотрела на меня.

— Давно гляжу на вас! — гортанным южным голосом произнесла она. — Все жду, когда же вы решитесь зайти!

— Вы... меня знаете? — Я был поражен ее добротой и красотой.

— Конечно! Вы талантливый молодой писатель!

Такое я услыхал в первый раз именно от нее.

Сняв шапку, я вытер пот.

Да, с ликованием подумал я, а ты, оказывается, не так прост: удачно выбираешь места для грусти и уединения!

— Садитесь! — ласково пропела она.

С того дня жизнь моя изменилась.

— Я знаю, что вам нужно! Вам нужно поездить! — уверенно сказала она.

Она выписывала мне командировки, затем, обливаясь потом, я брал в бухгалтерии деньги и уезжал на пустой в это время года электричке не очень далеко — туда, куда она меня посылала: Тихвин, Бокситогорск, Приозерск. Устроившись в обшарпанной гостинице — все они были одинаковые тогда, — скромно ел в буфете, потом ходил по пустынным улицам. Все вроде бы осталось без изменений — правда, я ходил теперь вроде бы по заданию — и за деньги. И одиночество в этих маленьких городках вроде бы не было уже столь трагичным, как в Питере: здесь-то у меня и не могло быть знакомых...

Потом вдруг Анна, как я заметил, стала проявлять недовольство.

— Теперь куда тебе? — Мы посмотрели на унылую, во всю стену, карту области.

— Да куда-нибудь подальше! — пробормотал я.

Она метнула на меня горячий, я бы сказал — странный взгляд. Потом молча выписала путевку, и я побрел в бухгалтерию.

Выборг в этот раз показался мне концом света: сырые холодные облака клочьями летели прямо по узким улицам, среди каменных старинных домов, удивительно грязных.

Поработав — то есть честно обойдя город, — я вернулся в отель. Сейчас — кипятильничек, чайку!

Радостно сопя, потирая ладошки, я поднялся к номеру — и обомлел.

— ...Анжела?! — пробормотал я (вот тебе и чаек!).

— Я же просила тебя, — проговорила она, дрожа — наверное, от холода? — не называть меня этим дурацким именем.

— Да... Анна. Ты как здесь?

— Ты по-прежнему собираешься изображать идиота?

Внезапно зарыдав, она рухнула в мои объятая, которые я еле-еле успел соорудить.

— Гостосмыслов мне твердо обещал! — сидя в постели, деловито говорила она. — Как только начнет строиться сто шестнадцатая серия, квартиру мне дают точно... Нам! — Она ласково взъерошила мне волосы.

Да... белоснежными у нее оказались не только зубы...

— Но ведь далеко еще... сто шестнадцатая, — с тихой надеждой пробормотал я.

— Дурачок! Уже сто пятнадцатая строится! — улыбнулась она.

Да, с такими темпами строительства пропадешь...

Ночью я вдруг резко проснулся от какого-то тихого скрипа.

Широко раскрыв в темноте очи и вытянув прекрасные обнаженные руки, она медленно приближалась (из ванной?) ко мне.

Панночка! — вдруг с ужасом понял я.

Промолчав три часа в обратной электричке, я наконец решился и на Финляндском вокзале сказал:

— Знаешь... я никуда больше не поеду.

Через неделю она позвонила мне домой и радостно сообщила, что я включен в группу творческой молодежи, едущую в Будапешт.

Поезд шел через Карпаты. Вместо квелой ленинградской весны кругом была весна горячая, быстрая. От прошлогодней травы на оттаявших склонах валил пар, под мостами неслись бурные, вздувшиеся реки с задранными кусками льда. На нагретых солнцем платформах стояли почти уже заграничные люди: из черных тулупов торчали снизу тонкие ноги в обмотках, а сверху — веселые, носатые лица в кудлатых серых папахах. Все незнакомо!

И вот — впервые в жизни — через границу! Медленный гулкий стук колес в такт с нашими сердцами, узкая, абсолютно пустая река — обычные реки такими не бывают.

Только с краю, почти под самым мостом, двое пограничников жгли ветки, и дым летел прямо в поезд.

— Поддерживают дым отечества, — сказал остроумный Саня Бурштейн, и все, включая руководство, засмеялись.

Гулкий стук на мосту оборвался, мы словно оглохли — стук сделался еле слышным. И в окне проплыл маленький домик — абсолютно непохожий на наш.

Она сильно сжала под столом мою руку.

— Скажи — ты счастлив? — прошептала она.

— Скоро я приду! — шепнула она, быстро оделась и вышла, почему-то, как взяла тут в привычку, гулко повернув ключ.

— С какой это стати, интересно? — вдруг всполошился я.

Я медленно оделся, подергав, открыл окно и ступил на карниз. Придерживаясь за лепные листья, а также прекрасные груди наяд (гостиница в стиле модерн), я переступал по карнизу... куда? Оглянувшись, я увидел, на какой высоте над Дунаем я висел. Почти падая, я ухватился за градусник на следующем окне.

В тускло освещенной комнате под низким бронзовым абажуром сидело за круглым столом наше руководство, включая панночку. Перед ними на столе лежали пачки незнакомых денег, они то сгребали их в кучу, то снова разгребали. Чувствовалось — шел горячий спор.

Я толкнул форточку (стеклянный лист и цветок были изображены на ней) и протянул руку в комнату.

— Дайте мне денег! Дайте! — закричал я.

После этого я был отлучен от нее, и мне была предоставлена полная свобода, которая, как предполагалось, окажется постылой. Но вышло далеко не так.

Я дозвонился моему венгерскому переводчику, и мы радостно встретились. Оставшуюся там неделю я гулял, как Хома Брут перед смертью.

Когда наши финансы истощились, Ласло сказал, что мне положена валюта в одном издательстве за перевод моих рассказов. Еле стоя на ногах (от усталости), мы пришли туда. Неожиданно перед нами оказалось препятствие почти непреодолимое — открытый лифт!

Он шел откуда-то снизу: открывалась сначала лишь узкая щель, слепящая светом, потом она увеличивалась — торчало уже полкабины, три четверти кабины, и вот он был открыт весь, совпадал с рамой, нужно было бросаться — но просвет уже начинал уменьшаться!

Ф-фу! — утирая холодный пот, мы отступали. Понемногу начинал выходить следующий — но и тут мы пропускали момент для броска! Так и не сумев себя преодолеть и решиться попасть в лифт, мы долго шли по лестнице на четырнадцатый этаж, наконец в маленькой белой комнатке получили деньги и радостно кинулись в лифт, когда он торчал уже только наполовину, и благополучно спустились.

Потом в русском магазине я купил Ласло меховую шапку — и он сидел в ней во всех забегаловках, где мы были, даже не снимая с неё бумаги и бечевок. Потом мы явились в отель — пора уже было прощаться. Ласло приблизил ко мне свое круглое, очкастое, бородатое лицо, и некоторое время мы смотрели друг на друга в упор.

— Большой писатель... огромная морда! — выговорил Ласло.

Наизусть он знал не очень много русских слов — только самые выразительные.

В Питере, едва отдышавшись, я узнал, что неугомонная Анна готовит следующую поездку творческой молодежи, на этом раз в Гватемалу, где мы должны как бы заниматься раскопками, а на самом деле — носить оружие коммунистическим повстанцам. Анна летала как на крыльях — остановить ее и что-то объяснить было невозможно.

— Все! Панночку уже не остановишь! — говорил Сашка Бурштейн.

Кстати, она знала, что все заочно называют ее панночкой, но относилась к этому благосклонно, думая, что ее сравнивают с какой-то прекрасной полячкой шляхетских кровей. К счастью, ей все недосуг было взяться за Гоголя, но то, что там есть прекрасные панночки, она знала точно.

— Прошу, не называйте меня панночкой! Ну какая ж я панночка? — кокетливо говорила она.

Из повести “Вий”! — хотелось сказать порою, но я не говорил.

Однажды, проснувшись дома в необычную для меня рань, из бодрой утренней радиопередачи я узнал, что дома сто шестнадцатой серии строятся уже вовсю!

Надо было на что-то решаться. С такими темпами строительства — мне не уйти! И кто в здравом уме отказывается от Гватемалы? Последняя надежда была лишь на мой не совсем здравый ум.

Кстати, стоит заметить, что с этими поездками моя литературная деятельность как-то сомлела, да и вообще бурные посиделки молодых гениев в Доме писателей на улице Воинова почти иссякли. Видимо, дело было в том, что все мрачней надвигались тяжелые восьмидесятые годы: мало интересуясь политикой, я чувствовал это нутром. И на бытовом уровне. В том же самом Доме писателей молодые перспективные официантки, разуверившись в нашем финансовом будущем, все тесней смыкались с весьма платежеспособными в ту пору офицерами из Большого дома, расположенного ну просто рядом. Те тоже очаровывались нашими официантками — и нашим домиком заодно — все сильнее. В конце концов нас просто перестали туда пускать. “Проводится мероприятие!” — и стройными рядами проходили военные. Чувствовалось, они слегка побаивались и, шныряя в нашу дверь, испуганно оглядывались на нависающую рядом громаду Учреждения — но легкий риск придает, как известно, дополнительную сладость.

Все! — стоя у двери Дома писателей, закрытой по случаю очередного такого “мероприятия”, вдруг понял я. Сейчас — или никогда!

Я стал дергать роскошную дворцовую дверь, отгораживающую меня от положенного мне счастья, захваченного другими. Выглянула молодая и холеная администраторша, отмахнулась ладошкой. Я дернул сильней. Глянув на меня гневно, она метнулась в свой “скворечник” и стала накручивать диск, вызывая, видать, милицию. Все бы и кончилось, наверное, мирным посещением пикета, но тут за стеклом показались сытые, пьяные военные — от сытости и пьянства у них чуть не капало с носа — в обнимку с нашими официантками.

— Ну все!

В ушах послышался какой-то отдаленный звон. Может быть, оттого что я вошел боком в стеклянную дверь? Обсыпанный стеклами, как алмазами, я возник перед изумленными гуляками и, схватив за горло одного из них, стал трясти:

— Что ты здесь делаешь? Иди к себе!

Стекла ссыпались с меня с мелодичным звоном.

Полное счастье я ощутил только в милиции, радостно ходил по грязному помещению, предлагая мильтонам продолжить почему-то незаконченный ремонт: “Ну, давайте! Где у вас кисть?”

— Сиди, паря! — Мильтоны благодушно отмахивались.

Но тут явился человек в штатском, весьма почему-то взвинченный, и стал что-то нашептывать дежурному.

Дежурный подошел ко мне, почесывая в затылке.

— Вот так вот, паря, — забирают тебя от нас! Тут мы, как говорится, пас!

Меня везли в темном “газике”, ликование мое уже слегка уменьшилось, но все равно временами накатывала радость: все-таки ушел! ...Ушел от бабушки, но попал к дедушке... Гул улицы резко оборвался — мы въехали внутрь Большого дома.

— Ждите здесь! — Меня оставили в коридоре.

Я сидел, тупо рассматривая табличку: “Н.Ф.Богорад”.

Сейчас я войду туда, и суровый седой мужчина объяснит мне, как надо жить. Я сосредоточился.

— Входите!

Я открыл тяжелую дверь — и зажмурился: кабинет был залит солнцем с Невы, комната была оплетена какими-то лианами, а за столом сидела тоненькая синеглазая девушка и смотрела на меня.

— Наконец-то! — радостно воскликнула она.

Что — “наконец-то”, подумал я.

— Как я рада, что вас привезли!

— ?!?!?!

— Вы просто герой: давно надо было проучить этих нахалов. Наши мальчики последнее время стали много себе позволять!

Глаза ее сияли. Я зажмурился. Гибко согнувшись, она взяла мой протокол с нижней полки. Что-то власть ко мне поворачивается все какой-то не той стороной! — успел я подумать. А она уже рвала протокол...

Эту историю за неимением места я разворачивать здесь не буду, скажу только, что все мои предчувствия сбылись. Через месяц мы гуляли с ней по тому берегу Невы (как раз возле стен тюрьмы, но тогда я не придал этому значения), и она вдруг рывком затащила меня в глубокую нишу и стала расстегиваться.

— Как? Прямо тут? — Я покрылся потом.

Она расстегнула одну за другой пуговицы блузки и вдруг — запустила туда руку, вытащила... какие-то листки — и, сияя, протянула их мне.

— Господи! — С изумленьем я рассмотрел мои рассказы, затерявшиеся где-то по редакциям... в укромном, оказывается, месте.

— Спрячь! — шепнула она.

— Но у меня... вроде... есть экземпляры, — пролепетал я.

— Зато их нет больше у нас! — воскликнула она.

Надо было бы восхититься подвигом разведчицы, но скажу честно: я устал. Все больше меня тянуло назад, в мою семью, оказавшуюся вдруг довольно уютной, особенно с рождением дочки. Но надвигалась, с другой стороны, Анна, с ее сто шестнадцатой серией... Ну — нет, только не это.

Спасибо всем органам советской власти: укрепили мою семью!

Испуганно застыв между двух сил, страстно сжимающих меня, я понял, что выдернуть меня из капкана может лишь третья могущественная сила, имеющаяся у нас... а четвертой и нет.

Третья сила, не уступающая двум главным, — военно-промышленный комплекс, подводный флот, к которому, слава богу, я имею (имел) отношение. Многие кореша-студенты занимают теперь посты.

— Ты что? Рехнулся? — обрадованно вскрикнул Сенька Барон, уже замзавлабораторией.

И через какой-нибудь месяц я проплывал на мостике атомной подводной лодки, замаскированном под сарай, как раз мимо того места, где стою сейчас.

А тогда я выплыл на свет из тьмы под Литейным мостом и увидел над водой две громады, два колосса, желающих меня скушать, — Большой дом и Смольный собор. Я подождал, пока медленно движущаяся лодка окажется примерно посередине между ними, и послал тому и другому увесистый — от сгиба локтя — привет.

Потом я сделал шаг в рубку, взял микрофон:

— Шило, Шило! Я — “Аспид-два”!

Аспида им было не взять — во всяком случае, на данном этапе исторического развития... К несчастью, я совсем забыл тогда про тюрьму, проплывающую за спиной. Месть ее подкралась незаметно — и вот я стою под ее стенами, ожидая, когда мне выплюнут оттуда рецензию на мою последнюю рукопись... и панночка тянет ко мне с того берега свои дивные руки.

Я страстно надеялся тогда, что ложусь на дно ненадолго. Действительно: не прошло и десяти лет, как мы вынырнули — вместе со всеми моими ровесниками сразу. И нас было уже не потопить.

Примерно в один и тот же год мы всем скопом появились в издательстве, и тогдашнему директору, Пантелеичу, было нас уже не унять. И он рассудил здраво: других никаких и нету... а эти, собственно, чем плохи? Мы с ходу сдружились. На первой же пьянке Пантелеич рассказал нам, что сделал такую карьеру чисто случайно: зашил партбилет в трусы и, когда потопили их эсминец, был единственным, кто выплыл с партбилетом. Мы понимали, что это всего лишь байка, санкционированная наверняка высшим начальством... но нам она подходила: мы тоже выплыли!

— Вчера тебя, мудака, цельный день в Смольном защищал — хотели твою книгу из плана выкинуть.

От кого он там защищал-то меня? — тревожили мысли... Не от панночки ли?

— Спасибо, Пантелеич! С меня приходится!

Главная заповедь Пантелеича была — водка бывает лишь двух сортов: хорошая — и очень хорошая!

Но хорошее, как известно, гибнет чаще всего от рук прекрасного. Прошли годы, и появилось новое поколение литераторов. Эти — уже прямо из аудитории. Естественно, что полуграмотный директор (или прикидывающийся таким) их не устраивал. И нам как-то было стыдно защищать его — с партбилетом в трусах, в наше-то демократичное время!

Сначала сюда прорвался критик Гиенский, прозванный так изменением всего одной буквы фамилии — за то, что питался исключительно трупами классиков — живого не признавал. Однако сделался знаменем перемен — и ворвался на должность главного редактора, при уже слабеющем сопротивлении обкома... Ура!

В зале издательства, где мы заседали теперь почти непрерывно (имели такую возможность — даже удивительно вспомнить теперь!), упорно курсировали слухи, что дни Пантелеича тут сочтены.

Известный балетный критик С. (известный особенно тем, что, входя в демократическую общественность, имел странные связи и “там”) авторитетно шептал нам, что “там” вопрос этот уже решен и директором издательства назначают... Аристархова!

— Но Аристархов же... известный балерун! — изумился Бурштейн.

— И он к тому же... того! Бабами не интересуется! — добавил я.

С. кивнул многозначительно: и такое можно теперь.

Просто голова шла кругом от столь дивных перемен!

— Есть решение: ставить не аппаратчиков, а просто — интеллигенцию! — вещал С.

— Поразительно! — восклицали мы.

Дверь заскрипела пронзительно — и вошла секретарша Пантелеича — заплаканная, но суровая.

— Новый директор... появилась! — произнесла она. — ...И требует вас! — Ее костлявый перст уперся в меня.

— Ладно... — сказал я. — Поднимите мне веки — я посмотрю.

— ...Панночка! — воскликнул Бурштейн.

БОЛОТНАЯ УЛИЦА

Кстати, балетный критик С., абсолютно не растерявшийся от этой неожиданности, оказался полностью в курсе и рассказал нам о появлении Анжелы (панночки) в нашем городе, когда никто еще ее не знал.

Первым — как ему и положено — увидел ее сам С. из окна своей Комаровской дачи и был сразу поражен: во-первых, ее красотой и, во-вторых, нелепостью и яркостью ее одежды — настоящие комаровцы так не одевались, предпочитая блеклое.

Красавица толкала перед собою коляску, и С., пристально вглядевшись, узнал коляску Порай-Лошицев: уже четвертое поколение академиков вырастало в ней. Ясно — их новая нянька. Но — какая! Откуда она?

С. интеллигентно (это он может) вышел на тропинку и добродушно пригласил фею зайти “по деликатному делу”. С. умеет выглядеть таким старым и простодушным, что никакие мысли об опасности — в связи с ним — даже не приходят в голову... и совершенно напрасно.

Замерзшая в непривычном для нее климате, Анжела простодушно — но абсолютно мрачно — вошла.

— Извините... но не возьмете ли стирку? Иначе моя холостяцкая берлога превратится в бедлам!

— Возьму! — мрачно глядя в угол, проговорила Анжела.

Критик стал сбрасывать в центре гостиной грудой белье (деликатные вещи решив пока не давать) и попутно непринужденно, по-стариковски расспрашивал: кто она, откуда такая?

Анжела отрывисто отвечала, и постепенно составился полный портрет. Они сбежали сюда с женихом-грузином от его родителей, которые возражали против межнационального брака. Они устроились в санаторий “Волна” — сначала как бы отдыхающими, потом рабочими, — и вскоре жених ее бросил, сказав, что против родителей не пойдет. Анжела гордо осталась и теперь стоически несла свою беду.

Вернув белье в точно указанный срок, Анжела взяла плату самую мизерную, мрачно настояв на своем, но следующую партию брать отказалась, не называя причин.

И она исчезла. Ее явления на дорожке — единственная яркая картинка хмурого дня — прекратились.

Появилась она через месяц, уже без коляски и, судя по отрывистости ответов, куда-то спешила. С., не знающий поражений, все-таки заманил ее в дом, снова попросил о стирке — и она, подумав, кивнула. С. стал обрадованно кидать на пол белье, Анжела сосредоточенно связывала его в узел, и тут С., как он выразился, рухнул, увидев на ее пальцах два шикарных перстня с неплохими камушками. С., сокрушенно воскликнув: “Старый дурак!”, стал отчаянно вырывать у нее свои кальсоны — но Анжела абсолютно холодно упаковала их и, сказав, что все принесет точно в срок, удалилась.

Вскоре она оказалась студенткой университета и одновременно — что было почти невероятно — инструктором Отдела культуры обкома ВЛКСМ.

Как она взлетела? Загадка! С. утверждает с пафосом, что, исчезнув с его улицы, Анжела продвигалась вовсе не “узким местом вперед”: после измены жениха-грузина все мужчины долго ей были отвратительны. В этом С. клялся... уж если ему!.. Когда Анжела принесла белье в последний раз, С., увлеченно рассказывая о балете, пытался показать ей несколько дуэтов — и был отброшен с яростью.

— Нет, — эффектно заканчивал С. эту историю. — Я больше чем уверен, что она и “там” стирала... Но на каком уровне?!

Эту историю я вспомнил неожиданно, возвращаясь из города, стиснутый в электричке.

