Даниэла Стил

Голубоглазый юноша

Моим обожаемым детям Беати, Тревору, Тодду, Нику, Саманте, Виктории, Ванессе, Максу и Заре

Жизнь состоит из особенных мгновений, моментов радости и печали, из огромного везения, невероятной сосредоточенности – из незабываемых мгновений, остающихся с тобой, пока живешь, из мгновений-драгоценностей.

Пусть все ваши особенные мгновения будут бесценными, счастливыми, пусть приносят в вашу жизнь удачные перемены, пусть будут благословениями.

И пусть ваше влияние на других будет благотворным, а чужое влияние на вас – любящим.

Всегда, всегда знайте и помните, как бесконечно, всем сердцем я вас люблю – ныне и во веки веков.

С любовью, ваша мама

Danielle Steel

Blue

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2016 by Danielle Steel

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Глава 1

Путешествие по западноафриканской стране Анголе из деревушки близ Луэны до Маланже, а затем поездом до Луанды, столицы, заняло семь часов. Отрезок от Луэны был трудным из-за неразорвавшихся противопехотных мин, требовавших крайней осторожности при езде. После сорока лет конфликтов и гражданской войны опустошенная страна нуждалась в максимальной помощи извне. Потому там и находилась Джинни Картер, посланница частного нью-йоркского фонда SOS Human Rights. Фонд рассылал по всему свету своих сотрудников, следивших за соблюдением прав человека. Командировки Джинни продолжались обычно два-три месяца, бывало, что и дольше. Она входила в группу, регистрировавшую нарушения или угрозы нарушения прав, чаще всего помогавшую женщинам и детям и старавшуюся в горячих точках удовлетворять острые потребности в еде, воде, медикаментах, крыше над головой. Джинни часто приходилось вмешиваться в юридические коллизии, навещать женщин-заключенных, общаться с адвокатами, добиваясь справедливого суда. SOS очень заботился о своих сотрудниках и брал ответственность на себя, но работа все равно порой бывала опасной. Перед началом работы Джинни прошла углубленный подготовительный курс, где ее учили всему на свете, от рытья канав и очистки воды до эффективной первой медицинской помощи, и все же к тому, что представало ее взору, подготовиться было невозможно. Начав работать в SOS/HR, она многое узнала о взаимной людской жестокости и об отчаянном положении людей в неразвитых и развивающихся странах.

Прежде чем пройти таможню в аэропорту имени Д. Ф. Кеннеди в Нью-Йорке, она провела в пути 27 часов, включая перелет из Луанды в Лондон, 4-часовое ожидание в аэропорту Хитроу и перелет в Нью-Йорк. На Джинни были джинсы, туристические ботинки и тяжелая армейская куртка с капюшоном, светлые волосы кое-как перехвачены резиновой лентой; в таком виде она проснулась в самолете перед самой посадкой. В Африке она, начиная с августа, провела четыре месяца, дольше обычного, и возвращалась в Нью-Йорк 22 декабря. Она надеялась получить к этому времени новое задание и новую командировку, но сменщики задержались. Как Джинни ни пыталась избежать зависания в Нью-Йорке, теперь ее ждало там одинокое Рождество.

Можно было бы отправиться в Лос-Анджелес, к отцу и сестре, но эта перспектива выглядела еще хуже. Джинни покинула Лос-Анджелес три года назад ради кочевой жизни на посылках у SOS Human Rights. Она любила свою работу и то, что работа эта, забирая все силы, почти не оставляла времени подумать о собственной жизни; а ведь раньше Джинни даже в самых безумных мечтах не представляла, что будет жить и трудиться в странах, с которыми теперь познакомилась. Она помогала акушеркам при родах или сама играла роль акушерки, если так складывались обстоятельства. Держа на руках мертвых младенцев, она пыталась утешать их матерей. Она ухаживала за сиротами в лагерях для перемещенных лиц. Она бывала в разоренных войной областях, пережила два восстания и одну революцию, наблюдала страдания, нищету, полное опустошение – все то, с чем никогда не столкнулась бы, сложись ее жизнь иначе. Все остальное откладывалось на неопределенный срок. SOS/HR был благодарен ей за готовность отправляться в худшие места, на которые распространялась его деятельность, невзирая на любые опасности, на непригодные для жизни условия. Наоборот, Джинни предпочитала самые отчаянные условия, самый тяжкий труд.

Потенциальная опасность для себя самой ее не волновала. В Афганистане она пропала на три недели, и в штаб-квартире фонда успели посчитать ее погибшей. Родные в Лос-Анджелесе уже собирались ее оплакивать, но тут она вернулась в лагерь – больная и обессиленная. Ее спасла местная семья, ухаживавшая за ней, пока она лежала с высокой температурой. Казалось, Джинни готова взяться за наихудший из всех предлагаемых фондом вариантов. На нее всегда можно было рассчитывать. На ее счету были Афганистан, несколько мест в Африке, Пакистан. Ее отчеты всегда были точными, вдумчивыми и очень полезными. Она даже выступала в Верховном комиссариате по правам человека – дважды в ООН и один раз в Женеве. Там она чрезвычайно доходчиво, остро, с должным пафосом описывала бедственное положение своих подопечных.

В Нью-Йорке она приземлилась совершенно без сил. Ей грустно было покидать женщин и детей, о которых она пеклась в лагере беженцев в ангольской Луэне. Сотрудники международных организаций пытались их расселить, преодолевая бюрократические препоны. Джинни охотно осталась бы там еще на полгода, лучше – на год. Трехмесячные командировки всегда казались ей слишком короткими. Этого срока едва хватало на знакомство с местными условиями, но задача состояла не в изменении этих условий, а в том, чтобы исчерпывающе о них доложить. На месте сотрудники делали все, что могли, но это было равносильно попыткам вычерпать чайной ложкой океан. По всему миру было слишком много людей в отчаянном положении, слишком много женщин и детей, попавших в ужасную ситуацию.

Тем не менее Джинни умела находить в своих занятиях радость, поэтому не могла дождаться очередного задания. Ей не хотелось задерживаться в Нью-Йорке, праздники заранее вызывали у нее страх. Она предпочла бы провести их в утомительных трудах в каком-нибудь затерянном углу, где не существовало никакого Рождества, как не существовало его для нее. Ей не повезло очутиться в Нью-Йорке за три дня до Рождества – худшего для нее дня в году. Ей хотелось одного: добраться до своей квартиры, уснуть и проснуться, когда все будет позади. Праздник не означал для нее ничего, кроме боли.

Джинни было нечего декларировать на таможне, кроме резных деревянных поделок ребятишек из лагеря беженцев. При ней было иное богатство – никогда не оставлявшие ее воспоминания о встречах с разными людьми. Материальные блага ее не занимали, путешествовала она с потертым чемоданчиком, закинув за спину рюкзак. Работа не позволяла Джинни глядеться в зеркало, да ей и не хотелось. Самой большой ее роскошью и удовольствием был горячий душ, когда появлялась возможность его принять; а так Джинни довольствовалась холодным душем и мылом, которое возила с собой. Джинсы, фуфайки и футболки всегда были у нее чистыми, но неглажеными. Ей хватало того, что было, в чем ходить, – многие ее подопечные были лишены и этого; Джинни часто отдавала свою одежду тем, кому она была нужнее, чем ей. За три года она один-единственный раз нарядилась в платье, надела туфли на высоких каблуках и воспользовалась косметикой – ради сенатских слушаний, на которых она произнесла убедительную речь. В ООН и в комиссии по правам человека Джинни выступала в черных брюках, свитере, в туфлях без каблуков. Для нее было важно только содержание ее речи, послание, которое она старалась донести до слушателей, правда о зверствах, свидетельницей которых ей ежедневно приходилось становиться. За преступлениями, совершаемыми по всему миру против женщин и детей, она наблюдала из первых рядов партера. Ее долгом перед этими страдальцами было замолвить за них словечко, когда она возвращалась домой. Ее слово всегда обладало силой, она умела выжать слезу из тех, кто ей внимал.

Выйдя из терминала, Джинни глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Прилетевшие на праздник торопились к автобусам и такси или обнимались с встречающими родственниками. Джинни молча наблюдала за ними темно-синими глазами цвета озерной воды. Синева ее глаз всех восхищала. Джинни задумалась, как добираться до города: автобусом-шаттлом или на такси. Она была совершенно вымотана, все тело ломило после дорогой дороги и спанья в неудобной позе. Насмотревшись на нищету, она стыдилась тратить деньги на себя, но в этот раз решила себя побаловать. Подойдя к краю тротуара, она взмахнула рукой. К ней мигом подкатила машина.

Джинни открыла дверцу, забросила на заднее сиденье чемоданчик и рюкзак, села и захлопнула дверцу. Водитель, молодой пакистанец, спросил, куда ехать. Глядя на его имя в лицензии на перегородке, Джинни назвала адрес. Мгновение – и такси завиляло в толчее машин у аэропорта, устремляясь к автостраде. Странно было возвращаться к цивилизации из бедствующего края, где Джинни провела последние четыре месяца. Вернувшись домой, она всегда боролась с этим чувством, а потом, едва освоившись, снова уезжала. Она раз за разом просила не тянуть с новым заданием для нее, и чаще всего ей шли навстречу. Она была одним из ценнейших сотрудников, превосходила очень многих рвением и накопленным за три года опытом.

– Где ваша родина? В Пакистане? – спросила она водителя, когда он влился в транспортный поток, двигавшийся в направлении города. Водитель улыбнулся ей в зеркальце заднего вида. Он был молод, ему было приятно, что она угадала его происхождение.

– Откуда вы знаете, что я из Пакистана? – спросил он.

– Сама была там год назад, – ответила она с улыбкой и верно назвала его родной регион, еще больше удивив водителя. Мало кто из американцев знал что-либо про его родину. – Провела три месяца в Белуджистане.

– Что вы там делали? – Поток замедлился, и у водителя появилось время для разговора. Из-за близящегося праздника поездка обещала затянуться, и болтовня с водителем помогала Джинни не уснуть. Он был для нее ближе, чем большинство людей, с кем ей предстояло встретиться в Нью-Йорке: те казались ей иностранцами.

– Работала, – тихо ответила она, глядя в окно на пейзажи, которым полагалось быть знакомыми; увы, теперь Нью-Йорк был ей чужим. Она чувствовала себя бездомной – с этим чувством она жила с тех пор, как покинула Лос-Анджелес. Теперь она догадывалась, что другого настоящего дома у нее больше не будет, и не возражала против такой перспективы. Она уже не нуждалась в доме, палатки или лагеря было ей вполне достаточно.

– Вы врач? – Джинни вызвала у водителя любопытство.

– Нет, я работаю в организации по защите прав человека, – туманно ответила она, чувствуя ватные волны усталости в теплом, удобном такси. Ей не хотелось засыпать, пока она не доберется до квартиры, не примет душ и не залезет в постель. Она знала, что холодильник будет пуст; не беда, она поела в самолете. Этим вечером она больше не захочет есть, а назавтра купит еды.

Дальше они ехали молча, Джинни не спускала глаз с силуэта Нью-Йорка. Красиво, ничего не скажешь, но для нее этот вид смахивал на декорацию для кино, это не было похоже на место, где живут люди из плоти и крови. Настоящие люди, которых она знала, жили в бывших военных казармах и в палаточных лагерях беженцев, а не в залитых светом небоскребах. С каждым годом, возвращаясь сюда, Джинни чувствовала себя все более чужой этому образу жизни. Но организация, предоставлявшая ей работу, базировалась в Нью-Йорке, поэтому благоразумие требовало не расставаться здесь с квартирой – скорлупой, в которую она ненадолго заползала раз в несколько месяцев, как рак-отшельник, нуждающийся в убежище. Джинни не испытывала к ней привязанности и не считала ее своим домом. Лично ей там принадлежали только коробки, которые она никак не удосуживалась разобрать. Ее сестра Ребекка собрала их, когда Джинни продала дом и уехала из Лос-Анджелеса, и отправила их следом за ней в Нью-Йорк. Джинни даже не знала, что в них, и не интересовалась этим.

Поездка до места отняла больше часа, и она заплатила таксисту щедрые чаевые. Он снова ей улыбнулся и поблагодарил. Нашарив в кармане рюкзака ключи, она вылезла из такси на холод. Похоже, ожидался снег. Она поставила свои вещи на тротуар и стала возиться с замком входной двери. Видавший виды фасад здания обдувало холодным ветром с Ист-Ривер, стывшей всего в квартале отсюда. Джинни жила в районе верхних Восьмидесятых улиц, недалеко от Ист-Энда; это место она выбрала из любви к прогулкам вдоль реки в теплую погоду, ей нравилось наблюдать за проплывающими по реке баржами. После долгих лет жизни в отдельном доме в Лос-Анджелесе Джинни предпочла снять в Нью-Йорке квартиру: менее угнетающе и при этом безлично – то, что ей требовалось.

Войдя в дом, Джинни поднялась в лифте на шестой этаж. Все в доме навевало на нее уныние. На нескольких соседских дверях висели рождественские веночки. Ее украшения к Рождеству больше не волновали; после переезда в Нью-Йорк она попала сюда к Рождеству только во второй раз. В мире было слишком много других поводов для размышлений, чем забота о елочке или о венке на двери. Джинни не терпелось попасть в фонд, но она знала, что несколько дней офис будет на замке. Она планировала почитать, поработать над отчетом о последней командировке, а также отоспаться. Отчет отнимет целую неделю, оставалось одно: притвориться, что никаких праздников нет в помине.

Включив в квартире свет, Джинни убедилась, что здесь все осталось по-прежнему. Старый продавленный диванчик с бруклинской распродажи выглядел в точности как раньше. Потертое подержанное кожаное кресло было самым удобным креслом за всю ее жизнь. В нем за чтением Джинни часто смаривал сон. Напротив дивана стояло второе кресло – гостевое, всегда пустовавшее за отсутствием гостей. Кофейным столиком служил старый металлический сундук с разноцветными наклейками, приобретенный в нагрузку к дивану. Имелся также маленький обеденный стол с четырьмя разнокалиберными стульями, на подоконнике осталось умершее комнатное растение, которое она собиралась выбросить еще в июле, но забыла, и оно превратилось в часть декора. Женщина, наведывавшаяся сюда для уборки, выкинуть цветок не посмела. Несколько старых светильников заливали комнату теплым светом, телевизор, который хозяйка почти никогда не включала, зарос пылью. Новости Джинни узнавала по Интернету, предпочитая этот канал всем остальным. Меблировка спальни исчерпывалась кроватью, шкафом – тоже подержанным, и стулом. Стены оставались голыми. Язык не поворачивался назвать это уютным гнездышком, но ей было где спать и где держать одежду – чего еще? Уборщица приходила в ее отсутствие раз в месяц, при ней – раз в неделю.

Джинни оставила в спальне чемодан и рюкзак, вернулась в гостиную и села на диван – удобный, вопреки неказистому виду. Откинув голову на спинку, Джинни задумалась о пути, проделанном за последние 28 часов. Ощущение было такое, будто она побывала на другой планете и вернулась на Землю. От размышлений отвлек звонок сотового телефона. Кто бы это мог быть? Офис SOS/HR закрыт, а кому еще она могла понадобиться в десять вечера? Она выудила телефон из кармана куртки. Джинни включила его еще на таможне, хотя никому не собиралась звонить.

– Вернулась? Или все еще в дороге? – спросил радостный голос. Это звонила из Лос-Анджелеса ее сестра Ребекка.

– Только вошла, – с улыбкой ответила Джинни. Они регулярно обменивались SMS, но не разговаривали уже несколько месяцев. Она забыла, что предупредила сестру, когда вернется.

– Представляю, как ты устала, – сочувственно сказала Бекки. Она исполняла в семье роль кормилицы; Джинни всю жизнь полагалась на старшую сестру, хотя они уже три года не виделись. Беседуя вот так при возможности, обмениваясь мейлами и SMS, они сохраняли близость. Бекки недавно исполнилось сорок, она была старше Джинни на четыре года. Бекки жила с мужем и тремя детьми в Пасадене; отец, медленно, но неуклонно запутывавшийся в паутине Альцгеймера, уже два года жил с ней. Жить один он больше не мог, но дочери не хотели отдавать его в дом престарелых. Их матери не было в живых уже десять лет. 72-летний отец, по словам Бекки, заболев, стал выглядеть на десяток лет старше. Он работал в банке, после смерти жены ушел на пенсию и утратил волю к жизни.

– Да, я устала, – призналась Джинни. – Ненавижу возвращаться в это время года. Думала, вернусь раньше и еще до Рождества опять сорвусь, но моя смена задержалась. – Она закрыла глаза, слушая голос сестры и борясь со сном. – Надеюсь, скоро меня опять отправят куда подальше. Пока что ничего не слыхать. – Джинни радовала мысль, что она не задержится в Нью-Йорке. Ее угнетала не квартира, а безделье в промежутке между командировками; в Нью-Йорке она никому не была нужна. Здесь ей ничего не хотелось делать, кроме одного – опять удрать.

– А ты расслабься! Ты вернулась домой. Почему бы тебе не побывать у нас, пока тебя опять не отправят за моря-океаны? – Бекки уже предлагала сестре провести с ними праздники, Джинни отказалась, но она не унималась.

– Ну, знаешь… – невнятно пробормотала Джинни, стягивая с головы резинку; длинные светлые волосы рассыпались по спине. Она была очень хороша собой, но не отдавала себе в этом отчета и не уделяла внимания этой стороне жизни. Когда-то все было по-другому, но три года назад те далекие времена перестали для нее существовать.

– Ты бы приехала, пока папа хоть что-то соображает, – сказала Бекки. Джинни не была свидетельницей медленного, но неуклонного распада личности отца и не знала, насколько плохи стали его дела за последние месяцы. – На днях он заблудился в двух кварталах от дома, его привели домой соседи. Не мог вспомнить, где живет… Дети стараются за ним приглядывать, но им мало доверия, а нам самим за ним не уследить.

Бекки ушла с работы после рождения второго ребенка. У нее была многообещающая карьера в PR, но она отказалась от нее, чтобы растить детей. Джинни не была уверена, что это был правильный шаг, но Бекки, похоже, ни о чем не сожалела. Ее сын и две дочери уже достигли подросткового возраста и доставляли даже больше хлопот, чем раньше, хотя Алан отлично ей помогал. А тут еще отец… Муж Алан, инженер-электронщик, обеспечивал Бекки и детей всем необходимым и даже более того.

– Может, нанять для папы медсестру? Тебе стало бы легче, – озабоченно предложила Джинни.

– Он заартачится. Он все еще хочет независимости. А я уже гулять с собакой его не отпускаю – он дважды ее терял. Можно ждать только ухудшения, лекарства уже не помогают так, как раньше.

Врачи предупреждали, что лекарства только временно замедлят процесс, а потом помочь делу будет уже нечем. Джинни старалась об этом не думать, и вдалеке это получалось гораздо лучше. Бекки жила с реальностью день за днем, и Джинни чувствовала себя виноватой, отчего еще больше сочувствовала сестре, когда та звонила. Вернуться в Лос-Анджелес она не могла: это было бы смерти подобно. Уехав, она больше ни разу там не появлялась, и Бекки проявляла поразительное понимание, несмотря на необходимость одной заниматься отцом. Сейчас Бекки хотела от сестры одного: чтобы она побывала дома, пока не поздно. Она пыталась дать Джинни понять это, не усугубляя у нее чувство вины и не пугая. Но прогноз отцовского состояния был неутешительным, Бекки, что ни день, наблюдала в его состоянии зловещие перемены, особенно в последний год.

– На днях прилечу, – серьезно пообещала Джинни, хотя обе знали, что этого не случится, помешает очередное задание. – Ты-то как? – спросила она сестру. Она слышала голоса детей. У Бекки за целый день не было ни одной минутки для себя.

– Отлично. Перед Рождеством всегда кавардак, дети дома, спасу от них нет! Мы планировали взять их кататься на лыжах, но я не хочу бросать папу, так что девочки поедут с друзьями, а у Чарли новая подружка, его от нее не оторвать, и он в восторге, что мы не едем. Ему поступать в колледж, я все праздники с него не слезу!

От мысли, что племянник уже поступает в колледж, Джинни вздрогнула: как, оказывается, быстро бежит время!

– Ушам своим не верю!

– Я тоже. Марджи в январе шестнадцать, Лиззи вот-вот исполнится тринадцать. Куда сбежала от меня моя жизнь? В июне будет двадцать лет, как мы с Аланом женаты. Впечатляет, правда?

Джинни молча кивнула, размышляя. Она помнила их свадьбу, словно это было вчера. Она, шестнадцатилетняя, исполняла роль подружки невесты.

– Еще как впечатляет! Не верится, что тебе сорок, а мне тридцать шесть. В прошлый раз, помню, тебе было четырнадцать, и ты носила брекеты, а мне вообще десять!

Обе заулыбались от воспоминаний. Потом вернулся с работы Алан, и Бекки сказала, что ей пора.

– Бегу кормить его ужином. Непременно что-нибудь сожгу! Некоторые вещи не меняются: я по-прежнему никудышная кухарка. Слава богу, в Рождество мы ужинаем у свекрови. Никогда больше не прикоснусь к индейке! День Благодарения едва меня не добил.

Они были настоящей американской семьей, им было присуще все то, чего не было в Джинни.

Бекки всегда делала то, чего от нее ждали. Еще учась в колледже, она вышла замуж за школьного друга. После выпуска они с помощью родителей купили дом в Пасадене. Теперь у них было трое чудесных детей, она была образцовой мамой. Она возглавляла школьный родительский комитет, состояла вместе с сыном в «каб-скаутах», записала дочерей во все возможные кружки, помогала им с домашними заданиями, замечательно содержала дом, была превосходной женой для Алана. У них был крепкий брак, а теперь она еще и заботилась об отце, пока Джинни металась по миру, от войны к войне, от одного разоренного района к другому, пытаясь врачевать раны человечества.

Контраст между сестрами стал теперь гораздо ярче, чем когда-либо прежде, что не мешало им друг друга уважать и любить. И все же старшей сестре было трудно понять жизненный путь, избранный в последние годы младшей. Она знала причины этого выбора, однако реакция Джинни казалась и ей, и Алану чрезмерной. Они оба надеялись, что Джинни бросит скитаться, вернется домой и заживет нормальной жизнью. Несмотря на все происшедшее, они думали, что пора уже пришла, иначе Джинни окончательно изменится, станет им чужой. Бекки боялась, что процесс уже не остановить, хоть и восхищалась делом сестры. Оба чувствовали, опасаясь за ее жизнь, что ей надо, пока не поздно, покончить с каждодневным риском. Бекки была уверена, что Джинни наказывает себя, но всему должен быть предел! Как ни благородно все это звучало, двух с половиной лет в диких углах, вроде Афганистана, должно было хватить с лихвой. Ей и Алану нелегко было представить, чем Джинни там занимается. Бекки помалкивала, не желая давить на младшую сестру, но ей требовалась ее помощь в уходе за отцом. Джинни сбегала на край света, и все трудные решения, все тяжелые моменты ложились на плечи Бекки. Джинни уехала до того, как их отец стал ускоренно сдавать, и совершенно не участвовала в жизни семьи.

– Я позвоню тебе завтра, – пообещала Бекки, прежде чем повесить трубку.

Обе знали, что завтрашний день будет нелегким: это была годовщина кардинальной перемены в жизни Джинни, когда в один миг исчезло все, чем она дорожила. Каждый год она мечтала забыть об этом дне или проспать его, но где там! Вот и этой ночью Джинни не могла сомкнуть глаз, снова и снова прокручивая в голове роковую пленку, как делала всегда, мысленно перебирая несостоявшиеся варианты развития событий, гадая, почему случилось так, а не иначе, как следовало поступить вместо того, как она поступила на самом деле… Но всякий раз получалось одно и то же: она оставалась одна, Марк и Крис гибли.

Они с мужем отправились справлять Рождество к друзьям. До праздника оставалось два дня. Обещали детей и Санта-Клауса, поэтому они взяли с собой Кристофера. Джинни не видела сделанных в тот вечер фотографий; Бекки тоже тяжело было смотреть на Кристофера на коленях у Санты, когда она собирала для сестры эти снимки, детские альбомы Криса, их с Марком свадебные фотографии. Теперь все это лежало в коробках, которые Джинни так и не открыла, свалив во второй, неиспользуемой спальне своей нью-йоркской квартиры. Джинни не знала, что прислала Бекки в качестве реликвий ее прошлой жизни, потому что ей не хватало духу взять их в руки.

Джинни и Марк были золотой парой, телезвездами. Она была репортером и работала в прямом эфире, он был популярнейшим телеведущим. Красавцы, безумно друг друга полюбившие, они поженились, когда перед 29-летней Джинни открывалась блестящая карьера, а Марк уже был звездой. Через год родился Крис. У них был дом-сказка в Беверли-Хиллз и вообще все, чего они могли захотеть, все друзья и знакомые по-хорошему завидовали им.

В тот вечер она посадили Криса на заднее сиденье. На трехлетнем мальчугане был красный бархатный костюмчик и клетчатый галстук-бабочка. Ему не терпелось взгромоздиться на колени к Санте. Марк выпил с мужчинами у бара бокал вина. Потом Джинни доверила сына мужу и тоже выпила вина. Почти все родители держали бокалы, у всех было праздничное настроение. Никто не напился допьяна, Марк тоже был, на взгляд Джинни, в порядке, когда они повезли Криса домой, чтобы уложить спать. Потом она тысячу раз повторяла, что не подозревала, что Марк был пьян, как будто это что-то могло изменить… Вскрытие показало, что содержание алкоголя в его крови превысило верхнее значение нормы – не сильно, но достаточно, чтобы повлиять на рефлексы и замедлить реакцию. Пока она не спускала глаз с Криса и болтала с другими мамашами, он, очевидно, опрокинул больше одного бокала. Зная, каким ответственным человеком был Марк, Джинни не сомневалась, что он не считал, что превысил норму, иначе передал бы руль ей или вызвал бы такси.

По пути домой, на трассе, под начавшимся дождем они вылетели на встречную полосу и столкнулись в лоб с восьмиосной фурой, расплющившей автомобиль. Марк и Крис умерли на месте. Джинни месяц пролежала в больнице с переломом шейного позвонка и обеих рук. Чтобы достать ее из машины, спасателям пришлось резать металл. Джинни не сказали, что стало с сыном и с мужем, она узнала об этом на следующий день от Бекки, проведшей в больнице целые сутки. В одно мгновение прервались три жизни: их и Джинни. Больше она в свой дом не возвращалась, велев Бекки избавиться там от всего, кроме того немногого, что та потом собрала и отослала сестре в Нью-Йорк.

Пока заживала шея, Джинни жила с Бекки. Ей невероятно повезло. Перелом произошел достаточно высоко, Джинни не парализовало, хотя она целых полгода носила ошейник-ортез. Она уволилась с работы, сторонилась друзей, никого не желала видеть. Она не сомневалась, что сама виновата в трагедии: не надо было пускать Марка за руль. В тот вечер она решила, что они с мужем выпили всего по бокалу вина, потому что Марк редко выпивал больше; а сама она не любила ездить по шоссе в темноте. Ей не пришло в голову спросить его, сколько он выпил, ведь он выглядел вполне трезвым. Потом она мучила себя: спросила бы – села бы за руль сама, и тогда Марк и Крис остались бы живы… Бекки знала, что сестра ни за что себя не простит, что бы кто ни говорил. Ничто не могло изменить факта: муж и трехлетний сын Джинни были мертвы.

Она переехала в Нью-Йорк в апреле, ни с кем не попрощавшись, и потратила месяц на поиск работы в какой-нибудь из правозащитных групп. Ей хотелось одного: удрать как можно дальше от прежней жизни. Бекки помалкивала о том, что знала, что сестра ищет смерти, мечтает погибнуть в одной из своих добровольных командировок – так обстояло дело, по крайней мере, в первый год. У Бекки сердце разрывалось из-за этого состояния сестры и невозможности ей помочь. Оставалось уповать на время, которое залечит ее раны и научит уживаться с тем, чего не изменить. Джинни перестала быть женой и матерью, потеряла обоих людей, которых любила больше всего на свете. Она перечеркнула карьеру, ради которой прикладывала раньше столько сил. Джинни была хорошим репортером и высоко котировалась в своей телекомпании. Она была счастливой, успешной, полностью состоявшейся женщиной, а потом, в один миг, ее жизнь обернулась наихудшим кошмаром. Джинни никогда об этом не говорила, но сестра все знала и чувствовала, потому не напирала на нее по поводу отца. Джинни и без того досталось, хватит с нее трагедий и утрат. Бекки не хватало духу требовать от нее большего, и она взвалила заботу об отце на себя, позволив Джинни рисковать жизнью в отдаленных уголках мира.

Все равно рано или поздно наступит момент, когда Джинни придется остановиться и посмотреть в лицо правде, как бы сильно она ни разогналась и как бы далеко ни забралась, потому что ее утрата была невосполнимой, и этого нельзя было изменить. Бекки молилась, чтобы сестра дожила до этого переломного момента. Ей всегда приносило облегчение возвращение Джинни в Нью-Йорк, пусть совсем ненадолго. По крайней мере, дома она была в безопасности. Обеим трудно было поверить, что они не виделись почти три года, время летело слишком быстро. Бекки была занята семьей, а Джинни вечно трудилась в какой-нибудь далекой неспокойной стране, рискуя жизнью и искупая свои грехи.

Бекки повесила трубку в грустном настроении. Алан нагнулся, чтобы поцеловать жену. Бекки была красивой женщиной, но не сногсшибательной, в отличие от сестры, особенно когда та, работая на телевидении, каждый день тщательно красилась и причесывалась. Даже без всяких ухищрений Джинни всегда превосходила старшую сестру красотой. На Джинни восхищенно оглядывались, а Бекки была просто симпатичной соседской девушкой.

– Все в порядке? – спросил Алан, озабоченно глядя на жену.

– Разговаривала с Джинни. Она в Нью-Йорке. Завтра годовщина. – Она выразительно посмотрела на мужа, тот кивнул.

– Раз вернулась в Штаты – навестила бы отца, – осуждающе сказал он. Алан устал от того, что Джинни заставляет Бекки тянуть весь воз. Бекки проявляла гораздо больше понимания, чем Алан, она всегда находила для сестры оправдание. Он считал это несправедливым.

– Она обещает приехать, – тихо ответила Бекки. Алан ничего не сказал, снял пиджак, уселся в свое любимое кресло и включил новости по телевизору. Бекки отправилась на кухню, разогревать ужин и думать о сестре. Их цели в жизни всегда сильно различались, но за последние три года эта разница превратилась в пропасть. Ничего общего у них уже не осталось, кроме родителей и истории детства. Теперь их жизни были разнесены на миллион миль.

Джинни думала о том же, входя в Нью-Йорке в ванную, включая душ, раздеваясь. У Бекки были муж, трое почти взрослых детей, дом в Пасадене, упорядоченная жизнь, а у нее не было никакого важного ей материального имущества, только квартирка с подержанной мебелью; в ее жизни никого не было, только люди в далеких странах, о которых она заботилась. Дождавшись, пока пойдет горячая вода, Джинни встала под душ. Вода текла по лицу, по худому стройному телу, смывая слезы. Джинни знала, что следующий день будет тяжелым. Так происходило год за годом, и она уже начинала недоумевать почему. Зачем она цепляется за жизнь? Ради кого? Какой в этом толк? С течением времени находить ответы на эти вопросы становилось все труднее, ничего не менялось, Марка и Криса было не вернуть. Джинни трудно было поверить, что она умудрилась протянуть без них эти три бесконечных года.

Глава 2

Назавтра проснувшуюся Джинни встретил ясный солнечный день. Холод в комнате свидетельствовал о том, что снаружи властвовал настоящий декабрь. Этот день, канун сочельника, Джинни ненавидела больше всего; а тут еще культурный шок и нарушение суточного ритма после перелета. Она повернулась на другой бок и снова забылась. Когда она проснулась еще через четыре часа, за окном уже посерело, пошел снег. Она нашла в буфете растворимый кофе и банку черствого арахиса – его пришлось выбросить. Идти на холод за покупками было лень. Голода она не чувствовала – обычное дело в этот день. Она побрела в пижаме в гостиную, стараясь не замечать фотографию Марка и Криса в серебряной рамке на обшарпанном письменном столе. В квартире было всего две их фотографии. На той, которую Джинни сейчас постаралась не заметить, Марк и Крис были сняты на втором дне рождения мальчика. Сев в кресло, она закрыла глаза. Некуда было деться от воспоминаний о событиях этого дня три года назад, когда они отправились в гости с Крисом в коротких штанишках и красном бархатном костюмчике с клетчатой «бабочкой». Как Джинни ни старалась прогнать эту картину, ничего не получалось. Воспоминания пересиливали: она снова и снова видела мысленным взором праздник, потом пробуждение в больнице и Бекки, сообщающую ей о случившемся… Обе тогда разрыдались. Дальше в памяти зиял провал. Через месяц, когда Джинни выписалась из больницы, они заказали поминальную службу – ее Джинни почти не помнила, потому что с ней тогда случилась истерика. Потом она несколько недель лежала в постели в доме Бекки. В телекомпании проявили понимание и предложили вместо увольнения длительный отгул, но Джинни знала, что не сможет вернуться туда без Марка. Работать в новостях без него было бы бессмысленно и слишком больно.

Она жила на их накопления, на его страховку, на выручку от продажи дома. Этих средств хватило бы еще надолго даже при скудности оклада, выплачиваемого в SOS/HR. Она почти ничего не тратила, не желая попадать в ловушку жизненных удобств. Своих потребностей у Джинни не было, не считая замены сносившихся туристических башмаков и грубой одежды для путешествий. Джинни было все равно, как одеваться, что есть, где и как жить. Все, что раньше имело для нее значение, осталось в прошлом. Без Марка и Криса ее жизнь превратилась в пустую скорлупу, и единственным, что сохранило значение, была работа. Джинни не могла выносить несправедливости, которые наблюдала каждый день в странах всего мира, независимо от географического положения и своеобразия культуры. Она превратилась в борца за свободу, в защитницу женщин и детей – затем, как Джинни сама догадывалась, чтобы смягчить свою собственную вину: в ту роковую ночь она оказалась недостаточно бдительной и позволила мужу подвергнуть риску их троих. Джинни предпочла бы погибнуть вместе с ними, но немилосердной жизни угодно было, чтобы она выжила. Ее наказание состояло в том, чтобы прожить остальную жизнь без них. Осознать это было почти превыше сил, потому Джинни и гнала от себя эти мысли, но в этот день их было невозможно избежать. Воспоминания были жестоки и бесцеремонны, как призраки.

Когда стемнело, она подошла к окну и засмотрелась на нью-йоркский снегопад. Снегу успело выпасть три-четыре дюйма. От красоты этого зрелища Джинни вдруг захотелось выйти и прогуляться. Пора было подышать, удрать от своих мыслей. Ее осаждали гнетущие мысленные картины, и она знала, что холод и снег отвлекут ее и хотя бы немного прочистят мозги. На обратном пути можно будет заглянуть куда-нибудь перекусить, у нее ведь весь день не было и маковой росинки во рту. Голода Джинни не испытывала, просто знала, что пора подкрепиться. Главное – сбежать из квартиры и от самой себя.

Джинни натянула два толстых свитера, джинсы, тяжелые башмаки на теплые носки, вязаную шапочку, накинула куртку. Надела капюшон, нашла рукавицы. То немногое, что у нее теперь было, отличалось простотой и практичностью. Все свои драгоценности – подарки Марка – Джинни хранила в сейфе калифорнийского банка. О том, чтобы снова их надеть, нельзя было даже помыслить.

Сунув в карман кошелек и ключи, она выключила свет, захлопнула за собой дверь и спустилась на лифте вниз. Мгновение – и Джинни уже шла, жмурясь от снежинок, по Восемьдесят девятой улице в восточном направлении, к реке, глубоко вдыхая морозный воздух и выдыхая густой пар. Перейдя через дорогу по пешеходному мостику, Джинни остановилась у ограждения и засмотрелась на медленно плывущие по реке суда – буксир, две баржи, разукрашенный праздничными фонариками прогулочный кораблик. Доносившиеся оттуда музыка и веселые крики громко звучали в морозном вечернем воздухе.

На автостраде имени Ф. Д. Рузвельта почти не было машин. Джинни, глядя на воду, поневоле опять представляла Криса и Марка и думала о том, во что превратилась ее жизнь без них. Джинни посвятила ее другим людям, чтобы хоть кому-то приносить пользу, но сестра не ошибалась, боясь, что жизнь Джинни не дорога и что она склонна опасно рисковать собой. Другие считали ее храброй, одна Джинни знала, какая она трусиха и как надеется погибнуть, чтобы не жить всю остальную жизнь без мужа и сына.

Уставившись на водную рябь внизу, она подумала, как просто было бы перелезть через ограду и съехать в воду. Насколько это проще, чем жить без них! Со странным спокойствием Джинни соображала, как быстро утонет. Она не сомневалась, что ее, одетую, как капуста, быстро утянет ко дну течением. Какая соблазнительная мысль! О сестре и об отце не думалось. У Бекки своя жизнь и семья, они перестали видеться, а отец не поймет, что не стало его младшей дочери. Чем больше она об этом думала, тем удачнее представлялся этот момент, чтобы разом со всем покончить.

Она уже собралась перелезть через ограду, но вдруг периферийным зрением поймала какое-то шевеление, вздрогнула и повернула голову в ту сторону. Ей мешал капюшон, поэтому она увидела только вспышку света внутри домика аппаратной и услышала, как хлопнула дверь. Там кто-то прятался. Вдруг неизвестный собирается на нее напасть? Одно дело – прыгнуть в реку и утонуть, это при ее теперешнем настроении казалось привлекательным, и совсем другое – получить по башке от громилы из сарая, да еще выжить после этого! Но уходить от реки не хотелось. У Джинни уже составился план, как утопиться, дальше ждать не было смысла. Ей казалось поэтичным и привлекательным свести счеты с жизнью в один день с ними, пусть и спустя три года. Стремление к порядку подсказывало, что если покончить с собой, то именно сегодня. Ей не приходило в голову, что это слишком, что горе заслонило разум. Решение выглядело разумным. Отказаться от своего плана и сбежать только потому, что поблизости, в аппаратной, кто-то прячется, – нет уж, дудки! Джинни немного подождала, чтобы внезапное нападение не помешало ее замыслу. Оттого, что решение было принято, душевная боль отпустила. Выбор был сделан.

Сначала из аппаратной не доносилось ни звука, потом Джинни услышала какую-то возню и глухое покашливание. Ей стало любопытно. Раз человек кашляет, то он может хворать и нуждаться в помощи. Как ей сразу не пришло это в голову? Она несколько минут смотрела на домик, потом смело подошла и постучала в дверь. Вдруг там женщина? Впрочем, краем глаза Джинни как будто видела мужскую фигуру; в любом случае неизвестный спрятался в своем убежище слишком быстро.

Немного постояв перед дверью, Джинни постучала опять. Не хотелось самой распахивать дверь и заставать людей врасплох. Ответа не было, и Джинни постучала в третий раз. Больному она была готова оказать помощь. Сделав это, она вернется к осуществлению прерванного плана. Она была классической самоубийцей, и то, что самоубийство немного откладывалось, ничего не меняло. Не проходило дня, чтобы она не столкнулась с чьим-нибудь сознательным уходом из жизни, и такие вещи Джинни больше не шокировали.

– Вы в порядке? – спросила она громко и твердо. Ей не ответили, и она уже собиралась уйти, но тут услышала тихий голос:

– Все хорошо.

Какой молодой голос! Мужской или женский – не разобрать. Вступил в дело инстинкт, она забыла о себе.

– Вы замерзли? Вы голодны?

Долгая пауза, человек в домике вроде бы задумался.

– Нет, я в порядке. – Все-таки паренек. – Благодарю.

Джинни улыбнулась. Вежливый какой! Она хотела уйти, вернуться к выполнению своего плана, хотя этот эпизод заставил ее помедлить и отвлек. Той решительности, как несколько минут назад, уже не было, но Джинни все равно зашагала обратно к ограде. При этом она поневоле гадала, что за люди в аппаратной, что они там делают…

– Эй! – окликнул ее голос.

Джинни удивленно оглянулась и увидела растрепанного мальчонку лет одиннадцати-двенадцати, с лицом цвета некрепкого кофе, в футболке, драных джинсах и кедах. Он смотрел на нее диким взглядом яркой, какой-то стальной синевы.

– У вас есть еда?

Джинни была поражена тем, как мало на нем надето для такого холода.

– Я могу принести. – Она знала, «Макдоналдс» неподалеку, потому что, бывало, там завтракала и ужинала.

– Не надо. – У мальчика был разочарованный вид, стоя в двери аппаратной, он трясся от холода. Этот домик, почему-то оставшийся незапертым, он использовал для ночлега.

– Хочешь, я что-нибудь тебе принесу? – снова предложила Джинни.

Мальчик помялся, покачал головой и исчез в домике. Джинни вернулась к ограде и опять уставилась на реку. То, что только что казалось правильным, сейчас уже отталкивало. Она уже хотела идти домой, как вдруг синеглазый паренек с кудлатой черной шевелюрой очутился рядом с ней.

– Я могу пойти с вами, – предложил он, отвечая на ее намерение накормить его. – Я могу заплатить.

Глядя на него, отважно пытающегося унять дрожь, Джинни понимала, что в этот раз не прыгнет в реку и не умрет. Вместо этого она накормит ребенка. Она начала стаскивать с себя куртку, чтобы укутать его, но он гордо отказался. Бок о бок они двинулись прочь от реки. Вместо того чтобы умереть, покончить со своим несчастьем в редком для нее приступе малодушия, Джинни шла ужинать с незнакомым мальчишкой.

– В двух кварталах отсюда есть «Макдоналдс», – сказала она ему на ходу. Она старалась шагать быстро, чтобы он не слишком замерз, но, дойдя до ресторана, убедилась, что он весь дрожит и едва ли не лязгает зубами от холода.

Яркий свет позволил разглядеть его как следует. Таких синих глаз она еще не видывала. Лицо у него было еще детское, совершенно невинное. Не иначе, их дорожкам этим вечером суждено было пересечься. В ресторане было тепло, но мальчик все равно прыгал на месте, чтобы быстрее согреться. Ей хотелось обнять и пригреть его, но она не осмеливалась.

– Что ты будешь? – ласково обратилась она к нему. Он застыл в нерешительности. – Не стесняйся! Уже почти Рождество, побалуй себя!

Он, улыбаясь, заказал два «Биг-Мака», картошку и большую «колу», Джинни – один «Биг-Мак» и маленькую «колу». Она расплатилась, и они сели за столик ждать заказа. Он был готов через пару минут. Мальчик успел согреться и перестал дрожать. Он с какой-то мстительностью набросился на еду и только за вторым бургером перестал жевать, чтобы поблагодарить Джинни.

– Я бы сам мог за себя заплатить, – смущенно пробормотал мальчик. Она кивнула.

– Не сомневаюсь. Просто сейчас моя очередь.

Он кивнул. Наблюдая за ним, она гадала, сколько ему лет. Какой потрясающий цвет глаз!

– Как тебя зовут? – осторожно спросила она.

– Блу Уильямс. Блу – имя, а не кличка. Мама так назвала меня из-за цвета моих глаз[1].

Джинни покивала. Она бы тоже так сделала.

– Я – Джинни Картер. – Она подала ему руку. – Сколько тебе лет?

Он подозрительно покосился на нее, чего-то испугавшись, и выпалил:

– Шестнадцать!

Не вызывало сомнения, что это неправда. Он, похоже, боялся, что Джинни сдаст его в Службу охраны детства. С шестнадцатилетним так поступить уже нельзя.

– Как насчет ночевки в приюте? – предложила она. – В аппаратной небось холодно. Если хочешь, я могу тебя отвезти.

Он решительно помотал головой и одним махом выдул половину своей «колы». Он уже съел оба бургера и почти всю картошку. Видно было, как он изголодался – не иначе, давно не ел.

– Мне и в сарае хорошо. У меня спальный мешок, в нем тепло.

Джинни засомневалась, что так оно и есть, но спорить не стала.

– Давно ты живешь так, один? – Парнишка мог оказаться беглецом, которого ищут. Если так, там, откуда он удрал, ему было, наверное, хуже, чем на улице, иначе он вернулся бы домой.

– Несколько месяцев, – немного туманно ответил он. – Не люблю приюты. Там полно психов. То тумаков навешают, то ограбят. Многие болеют, – рассказывал он со знанием дела. – Лучше уж так.

Ей хотелось верить ему, она слыхала о насилии в приютах для бездомных.

– Спасибо за ужин, – с улыбкой сказал он. Сейчас он был еще больше похож на маленького мальчика, какие там шестнадцать лет! Было видно, что он еще не бреется и, несмотря на свою тяжелую жизнь, остается ребенком – уже умудренным жизнью, но все равно ребенком.

– Хочешь еще чего-нибудь? – спросила Джинни.

Он помотал головой. Они встали из-за стола. Прежде чем выйти, Джинни заказала еще два «Биг-Мака», картошку и «колу» и, получив заказ, сунула пакет мальчику.

– Вдруг опять проголодаешься.

От благодарности он, беря пакет, вытаращил глаза. Они вышли на улицу и зашагали назад тем же путем, каким пришли. Холод не позволял медлить. Снег еще падал, но ветер стих. Они быстро достигли аппаратной. У двери Джинни расстегнула молнию на куртке, сняла ее и отдала мальчику.

– Я не могу забрать ее у вас! – стал отказываться он, но Джинни настаивала, стоя под снегом в двух толстых свитерах. При минусовой температуре у него, в одной футболке, опять зуб на зуб не попадал.

– Дома у меня есть другая, – заверила Джинни мальчика, и он медленно, не переставая благодарить, надел куртку. Она была на толстой подкладке и не пропускала ветер. Он с улыбкой посмотрел на Джинни.

– Благодарю вас за ужин и за одежку.

– Что ты делаешь завтра? – спросила она так, будто он имел насыщенный график, а не просто пытался выжить в холодном домишке. Может, он наврал насчет спального мешка? – Как насчет совместного завтрака? Или подбросить тебе чего-нибудь еще?

– Я никуда не денусь. Днем я обычно вылезаю, чтобы меня здесь не застукали.

– Если хочешь, я приду с утра, – предложила она. Блу удивленно кивнул.

– Зачем это вам? Разве вам не все равно? – спросил он, вспомнив о подозрительности.

– Почему бы нет? Ну, до завтра, Блу. – Джинни улыбнулась и помахала ему рукой.

Оглянувшись на ходу, Джинни уже его не увидела – он скрылся в своей аппаратной. Ей стало легче на душе: на нем ее куртка, она снабдила его едой. О недавнем намерении прыгнуть в реку Джинни и думать забыла. Сейчас, вспомнив об этом, она сочла такое желание бессмыслицей. Морщась от щекотных снежинок, Джинни улыбалась, думая об этом странном знакомстве. Найдет ли она его завтра на прежнем месте? Может, и нет. Но в любом случае он дал ей гораздо больше, чем она ему. Она дала Блу куртку и еду и при этом совершенно точно знала, что, если бы не его внезапное появление словно бы ниоткуда, она бы сейчас уже лежала на дне реки. Входя в квартиру, она с дрожью осознала, как близка была в этот вечер к тому, чтобы перестать жить. В ту минуту это казалось так просто! Перелезть через ограду, войти в воду – и исчезнуть. Вместо этого ее спас бездомный синеглазый мальчишка по имени Блу. Засыпая, Джинни вспоминала его. Впервые за много месяцев ей не снились кошмары. Благодаря ему она пережила скорбную годовщину. Сам того не зная, он спас ей жизнь.

Глава 3

На следующий день Джинни проснулась рано и увидела, что снегопад прекратился. Снега выпал добрый фут, небо оставалось серым. Она быстро приняла душ и оделась, чтобы уже в 9 быть у аппаратной. Джинни вежливо постучала в дверь, ей ответил сонный голос. Наверное, Джинни его разбудила. Блу просунул голову в дверь. На нем была ее куртка, он не вылез из спального мешка.

– Разбудила? – виновато спросила Джинни, Блу с ухмылкой кивнул. – Завтракать хочешь?

Он ответил улыбкой и стал скручивать спальный мешок, чтобы забрать его с собой, на случай если в домик заберется кто-нибудь другой и присвоит его драгоценность. Остальные его пожитки умещались в нейлоновой спортивной сумке. На сборы Блу хватило пары минут. Они устремились в «Макдоналдс». Там он первым делом наведался в туалет, чтобы выйти причесанным и умытым.

– Между прочим, с Рождеством! – вспомнила она, синхронно с Блу впиваясь зубами в кекс. Себе она взяла кофе и кекс, Блу заказал два яичных «Макмаффина» с беконом и жареной картошкой. У паренька был здоровый аппетит, как и полагается растущему организму.

– Не люблю Рождество, – тихо отозвался Блу, отхлебнув горячего шоколаду со взбитыми сливками.

– Я тоже, – с отсутствующим выражением сказала Джинни.

– У вас есть дети? – Она вызывала у него любопытство.

– Нет, – просто ответила она. – Раньше был. – В этом ответе содержалось больше информации, чем ему требовалось и чем хотела дать она сама. – Где твои мама с папой, Блу?

Они уже поели, Джинни допивала кофе. Странно было, что такой мальчик оказался на улице.

– Умерли, – так же тихо ответил он. – Мама – когда мне было пять лет. Отец – несколько лет назад, но до этого я его давно не видел. Он был плохой человек, а мама хорошая. Она заболела. – Он осторожно покосился на Джинни. – Я жил с тетей, но у нее свои дети, для меня там места не было. Она медсестра. – В его взгляде опять появилась подозрительность. – Вы из полиции?

Джинни отрицательно помотала головой, и он поверил.

– Социальный работник?

– Нет. Я работаю в правозащитной организации, летаю в далекие станы, забочусь там о людях, когда у них война или просто очень трудно живется. Африка, Афганистан, Пакистан и так далее. Работаю в лагерях беженцев, там, где есть раненые, больные, пострадавшие от правительства. Поработаю немного – и опять на новое место.

– Зачем вам это? – Джинни вконец заинтриговала его. Как трудно она живет!

– Хочу делать добрые дела.

– А это опасно?

– Иногда. Но, по-моему, оно того стоит. Я всего два дня как вернулась. Провела четыре месяца в Анголе. Это на юго-западе Африки.

– А зачем было возвращаться? – Загадочность ее занятий не стала для него меньше.

– На мое место прислали другого, а я домой. Фонд, на который я работаю, меняет нас каждые несколько месяцев.

– Вам нравится?

– Чаще да, чем нет. Иногда не очень, но два-три месяца можно потерпеть. К страху и неудобствам постепенно привыкаешь.

– Вам много платят?

Вопрос Джинни рассмешил.

– Нет, совсем мало. Это тот случай, когда просто занимаешься любимым делом. Условия обычно суровые. Иногда душа уходит в пятки от страха. А ты? В школу ходишь?

Блу помялся, прежде чем ответить.

– В последнее время нет. Ходил, пока жил у тетки. Теперь времени нет. Подрабатываю, когда получается.

Она кивала, удивляясь про себя, как он живет на улице – без родных, без денег. Если ему было столько лет, как она подозревала, его задачей было не попасться сотрудникам Службы охраны детства, иначе его ждал бы арестный дом для несовершеннолетних правонарушителей или приемная семья. Джинни огорчило, что Блу не учится и сам борется за жизнь.

Они поболтали еще несколько минут и вышли на улицу. Он сказал, что вернется в аппаратную после наступления темноты. Проводить сочельник в таком месте было слишком тоскливо, и, глядя на него, она приняла решение.

– Хочешь провести немного времени у меня дома? Ночевать можешь вернуться в аппаратную. Захочешь – посмотришь телевизор. Мне сегодня все равно нечего делать.

Раньше она хотела накормить ужином постояльцев приюта для бездомных. Это выглядело неплохим вариантом: лучше помогать другим, чем жалеть себя и ждать, пока кончится праздник. Услышав ее предложение, Блу заколебался: пока еще он не полностью ей доверял и не очень понимал причину ее доброты к нему, но что-то ему в Джинни нравилось; если все, что она говорит, правда, то она хороший человек.

– Ладно, может, и загляну, – согласился он, и они вместе пошли дальше по улице.

– Я живу в квартале отсюда, – объяснила Джинни. Несколько минут – и они были на месте. Она отперла дверь, он вошел вместе с ней в холл, в лифт. Джинни открыла ключом дверь квартиры. Войдя, Блу принялся озираться, разглядывать неказистую мебель, голые стены. Потом удивленно улыбнулся.

– Я думал, у вас уютнее…

Джинни прыснула. Он был вежливым, но правдивым. Юность обычно откровенна.

– Ну да, переехав сюда, я не тратила время на уют. Я подолгу отсутствую, – со смущенной улыбкой объяснила Джинни.

– У моей тети трое детей и квартира с одной спальней там, в жилом районе… – Джинни догадалась, что он имеет в виду Гарлем. – Но даже у нее получше, чем здесь.

Теперь прыснули они оба, Джинни смеялась даже громче Блу. Заключение бездомного мальчишки, что ее квартира – безрадостная конура, прозвучало окончательным приговором. Оглядевшись, Джинни не могла с ним не согласиться.

– Сядь в это кресло, знаешь, какое удобное! – Она показала, куда сесть, и сунула Блу дистанционный пульт. В его присутствии она не испытывала ни капли смущения. От него не исходило никакой опасности, она чувствовала в нем родственную душу. Оба были – каждый по-своему – бездомными. Прежде чем усесться, он побродил по комнате, увидел на ее письменном столе фотографию Марка и Криса, долго смотрел на нее, потом перевел взгляд на Джинни.

– Кто они?

Блу почувствовал, что это важные для нее люди, за фотографией скрывалась какая-то история. Своим вопросом он застал Джинни врасплох. Она целую минуту приводила в порядок дыхание, прежде чем ответить как можно спокойнее:

– Мои муж и сын. Они погибли три года назад. Три года исполнилось как раз вчера. – Она очень старалась придать своему голосу бесстрастность.

Блу сначала молчал.

– Жалко, – проговорил он наконец. – Очень грустно.

У него самого был не меньший повод для грусти: мальчишка лишился родителей и дома, выживал на улице. Джинни официально не числилась бездомной, но гибель Марка и Криса навсегда изменила ее жизнь и отправила в безрадостный дрейф.

– Автомобильная авария, – объяснила Джинни. – Поэтому я стала путешественницей. Мне не к кому возвращаться. – Это прозвучало так жалобно, что ей самой сделалось тошно. – Но я люблю свое занятие, у меня неплохо получается. – Она не стала рассказывать про их чудесный дом в Лос-Анджелесе с прекрасной обстановкой, о своей прерванной на взлете карьере, о том, что раньше она каждый день наряжалась, как в театральную ложу, а не как на воинский марш-бросок. Все это осталось в прошлом. Теперь Джинни жила в крохотной квартирке с разномастной вытертой мебелью, подобранной на обочине или приобретенной за гроши, как будто наказывала себя за случившееся. Это был ее собственный вариант власяницы и пепла в волосах. Но Блу был еще мал, чтобы это понять, поэтому Джинни больше ничего не сказала. Он включил телевизор и стал переключать каналы. Она заметила его интерес к своему ноутбуку. Другая на ее месте испугалась бы, что Блу его украдет, но ей не приходили в голову такие мысли. Через час, пресытившись телевизором, он попросил разрешения воспользоваться компьютером. Джинни не возражала.

Она увидела, что Блу заходит на сайты для бездомной молодежи, где можно было обмениваться посланиями. Он ничего не писал, но Джинни показалось, что он что-то ищет.

– Друзья оставляют тебе сообщения? – с интересом спросила она. Она ничего не знала о мире Блу. В Интернете он, похоже, ориентировался не хуже, чем на улицах.

– Тетка, иногда, – не стал он запираться. – Беспокоится обо мне.

– Ты ей не звонишь?

Он покачал головой.

– У нее и без меня полно проблем. Дети, работа… Она работает в больнице в ночные смены и оставляет детей дома одних. Раньше я их сторожил.

Четыре человека в квартире с одной спальней – неописуемая теснота! Хорошо хоть, что Блу поддерживает связь с тетей в Интернете, подумала Джинни.

Блу снова пошел смотреть телевизор. Джинни проверила собственную электронную почту: писем не оказалось. Немного погодя ей позвонила сестра с раскаянием за то, что не позвонила накануне, в день печальной годовщины. Она собиралась, но не добралась до телефона.

– Мне так стыдно! Дети весь день мотали мне нервы, у папы прошлая ночь выдалась особенно тяжелой. У меня не было ни минуты для себя. Он вчера места себе не находил, все куда-то рвался, а у меня не было времени им заняться. В машине, вместе с детьми, он очень нервничает. Они очень громко включают музыку и все время болтают. В тишине ему лучше, так он может отдохнуть. Он плохо спит по ночам, я всегда волнуюсь, что он выйдет на улицу. Когда темнеет, ему становится хуже, в голове кавардак, от этого он злится. Это называется «заход солнца». В дневное время ему лучше.

Слушая сестру, Джинни поняла, как мало знает о болезни отца и как Бекки выбивается с ним из сил. Джинни ощущала свою вину, слушая все это, но все-таки не настолько, чтобы захотеть разделить с сестрой ее груз. Даже при разговоре с ней у Джинни было чувство, что ее придавило тяжелым валуном.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросила Бекки. Ей всегда было страшно, что Джинни останется на Рождество одна.

Джинни не призналась, что встретила на улице бездомного мальчишку, дважды его накормила и привела к себе домой. Она сделала это для него, но он скрашивал ее одиночество. Просто она знала, что у Бекки это сообщение вызовет панику. Незнакомый бездомный мальчишка в квартире сестры – повод для острой тревоги, даже страха. Но Джинни нисколько не беспокоилась, она знала, что от Блу не будет вреда. За последние годы она осмелела, даже приобрела вкус к риску – немудрено, после такого опыта в опаснейших странах мира! Несколько лет назад Джинни на это не пошла бы, но теперешняя жизнь здорово ее закалила, к тому же мальчик был сама воспитанность и уважительность, вел себя безупречно.

Джинни поделилась с Бекки своим намерением посвятить вечер кормлению бездомных в приюте, и через несколько минут они попрощались. К трем часам дня Блу и Джинни проголодались, и она спросила, чем ему хочется подкрепиться. В ответ на предложение китайской еды у него загорелись глаза, и Джинни заказала целый пир, который им доставили спустя час. Они устроились за столом на уродливых разномастных стульях, почти все умяли и сыто откинулись, ленясь шевелиться. Блу переполз обратно в кресло, еще посмотрел телевизор и задремал. Джинни тихо заскользила по квартире, убирая то, что разбросала после приезда. В шесть Блу проснулся, увидел, что стемнело, и встал, признательно глядя на Джинни. Они отлично провели вместе день, она тоже была благодарна Блу. Его присутствие согрело ее квартиру, обычно такую холодную и неживую. Для него это и подавно было большой удачей: не пришлось слоняться по автовокзалу или по Пенн-Стейшн в поисках теплого угла, где он мог бы пересидеть день, прежде чем тащиться ночевать в аппаратную. Там уже не одну неделю был его дом. Блу знал, что рано или поздно этому наступит конец: какой-нибудь рабочий городских электросетей обнаружит его и выставит; но пока что он чувствовал себя там в безопасности.

– Мне пора, – сказал Блу, поднимаясь. – Спасибо, что накормили и приютили. – Он говорил серьезно, видно было, что ему грустно уходить.

– У тебя свидание? – спросила Джинни, дразня его задумчивой улыбкой. Ей тоже было грустно отпускать его.

– Нет, просто надо идти. Не хочу, чтобы мой домик занял кто-то другой, – ответил он, как будто и вправду боялся, как бы на его княжеские палаты кто-нибудь не посягнул. Он знал, что на улице нехватка уютных местечек, где счастливчика вряд ли потревожат.

Он натянул ее куртку. С ноющим сердцем Джинни ждала, пока он сходит в туалет и возьмет под мышку скатанный спальный мешок.

– Мы еще увидимся? – печально спросил Блу.

Обычно люди появлялись в его жизни ненадолго. Так много времени, как с ней, он уже много месяцев – с тех пор, как оказался на улице, – ни с кем не проводил. Люди исчезали, отправлялись в приюты или в другие города, находили кров где-нибудь еще. Повторные встречи происходили редко.