Да, съездил неудачно... Ну а чего ж ты хотел?

Главное, что панночка явилась в издательство вовсе не с местью, наоборот — полная светлых надежд! И что мы с нею сделали?

Тогда, вызвав меня первого, она размашисто, по-партийному расцеловала меня.

— Кто старое помянет... — и уже разливала коньяк.

— Представь своим бандитам! — через четверть часа добродушно попросила она.

Войдя в комнату, где все собрались, она вольно, вовсе не по-партийному, уселась на подлокотник кресла, эффектно подчеркнув божественное бедро.

— Давайте по-простецки! — она демократично прикурила у Гиенского.

То, что она предложила, ошеломило даже и нас, уже обреченно ждущих чего-то невероятного.

Совместную нашу работу она предложила начать... с публикации секретных документов Смольного, которые ей удалось как-то стянуть, — показывающих, как сказала она, самые неприглядные стороны партийной жизни!

— Делать — так делать! — сказала она решительно. — Сор без остатка выметать!

— И сколько... его? — пробормотал Гиенский.

— Кого?

— Этого... мусора?

— На три года хватит печатать! Ну, что пригорюнились?

Она явно была разочарована нашей квелостью! Семьдесят лет они ныли, что им не дают дышать, и вот только пахнуло свободой — сразу в кусты?!

Все это читалось в ее взгляде.

— Но у нас... годовой план! — пролепетал Гиенский.

— Читала я ваши планы! — Движением кисти панночка как бы сбросила их со стола. — Все чушь, приспособленчество... Ну как?

Расходились мы хмуро.

— Опять хотят задолбать нас своими декретами, — проворчал Сашка.

— Пусть даже и тайными, — добавил я.

На следующих редсоветах она настаивала на своих огневых планах, презирала нас, называла “клячами режима” — мы понуро вздыхали. Кончилось это тем, что кто-то (видно, особенно переживавший за свою книжку в плане) написал на нее анонимку в Смольный — и анонимкой этой она презрительно размахивала перед нами уже на следующем редсовете, оказавшемся последним.

Поняв, что тут больше мне не светит — ни аванса, ни пивной, — я сдал свою квартиру на лето знакомой финке и уехал с семьей на дачу.

Просидев там в сырой комнате фактически без стен почти месяц, я решил все же рвануть в город: а вдруг я что-то пропускаю и что-то там идет?

Гиенский сидел теперь в маленькой клетушке (в бывшем роскошном кабинете главного редактора был теперь солярий, стояли — я заглянул — лучистые гробики, в которые ложились голые люди). Гиенский — как и все мы — успел ухватить власть как раз в тот момент, когда она абсолютно ничего уже не значила. Кабинет, увы, не тот...

— Ты слышал, что сделала эта дура?

Так начинался теперь каждый наш разговор.

— Забрала фактически издательство себе! Приватизировала! И коллектив единогласно выбрал ее директором!

Единогласно — значит, и ты проголосовал? — подумал я.

Естественно, что коллектив, изголодавшийся по соляриям, выбрал ее! Гиенский тайно надеялся, что выберут его... но за что должны его выбрать... за снобизм и высокомерие? Это ценят лишь близкие друзья.

— Все ваши папки, кстати, выбросила на помойку! — мстительно (за что мстит — непонятно) проговорил Гиеныч.

— Как — на помойку? На какую?

— Извини... ты за кого меня считаешь?!

— Ах да...

Оскорбленный вид Гиенского говорил: ты можешь считать меня кем угодно, но, надеюсь, не человеком с помойки?

Более чем уверен, что тут они сблизились — он тоже выкидывал наши папки... Всех ненавидит, кроме классиков... и тех терпит лишь потому, что их не сковырнуть.

— ...И когда я возражал против этого, знаешь, что она мне ответила?

— Что?

— “А что хорошего я видела от вас?”

Да-а... тут она права... Хорошего мало.

— И... что? — выдавил из себя я.

— И — все. — Гиенский поднялся.

Кстати, в дальнем углу электрички я увидел его... Но мы пугливо отвели взгляды... О чем еще говорить?! Немного отдохнуть можно?!.

...Отдохнешь тут, обязательно!.. Не то место!

— Лучший писатель современной России!

Мы с Гиеной еще больше скукожились: речь явно не о нас!

Перед электричкой я еще забежал в свою квартиру, выпросил у финки двести долларов за аренду — на месяц вперед. Кайза приехала сюда изучать стрессы... но боюсь — не многовато ли будет, стрессов этих — от того же меня?!

— Благодарю вас! — небрежно расстегнул боковую молнию на сумке, кинул бумажки... кстати, надо переложить поаккуратнее... но момент выбрать, когда бы никто не смотрел... и — на поезд!

— Лучший писатель России! — снова вопль, на весь вагон.

Прямо в ухо орет этот офеня с буйными льняными кудрями, прижатыми берестяной ленточкой, с пузатой сумкой на боку... Увесисто пишут!

— Афанасий Полынин!

Господи! Никогда не слыхал.

Портрет Полынина... мужественные щеки... прямой, честный взгляд... но почему-то сквозь черные очки.

— Необыкновенно увлекательный, правдивый роман...

Встречный поезд, прогрохотав, заглотил часть рекламы — но осталось немало:

— ...Честный, принципиальный хлопец, ненавидящий несправедливость, сызмальства связался с ворами... в восемнадцать лет несправедливо получил срок...

Снова встречный грохот — но, увы, краткий...

— ...Выйдя, долго страдал от всеобщего недоверия, снова был вынужден красть... но потом прозрел, ушел в монастырь. Там совершил групповое изнасилование — дьявольское наваждение, снова сел — и окончательно уже прозрел. Дешевле, чем на складе, — всего десять тысяч.

Я вдруг представил себе, что мог бы съесть на эти деньги, глотнул слюну.

Полынина, что интересно, активно брали. Такой коктейль — святости в сочетании с дьявольскими наваждениями — всех устраивал.

Я тоже потянулся к сумке, но — открывать молнию — пред всеми, мелькать долларами в кошельке? Нет. Афанасий Полынин не стоит такого риска... тем более тут поблизости вполне могут оказаться его ученики.

Гиенский вслед удаляющемуся разносчику Полынина скорбно вздыхал: мол, как все пало! Вышел он вместе с толпой зажиточной интеллигенции в Комарово — зацепился все-таки! — а я поехал дальше.

После ухода думающей части общества в вагоне началось полное безобразие: замелькали бутылки, народ задымил.

Поезд стоял в Зеленогорске три минуты, надо успеть выйти — но сделать это не так уж легко: какой-то щуплый тип, в затоптанных опорках, в грязных брюках с бахромой, вдруг остановился в проходе и неторопливо стал чиркать спичку за спичкой. Именно сейчас ему нужно закурить! Знает, что позади толпа, слышит, что двери уже закрываются, но стоит и неторопливо чиркает: ведь закурить же надо — неужели не ясно? А еще говорят, что мы угнетены! На самом деле — самая свободная страна в мире, делаем что хотим! Где еще возможно такое?

Наконец задымил, вразвалку, неторопливо двинулся, не ускоряя шаг... еле я успел выпасть вслед за ним — и двери захлопнулись. Во жизнь!

Вокзальная площадь Зеленогорска не радовала: обломки ящиков в грязи, обрывки коробок, всюду закутанные сразу на все времена года бомжи, небритые кавказцы, визгливые бабы.

Протолкавшись, я стал пробираться через болото на свою родную Болотную улицу, хотя вовсе не хотелось туда спешить.

Да, навряд ли мы разбогатеем в ближайшем будущем при такой бережливости: прямо посреди болотца валяется плоско упакованный финский ларек — кто-то бросил и забыл, и теперь эта плоскость полюбилась пьяницам. Дед Троха, местная достопримечательность, держит навытяжку руку со стаканом — и вдруг спохватывается:

— О, ет-ить! Вроде бумажник с пенсией в бане забыл!

— Ну? — Бульканье на мгновение прерывается. — Сходишь?

— А ну его на ..! Наливай!

Широкая душа!

Родная Болотная улица извивалась среди чахлых кустов, и вдали все величественнее вздымалась доминанта этой улицы: двухэтажный дом бывшего начальника местного ГАИ Маретина — о “крутости” его даже и после смерти ходят легенды. Зато два его сына, Паша и Боб, полностью отомстили бате за тяжелый характер, приведя некогда величественный его дом в полный упадок: дом был сразу злобно поделен братьями, водопровод уничтожен вообще (поскольку имелся лишь в одной половине), электричество еще теплилось — но зато почти полностью отсутствовали стены — лишь опорные столбы: каждый из братанов собирался со временем расширить располовиненные комнаты в хоромы, но покуда — лишь были сломаны стены. Все это напоминало работы известного русского художника Кабакова, потрясшего своими растерзанными коммуналками цивилизованный мир... Но я пока что по хаосу не стосковался!

С тяжким вздохом открыв калитку, я начал спускаться в ад. С Бобом мы познакомились три года назад, когда он на чудовищном автобусе, свежеприватизированном в мехколонне, перевозил меня с семейством с писательской еще дачи в Репине. Потом, в процессе реформ дача эта перестала быть писательской, и я рассказал об этом в лирическом очерке. Могу сказать, что очерк этот имел сильный резонанс, особенно среди Боба: он явился ко мне глубокой ночью, бледный и разгневанный, с куском газеты в руках.

— Что делают, суки! Так живи тогда у меня!

Я не мог не оценить его порыв: прочитав это уже перед сном, он взволнованно кинулся ко мне — один, собственно, из всех моих знакомых и друзей.

Требовалось только дать четыреста долларов — для расширения нашей — он уже называл ее нашей — комнаты, и эти деньги, на беду мою, у меня тогда как раз были.

Трудясь словно каторжный, Боб к нашему приезду гостеприимно разрушил стены, сохранив лишь террасу и старый пол. Трудно передать наше впечатление, когда мы на трясущемся, дрыгающемся автобусе въехали в его усадьбу.

— Как же так, Боб? Мы же договаривались, — пробормотал я.

Боб ответил великолепно:

— A-а! При этом правительстве разве можно что-нибудь сделать?

Жена заплакала.

И теперь, через месяц, мало что изменилось здесь. Разве что автобус, бесивший Боба непослушанием, прекратил свое земное существование. Вырванные сиденья притулились у сарая — там Боб любил предаваться философским размышлениям, сидел там и сейчас, прямо под дождиком, как истинный философ, не замечая мелочей. На месте будущей стенки Боб приготовил к моему приезду композицию в духе раннего Раушенберга: на топчане привольно раскинуты рваные кальсоны с торчащими из ширинки зазубренными пассатижами и все это щедро залито липкой сгущенкой из опрокинутой банки... Неплохо.

По всему двору, как и месяц назад, были раскиданы бревна с ярко-желтыми спилами, мокнущие под мягким дождичком.

— Боб, но мы же договаривались, что ты распилишь и уберешь! Сколько можно?

Боб долго, словно не узнавая, глядел на меня.

— А ты что-нибудь понимаешь в этом? Дрова дышать должны!

— Хватит, уже надышались! Пилить пора — и под навес!

— Может, скажешь еще — чем пилить? — Боб усмехнулся.

— Электропилой твоей!

— Пилой?

— А что? Ты ж ее мне показывал! Где она?

— А это ты спроси у Серого! — оскорбленно произнес Боб.

— Почему я должен спрашивать у Серого? Это еще кто?

Боб на минуту задумался.

— Нет, без сильной руки порядку у нас не будет, — горько констатировал он. — Ну ладно, давай бабки! Попробую...

— Я их тебе уже дал!

— ...попробую с ним все же договориться. — Оставив последнее замечание без внимания, Боб деловито встал. — Кстати, у тебя сумка расстегнута. Это что — так надо?

Похолодев, я дернул вверх сумку... и уселся на бревно: молния была открыта!

— Молодец. Умный мальчик! — проговорил Боб.

ВОР НА ЯРМАРКЕ

Проснувшись на следующее утро, я долго лежал не открывая глаз. Открывать их не хотелось: что увижу я? Много лет уже мечтал поднять семью на недосягаемую для себя высоту... а когда это внезапно случилось, впал в отчаяние.

Сперва дочь, насладившись этим комфортом, уехала в город якобы по делу — и с тех пор ни слуху. Потом отбыла к матери жена...

После смерти тестя (минувшей зимой) мы пытались внушить теще ощущение второй молодости — или хотя бы полной вменяемости: мол, какие проблемы? Все тип-топ! Но теща усваивала наши уроки вяло. Часами сидела, уставясь в точку и ничего не видя: однажды мы минут сорок радостно стучали ей в окно, она не двигалась, не видела нас и не слышала.

— Все! Надо переезжать к ней! — плакала жена.

— Но ты же сойдешь там с ума!

— А что делать?!

Мы приехали туда — но попасть в квартиру в этот раз оказалось абсолютно невозможно: пришлось разбивать форточку и влезать. Антонина Ивановна, всю жизнь панически боявшаяся воров, никак не прореагировала на наше вторжение — глядела куда-то вдаль и кокетливо улыбалась. Я прошел мимо нее в прихожую — и злоба захлестнула меня: что эта слабая старушка вытворяет? К входной двери был прижат холодильник, гигантский платяной шкаф, сервант с посудой, наполовину вывалившейся, разбитой. Милая старушка.

— А, это вы, Валерий! — как бы встретившись со мной случайно на улице, вдруг оживилась она.

— Антонина Ивановна! — не выдержал я. — Вы зачем всю мебель притащили к двери?!

— Какие-то вы странные! — надменно произнесла она. — Могут же залезть!

Почти двадцать минут я отодвигал мебель от двери, потом мы с женой в полном отчаянии сидели на диване.

— Все! — У жены затрясся подбородок. — Уезжай! Зачем тут еще и тебе!.. Уезжай хоть ты!

И я уехал.

Оставил им денег на неделю. А прошло уже десять дней!

Я было открыл глаза — но снова зажмурился. Что же делать, что делать? Так надеялся на взнос финки, изучающей стрессы у меня на квартире, — и вот!

Как же я так пролопушил? Ведь знал же, что эти деньги — все?! Как же я так? Помню, когда разносили великого Полынина, молния была еще закрыта. Когда?

А... ясно! Когда тот якобы забулдыга перегородил выход из вагона, как бы закуривая, а я, вместо того чтобы прижать сумку, пустился в высокопарные рассуждения! “Свобода и несвобода”! От денег свобода! Точно рассчитали они, что интеллигент взбесится, когда вшивый люмпен перекроет ему путь! Но как же это я, старый рыбак... всегда отличал виртуозно-живое подергиванье леща от мерного покачивания грузила, а тут — не почувствовал! Совсем, видно, ослабел! Но — надо подниматься! Я открыл глаза. Даже пес, последняя моя опора, бросил меня — вовсе уже не появляется! Но... кому здесь хорошо, если честно, — так уж ему! Я часто видел белый кончик его хвоста высоко в цветах в самых разных местах, — деловито помахивая, он плыл куда-то. Больше не появляется! Разочаровался во мне!

Я стал медленно одеваться. Тут мне пришлось убедиться в том, что случившееся со мною горе хоть кому-то пошло на пользу — но, к сожалению, не мне. Вдруг затряслась фанерная перегородка и открылась заветная и как бы несуществующая дверка: после ссоры братьев было принято решение — эту дверь не считать. И вдруг — она открылась, и явился Боб. Он был собран, деловит, ему явно было не до условностей вроде стука, предупреждающего о появленье. Я понял, что из моего горя он кое-что уже извлек, в частности, — помирился с братом: дело, мол, слишком серьезное, чтобы вспоминать еще о вражде!

— Пойдем! — Он деловито кивнул.

Из него явно изливался “амброзический дух”: под мое несчастье братаны не только помирились после долгой вражды, но еще и выпили, по крайней мере Боб — точно!

— Куда это? — поинтересовался я.

— К Павлу, — сухо сказал он.

Все меняется. В прошлые годы Боб говорил:

— Все прячьте, запирайте, уносите с собой: соображайте, с кем живете!

Он драматически, впрочем не без гордости, кивал на ту половину. Брат его Паша с детства избрал уголовный путь, неоднократно сидел. На его фоне Боб считал себя блистательным аристократом... но приоритеты меняются: теперь поселковым аристократом считался Паша, и подростки, провожая завистливым взглядом его “супергранд-чероки”, рассуждали со знанием дела, сколько кубиков в его моторе: таких кубиков не было больше ни у кого.

Теперь Боб гордился братом.

— Паше не нравится, что случилось с тобой! — проговорил Боб высокомерно.

— А кому ж это нравится?! — воскликнул я.

— Разберемся! — веско сказал Боб. — Паша ждет.

Правда, мне, как лицу не приближенному, волшебная дверца не была доступна: Боб повел меня в обход.

Паша, крепыш-альбинос, совершенно не похожий на красавца-Боба, чистил ботинки.

— Давай, — распрямляясь, просипел он, — объедем сейчас с тобой несколько точек... я этого так не оставлю!

— Спасибо! — поблагодарил я.

— Тут больше моя проблема, чем твоя! — заметил Паша.

Ну, я бы этого не сказал!

— Сейчас... оставлю только кобелю пожрать!

— У тебя кобель? — почему-то заинтересовался Паша.

— Да, вроде... А что?

— У меня вон тоже, дармоед.

Тут я наконец увидел, что у ног Паши неподвижно стояло какое-то жалкое существо с огромной головой, с сонными глазками... Это ж разве кобель?! Никогда даже не слыхал его лая! То ли дело мой Тавочка — я услышал его лай вдалеке и сразу узнал!

Я пошел на свою территорию, положил псу в миску остатки каши. Где шляется этот красавец? Лай то приближался то, наоборот, вроде бы удалялся. Что там с ним? Уж не задрали ли его, как не раз уже бывало: еле добирался на трех лапах, на двух, оставляя в пыли пунктирчики крови... Впрочем, местных кобелей можно понять: каждый год мы наблюдаем с женой новое рыжее поколение собачек — наш Тавочка всюду оставляет о себе память... О! Догнав наконец собственный лай, вбежал с ветром на террасу — чувствуется, только оторвавшись от преследования: розовый язык весело свисает с белых острых зубов, черные глаза сияют, длинная шерсть сверкает, как медная проволока.

— Явился наконец! — Рука, не удержавшись, зарылась в свежую, прохладную шерсть. — Где ты шляешься, черт тебя побери, целыми сутками?! — Вспомнив о своей карающей роли, рука пихнула его в широкий шелковистый лоб.

Пес, сокрушенно вздохнув, рухнул, стуча костями, и виновато полез под кровать, но пробыл там всего секунду и тут же, как бы отбыв уже наказание, с нахальной мордой вылез обратно: ну? все?

— Ладно... ешь! — На это существо, абсолютно счастливое, невозможно сердиться. Впрочем, есть он тоже не хотел — зачем тратить драгоценное время на такую ерунду? Прыгал на меня лапами, лез целоваться.

— Все! Отвали! Будешь сидеть дома! Хватит! — сказал я.

Он скорбно ссутулился, изображая невыносимые муки совести. Я закрыл-таки дверь не на ключ, а на крючок — и он кинул исподтишка блудливо-радостный взгляд. Не сомневаюсь: как только я отвлекусь, он тут же радостно откинет своей узкой хитрой мордой крючок и унесется! Но это уж ладно... Главное — воспитательную работу я провел. Тут снова открылась “ волшебная дверь”, и явился мрачный Боб:

— Паша обычно никого не ждет!

— Иду, иду!

Хотя я сильно сомневался, что Паша решит мою проблему. Насколько я понял, стиль работы этих хлопцев такой: из одной проблемы делать как минимум две, а то и три! На этом и держатся. Но мне и первой проблемы — образовавшегося безденежья, да еще в такой семейной ситуации, — хватит с головой, так что до второй и третьей неприятности вряд ли и доживу!

— Садись! — буркнул Паша.

Я нырнул внутрь.

— Ой, извините! — пробормотал я, нечаянно столкнул эту тряпичную куклу — его пса, — тот, не издав ни звука, безжизненно повис между сиденьями. Ну и страшила! Ключиком он его, что ли, заводит? Не подает никаких признаков жизни — а еще эта порода считается самой бойцовской! Все у них как-то не так, все ненастоящее, включая пса! Где нормальные реакции? Ну ладно, не выступай. Другая задача.

Паша, кинув безжизненного пса назад, выехал ухабами на шоссе.

Какой новый русский не любит быстрой езды? Паша нагло пер по осевой, даже не глядя на встречные машины, отруливающие к обочине. Видимо, именно скорость накачивала его энергией.

— Сейчас заскочим в пару точек, проговорим твою проблему!

— Спасибо.

Паша спокойно кивнул — уже то, что такая личность проявила участие, было замечательно — я это понимал.

— Я знаю, чьи это когти! — Паша счел возможным приподнять завесу над моим делом. — Будь уверен — их здесь больше не будет!

Ну, это даже слишком! Меня устроило бы и меньшее!

— А о бабках твоих не беспокойся! Они их вернут! С процентами вернут!

Чувствую, что вложил деньги в выгодное дело.

— Тут один тоже, — Паша начинал выходить на обобщения, — не понял сразу. Потом головни на пепелище собирал.

— Зачем?

— Ну, видно, чтобы костер развести, погреться чуток! — И юмор был Паше не чужд.

Паша был не в красавца брата — какой-то обесцвеченный и как бы слегка недоделанный, поэтому, наверное, и стремился к великим делам, чтоб покрасоваться ими.

— Этого-то... подожгли, что ли?

...Может, я влезаю в профессиональные тайны?

— Ага! — проговорил Паша с вызовом. — Пожарные, кстати, и подожгли!

Смех его походил больше на шипение. Удивительно они веселятся. Уже с тревогой я поглядывал вперед.

Дело в том, что тут за поворотом должен быть хутор моего друга: не о нем ли речь?

— Но сам-то... жив? — спросил я.

— Этот? — Паша усмехнулся. — Пришел с наглой рожей к нам же ссуду просить!

— Это... после пожара, что ли?

— Ну! — воскликнул Паша, отчасти даже, может, любуясь клиентом.

— И... дали?

— Куда ж от него денешься? — добродушно произнес Боб.

Сердце забилось еще сильней. На Арканю, чей хутор должен сейчас появиться за поворотом (появится ли?), все это очень похоже. Нахальство, упрямство и при этом — игра под дурака... Неужто и он попался в их сети?.. Куда денешься! Хоть он не так прост: мой друг Арканя опровергал привычное мнение о художниках — существах слабых, ранимых и чутких. Это скорее бульдозерист, мощный и лысый, скорее американский бульдозерист, чем наш, — глазки спокойные, сонные... но секут всё! При этом его акварели поражают, наоборот, своей тонкостью, нежностью... Поражали — больше нет! Полностью, резко поставил свой талант на службу бизнесу: столько нарисовал этикеток, что даже не помнит их. Радостно приносит бутылочку, смотрит на красивую картинку... “Это вроде не моя. Пить можно”. Наливает, принюхивается, глоток — и гримаса отчаяния: “Моя!!”

“Жертва собственной виртуозности”. Обиделся почему-то на мою отточенную формулировку.

В прошлом году, когда я, изнемогая от семейного счастья, сбежал к Аркане на хутор, жизнь наша сразу не заладилась: ему породистая телка была нужна, а не человек, да еще с больной душой!.. Помню, когда я вошел с вещами, он, словно не видя меня, оглядел свое хозяйство и пробормотал как бы про себя:

— Вроде художники слова тут не нужны...

Но я не обиделся — люблю, наоборот, таких лбов! И Арканя знает, что меня не запугаешь. Поморгал своими глазками, вздохнул:

— Ну что... Выпить, что ли, хочешь?

— Ну что ж... Рюмаху приму с размаху, — рассудительно ответил я.

Ф-фу! Вылетели из-за поворота! Слава тебе, господи, хутор цел — на каменном финском фундаменте “мореный” темно-коричневый дом. Нет, не такой человек Арканя, чтобы дать себя сжечь! Коровки пасутся — на каком-то удивительно ровном, ярко-зеленом лугу... на всякий случай отвернулся, и даже с зевотою, — чтобы, не дай бог, туда не навести Пашу с друзьями!

Теперь можно вспоминать более спокойно, хотя жизнь моя там — да, не задалась. Сначала я поставил перед Арканей философский вопрос, стоя перед сетчатым вольером, где копошились куры:

— А почему, интересно, курицы не едят своих яиц?

— Да потому, что они не идиотки! — заорал наш фермер.

И вечером этого же дня внес в кухню, где я писал свои заметки, курицу, безжизненно обвисшую в его ручищах, — с лапок ее стекал желток вперемешку с кусочками скорлупы — и резко швырнул заверещавшую птицу прямо в меня:

— Твоя работа!

Да, развел я идеологию среди кур. Резко повернувшись, Арканя вышел.

Изгнан я был из-за другой своей фантазии — к счастью, не осуществившейся. Я бегу по прекрасному лугу с охапкой полевых цветов, радостно напевая, мимо добродушно жующих коров, и вдруг — мгновение — вжик! — налетаю на невидимую почти тончайшую проволоку с током, охраняющую пастбище. Нижняя половина моя продолжает бежать, радостно подпрыгивая, а верхняя, что с цветами, начинает понемногу отставать, тревожно покрикивая: “Э! Э!.. Куда?”

Я нарисовал эту картину Аркадию — мне казалось, что как художник он должен ее оценить. Вместо этого он молчал, с ненавистью буравя меня злобными глазками, стоя при этом на пороге хлева, весь в рванине и свежем навозе... Да-а... похоже, не понял!

В эту же секунду, на мою беду, с шоссе в нашу сторону свернул шикарный лимузин, плавно вырулил — и из него, стройно распрямившись, вылезла, сияя нарядами, красавица манекенщица, воображуля-капризница, его жена Неля.

Что-то пробормотав, Арканя молча повернулся во тьму сарая, потом, словно вспомнив какую-то дополнительную мелочь по хозяйству, буркнул: “Уходи!”

Мол, две напасти сразу — многовато даже для него!

Однажды, проезжая мимо, увидал, как к его хутору сворачивал размалеванный иностранный автобус... Да-а, широко пашет Арканя!

Слава богу, жив! Главное — не поглядеть в его сторону: Паша, вроде бы тоже ушедший в размышления, соображает медленно, но цепко.

А он-то, оказывается, все это время думал обо мне!

— Вообще, не понимаю таких, кто ворует в наши дни! — не сдержав своих переживаний, выпалил Павел. — Кто ворует-то?! (вопрос явно был риторический, я и не пытался на него ответить) — Ублюдки одни!

...Не слишком ли смело?

— ...В наши дни надо только тумкать немного! — стукнул по лбу. — Знать, где какие льготы, где какие проценты... на этом делать дело! Нет, не врубаются! — Праведный гнев хлестал из него.

Я вздохнул виновато: то и дело не проявляю нужных эмоций, отталкиваю людей! Даже немного стыдно за мою холодность перед горячим Пашей: моим же делом занимается — а я словно сплю!

Мы рульнули к бензозаправке, и пока хлопцы в желтых комбинезонах вставляли нам в бок “пистолет”, Паша буркнул: “Подожди” — и, оставив меня под присмотром своего тряпичного пса, ушел в деревянный бар неподалеку, заранее уже обожженный — видимо, чтобы больше не хотелось его жечь.

Видать, это и есть одна из “точек”, где будет решаться моя судьба, во всяком случае, судьба моих несуществующих денег.

Дверка стукнула. Паша скрылся. Я поглядел на неподвижного пса с абсолютно ничего не выражающими глазками... Хорошо бы выйти, размяться, подышать свежим бензином — но кто знает, что за существо эта собачка, какой в нее заложен код?

Паша вернулся нескоро — а куда ему торопиться? Зато, придя, поглядел на меня с каким-то новым интересом, видно, что-то новое узнал про меня, чего я не знаю.

— Говорят, сегодня у вас своя разборка?

Не понял! У кого у нас? У обворованных, что ли?

— У кого — у нас?

— Ладно, шлангом не прикидывайся... у кого, у кого... У писателей!

А-а-а... Гиенский же говорил при последней встрече!

Действительно, разборка. Раздел оставшегося — или не оставшегося уже? — имущества. Плюс книжная ярмарка. В нашем Доме творчества в Киселеве. Сомневаюсь, чтоб что-то перепало.

— Отвезти?

Сияющий его броневичок, ярко отражаясь в витринах, выруливал на ухоженные и пустые киселевские дорожки, оставшиеся такими — надолго ли? — с тех времен, когда здесь отдыхали партийцы и работали, самозабвенно трудились писатели в своем Доме творчества. Из “простых” тут лишь пробегали порой кастелянши или повара, сопровождаемые недовольными взглядами прогуливающихся “маститых”: что ты здесь, братец, потерял — в рабочее-то время?

Было время, когда и мы, степенно прохаживаясь по этим тропкам, задумчиво закинув руки за спину, думали, сладко вздыхая: да уж, видно, до самой смерти вот так вот проходим тут... куда уж денемся? Жизнь, однако, развеяла эту светлую грусть, заменив ее более темной.

Понадеялись на тихую старость? Выкуси! На!.. Вечная молодость нам суждена!

Мы вкатились на бетонную площадку у длинной каменной столовой с бильярдной и конференц-залом, выстроенную в период наибольшего взлета писательского благосостояния, правда, мы тогда надменно думали, что это упадок.

У нас не угадаешь!.. Да — в сложное, сложное время мы живем. Сложное, но не очень.

Паша молча вылез и поднял капот.

— Ну что ж... спасибо. — Я вылез. Пойду позаседаю...

Паша вдруг закрыл капот, вытер руки тряпкой — и молча, без, каких-либо объяснений, пошел со мной.

Появиться с телохранителем — это неслабо. Новый вал подозрений и оскорблений... но что за жизнь-то без них? Другого ничего и нет.

— Послухаю малость, — сказал мне Паша, и мы вошли в зал.

Он скромно уселся сзади. Я огляделся. Да, усохли братья писатели, немножко пожухли, как и я. И ряды поредели. Но гонор прежний, хотя книжная ярмарка, которая должна тут открыться завтра, уже сейчас должна б их кое-чему научить: на ярких глянцевых обложках, расставленных по стендам, — ни одной знакомой фамилии, все незнакомые. Интересное кино: книги — отдельно, а писатели — отдельно! Что же мы пишем? Неизвестно! Но гонор, что интересно, прежний, если не больший. Вошел как раз в самый гул — все были возмущены тем, как панночка ловко оттяпала наше издательство. Хотя в момент, когда я вошел, панночка, возбужденно похохатывая, предлагала нам забрать обратно наше добро.

— Берите! Берите его, ради бога! — Сидя на сцене, она как бы отодвигала от себя ладошками нечто мерзкое. — Мне от него одни неприятности. Но посмотрим, что вы там будете делать — при нынешней экономической ситуации, при нынешних ценах на коммунальные услуги. Берите — вместе с девятьюстами миллионами долга!

— Откуда такой долг-то? — пробормотал Сашка Бурштейн.

— А это — плата за выпуск ваших книг, которые лежат мертвым грузом на складе. Обзваниваю всех — никто не берет их, даже за полцены!

...Да. Врезала неплохо!

В наставшей вдруг тишине я разглядывал собравшихся. Редеют наши ряды, редеют! Конечно — у кого было другое дело, кроме этого, сейчас там и есть, занимаются этим самым делом... Здесь сейчас только самые непутевые. Впрочем, есть и счастливчики, которые, наоборот, сейчас взлетели: часть бревна утонула, другая, наоборот, поднялась.

Вот господин Аземов, бывший близкий приятель. Сколько проехали вместе! Всегда он мог писать только в дороге — раньше в поездах, идущих в самые дальние концы Союза, потом — только на самолетах, теперь может писать только на международных авиарейсах. Далеко улетел.

В углу веселой компашкой, бодро хихикая, команда “новых”, хоть и не молодых. Сумели внушить Западу, что именно в их лице он помогает новой русской литературе... Книг, правда, они не пишут — пишут “проекты”, получают гранты... “Дети капитана Гранта”, как называю их я.

В другом углу — мрачный Юра Каюкин. Всегда выглядит — и одет — точно так, словно только что вылез из земли. Трепаный, грязный. Бывший аутсайдер, раньше неприлично было с ним даже здороваться — только милостиво, но сухо кивать. Сейчас вдруг его разжиженные, бесконечные писания из жизни древних князей стали бешено всюду издаваться. “Князь из-под земли”. Счастья, правда, не испытывает, и богатства тоже на нем не видно, но издается повсюду — от Камчатки до Смоленска. Но хоть мучается, понимает, что пишет — никак. Обменялись с ним ненавидящими взглядами. Он страстно мечтает писать, как я. А я — как он!

Писатели явно грустили. Так ведь, глядишь, понуро разойдемся — и все. Что сказать?

И туг поднялся Гиенский.

— Я предлагаю выбрать сейчас инициативную группу, пойти в мэрию и требовать снятия Анжелы Вадимовны и признания проведенной ею приватизации издательства — недействительной!

Зал загудел на разные голоса. Наиболее активные — они же наименее сведущие — считали, что надо пойти и свергнуть, а там уж! Другие сумлевались: а не посадит ли их в долговую яму эта “фабрика счастья”, называемая издательством? Но самые отчаянные, как всегда, брали верх:

— Гиенского в комиссию! То есть, извините, Гиевского...

— Называйте, называйте... Должно быть по меньшей мере пять человек. Называйте лишь самых авторитетных!

— Аземова надо! — крикнула поэтесса Шмакова. — Его все знают.

— ...Ну, давайте... не молчите... Ваша судьба решается! — горячился Гиенский, при этом странным образом не услышав самую как раз весомую фамилию Аземова... Уж слишком авторитетный? Как бы не захватил пост, намеченный Гиенским явно для себя. — Ну, не молчите же!

Все, напротив, в некоторой растерянности молчали. Если он фамилию Аземова проигнорировал — то кого же кричать?

Вдруг я с изумлением увидел, что вперед медленно идет Паша. Ему-то что наши дела?

— Я тут посторонний, с другом зашел...

— ...бизнесмен, бизнесмен... — зашелестело в зале.

— ...а вы тут всю жизнь этим занимались... но, ей-богу, удивляюсь я вам.

Все с интересом молчали. Поняв давно уже полную бесперспективность дальнейшей жизни, только на чудо и надеялись: придет такой вот, простой и коренастый, — и все решит. Ну а кто же еще?

— Честно! — продолжил Павел. — Напали все на красивую женщину!

Панночка, перед этим слегка опавшая, гордо встрепенулась.

— ...а сами, мужики, не подумали, чем конкретно можете ей помочь?

— Мы пишем книги — этого достаточно! — гордо воскликнул Гиенский, которому, кстати, этого было явно недостаточно.

Все, конечно, знали, что Гиеныч подлец, но как-то некогда было заняться этой мелочью — Гиеныч, всех опережая, звал постоянно вперед, не давал сосредоточиться на мелочах, на некоторых особенностях его характера, — говорил-то он всегда правильно, самое-самое!..

Правда, Сашка Бурштейн однажды бил ему морду — но это пустяк.

Паша — видно, не в курсе рейтингов — лишь махнул презрительно на Гиенского рукой: книги, мол, все пишут. Не в этом дело! Гиенский гордо уселся. Всего какой-нибудь год назад Гиеныч выступал в этом зале, надменно говорил, что в ближайшие восемь лет намерен заниматься лишь Баратынским, надменно отвергая всех прочих, менее родовитых... а вот теперь тут какие-то непонятные пришельцы затыкают ему рот!

— ...вы лучше поинтересовались бы конкретными делами, — спокойно продолжил Паша. Панночка теперь не сводила с него глаз. — Узнали бы для начала, к примеру, есть у вас какие-то положенные скидки по аренде, какие льготы, короче, толковым бы чем помогли.

Паша даже зевнул — в такой-то аудитории. Наступила тишина. Маститый критик Торопов, поглаживая осанистую бороду, оглядывал зал: кто тут еще шевелится, кого надо срочно добить? “Дедушка Мазай с дробовиком”, как ласково называл его я.

— Потом... про это заведение, — неожиданно перешел Паша. — У меня друг работал, шофером, — спокойно, без комплексов сказал Паша (не те времена!). — Так что я бывал здесь...

Все снова насторожились: ну и что? Паша зевнул снова: устал объяснять детские вещи — сколько же можно?

— ...сдайте на пару лет в аренду — пусть заодно сделают прилично! Живете как свиньи — общий сортир! Пусть туалет в каждом номере сделают! Потом сами ж сюда вернетесь... — не совсем уверенно закончил Паша.

Впрочем, последнее вызывало сомнение не только у него. Писатели гудели вроде бы одобрительно, но уныло. Общий тон был: “Не! Тогда мы уже не вернемся! На уровне туалета в каждом номере мы не пишем. Мы пишем в аккурат на уровне общего туалета, одного на этаж!”

Устало махнув рукой, Паша пошел по проходу.

— Слушай, кто ты такой? Ты мне понравился! — неожиданно к нему, сильно покачиваясь, кинулся Каюкин. Видно, много уже принял нынче на грудь. — Бери тут, все бери!

Каюкин кинул выразительный взгляд на зал: лишь бы эти не взяли!

— Пойдем ко мне, выпьем! — Каюкин рухнул ему на руки.

— Ну, пойдем, коль не шутишь! — неожиданно добродушно согласился Паша.

С уходом этих двух героев собрание окончательно увяло, не слушая что-то восклицающего на сцене Барыбина: знали, когда берет слово Барыбин — это все, полная уже разруха, маразм в очередной раз ликует, можно уходить!

Выходя, я кидал злобные взгляды на стенды: кто ж пишет все эти книги, когда писатели без работы?

“Записки Волкодава”... Неужели пишет сам Волкодав?

Ко мне подскочил пышущий злобой Гиенский:

— Ты, как всегда, отмалчиваешься?! Подожди у меня в номере — есть разговор! — Он сунул мне ключ и умчался.

Что за роль он себе взял: командира под любыми знаменами? Не случайно Сашка Бурштейн однажды бил ему морду! Не случайно, но, видимо, зря. Безрезультатно. Гиенский рвал и метал, давая указания и всем прочим.

Поняв, что счастья здесь не дождешься, радостного общения сегодня не будет, я вышел на улицу и прошел в корпус.

Марфа Кирилловна, в теплой шали, так же как и всегда, дремала над телефоном. На мгновение мне показалось, что ничего не изменилось, что можно, немножко похимичив, неторопливо войти в прежнюю жизнь. Я поднялся по обшарпанной лестнице, открыл девятнадцатую комнату — длинный затхлый пенал с окном на закат. Мой любимый девятнадцатый! Сколько здесь было всего! Целая огромная жизнь, почему-то вдруг исчезнувшая.

Помню, просыпался обычно на заре от глухого, протяжного трубного звука. Такие чуткие тут были трубы! Косился в окно: солнце горело лишь на самых вершинах сосен — рано еще, можно сладко поспать. Гудение это, так сказать, случайное: кто-то просто открыл в номере кран умывальника — подошел в полусне, пошатываясь и зевая, к раковине: и начал отливать, открыв, по здешним негласным правилам, одновременно водопровод. Все: отлил, завинтил крантик, вернулся, плюхнулся — и снова блаженная тишина. Самые сладкие грезы шли в эти часы, когда солнце медленно и торжественно спускалось по стволам деревьев. Потом вдруг гудела другая труба, в дальнем конце коридора, — тоже кто-то открыл кран, но, судя по солнцу на деревьях, — тоже еще не для того, чтобы умыться. И опять тишина. Эти блаженные часы тянулись, кажется, бесконечно!

Потом вдруг одинокое гудение, оборвавшись, подхватывалось другим, третьим — и вскоре весь уже наш домик пел, как орган. Паша еще только мечтал о туалете в каждом номере, а у нас — правда, неофициально — это было всегда! Гул становился непрестанным — все, это уже не случайность, пора вставать, вплетать звук своей трубы в общий оркестр!

После завтрака возвращались в номер, завинчивали лист в машинку. Вот на эту стройную сосну с бронзовыми чешуйками прилетел однажды большой черно-бело-красный дятел, стукал, но как-то вопросительно, носом по стволу, весело косил глазом в мою сторону... потом вспорхнул — и, словно нырнув вниз, показался на моей фортке, посидев, перепорхнул вдруг на мою машинку... и прилетал каждый раз, когда я тут появлялся, садился на машинку, долбил по клавишам и худо-бедно надолбил за эти годы восемнадцать книг! Традиционный уже вопрос: кому все это мешало?

Ладно, об этом забудь. Твои лирические излияния могут остаться не при деле: издатель другой пошел — крепкий, мускулистый, слезам не верит. На последней книжной ярмарке, в которой я участвовал, после заключительной пьянки произошла гигантская драка: издатели бились с охранниками. Драка длилась почти час, и в результате охранники, набранные в основном из силовых структур, были вдрызг разбиты издателями. Вот такой нынче издатель пошел! И надо не уступать ему по возможности... а повторять: “Культура... культура!!” Бесполезняк! Во рту от этого слаще не станет! На данном этапе культуры мне надобна часть ее шкуры!