– Ты точно не хочешь переночевать в приюте? – Пока он спал, она полазила по Интернету и нашла несколько предложений ночлега, бесплатной еды, кое-какой работы и даже помощи в воссоединении с семьями для несовершеннолетних; надо было только захотеть ими воспользоваться, но Джинни знала, что Блу не захочет. Нормальный ночлег в тепле не был проблемой, но приют его отпугивал.

– Мне и так хорошо. Что вы делаете вечером? – спросил ее Блу, как давнюю подружку.

– Хочу присоединиться к добровольцам, раздающим ужин в приюте для бездомных. Раньше я уже занималась этим в Нью-Йорке. Чем не способ отпраздновать Рождество? Хочешь присоединиться ко мне?

Он покачал головой.

– Зря, там вкусно.

Но он до отвала наелся китайской еды и не испытывал голода.

– Тогда завтрак утром? – предложила Джинни. Он согласно кивнул, шагнул к двери, еще раз сказал «спасибо» и ушел.

Одеваясь, Джинни думала о нем. Она знала, что ее ждет утомительная работа: таскание тяжелых котлов, раздача сотен тарелок. Каждый вечер приют обслуживал тысячи людей, но Джинни радовалась шансу устать так, чтобы не вспоминать прошлое.

Она приехала на такси в Вест-Сайд и зарегистрировалась. На первые два часа ее определили на кухню, таскать тяжелые котлы с овощами, картофельным пюре и супом. Там было жарко, быстро стало ломить спину. Потом Джинни отправили на раздачу, раскладывать еду по тарелкам и вручать их голодным. В этот раз собрались главным образом мужчины; женщин было немного; настроение у большинства было приподнятое, звучали поздравления с Рождеством. Работая, Джинни думала только о Блу, мерзнущем в аппаратной.

Ближе к полуночи Джинни закончила работу и расписалась об уходе. Бродяги уже разошлись, добровольцы стали накрывать длинные столы для завтрака. Джинни пожелала всем веселого Рождества и ушла. По пути она заглянула на всенощную в церковь и поставила свечки за упокой Марка и Криса и за здравие Бекки с семейством и отца. В час ночи Джинни вернулась на такси домой. Из такси она вышла с принятым решением.

До аппаратной было рукой подать. Вокруг ни души, но Джинни была настороже на случай нападения. К счастью, нападать среди ночи было некому. Снова задул сильный ветер, подморозило. По словам таксиста, был сильный минус, ощущалось это как все десять градусов мороза. Она покосилась на ограду, у которой недавно стояла, собираясь с духом, чтобы спрыгнуть в воду, потом подошла к двери аппаратной и постучала – несильно, но достаточно громко, чтобы разбудить мальчика, тот наверняка спал. Пришлось стучать и стучать, прежде чем он ответил сонным голосом:

– Что такое? Кто там?

– Это я! Хочу с тобой поговорить, – сказала Джинни громко, чтобы он расслышал. Блу высунул голову в дверь и сморщился от ветра.

– Ну и холодрыга!.. – пробормотал Блу, еще толком не проснувшись.

– Вот именно! Почему бы тебе не пойти спать ко мне на диван? Рождество все-таки! У меня дома гораздо теплее, чем здесь.

– Нет, мне и так хорошо, – сказал он. Ему не приходило в голову перебираться к Джинни, не хотелось навязываться, она и так проявила к нему доброту. Но Джинни была полна решимости и не желала слушать возражения.

– Знаю, что тебе хорошо. Все равно я хочу отвести тебя к себе. Только разок. К утру обещают еще более сильный мороз. Не хватало, чтобы ты превратился в ледышку! Еще захвораешь.

Он заколебался, потом, словно не имея сил сопротивляться, приоткрыл дверь пошире. Он был полностью одет и обут. Осталось только захватить спальный мешок – и вот Блу уже плетется за Джинни по улице. Он слишком устал, чтобы спорить, да и не больно хотелось. Мысль о теплом доме была слишком соблазнительной, хозяйка казалась хорошей, с добрыми намерениями.

Они пришли в квартиру, и Джинни постелила Блу на диване: белье, две подушки, одеяло. Дала свою пижаму и предложила переодеться в ванной. Блу вышел оттуда, похожий на маленького мальчика в папиной пижаме, и уставился на приготовленную для него аккуратную постель.

– Годится? – озабоченно спросила Джинни. Он заулыбался.

– Смеетесь, что ли? Никакого сравнения со спальным мешком.

Он не мог взять в толк, что происходит, почему она решила его облагодетельствовать. Ничего подобного он не мог представить даже в самых смелых мечтах. Оставалось пользоваться привалившим счастьем, пока волшебство не рассеялось. Она смотрела, как он залезает под одеяло, потом погасила свет и ушла к себе, переодеться и почитать перед сном. Удивительно, насколько приятно было сознавать, что в квартире есть другой человек; даже не видя его, она чувствовала его присутствие. Не вытерпев, Джинни заглянула в гостиную, удостоверилась, что он спит без задних ног, и улеглась сама, улыбаясь до ушей. Вопреки ожиданиям, Рождество получилось лучше не придумаешь, такого у Джинни не было уже три года. Им обоим очень повезло.

Глава 4

Когда Джинни взялась варить себе утренний кофе, Блу явился в кухню в пижаме – вылитый Потерянный Мальчишка из «Питера Пэна». Джинни обернулась и встретила его улыбкой.

– Как спалось?

– Чудесно! Вы рано встали?

Джинни кивнула.

– Я еще в другом часовом поясе. Ты проголодался?

Она никак не могла уняться с его кормежкой, тем более что, судя по его виду, ему требовалось именно это, да и растущий организм брал, наверное, свое.

Блу, стесняясь, ответил:

– Есть немножко… Но вообще-то не обязательно. Я привык есть раз в день.

– По необходимости или специально?

– И то, и другое.

– У меня вкусные оладьи, вот мюсли. Присоединишься? – Однажды, в приступе ностальгии, Джинни купила то и другое, а потом забыла в буфете. Сейчас она старалась не вспоминать оладьи Микки-Мауса, которые когда-то жарила для Криса. Оладьи ассоциировались у нее с сыном. Она знала, что к прошлому нет возврата.

– Звучит вкусно! – согласился Блу, глядя, как она заливает мюсли молоком. В морозильнике обнаружилось масло, в буфете – кленовый сироп.

После еды она позвонила Бекки, чтобы поздравить всех обитателей дома в Пасадене с Рождеством. На звонок ответил Алан, они немного поговорили, потом трубку взяла Бекки.

– Мне поговорить с папой или его это только запутает и расстроит? – спросила Джинни сестру. Вдруг отец не узнает ее голос, а если узнает, то будет еще хуже?

– Сегодня он сильно не в себе, принимает меня за маму, Марджи и Лиззи – за нас с тобой… По телефону он тебя точно не узнает, сегодня он бы тебя не узнал, даже если бы ты объявилась здесь.

– Представляю, как тебе достается! – сказала Джинни, чувствуя себя виноватой в том, что она не там.

– Что есть, то есть, – честно ответила Бекки. – Ты-то как? Чем сегодня займешься?

Она догадывалась, как тяжело дается Джинни Рождество в одиночестве, в компании призраков из прошлого.

– Знаешь, в этот раз я собираюсь провести праздник с другом, – задумчиво проговорила Джинни. Она разрешила Блу воспользоваться душем и теперь слышала, как он там плещется. Его одежду она решила пропустить через стиральную машину и сушилку на первом этаже, чтобы Блу встречал Рождество во всем чистом.

– Я думала, в Нью-Йорке у тебя нет друзей, – удивленно сказала Бекки. Она давно бросила уговаривать Джинни быть пообщительнее: сестра упорно отказывалась. Она объясняла, что ей хватает общения в командировках, а в Нью-Йорке ей никто не нужен, потому что она бывает там только наездами, на неделю-другую, редко дольше. К тому же ей бывало трудно объяснять людям свою ситуацию. Она не нуждалась в чужой жалости и ни с кем не хотела делиться своим горем. Других ее участь не касалась, а когда не желаешь открываться людям, как не желала Джинни, то о дружбе можно забыть. Она накрепко закупорилась, подобно устрице. Блу она поведала о Крисе и Марке больше, чем кому-либо за годы.

– Как не было, так и нет, – подтвердила Джинни. – Это недавнее знакомство.

Джинни знала, что сейчас последует.

– Мужчина?! – Было слышно, что Бекки шокирована.

– Не совсем. Мальчик. – Джинни не была уверена, что правильно поступает, пускаясь даже в эти скупые объяснения.

– В каком смысле «мальчик»?

– В таком: бездомный ребенок. Я пустила его к себе переночевать. – Сказав это, она была готова откусить себе язык. Они с Бекки уже не первый год жили, как на разных планетах. У Бекки были нормальная жизнь, семья, дом, ей было, чем рисковать. У Джинни не было ровным счетом ничего, и беспокоиться ей было не о чем.

– Ты впустила к себе домой на ночь бездомного? – в ужасе повторила за ней Бекки, по-своему расставив акценты. – Ты что, спишь с ним?

– Конечно, нет! Это же ребенок. Он ночевал в гостиной на диване. Он живет в аппаратной, здесь, неподалеку, а на улице сейчас минус десять. В такую ночь околеть недолго. – Вряд ли Блу, молодому и сильному, грозила такая участь, но мало ли что?

– Ты с ума сошла? Вдруг он возьмет и зарежет тебя во сне?

– Ничего такого не произойдет. Ему всего-то лет одиннадцать-двенадцать. Милейшее создание!

– Откуда ты знаешь, кто он такой? Он вполне может оказаться старше, чем говорит. Вдруг у него преступные наклонности?

Представить себе Блу, тонущего в ее пижаме, вынашивающим преступные замыслы, было Джинни не под силу. Она даже не удосужилась запереться на ночь в спальне. Такая мысль пришла ей в голову, но Джинни ее отмела. В нем не было ровным счетом ничего, что внушало бы страх.

– Поверь, это само очарование. Он не поднимет на меня руку. У меня в планах уговорить его переселиться в приют для несовершеннолетних. Оставаться в такую погоду на улице – значит рисковать жизнью.

– Зачем ему на это соглашаться, раз ты уже впустила его к себе в квартиру?

– Начать с того, что я через неделю-другую опять отчалю. Он не сможет здесь остаться. – Блу уже появился в двери гостиной, опять в пижаме на много размеров больше. Он протягивал Джинни свою одежку для стирки, как они договорились. – Ладно, сейчас я не могу об этом распространяться. Иду в прачечную. Я позвонила пожелать вам всем веселого Рождества. Поцелуй от меня Алана, детей и папу.

– Джинни, выстави мальчишку вон! – сказала, вернее, крикнула Бекки. – Не то он тебя убьет!

– Не убьет, я же тебе сказала. Поверь мне. Поговорим завтра. Не забудь поздравить от меня папу.

Когда разговор окончился, Бекки в Пасадене в непритворном ужасе уставилась на мужа.

– Сестрица совсем рехнулась! – сказала она, чуть не плача. – Привела к себе в квартиру бездомного мальчишку и оставила его спать!

– Боже правый! Действительно, она не в себе. – Алан тоже встревожился, он совершенно не одобрял услышанное. – Или она срочно вернется к нормальной жизни, или поплатится головой.

– Все верно, но я-то что могу сделать? Торчу здесь, все мысли – как бы отец не потерялся или не угодил на улице под грузовик. А тут еще изволь беречь сестру от посягательства на ее жизнь какого-то бездомного, которого она затащила к себе ночевать! Нет, по ней плачет психбольница!

– Рано или поздно этим все и кончится, – с убитым видом согласился Алан. Он всегда предрекал, что Джинни в конце концов свихнется, не вынеся гибели мужа и сына. Но Бекки была права, помочь ей они были бессильны.

Блу в Нью-Йорке тоже было не до смеха.

– Кто это был? – испуганно спросил он.

– Моя сестра, она живет в Калифорнии. – Джинни забрала у него стопку одежды и собралась вниз, в прачечную. – Раньше я жила в Лос-Анджелесе, – объяснила Джинни приунывшему пареньку.

– Ты скоро опять уедешь? – обреченно спросил он. Он слышал, что она отвечала Бекки. Они только познакомились – и опять ему предстояла потеря.

– Пока что не знаю, когда и куда, – спокойно ответила Джинни. Она видела по его лицу, по выражению его синих глаз, как ему страшно опять оказаться брошенным. С хорошо вымытой головой, в чистенькой пижаме он опустился на диван. – Наверное, в январе, но пока еще точно не знаю. Потом я обязательно вернусь, я всегда так делаю. – Джинни попыталась подбодрить Блу улыбкой.

– Вдруг ты погибнешь? – прошептал он.

Джинни уже открыла рот, чтобы ответить: «По мне никто не станет горевать», но смолчала, видя по его лицу, что один человек, которому она небезразлична, уже появился, хотя они едва друг друга знали. От мысли, что она уедет, он был близок к панике.

– Я не погибну. Я уже два с половиной года этим занимаюсь. У меня получается. Я буду осторожна, не волнуйся. Лучше обсудим, чем займемся сегодня. Мы оба терпеть не можем Рождество, так что давай придумаем что-нибудь, не связанное с праздником. Чего бы тебе хотелось? Кино? Боулинг? Каток?

Он покачал головой, еще не оправившись от приступа страха.

– Я ходил в боулинг с тетей Шарлин до того, как… до того, как ей стало не до того.

Джинни догадалась, что Блу о чем-то умалчивает, но настаивать не захотела.

– Может, попробуем?

– Ладно, – согласился он, выдавливая улыбку.

– Потом можем сходить в кино и поужинать.

Все это звучало для него как предложения побывать в раю. Джинни хотелось порадовать его, пока он с ней. Кто знает, что будет потом? Им нужно было протянуть день, устроить себе приличное Рождество. Раньше у нее были другие планы: поваляться в постели, почитать, дописать отчет, но теперь карты легли иначе. Со всем этим можно было не торопиться.

Спустя час, после стирки и сушки на первом этаже, одежда Блу стала как новая. Джинни обзвонила несколько боулингов, нашла открытый, и они отправились туда. Оба играли не ахти, тем не менее доставили себе бездну удовольствия. Дальше в программе стояло кино. Джинни выбрала остросюжетную картину в формате 3D, которая должна была произвести на Блу сильное впечатление, и не прогадала. Таких эффектов он еще не видел и смотрел на экран завороженный. Поужинали они в закусочной, хот-догами, потом зашли в небольшую бакалею, купили еды и опять поднялись в квартиру. К этому времени стемнело, снова пошел снег. Джинни спросила, хочет ли Блу снова переночевать на диване, вместо того чтобы тащиться в аппаратную, и он ответил утвердительно. Джинни постелила Блу постель и оставила в гостиной, смотреть телевизор, а сама отправилась в ванную. Стоило Джинни улечься, как позвонила Бекки.

– Ты еще жива? Он еще тебя не убил? – Если она и шутила, то только наполовину. Весь день она провела в сильном беспокойстве за душевное здоровье сестры, боясь, что та по оплошности подвергнет себя смертельной опасности.

– Нет. Не дрейфь, ничего такого не случится. Рождество же, Бекки, пусть ребенок порадуется. – Она не просто доставила Блу радость, она его осчастливила, и оба были от этого в полном восторге.

– Но завтра ты выпроводишь его подобру-поздорову?

– Там видно будет. Я хочу найти для него хорошее место. Приюты вызывают у него ужас.

– Господи, да опомнись ты! Пойми, я опасаюсь за твою жизнь. Он, видите ли, боится приютов! Где его семья?

– Пока еще не поняла. Оба родителя мертвы. Раньше он жил у тетки, но что-то там не заладилось.

– Это не твоя проблема, Джинни. На свете миллионы бездомных. Не можешь же ты всех их приютить! Всех сломленных, раненых, больных тебе все равно не исцелить. Ты бы о самой себе позаботилась! Почему бы тебе не поискать работу в Нью-Йорке? От всей этой гуманитарной деятельности у тебя, по-моему, развивается комплекс матери Терезы. Вместо того чтобы подбирать на улице бездомных сирот, могла бы навестить родного отца.

Последнюю реплику Бекки Джинни оставила без ответа: она слышала по голосу сестры, как та устала.

– У меня нет семьи и дома, Бекки, мне некуда и не к кому возвращаться, – напомнила Джинни. – Это позволяет мне посвящать жизнь другим.

– У тебя есть мы. Перебирайся обратно в Лос-Анджелес.

– Не могу. Я этого не переживу, – грустно ответила Джинни. – Канцелярская работа в Нью-Йорке тоже не по мне. Мне нравится то, что я делаю. Это приносит мне удовлетворение.

– Не можешь же ты до конца жизни мотаться по белу свету! Хочешь, чтобы у тебя было куда возвращаться, хочешь семью и дом – придется где-то осесть дольше, чем на десять минут, перестать наведываться в зоны военных действий и в лагеря беженцев. Живи реальной жизнью сейчас, Джинни, потом будет поздно. Слишком во все это втянешься – дальше уже не сможешь нигде закрепиться.

– А может, я и не хочу? – честно ответила на это она.

Потом Бекки понадобилось везти младшую дочь к подруге, и разговор, к счастью, завершился. Остаток вечера Джинни читала, Блу смотрел в гостиной телевизор. Когда она в десять часов заглянула к нему, Блу уже мирно спал в своей постели – на диване, зажав в руке пульт от телевизора. Джинни аккуратно забрала у мальчика пульт и положила рядом, укрыла Блу одеялом и погасила свет. Вернувшись в спальню и закрыв дверь, она взяла книгу – и зачиталась до полуночи. В голове звучали слова Бекки. Джинни знала, они уверены, что она сошла с ума, раз взяла в свой дом Блу, но сама она не сомневалась, что поступила именно так, как ей было нужно в этот момент. Потом у нее будет время как следует во всем разобраться. Сначала она хотела убедить мальчика связаться с тетей – пусть та знает, что он в полном порядке. После этого Джинни определит его в хороший приют, где о нем станут заботиться. Пока что Блу был ее миссией. К моменту своего очередного отъезда Джинни постарается передать его в хорошие руки. Она была твердо убеждена, что их пути пересеклись не просто так, и не собиралась перечить судьбе. Джинни было предначертано проводить Блу до безопасной гавани, и она поклялась себе, что доведет это дело до успешного завершения. Джинни погасила свет и уже через две минуты крепко уснула.

* * *

Пока Джинни готовила для Блу завтрак, он вошел в Интернет и стал проверять различные сайты. Он снова проявлял интерес к сайтам для молодежи и бездомных, где люди оставляли друг для друга сообщения. Читая содержимое одного из таких сайтов с особенным вниманием, Блу напряженно хмурился. Она поставила рядом с компьютером тарелку с яичницей и увидела, что заинтересовавшее его сообщение подписано некой Шарлин: та просила Блу позвонить ей. Понятно было, что это его тетя, он уже называл ее имя. Джинни мельком взглянула на экран через его плечо, решив потом самостоятельно зайти на тот же сайт. Она собиралась списаться с Шарлин, чтобы больше узнать о Блу и понять, как правильно распорядиться его судьбой к моменту своего отъезда из Нью-Йорка.

После завтрака она завела с Блу разговор про то, как он будет жить дальше.

– Возвращаться в аппаратную уже нельзя, Блу. Холод-то какой! Рано или поздно городские службы повесят на ее дверь замок.

– Найдется другое местечко, – уперся Блу, гордо выпятив подбородок. Потом поднял на нее глаза – и смягчился. – Но до твоей квартиры им всем далеко.

– Пока я здесь, ты можешь оставаться со мной, – великодушно разрешила она. До появления Блу она сама не сознавала, насколько чудовищным было ее одиночество. Это дошло до нее только сейчас. – Но в январе мне придется вернуться к работе, а значит, снова на какое-то время улететь. Поэтому давай до моего отъезда найдем тебе подходящее, хорошее место.

– Только не приют! – снова заупрямился он.

– Есть места, куда надолго берут бездомных ребят. Некоторые вполне приличные – сам проверишь, если захочешь.

Она уже начала обследовать такие места – пока только в Интернете. Назвать положение идеальным было нельзя, но у Блу, по крайней мере, появится крыша над головой, место, где можно будет ночевать, питаться, спрашивать при необходимости совета, даже получить работу. Хотя для работы он еще был слишком мал.

– В приюте обязательно обдерут как липку. А ребята – через одного наркоманы, – сказал он. Сам-то он определенно наркотиками не баловался, что было удивительно, учитывая, как ему доставалось.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем. Взять тебя с собой я никак не смогу.

Можно было подумать, что Джинни его усыновила, так ее теперь заботила ситуация с крышей у него над головой, хотя на самом деле он был просто пташкой, случайно присевшей на ее ветку. У него не было выбора, придется взлететь, когда взлетит Джинни; но ей было нужно, чтобы после ее отлета он снова не оказался в беде.

– Мне всего-то и надо, что место, где приткнуться, и какой-никакой заработок, – сказал Блу. Это было довольно утопично для паренька его возраста, будь он хоть семи пядей во лбу. Никто не предоставлял работу мальчишкам 11–12 лет, не считая торговцев наркотиками в неблагополучных районах, но таких занятий Блу, похоже, сторонился.

– Так сколько тебе лет, Блу? Только давай честно, – сказала Джинни с самым серьезным выражением лица. Он ответил не сразу – явно соображал, достойна ли она правдивого ответа.

– Тринадцать, – еле слышно проговорил Блу. – Но я много чего умею, с компьютером я на «ты» и силенок хватает. – От недоедания он исхудал, но возмещал нехватку веса рвением.

– Давно ты не ходишь в школу? – спросила она, боясь, что Блу не учится уже не один год.

– С сентября. Мой класс – восьмой.

– Выходит, в следующем году тебе надо переходить в среднюю школу. – Она задумалась, не спуская с него глаз. Если бы ее Кристофер остался жив, ему сейчас было бы шесть лет. У нее не было опыта общения с подростками, не считая племянника; но пока тот подрастал, она была слишком занята, чтобы обращать на него достаточно внимания. Ее сестра знала о детях гораздо больше, но посоветоваться с ней насчет Блу Джинни не могла.

– Предлагаю договор, – тихо обратилась она к нему. – Вернешься в школу – стану платить тебе за выполнение моих мелких поручений.

– Какого типа? – Сделка показалась ему подозрительной.

– О, всего даже не перечислишь! Скажем, в квартире надо регулярно убираться. Кое-что перевезти, кое-что вывезти, кое-что передвинуть. Пришло время избавиться от моей очаровательной мебели и немного обновить обстановку. – Джинни огляделась, он одобрительно ухмыльнулся.

– Тут есть из чего развести костер, – пошутил он. Оба рассмеялись.

– Ну, не до такой же степени… Ты мог бы ходить за покупками для меня и так далее. Разберемся!

– А сколько ты платишь? – серьезно спросил он, опять рассмешив ее.

– Смотря за какую работу. Как насчет минимального размера оплаты труда?[2]

Он подумал и согласно кивнул. Ее предложение стало выглядеть заманчивым.

– В школу-то мне зачем? Мне там всегда скучно.

– Не кончишь школу – всю жизнь проскучаешь. Ты парень сообразительный, такому нельзя не учиться. Не закончишь средней школы – приличной работы тебе не видать. Кто знает, может, ты и в колледж поступишь.

– А что потом?

– Будет зависеть от тебя. Одно ясно: без образования тебе только и останется, что жарить картошечку в «Макдоналдс». Ты заслуживаешь большего, – уверенно заключила она.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все. Не сомневайся, мне виднее.

– Ты меня даже не знаешь, – возразил он с вызовом.

– Это верно, но я знаю, что ты умница и можешь далеко пойти, надо только захотеть. – Она видела, что он хороший паренек, находчивый и изобретательный, такого достаточно было подтолкнуть, придать ускорение. – Ну, так что, по рукам? Ты вернешься в школу? Я помогу тебе записаться в муниципальную школу поблизости. Скажем, что ты некоторое время отсутствовал.

Казалось, она так и не дождется от него ответа. Наконец, Блу, подняв на нее глаза, утвердительно кивнул. Предложение не вызывало у него восторга, тем не менее он его принимал.

– Попробую, – пошел он на компромисс. – Но учти, если там будет тоска, болван на болване, злые учителя – только меня там и видели!

– Нет, так не годится. Болваны не в счет, ты учишься до июня и осенью переходишь в среднюю школу. Без этого наша сделка отменяется. – Она протянула руку для пожатия и дождалась, пока Блу сунул ей ладонь.

– Ладно. Когда я начинаю на тебя вкалывать?

– Ну уж, вкалывать… Можешь начать прямо сейчас! Вымой посуду, пропылесось квартиру. Да, надо еще в бакалею сбегать. – Он уже допил купленное накануне молоко, а еще Джинни забыла купить фруктов. – Сходишь, ладно? Я составлю список покупок. Что тебе хотелось бы попробовать?

Она взяла с письменного стола лист бумаги и ручку и перечислила в столбик необходимые продукты; Блу добавил к списку свои любимые сладкие хлопья, фруктовые роллы, картофельные чипсы, говяжью нарезку, арахисовое масло, что-то еще из того, без чего дети не живут, всевозможные напитки.

– Как я погляжу, ты – мечта дантиста! – закатила Джинни глаза от его диктовки. Потом сообразила, что Блу, скорее всего, еще не попадал к дантисту; спрашивать об этом не было смысла. Начинать надо было с главного – со школы. Джинни сочла бы свою миссию блестяще исполненной, если бы удалось забрать Блу с улицы, поместить в безопасное место и заставить возобновить учебу.

Через несколько минут Джинни выпроводила его в магазин с тремя 20-долларовыми бумажками и длинным списком. Как только за Блу закрылись дверцы лифта, она открыла на ноутбуке тот сайт, который посещал он, и нашла там письмо Шарлин, предназначенное для Блу. Оно было написано только накануне. Джинни бросилась отвечать, надеясь, что это его тетя, – она помнила, что в разговоре про боулинг он называл ее Шарлин.

«У меня есть сведения про Блу, – писала Джинни. – Все в порядке, он в безопасности, в хороших руках. Прошу мне позвонить. Вирджиния Картер». – Она добавила номер своего сотового.

Джинни сидела на диване и с невинным видом читала журнал, когда Блу вернулся с большим пакетом покупок и тщательно отсчитал ей сдачу. Потом принялся вычислять, сколько времени он потратил на это поручение, чтобы Джинни оплатила его труд. Видя это, она не могла не улыбнуться.

– Настоящий деловой подход! – похвалила она его. К ее удивлению, у него оказался твердый, аккуратный, разборчивый почерк.

Часть дня Блу посвятил уборке квартиры, помог Джинни переставить часть мебели, с гримасой отвращения выкинул давно умершее комнатное растение. Потом они вышли прогуляться. Они прошли мимо той школы, куда Джинни задумала его записать, до нее было недалеко; с другой стороны, неизвестно было, где ему придется жить. Он скорчил гримасу. Дальше у них на пути выросла церковь, вид которой заставил его скорчиться еще сильнее. Учреждение культа сильно рассердило его.

– Ты не любишь церкви? – удивленно спросила Джинни. Похоже, у парня были твердые убеждения. Сама она не была особенно религиозной, но ценила не покидавшее ее ощущение связи со Всевышним, пускай в подходившей ей свободной форме.

– Ненавижу попов! – не то проворчал, не то прорычал он.

– Почему? – Джинни хотелось побольше про него узнать, но он тщательно охранял свою жизнь. С ним приходилось обходиться, как с цветком: ждать, пока лепестки распустятся в свой срок. Джинни не хотелось его торопить, просто ее поставили в тупик его слова о священниках.

– Ненавижу, и все. Гады они все. Притворщики. Корчат добреньких, а сами…

– Некоторые из них по-настоящему добрые люди, – тихо возразила она. – Не все священники плохие. И не все хорошие. Они люди, такие же, как все остальные.

– Ага, а зачем тогда изображать богов? – Он здорово рассердился, и, не желая огорчать его еще сильнее, она прекратила спор. Ясно было, что эта публика не вызывает у Блу ничего, кроме гнева и презрения.

После ужина они опять пошли в кино. На этот раз фильм был не в 3D, но им все равно понравилось, и по дороге домой они взахлеб обсуждали увиденное. Джинни уже почти привыкла гулять и болтать с Блу; можно было подумать, что они знакомы гораздо дольше, чем на самом деле. У него обнаружилось хорошее чувство юмора и неожиданное красноречие. Дома он осведомился, сколько заработал за день, помогая ей. Они вместе занялись сложением, и его обрадовала итоговая сумма. Радостно улыбаясь, он включил телевизор. Джинни ждала звонка от Шарлин, но пока что его не было. Она надеялась, что женщина в конце концов позвонит.

Включив свой ноутбук, она увидела, что Блу снова посетил сайт для бездомных детей, и предположила, что он ждет сообщения от определенного человека.

Наконец, утром – Джинни еще не вставала – телефон завибрировал. Звонила Шарлин, действительно оказавшаяся тетей Блу.

– Кто вы такая? – с ходу спросила она Джинни. – Социальный работник из Службы охраны детства? Коп? – В ее голосе была подозрительность пополам с облегчением.

Джинни рассказала, как познакомилась с Блу, и уточнила, что теперь он ночует у нее на диване.

– Вы давно с ним не виделись? – спросила она. Эта женщина была ей интересна, как все, связанное с Блу. Вот только скажет ли голос в трубке правду? Голос был вообще-то приятный, даже интеллигентный.

– С самого сентября. Тут такое пошло… Квартирка крохотная, трое детей, единственная спальня, не повернуться! Мои ребята ночуют в спальне, я – на диване, Блу вообще на полу. Ну что за жизнь для парня? У его мамы сердце разорвалось бы, узнай она, что сын стал бездомным. – Видимо, Джинни казалась ей временным явлением, да и сама Джинни была того же мнения. – А еще ему не нравился мой дружок, – осторожно продолжила женщина. Поняв, что Джинни не официальное лицо, она успокоилась. – Ну, выпивает человек… Они все время ссорились. Блу не устраивает, как он со мной разговаривает. Все время меня защищает, даже перебарщивает. Однажды они серьезно сцепились, Блу схлопотал от моего дружка оплеуху. Вот и сбежал. Вместе они здесь не уживутся, места нет: Гарольд иногда остается ночевать. Тогда Блу приходится спать в ванной, а она у нас одна… Папаша Блу был похож на Гарольда: поколачивал и сына, и его мамашу. Добрая была женщина, сына любила больше жизни, на все была готова ради него, только о нем и говорила перед смертью. Я взяла его к себе, потому что обещала ей, что возьму, но тогда у меня был всего один малыш. А теперь, с тремя – ну куда? Ни денег, ни места, ни времени… Для него выход – приемная семья, пусть ему подберут место получше…

– Ему, похоже, это не улыбается, да и возраст уже не тот, чтобы появились желающие его усыновить. С тринадцатилетними бывает очень непросто.

– Зато он хороший, умный мальчик, – любящим голосом сказала тетя Блу. – Его пришибло смертью матери. А его папашу поди докричись! Сел в тюрьму за торговлю наркотиками и отдал там Богу душу три года назад. Блу почти с ним не виделся. Кроме меня, у него нет родни.

Джинни поняла, в каком тяжелом положении находится Блу, у нее даже сердце заныло. Она знала, что в таком же положении находятся тысячи детей, но Блу был особенный, он тронул ее душу, стал ей небезразличен.

– Я собираюсь пристроить его в приют для бездомных подростков. Он соглашается возобновить учебу в школе, – с надеждой произнесла Джинни.

– Он ни там, ни там не удержится, – со знанием дела возразила его тетка. Она разбиралась в племяннике гораздо лучше, чем Джинни. – Он вечно отовсюду сбегает. И от вас сбежит, вот увидите. Совсем одичал! Сократите дистанцию – и ищи-свищи! То ли настолько напуган, то ли боится, что все мы поумираем, как его мать с отцом. – Она правильно его раскусила. – А вообще-то он хороший, добрый паренек, – оговорилась Шарлин.

– Хотите, я попрошу его навестить вас? – предложила Джинни.

– Он не захочет. Если появится Гарольд, беды не оберешься. Просто сообщайте мне, где он, что с ним. Сама я ничего не могу для него сделать.

Шарлин опустила руки, сдалась. Он был для нее лишним ртом, лишней головной болью, к тому же бесил ее друга. Шарлин была предана Гарольду, а не Блу. Ясно было, что она больше не хочет его видеть. Выходило, что у него нет никого в целом свете. Сирота в самом полном смысле слова!

– Я дам вам знать, если получится устроить его в приют. Через неделю-две я уеду на несколько месяцев. Хочу упорядочить его жизнь, пока я здесь, – сказала Джинни. Этот разговор заставил ее еще сильнее тревожиться за Блу. Ему не к кому было прибиться, за спиной у него была пустота, ни единого близкого человека – не считая Джинни.

– Куда бы вы его ни определили, он все равно сбежит. Его тянет на улицу. Там теперь его родной дом, там он умеет жить. Вряд ли он теперь вернется в школу. – Для уха Джинни это прозвучало как приговор. Тетя Блу уже смирилась с такой судьбой для племянника. – Я – младшая медсестра в больнице «Маунт Синай». Я попыталась заинтересовать его уходом за больными, а он говорит: «Фу, грязь и вонища!» Он мечтатель, воображает себя башковитым, рассчитывает набрести на хорошую работу. Но мы-то с вами знаем, что одного ума здесь мало.

– Потому я и хочу уговорить его продолжить учебу, – упрямо гнула свое Джинни. – Пока что он соглашается.

– Так всегда, – безнадежно сказал Шарлин. – Не позволяйте ему сильно вас огорчать, – предостерегла она. – После смерти матери он ни к кому неспособен привязаться. Думаю, он остался без матери в слишком юном возрасте.

Джинни удивляла готовность тети Блу принять то, что он навсегда порченый, и позволить ему сделать своей судьбой уличную жизнь, не предлагая никакой альтернативы. В отличие от Шарлин, Джинни не собиралась сдаваться. Точно так же она вела себя там, где работала: она всегда билась над тем, чтобы изменить положение своих подопечных. К тому же Блу был умницей для своих 13 лет, да еще жителем цивилизованного города, гражданином цивилизованной страны. Такому необходимо было дать шанс. Он этого заслуживал.

– Прежде чем уехать, я вам сообщу, где он будет находиться и чем заниматься, – пообещала она, хотя его тетя, похоже, переживала за него совсем не так, как она. Шарлин хорошо знала его, понимала, как сильно его тянет на волю, как он склонен к бегству.

Размышляя об этом, Джинни готовила завтрак на двоих. Ей хотелось рассказать Блу о беседе с его теткой, но она не осмелилась. Не хватало, чтобы он заподозрил, что они строят заговоры у него за спиной.

– Как насчет того, чтобы заглянуть сегодня в детские приюты? – после завтрака предложила Джинни. Его взгляд сразу похолодел, даже окаменел.

– Лучше я еще на тебя поишачу, денег заколочу, – упрямо буркнул Блу. Он не желал примиряться с ее скорым отъездом, Джинни видела, как его печалит сама эта мысль. Но от этого ее решимость найти для него безопасное убежище и вернуть его в школу не стала слабее. Это было единственное, о чем Джинни сейчас могла думать.

Ничего ему не сказав, она купила папки, тетрадки, ручки, карандаши, калькулятор и прочую всячину для школы, сложила все это в пакет и оставила в стенном шкафу.

Новый год они встретили за телевизором, наблюдая, как на заполненную толпой Таймс-сквер традиционно опускается по флагштоку «шар времени». Блу был в восторге, Джинни тоже, с ним за компанию.

Наступил понедельник, и она отправилась вместе с Блу в школу, которую они вдвоем присмотрели раньше, там явились к заместителю директора, чтобы записать парнишку в класс. Джинни назвала свой адрес, не уточнив, что он временный: она хотела создать у Блу уверенность, иначе он не провел бы в школе и дня. На вопрос, где он учился раньше, Блу ответил, что раньше жил у тетки, там и посещал школу. В школе были привычны к частым переездам учеников, и больше вопросов на эту тему не последовало.

– Вы его законная опекунша? – спросил Джинни заместитель директора. Она ответила не сразу.

– Вообще-то нет. Официально опекуншей остается его тетя, только он у нее не живет.

– Тогда потребуется ее подпись на бланках. – Заместитель директора подал ей бумаги. – Пусть подпишет, тогда мы зачислим его в восьмой класс. Раз он не учился с сентября, ему придется поднажать, чтобы нагнать остальных.

Блу нахохлился. Через несколько минут они вышли на улицу. Он с отчаянием посмотрел на Джинни.

– Это обязательно?

– Обязательно. Но первым делом нам нужна подпись твоей тети. Можно ей позвонить?

Он долго колебался, потом кивнул.

– Звони. Ей все равно, учусь я или нет.

– Уверена, что это не так, – твердо возразила Джинни. Она знала, что он прав, но не могла признать это вслух, потому что он не знал о ее разговоре с Шарлин. – А главное, есть я, и мне не все равно. Тебе некуда деваться, Блу. Или ты хочешь всю жизнь работать на подхвате, за гроши? Кто возьмет тебя на приличную работу, если ты даже восьмой класс не удосужишься окончить?

Блу знал, что она права, как ни тошно ему было все это слышать. Вечером они позвонили его тетке. Та с легкостью согласилась подписать необходимые бумаги, но еще раз предупредила Джинни, что Блу все равно бросит учебу. Джинни нужно было поторопиться отвезти бумаги ей в больницу, пока она не передумала. Смена Шарлин начиналась в 11. Уходя, она позвала Блу с собой, но тот, не вставая с дивана, помотал головой.

– Лучше я здесь подожду, – пробурчал он. У него не осталось никаких значимых для него связей с людьми. Его швырнули в море, и он научился сам держаться на воде. Джинни не хотела, чтобы он пошел ко дну. Они едва знали друг друга, тем не менее она дала себе слово, что поможет ему, и не желала его нарушать. Эта цепкость была залогом ее успеха в работе. Джинни никогда не сдавалась, старалась никого не подводить, трудилась не покладая рук, пока не добивалась результата. Ее девизом было «Нет ничего невозможного» – эти слова она уже не раз повторяла Блу. У нее сердце разрывалось от его одиночества и неприкаянности. Даже с теткой увидеться не хочет! Джинни подозревала, что последняя сцена с Гарольдом оставила на его душе глубокий рубец: похоже, там все вышло еще хуже, чем рассказала Шарлин, раз Блу теперь отвергал возможность с ней встретиться.

Встреча Джинни с Шарлин в больнице «Маунт Синай» произошла в назначенное время. На женщине был комбинезон младшей медсестры. Она оказалась симпатичной темнокожей примерно одного возраста с Джинни – лет тридцати пяти. В разговоре она обмолвилась, что отец Блу был белым, это от него мальчик унаследовал глаза невероятной синевы. Стало понятно, откуда у него такой цвет кожи – кофе с щедрой долей молока. Женщины согласились, что паренек красавчик.

– Спасибо вам за все, что вы для него делаете, – со вздохом сказала Шарлин, подписывая бланки для школы. – Надеюсь, вы в нем не разочаруетесь.

– Я ничего не исключаю, – ответила Джинни. – Пусть только попробует бросить школу: я за шкирку приволоку его обратно. Не собираюсь проигрывать бой!

– Чего ради? Почему вы так о нем заботитесь? – Шарлин искренне недоумевала. Джинни белая, живет в приличном районе, на работу, судя по разговору, не жалуется, за плечами у нее немалый кусок жизни. Шарлин не могла взять в толк, зачем ей эта забота – своенравный мальчишка.

– Он заслуживает, чтобы у него в жизни был шанс, – убежденно ответила Джинни. – Как и все мы. Кому-то везет больше, кому-то меньше. У него есть право на замечательную жизнь, как и у любого другого. Он еще мал, всякое возможно. Кто-то должен его поддерживать, верить в него. У вас собственные дети, вам есть о ком заботиться. А я одна на свете, почему бы мне не потратить время на Блу?

В глазах Джинни было что-то, тронувшее Шарлин. Она распознала затаенную боль и не стала донимать Джинни расспросами, просто сказала, что Блу сильно повезло. Джинни знала, что раньше он не был знаком с везением, как раз наоборот. Она привыкла давать людям шанс, то же самое она теперь хотела сделать для Блу, поощрить его к борьбе за лучшую жизнь, по сравнению с той, которую ему приходилось вести раньше, ночуя в спальном мешке в аппаратной и не имея никого, кто о нем позаботился бы…

Шарлин поблагодарила ее еще раз, и Джинни ушла. Поймав на Пятой авеню такси, она поехала домой, к Блу.

Она еще сидела в такси, когда зазвонил ее сотовый телефон. Она подумала, что это Блу, но оказалось, что звонит Бекки.

– Ты где? – устало спросила сестра. В Калифорнии было только девять вечера, но она успела прожить утомительный день, навозившись с тремя детьми и с отцом.

– Еду домой. Встречалась кое с кем, надо было получить подпись на бумагах.

– Зачем? – В голосе Бекки были и любопытство, и тревога.

– Для Блу. Сегодня мы записали его в школу. Завтра он должен начать учебу! – победно отрапортовала Джинни.

– Чем тебя так зацепил этот парень? – раздраженно осведомилась Бекки. За какие-то две недели вокруг бездомного мальчишки стала вращаться вся жизнь ее сестры.

– Любой заслуживает шанса в жизни, Бекки. Некоторым помогает куча людей, а ему эту кучу заменяю одна я. Вообще-то у него есть тетя, но у нее нет для него ни времени, ни места. Я привыкла сражаться с бюрократами и воевать с ветряными мельницами. Этому мальчику нужен человек, который в него поверил бы. В данный момент этот человек – я.

– Повезло ему с такой болельщицей! Только я не возьму в толк, зачем это тебе самой. В чем соль? Через две недели ты окажешься на другом полушарии, опять застрянешь в каком-нибудь лагере беженцев, опять по тебе будут палить повстанцы, а он тем временем, скорее всего, снова очутится на улице. Ты только и делаешь, что ввязываешься в сражения, заведомо обреченные на поражение! – с вызовом сказала Бекки. Она много дала бы, чтобы Джинни вернулась к нормальной жизни.

Джинни не собиралась спорить с сестрой.

– Так и есть, – тихо сказала она. – Кто-то должен вести эти бои. Бывает, и выигрываешь.

Такси тем временем доехало до места, и Джинни прервала телефонный разговор. Когда она вошла в квартиру, Блу тревожно вскинул голову, в его глазах была тревога.

– Подписала?

Джинни кивнула, вешая на вешалку пальто.

– Подписала. И попросила передать тебе привет и поцелуи. – А вот это не соответствовало действительности: ничего такого Шарлин не говорила. – Завтра марш учиться! – твердо добавила Джинни. Блу закатил глаза.

– Может, не надо?

Она строго взглянула на него и вместо ответа сурово свела на переносице брови. Он вел себя, как и полагается в тринадцать лет. Нехотя встав, поплелся в ванную чистить зубы.

Следующее утро вышло немного суматошным. Джинни готовила ему завтрак, он собирался в школу. Джинни снарядила его всем необходимым, благо все было куплено, и проводила до школы. Он помалкивал, и Джинни догадывалась, что он нервничает. На углу она пожелала ему хорошего дня и смотрела вслед, пока он не скрылся за дверью школы. Джинни знала, что с него станется дождаться, пока она уйдет, и улизнуть. Что ж, она сделала все, что могла, чтобы подтолкнуть его в правильном направлении. Дальше все зависело от него самого; так же происходило с детьми в лагерях беженцев, о которых она заботилась. Хотя нет, не совсем так. По какой-то причине, неясной пока ей самой, этот мальчик был ей небезразличен. С тех пор, как она впервые увидела его шмыгающим в дверь аппаратной, он сумел твердо занять место в ее сердце. Три года назад Джинни поклялась себе, что больше никогда никого не будет любить. Она чувствовала, что в детстве, когда умерла его мама, Блу принял такое же решение. И вот теперь две одинокие души нашли друг друга в неприветливом море жизни и бок о бок поплыли к спасительному берегу. Джинни поймала себя на странном чувстве, когда, вернувшись в квартиру, села за ноутбук. В последние дни Джинни забросила работу, а ведь ее уже завтра ждали в офисе фонда. Совсем скоро она опять уедет. По крайней мере, она загнала Блу в школу. До отъезда оставалось сделать одно: найти для него жилье.

Глава 5

Придя назавтра в SOS/HR, Джинни узнала, что там рассматривают для нее два варианта командировок. Одна – на север Индии, где родные отцы продавали в рабство несовершеннолетних дочерей, в специальный центр, предоставлявший убежище тем из них, кому удавалось сбежать. Некоторые из них, еще подростки, подвергались жестокому обращению. Другим вариантом опять были горы Афганистана, лагерь беженцев, где она работала раньше. Регион был ей знаком, работа опасная, изматывающая – именно та, к которой она стремилась. Она склонялась ко второму варианту, к типичному для себя выбору. Все тамошние опасности были на виду, к тому же фонд берег сотрудников, как зеницу ока, составлял свои программы и управлял лагерями с военной точностью, работал только там, где присутствовали Красный Крест и другие международные структуры. Джинни знала, чем опаснее район, тем меньше вероятности остаться там одной, без поддержки. Даже бедствующие страны, в которые их посылали, уважали и ценили их гуманитарную миссию, ту пользу, которую они приносили местному населению. Условия там были суровее некуда, часто связанные с риском, зато сама программа была загляденье, как и все их программы, – иначе Джинни бы с ними не сотрудничала.

– Ты еще не созрела для перехода на более щадящие условия? – спросила куратор Элен Уорберг, глядя на нее в упор. – Большинства хватает в лучшем случае на год. А ты уже три года выбираешь что пожестче.

– Люблю риск, – спокойно согласилась Джинни.

В нью-йоркском отделении Фонда она была известна тем, что всегда просила посылать ее туда, где горячее всего. До сих пор в ее работе не к чему было придраться, она ни разу не слышала и слова упрека в свой адрес. И не проявляла желания замедлить ход и съехать на обочину. Разговор с куратором завершился ее согласием на Афганистан. Джинни предложили отбыть через две недели. Уходя, она думала о том, как мало времени у нее остается на поиск сносного убежища для Блу.

Дома она возобновила поиск в Интернете и остановилась на трех вариантах. До его возвращения из школы она назначила на эту неделю три встречи. До отъезда нужно было все подчистить, со всем определиться. Если у нее получится, то она увенчает эту недолгую передышку в Нью-Йорке успехом, какого давно не добивалась. Это будет означать, что она не потратила время зря.

Блу тоже не зря просиживал на уроках. Он ходил в школу только два дня и каждый вечер тратил по часу на домашние задания, сидя за ее обеденным столом. По его словам, и учителя, и сами занятия навевали на него скуку, но пока что, вопреки теткиному пророчеству, ничего не указывало на то, что он готовится к бегству. Впрочем, судить об этом было еще преждевременно. Джинни боялась, как бы он не бросил учебу после ее отъезда. Пока она была рядом, Блу еще готов был потянуть. Увы, происходившее в классе не вызывало у него никакого воодушевления. По его словам, он все это уже слышал, и Джинни подозревала, что так оно и есть. Он был для своего возраста очень головастым и взрослым, сфера его интересов была гораздо шире, чем у большинства сверстников. Он разбирался в мировых событиях, проявлял интерес к музыке. Что могла ему дать обычная школа, вечно нуждавшаяся в средствах? Она была заточена на непроходимых невежд, на самых слабых учеников, сильным же оставалось околевать от скуки. В результате уже после первой недели Блу блестяще прошел испытание для перевода в группу одаренных школьников.

Джинни еще не говорила ему про Афганистан, припасая этот разговор на ближайшие дни. Сначала она собиралась разобраться с подростковыми приютами. За рабочие дни недели она побывала во всех трех и остановилась на одном. Там специализировались на контингенте между 11 и 23 годами. Некоторые, побыв там и взявшись за ум, возвращались в свои семьи, но так случалось нечасто. Большинство питомцев были в том же положении, что Блу: их семьи перестали существовать по причине смерти, исчезновения или тюремного заключения родителей. Работники приюта побуждали ребят возобновлять учебу, помогали им с поиском временной или постоянной работы, советовали, обеспечивали медицинскую помощь и временное жилье; жить можно было и в самом приюте, но не больше полугода. Там исповедовали принцип сокращения ущерба: некоторые питомцы, еще не полностью отказавшиеся от наркотиков, должны были соблюдать определенные правила поведения, а потребление наркотиков уменьшать и ни в коем случае не прибегать к ним в приюте. Программа была практичной и реалистичной. В приюте Блу могли предоставить спальное место, но он должен был захотеть там находиться – оставлять его там насильно никто не стал бы. Вместе с ним в комнате общежития ночевали бы еще пятеро, одного с ним возраста; каждый день его бы бесплатно кормили. Участие в программе было бесплатным, средства черпались из частных фондов и правительственных грантов. Все это было как будто специально придумано для Блу.

Джинни рассказала директрисе о ситуации Блу и о том, как с ним познакомилась. Та, ровесница Джинни, сказала, что парню повезло с наставницей.

– Я уезжаю на три месяца, – предупредила Джинни. – Когда я вернусь, он сможет опять перебраться ко мне, но, пока меня не будет, мне бы хотелось, чтобы он жил здесь, – с воодушевлением сказала она.

– Пусть сам решает, – философски молвила Энн Оуэн, директриса. – Наш главный принцип – добровольность. Не захочет – у нас полно других, мечтающих к нам попасть.

Джинни оставалось надеяться, что Блу проявит покладистость и благоразумие и откажется от уличной жизни. Этот вариант никуда от него не денется, тем более что, по уверениям его тетки, Блу питал отвращение к правилам и к дисциплине. Он слишком долго пользовался независимостью, хотя то же самое можно было сказать о большей части обитателей «Хьюстон-стрит» – так называлось заведение. Познакомившись с ним, Джинни рассказала о нем Блу. Тот насупился.

– Не хочу там жить, – проворчал он, надувшись.

– А что, в аппаратной тебе лучше? Здесь тебя накормят, уложат спать. Здесь другие ребята твоего возраста и старше, скучно не будет. Заболеешь – вылечат. Не глупи, Блу, не рискуй, жить на улице опасно. Сам знаешь, там жизнь хуже некуда.

– На улице я делаю, что хочу, – уперся он.

– Ага, хочешь – мерзнешь, хочешь – голодаешь, хочешь – получаешь палкой по голове и отдаешь хулиганам все, что у тебя есть. Выбор что надо, и не говори! – Она не хуже Блу знала, что его ждет на улице. – Я вернусь в конце апреля, и ты сможешь переехать сюда, если захочешь. А пока тебе надо как-то продержаться. – Обоим это казалось огромным сроком, а Блу к тому же боялся, что Джинни вообще не вернется. – Давай так: в воскресенье сходим туда вместе, тогда и решишь. Последнее слово за тобой, – напомнила она ему.

Да, окончательный выбор был за Блу, заставить его никто не мог, да и не собирался. Удобством общежитие все равно уступало квартире, но, с другой стороны, он провел в ней мало времени, да и, по сравнению с аппаратной и с другими закутками, где он привык ютиться, общежитие должно было показаться дворцом. Другое дело, что Джинни тревожилась, долго ли Блу сможет мириться с дисциплиной. До сих пор он был вольной птицей, а воля затягивает…

В субботу он брел в «Хьюстон-стрит» так неохотно, так медленно, словно надел свинцовые башмаки. Щербатые ступеньки главного корпуса он преодолел почти ползком. В этом корпусе было три отдельных помещения: одно для женщин и два для мужчин – жильцов здесь величали по-взрослому. Блу озирался и помалкивал. Несколько человек помахали ему в знак приветствия, но он не обратил на них внимания. Пока Джинни беседовала с воспитателем Хулио Фернандесом, полным гостеприимства, тепла и желания поделиться информацией, Блу стоял с каменным лицом, а потом чуть не разревелся.

– Ну, как, Блу, хочешь к нам? – напрямик спросил его Хулио.

– Не хочу! – почти грубо отрезал Блу.

– Смотри не прогадай! Пока что у нас есть для тебя койка, но она недолго простоит свободной. У нас всегда аншлаг.

Рядом находилась станция подземки, на дорогу в школу у него уходило бы несколько минут. Пока Хулио и Джинни обсуждали подробности, Блу отошел в сторонку. Кто-то включил классическую фортепьянную музыку – Джинни сочла это перебором. Вдруг Хулио умолк и уставился на что-то у нее за спиной. Она оглянулась – и разинула от изумления рот. На пианино играл с выражением отрешенности на лице сам Блу! У них на глазах он перешел от классики к джазу. Он словно забыл обо всех вокруг, перенесшись в совершенно другой мир.

– Да он талант! – прошептал Хулио, тараща глаза. Блу ни разу не обмолвился, что умеет играть на фортепьяно, его тетка тоже. Он говорил о своей любви к музыке, а теперь его пальцы летали по клавишам, как у заправского профессионала. Некоторые приютские замерли, заслушавшись. Когда он закончил, раздались аплодисменты. Он опустил крышку старого инструмента и вернулся к Джинни и Хулио. По виду Блу можно было подумать, что не произошло ничего необычного, но все, кто его слушал, были другого мнения.

– Когда я должен заехать? – спросил он Джинни.

– Ты ничего не должен, – ответил за нее Хулио. – Не хочешь – не делаешь, у нас так. Здесь не тюрьма. Этот дом для таких ребят, как ты, которые хотят здесь находиться. Каждый приходит сюда по доброй воле. Мы не исполняем судебных постановлений.

В общей сложности здесь могли разместиться 440 человек, и чаще всего набиралось именно это количество.

– Когда ты уедешь? – с несчастным видом спросил Блу у Джинни.

– Через десять дней. Наверное, тебе стоило бы перебраться сюда на следующей неделе, не дожидаясь моего отъезда, чтобы я еще несколько дней могла последить, как ты здесь приживаешься. Мы будем продолжать видеться. – Она хотела его ободрить, но он выглядел совершенно безутешным.

– Ладно, на неделе так на неделе, – с отсутствующим видом проговорил он. Теперь он напялил маску безразличия.

Они поблагодарили Хулио, договорившись, что Блу будет ждать койка, и ушли. На улице Джинни уставилась на Блу, не скрывая удивления.

– Ты не говорил, что ты пианист! – Она еще не оправилась от сюрприза. Блу играл замечательно, у него обнаружился редкостный дар. Она недоумевала, как, где он умудрился так овладеть инструментом.

– Какое там! – Блу пожал плечами. – Так, баловство.

– Нет, не баловство, Блу, а настоящий талант! Ты владеешь нотной грамотой? – Какие еще сюрпризы у него припасены?

– Типа того. Я самоучка. Бренчу понемногу.

– Если ты называешь это «бренчанием», то… Ты сразил наповал и меня, и всех присутствующих. Все от неожиданности попадали и отбили себе задницы.

Наконец-то он заулыбался. Она не стала спрашивать, понравилось ли ему в приюте: ответ был ей известен. Это было не важно, главное, что Блу дал согласие. А вот то, как он играет, заставило ее посмотреть на него совсем другими глазами. Мимо такого таланта нельзя было пройти, тем более, если Блу и вправду овладел инструментом собственными силами. Мальчишка оказался разносторонней натурой, и Джинни только начинала знакомство с гранями его личности.

– Где же ты учился музыке? – спросила она его в вагоне подземки.

– В подвале церкви, где молится моя тетка, стоит пианино. Священник разрешал мне играть. – Сказав это, Блу посерьезнел, Джинни заметила в его глазах незнакомое выражение. – Но он оказался гадом, так что я это дело бросил. Теперь где вижу пианино, там и сажусь поиграть. Иногда захожу в музыкальные магазины, оттуда не сразу выгоняют.

Она спросила, почему его тетя ничего об этом не сказала – разве такое не стоило упоминания? Блу объяснил молчание Шарлин очень просто.

– Она не знает, – сказал он.

– Почему же ты ей не рассказывал, что научился так играть? Неужели она ни разу не слышала, как ты играешь?

– Священник сказал, что ему попадет, если кто-то узнает, что он подпускает меня к инструменту, и мы держали это в тайне. Я никому про это не говорил. – Потом он сказал: – Моя мама пела в хоре и играла на церковном органе. Я иногда сидел рядом с ней во время службы, но играть она меня не учила. Я смотрел, вот и все. На органе я бы, наверное, тоже смог.

Джинни подумала, что его мать была, наверное, одаренной женщиной, если родила сына с таким музыкальным талантом.

Дома, после ужина, Джинни посетила мысль, которой она поспешила поделиться с Блу.

– Что если осенью, когда тебе надо будет переходить в среднюю школу, ты попробуешь поступить в школу музыки и искусства? Например, в «Ла Гуардиа Артс», она государственная. Хочешь, я узнаю, как это делается?

– Разве меня примут? – спросил он без всякой надежды. Его все еще угнетал предстоящий переезд в приют, который Джинни, наоборот, радовал.

– Примут, за твой огромный талант! – весело заверила она. – Знаешь, какая это редкость – самому научиться играть, да еще так? – Теперь она смотрела на Блу совершенно по-другому.

– Я еще на гитаре играю, – безразлично сообщил он. Она прыснула.

– Какие еще способности ты от меня скрываешь, Блу Уильямс?

– Никаких, только эти, – ответил он, опять превращаясь в ребенка. – Вообще-то я, наверное, мог бы запросто научиться играть на ударных. Ни разу не пробовал, а хотелось бы…

Она весь вечер улыбалась, даже рот устал; Блу тоже заметно повеселел. Он вручил ей подробную ведомость с подсчетом, сколько она ему должна за выполнение различных поручений. Ничего не было пропущено. Джинни заплатила, здорово его порадовав. Она ежеминутно чувствовала, как его огорчает ее скорый отъезд, как он за нее тревожится.

– Вдруг ты никогда не вернешься? – вдруг запаниковал Блу.

– Вернусь, – тихо ответила она. – Ты должен мне верить. Я всегда выхожу сухой из воды и всегда возвращаюсь. – Она успокаивала его не в первый раз, но он все переживал. В его мире если человек исчезал, то навсегда.

– Лучше вернись, – угрюмо пробормотал Блу. В этот вечер она обняла его перед сном. Иногда Блу казался ей маленьким ребенком, иногда – гораздо старше своих лет, рано возмужавшим от суровой уличной жизни. Несмотря на возраст, он успел слишком многое повидать.

* * *

Время перебираться в «Хьюстон-стрит» наступило слишком быстро и застало их обоих врасплох. Накануне Блу на свои деньги купил Джинни цветы. Она с тяжелым сердцем помогала ему переезжать, хотя знала, что так для него будет лучше. Впервые ей было грустно покидать Нью-Йорк. Раньше она с радостью улетала отсюда на край света.

В такси Блу молчал. Она кое-что ему купила: футболки, новые джинсы, необходимое для школы и рюкзак, куда все это сложить. Он безнадежно поднимался по ступенькам. Напоследок, оставляя его в спальне общежития, Джинни его потрясла: подарила свой ноутбук, заставив вытаращить глаза от изумления.

– Это чтобы ты все время мне писал, – серьезно объяснила она. – Хочу быть уверена, что у тебя все в порядке.

Блу кивнул, потеряв на время дар речи, повис у нее на шее, обнял. Джинни увидела у него в глазах слезы. Никто никогда не проявлял к Блу столько внимания, но она считала, что поступает правильно. Без компьютера он был бы как без рук. К тому же ей долго будет некого баловать. Она пообещала навестить его в выходной перед своим отлетом и устроить прощальный ужин.

Придя в назначенный день, она нашла его несчастным. Они скучали друг по другу целую неделю, несколько раз встречались в скайпе – обоим такие встречи пришлись по душе. Но Блу было слишком знакомо чувство утраты, пускай в этот раз и не навсегда, а только на несколько месяцев, и сколько Джинни ни старалась, ей так и не удалось его убедить, что она обязательно вернется. Прежние потери, начиная со смерти матери, когда ему было пять лет, слишком напугали его, чтобы поверить, что он увидит Джинни снова. До сих пор все его бросали: мать и отец – потому что умерли, тетка – по собственной воле.

Расставаясь с Блу в воскресенье вечером на лестнице перед «Хьюстон-стрит», Джинни крепко обняла его. Дома ее ждали сборы. Утром она вылетала в Кабул. Блу взял с нее обещание при любой возможности слать ему электронные письма. Были удаленные уголки совсем без Интернета, но она могла связываться с Блу из более цивилизованных мест, куда время от времени попадала. В ответ на ее клятвенное обещание не подводить его он уронил две испуганные слезинки, ставшие Джинни напутствием. В подземке на обратном пути она сама всплакнула.

Бекки, позвонившая поздно вечером, чтобы попрощаться, наговорила неприятных вещей. После расставания с Блу у Джинни и так был камень на душе. Проведенные с ним дни, неожиданно возникшие отношения были редкостным даром для обоих, и Джинни собиралась, вернувшись, все это продолжить. Она уже читала про школу искусств имени мэра Ла Гуардиа, звонила туда и намеревалась по возвращении уговорить Блу туда поступить.

В школе Джинни предупредили, что желающие поступить подают заявления на будущий учебный год осенью-зимой и в ноябре-декабре проходят собеседование, а это означало, что они уже опоздали на два месяца. Теперь прошедшим собеседование рассылались уведомления о зачислении. Она объяснила про нестандартные обстоятельства и услышала в ответ, что в принципе Блу могут пойти навстречу, учитывая пережитое им и его одаренность. Ей даже пообещали изучить возможность сделать для него исключение в ее отсутствие и сообщить ей результат. Не желая разочаровывать Блу, она не торопилась говорить ему обо всем этом.

– Слава богу, что ты, наконец, выставила парня из своего дома, – брякнула Бекки, услышав, что Блу переехал в приют. – Я боялась, что ты уже никогда от него не отделаешься. Тебе повезло, что он тебя не убил.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь, – раздраженно ответила Джинни, скрывая грусть, вызванную прощанием с Блу несколько часов назад. У Джинни была своя история потерь.

– Нет, ты должна прекратить совершать сумасшедшие поступки! Рано или поздно кто-нибудь тебя пристукнет, и это никого не удивит. Ты так и не навестила папу, – с нескрываемым упреком в голосе добавила Бекки.

– В следующий раз исправлюсь, обещаю, – сказала Джинни несчастным голосом, на мгновение ослабив самозащиту, несмотря на едкие речи сестры. – Просто мне это очень нелегко…

– Возиться с ним еще тяжелее, – честно заявила Бекки. – И становится все хуже. В следующий раз может оказаться уже поздно: вдруг он тебя не узнает? Он иногда даже меня не узнает, а ведь меня он видит каждый день. На неделе опять потерялся, вчера вышел на улицу голый после ванны. Я вот-вот сломаюсь, Джин. Скоро придется придумать что-то еще. Алану и детям тоже очень нелегко.

Бекки не преувеличивала. Никогда еще Джинни не чувствовала себя до такой степени виноватой оттого, что не помогает сестре.

– Мы обсудим это, когда я вернусь.

– Через три месяца? Ты шутишь? Его состояние ухудшается все быстрее. Смотри, ты очень пожалеешь, если он умрет до твоего возвращения. – Каждое слово сестры было для Джинни как удар под дых.

– Будем надеяться, что не умрет, – пролепетала Джинни, чувствуя себя наихудшей дочерью и сестрой на свете. Наихудшей женой и матерью она чувствовала себя уже давно – с тех пор, как проглядела, что Марк, выпив лишнего, садится за руль… А теперь возникла опасность пропустить последнюю возможность попрощаться с отцом. Сколько потерь способен выдержать один человек? Потеряв Криса и Марка, она стала походить на маленького Блу – тоже боялась потерь.

– Что ж, по крайней мере, с заботой о бездомном пареньке теперь, надеюсь, покончено? Эта головная боль тебе точно ни к чему.

Джинни промолчала. После разговора с Бекки она чувствовала себя подавленной. Ей уже не хватало Блу. Но теперь у нее были основания надеяться, что в ее отсутствие с ним не случится беды. Она так старалась, возвращая его в школу, устраивая в приличный приют! Теперь уже от самого Блу зависело, удержится ли он там до ее возвращения. А потом они смогут подумать о его будущем, о продолжении учебы осенью.

В эту ночь Джинни почти не спала, думая о нем. Утром, до ее отъезда, он успел поймать ее по скайпу. Оба выглядели грустнее некуда. Блу снова поблагодарил Джинни за отличный ноутбук. Ночью он клал его под подушку, а однажды даже зажал на время сна коленями, чтобы не лишиться этой драгоценности. Нигде, даже в школе, Блу не спускал со своего компьютера глаз.

– Скоро снова увидимся, Блу, – ласково сказала Джинни. Они, не отрываясь, глядели друг на друга.

– Обязательно возвращайся! – Он нахмурился, потом через силу улыбнулся. Она знала, что будет помнить эту его улыбку все время, сколько продлится ее отсутствие. Джинни молчала, и он первым нажал на клавишу, отключая скайп. Изображение погасло.

Глава 6

Она сначала перелетела в Лондон и там устроила привал, как повторялось от раза к разу, когда приходилось отправляться в далекие края. Она ненавидела аэропорт Хитроу за колоссальные размеры и вечный хаос, но неплохо там ориентировалась. Дожидаясь следующего рейса, она позвонила по скайпу Блу. У него в школе как раз была перемена, и они успели поболтать, потом она несколько часов проспала в кресле. Дальше был перелет до Кабула. Проспав почти весь полет, она пересела на еще один самолет и так добралась до Джелалабада, города на востоке Афганистана, откуда сотрудник SOS/HR должен был забрать ее, перевезти через хребет Гиндукуш, миновать город Асадабад на пакистанской границе и доставить ее в лагерь в деревне на реке Кунар.

С такими суровыми условиями, как в этом лагере, Джинни еще не сталкивалась. Пять лет там обходились без помощи «Врачей без границ», но недавно эта организация пришла в лагерь, и с медициной наладилось, зато лагерь теперь был еще сильнее перенаселен, чем раньше. Не хватало продовольствия, об элементарных удобствах не приходилось мечтать, сотрудники сбивались с ног, пытаясь помочь всем страждущим. При этом люди из SOS/HR работали не менее эффективно, чем всегда, несмотря на то, что лагерь находился в зоне боевых действий, которые длились уже три десятка лет.

Филиппу, сотруднику, забравшему Джинни, было лет двадцать с небольшим, на материале лагеря, куда ее отправили, он писал диссертацию. Недавний студент Принстона, он фонтанировал новыми теориями и наивными идеями насчет того, что нужно делать, что нет. Джинни внимательно слушала, хотя была гораздо опытнее и реалистичнее относилась к своим и его возможностям. Ей не хотелось его разочаровывать, просто она знала, что все его предложения если и станут осуществимыми, то не раньше, чем лет через двадцать. Тяжелая ситуация в Афганистане была старше его. Женщины регулярно подвергались там ужасному насилию, детская смертность достигала десяти процентов.

На подъезде к лагерю до их слуха донеслась стрельба. По словам водителя, лагеря в Джелалабаде были еще хуже, чем этот. В городе насчитывалось больше сорока лагерей из глиняных лачуг, где люди мерли от голода, как мухи. Хуже всего приходилось детям, и сельские семьи, искавшие убежища от боев, оказывались под угрозой гибели из-за нехватки еды и недостаточной медицинской помощи в лагерях города. Плохо было и там, и здесь.

После трех лет работы Джинни знала, что порой приходится просто помогать местным жителям бороться с трудностями повседневной жизни, а не учить их новому образу жизни, не говоря о том, чтобы замахиваться на изменение мира. Она привыкла сталкиваться с тяжелоранеными женщинами, с детьми, лишившимися конечностей или умирающими от страшных болезней, а то и от простых недугов из-за отсутствия лекарств. Бывало, подопечные угасали просто потому, что слишком много пережили. Ей оставалось хоть как-то их поддерживать и делать то, что нужно.

Спрыгнув с подножки кабины, Джинни испытала огромное облегчение. Здесь, где важность имели только человеческая жизнь и простейшие навыки выживания, можно было от всего отмахнуться, заботясь лишь о человеческом достоинстве и о самой жизни. В момент прибытия все, что пришлось пережить, испарилось. Джинни почувствовала, что нужна, что может принести пользу или хотя бы попытаться повлиять на жизнь этих людей, даже если результаты будут скромнее, чем они надеются.

Ребятишки слонялись по лагерю в тряпье, в пластмассовых шлепанцах на босу ногу, несмотря на лютый холод. Женщины прятали лица под паранджой. Сама Джинни закуталась в паранджу, еще выйдя из самолета в Джелалабаде, чтобы никого не оскорблять своим видом и не создавать проблем в лагере. Ей уже доводилось жить и работать в чадре. В долгих перелетах Джинни много думала о Блу, но здесь, перед лицом бесчисленных проблем, ей сразу стало не до этих мыслей. Она сделала для него все, что могла, а теперь ее ждала куда более важная работа, и надо было срочно сосредоточиться. Страна была измучена непрекращающейся гражданской войной. Филипп предупредил, что многие повстанцы живут в пещерах неподалеку. Джинни нисколько не удивилась.

На краю лагеря был медицинский пункт, куда часто доставляли раненых гражданских. Невыносимо большое их количество не выживало, потому что в руки к медикам они попадали уже при смерти, часто покрытые запущенными, нагноившимися ранами, а то и вовсе на последнем издыхании. Уровень медицинской помощи здесь был на самом базовом уровне, иного невозможно было ожидать. Все необходимое доставлялось раз в месяц вертолетом, и потом на протяжении месяца приходилось обходиться малым. Регулярно приезжали спасать самых тяжелых больных доктора из «Врачей без границ», остальное время ответственность лежала на сотрудниках гуманитарных организаций, хотя средств у них для этого было в обрез.

Джинни и Филипп принадлежали к тем немногим работникам лагеря, кто не оказывал беженцам медицинской помощи. В прошлом в подобных ситуациях Джинни часто приходилось убираться в палатках-операционных, выбрасывать окровавленные бинты и грязное тряпье. Тут требовались выносливый желудок, крепкие нервы и тренированная спина: нередко Джинни помогала при разгрузке грузовиков. Но главное, что требовалось, – это воля преодолевать трудности и любящее сердце. Ни условий жизни этих людей, ни положения в их стране она изменить не могла, зато в ее силах было хотя бы немного облегчить страдания, подарить надежду. Самим своим желанием жить рядом с ними в лагере, подвергаться одним с ними опасностям, своими поступками Джинни показывала, насколько они для нее важны.

Две маленькие девочки, взявшись за руки, уставились на нее, потом проводили улыбками. Она направилась к главной палатке. Почти все, что было у персонала лагеря, принадлежало к списанному военному оборудованию и инвентарю, но находилось в рабочем состоянии и служило исправно. Джинни оделась в тяжелый военный комбинезон, в потертые башмаки и мужскую куртку: было холодно, недавно прошел снег. Голову и лицо она закрывала паранджой; снимая ее, она могла продемонстрировать нарукавную повязку сотрудницы гуманитарной организации с буквами SOS/HR. Двое мужчин в лагере носили повязки Красного Креста. Обе организации работали в тесной связке.

Войдя в палатку, чтобы доложить о своем прибытии, Джинни представилась крепко сбитому рыжеголовому усачу-англичанину. Его самодельный письменный стол окружали бутановые обогреватели. По ночам сотрудники спали в палатках или в кузовах грузовиков. Главного по лагерю, бывшего военного, звали Руперт Макинтош. Для нее, приехавшей сюда не впервые, он был новеньким, но он проработал в этой сфере много лет и пользовался репутацией знающего специалиста. Джинни была рада познакомиться с ним.

– Слыхал о вас, – сказал он ей при рукопожатии. – Вы прославились бесстрашием. Предупреждаю, здесь мне не нужны экстренные ситуации. Мы только и делаем, что стараемся их избегать. Хотелось бы, чтобы все так и оставалось. – Он сменил суровый взгляд на улыбку. – Эта униформа вам к лицу.

Джинни не могла не рассмеяться. Тяжелая сбруя, паранджа, туристические башмаки… Его предупреждали, что пожалует красотка, но при таком маскараде ее внешность было не разглядеть. Под паранджу Джинни поддела для тепла вязаную шапочку. Здесь, одеваясь, думали о том, чтобы было тепло и удобно работать, больше ни о чем.

Он описал задачи, стоявшие перед ними в данный момент. В лагерь пришло много женщин и детей, а в этих местах косо смотрят на тех, кто сбегает из дома, чтобы не подвергаться побоям и издевательствам. Рано или поздно им все-таки придется уйти. Макинтош рассказал о побитии камнями изнасилованной женщины в деревне неподалеку, что произошло двумя днями раньше. Деревенские обвинили ее саму в «соблазнении» насильника и убили. Насильника отпустили на все четыре стороны. Это была типичная ситуация, с которой все здесь сталкивались неоднократно.

– Вы ездите верхом? – спросил Макинтош. Джинни кивнула. Она видела окруженный веревкой загон с лошадьми и мулами, незаменимыми в горах, в условиях бездорожья. В прошлых командировках, бывая в местах вроде этого, ей доводилось садиться в седло.

– Да, и неплохо.

– Годится.

Позже, в палатке, служившей столовой, Джинни заметила, как много национальностей здесь представлено: французы, британцы, итальянцы, канадцы, немцы, американцы. Все они работали в гуманитарных организациях, объединивших свои усилия. Смешение народов придавало жизни в лагере интерес, хотя все до одного владели английским, а Джинни немного говорила по-французски.

Кормили здесь плохо и скудно – иного она и не ждала. Под конец она чуть не уснула, ткнувшись носом в тарелку, – так устала с дороги.

– Идите спать, – сказал Руперт, похлопав ее по плечу. Какая-то немка повела Джинни к себе в палатку. Там для нее была готова койка – одна из шести, совсем как в общежитии у Блу. Джинни ничего не имела против примитивной жизни, так проще было отличить важное от неважного, забыть о своих проблемах. Она поняла это, когда приехала сюда в свою первую командировку. Сейчас Джинни так устала, что не имела сил раздеться, и уснула, как только залезла в тяжелый спальный мешок на кровати. Проснулась она уже на заре.

Назавтра она приступила к работе в палатке, куда ее отправили: Джинни предстояло записывать при помощи переводчика рассказы детей. Работавшие здесь, следуя строжайшему распоряжению, не вмешивались в местную политику, поэтому за последний год их ни разу не тревожили повстанцы, хотя, как все знали, положение могло мгновенно измениться.

Через неделю они выехали на мулах в горы. Тропинки были узенькие, вниз, в глубокие пропасти, лучше было не смотреть. Целью было выяснить, не нуждается ли кто-то еще в помощи, и спустить тех, кому нужен врач, вниз. Для этого предназначались два мула без седоков. Улов составили девятнадцатилетняя мамаша с шестилетним сыном. Мальчик сильно обгорел у костра, его лицо было изуродовано ожогом, но он выжил – это было удачей. Других пятерых детей молодая мамаша оставила в хижине, со своей матерью. Муж и отец не хотели отпускать ее из деревни, но в конце концов согласились ради спасения ребенка. Она ехала с закутанным лицом, ни с кем не разговаривала и не поднимала глаз. В лагере она присоединилась к толпе местных женщин.

Каждый день Джинни была занята от рассвета до полуночи. У нее не было ни малейшего чувства опасности. Окрестные жители не проявляли к ним никакой враждебности, в лагере скапливалось все больше женщин и детей. Только через месяц Джинни вырвалась в Асадабад, столицу провинции Кунар. Вместе с ней в пикап сели одна из немок, итальянец и медсестра-итальянка. Руперт поручил Джинни отправить из Асадабада электронную почту: там, в отличие от лагеря, был Интернет – в отделении Красного Креста, куда им разрешалось обращаться. Джинни пришла туда со списком поручений и почтой от Руперта. Ей предоставили письменный стол и компьютер. Остальные отправились гулять по городу. Вместо того чтобы идти с ними обедать, Джинни, послав письма Руперта, решила проверить собственную почту.

Ее ждали три письма от Бекки: та писала об ухудшающемся состоянии отца и просила позвонить при первой возможности. Джинни провела в Афганистане уже около полутора месяцев, и последнему письму Бекки было уже две недели. Не в силах поймать Джинни, сестра была в отчаянии от ее молчания, хотя Джинни предупреждала ее перед отъездом, что, возможно, не сможет получать ее мейлы. Было также письмо от Хулио Фернандеса из «Хьюстон-стрит», и еще от Блу – всего трехдневной давности. Она решила начать с письма Блу и поспешно открыла его. На самом деле он все эти недели не выходил у нее из головы, но чаще всего мысли о нем вытеснялись другими, более срочными. Ее дни были заполнены под завязку.

Блу начинал с извинений, и она, увидев это, сразу догадалась, что будет дальше. Люди в «Хюстон-стрит» оказались очень хорошими, но он не выносит никаких правил. Ребята его тоже не очень устраивали. Некоторые были ничего, но один из соседей по комнате пытался стянуть у него ноутбук, да и шум по ночам не давал ему уснуть. По словам Блу, это походило на жизнь в зоопарке. В общем, он сообщал ей, что ушел. Он еще не знал, куда двинется, но уверял, что все будет в порядке. Он очень надеялся, что она жива-здорова и что скоро прилетит, причем не по кусочкам, а целиком.

Прочтя его письмо, она наткнулась на еще одно, из его школы. Там сообщалось, что через две недели после ее отъезда Блу перестал посещать уроки. В последнем письме, от Хулио Фернандеса, она прочла, что в приюте настойчиво уговаривали Блу остаться, но его решение было твердое. Воспитатель писал, что Блу трудно привыкнуть к расписанию и правилам, он приучился делать на улице то, что ему хочется. Так бывает сплошь и рядом, но это несовместимо с тем, что в приюте ждут от питомцев. Получалось, Блу выкинул именно то, что предрекала Шарлин: убежал из приюта и бросил школу. Теперь можно было только гадать, что делать, не имея способов что-то изменить. Джинни оставалось провести в Афганистане половину срока, еще полтора месяца. Имея так мало вестей от Блу, она понимала, что у нее связаны руки. Как следить за ним из такой дали?

Сначала она ответила на письмо Блу: написала, что надеется, что у него все хорошо. Особенно подчеркнула, что у нее самой все в полном порядке. Умоляла, чтобы он вернулся в приют и в школу. Напомнила, что ее возвращение намечено на конец апреля, и написала, что надеется как можно скорее увидеть Блу у себя в квартире. Джинни успокаивала себя тем, что он тринадцать лет обходился без нее, значит, продержится на улице лишних полтора месяца, хотя его выходка ее сильно огорчила. Джинни была разочарована его неумением удержаться на одном месте, особенно в школе. Теперь он был предоставлен сам себе и должен был выкручиваться самостоятельно, как раньше. Она знала, что он знаток уличной жизни.

В другом письме Джинни поблагодарила Хулио Фернандеса за старания и пообещала с ним связаться, когда вернется. Написала и в школу: спросила, смогут ли они посчитать отсутствие Блу просто прогулом, и пообещала, что он все наверстает, когда возобновит учебу. Все это были благие намерения – ни на что большее Джинни пока не могла замахнуться. Наконец, она принялась отвечать на письмо Бекки. Ей Джинни написала, что поддерживать связь из лагеря невозможно, разве что по радио, но к нему прибегали только в экстренных случаях, на коротком расстоянии. Письмо, адресованное Бекки, вышло лаконичным, потому что Джинни решила позвонить ей из офиса Красного Креста по телефону. Бекки схватила свой сотовый уже на втором звонке.

– Ты где? – почти крикнула она.

– В Афганистане, ты же знаешь. Из лагеря нельзя послать электронную почту. Я первый раз в городе за все время и, не исключено, последний. Как папа? – Джинни жмурилась от страха, боясь ответа «умер».

– Представляешь, лучше! Ему пробуют давать новое лекарство, и оно как будто действует. Теперь у него более ясная голова, по крайней мере, по утрам. Вечером он уже не такой. Но мы стали давать ему снотворное, и я уже не волнуюсь, что он вскочит среди ночи и выйдет из дома, пока мы спим. – Раньше этот страх месяцами лишал Бекки сна.

– Какое облегчение! – перевела дух Джинни. Она пережила минуту паники, но, выслушав Бекки, повеселела.

– Как же я мечтаю, чтобы ты вернулась и зажила более разумной жизнью! Это же какое-то безумие, особенно теперь, когда папа в таком состоянии. Мне никак до тебя не достучаться, если ему станет совсем худо, я уж не говорю о самом худшем…

– На крайний случай у тебя есть номер здешнего Красного Креста, перед отъездом я его тебе сообщила, – напомнила ей Джинни. – Если что, они пошлют кого-нибудь ко мне в лагерь. А так, через полтора месяца я вернусь.

– Прекращай ты все это, Джинни! Тебе уже тридцать шесть. Ты же не безответственная девчонка из «Корпуса мира»! Я не могу сама принимать все решения. Ты должна в этом участвовать.

– Говорю тебе, я приеду в Лос-Анджелес, когда вернусь в Штаты.

– Ты уже почти три года это твердишь.

Джинни не стала говорить сестре, что здесь она приносит гораздо больше пользы, чем в Лос-Анджелесе. У Джинни было чувство, что она делает именно то, что должна.

– Я не могу долго разговаривать. Я звоню из местного Красного Креста. Поцелуй от меня папу.

– Береги себя, Джин. Сделай милость, не свались куда-нибудь и не нарвись на пулю.

– Постараюсь. В Лос-Анджелесе опасность быть подстреленной гораздо больше, чем здесь. У нас в лагере тишь да гладь.

– Вот и хорошо. Люблю тебя.

– И я тебя, – ответила она, хотя порой сестра доводила ее до белого каления, и Джинни не могла представить, что снова заживет такой же жизнью, как она, даже той, какой сама жила раньше – в Пасадене, замужней, с детьми. Раньше, когда Джинни была замужем за Марком, Бекки упрекала их в поверхностности, в пристрастии к ненужному блеску. Теперь Бекки считала, что сестра свихнулась. Их жизненные пути никогда не были одинаковыми, параллельными, даже отдаленно похожими, Бекки ее никогда не одобряла. Зная это, Джинни легче переносила ее критику. Джинни воспринимала Бекки как вечно недовольную старшую сестру – так сложилось с самого детства.

Попрощавшись с сестрой, Джинни распечатала донесения для Руперта и пошла искать своих. Они заканчивали обед в ресторанчике поблизости. У еды были отвратительные запах и вид, и Джинни обрадовалась, что вместо обеда выбрала Интернет в отделении Красного Креста.

– Чем это вы тут лакомитесь? Тифом с подливкой? – Она сморщила нос и скорчила рожу. Все, что она себе позволила с ними за компанию, – чашка чая.

Они немного прогулялись, потом погрузились в пикап и покатили обратно в лагерь.

Там Джинни вручила Руперту приготовленные для него бумаги, потом они немного поболтали. Было еще холодно, ночами подмораживало – со времени ее приезда погода оставалась одинаковой. Начало марта было здесь продолжением зимы. Они обсудили кое-какие медицинские проблемы лагеря. Руперт предупредил, что через несколько дней придется снова подниматься в горы. Он позвал Джинни с собой. Ему нравилось, как она ведет себя с местными жителями, особенно с ребятней: она всегда была полна тепла и ласки.

– Обязательно обзаведись собственным потомством, – посоветовал он с улыбкой. Сам он был женат, но слыл бабником; с женой, оставшейся в Англии, он почти никогда не виделся. Ничего не зная о прошлом Джинни, он был поражен ее ледяным взглядом в ответ на его дружескую реплику.

– Я… У меня был маленький сын, – выдавила Джинни. – Он погиб в аварии вместе с моим мужем. – «По моей вине», – подумала, но не сказала она.

– Сочувствую, – угрюмо пробормотал Руперт. – Сболтнул чушь. Не знал. Думал, ты одна из этих незамужних американок, до сорока лет отвергающих брак и материнство. Таких сейчас пруд пруди.

– Все в порядке, – с улыбкой сказала Джинни. Ей всегда было трудно рассказывать о себе правду, она терпеть не могла произносить жалобные слова, при всей трагичности их смысла. С другой стороны, скрывать, что в ее жизни были Марк и Крис, было бы неправильно. Это было напоминанием и Руперту, и ей самой, как мало все они знают друг о друге, о том, что заставило их взяться за эту работу. Сам он в молодости не доучился на врача и был рад тому, что виделся с женой всего несколько раз в год.

– Как я понял, других детей у тебя нет? – Он искренне ей сочувствовал. Джинни покачала головой.

– Потому я и занялась этой работой. Так приносишь кому-то пользу, а не торчишь дома, жалея себя.

– Ты смелая женщина! – восхищенно проговорил он.

Джинни почему-то вспомнила, как в годовщину их гибели готовилась утопиться в Ист-Ривер. Единственное, что остановило ее той ночью, – встреча с Блу, полностью изменившая ее жизнь. Впервые за годы к ней вернулась надежда, стремление помочь мальчишке.

– Я не всегда смелая, – честно возразила Джинни. – Мне случается трусить, просто здесь нет времени думать об этом.

Руперт кивнул и пошел ее проводить. Несмотря на паранджу и многослойное одеяние, она оставалась красивой женщиной, и он отдавал себе в этом отчет. Он обратил на нее внимание, как только она приехала, но слышал от других о ее репутации. Джинни старалась не поощрять его к ухаживанию: он был женат, и она не хотела осложнений. Она приехала сюда работать.

Благодаря частым пересменкам жизнь в лагере приобретала интерес: новые люди – что может быть любопытнее? Сейчас к ним прибыли делегация из Верховного комиссариата по правам человека в Женеве и команда немецких врачей, всем им оказывали максимум гостеприимства. Джинни и еще несколько человек отправились с ними в горы. Там пришлось принимать роды, потом осматривать множество больных детей. Двоих забрали вместе с матерями в лагерь для лечения.

За две недели до своего отъезда Джинни опять поехала в горы вместе с несколькими другими членами медицинской команды лагеря. Пока все шло гладко, замена Джинни ожидалась из Нью-Йорка через неделю. Джинни добродушно болтала с Энцо, молодым итальянским врачом, находившимся в лагере считаные дни. Взбираясь верхом на лошадях и мулах по крутым горным тропам, они обсуждали меню, которое заказали бы у себя дома, – здесь еды было в обрез, а та, что была, часто вызывала тошноту. За сложным поворотом они увидели пещеры, где, по слухам, часто прятались повстанцы. Они как раз смеялись над какой-то шуткой Энцо, когда неподалеку грохнул выстрел, и лошадь Джинни от испуга встала на дыбы.

Джинни вцепилась в конскую гриву, молясь, чтобы лошадь не свалилась с узкой тропы в пропасть. Ей удалось успокоить лошадь и заставить ее попятиться, но, судя по прижатым ушам, животное все еще испытывало сильный страх. Итальянец хотел было поймать уздечку и помочь Джинни, но тут прогремел второй выстрел, еще ближе первого. Джинни нашла взглядом командира группы, махнувшего рукой: мол, возвращаемся назад. В следующее мгновение Энцо упал на шею своего коня: пуля угодила ему в затылок. Фонтаном хлынула кровь. Джинни поняла, что он убит.

Один из немцев схватил лошадь убитого под уздцы и повел отряд обратно, вниз. Больше стрельбы не было, Энцо стал первой жертвой среди сотрудников лагеря почти за год. Отряд двигался без передышки до самого лагеря. Там кто-то из мужчин стянул безжизненное тело Энцо на землю. Джинни всю обратную дорогу не давала ему выпасть из седла. Его внезапная смерть повергла всех в шок.

Вскоре все собрались в палатке Руперта, чтобы обсудить меры безопасности, которые было необходимо принять перед наступлением ночи. Преследования на обратном пути как будто не было, поэтому большинство склонялось к мнению, что в беднягу угодила шальная пуля. Завернутое в брезент тело погрузили в кузов пикапа; его предстояло доставить в город, оттуда Красный Крест должен был отправить его в Италию.

Руперт предупредил всех о необходимости утроить бдительность и поручил мужчинам по очереди нести караул. Местные власти, оповещенные по рации, обязались прислать полицейских. Весь лагерь напрягся, хотя Джинни и все остальные старались успокоить женщин и детей. Атмосфера изменилась мгновенно: недавняя уверенность сменилась крайней настороженностью и страхом. До Джинни только теперь дошло, насколько опасна их работа: связанные с ней риски требовали самого серьезного отношения.

Руперт снова позвал Джинни к себе в палатку. Он с мрачным видом сидел за своим самодельным столом.

– На следующей неделе я отправляю тебя и некоторых других женщин по домам. Мне только что доложили, что вчера вечером в нескольких милях отсюда орудовал еще один снайпер.

Джинни знала, что ее сменит мужчина. Руперт из сил выбивался, чтобы защитить их всех, умея при необходимости действовать эффективно и очень профессионально.

– Так мне будет легче. Ты провела здесь два с половиной месяца, это почти весь положенный срок командировки. Хватит, ты свое отработала.

В эти два месяца, не в последнюю очередь усилиями Джинни, лагерь работал, как часы.

– Я бы лучше осталась, – тихо возразила Джинни. – Мы просто отменим поездки в горы. – Повстанцы и бойцы оппозиции редко выбирались из пещер и спускались вниз.

– Знаю я тебя. Не сомневался, что ты так скажешь. Нет, тебе пора домой, – твердо сказал Руперт, и она поняла, что спорить бесполезно. Решение было принято.

Поблагодарив его, она ушла. Порядки в лагере отчасти смахивали на армейские: делай то, что тебе говорят. Руперт командовал лагерем по-военному. В нем проснулся отставной офицер, привыкший, чтобы ему повиновались. У себя в палатке Джинни сказала женщинам, что их отправляют домой. Мужчин он оставлял, а женщин торопился убрать – по возможности всех. Если бы они остались, он бы лишился покоя и не смог бы правильно выполнять свои обязанности. Женщинам ее сообщение принесло облегчение. Желание остаться высказала одна Джинни; если бы Руперт ей позволил, она бы не уехала.

Гибель Энцо на много дней омрачила настроение всему лагерю. Больше происшествий не было, но Руперт остался верен своему решению избавиться от женщин, причем список возглавляла Джинни, со дня на день ждавшая замены. В день прибытия ее сменщика Руперт опять собрал женщин у себя в палатке.

– Завтра вы отправляетесь, – тихо начал он. – Ходят настойчивые слухи, что здесь скоро станет жарко. Думаю, лагерь придется переместить. Но это произойдет уже без вас.

Он поблагодарил всех за безупречную работу. Когда все разошлись, он попросил Джинни остаться и немного поболтал с ней.

– Работать с тобой было удовольствием, – сказал он. – Еще до твоего прибытия сюда я слышал о тебе восторженные отзывы, но действительность превзошла все ожидания. – Он улыбнулся. – Ты чертовки храбрая женщина. Отличная работа! – Это была наивысшая похвала, на какую был способен этот образцовый профессионал. – Надеюсь, дома у тебя тоже все будет отлично, и мы с тобой еще встретимся в каком-нибудь жутком местечке. Есть места поприличнее, но они определенно не для нас.

Сам он всегда предпочитал опасность. Ему не хватало приливов адреналина, испытанных в бою, и он хладнокровно шел на риск. Это был настоящий воин, умевший по достоинству оценить такую женщину, как Джинни. Она тоже ничего не боялась. Даже после убийства Энцо она не запаниковала, а спокойно и уверенно достигла лагеря, помогая другому всаднику удерживать убитого в седле. Ей и в голову не пришло испугаться, что ее тоже может настигнуть пуля.

– Ты немного побудешь в Нью-Йорке? – спросил он, считая своим долгом развлечь Джинни светской беседой.

– Я никогда там надолго не задерживаюсь, – с улыбкой ответила Джинни. – Я вроде тебя. Мое место здесь. Здесь, делая эту работу, я оживаю. В Нью-Йорке мне скучно.

– А как же, там же не ждешь, что по тебе откроют пальбу из пещеры! Этой радости там нет. – Оба знали, что риск – часть их работы, за это они ее и ценили.

Вечером в палатке-столовой был устроен сдержанный, но все равно веселый прощальный вечер. Назавтра Руперт провожал отъезжающих. Вместе с Джинни лагерь покидали пять женщин: две француженки из Лиона, присланные полгода назад французской организацией, англичанка и две немки. Джинни обошла своих подопечных, женщин и детей, и со всеми простилась. В ту минуту, когда пикап выезжал из лагеря, она уже скучала по сплотившему работников лагеря товариществу. Всю дорогу до Асадабада и дальше до Джелалабада, откуда вылетал их рейс в Кабул, шесть женщин без умолку болтали. Радовались отъезду только француженки, а немки и англичанка грустили так же, как Джинни. Все они знали, что им будет нелегко снова привыкать к цивилизованной, расслабленной жизни.

В разговоре выяснилось, что Джинни занимается этим уже целых три года. Никто из тех, кого они знали, не задерживался «в поле» так долго. Но для Джинни другой жизни теперь не существовало. Меньше всего она стремилась засесть за канцелярский стол в Нью-Йорке. Риск и лишения стали ее жизнью.

Только когда рейс из Джелалабада приземлился в Кабуле, Джинни снова задумалась о своей жизни в Нью-Йорке. Обычно она боялась возвращаться в пустую квартиру, к жизни, не достойной так называться. Но в этот раз ей не терпелось очутиться в Нью-Йорке. Предстояло найти Блу. Она надеялась, что он появится у нее в квартире в тот день, когда планировалось ее возвращение. Если этого не произойдет, Джинни примется за поиски и перевернет весь город вверх дном. Ее не покидало странное паническое чувство, похожее на перекатывающуюся через нее волну: она не перестала думать о том, что случится, если она больше никогда не увидит Блу. Джинни знала, что будет полностью опустошена. Нет, она его непременно отыщет!

Уже в кабульском аэропорту она попробовала позвонить Блу по скайпу, не получила ответа и до отлета успела отправить ему мейл. Во время ожидания следующего рейса в Лондоне она возобновила попытки, но Блу не отвечал ни по скайпу, ни по электронной почте. Где бы он ни находился, он сидел тихо-тихо. Как бы снова не забился в домик-аппаратную… Начался апрель, холода опасаться уже не приходилось, поэтому паниковать причин не было. Тем не менее Джинни хотела найти Блу как можно быстрее, узнать, как его дела, почему он бросил школу. Она пообещала Бекки, что, найдя его, обязательно навестит в Лос-Анджелесе отца.

По пути в Нью-Йорк размышления о Блу были прерваны сном. Проснулась Джинни с этими же мыслями. Она все время видела его мысленным взглядом – то озорного, то серьезного. При приземлении она бодрствовала. Приехав к себе, она бросила вещи и поспешила в аппаратную. Но Блу там не было. Городские службы опомнились и повесили на дверь аппаратной здоровенный замок. Джинни застыла в нерешительности, не зная, где искать Блу.

Назавтра она, даже не позавтракав, отправилась в «Хьюстон-стрит» и нашла Хулио Фернандеса. Тот сказал, что Блу даже не попытался приспособиться к жизни в приюте, все его мысли были на улице, как и у некоторых других ребят. Такая жизнь была им привычнее, а порой и легче, невзирая на неудобства и риск. Фернандес пожелал Джинни удачи в поисках.

Она позвонила Шарлин, тете Блу, но и та не знала, где он. За время отсутствия Джинни Шарлин не получала от него вестей, да и вообще не говорила с ним уже семь месяцев. Она напомнила Джинни о своем предупреждении, что Блу сбежит.

Джинни искала его по другим приютам, в местах, где, по слухам, собирались бездомные подростки. К концу недели у нее опустились руки. Теперь оставалось только ждать, что он вдруг появится у нее в квартире. Джинни послала ему несколько мейлов о своем возвращении, но все они остались без ответа. Она разместила на сайте для бездомных детей объявление для него на случай, если его ноутбук украден или потерян. Теперь все способы были исчерпаны. В унылом настроении она направилась в офис SOS/HR сдавать отчет. Там знали о снайпере и радовались, что она осталась невредимой. Рада была и Бекки, слышавшая о несчастье в новостях. Их отцу, принимавшему новое лекарство, становилось все лучше, хотя они знали, что облегчение временное, в конце концов ему снова станет хуже. Лекарство было лишь замедлителем болезни Альцгеймера. Джинни еще раньше предлагала поговорить с отцом по телефону, как только вернется в Нью-Йорк, но Бекки сказала, что при телефонных беседах он по-прежнему путается.

Прошло десять дней после возвращения. Джинни бесцельно слонялась по квартире, гадая, увидит ли снова Блу, как вдруг ей позвонили из офиса. Ее вызывали в Вашингтон на сенатские слушания по положению женщин в Афганистане: она только что оттуда, никто не справится лучше ее. При других обстоятельствах предложение ее воодушевило бы, но после бесплодных поисков Блу она пребывала в растрепанных чувствах. Она снова лишилась человека, который был ей небезразличен: пусть он и возник в ее жизни совсем недавно, в сердце образовалось принадлежавшее ему место, и Джинни убивала невозможность его найти; оставалось только надеяться, что там, где он сейчас, с ним все хорошо, что он жив-здоров.

Слушания в сенате намечались на следующую неделю, и Джинни посвятила выходные подготовке своего выступления об участи афганской женщины. Несмотря на все усилия многочисленных гуманитарных организаций, там мало что изменилось. Сломить старинные традиции было почти невозможно, за их нарушение полагалось суровое наказание, нередко смерть. Джинни собиралась рассказать о двух женщинах, до смерти забитых камнями за преступления, совершенные против них мужчинами. Культура – вот что требовалось поменять в первую очередь. Но борьба за эти перемены еще не выиграна, и победы не видать еще много лет.

Ее выступление ждали в понедельник днем в подкомитете по гражданским правам. В программе числились еще два оратора, Джинни была третьей, последней. Она решила сесть на высокоскоростной поезд-экспресс Acela и приехать в Вашингтон в начале первого дня.

Джинни поехала на Пенсильванский вокзал в темно-синем костюме, в туфлях на высоких каблуках. Для нее это было радикальной переменой. В портфеле у Джинни лежали доклад и ноутбук: она собиралась доработать доклад в дороге. На платформе, прежде чем войти в вагон, Джинни случайно оглянулась и увидела стайку юнцов, спрыгнувшую с платформы и бросившуюся по путям к тоннелю. Там находилось стойбище, пестрели спальные мешки. Место было опасное, тому, кто спутает рельсовые пути, грозила гибель, но подростки умели прятаться, и станционная охрана не подозревала об убежище у нее под носом.

Среди ребятни Джинни вдруг заметила знакомую фигуру в старой куртке, подаренной ему в вечер их знакомства. Убедившись, что на нее никто не смотрит, Джинни тоже спрыгнула на рельсы, поскользнулась, чуть не упала и побежала, перепрыгивая через рельсы и зовя на бегу Блу.

При звуке своего имени он обернулся и увидел ее. Можно было подумать, что ему привиделся призрак. Все в облике Блу свидетельствовало о полном неверии в ее возвращение. Он думал, что больше никогда ее не увидит, – и вот она кричит его имя и бежит в его сторону через рельсы на высоких каблуках… Он долго стоял, как будто прирос к месту, а потом медленно двинулся ей навстречу. Когда они остановились друг напротив друга на шпалах, его лицо ничего не выражало. Угрозы приближения поезда не было, она запыхалась от бега, высокие каблуки подкашивались.

– Я уже две недели всюду тебя ищу! – выпалила она, негодующе глядя на Блу. Ее взгляд встретился с взглядом его ярко-синих глаз. – Ты где был?

– Здесь, – просто ответил он, указывая на пестрое стойбище – гнездовье бездомной ребятни.

– Зачем ты ушел из «Хьстон-стрит» и из школы?

– Мне там не понравилось. Школа – это тупость.

Джинни подмывало ответить, что это он тупица, если воображает, что ему на всю жизнь хватит неполных восьми школьных классов, но она сдержалась. Он и так знал ее мысли.

– Очень глупо с твоей стороны, – все-таки сердито сказала Джиннни. – Почему не отвечал на мои письма, почему не сказал, где ты? У тебя остался ноутбук?

– Да. Я думал, ты на меня злишься, – робко промямлил он.

– Да, злюсь, но это не значит, что мне нет до тебя дела. – Она услышала, как в последний раз объявляют отправление ее поезда. Надо было бежать. По крайней мере, она узнала, где Блу прячется. – Мне надо ехать в Вашингтон. Я вернусь поздно вечером. Приходи завтра в квартиру, поговорим.

– Я больше туда не вернусь, – упрямо сказал он то ли про школу, то ли про приют, но у нее не было времени это обсуждать. Она еще раз взглянула на Блу, протянула руки и обняла. Он тоже крепко ее обнял.

– Обязательно приходи. Орать не буду, – пообещала она. Он кивнул, и она запрыгала обратно через рельсы. Снова поднявшись на платформу, Джинни помахала ему, он помахал ей в ответ, и она со всей доступной на каблуках скоростью помчалась к своему составу. В тот момент, когда двери уже закрывались, Джинни успела заскочить в вагон. Пока поезд отползал от станции, она нашла глазами тоннель, стайку ребят и Блу. Он трепался и хохотал вместе со всеми. Непонятная Джинни, зато знакомая и привычная ему жизнь… Он прожил на улице больше двух месяцев, пока она находилась на другом конце света, а в его возрасте это приличный отрезок времени. Придет ли Блу к ней в квартиру? Вдруг он решил, что не желает быть частью ее жизни?

Поезд набирал скорость, а Джинни чувствовала себя совершенно не в своей тарелке. Она потеряла пуговицу от жакета и поцарапала туфлю. Читая свой доклад, Джинни старалась успокоиться, но сердце билось как сумасшедшее. Она ликовала, что, наконец, нашла Блу, и могла думать только о нем.

Глава 7

Сенатор, пригласивший Джинни выступить перед подкомитетом по правам человека за рубежом, прислал за ней на вашингтонский вокзал Юнион Стейшн машину с водителем. У Джинни хватило времени остановить машину, чтобы купить сэндвич. Ей хотелось послушать другие выступления, и она поспешила в зал, где была тронута до глубины души первыми двумя выступившими. Оба говорили о чудовищном насилии над женщинами в Африке и на Ближнем Востоке. Потом председательствующий объявил перерыв, и она использовала его, чтобы причесаться и накрасить губы.

Когда подошла очередь, ее пригласили на кафедру перед членами подкомитета, сидевшими на возвышении. Джинни прочитала заготовленный доклад о тяжелом положении женщин в Афганистане. В нем не было новой информации, но манера Джинни производила сильное впечатление, как и приведенные ею примеры. Она выступала три четверти часа. Когда она умолкла, в зале воцарилась полная тишина: люди пытались переварить услышанное.

Джинни всегда стремилась работать качественно и получать от этого удовольствие. Ей вспомнились годы работы на телевидении, когда она наслаждалась карьерой репортера. Джинни отбросила и похоронила все прежние навыки и стала совершенно другим человеком, ездящим по проблемным странам, живущим там в плачевных условиях и пытающимся хоть как-то врачевать беды мира. Но в эти несколько минут, стоя перед слушателями в синем костюме и в туфлях на высоких каблуках, она снова была частью другого мира. Она покидала кафедру с чувством удовлетворения, жалея, что ею не может сейчас полюбоваться Блу. Ему было бы интересно стать свидетелем волнения сенаторов, увидеть весь этот механизм в действии. Не каждый день Джинни выступала перед Сенатом США. Она сама была под впечатлением.

Председатель подкомитета поблагодарил ее, и она вернулась на свое место в зале. Через несколько минут он поблагодарил всех остальных, и зал опустел. Машина отвезла Джинни обратно на вокзал, она села в поезд и уехала в Нью-Йорк.

В поезде она уснула. В десять вечера она вернулась в свою квартиру. Позади был утомительный день. Приняв ванну и обдумав все случившееся, Джинни залезла под одеяло, гадая, явится ли назавтра Блу. Она боялась, что он не придет, и уже готовилась опять отправиться на вокзал и увещевать его. Или лучше не мешать ему жить? Он имел право жить так, как ему хочется, никого нельзя принудить к лучшей жизни. Окончательный выбор оставался за ним самим.

Утром она села пить кофе и просматривать новости онлайн, когда снизу позвонили. Она как раз открыла страницу «Нью-Йорк Таймс» с материалом о своем вчерашнем выступлении. Его приняли на ура. Она подошла к интеркому, надеясь, что это Блу, и обмерла, услышав его голос. Она впустила его, и через минуту Блу вышел из лифта. Она ждала его в открытой двери. На Блу опять была ее куртка, он вроде бы вытянулся и как-то возмужал за эти три месяца. Жизнь на улице изменила его, мальчишеского стало меньше, взрослого – больше. Он замялся, и Джинни поманила его к дивану, на котором он раньше ночевал. Она видела, что Блу смущен, чувствует себя у нее в квартире неуклюже. Сняв куртку, он присел.

– Ты ел? – Он кивнул. Джинни сомневалась, что это правда, но не настаивала. – Ну, как ты живешь? – осторожно спросила Джинни, ища в его глазах честного ответа. Жизнь на улице не сахар. Блу пришел со своим школьным рюкзаком, и Джинни предположила, что там ноутбук. Блу негде было оставить самое ценное, вот он и носил его с собой.

– Порядок, – тихо ответил он. – Я читал, как снайпер застрелил в Афганистане сотрудника гуманитарной организации. Хорошо, что не тебя, – простодушно добавил он.

– Я была рядом. Это был очень хороший человек, – сказала она, вспоминая Энцо. – Из-за этого некоторых из нас распустили по домам раньше времени. Я уже два дня как вернулась. С ног сбилась, разыскивая тебя! – Они встретились глазами, и Блу смущенно отвел взгляд.

– Я в порядке, – повторил Блу. – В «Хьюстон-стрит» мне не понравилось. Не понравились некоторые ребята.

– Жаль, что ты там не удержался. А школа? С этим-то теперь как? Ты знаешь, как я к этому отношусь.

Он кивнул.

– Сам не пойму. Учителям – и тем было все равно, делаем ли мы домашку. Ужасно глупо просиживать штаны и каждый день зря тратить время.

– Знаю, как это бывает, но все равно это важно. – Он встретил эти ее слова стоном, хотя понимал, что она права.

– Я хочу обратно, – произнес Блу одними губами. Она наполовину расслышала, наполовину прочла смысл фразы в его глазах.

– Хочешь остаться со мной? – Это признание застало Джинни врасплох. Она думала, что Блу ее бросил, а выходило…

Он утвердительно кивнул и продолжил уже четче:

– Я думал, ты уже не вернешься. Раз так, то без разницы, как я поступаю…

– Еще какая разница! – возразила она. – Я сказала, что вернусь, и сдержала слово.

Он только пожал плечами.

– Я не поверил. Все всегда говорят, что вернутся, но никогда этого не делают. – Он был в ужасе, что она может погибнуть, поэтому закрыл на все глаза и удрал на улицу.

– Что ты хочешь делать, если опять станешь жить у меня? Нельзя просто сидеть, пялиться в телик и играть в компьютерные игры.

– Не знаю… – Он повесил голову, потом вопросительно поднял глаза.

– Если останешься, тебе придется ходить в школу. Причем уже серьезно, без скидок. Я через месяц опять уеду. В мое отсутствие тебе придется жить в приюте, чтобы я знала, что ты в безопасности, что больше не рискуешь жизнью на улице. Ты можешь вернуться сюда, Блу, но только если мы договоримся и ты станешь выполнять свое обещание. Я не потерплю, чтобы ты валялся на моем диване и бездельничал, потому что ленишься идти в школу, тебе там, видите ли, скучно!

– Ненавижу приют и школу! Но, если ты меня заставишь, придется послушаться.

– Тебе придется заставить самого себя. Не могу же я тебя конвоировать, я не полицейский, да и не хочу! Если я начну тебя заставлять, то ты опять сбежишь. Изволь захотеть того, что это тебе в конце концов даст. Если мы с тобой будем заодно, то исключено, чтобы без меня ты слонялся по улицам. Иначе я заболею от тревоги за тебя, как в этот раз. Издалека, из тех мест, куда меня отправляют, я ничего не могу изменить. Поэтому мне нужна уверенность, что ты будешь поступать так, как пообещаешь. Как делаю я сама, когда говорю тебе, что вернусь.

Он серьезно кивнул. Было видно, что на него действуют ее убедительные слова. Джинни хотела ему помочь, хотела, чтобы он остался с ней, но только на том условии, чтобы в ее отсутствие он больше не сбегал из приюта и из школы.

Надежность – вот что Джинни требовалось от Блу.

– Ну, что скажешь?

– То и скажу: ужасно не хочется возвращаться в школу и в «Хьюстон-стрит»! – Это было сказано со всей серьезностью. Потом он расплылся в улыбке. – Но я сделаю это для тебя, потому что ты хорошая, и я не хочу тебя волновать. Теперь я могу вернуться?

Его физиономия выражала такую безграничную признательность, что Джинни улыбнулась сквозь слезы облегчения. Кроме него, у нее никого не было. Когда он пропал, она решила, что он исчез навсегда. Сейчас ее посетила новая мысль.

– Возвращайся. Но спать на моем диване ты больше не будешь.

– Это ничего, – решительно ответил он. – Дома у тетки я спал на полу или в ванне, когда к ней заваливался дружок. Тот еще был козел! – добавил он. От него Джинни услышала об этом человеке впервые, все, что она знала о сожителе Шарлин, исходило от нее. – И у тебя посплю на полу.

– Я о другом. – Джинни поманила его за собой во вторую спальню, забитую нераспакованными коробками с тех самых пор, как она сюда въехала. – Предлагаю тебе поработать, зарплата минимальная, как договаривались. Надо все это разобрать, чтобы ты мог жить в этой комнате. Как тебе такой вариант?

У него загорелись глаза, как у ребенка при виде рождественских подарков. Он недоверчиво уставился на Джинни.

– У меня никогда не было собственной комнаты, – благоговейно прошептал он. – Даже когда я жил с мамой. Мы спали в одной постели, правда, тогда я был еще совсем мал… Когда начинать? – Он уже загорелся.

– Сейчас прикинем, – сказала она, изображая раздумье. – Газету я уже прочла, душ приняла. Потом мне надо будет сходить в магазин. Может, прямо сейчас?

Он с криком бросился ей на шею. Джинни спросила, где его вещи. Он ответил, что оставил свой чемоданчик на колесиках и спальный мешок приятелю на вокзале, но может принести все в любое время.

– Давай сходим куда-нибудь позавтракать в честь этого события, потом заберем твои вещи, вернемся сюда – и за работу. Завтра купим тебе постель, какой-нибудь комод и все прочее.

Она уже подумывала об IKEA или о знакомом магазинчике с приличной мебелью по сходной цене; Джинни хотелось поменять кое-что и в своей обстановке. Она устала от копеечной рухляди, которой пользовалась все три года в Нью-Йорке. Вдруг появилось желание тепла, захотелось уюта для них обоих.

Был приятный апрельский денек. По пути в «Макдоналдс» обоим казалось, что мир превратился во вполне обитаемое место. Джинни нашла Блу, у него впервые в жизни будет собственная комната. Желания обоих осуществились. За яичными «макМаффинами» Джинни рассказала ему о лагере в Афганистане, потом напомнила про школу искусства и музыки.

– Хочешь, я снова туда обращусь? Подать заявку надо было еще в прошлом сентябре, на собеседование ты опоздал, но перед отъездом у меня был с ними разговор. Если ты настроен серьезно, они могли бы учесть особые обстоятельства и принять заявку сейчас. Если получится, это будет большой удачей. Если тебя примут, тебе придется проявить максимум ответственности, если сбежишь, возврата уже не будет. Я поручусь за тебя своим словом, – торжественно сказала Джинни, и это произвело на Блу должное впечатление. – Если они разрешат, ты пройдешь собеседование и прослушивание. Это не должно составить для тебя проблемы. Может быть, тебе понравится учиться, если ты займешься любимым делом.

– Если можно будет каждый день играть на пианино, то мне обязательно понравится, – подтвердил он, запихивая в рот очередной кекс. Блу лопал так, будто три месяца не видел еды.

Позавтракав, они поехали на подземке на Пенсильванский вокзал. Она спустилась с Блу по лестнице, а потом осталась ждать на платформе, отпустив его к друзьям в их спальный закуток. Там уже не было никого, кроме паренька лет шестнадцати на вид. Джинни смотрела, как Блу собирает вещи и разговаривает с другом. Блу рассказывал ей, что в их компании нет девчонок и что они ночевали здесь всю зиму. Их никто не тревожил, в холод это был самый приемлемый вариант. Скоро Блу присоединился к Джинни, с чемоданчиком и со спальным мешком под мышкой – таким истрепанным и засаленным, что она предложила купить новый. Тогда Блу сбегал к другу и отдал спальный мешок ему. Этот поступок и благодарность друга выглядели очень трогательно.

Вернувшись в квартиру, она взялась за дело. Джинни включила верхний свет и стала изучать пометки на коробках. Она делала это впервые и расчувствовалась. На одних было написано «детские фото», на других – «свадьба»; на коробках, которые собирала Бекки, не было никаких надписей. Джинни начала с них и с волнением наткнулась на фотографии себя, Криса и Марка в серебряных рамках, на мелочи из их спальни, в том числе на свадебные подарки, на меховые подушки и красивое кашемировое покрывало. Бекки решила, что этим вещам еще можно найти применение. Старинный черепаховый туалетный набор был подарком Марка Джинни на день рождения, книги в кожаных переплетах – ее подарками ему. Целая коробка была набита мишками и прочими любимыми игрушками Криса; открыв ее, Джинни ахнула и поспешила закрыть крышку. Вид некоторых вещей все еще причинял ей боль. В коридоре был пустой стенной шкаф, куда Джинни решила убрать ненужные или сохраняемые из одной сентиментальности вещи, вроде детских фотографий или свадебного альбома. Но были и вещи, вид которых принес Джинни радость. Бекки отобрала их со знанием дела.

К двум часам дня эта работа была закончена. Для любимых книг требовался книжный шкаф. Джинни расставила по гостиной несколько фотографий в рамках: у нее появилось чувство, что она уже сумеет с ними ужиться. Живое присутствие Блу стало защитой от одиночества и горя, позволяло без страха смотреть на свое прошлое. Блу осторожно брал каждую фотографию и изучал лица Марка и Криса, как будто пытался хоть так с ними познакомиться.

– Он был славный, – ласково промолвил Блу, аккуратно ставя фотографию Криса на письменный стол.

– Да, славный, – ответила Джинни со слезами на глазах и отвернулась. Блу погладил ее по плечу, она обернулась и попробовала улыбнуться, не обращая внимания на катящиеся по щекам слезы. – Спасибо, все хорошо. Просто иногда я по ним сильно скучаю. Потому и сбегаю во всякие безумные места, вроде Афганистана или Африки. Там у меня нет времени думать.

Блу кивал – можно было подумать, что он все понимает. У него был собственный способ прятаться от воспоминаний, вроде бегства из школы. Но оба знали, что от боли не убежишь, как далеко и быстро ни бежать. Она всегда подкарауливает неподалеку, о ней может напомнить звук, запах, случайное воспоминание.

Джинни посмотрела на часы и решила, что у них есть время на магазины. Она уже знала, чего ей не хватает, комната была измерена. Там встали бы односпальная кровать, письменный стол, комод, кресло. Еще требовался книжный шкаф, ну и дальше что попадется. Магазин, куда собралась Джинни, находился в Нижнем Ист-Сайде.

– Как мы дотащим сюда все покупки? – испуганно спросил Блу.

– Их доставят без нас, – серьезно ответила она, и он облегченно заулыбался. Разбирать коробки было нелегко, ему было тяжело видеть и слышать, как она плачет, а с другой стороны, для нее стало облегчением обретение многих старых вещей.

В магазине они увлеченно занялись подбором вещей. Джинни нашла старинный с виду книжный шкаф для гостиной, письменный стол взамен старого уродства. Обеденный стол в квартире Джинни устраивал, зато она купила комплект из четырех стульев и немного потертое кожаное кресло в пару имеющемуся. Главным приобретением стал диван под темно-серой фланелью, предлагавшийся с большой скидкой. Джинни не покупала столько мебели в один присест с тех пор, как они обставляли свой дом в Беверли-Хиллз; то, что происходило сейчас, не шло с этим ни в какое сравнение, но вполне соответствовало ее нынешней жизни. Потом они занялись мебелью для комнаты Блу. Тот стоял столбом, парализованный происходящим.

– Что тебе больше нравится? Старина? Модерн? Белый цвет? Дерево?

Джинни трогало его состояние. Он почти сразу подошел к синему комплекту мужского стиля: стол, шкаф, каркас кровати. Больше всего его привлекло красное кожаное кресло. Джинни подобрала для его комнаты пару светильников и коврик в тон креслу. Все вместе могло бы окружать взрослого человека, но годилось и для парнишки его возраста.

В коробках было несколько гравюр и постеров из ее прежней кухни, которыми она собралась украсить стены. Отобранные Бекки меховые подушки отлично подходили для нового дивана. Гостиная приобретала серо-бежевый оттенок. Свою спальню Джинни решила не трогать, потому что тамошняя белая мебель была в более-менее приличном состоянии. Из одной коробки Джинни выудила белый монгольский коврик из овчины, который решила положить на пол у себя в спальне. В целом вся квартира приобретала новый облик. Джинни оплатила покупки и оформила доставку на завтра, предусмотрев также вынос ставшей ненужной, то есть почти всей прежней, мебели. День удался.

После мебельного они задержались в Чайнатауне, вкусно поели в ее любимом ресторанчике и вернулись домой. Блу хотелось посмотреть по телевизору фильм, но Джинни напомнила ему про завтрашнюю школу. При этих словах он закряхтел, но Джинни приструнила его суровым взглядом, и Блу вскинул руки в знак покорности.

– Хорошо, хорошо, знаю…

В этот раз Джинни постелила Блу на диване и посоветовала поцеловать это ложе на прощанье, потому что назавтра, вернувшись из школы, он его уже не найдет.

Утром Блу уходил нехотя, волоча ноги. Джинни, дожидаясь мебели, распечатала заявку для школы «Ла Гуардиа Артс». Внимательно ее прочитав, Джинни убедилась, что Блу потребуется прослушивание. Они опаздывали на несколько месяцев, но если бы для него сделали исключение, то у него появился бы шанс. Директор, с которым Джинни беседовала раньше, предупреждала, что они могут пойти на исключение, но только в случае хороших результатов собеседования и прослушивания. Кандидат должен быть пригодным для обучения, как все остальные. Джинни сочла это справедливым. Отложив заявку, она отправила мейл Шарлин, чтобы та знала, что Блу вернулся.

Привезли мебель, и Джинни пришлось носиться, объяснять, что куда заносить и что откуда забирать. Когда все было расставлено, эффект вышел волшебный. После ухода грузчиков она разложила по дивану меховые подушки, коврик из овчины передвинула в свою комнату – и осталась довольна. Другие, бархатные, подушки Джинни тоже свалила на диван, еще одну, бежевую мохеровую, пристроила на кожаном кресле. Достав из коробок фотографии своих родителей, Бекки, Марка, Криса, Джинни расставила их всюду, потом развесила гравюры и постеры. Сундук в наклейках разных стран, служивший кофейным столиком, выглядел на своем месте; она бросила на него несколько журналов. Четыре новых обеденных стула преобразили комнату, как и книжный шкаф, который Джинни наполнила книгами.

После этого она перешла в комнату Блу. Темно-синяя мебель смотрелась там неплохо, красный коврик и такое же кресло восполняли нехватку красок. Джинни повесила на стены три ярких постера, включила в розетки новые лампы, постелила постель. К середине дня квартира приобрела совершенно новый вид.

Блу, вернувшись из школы, вытаращил глаза.

– Вот это да! Чей это дом? Прямо как в передаче про дизайн, когда люди впускают к себе в дом дизайнеров и уходят, а когда возвращаются, то кричат от радости.

– Спасибо, Блу, – сказала Джинни, тронутая его оценкой.

Он ушел осматривать свою комнату. Там было так тихо, что Джинни не выдержала и приоткрыла дверь. Он стоял посередине комнаты, недоверчиво озираясь. Развешанные ею постеры смотрелись превосходно, лампы были зажжены, его ждала постель с чистыми простынями, одеялом, покрывалом. Он оглянулся на Джинни.

– Почему ты это делаешь для меня? – спросил он, поняв вдруг, сколько всего она совершила. В мебельном магазине все выглядело по-другому. А здесь была настоящая домашняя обстановка, и в этом уютном доме – по крайней мере, пока – он жил вместе с Джинни.

– Ты этого заслуживаешь, – ласково ответила она, потрепав Блу по плечу, как он ее накануне. – Ты заслуживаешь прекрасной жизни.

Он неимоверно улучшил ее жизнь, теперь у Джинни тоже появился дом, а не просто квартира с уродливой разномастной мебелью, где она отдыхала между поездками. Блу придал ей сил сделать это, он ее вдохновил. На кое-что еще больно было смотреть, но Джинни извлекла на свет как раз нужное количество фотографий, перебора не получилось. Она опять была готова с ними жить.

Этим вечером они вместе приготовили ужин, она поставила на стол подсвечники, зажгла свечи. А потом показала Блу заявку на поступление в школу «Ла Гуардиа Артс». Он с опаской уставился на бумагу.