Кстати, на ярмарке той те самые издатели пошли мне навстречу со страшной силой: предложили почему-то написать книжку о знаменитых пиратах, неожиданно — о моем деде-академике (откуда узнали?) и совсем неожиданно — об англо-бурской войне... глаза не разбегаются, а буквально — сбегаются. Главная была их идея: как раньше — не пиши! Прими вторую молодость, с начала начни!

На данном этапе культуры мне надобна часть ее шкуры...

Неожиданно хлопнула форточка, из многих прожитых здесь лет я знал уже: открылась дверь. Я обернулся.

Появился Гиенский, скорбно-многозначительный:

— Сидим ни о чем не ведаем?

— Ты о чем?

— Ничего, значит, не знаем? Понятия, значит, не имеем, что все они, — скорбный кивок на дверь, — тебя директором хотят поставить?!

— Меня?!

— Не знал? — усмехнулся Гиеныч.

М-да. И мне, значит, предстоит как-то утолять все эти уязвленные самолюбия... Но как?

Мгновенье славы настает!.. а у меня вдруг — не встает.

— Нет, честно, не имел ни малейшего понятия. Скажу больше: отказываюсь.

— Та-ак, — проговорил Гиенский. — Ты лучше, чем я о тебе думал!

Принять это как комплимент — или как оскорбление? Скорей все-таки как второе.

— Все! Пошел! — Я стукнул дверью.

И пошел, и пошел. Вдруг в кустах возле дороги что-то затрещало, тень метнулась ко мне... медведь-шатун? Фу! На самом деле — очаровательная женщина! Перестал уже отличать! За те годы, что мы не общались тесно, она почти не переменилась — лишь поднялась на голове взбитая, как торт, прическа ответственного работника.

— Привет, Анжела... Вадимовна!

— У меня к вам просьба...

Неужели тоже просить возглавить? Сердце, до этого неподвижное, слегка зашевелилось... Мгновенье славы настает?

— Познакомьте меня... с вашим другом... с которым вы сегодня вошли, мне он показался единственным порядочным здесь человеком!

Да-а... меняются ориентиры!

— Сами знакомьтесь! — рявкнул я. Потом все же вежливо добавил: — Он у Каюкина... Всего вам доброго!

Возвращался я пешком по шоссе. На машине дорого получается ездить! Вспоминал многие обиды... на той же ярмарке, где была драка... разговор двух шикарных теток — директрис книжных магазинов: “Пушкин? Ну, пошел... Но — не побежал!” Еще им надо, чтобы побежал, иначе — неинтересен!

Да — есть, слава богу, чем растравить душу!

Перед выходом в этот ночной марш-бросок я зашел еще в общую телевизионную — проститься. Все там мужественно делали вид, что абсолютно ничего не происходит, просто собрались интеллигентно вечерком у телевизора. Но все уже, увы, было по-другому! Взять хотя бы сам телевизор. Только мы уселись кружком смотреть новости на нашем любимом прогрессивном телеканале, как изображение вдруг начало дрыгаться, съезжать целыми пластами в сторону.

— Надо вызвать техника! — капризничал Гиенский.

Между тем монтер Дома творчества, который раньше быстро все исправлял, сидел теперь, нагло развалясь, в лучшем кресле (разве раньше он мог позволить себе такое?) и усмехался.

— Простите — чему вы радуетесь? — не выдержал Гиенский.

— Да — видно, у ребят крупная разборка идет! — Даже не повернувшись к Гиенскому, тот любовался экраном. — Всю частоту своими радиотелефонами задолбали! Что делают! — воскликнул он ликующе.

Чья-то особо крепкая тирада, кинутая в радиотелефон, снесла полчерепа нашей любимой дикторше!

Я поднялся и ушел.

Солнце, оказывается, еще не полностью исчезло: блеснуло из-за моста над рекой.

И по красной воде,

По ошметкам заката

Проплывают заплатами

Тени цистерн.

На хуторе Аркани, видно, топился камин — дым, слоем толщиной, наверное, в метр и к тому же наклонно, висел где-то на середине стволов.

К Зеленогорску я подходил уже во тьме. О, слава богу, чуть посветлело, выскользнул совершенно юный месяц... Хотя радоваться гадко: тут вырублен лес!

Помню, как в прошлом году взбудоражила всех новость, что власти кому-то продали участок леса возле шоссе. Потом вдруг выяснялось: болгарам! Почему болгарам-то?! А почему бы и нет? Новость эта горячо обсуждалась в народе, во всех местах. Мужики, заранее волнуясь, представляли, как все это будет происходить, представляли бурные контакты с братьями болгарами, споры за жизнь — наверное, небольшие драки, потом бурные примирения... И вместо этого — болгары приехали на два дня, спилили лес и тут же увезли. Большего оскорбления с их стороны быть не могло! Буквально плюнули в душу, раскрывшуюся навстречу!

— А еще славяне! — наиболее точно высказал общую боль дед Троха.

Я вдруг почувствовал толчок воздуха в спину и бензинный запах: это Паша — в шутку, разумеется, — изобразил наезд, но в полуметре затормозил!

— Падай!

Я упал. Паша явно был в растерзанных чувствах: вот уж точно — с кем поведешься...

— Противно на тебя смотреть! — (Для того, видно, меня и подобрал.) — Толковый вроде парень — а даже колес не имеешь!

— Ничего! — пытался я убавить его боль.

— По идее, за день можно на тачку сделать! Такие есть цепочки по недвижимости! Одну, скажем, старушку или алкаша передвинуть — и пять тонн баксов в карман! Но опять же: введи тебя в такую коммуналку — ты там такое “Прощание с фатерой” накорябаешь! — проявляя недюжинные знания в литературе и в то же время явно переоценивая мои возможности, проговорил Паша.

— Да нет... не напишу! Скорее уж — “Преступление и наказание”... И то навряд ли, — успокоил его я.

Но Паша уже не смог слезть с разбередившей его литературной темы.

— Я книжки там полистал — вообще уже! — захлебываясь возмущеньем, говорил он. — Разборки пишут, убийства... понятия не имея, как это делают! Считаю — надо иметь моральное право это писать!

Услышав про моральное право — в такой трактовке, — я чуть было не вывалился из машины.

Надо его уводить от литературных тем: опасное соседство!

Мы проезжали мимо новомодного кемпинга. Прямо у обочины стояла стройная девушка, одетая явно не по времени: крохотная мини-юбка, распахнутая белая блузка. Писатель-гуманист встрепенулся во мне:

— Хочет, наверное, чтобы подвезли ее?

— Ну, если пара сотен баксов есть — подвези! — усмехнулся Паша.

Да, про пару сотен баксов неловко вышло: наша нынешняя встреча с того и началась, что обещал по своей линии отыскать украденное... а вместо этого я получил фактически коллегу-литератора. Как бы увести его с этой дороги, пока не поздно? Вернуть его к более привычным вещам.

— Но ведь ей холодно, наверное!

— А как ты советуешь ей одеться? Не за грибами же собралась! Ну, выдай ей валенки, тулуп! — куражился Паша.

Проехали.

— А одну там книжку видел — вообще!

— Слушай. — Я вдруг почувствовал жуткую тоску. — Где твой радиотелефон — хочу жене позвонить!

— В багажник кинул — противно его брать. Каюкин, писатель ваш, попросил тоже женке позвонить — и вместо этого туда харч метнул.

Наверное, это и был мощный залп, который снес любимой дикторше голову.

— Да... неудачно получилось, — чувствуя вину за своего коллегу, пробормотал я. — Извини, плохой день.

— Нормально: дэй как дэй! — равнодушно проговорил Паша.

ШКОЛА СТРЕССА

Проснулся я резко, на ранней заре, сосновый косогор за крышами был розовый. Пойти, что ли, туда? Раз уж проснулся... не сон был — какой-то резкий провал. Вынырнул, слава богу! Я поднялся.

Запыхавшись, я вскарабкался на косогор, тяжело дыша, огляделся. Но где же, интересно, пропадает пес — по ночам даже не является! Высмотрел самые дальние окрестности — не мелькает ли где в травах белый кончик хвоста? Увы!

И только пошел по тропке между молодых пушистых елочек — тут же рядом послышалось горячее, частое дыхание... Преданный, любящий взгляд снизу вверх... Примчался!

Но в наказание — даже не прикоснувшись к нему, я домой не вернулся, шел как шел. Пес стал прыгать в восторге передо мною, пытаясь на лету заглянуть в глаза.

Мы подошли к даче друга моего Славы — самой богатой, пожалуй, на этой “полковничьей” улице. Бывший тесть Славы, заслуженный чекист, удачно использовал сложенные из валунов стены старого финского коровника — получился уютный, солнечный, безветренный каменный дворик, патио, — раньше там поднимались террасами цветы, после смерти тестя все заросло каким-то мезозойским борщевиком, похожим на гигантский укроп. Слава с его худеньким сыном сидели за столом для пинг-понга, рисовали парусник. Со всеми своими женами — и детьми — Слава сохранял самые лучшие отношения: что значит веселый, интеллигентный человек!

— Ну что... легкий завтрак? — предложил я.

Пес начал выгибаться, как бы кланяться, касаясь острой грудью земли.

— Этот, видно, тоже голодный? — усмехнулся Слава.

— Пса я сейчас накормлю! — взволнованно проговорил чудесный его сын.

— А уж что останется — мне!

— Ну, садись, раз уж пришел! — улыбался Слава. — В ногах правды нет.

— Но правды нет и выше!

Грустно усмехнулись. Старая, проверенная шутка.

Слава, по идее, самый успешный из нас — хотя успеху его трудно завидовать. Был доктором физических наук, как было принято в ту пору, управлял ураганами — потом оказалось, что это не нужно. Тут Слава заболел — самой жуткой болезнью, — лег на операцию... Мы уже мысленно прощались с ним, спускаясь по холодной мраморной лестнице Военно-медицинского госпиталя, мимо бюстов знаменитых хирургов. Предстояло много вырезать... если и удачно получится — что вряд ли, — то какая уж после этого жизнь?!.. Оказалась — самая та!

Поначалу Слава лишь получал как крупный ученый с помощью своих коллег за рубежом запчасти для своего организма. Потом они, с удивлением поняв, что он кой-чего соображает — и не ворует (мог бы свои собственные запчасти воровать и продавать — многие так и делали, но не он: все-таки совесть и разум оказались), назначили его командиром местного отделения международного фонда. Потом, как один из популярных деятелей светлой поры (пора была такая — наши побеждают! в бородах, в джинсах!), избрался в городское собрание. И там уже, видя его авторитет, назначили его председателем Иностранной комиссии. Брифинги, приемы — красивая жизнь!

— Когда на прием какой-нибудь пригласишь?

— Ну... сегодня будет обед... в честь министра транспорта Новой Зеландии... но ты-то тут при чем?

— Годится! Когда приходить?

В прошлый раз был министр экологии Гренландии — отличный, кстати, мужик. Немножко, правда, был удивлен вниманием столь широкой общественности к его работе — а также к закускам... новозеландец, надеюсь, будет не хуже? — уже слегка обнаглев от изысканного Славиного завтрака, размечтался я.

Слава “расстегнул” гараж.

— Ну... тебе в город не надо?

— Надо вроде бы... — Я тяжко вздохнул. Веселые там дела!

— Что вздыхаешь-то? Бабы замучили? Ты же у нас ходок!

— Какой я ходок? Я хот-дог!

Но такая трактовка моего образа, не скрою, порадовала меня.

— Ладно, поехали... За сумкой только заскочим.

В дороге Слава энергично рассказывал, как они готовятся к выборам мэра, готовят машины, чтобы в случае необходимости привезти больных...

— Самое трудное будет — здоровых привезти! — не выдержал я.

Слава глянул на меня строго, но сказать ничего не успел — мы вылетели на сложную дорожную развязку, называемую “коровий желудок”. Конечно, при высоком его положении Слава был просто обязан время от времени восхищаться радостными переменами в окружающей жизни.

— Нет, ну ты скажи, раньше — мог бы ты сдавать квартиру финке, за валюту? Скажи!

Но раньше и не было такой необходимости — сдавать! Мысль эта, очевидно, одновременно пришла нам обоим в голову — мы долго молчали.

— Нет, ну вот смотри, — снова завелся Слава. — Мужик за рулем грузовика — а в галстуке, шляпе! Раньше могло быть такое?

— Да... это сдвиг!

Мы быстро доехали.

— Высади у дома... Надо позвонить! Спасибо. На банкет, может, зайду! — пообещал я.

— Только не напивайся, как в прошлый раз! — улыбнулся Слава.

Я зашел в свой холодный двор, обтянутый мхом, как бархатом театральная ложа... глянул с тоскою на окна... зачем-то цветы переставила... Ну, хватит маяться перед собственной дверью — надо идти!

Вряд ли Кайза расщедрятся — за месяц вперед уже заплатила... вряд ли мне обрадуется. Хотя думаю, стрессов, которые она приехала сюда изучать, ей вполне хватает... ну ничего! Добавим! Не жалко!

Поднявшись, робко нажал звонок, прислушался. Тихо. Ушла, что ли, с ранья? Или — моется? Еще раз позвонил, вставил ключ — и почему-то с замиранием сердца открыл собственную дверь. Воровато вошел... Как хочу, так и вхожу! В свою квартиру имею право входить и воровато!

Быстро прошел по коридору. Ясно — шум душа. На столе — отличнейший харч! Что-то мало она, по-моему, получает тут стрессов: завалит работу.

— О! Здравствуйте! — без особого восторга.

— Да проходил тут... в Законодательное собрание... решил зайти!

— О, конечно, конечно! Садитесь — сейчас будем пить чай!

Стройная — несмотря на возраст, строгая, как у них это принято, и, видно, решительная женщина... раз приехала сюда. Улыбается — уже привыкла: одним стрессом меньше, одним стрессом больше — ей это тьфу!

— Разрешите, я позвоню?

— О, конечно, конечно!

В этот раз уже улыбка с натугой вышла. Знает: телефон в руках русского — это страшный аппарат! Польются неприятности. Но — стойко разрешила. Кинув при этом, однако, жадный взгляд на компьютер, притулившийся тут же, на обеденном столе. С кислой улыбкой набирал я заветные цифры... Хоть бы никто не поднял трубку. Но что это будет означать? Уж хорошего точно ничего! Гудки, гудки... прервались. Дыхание.

— Привет... это я.

В ответ в трубке только дыхание. Хорошо общаемся!

— Я... скоро приеду.

— ...А зачем? — тихий, еле слышный голос жены... умирает, что ли, там?

— Но я же твой муж!

— Разве?

Поговорили!

Кайза улыбалась все более натянуто, косилась на компьютер. Вдруг — какая-то возня, вскрики — там, у телефона, — и голос дочурки:

— Папа! Не слушай ее! У нас все нормально!

Дочурка появилась, после десятидневного отсутствия?

И что она появилась там и как бы сразу возглавила — это, пожалуй, даже и умно! Хоть кто-то умеет рулить в этом хаосе!

“Формально все нормально?” — как говорили мы когда-то...

Снова какая-то борьба у трубки и — рыдающий голос жены:

— Нормально?!. Она говорит, “нормально” — да? Ты знаешь, что сегодня ночью сделала эта... больная?

Любимая теща?

— Что?..

— Что? Свернула газовую плиту — тоже тащила ее к двери! Мы чуть не умерли от газа!

Снова борьба за трубку. Басовитый голос дочери:

— Не слушай ее, папа! Газ уже перекрыли!

Газ... Да, не слабо!

Улыбка буквально застыла на лице Кайзы: ваши личные стрессы меня не касаются... читалось так.

— Ладно... скоро приеду! Что привезти?

— Подожди... — после долгой паузы произнесла дочь как-то глухо. — Звонил твой отец...

Так. Прекрасно. И что там еще?

— Лиза погибла.

— Погибла... как?!

— Попала под машину!

О, господи! Батина жена... после операции глаза с левой стороны ничего не видела... наверно, оттуда и налетела смерть!

— Просил тебя срочно приехать...

— Ну ясно... — (Да — это я удачно позвонил!) — Держитесь... скоро приеду!

Повесил трубку... А с чем я приеду — они ведь ждут хотя бы еды! Повернулся к Кайзе. Она встретила меня стоической улыбкой.

— Вы знаете... моему мужу... как это сказать?.. десять дней назад делали операцию... как это сказать? Открывали?.. отворяли голову... это очень дорого...

— ...Ясно... всего вам доброго... До встречи!

Я двинулся к выходу. На лестнице, пока я был дома, кто-то нассал, несмотря на запор на парадной двери, который я так упорно тут устанавливал! Все почему-то были против! Полное отчаяние!

Но видно, что наведался интеллигентнейший человек: культурно нассано, в форме Италии!

Победа разума над мертвой техникой.

Я вышел из-под темной арки на улицу — и буквально ослеп, зажмурился от яркого света, горячие слезы заструились по щекам.

Ну? Куда податься? С какого несчастья начать? Глядишь, тут гурманом сделаешься!.. Начнем, думаю, с самого горького...

Поглядел на свое отражение в витрине шикарного магазина “Мон Пари”, сравнил себя с манекеном на витрине. Нет — он пошикарнее одет, хотя вряд ли у него больше заслуг перед отечественной словесностью. Одеваюсь нынче исключительно на Сенной, из одежной горы, называемой “Одежда на вес”. Купил недавно двести граммов штанов. Донашиватель!

Ну, поехали — дела предстоят трудные. Денег, правда, нет — придется исключительно на самообладании!

— ...Лучший писатель современной России... Василий Слепынин! — кричали в электричке.

Что приятно — на Сиверском направлении — уже другой!

...Медленно пятясь, к бетонной площадке перед Институтом селекции подъезжал крытый брезентом грузовичок “газель” — с самым страшным грузом.

Сотрудники торопливо установили прямоугольником стулья — и “груз” выплыл из тьмы.

Когда отец ушел из семьи и переехал сюда, я, помню, сильно переживал. Теперь “причина” того события лежала в этом продолговатом ящике, который с подчеркнутой тщательностью сотрудники устанавливали на стулья...

Родственница в черной косынке, как видно, имеющая опыт в этих делах, показала жестом: снимите крышку. И все увидели... нет — покойные мало похожи на тех, кто жил.

Директор института открыл панихиду. Из его речи выходило, что покойная (великий селекционер!) накормила своими сортами картофеля всю Россию, так же как муж покойной (мой отец) накормил всю Россию черным хлебом (поклон в его сторону).

Родственница поправила упавшую набок голову мачехи, и — все вздрогнули: голова подвинулась удивительно легко, словно не имела тяжести.

Вышел батя, абсолютно как бы спрятавшийся в черном костюме, глубокой шляпе, темных очках, и глухим, размеренным голосом произнес доклад о заслугах покойной — примерно как на ученом совете.

Дальше образовалась очередь желающих выступить — у них все выходило замечательно; непонятно было, откуда могли взяться страдания и переживания покойной, связанные с институтом.

Отец, неподвижно застывший у ее изголовья, вдруг поднял руку и согнул пальцы... Подзывает меня?

— Закругляй это дело. Через пять минут — отпевание в церкви!

Спасибо за доверие — дело нелегкое, но нам не привыкать!

Я вышел к изголовью, плечом отодвинул какого-то седенького академика, уже шевелившего губами, но не начавшего говорить, и зычно произнес:

— От имени родственников покойной благодарю всех за участие в этой скорбной церемонии и приглашаю на отпевание, которое состоится через пять минут в местной церкви!

И сделал правой рукою плавный жест.

Свет косо падал через церковное окно. Дым из кадила плыл, медленно изгибаясь. Пение оборвалось. Батюшка с громким шорохом свернул трубочкой бумажку с молитвой и вставил ее в сложенные руки покойной. “Путевка в смерть”.

Разлили по рюмкам. Объявили минуту молчания. Тишина тянулась долго и вдруг прервалась коротким бульканьем: кто-то пересмотрел свои возможности и подлил еще.

...Все тебе надо замечать.

В следующей электричке, несущейся уже по петергофской линии, я чувствовал себя довольно уверенно: окреп на похоронах. И даже, расслабившись, отдохнул немного: только на транспорте и получается — отдыхать. Тем более никакого “лучшего писателя современной России” тут не продавали.