– Вряд ли меня примут, – с побитым видом проговорил Блу.

– Давай предоставим им возможность решить, – спокойно парировала Джинни. Днем она опять переговаривалась с «Ла Гуардиа», и там подтвердили согласие принять его заявление и устроить ему прослушивание, несмотря на то, что все сроки давно прошли. Таким блестящим шансом нельзя было пренебрегать. Но Джинни не стала на него наседать. После ужина Блу ждали домашние задания. Он уселся за тетради, а она пошла мыть посуду и думать о том, как кардинально изменилась вся ее жизнь после его появления. Вытирая мокрые руки, Джинни заглянула из кухни в гостиную и увидела, как он корпит за обеденным столом, склонившись над учебниками. Новая мебель была как будто создана для этой комнаты. Там стало так уютно, что Джинни невольно залюбовалась. Блу поднял голову и улыбнулся.

– На что ты смотришь? – спросил он с внезапным смущением.

– Здесь стало хорошо, правда? – До чего же здорово, когда есть с кем поговорить, с кем поделиться своими впечатлениями и планами! Их встреча произошла в правильное для обоих время. После той ужасной ночи, кануна Рождества, когда исполнилось три года со дня гибели сына и мужа и когда Джинни чуть не прыгнула в Ист-Ривер, ее больше ни разу не посещали мысли о самоубийстве. Теперь дома ее окружали знакомые предметы, рядом был мальчик, которому она была нужна; главное, нужно было предоставить ему шанс в жизни, подарить надежду на удачу. Джинни оставалось надеяться, что этим шансом, этой надеждой стала для Блу она. Эти мысли уже наполняли ее жизнь смыслом.

Джинни повесила кухонное полотенце и погасила свет. Блу не отрывался от уроков. Потом он впервые лег спать в свою постель в своей собственной комнате. Джинни уже засыпала, когда он постучал в стену. Решив, что что-то случилось, Джинни вскочила – и услышала его голос:

– Спасибо, Джинни!

Она с улыбкой села.

– Пожалуйста! Спокойной ночи, крепкого сна! – И она улеглась, не переставая улыбаться.

Глава 8

На сбор всех справок и рекомендаций потребовалось время, но в конце концов они с Блу подготовили досье для зачисления в «Ла Гуардиа Артс»; он написал сочинение про то, как ему важно там учиться. На следующий день Джинни сама завезла его документы в приемную комиссию. Прослушивание назначили на следующую неделю. Он нервничал, Джинни делала все, чтобы его подбодрить, исключить панику, обещала пойти с ним. Позвонив заместителю директора школы, где он пока учился, Джинни отпросила Блу, объяснив его домашнюю ситуацию и рассказав о попытке поступления в школу искусств и музыки. Джинни умоляла помочь осуществлению этого плана. В ответ она услышала, что это будет непросто, учитывая его плохую посещаемость; в пользу Блу говорили его хорошие оценки и несомненные способности. В итоге заместитель директора написал хорошую характеристику. Он сказал Джинни, что, успешно пройдя выпускные экзамены и сдав еще не сданные работы, в июне Блу сможет получить аттестат об окончании восьмилетки. Джинни внушала Блу, насколько важно добиться этого результата, если он хочет учиться в «Ла Гуардиа», где будет несравненно веселее и интереснее, чем в обычной школе.

Они беседовали на ходу, Джинни спрашивала, какие четвертные работы Блу задолжал. Она вдруг превратилась в приемную мать подростка со всеми вытекающими обязанностями, хотя в ее случае это была временная ответственность, ведь она отсутствовала по три месяца из четырех, да и познакомились они всего четыре с половиной месяца назад. Оба только начали осваиваться в своих новых качествах.

Они достигли церкви, и Джинни зашла туда, как часто делала, чтобы зажечь свечи в память о Крисе и Марке. Блу терпеливо ждал ее снаружи, потому что отказался зайти внутрь. В этот раз, дождавшись ее, он не скрыл тревоги.

– Зачем ты это делаешь? Зачем даешь зарабатывать попам, этим лгунам и мошенникам? Обойдутся без твоих денег! – Он чуть не сорвался на крик.

– От этого мне становится лучше, – просто сказала Джинни. – Я не молюсь священникам, а успокаиваюсь, когда зажигаю свечи. Я делаю это с самого детства.

Блу больше ничего не сказал, и она решила набраться смелости и узнать причину его презрения к священникам, церквям, религии вообще. Видно было, как его все это бесит, его ненависть к священникам была чрезмерной и порой перехлестывала через край. Джинни знала, что его мать пела в церковном хоре, поэтому религия не могла быть ему совсем чужда.

– Откуда у тебя столько ненависти к священникам, Блу?

– Оттуда… Они плохие люди. Всех заставляют думать, что они хорошие, но это ложь.

– Можешь привести пример? – Джинни разобрало любопытство: почему он так категоричен? – В детстве тебе попался злой священник? – Она подумала, что это как-то связано со смертью его матери.

– Да, отец Тедди, – ответил он с гневным выражением на лице, удивившим ее еще сильнее. – Он служит в церкви моей тетки. Он играл со мной в подвале.

Услышав это, Джинни споткнулась, потом постаралась не показать своей паники, скрыть, как сильно шокирована.

– В каком смысле «играл»? – с деланным равнодушием спросила она. В следующее мгновение у нее в голове зажегся красный свет. То, что он об этом заговорил, свидетельствовало о доверии к ней.

– Он меня целовал, – ответил Блу, глядя на нее в упор своими пронзительными синими глазами, взгляд которых проникал ей прямо в душу. – И заставлял меня целовать его. Говорил, что это угодно Богу.

– Сколько ему было лет?

– Не знаю. Это было после смерти моей матери. Мне было лет девять-десять. Он позволял мне играть на пианино в церковном подвале, но предупреждал, что ему попадет, если я это разболтаю, вот я и помалкивал. Никому не мог сказать, что он меня туда пускает. Бывало, я играл по нескольку часов, тогда он и заставлял меня целовать его. Ради пианино я был на все готов. Иногда он сидел со мной на скамье, а однажды он поцеловал меня в шею, и потом… Ну, ты понимаешь… Он такое делал… Я не хотел, а он говорит: иначе ты больше не сможешь сюда приходить.

Джинни так напряглась, слушая все это, что чуть не лишилась чувств. Представив себе картину, которую скупо описал Блу, она с трудом поборола рвотный позыв. Нужно был задать главный вопрос, но она не находила правильных слов и боялась вызвать у Блу жгучий стыд.

– Так он… Он сделал с тобой это? – выпалила она, сделав все, чтобы вопрос прозвучал невинно, и убрав из своего тона даже намек на осуждение. Теперь и у нее вызывал бешенство священник, посмевший так поступить с ребенком.

Блу покачал головой.

– Нет, до этого не дошло. Наверное, он хотел, но я вовремя перестал туда ходить. Он только трогал меня пару раз… ну, ты понимаешь, там… Залезал мне в штаны, когда я играл. Говорил, что ничего такого не хочет, но я его принуждаю своей прекрасной игрой. Мол, я сам виноват, и мне не поздоровится, если я кому-нибудь проболтаюсь, что так соблазняю слугу Господа. Он говорил, что я даже могу попасть в тюрьму, как мой папа. Так он меня пугал. Я не собирался его соблазнять и злить Бога, в тюрьму мне тоже не хотелось, вот я и перестал играть на пианино. Он звал меня шепотом после молитвы, просил вернуться, но все зря. Он бывал у моей тетки по воскресеньям после службы. Она его расхваливала, называла святым.

– Ты рассказывал ей, как он с тобой поступал?

– Попытался разок… Сказал, что он меня целует, а она обозвала меня вруном и предупредила, что я попаду в ад, если буду говорить гадости про отца Тедди. Там – тюрьма, здесь – ад… В общем, остального я ей не сказал. Я еще никому не говорил, ты первая. – Он чувствовал ее веру в него и нашел силы поделиться с Джинни тайной, которую носил в себе четыре года.

– Ты знаешь, что он поступал дурно, Блу? Дурно поступал он, твоей вины в этом нет. Ты его не соблазнял. Он не в себе, и он пытался обвинить в своих безобразиях тебя.

– Я знаю, – ответил Блу, снова сделавшийся похожим на ребенка, ищущего глазами поддержки у взрослого. – Поэтому я и говорил тебе, что попы – вруны и мошенники. Наверное, он для того и подпускал меня к пианино, чтобы этим заниматься.

Джинни знала, что его не переубедить, потому что он прав. Соблазнение невинного ребенка было чудовищным поступком, перечеркнувшим то доверие, которое ребенок питал к лицам духовного звания. Какой ужас! Одно утешение, что обошлось без изнасилования. Кто помешал бы развратнику в церковном подвале, куда больше никто не заглядывал? Ей пришло в голову, что другим мальчикам прихода могло повезти меньше. Слава богу, притяжение фортепьяно оказалось для Блу не таким сильным, чтобы позволить негодяю совсем распоясаться. Джинни очень хотелось надеяться, что Блу сказал ей правду.

– Он ужасный человек, Блу. За такое сажают в тюрьму.

– Нет, отца Тедди не посадят. Его все обожают, и Шарлин тоже. Я всегда выходил, когда видел его в воскресенье. Не хотел находиться с ним рядом. Я говорил Шарлин, что меня тошнит от походов в церковь. Потом она перестала меня туда звать и позволяла оставаться дома, когда сама туда ходила. Больше я в церкви не бывал и никогда не пойду. Он был такой мерзкий! – Воспоминания заставили его содрогнуться.

– Мне очень жаль, Блу, – сказала Джинни и добавила: – Нехорошо, что никто ничего не знает. Вдруг он делает это с другими?

– Он может. Джимми Эволд тоже говорил, что ненавидит его. Я не спрашивал, за что, но догадывался. Ему было двенадцать лет, он прислуживал у алтаря, его мамаша была без ума от отца Тедди. Как и все остальные. Она еще пекла ему тортики. Шарлин всегда совала ему деньги, хотя ей самой не хватало на детей. Очень-очень плохой человек! – После всего, что он ей рассказал, это было слишком снисходительное определение.

По пути домой Джинни молчала, обдумывая услышанное. Ей не хотелось огорчать его дальнейшими расспросами и смущать необходимостью раскрывать подробности. Но ее потрясла картина растления 9-10-летнего ребенка священником. О таком можно было прочесть в газете, но раньше Джинни не приходило в голову, что такое может произойти с кем-то из ее знакомых. Блу был очень уязвимым: мать умерла, отец за решеткой, тетке священник-извращенец полностью задурил голову. Чего же удивляться, что Блу не желает ходить в церковь! Джинни глубоко тронуло его доверие. Ей хотелось что-то предпринять, но она понятия не имела, с чего начать и стоит ли вообще начинать. Она надеялась, что он выложил ей все, что священник над ним не надругался. От одной мысли о такой возможности в ней поднималась волна нестерпимой жалости. Только не это! Рассказанное Блу и так было хуже некуда и могло нанести ему неизлечимую психическую травму. Бедный ребенок столько пережил! Тем более ценным даром становилась его вера в Джинни.

Она приготовила ужин. После еды Блу сел делать четвертную работу по общественным наукам, которую задолжал, – о влиянии телерекламы на детей. Джинни ничего не шло в голову, кроме мыслей об «отце Тедди». Ее мучила картина: Блу за пианино в церковном подвале и священник, лезущий ему в штаны и обвиняющий его самого в «соблазне», даже грозящий тюрьмой…

В ту ночь Джинни почти не спала от навязчивых мыслей. Блу ни разу за вечер не поднял эту тему, и Джинни гадала, терзается ли он сам, снятся ли ему порой такие кошмары. Блу рассказывал об этом зло, но уже отстраненно.

Утром, когда он ушел в школу, Джинни задумалась, стоя у окна. Был один человек, которому ей хотелось позвонить и все рассказать, – Кевин Каллаган, давний и близкий друг еще по телевизионным временам; они были знакомы много лет. Но после гибели Марка и Криса и переезда в Нью-Йорк она оборвала все прежние связи, в том числе и с Кевином. Не желая возвращаться в прошлое, она не разговаривала с ним уже больше трех лет. А вот теперь понадобилось. Он был лучшим репортером-расследователем, какого она знала. Уж он-то подскажет, как поступить, как действуют в таких случаях другие, какие существуют правила и процедуры. Он объяснит, как прошлое может аукнуться для самого Блу. Она боялась причинить мальчику малейший вред, но столь вопиющая несправедливость – использование ребенка в низменных целях – требовала наказания священника, ради самого же Блу. Пока что Джинни не знала, правильно ли будет так поступить, и не спешила сообщать Блу о своих намерениях.

Она дождалась полудня, зная, что Кевин приходит в свой лос-анджелесский офис в 9 утра, если не колесит где-нибудь по репортерским надобностям. Его специализацией была преступность, и Джинни догадывалась, что Кевин хорошо разбирается в теме домогательства священников к детям. Разговор с Кевином обещал волнение, ведь он и Марк дружили. Когда она услышала знакомый голос, рука, державшая сотовый, задрожала.

– Кев? Это Джинни, – хрипло и взволнованно произнесла Джинни. На том конце выдержали долгую паузу.

– Какая Джинни? – Кевин не узнал ее голос. Прошло столько времени, что Кевин давно перестал ждать ее звонка.

– Джинни Картер. Какая милая забывчивость! – поддразнила она Кевина. Он вскрикнул от неожиданности.

– Как это мило – не звонить три года и не отвечать на звонки, SMS и письма! – Он почти год пытался найти Джинни, потом отчаялся. Он связался с ее сестрой, чтобы узнать, как Джинни, и Бекки рассказала, что сестра превратилась в зомби, ни с кем не говорит, оборвала все прежние связи и работает по линии фонда SOS/HR во всяких кошмарных местах по всему миру, ища смерти, – так рисовалась картина Бекки. Кевин огорчился и одновременно восхитился работой Джинни. Он много раз писал ей мейлы, особенно в первый год, но она ни разу не ответила, и в конце концов Кевин оставил попытки достучаться до нее. Захочет – сама позвонит, решил он. Но годы шли. И вдруг она объявляется!

– Прости меня, – виновато сказала Джинни. Ей было тяжело снова слышать его голос, это было отчасти сродни попытке созвониться с Марком, такой тесной была дружба двух мужчин. Потому Джинни и не отвечала – не хватало духу. Но сейчас ей было не до собственных переживаний, она старалась ради Блу. – Эти три года я пыталась забыть, кто я. Более-менее получалось… – откровенно начала она. Она перестала быть женой и матерью, а для нее это было равносильно утрате индивидуальности. Она стала просто сотрудницей гуманитарной организации, мотающейся по командировкам в самые Богом забытые уголки мира; она казалась самой себе призраком прежней Вирджинии Картер. – Мне тебя недоставало, – тихо продолжила она. – Бывает, вспомню тебя на какой-нибудь горе и мысленно шлю тебе привет… Меня носит по поразительным местам. Никогда не думала, что со мной будет происходить такое. Но так жизнь обретает смысл. – До появления Блу обретение смысла было проблематичным. – Ты бы меня не узнал, я уже три года не делаю прически и не пользуюсь косметикой. – «Кроме сенатских слушаний», – мысленно оговорилась она, туда она явилась даже на высоких каблуках. Остальное время она смахивала на автостопщицу – ну и пусть!

– Как жаль! – с чувством откликнулся Кевин. – Ты всегда была чудо как хороша. Готов поспорить, что красота никуда не делась.

– Я сильно изменилась, Кев, – прошептала она. – Теперь все не так, как прежде, ничего не поделаешь. – Она извлекала из своего положения максимум возможного – помогала другим. Он был одним из тех немногих, кто, как она надеялась, мог бы ее понять, в отличие от сестры, для которой Джинни была загадкой – сейчас и, наверное, всегда. Во всяком случае, Джинни все больше приходила к этой мысли.

– Ты справляешься? – осторожно спросил он. – Я бы предложил встречу в скайпе, но как бы самому не разреветься… Я тоже соскучился. Где они, былые времена нашего тройственного союза! – У него случались пылкие романы, пару раз он пытался с кем-то пожить, но так и не женился. Сейчас до нее дошло, что ему уже сорок три.

– Справляюсь, – ответила Джинни на его вопрос. – А ты по-прежнему не женат?

– Нет, эта лодка, похоже, проплыла мимо. Мне слишком удобно так, как есть. А девушки все молодеют! Последней было двадцать два, она вела метеопрогноз на другом канале, свеженькая выпускница университета. Есть свои проблемы, но мне слишком нравится, чтобы бросить… – Кевин был красавчиком, женщины находили его неотразимым. Она и Марк даже подтрунивали над ним.

– Что заставило тебя рухнуть с небес? – спросил Кевин. – Просто захотелось поздороваться? – Он отлично знал ее и подозревал, что у ее звонка есть серьезная причина. Джинни всегда была законченным профессионалом, и все, даже веселье, получалось у нее очень сосредоточенным.

– Я оказалась в занятной ситуации, – призналась она. – Теперь у меня приемный ребенок – без официального усыновления. Просто несколько месяцев назад наши пути пересеклись, я вроде как его наставница. Ему тринадцать. Он живет у меня сейчас и жил три месяца назад. Сестра считает, что я спятила, но он замечательный и умница. Я стараюсь направить его по верному пути, определить в хорошее учебное заведение. Я часто и подолгу отсутствую, командировки от SOS/HR длятся по три-четыре месяца, я возвращаюсь в Нью-Йорк на месяц, а потом опять в путь. Пока я здесь, пытаюсь сделать для него максимум. Он такой хороший!

Кевин ждал продолжения, заинтригованный началом. С одной стороны, он не мог себе представить, чтобы она пригрела бездомного подростка, но с другой – догадывался, что забота о другом человеке может стать для нее спасением. Она была превосходной женой и матерью, но с тех пор ее личный компас вышел из строя…

– Вчера мы с ним болтали, и он мне такое поведал, что я остолбенела! Мы читаем про подобное уже не один год. История не нова, но тут она произошла с ребенком, который мне небезразличен. Прямо как в кино, только хуже, потому что это быль. Темный подвал, священник, заманивающий его в церковь посулами дать побренчать на пианино и настаивающий на секретности, иначе ему, священнику, не поздоровится. Потом он садится рядом с мальчишкой, целует его, залезает ему в штаны – и обвиняет в «соблазнении»: дескать, парень сам виноват и, если что, сядет в тюрьму. Мальчику страшно: его отец осужден, матери уже нет в живых, тетка считает этого попа святым. Он пытался ей рассказать, но она затыкала уши. – Оба знали, что это типичная история из теленовостей.

– До чего же подлая публика! – сказал в сердцах Кевин. – Мне, католику, от этого еще более тошно, я рос, наблюдая превосходных святых отцов! А такие – настоящие нарывы на церковной заднице! Они порочат Церковь. Их надо бы лишить сана и всех пересажать, вместо того чтобы выгораживать…

О подобных эпизодах взахлеб вещали в новостях. Вышестоящие скрывали преступления подчиненных, чтобы не чернить приходы. Джинни не ошиблась, выбрав именно Кевина. К тому же это стало поводом позвонить ему, восстановить прерванную связь.

– Он насиловал мальчишку? – спросил Кевин. История задела его за живое, при этом он был рад случаю поговорить с Джинни.

– Не думаю. Блу говорит, что нет, хотя кто знает? Вдруг он подавляет в себе эти воспоминания? Он еще так юн!

– Ты бы сводила его к детскому психологу, тогда все прояснилось бы. Специалист мог бы прибегнуть к гипнозу. Если парню повезло, то все обошлось поцелуями и лапой в штанах. Но и это – грубейшее предательство доверия, не говоря о преступном сексуальном домогательстве к ребенку. – Кевин реагировал так же бурно, как она, поэтому беседа с ним принесла Джинни облегчение: ее непримиримое отношение получило оправдание.

– Я не знаю, как быть, Кевин, не знаю, с чего начать. К кому обратиться? Куда идти? Или махнуть на все рукой? Если предъявить священнику обвинение, то можно навредить Блу? Или главное – наказать растлителя? Я всю ночь ломала над этим голову.

– Блу – это имя ребенка?

– Да, у него невероятные синие глазищи!

– У тебя тоже, – проворковал он. Он всегда был к ней неравнодушен, но дальше вздохов никогда не заходил: она была женой его лучшего друга. Друга не стало, но Кевин по-прежнему считал ее недосягаемой. Начать за ней ухаживать даже через три с лишним года после смерти Марка – предать его память. – Честно говоря, я толком не знаю процедуры, – сознался Кевин. – Слышал кое-что, как и многие вокруг, но знаю мало. Если хочешь, я уточню. Заодно будет повод снова поболтать с тобой. – Джинни улыбнулась в ответ на тепло в его голосе.

– Я больше не пропаду, – заверила она Кевина. – Мне полегчало. Вот только через пару недель опять придется улететь. Я недавно из Афганистана.

– Вот черт! Надеюсь, не оттуда, где снайпер недавно шлепнул парня-правозащитника?

– Я ехала с ним в горы. Когда его подстрелили, его лошадь шла стремя к стремени с моей. Мы с ним работали в одном лагере для беженцев.

– Это уже серьезно, Джинни! Не надо так рисковать! – Его отрезвило ее признание. Он знал, как был бы напуган Марк, если бы узнал, в каких ситуациях ей доводится оказываться.

– А что делать? Так, по крайней мере, в моей жизни появляются цель и смысл, я хоть кому-то приношу пользу.

– Как я погляжу, ты много помогаешь бездомному пареньку. Если тебя убьют, кто ему поможет?

– Он тоже так говорит. Но я люблю свою работу.

Кевин разбирался в людях и не мог отделаться от подозрения, что Джинни намеренно рискует собой, может, даже ищет смерти, лишившись мужа и сына. Кевин знал, что таково мнение ее сестры. С подобным часто приходилось сталкиваться, и результат нередко бывал трагическим.

– Об этом позже, – логично рассудил Кевин. – Дай навести справки про священника. Он по-прежнему служит в этом приходе?

– Рассказ Блу так меня потряс, что я не догадалась это уточнить. Я выясню или спрошу у Блу. Хотя он, возможно, не в курсе, он с тех пор в церковь ни ногой.

– А ты узнай из простого любопытства, там он или, может, перевелся? Вдруг на него поступали жалобы? Это были бы полезные сведения.

– По словам Блу, к нему питал ненависть еще один мальчишка. Блу думает, что священник и его домогался. Он постарше, ему уже тогда было двенадцать.

– Разузнай все это поточнее, а я тем временем разнюхаю, как принято предавать такие вещи огласке. Только учти, от твоего мальчика потребуется желание сотрудничать. Многие пострадавшие предпочитают навсегда уходить в тень и не жаловаться. Благодаря этому такие растленные типы и выходят сухими из воды. Все боятся раскачивать лодку. Вернее, многие – к счастью, уже не все. Как только что-то узнаю, немедленно позвоню тебе. А ты дознайся, где служит священник.

– Обязательно! – пообещала Джинни. – Спасибо, Кев! Я очень тебе благодарна. Как здорово было поговорить с тобой!

– Я больше не позволю тебе исчезнуть! – пригрозил он. – Даже в Афганистане достану! Хотя лучше бы тебе больше туда не ездить. Можно приносить не меньше пользы где-нибудь поближе, а не на другом конце света, не там, где свистят пули…

– Увы, нельзя. В тех местах, куда я езжу, без нас не могут обойтись.

– Вот не думал, что ты похожа на мать Терезу. В эфире ты была великолепна! – Они с Марком и вправду были золотой парой новостной службы, а теперь Джинни занесло в Афганистан, где она ездила верхом на муле… Кевину трудно было это представить, но в ее тоне звучала такая убежденность, что он встревожился и решил приложить все силы, чтобы отговорить Джинни. Зная ее упрямство, он, увы, заранее сомневался в осуществимости этой затеи. Можно было подумать, что Джинни выполняет священную миссию; мальчику она была предана так же беззаветно. Кевина восхитило желание Джинни не жалеть ради мальчика сил, в этом он был полностью на ее стороне. Мальчик заслуживал, чтобы с его обидчиком поквитались: по тому плакала тюрьма. Кевин надеялся, что Джинни хватит упорства в достижении этой цели.

– Как только появятся новости, я тебе позвоню, – сказал он. – Береги себя, будь умницей.

– Буду, обещаю. – Ободренная Джинни повесила трубку. Она позвонила тому, кому следовало.

Вечером Джинни ничего не сказала Блу о разговоре с Кевином: сначала надо было дождаться конкретных сведений. Ей требовались фамилия отца Тедди, место его нынешней службы; все это Джинни решила получить в приходе, взявшись за дело с умом. Ей хотелось самой увидеться с растлителем малолетних.

С этими мыслями она легла спать, но тут зазвонил телефон. Это была Бекки. Ей не было свойственно трезвонить на ночь глядя, то есть примерно во время ужина у них в Калифорнии: она бывала слишком занята мужем и детьми, готовя им еду.

– Что-то случилось?

– Сегодня папа упал и сломал руку, – безнадежным тоном сообщила Бекки. – Опять заблудился! Боюсь, лекарство перестало действовать. Мы повезли его в больницу, и он не узнавал даже меня. И до сих пор не узнает. Утром, при свете дня, ему, может, и полегчает. Джинни, ты должна приехать! Папа долго не протянет, ему все хуже. Если ты не приедешь сейчас, то, боюсь, к твоему следующему возвращению в Нью-Йорк его уже не будет в живых. Или он потеряет рассудок. Даже если он тебя не узнает, иногда у него все-таки бывают просветления. – Было ясно, что сестра на пределе сил, и Джинни стало ее нестерпимо жаль.

– Прости, Бекки. Я постараюсь. Возможно, я смогу вырваться в эти выходные.

Она быстро соображала. Мешать учебе Блу не хотелось. Надо было сделать все, чтобы в июне он получил аттестат восьмилетки. Джинни еще не говорила Бекки, что Блу снова живет у нее. Поселять его в «Хьюстон-стрит» на два дня было глупо, тем более что скоро Джинни предстоял длительный отъезд.

– Если я прилечу, то не одна, – предупредила она.

Для сестры это стало полной неожиданностью.

– Ты с кем-то встречаешься? – Джинни еще ни словом не обмолвилась Бекки о переменах в своей жизни.

– Это не то, что ты подумала. Я опять взяла к себе Блу. Сейчас я пытаюсь записать его в одну хорошую среднюю школу. На следующей неделе у него там собеседование и прослушивание, а на уик-энд мы сможем вырваться.

– Господи, только не это! Опять ты за свое! Что у тебя с головой? Последнее, что тебе нужно, – бездомный подросток в квартире и в жизни.

– Он большой молодец.

– Ты не надумала его усыновить? – Бекки была не в состоянии понять младшую сестру. С ее точки зрения, у той помутился рассудок.

– Нет, я просто его наставница. Пока я здесь, он живет у меня.

Это было совершенно чуждо Бекки, она не находила в услышанном ни капли здравого смысла. Все, что делала Джинни, казалось Бекки сплошным безумием. Но усталость не позволяла ей об этом думать. На ней был больной отец. Хорошо хоть, что Джинни согласилась прилететь в Лос-Анджелес. Давно пора! Бекки испытала облегчение, что наконец-то сумела ее уговорить.

– Не хочу создавать тебе трудности, – почтительно проговорила Джинни, – тем более что нас двое. Мы остановимся в гостинице.

– У нас осталась гостевая комната, а мальчик может спать в комнате Чарли, если умеет себя вести. – Можно было подумать, что Бекки везут дикаря. Но Джинни пропустила эту оговорку мимо ушей.

– Он очень вежливый. Думаю, он тебе понравится. – Следовало сказать «надеюсь»; к тому же они приедут совсем ненадолго. Джинни подумывала о вылете в пятницу днем, после уроков, и о возвращении ночным рейсом с воскресенья на понедельник, чтобы Блу успел с утра в школу. Путешествие планировалось коротким. – Я сообщу тебе мейлом о рейсе, – пообещала она Бекки. Еще две минуты – и разговор завершился.

Джинни долго думала о том, как огорчительно будет увидеть отца в таком состоянии. Бекки и ее семью она увидит впервые за три с половиной года. Джинни заранее нервничала и молилась, чтобы все прошло гладко.

Утром она сообщила о поездке Блу, и он, конечно, загорелся: все-таки Калифорния! Джинни объяснила причину поездки – болезнь старого отца, но Блу сказал, что с радостью познакомится с ее сестрой и племянниками. Он был полностью за, очень обнадежив Джинни. После его ухода в школу ей пришло в голову позвонить его тетке. К счастью, та оказалась дома и сразу ответила на звонок. Джинни сказала ей о предстоящей им с Блу поездке в Лос-Анджелес.

– Не возражаете подписать для меня письмо? Он несовершеннолетний, я не имею статуса опекунши. Если авиакомпания потребует у меня какие-то бумаги, я не хочу, чтобы меня приняли за похитительницу ребенка.

– Запросто, – охотно ответила Шарлин. Они договорились встретиться вечером в больнице «Маунт Синай», как в прошлый раз, когда речь шла о бумаге для школы. Джинни составила письмо, и Шарлин моментально подмахнула его в кафетерии.

Сделав это, она уставилась на Джинни. Шарлин никак не могла взять в толк, зачем Джинни так старается ради Блу; так или иначе, она сильно облегчала жизнь Шарлин. Она подозревала, что Джинни очень одиноко, раз она с такой готовностью приняла Блу в свой дом, в свою жизнь.

– Как он поживает? – спросила Шарлин, выходя вместе с Джинни на улицу.

– Лучше всех, – с уверенной улыбкой ответила Джинни. – В июне он закончит восьмой класс.

– Если не сбежит, – сказала Шарлин, исходя из своего опыта. Она не верила в усидчивость племянника.

– Не сбежит, – заверила ее Джинни, и обе засмеялись. Ее так и подмывало спросить фамилию отца Тедди, но она боялась вызвать подозрение. Поэтому поинтересовалась, как ни в чем не бывало, как называется церковь, которую посещает Шарлин. «Святого Франциска», – последовал гордый ответ. Чтобы замести следы и скрыть свой интерес, Джинни сказала, что пока еще не водила Блу в церковь, всему свое время.

– Даже не мечтайте, – со знанием дела сказала на это Шарлин. – Он терпеть не может церковь. Я повоевала, да и сдалась. – Джинни подумала, что вряд ли Шарлин помнит рассказ Блу про поцелуи священника. Видимо, просто отмахнулась от этого, как от детского вранья.

Джинни еще раз поблагодарила Шарлин за подпись на письме, и та вернулась на работу. Джинни приехала домой на такси. Блу собирался лечь спать. Его уже ждала дорожная одежда. Джинни купила ему еще одни джинсы, брюки цвета хаки, три цветные рубашки, тонкую штормовку, пару высоких кед, новое белье и носки. Джинни хотелось похвастаться им перед сестрой. Одних новых кед было для этого мало: для завоевания симпатии Бекки требовалось куда больше. Но Джинни не сомневалась, что Блу покорит ее своим примерным поведением и не ударит лицом в грязь перед ее родней в Лос-Анджелесе. Он предвкушал путешествие и при этом жалел отца Джинни.

– Выспись как следует, – сказала она и наклонилась поцеловать Блу на сон грядущий. Она уже проинспектировала его чемодан и убедилась, что там есть все необходимое, включая новую пижаму.

– Я тебя люблю, Джинни, – тихо ответил Блу на ее поцелуй. Эти слова прозвучали впервые, и Джинни ответила на них улыбкой. Как давно никто их ей не говорил, особенно ребенок!

– Я тоже тебя люблю. – Джинни погасила свет и вернулась к себе, собирать свой чемодан. Она очень надеялась, что поездка получится удачной.

Глава 9

В пятницу днем Джинни на такси заехала в школу за Блу. Их путь лежал прямиком в аэропорт. Утром Джинни поговорила с Бекки, и та сообщила, что отцу немного полегчало. В сумочке Джинни лежало полученное у Шарлин разрешение. В аэропорту они сдали чемоданы и направились к выходу на посадку. Джинни предложила пораньше пройти предполетную проверку и приобрести в полет журналы.

– Их можно покупать прямо в аэропорту? – удивленно спросил Блу, и Джинни сообразила, что он еще не бывал в аэропортах и не поднимался в воздух. Он никогда не покидал Нью-Йорк и аэропорты видел только на кино- и телеэкране.

– Здесь можно купить что угодно, – объяснила она ему в очереди на проверку, потом велела вынуть из карманов монеты, снять ремень и разуться. Блу положил свой ноутбук на один пластмассовый поддон, Джинни свой – на другой, еще один понадобился для ее сумочки и туфель. Потом они все собрали. Процесс контроля заворожил Блу, он наблюдал за происходящим во все глаза. Все это было для него захватывающим приключением. Джинни было жаль, что у них так мало времени. Она с радостью показала бы ему Лос-Анджелес. Возвращение туда вызывало у Джинни тревогу, слишком много воспоминаний поджидало ее там. Выход был один – сосредоточить все внимание на Блу.

Они побродили по книжному магазину, Джинни купила книжку в мягкой обложке для себя и журналы для него. С полными карманами жевательной резинки и конфет они перешли в сувенирный киоск. Блу сильно проголодался после школы, поэтому они купили хот-дог, который он съел перед посадкой. Обычно перед рейсом Джинни ничего не покупала, а шла после проверки прямиком на посадку, но Блу хотелось на все поглазеть. До кресла в самолете он добрался ликующим. Она уступила Блу место у окна, чтобы он мог смотреть в иллюминатор. Они убрали ручную кладь на верхнюю полку. Блу боязливо покосился на Джинни.

– Самолет не разобьется?

– Не должен, – с улыбкой ответила она. – Представь, сколько рейсов сейчас взлетает, приземляется, летит себе по всему миру. Много тысяч! Когда ты последний раз слышал об авиакатастрофе?

– Что-то не припомню.

– Вот именно. Ничего с нами не случится.

Он приободрился. Она велела ему застегнуть ремень. Услышав, что в полете будут кино и кормежка, Блу просиял.

– Я смогу заказать, что захочу? – спросил он.

– Тебе предложат выбор из двух-трех блюд. Но бургер и жареную картошку придется подождать, это только после приземления.

Джинни любовалась тем, как он воспринимает всю эту новизну. Его восхитил разбег и не испугал отрыв шасси от взлетной полосы. Блу долго смотрел в иллюминатор, потом стал читать журнал. Взяв предложенный стюардессой экранчик, Блу выбрал фильм. Джинни сделала то же самое, оба надели наушники. Блу наслаждался каждой минутой в полете. Выбрав что-то в обеденном меню, он поел, не отрываясь от фильма, а потом уснул, и Джинни укрыла его одеялом. Никто не спросил у нее никакого письма и не насторожился, даже не поинтересовался, родственники ли они.

Перед посадкой в Лос-Анджелесе она разбудила Блу, чтобы он не пропустил приземление. При виде огней и бассейнов внизу он пришел в восторг. Огромный самолет коснулся бетона, дважды подпрыгнул и покатился к терминалу. Блу совершил первый в своей жизни авиаперелет. Джинни улыбнулась. Она почти забыла цель их путешествия, а ведь ей предстояла, возможно, последняя встреча с отцом. У Джинни было ощущение возвращения домой после затянувшегося отсутствия. Сейчас она поняла, что Лос-Анджелес всегда будет ее родным городом, ее родиной.

– Добро пожаловать в Л.А.! – сказала Джинни Блу в покидавшей самолет толпе. Минута – и они, оказавшись в здании терминала, устремились в зал выдачи багажа. Джинни говорила сестре, что встречать их не надо, они возьмут такси. У стойки заказа такси Джинни думала: «Только бы Бекки и ее семья были радушны с Блу!» Она мечтала, чтобы Блу понравилось у них, понравилось общаться с детьми ее сестры. Его жизненный опыт полностью отличался от их жизненного опыта. Они были типичной семьей из пригорода: мама, папа, дом, бассейн, две машины, трое детей. С ними никогда не случалось ничего предосудительного. Дети хорошо успевали в школе, Чарли, старший, поступил в Калифорнийский университет. Младшая, Лиззи, была ровесницей Блу. У племянников Джинни и у Блу не было совершенно ничего общего, приходилось уповать только на их вежливость.

Усевшись в новенький арендованный внедорожник, вызвавший у Блу новый приступ восторга, они покатили в густом потоке машин в Пасадену. Их рейс вылетел из Нью-Йорка в пять часов. Теперь здесь, в Лос-Анджелесе, было восемь, этим пятничным вечером люди ехали по домам или ужинать, некоторые, задержавшиеся на работе, разъезжались только сейчас. Движение было самым напряженным, индекс пробок достигал 8 из 10. Блу это нравилось, он улыбался до ушей.

– Спасибо, что взяла меня с собой, – смущенно сказал он Джинни. – Я думал, что ты на эти дни переселишь меня в «Хьюстон-стрит». – Она отвергла этот вариант, и Блу был на седьмом небе, чувствовал признательность к ней за все, что она делала.

– Я подумала, что тебе здесь понравится, даже если мне придется пропадать с отцом. Он подолгу спит, и мы сможем покататься, я покажу тебе Лос-Анджелес, – пообещала она ему. Все, за исключением Беверли-Хиллз. К этому району она не хотела приближаться, не хотела видеть улицу, на которой жила с семьей. Не хотела напоминаний о своей прежней жизни здесь. Три года назад Джинни рассталась с ней раз и навсегда.

– Чем ты занималась, когда жила здесь? – полюбопытствовал Блу. Раньше он не спрашивал ее о прежней жизни – знал, что для нее это чувствительная тема. Он не упоминал Марка и Криса, пока этого не делала сама Джинни, а с ней это бывало редко, разве что накатывали воспоминания или приходила на ум какая-нибудь фраза мужа или сына.

– Я была телерепортером, – ответила Джинни на вопрос, медленно ползя в густом потоке машин.

– Прямо на телевидении? – потрясенно спросил Блу. Она утвердительно кивнула. – Вау! Ты была звездой?! А ты сидела в студии или стояла под дождем с зонтиком и ждала, пока починят звук? – Это удачное и точное описание вызвало у нее смех.

– И то, и другое. Иногда в студии, с Марком. Он работал в студии ежедневно. Но выходить в эфир под дождем мне тоже доводилось. Здесь, на счастье, не слишком дождливо.

– Было весело?

Подумав, она кивнула.

– Чаще всего да. Особенно с Марком. Стоило ему где-то появиться, его сразу узнавали, и тут такое начиналось!

– Почему ты перестала этим заниматься? – Блу напряженно ждал ответа, не сводя с нее глаз.

– Потому что без него веселью пришел конец. Я больше туда не возвращалась. Пожила немного у сестры, а потом уехала и стала работать с SOS/HR, колесить по миру.

– Когда ты на экране, в тебя никто не выстрелит. Лучше возвращайся.

Она долго молчала, потом покачала головой. С этим было покончено, так ей захотелось. Без Марка она никогда не сможет продолжать: это было бы невыносимо, все бы только и делали, что жалели ее и соболезновали. То, чем она занималась теперь, всякий раз сулило новизну.

На съезде «Арройо Секо Паркуэй», проведя на трассе час, они свернули на Пасадену. Потянулись обсаженные деревьями улицы с красивыми домами по обеим сторонам, потом они въехали на небольшой холм и свернули на подъездную аллею. Впереди показался большой каменный дом, вдоль одной его стены тянулся бассейн. Ворота в ожидании гостей оставили открытыми. Джинни забыла, насколько велик дом; сейчас ее устраивал этот простор. Черный лабрадор приветливо залаял и замахал хвостом.

– Как в кино! – восторженно пробормотал Блу, тараща глаза на дом, бассейн, собаку. Когда они вышли из машины, из дома появилась Бекки, и Джинни с облегчением убедилась, что сестра не изменилась. Она встречала их в полосатой футболке, джинсах и шлепанцах. Она не накрасилась – никогда не употребляла косметики. Джинни не заметила в ней ни малейшей перемены. В колледже Бекки была красоткой, но, родив Чарли, набрала лишние пятнадцать фунтов, а потом не предприняла усилий, чтобы постройнеть. Сейчас она была в своей обычной униформе. Она была слишком поглощена детьми, а теперь вдобавок и заботой об отце, чтобы обращать внимание на свой вид.

Собака вбежала следом за ними в дом. Они прошли в кухню, где ужинали все трое детей. На столе были паста, большой салат, куриные крылышки. Джинни видела, что Блу опять проголодался; робко войдя в кухню, он, увидев детей Бекки, еще больше смутился. Марджи вскочила первой, крепко обняла свою тетю и затрещала про то, как рада ее видеть. Потом Джинни познакомила ее с Блу. Не зная, как объяснила ситуацию детям Бекки, Джинни назвала его Блу Уильямсом, не уточнив, кто он ей, и не сказала, что он живет с ней в Нью-Йорке. Следующим был Чарли: он обнял Джинни и пожал руку Блу. Джинни поразилась, как вымахал племянник: он обогнал отца и превзошел отметку 6 футов 4 дюйма. Наконец, к ним подскочила Лиззи: чмокнув воздух в районе щеки Джинни, она уставилась на Блу. Они были одинакового роста и возраста, только волосы у Лиззи были длинные и светлые, как у тети.

– Привет, я Лиззи, – обратилась она к нему с широкой улыбкой, делавшей ее младше Блу. Фигура у нее была уже женская, на Лиззи были розовая футболка и белые шорты. Казалось, она его заворожила. – Хочешь, сядь с нами, поешь.

У него явно отлегло от сердца, но он в смущении остался стоять, взглядом спрашивая разрешения у Джинни. Та кивнула и жестом разрешила ему сесть. Лиззи дала ему тарелку, налила колы. Марджи и Чарли стали спрашивать Блу про перелет. Им было шестнадцать и восемнадцать, но выглядели они старше. Блу моментально освоился и, пока Лиззи болтала, как ни в чем не бывало наложил себе пасты и крылышек.

– Где папа? – тихо спросила Джинни сестру.

– Наверху, спит. Он всегда засыпает в восемь вечера. – На часах было уже девять. – Я дала ему болеутоляющее. Сегодня у него болит рука, вчера ночью ему натирал гипс. Просыпается он на заре, стоит забрезжить свету. Алан вернется с минуты на минуту. После работы он играл в теннис.

Самым странным для Джинни было то, как мало здесь все изменилось. Все было точно так же, дом был в точности таким же, они делали то же самое, когда она уезжала. Даже собака была прежняя, она узнала Джинни. С одной стороны, это утешало, но с другой – сбивало с толку. Опыт, накопленный Джинни за истекшие три года, чрезвычайно их отдалил. У нее было ощущение, что она прилетела с Марса. Тем временем Бекки налила ей и себе вина.

Оставив детей на кухне, они перешли в гостиную и сели. Эта комната использовалась только на Рождество и День благодарения. В остальное время местом сбора служила кухня. В гостиной были камин и большой плоский экран над ним – по нему семья смотрела по понедельникам футбол и по выходным спортивные соревнования. Все пятеро были ярыми болельщиками. Бекки и Алан обожали играть в теннис; Джинни не разделяла эту их страсть, хотя Марк был неплохим теннисистом и порой составлял им компанию на корте. Все трое детей играли: в баскетбол, в футбол, в бейсбол, в волейбол; Чарли в средней школе был к тому же капитаном команды пловцов. В июне он блестяще закончил школу. Никто из них никогда не оступался и не знал, что такое плохие отметки. Бекки всегда хвасталась достижениями своих детей, а сейчас была горда поступлением Чарли в университет.

– А он милый, – сказала она, имея в виду Блу. Сестра сразу ее поняла.

– Да. И смышленый. Диву даешься, зная, как ему доставалось и как мало ему помогали. Вот бы еще его взяли в среднюю школу!

Бекки по-прежнему недоумевала, зачем это сестре; при этом она не могла не обратить внимания на образцовую вежливость мальчика. Он поблагодарил Бекки за гостеприимство и пожал руку. Вернувшись в кухню, сестры застали его и Лиззи за оживленной беседой о музыке; оказалось, они любят одни и те же группы. Лиззи показывала ему что-то в YouTube на кухонном компьютере, оба весело смеялись. Похоже, они нашли общий язык. Потом Чарли сообщил, что уходит. Мать пожелала ему безопасной езды, и Джинни поняла, что у парня свой автомобиль. Действительно, совсем взрослый! Марджи тоже водила машину, но пока что, не имея собственной, брала ключи у матери.

Лиззи взялась показать Блу игровую комнату внизу и позвала Марджи, чтобы втроем поиграть в видеоигры. Блу осваивался все лучше. Потом вернулся Алан. Он был очень рад приезду Джинни, хотя не преминул сказать, что она осунулась. С удлинившимся, заострившимся лицом она походила на Бекки еще меньше, чем раньше.

– Что у нас на ужин? – осведомился Алан, наливая себе бокал вина. – Я так голоден! – На нем был теннисный костюм. Алан по-прежнему был красавчиком.

– Салат и гребешки. – Бекки ловко отправила в микроволновку три раковины, купленные на рынке несколько часов назад. У Бекки все горело в руках, торжествовала организованность, пусть отчасти и в ущерб изяществу. Гребешки получились пальчики оближешь. Алан налил всем вина.

– Я рад, что ты, наконец, выбралась сюда, – заговорил он, обращаясь к Джинни. – Последние два года твоей сестре приходится несладко. Ты вовремя уехала. – У него получалось, что она сделала это специально, чтобы снять с себя ответственность, а не из-за гибели мужа и сына. Алан сказал это с совсем небольшой долей обиды, но Джинни хватило и ее. Она могла себе представить, как тяжело им было ухаживать за отцом, деградирующим на глазах. Детям тоже изрядно досталось.

После ужина Джинни помогла Бекки убраться на кухне. Потом они и Алан устроились в гостиной. Откуда-то доносилась музыка, и Джинни, поняв ее источник, улыбнулась.

– Отличный диск, милая! – одобрил Алан. – Новая находка?

Бекки недоуменно пожала плечами. Это было попурри из популярных мелодий.

– Понятия не имею, что это. Должно быть, Лиззи включила внизу стерео.

– Идемте, я вам покажу. – Джинни встала и поманила обоих за собой.

Они спустились следом за ней в игровую. Там Блу играл на пианино, к которому кто-нибудь присаживался лишь изредка, при большом стечении гостей. Он подбирал все, что Лиззи ни попросит, а в промежутках исполнял Моцарта, чтобы поддразнить ее и заставить смеяться. Потом Блу заиграл буги-вуги. Такая мастерская игра здесь еще никогда не звучала.

– Где он этому научился? – удивленно спросила Бекки. Тем временем Блу, исполнив Бетховена, снова заиграл очередную мелодию, предложенную Лиззи. Та в восхищении улыбалась до ушей.

– Он самоучка, – гордо ответила Джинни сестре. – Еще он играет на гитаре, сочиняет музыку, владеет нотной грамотой. Он как раз подал документы в нью-йоркскую школу музыки и искусств «Ла Гуардиа Артс». Надеюсь, его возьмут. Музыка – его страсть, он невероятно одаренный мальчик!

– Боже, да он гений! Чарли пять лет брал уроки, но так ничему толком и не научился. Правда, он мало занимался, – сказал Алан.

Глядя на играющего Блу, Джинни вспомнила отца Тедди и церковный подвал. Скорее об этом забыть! Блу наслаждался игрой и обществом Лиззи; казалось, они вместе выросли. Он произвел на нее сильное впечатление, но Алан и Бекки были попросту потрясены. У Блу был бесспорный музыкальный талант, и сам он был чудесный. Блу играл целый час, получая от этого огромное удовольствие. Потом они с Лиззи поднялись наверх, смотреть на большом плоском экране фильм, а взрослые остались внизу, на удобном диване.

Этот дом был воплощением комфорта. Ему недоставало изящества прежнего дома Джинни в Беверли-Хиллз, но для Пасадены это было самое то; жизнь здесь всегда строилась по-домашнему, не так, как у Джинни и Марка. Те гораздо больше заботились о производимом впечатлении. Все-таки они были телеведущими, пусть всего лишь в новостях. Марк резко шел на подъем и зарабатывал кучу денег. Джинни старалась не отставать от него.

– Бекки говорила мне, как ты ради него стараешься, – сказал Алан, имея в виду Блу. – Это, конечно, замечательно, Джинни, но не забывай, кто он, откуда взялся. Будь осторожнее. – Алан был каким-то надутым, его слова покоробили ее. Бекки согласно покивала.

– То есть мне надо бояться, как бы он чего не украл? – Сестра и ее муж молча кивнули, им ни капли не было стыдно.

– Я каждое утро, перед его уходом в школу, проверяю его карманы, – невинно поведала Джинни, потрясенная их словами и узколобостью.

– Не могу поверить, что ты поселила его у себя! Почему не в приюте? Там ему, наверное, было бы лучше. – Ее зять рассуждал о том, о чем не имел ни малейшего понятия; он не представлял себе условия в приюте, никогда не видел заведений для бездомных и его обитателей.

– Там каждый день бьют и обирают, а женщин насилуют, – спокойно объяснила Джинни. – На время моего отсутствия мне приходится переселять его в один из лучших детских приютов. – «Если он оттуда не сбегает», – оговорилась она мысленно. Ей было отвратительно их чувство превосходства, их догадки о мальчишке, которого они видели впервые в жизни, неспособность отдать должное его достоинству, уму, таланту. Они сразу вынесли ему приговор на основании своего куцего, пригородного опыта, своей полностью защищенной жизни. К счастью, их дети были не такими предвзятыми, Лиззи и Марджи наслаждались обществом Блу. Для Чарли он был маловат, потому тот и укатил к своей подружке.

Джинни поменяла тему и стала рассказывать про свою работу в правозащитной организации, но сестра и ее муж и этого не одобряли. С их точки зрения, для женщины, да и вообще для кого угодно это было слишком опасно. Но Джинни посвятила себя добру и любила свое дело. Бекки и Алан, не ценя ее храбрости и самоотверженности, позволявшей ей заниматься таким новым для их круга делом, напирали на то, что она больше не выйдет замуж, если не поторопится распрощаться с метаниями по миру и лагерям беженцев. Пора перестать винить себя за то, что выжила, – таким был лейтмотив их уговоров.

– Я не хочу замуж. Я по-прежнему люблю Марка. Наверное, это на всю жизнь, – тихо проговорила Джинни.

– Вряд ли он сейчас одобрил бы тебя, Джинни, – серьезно сказал Алан. Джинни сочла его слова нелепостью.

– Не исключено, – согласилась она. – Но он увидел бы в этом интерес. И потом, он не оставил мне выбора. Или мне надо было сидеть в пустом доме в Беверли-Хиллз, без него и Криса, и до конца жизни лить слезы? Это гораздо хуже.

– Мы надеемся, что ты скоро одумаешься. – Алан говорил за них обоих, и Бекки не возражала. Она пила уже четвертый за вечер бокал вина. Джинни была удивлена: раньше сестра столько не пила.

– Ты знаешь, куда тебя отправят в следующий раз? – спросил Алан.

– Пока не знаю. Может, в Индию, а может, в Африку. Меня устроит любой вариант.

Алан был потрясен, Бекки удрученно покачала головой.

– Ты представляешь, какой это риск? – спросил он Джинни, как маленькую.

– Представляю, – с улыбкой ответила она. – Поэтому меня и командируют в такие места: там проблемы, там без сотрудников гуманитарных организаций не обойтись.

Она превратилась в профессионала. Алан был, наверное, прав: Марка шокировали бы ее занятия. Но это гораздо лучше, чем утопиться в Ист-Ривер, а ведь еще совсем недавно самоубийство представлялось ей выходом! Но благодаря работе и появлению в ее жизни Блу Джинни стало гораздо лучше, чем в эти три года. Бекки с Аланом не имели представления о глубине ее трагедии и о том, чего стоило ее пережить. Только бы им не выпало ничего похожего! Джинни не хотелось, чтобы они оказались в ее шкуре и поняли, с каким настроением ей приходилось встречать каждое утро…

Они немного посидели внизу, потом Алан поднялся наверх смотреть по телевизору теннис. Бекки повела Джинни в гостевую комнату, разбирать вещи. Блу предстояло ночевать в комнате Чарли.

– Ты уверена, что он ничего не прикарманит? – заговорщицки спросила Бекки, и Джинни впервые с четырнадцати лет захотелось дать ей по лицу.

– Как ты можешь так говорить, Бекки?! – «Кто ты такая?!» – хотелось ей крикнуть. Но она взяла себя в руки. Откуда у них эта ограниченность, буржуазность? Бездомный – значит, воришка. Джинни было их даже жалко. – Нет, он ничего не возьмет, – заверила она сестру. – Он никогда этого не делал, живя со мной.

Джинни надеялась, что теперь Блу вообще на это неспособен. Если бы что-то подобное случилось, они бы никогда ей этого не простили. Но она была в нем полностью уверена.

Сестры поцеловались на сон грядущий, и Джинни разобрала свой чемодан в украшенной цветами комнате. Немного погодя Блу просунул в дверь голову. Он шел спать – Лиззи показала ему, куда идти.

– Мне все понравилось, – с улыбкой сообщил он. Если бы и Джинни могла сказать то же самое! Сестра и зять навевали на нее уныние. – И Лиззи, и Марджи.

– Да, хорошие девочки, – согласилась Джинни. – Может быть, мы завтра попросим для тебя плавки у Чарли. Я забыла их купить.

– Было бы здорово! – обрадовался Блу. Здесь, в Пасадене, он чувствовал себя как в раю. Джинни чмокнула его, и он ушел в комнату Чарли. Джинни тихо затворила дверь, думая об отце. Завтра ее ждало испытание: встреча с тем человеком, в которого он превратился.

Но даже все то, что рассказывала о нем Бекки в последние месяцы, не подготовило Джинни к тому, каким истощенным предстал перед ней отец, к его отсутствующему взгляду. Утром Джинни, сидя за завтраком рядом с отцом, помогала его кормить, потому что одна рука у него была в гипсе, да он и не проявлял интереса к еде. Съев с помощью Джинни тарелку овсянки, он уставился на дочь.

– Я ведь тебя знаю? – слабым голосом спросил он.

– Знаешь, папа. Я – Джинни.

Он кивнул с таким видом, будто переваривал эту информацию, а потом улыбнулся.

– Ты похожа на свою мать, – проговорил он неожиданно нормальным голосом. Джинни увидела в его глазах узнавание, и из ее собственных глаз брызнули слезы. – Где ты пропадала?

– Я долго отсутствовала. Теперь я живу в Нью-Йорке. – Не объяснять же отцу про Афганистан!

– Мы с твоей матерью несколько раз ездили туда, – задумчиво сказал он. Она кивнула. Он был прав: она была гораздо больше похожа на мать, чем Бекки. – Я очень устал. – Эти его слова были обращены уже ко всей комнате. Чтобы вспомнить Джинни, ему потребовалось сверхчеловеческое усилие; иногда у него случались такие моменты, он вдруг что-то вспоминал, но быстро увядал снова.

– Хочешь подняться наверх и прилечь, папа? – предложила Бекки, знавшая, в отличие от Джинни, как это с ним бывает. Он рано просыпался и после завтрака часто дремал.

– Хочу. – Он неуверенно встал из-за стола. Дочери помогли ему подняться по лестнице, усадили на кровать. Растянувшись, он посмотрел на Джинни.

– Маргарет?.. – Так звали ее мать. Джинни молча кивнула, борясь со слезами. Ей следовало бы приехать раньше; хорошо, что он узнал ее хотя бы на несколько минут.

Он закрыл глаза и почти сразу уснул, слегка всхрапывая. Бекки осторожно повернула его на бок, чтобы не подавился во сне, и они, попятившись из его комнаты, спустились вниз.

– Он ничего? – тревожно спросила Джинни, только сейчас поняв, какой груз тащит Бекки. На той лежала колоссальная ответственность. Отец мог в любой момент задохнуться во сне, упасть, пораниться как-то еще, умереть. В погожий день с него сталось бы выйти из дома и угодить под машину или потеряться, не помня ни своего имени, ни дороги домой. За ним требовалось круглосуточное наблюдение, чем Бекки и занималась уже два года.

– Сейчас все более-менее, – успокоила сестру Бекки. – Но это ненадолго. Я рада, что ты здесь.

– Я тоже, – сказала Джинни, обнимая сестру. – Спасибо, что заботишься о нем. Я бы так не смогла, даже если бы жила здесь. Для этого нужно быть особенным человеком. – Бекки была в этом смысле воплощением самоотверженности, и Джинни была ей бесконечно признательна.

– А я не могла бы заниматься тем, чем ты, – ответила Бекки, вся в слезах. – Я бы от страха обделалась! – Обе прыснули и присоединись к младшему поколению, уже окружившему стол и весело переговаривавшемуся. Чарли предложил повезти всех в парк развлечений «Волшебная Гора».

– Любишь «русские горки»? – обратилась Джинни к Блу. Тот радостно закивал.

– Обожаю! Я был на «Циклоне» в Кони-Айленд.

– Эти гораздо выше, – предупредила она.

– Вот и хорошо!

Немного погодя молодежь уехала. Чарли снабдил Блу плавками, Джинни дала ему денег. Сестры прибрались в кухне, Джинни налила две чашки кофе. Она надеялась, что больше не услышит ничего неприятного про Блу. Так и вышло. Через несколько минут мимо них прошел Алан с теннисной ракеткой. На нем были шорты и теннисные туфли, он схватил на ходу банан и сказал, что опаздывает на корт.

– Он очень помогает мне с папой, – сказала о муже Бекки, отпивая кофе.

– Вы оба молодцы. Находясь здесь, я понимаю это гораздо лучше, – сочувственно произнесла Джинни. Такой преданности она от них и впрямь не ожидала.

– Днем ко мне приходит помощница. Без нее здесь была бы настоящая западня. Наблюдать распад личности так тоскливо!

Для Бекки стал облегчением откровенный разговор с сестрой. Джинни пришло в голову, что лучше снайперская пуля, чем медленная смерть и потеря рассудка. Их отец был раньше умным, жизнелюбивым мужчиной. От его теперешнего вида у Джинни разрывалось сердце. Ясно было, что долго отец не протянет. Хорошо хоть, что чаще всего он не испытывал боли, хотя его беспокоила недавно сломанная рука. Но он выглядел таким потерянным!

– Внуки с ним тоже ласковы, и его радует их общество, даже когда он их не узнает. Глядя на них вместе, я, бывает, теряю дар речи. – Бекки улыбнулась сестре. – Я-то их знаю, они только и делают, что сводят меня с ума. Хотя они – отличные ребята.

Джинни хотелось ввернуть, что Блу тоже хороший, но она сдержалась. Он не был членом их семьи. Но у Джинни больше не было Криса, чтобы хвастаться им, восторгаться его первыми победами. Глядя на детей Бекки, Джинни осознала, как ей не хватает этого чувства, замены которому не существовало.

Женщина, помогавшая ухаживать за отцом, пришла в полдень. Бекки предложила Джинни где-нибудь пообедать. Джинни радостно согласилась. Они сели в ресторанчике в нескольких милях от дома и от души поболтали, потом вернулись и устроились у бассейна. Алан остался обедать в теннисном клубе. Дети вернулись только под вечер и пребывали в восторге от аттракционов. Блу признался, что его два раза чуть не стошнило, – лучшее доказательство, что горки там что надо. Теперь все, включая подружку Чарли, прыгнули в бассейн.

Алан зажарил вечером барбекю, как делал почти всегда по воскресеньям, а Бекки опять позволила себе вина. Перед ужином Джинни ненадолго поднялась к отцу, который не просыпался с самого утра. Бекки решила не будить его к ужину, сказав, что отец будет сам не свой. Он медленно угасал, и с этим ничего нельзя было поделать. Лекарства на него уже не действовали. Джинни было грустно видеть его таким. Блу его жалел. Он видел, как Джинни тоскует по прежней жизни.

Они засиделись на заднем дворе до полуночи. Потом все разошлись спать. Лежа в темноте, Джинни прокручивала в голове этот день, мысленно перебирала родных. Как ни тепло ей было с ними, она чувствовала себя чужой. Ее жизненный опыт теперь слишком отличался от их, а главное, у всего, что они говорили, был подтекст – недовольство. Она все время чувствовала его, хотя они старались не говорить неприятных слов. Ей было одиноко, посещало даже чувство, что она отверженная.

В два часа ночи она, наконец, уснула. Встав ни свет ни заря, она сварила себе кофе. Только она уселась с горячей чашкой, как позвонил Кевин Каллаган. Он думал, что Джинни в Нью-Йорке, там было уже 11.30, испугался, узнав, что она в Лос-Анджелесе, и попросил прощения за ранний звонок.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Кевин.