— Ну что у вас? Простейшую проблему не можете решить? — Я с ходу набросился на жену и дочь (нападение — лучшая зашита). Но, кажется, переборщил — и так у них дрожат руки и губы.

— Каждую ночь раза по три неотложка приезжает. Делают ей укол, она оживает — и снова мебель двигает! — Жена крохотным кулачкам утирала слезы.

— Бабушка! Валера приехал! — рявкнула дочь.

Но бабушка, не обращая на меня ни малейшего внимания, сидела за столом и, улыбаясь, рассказывала о каком-то Михаиле Ивановиче — неизвестно кому, — который “повел себя некультурно”... видимо, еще до войны?

— Сказали, что больше не приедут! Говорят — сами с ней разбирайтесь! — всхлипывая, проговорила жена.

— ...какие-то вы странные! — прорезался кокетливый голос тещи.

— Ладно! Я сейчас! — Я выскочил на улицу и сразу почувствовал облегчение, почти счастье — лишь бы оттуда уйти! А они уже там вторую неделю — и не могут выйти: тут же будет забаррикадирована дверь.

Через фортку до меня донеслось дребезжание тяжелой мебели и срывающийся крик дочери:

— Прекрати!

...Надо идти.

Жизнерадостно улыбаясь, я заглянул в кабинет:

— Разрешите?

— Прием окончен! — прохрипела усталая красавица.

— Я лишь на минутку! — Очаровательно перед нею уселся.

Уж я умею делать такие дела!

— Я по поводу Костровой...

— Я уже говорила... вашим: госпитализация этой больной нецелесообразна. И еще: если бы ваши жена и дочь разговаривали нормально!

— Вы что, не видели: они же там погибают!

— Это их проблемы!

— И после этого вы называете себя доктором! — Задрожав от ярости, выскочил.

Идиот! Называется — “все устроил”!

Спокойно! Перейдя заросший травой дворик, я уселся передохнуть на ступеньках морга — больше, к сожалению, негде: чем плохое место? Зимой забирали тут тестя. Второй морг за сегодня. Сравнительный анализ моргов: нет — этот красивше, стариннее! Поднялся со ступенек... Вперед!

— Все! — шепнул я жене. — Договорился. Сейчас ее увезут!

— Как? Прямо сейчас? — Подбородок ее снова затрясся.

— А когда?.. Никогда?!

— Молодец папа!

Хоть кто-то ценит!

— Пойдем... скажем ей!

— Нет! — Жена отчаянно замотала головой. — Пусть лучше так... неожиданно.

Мы вошли в комнату. Теща оживленно рассказывала кому-то о своей жизни в Париже (хотя никогда там не была).

Мы, в основном, слушали другое: шум машин за окном. Задребезжали стекла — мы кинулись к окну...

Нет! Другое... Хлебный фургон.

Мы снова сидели молча, слушая ее плавную речь.

Снова задрожали стекла...

То! Белый пикап с крестом.

— Доченька! — вдруг жалобно проговорила теща. — Ты не сделаешь мне чайку?

Жена с отчаянием глянула на меня. Я кивнул. Она ушла на кухню — и раздалось мирное, успокоительное сипение крана.

И тут же брякнул звонок. Я пошел к двери.

— Почему так долго не открываете? — рявкнул санитар.

— Извините! Вы видите — трудно пробраться! — Я показал на загромоздившую прихожую мебель.

— Вы что — переезжаете?

— Да нет... это все она.

Прости меня, господи! Но — единственная просьба: пусть судят меня те, кому так же тяжело!

Санитаров было двое: один хороший — вдумчивый интеллигент в очках, второй — нехороший, пьяный и небритый. Вдумчивый сразу же подошел к теще:

— Скажите: вы хотите ехать в больницу?

— В больницу? С какой стати? Вы что — ненормальный? — проговорила она надменно.

Вдумчивый резко повернулся и стал уходить.

— Извините... как же? — Я растерянно преградил ему путь.

— Без согласия больной мы не можем ее госпитализировать! — взволнованно произнес “хороший”. — Теперь это делается лишь с их согласия!

Благородно...

К счастью, он стал накручивать диск — и, к счастью, там все время было занято.

Я кинулся к “нехорошему”:

— Помогите... А то мы все погибнем тут!

— Вы что ж.... не понимаете? — Он добродушно улыбнулся черными зубами. — Надо ж немножко дать!

— Нету! Обокрали в электричке вчера!

— Обокрали? Идиот! — как всегда вовремя встряла жена.

— Молчи... дура! — Отчаяние, которому раньше некогда было выплеснуться, выплеснулось сейчас. И пригодилось — не зря берег!

“Нехороший” смотрел на нас. Мгновение это, кажется, длилось целый век.

“Нехороший” подошел к “хорошему”, надавил на телефонный рычаг.

— Ладно, Алексеич! Берем!.. Одевайте больную!

Надо уметь что-то делать хотя бы из отчаяния, если не из чего больше делать! — подумал я.

— Так... А где белье ее? Где платье? Что — нельзя было приготовить заранее?

Мы подло заметались по комнате. Господи, прости нас!

В черном костюме, белом платке на голове теща вдруг показалась такой же красавицей, какой была когда-то...

Мы смотрели в окно — как ее, статную, красивую, ведут к пикапу. Единственное спасение в такой жизни — вставить в глаз уменьшительное стекло... А об увеличительном пусть говорит тот, кто горя не видал!

Под хлещущим проливным дождем мы бежали в полной тьме от станции к даче, ввалились на террасу — и тут же ворвалось какое-то существо, вобравшее в себя, кажется, все струи, — и оно еще радостно прыгало на нас! Пес весело бил лапами нам по плечам, оставляя глиняные отпечатки, страстно дышал, лез целоваться. Запахло псиной, повалил пар.

— Все, все! Успокойся! Мы здесь!

Придя наконец в горизонтальное положение, радостно затряс шкурой — и если бы мы не были насквозь мокрые, то полностью вымокли бы сейчас.

— Ну все! Прекрати! Спим!

Он послушно улегся на полу рядом...

Среди ночи он вдруг вскинул уши... Медленный скрип замка... и страшный грохот — задребезжали все стекла террасы, словно от близкого грома. Мы выскочили в прихожую. Пес пытался лаять, но от волнения звонкий его голос куда-то делся, и он лишь виновато чихал. В прихожей медленно поднимался с колен какой-то Голем — гигантский глиняный человек, в нем тускло отражались вспышки молний... Кого-то он дико напоминал.

— Боб?.. Откуда ты?

Голем наконец гордо распрямился.

— Голубую глину искал... Только на голубой глине камин буду класть! — проговорил Боб и снова рухнул.

СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ

Я проснулся на косо освещенной красным солнцем террасе, поглядел на сладко спящих жену и дочь. Они здесь, в тишине и покое! Может ли быть более отрадная картина?

Не хватает, опять же, одного только члена семьи: вчера страстно клялся в любви, визжал и катался вверх брюхом, требуя ласк, — но чуть рассвело — все же не удержался: встал вертикально, надавил лапами на дверь (зная его подлую натуру, я уже и не запирал ее на крючок), с тихим скрипом отворил — и, подняв трубой хвост с белой кисточкой, радостно умчался. Мол, если все так отлично, то почему бы и не погулять?

Я вышел на крыльцо. Капли, оставшиеся от вчерашнего ливня, свисали с веток, наливаясь желтым.

Ага! Явился, не запылился! Сияя очами, высокими длинными прыжками из цветов, поднимающихся над лугом, белая, серебряная грива сдувается бегом набок. Стоп! Выскочил из травы на тропинку и, увидев меня, изумленно застыл, как на картине, — анфас, но чуть боком... любит себя показать: тонкая гордо поднятая морда, серебристо-белая на конце, огромные, черные, насмешливые очи, стройные ноги в белых “носочках” — и главное, ярко-рыжая богатая шуба, так очистившаяся здесь на воздухе, сверкающая, как медная проволока... Красавец, красавец!

— Ладно уж! Заходи!

Радостно тявкнув, прыжком подлетел к воротам, прогнувшись, как молодой, шнурком проделся под воротами — и замедленными прыжками, сияя шубой, чуть снесенной вбок, бегом полетел к крыльцу.

— Заходи уж! — открыл дверь. — Господи, мокрый-то!

Я вспахал пятерней его шерсть — резко запахло псиной, и поднялся целый рой каких-то полупрозрачных точек... и на кисти у меня вдруг вздулся белый волдырь.

Комары! Ты еще и авианосец комаров! Будто они сами летать не умеют: вон обсели весь потолок... Уйди! Отпихнул его — но он и это принял как ласку, стал прыгать, класть лапы на плечи, приблизив свой черный блестящий нос к моему рту, страстно вдыхал.

— Ну — что тебе? А! Не ел я, честно, ничего! Ей-богу — не ел!

Повернувшись, случайно задел тихо брякнувшую его “уздечку” на гвозде — что вызвало новый всплеск эмоций: радостно визжа, подобострастно заглядывая снизу в глаза, забегал по половицам туда-сюда... Ну? Идем? Ну когда же? С отчаяньем гулко грохнулся на пол, словно мешок костей.

— Что, не нагулялся еще? — спросил я.

Снова прыжок на грудь.

— Ну ладно уж! — снял с гвоздя поводок с ошейником.

Полное ликование, прыжки, вой!

— Ну все, успокойся... Сидеть! Дай хоть ошейник напялить.

Уселся, как воспитанный пес, дал натянуть ошейник. Удивительное творение! Кроме круглосуточного шлянья по местным красавицам требует еще и обязательной чинной прогулки с хозяином, как преданный, благонравный пес. И в этом нельзя его винить — ведь есть же у него хозяин! И он об этом помнит. Хотя и не всегда.

— Красавец! Какой красавец! — неслось изо всех калиток, к сожалению, не про меня.

Пес шел чинно, смиренно, стараясь ступать нога в ногу со мной, терпеливо за эти полчаса искупая все свои прошлые — и будущие — грехи. Грехи, конечно, были — но то все были грехи любви.

Бывало, крался за мной по дороге, в тени кустов, до самой станции, где машины, воры, бандиты и где породистому благородному псу делать нечего. Хитрость его, эти прятки почти на виду были так трогательны (может, специально так делал?), что не было никаких сил его разоблачить. Но вот уже шла криминальная действительность: рынок, гортанные голоса, продавцы шапок, сделанных явно из собачек. Я резко поворачивался:

— Ты здесь? Я сказал тебе — немедленно домой!

Он застывал, словно пораженный громом... Так вроде прятался, а все равно — разоблачен.

Опустив голову книзу, поджав хвост, он горестно уходил по дороге к дому... и снова крался вдоль лопухов!

— Ну, ты получишь у меня!

Это уже на базарной площади... виновато спрятался за ларек.

И когда, весь уже поглощенный предстоящими тягостными делами, идешь по платформе — он вдруг радостно вылетает тебе навстречу, развеваясь как знамя, и на всякий случай застывает неподалеку, поедая тебя счастливым взглядом, широко размахивая пушистым хвостом: мол, вот как я тебя люблю — не могу расстаться!

— Красавец! Какой красавец! — Хмурые люди начинали улыбаться, обтекая его.

— Ну, молодец, молодец! Доволен?.. Иди!

Иногда видел его еще и из электрички — он выскакивал из чистого соснового леса, пробегая его наискосок, снова к железнодорожной линии... не всегда, правда, успевая — но я, выехав из-за поворота, глядел в ту сторону всегда: выскочит ли? Замечал, городские дела лучше шли после этого... Грех ли это?

Но сейчас он чинно вышагивал рядом стройными ногами в белых носках, собирая со всех сторон комплименты, сосредоточенно искупая примерным поведением бывшие (будущие) грехи. Знал бы он, что наказание будет гораздо тяжелей!

Еще выходя через калитку, я жадно, почти как Тавочка, всосал запахи: ага! пахнет гнилью и слегка уже — грибами! так! Я снял с частокола целлофановый мешок, наполовину налитый дождем, с темнеющим в середине ржавым ножом... вдруг что попадется? “Грибники ходят с ножами”! Название моего следующего произведения... пока, правда, не знаю, о чем.

И только мы вошли в лес, я стал жадно внюхиваться, как пес: откуда веет?

Но перед Тавочкой, конечно, открылась картина побогаче. Он страстно куда-то меня тянул — и вдруг остановился, застыл, с ходу ударившись о какой-то запах. Потом жалобно заскулил: ну?.. пустишь?

— Ладно! Беги! — Я отстегнул его, и он исчез, как молния, хруст веток недолго был слышен! И снова стал нарастать: кругами носится! Вот выскочил, встрепанный, сгоряча даже не признав, злобно облаял — меня, хозяина! — и тут же, поняв свою ужасную ошибку, мгновенно начал лаять куда-то вдаль, показывая, что никакой ошибки и не было — он сразу облаивал того, дальнего, но коварного врага.

— Ну, молодец... молодец! Беги!

И он унесся. Надеюсь, не навсегда? Надеюсь, эту, официальную, прогулку он не захочет испортить?

Уж лучше бы он ее испортил! Но кто же знал?

Пес продемонстрировал свою преданность... и на этом погиб!

Гулял бы безоглядно — и был бы жив. Явился показать свою любовь — и погиб!

Но, может, оно и лучше — погибнуть именно так?

Принюхиваясь так же страстно, как Тави, я сполз в осклизлый, гнилой, душистый овраг. Где-то здесь что-то есть! — я жадно озирался в овражной мгле. Видимо — на самом дне, в гнилом буреломе.

Я поднял хрустнувший на весу гнилой ствол, ржавый изнутри. Ага! Открылась целая банда желтых опят, сросшихся пятками. Дрожащей рукой я вытащил из целлофанового мешка ржавый нож, срезал понизу это сокровище, опустил в мешок. Так! Я пошел дальше во мглу оврага, поскальзываясь, сохраняя равновесие. Но дальше ничего больше не было, только комары, казавшиеся белесыми в этой мгле... притом почти бесшумные... лишь результаты — белые желваки — вздувались на руках. Поскольку “сокровище” было выбросить невозможно, я с ненавистью плевал на руки, чесал волдыри ножом... Ну все! Счастье кончилась — надо выбираться!

Плоские желтые свинухи, как летающие тарелки, шли на штурм муравьиной пирамиды, та отплевывалась какой-то белой пушистой гнилью: первые свинухи уже погибли.

Я выбрался на край леса, как раз к свалке... Какие богатства раньше выкидывали — почти целые холодильники, всего с одной отсутствующей ножкой столы.

Ну что — мой юный друг бросил меня?.. я огляделся. Уж лучше бы бросил! Но кто же знал! Я тихо свистнул — и Тави ярко-рыжим костром вылетел из зарослей, страстно дыша, заглядывая в глаза: я ничего! Я только на минутку!

— Ну, ты... притвора!.. Ладно, пошли!

Он пристроился рядом — и мы, являя образец благочиния, пошли по улице.

Мы шли мимо Пашиной калитки: из распахнутой дверки его броневичка неслась песенка про “несчастного Коляна”.

С крыльца к нам спустился важный Боб, чистый флигель-адъютант, не хватает лишь аксельбантов!

— Зайди! Паша там кое-что надыбал для тебя!

До чего ж не хочется — но вдруг действительно? Денег нет ни копейки, а скоро проснутся — ежели уже не проснулись — жена и дочь. Что я им предложу? Господи, когда мы только усвоим: не будет от них помощи, только беды!

— Пса не бери!

— Почему... боится? — идиотски торжествовал я.

Я чуть приоткрыл калитку, и нетерпеливый, жаждущий разнюхать что-нибудь новое Тави просунул рядом с моим коленом шелковистую башку и затем уже проструился весь.

Я поднялся на крыльцо и приоткрыл дверь. Пардон, момент интима: пышная блондинка прильнула к Паше, он лениво гладил ее по заду радиотелефоном.

В этот момент что-то пихнуло меня сзади под коленки, и я стал заваливаться с крыльца назад, потом на какое-то время все исчезло — видно, стукнулся головой о кирпичи, воткнутые острым кончиком вверх по краю клумбы.

Очнулся я от наползающего ужаса: по мне, от живота к горлу, передвигалось на хиленьких ножках мерзкое существо — Пашина “тряпичная игрушка”, с непропорционально большой головой, тусклыми сонными глазками, но довольно страшной — особенно в упор! — зубастой пастью. Белесое существо с розоватым, почти голым тельцем, с черной пиратской косынкой возле уха. Глазки были настолько тусклые, скучные, что было ясно: вопьется мгновенно, на лай, прыжки, рычанья, как это бывает у простых псов, времени и сил тратить не станет! Загораживаясь, я поднял ладошку.

Вдруг ярко-рыжее пламя налетело сбоку — я увидел рядом с лицом черную, подергивающуюся Тавочкину губу, обнажившую клык... на горле у него что-то висело, похожее на мешочек с мукой.

Господи! Этот успел-таки впиться! Яростный ком покатился по клумбе, только и виден был один Тави, прыгающий, яростно рычащий. Ясно было, что он побеждает: кто еще-то? Того даже и не видать!

Но прыжки все замедлялись, становились тяжелей — и вдруг Тавочка остановился прямо передо мной, опустив башку, — “кулек” продолжал свисать с его горла. И тут я вдруг заметил, что “кулек” не спеша, деловито перехватил зубами поглубже. Тави засипел, задыхаясь. По булыжной морде “кулька” заструилась темная кровь... явно — не его. Он лишь перехватывал поглубже. Господи — кто же так дерется: где рыцарский разгон, роковой романс, исполняемый с легким рычанием, красота боя? Все! Ушли эти красоты, никому они больше не требуются — важен лишь результат, пусть абсолютно некрасивый, — кому это нынче нужно? Молча задушит — и все! Я выхватил из кулька ножик, полоснул по белесой шее: рядом с ошейником проступила кровь.

Тавочка, размахивая шеей, сумел наконец отбросить врага. Тот поднялся на своя рахитичные ножки и, жалобно поскуливая, стал карабкаться на крыльцо: каждая ступенька давалась ему с трудом.

Господи, ну и уродина! Неужто пришел их век?!

Тавочка лежал вытянувшись, горлом в пыли. Я подсунул ладони под косматое брюхо, с трудом поднял его, поставил на ноги... Слава богу — стоит! Глядишь — все еще и обойдется?

— Получил? — сказал ему я. — Ну, молодец, молодец! — Он стоял безучастно, опустив голову. — Молодец! Спас хозяина!

Он стал медленно падать набок.

Я схватил его под мышку, как волосатый портфель, и помчался к дому. Он свисал абсолютно безжизненно, лапы болтались.

Я открыл дверь на террасу, поставил пса на лапы... Стоит, слава богу! Вышла румяная, счастливая, наконец-то выспавшаяся жена.

— Ну, как погуляли? — улыбалась она.

Пес вдруг гулко закашлялся, и розовая пена пошла из пасти.

— О! — отшатываясь, закричала жена.

Вышла дочь — и сразу все оценила:

— Надо быстро делать укол — пошла в аптеку! Ни в коем случае не давайте ему пить!

Жена, семеня рядом с ней, что-то лопотала, совала деньги.

— Уйди, мама! — басом рявкнула дочь.

Стукнула калитка.

Мы вернулись на террасу — Тави лежал вытянувшись, с открытыми глазами, но абсолютно неподвижно... Куда он сейчас глядел?

“Волшебная дверка” в стене открылась, и вошел Боб. Что-то часто в последние дни открывается эта дверка! Только вот счастья нет.

— Слушай! Все с кабысдохом своим возишься? Паша ждать не любит!

Я посмотрел на него. Ну что такое?! Наверное, несчастья не были бы такими ужасными, если бы к ним не примешивалась еще и чушь!

— Что ему от меня надо?

— То твои дела!

Господи! За мои же двести долларов, украденные Пашиными же коллегами, он решил меня же замучить до смерти!

— Ты дала Насте... какие-нибудь деньги на лекарства?

— Откуда? — оскорбленно проговорила жена.

— А что ты ей там совала?

— У меня есть вот... четыреста рублей!

Я посмотрел на неумолимого Боба.

— Ладно! Иду!

И, кинув последний взгляд на неподвижного Тавочку, ушел за Бобом. Как легко и приятно уйти — в нелепой надежде, что ты вернешься, а уже что-то улучшилось почему-то!

— Ну что?

Паша чистил ботинки. Из соседней комнатки вышел поглядеть на обидчика Пашин пес, с забинтованной, как у ребенка, шеей.

— Есть тут некоторые наколки! Едем!

Да, молодец я: за какие-то двести долларов получил дивное право — то и дело кататься на его машине!