– Прилетела на выходные, навещаю отца. У него болезнь Альцгеймера, а я не видела его уже… – Она поперхнулась, и он понял, что настаивать не надо.

– Прости, Джинни. Я видел его всего раз, давным-давно. Он мне понравился. Кстати, он был очень хорош собой.

– Да, был, – согласилась она, и Кевин поспешил перейти к делу.

– У меня для тебя кое-что есть. Я позвонил своему приятелю в управлении полиции. То есть приятельнице, лейтенанту в отделе преступлений на сексуальной почве. Такие дела – вилки с двумя зубцами. Сперва идешь к копам, и они занимаются расследованием, а потом приходится иметь дело с епископством, с церковью. Но если полицейское расследование окажется ненапрасным, если они решат, что твой Блу не врет, то церковью они займутся сами. Очень часто на такого священника набирается несколько заявлений, поэтому у них уже могут быть улики против попа, пристававшего к Блу. У большинства таких попов бывает по многу жертв, одной не обходится. Детишки у них под рукой, психам есть где развернуться. Первым делом ты обращаешься в отдел борьбы с насилием над детьми, там запустят расследование. Это часть структуры окружного прокурора Манхэттена, там как раз расследуют жалобы на священников. Тебе и Блу придется пойти туда, без этого ничего не начнется. Пока что тебе не надо иметь дело со злющим священником в епископстве, это за тебя сделают копы. Церковь активно борется с такими извращениями, и епископство может захотеть сотрудничать. Попробовать стоит, я на твоем месте немедленно заявил бы на него. После того, что он творил с твоим парнем, а может, и с другими, он не должен остаться безнаказанным. Я пришлю тебе телефон отдела.

– Ух ты! – Джинни впечатлило, что он столько всего разузнал. – Ты молодец, Каллаган, результат достоин аплодисментов! – Впрочем, она всегда знала, до чего он цепкий, потому к нему и обратилась. Она очень уважала его как репортера.

– Что ты теперь предпримешь?

– Сначала поговорю с Блу. Нам понадобится адвокат?

– Да, но не сразу. Сначала полиция, пусть расследуют. Если они сочтут это перспективным делом, то предъявят обвинение, как всегда в подобных случаях. Если обвинения не будет, то ты можешь подать гражданский иск против епископства, хотя в этом случае твоя позиция будет гораздо слабее. На первом месте у тебя борцы с насилием над детьми, пусть обратятся к окружному прокурору и займутся священником, а там видно будет.

– Как бы это не причинило Блу новую травму, – осторожно проговорила она.

– Он уже через такое прошел! Ему же лучше, если его обидчик поплатится, если его словам найдется подтверждение. Гораздо хуже, когда пострадавшим не верят или затыкают им рот. Так вначале и происходило. Теперь многое выплыло наружу, Ватикан велит церквям сотрудничать с властями, а не выгораживать виновных. Раньше их просто переводили в другие приходы, и концы в воду.

– Ты знаком с адвокатами, которые берутся за такие дела?

– Нет, но могу выяснить, кто принадлежит к числу лучших. Дай мне пару дней. – Он уже проделал замечательную работу. Случившееся с Блу взбесило Кевина не меньше, чем ее саму, и Джинни была тронута этим. – Ты здесь надолго?

– Улетаю сегодня вечером. У нас ночной рейс в Нью-Йорк. Мы прилетели в пятницу. Надо вовремя доставить Блу домой. Ему нельзя пропускать школу, иначе в июне ему аттестата не видать.

– Ему повезло, что ради него стараешься ты! – восторженно сказал Кевин.

– Я давно не виделась с отцом, это главная цель приезда. Но для кофе я могу выкроить время. Только я не в городе, а в Пасадене.

– Я приеду, куда скажешь. Знаю одно местечко, где самые лучшие круассаны и капучино. Не возражаешь? С радостью тебя повидаю!

– И я тебя, – искренне сказала она, полная признательности за его помощь.

– Сейчас половина девятого. Как насчет половины одиннадцатого?

Он объяснил ей, где находится то место, – оказалось, это всего в двух кварталах от дома Бекки.

– Договорились.

Пришедшей через полчаса в кухню Бекки Джинни поведала о своих планах.

– Я ненадолго. Хочется с ним увидеться, вспомнить прежние времена.

– Поезжай! – благодушно позволила Бекки. – Если хочешь, пригласи его сюда, я буду только рада.

– Нет, лучше кафе. Так я быстрее управлюсь и вернусь. Как сегодня папа?

– Все так же. Не хочет вставать. Я дождусь Люси, может, она его расшевелит. У нее лучше получается, ее он слушается. Ко мне он слишком привык – просто отказывается, если чувствует усталость или пребывает в дурном настроении.

Немного погодя Джинни заглянула к отцу, а в 10.15 отправилась на встречу с Кевином. Блу она сказала, что встречается с другом, но Блу был занят с Лиззи и не возражал. С детьми Бекки он чувствовал себя, как с собственной семьей, им он тоже нравился, они были к нему очень расположены, радуя Джинни.

Она вошла в кафе ровно в 10.30. Кевин уже был там. Его нельзя было не заметить: он был на несколько дюймов выше всех мужчин вокруг. Увидев ее, он бросился к ней и стиснул в объятиях.

– Как же здорово снова увидеть тебя! – взволнованно проговорил он. Он не сказал, что не проходит дня, чтобы он не вспомнил Марка и не опечалился, что уже не может ему позвонить. Кевин все еще не верил в смерть друга.

Полчаса они болтали про его работу, про его последнюю знакомую, про ее последнюю и следующую командировку от SOS/HR, про Блу.

– Очень надеюсь, что ты засудишь этого типа, – сказал Кевин, и Джинни поняла, что он не шутит.

– Я бы с радостью, – ответила она, – но пусть Блу сам решает. Не хочу на него давить. Вдруг он будет против? Нужна смелость, чтобы оказаться лицом к лицу с этим священником в зале суда.

– Если он струсит, то потом будет всю жизнь жалеть. Кто-то должен останавливать этих людей. А то их так и будут гонять по приходам, чтобы под них нельзя было подкопаться.

Она не спорила. Они заговорили о всякой всячине. Он был попросту счастлив, что увидел Джинни.

– Жаль, что ты такая редкая гостья, – грустно сказал он. По ней он тоже скучал.

– Позвони, если окажешься в Нью-Йорке, – сказала она, когда он расплачивался за капучино. Ей уже пора было возвращаться к Бекки, хотелось перед отъездом побольше побыть с ней и с отцом.

Оба встали. Кевин проводил Джинни к машине и пообещал позвонить и назвать адвоката, имеющего опыт в делах такого рода. Они обнялись и надолго замерли, не выпуская друг друга из объятий.

– Береги себя, Джинни. Он бы не хотел, чтобы ты рисковала жизнью.

Джинни кивнула, чуть не плача, не в силах вымолвить ни слова.

– Я не знаю, что еще делать, Кев. У меня ничего не осталось. Но теперь у меня есть Блу. Может быть, со мной его жизнь сложится лучше. – Сейчас у нее не было никаких других желаний.

– Уверен, это уже происходит, – заверил он ее. Это был волнующий момент для них обоих.

– Возможно, мы поможем ему и этим. Потом он будет нам благодарен.

– Поговори об этом с адвокатом. Но начни с отдела борьбы с насилием над детьми. Моя знакомая очень их хвалит.

Она снова поблагодарила Кевина, села в машину, тронулась с места и помахала ему рукой. Эта встреча была очень нужна Джинни, и она жалела, что столько времени тянула; просто раньше она была не готова. Блу стал катализатором, это благодаря ему она снова увиделась с Кевином.

Остальной день они провели у бассейна. Отец весь день проспал, даже Люси не смогла его растолкать. Джинни провела с ним несколько минут, пока он бодрствовал, только на этот раз он не понимал, кто она такая, или путал ее с матерью. Было больно видеть его таким. Когда, поужинав, Джинни и Блу прощались с хозяевами, отец уже давно спал. Она нежно поцеловала его в щеку и, обливаясь слезами, на цыпочках вышла из его комнаты. Джинни сомневалась, что снова увидит его живым, и испытывала облегчение, что успела с ним повидаться. Бекки правильно сделала, что настояла на ее приезде.

Они отъехали, Алан, Бекки и дети, стоявшие перед домом, прощально помахали им. По дороге в аэропорт Джинни была спокойной, Блу – задумчивым. Это был первый в его жизни уик-энд в нормальной семье, где есть мать, отец и дети – люди, любящие быть вместе и хорошо относящиеся друг к другу. Никто из них не принимал наркотики, никто не дрался, никто – ни их родственники, ни даже знакомые – не отбывал тюремный срок. У них было все, чего они хотели, даже бассейн за домом. Это было для него как осуществление мечты, сказочный уик-энд, настоящий подарок.

– Мне нравится твоя семья, Джинни, – тихо промолвил Блу.

– Мне тоже – иногда, – с улыбкой откликнулась Джинни. – Иногда они сводят меня с ума, с сестрой бывает сложновато, но у нее самые лучшие намерения.

Под конец они прониклись симпатией к Блу, даже Алан, игравший с ним в бассейне в поло. По мере знакомства с Блу, предрассудки, связанные с его происхождением, постепенно растаяли, даже Бекки сказала, причем совершенно серьезно, что он очень славный. С Лиззи Блу договорился каждый день обмениваться SMS, до отъезда Джинни он хотел использовать для этого ее сотовый. Джинни уже решила снабдить его отдельным телефоном. Лиззи очень хотелось, чтобы Блу побыстрее приехал опять, как вариант – она сама просилась в гости к тете в Нью-Йорк. Джинни даже пообещала снова приехать в Лос-Анджелес, хотя о жизни там пока что не могла даже помыслить.

В темном салоне самолета, оторвавшегося от взлетной полосы, Блу взял Джинни за руку.

– Спасибо за лучший в моей жизни уик-энд.

После этих слов он откинулся в кресле. Через полчаса он задремал, Джинни укрыла его одеялом. Ее тоже клонило ко сну. Она сделала то, что должна была сделать: повидала отца и простилась с ним, выходя на цыпочках из его комнаты.

Глава 10

Блу и Джинни приземлились в аэропорту им. Дж. Ф. Кеннеди в 6.15 утра в понедельник и поехали на такси в город. Дома они были в начале восьмого. Пока Блу принимал душ, она приготовила ему завтрак, и он вовремя убежал в школу. Весь перелет Блу проспал. Утром у него была контрольная, и Джинни помогла ему к ней подготовиться, а на завтра было назначено собеседование и прослушивание в «Ла Гуардиа Артс». Им предстояла насыщенная неделя. Джинни ждали в офисе SOS/HR для обсуждения следующего задания. В девять утра она позвонила в церковь Св. Франциска и попросила к телефону отца Тедди. Извинившись, что не знает его фамилии, она объяснила, что несколько лет назад переехала, а теперь вернулась обратно и захотела снова с ним встретиться, потому что сохранила о нем самые лучшие воспоминания. Молодой священник, говоривший с ней, был чрезвычайно любезен; он сразу понял, о ком речь, и подтвердил, что отец Тедди – замечательный священник и прекрасный человек.

– Но я вынужден вас огорчить, – продолжил собеседник. – В прошлом году он перевелся в Чикаго. Если захотите, вас будет счастлив принять любой из нас.

– Большое спасибо, – сказала Джинни, ей было совестно, что она обманула священника, пусть и для благого дела. – Как-нибудь загляну. Не знаете, как с ним связаться? Просто поздороваться и рассказать, как складывается моя жизнь в последнее время.

– Разумеется, – раздалось на том конце. – Он теперь служит в церкви Святой Анны в Чикаго. Уверен, он будет рад вас услышать. Все мы здесь скучаем по нему.

– Большое спасибо, – повторила Джинни и повесила трубку. Ей была нужна личная встреча. Слетать туда и обратно можно было за день. Ей хотелось самой взглянуть на человека, пытавшегося растлить Блу. Она верила мальчику, но должна была сама разобраться в двуличии отца Тедди.

Она поехала в SOS/HR и там до полудня обсуждала с Элен Уорберг свое следующее задание. В этот раз Джинни как будто ждала Индия, хотя решение еще не было принято. Вылет намечался на начало июня, значит, до решения о ее новом месте назначения оставалось еще две недели. Раньше звучала Сирия, но теперь там было слишком опасно. По словам Элен, новая командировка могла продлиться всего два месяца, меньше обычного, потому что теперь они старались ускорить ротацию своих сотрудников в рискованных местах; это устраивало Джинни из-за Блу. Поскольку новое место для нее еще не определили, ей нечего было изучать, и она ушла с пустыми руками. Тем лучше, так она сможет посвятить Блу больше времени.

Вечером они обсуждали предстоявшее ему прослушивание. Он собирался играть Шопена, даже немного поиграл на инструменте в школе. Были у Блу и другие задумки на случай, если им захочется чего-нибудь посвежее. Он испытывал нетерпение и одновременно страх. Лиззи прислала на телефон Джинни SMS о том, что она скучает по Блу и надеется, что он успешно добрался до дому. Он обрадовался и отправил ей ссылку на музыку в iTunes.

Джинни получила от Кевина фамилию адвоката. Кевин предлагал сначала созвониться, он собирался подробнее рассказать ей об этом адвокате. Она набрала номер Кевина, как только ушла к себе – не хотела, чтобы Блу услышал этот разговор. Перед завтрашним прослушиванием его нельзя было расхолаживать.

– Он тот, кто тебе нужен, – начал Кевин. – Бывший священник-иезуит! Специалист по каноническому праву, четыре года проработал в Ватикане, в их юридической службе. Занимается как раз такими делами. Я говорил сегодня с двумя юристами, и они сказали, что он лучше всех. Он в Нью-Йорке. – Адвоката звали Эндрю О’Коннор, Кевин уже раздобыл его рабочий телефон, адрес электронной почты и номер сотового. – Сообщи, как все сложится. Ты уже связалась с отделом борьбы с насилием над детьми?

– Сначала мне надо поговорить с Блу. Завтра у него прослушивание в школе музыки и искусств, придется подождать. У нас очень деловая неделя.

– В общем, держи меня в курсе, – заключил Кевин и повесил трубку. Похоже, он был очень занят. Теперь у них было все необходимое: представление, куда обращаться в полиции, координаты адвоката; в четверг Джинни собиралась побывать в Чикаго, чтоб посмотреть в глаза отцу Тедди. Благодаря Кевину у нее была четкая программа действий.

За завтраком Блу был напряжен. Джинни поехала с ним на подземке в «Ла Гуардиа Артс». Школа располагалась в комплексе Линкольновского Центра, и сама внушительность этого здания заставила Блу вобрать голову в плечи. Повсюду сновало множество молодежи, болтавшей и хохотавшей по пути в аудитории. Просто находиться здесь и то было приятно. В нескольких местах были вывешены объявления о внеочередных прослушиваниях.

Джинни и Блу подошли к секретарской стойке и объяснили, что пришли на собеседование и прослушивание. Сначала секретарь удивилась: по ее мнению, прослушивания в это время года не проводились; но потом, с кем-то созвонившись, она ласково улыбнулась.

– Вас вызовут через несколько минут, – пообещала она, и они сели ждать. У Блу был такой вид, будто он готов вскочить и дать деру. Джинни пыталась его развлечь. Наконец, прозвучало его имя. Его пригласили в кабинет приемной комиссии, где молодая женщина поговорила с ним и рассказала о школе. По ее словам, она сама здесь училась и вспоминает те годы как самые фантастические в своей жизни. Теперь она играла в оркестре, а еще трижды в неделю работала в приемной комиссии.

Она спросила, почему Блу привлекает музыка, и он рассказал, что сам научился играть на фортепьяно и читать ноты. Она была поражена. Джинни сочла собеседование успешным. На прослушивание его повели уже без нее, она осталась ждать в вестибюле. Ей сказали, что прослушивание продлится два-три часа, и дали книгу, чтобы не было скучно. Джинни не хотелось уходить – вдруг она понадобится Блу. Выйдя, наконец, он выглядел совершенно обессиленным, его взгляд блуждал.

– Ну, как? – с деланным спокойствием спросила она. На самом деле она очень нервничала, беспокоилась, молилась за его успех. Прослушивание стало для Блу непривычным испытанием.

– Не знаю. Я играл им Шопена, потом меня попросили сыграть другое, то, что они сами укажут. Рахманинов – его я никогда раньше не играл. Дальше Дебюсси, потом «Мотаун»… Не знаю, кажется, мне сюда не попасть. – Он безнадежно посмотрел на нее. – Уверен, здесь все играют лучше меня. Там было четыре учителя, и все что-то записывали. – Последнее почему-то напугало его больше всего.

– Ты сделал все, что мог. Посмотрим, что получится.

Они вышли на майское солнце. Результаты прослушивания пообещали сообщить в июне. Школе требовалось время, чтобы принять решение, оценить годность претендента, качество его навыков, учитывая отсутствие у него стандартного образования. Блу предупредили, что на 664 места набралось 9 тысяч абитуриентов. Он не сомневался в своей неудаче, Джинни старалась смотреть на результат оптимистически. Они остановили такси; прежде чем высадить Блу у школы, она сунула ему сэндвич. Днем у него была контрольная по математике. В эти дни на Блу много всего навалилось, но через полтора месяца напряжению приходил конец. Как ни тяжело Джинни было покидать Нью-Йорк до его выпуска, она ничего не могла поделать, разве что ее отъезд по какой-то причине отложится, но этого ничто не предвещало. Если в каком-то регионе мира возникнут серьезные проблемы, ее попросту отправят в другой.

Вечером, дома, Блу сидел унылый, он не ждал от прослушивания ничего хорошего и выглядел таким уставшим, что она решила не заговаривать о походе в отдел борьбы с насилием над детьми, а подождать еще денек.

Эту тему Джинни подняла после ужина в среду: выложила Блу все, что узнала от Кевина, и предупредила, что завтра отправится в Чикаго, чтобы самой повстречаться с отцом Тедди.

– Ты будешь говорить с ним обо мне? – запаниковал Блу. – Он меня пугал тюрьмой, если я кому-то проболтаюсь.

– Он не сможет упечь тебя в тюрьму, Блу, – успокоила она его. – Ты не сделал ничего плохого. В тюрьму пойдет он сам, если мы дадим этому ход, но решать тебе. Либо мы что-то предпринимаем, либо помалкиваем, если для тебя это слишком. Решение за тобой, Блу. Я сделаю так, как ты скажешь. – Она тщательно изображала нейтралитет, чтобы не мешать ему решать.

– Зачем это тебе? – спросил он, пристально глядя на нее.

– Я тебе верю. Он очень плохой человек. Я считаю, что заявить на него в полицию и отдать его под суд – значит поступить правильно. Такое надо пресекать. Мне надо на него взглянуть. Про тебя я не скажу.

Он приободрился. Он полностью доверял ей.

– Вдруг он перестал? – осторожно предположил Блу. Она видела, что он боится, и не зря, ведь священник угрожал карами, в случае если Блу его выдаст. – Как я должен поступить, по-твоему? – Он был впечатлен ее доверием. Родная тетка ему не поверила, слишком ей нравился этот священник.

– Поступай так, как сам считаешь нужным, вот мое мнение. Не обязательно решать прямо сейчас. Подожди, подумай.

Блу кивнул и отправился смотреть телевизор перед сном. Он попросил у Джинни сотовый и стал переписываться с Лиззи, но все равно был сам не свой. Джинни знала, что Блу перебирает в голове разные варианты.

Утром он ничего об этом не сказал и ушел в школу в хорошем настроении. Вскоре после этого Джинни отправилась в аэропорт и успела на рейс в Чикаго в 10.30. Через час после приземления она уже была в церкви Святой Анны, где сказала, что ей нужен отец Тедди. Оказалось, что он в больнице, отпускает грехи, и вернется через полчаса. Джинни согласилась подождать. Сидя, она размышляла о нем, о том, что он натворил. От этих мыслей у нее все внутри переворачивалось. От тяжелых размышлений ее оторвало появление рослого симпатичного священника. На вид ему было лет сорок с небольшим, он источал тепло и доброту. Такому хотелось довериться, он буквально просился тебе в лучшие друзья. Он пошутил с секретарем, просмотрел почту, потом, услышав, что его ждут, с улыбкой повернулся к Джинни.

– Вы ко мне? – ласково спросил он. – Простите, что заставил ждать. Мать одного из наших прихожан тяжело больна. Ей девяносто шесть лет, на прошлой неделе она сломала бедро и пожелала, чтобы ее соборовали. Уверен, она еще меня переживет! – Она редко встречала таких симпатяг, как он, каждая его черточка внушала доверие.

– Вы – отец Тедди? – недоверчиво спросила Джинни. Она забыла попросить Блу, чтобы он описал священника, и почему-то ждала встречи с немощным стариком. Вместо этого перед ней предстало воплощение жизненной энергии, мужского шарма и, видимо, редкостного коварства. От него так и веяло теплом и расположенностью к ближнему; неудивительно, что ребенок не смог заподозрить западни. Он действительно смахивал на очаровательного игрушечного медведя, не отсюда ли его имя?[3]

– Он самый. Предлагаю пройти ко мне в кабинет.

Комната была приятная, солнечная, окно выходило на церковный сад, на стенах висели акварели и небольшой крест. На священнике был пасторский воротник и простой черный костюм. Ни в нем самом, ни в том, что его окружало, не было ничего пугающего и даже просто сомнительного. Но Джинни ни минуты не сомневалась в правдивости Блу, и харизматичность отца Тедди не могла сбить ее с толку. Этот здоровенный ирландец вырос в Бостоне – так он сказал, предложив ей сесть.

– Вам меня порекомендовали? – учтивейшим тоном осведомился он.

– Да. – Джинни пристально смотрела на него, желая узнать о нем побольше. – Один нью-йоркский знакомый. Я заходила в церковь Святого Франциска, но оказалось, что вы уже не там. Я здесь по делам на пару дней, вот и решила заглянуть.

– Значит, мне повезло, – с улыбкой сказал он. Она поняла причину обожания, которое испытывала к нему тетка Блу: он безупречно изображал невинность и сочувствие. – Чем я могу вам помочь? Простите, я не расслышал ваше имя.

– Вирджиния Филипс, – назвалась она девичьей фамилией.

– Вы замужем, Вирджиния?

– Да, замужем.

– Ваш муж счастливчик. – Новая улыбка.

Она сочинила, что у мужа любовница и она не знает, что делать. Уходить от мужа не хочет, но уверена, что он любит другую. Отец Тедди дал совет молиться, проявлять терпение и любовь в надежде, что все утрясется, муж образумится. Мол, в большинстве браков случаются нелады, но ее верность – залог прочности отношений. Пока он говорил, Джинни убедилась, что при милейшей улыбке глаза у него холодные и злые. Вспоминая про Блу, Джинни боролась с желанием вцепиться священнику в глотку. Он вручил свою визитную карточку и разрешил обращаться к нему в любое время: он будет рад поговорить с Джинни еще.

– Я так вам признательна! – проговорила она. – Я не знала, как поступить.

– Держитесь! – напутствовал он. – Простите, что уделил вам мало времени. Через пять минут у меня встреча. – Она видела, что ему не терпится сбежать.

Уйдя от него, она прошла в церковь, чтобы зажечь свечи в память о Марке и Крисе. Опустившись на колени у задней скамьи, она видела, как отец Тедди подошел к алтарю. Из-за алтаря вышел мальчик, и они несколько минут разговаривали. Отец Тедди положил руку ему на плечо, мальчик улыбался и с обожанием заглядывал ему в лицо. Потом отец Тедди пропустил мальчика в дверь, что-то прошептал ему на ухо и тоже скрылся за дверью. Джинни поморщилась при мысли, что может произойти потом. Но она ничего не могла поделать. В этом приходе, как и в прежнем, отец Тедди мог вытворять все, что хотел.

Ей хотелось броситься за ними, закричать, вырвать мальчишку из его лап. Но нет, где там! Пареньку было лет двенадцать. В ужасе глядя на запертую дверь, Джинни укреплялась в решимости положить конец безобразиям отца Тедди: он не должен был продолжать делать то, что сделал с Блу и, наверное, со многими другими. Этот хищник, охотившийся на детей, был самым неотразимым мужчиной из всех, кого она встречала. Испытывая тошноту, Джинни вышла из церкви, прошла несколько кварталов, чтобы прийти в себя, потом остановила такси и поехала в аэропорт. Теперь она знала, как поступить. По отцу Теду Грэму плакала тюрьма. Его мог остановить только неумолимый закон.

Глава 11

В самолете, уносившем ее обратно в Нью-Йорк, Джинни не могла думать ни о чем другом, кроме сцены в чикагской церкви. Невероятно красивый мужчина в пасторском воротничке, пленительная улыбка и резко контрастирующий с ней жестокий взгляд, таящий несчетные секреты… Из головы не шел мальчишка, которого он впустил в дверь: возможно, жизнь того теперь навсегда испорчена. Доказательств у Джинни не было, но ей хватало этого страха. Нет, такого человека необходимо срочно остановить! В новом приходе отец Тедди вытворял с мальчишками то же самое, что раньше, в Нью-Йорке. Неужели кто-то об этом знает или, по крайней мере, что-то подозревает? Не потому ли его перевели в Чикаго? Или он до сих пор пользуется незапятнанной репутацией?

Рейс прибыл вовремя. Вернувшись без сил после тяжелого дня, Джинни застала Блу дома: придя из школы, он отдыхал перед телевизором. Облегчением для нее служило то, что все прошло в точном соответствии с ее планом. Она с серьезным видом опустилась на диван рядом с Блу. Он все лучше ее узнавал и сейчас без промедления отреагировал на ее мимику. Он решил, что у него неприятности, хотя получил «отлично» по истории, чего она еще не могла знать. Ему не терпелось ее обрадовать.

– Что-то не так? – встревоженно спросил он.

– Да, только не с тобой. – Увидев в его глазах страх, она поспешила успокоить: – Я только что из Чикаго. Я встречалась с ним. – Блу знал, куда она отправилась.

– С отцом Тедди? – шепотом спросил он. Она кивнула.

– Теперь я понимаю, почему все от него без ума. Он очаровательный лгун. До чего хорош собой! Но таких злющих глаз, как у него, я еще ни у кого не видала.

Она не стала рассказывать про мальчика у алтаря, не желая напоминать Блу о его собственных переживаниях, связанных с этим человеком.

– Теперь я еще больше уверена, что его надо остановить. Одно из двух: либо Церковь знает его подноготную и поэтому перемещает с места на место, спасая от неприятностей, либо там собрались слепцы, не ведающие, какого волка запускают в новое стадо. В любом случае его надо изобличить и отправить туда, где ему самое место, – за решетку.

– Шарлин его любит. Она никогда не поверит, в чем бы его ни обвинили. Может, и другие не поверят. – Но слова Джинни придали Блу уверенности: его рассказ получил подтверждение.

– Нам надо найти способ сделать так, чтобы его жертвы осмелели и решили больше не молчать. – Она знала, впрочем, что таких наберется немного, большинство будет и дальше прятаться от горького стыда и страха. – Только с чего начать? – задумчиво продолжила она. – Наверное, с полиции. Мой друг Кевин говорит, что там заведут дело. Но нам с тобой придется побывать у адвоката, без его советов нам не обойтись. – Кевин снабдил ее всеми необходимыми телефонами.

Оставался самый важный вопрос. Она заглянула Блу в глаза.

– Ну, что скажешь, Блу? Ты готов? Или тебе еще надо подумать? Будет, наверное, нелегко, особенно в суде, там от тебя потребуют показаний. Возможно, судья, учтя твой возраст, заслушает их на закрытом заседании, но твое имя все равно рано или поздно станет известно. Итак?

– Мне страшно, – честно признался он, и она улыбнулась. – Но я, наверное, смогу. Думаю, ты права. Кто-то должен это сделать. Я вырос, теперь я бы его стукнул, если бы он посмел ко мне прикоснуться, хотя нет, он же сказал, что тогда я сяду в тюрьму… Но раньше я боялся что-то сказать ему, все ведь думают, что он – человек что надо… Знаю, мне никто не поверил бы… кроме тебя. – Теперь улыбался Блу, она видела в его глазах любовь и благодарность.

Джинни гадала, не для того ли пересеклись их пути, чтобы она избавила его от тяжкого груза, который ему приходилось влачить. Этот груз искалечил бы Блу на всю жизнь. Уродливые отношения, недоверие, неспособность к привязанности, сексуальная дисфункция, ночные кошмары, панические атаки – вот что ему грозило бы, если бы не Джинни. Она надеялась, что правда, любовь и справедливость принесут исцеление.

– Я готов, – тихо сказал Блу, глядя Джинни в глаза. Сомнений у него не было, несмотря на страх. Блу знал, что Джинни поможет ему справиться с трудностями. – Готов и хочу!

– И я. Я с тобой. – Она протянула ему руку. Рукопожатие затянулось, они долго смотрели друг другу в глаза. – Завтра я обращусь в отдел борьбы с насилием над детьми. Если передумаешь, дай знать. – Джинни не хотелось ни к чему принуждать его, вызывать у него страх. Ей был нужен его сознательный свободный выбор.

– Не передумаю, – твердо сказал Блу. – Я уверен.

Она встала с дивана и пошла готовить ужин. Блу открыл ноутбук и смотрел YouTube, пока она не позвала. Блу накрыл на стол – он делал так каждый день, и они с аппетитом съели нехитрый ужин. Джинни старалась, чтобы пища была здоровой и полезной как Блу, так и ей. Оба молчали, думая о том, что им предстояло.

– Когда ты им позвонишь? – нарушил молчание Блу, оторвав Джинни от мыслей об отце Тедди. Она никак не могла выбросить из головы мальчишку, которого тот утащил с собой.

– Завтра.

Блу кивнул.

Оба рано легли спать. Позади остался трудный день. Утром, перед уходом, Блу обнял Джинни. За завтраком он показал ей контрольную, за которую получил «отлично», и Джинни сказала, что гордится им. Ее по-прежнему удивляло, что она вдруг превратилась в приемную мать подростка; ей еще многое требовалось узнать, многое освоить. Пока что она слушалась своего сердца, исходила из здравого смысла, взывала к разуму Блу, как будто он был взрослым. А он был еще ребенком и иногда вел себя по-детски. При этом он ее слушался и уважал, был признателен ей за все, что она для него делала. Ему ужасно понравилась вылазка в Лос-Анджелес, они с Лиззи успели крепко подружиться.

После его ухода в школу Джинни набрала номер борцов с насилием над детьми, полученный от Кевина Каллагана. Имен она не знала, так как у лейтенанта, друга Кевина в Лос-Анджелесе, не было знакомых в этом нью-йоркском подразделении. На звонок ответил женский голос. Джинни попросила записать ее на прием.

– По какому вопросу? – скучным голосом спросила женщина. Им звонили весь день, часто попусту, хотя порой и по делу. Джинни знала, что ее вопрос относится ко второй категории.

– Многократные развратные действия с детьми, – отчеканила Джинни почти что по слогам. Работа репортером приучила ее сразу брать быка за рога и не отпускать.

– С чьей стороны? – Женщина на том конце сразу забыла про скуку.

– Со стороны приходского священника.

Следующего вопроса пришлось немного подождать.

– Кто подвергся развратным действиям? – Джинни догадалась, что собеседница записывает ее слова, заполняя, видимо, какую-то форму.

– Мальчик. Началось с девяти лет, потом ему исполнилось десять.

– Как давно? – Голос женщины опять зазвучал подозрительно. Поступало много звонков такого рода от мужчин в возрасте примерно 45 лет, утверждавших, что их растлевали в детстве. Они говорили правду, их истории заслуживали расследования, но в приоритете были более свежие случаи. – Сколько мальчику сейчас? Он еще несовершеннолетний?

– Тринадцать лет.

– Подождите, пожалуйста, – сказала женщина и пропала, казалось, навсегда. Потом трубка спросила ее голосом: – Вы можете его привести?

– Да, могу.

– Сегодня в четыре тридцать, годится? У нас как раз появилось «окно».

– Годится, – спокойно ответила Джинни. Разговор получился деловой, как она и хотела. Блу не придется ждать и переживать. Теперь, когда он принял решение заявить о своем обидчике, ей не хотелось медлить, поэтому предложенное время полностью ее устроило. – Большое вам спасибо! – искренне сказала она.

– Вас будет ждать детектив Джейн Сандерс из нашего отдела. Когда придете, скажете, что вам к ней. – Женщина продиктовала Джинни адрес и объяснила, как добраться.

Еще раз поблагодарив, Джинни стала звонить по другим номерам, решив охватить всех сразу. Следующим был Эндрю О’Коннор, адвокат по каноническому праву, специализировавшийся на сексуальном насилии над детьми. У него приятным голосом ответила голосовая почта. Джинни оставила сообщение. Потом она отправила сообщение Кевину о том, что воспользовалась его советами.

Два часа она читала доклады госдепартамента о положении в горячих точках, полученные от SOS. Это были полезные сведения для всех сотрудников, тем более что она вот-вот должна была оказаться в одном из этих мест.

Стоило ей решить передохнуть, как позвонил Эндрю О’Коннор. Она удивилась, какой молодой у него голос, особенно для бывшего священника и адвоката, поработавшего в Ватикане. Она думала, что он будет старше.

– Простите, меня не было, когда вы звонили, – вежливо заговорил он. – У меня сумасшедший день. Только что из суда – и скоро опять в суд. Чем я могу вам помочь? – Время было обеденное, и он явно отвечал на неотвеченные звонки – это говорило в его пользу.

– Я только что сообщила в полицию о случае сексуального надругательства. Я воспитываю тринадцатилетнего мальчика. Сейчас он живет у меня. Три года назад он стал жертвой надругательств со стороны священника. – Он был деловым человеком, и она решила не тратить зря его время. Он это оценил.

– Приставание или изнасилование? – быстро спросил он.

– Он говорит о приставаниях, но остается вероятность, что мне он говорит не все или не все помнит. – Адвокат должен был понимать такие вещи.

– Почему он столько ждал, прежде чем признаться? – Он привык, что люди ждут гораздо дольше, лет по двадцать, но требовал подробностей.

– В свое время он пытался рассказать об этом своей тете, но та ему не поверила. После этого, думаю, он боялся и стеснялся. Священник грозил ему тюрьмой за болтливость. Раньше не было никого, кто бы за него вступился. Я воспитываю его только последние полгода и услышала об этой истории совсем недавно.

Для него это прозвучало разумно. Он к такому привык.

– Вам известно, где этот священник сейчас? Иногда их перемещают, чтобы спрятать подальше или убрать с глаз долой, особенно если уже поступали жалобы.

– Возможно, это именно такой случай. В прошлом году его перевели в Чикаго. Я видела его вчера.

Наконец-то Эдвард О’Коннор удивился.

– В Нью-Йорке? – повысил он голос. – На улице? Случайно или нет?

– Я летала в Чикаго специально, чтобы взглянуть на него. Наврала, что мне надо посоветоваться насчет несуществующего мужа.

Ее усилия произвели на него сильное впечатление. Она развила исключительно полезную деятельность и была, судя по всему, весьма умна. Она не кричала попусту, не отвлекалась на мелочи, не хныкала, а придерживалась фактов, экономя его время.

– Ну, и как он вам? – спросил Эндрю О’Коннор. Джинни разожгла в нем любопытство.

– Прямо кинозвезда! Высокий, красивый, харизма невероятная, глаза змеиные, может гипнотизировать птичек на ветках. Блестящий актер для роли «Отец Тедди – любимый плюшевый мишка для кучи людей». Дети наверняка идут за ним, как за Гамельнским Крысоловом, женщины прихода сплошь в него влюблены. Само очарование, вот кто он такой! А потом, сидя в церкви, я видела, как он уводил мальчика, держа его за плечо. Бог знает, что было дальше. Я была беспомощна, ничего нельзя было поделать, но от одной мысли об этом мне делается тошно. С моим мальчиком он тоже поступил дурно. Он позволял ему играть на пианино в подвале церкви, чтобы можно было к нему приставать, а потом грозил, что тот угодит в тюрьму, если проболтается. Сумел внушить ему чувство вины.

– Позвольте, угадаю: вину за «соблазн»? Священники-развратники всегда так делают. Ваш – большой умелец, как я погляжу! Мне бы поговорить с вашим мальчиком. Может, приведете его в понедельник в три часа? – Блу пришлось бы раньше уйти из школы, но она решила, что оно того стоит. – Кстати, как его зовут?

– Блу Уильямс. А меня – Джинни Картер.

– Это может прозвучать глупо, но вы не работали на телевидении? Моя сестра живет в Лос-Анджелесе, там в новостях была репортер с этим именем. Я часто смотрел ее выпуски, когда гостил там.

– Это была я, – тихо сказала она.

– Вау! Поразительно! Вы с мужем были такой шикарной телевизионной парой!

Слушая похвалы, она думала о том, что теперь стала совершенно другим человеком. Все это было давным-давно, в другой жизни.

– Да, пара была незабываемая. – Джинни хотела, чтобы в ее голосе не было сожаления. Эдвард был адвокатом, а не психотерапевтом.

– В последнее время, бывая в Лос-Анджелесе, я уже не находил вас в эфире, – с огорчением сказал он.

– Мужа не стало три с половиной года назад, – объяснила она.

– Мне очень жаль. Не надо было об этом говорить. Но я действительно вами восторгался. – Он был смущен, как будто допустил бестактность.

– Благодарю. – Теперь он верил ей еще больше. Он знал, как она привержена точности, как дорожит фактами, как отстаивает право не искажать действительность, ничего не преувеличивать и не приукрашивать. Он мог полностью положиться на ее слова, что сильно облегчало ему работу.

– До встречи с вами и Блу в понедельник, – сказал он на прощанье.

Дождавшись Блу из школы, Джинни сказала ему, что им предстоит беседа в полиции. Он сначала испугался, но потом согласно кивнул. В его прежней жизни встречи с полицией не сулили ничего хорошего, но теперь дела обстояли иначе.

Они сели в подземку и прибыли на встречу вовремя. Джинни сказала, что они пришли к детективу Сандерс, и через несколько минут к ним вышла очень привлекательная женщина. Она была в штатском, в короткой узкой юбке, с длинными рыжими волосами. Блу облегченно перевел дух. С его точки зрения, полицейские и вообще те, кто мог бы засадить его за решетку, были не такими, хотя на поясе у нее были прикреплены наручники, под жакетом угадывалась кобура, на ремне красовалась звезда.

– Привет, Блу, – сказала детектив Сандерс и, усаживая их у себя в кабинете, предложила освежиться. У нее были большие зеленые глаза и простая, дружеская манера общения. – Понимаю, для тебя это волнующий визит, – обратилась детектив Сандерс к Блу. – Но наш долг – помочь тебе. Мы не допустим, чтобы с тобой произошли новые неприятности, я все время буду тебе объяснять, что происходит и что произойдет дальше. Обидчиков детей, тех, кто применяет к ним насилие, надо останавливать, это необходимо всем, и в том числе им самим. Вы правильно поступили, что обратились сюда. – Теперь ее слова предназначались и Джинни. – Это твоя мама?

– Нет, она – друг, – сказал Блу, улыбаясь Джинни.

– Он у меня живет, – объяснила Джинни.

– Приемная мать? – спросила детектив Сандерс. Джинни покачала головой.

– Нет, просто он время от времени живет у меня. У него есть тетка, опекун – она.

– Хорошо, – сказала детектив Сандерс. Эти тонкости ее не касались. Ей просто надо было познакомиться с действующими лицами. Чтобы сообщить о случившемся, Блу не должен был спрашивать разрешения родителей или опекунов. – Теперь расскажи мне, в чем дело. Сколько тебе было лет тогда?

– Девять или десять. Я жил у тети. Священник в нашей церкви, отец Тедди, разрешил мне играть в подвале на пианино. Он слушал, как я играю, и иногда садился рядом со мной. Тогда он и делал это…

– Что именно он делал? – Вопрос прозвучал так, словно вопроса нормальнее этого нельзя было придумать, хотя они только что познакомились. Детектив была хорошим профессионалом.

Блу стал объяснять, она помогала ему наводящими вопросами: что он трогал, как, где, причинял ли боль… Она спрашивала, раздевал ли священник Блу, имел ли место оральный секс – на то и другое ответ был отрицательный. Но ситуация повторялась неоднократно, священник целовал его и каждый раз позволял себе все больше; по словам Блу, он испугался, что все кончится совсем плохо, и перестал ходить играть. Священник пытался заманить его обратно, но он отказался, тогда священник перешел к угрозам, говоря, что лучше Блу помалкивать, иначе полиция его арестует, посадит в тюрьму и не поверит ни единому его слову. Ему удалось внушить Блу, что так и будет, и, слушая все это, Джинни смекнула, что приставания происходили чаще, чем она думала раньше, но Блу скрыл от нее это; что еще он утаил или запамятовал? Тем не менее обращение в полицию принесло ей облегчение. Джинни догадывалась, что он кое-что недоговаривает, детектив Сандерс была того же мнения, но начало все равно было неплохим.

Новый вопрос детектива Сандерс был такой:

– Он просил тебя трогать его? – По ее манере можно было подумать, что утвердительный ответ оставит ее равнодушной. Прежде чем ответить, Блу долго раздумывал, а потом кивнул. Джинни было нелегко следовать примеру детектива и изображать безучастность. Спрашивать Блу о таком ей самой и в голову не приходило. Утвердительный ответ привел Джинни в ужас.

– Иногда, – буркнул Блу, опустив глаза, чтобы не видеть Джинни.

– Он угрожал причинить тебе боль, если ты откажешься его трогать?

– Он говорил, что во всем этом виноват я, что это я его соблазняю, ему больно, и я должен унять его боль, а если я этого не сделаю, он больше меня туда не пустит, а еще нажалуется моей тете, что я украл пожертвования, хотя я никаких денег не крал…

– Ну, и как ты ему помогал?

После новой долгой паузы, Блу, хоть и неохотно, зато с большой точностью описал минет. У Джинни разрывалось сердце, ей стоило огромных усилий, чтобы, слушая это, не разрыдаться.

– А тебе он так делал?

Блу помотал головой, косясь из-под ресниц на Джинни, – не сердится ли она на него? Она выдавила улыбку и похлопала его по руке. Он был отчаянным храбрецом!

– Знаешь, Блу, – продолжила детектив, – если мы предъявим отцу Тедди обвинения, тебе не обязательно будет сталкиваться с ним в суде. Судья зачитает наш рапорт и поговорит с тобой с глазу на глаз. Но тебе больше не надо бояться отца Тедди. Теперь он для тебя – прошлое, в один прекрасный день ты оставишь все это позади, забудешь навсегда. Ну, было, но ты теперь другой, все это не твоя вина. Он глубоко больной человек, он воспользовался уязвимостью маленького мальчика, а может, многих таких маленьких мальчиков. Ты не должен снова видеть его.

От этих ее слов Блу сразу повеселел. Джинни знала, что ему не давало покоя именно это. Было видно, как он облегченно переводит дух и розовеет.

– Как думаешь, он делал то же самое с кем-то из твоих друзей? Кто-нибудь об этом рассказывал?

– Джимми Эволд говорил, что тоже его ненавидит. Я боялся спросить, за что, но думал, наверное, за то же самое. Остальные ничего такого не говорили. Скорее всего, от страха. Я тоже молчал, даже с Джимми. Он был тогда семиклассником, я младше.

Детектив кивала головой; судя по виду, ее ничуть не удивляли рассказы Блу, даже про минет.

– Ты помнишь, как выглядел отец Тедди? Думаешь, ты узнал бы его, если бы увидел?

– Типа на опознании? Как в полицейском сериале? – Вопрос воодушевил Блу, и обе женщины невольно заулыбались.

– Типа того. Или по фотографии.

– Обязательно, – заверил детектива Блу.

– Я видела его вчера в Чикаго, в приходе, куда он перевелся, – вмешалась Джинни. – Захотелось взглянуть на него. – Детектив Сандерс удивилась, и Джинни объяснила: – Раньше я была репортером.

– Он знал о цели вашего посещения?

– Я сказала, что хочу совета на тему брака, и назвалась своей девичьей фамилией. Потом я видела, как он уводил с собой мальчика. Я сидела в церкви, он меня не заметил.

Для Блу это стало новостью, детектив закивала, и Джинни видела, как у нее напряглась мышца на скуле – только это и выдало ее ненависть к таким извращенцам. Детектив Сандерс часто делилась с коллегами мнением, что их лучше бы кастрировать, но пострадавшим старалась не демонстрировать свой гнев.

– Ты сделал сегодня большое дело, – сказала она Блу. – Ты очень мне помог. Дальше будет вот что: мы станем аккуратно, осторожненько так вести расследование, проверим, жаловался ли кто-нибудь на него Церкви и так далее. Может, потому его и отослали в Чикаго. Может, он давно этим занимается, начал в приходах, где служил раньше. Сомневаюсь, что ты – единственный пострадавший. Но даже если так, даже если он ни до тебя, ни после ничем таким не грешил, он совершил серьезное правонарушение. Я тебе верю. Мы соберем все доказательства, потом предъявим ему обвинение и произведем арест. Если мы нигде не напортачим, сидеть ему в тюрьме. На сбор улик может уйти много времени, иначе дело может развалиться. Наберись терпения. Я буду поддерживать связь с тобой и с Джинни и сообщать, как и что. Сейчас я составлю протокол на основании твоих слов. Если я что-то напутаю, скажи, я внесу изменения. Ты поставишь свою подпись, и машина заработает.

Она улыбнулась, встала и сказала, что вернется через несколько минут. Джинни видела через окошко в стене, как она составляет на компьютере протокол беседы. Сандерс не записывала слова Блу, чтобы создать атмосферу доверия. Вернувшись, она дала ему его показания: прочти и распишись. Джинни уже объясняла, что тогда не была с ним знакома и добавить ничего не может.

Детектив посоветовала Блу быть внимательным при чтении и непременно, без стеснения указать ей на ошибки. Она хотела точности, так как его заявление давало старт расследованию. Она записала адреса электронной почты его и Джинни и дала им номер своего сотового.

Блу внимательно прочитал протокол и подтвердил, что все верно. Детектив ничего не упустила и не наделала ошибок. Она попросила его поклясться, что он рассказал чистую правду. Он так и сделал, потом расписался. Детектив Сандерс поблагодарила обоих за то, что пришли, и проводила их к выходу. Беседа была эмоциональной, после нее у Блу был истощенный вид, Джинни тоже испереживалась, тем не менее она считала, что все прошло хорошо.

В лифте, ехавшем вниз, Джинни внимательно посмотрела на Блу.

– Ты в порядке?

– Да. Она хорошая, – тихо ответил он и поднял на Джинни грустные глаза. – Ты на меня не злишься? – Он подразумевал свои недоговорки. Она, наоборот, восхищалась его честностью, понимая, чего это ему стоило.

– Нет, что ты! За что? Других таких смельчаков, как ты, я не знаю. Правильно сделал, что все ей выложил. Если я на кого зла, то на отца Тедди – и еще как! Хочу надеяться, что его надолго упрячут в тюрьму.

Блу согласно кивнул, Джинни стиснула ему руки. Они вышли из лифта, покинули здание и зашагали по улице ко входу в подземку. К Блу вернулся дар речи, способность смеяться. Он ожил.

Выйдя из кабинета с показаниями Блу в руках, Джейн Сандерс отправилась на доклад к своему лейтенанту. Вид у нее был серьезнее некуда, лейтенант бы не удивился, если бы она призналась в желании совершить убийство. Дело мало отличалось от других подобных, но ей было тошно раз за разом слушать одно и то же; дела такого рода всегда поручали ей. Она годами постигала психологию, обладала дипломом магистра Колумбийского университета – кому же еще их поручать? Не было случая, чтобы виновный от нее ушел. Она еще не проиграла ни одного процесса против растлителя малолетних или переродившегося священника.

– Что на этот раз? – с любопытством осведомился лейтенант. Он был знаком с этим выражением у нее на лице. – Серийный убийца?

– Если бы… Очередной священник. До чего же мне осточертели эти типы! Что они вытворяют с детьми! Почему их не лишают сана? Почти про всех них все известно, но их все равно тасуют, как шарики в «наперстках». Они бросают на Церковь позорную тень.

Как и Джинни, она была уверена, что отец Тедди таким же образом, если не хуже, приставал к другим мальчикам в приходе. Такие развратники, как он, никогда не ограничивались одной жертвой. Вероятно, он и в Чикаго занимался тем же самым. У Джейн была целая команда следователей для работы по таким делам, и она приготовилась подключить ее к делу Блу.

– Дело верное? – спросил Билл Салливан. Джейн была его лучшим детективом, работавшим с делами по насилию над детьми, он не мог на нее нахвалиться.

– Верняк! – заверила она. – Вернее не бывает. – Как и в других похожих случаях, у нее не было причин сомневаться в словах пострадавшего. – Этот паренек будет отличным свидетелем.

– Тогда действуй, Джейн! – весело скомандовал Билл.

– Ты мою хватку знаешь. – Она оставила у него на столе протокол с номером дела и вернулась к себе. Началась охота на отца Тедди и поиск его жертв.

Глава 12

Встреча с Эндрю О’Коннором сильно отличалась от беседы в полиции. Чтобы больше не смущать Блу, не мучить его необходимостью повторять болезненные подробности, Джинни вручила адвокату копию протокола заявления в полицию и попросила ознакомиться, что Эндрю и сделал, после чего серьезно посмотрел на обоих. Это был высокий мужчина аристократического облика, его не делали проще ни джинсы, ни белая рубашка с закатанными рукавами: рубашка была высшего качества, ботинки начищены до ослепительного блеска. На стенах висели дорогие репродукции и дипломы гарвардского выпускника. Его уверенная манера свидетельствовала о хорошем происхождении и о семейных деньгах. Кевин об этом не упоминал, но Джинни почувствовала все это сама. Хозяина кабинета легко было представить банкиром или юристом, но никак не священником.

– Я знаком с Джейн Сандерс. Она – самый подходящий человек для этого расследования, – заговорил он. – Мне доводилось сотрудничать с ней. Мы довели до победного конца все наши совместные дела. В данном случае не предвижу трудностей с доказательствами. Этот человек, похоже, большой наглец, и ты, Блу, – одна из его многочисленных жертв. Если мы докажем, что епархия сознательно перевела его в Чикаго, чтобы выгородить, то выиграем дело. Подозреваю, именно так и произошло. Ватикан распорядился прекратить эту практику, но некоторые монсеньоры и епископы продолжают покрывать своих собратьев. Из канонического права напрямую следует, что в подобных случаях они должны передавать заблудшего святого отца властям, но так бывает далеко не всегда. Такой отец Тедди может раз за разом выходить сухим из воды. Первым делом мы должны его остановить, а потом добиться справедливости для вас и для всех, кто от него пострадал. Блу полагается компенсация, возмещение ущерба. В подобных случаях часто удается добиться неплохих отступных для моих клиентов.

– Вы это о чем? – напрямик спросил Блу, и бывшему иезуиту пришлось отбросить экивоки.

– Когда кто-то плохо с тобой поступает, причиняет физический или иной ущерб, то первое побуждение – засадить обидчика в тюрьму. Это дело полиции. Дальше можно вчинить гражданский иск и добиться денежной выплаты, возмещения за пережитое. Это уже моя задача. – У него все получалось проще некуда.

– То есть мне бы заплатили за то, что он со мной делал? – Блу был шокирован. – Это как-то нехорошо.

– Можно сказать и так, – не стал спорить Эндрю. – Если человеку причинили физическое увечье, деньги его не исцелят. Но таким способом наша система сообщает ему, что люди раскаиваются и обязаны расплатиться за содеянное. Иногда из этого может выйти толк – деньги ведь, бывает, помогают выздоровлению. В данной ситуации по счету платит католическая церковь, и порой немало. На ущерб, на травму, на горе не повесишь ценник. Но некоторым пострадавшим выплаты могут приносить облегчение, внушать им чувство, что кому-то они небезразличны. Так действует наш закон. – Видя, что Блу эти идеи по-прежнему не по сердцу, адвокат продолжил: – Допустим, для тебя было бы хорошо иметь деньги на банковском счету на образование, на собственный бизнес, на приобретение жилья, даже на помощь твоим будущим детям. Это вроде расплаты за утрату невинности, за злоупотребление твоим доверием. – Он не упомянул о страданиях тела, но это подразумевалось. Блу вопросительно уставился на Джинни.

– Думаешь, это правильно? – неуверенно спросил он. Она утвердительно кивнула.

– Думаю, да, Блу. Ты много перенес. Это такая травма! Если тебе заплатят, то это не будет кражей с твоей стороны. Ты этого заслужил, так Церковь дала бы тебе понять, что она просит прощения за недостойного святого отца и за его поведение с тобой. – Ее объяснение устроило его больше.

– Государство сажает его в тюрьму, а Церковь приносит извинения в виде подарка. Иногда подарок оказывается очень щедрым, – снова заговорил адвокат.

Блу задумался и надолго умолк. Он не хотел незаслуженных денег, ведь он сам позволил отцу Тедди непотребство. Иногда он чувствовал свою вину за это, потому что, по мере взросления, все лучше понимал, как нехорошо было происходившее и то, что он позволял этому происходить, отчасти от страха. Что, если отец Тедди был прав, говоря, что это он его соблазнял? Он этого не хотел – а вдруг все-таки хотел?..

– Я бы хотел взяться за это дело вместе с Джейн Сандерс, мы могли бы подключить независимых следователей и ответить на все вопросы, ничего не упустить, – сказал адвокат. – Мы должны прижать его так, чтобы он не пикнул, тогда обвинительный приговор будет у нас в кармане. Одновременно я буду готовить гражданский иск, и сразу после осуждения мы добьемся выплаты от Церкви. – Он не ходил вокруг да около, но Джинни знала, что все будет не так просто, как получалось на словах. Подобные дела решались в судах с трудом, да и Церковь не всегда с такой легкостью шла навстречу. Церковь оберегала своих священников. Но изложенный адвокатом сценарий устраивал Джинни и Блу.

– Когда штат выдвинет против него обвинение и дело будет открыто, я хочу разослать письма прихожанам – и прежним, и теперешним, в том числе из его предыдущих приходов; посмотрим, может, кому-то еще надоест молчать. Некоторые не хотят вмешиваться, не хотят, чтобы другие знали об их прошлом, но не все такие; поняв, что есть другие жертвы, многие смелеют. Вы удивитесь, сколько людей обретают голос и заявляют о своих прошлых бедах. Такие, как этот святой отец, творят свое черное дело не раз, не два и не три. У одного мы насчитали девяносто семь жертв, из которых дать показания согласились только семьдесят шесть. Со всеми ними Церковь расплатилась, и щедро. Пока что это было самое крупное дело.

– Сколько вы за это берете? – тихо спросила Джинни адвоката. Она надеялась, что он ограничится процентами от намечаемых отступных и не выставит им никакого другого счета, но хотела подтверждения.

– Я считаю такие дела важным элементом нашей истории, человеческой и католической. Мы обязаны восстанавливать справедливость. Нельзя скрывать язвы, надо их врачевать, чего бы это ни стоило. Те из нас, кто продолжает верить в Церковь и в ее святость, должны нести расходы. Я берусь за такие дела ради общественного блага и ничего за них не прошу, сколько бы времени они ни требовали, даже если мне приходится выступать в суде. Мне не нужны проценты. Иными словами, – адвокат обвел их глазами, – я буду все делать бесплатно.

Блу счел его отличным парнем, Джинни и вовсе была потрясена, зная, как дорого обходятся порой услуги юристов, особенно если есть возможность потрудиться за проценты.

– Как же так?.. – пролепетала Джинни, не поверив своим ушам.

– А вот так. У меня есть другие клиенты, по платным делам. Я считаю крайне важным показывать, что еще остаются хорошие люди, прямо или косвенно связанные с Церковью. – Не уверенный, знает ли Джинни его историю, адвокат объяснил: – Я был священником. По множеству причин я сложил с себя сан, но меня глубоко задевают такие преступления – сексуальные домогательства к мальчикам. Я хочу помогать, защищать нуждающихся, причем безвозмездно. Пусть никто не думает, что я выбиваю для пострадавшего крупные отступные ради жирного процента для самого себя. Пострадал не я, а Блу, ему все и причитается. Я работаю так уже не один год. Епархия знает, кто я такой. Они меня не любят, мне приходится упорно сражаться. – Он широко улыбнулся. – Между прочим, победа всегда остается за мной. Я еще не проиграл ни одного дела этого рода и не собираюсь начинать. Меч истины могуч! – Следующая улыбка предназначалась Блу. – Этим мечом мы отсечем голову отцу Тедди.

Джинни была бы рада предложить другой исход, но не нашла слов. Бывший священник, предлагавший бесплатно представлять интересы Блу, произвел на нее сильное впечатление.

– Вы его опекунша? – спросил ее адвокат, ожидая утвердительного ответа, и был обескуражен отрицательным.

– Опекунша – его тетка. Ей надо будет что-то подписать?

– Пока нет. Это потом, когда настанет время для гражданского иска.

– Она не откажется, – уверенно сказала Джинни. Шарлин любила мальчика, желала ему успеха и не должна была стопорить полезные для него проекты. – Уверена, что это не составит проблемы.

Адвокат удовлетворенно кивнул и продолжил, переходя к плану действий. Он обратится к следователю, с которым всегда сотрудничал в таких случаях, большому умельцу выведывать в приходах слухи и подозрения, а иногда и гораздо больше, добывать улики и выявлять других пострадавших. О’Коннор пообещал поддерживать тесные контакты с детективом Сандерс. После того, как штат – или сразу несколько штатов – предъявит отцу Тедди Грэму обвинения, он подаст гражданский иск и одновременно потребует расплаты от Церкви. После вынесения обвинительного приговора их иск будет обречен на выигрыш. Вопрос будет только в сумме. Но до этого предстоит пройти долгий путь. По прикидке Эндрю О’Коннора, весь процесс, нацеленный на получение компенсации, должен был занять примерно год – может, чуть меньше, может, чуть больше. Сам суд мог занять больше времени, но, по его мнению, до этого не должно было дойти. Если епархия попытается скрыть преступления отца Тедди, то только усугубит свое положение. Суды ожидали от Церкви раскаяния за преступления ее святых отцов и соответствующих выплат.

Как ни старался адвокат не смущать Джинни своим взглядом, любопытство брало верх. Она выглядела совсем не так, как когда-то на телеэкране. Ее красота не померкла, но стала спокойнее, не такой ослепительной. Ее нынешний облик он невольно сравнил с ликом Мадонны. Джинни не пользовалась косметикой, зачесывала назад длинные светлые волосы, такого печального выражения глаз ему еще не приходилось видеть, даже когда она смеялась. Это были омуты грусти. Счастливой Джинни выглядела только тогда, когда говорила с Блу.

Сама Джинни, наблюдая за адвокатом в момент прощания, укрепилась в своем первом впечатлении, что он умудрен профессиональным и житейским опытом. Облик у него был лощеный, моложавое лицо не портили поседевшие виски; она дала бы ему лет сорок.

Она помнила, что иезуиты – интеллектуальная элита Церкви. То, что у него за плечами была работа юристом в Ватикане, говорило о высокой квалификации и остром уме; Кевин обмолвился о четырех годах жизни в Риме. Адвокат был очень способным человеком и вызвал у нее не меньше доверия, чем Джейн Сандерс. Дело Блу попало в хорошие руки. По дороге домой Блу сказал Джинни, что он того же мнения. Мальчик не спрашивал, сколько денег ему может причитаться, сама эта мысль смущала его, что радовало Джинни. Из Блу вырастал поборник правого дела, а не чистогана.

Вечером она позвонила Кевину Каллагану, чтобы искренне поблагодарить его.

– Юрист – пальчики оближешь, Блу он тоже понравился. Как я погляжу, он отличный законник. Я чуть из кресла не выпала, когда он сообщил, что берется за такие дела бесплатно.

– Поразительно! – согласился Кевин.

– Он вроде бы верит во все свои иезуитские ценности и очень хочет избавить Церковь от плохих священников, – продолжила Джинни.

– Интересный типаж, – откликнулся Кевин. Джинни была того же мнения. Она все еще находилась под сильным впечатлением от услышанного. Дело Блу сдвинулось с места сначала благодаря встрече в полиции, а потом при беседе с Эндрю О’Коннором.

После Кевина Джинни поговорила с Бекки – сестра сама ей позвонила. Всякий раз, когда в трубке раздавался ее голос, Джинни готовилась к плохим известиям.

– Как папа? – спросила она и затаила дыхание.