— Слушай — ты достал уже меня с твоими двумя сотнями баксов! — проговорил Паша, когда мы выехали на улицу.

Похоже, что в этой истории удовольствия не получает никто.

Мы ездили целый день по окрестностям — с некоторыми Паша предварительно договаривался по телефону, к некоторым подваливал резко. Многое удивляло — например, с беззубым и оборванным, что сидел, выставив вперед рваные опорки, на поребрике вокзального сквера, разговаривал почтительно и долго. И наоборот: с суперменом, одетым в шлафрок с райскими птицами, впустившим нас в свой кирпичный замок, построенный в стиле тюрьмы “Кресты”, лишь после долгих переговоров с помощью техники, Паша говорил резко и грубо... Их не поймешь... но, оказывается, тут немалая их “прослойка”!

После очередного неудачного визита я внутренне сжимался: неужто — все? Возвращаемся на дачу? Что там произошло за эти часы? Навряд ли что-то хорошее! Однако ужас мой в очередной раз рассеивался — Паша, тыкая пальчиком, набирал следующий номер:

— Тема есть!

Оказывается, совсем рядом существует целое поселении кавказских беженцев — за болотом, в полусгнивших дачах какого-то бывшего промышленного гиганта.

Тема есть... но содержания — нету. Очередной “конфидент”, к которому мы являлись, пристально меня разглядывал и отрицательно качал головой: “Нет, у этого не брал! Такой мелочевкой не занимаемся!”

— Слушай, кого ж ты там надыбал? — шутил Паша. — Все у тебя не как у людей!

В общем, он был доволен, авторитет его подтвердился, видимо, отблеск его славы упал и на меня... в следующий раз точно уже ни у кого не поднимется на меня рука!.. разве что у “гастролера”. Но это уже не так обидно — главное, чтобы не пострадать от своих!

Тавочка вроде бы дремал — неподвижный, но веки вздрагивали: от мыслей... или от снов?

— Нет, не спит — просто закрыл глаза, — вздохнула жена.

На столике уже теснился целый арсенал: батареи ампул в бумажных патронташах, бутылочки, в кастрюльке — разобранные шприцы.

— Молодец! А где вообще она?

— В город поехала... там обещали ей... какое-то американское лекарство. Наши абсолютно не действуют! — Жена всхлипнула.

— Прекрати! Одни несчастья от тебя!

— Да? Это я с ним гуляла, когда загрызли его? Я?

— Слушай! Прекрати, а то схлопочешь!

— Ну давай! Бей! — Она отважно выставилась вперед.

Пес, абсолютно не реагирующий на наши баталии — даже жилочка не пошевелилась, вдруг резко поднял уши, когда гулко хлопнула калитка. Дочку ждет — на нее только надеется... нас уже раскусил. Обидно, когда даже пес понимает твою несостоятельность и легковесность!

— Когда она уехала?

— А тебе-то какое дело?

Да — если в обычной жизни мы еще как-то держимся, то горе мгновенно размазывает нас!

“И средь людей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он”.

— ...Может, пойдем встретим ее? — пробормотал я. — Тавочка вроде успокоился...

Но тут Тавочка поднял уши, а потом даже и морду: на террасу входила дочь с медицинскими пакетами — и сразу пошла работа. Пес уронил голову с протяжным вздохом — то ли надежды, то ли отчаяния: мол, поздно все это!

— Ты, как всегда, бестолкова: я же сказала — шприцы в воде не оставлять! Ты сможешь сделать укол?

Это она уже ко мне!

— Я?

— А кто же еще? Вот смотри. Берешь... соединяешь иглу и помпу... держишь так... попробуй!

Я попробовал.

— Нет, не так! Ну, ничего — у тебя получится! Мне, к сожалению, надо срочно уезжать!

— Куда это?

— Неважно! — твердо ответила дочь. Считает, похоже, что стала главнее всех? Ну ладно, пока что не будем нагнетать!

— Дальше, — кротко проговорил я.

— Пускаем из шприца фонтанчик... Вот так — чтобы не оказалось в нем пузырьков. Окажется хоть один пузырек воздуха в уколе — быстрая смерть.

— О господи!

— Так! Теперь хватаешь кусок его мяса!

Она ухватила часть его бока — и даже слегка перекрутила.

— Втыкаешь... резко, ударом! И плавно выжимаешь. Ну, понял? Теперь надо еще вколоть глюкозу — это вещь неопасная. Сможешь?

— Нет. Сделай уж ты! Хорошо?

— Я думала, ты сильнее.

— Я и есть сильней... но — в другом!

— Ладно! — Дочь снова поднесла шприц к псу — тот лишь протяжно вздохнул — страдая, но подчиняясь ей, надеясь теперь лишь на нее!

— Молодец, доченька! — сладко проговорила мать, я тоже умильно улыбался: любые гримасы, любые речи — лишь бы не делать чего конкретного самому! Нет чтобы спросить строгим родительским голосом: а откуда ты, дочка, вроде бы увлекающаяся переводами, умеешь так удачно делать уколы? Потом, как-нибудь потом... а сейчас — пусть делает!

— Молодец, доченька! — снова веселея (опять не надо делать ничего трудного), проговорила жена.

— Вот так вот! — Дочь выдавила из шприца глюкозу, снова ухватила кусок мяса, потрепала его, помассировала. Пес закряхтел — то ли от боли, то ли от счастья.

— Ну... сейчас я приготовлю ужин! Молодцы! — Жена радостно упорхнула на кухню.

Постояв над успокоившимся вроде Тавочкой, мы тоже пошли туда. Отнюдь не самая комфортабельная кухня — Боб оставил лишь две скрещенные половицы над бездною гаража, — но и в такой кухне, оказывается, можно расслабиться, быть счастливыми. Жена подала нам сардельки — как бы из кипятка, но сохранившие внутри себя слой льда. Потом дочь абсолютно свободно закурила — мы не сказали ни слова: ее сила!

Она же, докурив, размазала окурок по блюдечку и пошла к нашему Тавочке. Я — чего никогда раньше не делал! — как бы помогал собирать посуду.

— Ой! — послышался дочкин крик. Мы кинулись туда.

— Ой! А где же пес? — удивилась жена.

— Ушел, — хмуро пробормотала дочь.

— Но это, наверное, хорошо! — весело проговорила жена.

Веселье, оказывается, не всегда бывает самой подходящей субстанцией.

— Снова, наверное, носится со своими красавицами! — взбадривала нас жена, но взбадриваться почему-то не хотелось.

Мы сидели на высоком крыльце, отмахиваясь от туч комаров. Тучи! Тучи! Налетели буквально за день! В августе вроде бы их быть не должно? Много чего быть не должно!

По тропке вдоль ограды маленький лысый человек тащил упирающуюся козу на веревке... говорят, бывший знаменитый профессор... не коза, разумеется, а человек.

— Это не ваш пес там лежит?

— ...Где?

— Там, на болоте.

— Живой? — хрипло спросила дочь.

— Да не очень, — деликатно ответил профессор.

Тут и дочь всхлипнула.

— Ладно! — Я поднялся. Хватит прикидываться дебилом — пришел твой час. — Сидите! Я пойду один! Все!

Тропка в болото уходила прямо от калитки. Я шел — все выше вставали камыши, под ногами смачно чавкало... нигде никакого пса! Специально, что ли, прячется? Не любит уже нас? Или ему — уже не до нас?

Был один способ увидеть его через мгновение — где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Способ этот, как и многое гениальное, был рожден бедой, предчувствием смерти. В прошлом году, когда еще у нас бывали бурные застолья, я вдруг подавился костью леща. Хрипя и кашляя, а потом уже — громко сипя, я пытался сделать горлом невозможное — протолкнуть кость... глухо, не поступает воздух. Мысль: через сколько секунд — затмение, смерть? Через минуту? Уже какие-то прозрачные колеса катились перед глазами — видения из другого мира? В последнем отчаянном броске я выкинул себя на край луга — и страшный, нечеловеческий сип (гибнущего динозавра?) вырвался из глотки. Вроде не такой уж он был и громкий — вопли встревоженных друзей вроде бы забивали его начисто, — но Тави услышал. Стоя на краю луга — почему-то на коленях, — я вдруг увидал, как из леса выскакивает и мчится через луг с высоченной травой мой огненный ангел — стараясь как можно выше выпрыгнуть, чтобы заранее понять — что же там случилось?

Развеваясь как знамя, он подлетел ко мне — я обнял его пахучую гриву — и одновременно проскочила кость!

— Молодец! Молодец! Спас меня! — Левой рукой я гладил шелковистую морду, торопливо вынюхивающую, что же здесь произошло, другою рукою вытирал с лица слезы и пот.

После этого, если он был нужен позарез, я научился повторять этот сип — к счастью, без кости в горле. Так было в прошлом году, когда машина была уже загружена, а он не являлся. Я вышел на луг и издал свой предсмертный вопль — и тут же он вылетел из леса!

Несколько раз после этого мы выигрывали у гостей, споря, что пес, не появляющийся сутки, будет тут через полторы минуты!.. жена тоже научилась имитировать этот крик.

Но сейчас — даже этот крик сможет ли вырвать Тави оттуда, где он находится?!

Ох!.. вот он! Совсем в болоте, в булькающей жиже, в высоких камышах. Он лежал, вытянув шелковые лапы и положив на них голову.

Услышав чавканье моих шагов, посмотрел снизу.

О боже! Раньше, бывало, он на бегу с досадой останавливался и сбивал лапой комаров с чудной своей морды. Сейчас он и лапу поднять не мог. Глаза его стали крохотными, были залеплены гноем и комарами. Взял его длинную голову в руку, комаров всех передавил, вычистил глаза пальцем.

— Ну что, любимый?

Он жалобно заморгал.

— Ну? Чего ты тут разлегся? Пойдем домой?

Он смотрел, моргая все чаше. А взгляд его умолял: “А можно, я здесь останусь? Умру, исчезну бесследно?”

— Встать! — заорал я.

Он, качаясь, встал на ноги, превратившиеся в спички. Грудь, ставшая вдруг листом фанеры, вздымалась тяжело. Господи! Мгновенно исхудал!

— Ну, молодец! Пошли. — Я вернулся, почесал опущенную его башку за ухом и не оборачиваясь пошел.

Через минуту, не выдержав, обернулся. Пес, голова у земли, бока вздымаются, покачиваясь, шел за мной.

— Давай! Молодец! Иди, иди... Сейчас — мы поспим все вместе — и утром все будет хорошо!

Через минуту, снова оборотясь, я не увидел его на тропке. Где же? Ах вот! Он почему-то вошел в воронку с темно-ржавой водой, лакал вонючую воду, одновременно увязая все глубже — пузыри, лопоча, уже смыкались у него над загривком, — но это, видимо, не волновало уже его.

Так, вспомнил я. Кто же мне рассказывал это? — если пес уже лакает грязную воду — значит, все: точно помрет.

— Фу! — Я выдернул его из жижи и, взяв под мышку — запросто уже помещался — и какой легкий стал! — вынес из болота на улицу, опустил его на лапы. — Иди!

Он постоял, потом зигзагами, головою почти по пыли, пошел. Вся улица, обмерев, смотрела из-за калиток.

У калитки Паши он вдруг остановился, постоял и, приподняв чуть-чуть голову, тихо зарычал. Помнит своего врага! Молодец!

— Пошли!

Он, шатаясь из стороны в сторону, обогнул дом. Я торопливо размотал проволоку, распахнул ворота. Да — под воротами он уже не пролезет... а как пролезал! Я поднял лицо вверх: самый лучший способ удержать слезы.

Тави подошел к крыльцу и остановился перед ступеньками. Головой — зашевелились жилы — он дал лапе приказ: подняться! — и вместо этого упал набок.

Я взял его под мышку и вошел с ним на крыльцо. Жена и дочь сидели молча: они видели через стекла наш путь. Пес лежал на полу — и вдруг вскочил, в каком-то последнем ужасе. Он сильно дернулся несколько раз, от хвоста до морды, и его стало сильно рвать.

Мы сидели на стульях вокруг него, время от времени отворачиваясь, утирая слезы.

Он снова гулко свалился. Жена зарыдала.

— Чем вопить, взяла бы лучше швабру, вытерла бы блевотину! — заорал я.

— Сам вытирай! — рыдала жена.

Дочь молча принесла швабру, вытерла перед его носом. Чудесный пес, он даже изобразил — правда, только мышцами головы, — что сейчас поднимется, чтобы можно было убрать как следует!

— Лежи, лежи!

Он со вздохом облегчения уронил голову... Последнее счастье!

— Олимпийка! — глядя на него, проговорила дочь.

— Какая олимпийка! Пес его искусал! — закричала жена.

— Олимпийка... в детстве у него была. Кстати, я тоже тогда колола... в восемь лет! С тех пор антибиотики на него не действуют.

Пес задергался и, словно плывя на боку, загреб зачем-то под стол, там он задергался мелко-мелко, потом переплелся лапами с ножками стола, словно обнимая их — в какой-то последней надежде? — и затих.

— Ну, все! — дочь поднялась. — Надо быстро достать его, пока теплый, закоченеет — будет не вытащить!

Мы стыдливо молчали. Она подняла его.

— Простыню дай! — скомандовала она матери, и та послушно принесла.

Мы завернули Тавочку, ставшего таким легким, в простыню. Дочь перекинула его за спину, и мы спустились во двор. Дочь оглядела эту “вечную стройку капитализма”, показала подбородком:

— Вон... лопату у ограды возьми. И вон ту палку с перекладиной!

— Палку-то зачем?

— Воткнем рядом с могилой. Букву “Т”!

— Зачем букву-то?

— “Т”! Тавочка.

— Ах да... Ну — ты голова!

Дочь кивнула.

Похоже, я потерял пса, но зато нашел дочь.

— В сухое место несем.

Мы пронесли наш груз в белой простыне мимо Пашиной калитки, он курил на крыльце, но никак не прореагировал. Дочь повернула в лес. Правильная идея: похоронить рядом с полем боя!

Уже в сумерках мы вышли из леса на улицу. Паши не было. А почему он, собственно, должен быть?

Жена сидела на стуле посреди опустевшей террасы и, увидев нас, снова зарыдала.

— Хватит тебе вопить! — сорвался я. — Возьми хотя бы тряпку, вытри эту жуткую грязь!

Жена убежала, вернувшись с огромной разлохмаченной тряпкой, и, размахивая ею в тоненьких ручонках, завопила (наконец-то и она могла превратить хоть во что-то свою скорбь):

— Убирать, да? Убирать, да? Хорошо, я вытру все!

Я пригляделся к полу. Весь он был заляпан отпечатками его лап — пять круглых подушечек на каждой!

— Это — тоже стирать? — она указала на узкий черный след на двери, где он просовывал свою тонкую хитрую морду, расширяя щель.

Я махнул рукой.

— A-а... Тебе лишь бы не работать! — пробормотал я.

Всю ночь мы не могли уснуть — мы не уснули бы и в тишине, но всю ночь оттуда несся вой собак, лай, рычанье — и рев яростного многопесного боя! Видно, весь местный бомонд сбежался на его поминки, и кончилось, как и полагается, дракой!

К утру жена наконец дозрела:

— Это... отведите меня... к Тавочке... на могилку! Положу ему туда... его мисочку! — мужественно проговорила она.

Уже на подходе к могилке что-то меня заставило вырваться вперед. Может, непонятные клочья белой материи, попадающиеся все чаше?

Я сделал резкий рывок вперед — и остановился.

— Стойте! Не подходите сюда! Уходите! — заорал я. Они как раз показались на краю полянки. — Уходите! — Я махал рукой.

Дочь сообразив что-то, увела мать.

Да-а, псы ночью не просто тут лаяли и дрались: они вырыли Тавочку из могилы и терзали его! Кругом клочья простыни, из остатков ее торчит темно-рыжий разодранный бок, оскаленная — в последний раз — Тавочкина пасть.

И тут они не забыли его: сбежались мертвому мстить — за его острый победный запах, за его красоту.

Дай, боже, и мне такого запаха — и таких врагов.

...Еще когда мы шли сюда — мимо Пашиного крыльца, — Паша и какие-то его дружки стояли и глазели — видно, Паша им все рассказал. В глазах их было веселое любопытство: мол, ну а вы-то сами как? Не собираетесь тоже на тот свет?

Мне показалось неудобным начать углубляться в лес, где была могила, прямо у них на глазах — Паша наверняка решит, что это мы демонстрируем, подчеркиваем его роль в гибели нашей собаки... Так прямо перед ним — неудобно. Могли бы понять это — отвернуться или просто уйти в дом. Но они продолжали смотреть — их это не так волновало, чтобы им пошевелиться. Неудобно почему-то было нам — мы не свернули прямо на их глазах, а пошли в обход, через болото. Каждому свое!

Потом я снова отправился на могилу Тавочки, треща кустами.

По дороге я прихватил с нашей “вечной стройки капитализма” полусгнивший столб — волок его, прижав под мышкой, в другой руке между пальцев — два листа ржавого кровельного железа... И если Боб скажет, что это нужно ему для великой стройки, — загрызу!

Я бережно уложил Тавочку обратно в яму, засыпал разбросанной вокруг землей, положил кровельное железо и сверху навалил столб... Вот. Примерно вот так!

Боб повел себя неординарно. Он встретил меня у выхода из леса и, хотя по грязной моей одежде наверняка понял, чем я там занимался, хищением его стройматериалов не попрекал.

— Ну что... жалко тебе твоего кабысдоха?

— Слушай, Боб! А можно посоветовать тебе жить — беспомощно, светло и немо?

Боб неожиданно согласился.

...Зато вдруг пошли грибы — и можно было целыми днями пропадать, ни с кем не разговаривая. В лесу пахло, как в предбаннике, — пыльным засохшим листом.

В самой мусорной глухомани, вдоль старых, еще финских канавок, стояли на серых волокнистых ножках дряблые подберезовики.

Надо брать выше — я полез по сыпучему песку. Кто-то хватался уже тут, выбираясь: ярко-рыжий на сломе ствол осины... Здравствуй, груздь!

Яркость сыроежек обманчива: от них остается лишь пластинчатый мусор — и никакой яркости.

О! Маленький, но горделивый красный светился прямо посреди тропы — видимо, встал тут с целью преградить дорогу силам реакций.

В сухой канавке, уходящей в сторону, — огромный белый, как бы с потной шляпкой, с прилипшей к ней парой иголок, — к сожалению, уже немолодой, снизу зеленоватый.

Изолгавшиеся опята... Обходим их.

Не может быть! Неужели это он, драгоценнейший рыжик, с голубоватыми концентрическими кольцами на шляпке? Точно — сочится на сломе ярким соком!

Вдруг послышался нарастающий хруст — ко мне бежал худенький старикашка с корзиной.

— О, здравствуйте! Ну — как грибы? — произнес я.

— Да вот лисичек немного наковырял! Ну, слава богу, что нашел вас, думал, все — заблудился. Вы от Маретиных идете?

— Да.

— Ну, слава богу! Там пес всегда лает. По краю собачьего лая к станции и выйду!

— ...Больше он не лает, — пробормотал я.

Я вдруг резко повернулся и бросился в кусты, изумив бедного старичка... Все понял! Зато я про тебя, бедный мой Тавочка, напишу!

Сразу столько вспомнилось! Не растерять бы! Ломился сквозь кусты! Идиот! Сколько раз можно повторять тебе: без ручки и записнухи в лес не ходи! Ворвался на террасу, сел... ничего не потерял вроде. Кроме грибов.

За неделю я написал «Собачью смерть». К счастью, ничего почти не отвлекало. За это время произошло всего одно событие — повязали Пашу.

Произошло это неожиданно — во всяком случае, для меня. Я писал, сидя на террасе, и вдруг услышал в своей голове тихий, но четкий голос: “Сидит. Что-то пишет...” Я встрепенулся. Что это? Белая горячка? Шизофрения?

— ...перестал писать, — произнес тихий голос где-то рядом.

— Макай его, — произнес далекий, дребезжащий голос.

Я резко приподнялся — и увидел на крыльце какого-то марсианина в мохнатой маске, обвешанного множеством всякой техники, включая автомат. Мы встретились глазами — и он, ударом ноги откинув дверь, навалился на меня, приплющив харей к рукописи.

Так вот что значит — “макать”! — мелькнула мысль. Записать бы, чтоб не забыть. Рука поползла к карандашу, но он приплющил и руку.

Паша уходил с большим достоинством. Подойдя к зеленому “газику”, в который его усаживали, он провел пальцем по борту и произнес:

— Мыть, Ваня, технику надо!