– После твоего отъезда ничего не изменилось. Так, незначительные колебания. Чаще он целыми днями спит. – Отец был как свечка, огонек которой слегка подрагивает, прежде чем совсем погаснуть. – Как прошла неделя? – спросила Бекки. Это был их первый разговор с тех пор, как они простились в прошлое воскресенье.

– Ужасно утомилась. Слишком много дел. – Джинни вконец обессилела, зато была очень довольна собой и Блу.

– Что ты успела?

– Самое трудное позади, – доложила Джинни. – Мы занялись делами Блу, вернее, приступили к ним. – Это было только начало, она еще не говорила сестре всего, чтобы не ставить Блу в трудное положение. Скоро его дело неминуемо вызовет широкий интерес, даже если удастся скрыть его имя. Настало время поставить Бекки в известность.

– Что-то в школе? – попробовала догадаться та.

– Нет. Три года назад его домогался священник в церкви, мы очень серьезно это обсудили и решили не оставлять без последствий. Мы побывали в полиции, в отделе борьбы с насилием над детьми, а сегодня познакомились с адвокатом, специализирующимся на исках к Церкви. Нелегкое дело! Но, думаю, Блу это принесет пользу. Он больше не будет стыдиться пережитого, потому что поймет, что его обидчик получит по заслугам и что приличные люди не допустят несправедливости.

Джинни договорила, но на другом конце линии молчали.

– Боже! – через минуту выдохнула Бекки. Джинни предположила, что ее потрясла беда Блу. – Не могу поверить, что ты в это ввязалась. Теперь ты решила посрамить Церковь? Откуда ты знаешь, что он тебя не обманывает?

Бекки не поверила ни единому слову. Среди справедливых обвинений попадались и лживые, уничтожавшие репутации честных святых отцов. Такова была оборотная сторона медали. Но Джинни точно знала, что это не тот случай. Она не ставила под сомнение ни одного слова Блу. Его страдания были слишком реальными.

– Я полностью уверена в его правдивости, – спокойно ответила Джинни.

– Ты можешь ошибаться. Многие дети врут на эти темы. Напрасно ты в это встряла. Он не твой ребенок, ты его едва знаешь – и замахиваешься на католическую церковь! Ты что, перестала верить в Бога? Да что с тобой?!

Джинни не верила своим ушам. Это говорит ей родная сестра?

– Верю, конечно. В Бога, а не в попов, злоупотребляющих саном и домогающихся, даже насилующих маленьких мальчиков. Будем смотреть правде в глаза. Кто его поддержит, если не я? У него больше никого нет, Бекки: ни родителей, ни взрослого, который бы его опекал, родная тетка видеть его не желает, у нее самой трое детей в однокомнатной квартире и дружок, который ее колотит. Ты не понимаешь, что это за среда, и тебе на это наплевать, а мне нет. – Джинни возмутила реакция сестры. Та и так была противницей всего, что было дорого Джинни: ее правозащитной работы, Блу, теперь – их борьбы со священником, пытавшимся его развратить.

– Ты что, Жанна д’Арк? Бороться против Церкви, в вере, в которой мы выросли, кощунственно и аморально. Не верю, что ты на это пойдешь. Слава богу, что папа этого уже не узнает!

Их отец всю жизнь посещал по воскресеньям церковную службу, как и мать. В детстве они тоже ходили в церковь. Сейчас Бекки и Алан бывали там только время от времени, но брали с собой детей. Назвать их верующим католиками было нельзя. Но Бекки решила, что ее долг – вступиться за отца Тедди Грэма, хотя это он осквернил святость Церкви, а не Джинни, защищавшая Блу и требовавшая для него возмездия.

– Не могу поверить, что ты говоришь все это серьезно! – не унималась Бекки. – Возьмись за ум. – Она не просто не верила сестре, а категорически, гневно ее осуждала.

– Может, мне посоветовать Блу забыть, что его домогались, сказать, что это ерунда, что поп – хороший человек? Ему место в тюрьме! Уверена, он приставал не только к Блу. Я сама на прошлой неделе видела, как он вел куда-то очередного мальчишку.

– Час от часу не легче! Ты за ним следила? – Бекки чуть не перешла на крик. Джинни снова поняла, что сестра всю жизнь не одобряла ее. Но что бы Бекки ни говорила, она не сможет помешать Джинни отстаивать интересы Блу.

– Нет, просто съездила в Чикаго, где он теперь служит. Тот еще тип!

– Ты не лучше, – фыркнула Бекки. – Вот не думала, что моя родная сестра замахнется на Церковь!

– Ее надо трясти, как грушу, эту публику необходимо разоблачать. Они – совратители малолетних, самые мерзкие извращенцы. Как все педофилы, они должны сидеть в тюрьме.

– Блу не тужит, посмотри на него: здоровый счастливый ребенок. Так бывало со многими. Ничего, переживет. Не превращай это в крестовый поход, не позорься!

– Я не могу больше разговаривать с тобой об этом, – сквозь стиснутые зубы процедила Джинни. – То, что ты говоришь, возмутительно. Что надо, по-твоему, делать? Помогать попам-развратникам? Покрывать их? Зажмуриться и заткнуть уши? Церковь так и поступает, только усугубляя ситуацию.

– Они святые, Джинни, – ледяным тоном произнесла Бекки. – Бог тебя накажет, если станешь в это соваться.

– Наказание будет еще серьезнее, пострадает моя совесть, если я не помогу этому мальчику восстановить справедливость.

– Ты бы лучше перестала над ним кудахтать и занялась своей собственной жизнью, а то подбираешь каждую бродячую собачонку, на которую натыкаешься, носишься по белу свету, все болеешь за проблемы, которых все равно не решить. Хватит мотаться, найди приличную работу, хоть раз сделай себе прическу, сходи на свидание, превратись в конце концов в нормального человека! И ради бога побольше уважения к католической церкви!

– Благодарю за совет, – сказала Джинни и повесила трубку, вся трясясь от негодования. Она не могла поверить, что выслушала все это от родной сестры – не столько про себя, сколько про попов, плевавших на любые законы, забывших про всякую мораль и достоинство и насилующих детей! Ее сестра явно предпочла бы, чтобы все оставалось шито-крыто.

Немного погодя к Джинни явился Блу в пижаме.

– Что это было? Когда я выходил из душа, мне показалось, что ты кричала. – Хорошо, что он не слышал, что именно она кричала!

– У нас с Бекки вышел глупый спор. Между сестрами так бывает. Говорит, мне надо чаще причесываться.

Глядя на ее длинные светлые волосы, он пожал плечами. Кто их, женщин, разберет!

– А мне нравится.

– Спасибо, – с улыбкой сказала она. Джинни ни на мгновение не пожалела, что вступилась за него в этой борьбе. Бой шел именно за уважение к католической церкви, за нее саму, против священников, предававших ее. И одновременно за право детей на безопасность и неприкосновенность в святилище непорочности. У Бекки в Лос-Анджелесе Джинни было хорошо, почти как в былые времена, в детстве. А теперь сестра опять пустилась в разглагольствования, заступается за то в Церкви, что не достойно заступничества. Джинни кипела от гнева, но одновременно была признательна Бекки: та дала ей понять, что найдется немало людей, которые, узнав о них, будут негодовать, как она. Они тоже предпочли бы скрыть грехи попов-растлителей ради сохранения незапятнанного облика католического духовенства. Джинни была категорически против этого попустительства. Она была поборницей правды и искоренения зла, выступала за справедливость для невинных жертв, за право мальчиков не подвергаться растлению и насилию со стороны духовных пастырей их приходов. Джинни было ясно как день, что эти принципы заслуживают защиты, что бы об этом ни думала ее старшая сестра. Если Бекки против – что ж, тем хуже для нее самой. Джинни была стопроцентно уверена в своей правоте. Когда Блу обнял ее, прежде чем идти спать, она увидела в его глазах непоколебимую веру – подтверждение того, что она права.

Глава 13

После ссоры вечером в понедельник Джинни перестала разговаривать с сестрой. Та прислала ей SMS с повторением тех же соображений, но Джинни не ответила. Для нее это не было спором. Ей было стыдно за позицию Бекки и за нее саму.

Во вторник Джинни пришла к Элен Уорберг. Состоялась обстоятельная беседа с привлечением специалистов из других международных правозащитных агентств, в итоге Джинни и еще несколько человек получили назначение в Сирию. Там активно действовал Красный Крест, а SOS/HR был известен своей аполитичностью, что обеспечивало его сотрудникам безопасность. Это была, без сомнения, горячая точка, в мире были места безопаснее, но Элен заверила Джинни, что при первых признаках обострения обстановки или усиления напряженности она сможет вернуться по собственной воле или же ее эвакуируют, если что-то узнают, даже просто услышат тревожный слух, пока еще не дошедший до нее. Джинни привыкла доверять Элен: та еще ни разу ее не подводила. У Джинни была теперь другая проблема – Блу. Она взвалила на себя ответственность за мальчика, и наиболее сложные задания выглядели уже не такими привлекательными, как раньше. Джинни согласилась на Сирию, но обговорила право впредь быть разборчивее. В ее жизни произошла перемена.

Элен не сомневалась, что Джинни справится; положение в Сирии было напряженным, остро ощущалась необходимость в сотрудниках фонда. Мальчики старше 14 лет беспричинно оказывались в тюрьмах, порой подвергались пыткам и даже изнасилованию, выжившие оставались сломленными, физически и психологически искалеченными. Задержанию и заключению подвергались даже дети младше этого возраста. Красный Крест развернул для них два лагеря, куда предполагалось направить персонал из разных стран. SOS/HR определял по два сотрудника в каждый лагерь, в их число попала и Джинни. То, что выбор пал на нее, свидетельствовало о высоком доверии, но для такой работы требовались крепкие нервы. Именно по этой причине командировка предполагалась укороченная: Элен обещала вернуть Джинни назад меньше чем через два месяца, в начале августа. Джинни испытала облегчение от того, что разлука с Блу не будет слишком долгой. Тем же вечером она ему все рассказала.

– Через неделю я уеду, – начала она разговор за ужином. – Я не попаду на твой выпуск. Это очень грустно, но ты уже взрослый, ты поймешь. Есть и хорошая новость: я вернусь на месяц раньше. – То, что она пропустит его выпуск, было известно заранее, в отличие от того, что она вернется еще до конца лета. – Перед отъездом я куплю тебе сотовый телефон. – С этим она затянула и часто сталкивалась с неудобствами, так как не могла его отследить. – Ты должен всегда быть доступен на случай звонка детектива Сандерс или адвоката О’Коннора. – Как раз сейчас, когда затевалось расследование, им могли понадобиться от Блу дополнительные сведения. – Я стану тебе звонить при каждом удобном случае, но в лагере могут быть проблемы со связью. – Она умолчала об опасностях, которым будет подвергаться. – Хочу, чтобы ты перебрался в «Хьюстон-стрит». Знаю, ты не фанат этого места, но восемь недель можно потерпеть. – Она старалась быть спокойной и обстоятельной и того же ждала от Блу. Он заранее знал, что время ее отсутствия должен будет скоротать в другом месте.

– Почему я не могу остаться здесь? – Он был горько разочарован ее отъездом, хотя знал, что это неизбежно. Им обоим было трудно смириться с этим теперь, когда подошло время.

– Один в квартире? Тебе всего тринадцать лет. Вдруг ты заболеешь? – Не хватало, чтобы социальный работник пронюхал, что 13-летний паренек живет один!

– Если я заболею на улице, никто пальцем не пошевелит, – возразил Блу.

– Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в надежном месте, с другими ребятами, там, где тебе помогут, если вдруг понадобится.

– Ненавижу приют! – Он сложил руки на груди и вжался в кресло.

– Это неполные два месяца! В этот раз я обернусь быстрее и проведу здесь почти весь август. До сентября меня оставят в покое.

Джинни уговаривала его, а у самой на душе скребли кошки. С другой стороны, он обходился без нее, пока они не встретились, а теперь, уезжая, Джинни заботилась о том, чтобы он не был предоставлен самому себе. Хулио Фернандес обещал в этот раз глаз с него не спускать, к тому же в приюте в распоряжении Блу было фортепьяно. Но это было слабым утешением.

– Вздумаешь убежать – учти, ты об этом пожалеешь! Вернусь – привяжу тебя к кровати, спрячу твои любимые кеды, придумаю что-нибудь еще хуже.

Он встретил пустые угрозы улыбкой. Джинни не умела его наказывать, не умела на него сердиться. Просто ему не хотелось гнить в ее отсутствие в «Хьюстон-стрит». Но он понимал, что должен стиснуть зубы и подчиниться; единственное, что ему оставалось – сетовать, не скрывая неудовольствия.

На следующий день после получения назначения в SOS/HR Джинни позвонил Эндрю О’Коннор. У него возникла мысль, которую он хотел обсудить без Блу, поэтому адвокат позвонил в первой половине дня, когда тот был в школе, а Джинни готовилась к поездке.

– Блу бывал у психотерапевта? – спросил адвокат.

– Не думаю, он бы со мной поделился.

– Было бы неплохо, если бы с ним потолковал такой специалист. Наша позиция укрепится, если мы сможем ссылаться на что-то вроде психической травмы. Кроме того, Блу может припомнить что-то такое, о чем не говорил нам, потому что запамятовал. Это так, мысль на полях. Он кажется удивительно уравновешенным парнем, учитывая все, что ему пришлось пережить. Уверен, вы здорово ему помогли! – Джинни представлялась ему чуть ли не святой. Он видел, как Блу и Джинни нужны друг другу. Она была к нему добра и внимательна, дарила ему всю свою любовь.

– Мне без году неделя, – скромно возразила Джинни. – Он и без меня неплохо справлялся. У него появился угол, но душевная твердость – его собственное достижение.

– Молодому человеку несказанно повезло, – серьезно сказал Эндрю. Джинни знала, что бывший ватиканский юрист – часть этого везения, он ведь взялся бесплатно заниматься их иском.

– Меньше чем через неделю я уезжаю. Постараюсь перед отъездом к кому-нибудь пристроить его. У вас есть кто-то на примете?

Он назвал ей психотерапевта, с которым успешно сотрудничал раньше, особенно по схожим делам. Джинни записала координаты.

– Куда вы отправляетесь? – поинтересовался адвокат. Даже перестав быть телерепортером, она продолжала вызывать интерес. По мнению Эндрю, работа в международной правозащитной организации была достойна восхищения, но он плохо разбирался в этой сфере деятельности.

– В Сирию, – как ни в чем не бывало ответила Джинни.

– Сирия?! Почему туда?

– Я – полевой работник SOS/HR. Трижды в год меня отправляют в командировки на три-четыре месяца, как правило, в лагеря беженцев. В прошлый раз это был Афганистан.

– И давно вы этим занимаетесь? – Она заинтриговала его еще больше. Для работы в таких опасных местах требовалась недюжинная отвага; он догадывался, что в прошлой жизни Джинни настрадалась.

– С тех пор, как… – Она спохватилась. – Три с половиной года, с тех пор как ушла с телевидения. – Ей не хотелось напрашиваться на сочувствие и раскисать, рассказывая про Марка и Криса.

– Куда денется в ваше отсутствие Блу?

– В этот раз меня не будет только восемь недель. Я заключила с ним договор, который ему поперек горла, но деваться некуда. Он поживет в приюте «Хьюстон-стрит», это очень достойное место. Когда я была в Афганистане, он оттуда сбежал. В этот раз он обещает продержаться. Я дам ему ваш номер телефона.

Слушая ее, Эндрю улыбался. Он был от нее в полном восторге, представляя, что она сумела сделать для Блу.

– Кстати, для визита к психотерапевту потребуется, наверное, разрешение его тети. Эти специалисты соблюдают все правила.

– Я позвоню его тете, она подпишет, – сразу согласилась Джинни.

– Вы, должно быть, переживаете: физически опекунша – вы, а формально – она.

– Ничего страшного. Она охотно подписывает все, что нужно, достаточно с ней созвониться.

Они еще поговорили о предстоящей ей командировке в Сирию, а потом простились. Зная, что днем Шарлин дома, Джинни позвонила ей. Шарлин очень понравился рассказ о достижениях Блу и о его близящемся выпуске, на который Джинни, увы, не суждено было попасть. Шарлин не вызвалась туда явиться, тогда Джинни попросила ее подписать очередную бумагу.

– Что на этот раз? – разозлилась тетя Блу. – Увозите его на летние каникулы в Европу? – Их поездка в Лос-Анджелес произвела на нее сильное впечатление. По ее мнению, Блу был везунчиком.

– Нет, к психотерапевту, – серьезно ответила Джинни.

– Какой еще терапевт? Он что, поранился? Вечно он откуда-то прыгает, я ничуть не удивлена.

– С ним все в порядке, – успокоила ее Джинни. – Речь о психологе.

– Это еще зачем? – Такого Шарлин не ожидала. Видимо, она испугалась, что это следствие оплеухи, полученной Блу от ее сожителя. Она бы предпочла это скрыть. Джинни не собиралась пускаться в объяснения по телефону, но теперь у нее не было выхода: Шарлин задала вопрос, и ей не хотелось лгать.

– По-моему, однажды Блу пытался рассказать вам об этом. Но он был еще мал и говорил неубедительно. – Она предлагала Шарлин способ объяснить ее невнимание в столь важный момент. – В девять или в десять лет Блу стал жертвой сексуальных домогательств священника в вашей приходской церкви. Сейчас мы даем этому делу ход. На прошлой неделе мы подали заявление в полицию, а теперь готовим гражданский иск к епархии.

Ответом было глухое молчание.

– Кто преступник? – выдавила в конце концов Шарлин.

– Отец Тедди Грэм.

Тетя Блу взвизгнула.

– Не смейте! Блу вам врет! Этот священник – чудеснейший человек на свете! Блу будет вечно гореть в аду, если его оболжет! – Она так бросилась защищать священника, что Джинни чуть не выронила трубку от удивления.

– Я его видела, я понимаю, почему вы так к нему относитесь. Представительный мужчина, ничего не скажешь. Но его сексуальные домогательства к вашему племяннику – это факт; возможно, он поступал так же и с другими мальчиками в приходе. Он губит юные жизни, его надо остановить. Полиция уже ведет расследование. Ни в какой ад Блу не попадет. Он стал жертвой сексуального преступления. – Джинни старалась говорить разумно, чтобы не сорваться на Шарлин.

– Он врун! Он всегда был вруном. Он пытался плести мне что-то в этом роде. Поверьте, это чепуха. Вы сами совершите преступление, если попытаетесь засадить такого человека в тюрьму. Отец Тедди – святой! – Слушая ее, Джинни сама боролась с желанием закричать. Но она принудила себя к спокойствию, сейчас ей требовалось одно – чтобы Шарлин разрешила Блу обратиться к психотерапевту.

– Знаю, вас это очень огорчает. Уверена, в это трудно поверить, вам этот человек нравится. По-моему, он всех обвел вокруг пальца. Но рано или поздно его выведут на чистую воду. Другие мальчики тоже заговорят. А пока мне нужно разрешение для Блу.

– Не дам я вам никакого разрешения. Не собираюсь помогать вам преследовать этого человека! Это настоящая травля! Ничего не подпишу, у вас безбожные замыслы. Скажите Блу, что он может забыть о нашем с ним родстве, если прямо сейчас не откажется от обвинений против отца Тедди! – Шарлин высказалась предельно ясно. Через минуту она попрощалась и положила трубку.

Джинни без промедления перезвонила О’Коннору и поведала о случившемся. Он нисколько не удивился.

– Это происходит сплошь и рядом. Люди пугаются, когда их заставляют смотреть в лицо таким фактам. Наверное, она чувствует себя виноватой, что не послушала Блу раньше.

– Не похоже. Этот человек умеет прельщать и убеждать, я сама это видела. В общем, никакого разрешения она мне не даст, поход к психотерапевту отменяется. – Джинни пала духом. Разговор с теткой Блу вытянул из нее все силы.

– Не переживайте, – подбодрил Джинни адвокат, – это не срочно. Попробуете еще раз, когда вернетесь.

Она сказала, что так и сделает, хотя не надеялась, что Шарлин пойдет на попятный. Ее собственная сестра заняла такую же крайнюю позицию, для нее тоже важнее неприкосновенность Церкви и наплевать, чем занимается поп-извращенец. Эндрю пожелал Джинни удачной поездки и повесил трубку.

Рассказывать Блу о своем разговоре с Шарлин Джинни не стала – не было смысла.

В честь окончания восьмилетки она подарила Блу обещанный сотовый телефон; ее утешала мысль, что он будет досягаем, если, конечно, окажется досягаемой она сама.

Кроме того, она связалась со своим собственным адвокатом, внесла дополнение в свое завещание и нотариально заверила изменение. У нее оставались деньги от страховки, выплаченной в связи с гибелью Марка, от продажи дома, от собственных сбережений, и Джинни решила отписать крупную сумму Блу. Бекки и ее семья в этих деньгах не нуждались, и Джинни хотела, чтобы они достались Блу, в случае если с ней произойдет несчастье. Она была уверена, что поступила правильно. В субботу она помогла Блу переехать в «Хьюстон-стрит». Там она вместе с ним распаковала его пожитки. Он выглядел безутешным. Она пообещала пообедать с ним в воскресенье. В понедельник она улетала.

Вернувшись домой, она проверила почту. Ее ждало письмо для Блу из школы «Ла Гуардиа Артс». С сильно бьющимся сердцем Джинни понесла его наверх. Очень хотелось открыть письмо самой, но она не посмела. Они сделают это вместе завтра, за обедом. Она надеялась, что в письме добрые вести.

В воскресенье утром она приехала в «Хьюстон-стрит». Блу ждал ее у дверей. Они пообедали в уличном кафе в Гринвич Виллидж, а потом она вспомнила про конверт в сумочке. Оба знали, что в нем лежит. Блу очень нервничал, вскрывая его, Джинни тоже; что будет, если его не приняли? Она знала, что он будет крайне разочарован, и боялась оставлять его в таком состоянии на два месяца. Пока он читал письмо, она смотрела на него, не отрываясь. Сначала ничего не было понятно. Внезапно его огромные ярко-синие глаза расширились в несколько раз, он уставился на нее не то в недоумении, не то в небывалой радости.

– Боже, Боже! Меня приняли! Приняли!!! – заорал он. Несколько голов на террасе повернулись, но Блу ни до кого не было дела. – Меня ЗАЧИСЛИЛИ! – Он вскочил, запрыгал на месте, бросился Джинни на шею. – Я буду учиться в «Ла Гуардиа Артс»!

– Выходит, что так. – Она любовалась им, вытирая слезы. Это было его колоссальное достижение, шанс изменить жизнь; именно об этом мечтала Джинни, упрашивая школу прослушать Блу и заставляя его попытать счастья.

Остаток обеда Блу почти не мог говорить. Они прогулялись по Виллидж, потом покатили на такси в Центральный парк. Там они поели мороженого, далеко забрели, повалялись на траве. Таким счастливым Джинни его еще не видела, таким гордым тоже – и Блу было чем гордиться. А как гордилась им она! Сразу после обеда он со своего нового телефона послал SMS Лиззи в Лос-Анджелес, и Лиззи тоже им восхитилась. Она тоже поступила в ту среднюю школу в Пасадене, в которую планировала. Им хотелось увидеться снова. Блу упорно упрашивал Джинни пригласить Лиззи в Нью-Йорк.

В этот раз, оставаясь в «Хьюстон-стрит», он не выглядел убитым горем. Его приняли в «Ла Гуардиа Артс», и он был до краев переполнен торжеством. Едва войдя, он сообщил свою новость Хулио Фернандесу.

– Надеюсь, мы еще насладимся твоим обществом, пока ты не станешь знаменитостью и не начнешь смотреть на нас сверху вниз, – поддразнил его Хулио, подмигивая Джинни. – Ты же еще поиграешь нам на пианино? Нам так недостает хорошей музыки!

Блу, все еще сияя, обнял Джинни. Она на прощанье расцеловала его в обе щеки.

– Будь умницей! Вздумаешь опять сбежать – убью! – Он встретил ее слова улыбкой, зная, что Джинни его пальцем не тронет, что бы он ни натворил. – Я буду тебе звонить, когда появится возможность. – Она предупредила, что часто звонить не получится, потому что она едет в слишком проблемное место. Как обычно, большую часть времени она будет недоступна.

– Береги себя! – нежно напутствовал он ее. – Я тебя люблю, Джинни.

– Я тебя тоже, Блу. Помни об этом. Я скоро вернусь. – Она хотела, чтобы он помнил, что его одиночество осталось в прошлом, что она его любит и переживает за него. Впереди у Блу была замечательная жизнь, которую ему готовила Джинни. Теперь он лучше прежнего сознавал, что она стремится вернуться обратно живой и невредимой. Дома ее ждал Блу, человек, которому она была нужна.

Глава 14

Назавтра, покидая Нью-Йорк, Джинни не стала звонить Бекки. После всего того, что та наговорила про Блу и про их намерение наказать попа-развратника, Джинни не хотела разговаривать с сестрой. Она отправила Бекки SMS, что улетает, и сообщила телефоны, по которым можно было попытаться с ней связаться в предстоящие неполные два месяца, в случае если что-то случится с их отцом. Бекки не ответила; главное, у нее была теперь вся необходимая информация.

И снова нескончаемая дорога – в этот раз до лагеря под Хомсом. Добравшись туда, Джинни столкнулась с отвратительными условиями – они оказались гораздо хуже, чем ее предупреждали. На койках лежали полумертвые, безучастные ко всему дети. Тут были изнасилованные мальчики, дети с отнятыми конечностями, красавица девушка, которой родной отец выколол глаза; родные бросили ее на дороге, вместо того, чтобы о ней позаботиться. Дети сплошь и рядом подвергались пыткам. Домогательства отца Тедди к Блу меркли в сравнении со всем этим ужасом. Джинни не отходила от раненых в критическом состоянии, долго недоедавших, переживших невероятный стресс. Каждый день привозили все новых детей. Красный Крест и медики-волонтеры проявляли героизм, Джинни и все остальные выбивались из сил, помогая им. Политическая неопределенность диктовала всем крайнюю осторожность, никто не покидал лагерь, ходить всюду приходилось парами, желательно – крупными группами. Джинни сосредоточилась не на риске, а на пострадавших детях. Все, в том числе она, рыдали от представавшей их взорам картины. В тех редких случаях, когда у нее бывал доступ в Интернет, она проверяла, нет ли писем от Эндрю О’Коннора и Блу. Сестра в этот раз с ней не переписывалась. Это, по крайней мере, означало, что отец еще жив. Никогда в жизни Джинни не бывала так истощена физически и эмоционально. Приободряло только то, что этот кошмар продлится всего восемь недель.

Судя по письмам Блу, у него все было хорошо. Он жаловался на приют, но уже не так горько, как раньше. Похоже, Блу примирился с этим местом; он писал, что сочиняет музыку, – от этих его сообщений Джинни расплывалась в блаженной улыбке. Она знала: раз он увлечен музыкой, значит, все в порядке. Школьный выпуск прошел хорошо, теперь Блу выполнял разовые поручения в приюте. Он писал, что в Нью-Йорке жара. Джинни с радостным удивлением прочла, что Блу навестил Эндрю О’Коннор; Блу не мог на него нахвалиться.

Письма самого Эндрю были особенно интересными, вселяли надежду. Он писал, что полицейские узнали о других случаях сексуальных домогательств отца Тедди в церкви Св. Франциска. Там об этом поведали пятеро мальчиков, еще двое – в церкви Св. Анны в Чикаго. Эндрю не сомневался, что это еще не конец. Вскрылся ящик Пандоры, который заблудший священник много лет держал закупоренным; полиция подозревала, что епархии было известно о некоторых случаях, потому священника и перевели в Чикаго, предоставив ему возможность начать с чистого листа. Джинни не терпелось вернуться домой, узнать обо всем, что там творилось, снова оказаться рядом с Блу. Впервые за три с половиной года она считала дни до конца своей командировки. Эндрю и полиция не делились своими находками с Блу, и так должно было продолжаться, пока не вернется Джинни. Эндрю считал, что будет правильнее дождаться ее, и она была полностью с ним согласна. Но пока что она находилась слишком далеко.

Эндрю описывал свою встречу с Блу; он считал, что мальчик скучает по Джинни, что без нее ему одиноко, вот и заглянул к нему на правах друга. Эндрю попросил у нее разрешения сводить парня на бейсбол. Ее тронула его просьба, и Джинни поспешила ответить словами благодарности и написала, что Блу, страстный болельщик «Янкиз», будет счастлив составить ему компанию. Оказалось, что Эндрю знаком с владельцем клуба и сможет познакомить Блу с некоторыми игроками. Следующее письмо Блу было полно восторга от игры и от игроков. Он обзавелся двумя мячами с их подписями и бесценной перчаткой; Хулио согласился запереть все это в сейфе, иначе драгоценностям приделали бы ноги. В благодарность Блу сочинил в честь Эндрю музыкальную пьесу. Блу писал, что Эндрю тоже играет на фортепьяно и что подарок ему понравился. Джинни была признательна Эндрю за то, что он в ее отсутствие тратит время на Блу. Это сокращало расстояние между ней и ими, да и Блу шло на пользу хорошее мужское влияние.

Джинни написала Эндрю полное благодарностей письмо, он в ответ попросил ее рассказать о работе в Сирии. Но как описать ежедневные трагедии, превратившиеся в рутину, всю эту чудовищную несправедливость, жертвами которой чаще всего становились женщины и дети? Он отвечал вдумчиво, сочувственно, сумел отвлечь и повеселить Джинни анекдотом и карикатурой из «Нью-Йорк Таймс». Теперь цивилизация казалась ей не такой далекой. Эндрю все больше открывался как славный человек, преданный своему делу и клиентам; все это Джинни замечала в нем с самого начала, а теперь убеждалась, что не ошиблась.

Условия в лагере были катастрофическими, все работали не покладая рук. Красный Крест и международные правозащитные группы присылали пополнения. Как после такого вернуться к обычной жизни? Нью-Йорк казался отсюда другой планетой, где нет сравнения с тем, что она делала и видела изо дня в день. Мучения искалеченных детей, лишенных надежды на лучшую жизнь, было трудно выдержать. Джинни по нескольку раз в день охватывало желание забрать их всех с собой.

Ее быт в лагере был хуже всего того, к чему она привыкла раньше. Сирийская командировка казалась более длительной и тяжелой, чем все прежние, восемь недель превратились в вечность, и Джинни с облегчением перевела дух, когда за два дня до завершения ее срока прибыла смена. Несколько человек серьезно заболели и отправлялись домой. Сама Джинни уже не одну неделю мучилась от дизентерии и потеряла десять фунтов веса. Таких трудностей на ее долю еще не выпадало. Многие менее опытные сотрудники пребывали в отчаянии, закаленные люди едва передвигали ноги. Когда Джинни уезжала, многое оставалось недоделанным, но она уже давно была готова к отъезду, давно мечтала снова увидеть Блу. Первый отрезок пути, от Хомса до Дамаска, она проспала непробудным сном.

Цивилизация, которую Джинни вновь увидела в Дамаске, показалась чем-то нереальным; она бродила по аэропорту, боясь, что это сон, не зная, что делать, у нее кружилась голова от вида толп и киосков, настолько все это отличалось от опыта двух последних месяцев. Во втором перелете, стартовавшем из иорданской столицы Аммана, Джинни уже была живее, даже немного поела и посмотрела фильм. Она опасалась за свой желудок: казалось, она испортила его навсегда. Ей хотелось одного: забыть то, что она видела в лагере.

Это была удручающая поездка. Прежде ей не доводилось ухаживать за таким количеством страждущих, сплошь детьми и юношами, которым она мало чем могла помочь. Она знала, что память обо всем этом никогда ее не покинет. Все оказалось вдесятеро, нет, в сто раз хуже, чем ей обещали. Но Джинни все равно не жалела, что прошла через это, плохо было одно – что она так мало смогла сделать. У нее было чувство, что она отсутствовала целый год, а не какие-то восемь недель. Август только начался, она мечтала уехать куда-нибудь с Блу на несколько дней, прежде чем у него начнется учеба, а ей придется опять собираться в дорогу.

Когда самолет приземлился в Нью-Йорке, Джинни была готова целовать землю. Идя по аэропорту, она выглядела как беженка из какого-то кошмарного места. Она считала минуты до того момента, когда вернется домой и заляжет в ванну; но Джинни обещала Блу забрать его по дороге из аэропорта. К этому времени ее путешествие по земле и по воздуху длилось больше двадцати часов. Она назвала таксисту адрес приюта и предупредила, что оттуда они поедут дальше.

Блу знал, во сколько ее ждать: покидая аэропорт, она отправила ему SMS. Он стоял наготове, уже с вещами. Увидев Блу, она, забыв о страшной усталости, улыбнулась – и обрадовалась, что никого не напугала своей гримасой. Блу был потрясен ее видом, но все равно счастлив. Джинни была бледна, как смерть, ужасно исхудала, под глазами были черные круги. Два месяца в лагере дались ей очень тяжело, она сама еще не осознала, чего ей все это стоило.

– Ничего себе! Ты ужасно выглядишь. Все это время не ела, что ли? – Блу был счастлив ее возвращению, но вид у нее и впрямь был такой, словно она проголодала все 8 недель.

– Так, кое-что жевала. – Она с трудом раздвинула уголки губ в улыбке и, откинув на спину волосы, что было силы сжала Блу в объятиях. Джинни была счастлива, что он жив и здоров, руки-ноги целы, что ему никогда не придется пережить того, что выпадало на долю несчастных в лагере беженцев в Сирии. Что бы с Блу ни произошло, от подобного он был огражден. Несчастной молодежи, которой она пыталась помочь, деваться было некуда, а у него была впереди вся жизнь, куча возможностей, особенно теперь, когда школа музыки и искусств станет пестовать его несомненный талант, когда он каждый день будет узнавать что-то новое и важное…

Они поблагодарили Хулио Фернандеса, встретившего и проводившего Джинни улыбкой, и Блу потащил свои вещи вниз. Среди них были бита с автографами, мячи и перчатка – трофеи с матча «Янкиз», на который его водил Эндрю. Блу уже похвастался ими Джинни и поделился своим намерением держать их на полке в своей комнате.

– Что-то мне подсказывает, чемпион, что мы больше не увидимся… – Говоря это, Хулио косился на Джинни. Она была гарантией Блу, защищавшей его от улицы; она не была его законной опекуншей, однако он обрел дом. Дом и Джинни. Они покидали приют как семья. – Не забывай нас, заглядывай, – сказал Хулио Блу. – Мне будет тебя недоставать. – Это было сказано искренне.

Блу обнял его, а потом сбежал по лестнице и нырнул в такси следом за Джинни. Она выполнила свое обещание и вернулась. Он запомнит это навсегда. Он знал, что ей можно доверять, главное, чтобы с ней ничего не случилось. Она старалась как можно чаще слать ему мейлы из Сирии, поддерживая его уверенность.

Джинни назвала таксисту свой адрес, и они покатили домой. Был душный августовский день, и она с облегчением избавилась от тряпок, облепивших ее за время пути. Они увлеченно болтали. Она мечтала о том, чтобы сбросить с себя все, напоминавшее о Сирии. Она чувствовала себя еще грязнее, чем выглядела, но это не мешало им улыбаться друг другу. Блу болтал без умолку, выпаливая сотни слов в минуту.

– Расскажи, что ты не дорассказал мне в своих письмах! – попросила Джинни.

– На мой день рождения Эндрю приглашает нас на матч «Янкиз»! – Он горел энтузиазмом. Ему исполнялось четырнадцать лет, и Джинни радовалась, что успела домой вовремя. – Давай пойдем!

У нее не было других планов, кроме как провести с ним следующие месяц-полтора. Элен прислала мейл о намерении отправить ее в Индию. Но сейчас Джинни могла думать только о Блу, о том, чтобы проводить время в его обществе и отправить после Дня труда в новую школу.

– Обязательно пойдем!

– Эндрю такой классный! Он знает всех главных игроков «Янкиз». Даже не верится, что раньше он был священником. – В его устах это было наивысшей похвалой.

Потом он повел рассказ о двух матчах, на которые его водил О’Коннор, – «Янкиз» и «Метз». К Блу в приют заглядывала детектив Джейн Сандерс. Блу, оказывается, играл для нее на пианино. О расследовании Блу не упомянул, и Джинни не стала спрашивать. Она решила позвонить Джейн Сандерс и узнать все новости.

Квартира обоим показалась раем. Джинни отправила Блу в магазин за едой, а сама бросилась в ванную. Как же ей хотелось принять настоящую ванну! Выпорхнув оттуда очищенной, возрожденной, в розовом махровом халате, Джинни съела вместе с Блу сэндвич, еще раз сказала, что любит Блу, и ушла спать. Она боялась, что уснет еще по пути в спальню. Блу сел играть в видеоигры и смотреть телевизор; он наслаждался тем, что вернулся к ней и к себе домой, что снова будет спать в своей комнате, в своей кровати.

Джинни проспала до следующего дня и проснулась полная энергии, готовая заниматься делами Блу. Она позвонила Джейн Сандерс, чтобы спросить, как продвигается дело, потом Эндрю О’Коннору, поблагодарить за доброе отношение к Блу и принять приглашение на матч «Янкиз».

– Судя по вашим мейлам, вы хлебнули там лиха, – уважительно сказал Эндрю.

– Хуже не придумаешь, – подтвердила Джинни. – Тем лучше оказаться дома! Блу выглядит отлично! Спасибо, что уделили ему время. – Здесь, дома, ее теперь ждала полная забот жизнь. Для Джинни и для Блу это было чрезвычайно важно.

– Он чудесный парень! – с удовольствием признал Эндрю. – И невероятно талантливый. Он дважды радовал меня своей фортепьянной игрой.

– Он тоже хорошо отзывается о вас, – с не меньшим удовольствием отвесила ему комплимент она.

– Я, по сравнению с ним, жалкий дилетант. Он сочинил в мою честь музыкальную пьесу!

– «Ла Гуардиа» – лучшее место для него, – радостно сказала Джинни.

– Лучшее, что у него есть, это вы, – серьезно возразил Эндрю. – Он считал дни до вашего возвращения.

– Я тем более. Это была трудная командировка, короче других, но гораздо тяжелее. – Даже по ее скупым репликам он представлял, что она провела восемь недель в настоящем аду.

– А теперь куда? Вам уже сообщили? – с тревогой спросил Эндрю.

– Точно еще неизвестно. Может быть, в Индию, в сентябре. Как мне не хочется так быстро покидать Блу!

Эндрю не стал распространяться о том, как Блу скучал по Джинни. Он непрерывно говорил о ней, жил в тревоге за нее. Джинни была центром его существования, единственным взрослым человеком, заслуживавшим его доверия; Блу полностью полагался на нее – только она ни разу его не подводила.

– Надеюсь, вам позволят между командировками проводить больше времени дома, – сказал Эндрю. Она тоже об этом думала, хотя не знала, как к такому отнесется Элен. Суть работы заключалась в том, чтобы отсутствовать как минимум девять месяцев в году, так было прописано в контракте с SOS. Джинни говорила, что ее ничего не держит, что она свободна как ветер…

– Посмотрим, – неуверенно ответила она. Эндрю пообещал перезвонить через несколько дней.

Подошло время обеда. Блу за два месяца, похоже, вытянулся на пару дюймов. Она понимала, что преувеличивает, но он точно стал выше. И здоровее. В «Хьюстон-стрит» хорошо кормили, порции там были щедрые – большинство постояльцев были подростками.

Она была счастлива находиться дома. В отъезде она беспокоилась за Блу, но напрасно: в этот раз он не сбежал из приюта, и она им гордилась. Поев, они убрали тарелки в посудомоечную машину и собрались в парк на концерт.

– Ты обещала убить меня за побег, поэтому я остался, – пошутил Блу. А потом продемонстрировал свой аттестат – он пришел по почте этим утром, пока Джинни спала. Она пообещала вставить аттестат в рамку и повесить на стену в комнате Блу, рядом с его сувенирами от команды «Янкиз».

Накануне вечером Джинни отправила Бекки SMS. Ответа не было, и после обеда она позвонила сестре. Они уже больше двух месяцев не разговаривали, вообще не поддерживали связь. Последний разговор, вернее, ссора, произвел на обеих плохое впечатление, и Джинни не торопилась возобновить общение. По мнению Бекки, Джинни перегнула палку, как делала в последнее время раз за разом, а Джинни считала сестру негибкой и отсталой, иначе та не стала бы из почтения к католической церкви защищать священника, склонного к сексуальным извращениям, и проявлять безразличие к его несовершеннолетним жертвам вроде Блу. Но Джинни нужно было узнать о состоянии отца, она с самого июня не имела вестей о нем. Она надеялась, что с ним все обстоит по-прежнему.

Тон Бекки, услышавшей ее голос, был удивленным.

– Ты вернулась?

– Да, причем живая. Как папа?

Блу, сидевший за своим компьютером, слушал их разговор со спокойным интересом. Он знал из сообщений Лиззи, что в самочувствии дедушки изменений нет.

– Потихоньку угасает. Ненадолго просыпается несколько раз в день – и снова спать, – ответила Бекки. – Перестал узнавать нас.

У Джинни болело сердце от сочувствия к ней. Она понимала, как тяжело наблюдать такое изо дня в день. Джинни уже меньше сердилась на сестру и была готова забыть ее отповедь насчет священника.

– А как ты сама? – спросила Джинни, смягчившись.

– Ничего. Ты-то как? Готова отказаться от охоты на ведьм? – Бекки надеялась, что после сирийского вояжа Джинни забросит свой возмутительный план судиться с епархией и привлечь к суду святого отца. Вспоминая все это, Бекки неизменно огорчалась. Сейчас огорчилась, услышав ее вопрос, Джинни. Бекки осталась собой, ее ограниченность и предрассудки никуда не делись. Это было больно сознавать.

– Это не охота на ведьм, – холодно возразила Джинни. – Это реальность. От этих священников, настоящих преступников, страдают живые дети. Представь, что это произошло бы с Чарли.

Бекки проигнорировала ее слова.

– Ради бога, Джинни, оставь! – раздраженно сказала она. Алан тоже не одобрял план Джинни. Они подробно обсудили его и были шокированы. Алан негодовал даже сильнее жены. Он считал саму эту затею грехом, грозящим позором им всем. Оставалось надеяться, что никто из их знакомых не узнает обо всех этих телодвижениях. Детям они объяснили, до чего это нехорошо. Лиззи сообщала о позиции своих родителей Блу, оговариваясь, что она их не одобряет и считает его смельчаком. Он был ей признателен и воздерживался от вопросов. Она была вежливой девочкой, он ей нравился, она не хотела его смущать, ценила их дружбу.

Разговор Джинни и Бекки получился напряженным, обе остались на своих позициях. Джинни постаралась побыстрее прекратить его. Ей требовалась информация об отце, Бекки ее предоставила, больше говорить было не о чем. Джинни попыталась выбросить из головы неприятные мысли. Уже через полчаса они с Блу отправились в Центральный парк, на концерт.

После двух месяцев в корчащейся Сирии слушать Моцарта в мирной обстановке, в окружении счастливых здоровых людей было немного странно. Возвращение все еще казалось Джинни чем-то нереальным, но это не мешало им с Блу наслаждаться концертом.

Когда они вернулись домой, позвонил Эндрю. Днем с ним связались из епархии. Момент был удачный, Джинни уже вернулась в Нью-Йорк.

– Они хотят с нами встретиться, – довольно сообщил Эндрю. – На следующей неделе нас примет в епархии монсеньор, отвечающий за подобные дела. Он упрямый старикан, тоже иезуит. Я два года работал с ним в Риме. Крепкий орешек, но умен. Уступит, никуда не денется. Им нечем крыть. Сегодня я говорил с Джейн. Появляется все больше жертв, некоторые – взрослые люди. Старшему из списка – тридцать семь лет. Ему было четырнадцать, когда его домогался отец Тедди, тогда свеженький выпускник вашингтонской семинарии. В общем, святому отцу не позавидуешь. Он уже много лет живет с этой проблемой, и о ней известно его начальству. Тем сильнее дело Блу!

– Как насчет друга Блу, Джимми Эволда? – спросила ободренная Джинни.

– С ним беседовали полицейские. Он все отрицает, говорит, что отец Тедди – лучший человек на свете. Я ему не верю, просто он слишком боится, чтобы сказать правду. Отец Тедди как следует его запугал.

Расследование еще не закончилось, свидетельства множились. Эндрю рассказал о пятнадцати новых потерпевших, дававших примерно такие же показания, как Блу, – о сексуальных домогательствах к ним харизматического священника. Монсеньор хотел встретиться с ней и с Эндрю, но не с Блу. Встреча обещала быть интересной, и Эндрю предрекал ее успешный исход. Джинни опасалась, что вся энергия епархии уйдет на выгораживание отца Тедди и Церкви, а не на готовность посочувствовать и помочь Блу. Эндрю предупреждал, что не исключены попытки разоблачить и опозорить самого Блу, особенно на первой встрече.

– Не пугайтесь, мы своего добьемся, – сказал Эндрю, – даже если сначала они будут упорствовать. Я их не боюсь. Не забывайте, я раньше был одним из них. Это большое преимущество, я знаком со многими игроками, особенно с влиятельными. В частности, я хорошо знаю этого монсеньора. Он суров, зато честен и справедлив.

Слушая Эндрю, Джинни сгорала от любопытства: ужасно хотелось узнать его собственную историю, понять, почему он расстался с Церковью; но она никогда не спросила бы его об этом, как и он не спрашивал, с какими чудовищными преступлениями Джинни сталкивалась в лагерях беженцев в разных уголках мира.

Они договорились встретиться в понедельник в кафе, за полчаса до аудиенции в епархии. После разговора Джинни поделилась новостями с Блу.

– Это хорошо или плохо? – тревожно спросил он.

– Это стандартная процедура, – спокойно ответила она. – Монсеньор хочет поговорить с нами о деле. Тебе идти не придется, пойдем мы с Эндрю.

Он облегченно перевел дух. Вечером они пошли в кино, на следующий день поехали на Кони-Айленд, где Блу покатался на горках аттракциона «Циклон», уступавших, по его мнению, «русским горкам» на калифорнийской «Волшебной горе». Он поспешил отправить об этом SMS Лиззи. Джинни и Блу не могли нарадоваться друг другу, каждой минуте, проведенной дома, вместе.

Когда они ехали обратно, у Джинни зазвонил сотовый. Это была Бекки. Голос сестры звучал безутешно, и Джинни сразу поняла причину ее звонка.

– Умер? – спросила она.

– Да, час назад. Я заглядывала к нему после обеда, он мирно спал. А когда пришла через полчаса, он уже скончался. Я так с ним и не простилась. – Бекки заплакала, Джинни тоже.

– Ты прощалась с ним каждый день больше двух лет – всем тем, что ты для него делала, своей заботой, тем, что взяла его к себе жить. Он был готов к уходу. Жизнь стала тяжела для него. Так ему лучше, – тихо проговорила Джинни.

– Знаю. Но это так грустно! Мне будет его недоставать. Мне нравилось помогать папе. Он всегда был так добр к нам! – Бекки опять всхлипнула. У них действительно был чудесный отец, это было истинное благословение; их мать тоже была доброй и любящей. Им повезло с родителями, не то что Блу, у того после смерти матери вообще никого не осталось. В таких случаях трудно было не думать о тех, кому повезло меньше.

– Теперь папа и мама вместе, – сквозь слезы пробормотала Джинни. – Он давно к ней стремился. – Они обе знали это. Брак их родителей был построен на любви, и эта любовь длилась всю их жизнь.

– Когда ты приедешь? – спросила Бекки.

– Пока не знаю, соображу, пока доеду до дому. Наверное, завтра. Ты уже решила, когда будут похороны? – Недавние трения между сестрами были отодвинуты общим горем. Это было куда важнее, это сплачивало. Обе опустили оружие, которым сражались. Установилось временное перемирие.

– Скорее всего, через два-три дня. Я еще не звонила в похоронное бюро. Его только что увезли. – Было тяжело смотреть, как его вывозят из дома на каталке, завернутого в одеяло, с закрытым лицом. Хорошо хоть детей не было дома. Бекки еще не сообщила им о смерти деда, сначала хотела поговорить с Джинни. Первым о смерти тестя узнал Алан, уже выехавший с работы домой. Развязка ожидалась уже несколько месяцев, но от этого горе не стало меньше. Джинни, оставшись сиротой, сразу почувствовала себя взрослее. Теперь у нее была только сестра со своей семьей – и Блу. Ни родителей, ни собственной семьи.

– Я сообщу тебе номер нашего рейса, как только забронирую места, – пообещала Джинни. – Отправлю SMS.

Дома Джинни сразу зашла в Интернет и забронировала места для себя и Блу на завтрашний первый рейс. После этого она позвонила Эндрю О’Коннору и предупредила, что не сможет быть на встрече в епархии: умер ее отец, она летит в Лос-Анджелес и не успеет обратно вовремя.

– Примите мои соболезнования. Конечно, я назначу другой день. Когда вы думаете вернуться? – Джинни слышала в его тоне искреннее огорчение и сочувствие.

– Меня не будет четыре-пять дней, максимум неделю. – После похорон им с Бекки придется заняться отцовскими вещами, хотя их после него осталось немного. После переезда отца к Бекки его дом был продан.

– Это случилось скоропостижно? – спросил Эндрю. Слушая его ласковый голос, Джинни поймала себя на том, что легко может представить его священником. Люди были ему небезразличны, он умел слушать и вникать в чужие проблемы.

– Нет, он долго болел, давно угасал. Я навестила его перед отъездом в Сирию – предчувствовала, что это последний раз. Ему так лучше, а нам… У него была болезнь Альцгеймера, что это за жизнь?

– Не переживайте из-за аудиенции. Время есть. Они просто хотят нас прощупать, проверить нашу серьезность.

– Серьезнее не бывает! – твердо ответила она, и он рассмеялся. Горе по отцу не мешало ее сосредоточенности на деле Блу.

– Я тоже так считаю, – заверил ее Эндрю. – Это худшее злоупотребление доверием, какое только можно вообразить. Надеюсь, Блу полностью это изживет, но ведь так бывает не со всеми. Это могло бы изуродовать всю его жизнь. Значит, ему положено весомое возмещение. – Эндрю собрался вцепиться в церковников мертвой хваткой.

– Я уверена, что он оправится, – задумчиво согласилась Джинни. Она была полна решимости сделать Блу счастливым, обеспечить в его жизни череду хороших событий. – Очень этого хочу! Не хватало, чтобы какой-то подонок украл у ребенка жизнь, будущее! У Блу есть полное право оставить это позади. Я все сделаю, чтобы помочь ему в этом. – Эндрю поразила суровость ее тона. Иногда Джинни становилась железной.

– У всех нас свои демоны, – тихо молвил Эндрю. – Некоторые совсем страшные… – Услышав это, она заподозрила, что и у него в шкафу спрятан скелет. Ведь почему-то Эндрю сложил духовный сан.

– Он слишком молод, чтобы это запятнало всю его дальнейшую жизнь. Справедливость требует это исключить. – Она была полна решимости все сделать для того, чтобы полностью излечить Блу от случившегося.

– Именно поэтому эти дела так важны. Справедливость – вот что стоит во главе угла, – поддержал Джинни Эндрю. – Возможно, ваши старания ради Блу покажут ему, как он важен для вас. Очень трогательно, что вы так верите в него. Это самый драгоценный дар! – Блу не поверила родная тетя, но он знал, что Джинни ему верит. Они пробились к сердцу этого законника, бывшего иезуита, произвели на него впечатление.

– Хочу, чтобы он вышел из всего этого невредимым.

По мнению Эндрю, в этом ее желании было много любви, но маловато реализма. Он навидался взрослых клиентов, так и не сумевших зажить нормальной жизнью после пережитых некогда домогательств. Любви бывало недостаточно для их исцеления, деньги, которыми от них откупались, служили утешением, но не возвращали утраченной невинности, доверия, душевного равновесия. Многие его взрослые клиенты, пережившие в детстве насилие, были неспособны на нормальные отношения. Он мог только надеться, что Блу не попадет в их число, во многом благодаря преданности Джинни.

– Мы будем очень стараться, – пообещал Эндрю, впечатленный ее силой и самоотверженностью. – Я сообщу вам о новой дате аудиенции, пришлю вам мейл в Лос-Анджелес.

– Огромное спасибо!

Повесив трубку, Джинни задумалась об адвокате. При всем его тепле в нем чувствовались некоторая отстраненность, осторожность, желание не разбередить какие-то свои потайные раны. Странное сочетание! Может, дело в том, что он бывший священник? Джинни по-прежнему интриговал его разрыв с Церковью, иногда ее посещала фантазия, что к этому Эндрю подтолкнул роман с монашкой… Люди, покидающие лоно Церкви, всегда казались Джинни загадочными.

Она сообщила сестре время своего прилета на следующий день и стала помогать Блу укладывать вещи.

– Костюм для тебя придется покупать уже в Лос-Анджелесе, сейчас нет времени. – Ему нечего было надеть на похороны ее отца. Покупка костюма позволит им отвлечься, иначе пришлось бы безвылазно сидеть на панихиде.

Они молча поужинали, и Блу рано лег спать. Джинни осталась сидеть, вспоминая отца. Ее ждало тяжелое возвращение домой, утешало одно: ей не пришлось срочно возвращаться с другого конца света. Отца больше нет – какое незнакомое, острое чувство! Она была бесконечно признательна Блу, заполнявшему в ее жизни все пустоты. Теперь этих пустот стало еще больше.

Глава 15

В этот раз перелет в Лос-Анджелес показался бесконечным. Путь на запад всегда отнимал больше времени, к тому же в унынии все медленней движется. Даже Блу вел себя в самолете безучастно. У него тоже хватало потерь, достаточно было вспомнить обоих его родителей. Он, как и Джинни, не любил похороны.

– Ты в порядке? – тихо спросила она его перед приземлением и улыбнулась, смахнув слезу.

– Странно, что его там не будет, – ответил Блу и взял ее за руку.

Джинни опять, как в прошлый раз, арендовала машину. Когда они подъехали к дому Бекки, вся семья угрюмо завтракала на кухне. При их появлении Лиззи вскочила, повисла у Блу на шее, стала его обнимать; он был рад встрече не меньше ее. Эта парочка оживила ситуацию, все разом заговорили, Джинни и Блу подсели к столу.

После завтрака сестры поехали в похоронное бюро и выбрали все необходимое: гроб, поминальные карточки, кожаную гостевую книгу для панихиды. Затем они побывали в церкви, поговорили со священником и договорились обо всем остальном: музыке, молитвах, списке и порядке выступающих. Отец много лет не виделся со своими друзьями. Многие из них были не просто живы, а процветали: он был еще не очень стар. Но его рассудок давно стал ослабевать, и, по мере обострения болезни Альцгеймера, отец все решительнее отказывался с кем-либо встречаться.

После церкви Бекки была молчалива и только поглядывала на везшую ее домой Джинни.

– Удивительно, что ты спокойно беседовала со священником, учитывая то, чем ты сейчас занимаешься в Нью-Йорке, – не выдержала Бекки.

– Насколько мне известно, отец Донован не насилует маленьких мальчиков, – отрезала Джинни, крепко держа руль.

– Почему ты так уверена, что это делал тот нью-йоркский священник? Между прочим, многие мальчишки, обвинявшие своих приходских священников, оказались лгунами. Ты так уверена, что Блу говорит правду? – Бекки не скрывала скепсис.

– Уверена. В ходе расследования появилось еще полтора десятка пострадавших. Это не мелочь, Бекки. Это губит людям жизнь. – Джинни пыталась подействовать на нее логикой, но сестра занимала непримиримую позицию, твердо верила в свою правоту.

– А священник? Как насчет его жизни? Вдруг его посадят в тюрьму за преступление, которого он не совершал? Так происходит сплошь и рядом. – Даже не зная Теда Грэма, Бекки была убеждена в его невиновности просто из уважения к его сану.

– А что, если все эти дети говорят правду? Тебя не пугает, что человек, упорно развращающий маленьких мальчиков, продолжает служить в церкви?

Бекки промолчала, размышляя обо всем этом; для нее это был очередной крестовый поход Джинни. Та никак не могла успокоиться: то права человека, то бездомный мальчишка, а теперь вендетта Церкви. В жизни Джинни ничего не осталось, кроме защиты правого дела. После гибели Марка и Криса она заполнила свою жизнь чужими битвами и жертвами, нуждавшимися в спасении. Сестра стала совсем другим человеком, теперь Бекки было трудно с ней общаться. Сестра – борец за свободу, солдат на чужих войнах из-за отсутствия собственной жизни…

– Я просто думаю, что ты очень сильно ошибаешься. Не смей замахиваться на Церковь! – зло добавила Бекки. – Это подрыв всего, чему нас учили.

– Приходится на это идти, когда кто-то совершает дурные поступки, – тихо произнесла Джинни. Она ни капельки не сомневалась в честности Блу и в успешном исходе их дела.

Остаток пути они проделали молча, между ними разверзлась пропасть в добрую милю шириной. Потом Джинни повезла Блу в город, покупать костюм. Она выбрала простую темно-синюю «двойку», которая могла пригодиться ему потом, например, на школьном концерте. Он был чрезвычайно горд обновками, включавшими также белую рубашку и темный галстук. Вечером, на панихиде, он выглядел во всем этом совсем взрослым.

Они с Лиззи шушукались на задней скамье. Марджи и Чарли стояли вместе с родителями. Две сестры приветствовали гостей. Джинни почувствовала, каким долгим было ее отсутствие. Она мало кого узнавала, потому что большинство соболезнующих были друзьями Бекки и Алана. Все происходящее слишком напоминало ей похороны Марка. Сразу после панихиды Джинни поспешила домой и налила себе бокал вина. На ее почту пришло письмо от Эндрю О’Коннора. Отпив вина, она открыла письмо и прочла его. Эндрю перенес встречу в епархии на неделю. Джинни обрадовалась новостям из внешнего мира. Атмосфера похорон ее угнетала.

Дети ушли в игровую комнату. Через несколько минут до слуха взрослых донеслись звуки фортепьяно: Блу показывал класс. Они тоже спустились вниз, и он устроил импровизированный концерт, все смогли попеть. Траур сменился танцами, совсем по Библии, под конец пианист исполнил сильным чистым голосом религиозную песню, всех растрогав и заставив Джинни расплакаться.

– Эту песню пела моя мама, – тихо объяснил ей Блу. У него обнаружился мощный голос. Музыкальный вечер перерос в общую беседу. Игра Блу подняла всем настроение.

На следующий день были похороны. Блу спустился вниз в костюме. Вскоре спустилась и Лиззи в коротком черном платье, выбранном для нее матерью. Оба выглядели совсем взрослыми. Через час вся семья отъехала от дома в двух черных лимузинах, арендованных днем раньше в похоронном бюро.

В церкви собралось больше народу, чем ожидала Джинни; проводить ее отца в последний путь захотели многие. Блу стоял рядом, гордый собой; семья заняла целую церковную скамью. После службы они благодарили пришедших перед церковью, потом поехали на кладбище следом за гробом отца. Джинни увидела могилы Марка и Криса, и чувство утраты стало таким невыносимым, что она чуть не задохнулась. Увидев горестное выражение на ее лице, Блу шепотом спросил у Лиззи, указывая кивком на две могилы:

– Это они?

Кивок девочки подтвердил его догадку. Рядом было оставлено место для Джинни: она приобрела все три участка в один день. Надгробный камень на могиле Криса был поменьше. После короткой погребальной службы все разбрелись; а Джинни подошла к могилам мужа и сына и, обливаясь слезами, дотронулась до надгробья Криса. Оглянувшись, она увидела подошедшего к ней Блу. Он держал в руке две белые розы на длинных стеблях. Цветы легли на две могилы, Джинни обняла его, и они застыли, обнявшись. Когда у Джинни иссякли слезы, он ласково увел ее. Он сел в лимузин вместе с ней и весь обратный путь не выпускал ее руку.

Их уже ждали. Буфетный стол ломился от еды. Днем гости разошлись, семья осталась одна. Чарли переоделся в джинсы. Пришла его подружка. В конце концов молодежь решила искупаться в бассейне. Джинни с улыбкой полюбовалась ими из кухонного окна, а потом взглянула на сестру. Служба была традиционная, красивая, обе сочли, что с отцом следует проститься именно так, и не спорили из-за частностей.

– Папа порадовался бы, если бы увидел, как они резвятся, – сказала Джинни. Отец всегда был жизнерадостным человеком и обожал компанию внуков. Джинни хотелось думать, что, невзирая на особые обстоятельства, он был бы счастлив познакомиться с Блу.

– Что ты будешь делать с ним теперь? – спросила Бекки у Джинни, смотревшей на Блу в бассейне.