— Танки не моют! — красиво ответил Иван.

Жена, обосновавшись тут вполне уютно, утром радостно уходила на базар — завязала трогательно-дружеские отношения со всеми: хриплыми продавщицами, оборванными алкашами, небритыми кавказцами — и каждый раз возвращалась оттуда то с радостными, то с горестными вестями и требовала от меня адекватной реакции.

— У Юсуфа брат заболел!

— Отстань! Не видишь — я занимаюсь!

— О чем же ты пишешь, если никого не знаешь? — удивлялась она.

— Отстань. Зато ты всех знаешь.

А тут она пришла вконец расстроенная:

— Троху избили!

— За что? — проговорил я, продолжая писать.

— Тебе это интересно?

— Очень!

— Его грибная мафия избила — за то, что свои грибы продавал!

— Так не продавал бы, а ел! — Поняв, что от нее не избавишься, я поднялся и пошел к рынку.

Троха сидел, прислонясь к железнодорожной насыпи, по лицу его текли красные сопли, грибы были раскиданы по тротуару, разломаны, корзинка, а заодно и его соломенный брыль были разорваны и валялись в стороне.

— Сколько ты хотел за грибы? — спросил я.

— А тебе что — нравятся мои грибочки? — с вызовом произнес Троха.

— Для затирухи в самый раз!

Вечером Троха, с подкреплением дружков, появился у меня на террасе, утверждая, что продешевил, нагло требуя добавки. Каждому человеку для собственного самоутверждения надо кого-то презирать, так что со мной ему повезло. Не глядя, открыл ящик, вытащил деньги, протянул Трохе.

— Пишу — видишь? Не отвлекай меня!

Боб, оставшись без руководства, вернулся отчасти на прежние позиции: теперь у него наверху вечно шел гудеж — и Троха со товарищи к ним присоединился.

Боб, после увода Паши оставшийся визирем, как всякий порядочный визирь, погряз в коррупции. Брал с торгующих всем, чем угодно, даже гнилыми фруктами. Однажды я смотрел, как он протягивает пожилому азербайджанцу сельского вида, с изумлением уставившемуся на него, какую-то свисающую бумагу. Я подошел ближе и тоже изумился: факс!

Они гудели наверху у Боба ночь напролет, что было, наверное, кстати: я не смог сомкнуть глаз — зато дописал “Смерть”.

Утром, чуть вздремнув прямо за столом, поднялся, надел на рукопись скрепку из чистого золота, вышел на крыльцо.

Утро было прелестным. Кстати — гости, уходя, сперли мой свитер, который я с диким скандалом уговорил жену наконец выстирать. Вот тебе ответ на твои наглые просьбы! Свитер был куплен в Италии, в счастливые времена, и на груди его было выпукло вышито “Букмен”... Ну, ничего. Пусть мой свитер будет им пухом!

Я кинул рукопись в сумку и понесся.

Ладно! Что бы там ни творилось в издательстве — против “Собачьей смерти” ничто не устоит!

Я выскочил из троллейбуса перед издательством — и обомлел. Все двери и даже окна были заделаны толстыми решетками. Что же это теперь тута? Может, филиал тюрьмы, организованной Пашей на его деньги, где он сам лично и отдыхает? Как же туда войти — мне, с “Собачьей смертью”? Я долго общался через переговорник с какими-то глухими, словно подземными, голосами, мало кто из них что знал: “...какое еще издательство?” Нет уж — так не уйду! Наконец вышел на Гиеныча, и решетка сама собой отомкнулась.

Гиена, как гиене и положено, сидел весь зарешеченный.

— Ты понял, что учинила эта сука? — прошипел он. — Продала издательство этому бандиту!

— Как?

— Тебе лучше, наверное, знать, — змеей прошипел он. — Ты же его друг: пополам купили или как?

Да — плохо мое дело: и честь не сберег, и богатства не нажил!

Зато у Гиеныча все хорошо: и честь, и богатство!

То-то он, когда я вошел, прикрыл у какой-то толстенной рукописи название!

— Все! Теперь к панночке иди! Уж она тебя приласкает! — усмехнулся он, когда вытащил рукопись.

— Нет-нет! — Панночка замахала ладошками. — Рукописями я теперь не занимаюсь!

А чем же ты теперь занимаешься? — подумал я.

— С рукописями решает теперь только Павел Дмитриевич! Изыщите возможность — и передайте ему!

— Но он же... в тюрьме?

Может — она не знает?

— Вот я вам и говорю: изыщите возможность!

...Изыскал.

Потом несколько раз просыпался среди ночи, волновался: как там Паша? Не спит небось, читает?

Да-а-а... С моей эйфорией — не пропадешь!

И вот я стоял у стен тюрьмы, за широкой водой стройно вздымались Большой дом и Смольный, а за моей спиною — тюрьма, и оттуда должны мне выплюнуть рецензию на мою последнюю рукопись... Месть панночки удалась. Я жадно ловил пули... не мне!

Но беда подошла с неожиданной стороны. С резного боярского крыльца спустился Боб и проговорил, протягивая рукопись:

— Паша не въезжает! Говорит — какая собака, когда людей пластами кладут? Мелкая тема... сумка-то есть?

Всем им подавай крупные темы — я оглядел окружившие меня учреждения, два за Невою, третье здесь!

— Ничего! — успокаивал я себя на обратной дороге. — Поем картосицу, хлебусек!.. Не пропаду!

Увозил наше барахло с дачи друг Слава — кто же еще? Я запихнул в его подгнивший снизу “москвич” узлы и жену... как и у всех моих друзей, транспорт у него эпохи зрелого социализма.

...Потом мы выпили, в знак прощания с летом, одну бутылочку, я уже в авто не влезал — а они поехали.

— Слава, а ты не боишься... поддамши? — перед этим спросила жена.

— А я изнутри весь искусственный, как робот... алкоголь на меня не действует! — лихо ответил Слава, и они умчались.

Я остался в грусти и одиночестве. Надо прощаться с этим куском жизни — видимо, навсегда! Осень не может не покрасоваться: один этаж ее бурый, выше — золотой, голубой — еще выше.

Прозрачный целлофановый пакет, забытый женой, выпячивал на веревке блестящую молодецкую грудь, хорохорился. Я спустился с крыльца, глянул в стоящую возле ступенек ржавую бочку с водой. О — весь темный объем занят мелкими светлыми головастиками, неподвижными запятыми.

Я стукнул по ободу — и головастики примерно на сантиметр от края вздрогнули, потанцевали и снова успокоились.

Я дал посильнее — заплясало более толстое кольцо. Схватил обломок кирпича — жахнул по бочке. Затанцевали почти что все, кроме самой середины. Вот оно, настоящее искусство! Вот она, моя команда.

Пакет на веревке начал крутить лихие сальто, все ближе подкатываясь к голой бабе на мотоцикле на пластмассовой кошелке. Сальто, сальто — и к ней под бок! Вот это по-нашему! Я еще немного постоял.

Пролетела пара соек.

Я мудаковат, но стоек.

...Пора!

У самого уже вокзала привязался Троха с компанией:

— Эй ты, носатый! Деньги давай!

— Отвалите! Ей-богу, спешу!

На Трохе, кстати, красовался мой свитер “Букмен”. Он, значит, теперь “Букмен”?

Пришлось все же быстро подраться.

Перед самым уходом от Боба вдруг послышался скрип лестницы сверху... Дома он, что ли? Решил попрощаться?

Но с лестницы неожиданно спустился абсолютно незнакомый интеллигентный человек — голубоглазый, с русой бородкой.

— Здравствуйте! — приятно улыбаясь, заговорил он. — Ваш новый сосед! Последние пять лет я по контракту в Принстоне работаю, там же и отдыхал. Но в этом году не выдержал, приехал сюда. Вот — договорился. Думаю, удастся здесь спокойно отдохнуть.

— Несомненно!

Он стал рассказывать о своей жизни в Принстоне — но я уже торопился. Все! В голову ничего больше не влазит.

— Извините, но я спешу! Доброго вам отдыха!

А тут эти еще алкаши прицепились! Дай денег им — сразу мнение о твоей носатости переменят! Но — некогда заниматься их просвещением.

— Отстаньте, — сказал. — Мне уже не до вас — у меня даже Принстон не влазит.

— Нет, стой!..

Пришлось-таки сцепиться. Обидно, когда твой собственный свитер бьет тебя по лицу. Шмыгая окровавленным носом, ввалился в электричку, и тут же она тронулась! Умен.

В вагоне, кстати, как всегда, оказалось полно очаровательных девушек. Поглядывали с интересом: что ж это едет за отважный боец? То с одной переглядывался, то вдруг другую избирал... Казанова вагона.

На станции Левашово с грохотом ввалилась толпа омоновцев — видно, после ночной работы: “макали” кого-то. Пятнистые робы, пушистые усы, волнующие запахи смазки и гуталина. Девушки все моментально на них переключились. Ну, знамо дело: где уж нам с ОМОНом тягаться! А на меня, кстати, орлята предпочитали не смотреть, хотя факт преступления налицо — разбитая морда. Но чувствовалось, что им тоже — лишняя работа ни к чему... Тем более, что она уже сделана!

Ну — прощайте тогда. Углубился в свой внутренний мир. Да-а. Вот и отпал еще один кусок жизни. Лучший или худший, пока говорить рано. Но точно, что не худший! Вдруг очнулся: а чего так тихо?

Огляделся — все омоновцы спали, уронив буйные головы на нашивки и бляхи. Девушки, повздыхав, снова ко мне повозвращались. Целый взвод ОМОНа победил!

БЕГУЩИЙ ПО МОСТАМ

В городе сразу же навалились новые проблемы... А я еще хулил сельскую жизнь! Идиллия!

Во-первых — батя сразу же позвонил и сказал, что в одиночестве он жить не намерен и переезжает ко мне. И, как я сразу выяснил, — со своим багажом.

Мы стояли в его — теперь уже холостяцкой — квартире, и он, потрясая ладонями, восклицал:

— Ну и куда все это теперь? На помойку? Скажи — на помойку?!

За окном уходили во мглу ровные кубы новостроек.

Я, как мне кажется, красноречиво молчал. Куда все это теперь? Вопрос его, если я не ослышался, содержал и ответ.

Эти запыленные кубометры научных книг и журналов, загромождающие коридор и кабинет, далее — грустные плоды зажиточной, как казалось тогда, профессорской жизни: пластмассовые вазы, статуэтки, тяжелые ковры, какие-то почетные грамоты на стенах, блеклые вымпелы, дипломы.

— Это вот снимай...

“Лучшему”, “Уважаемому”, “За выдающиеся...”.

— Ну — а остальное... а остальное?

Я вздыхал. Превращать свою квартирку в музей ушедшей, хотя бы и замечательной, эпохи? Перевезли, что вместилось.

К тому же — вот уж чего не ожидал: они сразу горячо сомкнулись с моей женой — даже в вопросе перестановки мебели. Жена сказала, что давно уже мечтала все переставить по-умному, но боялась меня. Теперь, значит, не боится! Так что теперь я полюбил вынашивать новые дерзкие замыслы на улицах и мостах.

Я стоял на широком мосту, который скорее был частью уютной Исаакиевской площади.

Из-под ног моих медленно выползал плоский экскурсионный катер. Пассажиры щурились, вынырнув на свет из темноты. На самой корме стоял маленький японец, задрав видеокамеру. Увидев меня, повернул ко мне слегка отливающий бензиновой радугой зрачок. И все — засосал меня в свою жизнь, увез с собой.

Все! Уехал в Японию!

Правда, вскоре выяснилось, что уехал я не в Японию, а в Венгрию.

— Но учти: и в Венгрии на конференциях теперь только по-английски, — сказал друг Слава. — Кончилась наша малина! — по-русски больше никто.

Мы стояли с ним на приеме, посвященном, кажется, министру из Антарктиды — пораженному, как и все наши гости, таким бурным интересом общественности к нему.

— На английском так на английском! — ответил я. — Эки дела!

— Мне кажется, тебе лишь бы расслабиться! — проговорил Слава.

Но расслабиться не удалось.

Наконец-то я сумел найти место, где абсолютно никому не нужен! Я остановился посреди бесконечного будапештского моста Свободы, свесил голову над огромным Дунаем. Прыгнуть, что ли? Боюсь — Слава не одобрит!

В первый же день я подошел к устроительнице семинара, энергичной седой женщине, заспрошал (разумеется, по-английски):

— Скажите — а где переводчик с русского Ласло Братко?

— Не имею понятия! Может быть, придет. Список участников мы ему посылали.

— Благодарю вас!

Помню, как он обнимал меня на прощанье тогда:

— Большой писатель... огромная морда!

Конечно, можно вспомнить тот хмельной наш путь, заявиться к нему...

Но — кем? Исключительно уже в виде “огромной морды”?

Ладно! Где тут она, моя “Путевка в жизнь”? Вытащил из кармана яркий листок, врученный мне у моей гостиницы смазливым хлопцем. Под огромной горой Геллерт, вздымающейся бурыми склонами как раз за мостом, намалеван на листочке полуоткрытый женский рот, и в нем надпись: “Стриптиз “Парадайз”. Фри эдмишн”. Это, видимо, означает — “вход свободный”. Бесплатно. А за бесплатно русский человек и не такие километры может пройти!

Ветер скомкал мою “путевку” — но я ее расправил, спрятал в карман. Путевку в новую жизнь. Вчера уже, кажется, везде побывал, где делать нечего: в бане, в кегельбане.

Далеко, за бескрайним простором — гигантский мост Эржбеты, плавно летящие вниз конструкции. Машины там идут крохотные, не различить — только, поймав стеклом низкий луч солнца, пуляют светом. Слава богу, второй день уже блистаю на конференции своим отсутствием.

Конечно, теперешние наши лидеры, известные в основном за рубежом, наверняка уже общались с Ласло! Самый первый из них, Юра Петух, уж точно общается. Петушиный крик его, исполняемый вместо доклада, знает вся прогрессивная славистика — Ласло, конечно, тоже. Перевел наверняка... Ясное дело, мой доклад на двух страницах “Советская литература — мать гротеска” длинноватым после Юры казался!

Пересек, наконец, эту могучую реку. Огромный, витиеватый, в стиле модерн, отель “Геллерт”. Вон по тому карнизу — голова теперь кружится! — прошел я к окну комнаты комсомольских работников, где они деньги делили, всунул руку в форточку: “Дайте, дайте!”

Милые времена! Даже названия отеля не помнил тогда, спрашивал... Теперь — название знаю, но там не живу.

Пошел вправо по темной набережной, согласно путевке. Ну где здесь “Парадайз”? Тьма и пустота, лишь трамваи проносятся.

Да. “Парадайз”! Может — это стройка будущего?

Или — только после смерти бывает? Ну что ж. Я готов.

Конечно, на конференции есть одна, болгарка, — неказистая, в моем вкусе. Но с ней постоянно — красивый серб. Да... красив серб. И молод! Резко остановился. Надо записать. Ветер скомкал листочек, но я записал все-таки... Пиши, пиши!

Устроительница подарила мне сборник русской прозы на венгерском. “Ма” называется. По-нашему — “Сегодня”. Но издано в семьдесят восьмом! Эх, “Ма”!

Какой тут “Парадайз”, на фиг? Одна природа кругом! Бежит, правда, одинокий бегун. Тормознул вежливо.

— Гуд автенуун!

— Гуд.

— Бизнес? Плэжэ?

— Плэжэ!

...не видишь, что ли?

— Гёлз? Бойз?

— Гёлз!

— Деа! — показал рукой на дальний берег.

— О! Из ит э плейс фо гейз? (Это место для геев?)

— Иес! — ответил бегун твердо. — Ду ю вонт?

— Сорри! — Я ускорил шаг. Он, впрочем, все равно быстрее бежал. Так что вскоре бежал мне навстречу — но в этот раз только улыбнулся: сколько вежливости можно тратить на одного? Но не раз еще, наверное, мимо пробежит, улыбаясь: мол, хватит притворяться... в такую даль пришел!

О! Увидел в горе лестницу вверх. То, что надо! Хоть и крутовато. Хоть и падаю почти с ног, но на гору взойду — лишь бы с этой тропы извращенцев сойти! Взобрался, запыхавшись, на перевал. Вот оно! Мосты, как горизонтальные елки, сверкают внизу. За рекой, в темноте уже, — соборы — Марии, Святого Матиуша! Все помню! Вон там, с готическими башенками, Парламент. Да, здорово нас дурила советская власть, всюду возила нас на автобусе, пьяных, — казалось — рукой подать. Теперь — понял? Гудят ножонки-то?

На краю смотровой площадки сидел еще один, молодой парень, и что-то писал... Столбиком! Причем слова, а не цифры! Не прошла, оказывается, мода и слова столбиком писать!

Но странно — в прошлый раз здесь день был, жара. Разделся, помню, махал Дунаю носком. Нынче — холод и тьма. Непонятное явление!

Стал спускаться. Ну — какой берем мост? Разбрасываюсь мостами, как хочу! Выбрал новый.

Помню, когда-то — в другой век! — выбегал из общежития университета на Неве, где жила тогда панночка, мчался навстречу солнцу — через один мост, другой. Вечером, снова навстречу солнцу, обратно: Дворцовый мост, мост Строителей...

“Бегущий по мостам” — ласково называла меня она.

Так и не угомонился?

Посередине огромного моста — название пока не выяснил — остановился, обернулся... Ну что? Завтра — снова по горным кручам, как козел?!

Шатаясь от усталости, подходил к своему скромному отельчику. Да — денек прошел так себе! Единственное, за что могу себя похвалить, — что не завалился к Ласло!

Из последних сил я тянул на себя дверь отеля, и тут, лучезарно улыбаясь, кинулся ко мне хлопец с рекламкой “Парадайза”.

Ага! Только передохну сейчас немного — и снова пойду!

КУКУШОНОК

Грохот стоял такой, словно шли танки. На самом деле — это батя с женой на кухне рубили капусту — на скорость, кто нарубит больше. Время от времени доносился хохот победителя.

При этом я еще должен писать!

Тяпку, кстати, дочка мне подарила на день рождения: “Чтобы ты рубил капусту по-легкому” — разумеется, в переносном смысле, но пока, к сожалению, рубим только в буквальном, и то не я!

Та-ак! Затошнило, все поплыло. Это значит — очередной “душегуб” под окнами разогревает свою “душегубку”, гонит угарный газ!

Точно — серебристая “мазда”! С этими кретинами даже марки стал разбирать — хотя угар их мало отличается: бензин-то наш!

Шикарная жизнь. Со двора — те, кто побогаче, душат газом, на лестнице — те, кто победней, сломав все препоны, пьют: шампунь и кондиционер в одном стакане. Но те хоть не заставляют наслаждаться их ароматами, а эти — заставляют!

В прошлый раз уже выбежал с палкой — расхерачу на фиг! — подскочил к машине, мирно пускающей белый дым, размахнулся... спасло его лишь то, что я поглядел на номер: после цифр 55-58 стояло УХ! Я засмеялся — это его и спасло! Погрозил только палкой — и он довольно быстро слинял.

Начал печатать, увлекся — снова затошнило! Новая “душегубка” стоит! Ну, эту уже ничего не спасет! Поднялся, оделся. Выглянул в окошко. Ага! Из-под арки во двор выходил молодой парень в форме, с наклейкою “МСС” — Муниципальная служба стоянок. На улице плату взимает — решил и тут, видно, порядок навести. Шаги прогресса! Метнулся вниз. Страж почему-то сворачивал в бетонную нишу под нашей кухней. Дым во дворе был уже по пояс! Я глянул на “душегуба” — и метнулся за стражем. К мусорным бакам-то он — зачем?

— Извините! — тронул его за плечо.

Он резко обернулся. Руки его почему-то были где-то внизу. По мутному блаженству в его глазах я понял, что он готовился как раз начать один из сладчайших физиологических процессов и я, прервав его, вызову лютую ненависть.

— Извините!

Я попятился.

“Душегуб” в клубах собственного яда выплывал со двора.

Я вернулся домой и сразу пошел в кухню — сказать, чтобы они хоть не стучали. Но стук как раз оборвался: победитель, первым изрубив кочан, откинул тяпку и радостно хохотал. В восемьдесят пять, такие зубы — дай бог каждому молодому!

— Видал-миндал? — Прищелкнув языком, отец показал на целые сугробы шинкованной белоснежной капусты на столе.

— Объясни — как ты это делаешь? — глядя на него с восторгом, проговорила жена.

Я ушел — видимо, не вправе разрушать этот дуэт.

Уселся злобно за стол.

...Помню — приехала Валентина из Харькова, сестра его покойной жены, долго разглядывала нас с отцом, переводя умильный взгляд с меня на него.

Ну вот — я уже заранее ежился — начнется сейчас: “...Ну прям два дуба... ну как вылитые прям оба!” Неудобно даже!

— А корень-то — покрепче будет! — вдруг проговорила она.

Вот так!

К счастью, он забыл вроде бы, что сегодня первое — день платы за аренду его квартиры, а то бы так же дергался, как я. А день-то уже вечереет. Да, подтверждаются, видать, мои самые худшие опасения! Потянул руку к трубке... отдернул... Погодим! Будем хотя бы гордыми!

Четыре раза ездили с батей на его окраину, отпирали затхлую уже квартиру, с пыльными книгами и журналами на полках, толстыми коврами, которыми когда-то гордились, хрусталем... хрусталем гордились очень давно.

Приезжали. Ждали, — в четвертый раз так же, как первый.

— Кого он хоть приведет, сказал тебе? — нервно спрашивал батя.

— Нет! Но придираться можно до бесконечности! Видимо, это человек, которому твоя квартира почему-то подходит!

— А почему — она ему подходит? — цеплялся отец.

— Вот сейчас у него и спросишь! — Я уже изнемогал.

— А может — это чеченский боевик?

...Да — толковый у меня батя. Такой вариант, честно, тоже маячил в моем мозгу. Поэтому ответ был готов заранее: “Чеченские боевики все там!” Но выдал я другой вариант:

— Ну почему обязательно боевик?

— Ты, наверное, хочешь сказать — почему обязательно чеченский? — Батя засмеялся.

Брякнул звонок.

Вошел агент-дылда, и за ним — маленький смуглый человек в длинном желтом пальто. Двигался он удивительно медленно, с достоинством. Сдержанно кивнул. По сторонам, по мебели, не смотрел — это его вроде не интересовало. Мы посидели молча.

— Простите... вы какой национальности? — не выдержал отец.

— Я чечен, — с достоинством ответил тот.

...Обращался он только к отцу, ко мне даже не поворачивался:

— Я вижу, вы старый, ученый человек — поэтому я вам верю!

Он “доверяет”!!!

Потом мы с отцом, прикрыв дверь, совещались на кухне.

— Но у него даже прописки нет! — горячился батяня. — Кто он?.. И неудобно почему-то расспрашивать! — Батя шлепнул себя по колену.

— Ты заметил, какой он гордый? — сказал я.

— Ну еще бы!

— А давай и мы тоже будем гордые?

— А давай!

И вот — день платежа. Кончается, кстати! Привстал, потянулся к телефону... Сидеть!.. А давай и мы будем гордые, а?

Займись своими делами!

...А какие дела? Относил тут Гиенычу своих “Головастиков”...

— Гениально, старик! — И протягивает рукопись мне. — Но кому сейчас нужны гении?!

И себя присовокупил! Но он, однако, нужен кому-то: высотой в метр рукопись на столе, стыдливо прикрыл заглавие листочком.

Да — жизнь нас не балует! Ближнюю баню закрыли — не говоря уже о дальних... любил я попарить косточки. Окна там пленкой закрыли... мрамор везут. Ну, думал, суперлюкс делают: тыщ по пять будут брать... ну ничего: такое дело осилим! И вот — ремонт закончили. И народу никого! Сладострастно кряхтя, мелко почесываясь, собрал бельишко. Вхожу: медные перила сделали, как до революции. И голую нимфу, давно уже разбитую, тоже отреставрировали. Молодцы! Похоже — действительно новая жизнь начинается? Еще более страстно чешусь, поднимаюсь по лестнице. Шлагбаум какой-то... Пятнистый охранник. В бане уже охранники — вот это да!

— Пройти, — спрашиваю, — можно? — указываю на шлагбаум.

— А зачем? — неожиданный вопрос.

— Да помыться бы!

— Где?

— Здесь, где же еще?

— А больше ты ничего не хочешь! Разуй глаза! — указывает на окно.

Я прижался к стеклу, читаю буквы, повисшие над тротуаром: б...а...н! К!!!

— Банк?!.. А где же баня?!

— Только не здесь!

— А где ж теперь мыться?

— Дома! — Так по-доброму со мной разговорился, видно, клиентов было мало в этот час.

— Так у меня ж ванной нету!

— Ну... тогда в банке мойся... в трехлитровой, я имею в виду! — удачно сострил.

Вышел, посмотрел еще раз на буквы — действительно: БАНК! Таперича заново учу буквы и грязный хожу!

О — снова стекла задребезжали, и я вместе с ними задребезжал: сколько ж можно душить? Вчера выбежал: газует совсем юнец! “Выключи, ради бога!” — “Так мотор же грею!” — “У себя дома его грей!”

Вздрогнул — дверка хлопнула! Все уже изучил, нервами: такое звонкое захлопывание означает: ушел! Снаружи захлопнул! О — дым уже в окнах поднимается! Посмотрел: спокойно дымит!

Господи! Сколько же можно! Побежал по коридору — схватил молоток! Выскочил, глянул с площадки: еще такси во двор въехало и тоже дымит. Клиент — какой-то знакомый, ко мне, что ли? — вылез и рукой жест сделал: я схожу, а ты тут подыми!

Я кинулся вниз. Парадная дверь передо мной распахнулась... в раме — знакомый силуэт... Паша! Но он же в тюряге? Да — замечательный гость пошел.

— С молотком встречаешь? Вот это правильно! Но, может, сперва поговорим?

Исповедоваться приехал? Ну... давай колись.

Поднялись по лестнице.

— Да — ну и дверь у тебя... плевком открыть можно!

Ясно: это в нем профессиональная добросовестность говорит.

Вошли. Уселись с ним возле моей машинки. Отец и жена, к счастью, не слышали, что гость пришел. От них несся бодрый стук тяпок, веселый хохот.

— Капусту рубят? — Паша усмехнулся, кивнул.

— Да. Но, к сожалению, — в буквальном смысле.

Помолчали. Я ж уже впаял его в янтарь вечности —  что ж ему нужно еще? Помолчали.

— Пишем? — на машинку кивнул.

С воспитательной работой приехал? И прежде он несколько раз уже говорил мне: я без тебя знаю, что я говно, ты покажи мне, где я святой! ...Где?

Но оказалось — не наглость в нем сейчас преобладает, наоборот — стеснительность.

— Я тут... подарочек тебе принес!

Похохатывая, полез в сумку, вынул толстенный глянцевый том с бабою на обложке... таких теперь на прилавках полно.

Книга — худший подарок. Свои некуда девать!

“П. Маретин. “Кукушонок”. Фамилия что-то знакомая. Стремительно перевернул книгу... Пашин портрет!

— Твоя?

Закашлялся.

— Да вроде да.

— Слушай, — я вдруг вспылил, — только выключи вонючку свою, — я кивнул на окно. — Не продохнуть!

— Понял, — миролюбиво Паша проговорил. Спустился — такси его вырубилось. Вернулся. Снова сели.

— Вот... накорябал там.

Где “там” — можно не спрашивать. Там, где много свободного времени, но нет свободы.

— Ну... поздравляю.

Он скромно кивнул.

— Может, ты... обругаешь где?

Ага! Заколдобило! Когда свой труд выставляешь — совсем другое дело!.. А ты мне помог, с “Собачьей смертью”?.. Ну ладно.

— ...А почему — “Кукушонок”?

— Так приемный я!

— A-а. Понятно.

— Ты все-то не читай...

Постараюсь.

— Там много похабщины есть... Так то Гиеныч вставил... Надо, говорит!

— Ясно.

— Главное, там... один смешной эпизод... важный вроде... из жизни взят... Тогда я еще... “шестеркой” мотался...

“Портрет художника в молодости”?

— Ну, так я говорю. Эпизод. Простой “шестеркой” был, по ларькам бомбил, собирал навар. А за рулем Ленька сидел, кореш наилепший...

— Ясно! — предчувствуя уже, что добром их дружба не кончится, пробормотал я.

— Керосинить Леха стал! — жахнув себя по колену, горестно произнес он. — Да и я не отставал... Вот — тут все описано! — Он разломил книгу, потом нервно ее отложил. — Объезжаем точки, а Ленька все ноет: “Давай врежем... не могу — горит все!” — “Сейчас, — говорю, — еще два места сделаем, навар сдадим — и врежем, не промахнемся”. Пошел я... а там долгая “терка” получилась — не хотели сперва платить... — Паша вздохнул. — Возвращаюсь... Леньки нет... И машины с наваром!

Паша выдержал паузу... Я, как положено, потрясенно молчал.

— А через две минуты — в кассу. Сдавать. У нас это четко: кровь из носу!

Ясно. И не только из носу.

— Прихожу пустой. Серьги вешать на уши не принято у нас... Старший говорит: “Твоя ошибка, ты привел его к нам — ты и исправляй. Человека этого не должно быть на земле. Для тебя это — вопрос чести!” Я молча пошел. Знал уже — прихожу в домик на карьере: раньше там песок брали, теперь глухо. Всю дорогу там с Ленькой керосинили: я в ту пору женат был. Прихожу — он на полу, в полном отрубе. С ним — две пустые водочные бутыли. Молча постоял. Посмотрел на него. Надо будить. Усадил его на табурет. “Ну, просыпайся, Леня. Смерть твоя пришла!” Открыл он глаза, но молчит. — Голос Паши прервался. — Он мужик умный был, таких я больше не видел!

А я?

— ...Молчал долго, потом говорит: “Принес?” — “Что ж я — не понимаю, что ли?!” — вынимаю бутылку. Леня тут расплакался: друг!!! “Ну... не чокаясь!” Выпили, сидим... “Давай, чего тянуть”, — Леня говорит. Я не выдержал — заплакал...

Паша не только сам заплакал — похоже, хотел, чтобы заплакали миллионы читателей!.. Толстый “Кукушонок” получился — восемьсот страниц! Слез может не хватить. Впрочем — у наших людей хватит.

— Ну, я вынул “волын”... Нет, думаю, — палить здесь негоже: пост ГАИ рядом — менты набегут. И Ленька мне тоже говорит: “Убери пушку!” Любил меня!

Паша уже не стесняясь всхлипнул... эх, нервы, нервы!

— Короче — резал я его почти час... руки дрожали. Слова упрека он не сказал! Хрипел только: “Налей!”

Паша резко оборвал повествование и глянул вдруг мне в глаза — видно, моя реакция казалась ему неадекватной... Я глянул на книгу. Толстенький “Кукушонок” получился — всех нас вытолкал из гнезда.

— А ты вообще про что пишешь? Задевает тебя что-нибудь?! — вспылил вдруг Паша.

Он же и критик: берете ли волнующие проблемы, чем собираетесь воспитывать читателя?

Да на его фоне практически ничем...

Брякнул спасительный звонок. Я бросился в прихожую. Таксист?

В дверях стояла пышная красавица в шикарной шубе — причем явно знающая себе цену... Эксцентричная миллионерша, интересующаяся литературой?

— Добрый вечер... Я к Павлу!

Уже свой дом свиданий здесь устроил?

— Проходите... Извините, — по дороге не выдержал я. — Вы... э-э... муза Паши?

— Прапорщик Федулова! — отрапортовала она. Потрясенный, я смотрел на нее... Да-а, в наши годы прапорщики так не одевались!

Паша кинул на нее ненавидящий взгляд: только собрался поговорить по душам с коллегой!

— Ну что... кукушонок... Пора, — мягко проговорила Федулова.

Паша мрачно поднялся. Но волнение, как видно, все еще бушевало в нем.

— Там... про церковь у меня... не совсем вроде точно, — уже в прихожей торопливо договаривал он. — Термины там не все знаю... не успел! Так что посмотри там...

Да, видно, хоть церковь влияет на них... или — они на церковь?

— Я ж и говорю: тебе еще учиться и учиться! — проговорила Федулова, кокетливо глянув через плечо на меня, одновременно изгибаясь, чтобы подшнуровать высокий ботинок... Во все времена... как-то власть ко мне поворачивается... неожиданной стороной! И эту, что ли, надо?.. А почему нет?!

— Эпизод, кстати, что я тебе рассказывал, — уже на лестнице лопотал Паша, — ну, с Лехой... До него я керосинил по-черному, а после — завязал! Ни грамма! — Паша строго глянул на меня.

Так эпизод этот имеет, оказывается, и воспитательное значение? Ну как же без этого — без положительных-то сторон? Завсегда надо!

Ну ладно, отрицательные стороны отдали им, но если еще и положительные захватят они — вообще будет туго!

— А как там... директриса наша? — прикрыв дверь квартиры, поинтересовался я.

— Панночка? — Паша равнодушно зевнул. — А! Умом поехала, на религиозной почве. Какие-то четьи-минеи хотела издать. Пришлось ее задвинуть.

— Куда? — холодея, пролепетал я.

— Это ее проблемы.

Ну, слава богу.

Мы вышли наконец во двор. Таксист маялся, ходил взад-вперед. Паша стоял на крыльце, медленно закуривая. Да — пришло, видно, время тех, кто может заставлять ждать таксиста сколько захочет. Я, например, ни на минуту не задержу. Потому и не уважают! А впрочем, всегда так было!

Паша чиркал зажигалкой. Да, неважные зажигалки выдают в тюрьме. Неудовлетворенно поглядывал на меня — обижался, видимо, что я не полностью в нем растворился.

— Ну — а ты-то про что пишешь? — уже с агрессией произнес он.

Да на его фоне — практически ни про что. Я огляделся с отчаянием. “Мерседес” в углу зажег красные огни сзади, но и не думал уезжать — облако яда было огромное, наши тени колыхались на розовых барашках высотою до крыши.

— Вот о чем пишу! — проговорил я злобно.

— Ну и что? — произнес Паша насмешливо. Я в отчаянии безмолвствовал. — Дай-ка монтировочку! — Он нагнулся к таксеру. Тот испуганно вытащил из-под сиденья зазубренный дрын.

Хлопая дрыном по ладони. Паша подошел к “мерседесу”. Тот спокойно гнал красные клубы ему в лицо. Паша спокойно замахнулся — я зажмурился, но звона не послышалось, скорее это был громкий шорох. Стекло разделилось на мелкие соты и просело внутрь. Паша спокойно стоял, поигрывая ломиком. Из машины так никто и не вылез.

— Вот так примерно! — Паша передал мне ломик, как скипетр. Я трусливо сунул его водителю. Федулова грациозно уселась, чарующе улыбнувшись. Такси уехало, и сразу за ним съехал “мерседес”.

Вот так вот.

Звук удара ломиком прозвучал для меня как звон камертона. Я уселся за машинку и долго печатал — свои, правда, песни. А что нам еще остается? Печатать — и носить. Печатать — и носить. Есть впечатление, что панночка плохо ко мне относятся... Ну и что? Другая знакомая из тех лет, что выносила мои рассказы под рубашкой, — тоже плохо ко мне относится и живет нынче в Норильске... Что же мне — и туда теперь ни ногой?

Потом я перелистал “Кукушонка”. Поражало многое. Вот, например, — после насилия: “В глазах ее не было ничего, кроме ненависти, отчаяния, боли, презрения и жажды мести”... Не так уж, если вникнуть, мало! А он пишет — “ничего”! Так что в стилистике мы еще можем с ним потягаться! Даже — должны... Правильно говорит Федулова — учиться и учиться!

Да и в плане морального совершенства — не полностью он его достиг. Помню, позапрошлым летом Боба потянуло к корням, уехал в вологодскую деревню, где родился отец (“Вологодский конвой не шутит”, — поговорку привез). Кроме того — приехал на зеленом “москвиче”, такого цвета ни до, ни после не встречал. В машине имелся водитель, в шляпе, галстуке и костюме (приметы нового?). Но водитель этот вел себя странно — почти не шевелился, и я не видел, чтобы он выходил из машины. Только пил. На третий день умер, прямо за рулем. Приехали родственники, водителя увезли, а зеленый “москвич” почему-то оставили (может, тоже родня Боба, а может, в благодарность?). Боб потом пол-лета, вздымая тучи, гонял на этом авто, порой даже гордо отказывался: “Я за рулем!” Потом Паша попросил тачку “буквально на полчаса” — и с концами. Остаток лета прошел в скандалах и драках, братья разошлись и разделили дом. Сошлись только на моей почве.

Но где же наш квартиросъемщик? Почему не звонит? Ведь, уходя, мы с отцом оставили там заряд огромной созидательной силы: вот, мол, отец до сих пор — в восемьдесят пять! — еще работает, выводит сорта... весь черный хлеб, что едят в Ленинградской, Ярославской, Нижегородской, Костромской, Архангельской... Вологодской областях, — его сорт! Он кормит! Неужели и это не подействовало? — Что же тогда? Я сидел, в отчаянии уронив руки. Надо печатать! Плевали все на наши “заряды”! Молчит телефон!

...На другой год жизнь Боба снова переменилась. Он снова поехал на “малую родину” — и вернулся... верхом на коне. На мощном пегом тяжеловозе — Орлике. И все лето гордо на нем гарцевал, на радость нам — и назло брату. При этом никому не отказывал в помощи — окучить картошку, привезти сена. Денег обычно не брал — лишь скромно говорил: “Но надо же учитывать и гомогенный фактор”! И, уезжая в тот год с дачи — на машине со Славой, — мы обогнали на шоссе Боба — на высоком возу сена, с каким-то мальчонкой... помахал нам рукой!

Но где же наш квартирант?! Десять уже! Значит, все — никаких надежд?!

Зимой, конечно, Боб Орлика пропил — теперь тот пашет на ферме моего друга Аркани... За что Арканя меня выгнал? Что я про охранную проволоку, которая меня перережет, сочинил? Ну — еще назвал однажды его хозяйство — “Арканзас”... Ну и что здесь плохого-то? Фактически — за свободу слова пострадал!

Телефон вдруг тихо брякнул, и я, даже не дав ему раззвониться, сорвал трубку.

— Але!.. Ничего не слышно... Але!

Тишина... только какие-то шорохи... Хотел уже вешать трубку, но шорохи вдруг сложились в тихий голос:

— ...Хасан.

— Что?

— Хасан. Жилец.

— A-а... Здравствуйте! Как ваши дела?

Долгое молчание... шорохи...

— ...Куда я должен привезти деньги?

— ...Но вы, наверное, устали?

Снова долгое молчание: что с ним там? Потом еле слышное:

— Да... Могу я завтра вам заплатить?

— Ну разумеется, разумеется!

Да — нелегко, видимо, даются доллары!

— ...когда?

— Да когда вам удобнее.

“А давай и мы будем гордые?.. А?”

Опять долгая тишина, шорохи. Потом еле слышно:

— ...спасибо.

Вот и хорошо! Оба — наверное, с облегчением — повесили трубки.

Машинка прям разбежалась — не удержать!

...Наш покойный Тавочка, особенно если его в наказание держали ночь взаперти, утром выскакивал как пружина, как шнурок, продевался под воротами — высота там была не больше ладони, — выскакивал на тропку и начинал быстро бегать туда-сюда, жадно вынюхивал, иногда повизгивая от восхищения. Потом, словно ударившись о какой-то запах, застывал изваянием: “...не может быть!” И снова мелькал по дорожке. Для него это было — все равно как для нас прочесть утреннюю газету... и даже интересней, потому что там у него было все — настоящее.

Ч-черт! Лента клочьями. Надо менять. Вышел в коридор — скатать с катушки старую ленту, бросил катушку вдаль — поскакала, разматываясь.

Раньше Тавочка такого не пропускал. Даже если спал глубоко, сразу просыпался, выскакивал в коридор и, звонко лая, несся прыжками за катушкой, хватал ее лапами... Теперь не проснется.

Ладно, дорогой. Больше не нервничай: новая лента уже не про тебя.

Утром я, наслаждаясь бездельем, завтракал — и вдруг вспомнил: писательское собрание в одиннадцать.

— Извините!.. привет! — пробирался на свободное место.

— Снова он чем-то доволен! — прошипел Гиеныч.

Content

Пропадать, так с музой

Посредник

Бог хранит меня в дальней бочке

Через границы

Осень. Коннектикут

Отпевание

Как я был богом

Грибники ходят с ножами (повесть)

ПУЛИ В ПЫЛИ

ПАННОЧКА

БОЛОТНАЯ УЛИЦА

ВОР НА ЯРМАРКЕ

ШКОЛА СТРЕССА

СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ

БЕГУЩИЙ ПО МОСТАМ

КУКУШОНОК