– В каком смысле?

– Так не может продолжаться. Он уже почти взрослый, тебя вечно нет. Ты же его не усыновишь?

– Еще не знаю, не думала об этом. Послушать тебя, он – аквариумная рыбка, которую можно с легким сердцем выкинуть. – Блу некуда было податься, а главное, они любили друг друга. Он занял в ее жизни важное место. Бекки, похоже, этого не понимала. – Усыновление – бессмыслица. Через четыре года ему исполнится восемнадцать лет. – С другой стороны, тете Шарлин он был ни к чему, а в приюте ему теперь уже не место. – Скорее всего, он будет жить у меня, пока не вырастет и не сможет начать жить самостоятельно. В следующем месяце он начнет учиться в средней школе.

– Он тебе не родной, Джинни. Он и нам не родня. В твоей жизни больше нет места детям, так уж ты живешь, мотаешься по свету…

– Кому о нем заботиться, как не мне? – Джинни смотрела на сестру, в жизни которой не было места ни для чего необычного, нового. А в теперешней жизни Джинни новым и необычным было все. У них больше не было ничего общего; раньше был отец, теперь не стало и его. Бекки вольно или невольно ранила ее чувства.

– Он не твоя проблема. Ты не «сторож брату своему», тем более чьему-то сыну, – гнула свое Бекки.

– В таком случае ни у кого из приемных детей не было бы дома, – тихо возразила Джинни. – Не знаю, почему мы с Блу нашли друг друга, но это произошло. И хватит об этом.

Выйдя к бассейну, сестры стали смотреть, как дети играют с Аланом в «Марко Поло»; все брызгались и наслаждались вовсю. Горький день закономерно завершался радостью, и это умиротворяло. Похороны Марка и Криса были душераздирающими: то было убийственное завершение противоестественного события. А тут естественное явление: родители потихоньку уходят, их замещают следующие поколения.

Дети не вылезали из бассейна до наступления темноты, а потом подкрепились остатками от угощения и рано ушли спать. Оставшись одна в своей комнате, Джинни обдумывала услышанное от сестры. Она была поражена, насколько плохо Бекки понимала, что другие люди имеют право жить по-своему, не так, как она. Ее жизнь была ограничена Пасаденой, в ней было место только для «нормальных» людей, чья жизнь зеркально повторяла ее с Аланом жизнь. Такие, как Блу, вместе со всеми, выпадающими из стандарта, там просто не помещались. Потом Джинни вспомнила вопрос Бекки, не собирается ли она усыновлять Блу. Джинни и вправду об этом не думала, а вот теперь задумалась. Он нуждался в семье, в доме. Здесь была пища для размышлений.

Они с Блу провели в Пасадене еще один день, а потом вернулись в Нью-Йорк, к собственной жизни. Их ждало сражение с епархией. В день возвращения Джинни позвонила Эндрю О’Коннору. До встречи с монсеньором оставалось два дня.

– Просто сообщаю, что вернулась, – устало произнесла Джинни в трубку.

– Как все прошло? – озабоченно спросил Эндрю.

– Так, как ожидалось. Грустно – что в порядке вещей. С сестрой вышли нелады. Она возмущена, что мы нападаем на Церковь, считает это кощунством: мол, священники выше всяких подозрений. Они с мужем люди традиционных взглядов. Я стараюсь избегать этой темы, но ей непременно нужно обсуждать это со мной, тыкать мне в нос свою правоту и наставлять на праведный путь. Не понимает, хоть ты плачь!

– Это многим свойственно. Люди не желают верить в реальность, видеть причиняемый вред. Чтобы идти против течения, нужны силы и смелость, именно это – праведный путь. Когда я начал заниматься такими делами, мне угрожали смертью. Забавно, когда люди грозят отнять у тебя жизнь во имя веры, не принимая того, что ты делаешь. Удивительное противоречие! – Раньше Джинни не догадывалась, что судиться с Церковью – значит рисковать жизнью.

– Выходит, вы тоже храбрец! – восхищенно промолвила Джинни.

– Нет, просто уверен, что поступаю правильно. Это вечно создает трудности, но я добровольно избрал такую жизнь. – Это было произнесено с предельной решительностью.

– Когда были живы муж и сын, моя жизнь была совсем другой. Я занималась ими. А теперь я воюю с несправедливостью в мире, пытаюсь изменить судьбу людей, неспособных помочь самим себе. Похоже, когда возвышаешь голос и берешь на себя риск, многие видят в этом угрозу. Им не нравятся непопулярные точки зрения, не устраивает, когда ставят под вопрос их убеждения, достижения.

– Так и есть, – подхватил он. – Когда я принял сан, моя семья решила, что я погорячился. Они были категорически против, считали это по меньшей мере странным. И еще сильнее ужаснулись, когда я сложил сан. Я не перестаю их шокировать, совершая поступки, которые они не одобряют. – Все это было сказано задорно, и Джинни, слушая его, не удержалась от смеха.

– Вот и моя сестра так же!

– Полезно держать их всех в тонусе, – добавил Эндрю, и оба прыснули. – На самом деле я стал священником по неверным причинам, – серьезно продолжил он. – Мне потребовалось долгое время, чтобы это понять. Я считал это своим призванием, но это было заблуждение. – Так откровенно он еще не разговаривал ни с одним клиентом, но она была сострадательной, душевной и непредвзятой собеседницей, поэтому ему нравилось быть с ней откровенным. То, что она делала для Блу, вызывало у Эндрю восхищение.

– Представляю, что вы пережили, осознав свою ошибку! – посочувствовала она ему. – Расстаться с Церковью значило кардинально поменять жизненный курс. Решение наверняка далось вам нелегко.

– Это еще мягко сказано! Но в Риме я понял, что в верхних слоях церковной стратосферы правит политика. Там сплошь интриги и силовые игры. Я всегда разделял Церковь и политику, хотя в Риме было, конечно, интересно, вокруг столько кардиналов, работать в Ватикане – это волшебно, голова идет кругом! Но я принимал обет не для этого. Теперь я приношу гораздо больше пользы, чем в бытность духовным лицом. Тогда я был юристом в пасторском воротничке. После Рима мне уже не хотелось служить в приходе. Поняв это, я понял и то, что мне пора на выход. Я никому не помогал. На самом деле мне хотелось быть адвокатом, а не священником. – Он, похоже, был полностью удовлетворен своим выбором, нисколько не сомневался в его правильности.

– Как вы меня расстроили! – со смехом сказала она. Эндрю нравился звук ее голоса. Эндрю видел по ее отношению к людям, что она отзывчива к чужим страданиям, потому что знакома со страданием сама.

– В каком смысле? – спросил он.

– Я-то надеялась, что вы влюбились в монашку, сбежали с ней и зажили счастливо… Обожаю такие сюжеты! В душе я прожженный романтик. Невозможная любовь, сокрушающая все преграды, – вот мой идеал!

– Я тоже любитель сюжетов такого рода. Хотя это редкость. Если честно, нынешние монашки редко бывают похожи на Одри Хепберн в «Истории монахини». Они полноваты, носят смешные прически – можно подумать, что они забывают причесываться, одеваются в фуфайки и джинсы, в рясах появляются только в Риме, а уж с чепцами у них и вовсе беда! – Она понимала, что у него богатый опыт, и весело смеялась, хотя сестра осудила бы ее за непочтительность. Эндрю шутил по-доброму и не грешил против истины. – Нет, моей единственной любовью в Ватикане было каноническое право. Вот что меня завораживало, а не монахини – от их вида у меня ни разу не затрепетало сердце. – От чьего-то трепетало же? Такой интересный, умный мужчина!

Он сам ответил на не заданный вопрос, словно прочитал ее мысли.

– Я никак не вернусь полностью к мирской жизни. Возможно, я поздновато расстался с саном, слишком долго тянул… Меня окончательно освободили от всех обетов пять лет назад, уже в сорок три года. Похоже на почетную отставку! – Джинни удивилась: на вид Эндрю был моложе. Она давала ему лет 39–40, а никак не 48. – Чаще я ощущаю себя священником, терзаюсь типичным для католика чувством вины. Наверное, иезуит – это пожизненно. Сан не выпускает меня из плена. Я принял его слишком молодым. В наши дни это происходит с людьми позже, так лучше. Человек, принимая решение, должен отдавать себе отчет, что делает. А у меня были возвышенные идеалы, в которых оказалось мало смысла. Потребовалось много времени, чтобы разобраться в себе. Я провел в Ордене двадцать пять лет. На то, чтобы окончательно из него выйти, может уйти вдвое больше времени, и то результат неясен. Пока что с меня довольно роли смутьяна, гоняющегося за отступниками, вроде отца Тедди Грэма. – Об этом развратнике Эндрю говорил с неприкрытым презрением. – Это то, чем я стремился заниматься в самом начале. Я был тогда крестоносцем, хотел быть хорошим священником, укором всем плохим. Сейчас я довольствуюсь тем, что сажаю плохих за решетку и вытрясаю компенсации для их жертв. Не слишком благородное занятие, потому что связано с деньгами, но ничего, деньги-то идут не мне! – В душе он был борцом за чистоту нравов. Наверное, он из состоятельной семьи, раз может бесплатно вести дело Блу и другие подобные дела. Эндрю отличал какой-то аристократизм, но скромный, ненавязчивый.

– Вообще-то мы с вами оба крестоносцы, борцы за человеческие права, – задумчиво проговорила Джинни. – Сестра недавно обвинила меня именно в этом: мол, я нахожусь в нескончаемом крестовом походе, у меня комплекс Жанны д’Арк. С ее точки зрения, это смешно. А я вижу в этом смысл. У меня нет ни мужа, ни детей, я могу потратить время на искоренение мировых язв.

– Все мы рано или поздно выходим на предназначенный для нас путь, просто у некоторых это получается раньше, чем у других. Я бы сказал, что вы извлекли из безнадежной ситуации максимальную пользу. Это настоящее искусство! – Эндрю уважал ее за это, ни на минуту не забывая о счастливчике Блу. Она могла бы всю оставшуюся жизнь оплакивать свои утраты, но вместо этого стала служить другим людям.

– Сестра спрашивала, собираюсь ли я усыновить Блу. До ее вопроса я серьезно об этом не думала. Как-нибудь надо будет это обсудить.

– Для него это было бы чудесно. Но вам самой сначала надо как следует подумать, чтобы потом не пожалеть.

– Я подумаю. Это хороший совет.

– Что ж, увидимся в понедельник в епархии. Встретимся в кафе за углом. Я познакомлю вас с кое-какими подробностями, обрисую персонажи. Это никогда не вредно.

– Даже очень полезно! Я чрезвычайно вам признательна! – от всего сердца поблагодарила Джинни.

– Еще раз примите мои соболезнования, – сказал на прощанье Эндрю.

Она заглянула к Блу, и он преподнес ей неприятный сюрприз: сказал, что ему нехорошо.

– В каком смысле? – Она потрогала его лоб: нет ли жара? Но лоб был холодный. – Наверное, ты просто утомился от поездки. – Прошедшие дни были суматошными: прощание, похороны, перелеты в Калифорнию и обратно. Но она обратила внимание на его бледность. Перед сном Блу вырвало. Джинни предположила, что это желудочный грипп. Она немного посидела с Блу, дождалась, пока он уснет, и пошла спать сама.

Не прошло и нескольких минут, как ее кто-то затормошил. Она проснулась, открыла глаза, еще не понимая, где ее застало внезапное пробуждение. Блу стоял над ней и плакал – такого с ним еще не бывало.

– Что случилось? – спросила она, соскакивая с кровати.

– Живот болит. Очень сильно.

Джинни велела ему лечь на ее кровать. Лучше вызвать врача. Блу опять вырвало, он скорчился от боли и показал, где болит – в нижнем правом углу живота. Джинни была обучена оказывать первую помощь и распознавать распространенные симптомы. Поспешно одевшись, Джинни спокойно сказала Блу, что они поедут в больницу. Он сказал, что ему плохо и он не сможет одеться, поэтому Джинни помогла ему натянуть поверх пижамы халат и надеть высокие кеды. Уже через пять минут они ловили на улице такси. Она попросила водителя отвезти их в отделение экстренной помощи больницы «Маунт Синай» – ближайшей к ее дому.

Еще через пять минут они уже были в кабинете неотложной помощи. Блу описал медсестре, что он чувствует, Джинни тем временем заполнила в регистратуре все бланки. Расписываясь, она вспомнила, что у нее нет на него страховки. Она бросилась в кабинет медсестры, где он сидел в кресле-каталке, весь зеленый, с миской под подбородком на случай нового приступа рвоты.

– Блу, у тебя есть страховка? – тихо спросила Джинни. Блу помотал головой. Она вернулась в регистратуру и сказала, что страховка отсутствует. Сообщение было принято без всякой радости.

– Можете выставить счет мне, – быстро сказала Джинни и вписала в форму свой адрес.

Следующим камнем преткновения стал пункт о ближайших родственниках. Джинни хотела написать свое имя, но передумала и вставила имя и фамилию его тети, что было правдой. Себя Джинни обозначила как человека, доставившего больного в медицинское учреждение.

– Так нельзя, – сказала дежурная в регистратуре, проглядев бумаги. – Мы не сможем выставить вам счет. Было бы лучше, если бы у него была страховка. – Она сделала пометку «без страховки». – Вы его мать?

– Нет, – честно ответила Джинни, волнуясь все сильнее.

– Тогда вам нельзя подписывать согласие на госпитализацию. Он несовершеннолетний. Нужна подпись ближайшего родственника, родителя или опекуна.

– Сейчас четыре тридцать утра, нельзя тратить время на поиски! – испуганно крикнула Джинни.

– Мы можем оказать ему экстренную помощь, но придется уведомить кого-то из его близких, – сурово сказала дежурная. Джинни молилась, чтобы у Шарлин была ночная смена, это бы все упростило.

Джинни зашла в палату, где Блу уже осматривал врач. Джинни потрепала Блу по руке. Вид у него был ужасный. Врач вышел вместе с ней из смотровой палаты в коридор.

– Воспаление аппендикса, – сказал доктор. – Немедленное удаление. Ждать опасно.

Джинни кивнула – именно это она и подозревала.

– Конечно. Но есть одна проблема. Я не опекунша, его родителей нет в живых, опекунша – его тетя, но они не видятся, он живет у меня. Могу я подписать бумаги?

Врач покачал головой.

– Нет. Это не нужно. Пока будет идти операция, постарайтесь ее найти. Мы заберем его в операционную, но надо оповестить его опекуншу.

Джинни согласилась, решив позвонить Шарлин после того, как Блу увезут. Джинни вернулась к нему в палату. Его опять рвало, медсестра подставляла ему миску. Выглядел он плохо, глаза на мертвенно-бледном лице стали еще больше. Надо было торопиться с операцией, ему уже поставили капельницу. Пришедший через минуту медбрат объяснил Блу дальнейшие действия. Блу заплакал, Джинни поцеловала его в лоб. Его койку выкатили в коридор, вкатили в лифт. Джинни осталась в коридоре одна, вся в слезах.

Она позвонила на сотовый номер Шарлин, надеясь, что та работает, но ей ответил сонный голос. Плач Джинни сразу пробудил Шарлин. Джинни стала объяснять, что произошло. Ей мешал мужской голос рядом с Шарлин, злившийся на побудку в пять утра. Это был, не иначе, Гарольд, дружок Шарлин.

– Все будет хорошо, – сказала Шарлин. Она волновалась гораздо меньше, чем Джинни. – Я подпишу согласие на госпитализацию завтра, когда приду на работу. – Джинни огорчило ее безразличие.

После разговора Джинни села в комнате ожидания, чтобы дождаться конца операции. Из операционной пациента должны были перевезти в послеоперационную палату, поэтому у Джинни было время еще раз обдумать положение. Формально они с Блу были друг другу чужими, и случившееся с ним подталкивало ее к принятию его под свою опеку. Джинни, в отличие от Шарлин, была готова нести за него ответственность.

В восемь утра Блу вывезли из послеоперационной и уложили в палате на свободную койку. Он еще находился под воздействием наркоза и проспал до полудня, дав Джинни возможность отлучиться домой, чтобы принять душ и переодеться. Вернувшись, она подсела к его кровати и уснула – пример оказался заразительным. В пять вечера она отправилась в кафетерий, на встречу с Шарлин. Джинни взяла с собой бумаги, которые Шарлин подписала, почти не глядя. Но то, что та сказала, заставило Джинни широко разинуть рот.

– Не хочу больше быть его опекуншей. Мы с ним не видимся. Он мне не сын. Он живет с вами.

Это звучало разумно, к тому же помогло самой Джинни понять, что она, наоборот, хочет стать опекуншей Блу. Правда, он тоже имел право голоса, надо было спросить его мнение.

Она переночевала вместе с Блу в больнице. Через два дня после операции Джинни забрала его домой, готовая всячески баловать. Сидя вместе с ним перед телевизором, она спросила, не возражает ли Блу перейти под ее опекунство. Он расплылся в улыбке.

– Ты сделаешь это для меня? – со слезами благодарности спросил он.

– Если захочешь. Я посоветуюсь с Эндрю.

Эндрю заверил Джинни, что это нехитрая процедура, особенно в возрасте Блу. В свои 14 лет он имел право согласиться или отказаться; раз он и Джинни были за, а Шарлин просила избавить ее от опекунства, то слушания превращались в формальность. Джинни была полностью дееспособной, и Эндрю сказал, что у суда не может возникнуть возражений. Отправляясь в поездки, она всякий раз заботилась о Блу, чем доказывала свою надежность.

– Если хотите, я могу взять это на себя, – предложил Эндрю, и Джинни попросила его запустить процедуру. Он пообещал запросить скорого слушания, учитывая положение Блу; расследование, в котором он выступал потерпевшим, должно было, по мнению Эндрю, помочь быстрой смене опекунов.

Сам этот разговор резко поднял Джинни и Блу настроение. Она знала, что приняла правильное решение, он сиял от того, что она подтверждала, что он ей теперь не чужой, что она хочет нести за него ответственность. Все остальное не имело для них значения. Как только он достаточно окреп после операции, они отпраздновали свое решение. Они заранее обсудили, как отметят два радостных события – это и его выздоровление. Джинни приготовила его любимые блюда, и они посмотрели его любимые фильмы. То, что она становилась его опекуншей, еще больше сплачивало их. Приступ аппендицита стал для них обоих благословением. Теперь они не могли дождаться судебного слушания.

Глава 16

Выздоравливающего Блу навестил Эндрю. Он принес спортивные журналы и видеоигру. Блу становилось все лучше, и он был рад гостю, игра его тоже порадовала. Эндрю сообщил, что запустил процедуру смены опекунов и попросил назначить слушания. Встречу в епархии он перенес с понедельника на пятницу, потому что Джинни еще нужно было побыть с Блу.

– Хороший человек, – сказал Блу после ухода Эндрю.

– Хороший, – согласилась Джинни, занятая мыслями о предстоявшей через два дня встрече с церковниками.

– Тебе нужно быть с таким, как он, – неожиданно сказал Блу. Эта реплика застала Джинни врасплох.

– Зачем мне это? Я ни с кем не хочу быть. – Она все еще чувствовала себя женой Марка и не сомневалась, что так будет всегда. Она так и ходила с обручальным кольцом на пальце. – И потом, у меня есть ты.

– Этого мало, – последовало благоразумное суждение.

– Вполне достаточно, – заверила с улыбкой Джинни. Теперь, когда она становилась законной опекуншей, этого было даже более чем достаточно.

В утро аудиенции в епархии она оставила Блу в постели с ноутбуком и с набором видеоигр и поехала на такси в кафе, где ее ждал Эндрю. Джинни опоздала на десять минут и попросила прощения.

– Перед уходом мне пришлось заняться Блу, извините, – сказала она и заказала кофе.

На Эндрю были брюки цвета хаки, синий льняной блейзер и голубая рубашка с расстегнутым воротником. Эндрю предостерег, что монсеньор и его сотрудники будут, скорее всего, суровы, чтобы припугнуть их, и могут обвинить Блу во лжи. Что бы ни думал сам монсеньор, начнет он с попытки защитить отца Тедди и опровергнуть слова Блу. Эндрю хорошо разбирался в правилах игры.

– Монсеньор Каваретти всегда придерживался мнения, что лучшая защита – это нападение. Не позволяйте ему подмять вас. Он не дурак и знает, что правда на нашей стороне, поэтому обязательно попробует вас застращать. Ему не нужна отрицательная реклама. Если епархия знает, что у Теда Грэма рыльце в пушку, то, выгораживая, будет стараться перевести его куда-то еще. Они в проигрышном положении. – По мнению Эндрю, прямой и откровенный Блу был прирожденным свидетелем обвинения. – У меня все предусмотрено, – закончил Эндрю, расплачиваясь за кофе.

Они обогнули угол дома и отправились на встречу.

В епархии все выглядело очень внушительно. Эндрю и Джинни пригласили в приемную с высокими потолками, красивой антикварной мебелью, резными деревянными панелями на стенах, одна из которых была украшена большим распятием. Благодаря кондиционерам здесь совершенно не ощущалась летняя нью-йоркская жара. Джинни почтительно вобрала голову в плечи.

– Выше голову! – шепнул ей Эндрю, и Джинни кивнула, борясь с приступом робости.

Молодой священник повел их наверх, в кабинет монсеньора Каваретти; в этом красиво оформленном помещении их ждали сразу трое церковников. Над письменным столом висел портрет Папы, на стенах – фотографии епископов и кардиналов. Как только посетители вошли, навстречу Эндрю с улыбкой шагнул маленький кругленький человек в сутане. Монсеньор Каваретти прослужил священником почти полвека, но, судя по живости взгляда, был еще вполне молод душой.

– Рад тебя видеть, Эндрю! – Он с неподдельной радостью на лице похлопал Эндрю по плечу. – Когда ты к нам вернешься? В этом вопросе нам необходимо сотрудничать. – Последнее было сказано уже серьезно. В Риме, в последние два года работы Эндрю в Ватикане, у них было много совместных проектов, и пожилой церковник высоко ценил способности Эндрю. Он всегда называл его одним из лучших юристов Ватикана, которому светит кардинальская шапка. Он испытал сильное разочарование, узнав о просьбе Эндрю освободить его от обетов, хотя не удивился. Эндрю всегда проявлял независимость и вольнодумство, нередко выбирал законность в ущерб интересам Церкви, обладал пытливым, даже циничным умом. Он никогда не довольствовался ни видимостью, ни тем, что ему пытались внушить. Ему нужно было самому поверить в правоту дела, в соответствие его собственным принципам, в противном случае у него опускались руки. Это превращало его в опасного оппонента; то же самое грозило произойти и сейчас. Монсеньор оценивал Эндрю по достоинству, как и тот его.

В Риме монсеньор относился к Эндрю, как к сыну, учил его таинствам ватиканской политики, часто они допоздна засиживались вдвоем за вином в папской канцелярии. В то время у Эндрю уже появились сомнения в пасторском призвании, он сомневался, что встал на верный путь. Причины сложения им сана делали его сейчас еще опаснее, о чем монсеньор был прекрасно осведомлен. Эндрю был идеалистом, и такие дела были его святым крестовым походом, тогда как для монсеньора они были частью его работы для Церкви. Эндрю требовал от всякого священника, в том числе и от самого себя, совершенства, а монсеньор Каваретти знал о слабостях духовных лиц и людей вообще.

– Рано или поздно ты вернешься, – предрек он с такой уверенностью, что Джинни, вздрогнув, задумалась, не окажется ли он прав.

– Пока что до этого не дошло, – отшутился Эндрю. – За дело! – Он представил монсеньору Джинни, и тот пожал ей руку.

Монсеньор Каваретти познакомил посетителей с двумя своими коллегами. Эндрю объяснил, что Джинни переходит в статус законной опекунши Блу, живущего в ее доме. Кругленький монсеньор предложил им сесть на диван, рядом с которым стояли удобные кресла и низкий столик. Монсеньор хотел неформальной обстановки на их первой беседе, так ему легче было уговаривать Джинни и Эндрю отказаться от иска. Полиция еще не предъявляла Теду Грэму официальных обвинений, поэтому было самое время переубедить их, иначе в священника вцепилась бы пресса. Пока зло не было причинено, оставалось еще две-три спокойные недели, прежде чем дело попадет к большому жюри присяжных.

Монсеньор Каваретти разглядывал Джинни, определяя, с кем имеет дело. На ней был строгий брючный костюм из черного льна, никаких украшений, не считая обручального кольца. Его удивило, что она замужем: ему докладывали, что она делит кров только с мальчиком, бывшим бездомным. Почему он стал ей так важен? Монсеньор знал, что она – бывший телерепортер; она и Эндрю представляли собой опасное сочетание: она привыкла докапываться до сути, он был пламенным борцом за правое дело. Такая парочка могла разить насмерть. Учитывая это, Каваретти проявлял чрезвычайную осторожность.

– Итак, приступим. – Монсеньор Каваретти улыбнулся им обоим. Молодой священник, его помощник, предложил всем кофе, чай, холодные напитки, но получил отказ. – Как нам быть с этой злосчастной историей? – Монсеньор с момента их появления взял ситуацию в свои руки, вспомнив вместе с Эндрю Рим, позволяя себе шутки, восхваляя бывшего священника. – На кону будущее молодого священнослужителя не только в Церкви, но и в глазах мирян. Это дело, без сомнения, погубит его карьеру, его веру в себя, если он предстанет перед судом или, того хуже, сядет в тюрьму.

Джинни не верила своим ушам, тем не менее они с Эндрю пока что помалкивали.

– Кроме того, мы, наша сторона, не можем оставить без внимания влияние таких обвинений на Церковь. Они – подложенная под нас бомба. Мы также должны чтить закон. Речь идет о людях, а не только о Церкви, о наших прихожанах. – Говоря это, он выглядел очень благостно. – Отец Тедди Грэм снискал большую любовь и в прежнем, и в нынешнем приходах.

– Поэтому вы перевели его в Чикаго, вместо того чтобы разобраться здесь? – тихо спросил Эндрю. Это была первая стрела из их лука, и по взгляду старого церковника было ясно, что она попала в цель. Но Каваретти был слишком умен, чтобы реплика Эндрю удивила его; он отлично знал оппонента и был готов к ответному выстрелу.

– Пришло время перевести его в другой приход. Ты знаешь об этом, Эндрю. Мы не хотим, чтобы наши святые отцы слишком привыкали к месту служения, утрачивали объективность и перспективу. В Чикаго вовремя возникла вакансия, он был там очень нужен. Повсюду, где он служит, он пользуется большой любовью и проявляет качества образцового пастыря.

– Не потому ли «вовремя», что кто-то стал жаловаться – например, родители алтарного служки, поверившие сыну?

Оба знали, что такое бывает нечасто. Родители чаще верили своему священнику, чем сыновьям, так они привыкли, так уважали Церковь, не важно, что это уважение часто оказывалось необоснованным. Эндрю разбирался в таких вещах и каждый раз верил ребенку. Он еще ни разу не сталкивался с делом, где ребенок соврал бы, врал неизменно растленный священник, и Каваретти прекрасно это знал. – Или кто-то из других священников увидел нечто, встревожившее вас? Ведь все его прихожане в Нью-Йорке души в нем не чаяли, он был их обожаемым пастырем. Зачем же переводить такого в Чикаго?

– Месяц назад скоропостижно скончался священник церкви Святой Анны, на тот момент там больше никого не было. – Хитрый старый священник легко выдержал взгляд Эндрю. Церковь приготовила понятное объяснение перевода отца Тедди. – Перевод совершенно оправдан.

– Хотелось бы мне в это поверить! – саркастически, с вызовом проговорил Эндрю. – Замена есть всегда, ею не должен служить любимый в своем приходе священник, справляющийся со своими обязанностями. Что любопытно, набралось уже пятнадцать случаев, не считая дела Блу, в обеих церквях, Святого Франциска и Святой Анны. По-моему, монсеньор, у вас серьезная проблема, и вам об этом хорошо известно.

Эндрю говорил почтительно, но уверенно. Лицо Каваретти осталось непроницаемым. Другие двое до сих пор помалкивали; Эндрю знал, что им было предписано такое поведение. Он полагал, что говорить будет один Каваретти. Он был здесь старшим и хорошо знал Эндрю, что было его преимуществом.

Джинни была заворожена тем, что слышала, как и манерой обоих спорщиков, Эндрю и монсеньора, ведших изящный фехтовальный поединок. Это смахивало на танец, определить, кто одержит победу, было совершенно невозможно. Заботясь о Блу, Джинни желала выигрыша Эндрю. Но монсеньор тоже был не промах и не собирался отступать.

– Полагаю, всем нам надо думать о вреде, который будет причинен в случае развития дела, – веско молвил монсеньор Каваретти. – Будет загублена не только жизнь отца Грэма, но и жизнь самого мальчика. Какой для него толк в этом разоблачении, даже если его история правдива, чему я не верю? Думаю, он напуган, он, наверное, сам попытался соблазнить священника, а потом опомнился и решил извлечь из этого пользу для себя. Мы ни гроша не заплатим за его ложь! – Каваретти впился взглядом в глаза Эндрю, потом перевел взгляд на шокированную услышанным Джинни.

– Дело не в деньгах, – четко произнес Эндрю, и Джинни, чуть было не выпрыгнувшая из кресла, сумела взять себя в руки. – И не в воображаемом совращении мужчины на пятом десятке девятилетним мальчишкой. Хитрая версия, монсеньор, но здесь она не сработает. Невинная жертва – мой клиент, а не отец Грэм. Церковь заплатит столько, сколько решит суд, за его испорченную жизнь. Вы знаете о последствиях таких инцидентов, я тоже. Мы говорим о преступлении, монсеньор. О тяжком преступлении против ребенка. Теду Грэму место в тюрьме, а не в другом приходе, где он примется за старое. Если дело дойдет до суда, что неизбежно, мир, глядя на вас, будет спрашивать, почему вы его перевели вместо того, чтобы остановить, не позволить продолжать? Против моего клиента совершено тяжкое преступление. Вы все несете за это ответственность, вы не остановили преступника, а перевели его в другой город. Вы хорошо меня знаете и понимаете, что я не отступлю и буду упорно добиваться справедливости, как моральной, так и материальной, которая продемонстрирует ваше раскаяние и добрую волю.

Адвокат и священник долго молчали, глядя друг на друга. Потом Эндрю поднялся и жестом поднял Джинни. Она удивленно наблюдала за поджавшим губы Каваретти. Ему не нравилась позиция Эндрю, его нежелание отказаться от иска, нежелание благоговеть перед старым умудренным церковником. Он надеялся, что встреча с Эндрю пройдет успешнее. Пока что Эндрю не сдвинулся ни на дюйм.

Старый монсеньор перевел взгляд на Джинни.

– Я призываю вас побеседовать с мальчиком. Подумайте вместе с ним о жизнях, которые вы разрушите, прежде всего, его собственную. Это будет уродливый процесс, он причинит боль всем участникам, даже самому Блу. Мы ни перед чем не остановимся!

Это была неприкрытая угроза, но Эндрю не позволил Джинни вспылить. Она не знала, что сказать, кроме того, что доверяет Блу, что жертва – он, а священник – лгун и извращенец, что полиция собирает улики, работая с другими пострадавшими. Отца Тедди Грэма и Церковь ждали серьезные неприятности, особенно после того, как вся история будет предана огласке.

– Благодарю за уделенное нам время, господа, – вежливо молвил Эндрю, после чего опять обратился к Каваретти: – Рад был вас увидеть, монсеньор. Всего наилучшего!

Эндрю вывел Джинни из комнаты за локоть, жестом приказав молчать. Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Взгляд Эндрю был ледяным, на лице застыло выражение стальной непреклонности.

– Хитрющий старый черт! – проговорил он. – Я знал, что он будет вас пугать, угрожая Блу. Спору нет, дело будет тяжелое, иначе не бывает, когда тягаешься с таким мамонтом, как католическая церковь. Но добродетель и правда на нашей, а не на их стороне, и они знают это. Когда мы начнем вызывать свидетелей-подростков с историями, похожими на историю Блу, они взмолятся о пощаде. Для них дело обернется большими неприятностями. Оно влетит в копеечку всем участникам. Так что они не упустят возможности снова попугать вас. Вы не дрогнете? – Эндрю испытующе смотрел на Джинни. Она была тверда, как кремень, Эндрю еще недостаточно знал ее. Речи Каваретти ее возмутили.

– Что за гнусность! А еще духовное лицо! – Она сверкнула глазами. – После случившегося им впору на коленях ползать, вымаливая прощение!

– Он просто раздувает щеки. Не могут же они немедленно сдаться, сперва надо показать себя. В конце концов им ничего не останется, кроме как раскошелиться. Бывает, им приходится выворачивать карманы: суд назначает внушительные штрафы. Что было, того не изменить, но у Блу будет возможность лучше прожить жизнь, будет какая-то гарантия на будущее. Важная подробность! – Помощь со стороны Эндрю сводилась теперь к тому, чтобы выбить из Церкви приличные отступные. Он готовился трудиться не покладая рук, пока не достигнет поставленной цели.

– Не пойму, какой был смысл у этой встречи! Я ждала серьезного разговора, а у них была одна цель – запугать нас. – Как Джинни ни негодовала, Эндрю знал, что в танце сделаны только первые па.

– Я их не боюсь, – спокойно возразил Эндрю. – Вы, надеюсь, тоже. Они запустили пробный шар: вдруг мы отступимся, не передадим дело присяжным, не причиним им настоящую головную боль. Блу будет защищен анонимностью, он же несовершеннолетний. Отцу Тедди придется поплатиться за свои преступления. Это был просто фехтовальный поединок. Дальше все станет еще серьезнее, они поведут пальбу из всех калибров, но в конце концов сдадутся.

– Думаете, им нас не одолеть? – тревожно спросила она, радуясь, что на встрече с церковниками не было Блу. Даже если бы его позвали, она бы его не привела. Каваретти попытался бы на него надавить, смутить и заставить отречься от показаний.

– Если Блу будет настаивать на своей версии, у них не будет выхода.

– Это не версия, это правда! – вспыхнула Джинни.

– Поэтому я этим и занимаюсь, – тихо сказал Эндрю. – Вам понадобится хладнокровие, горячиться рано. Впереди долгий путь. Кстати, когда получите опекунство, сводите его к психологу – помните, я называл вам ее имя? Нужна оценка его психического состояния и психологической травмы с медицинской точки зрения. – Он уже запросил для нее временное опекунство в ожидании слушания и был уверен, что она его получит.

– Это будет гипноз или просто беседа? – настороженно спросила Джинни.

– Это решает она. Она прибегнет к гипнозу, если предположит, что имела места содомия, которой он не помнит, хотя показания на основании гипноза бывают отрывочными и ненадежными, и не все судьи их принимают. Я бы доверял ее оценке и словам самого Блу.

Джинни удовлетворенно кивнула. Ей хотелось как следует подготовить Блу к встрече с психотерапевтом. Она уже предупреждала Блу, что через это, возможно, придется пройти, и он не возражал. Он был как открытая книга.

– Постарайтесь заняться чем-нибудь более приятным, – посоветовал Эндрю, расставаясь с Джинни на углу. То, как обернулись переговоры, ничуть его не удивило, но Джинни все это сильно огорчило.

Эндрю ждало хлопотное завершение дня. У него была назначена встреча с новым клиентом по схожему делу, отличие было в том, что там факт содомии не отрицался, налицо были признаки посттравматического психоза, беднягу только-только выпустили из психиатрической лечебницы – он пытался наложить на себя руки. Эндрю сталкивался с множеством дел гораздо хуже дела Блу, но и его дело было для Эндрю важным, он относился к нему со всей серьезностью, как ко всем остальным. Над хрупкими юными жизнями нависала страшная угроза, поэтому он добивался возмездия – тюремных сроков для преступников.

Он улыбнулся Джинни, понимая, что сейчас, прямо сегодня, мало чем может помочь ей и Блу.

– Если не возражаете, дайте мне письменное разрешение самому обсудить историю Блу с психотерапевтом. Я сообщу вам о дальнейших шагах. Я жду от Джейн Сандерс сигнала о передаче дела большому жюри присяжных. Вчера она говорила, что все почти готово.

Джинни согласно кивнула. Эндрю был сама деловитость, он ничего не упускал из виду, то, как он фехтовал со старым священником, вызвало у Джинни восхищение. Он был настоящей «железной рукой в бархатной перчатке». То, что раньше он был священником, почему-то внушало еще больше уверенности. Он был все равно что секретный агент, перебежчик с другой стороны, знаток всех сильных и слабых сторон Церкви, редкий ловкач. Джинни озадачивал старый монсеньор, не сомневавшийся, что Эндрю даст слабину, хотя отлично знал его характер.

– Я позвоню, – сказал напоследок Эндрю. – Привет Блу! – Он помахал рукой и сел в такси, а Джинни направилась ко входу в подземку.

Как только она вошла в квартиру, Блу напал на нее с вопросами, как прошла встреча, но ей не хотелось его волновать.

– Что они сказали? – Он был встревожен, хотя лежал на диване и смотрел телевизор. Бледность после операции еще не прошла.

– Не очень много, – честно ответила Джинни. Если разобраться, все свелось к завуалированным угрозам с той стороны и к нескольким изящным выпадам Эндрю. Ей понравился его стиль. – Они выпытывали, насколько мы серьезны. Эндрю подтвердил: да еще как! Вот, собственно, и все. Он слегка их припугнул, и мы ушли. – Таково было краткое содержание дуэли, не считая шантажа, который позволил себе монсеньор. – Эндрю знаком с монсеньором, это нам на руку. Теперь церковники крепко задумаются. Наверное, они надеялись, что мы отступимся, не доводя дело до большого жюри, но не на тех напали!

Джинни переоделась в джинсы, футболку и босоножки и почувствовала облегчение. Пришло время звонить психотерапевту. Прием назначили на следующую неделю, о чем она и сообщила Блу.

Вечером позвонил Эндрю, справиться о здоровье Блу. У адвоката был усталый голос, на вопрос Джинни Эндрю ответил, что денек выдался утомительный.

– Как наш пациент? – дружески осведомился Эндрю.

– Начинает скучать. Дай ему волю, он бы уже завтра рванул на пляж, а я думаю, что лучше пару дней повременить.

– Что скажете, если завтра вечером я побалую вас ужином? – предложил Эндрю. Джинни была тронута его заботой.

– Он мечтает о «Биг-Маке».

– У меня есть предложение получше. Я живу рядом с магазином «Забар», там столько всего вкусного! Загляну туда после работы и кое-что прихвачу. И не забудьте про матч «Янкиз»!

Матч совпадал с днем рождения Блу, билеты были подарком. Джинни гадала, проявляет ли Эндрю столько внимания ко всем своим клиентам. Или он неровно дышит именно к Блу?

– Значит, до завтра, – закончил Эндрю.

Джинни доложила Блу, что завтра вечером к ним пожалует гость.

– Ты ему нравишься, – с глупой улыбкой заявил Блу.

– Не я, а ты, – поправила его Джинни.

Назавтра Эндрю явился к ним с цветами и щедрым угощением: несколько сортов пасты, жареный цыпленок, салаты, французские сыры, бутылка прекрасного французского вина для себя и Джинни, целая гора десертов. Расставив все это на обеденном столе, они с аппетитом набросились на еду. Эндрю и Блу болтали про бейсбол и музыку; когда Блу ушел спать, Эндрю и Джинни стали обсуждать ее поездки и его любовь к Риму.

– Это самый романтичный город на свете! – ностальгически сказал Эндрю – странное замечание из уст бывшего духовного лица. Сам это почувствовав, он усмехнулся. – Я понял это только после того, как сложил сан. Хочется когда-нибудь туда вернуться! Ватикан – потрясающее место, хотя мне там приходилось вкалывать по пятнадцать часов в сутки. Ночами я подолгу гулял. Не город, а сказка! Вам с Блу обязательно нужно там побывать. – Он обращался с Джинни как с другом, а не как с женщиной, и она ценила возможность поделиться с ним своей тревогой за Блу и своими надеждами.

– Мне много куда хочется с ним поехать, но только не в страны, где я работаю. Вот бы на будущий год выкроить время для поездки с ним в Европу!

– Вы это заслужили!

– Еще у меня была мысль съездить с ним куда-нибудь хотя бы на пару дней до того, как у него начнется учеба.

– В Мэн, например. В детстве я проводил там лето. – Лицо Эндрю озарилось от приятного воспоминания. – Вы любите морские прогулки под парусом?

– Со мной этого не бывало уже много лет. Раньше любила.

– У меня в Челси Пирс есть крохотная парусная яхта, моя гордость и отрада. Я выхожу на ней в море по выходным, если не тону с головой в работе. Мы могли бы поплавать на ней вместе с Блу. – Ему, как и Джинни, хотелось познакомить мальчика с радостями жизни. Предложение показалось Джинни заманчивым.

Они стали обсуждать его летние каникулы в Мэне и ее – в Калифорнии и за разговором допили вино. Вечер получился по-семейному приятным, спокойным. Она поблагодарила Эндрю за вкусное угощение. Уходя, он пообещал позвонить и договориться о морской прогулке.

На следующий день Джинни позвонила Элен Уорберг из SOS/HR, чтобы сообщить о новом месте назначения в Индии – приюте для девушек, бывших секс-рабынь, спасенных или выкупленных сотрудниками правозащитных организаций. Таких в лагере набралось больше сотни. Это заинтересовало Джинни, но сейчас слишком многое удерживало ее дома.

– Когда мне нужно вылетать? – встревоженно спросила она.

– Наша нынешняя сотрудница возвращается десятого сентября. Самая поздняя дата твоего вылета – пятое, тогда она успеет ввести тебя в курс дела. Условия там не самые жесткие, там тебя не подстрелят, цени разнообразие!

Но в день, названный Элен, Блу начинал учиться в «Ла Гуардиа Артс», это всего через три недели. Не хватало, чтобы в такой знаменательный день он поплелся ночевать в приют! Джинни хотелось быть рядом с Блу, поддержать его; поймут ли ее в SOS? У Элен не было детей, она никогда не была замужем и переживала за детей больше в политическом смысле, в широком масштабе; первый день учебного года у подростка мог показаться ей мелочью. Прежде чем ответить, Джинни быстро взвесила все это.

– Я еще никогда не проявляла строптивости, но в этот раз вынуждена предупредить, что эта дата меня не устраивает, сейчас слишком много дел. – У нее не выходило из головы заседание большого жюри, после которого будет предъявлено обвинение отцу Тедди, потом Блу начнет учебу, а следствие продолжит выявлять все новых пострадавших… О том, чтобы уже в начале сентября оказаться в Индии, пренебречь помощью Блу и участием в судебном разбирательстве, и подумать было нельзя.

– Когда бы ты могла начать? – натянуто спросила Элен. Ей нужно было срочно заполнить вакансию, при этом она знала, что Джинни никогда не артачилась, какое бы ужасное место ей ни сулили, и так продолжалось уже больше трех лет. Теперь у нее было право сказать свое слово.

– Идеально было бы провести сентябрь здесь. Где-то первого октября я готова отправиться туда, куда ты меня пошлешь. – За оставшиеся полтора месяца она бы все сделала, все уладила, пристроила бы Блу и с чистой совестью взялась бы за работу.

– Думаю, это можно. В Индию мы отправим кого-нибудь другого, у меня есть на примете такой человек. Она не так опытна, как ты, но очень старается и, надеюсь, не оплошает. В октябре мы подберем тебе другое место, Джинни. Точно не скажу где. Если ты улетишь первого октября, то к Рождеству или сразу после вернешься, проведя «в поле» три месяца…

Элен строила в голове графики и делилась вслух прикидками, а у Джинни сжималось сердце. Она становилась опекуншей Блу и знала, как он будет огорчен, если она вернется только после Рождества. Ей совершенно не хотелось, чтобы он встречал Рождество в подростковом приюте, а она – в лагере беженцев на другом конце света, даже без возможности связаться с Блу. Ее жизнь усложнялась с каждым днем, особенно из-за накалявшейся тяжбы с Церковью.

– Мы все устроим, – жизнерадостно заявила Элен. – Делай свои домашние дела, отдыхай, получай удовольствие! – Она воображала, что Джинни сибаритствует, ходит в кино и по музеям. Откуда ей знать, что около восьми месяцев назад Джинни взяла под свое крыло бездомного подростка!

Джинни все еще думала об этом, когда позвонил Эндрю. Он сообщил, что назначена дата рассмотрения дела большим жюри присяжных: это произойдет на следующей неделе, Джинни могут вызвать. В Чикаго объявился новый пострадавший, очередной алтарный служка. Эндрю представлял, как на это отреагирует Каваретти: его позиции неуклонно ухудшались. Эндрю почувствовал, что Джинни отвечает ему рассеянно, почти пропустила мимо ушей известие о новой жертве отца Тедди в церкви Св. Анны.

– Что-то случилось? – спросил Эндрю. Обычно Джинни слушала его рассказы о продвижении дела гораздо внимательнее. Наверное, на нее много чего навалилось.

– Только что я беседовала со своим начальством. Меня собирались отправить в Индию уже черед две недели, но сейчас не время оставлять Блу одного. В итоге мне подарили сентябрь на условии отъезда не позднее первого октября. Может статься, я не успею назад к Рождеству. Мне пошли навстречу, но всегда приходится чем-то поступаться.

Он не стал делиться с ней своим сомнением, сможет ли она сочетать такую работу и заботу о Блу, если ей придется отсутствовать по нескольку месяцев в один присест и проводить дома в общей сложности всего три месяца в году. Джинни тоже понимала эту сложность и очень из-за нее переживала. Ей была крайне важна ее работа, но Блу был важен не меньше, он остро нуждался в ней.

– Все было так просто, пока я была совсем одна!

– Потому-то я и остаюсь один, – со смехом подхватил Эндрю, стараясь успокоить Джинни. – Мне бы ничего не стоило отчалить что в Афганистан, что в Индию. – Он не понимал, как она справляется с такими нагрузками, да еще так подолгу, хоть с Блу, хоть без него. Это вызывало у него восхищение, он был готов назвать ее то святой, то бесшабашной авантюристкой. Она не обращала внимания ни на опасности, ни на неудобства – во всяком случае, до сих пор.

– Включите в ваш список Сирию… Посмотрим, что из всего этого получится и куда меня зашлют. Главное, я хоть немного побуду дома.

– Отличная идея. Главное – дождаться предъявления обвинения. Тем временем мы подготовимся к гражданскому иску. – Для этого еще не настало время, предстояло много работы. – Мы еще не знаем ни реакции прессы, ни ответных мер со стороны Церкви. Они могут перебросить через забор пару бомбочек. – Эндрю обещал Блу анонимность, гарантированную его несовершеннолетием, но что станут писать и говорить о Джинни, о причинах ее неравнодушия?

По мере раскручивания дела Эндрю все больше убеждался, что церковные власти просто так не сдадутся. Поэтому он порадовался, что она будет дома и поддержит Блу, хотя представлял, какую нагрузку она на себя взвалит, при том что обычно отсутствует большую часть года и чаще всего вообще недосягаема. Ее жизнь не была приспособлена для заботы о подростке, вообще для какой-либо привязанности, и до поры до времени Джинни это полностью устраивало.

– Как вы думаете поступить потом? – спросил Эндрю. Она не знала ответа. Если Блу останется с ней, ей предстоит трудный выбор.

– У меня каша в голове, – созналась она. – Стараюсь мысленно ограничить себя сентябрем и следующей командировкой, а дальше посмотрим. Последние годы все было просто: выносишь из операционной окровавленные тряпки, сдерживая тошноту, лазаешь по горам, стараешься не поймать снайперскую пулю. Дома на меня никто не рассчитывает, никому нет дела, где я провожу большую часть времени, кроме моей сестры, но у нее своя жизнь, своя семья, ей не до меня. А тут сразу столько всего… Я этого не ожидала. – Она совершенно не задумывалась о последствиях, когда почти восемь месяцев назад впервые оставила Блу ночевать у себя на диване.

– Такова жизнь. Стоит подумать, что все утряслось и устроилось, как кто-то чихает или вздыхает Всевышний, и все постройки рушатся одна за другой.

Именно так случилось с ней без малого четыре года назад, когда они с Марком и Крисом уезжали из гостей вечером перед Рождеством… Теперь она смастерила для себя подобие жизни – и опять оказалась на развалинах, столкнулась с необходимостью все строить заново. Впрочем, Блу был приятной проблемой, надо было только сообразить, как к ней подступиться. Пока что Джинни не собиралась ни от чего отказываться – ни от любимой работы, ни от него. Теперь, став опекуншей Блу, она еще сильнее к нему привязалась. Оформление опекунства стало для нее чем-то большим, чем просто бюрократической процедурой.

– Скажите, могу ли я чем-то помочь? – сказал Эндрю. – Если захотите, я бы мог приглядывать за Блу в ваше отсутствие, навещать его в приюте.

Но нет, они оба знали, что Блу требуется гораздо больше: дом, которого он не имел до появления Джинни. Она понимала, что роль родителя не временная, а постоянная.

– Давайте я поразмыслю обо всем этом на досуге.

Эндрю считал сокращение рисков, которым она регулярно себя подвергала, хорошей идеей, но Джинни была слишком предана своей работе. Сколько бы времени Джинни ни посвящала Блу, это шло ему на пользу; благотворный результат уже был налицо.

– Между прочим, в предстоящие выходные я свободен, – спохватился Эндрю. – В воскресенье приглашаю вас обоих в плавание.

Превосходное предложение! Как у Блу с морской болезнью? Джинни сообразила, что у него еще не было шанса выяснить, подвержен ли он укачиванию.

Вечером, за ужином, она сказала Блу о предложении Эндрю, и он пришел в восторг. На субботу у них намечался поход на стадион, в воскресенье – плавание под парусом. Они обсудили эти приятные перспективы, а потом она продолжила сообщать новости: дата заседания большого жюри присяжных уже назначена; она договорилась с SOS, что проведет дома еще около полутора месяцев. Блу еще больше воодушевился, от выражения облегчения в его глазах Джинни стало тепло на душе.

– Я боялся, что тебя не будет, когда я пойду в школу, – признался он.

– И я боялась. Но я не могла этого допустить, – произнесла Джинни, чувствуя теперь всю тяжесть ответственности за него.

– Хорошо бы тебя не отсылали так надолго! – тоскливо сказал он. – Я так по тебе скучал, когда ты уезжала!

– И я по тебе. Может, мне сократят сроки командировок. – Джинни сама не верила в то, что говорила, потому что знала, что это противоречит природе ее работы. Раньше одним из очевидных достоинств Джинни для SOS было полное отсутствие привязанностей. Теперь она испытывала острое чувство вины за то, что на долгие месяцы оставляла его в приюте. Ландшафт ее жизни стремительно менялся.

Посещение вместе с Эндрю и Джинни матча «Янкиз» в день рождения стало одной из величайших радостей в жизни Блу. Эндрю посадил их в «Рендж Ровер», на котором ездил по выходным. Блу нахлобучил бейсболку «Янкиз» и всю дорогу без умолку болтал. Эндрю приготовил для него кучу сюрпризов. Перед началом матча он сводил его на поле и познакомил с еще несколькими «звездами», которые поздравили Блу с днем рождения и подписали для него еще два мяча, которые он попросил Джинни спрятать в сумку и беречь как зеницу ока. Эндрю купил на всех троих хот-доги, а перед самым началом матча на табло зажглась надпись: «С днем рождения, Блу!» Джинни, увидев это, чуть не прослезилась, Блу издал восторженный крик. После этого он весь матч просидел с улыбкой до ушей, а Эндрю и Джинни то и дело довольно переглядывались у него над головой.

Игра вышла увлекательной. Противоборство было равным, пока «Янкиз» не выиграли двенадцатую подачу и не украли все базы. Когда команда совершала победный круг по стадиону, Блу прыгал на месте, махал руками и так орал, что чуть не охрип. Когда троица покидала трибуну, на табло опять загорелось его имя. О таком дне рождения мог мечтать любой мальчишка, Джинни тоже отлично повеселилась. Эндрю поехал к ним, есть припрятанный Джинни праздничный пирог.

– У меня еще не бывало таких дней рождения, – серьезно молвил Блу, задув свои свечи и глядя на дымки. – Вы – мои лучшие друзья.

Вспомнив про мячи с подписями в сумке Джинни, он достал их и торжественно водрузил на полку в своей комнате, рядом с другими сувенирами, полученными от Эндрю в прошлый раз.

– Вы устроили ему невероятный праздник! – сказала Джинни Эндрю, передавая ему кусок пирога. Они уселись за кухонный стол, за которым трудновато было поместиться втроем.

– Мне приятно доставить ему радость, – с улыбкой отозвался Эндрю. – Это нетрудно.

Блу явился в кухню и сел есть торт. Отличный день завершался замечательно.

– У меня никогда не было пирога на день рождения, – задумчиво проговорил Блу, доев второй кусок. Взрослые остолбенели. Теперь они лучше понимали, какой была его жизнь раньше. Она ничем не напоминала жизнь Эндрю и Джинни, выросших в прочных традиционных семьях.

Эндрю поведал про двух своих старших братьев, устраивавших ему веселую жизнь. Один стал юристом в Бостоне, другой – преподавателем колледжа в Вермонте. Когда Эндрю решил стать священником, оба сочли его сумасшедшим.

– У меня племянник твоего возраста, – продолжил Эндрю, улыбаясь Блу. – Хочет играть в футбол в средней школе. Его мать сходит от этого с ума.

До Джинни дошло, что у них обоих есть племянники и племянницы, но не собственные дети. После пирога, сидя в гостиной, Эндрю пригляделся к фотографиям Марка и Криса.

– Красивый был мальчик, – ласково сказал он Джинни. Она кивнула и долго после этого не могла говорить. Иногда ее настигала боль. Видя ее состояние, Эндрю заговорил с Блу о матче. Оба согласились, что «Янкиз» показали класс, и Эндрю пообещал сводить Блу на матч чемпионата мира, если команда выйдет в финал. Джинни сообразила, что она в это время будет очень далеко. Ей было трудно смириться с тем, что она пропустит важные для Блу события. Но работа есть работа, Джинни считала своим долгом выполнять ее.

Перед уходом Эндрю еще раз поздравил Блу с днем рождения и назначил им встречу на утро в Челси Пирс.

Этот день тоже получился незабываемым для Блу: Эндрю учил его управлять своей маленькой красивой яхтой. Это была старая деревянная лодка, которую он починил своими руками. Джинни помогла ему вывести яхту из порта. Был великолепный августовский день, дул попутный ветерок. Потом Джинни помогла поднять паруса, и Эндрю объяснил Блу его задачу. Тот быстро смекнул, что к чему, и они долго носились по волнам. Потом они причалили в маленькой гавани, и Эндрю поставил яхту на якорь. Пообедав, они разлеглись на палубе, нежась на солнце. У яхты был идеальный размер для троих человек.

– Обычно я плаваю на ней один, – сказал Эндрю, глядя вместе с Джинни на устроившегося на носу Блу. Она угадывала в нем одиночку, прирожденного морехода. – Приятно, когда на борту есть еще люди, – весело продолжил Эндрю. – Прошлым летом я плавал на ней в Мэн. Там у моей семьи остался дом. Я каждый год стараюсь проводить там неделю-другую, общаюсь с детьми моих братьев. У них чудной дядя, бывший священник. – Он блаженно улыбался. Его устраивало, что он не такой, как другие, устраивало одиночество, как и Джинни; Блу тоже был знаком с одиночеством, но ему оно не подходило.

– Кажется, мне тоже начинает нравиться моя странность, – с усмешкой сказала она. – Для своей сестры я чудная. Я уже не разбираюсь, что нормально, что нет. – Раньше нормальным было замужество и материнство, теперь – скитания по миру, как потерянная душа, жизнь в лагерях беженцев. Для Эндрю нормой была помощь мальчикам, которых домогались священники. Их нынешняя жизнь – вот что было для них нормальным, пусть и совершенно отличным от того, о чем они мечтали и что планировали раньше… Нормой было наслаждаться редкими удовольствиями, как сейчас, на палубе маленькой яхты.

К концу дня Эндрю сделал из Блу моряка. Эндрю доплыл под парусом почти до самого Челси Пирс, а потом запустил мотор и вошел в док, где Джинни и Блу помогли закрепить канаты. Блу помог вымыть яхту. Все трое согласились, что день удался. Они отдохнули и всласть наболтались. Пока Эндрю вез их домой, они без устали благодарили его за доставленное удовольствие. Джинни пригласила Эндрю подняться и перекусить, но он отказался, сославшись на занятость. Джинни заподозрила, что он использует работу как предлог, чтобы сохранять дистанцию между собой и остальным миром. Это было его убежище, как раньше ему служил убежищем церковный сан.

– Жаль, что у нас нет лодки, – заявил в лифте восхищенный Блу. Джинни прыснула.

– Не смей клянчить, Блу Уильямс!

– Вот стану знаменитым композитором, заработаю кучу денег и куплю тебе яхту, – сказал он, входя следом за ней в квартиру.

Оглянувшись на него, Джинни подумала: а ведь он может. Его возможности ничто не ограничивало. Теперь он мог достигнуть всего на свете.

Глава 17

Блу отправился на прием к психотерапевту без восторга, но и без споров, так как знал, что это важно для успешного исхода дела. Оба, Джинни и Блу, были приятно удивлены, когда явились туда в понедельник, на следующий день после плавания на яхте Эндрю. Саша Халович – маленькая, морщинистая, на вид годившаяся Джинни в бабки, – оказалась исключительно проницательной. После двух часов беседы с Блу с глазу на глаз она, с его разрешения, вышла к Джинни и сказала, что с мальчиком определенно не произошло больше того, что он сам описывал; это тоже было совсем не весело и очень травматично, но он, по мнению Саши, отлично справлялся со стрессом, в немалой степени благодаря Джинни. Доктор Халович сочла его уравновешенным и здоровым пареньком, которому изрядно досталось, но который возрождался прямо на глазах. Она не увидела необходимости в гипнозе, согласилась написать отчет и выступить с показаниями в суде. Она даже вызвалась время от времени встречаться с ним в предстоящие месяцы, порадовав Джинни.

На следующий день Эндрю позвонил и спросил, как прошла консультация.

– Что ж, он в отличном состоянии – все благодаря вам! – Он усиленно расхваливал Джинни, она скромно сопротивлялась.

– Он все сделал сам – с небольшой помощью друзей, – весело уточнила она. – Он чудесный парень! Я полностью ему доверяю, верю в него на тысячу процентов.

– Это именно то, что нужно. Если бы все родители относились к своим детям так, как вы, люди совершенствовались бы на глазах.

– Мне нужно одно: обеспечить Блу самую лучшую жизнь, – твердо сказала она. – Думаю, так и будет.

С точки зрения Эндрю, она совершила настоящее чудо, добившись, чтобы Блу приняли в школу «Ла Гуардиа Артс». Джинни была редкостным человеком, меняющим жизнь других людей, и не только в Сирии и в Афганистане, где она боролась за соблюдение прав человека, но и в собственной жизни, дома, день за днем. Очередным доказательством этого было судебное дело, которым ведал Эндрю; психотерапевт тоже отдала Джинни должное. Она сказала Эндрю, что Блу прекрасно осваивается в новой для него жизни и не поддается стрессу из-за тяжбы. По мнению доктора Халович, Джинни оказалась как раз таким человеком, который был нужен Блу, и их встреча была настоящим чудом. Эндрю был с ней полностью согласен. Обсудив с ним психотерапевта, Джинни еще раз поблагодарила его за волшебный день на яхте и за потрясающий бейсбольный матч.

Впереди был новый важный этап дела – предоставление полицией всех собранных улик большому жюри присяжных, опросы других пострадавших и их родных, а также заявивших о себе свидетелей, вспомнивших подозрительные события. Взбешенные родители и пережившие травму дети давали показания. Отец Тедди вступал в гомосексуальную связь с мальчиками постарше, своими алтарниками, а тех, кто помладше, принуждал к оральному сексу, как было с Блу, донимал многих детей своими ласками, обвиняя их при этом в соблазнении и грозя тюрьмой; он даже применял к ним физическое насилие, если они кому-то жаловались, и все это создавало атмосферу таинственности и тяжкой вины. Читать обо всем этом было невыносимо. Большому жюри подали документы об одиннадцати пострадавших в Нью-Йорке и шести – в Чикаго. Нью-йоркская полиция привлекла к расследованию чикагских коллег. Эндрю и Джейн Сандерс не сомневались, что количество пострадавших возрастет.

Резкий контраст с психической травмой жертв представляло негодование прихожан, по-прежнему боготворивших своего любимого священника и обвинявших мальчиков во лжи. Эндрю не мог понять людей, сохранявших преданность тем, кто себя полностью и безусловно дискредитировал. Здесь речь шла о безусловной, отвергающей все доводы рассудка любви к отцу Тедди и о вере в безгрешность Церкви. Эти люди забывали, что Церковь, как любая организация, состоит из людей и что психически нездоровые люди встречаются везде. Одним из таких больных был и Тед Грэм. Вторым по тяжести преступлением была попытка церковного руководства выгородить растлителя. Этот факт еще предстояло доказать, но два молодых священника из церкви Св. Франциска в Нью-Йорке согласились дать показания, они сказали, что кое-что знали и видели кое-что неподобающее, о чем сообщили одному из монсеньоров епархии, но тот не предпринял никаких шагов. Ответом на их второе заявление стали дисциплинарные меры против них самих.

Через полтора месяца после этого Грэма перевели в Чикаго, где он взялся за старое. Один из молодых священников, разоблачавших его, в знак протеста покинул лоно Церкви, второй подумывал о том же самом. В разговоре с Джейн Сандерс он признался, что полностью разочаровался в Церкви и тоже готовится сложить сан. Он с малых лет мечтал стать священником, но теперь его мечта была загублена. Его бабушка в связи с этим была совершенно безутешна. Она иммигрировала в Америку из Европы, и двое ее сыновей стали священниками.

Показания детектива Сандерс перед большим жюри стали выразительным свидетельством того, как много людей пострадало от нарушений Тедом Грэмом принципов католической церкви. Он причинял вред, часто неизлечимый, невинным детям, физически ранил маленьких детей актами содомии, повергал в ужас родителей, губил семьи, делал циников из собратьев по сану, подрывая их веру, подвергал опасности свое начальство, пытавшееся его выгородить и теперь привлеченное к ответственности. Перед его переводом в Чикаго с ним беседовал молодой церковный чин; отец Тедди гневно отверг все обвинения и подозрения и пространно, убедительно объяснил, почему ему завидуют. Он выставлял жертвой себя самого, хотя на самом деле все было наоборот. Обманутый им церковник теперь имел серьезные неприятности из-за перевода растлителя в Чикаго. Он проявил наивность, но его начальство знало, что делает, когда замалчивало проблему и пыталось решить ее географическим способом, в ущерб другим невинным детям. Это стало трагедией для всех, в том числе для самого Теда Грэма, хотя он все гневно отрицал и объявлял себя мучеником, пострадавшим во имя Церкви.

Все взвесив, большое жюри проголосовало за предъявление отцу Тедди обвинения. В его виновности никто не сомневался, как и в том, что Церковь знала о его преступлениях, но скрывала это.

После решения присяжных отец Тед Грэм был отправлен в Нью-Йорк для предания суду. Суд в Чикаго должен был состояться позже. Два помощника шерифа доставили отца Тедди вместе с адвокатом и двумя священниками-сопровождающими из Чикаго по воздуху и привезли в верховный суд Нью-Йорка. Там он заявил о своей невиновности по одиннадцати случаям сексуальных домогательств к несовершеннолетним, включая содомию, оральный секс и обман доверия. Он вошел в зал суда с улыбкой и обращался к судьям с образцовой вежливостью. Его оставили под арестом, назначив миллионный залог. Когда помощники шерифа уводили его, он, несмотря на наручники, вел с ними приятную беседу. Казалось, происходящее его совершенно не касается, он не ощущал своей вины и не испытывал страха. Джинни не пошла в суд, в отличие от Эндрю, все внимательно слушавшего и наблюдавшего; потом он подробно отчитался перед ней. Рассказ о поведении Теда Грэма на суде вызвал у нее чувство гадливости. Это чудовище упорно разыгрывало роль славного парня и христианского мученика.

– Что будет дальше? – спросила Джинни. – Он будет сидеть до суда?

– Вряд ли. – Эндрю махнул рукой. – Через день-два, когда внимание к делу ослабеет, Церковь тихо внесет залог. Адвокат просил освободить его под собственную гарантию явки, утверждая, что он неопасен для общества и не сбежит, но судья отказал. Им придется отсчитать сто тысяч, а остальное депонировать в качестве залога. Церковь умеет это делать, они его вытащат. Все то же самое его ждет в Чикаго.

События развивались невероятным образом. Блу хватило смелости нарушить молчание, Джинни ему поверила, они обратились к тем, к кому следовало, делом занялся Эндрю. Но это было еще только начало. Впереди ждало продолжение следствия, тщательная подготовка к судебному процессу; где-то через год состоится суд, если Грэм до того не признает себя виновным и не избавит штат от расходов на процесс. После этого его ждал суд в Иллинойсе. Одно было ясно уже теперь: он сядет в тюрьму, где, как знали Блу, Джинни и Эндрю, ему было самое место.

Из-за всех этих хлопот Джинни не удалось устроить для Блу и себя нормальных каникул; один день они провели на пляже в Лонг-Айленде, еще раз побывали на концерте в парке. Эндрю водил их на бродвейский мюзикл – первый в жизни Блу. «Призрак оперы» привел его в восторг. В День труда они снова плавали на яхте Эндрю.

Обстановка стала спокойнее, и после Дня труда Блу приступил к учебе в школе «Ла Гуардиа Артс». Джинни выполнила свое обещание: в первый учебный день она привела его к школе на Амстердам-авеню, но входить внутрь не стала. Дальше он должен был справляться сам – первокурсник средней школы, мечтавший о музыкальной карьере. Джинни вспомнила, как впервые привела Криса в детский сад, и проплакала в подземке всю дорогу до дому. Она думала позвонить Эндрю, но не захотела отпугивать его своей плаксивостью, к тому же знала, что он занят. Их тесно связал Блу, довольно и этого.

Странно было возвращаться домой одной, оставив Блу в школе. Утром впервые за несколько недель позвонила Бекки, и Джинни сказала ей, что Блу приступает к учебе в средней школе.

– Не могу поверить, что ты столько для него сделала! – воскликнула Бекки, на этот раз восторженно, без осуждения в голосе. Ее дети приступили к учебе неделей раньше, и Бекки радовалась, что может заняться собой. Лето выдалось долгое и тяжелое: дети три месяца были дома, умер отец… Джинни рассказала ей о предъявлении Теду Грэму обвинения и о том, что пострадавших от него теперь насчитывается семнадцать, включая Блу. Бекки была потрясена.

– Трудно поверить, что священник мог такое натворить, хотя я читала о деле. Думаешь, он признает свою вину? – Теперь дело вызывало у нее интерес, хотя раньше она не верила сестре и Блу. Раз обвинения исходили от других, в них можно было поверить. Даже ей сложно было назвать врунами семнадцать человек, среди которых были и взрослые мужчины, ранние жертвы развратника. Сестры поболтали несколько минут и распрощались: у обеих были дела.

Был также звонок от Кевина Каллагана. Прочтя о нью-йоркском священнике, обвиняемом в сексуальных преступлениях, он догадался, что это дело Джинни, о котором она просила его совета несколько месяцев назад.

– Это он? – Кевина разбирало любопытство, он уже давно с ней не болтал.

– Он, он. Добавилось шестнадцать пострадавших, и это еще не конец.

– Как там твой парень? – Он восторгался тем, как она отстаивала интересы Блу, как верила ему, когда все остальные отказывались принимать на веру его слова.

– Лучше не придумаешь! – гордо отчеканила она. Блу был для нее неисчерпаемым источником радости. Джинни рассказала Кевину о том, что он начал учиться в специальной музыкальной школе. В декабре намечался его первый сольный концерт. Джинни радовалась, что у Блу будет спокойный год перед судебным процессом отца Тедди. Блу требовалось время для окончательного восстановления.

– А ты? – спросил ее Кевин. – Когда опять в путь?

– В октябре. – Она чувствовала себя очень виноватой. – Жду нового задания.

Это его в ней тоже восхищало, хотя он жалел, что у нее нет времени на старых друзей, отношения, роман… Она не представляла, как все это совместить со своими делами, с Блу, с процессом. Она чувствовала, что и так захлебывается. Она пообещала перезвонить Кевину перед отъездом.

Сентябрь выдался спокойным. Блу привыкал к школе, Джинни бегала по делам, изучала материалы госдепартамента и ждала нового задания – о нем ей могли сообщить со дня на день. Они выкроили время, чтобы пригласить к себе на ужин Эндрю; Блу рассказал ему про школу и показал свои отличные оценки, и Эндрю рассыпался в похвалах. Блу сочинял музыку и был в восторге от новой школы. Было видно, что он совершенно счастлив.

После ужина Блу ушел к себе в комнату смотреть телевизор, а Эндрю и Джинни повели захватывающую беседу. В последнее время у них почти не было времени поговорить. Эндрю признался, что вязнет в трясине новых дел. В октябре в епархии готовилась важная встреча по вопросу компенсации для Блу, которая позволила бы избежать гражданского иска. При таком развитии событий Тед Грэм признал бы себя виновным в уголовных преступлениях. Монсеньоры, епископы и архиепископы приходили к мысли, что иного выхода из дела Теда Грэма нет, и прощупывали Эндрю на предмет возможной суммы. Пока что согласия не было, но Церковь подавала сигналы о готовности двигаться навстречу, чтобы преодолеть кризис. Впереди были переговоры со всеми потерпевшими.

– Думаю, вам надо быть там, – тихо произнес Эндрю. Джинни посмотрела на него с испугом.

– Я не могу! Я уеду раньше. Еще не знаю, куда, но мы давно обговорили дату – первое октября. Как же мне попасть на эту встречу?

– Не знаю. Не можете – не надо. – Эндрю был разочарован, но старался проявить понимание. – Просто было бы очень полезно, если бы за Блу вступились вы. Ваши показания весомее родительских, потому что вы недавно вошли в его жизнь и сохранили объективность. Вместо вас могу выступить я. Но, если есть хотя бы малейший шанс дотянуть до этой встречи, сделайте это. – Он еще никогда не давил на нее. Он говорил важные и правильные вещи, но о том, чтобы снова отложить дату отъезда, не могло быть речи. У Джинни были обязательства не только перед Блу, но и перед SOS.

Она легла спать, но не могла уснуть, ей было плохо от мыслей о слушаниях в октябре, на которые ее звал Эндрю. Как совместить несовместимое?

Через два дня позвонила Элен: у SOS/HR было готово новое задание для Джинни. Ей предстояло отправиться в Индию, но в совсем другую часть страны, с худшими условиями: в большой лагерь беженцев в Тамио Наду на юго-востоке. Вылетать надо было через десять дней, в начале октября. В сентябре Джинни обещала, что возражений с ее стороны больше не будет.

Три дня она ломала голову, мучилась и, наконец, пришла в офис, чтобы поговорить с Элен лично. У Джинни все время появлялись новые заботы, связанные с Блу, и она наслаждалась этим. Она не знала, как поступить, но твердо решила дождаться встречи в епархии в октябре. Нельзя было подрывать дело Блу против отца Тедди, а Эндрю считал, что без Джинни произойдет именно это. Она звонила ему, и он был с ней откровенен: повторил, что она нужна ему на встрече и что лучше ей пока не уезжать.

Джинни со вздохом уселась напротив Элен.

– На тебе лица нет, – сказала Элен, передавая ей папку с материалами, которые надо было прочитать перед отъездом.

– Невероятно, какой это стресс – жить дома! Беспокоиться из-за дизентерии и снайперов несравненно проще.

Элен рассмеялась. Она тоже иногда чувствовала то же самое. Как и Джинни, она много лет проработала «в поле» и до сих пор скучала по тем временам. Но у нее возникли нелады со здоровьем – сказывались болезни и плохая медицина в командировках, поэтому она решила покинуть «поле» и осесть в офисе. Элен видела, что Джинни остается еще много лет до такого решения.

– Радуешься, что скоро в путь? – с теплой улыбкой спросила Элен, и Джинни разревелась. Какая там радость: она замучилась от нерешительности. Но в глубине души Джинни знала, что выбора у нее нет. Она должна остаться с Блу. Он бы никогда этого не сказал, но она знала, насколько важна для него; пожалуй, ей было не избежать этой жертвы.

– Даже не знаю, как это сказать, Элен, но, боюсь, мне придется остаться дома до конца года. Я не хочу потерять работу, я ее люблю, но я теперь опекаю мальчика четырнадцати лет. Сейчас мы заняты подготовкой к судебному процессу, речь об уголовном преступлении, и он – потерпевший. Он только что поступил в новую школу. Думаю, мне надо быть рядом с ним, – с несчастным видом закончила Джинни.

Элен тоже не знала, что сказать. Она видела, как разрывается Джинни, одна из лучших сотрудниц, терять которую очень не хотелось. Это была бы невосполнимая утрата.

– Как жаль, Джинни! Как тебе помочь? – Элен была сострадательной женщиной, готовой помогать, если существовала такая возможность.

– Посидеть с ним в мое отсутствие! – Три с половиной года она не проводила дома так много времени, как сейчас, и иногда чувствовала себя очень странно. Но бросить Блу на три месяца и вернуться только после Рождества было бы несравненно хуже.

– Думаешь уйти с «поля»? – опасливо спросила ее Элен.

– Надеюсь, нет. Честно говоря, не знаю. Надо будет посмотреть, как все пойдет, для меня все так ново! Я привыкаю к роли опекунши подростка.

– Собираешься его усыновить? – Учитывая сказанное Джинни, это был логичный вопрос.

– Не знаю, – задумчиво сказала Джинни. – Сейчас я становлюсь его законной опекуншей. Не уверена, что надо идти дальше. Но чего ему точно не нужно и чего я не собираюсь сейчас делать – это уезжать на три месяца в разгар таких важных событий в нашей жизни. – Ее гибель в командировке стала бы для Блу катастрофой. Джинни и об этом подумала, хотя не стала говорить Элен. Джинни уже была готова расстаться с SOS/HR и нуждалась только во времени, чтобы все обдумать. К концу года она бы точно решилась. – Можешь записать меня до конца года как отсутствующую по уважительной причине? – спросила она, не надеясь на положительный ответ.

– Могу, – решительно ответила Элен. – Если только ты считаешь, что это именно то, что тебе нужно. – Она уныло смотрела на Джинни, боясь, что та уже никогда не вернется. Джинни боялась того же.

Она поблагодарила Элен за понимание, подписала заявление об отпуске, оставила на столе папку с материалами об индийском лагере. Вернувшись домой, Джинни стала ждать Блу из школы. Сидя в гостиной, Джинни чувствовала себя мертвой. Полученное разрешение не наполнило ее чувством свободы. Она чувствовала одно: поступок правильный, на пользу Блу. Джинни сомневалась, что это пойдет на пользу ей самой, знала, что ей будет не хватать прежней работы.

От невеселых мыслей оторвал телефонный звонок. Это был Эндрю. Он сразу почувствовал настроение Джинни.

– Что вы такая невеселая? Что-то случилось?

– Даже не знаю, – откровенно ответила она. Она поступила правильно, но сама была этому не рада. – Я продлила свой отпуск до конца года. Не хочу оставлять Блу. Но бросать гуманитарную работу я тоже не готова. Я уже по ней скучаю. Чем я занимаюсь? Хожу в магазин и играю с Блу в карты. Мне в жизни нужно гораздо больше. А еще я решила присутствовать на вашей встрече с церковниками в следующем месяце. – Ей хотелось находиться одновременно в двух местах, но она знала, что это неосуществимо.

– Может, хватит себя ругать? Может, вам будет полезно пожить месяц-другой дома? Все горести мира, все несчастные и сломленные на свете никуда не денутся до января. Вы к ним вернетесь. Попробуйте договориться об укороченных командировках или экстренных выездах для устранения проблем, чтобы больше не пропадать по три месяца. – А что, неплохая идея! Ей самой это как-то не приходило в голову. Следующие его слова еще больше подняли Джинни настроение. – Знаю, Блу будет в восторге, я тоже. – Свой восторг Эндрю и не думал скрывать. – Приглашаю вас поужинать со мной на следующей неделе. Отпразднуем то, что вы здесь! – Это было очень мило с его стороны, хоть и странновато. Он ей нравился, даже вызывал у нее восхищение, но он был адвокатом Блу, а не ее другом. Наверняка Эндрю относился к этому так же.

– Обсудим дело? – спросила она.

– Нет, – ответил он спокойно и четко, с невидимой для нее улыбкой. – Вы мне нравитесь. Я считаю вас потрясающей личностью, а еще я тут вспомнил, что перестал быть священником. Вы не против?

Джинни долго раздумывала, а потом с улыбкой кивнула, хотя он не видел ни улыбки, ни кивка.

– Не против.

– У меня для вас тоже хорошие новости. В календаре суда по семейным делам на следующую неделю появилось «окно». Они занимаются слушаниями по опекунству. Мне нужны вы и Блу. Ну, и Шарлин, если захочет. Может, устроим наш ужин после этого, чтобы было что праздновать?

– Вместе с Блу?

– Нет, только вы и я, – твердо ответил Эндрю.

Вечером Джинни сказала Блу, что не уедет до января и на Рождество будет дома. Блу на радостях издал такой вопль, что в домах вокруг Центрального парка повылетали стекла, не иначе. Поклонники встречали ее решение еще три месяца не ехать в Индию горячим одобрением, и Джинни была польщена. Ее решение остаться дома вдруг приобрело смысл. Она знала, что решение верное.

Слушания по вопросам опекунства прошли без осложнений, как Эндрю и обещал. Судья симпатизировал Блу, он знал о готовящемся судебном процессе. Правозащитная работа Джинни вызвала у него глубокое уважение, как и ее старания ради Блу. На слушания явилась и Шарлин. Они с Блу не виделись уже больше года, и встреча вышла грустной. Что ж, она махнула на Блу рукой, в отличие от Джинни, поступившейся ради него своей работой. Джинни уже изменила жизнь Блу коренным образом, и судье не оставалось ничего другого, кроме как передать опекунство ей. Потом Эндрю и Джинни повели Блу обедать; Шарлин, сказав, что занята, удрала, едва выйдя за порог зала суда.

Джинни стала официальной опекуншей Блу. Для обоих это был важный шаг, еще больше сплотивший их. Если бы она улетела в Индию, то не попала бы на слушания; значит, инстинкт ее не подвел. Во всем этом было какое-то волшебство: в происходивших событиях, в том, какие люди появлялись в ее жизни, в какую школу приняли Блу; Теда Грэма собирались судить – не чудо ли? Перст судьбы коснулся их всех, и причина была одна – Блу.

Глава 18

Октябрьская встреча с церковниками вышла путаной и удручающей. Джинни с тревогой наблюдала, как Эндрю то и дело теряет терпение и срывается. Они с монсеньором Каваретти упорно бодались, завуалированные – а порой и не очень – угрозы летали взад-вперед, как теннисные мячи. В этот раз церковная команда выросла до шести человек, один раз к ней даже присоединился епископ, Эндрю приходилось прибегать то к дипломатии, то к обещаниям вполне земных кар. Церковники то намекали на отступные, то заявляли, что о них нечего и думать, – так, решила Джинни, они проверяли реакцию Эндрю. Эндрю знал, что это проба сил и выяснение, как далеко он готов идти в отстаивании интересов своего клиента, но иметь с ними дело было очень трудно, почти невозможно. Семнадцать мужчин и мальчиков дали полиции совершенно недвусмысленные показания о сексуальных домогательствах отца Тедди к несовершеннолетним, тем не менее священники твердили свое: он не виновен, свидетели лгут.

– Семнадцать мальчиков и респектабельных мужчин – лгуны? – возмущался Эндрю, с преувеличенным гневом вращая глазами. – Как вы это себе представляете? Ваш святой отец – социопат, педофил, наплевавший на все, что воплощает церковный сан. Сам я уже не священник, но и для меня невыносима мысль, что такой, как он, выдает себя за святого отца. Как вы можете его защищать? Как могли, зная, что он вытворял, выгораживать его, даже отправить в другой город, чтобы там он снова взялся за свое? Загубленные детские жизни – это кровь на ваших руках. Вы разделяете с ним ответственность. Не пойму, почему бы вам не принудить его к признанию вины? Суд обязательно вынесет ему обвинительный приговор и посадит в тюрьму. Вы зря расходуете свое и чужое время, – напирал Эндрю.

Горячий спор затянулся на три часа; наконец, монсеньор Каваретти, признав, что он в тупике, предложил закругляться. К теме можно было вернуться на следующей встрече.

Глаза Эндрю метали молнии вслед уходившим священникам. Джинни сказала, что согласна с каждым его словом.

– Какой смысл защищать человека, в чьей виновности уверены все? Они просто хотели проверить, не дрогнем ли мы. Но Каваретти хорошо меня знает. Я лягу костьми ради того, чтобы отца Тедди схватили за руку и отправили за решетку, а еще ради самой высокой выплаты Блу, какой только можно добиться.

Эндрю считал себя должником Блу, Джинни тоже, и у них не было мысли сдаваться. Каваретти и его коллеги это тоже знали. Но жертв набиралось многовато, и это могло влететь Церкви в копеечку, особенно потому, что она скрывала прегрешения отца Тедди и ничего не делала, чтобы их прекратить, а всего лишь закрывала глаза и переводила его из прихода в приход. Это было одно из худших обстоятельств дела. Во власти Церкви было защитить детей, но она пренебрегла своим долгом, столько жизней было загублено из-за ее бездействия – ведь не все изживали детскую психологическую травму. Некоторые из взрослых свидетелей были навсегда сломлены.

После бессмысленных переговоров наступило временное затишье. Так продолжалось две недели. Эндрю был занят другими исками и часто не подавал признаков жизни. Тем не менее однажды они выбрались в итальянский ресторан и славно побеседовали за ужином, в кои-то веки не упоминая своего судебного дела. Было решено забыть о нем на этот вечер. Они превратились просто в двух взрослых людей, испытывающих друг к другу симпатию. Вечер удался, а потом Эндрю опять пропал. Каждый вечер Джинни помогала Блу с домашним заданием. Он прекрасно разбирался во всем, что касалось музыки, даже сочинял концертные пьесы, но нуждался в помощи по общеобразовательным предметам. Джинни помогала ему с английским и с историей, а в химии «плавала» почти так же, как он, поэтому должна была сильно напрягать память, чтобы что-то объяснить ему.

Как-то раз, возвращаясь днем из спортивного зала, где начала тренироваться, Джинни остановилась у журнального киоска и увидела свои фотографии в «Нью-Йорк Пост» и «Нейшнл Энквайер». Там и там использовали фотографии пятилетней давности, из эпохи ее работы в теленовостях. Она купила обе газеты и, прибежав домой, стала читать. «Нью-Йорк Пост» была ближе к истине, но ей не понравились выводы статьи. Да, она была на стороне истца в деле о сексуальных домогательствах, в которых обвинялся священник, пристававший к семнадцати мальчикам в штатах Нью-Йорк и Иллинойс; да, за его выход из заключения до процесса был назначен миллионный залог. В статье верно излагались пункты обвинения. Дальше там говорилось о том, что она приютила у себя дома бездомного мальчика, одну из жертв педофила. Блу не назвали по имени, так как потерпевшие находились под защитой закона, и их имена не подлежали разглашению.

Далее газета писала, что Вирджиния Картер устранилась из общественной жизни и из теленовостей после того, как четыре года назад они с мужем выпили лишнего на рождественской вечеринке, в результате чего муж, севший за руль в нетрезвом виде, и их трехлетний сын погибли. С тех пор она превратилась в затворницу. В статье не говорилось напрямую, но настойчиво намекалось, что из-за смерти мужа и сына у Джинни возникли психические проблемы и что после той трагической аварии ее никто не видел. Напрашивался вывод, что все эти четыре года Джинни провела в запое.

На этом автор статьи не успокоился. Он спрашивал, что она делает с бездомным мальчишкой и как оказалась замешана в скандале с участием католической церкви. Вспоминались схожие истории со священниками-педофилами, отправленными за решетку. В заключение говорилось, что суд над обвиняемым, в котором загадочным образом замешана миссис Картер, начнется в следующем году. Церковь дело не комментирует; адвокатом со стороны миссис Картер выступает Эндрю О’Коннор, сам бывший священник-иезуит; о местонахождении миссис Картер якобы ничего не известно. Статья завершалась словами: «Продолжение следует, не пропустите новостей». Именно так Джинни сама заканчивала когда-то свои новостные выпуски.

Она недоуменно уставилась на газету. Факты были изложены верно, но при этом утверждалось, что они с мужем были тогда пьяны и что он спьяну убил их ребенка, а Джинни сразу после этого исчезла – уж не из-за проблем ли с психикой? После гибели Марка Джинни перестала выступать с новостями. Кто-то снабдил газетчика отрывочными сведениями – она не знала, кто это мог быть, и его подход вызвал у нее протест. Репортер мог выяснить правду в архиве, но подробности кто-то довел до него устно. Джинни не желала снова оказываться в лучах прожекторов, втягивать в это Блу, даже анонимно, потому что раньше она пользовалась известностью, а теперь нет. От статьи оставалось «желтое» послевкусие, как и от самого факта попадания в новости.

«Энквайер» действовал в присущем ему стиле: сразу впивался в глотку. На первой странице красовалась старая фотография Джинни, рядом – огромный вопросительный знак и текст: «Восстала из мертвых с 14-летним бездомным дружком?» Автор умудрился так изобразить судебное дело, что вовлеченность Джинни приобретала сомнительный, даже постыдный характер. Этот материал вызвал у нее полное отторжение, и она поспешила позвонить Эндрю.

– Видали сегодняшние «Пост» и «Энквайер»? – нарочито безразлично спросила она. Он хохотнул.

– Нет, обычно эти органы печати не входят в мой список обязательного чтения. Я читаю «Нью-Йорк Таймс», «Уолл-стрит Джорнэл» и лондонскую «Файнэншл Таймс», когда есть время. Что вы там вычитали?

– Я на первых полосах, приз за хамство у «Энквайер». Они спрашивают, не вылезла ли я из могилы благодаря четырнадцатилетнему бездомному дружку. «Пост» много знает о деле, знает, что мой муж был пьян в ночь, когда погиб вместе с нашим сыном в аварии. У них получается, что с тех пор я – пациент психушки, где я никогда не бывала. Зачем, мол, мне понадобился бездомный парень, замешанный в сексуальном скандале с Церковью?.. Кто, по-вашему, болтает языком?

– Интересный вопрос… – задумчиво протянул он. – Вы гораздо осведомленнее меня. Вряд ли это дело рук Каваретти. Он дает нам прикурить, но с самоуважением у него все в порядке. Может, тетка Блу? На нее вышли, узнали про вас, дальше – дело журналистской техники. Наверное, со времени гибели вашего мужа информация осталась в Интернете. – Эндрю понизил голос. – Мне ужасно жаль, Джинни. Уверен, это причинило вам боль. Лучше наплюйте, кто читает этот таблоидный мусор?

– Представьте, у этого мусора есть потребители. Вы к ним не принадлежите, но это не значит, что их мало. Это же надо, назвать Блу моим четырнадцатилетним бездомным дружком! Совсем с ума сошли! Мне стыдно, что я сама когда-то работала журналистом.

– Из-за Теда Грэма я тоже стыжусь, что был священником.

– Вдруг это попадет на глаза Блу, вдруг начнется травля? С них станется испортить нам жизнь. Не желаю, чтобы в связи с делом Теда Грэма прозвучало имя Блу! Он имеет право на частную жизнь, он ребенок!

– Лучше скажите ему о публикациях, – посоветовал Эндрю. – А то он услышит это от кого-нибудь еще. Так вы разрядите обстановку.

– Как же не хочется совать ему под нос этакую гадость! – несчастным голосом проговорила она.

Тем не менее она последовала совету Эндрю и побеседовала с Блу, когда он вернулся из школы. Она сказала, что на все это надо махнуть рукой. Они поговорили о ночи гибели Марка, Джинни призналась, что он выпил больше, чем она тогда подумала, но опьянения заметно не было, иначе она не пустила бы его за руль. То, что содержание алкоголя в крови Марка превысило допустимую норму, отрицать было нельзя.

– Как же тебе было плохо! – прошептал Блу. Желая быть с ним до конца честной, Джинни сказала, что с той ужасной ночи живет с чувством вины. Он сказал, что, если бы она не позволила мужу вести машину, оба, вероятно, остались бы живы, Джинни разрыдалась, и Блу стало стыдно и невыносимо жаль ее. Такой безутешной он ее еще не видел, не знал, что сказать, поэтому попытался ее отвлечь.

– Они считают, что я твой дружок? – Говоря это, он поперхнулся, и они рассмеялись.

– Ненавижу домыслы, – сказала Джинни, сидя рядом с ним на диване, перед сундуком, служившим ей кофейным столиком, где сейчас были разложены газеты. – Не знаю, кто распустил язык, но мне это не нравится. И никогда не нравилось. После гибели Марка за мной месяцами ходили по пятам, любопытствуя, чем я занимаюсь. Какие тогда у меня могли быть занятия, кроме плача? Вдруг это болтовня твоей тетки? – Вопрос был задан задумчиво, она сомневалась в своем предположении.

– Она может. В газету она бы не пошла. Может, она молчала, а трепаться стал кто-то другой? Она много болтает и сплетничает. Вдруг она решила поквитаться с тобой, отомстить за отца Тедди? Она никогда тебе этого не простит. Она до сих пор считает его святым. Не знаю, на кого еще думать. А ты знаменитость, Джинни! – с благоговейным ужасом проговорил Блу.

– Это в прошлом. Марк тоже был известным. А теперь я ни у кого не вызываю интереса. – Это была сознательная позиция, так Джинни было лучше. Опыт подсказывал ей, что найти болтуна не удастся. Таблоиды подхватывали всевозможную болтовню и мастерили сюжеты, иногда правдивые, иногда нет; в данном случае многие приведенные ими факты соответствовали действительности.

– Прости. Если бы ты мне не помогала, о тебе не писали бы всякую ерунду. Это моя вина, – удрученно сказал Блу.

– Не глупи, Блу. Виноват Марк, это он вел машину пьяный и убил себя и Криса. Я тоже виновата, что пропала на четыре года. Ну, и ты – что набрался смелости и разоблачил отца Тедди, только это совершенно правильный поступок. Все мы виноваты в том, что живы, что дышим. Кто-то всегда в чем-то виноват, что с того? Наплевать! Вот отец Тедди – тот виновен по самую макушку, он домогался невинных детей, и Церковь тоже, по самые верхушки колоколен – нечего было его выгораживать. Каждый день с нами происходит много всего, хорошего и плохого. Главное, как ты на это реагируешь. Нельзя ломаться, надо бороться. Вина и сожаление никогда никуда не приводят. – Джинни встала, улыбнулась и бросила обе газеты в мусорную корзину. Он все равно переживал, ведь это из-за него у Джинни теперь были неприятности. – Завтра этот мусор попадет в чью-нибудь клетку с хомяком. – Он кивнул, хотя, судя по виду, не до конца поверил ей.

Кульминаций этого неприятного дня стал звонок Бекки после ужина.

– Послушай, Джинни, нам не хватало только головной боли из-за воплей про тебя в таблоидах! Мы уже натерпелись после аварии, когда вас изображали двумя пьянчугами. Меня только и спрашивали: «Они с Марком что, алкоголики?» – Ее речи превосходили все написанное в таблоидах, и Джинни морщилась, прижимая трубку к уху. – Ты не представляешь, как тяжело нам с детьми и с Аланом видеть тебя на первой полосе «Энквайер» и читать болтовню про твоего четырнадцатилетнего дружка!

– У меня нет четырнадцатилетнего дружка, – поправила сестру Джинни. Бекки всегда была готова напасть на нее и осудить за все, что она делала. – У тебя впечатление, что я раздаю интервью?

– Это не обязательно. Вся твоя жизнь – мыльная опера. Когда вы с Марком работали в новостях, то не сходили со страниц таблоидов. Потом он напился и убил Криса, а ты была с ним. Теперь ты поселила у себя бездомного паренька и вцепилась в приходского священника, хотя это не твое дело. Гляжу – а ты на первой полосе «Энквайер» с «четырнадцатилетним дружком». Знала бы ты, как это нас всех смущает! Скольким людям я вынуждена давать объяснения! А ведь бедняга Алан еще и работает. Мы ведем тихую респектабельную жизнь, а ты вечно поскальзываешься на банановой кожуре и попадаешь в выпуски новостей, где тебе надирают задницу! Черт возьми, как бы мне хотелось, чтобы ты, наконец, унялась!

– Мне тоже, – отрезала Джинни. Сестра не на шутку взбесила ее своей черствостью и злобой. Блу слушал, что Джинни отвечает Бекки, с выражением боли на лице, но Джинни не замечала этого. – Мне бы тоже хотелось, чтобы ты стала взрослой и обратила внимание на мир вокруг, он больше спичечного коробка, где ты ютишься. Я выбиваюсь из сил, спасая ребятишек в Афганистане, а ты разъезжаешь в Пасадене между супермаркетом и химчисткой, воображая, что это и есть жизнь. Твой дом, твой бассейн, твои дети, твой муж! Может, иногда я достойна осмеяния, зато я живу. У меня тоже были муж и ребенок, но мне повезло меньше тебя, и сейчас я пытаюсь изменить жизнь других людей, вместо того чтобы сидеть дома и лить слезы. А ты только и можешь, что поносить меня и твердить, что все это «ненормально»! Честно говоря, мне безразлично, что ты думаешь о том, что мы с Блу судимся с католической церковью. Ты всегда смотрела на меня сверху вниз. Знаешь, у этого паренька больше силы духа, чем у вас всех. Ты хоть представляешь, чего ему стоило перестать молчать? Выступить против священника? А ты мне рассказываешь, что разоблачить священника, замучившего своими сексуальными домогательствами семнадцать мальчиков, – это аморально. Ты когда-нибудь перестанешь осуждать меня? Учти, с меня довольно! Тоже мне, королева!

Блу вытаращил на нее глаза, Бекки в трубке подавилась. Эта отповедь давно назревала, и вот Джинни прорвало – с большим опозданием! Она больше не могла выносить критику сестры по любому поводу.

– У меня все, – сказала Джинни, чувствуя себя гораздо лучше.

– У меня тоже, – дрожащим от гнева голосом сказала Бекки. – Хватит с меня! Не стану больше за тебя краснеть, объясняться, извиняться за твои причуды. Не втаскивай меня в свое дерьмо! Хочешь красоваться в таблоидах – красуйся, а мне это не нужно. Оставь меня в покое! – И она швырнула трубку.

– Она сильно на тебя сердится? – спросил Блу с раскаянием во взгляде. Что бы Джинни ни говорила, Блу нельзя было разубедить, что все это происходит по его вине.

– Она вечно чем-нибудь недовольна. – Джинни улыбнулась. – Ничего, отойдет.

– А все из-за меня… – пробормотал он. Прежде чем он лег спать, Джинни еще раз заверила его, что он совершенно ни при чем, и расцеловала. – Если бы не я, ты не попала бы в газеты и никто не писал бы ерунды про Криса и Марка, – возразил Блу, выглядывая из-под одеяла.

– Это не имеет значения. Что бы кто ни писал, их не воскресить. Ты все сделал правильно. С тех пор, как ты появился в моей жизни, ты не оступаешься. Так что брось переживать, лучше спи. – Новая улыбка, еще один поцелуй.

Сама Джинни тоже пыталась в тот вечер выбросить все это из головы, включая ссору с сестрой. Кое-что давно надо было сказать. Несколько раз все обдумав, Джинни уснула.

Утром она первым делом зашла на интернет-сайт «Нью-Йорк Таймс». О ней там ничего не было, зато появились неплохие публицистические материалы про священников – растлителей детей и про необходимость привлекать их всех к суду вопреки попыткам Церкви спускать такие дела на тормозах. Джинни охотно поделилась бы этой статьей с сестрой, но это значило бы возобновить ссору, а они и так многое друг другу сказали.

Джинни ждала, когда встанет Блу, чтобы накормить его завтраком, но он что-то заспался, она не слышала будильника, поэтому вошла в его комнату и подняла штору. Блу залез под одеяло с головой. Джинни ласково дотронулась пальцем до его плеча и напомнила, что пора вставать. Но вместо плеча под одеялом была подушка. Убрав одеяло, Джинни убедилась, что постель застелена. На подушке Джинни ждала записка. От ее содержания у Джинни чуть не разорвалось сердце.

«Дорогая Джинни, я только и делаю, что причиняю тебе неприятности. Прости за газеты и за то, что там написано, это все из-за меня и отца Тедди. Прости меня за ссору с Бекки, она злится на тебя из-за меня. Если не хочешь, можешь больше не быть моей опекуншей. Спасибо за все, что ты сделала для меня, я никогда этого не забуду. С любовью, Блу».

Читая, Джинни обливалась слезами. Потом она оглядела его комнату, заглянула в стенной шкаф. Он забрал свой чемоданчик на колесиках, пару курток, рубашек, носков, немного нижнего белья, любимые кеды и кроссовки. Пропали его зубная щетка, зубная паста, расческа. Учебники остались лежать стопкой на столе, но Блу прихватил свой ноутбук и сотовый телефон, значит, Джинни могла с ним связаться. Она тут же набрала его номер, но Блу не ответил. Она послала ему мейл и SMS: «Ты где? Ты ни в чем не виноват. Возвращайся. Я тебя люблю. Джинни». На это ответа тоже не последовало. Еще один мейл того же содержания. Потом она дрожащей рукой набрала номер Эндрю, не зная, что еще сделать.

– Он убежал! – Это был наполовину стон, наполовину крик.

– Кто? – Эндрю был занят и не сразу ее понял.

– Блу.

– Когда?

– Ночью. Оставил вместо себя подушки на кровати и записку для меня.

– Что в записке?

– Просит прощения. Вчерашняя гадость в газетах его ужасно огорчила. А еще я вчера поругалась с Бекки, он все слышал. Она говорила, что я для нее помеха. А Блу винит во всем себя. – Джинни из последних сил сдерживала слезы.

– Вы пытались ему звонить? – Эндрю тоже испугался. Блу и Джинни уже давно жили в постоянном напряжении из-за суда и всего остального.

– Звонила, писала. Пока что он не отвечает.

Эндрю немного поразмыслил. В свои четырнадцать лет парень знал уличную жизнь гораздо лучше, чем они. Нью-Йорк очень велик…

– Лучше подождать и посмотреть, что он сделает дальше. Может, успокоится и уже днем вернется домой.

– Этого не будет. Он считает, что мешает мне жить. Но он ошибается. Он – самое лучшее, что со мной было за эти четыре года.

– Без паники! – потребовал Эндрю. – Даже если он прослоняется где-то день-два, то потом непременно вернется. Он вас любит, Джинни.

– Так он и написал в своей записке, – подтвердила Джинни со слезами на глазах и с комом в горле.

– Успокойтесь, он вернется. С мальчишками такое бывает. У него в голове кавардак. – Конкретно помочь ей было невозможно, но голос Эндрю подействовал на нее успокаивающе.

– Даже не знаю, где начать его искать.

– Пока рано для поисков, еще только утро. После работы я приеду, поищем его вместе. Если объявится, звоните.

Она весь день ждала вестей от Блу, названивала ему на сотовый, слала SMS и мейлы. Блу ни на что не отвечал. Ей казалось, что она описывает бессмысленные круги. В шесть часов приехал Эндрю. Она весь день не ела, только выпила четыре чашки кофе и выглядела плохо как никогда.

– Что, если он никогда не вернется? Он – все, что у меня есть, – говорила она, не утирая бегущих по щекам слез. Эндрю неожиданно для самого себя обнял ее и прижал к груди. Он слышал и чувствовал, как сильно бьется ее сердце.

– Сначала перекусим, а потом отправимся на поиски, – спокойно предложил он. Он тоже отправил Блу SMS со своего сотового, но Блу и ему не ответил. При звонках на сотовый Блу сразу включалась голосовая почта.

Эндрю сделал им по сэндвичу из того, что нашел в холодильнике. Он уже побывал дома и переоделся в куртку с капюшоном, темно-синий свитер и кроссовки. Эндрю подозревал, что им придется много ходить, посещая все места, где мог, на взгляд Джинни, спрятаться Блу.

Начали с «Макдоналдс», где Джинни и Блу ужинали в ночь знакомства. Потом заглянули в его любимую пиццерию, в две бургерные, в боулинг, постояли перед кинокомплексом, ничего не выстояв, поехали в 11 вечера на Пенсильванский вокзал, перешли через рельсы и вошли в тоннель, где Блу жил, когда сбегал из «Хьюстон-стрит». Один из полудюжины ребят, ютившихся там, признался, что знаком с Блу, но сказал, что уже несколько месяцев его не видел. Тетке Блу Джинни звонить не стала – у нее он не мог оказаться ни за что на свете. В полночь, опустившись на вокзальную скамейку, Джинни закрыла ладонями лицо. Эндрю обнял ее за плечи.

– Что мне теперь делать? – спросила она, в отчаянии глядя на него.

– Только ждать, другого выхода нет. Он вернется.

Джинни вдруг вспомнила про Лиззи, свою калифорнийскую племянницу. Еще было достаточно рано для звонка. Лиззи ответила, но сказала, что от Блу весь день ни слуху ни духу, видимо, занят в школе.

– Что-то случилось? – спросила Лиззи, но Джинни не захотела ничего объяснять.

– Если он проявится, скажи ему, что я его ищу. Пусть возвращается домой.

– Скажу. – Лиззи неуверенно повесила трубку. Джинни посмотрела на Эндрю.

– Спасибо, что не бросаете в беде.

– Бросьте, от меня мало толку.

– Все равно компания – это хорошо, – утомленно пробормотала она. Она хотела одного: найти Блу и отвезти его домой. – Едем ждать.

Они молча пересекли вокзал, поднялись по лестнице, и Эндрю остановил такси. В машине Джинни привалилась к нему, ей было очень хорошо с ним рядом. Приехав, они не стали подниматься: Джинни предложила пройтись вдоль реки и проверить, не спит ли он на скамейке. Октябрьские ночи были холодными, но дни еще радовали теплом. Гуляя у реки, Джинни, глядя на воду, вспоминала, как впервые увидела Блу. Они сели на скамейку, Эндрю привлек Джинни к себе. Он видел в ее глазах грусть и безнадежность поражения.

– Бедный паренек вбил себе в голову, что во всем виноват, – прошептала Джинни. – Во вранье про меня во вчерашних таблоидах, в крике моей сестрицы, называющей меня сдвинутой. Ей за меня, видите ли, стыдно! – Она безрадостно усмехнулась. – Боюсь, в последние годы у меня и правда поехала крыша, то-то я принялась носиться по миру и напрашиваться на пулю. Все из-за моего чувства вины: я позволила Марку в ту ночь сесть за руль, не поняв, сколько он выпил. У моей сестры жизнь размером с чайное блюдце, ей этого не постигнуть. С ней-то никогда ничего подобного не происходило.

– У вас с Блу много общего, – мягко промолвил он. – Вы вините себя в гибели мужа и сына. В голове у Блу все еще раздается голос отца Тедди, говорящего про «соблазн» и возлагающего вину на него. Сейчас он в этом разобрался, но все равно пройдет еще много времени, прежде чем этот голос у него в голове окончательно стихнет. Лучшее, что вы для него сделали, – доказали, причем не словами, а делами, что он стоит ваших усилий, что вы стоите за его спиной и что он ни в чем не виноват. При нашем знакомстве вы сказали, что хотите создать ему не просто хорошую, а прекрасную жизнь. Теперь она у него есть – вашими стараниями. Однажды благодаря вам осуждающий голос у него в голове умолкнет, его заглушит другой голос, ваш, твердящий, какой он хороший, невзирая ни на что.

Слова Эндрю проникали Джинни глубоко в душу. Она подняла на него вопросительный взгляд.

– Откуда вы все это знаете?

Прежде чем ответить, Эндрю долго колебался, смотрел в пространство. А потом начал вспоминать.

– Со мной в детстве произошло то же самое. Мне было одиннадцать лет. Был такой отец Джон – большой, толстый, забавный весельчак. У него была богатейшая коллекция комиксов, он обещал дать мне их почитать, манил меня своими бейсбольными карточками. Я притащился к нему домой, ну, он и сотворил со мной примерно то же самое, что делал с мальчишками отец Тедди. И обвинил в этом меня самого, я, дескать, его прельстил, и дьявол испепелит меня на месте, если я кому-нибудь проболтаюсь. Прошло несколько месяцев, прежде чем я все рассказал своим родителям.

Они мне не поверили. Отца Джона обожал весь приход, а я всегда был озорником. Больше мы это не обсуждали. Я знал, что он очень плохой человек, и считал себя виновным в том, что он со мной сделал. Я решил, что в один прекрасный день стану священником, только по-настоящему хорошим, и оправдаюсь перед Всевышним за то, к чему принудил отца Джона, слабовольную жертву соблазна. Священником я стал расчудесным, как и обещал Богу.

Но мне свет был немил. Я ошибся: у меня не было призвания к сану. Мне хотелось встречаться с женщинами, хотелось семьи. – Он сопроводил эти слова улыбкой. – Меня снова подстерегло чувство вины: теперь за сложение сана. А потом начали всплывать эти инциденты в Церкви. Пошли пересуды о священниках, вроде отца Джона и отца Тедди. Отец Джон ничуть не пострадал, он за многие годы успел поразвратничать с сотнями детей, но дожил свои дни в мире. Когда все эти разговоры вырвались из-под спуда, мне оставалось одно: отказаться от обета и работать адвокатом, защищать детей, которым, как мне, никто раньше не верил. Я знал, что если попытаюсь заниматься этим изнутри Церкви, то меня заставят прикрывать и защищать самих преступников.

Поэтому я, наконец, ушел и перестал чувствовать себя виноватым. Иногда я скучаю по священству – кое-что меня в нем привлекало. Но я гораздо счастливее, когда помогаю таким детям, как Блу, сажать в тюрьму плохих священников. Чтобы это делать, мне не обязательно самому быть священником. Странно, во мне с детства сидит остаточная вина. Когда я увидел, как вы верите в Блу, как отстаиваете его, защищаете, старая рана зажила. Вы – настоящая целительница, Джинни, притом исключительно любящая. Возможно, этого хватает, чтобы устранить вред, причиненный таким, как Блу и я, или, по крайней мере, запустить процесс. В моем случае это несколько поздновато, но надежда еще теплится.

Вы ни в чем не должны себя винить. Ваш муж совершил в ту ночь то, что совершил. Вы бы его все равно не остановили, потому что не знали. Блу не мог помешать отцу Тедди, я – отцу Джону. Их дела – это их ответственность, а не наша. Нам остается делать то, о чем вы твердите Блу: наш долг перед собой – позволить совершиться исцелению и идти дальше. Даже моя жизнь теперь улучшится благодаря вам. У каждого найдется, в чем себя упрекнуть. Не стоит расходовать на это энергию.

После этой его тирады они долго молчали.

– Представляю, что вы пережили, – нарушила молчание Джинни.

– Это в прошлом. Теперь я в порядке. Блу тоже выкарабкается. Мы с ним – счастливчики. Меня убедили в этом вы. Я многое узнал, наблюдая за вами и Блу.

Она кивала, думая о Блу. Только бы он скорее вернулся домой!

Эндрю обнял ее и поцеловал. Ему хотелось этого со дня их знакомства. Когда-то не телеэкране она была очень красивой, а теперь тем более. Он и мечтать не мог, что когда-нибудь повстречает ее и влюбится. Она ответила на его поцелуй. Они долго сидели на скамейке у Ист-Ривер. Потом побрели к Джинни. По пути у нее возникла неожиданная мысль, и Джинни оглянулась.

– Подожди, – тихо попросила она Эндрю и пошла к домику аппаратной, где когда-то познакомилась с Блу. Приглядевшись, Джинни поняла, что заставило ее остановиться: на двери не было замка. Изнутри доносились какие-то звуки. К Джинни подошел Эндрю. Она осторожно открыла дверь и увидела внутри аппаратной Блу, водрузившего на свой чемоданчик открытый ноутбук и не отрывавшего глаз от дисплея. Удивленно подняв глаза на Джинни, Блу сказал первое, что пришло в голову:

– А постучаться?

– Ты здесь больше не живешь, – ласково сказала Джинни. – Вставай, идем домой.

Он помедлил, глядя на пришедших, потом выбрался из аппаратной вместе со своим чемоданчиком. Блу не спрашивал, откуда взялся Эндрю, просто видел, как они оба рады, что он нашелся. Джинни, приобняв Блу, повела его домой. У ограды над рекой она задержалась.

– Хочу тебе кое-что показать. Перед тем, как впервые тебя увидеть, я стояла вот здесь. Знаешь почему? Потому что хотела утопиться! Моя жизнь была до того безрадостной, что я хотела положить ей конец. Умереть в холодной реке накануне годовщины гибели Марка и Криса, никогда больше этого не переживать – вот и все мои тогдашние желания. Но вдруг я увидела уголком глаза, как ты шмыгнул в аппаратную. После этого мы пошли ужинать в «Макдоналдс» – ну, и так далее. Ты ни в чем не виноват, Блу. Твоей вины нет НИ В ЧЕМ. В ту ночь ты спас мне жизнь. Четыре года я плачу́ по счетам во всех лагерях беженцев, до каких только могу добраться. Ты – мой спаситель. Не будь тебя, меня бы давно не было в живых. – Джинни перевела взгляд на Эндрю. – Полюбуйся, скольким людям ты улучшил жизнь, скольких мальчиков спас. Мы – трое счастливцев, проживающих вместе замечательную жизнь! – Она широко улыбнулась Блу. – Посмеешь опять удрать – надеру тебе задницу, ясно?

Он тоже заулыбался, зная цену ее угрозам.

– Ты действительно собиралась тогда покончить с собой? – Блу задал этот вопрос серьезно, Джинни так же серьезно кивнула. Эндрю очень хотелось обнять ее, но не в присутствии же Блу! Во всяком случае, пока.

Они медленно уходили от реки.

– Ты не против, если мы закрепим это официально? – спросила Джинни.

– Что закрепим? – не понял Блу.

– Ты хочешь, чтобы я тебя усыновила?

Блу остановился как вкопанный и уставился на нее.

– Ты серьезно?

– А как же, иначе зачем это обсуждать?

– Еще как хочу! – радостно ответил он и покосился на Эндрю. – Она правда может?

– Потребуется время, но она может, если вы оба этого хотите.

– Я за! – звонко отчеканила Джинни.

– И я! – крикнул Блу.

Эндрю проводил их до квартиры и там стал прощаться. Блу понес вещи к себе в комнату, и у Эндрю появилась минута, чтобы поворковать с Джинни.

– Спасибо за то, что помог мне сегодня. И за все, что ты мне говорил, – сказала ему Джинни.

– Все это искренне. Ты необыкновенная женщина. Надеюсь, мы еще побудем вместе до того, как ты снова улизнешь? – Его взгляд затуманился. – Страшно представлять тебя во всех этих опасных местах!

Она кивнула. Ей тоже было неспокойно, но это была тема для другого раза. За эту ночь у них и так столько всего произошло! Эндрю наклонился, поцеловал Джинни в лоб и ушел.

В кухню заглянул проголодавшийся Блу.

– Добро пожаловать домой, Блу.

Он благодарно улыбнулся и сделался похожим на большого счастливого ребенка. Он был счастлив, а значит, Джинни тоже.

Глава 19

Через две недели после короткого эпизода с бегством Блу монсеньор Каваретти снова вызвал Эндрю и Джинни. Он никак не объяснил вызов; в деле за последние недели не произошло изменений, новые потерпевшие не появлялись. Отец Тедди вышел под залог и находился в монастыре под Райнбеком, на Гудзоне. К облегчению Джинни, таблоиды перестали проявлять к ним интерес.

Эндрю встретил Джинни перед зданием епархии, и они вошли туда вместе. Накануне они ужинали, все у них было хорошо, а обещало стать еще лучше. Он не спускал с Джинни влюбленных глаз. Через несколько минут их пригласили в кабинет монсеньора Каваретти. Эндрю вспомнил, как часами обсуждал с ним в Риме каноническое право. Но монсеньору было не до воспоминаний: предлагая им сесть, он не улыбался.

– Сегодня я решил побеседовать с вами обоими, – угрожающим тоном начал он. – Согласитесь, от сложившейся ситуации достается всем нам. Радоваться нечему, все вовлеченные в дело страдают, и Церковь в том числе. – Он повернулся к Эндрю: – Хотел тебе сообщить: завтра Тед Грэм признает свою вину. Дальше тянуть нет смысла. Думаю, всем нам ясно, что произошло. Все мы глубоко переживаем за пострадавших детей. – Старый священник, похоже, не лицемерил. Эндрю был впечатлен: он еще не видел его таким смиренным. – Хочу обсудить с вами соглашение. Мы довели ситуацию до сведения кардинала и Рима. Мы готовы предложить Блу Уильямсу один миллион семьсот тысяч долларов, которыми он сможет воспользоваться по достижении двадцати одного года. – Он перевел взгляд на Джинни. – Вас устраивает? – Ее старания ради Блу вызывали у монсеньора восхищение, это было видно по его глазам.

Она покосилась на Эндрю, опять посмотрела на монсеньора и кивнула, не скрывая удивления. Это было больше, чем она рассчитывала; такая сумма изменит всю жизнь Блу. Образование, чувство уверенности, возможности… Справедливость восторжествовала. Джинни благодарно закивала, утратив дар речи.

– Вам это тоже подходит, советник? – обратился святой отец к Эндрю. Тот улыбнулся в знак согласия. Давние друзья переглянулись, в глазах обоих были уважение и приязнь. В результате все остались на высоте. Церковь, по настоянию Каваретти, поступила с мальчиком по справедливости.

– Лично меня это устраивает в наивысшей степени. Я очень горд тем, что стал частью правильного коллективного решения. – Монсеньор поднялся. – Это все, что я хотел сказать. Мы составим все бумаги. Разумеется, среди них будет наше с вами соглашение о конфиденциальности. Полагаю, никому из нас не нужно что-либо сообщать прессе.

Эндрю и Джинни не возражали. После пожатия рук Эндрю и Джинни поспешили на улицу. Наконец, они посмотрели друга на друга, недоверчиво улыбаясь.

– Боже правый! Победа! А все ты! Не зря ты предрекала Блу замечательную жизнь. Ты могла бы просто выслушать его рассказ и ничего не предпринять. Но тебе хватило ума и смелости взяться за это дело. Теперь я спокоен и за остальных детей, пострадавших от Теда Грэма.

Это было наилучшим достижением в его карьере, к тому же это дело познакомило его с Джинни. Перед всеми ними открывались бесконечные возможности. Церковь выплачиваемая Блу сумма не разорит, но Эндрю никогда не забудет ту роль, которую сыграл Каваретти.

Они устроили себе праздничный обед. Вечером Эндрю явился к ним. Блу, услышав новость, не поверил своим ушам. Ему и в голову не могло прийти, что у него появится столько денег.

– Опа! Я богач! – Он вопросительно посмотрел на Джинни. – В восемнадцать лет можно будет купить «Феррари»?

Джинни рассмеялась, но тут же посерьезнела.

– Нет. Зато ты сможешь оплатить себе образование, это гораздо лучше. – Они были счастливы за Блу. Эти деньги достались ему тяжелой ценой, зато могли сослужить хорошую службу; при разумном вложении их могло хватить на всю жизнь, и Джинни не сомневалась, что так и будет. Теперь у Блу было что предвкушать, к чему готовиться, к чему стремиться.

На следующий день она позвонила Кевину Каллагану и сообщила о соглашении, но не о сумме. Джинни очень благодарила его за то, что он навел ее на Эндрю, самого правильного человека для подобной ситуации. Сказала и о признании Тедом Грэмом вины.

– Чудесно! – воскликнул Кевин. Он был рад ее звонку и напомнил о ее обещании связаться с ним в свой следующий приезд в Лос-Анджелес. Он понял, что всегда был и будет к ней неравнодушен. Из этого ничего не могло выйти, но почему бы не помечтать?

В ноябре позвонила Элен Уорберг из офиса SOS/HR и вызвала Джинни для разговора. В последнее время Джинни много думала о своей работе. Ей не хватало этого ощущения, этих перелетов, чувства вовлеченности, но как совместить все это с ответственностью за Блу и с отношениями с Эндрю, развивавшимися все дальше и приобретавшими неожиданно для них обоих серьезность?

Джинни решила, что Элен захочет обсудить ее новое задание, и приготовилась ответить отказом.

– Хочу кое-что тебе сообщить, – очень серьезно начала Элен, усадив Джинни за стол напротив себя. – Я ухожу. Хочу уделить время кое-каким проектам и попутешествовать. Много лет я занималась тем же, чем и ты, потом еще пять лет просидела за этим столом. Хватит. Ты первая, кому я об этом сообщаю, потому что хочу предложить тебя себе в преемницы. У тебя получится. Девять месяцев в году в «поле», на другом конце света – это уже не то, что тебе нужно, то ли дело – работа здесь?

Элен думала, что Джинни придется уговаривать, но та еле сдержалась, чтобы не броситься ей на шею. Это было наилучшее решение проблемы, не дававшей Джинни покоя несколько месяцев. Увольняться она не хотела, работать, как раньше, тоже больше не могла. А вот работу Элен, пожалуй, потянула бы. Она была придумана как будто специально для Джинни; трудно было найти другого человека, который разбирался бы в потребностях и правилах SOS/HR так, как она.

– Я с радостью, – облегченно выдохнула Джинни. У нее был такой вид, будто она выиграла в лотерею. Элен обошла стол, обняла ее и сказала, что передает дела с 1 января. Срок был идеальный.

Вечером, услышав от Джинни эту новость, Эндрю и Блу пришли в восторг. Ее кочевьям наставал конец. Через две недели ее утвердили в должности директора главного офиса SOS/HR в Нью-Йорке – весьма престижной, с соответствующей зарплатой. Джинни и Элен обсудили за ленчем будущее, и Джинни получила несколько полезных советов.

После ленча Джинни поехала за рождественским подарком для Блу. Она купила ему пианино – самый великолепный сюрприз, затмевавший даже «Феррари». Блу всю жизнь мечтал о своем фортепьяно. Он хорошо учился и готовился к первому сольному выступлению в декабре.

Пока Джинни шла домой, пошел снег, и она вспомнила похожий день почти год назад, когда она прилетела из Африки накануне страшной годовщины, вызывавшей у нее ужас; именно тогда ей встретился мальчик по имени Блу, навсегда изменивший ее жизнь, как она – его; потом им помог Эндрю. Сейчас все это казалось ей чудом.

Глава 20

Такого праздника, как на пятнадцатилетие, у Блу еще не бывало. Радость получилась двойная. Утром из Лос-Анджелеса прилетели Бекки, Алан и их дети. И вместе с Эндрю и Блу все отправились в семейный суд, где судья задал Блу вопрос, желает ли он быть усыновленным Вирджинией Энн Картер. Блу важно ответил: «Желаю». Затем судья спросил Джинни, желает ли она усыновить Блу Уильямса, на что она ответила утвердительно. Официальным поверенным выступил Эндрю О’Коннор. Настроение было почти свадебное и не случайно: Эндрю и Джинни уже задумывались о браке.

Судья провозгласил Джинни и Блу матерью и сыном. Мать поцеловала сына. Он подумывал, не сменить ли фамилию на ее, но в конце концов решил оставить свою, и Джинни не возражала. После короткой церемонии все отправились обедать в знаменитый ресторан «21». Ужин в любимом японском ресторанчике Блу тоже всем запомнился. После ужина, дома, Блу играл на пианино, а остальные пели; он и Лиззи без устали поддевали друг друга – им было смешно, что они теперь кузен и кузина. Блу играл все ее любимые песни. Эндрю выскользнул следом за Джинни в кухню и стал ее целовать. Вернувшись, они залюбовались Блу. Никогда еще он не выглядел таким счастливым. Он проучился год в «Ла Гуардиа Артс», добился хороших результатов и готовил на сентябрь новое сольное выступление. Джинни будет рядом. Времена вояжей в Афганистан и Африку остались в прошлом.

Старые истории завершились, начались новые. Стала отпускать боль трагических воспоминаний. Крепли новые привязанности. Из праха старых жизней поднимались новые. Фраза «Им вместо пепла дастся украшение» (Исаия 61:3) обретала смысл. Не проходило дня, чтобы Джинни не напомнила Блу: нет ничего неосуществимого. Блу и Эндрю верили ей, они уже знали, что так оно и есть.

Примечания

1

Blue (англ.) – синий; имеет также значение «грустный».

2

МРОТ в США в декабре 2015 г. – 7.25 долл. в час. – Прим. переводчика.

3

Teddy bear (англ.) – плюшевый медведь. – Прим. переводчика.

Content

Даниэла Стил
Голубоглазый юноша

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания