Девид Амонд

Скеллиг

Глава 1

Я обнаружил его в гараже в воскресенье днем. Сюда, на Соколиную улицу, мы переехали буквально накануне. Зима была на исходе. Мама так и говорила: "Переедем как раз к весне". Кроме меня, в гараже никого не было. Только я. Остальные, вместе с доктором Смертью, суетились в доме вокруг малышки.

Он лежал в темноте, за нагромождением шкафов и буфетов, в мусоре и пыли. Похоже, провалялся там целую вечность. Грязный, бледный, иссохший — наверняка мертвый. Однако я здорово ошибся. Очень скоро мне предстояло узнать правду. А правда состояла в том, что он был особенный, один-единственный на всем свете.

Я говорю, что нашел его в гараже, потому что агент по недвижимости мистер Стоун называл эту постройку гаражом. По мне, так это была хибара, или мусорная свалка, или что-то наподобие полуразрушенных складов, которые сейчас сносят у причала. Стоун провел нас через сад, потянул на себя хлипкую дверь и посветил во мрак карманным фонариком. Мы тоже сунули головы внутрь.

— А теперь окиньте это мысленным взором, — сказал он. — Представьте все вычищено, навешаны новые двери и залатана крыша! Что вы видите? Замечательный гараж на две машины!

Он, по-прежнему тупо улыбаясь, перевел взгляд на меня.

— Или для себя что-нибудь соорудишь, парень. Укромное местечко — поиграть, друзей позвать. А, как идейка?

Я отвернулся. Вообще не хотел иметь с ним дела. Он ведь всю дорогу так: что ни покажет, надо окидывать мысленным взором. Представлять, будто все не так, а гораздо лучше. Пока мы осматривали дом, я все время думал об Эрни Майерсе, старике, который жил тут много лет совсем один. Когда он умер, его нашли только через неделю. Под столом в кухне. Вот это я и представлял, когда Стоун требовал включать мысленный взор. Он предложил включить его даже в столовой, потому что в углу, отгороженный фанерой, стоял старый, треснувший унитаз. Стоун принялся объяснять, что в последние годы Эрни уже не мог одолеть лестницу и обретался только внизу: и кровать сюда снесли, и туалет установили. Стоун все время понижал голос, точно считал, что все это не для моих ушей. А мне хотелось, чтоб он просто заткнулся. А еще хотелось побыстрее выбраться отсюда и вернуться домой. Но мама с папой думали иначе. Такие оживленные, радостные, словно нам предстояло грандиозное приключение. И они купили этот дом. Начали его убирать, чистить, красить. А потом родился ребенок, родился до срока. Вот и все.

Глава 2

Я мог бы заметить его даже раньше, тоже в воскресенье, но еще утром. Я прихватил с собой фонарик и посветил внутрь. Основная дверь, выходившая на дорожку, что шла к калитке, давно отвалилась, и вход был забит широкими досками. Оставалась еще одна, задняя. Деревянные стропила совсем прогнили крыша изрядно осела. Пол — там, где он просвечивал сквозь наваленный повсюду мусор, был весь в трещинах и дырах. Подразумевалось, что рабочие, которых наняли выносить рухлядь из дома, в гараже тоже все расчистят, но, заглянув внутрь, они заявили, что не возьмутся за эту работу, даже если она будет оплачиваться по тарифу "с риском для жизни". Чего тут только не было: старые комоды, сломанные раковины, мешки с цементом, двери доисторической давности — они просто стояли прислоненные к стене; стулья с прямыми спинками и когда-то мягкими, а теперь сгнившими сиденьями. На вбитых в стену крюках висели огромные мотки кабеля и веревки. На полу валялись садовые шланги, трубы, коробки с ржавыми гвоздями. Все в пыли и паутине. Кое-где лежали огромные куски штукатурки. На одной из стен виднелось оконце, донельзя грязное да етде заставленное рулонами потрескавшегося линолеума. Пахло гнилью и запустением. Даже кирпич крошился, словно не мог больше выдерживать это страшное бремя. Похоже, вся эта махина устала от самой себя и вот-вот рухнет. Останется только пригнать бульдозер.

В одном углу что-то зашуршало, в другом мелькнуло, юркнуло, но вот — все смолкло, и воцарилась мертвая тишина.

Я стоял у порога, пытаясь поборотъ страх.

И уже готов был ступить внутрь, как вдруг раздался мамин голос.

— Майкл! Что ты тут делаешь?

Она стояла на заднем крыльце дома.

— Тебя же просили подождать, пока мы не убедимся, что здесь безопасно.

Я попятился.

— Мы тебя просили? Разве нет?

— Просили.

— Значит, сюда ни ногой! Понял?

Я толкнул дверь, и она прикрылась — неплотно, конечно, поскольку болталась на одной петле.

— Договорились? — окликнула меня мама.

— Да. Хорошо. Договорились.

— Вдруг тебя придавит в этом идиотском гараже? Тебе не кажется, что нам и так есть о чем поволноваться?

— Да, я понял.

— Значит, держись отсюда подальше. Договорились?

— Да. Да-да-да. Договорились.

После чего я углубился в дикие заросли — по-здешнему, сад, — а мама пошла к метавшейся в жару девочке.

Глава 3

Саду тоже предстояло стать заманчивым и чудесным местом. Там поставят скамейки, стол и качели. На одной из глухих стен нарисуют футбольные ворота. Будет даже пруд с лягушками и рыбой. Но пока здесь ничем таким и не пахло. Одна крапива, колючки, сорняки, колотый кирпич, булыжники… Одним движением ноги я срубал головы сотням одуванчиков.

Потом мама кликнула меня обедать, а я прокричал, что поем здесь, в саду. Она принесла мне бутерброд и банку колы.

— Ты уж прости, в доме такая неразбериха, и у нас всех такое жуткое настроение.

Она тронула меня за локоть.

— Ты ведь не обижаешься? Майкл? Ты нас понимаешь?

Я пожал плечами.

— Понимаю.

Она погладила мою руку и вздохнула.

— Скоро все утрясется. Все будет хорошо.

Я уселся на кирпичи, уложенные штабелем возле дома. Съел бутерброд, отхлебнул колы. Мне вдруг вспомнился наш старый дом и мои кореша, Лики и Кут. Небось гоняют сейчас мяч на верхнем поле. И будут гонять целый день.

Потом я услышал, как позвонили в дверь. Пришел доктор Смертью. Это я про себя его так прозвал: лицо больно серое, совсем не улыбчивое, и черные пятнышки на руках. Я его уже видел на днях, когда он садился в машину возле нашего дома и включал зажигание. По-правильному его зовут доктор Сартью. И в лицо я его Смертью не называю. Но все равно, такая фамилия ему куда больше подходит.

Я допил колу, немного посидел и отправился обратно в гараж. Времени прислушиваться к шорохам или собираться с духом не было. Я включил фонарик, поглубже вдохнул и на цыпочках двинулся внутрь.

Какие-то мелкие черные существа порскнули из-под ног во все стороны. Дверь за моей спиной все скрипела и стонала, пока не замерла на своей единственной петле. Под лучом фонарика роилась пыль. В углу что-то царапало, мерно, без устали. Я прокрался дальше, и на лбу осела густая паутина. Среди этот нагромождения доисторической мебели, кухонных шкафчиков, свернутых ковров, труб, ящиков и досок ступать было особенно некуда. Я то и дело пригибался, чтобы не ткнуться в свисавшие с балок резиновые шланги, веревки и солдатские скатки. Я был уже весь облеплен паутиной. Бетонный пол крошился под ногами. Чуть приоткрыв дверцу огромного буфета, я посветил внутрь и увидел, как бросились наутек миллионы древесных жучков. А на дне глубокой каменной вазы я разглядел кости какого-то мелкого животного: видно, свалился туда да умер. Повсюду лежали дохлые навозные мухи. Еще я нашел пачку старых газет и журналов, чуть не пятидесятилетней давности.

Двигался я ну очень осторожно. И больше всего боялся, что все это сейчас рухнет мне на голову. От пыли першило в горле и чесалось в носу. Я знал, что меня скоро хватятся, и выходить надо поскорее. Я лег пузом на приземистый старый сервант и осветил все пространство до дальней стены. И увидел его.

Мертвец!

Он сидел, прислонившись к стене, вытянув ноги, покрытый пылью и паутиной, как все вокруг. Лицо мертвенно-бледное, почти прозрачное. Волосы и плечи усеяны мертвыми мухами. Луч фонарика шарил по его лицу, по черному костюму.

— Что тебе нужно? — спросил он.

Открытые глаза смотрели на меня в упор.

Голос такой скрипучий, словно хозяин не пользовался им много лет.

— Что тебе нужно?

Сердце мое бешено колотилось, бухало.

— Так что тебе нужно?

И тут меня позвали.

— Майкл! Майкл!

Пятясь, то и дело на что-то натыкаясь, я выбрался наружу.

Кричал папа. Он уже шел ко мне по заросшей тропинке.

— Мы же тебя предупреждали… — начал он.

— Да, да. Конечно.

Я судорожно счищал с себя паутину и пыль. Прямо с подбородка стряхнул паука на длинной нити.

Отец приобнял меня.

— О тебе же печемся.

Он снял с моих волос труп навозной мухи. А потом стукнул со всего размаха кулаком о стену гаража. Здание содрогнулось.

— Видишь? Ты хоть представляешь, что может случиться?

Я успел схватить его за руку, чтоб он не ударил снова.

— Не надо, пожалуйста, я все понял.

Он сжал мое плечо и пообещал, что все снова будет хорошо, очень скоро.

— Пыль не забудь стереть, — засмеялся он. — Маме в таком виде на глаза не показывайся.

Глава 4

В ту ночь я почти не спал. Стоило задремать, я тут же видел его: вот он выходит из гаража, вот идет по дорожке к дому. Он мерещился мне даже в комнате. Возле самой кровати. Стоит весь пыльный, бледный, усыпанный дохлыми мухами.

— Что тебе нужно? — шептал он. — Говори, что тебе нужно?

Я сердился на себя, обзывал круглым идиотом. Ведь никого я на самом деле не видел. Наверняка померещилось. Я лежал, пялился в темноту, слушал папин храп. Еще можно различить дыхание малышки. Она дышит с хрипом и свистом. Совсем глубокой ночью, в непроглядной темноте, я было заснул, но тут же проснулся от плача ребенка. Мама встала её кормить. Я услышал мамин голос: она утешала, баюкала. Потом наступила глухая тишина, раздался папин храп. Теперь я девочку не слышал вовсе.

Уже светало. Я встал и на цыпочках проскользнул в их комнату.

Кроватка стояла около родительского дивана, вплотную. Мама с папой спали, крепко обнявшись.

Я взглянул на девочку. Просунул руку под одеяло. Под моими пальцами билось сердце — быстро-быстро. Грудь судорожно приподнималась, опадала, девочка подхрипывала и кряхтела. От нее полыхало таким жаром, а косточки такие тонкие, и вся она такая крошечная…

Она сильно срыгнула. С подбородка в складочку шейки текла густая молочная слюна. Неужели сестра умрет? Вначале, когда она только родилась, врачи боялись, что умрет. Долго не отдавали ее домой, она лежала в стеклянном ящике, опутанная трубочками и проводками, а мы стояли вокруг и пялились, как в аквариум.

Я подоткнул ей одеяло.

Личико белое-белое, а волосы черные-черные. Говорят, за нее надо молиться, но я не знаю как.

— Давай уж, вылечись побыстрее, если выживешь, — прошептал я.

Мама пошевелилась и открыла глаза.

— Что ты, мой родной? — она протянула руку.

— Ничего, — пробормотал я и так же, крадучись, ушел в свою комнату.

Посмотрел за окно, на заросший сад. На крыше гаража распевал дрозд.

А он лежит там, за сервантом, с паутиной в волосах.

Что же он там делает?

Глава 5

За завтраком я спросил, что будет с гаражом.

— Когда там все расчистят?

Мама хмыкнула, вздохнула и перевела взгляд на потолок.

— Надо кого-то найти, нанять, — ответил папа. — Но пока это не важно, сынок. Не сейчас.

— Ну и хорошо, — согласился я.

Папа в тот день взял отгул, чтобы снова заняться домом. Мама опять собиралась с ребенком в больницу на какие-то анализы.

— Может, мне тоже остаться? Я бы тебе помог? — спросил я у папы.

— Отлично, — обрадовался он. — Вынесешь Эрнин унитаз на помойку и отмоешь в этом месте пол.

— Тогда я, пожалуй, пойду в школу. Я сунул в портфель коробку с завтраком и был таков.

Перед переездом родители спросили, не хочу ли я заодно поменять и школу. Я отказался. Буду по-прежнему учиться вместе с Лики и Кутом. Далеко ездить? На автобусе через весь город? Ерунда! В то утро я ехал и думал, что это даже хорошо: есть время поразмышлять. Только, как я ни ломал голову, ни в чем разобраться не мог. Люди входили, выходили. Читали газеты, обкусывали заусеницы, мечтательно глядели в окна. Обычные вроде люди. Но ним не скажешь, о чем они думают и что творится в их жизни. Даже когда попадаются идиоты или пьяные, когда несут всякую чушь или пытаются рассказать о себе всем вокруг, — даже тогда ничегошеньки ты про них не узнаешь.

Мне хотелось встать и сказать на весь автобус: "У нас в гараже лежит странный человек. А еще моя сестра очень больна, а сам я в первый раз еду в школу из нового дома".

Но я молчал. Просто смотрел на лица и раскачивался на поворотах вместе с автобусом. И знал, что по мне тоже ничего не скажешь, даже если смотреть на меня очень внимательно.

Было так странно снова оказаться в школе. Со мной столько всего напроисходило, а здесь все по-прежнему. Распутин все требовал, чтобы мы сливали наши души и голоса в молитве. Йети орала, чтобы мы ходили только по левой стороне коридора. Горилла Митфорд багровел и топал ногами, погому что мы, как всегда, не понимали дроби. У мисс Кларц в глазах стояли слезы, когда она рассказывала нам притчу об Икаре: у него, бедного, растаял воск на крыльях, когда он подлетел слишком близко к солнцу, и юноша камнем упал в море на глазах своего отца Дедала. А в столовой, на перемене, Лики и Кут с пеной у рта спорили, был аут или все-таки не было.

Меня же все это ни чуточки не трогало.

Я подошел к забору на дальнем краю поля и взглянул поверх юродских крыш туда, где был теперь мой дом.

Тут ко мне подошла миссис Дандо, она работает воспитателем на общественных началах. А еще она с давних пор приятельствует с моими родителями.

— Как дела, Майкл?

— Нормально.

— А малышка?

— Тоже нормально.

— Сегодня не футболишь?

Я покачал головой.

— Ну, родителям привет.

Она вынула из кармана фруктовую жвачку и протянула мне. Фруктовая жвачка. Она обычно припасает ее для новеньких, чтоб не грустили.

— Бери. По знакомству, — прошептала она и едва заметно подмигнула.

— Нет, — сказал я. — Нет, спасибо.

И побежал обратно на поле. И сделал Куту классный подкат.

Весь день меня подмывало рассказать кому-нибудь о том, что я видел в гараже. Но так никому и не рассказал. Уговорил себя, что померещилось. Наверняка померещилось.

Глава 6

Дома на месте Эрниного унитаза красовалась дыра, залитая еще не застывшим цементом, а фанерная перегородка исчезла. Старую газовую плиту тоже вынесли, и на ее месте чернел пустой квадрат. На голом полу кое-где даже стояли лужи, жутко пахло хлоркой. Папа тоже был мокрый, грязный, но улыбался до ушей. Он повел меня в садовую чащу и показал, где теперь стоит унитаз: среди сорной травы и чертополоха.

— Чем не скамейка? — довольно сказал он.

Плиту и листы фанеры он отнес к гаражу, но внутрь не затаскивал.

Потом он вдруг подмигнул:

— Пойдем, посмотришь, что я нашел.

И подвел меня к самой двери.

— Зажми-ка нос, — предупредил он и, нагнувшись, принялся разворачивать газетный сверток — Готов?

Там были птицы. Четыре птицы.

— Нашел их за камином. Наверно, попали в дымоход, а вылететь не смогли.

В трех я по оперению узнал голубей: серенькие, с белой подпушкой. Четвертая тоже походила на голубя, только черного.

— Эту я нашел последней — под кучей сажи и пыли.

— Это тоже голубь?

— Да. Просто на него долго сыпалась всякая дрянь из дымохода.

Папа взял меня за руку.

— Потрогай их, не бойся.

Он провел моей рукой по боку мертвой птицы. Она была твердая, как камень. Даже перья были как камень.

— Они так долго там лежали, что превратились в мумии.

— Прямо как каменные.

— Верно. Каменные.

На кухне я первым делом вымыл руки.

— Денек хорошо прошел? — спросил папа.

— Да. Лики и Кут сказали, что, наверно, приедут ко мне в воскресенье.

— Замечательно. Значит, с автобусами ты разобрался?

Я кивнул.

— На той неделе я тебя, может, и на машине подкину, — сказал папа. — Сперва здесь утрясем чуть-чуть.

— С дорогой все нормально. Миссис Дандо спрашивала про девочку.

— Надеюсь, ты сказал, что все хорошо?

— Конечно.

— Замечательно. Возьми себе колы, бутерброд, короче — что найдешь. А когда мама вернется, будем пить чай.

И он ушел наверх, в душ.

Я смотрел — сквозь садовые дебри — в дальний конец сада. И ждал, чтобы в трубах запела вода из папиного душа. Потом я схватил с кухонной полки фонарик. Руки мои дрожали. И я понесся — мимо Эрниного унитаза, мимо плиты, мимо дохлых галубей. У гаражной двери я включил фонарик. Вдохнул поглубже и на цыпочках вошел внутрь. Снова паутина, снова пыль, снова ощущение, что все это вот-вот рухнет мне на голову. Кто-то шебуршился, царапался по углам. Я пробирался среди мусора и обломков мебели, а сердце чуть не выпрыгивало у меня из груди. Я обзывал себя балдой, тупицей, лунатиком. Он же мне примерещился, и больше я его никогда не увижу.

Но я увидел.

Глава 7

Я лег пузом на трухлявый буфет, посветил. Вот он. Даже с места не сдвинулся. Он приоткрыл глаза и тут же прикрыл их снова.

— Опять ты, — сказал он надтреснутым, скрипучим голосом.

— Что ты тут делаешь? — спросил я шепотом.

Он вздохнул, словно я его до смерти утомил.

— Ничего, — проскрипел он. — Ничего, ничего. И еще раз — ничего.

По его лицу карабкался паучок. Он поймал его двумя пальцами и сунул в рот.

— Сюда скоро придут выгребать мусор, — сказал я. — И вообще этот сарай может рухнуть.

Он снова вздохнул.

— У тебя есть аспирин? — спросил он вдруг.

— Аспирин? Таблетка?

— Ладно, не важно.

Кожа на его лице иссохлась, точно штукатурка. Черный костюм висел мешком, потому что тела на костях вовсе не было.

Сердце мое бухало, как колокол. Пыль забила ноздри, попала в горло.

Я стоял, закусив губу, и не сводил с него глаз.

— Ты ведь не Эрни Майерс? — осторожно спросил я.

— Я? Этот старый козел? Тот, что кашляет, аж нутро наизнанку выворачивает, и харкает на все вокруг?

— Простите, — пробормотал я.

— Что тебе нужно?

— Ничего.

— А аспирин у тебя есть?

— Нет.

— Премного благодарен.

— Что вы будете делать? — спросил я. — Отсюда скоро все вынесут или все рухнет. Что вы станете де…

— Ничего. Поди прочь.

Я прислушался. Пока меня вроде никто не хватился.

— Вы можете перебраться в дом.

Он издал смешок, хотя даже не улыбнулся.

— Уходи, — прошептал он.

Снял дохлую муху с лацкана пиджака и отправил в рот.

— Может, вам чего-нибудь принести? — спросил я.

— Аспирину, — проскрипел он.

— А поесть чего-нибудь хотите?

— Двадцать семь и пятьдесят три.

— Что?

— Ничего. Убирайся прочь.

Пятясь, я выбрался на улицу. Счистил с себя пыль, паутину и мух.

Папа все еще маячил за матовым стеклом ванной комнаты. Наверно, распевает "На синих холмах Дакоты".

— Это ты недавно переехал? — раздался незнакомый голос.

Я быстро обернулся.

Над задним забором торчала голова. Девчонка.

— Ты, что ли, сюда переехал? — спросила она снова.

— Да.

— Меня зовут Мина.

Я таращился на нее и молчал.

— Ну? — выжидающе произнесла она.

— Что ну?

Она прицокнула языком и сказала нараспев, чуть скучающим тоном:

— Я — Мина, а ты…

— Майкл.

— Ну вот и хорошо.

Ее голова исчезла за забором, и послышался громкий шлепок подошв об утоптанную землю тропинки, что тянулась вдоль всех домов.

— Приятно познакомиться, Майкл, — сказала из-за забора. И убежала.

Глава 8

Выйдя из душа, папа со стоном признался, что в доме нет ни хлеба, ни яиц, ни… Вдруг его осенило:

— Придумал! Давай закажем еду в ресторане.

И тут меня тоже осенило.

Китайский ресторан был совсем рядом, за углом, и папа обзавелся меню еще в день переезда.

— Закажем к маминому приходу, — продолжал папа. — Что ты предпочитаешь?

— Двадцать семь и пятьдесят три.

— Ишь ты! Даже не взглянул! Ну ты и выдумщик!

Однако он улыбнулся и покорно записал мой "заказ".

— Итак: маме — особый чау мейн,[1] тебе — весенние булочки и свиной шар суи,[2] мне — говядину с грибами, малышке — хрустящие водоросли и креветочное печеньице. А откажется — мы и сами съедим. Пусть сидит на материнском молоке, если не скучно.

Он позвонил китайцам, вручил мне деньги, и я побежал забирать заказ. Когда я вернулся, мама с девочкой были уже дома. Мама заквохтала вокруг меня, принялась расспрашивать, что да как в школе и хорошо ли я доехал. Но тут малышка срыгнула прямо ей на плечо, и мама пошла переодеваться.

Папа умял свою говядину с грибами, и водоросли, и печеньице в придачу. Сказав, что у него все внутри слиплось от Эрниной пыли, он опрокинул в себя бутылочку пива. Заметив, что у меня на тарелке осталась ровно половина, он жадно потянулся за добавкой.

Я прикрыл тарелку рукой.

— Ты станешь толстым, — сказал я папе.

Мама засмеялась.

— Еще толще! — уточнила она.

— Да я умираю с голоду! Пахал тут на вас целый день напролет.

Он пощекотал девочку под подбородком и поцеловал в лоб.

— Особенно я старался для тебя, цыпленок.

Я по-прежнему прикрывал тарелку от возможных покушений.

— Ты толстяк, вон пузо торчит!

Он приподнял рубашку и ущипнул пальцами складку на животе.

— Вот, вот! — сказала мама.

Безмятежно глядя на нас, он окунул палец в соус на краю моей тарелки.

— Пища богов! — вздохнул он. — Впрочем, хорошенького понемножку. Червячка я заморил. Всем спасибо!

После этого он проследовал к холодильнику, достал еще одну бутылку пива и кусок сыра.

Я же переложил остатки 27 и 53 в пластиковую коробочку и спрятал на улице в контейнере для мусора.

Глава 9

В тот вечер я снова увидел Мину. Мы с папой стояли в маленьком палисаднике перед домом, среди чертополоха и одуванчиков. Он уже привычно расписывал, как красиво скоро здесь станет: цветочки, кустики, деревца, а под окошком — резная скамейка. И тут я увидел Мину.

Она сидела на дереве перед одним из домов по нашей стороне улицы. Удобно так устроилась на толстой ветке — с книжкой и карандашом в руках. Покусывала кончик карандаша и смотрела в небо сквозь листву.

— Интересно, кто это? — полюбопытствовал папа.

— Ее зовут Мина.

— Понятно.

Мина скорее всего заметила, что мы на нее смотрим, но не шелохнулась.

Папа ушел в дом — проверять, затвердел ли цемент на кухне.

А я вышел за ворота и, встав под Мининым деревом, взглянул на нее снизу вверх.

— Что ты там делаешь?

Она прицокнула языком.

— Ты балда! Спугнул. Все вы такие.

— Кого спугнул?

— Дрозда.

Зажав зубами книжку и карандаш, она повисла на ветке и спрыгнула в сад. Выпрямилась и посмотрела на меня снова, долго и внимательно. Была маленькая, волосы — черные как смоль, а глаза вострюшие… Ну, будто она тебя насквозь видит.

— Ладно, ничего страшного. Я в другой раз закончу.

Она показала пальцем на крышу. Там, на самом гребне, сидел дрозд и посвистывал, подергивая хвостиком вверх-вниз.

— У них это сигнал. Он предупреждает сородичей об опасности. А опасность — это ты.

Она кивнула на дерево.

— Там, наверху, на конце моей ветки, гнездо. С тремя птенчиками. Только не вздумай туда лезть.

Она забралась на забор и села ко мне лицом, свесив ноги.

— Вот тут я и живу, — сказала она. — Дом номер семь. А у тебя, значит, маленькая сестренка есть?

— Ага.

— Как зовут?

— Мы еще не придумали.

Она опять поцокала языком и закатила глаза к небу.

Потом открыла книжку.

— Гляди, — пригласила она.

Там были птицы. Много карандашных рисунков, некоторые раскрашены голубым, зеленым и красным.

— Вот он, дрозд. Они часто встречаются, но очень красивы. Вот воробей. А это синички. А это крепыши-снегири. Ой, смотри-ка сюда, это щегол, он залетел к нам в прошлый четверг.

В этой птичке были все оттенки, от густо-зеленого и ярко-красного до канареечно-желтого.

— Это мой любимец.

Она захлопнула альбом.

— А ты любишь птиц? — Она смотрела сердито, будто я в чем-то провинился.

— Не знаю.

— Типично. А рисовать любишь?

— Иногда.

— Когда рисуешь, поневоле смотришь на мир более пристально. И это помогает увидеть его по-настоящему. Ты это знаешь?

Я промолчал.

— Какого цвета дрозд? — спросила она.

— Черного.

— Вполне типично.

Она перекинула ноги к себе в сад.

— Ладно, пока. До новых встреч. И я бы хотела, если можно, посмотреть на твою сестренку.

Глава 10

Я отчаянно пытался не заснуть, но в сон клонило жутко. И я провалился, не успев лечь. Мне приснилось, будто наша малышка оказалась в гнезде у Мины в саду. Дрозды кормили ее мухами и пауками, она потихоньку окрепла и в конце концов выпорхнула из гнезда и устремилась вверх, пролетела над кронами и крышами и приземлилась на наш гараж. Рядом, на заборе, сидела Мина. Она принялась рисовать девочку, а когда я подошел ближе, прошипела:

— Уйди. Ты — опасность!

Тут девочка завопила наяву, в соседней комнате, и я проснулся.

Мама ее баюкала, малышка пищала и повизгивала. За окном щебетали птицы. Когда мама накормила ребенка и все наконец угомонились, я выбрался из постели, взял фонарик, торопливо натянул какую-то одежду и прокрался мимо родительской комнаты — сначала в ванную за пузырьком аспирина, а потом вниз, на улицу, через заднюю дверь.

Коробки с едой были на месте, в контейнере для мусора. Правда, за это время их завалили старыми газетами и охапками сорной травы, они перевернулись, и соус почти весь вытек. Я приоткрыл одну крышку. Красный шар суи весь склеился и застыл. Я пересыпал подмокшие "весенние" булочки в эту же плошку и пошел к гаражу.

— Балда, — ругал я себя. — Выдумал невесть что.

На крыше гаража, широко разевая желтый клюв, распевал дрозд. И в первых рассветных лучах его черные перья отливали золотом и синевой.

Я включил фонарик, вдохнул поглубже и ступил внутрь.

По утлам тут же зашуршало и забегало. Чьи-то лапки протопали прямо по моей ноге, и я чуть не выронил все, что нес. Добравшись до буфета, я осветил пространство до дальней стены.

— Снова ты? — проскрипел он. — Я думал, ты ушел.

— Я вам кое-то принес.

Он открыл глаза.

— Аспирин, — пояснил я. — А еще двадцать семь и пятьдесят три. Весенние булочки и свиной шар суи.

— Ты не так туп, как кажешься, — проскрипел он.

Я перегнулся через буфет и протянул ему пластиковую коробочку. Он взял было ее в руки, но руки так тряслись, прямо ходуном ходили, и мне пришлось забрать еду назад.

— Силушки нету, — проскрипел он.

Я кое-как протиснулся за буфет. Присел на корточки. Поднес открытую коробку к нему поближе и осветил фонариком еду. Он окунул в нес палец. Облизал его и застонал. Снова сунул палец в тущу и подцепил длинный бобовый росток в соусе. Высунув язык, он осторожно опустил на него это богатство и причмокнул. Потом он вылавливал кусочки свинины, грибов, засовывал в рот булочки. Красный соус стекал с губ на подбородок и дальше, на черный пиджак.

— А-а, — стонал он. — О-о-о…

Так, наверно, стонут от любви. Или от боли. А может, от того и другого вместе. Я поднес коробку еще ближе.

Он все окунал туда пальцы, лизал, сосал, чавкал, чмокал. И стонал.

Обсосанные пальцы стали толстыми, как сосиски.

— Клади аспирин.

Я положил в соус две таблетки. Он их мгновенно выудил и проглотил.

И начал рыгать. Рука его снова скользнула вниз, на колено. Голова со стуком откинулась.

— Двадцать семь и пятьдесят три, — прошептал он. — Пища богов.

Я поставил коробочку на пол и посветил на него самого. Бледное лицо все было в мельчайших складочках и трещинах. Из подбородка торчало несколько тонких, бесцветных волосков. Соус засох на губах, как спекшаяся кровь. Когда он снова открыл глаза, я увидел, что его белки испещрены густой сетью красных жилок. От него пахло: пылью, старой одеждой и задубелым потом.

— Нагляделся? — прошелестел он одними губами.

— Откуда вы взялись?

— Ниоткуда.

— Тут скоро все выкинут. Что вы будете делать?

— Ничего.

— Что вы станете…

— Ничего, ничего. И еще раз — ничего.

Он снова закрыл глаза.

— Аспирин оставь здесь.

Я снял крышечку и поставил пузырек на пол, отодвинув в сторону какие-то твердые шарики. Взял один в руку, посветил. Крошечные косточки вперемешку с мехом и кожей. Все засохшее.

— Что разглядываешь?

Я бросил шарики на пол.

— Ничего.

Дрозд на крыше пел все громче.

— К моей сестре ходит доктор. Хотите, я приведу его к вам?

— Никаких докторов. Никто не нужен.

— Кто вы?

— Никто.

— Могу я чем-то помочь вам?

— Нет.

— Моя сестра очень больна. Она еше грудная.

— Младенцы! Соски, сопли, слезы, слюни.

Я вздохнул. Разговор зашел в тупик.

— Меня зовут Майкл. Принести вам еще что-нибудь?

— Ничего. Двадцать семь и пятьдесят три.

Он снова рыгнул. Изо рта у него пахло. Не только китайской едой, но всей дохлятиной, которую он ел все время — мухами, пауками… Вдруг в горле его что-то забулькало, и он наклонился вбок, будто его сейчас стошнит. Я придержал его, чтобы он совсем не свалился. На его спине прощупывалась какая-то неровность, что-то твердое. Он сильно рыгнул. Я старался не дышать — так от него воняло. Зато я провел рукой по его спине и обнаружил над другой лопаткой такую же выпуклость. Словно под пиджаком была еще одна пара рук, только сложенных. Но в них была упругость: вот-вот распрямятся.

К счастью, его все-таки не стошнило. Он снова откинулся назад, и я убрал руку, чтобы он оперся спиной о стену.

— Кто ты? — спросил я.

Дрозд на крыше пел все громче.

— Я никому не расскажу, честно.

Он поднял руку и стал рассматривать ее при свете фонарика.

— Я почти никто, — произнес он. — В основном я — Артр.

Он засмеялся, не улыбнувшись.

— Артр Ит, — проскрипел он. — Артрит. Он разрушает кости. Сначала превращает тебя в камень, а потом камень — в пыль.

Я потрогал распухшие костяшки его пальцев.

— А что у вас на спине?

— Пиджак, потом немного меня, а потом много-много Артрита.

Я снова потянулся потрогать то, что нащупал у него на спине.

— Даже не пробуй, — проскрипел он. — Все ни к черту не годится.

Я поднялся.

— Я пойду. Постараюсь, чтобы они подольше не приходили разбирать завал. Я принесу вам еще. И не приведу к вам доктора Смертью.

Он облизнул губы с засохшим на них соусом.

— Двадцать семь и пятьдесят три, — произнес он. — Двадцать семь и пятьдесят три.

Я ушел. Почти на ощупь пробрался к двери и выскочил на улицу. Дрозд шумно вспорхнул и с криками улетел в соседний сад. Прокравшись в дом на цыпочках, я с минуту постоял возле девочкиной кроватки. Сунул руку под одеяльце, ощутил хрипло-сиплое дыхание. Такая мягкая и теплая, а косточки хрупкие-хрупкие.

Мама, не просыпаясь, подняла голову.

— Это ты? — прошептала она.

Я тихонько ушел к себе.

И заснул. И мне приснилось, что моя кровать сделана из веточек и устлана листьями и перьями. Как гнездо.

Глава 11

Утром папа едва двигался. Ходил весь скрюченный, деревянный. Жаловался на адскую боль в спине.

— Где этот чертов аспирин? — вопил он на весь дом.

Мама посмеивалась.

— Ничего, физические нагрузки пойдут ему на пользу. Жирок сгонят.

— Где аспирин, черт побери!

Я поцеловал малышку и побежал на автобус.

Первым уроком было естествознание, вел его Распутин. Он вывесил на доску плакат с изображением наших предков, бесконечной череды фигур, заканчивавшейся нами. Разные там обезьяны, приматы, потом всякие промежуточные существа и, наконец, люди. Оказалось, мы постепенно выпрямлялись, теряли шерсть, учились пользоваться инструментами. И голова тоже меняла форму, чтобы уместить наши большие мозги. Кут шепнул мне, что это полная чушь. Его отец говорил ему, что обезьяны никаким чудом не могли превратиться в человека. Достаточно посмотреть на них. Ничего общего!

Я спросил Распутина, будут ли люди и дальше менять форму.

— Кто знает, Майкл… Возможно, эволюция не имеет конца.

— Чушь свинячья, — прошептал Кут.

Мы перерисовали в тетрадь скелет обезьяны-примата и скелет человека. Припомнив, что говорила Мина, я рассматривал плакат очень тщательно. Потом поднял руку.

— Сэр, а для чего на спине нужны лопатки?

— Я помню, как объясняла это моя мама, — улыбнулся он. — А научного объяснения, честно говоря, не знаю.

Тут прозвенел звонок. На перемене Кут вздернул плечи, пригнул голову, вытянул вперед шею и, рыча, хрюкая и распугивая девчонок, понесся по коридору.

Люси Карр истошно заверещала:

— Перестань! Свинья!

Кут только прихрюкнул в ответ.

— Какая же я свинья! Я горилла! — И снова налетел на нее со страшным рыком.

Гоняя мяч на школьном дворе, я вдруг понял, что страшно устал. Шутка ли, я ведь не спал почти полночи. Даже Лики то и депо спрашивал, не заболел ли я часом. Потому что играл я отвратительно. В конце концов, я решил просто постоять у забора. И ко мне тут же подошла миссис Дандо.

— Что-нибудь случилось?

— Нет.

— А как ваша крошка?

— Хорошо. — Я стоял, роя носком землю. — Мне иногда кажется, что она не дышит. А потом смотрю — все нормально.

— Все и будет нормально, — сказала миссис Дандо. — Вот увидишь. Маленькие дети приносят много тревог, но ты и глазом моргнуть не успеешь, как она будет мутузить тебя почем зря.

Она приобняла меня. Всего на секунду. И мне захотелось рассказать ей о человеке в гараже. Но в этот момент я перехватил взгляд Лики. Он та-а-ак на меня посмотрел, что я тут же стряхнул с себя руку миссис Дандо и побежал на поле:

— Навесь мне! Навесь на голову!

На дневных уроках можно было и подремать. Математика — легкотня, потом мисс Кларц читала нам новый рассказ, на этот раз об Одиссее: как он и его товарищи попали в пещеру к одноглазому чудищу Полифему. Когда они, прикинувшись овцами, выбрались на волю, я уже почти спал.

Свой рисунок со скелетами я забрал домой.

В автобусе достал его и стал рассматривать. Рядом сидел старик с терьером на коленях. От него несло мочой и табачным дымом.

Что это у тебя? — спросил он.

— Мы так выглядели много лет назад.

— Что-то не припомню, — сказал он. — А я ведь довольно древний.

И он начал рассказывать, как в юности видел в цирке обезьяну. Ее надрессировали наливать чай, но в остальном она ничуть не походила на человека. Впрочем, может, она со временем изменилась к лучшему?..

В утолке рта у него пузырилась слюна. Он все-таки был не совсем от мира сего.

— У нас в гараже человек, — сказал я, когда он наконец умолк.

— Ась? — откинулся старик.

Терьер тявкнул, и хозяин стиснул ему мордочку рукой. Казалось, он напряженно думает.

— Ась? — очнувшись, повторил он снова. — А на трапеции там качалась одна очаровашка. Ну, ей-богу, почти летала.

Глава 12

Дома я застал доктора Смертью, на кухне с мамой и папой. Он держал на коленях девочку и застегивал ей подгузник. Мне он подмигнул.

Папа ткнул меня в бок. А у мамы было совершенно перевернутое лицо.

— Все этот ужасный дом! — сказала она, когда доктор ушел. — Разве она может нормально развиваться в такой грязи, в таком хаосе?

Она кивнула на заросли за окном.

— Это же ужас! Дурацкий унитаз! Сплошные развалины. И непролазная глушь.

Она заплакала. И сквозь слезы говорила, что нечего было переезжать. Нечего было лезть в эти вонючие руины.

Она металась взад-вперед по кухне с ребенком на руках.

— Девочка моя, — приговаривала она, — бедняжечка моя.

— Девочку снова кладут в больницу, — шепнул мне папа. — Ненадолго. Врачи хотят за ней понаблюдать. Просто понаблюдать. Все будет в порядке.

Он тоже посмотрел за окно.

— Я стану работать не покладая рук. К ее возвращению здесь будет чистота и порядок.

— Я тебе помогу, — произнес я, но он, похоже, меня не услышал.

Мы съели по бутерброду с сыром, выпили чаю.

Малышка лежала рядом, в маленькой переносной корзинке. Мама ушла наверх, собирать вещи в больницу.

Я выложил на стол картинку со скелетами и тупо на нее уставился. Никак не мог сосредоточиться.

— Хорошая работа, — мимоходом, не всматриваясь, заметил папа.

Я поднялся по лестнице и сел на ступеньку между этажами.

Мама пихала в сумку все подряд: ползунки, подгузники, распашонки. Она скрежетала зубами, словно злилась на весь мир. Заметив меня, она попыталась улыбнуться, но тут же отвернулась.

Закончив, она сказала:

— Не волнуйся, мы ненадолго.

Перегнувшись через перила, она потрепала меня по голове.

— Зачем человеку лопатки? — спросил я.

— Ох, Майкл!

Она сердито простучала каблуками мимо меня.

Потом все-таки остановилась, вернулась и сунула пальцы мне под лопатки.

— Говорят, на этом месте были крылья — когда человек был ангелом на небе. Отсюда они когда-нибудь вырастут снова.

— Ну, это легенда, — сказал я. — Сказка для малышей, верно?

— Кто знает? Но то, что у людей были когда-то крылья и снова будут, это ведь возможно.

— И у нашей девочки тоже?

— Конечно. Ты только посмотри на нее! Иногда мне кажется, что она не до конца покинула рай, потому-то и не может прижиться здесь, на земле.

Мама улыбнулась, но в глазах у нее стояли слезы.

— Потому ей и выпало столько бед, — добавила она.

Может, сказать ей про человека в гараже? Но я посмотрел на нее и — смолчал.

Прежде чем ехать, я подержал девочку- на руках. Потрогал ее кожу, крошечные, хрупкие косточки. Потрогал лопатки — там, где когда-то были крылья. Потом мы все поехали на машине в больницу. Устроили маму с девочкой в палате. И мы с папой вернулись на Соколиную улицу. Сели друг против друга в огромном пустом доме. Посмотрели друт другу в глаза. И папа пошел красить стены в столовой.

Я же нарисовал скелет с крыльями, которые росли сзади, из лопаток.

А потом я выглянул в окно. На заднем заборе сидела Мина.

Глава 13

— Ты грустный.

Я поднял глаза.

— Наша девочка снова в больнице.

Мина вздохнула. И стала следить взглядом за птицей, которая чертила высоко-высоко в небе.

— Может, даже умрет.

Она снова вздохнула.

— Хочешь, я тебя куда-то о тведу? — спросила она.

— Куда куда-то?

— В тайник, о котором никто не знает.

Я оглянулся на дом: папа маячил в окне столовой. Посмотрел на Мину, и ее взгляд пронзил меня насквозь.

— Всего пять минут. Он и не заметит.

Я внутренне сжался и кивнул.

— Пойдем, — прошептала она. Я выскользнул за калитку.

— Быстрее. — Она пригнулась и припустила бегом.

В конце нашей улицы она свернула. Мы теперь бежали вдоль заборов более высоких, солидных и, видимо, старых домов. Участки здесь были шире, деревья в садах мощнее и раскидистее. Воронья улица.

Мина остановилась у темно-зеленых ворот. Достала откуда-то ключ, отперла замок и вмиг оказалась внутри. Я шагнул следом. Что-то потерлось о мою ноту. Кошка. Проникла с улицы вместе с нами.

— Шепоток. — Мина улыбнулась.

— Что?

— Кота зовут Шепот. Он тут повсюду гуляет.

Дом был каменный, почерневший от времени. Окна заколочены. Мина распахнула дверь, на которой крупными красными буквами было написано: "Опасно для жизни".

— Не обращай внимания, — сказала Мина. — Это чтоб хулиганы не лезли.

Она вошла в дом.

— Давай же, — шепнула она. — Быстрее.

Мы с Шепотом двинулись за ней.

Тьма стояла кромешная. Хоть глаз выколи. Мина нащупала мою руку.

— Не останавливайся, — сказала она и потащила меня вперед, по каким-то широким ступеням.

Глаза потихоньку привыкли к темноте, и я уже различал контуры лестничных пролетов. Мы поднялись на три. После третьей площадки лестница сузилась, и мы оказались перед узкой дверью.

— Чердак, — прошептала Мина. — Здесь надо тихо-тихо. А то еще не понравишься им. Могут и наброситься!

— Что? Кто?

— Ты вообще смелый? Меня они знают, с Шепотом тоже знакомы, а вот с тобой… Так ты смелый? Такой, как я?

Я молчал. Откуда мне знать?

— Смелый, — твердо сказала она. — Наверняка.

Мина нажала дверную ручку. Затаив дыхание, она снова взяла меня за руку, втащила за собой внутрь и прикрыла дверь. Потом присела на корточки, съежилась и подергала меня, чтоб сделал то же самое. Кот покорно улегся рядом.

— Не шевелись, — приказала она. — Ни звука. Только смотри.

Мы были прямо под крышей, в просторном помещении со скошенными стенами. Неровный дощатый пол весь потрескался и был усеян отвалившейся штукатуркой. Сквозь полу- круглое окошко в скате крыши проникал свет. Стекла в окошке не было, осколки валялись внизу. Сквозь оконный проем виднелись городские крыши, шпили и облака, розовеющие на закатном солнце.

Я почти не дышал.

Солнце потихоньку садилось, и под крышей сгущался красноватый сумрак.

— Что будет? — прошептал я.

— Ш-ш-ш. Смотри в оба. Сиди и смотри.

Вдруг она вздрогнула.

— Вот! Смотри!

Светлая птица почти бесшумно вылетела из гнезда на окно, выглянула наружу. Следом вылетела другая, покружила по комнате, хлопая крыльями почти у нас перед носом, и тоже приземлилась на окно.

Я не дышал вовсе. Мина крепко держала меня за руку. Мы не сводили глаз с птиц, с их круглых, повернутых друг к другу клювами головок, с их лап, вцепившихся в оконную раму. Но тут они разом сорвались и исчезли в красноватых сумерках.

— Совы, — прошептала Мина. — Бурые совы.

И снова насквозь пронзила меня взглядом.

И засмеялась.

— Иногда они нападают на непрошеных гостей. Но сейчас ты со мной. Они поняли, что ты свой.

Она показала на дальнюю стену, где вывалилось несколько кирпичей и зияла дыра.

— Там у них гнездо. И сейчас там птенцы. Не вздумай подходить ближе. За птенцов они тебя до смерти заклюют.

Я ошеломленно молчал. Она засмеялась.

— Пошли, — шепнула она. — Быстрее.

Мы выбрались с чердака и побежали вниз, по широким ступеням — в сад. Мина заперла дверь и калитку; и мы бросились домой.

— Никому не говори.

— Ни за что.

— Поклянись.

— Как?

— Чтоб мне сдохнуть.

— Молодец, — сказала она и убежала. Шепот припустил следом.

Я же открыл свою калитку и тут же увидел папу. Он по-прежнему маячил в окне столовой — тянулся малярной кистью куда-то к потолку.

Глава 14

В школу я на следующий день не пошел. Мы с папой сидели, завтракали, как вдруг меня заколотил озноб.

— Может, останешься дома? — папа обнял меня за плечи. — Мне как раз нужна помощь.

Я кивнул.

— Подготовимся к их возвращению, — добавил он. — На пару быстрее получится.

Потом я краем уха услышал, как он звонит в школу.

— Сестренка… Да, так много сразу навалилось… Расстроен… Да-да…

Я переоделся в старые джинсы. Размешал зеленую краску, которую папа приготовил для столовой. Выстелил пол старыми газетами.

Папа полез на стремянку.

— А мне что делать? — спросил я.

Он пожал плечами. Выглянул в окно.

— Может, попробуешь расчистить джунгли? Только надень брезентовую куртку и москитную сетку. И берегись тигров.

Я надел старые перчатки. Если стебли не ломались, я срезал их старыми ножницами. Подкапывал мотыгой, чтоб не оставалось корней. В кожу то и дело впивались шипы. По рукам тек зеленый сок. У стены дома потихоньку росли две кучи: сорняков и камней. Приходилось все время стряхивать с себя пауков: они свисали на своих нитях прямо со лба. Черные блестящие жуки разбегались из-под ног.

Взрыхленная почва так и кишела червяками и сороконожками. За утро я расчистил изрядный кусок сада. Потом ко мне вышел папа. Мы вместе попили соку. Сидели, прислонившись к стене дома, и глядели, как на взрыхленную землю слетаются дрозды. Они склевывали всю живность, какая попадалась под клюв, и несли в гнездо, своим малышам — в соседние сады, за соседние заборы.

Мы обсудили, что бы нам хотелось устроить в саду: прудик, фонтан, песочницу для малышки и место, где мама могла бы загорать.

— Когда она начнет ползать, пруд придется огородить, — сказал папа. — Не дай бог…

И мы снова принялись за работу.

Руки у меня уже ломило, кожа горела от царапин и укусов крапивы. В нос набилась пыль и пыльца, в горле першило. Я отчаянно рвал сорняки, вгрызался в землю, резал, рубил, крошил. И представлял, как наша девочка будет здесь гулять, ползать… Она представлялась мне крепенькой, поздоровевшей. Она смеялась в полный голос и тыкала пальчиком в птиц. И вдруг я заметил, что подобрался уже совсем близко к гаражу. Интересно, как он там? Так и сидит целый день? Сидит и ждет смерти…

Я подошел к двери, прислушался.

Никаких звуков, кроме обычного шуршания и шорохов.

— Нельзя так просто сидеть! — окликнул я его. — Нельзя сидеть и ждать, когда умрешь.

Тишина. Я подождал.

— Нельзя! Слышите?

Нет ответа.

После обеда мы с папой поехали в больницу. Проезжая по нашей улице, я заметил Мину — она сидела на дереве у себя в саду и то ли писала, то ли рисовала в альбоме. Она помахала нам, но не улыбнулась.

— Странное создание, — заметил папа.

— Угу, — пробормотал я.

Малышка снова лежала в стеклянном ящике с трубочками и проводочками во рту и в носу. Она крепко спала. Мама сказала, что все замечательно и врачи обещают через пару дней отпустить их домой. Мы все стояли около девочки, мама обняла меня за плечи и тут заметила, что я весь исцарапан. Она тут же взяла у медсестер какую-то мазь и стала втирать мне в кожу, нежно-нежно.

Тут проснулась девочка, посмотрела прямо мне в глаза и сморщила личико, словно улыбнулась.

— Вот видишь, — сказала мама. — Она хочет нас порадовать, поэтому скоро, очень скоро выздоровеет. Правда, цыпленок?

Девочка снова закрыла глаза. Мама сказала, что сегодня опять будет ночевать в больнице. Мы с папой поехали домой.

— Ну что? Снова двадцать семь и пятьдесят три? — спросил он на подъезде к дому.

— Конечно, — сказал я.

— Вот и отлично. Еще чуток поработаем, а потом сходишь к китайцам.

Мина сидела на своем заборе с книгой. Смотрела, как мы подъезжаем, как отпираем ворота. Я помахал. Она улыбнулась.

— Давай-ка отдохни, — сказал папа. — Дочистишь сад завтра. Беги. Поговори с Миной.

Глава 15

— Может, она еще и не умрет, — сказал я.

— Вот и хорошо, — отозвалась Мина.

Я уселся на забор чуть поодаль.

— Ты сегодня не ходил в школу, — заметила она.

— Неважно себя чувствовал.

Она кивнула.

— Неудивительно. Ты переволновался.

— Ты тоже не была в школе.

— Я в нее вообще не хожу.

Я оторопел.

— Меня обучает мама, — пояснила она. — Мы считаем, что школа отбивает естественную любознательность, творческое начало. Дети даже глупеют. И вообще, ум должен быть открыт миру, а не сидеть в классе, точно в тюрьме.

— Ишь ты…

— Ты не согласен, Майкл?

Мне вспомнились футбольные баталии с Лики и Кутом. И как входит в раж Горилла Митфорд. И как мисс Кларц рассказывает разные легенды и мифы…

— Не знаю.

— Наш девиз висит у меня над кроватью, — сказала Мина. — "Ведь птах, рожденный для свободы, не может в тесной клетке петь".[3] Уильям Блейк — Она кивнула на дерево. — Эти птенчики научатся летать без всякой школы. Ведь верно?

Я кивнул.

— Вот видишь! — торжествующе сказала она. — Мой отец тоже так считал.

— Считал? А сейчас?

— Он был замечательным человеком. Умер еще до моего рождения. Но мы знаем, что он смотрит на нас из рая и радуется.

Она сверлила меня своим острым взглядом — в упор и насквозь.

— Ты какой-то тихий, — заметила она.

Я не нашелся с ответом. Она снова принялась за книжку.

— Ты веришь, что мы произошли от обезьян? — спросил я.

— Вера тут ни при чем. Это доказано научно. Называется эволюция. Ты наверняка это знаешь. От обезьян, от кого же еще?

Внезапно она оторвалась от чтения.

— Хотя мне бы хотелось иметь более красивых предков. А тебе?

И опять пристальный взгляд.

— Мне тоже, — отозвался я.

Она снова уткнулась в книгу. А я наблюдал, как дрозды носят птенцам букашек и червяков в клюве.

— Здорово, что ты мне показала сов, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Да. Они, конечно, дикари, хищники. Убийцы. Но они великолепны.

— Мне все снилось, что я их слышу. Всю ночь.

Я ночью тоже прислушиваюсь. Иногда в самую глухую пору, когда не шумят машины, слышно, как перекрикиваются совы.

— Слушай. — Поднеся ладони к губам, оставив щель у самого рта между большими пальцами, я подул в нее, хлопая ладонями, как клапанами. Получилось уханье совы.

— Потрясающе! Как ты это делаешь?

Я показал, как складывать руки, как дуть.

Сначала у нее не получалось, а потом навострилась не хуже меня. Ухает и сияет от счастья.

— Меня Лики научил, — сказал я. — Мой друг из школы.

— Интересно, если ночью так поухать, совы прилетят?

— Может, и прилетят. Попробуй.

— Попробую. Сегодня же.

— Ух-ху… Ух-ху-ху… — с воодушевлением продолжала Мина. — Замечательно! — она захлопала в ладоши.

— Я тебе тоже что-то должен показать, — сказал я. — Ты мне сов, а я тебе это.

— Что?

— Сам не знаю. Я даже не знаю, сон это или правда.

— Это нормально. Сны и правда всегда путаются.

— Я отведу тебя туда. Сама все увидишь.

Она распахнула глаза и улыбнулась с готовностью: пойдем хоть сейчас.

— Сейчас нельзя, — сказал я.

Папа как раз вышел за калитку и призывно замахал.

— Мне пора. Пойду брать двадцать семь и пятьдесят три.

Она удивленно вздернула брови.

— Ну ты таинственный! — выдохнула она. — Человек-загадка.

Дрозд снова вылетел из гнезда. Я слез с забора.

— Для чего человеку на спине лопатки?

Она хихикнула.

— Ты и этого не знаешь?

— А ты знаешь?

— Все знают. Научно доказано. На этом месте были крылья. И тут они отрастут снова.

Она снова засмеялась.

— Ладно, человек-загадка. Иди за своими таинственными числами.

Глава 16

Наутро. Перед рассветом.

Я осторожно посветил фонариком на его бледное лицо.

— Снова ты, — проскрипел он.

— Принес двадцать семь и пятьдесят три.

— Пища богов.

Я протиснулся к нему, поднес коробку ко pтy, и он принялся выуживать еду пальцем. Сопел, сосал, причмокивал.

— Нектар, — прошептал он.

— Откуда вы знаете, что это двадцать семь и пятьдесят три?

— Любимая пища Эрни. Он заказывал по телефону. Так и говорил: "Двадцать семь и пятьдесят три. Принесите побыстрее".

— Вы были в доме?

— В саду. Я любил наблюдать за ним через окно. Подслушивал. Он вечно болел. Никогда все не съедал. И на следующее утро я подбирал остатки в мусорном баке. Двадцать семь и пятьдесят три. Сладчайший из нектаров. А какое разнообразие после пауков и мышей.

— А он вас видел? Он знал, что вы здесь?

— Кто его поймет? Смотрел иногда — вроде на меня, а вроде и сквозь меня. Несчастный старикан. Небось думал, что я мираж.

Он опустил на высунутый бледный язык длинный липкий кусок мяса, весь в бобовых ростках.

И взглянул на меня красными, как у кролика, глазами.

— Думаешь, я мираж?

— Я не знаю, кто вы.

— Ну и ладно.

— Вы покойник?

— Ха!

Нет, правда! Вы мертвый?

— Конечно. Мертвецы едят исключительно двадцать семь и пятьдесят три и страдают артритом.

— Вам нужен еще аспирин?

— Пока нет.

— А еще что-нибудь?

— Двадцать семь и пятьдесят три.

Он провел пальцем по дну и стенкам коробки, собирая остатки соуса. Облизал бледным языком бледные губы.

— Малышка в больнице, — сказал я.

— Еще темного, — произнес он.

— Чего темного?

— Темного пива. Эрни тоже увлекался. И тоже недопивал. Глаза-то завидущие. Я извлекал эти бутылки из бака — главное, чтоб не опрокинулись и пиво не вытекло.

— Ладно, достану.

— Темное пиво. Сладчайшее из нектаров.

Он икнул, рыгнул, наклонился вперед. Я перевел луч фонарика ему на спину, на два бугра под тонкой тканью пиджака.

Когда приступ прошел и он снова прислонился к стене, я сказал:

— Можно, я приведу к вам одного человека?

— Чтобы подтвердить, что я не мираж?

— Она хорошая.

— Нет.

— Она умная.

— Мне никто не нужен.

— Она сообразит, как вам помочь.

— Ха.

Он смеялся не улыбаясь.

Уже не знаю почему, но меня снова пробрала дрожь.

Он чмокнул и глубоко, со свистом, вздохнул.

— Но я же не знаю, что делать. — Я снова принялся за уговоры. — Эту развалюху того и гляди, снесут. Вы больны этим поганым артритом. Ничего толком не едите. Я просыпаюсь ночыо и думаю о вас, а у меня есть дела поважнее. Сестренка-то больна. Мы, конечно, надеемся, что она не умрет. Но она может и умереть. Правда.

Он забарабанил пальцами об пол. Пощупал разбросанные везде шарики из костей и меха.

— Мина хорошая. Она никому не расскажет. Она умная. И сможет помочь.

Он замотал головой.

— Чертовы дети.

— Ее зовут Мина, — повторил я.

— Веди. Хоть всю улицу. Хоть весь город.

— Только Мину. Мы придем вместе.

— Дети…

— Как вас представить?

— Что?

— Как вас зовут? У вас есть имя?

— Никто. Мистер Никто. Мистер Кости и мистер Устал. И мистер Артр Ит. А теперь выметайся и оставь меня в покое.

— Как скажете.

Я стал пробираться к двери. Но вдрут остановился.

— Подумайте, пожалуйста, о нашей малышке.

— Что?

— Пожалуйста! Ведь она в больнице. Думайте о ней. Вдруг от этого станет лучше?

Он причмокнул.

— Пожалуйста, — заклинал я.

— Хорошо, — проговорил он. — Подумаю.

Снаружи уже занимался день. Дрозд вовсю распевал на крыше гаража. Все небо было в серо-розово-голубых разводах. Я стряхнул с себя паутину и дохлых мух. Уже на тропинке к дому я услышал уханье совы.

— Уху. Ух-ух-ух-ух.

Совы летали низко над садами, тихо и мерно взмахивая крыльями. Я сложил ладони у губ и дунул сквозь щель меж больших пальцев.

— Уху. Ух-ух-ух-ух.

А потом на верхнем этаже Мининого дома я различил бледное лицо. И снова поднес ладони к губам.

— Уху. Ух-ух-ух.

— Уху. Ух-ух-ух, — донеслось в ответ.

Глава 17

В обед я пришел к ее калитке. Она сидела на лужайке, на расстеленном под деревом одеяле. Вокруг валялись книжки, альбомы, карандаши и краски. В школу я в этот день снова не ходил. И все утро расчищал сад. Папа ремонтировал гостиную: красил потолок, обдирал клочья обоев, готовясь клеить новые.

— А, человек-загадка, — сказала Мина. — Привет-привет.

Книжка у нее на коленях была открыта на изображении птичьего скелета. Она аккуратно перерисовывала картинку в альбом.

— Естествознание учишь? — спросил я.

Она засмеялась.

— Видишь, что из тебя делает школа? Я просто рисую, раскрашиваю, читаю и смотрю на вес вокруг. И чувствую на коже луч солнца и дуновение ветра. Слушаю пение дроздов. Я открыта миру! Ох уж эта ваша школа!

Она взяла в руки томик стихов.

— Слушай.

Она выпрямилась, откашлялась и открыла книгу.

Какая сердцу маета —

Путь в школу поутру!

Под оком бдительным кряхтя,

Там дети день проводят зря,

Что мне не по нутру.[4]

Она захлопнула книгу.

— Это тоже Блейк. Ты хоть знаешь, кто такой Уильям Блейк?

— Нет.

— Он писал картины и стихи. Ходил почти всегда без одежды. И видел ангелов в собственном саду.

Она поманила меня пальцем. Я перелез через низенькую ограду и сел на одеяло рядом с ней.

— Тише, — приказала она. — Замри. Слушай.

— Что слушать-то?

— Просто слушай.

Я прислушался. На Вороньей улице и дальше, к юроду, шумели машины. Еще пели птицы. И ветерок колыхал листву. А потом я услышал собственное дыхание.

— Ну, что ты слышишь?

Я честно ответил.

— Слушай лучше, — велела она. — Глубже. Ты должен услышать тонюсенький, нежный звук.

Я закрыл глаза и вслушался.

— Какой он, этот звук?

— Он над тобой, внутри дерева.

— Как это "внутри"?

— Майкл, ни о чем не спрашивай. Слушай.

Я попытался сосредоточиться на дереве, на ветвях и листьях, на маленьких побегах, которые так и лезли из толстых веток. И услышал, как они шепчутся на ветру.

— Звук идет из гнезда, — шепнула Мина. — Слушай.

Я упорно вслушивался и вот, наконец: тихое попискиванье, далекое, словно из другого мира.

У меня аж дыхание перехватило.

— Слышу.

— Это птенцы.

Однажды различив этот звук, я уже знал его, различал в многоголосном шуме. Теперь я услышу его всегда. И можно открыть глаза.

Я взглянул на Мину. И снова закрыл глаза. И тут же услышал писк птенцов в гнезде. Я даже представлял, как они сбились там тесно и открывают рты.

— Кости у них более хрупкие, чем у нас, — сообщила Мина.

Я открыл глаза. Она снова принялась срисовывать скелет.

— Косточки почти полые. Ты это знал?

— Да. Кажется, да.

Она взяла в руки лежащую среди книг кость.

— Мы думаем, она голубиная. — Мина разломила кость пополам и показала мне, что внутри пустота и какие-то совсем тонкие костные нити.

— Наличие в кости полости, заполненной воздухом, называется пневматизация, — объяснила она. — Потрогай.

Я положил кость себе на ладонь. Заглянул внутрь, пощупал зазубренный край.

— Это тоже результат эволюции. Кость очень легкая, но вполне крепкая. Она устроена так, чтобы птица могла летать. Этот тип анатомического строения развился у птиц за миллионы лет. Они летать умеют, а мы — как видно из твоих вчерашних рисунков — не умеем.

Она взглянула на меня попристальней.

— Ты знал это? Это проходят в школе?

— По-моему, да.

Она смотрела все пристальней.

— Я как-нибудь расскажу тебе о существе, которое называется археоптерикс, — сказала она. — А как сегодня твоя сестра?

— Днем поедем, узнаем. Но, думаю, все будет хорошо.

— Вот и отлично.

Она приложила ладони ко рту и заухала по-совиному.

— Замечательно! — ликовала она. — Замечательно!

— Я ухал сегодня ночью, — сказал я. — На рассвете, совсем-совсем рано.

— Правда?

— А ты? Ты смотрела в это время в окно? И тоже ухала?

— Не уверена.

— Это как?

Понимаешь, я хожу во сне. Иногда делаю что-то наяву, а думаю, что это сон. А иногда приснится что-нибудь — ну точь-в-точь как наяву.

Она взглянула на меня снова.

— Ты мне вчера снился.

— Да ну?

— Ладно, это не важно. Ты говорил, что у тебя есть тайна? Ты хочешь мне что-то показать?

— Да.

— Так покажи.

— Не сейчас. Может, попозже, к вечеру.

Она смотрела на меня, не отводя глаз.

— Ты был на улице. В молочном, призрачном свете. Очень бледный. И весь в паутине и дохлых мухах. И ты ухал по-совиному.

Мы смотрели друг на друга в упор.

И тут раздался папин голос:

— Майкл! Майкл!

— Попозже увидимся, — шепнул я на прощанье.

Глава 18

— Звонила миссис Дандо, — сказал папа по дорого в больницу. — О тебе справлялась.

— Ага. Спасибо.

— Говорила, друзья по тебе скучают.

— Я с ними в воскресенье увижусь.

— Может, пора пойти в школу?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

— Может, все-таки пора? А то ведь все пропустишь.

— Я многому учусь у Мины. Она столько всего знает. И про птиц, и про эволюцию.

— Ну да, ну да… А еще ты выучил наизусть меню китайского ресторана.

Девочка по-прежнему лежала в стеклянной коробке, но уже без проводков и трубочек.

Мама подняла крышку и разрешила мне подержать малышку на коленях.

Я пытался оценить: прибавила ли она в весе, стала ли чуть покрепче? В какой-то момент она зашебуршилась, напряглась всем тельцем, и я нащупал на ее спине длинные гонкие мышцы. Потом она заграбастала мой палец в кулачок, довольно ощутимо сжала. И распахнула глаза.

— Гляди-ка, — сказал папа. — Она тебе улыбается.

Но я никакой улыбки не заметил.

В комнату зашел врач. Доктор Блум.

— Доктор, она идет на поправку? — спросил папа.

— Семимильными шагами.

— Так мы скоро сможем забрать ее домой?

Врач пожал плечами. Потрогал бледную щечку.

— Нам надо за ней понаблюдать. По крайней мере, несколько дней.

Он улыбнулся мне.

— Не тревожься, парень.

Я нащупал на маленьком тельце лопатки: крохотные и гибко-податливые.

И услышал дыхание с легким-легким присвистом.

— Скоро будет по саду бегать, — сказала мама.

Она даже засмеялась, но в глазах у нее стояли слезы.

Она забрала ребенка и снова смазала мне царапины и ссадины.

— Ты какой-то усталый, — сказала она. И перевела взгляд на папу. — Вы что, поздно ложитесь?

— Это точно. Каждый вечер смотрим видео и поглощаем китайскую пищу. Верно, сынок?

Я кивнул.

— Ага. Так и живем.

Я вышел в коридор.

Навстречу мне попалась медсестра, и я спросил ее, где тут лечатся от артрита. Она припомнила, что таких пациентов обычно кладут в палату 34, на самый верхний этаж. И добавила, что это просто нелепо, потому что людям с больными костями ужасно трудно ходить по лестнице. Я нашел лифт и поехал наверх.

Первой, кого я увидел, выйдя из лифта, была женщина в специальной "ходильной" раме-каталке. Она стояла, тяжело отдуваясь, но улыбалась.

— Сдохла. Взад-вперед по палате и три круга по этажу. Сдохла. — Она оперлась на раму и заглянула мне в глаза. — Ничего, скоро буду танцевать.

Руки у нее были какие-то бесформенные, искореженные, с распухшими суставами.

— Артрит, — сказал я.

— Он, родимый. Артрит. Но мне вставили новые бедренные кости, и я скоро буду танцевать. Этот артрит еще узнает, кто в доме хозяин! Хоть на время, да будет лучше!

— У меня друг болен артритом.

— Бедняга.

— Чем его лечить?

— Вообще-то артрит чаще всего выходит победителем. Некоторым помогает рыбий жир и природный оптимизм. Я молюсь Пресвятой Деве Марии и доктору МакНаболе, его ножницам, пиле, пластиковым косточкам и клею.

Она подмигнула.

— Главное — двигаться. В этом вся хитрость. С тарые кости должны работать. А то все в тебе захрястнет и уядренится.

И она пошаркала дальше, напевая "Бог танца".

Стрелки-указатели привели меня в палату 34.

Я заглянул внутрь. Огромная. Несколько десятков кроватей в два ряда, друт против друта. Между ними двигались люди в рамах-ходилках разных конструкций. Некоторые лежали в постели, улыбались, вязали, морщились при любом движении, даже окликая друг друга с другого конца палаты. Некоторые лежали молча, наедине со своей болью. Кучка врачей и студентов в белых халатах обступила какого-то человека в черном костюме. Он говорил, а они прилежно записывали в тетради. Эта толпа постепенно двигалась от кровати к кровати. Пациенты приветственно кивали. У некоторых кроватей он останавливался и с улыбкой выслушивал жалобы больных.

Пожав напоследок руку сестре, он устремился к двери.

Там-то я и стоял прямо на пути этой процессии.

— Простите, — тихонько произнес я.

Человек в черном даже не взглянул в мою сторону.

— Доктор МакНабола, — окликнул я погромче.

Он остановился. Остановились все врачи и студенты.

— Что помогает от артрита? — спросил я.

Он лукаво улыбнулся.

— Иголка.

И он изобразил, будто делает укол из огромного шприца.

— Глубокие инъекции прямо в сустав.

Он поморщился, словно от болезненного укола. Врачи и студенты захихикали.

— Еще помогает пила, — сказал он.

Он изобразил, будто пилит, и при этом стал охать и корчиться от якобы адской боли.

— Выпиливаем куски и вставляем новые, — пояснил он.

Он вдел невидимую нитку в невидимую иголку и принялся шить воздух.

— Получите! Как новенький! — сказал он.

И он с облегчением вздохнул, словно боль наконец отпустила.

Он склонился ко мне.

— Сами страдаете, молодой человек?

Я покачал головой.

— Мой друг.

Доктор выпрямился.

— Передайте своему другу: пусть приходит. Я пропишу инъекции, распилю, зашью и отправлю домой, как новенького. — Врачи опять захихикали. — В остальном же совет простой. Не терять жизнерадостности. Не сдаваться. А главное, оставаться активным. Можно принимать рыбий жир. И не позволять себе окончательно окостенеть.

Он сцепил руки за спиной.

Еще есть вопросы?

Я покачал головой.

Он оглядел толпу врачей.

— У вас есть советы нашему юному другу? Нет? Тогда пойдемте дальше. — И он размашистыми шагами направился в коридор.

Я так и остался стоять. Было о чем подумать.

— Ты кого-нибудь ищешь? — спросила медсестра.

— Нет.

Она улыбнулась.

— Он очень хороший врач, замечательный, — сказала она. — Но иногда не прочь устроить представление. А другу так и передай: главное — двигаться. И побольше улыбаться. Нельзя сдаваться артриту без боя.

Я побежал к лифту — скорей к малышке в палату.

Мама с папой сидели возле нес, взявшись за руки.

— Привет, заяц, — сказала мама.

Она попыталась улыбнуться, но вышло кривовато. Похоже, она только что плакала.

— Привет, — отозвался я.

— Куда это ты запропастился?

— Китайская кухня до добра не доводит. — Папа отчаянно пытался нас рассмешить.

— Дай ему дома рыбий жир.

Она обняла меня крепко-крепко.

— Ты мой самый лучший мальчик на свете, — прошептала она. — Что бы ни случилось, ты всегда будешь моим. И самым лучшим.

Дома папа опять взялся за отделку гостиной, а я стянул из холодильника бутылку темного пива и припрятал ее вместе с фонариком в гараже, у входа. Затем нашел в коридоре свой швейцарский армейский нож, а в шкафчике в ванной — банку с рыбьим жиром. Вытряхнул на ладонь несколько капсул и сунул в карман.

Потом я отпросился у папы в гости к Мине.

— Беги, сынок. Обо мне не волнуйся. Я сам справлюсь с грязной работой. А ты беги, наслаждайся жизнью.

Глава 19

Одеяло и книжки по-прежнему валялись под деревом, но самой Мины в саду не было. На дереве тоже. Я пролез через оградку и позвонил в дверь. Вышла Минина мама.

— Простите, а Мина дома?

Волосы у нее были точь-в-точь как у Мины — цвета воронова крыла. Весь передник заляпан глиной и красками.

— Дома. — Она протянула мне руку. — Ты, наверное, Майкл. А я миссис МакКи.

Я пожал ей руку.

— Мина! — позвала она громко. — Как ваша девочка? — спросила она.

— Хорошо. То есть мы уверены, что она поправится.

— Младенцы — создания упрямые. Настоящие борцы. Передай, пожалуйста, родителям, что я все время о них думаю.

— Спасибо, передам.

Откуда-то появилась Мина. На ней тоже был забрызганный красками передник.

— Мы лепим, — сказала она. — Хочешь посмотреть?

Она провела меня на кухню. На столе, в целлофановых пакетиках, лежали большие комки глины. Сам стол был застелен клеенкой, а на ней разбросаны ножи и разные деревянные инструменты. Минина книжка с изображениями птиц была открыта на дрозде. Она показала мне кусок глины, с которым начала работать. И хотя ком еще оставался бесформенным, в нем уже проступали очертания птицы: намек на широкое тело, заостренный клюв, плоский хвост. Она добавила еще глины и мелкими щипками стала придавать форму крыльям.

— Сейчас Мина увлечена птицами, — пояснила миссис МакКи. — То были всякие плавучие твари, то ползучие, то исключительно ночные. А теперь все, что летает.

Я огляделся. Целая полка была заставлена глиняными игрушками: лисы, рыбы, ящерицы, ежи, мышки. Стояла здесь и сова — с круглой головищей, острым загнутым клювом и огромными звериными когтями.

— Это все ты сделала?

Мина засмеялась.

— Слушай, потрясно! — сказал я.

Она показала мне, как распределять глину, если лепишь птицу в полете, как прописывать перышки острием ножа.

— Потом обожгу, покрою глазурью и подвешу к потолку.

Я тоже взял глину, размял, раскатал ладонями в сосиску. Она холодила руки, и в ней ощущались маленькие твердые камешки. Мина лизнула свой палец, потерла глину и показала мне, как сделать поверхность зеркально гладкой. Я прилежно следовал всем советам. Снова размял свой ком, раскатал, а потом свернул змею обратно, и получилась человеческая голова.

И тут я подумал о малышке. И стал ее лепить: хрупкое тельце, ручки-ножки, головку.

— Правда, чудо? — спросила Мина.

— Чудо, — согласился я.

— Иногда я мечтаю сделать их совсем настоящими, чтобы они прямо выбежали или вылетели из рук А в школе вы лепите?

— Иногда. На моей памяти один раз.

— Мама, ведь Майкл может приходить и работать вместе с нами, правда? — сказала Мина.

Миссис МакКи посмотрела на меня очень внимательно. Взгляд у нее был такой же пронзительный, как у Мины, только мягче.

— Конечно, пусть приходит.

— Я ему рассказала, как мы относимся к школам, — заявила Мина.

Миссис МакКи рассмеялась.

— А еще я читала ему Уильяма Блейка.

Я продолжал лепить девочку. Попытался придать чертам лица хоть какое-то сходство. От тепла моих пальцев глина начала подсыхать. И крошиться. Я перехватил искоса брошенный Миной взгляд И попытался подать ей сигнал: пора идти.

— Можно, мы с Майклом немного погуляем? — немедленно спросила Мина.

— Иди. Только глину заверни. Доделаешь, когда вернешься.

Глава 20

Я быстро провел ее по улице, а потом по тропинке вдоль высоких заросших заборов.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Недалеко.

Я оглядел ее с ног до головы. Так, желтая блузка и голубые джинсы.

— Место грязное. И опасное.

Она тут же застегнула блузку доверху. И сжала кулаки.

— Отлично! Вперед, Майкл!

Я открыл заднюю калитку нашего участка.

— Сюда? — недоверчиво спросила она.

— Да. Да!

Мы распахнули дверь в гараж и остановились. Мина всматривалась во тьму. Я нашарил пиво и фонарик.

— Это нам пригодится, — пояснил я. — И это тоже. — Я достал из кармана капсулы с рыбьим жиром.

Глаза ее сузились, и пристальный взгляд опять пронзил меня насквозь.

— Верь мне, — сказал я.

Но сам все стоял на пороге.

— Дело не только в опасности. Понимаешь, я боюсь, что ты не можешь это увидеть. То, что вижу я. Вдруг мне кажется?

Она сжала мою руку.

— Я увижу все, что там есть, — шепнула она. — Веди.

Я включил фонарик, и мы ступили внутрь. По полу зашуршали-затопали чьи-то лапки. Я почувствовал, что Мина дрожит. Ладонь у нее вспотела.

Я покрепче взял ее за руку.

— Не бойся. Только держись поближе ко мне.

Мы пробирались среди мусора и ломаной мебели. На одежду и кожу тут же налипла паутина, нас облепили дохлые мухи. На потолке что-то скрипело, из прогнивших досок падали пыль и труха. Буфет уже виден. Он все ближе, ближе. Я тоже начал дрожать. Вдруг Мина никого не увидит? Может, он мне все-таки привиделся? Просто сны и явь бессмысленно перемешались в голове.

Я посветил в щель между стеной и буфетом.

— Опять ты? — отозвался скрипучий голос.

Мина чуть не вскрикнула. Рука ее стала холодной и деревянной. Я потянул ее за собой.

Все нормально, — шепнул я ей на ухо. И уже громко продолжил: — Я привел мою подругу, как обещал. Ее зовут Мина.

Он взглянул на нее мельком и снова прикрыл глаза.

Я протянул ему бутылку пива.

И это я тоже принес.

Он глянул и засмеялся, как всегда без тени улыбки.

Я протиснулся к нему. Открыл бутылку специальным лезвием швейцарского ножа и присел на корточки. Он откинул голову, позволив влить пиво прямо ему в рот. Сглотнул. Немного пива вытекло из уголков рта, по подбородку, на лацканы черного пиджака.

— Нектар, — произнес он. — Пища богов.

Он снова откинул голову, приглашая влить ему в рот еще пива.

Я оглянулся на Мину, маячившую в темноте, на ее бледное лицо, круглые глаза, изумленно приоткрытый рот.

— Кто вы? — прошептала она.

— Мистер Вы-меня-достали, — проскрипел он.

— Я говорил с врачом, — сказал я. — Не с доктором Смертью. А с таким, который может вам помочь.

— Никаких врачей. Никого. Ничего. Оставьте меня в покое.

— Но вы умрете. Рассыплетесь в прах.

— Рассыплюсь. Непременно. — Он снова откинул голову. — Еще пива.

Я влил ему в рот несколько глотков.

— Я еще кое-что принес, — сказал я и протянул ему капсулу с рыбьим жиром. — Некоторые люди говорят, что для них это единственное спасение.

Он принюхался.

— Рыбой воняет, — проскрипел он. — Юркие, скользкие, чешуйчатые, склизкие.

Мои глаза наполнились слезами.

— Он так и сидит здесь, — сказал я в отчаянии. — И ни о чем не думает. Словно ждет смерти. А я не знаю, что делать.

— Ничего, — проскрипел он и закрыл глаза. Опустил голову.

Мина тоже пробралась к нам поближе. Она присела на корточки и всмотрелась в его лицо, сухое и белое, как штукатурка, глядела на мух, пауков и жуков, на слой опутавшей его паутины. Она забрала у меня фонарик. Посветила на высохшее тело, едва проступавшее под черным костюмом, на длинные, безвольно вытянутые ноги, на распухшие узловатые ладони. Потом она подобрала один из валявшихся подле него пушистых комочков.

— Кто же вы? — прошептала она.

— Никто.

Она потянулась и дотронулась рукой до его щеки.

— Сухой и холодный… Сколько времени вы здесь пробыли?

— Довольно долго.

— Вы мертвый?

Он застонал:

— Детские вопросы. Вечно одно и то же.

— Расскажите ей все, — сказал я. — Она умная. Она придумает, что делать.

И опять в ответ — смех без улыбки.

— Дай-ка я на нее посмотрю, — сказал он вдруг.

Мина направила на себя луч фонарика чуть снизу и высветила сияющее белое лицо и черные крути на месте глаз.

— Меня зовут Мина.

Она вздохнула.

— Я — Мина, а вы?..

— Ты Мина. А я до смерти устал.

Она потрогала его руки. Приподняла засаленный рукав и осмотрела распухшие, бугристые суставы на запястье.

— Кальцинация, — сказала она. — Процесс постепенного затвердевания, окостенения суставов. Тело превращается в камень.

— Не так уж тупа, — проскрипел он.

— Этот процесс связан с другим. Сознание тоже костенеет, теряет гибкость. Отказывает ум, не работает воображение. Это уже не разум, это кость. Человек превращается в кусок кости за стеной камня. Процесс называется окостенение.

Он вздохнул.

— Еще пива.

Я влил ему в рот еще немного.

— Уведи ее, — прошептал он.

От порыва ветра загрохотала крыша. С балок на нас посыпалась труха.

Мы с Миной сидели рядышком, на корточках, почти упираясь в него коленками. Мина непроизвольно морщила нос — уж слишком от него воняло. Я взял ее руку и провел ею по его плечу и назад, вниз — к лопатке, к бугру под пиджаком. Она привстала, ощупала другую лопатку. И посмотрела на меня в упор. Смеющимися глазами.

Она склонилась к нему совсем-совсем близко. Белизна их лиц слилась в одно пятно в луче фонарика.

— Кто вы? — спросила она шепотом.

Молчание.

Он сидел, опустив голову, закрыв глаза.

— Мы можем вам помочь.

Молчание.

Я вдруг почувствовал, что плачу.

— Есть другое место. Мы можем забрать вас туда, — продолжала Мина. — Там безопаснее. Никто ничего не узнает. Там тоже можно сидеть и ждать смерти, если вы так уж на это настроены.

Мимо метнулось что-то мягкое, пушистое. Я посветил. Возле буфета сидел Шепоток.

— Шепот! Шепот! — позвала Мина.

Кот подошел поближе, потерся об его скрюченные руки. Вздох.

— Гладкий. Мягкий, — прошептал он. И провел искореженными пальцами по пушистой шерстке. — Милый.

Шепоток довольно мурлыкнул.

Снова крякнули стропила. Сверху полетела труха.

— Пожалуйста, позвольте забрать вас в другое место, — заговорил я.

— Еще пива.

Я протянул ему капсулу с рыбьим жиром.

— Это тоже съешьте.

Он откинул голову, открыл рот. Я положил капсулу на бледный язык и влил туда пива.

Он открыл глаза. И внимательно посмотрел на Мину. Она — на него.

— Позвольте нам вам помочь.

Он долго молчал. А потом выдохнул:

— Делайте что хотите.

Глава 21

Притаившись в кустах, мы счищали друг с друга паутину и пыль. Шепоток сидел рядом с нами. Глаза Мины ярко блестели.

— Фантастическое существо! — сказала она.

Ветер усилился. Стены гаража ходили ходуном.

— Мы уведем его сегодня же ночью, — сказала Мина.

— На рассвете, — уточнил я.

— Подадим друг другу сигнал. Совиный. Дважды ухнем, будем знать, что проснулись.

Мы глядели друг другу в глаза.

— Фантастика, — прошептала она снова.

И разжала ладонь. Там лежал знакомый комочек из шерсти и косточек.

— Как ты думаешь, что это? — спросил я.

Она закусила губу.

— Я догадываюсь, но этого просто не может быть… Нет, не может быть!

В окне появился папа. Просто стоял и наблюдал за нами.

— Мне пора, — сказал я. — Надо расчищать сад.

— А я пойду доделаю дрозда.

— Увидимся на рассвете.

— Ага. Я не засну.

Она сжала напоследок мою руку и выскользнула через заднюю калитку. Шепоток бросился следом.

А я помахал папе и принялся за наши дебри. Сердце так колотилось — чуть из груди не выпрыгивало. Я остервенело, обеими руками драл сорную траву. Черные жуки убегали со всех ног.

— Он не умрет, — бормотал я. — Так просто он не умрет.

Спустя какое-то время вышел папа. Мы попили вместе апельсинового сока и посидели в тени под стеной дома.

Папа вдруг заулыбался.

— Значит, тебе нравится Мина, — сказал он.

Я пожал плечами.

— Нравится, я же вижу, — настаивал папа.

— Она… не такая, как все.

Глава 22

Мы вместе с малышкой. В тесном дроздином гнезде. Ее тельце покрыто перышками, все такое мягкое, теплое. Дрозд сидит на гребне крыши, кричит и хлопает крыльями. Прямо под нашим деревом, в саду, стоят доктор МакНабола и доктор Смертью. На столе перед ними — ножи, ножницы и пилы. В кулаке доктора Смертью огромный шприц.

— Тащите ее вниз! — кричит он. — Будет как новенькая.

Девочка взвизгивает и истошно вопит от страха. И вдруг встает на край гнезда и хлопает крыльями — впервые в жизни она пытается взлететь. Я с ужасом замечаю, что она еще не полностью оперилась: там и сям зияют проплешины. Ей рано летать! Она не сможет!

Я тянусь удержать ее, но руки словно окаменели — не поднять.

— Давай же! — кричат доктора. — Давай, крошка! Лети!

Доктор МакНабола поднимает пилу, и ее зубья сверкают на солнце.

Пошатнувшись, девочка теряет равновесие. И тут я услышал уханье совы. И открыл глаза. В окно лился бледный свет. Взглянул вниз. В дебрях сада стояла Мина и ухала, приложив ладони к губам.

— Уху-ух-ух-ух.

— Я всю ночь не спал, — поспешно сказал я, на цыпочках подойдя к Мине. — И вдруг заснул, буквально в последнюю минуту.

— Сейчас-то проснулся?

— Да.

— Нам это не снится?

— Нет.

— А вдруг у нас общий сон?

— Ну, если так, то нам этого не узнать.

Дрозд слетел на крышу гаража и засвистел утреннюю песню.

— Пошли, нельзя терять времени.

Мы вошли в гараж и быстро пробрались сквозь завалы.

Я навел луч фонарика на его лицо.

— Вы должны пойти с нами, — сказала Мина. Он вздохнул и застонал.

— Я болен, — сказал он, не поднимая глаз. — Я смертельно болен.

Мы протиснулись за буфет, присели на корточки.

— Вам обязательно надо пойти с нами, — повторила Мина.

— У меня нет сил. Хилый, как младенец.

— Младенцы не самые хилые, — возразила Мина. — Вспомните, как они кричат от голода, как настойчиво учатся ползать. А вы видели, как отважно пускается в первый полет птенец дрозда?

Мина подсунула руки ему под мышки. Потянула, пытаясь приподнять.

— Ну, пожалуйста, — шептала она.

Я тоже дергал его. Тоже тянул. И в какой-то момент он чуть-чуть обмяк, поддавшись нашим усилиям.

— Страшно, — проскрипел он.

Мина склонилась, поцеловала его в бледную щеку.

— Не бойтесь. Мы ведем вас в безопасное место.

Он попытался встать. Раздался скрип суставов. Он охал и ойкал от боли. Опирался на нас всем телом и, наконец, поднялся, шатаясь, как былинка. Ростом он оказался куда выше нас, примерно с папу. Худющий, точно щепка, и легкий, почти невесомый. Мы подхватили его с двух сторон, так что пальцы наши соединились у него за спиной. В области лопаток прощупывались бугры. Словно сложенные руки. Покрытые чем-то мягким. Взгляды наши встретились, но мы по-прежнему не осмеливались произнести наши догадки вслух.

— Фантастическое существо, — пробормотала Мина.

— Вы можете идти? — спросил я.

Он охнул и ойкнул.

— Двигайтесь медленно-медленно, — предложил я. — И держитесь за нас.

Я попятился, поддерживая его спереди. Мина сзади. Он шел, шаркая, не отрывая ступней от замусоренного пола. Вокруг что-то шуршало, скребло, бегало по ногам. Гараж скрипел и сотрясался под порывами ветра. Со стропил валилась труха. Он дышал хрипло и неровно. Дрожал всем телом. Охал и ойкал от боли. Добравшись до двери, он закрыл глаза и отвернулся от нахлынувшего света. Но потом все-таки осмелился, подставил лицо утреннему солнцу. Прищуренными, с красными прожилками, глазами глядел он за дверь. Мы с Миной неотрывно глядели на его бледное, точно пергаментное, изрытое морщинами лицо, на спутанные встрепанные волосы. Весь пропылившийся, затянутый паутиной, усыпанный дохлыми муками, жуками и науками.

И мы вдруг поняли, что он совсем не стар. Нет! Скорее молод!

— Какой вы красивый! — восхищенно выдохнула Мина.

Я украдкой взглянул на наши окна. Папы не было.

— Пошли!

Открыв калитку, я потянул его за руку. Опираясь на Мину, он зашаркал следом за мной по тропинке.

Я вернулся прикрыть калитку.

Уже слышался гул машин — из города и с близлежащих улиц. На деревьях и крышах вовсю распевали птицы. Возле нас неслышно возник Шепоток.

— Придется нести, — сказал я.

— Давай.

Я встал за его спиной, подставил руки, и он с облегчением на них опустился. Мина ухватила его за ноги, приподняла…

До чего же он легкий! Мы подняли его, как пушинку, не веря самим себе. Я на миг прикрыл глаза. Может, это все-таки сон? И я сказал себе: во сне случаются любые чудеса. Бугры на его спине топорщились под моими ладонями. Мы двинулись вперед.

Прошли вдоль задних заборов, по одной аллейке, по другой и оказались возле зеленой калитки заколоченного дома. Мина вставила ключ в скважину, повернула. Вот мы уже в саду. Вот дверь с надписью "Опасно для жизни". Наконец мы вошли внутрь, во тьму. Добравшись до первой комнаты, мы опустили его на пол.

Мы дрожали от возбуждения и все не могли отдышаться. Он охал от боли. Мы принялись его гладить, успокаивать.

— Вы в безопасности, — сказала Мина.

Она сняла с себя шерстяную кофту и, свернув, положила ему под голову.

— Мы потом еще принесем кое-что и устроим вас поудобнее, — пообещала она.

— Вам будет хорошо, — сказал я. — Может, что-нибудь хотите? — Я улыбнулся. — Может, двадцать семь и пятьдесят три?

— Двадцать семь и пятьдесят три, — простонал он.

— Сейчас мне пора. А то папа проснется.

— Мне тоже пора, — сказала Мина.

Мы с ней улыбнулись друг другу. И опять взглянули на него, распростертого возле нас на полу.

— Мы скоро вернемся.

Мина поцеловала его в бледную морщинистую щеку. И снова провела ладонью по спине. Глаза ее сияли от восторга.

— Кто же вы? — шепотом спросила она.

Он поморщился от боли.

— Меня зовут Скеллиг.

Глава 23

Сразу после завтрака подъехала на велосипеде миссис Дандо. Завернула к нам по дороге в школу. Сказала, что все друзья меня ждут-не дождутся.

— Говорят, ты лучший дриблер в школе! Папа показал ей, что мы успели сделать по дому. И полурасчищенный сад тоже. Она сказала, что к возвращению малышки мы наверняка со всем справимся, и очень успешно. Сняв со спины портфель, она достала оттуда маленького плюшевого медвежонка — для девочки.

— А это, прости уж, тебе. — Она засмеялась. Оказалось, папка с домашними заданиями от Распутина и Гориллы. Такие листы, где надо заполнять пропуски и вписывать ответы на вопросы. Еще было письмо от мисс Кларц: "Обязательного домашнего задания нет, но попробуй написать рассказ. И скорей выздоравливай!"

На отдельных листах были задачки по математике и книжка "Юлиус и дикари" с красной наклейкой на задней странице обложки — для особо продвинутых читателей.

Потом она укатила в школу, а мы смотрели ей вслед.

— Вот ведь неймется людям, не дадут тебе отдохнуть, — засмеялся папа. — Ладно, сынок, я займусь ремонтом, а ты — своим делом.

Я взял листы, ручку и отправился к Мине. Они с матерью сидели на одеяле под деревом. Ее мама читала, а Мина что-то быстро писала в своем черном блокноте.

Заметив меня за оградой, она радостно улыбнулась и махнула рукой: мол, перелезай.

Я перелез, и она тут же принялась изучать мое школьное задание.

Предположительно человек п________ от обезьяны.

Это — теория э__________.

Эту теорию выдвинул Чарльз Д____________.

И так — предложение за предложением. Она принялась зачитывать их вслух. Добравшись до очередного пропущенного слова, тараторила:

— Пусто, пусто, пусто.

Однако хватило ее ненадолго. Она замолчала и недоуменно взглянула на меня.

— И этим вы занимаетесь каждый божий день?

— Мина, — укоризненно сказала ее мама.

Мина захихикала. Потом пролистала присланную мне книжку. Она оказалась про мальчика, который вечно выдумывал чудесные, небывалые истории, а на поверку они оказывались чистой правдой.

— М-да, любопытно, — сказала она. — А красная липучка для чего?

— Сигнал, что книга для тех, кто читает хорошо. Цвет обычно соответствует определенному возрасту.

— А если ее захочет почитать тот, кто не соответствует?

— Мина, — снова попыталась остановить ее мать.

— А кому рекомендовать Уильяма Блейка? — не унималась Мина. — "Тигр, тигр, жгучий страх! Взор горит в ночных лесах".[5] Это только для особо выдающихся или всем дозволено? И с какого возраста?

Я смотрел на нее и молчал. Не знал, что отвечать. Хотелось быстренько перелезть через ограду и смыться домой.

— А если пометят "для слабых", то сильные эту гадость и в руки не возьмут? Скажут, мура?

— Мина! — окликнула ее мама в третий раз. Миссис МакКи улыбнулась мне. — Не обращай внимания. На нее иногда находит.

— Ну и ну! — возмущенно выдохнула Мина и умолкла.

Она записала что-то в черный блокнот. И снова подняла глаза.

— Что же ты? Иди делай уроки, как благонравный ученик.

Ее мама опять улыбнулась.

— Пойду-ка я в дом, — сказала она. — А ты, Майкл, не стесняйся. Заткни ее, если разбуянится. Хорошо?

— Ладно, — буркнул я.

Мы долго сидели молча. Я притворился, будто читаю "Юлиус и дикари", но слова, мертвые, пустые, не желали складываться.

— Что ты пишешь? — спросил я наконец.

— Дневник. Тут про меня, про тебя и про Скеллига. — Она ответила, не поднимая глаз.

— А если кто-нибудь прочитает?

— С какой стати? Это же мой дневник, личный, не имеют права.

Она снова принялась усердно писать.

Я вспомнил, как мы пишем дневники в школе. Строго раз в неделю.

А мисс Кларц регулярно проверяла, чтоб все писали разборчиво, расставляли правильно запятые и не делали орфографических ошибок. Нам ставили оценки за дневники, как за все остальное: за посещаемость, за опоздания, за отношение к предмету. Но я не стал рассказывать этого Мине. И продолжил якобы читать книгу. Только глаза щипало. От подступивших слез: я вспомнил про малышку в больнице. И тут уж совсем не смог сдержаться.

— Прости, — сказала Мина. — Правда, мне очень стыдно. Нам многое не нравится в школах, особенно издевки и насмешки. А тут я сама издеваться принялась. Прости. — Она сжала мою руку. — На самом деле все замечательно! — сказала она. — Нас ведь трое: ты, я и Скеллиг. Он, наверно, ждет. Что мы ему отнесем?

Глава 24

— А чей это дом? — спросил я, когда она отперла калитку и повела меня через сад. Мы спешили к двери с надписью "Опасно для жизни".

— Был дедушкин. Он умер в прошлом году. И оставил мне этот дом в наследство. Когда мне исполнится восемнадцать лет, я стану законной владелицей. — Она вставила ключ в замок. — Мы собираемся его ремонтировать. Потом будем сдавать.

Мы ступили во мрак, сжимая в руках свертки и пакеты. Шепоток бесшумно шмыгнул за нами.

— Но ты не волнуйся, — добавила Мина. — Ремонт начнется еще не скоро.

Я включил фонарик. И мы быстро прошли в комнату, где уложили его на рассвете. Там его не оказалось. В комнате было пусто и гулко, словно никого тут никогда и не было. Потом мы все-таки обнаружили за дверью Минину шерстяную кофту, заметили на полу дохлых мух… Шепоток мяукнул где-то выше: он устремился вверх по лестнице. Там мы и нашли Скеллига — он не то прошел, не то прополз полпролета.

— Развалина! — сердито проскрипел он, когда мы присели рядом. — Того и гляди, помру. Дайте аспирину!

Я порылся у него в кармане, достал из пузырька две таблетки и засунул ему в рот.

— Вы все-таки двигаетесь! Один! Без всякой помощи!

Он поморщился от боли.

— Хотите подняться выше? — спросила Мина.

— Да-да, повыше, — прошептал он.

Мы побросали свертки и, легко подняв его, перенесли на первую площадку.

Он застонал. Боль, видимо, была адская.

— Положите тут, — едва проскрипел он.

Мы внесли его в комнату — похоже, спальню, — с высоким беленым потолком и светлыми обоями и осторожно опустили у стены на пол. Сквозь неплотно пригнанные доски, которыми были забиты окна, сочился скудный свет и падал на его бледное, иссохшееся, изрытое морщинами лицо.

Я побежал за свертками. Мы расстелили одеяла на полу, прислонили к стене подушку. Рядом поставили пластмассовое блюдце для аспирина и пузырька с рыбьим жиром. Я открыл бутылку пива и тоже поставил рядом. На другое блюдце мы положили бутерброд с сыром и полплитки шоколада.

— Это все вам, — прошептала Мина.

— Давайте мы вам поможем, — предложил я.

Он замотал головой. Сам перевернулся на живот, подтянул коленки и переполз на карачках на расстеленное одеяло. Мы видели, как по его щекам стекают крупные слезы и, дробясь, падают на пол. На одеяле он замер, пытаясь отдышаться. Мина приблизилась, присела рядом.

— Сейчас я устрою вас поудобнее.

Она расстегнула пуговицы его пиджака. И принялась стаскивал, пиджак с плеч.

— Не надо, — проскрипел он.

— Доверьтесь мне, — сказала она мягко.

Он больше не сопротивлялся. Она выпростала из пиджака одну руку, потом другую, сняла с него пиджак. И мы увидели то, чего ждали и во что боялись верить. У него на спине, пробиваясь сквозь рубашку, росли настоящие крылья. Освободившись от пиджачных пут, они начали распрямляться — неровные, помятые, с кривыми, треснувшими перьями. Распрямляясь, они сухо похрустывали и подрагивали.

Крылья оказались шире его плеч и вздымались над головой. Скеллиг опустил голову еще ниже, почти до пола. Из глаз его снова катились слезы. Он охал и ойкал от боли. Мина потянулась к нему, погладила лоб, щеку… Потом робко провела рукой по оперению.

— Вы так прекрасны, — прошептала она.

— Дайте мне выспаться, — проскрипел Сксллиг. — И я хочу домой.

Он уткнулся лицом в подушку, а крылья продолжали шириться, распрямляться у него за спиной. Мы еще раз потрогали перья и вскоре услышали мерное дыхание: Скеллиг уснул. Шепоток, мурлыча, пристроился у него под боком.

Мы взглянули друт на друга. Моя рука, только что трогавшая чудесные перья, все еще дрожала. Я снова дотронулся до перьев кончиками пальцев. Провел по ним всей ладонью. Настоящие перья, а под ними кости, суставы, сухожилия — все, что держит крыло в полете. Скеллиг дышал мерно, но с хрипом и свистом. Я на цыпочках прошел к окну, выглянул сквозь щель на улицу.

— Что ты делаешь? — спросила она шепотом.

— Проверяю, на месте ли привычный мир.

Глава 25

Ее снова опутывали трубочки и провода. Прозрачная крышка была плотно закрыта. Девочка не двигалась. Вся запеленутая, вся в белом. Виднелись только волосики, темные, пушистые, но совершенно прямые. Хотелось потрогать их, потрогать маленькую щечку. Маленькие, крепко сжатые кулачки она закинула за голову.

Мы молчали. Я прислушивался к гудению города за окном, к приглушенному больничному гулу за стенами палаты. Различал собственное дыхание и нервные испуганные вздохи сидевших рядом родителей. Они с трудом сдерживали слезы. Я же обратился в слух. Продирался сквозь все шумы и звуки, пока наконец не услышал. Она дышала еле слышно: коротко и далеко, точно из другого мира. Закрыв глаза, я продолжал слушать. Глубже, глубже, пока не расслышал биение ее сердца. И я сказал себе: я смогу ее удержать. Пока я так слушаю, она будет дышать и жить.

Мы с папой шли к стоянке, и он держал меня за руку.

Возле лифта нам повстречалась та самая женщина из артритного отделения, в раме-ходилке. Она пыталась отдышаться, тяжело опираясь на раму. Увидев меня, улыбнулась.

— По три круга на каждом этаже и трижды вверх-вниз на лифте, — отчиталась она. — Развалина. Совершенная развалина.

Папа захлопал глазами и приветственно закивал.

— Угораздило же! — продолжала она и поерзала внутри рамы, готовясь двигаться дальше. — Ничего, скоро потанцуем!

Она потрепала меня по руке узловатыми, бесформенными пальцами.

— Ты сегодня грустный. Друга своего навещаешь?

Я кивнул. Она улыбнулась.

— Меня скоро выпишут. И его тоже, вот увидишь. Главное — двигаться. И не терять бодрости.

И она двинулась дальше, напевая "Бог танца" себе под нос.

— Про какого друга она спрашивала? — удивился папа.

— Перепутала.

Больше он ко мне не приставал, не до того ему было.

А в машине я увидел, что по лицу его катятся слезы.

Я закрыл глаза. Вспомнил, как она дышит, как бьется сердце. И стал слушать, проращивать в себе эти звуки. Я нащупал в грудной клетке стук своего сердца и услышал рядом еще одно. Вокруг ревели и выли машины, папа хлюпал носом. А я молчал. Я хранил девочку.

Глава 26

— Вот он, — сказала Мина. — Археоптерикс. Динозавр, который умел летать.

Она положила тяжеленную энциклопедию на траву под деревом, и мы принялись рассматривать неуклюжее животное. Художник поместил его на колючую ветку. На заднем плане дымились кратеры вулканов. По каменистой равнине гуляли диплодоки и стегозавры, короче, те, кому летать было не дано.

— Принято считать, что динозавры вымерли, — сказала Мина. — Но существует другая теория, согласно которой их потомки находятся среди нас. Гнездятся на наших деревьях и чердаках. И воздух полнится их пением. Маленький археоптерикс выжил и дал начало направлению эволюции, которое привело к птицам.

Она потрогала на картинке короткие, точно обрубленные крылышки.

— Видишь? Тоже крылья и перья. А существо-то было тяжелое, с тяжелыми костями. И погляди на этот хвост! Тяжелый, точно якорь! Они не могли легать долго, только перепархивали с дерева на дерево, со скалы на скалу. Взвиться в небеса и привольно парить научились только птицы. У этих не было пневматизации.

Я озадаченно нахмурился.

— Ты что, все забыл? Пневматизация. В птичьих костях есть заполненные воздухом полости. Это и позволяет им летать.

С дерева у нас над головой сорвался дрозд и взмыл в небо.

— Археоптерикса ты бы вряд ли смог поднять, — продолжала Мина. — Он тяжелый, как камень. Почти как те модели, которые я делаю из глины.

Я заглянул в ее темные, глубокие глаза. Они были широко распахнуты, словно она ждала, что я вот-вот что-то пойму, скажу… Я вспомнил, как держал на руках девочку. Как мы с Миной несли Скеллига. Я подумал об его крыльях и о трепещущем сердце малышки.

— Эволюции нет конца, — промолвила Мина.

И подвинулась на одеяле ко мне поближе.

— Мы должны быть готовы к новому. Возможно, нынешний облик человека скоро изменится.

Она взяла меня за руку.

— Мы — необычны, — прошептала она.

И заглянула внутрь меня.

— Скеллиг! — прошептала она. — Скеллиг! Скеллиг!

Я смотрел ей в глаза. Не мигая. Казалось, она вызывала Скеллига откуда-то из глубины моей души и тела. Мы искали друг в друге родник, из которого рождаются мечты.

И вдруг раздалось хихиканье. Смех. Мы оглянулись. Из-за отрады на нас пялились Лики и Кут.

Глава 27

— Да что с тобой? — допытывались они. — Что, черт возьми, с тобой делается?

Я был безнадежен. Не мог вести мяч. Когда мне дали навес на голову, я его попросту не достал. Когда мяч был под ногами, я об него споткнулся. Полетел кувырком и ободрал локоть. Меня шатало, качало, и мне было тошно играть в футбол на улице перед домом, на глазах у Мины. Мы с Лики и Кутом гоняли мяч, а она сидела на дереве с книгой в руках и не сводила с нас глаз.

— Он же болел, — оправдывал меня Лики.

— Фигня это. И вовсе он не болел, — возразил Кут. — У него неприятности.

Он наблюдал, как я пытаюсь почеканить. Только мяч тут же ударился о коленку и отскочил в канаву.

— Давно не тренировался, — пояснил я.

— Фи-игня, — уверенно сказал он. — Еще неделю назад ты обыгрывал любого в нашей школе.

— Факт, — подтвердил Лики.

— Все она, — продолжал Кут. — Эта, на дереве. Нашел себе цыпу…

— Во-во, точно, — закивал он.

Я покачал головой и прошептал:

— Фигня.

Голос у меня дрожал, почти как коленки.

Парни заржали.

— Нашел себе цыпу, — повторил Лики.

— Лазит по веткам, как обезьяна, — сказал Кут. — И восседает там, ворона облезлая.

— Фигня, — прошептал я опять.

Я посмотрел на Лики в упор. Он же мой лучший друт, с незапамятных времен. Неужели не остановится, не прекратит издеваться под моим строгим взглядом?

Он осклабился еще шире:

— За ручки держатся.

— И она говорит: "Ах, какой ты необычный, расчудесный", — подхватил Кут.

— Заткнитесь!

Я повернулся и пошел прочь — мимо своего дома, в самый конец улицы, там свернул на тропинку, что вела к задней калитке. Они устремились за мной. Не заходя на участок, я уселся на землю возле гаража. Скорей бы они ушли. Или нет, пусть лучше останутся. И пусть я снова буду играть как прежде. Пусть все будет как прежде.

Лики присел рядом со мной на корточки. Ему было явно не по себе.

— Сестра очень больна, — сказал я. — Всерьез. Врач говорит, что у меня нервное расстройство.

— Да, — сказал он. — Я знаю. Просто.

Кут принялся бить мячом о стенку гаража.

— Не надо, — сказал я. — Развалится.

Кут только усмехнулся.

— Подумаешь!

Он колошматил в стенку все сильнее.

— Перестань, слышишь? — Я поднялся, схватил его за шиворот. — Прекрати!

Он захохотал мне в лицо.

— Что прекратить, Майкл? — сказал он высоким голосом, подделываясь под девочку.

Я шваркнул его об стенку, точно мяч. И ударил кулаком не его, а рядом, по доскам.

Он подмигнул Лики.

— Видал?

Я снова ударил кулаком об стену возле самого его лица. Гараж зашатался. Кут отпрыгнул в сторону. Мы все уставились на шаткую конструкцию.

— Ну и дела! — сказал Лики.

Снова, уже сам по себе, раздался треск. Стена дрогнула. И снова воцарилась тишина. Я открыл калитку, и мы бесшумно прокрались к входу в гараж. Заглянули в мрачную глубь. В столбе света, падавшего через дверной проем, летали пыль и труха со стропил.

Снова раздался треск.

— Сейчас, чего доброго, рухнет, — сказал Кут.

— Я лучше позову папу.

Глава 28

Очень аккуратно, маленьким молоточком и длинными тонкими гвоздями, он прибил поперек двери несколько досок. Гараж по-прежнему сотрясался от каждого удара. Нас попросили встать поодаль. Мы отошли и притаились в зарослях. Папа откопал где-то черную блестящую краску и вывел на приколоченных досках: "ОПАСНО". Потом он принес нам колы, а себе пива, и все мы уселись возле дома, глядя на гараж.

— От этих руин лучше держаться подальше, — сказал папа.

— У меня дядя строитель, — сказал Кут. — Он как раз возводит гаражи и разные другие строения.

— Угу, — папа задумчиво кивнул.

— Он бы посоветовал снести эту штуку и построить заново.

— Угу.

— Он говорит, что люди вечно цепляются за всякую рухлядь, которую стоило снести сто лет назад.

Я взглянул на гараж и представил, что его нет, что на его месте зияет пустота.

— Дядя говорит, что хорошая стройка начинается с хорошего сноса хорошей чугунной кувалдой.

Кут взболтал колу и опрокинул в себя полбанки. На край гаражной крыши слетел дрозд. Сейчас будет всматриваться в садовые дебри, искать еду для своих птенчиков: жуков, червяков пожирнее.

— Ждет, чтоб мы ушли, — заметил я.

Кут поднял воображаемое ружье, понарошку прицелился в птицу.

— Попал! — Он даже дернул плечом, изобразив отдачу от выстрела.

Папа сказал Лики и Куту, что рад их видеть снова.

— Майкл у нас что-то захандрил, — добавил он. — А попинать мячик с приятелями — это прямо то, что доктор прописал.

— Только не по гаражу, — заметил Лики.

— Да уж, гараж лучше не трогать.

Мы взяли мячик и пошли через дом на улицу. Мины не было. Я заиграл получше, только то и дело поглядывал на опустевшую ветку. И представлял Мину и Скеллига там, в темном доме.

Парни опять стали перемигиваться, хихикать.

— Уже заскучал? — сказал Кут.

Я поднял глаза, криво улыбнулся. Отошел и уселся на наш забор.

— Да кто она такая, в конце-то концов? — спросил Лики.

Я пожал плечами.

— Мина.

— В какой она школе?

— Она не ходит в школу.

— Это как? — Они удивленно вылупились на меня в ожидании ответа.

— Баклуши бьет? — уточнил Кут.

— Ее мама учит.

— Во черт! — возмутился Лики. — А я думал, все должны ходить в школу.

— Даже представить трудно, — сказал Кут.

Они помолчали, все-таки пытаясь представить, каково учиться дома.

— Везет же, — выдохнул Лики.

— А друзей откуда брать? — спросил Кут. — И вообще, неужели охота торчать дома целый день!

— Они считают, что школа мешает учиться, — пояснил я. — Всех гребет под одну гребенку.

— Фигня! — возмутился Кут.

— Мы же в школе целыми днями только и делаем, что учимся, — добавил Лики.

Я пожал плечами:

— Может, и так.

— Так ты тоже школу, что ли, бросил? Из-за этой девчонки не ходишь? Хочешь, чтобы ее мамочка тебя учила?

— Конечно нет, — сказал я. — Но кое-чему они меня все-таки научат.

— Например?

— Модели делать, из глины. И про Уильяма Блсйка.

— Кто еще такой? Мясник, что ли, из лавки возле школы?

— Блейк говорит, что школа уносит радость познания. Он был художником и поэтом.

Они переглянулись. Ухмыльнулись. В глаза мне Лики не смотрел. Я почувствовал, что краснею до самых корней волос.

— Послушайте, — сказал я решительно. — Пока я вам всего рассказать не могу. Но в мире полно настоящих чудес.

Кут вздохнул, покачал головой и принялся подкидывать мяч, ловя его меж коленок.

— Я их сам видел, — закончил я.

Лики с большим сомнением взглянул на меня.

Я представил, как веду его в дом с надписью "Опасно для жизни", как показываю ему Скеллига. Мне до смерти захотелось рассказать Лики обо всем, что мне довелось увидеть и даже потрогать.

— Вон она. Явилась не запылилась, — хмыкнул Кут.

Мы повернулись. Мина как раз карабкалась на дерево.

— Сущая обезьяна, — припечатал Лики.

Кут заржал.

— Ага! Распутин-то, похоже, нрав насчет эволюции. Ты пригласи его сюда, пускай посмотрит. Обезьяна среди нас!

Глава 29

Она смотрела на меня с ветки холодным бесстрастным взглядом. Она говорила нараспев, и в голосе ее звучала издевка:

Бог спас, за что ему хвала.

От школы уберег меня, как от напасти.

В шеренгу дураков вовек не встану я,

Загнать меня туда не в вашей власти.

— Ты ничего про это не понимаешь! Никто в школу никого не гонит. И мои друзья — не дураки.

— Ха!

— Вот тебе и ха! Ты ничего не знаешь! Считаешь себя особенной, а на самом деле ничуть не лучше других. Начиталась Уильяма Блейка, а про то, как нормальные люди живут, даже понятия не имеешь.

— Ха!

— Вот и ха!

Я глядел под ноги. Обкусывал ногти. С размаху бил ногой о забор.

— Они меня ненавидят, — сказала она. — По глазам видно. Они считают, что я тебя отнимаю. Болваны.

— Не болваны!

— Болваны! Пинают мяч, налетают друг на друга и воют, как гиены. Болваны! Гиены. И ты такой же.

— Гиены? А они думают, что ты — обезьяна.

Она вся вспыхнула, покраснела.

— Вот видишь! Что я говорила! Ничего про меня не знают, а ненавидят лютой ненавистью.

— Ты будто о них все знаешь!

— Предостаточно! Там и знать-то нечего. Гоняют мяч, дерутся и орут. Тупицы.

— Ха!

— Ха! А этот мелкий, рыжий…

— Твой Блейк тоже был мелкий и рыжий.

— А ты почем знаешь?

— Ага, считаешь, что, кроме тебя, никто ничего не знает!

— Ты не знаешь!

— Ха!

Она поджала губы. Уткнулась лбом в ствол дерева.

— Уходи! Иди домой. Играй в свой тупой футбол. А меня оставь в покое.

Я в последний раз ударил ногой по забору, развернулся и ушел. В доме папа окликнул меня откуда-то сверху. Но я прошел сквозь дом в сад, забрался там в самые дебри, уселся там и крепко зажмурился, пытаясь загнать слезы обратно.

Глава 30

Меня разбудили совы. Или звук, похожий на уханье совы. Я выглянул в окно. Над городом огромным оранжевым шаром висела луна, а на ее фоне чернели силуэты шпилей и дымоходов. Небо вокруг шара было густо-синим, а потом стущалось все больше, до черноты, и на нем сияли редкие звезды. Под окном серебрилась зелень, чуть дальше темнела громада гаража. Я поискал глазами птиц. Никого.

— Скеллиг, — прошептал я. — Скеллиг. Скеллиг.

Я клял себя на чем свет стоит: ведь теперь, чтобы попасть к Скеллигу, мне не обойтись без Мины.

Я снова залез под одеяло. И очутился где-то меж сном и явью. Скеллиг вошел в больничную палату, достал девочку из прозрачной коробки, повыдергивал все провода и трубки, а она потянулась, погладила ручонками его морщинистое бледное лицо и засмеялась. И он унес ее прочь и взмыл с ней в небо, в самую густую черноту. А потом они приземлились в зарослях в нашем саду, и он позвал меня:

— Майкл! Майкл!

Они стояли под окном и смеялись. Малышка подпрыгивала у него на руках. От них отступили болезни и напасти, и оба они были здоровы и веселы.

— Майкл! — звал он. — Майкл!

Глаза его сияли от счастья.

Я проснулся. И снова услышал сову. Натянув джинсы и свитер, я потихоньку спустился по лестнице и выбрался в сад. Там, разумеется, никого не было, но мне по-прежнему мерещился Скеллиг с девочкой на руках. Я вслушался в звуки города, в его тихий, мерный гул. И вышел сквозь трепещущий тенями сад на тропу за калиткой. Я направился к Мининому дому, хотя знал, что все это без толку. Что-то метнулось мимо, возле самых моих ног.

— Шепот! Шепоток!

Кот засеменил рядом.

Калитка оказалась распахнута. Луна вскарабкалась выше и зависла прямо над головой. Сад заливался лунным светом. И там, под надписью "Опасно для жизни", меня ждала Мина. Она сидела на ступенях, уперев локти в колени и опираясь подбородком о ладони. Я нерешительно остановился. Мы взглянули друг другу в глаза.

— Почему так долго? — спросила она.

Я молчал.

— Я уже думала, придется одной идти.

— Мне казалось, ты этого и добиваешься.

Кот, мурлыча, потерся об ее колени.

— Майкл… — Она вздохнула.

Я растерялся. Присел возле нее на ступени.

— Я наговорила глупостей… Диких глупостей.

Я опять промолчал. В сад бесшумно слетела сова и уселась на забор. Уху-ух-ух-ух.

— Не сердись, — шепнула она. — Давай будем друзьями.

— Мы друзья.

— Друга тоже можно ненавидеть. Как ты меня сегодня.

— Ты тоже.

Вторая сова вылетела из мрака и села рядом с первой.

— Обожаю ночь, — сказала Мина. — Ночью, когда все спят, может случиться что угодно, правда?

Я заглянул в кромешную тьму ее глаз на серебряном от лунного света лице. И знал: она приснится мне сияющей луной, и Скеллиг раскинет крылья на ее фоне.

Я придвинулся ближе и прошептал:

— Я буду твоим другом.

Она улыбнулась. И мы продолжали сидеть неподвижно, купаясь в лунном свете. Совы вскоре поднялись и скрылись в направлении города. А мы всё сидели, прислонившись к двери и глядя в небо. Я чувствовал, что засыпаю.

— Скеллиг! — опомнился я. — Скеллиг!

Мы протерли глаза, стряхивая сон.

Мина сунула ключ в замочную скважину.

Глава 31

Фонарика у нас не было. Одна надежда — на слабый свет, сочившийся сквозь щели меж оконных досок. Но, честно говоря, не было видно ни зги.

Мы держались друг за друга, а свободными руками шарили вокруг себя, пытаясь определить верный путь, но то натыкались на стены, то спотыкались о расшатанные половицы. Наконец, добрались до лестницы. Кое-как поднялись на один пролет, нащупали дверь комнаты, где накануне оставили Сксллига, приоткрыли.

— Скеллиг! Скеллиг! — звали мы шепотом.

Ответа не было.

Выставив руки вперед, мы, прежде чем делать шаг, ощупывали ногой каждую пядь. Дышалось коротко и прерывисто. Сердце бухало в груди. Я таращился во тьму, пытаясь высмотреть иа полу очертания его тела, но — нет, его не было. Лишь одеяла, подушка, пластмассовая мисочка да бутылка из-под пива, шумно откатившаяся в сторону от удара моей ноги.

— Где же он? — прошептала Мина.

— Скеллиг! — звали мы. — Скеллиг! Скеллиг!

Мы вернулись к лестнице, спотыкаясь, одолели еще один пролет, пооткрывали все двери подряд, шепотом умоляя непроглядную тьму отозваться на сто раз повторенное имя, но слышали только собственное дыхание, свои неуверенные шаркающие шаги да эхо, которое возвращалось от дощатого пола и голых стен: "Ллиг, ллиг…"

Мы поднялись еще выше.

И замерли, схватив друг друга за руки. Мы оба дрожали. Головы кружились от безбрежного мрака. Только лицо Мины серебристо светилось в темноте.

— Надо успокоиться, — шепнула она. — И слушать. Как мы слушали писк птенцов в гнезде.

— Давай.

— Стой смирно. Ничего не делай. И вслушивайся в самую глубину, в донышко тьмы.

Мы слушали, не расцепляя рук. Немолчный ночной гул города, скрипение старого дома, наше дыхание. Еще глубже, внутри меня, дышала сестра. И билось ее сердце. Я вздохнул с облегчением: хоть с ней все в порядке.

— Слышишь? — спросила Мина.

Я вслушался, словно последовал за ней по извилистой тропе, словно опять выискивал писк птенцов среди шелеста листвы. Звук пришел сверху: далекий, едва слышный полускрип-полусвист. Так дышал Скеллиг.

— Слышу, — прошептал я.

Мы одолели последний пролет и осторожно, с трепетом и замиранием сердца нажали ручку и открыли последнюю дверь.

Сквозь узкое, скругленное сверху окно лился лунный свет. В оконном проеме, наклонившись наружу, сидел Скеллиг. Мы видели четкий профиль его лица, сутулые плечи, сложенные за спиной крылья, а вокруг — рваные края мятой рубашки. Он, наверное, слышал, как мы вошли, но головы не повернул. Мы, не дыша, присели на корточки у двери. Подойти ближе было страшно.

Вдруг из потока лунного света появилась сова и бесшумно опустилась на подоконник. Наклонившись вперед, она выплюнула что-то из клюва и снова унеслась прочь. Скеллиг тоже наклонился, пошарил губами и взял в рот то, что оставила птица. Тут же прилетела другая сова — или вернулась первая, — раскрыла клюв, и все повторилось вновь. Скеллиг непрерывно жевал.

— Они его кормят, — ошеломленно выдохнула Мина.

И это была чистая правда. Совы оставляли что-то на подоконнике, а Скеллиг тут же подбирал это, жевал и глотал.

Наконец он повернулся к нам. Мы не видели ни глаз, ни бледного лица, только черный силуэт на сияющем серебристом фоне. Мы с Миной сцепили руки до боли. И не решались ступить и шагу.

— Подойдите, — приказал он шепотом.

Мы стояли, как приклеенные.

— Подойдите ко мне.

Мы сошлись посередине комнаты. Он стоял очень прямо. И с виду был куда крепче, сильнее, чем прежде. Он взял Мину и меня за руки, и мы, все трое, замерли на голом дощатом полу, залитом лунным светом. Он сжимал наши руки, словно пытался успокоить. Он повернул ко мне голову, улыбнулся, и на меня повеяло птичьим кормом, всем, что натащили совы и что скопилось теперь у него в желудке. Вонью. Так пахнет изо рта у хищников: лис, волков, сов — которые питаются мясом других животных. Он стиснул мою руку еще крепче и снова улыбнулся. Он отступил вбок, и все мы повернулись, потом еще и еще, как будто начали танцевать какой-то причудливый, удивительный танец. Луна поочередно выхватывала нас из тьмы — мы окунались то в свет, то во мрак, — и с каждым новым поворотом лица Мины и Скеллига все больше походили на серебряные маски. Глаза западали, глазницы зияли чернее, пронзительней. Мне вдруг захотелось вырвать руки, разорвать круг, но Скеллиг держал меня цепко.

— Не останавливайся, Майкл, — шепнул он.

Их взгляды пронзали меня насквозь.

— Не надо, — подхватила Мина. — Не останавливайся.

И я не останавливался. И вдруг почувствовал, что улыбаюсь. Мина со Скеллигом тоже улыбались. Только что мое сердце металось в груди, теперь оно застучало мерно и ровно. И я почувствовал, что сердца Скеллига и Мины бьются в унисон с моим. И дышали мы в унисон. Мы словно слились, превратились в единое существо.

Я уже не различал голов — только огромные силуэты, то черные, то серебряные, то черные, то серебряные. Половиц под ногами я тоже не чуял. Только ладони, их ладони в моих, за спиной у Мины мне почудились крылья, и в тот же миг я отчетливо ощутил перья и тонкие хрупкие косточки крыльев за спиной у самого себя. Вдруг всех нас разом подняло, оторвало от пола. Мы кружили под высокими сводами чердака в старом заброшенном доме на Вороньей улице.

А потом все вдруг кончилось. Как куль я свалился на пол подле Мины. Скеллиг присел рядом на корточки, погладил нам головы.

— Теперь идите домой, — проскрипел он.

— Но как вы стали таким? — не выдержал я.

Он прижал палец к губам.

— Совы и ангелы, — прошептал он и предупреждающе поднял руку, не давая нам заговорить снова.

— Помните эту ночь! — сказал он тихо и торжественно.

И мы тихонько ушли с чердака. Спустились по лестнице. Распахнули дверь с надписью "Опасно для жизни" и шагнули в ночь. На крыльце мы на мгновенье замерли.

— С тобой это тоже… случилось? — спросил я шепотом.

— Да. С нами со всеми.

Мы засмеялись. Я закрыл глаза. Опять попытался ощутить за спиной крылья. А потом, раскрыв глаза, попробовал увидеть крылья за спиной у Мины.

— И это будет снова, — сказала Мина. — Снова и снова. Правда?

— Да.

Мы заспешили по домам. Бежали всю дорогу, а остановившись у задней калитки, чтобы отдышаться, услышали папин голос:

— Майкл! Майкл!

Мы встали как вкопанные. А он продирался сквозь дебри нашего сада и перепугано звал:

— Майкл! Майкл!

И вдруг увидел нас, стоящих рука об руку у калитки.

— Ох, Майкл!

Он подбежал, сгреб меня в охапку.

— Мы лунатики, — сказала Мина.

— Да-да, — бормотал я ему в плечо. — Я ничего не помню. Я ходил во сне. Мы лунатики.

Глава 32

Доктор Смертью сидел напротив меня за кухонным столом и держал меня за руки своими длинными узловатыми пальцами. От него пахло табаком. Кожа на тыльной стороне его ладоней вся была в бурых пятнышках. Папа излагал ему знакомую историю: как я вдруг исчез среди ночи и бродил по улицам, словно лунатик. В его голосе до сих пор сквозил испуг — он и вправду очень за меня перепугался. И мне ужасно хотелось его успокоить, объяснить, что со мной ничегошеньки не случилось.

— Я проснулся, а его нет. Я это сразу понял, еще не встав с постели. Когда кого-то любишь, беду чувствуешь каким-то десятым чувством. Верно, Дан?

Доктор Смертью изобразил улыбку, но смотрел по-прежнему непонимающе и колюче.

— Говорите, с ним была девочка?

— Да, Мина. Она увидела его ночью из окна. И вышла на улицу — помочь. Тоже за него испугалась. Так ведь, Майкл?

Я кивнул.

Доктор Смертью облизнулся.

— Мина. У меня такой пациентки нет, — произнес он. — Я ее не знаю.

Он сделал новую попытку улыбнуться.

— Значит, ты лунатик. — Он с сомнением вздернул брови. — Это правда?

Я смотрел прямо, не отводя глаз.

— Да, правда.

Он сверлил меня взглядом — холодным, бесстрастным. А сам — бледный как смерть. Уж у него за спиной крылья не вырастут.

— Дай-ка я тебя осмотрю.

Я встал, подошел поближе. Он посветил мне в глаза крошечным фонариком: сначала в один, потом в другой. Потом посветил в уши. Он дышал прямо мне в лицо. От него пахло одеколоном. Потом он задрал мне рубашку и принялся прослушивать спину и грудь стетоскопом. Руки у него были какие-то липкие.

— Какое сегодня число? — спросил он вдруг. — Какой месяц? Как зовут нашего премьер-министра?

Папа смотрел на нас и нервно покусывал губы.

— Умница, — пробормотал он, когда я без запинки ответил на вопросы.

Доктор Смертью взял меня за подбородок, приподнял.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я покачал головой.

— Не робей. Мы с твоим отцом тоже это проходили. Такой период у всех бывает.

Я снова покачал головой.

— Крепкий, здоровый парень, — постановил доктор. — Теперь за ним нужен глаз да глаз. — Он хитровато усмехнулся. — Чтоб из кровати по ночам не выпрыгивал.

Он притянул меня к себе.

— У тебя сейчас непростое время. Внутри, в организме, все меняется. И окружающий мир порой кажется безумным и зловещим. Но ты все одолеешь.

— А Эрни вы лечили? — спросил я.

Он явно не понял, нахмурился.

— Эрни Майерса. Того, кто жил тут раньше.

— А, конечно. Этот из моих.

— А он не жаловался на… ну, будто ему что-то мерещится?

— Мерещится?

— Да, всякое. То в доме, то в саду.

Краем глаза я видел, что папа снова нервно кусает тубы.

— Мистер Майсрс был очень болен, — произнес доктор Смертью. — В сущности, он долгие годы был при смерти.

— Я знаю.

— Чем ближе человек к смерти, тем больше меняется его сознание. Оно становится… менее упорядоченным.

— У него тоже было?

— Ему виделось то одно, то другое. У меня таких пациентов много.

Он снова ухватил меня длинными пальцами за подбородок.

— А ты почаще играй с друзьями в футбол. И, думаю, пора вернуться в школу. — Он взглянул на папу. — Да-да, пора. Он засиделся дома. — Доктор Смертью погладил мои вихры. — В этой голове слишком много дум, сомнений и тревог.

Папа проводил его до двери. Я слышал, как они перешептывались в коридоре.

Завтра — в школу, — весело сказал папа, вернувшись на кухню. Он старательно хорохорился, но по-прежнему покусывал губы и поглядывал на меня испуганно.

— Пап, ты прости меня, — прошептал я.

Он обнял меня крепко-крепко. Мы постояли так немного. Потом выглянули в сад.

— Почему ты расспрашивал об Эрни? — тихонько спросил папа.

— Не знаю. Так просто.

— Ты действительно ходил во сне? Ты сказал правду?

Мне ужасно хотелось выложить начистоту: про Скеллига, про сов, про все, что мы с Миной пережили ночью. Но я представил, как дико это прозвучит, и прикусил язык.

— Конечно, папа. Я сказал правду.

Глава 33

Наутро я и в самом деле отправился в школу. Урок Распутин начал с того, что заставил всех одноклассников меня бурно поприветствовать. Я, по его словам, много пропустил, но он верит, что я быстро все нагоню. Я же в ответ сказал, что изучал эволюцию и знаю про археоптерикса. Он аж глаза выкатил от изумления.

— А как вы думаете, в современном мире, среди людей, есть такие существа? — спросил я.

Он выпучился еще больше.

— Ну, есть люди, которые не совсем люди, а существа, умеющие летать? — уточнил я.

И тут же услышал за спиной язвительное хихиканье Кута.

— Не забудь рассказать про девочку-обезьяну, — прошипел он.

— Это еще кто? — обалдело вымолвил Распутин.

— Девочка-обезьяна, — невозмутимо повторил Кут.

Но тут я услышал, как Лики велит ему заткнуться.

— Могли же остаться существа от обезьяньей эпохи, — настаивал Кут. — Девочки-макаки и мальчики-гориллы.

Я и ухом не повел в его сторону, а пояснил Распутину:

— Чтобы человек взлетел, его кости должны быть пневматизированы.

Он подошел, взъерошил мне волосы.

— Крылья в этом деле тоже небесполезны, — сказал он. — Похоже, ты и вправду прочитал много всего интересного. Молодец, Майкл. А ты, Кут, напрасно встреваешь. Мы отлично знаем, кто здесь мальчик-горилла.

Кут заржал. И оскалился по-обезьяньи, едва Распутин отвернулся и прошел к доске. Распутин сказал, что тему "эволюция" мы уже освоили и теперь изучаем строение человека: мышцы, сердце, легкие, пищеварительную и нервную систему, а также мозг.

— Не пропускай больше школу, Майкл, — добавил он. — Ты ведь не хочешь отстать еще больше?

— Нет, сэр, я буду ходить.

Распутин раскрутил длинный свернутый в рулон плакат и вывесил на всеобщее обозрение разрезанного вдоль человека. Все было видно: ярко-алые легкие, сердце за ребрами, желудок с кишками, сплетение кровеносных сосудов и нервов. Мышцы были бурые, кости — белые, а мозг — голубовато-серый. Это чудище глядело на нас зияющими пустотами глазниц. Класс притих. Многим стало не по себе.

— Таковы все мы изнутри, — сказал Распутин.

Кут опять захихикал.

Распутин пригласил его к доске. И сделал вид, будто сдирает с него кожу и вскрывает грудную клетку.

— Да-да, — приговаривал он. — Внутри все мы одинаковы, какими бы ужасными ни были с виду. И если мы взрежем господина Кута, нашим взорам предстанет именно такая картина.

Он улыбнулся.

— Ну, может, на картинке все выглядит чуть поаккуратнее, чем в жизни.

Кут быстренько скользнул за парту.

— А теперь, — сказал Распутин, — прошу вас положить руку себе на грудь, слева. Вот так. Ощутите, как бьется ваше сердце.

Мы ощутили. Я подумал, как нелепо было бы признаться Распутину, что я ощущаю сразу два сердца: свое и малышкино.

— Сердце — наш мотор, — говорил он меж тем. — Оно бьется днем и ночью, не важно: спим мы или бодрствуем. Мы его даже не замечаем. Годами о нем не вспоминаем. Но если оно вдруг остановится…

Кут захрипел, точно придушенный.

— Совершенно верно, господин Кут.

Распутин тоже захрипел и упал на учительский стол.

Я оглянулся. Полкласса валялось на партах, изображая мертвецов.

А Лики смотрел на меня. Он снова хотел дружить — по глазам было видно. В перерыве мы затеяли футбол на школьном дворе. Я играл как никогда. Обводил, подсекал, выбивал мяч из-под ног. Я выделывал такие финты, так посылал мяч головой, демонстрировал такие чудеса техники — что в итоге сам забил четыре гола, дал пас на три других, и наша команда разгромила противника в пух и прах. Я ушел с поля с разорванными джинсами и ободранными пальцами на левой руке. Бровь тоже была рассечена, и из нее сочилась кровь.

Парни из команды обступили меня, хлопали по плечу и говорили, что так здорово я еще в жизни не играл. И нечего сидеть дома. Я им нужен.

— Не волнуйтесь, — сказал Лики. — На этот раз он вернулся по-настоящему. Верно, Майкл?

После обеда мы занимались у мисс Кларц. Я придумал рассказ про мальчика, который обследует заброшенные склады на берегу реки. И находит там бродягу-доходяту, у которого под грязной вонючей одеждой оказались крылья. Мальчик таскает ему бутерброды и шоколад, и бродяга в конце концов выздоравливает. А у мальчика есть подруга по имени Кара. И бродяга показывает им с Карой, как можно летать по-птичьи, а потом улетает прочь, хлопая крыльями по воде.

Мисс Кларц присела рядом со мной, прочитала рассказ. В глазах у нее стояли слезы.

— Чудесно, Майкл, — сказала она. — У тебя появляется свой стиль. Ты, наверное, писал, пока сидел дома?

Я кивнул.

— Замечательно. У тебя настоящий дар. Береги его. Береги.

Тут вошла секретарша, миссис Мур, и зашептала что-то на ухо мисс Кларц. Обе они посмотрели на меня. Миссис Мур попросила меня пройти с ней. Я, подавляя начинающийся озноб, выбрался из-за парты. Пока я шел с ней по коридору, я положил руку на грудь слева и проверил, как бьется сердце. Мы шли и шли, пока не очутились в приемной у директора. Миссис Мур сказала, что звонил мой папа. Он ждет у телефона. Срочно.

Я облизнул пересохшие губы и поднял трубку.

Он еще ничего не сказал, только дышал и вздыхал.

— Что с девочкой? — спросил я.

— Кое-какие неприятности. Я должен ехать туда сейчас, разберусь на месте.

— Кое-какие?

— Разные, сынок. Много. Они хотят поговорить с мамой и со мной, вместе.

— А со мной?

— Я договорился с Мининой мамой. Попьешь у них чай. И дождешься меня. Я недолго. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я уже приеду.

— Девочка поправится?

— Они считают, что да. Надеются. В любом случае, сегодня ничего не произойдет. Они собираются сделать это завтра.

— Мне надо было остаться дома и думать о ней.

— Я ее за тебя поцелую.

— И маму.

— И маму. Сын, ты очень мужественный человек.

Нет, подумал я. Куда там. Какой я, к черту, мужественный человек?

Глава 34

Мы с Миной сидели у нее на кухне. Тут же ее мама резала салат, помидор и хлеб. Стол был завален бумагой, кистями и красками: Мина рисовала весь день. Даже на лице у нее пестрели пятнышки краски. К стенке был приставлен огромный портрет: Скеллиг во весь рост с распростертыми за спиной могучими крыльями. Он смотрел прямо на нас и улыбался.

— А если она просечет? — спросил я шепотом, косясь на Минину маму.

— Мало ли кто это? Или даже что. — Мина пожала плечами.

Ее мама обернулась.

— Майкл, правда, хорошо получилось?

Я кивнул.

— Именно об этом и писал Уильям Блейк. Ему представлялось, что мы окружены духами и ангелами. И если распахнуть глаза пошире и смотреть попристальней, мы их непременно увидим.

Она сняла с полки книгу и показала мне рисунки Блейка: крылатые существа, будто бы населявшие его домик в Лондоне.

— Возможно, они есть и вокруг нас. Надо только научиться их видеть, — добавила она и погладила меня по щеке. — Но мне вполне хватает вас, потому что вы — два ангела у меня за столом.

Она смотрела то на меня, то на Мину очень пристально, не мигая.

И, наконец, улыбнулась.

— Да-да! Удивительное дело, но я ясно вижу вас ангелами. Настоящие ангелочки у меня за столом.

Я подумал о малышке. Интересно, что бы увидела она своими невинными глазами? А окажись она на пороге смерти — что явится ей там?

Я попытался отвлечься. Придвинул к себе лист бумаги. И вдруг понял, что рисую Кута, с кривыми ногами, руками и ярко-рыжими волосами. Нет, пожалуй, шерстью. Я нарисовал ее по всему телу: на спине, на груди, на ногах.

— А, твой дружок, — сразу сообразила Мина. — Самый настоящий чертик.

Я взглянул на нее и немного сквозь нее, стараясь снова разглядеть за спиной ее призрачные крылья.

Миссис МакКи запела:

Мне снился сон — престранный сон!

Безмужней я взошла на трон…

— Я ходила к нему сегодня, — шепнула мне Мина.

Я пририсовал Куту рожки.

— Забежала за тобой по дороге, — добавила она. — Твой папа сказал, что ты в школе. И спросил, почему я не занимаюсь, не учу, не корплю, не зубрю.

Она склонилась над моим рисунком и пририсовала Куту длинный черный язык.

Лишь кроткий ангел был со мной —

Беспомощный заступник мой…

— Скеллиг спросил: "Где Майкл?" — шепотом продолжала Мина. — "В школе". "Он бросил меня? Променял на школу?" Я сказала, что ты его не бросил. Что ты его любишь.

— Люблю, — прошептал я.

— Еще я рассказала, что ты очень боишься, что девочка умрет.

— Она не умрет, — перебил я. — Ни за что не умрет.

Она закусила губу, наклонилась еще ближе.

— Майкл! Он сказал, что скоро нас покинет.

Он улетел в рассветный час,

И тыщи копий и кирас…

— Покинет?

— Да.

— Куда же он?

— Не говорит.

— Когда?

— Скоро.

У меня задрожали руки. Схватив новый лист, я нарисовал Скеллига, парящего в бледном небе.

Вернулся вскоре ангел мой —

Страх не пускает в мой покой —

Минина мама принялась разгребать на столе место для тарелок. Она пела:

И не увидит никогда,

Что голова моя седа.[6]

— Ну, еда готова. Прошу. Чудесный рисунок, Майкл, просто чудесный.

Глава 35

Сумерки сгущались, а мы все сидели за столом. Папы не было. Я то и дело выходил в прихожую, выглядывал на улицу. Никого. Минина мама пыталась меня утешить:

— Не волнуйся, Майкл, он скоро появится. Не тревожься. Все будет хорошо, я уверена.

Я непрерывно рисовал. Нарисовал нашу семью — вокруг девочки. Нарисовал Мину — с бледным лицом, темными глазами, резкой черной челкой на лбу. Нарисовал Скеллига, распростертого на полу в гараже — иссохшего, пропыленного, безжизненного. Нарисовал его же, гордо развернувшего плечи в полукруглом проеме окна, а вокруг летали совы. Теперь он совсем другой. Как, каким образом он так переменился? Неужели только от китайской еды, рыбьего жира, аспирина, темного пива и корма, который таскают ему совы?.. Еще я нарисовал Эрни Майерса в полосатой пижаме: стоит у окна и смотрит в заросший сад. И чем больше я рисовал, тем свободнее и увереннее двигалась моя рука. И то, что появлялось на бумаге, все больше походило на то, что представлялось моему воображению, на изначальный замысел. С каждым рисунком я все больше сосредотачивался, хотя часть меня все равно была там, в больнице, с девочкой. Я рисовал ее снова и снова. Иногда главным были глаза, ее большущие, смелые глаза, иногда — крошечные ручки, иногда — изгиб маленького тельца у меня на коленях. А еще я пытался нарисовать мир таким, каким он виделся девочке: длинную больничную палату, где шушукаются взрослые, а на переднем плане — сплетение проводочков, трубочек, блестящих инструментов и улыбающиеся лица медсестер. Иногда этот мир искривлялся — из-за изогнутой прозрачной крышки, которой ее прикрывали сверху, и я рисовал его изогнутым, точно в кривых зеркалах. А потом на пороге палаты мне привиделся Скеллиг. Как же здорово, что она его увидит! Ее сердце забьется быстрее, жизнь разгорится ярче. Один за другим Мина посмотрела все мои рисунки. Сложила их перед собой в стопку. И возбужденно обхватила меня за руку.

— Раньше тебе это было не по силам! Ты становишься смелее, отважнее!

Я пожал плечами.

— Так всегда. Чем больше играешь в футбол — тем лучше получается. Чем больше рисуешь, тем лучше выходит.

Мы ждали и ждали. Стало совсем темно. По деревьям и заборам пели дрозды. Минина мама включила свет. Зазвонил телефон, но звонил не папа. Минина мама дала нам по кусочку шоколада, и он таял у меня на языке долго и сладко. Минина мама много пела. Иногда — на стихи Блейка, иногда — старые народные песни. Мина подпевала высоким чистым голоском.

Скрылось солнце в сонной дали.

Горит вечерняя звезда.

Птицы в гнездах замолчали,

Я своего ищу гнезда.[7]

Я молча слушал. Мина улыбнулась.

— Скоро будешь петь вместе с нами, — сказала она.

Темнота все сгущалась.

— Я тебе кое-что покажу, — предложила Мина.

Она налила в мисочку теплой воды и поставила на стол. Потом потянулась и достала с полки комочек из кожи, косточек и меха, вроде тех, которыми был усеян пол в гараже. Мина бросила его в теплую воду. Растерла меж пальцев. Шарик расползся на клочья темной шерсти и голой кожи. Мина вынула косточки. На ее ладони лежал череп! Череп какого-то мелкого животного.

Ее мама наблюдала за нами с улыбкой.

— Опять совиная отрыжка? — сказала она.

— Да. Совы заглатывают свои жертвы целиком, — пояснила мне Мина. — Переваривают все, что могут. А что не могут — выплевывают обратно. Кожу, кости, мех. Изучая совиную отрыжку, можно понять, чем они питаются. Эта сова, как большинство других сов, питается мелкими животными, мышами или землеройками.

Ее мама отвернулась к раковине и принялась мыть посуду.

— Этот шарик я принесла из гаража, — прошептала Мина. — Их там столько!

— Скеллиг?

Она кивнула.

— Что это значит?

Она пожала плечами.

— Кто он?

Она опять пожала плечами.

Я буквально онемел.

— Фантастика! — выдохнула она.

И опять запела.

Выглянув на улицу, я увидел свет в окнах да черные кроны деревьев на фоне серо-лилового неба. Последние птицы, допев, разлетались по гнездам.

Наконец телефон зазвонил снова. На этот раз папа. Минина мама протянула мне трубку. А я боялся ее взять.

— Не дрейфь, — сказала Минина мама. — Мы с тобой.

Папа сказал, что у них все хорошо. Девочка спит. Он побеседовал с врачами. И хочет еще немного побыть с мамой.

— Все-таки как девочка? — спросил я. — Что они собираются делать?

— Оперировать. Завтра.

— Что?

Он молчал.

— Папа. Что они будут делать?

Он вздохнул. Голос его дрогнул.

— Операцию на сердце.

Потом он еще что-то говорил. Но я уже не слышал. Кажется, что он скоро приедет, что все обойдется, что мама меня целует… Я уронил трубку. И прошептал:

— Операция на сердце.

Глава 36

Мы с Миной вышли к калитке. И сели у забора, поджидая, когда из-за поворота появится папина машина.

Дверь в дом осталась открытой, и яркий сноп света падал оттуда в сад. Из мрака, неслышно скользя вдоль деревьев, возник Шепоток. И свернулся у наших ног.

— Что же это значит? — спросил я. — Выходит, Скеллиг поедает мелких животных и выплевывает остатки, точно сова?

Мина пожала плечами.

— Этого нам знать не дано.

— Кто он такой?

— И это нам неведомо. Иногда надо смириться с тем, что существует неведомое. Почему болеет твоя сестра? Почему умер мой отец? — она взяла меня за руку. — Напрасно нам кажется, что можно все постичь. Это не так. Надо просто видеть все, что видимо, а остальное — вообразить.

Потом мы заговорили о птенчиках, сидевших в гнезде у нас над головой. Попытались расслышать, как они дышат. Интересно, у дроздов и их птенцов есть воображение?

— Конечно, — уверенно сказала Мина. — Порой им страшно. Они воображают, что на дерево лезет кошка. Или сверху пикирует ворона с острым клювом. Или гадкие дети разоряют гнездо. Они боятся смерти. Но мечтать они тоже умеют. О счастливой жизни. Птенцы мечтают, что научатся летать не хуже родителей. О том, как найдут когда-нибудь свое дерево, совьют там гнездо, высидят птенцов.

Я приложил руку к сердцу. Что я почувствую, когда они разрежут ее хрупкую трудную клетку, вскроют крошечное сердце?

Пальцы у Мины были холодные и сухие. И маленькие. Я чувствовал, как бьется под тонкой кожей пульс. И как подрагивает моя собственная рука.

— Мы и сами словно птенцы, — сказала она. — Наполовину счастливые, наполовину перепуганные.

Я закрыл глаза и попытался отыскать свою счастливую половину. Но через плотно сжатые веки предательски сочились слезы.

Шепоток царапнул меня когтем по колену через джинсы. Мне отчаянно хотелось остаться одному, точно Скеллиг, на чердаке и в окружении сов, в лунном свете баюкать свое печальное сердце.

— Ты очень, очень храбрый, — сказала Мина.

Тут подъехала папина машина, ревя мотором и слепя фарами. И страх объял меня, накрыл, поглотил.

Глава 37

Бесконечная ночь. То сон, то провал. То сплю, то не сплю. То храп, то шарканье папы в соседней комнате. В небе — сплошная бездонная чернота, ни луны, ни звезд. Часы на тумбочке, похоже, заело. Стрелки еле ползут. Час ночи. Два. Три. Между ними — бесконечные минуты. Ни уханья сов, ни зова. Ни Скеллига, ни Мины. Все заело, застряло, ничто не двигалось — ни время, ни мир. Потом я, как видно, все-таки заснул и проснулся уже утром. Веки сразу защипало, и ухнуло сердце: я вспомнил.

А потом за завтраком, кроша подогретые тосты и запивая их еле теплым чаем, мы с папой поцапались.

— Ни за что! — орал я. — Не пойду! Что мне там делать, в этой школе? Сегодня — ни за что!

— Сделаешь, как сказано! Так, чтоб был о лучше маме и сестре!

— Ты просто хочешь от меня отделаться, чтобы вовсе обо мне не думать, чтобы обо мне не волноваться! Хочешь волноваться только об этом чертовом ребенке!

— Не смей так говорить!

— Чертов ребенок! Чертов! И вообще так не честно!

Папа с размаху саданул ногой по ножке стола. Опрокинулось и разлилось молоко, а банка с вареньем грохнулась на пол и разбилась.

— Видишь! — завопил папа. — Видишь, до чего ты меня довел?

Он стоял, сжав кулаки, словно хотел разнести все, что попадется под руку: стол так стол, меня так меня.

— Отправляйся в свою чертову школу! С глаз моих долой! Вон! — не своим голосом закричал он и тут же бросился меня обнимать. — Я так тебя люблю, — прошептал он мне в ухо. — Так люблю!

И мы оба расплакались.

— Ты, конечно, можешь поехать со мной, — сказал он. — Но помочь не сможешь ничем. Приходится только ждать, молиться и верить, что все будет хорошо.

Тут в дверь постучали, и вошла Мина с Шепотком на руках.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала она с порога.

Папа согласно закивал:

— Вот и отлично. Я заеду за тобой ближе к вечеру. После операции. Беги с Миной.

Мина привела меня к себе в сад. Шепотка с рук она так и не спускала. Сидевший на гребне крыши дрозд тревожно закричал, захлопал крыльями.

— Ты плохой, шкодник, — сказала Мина коту, вбросила его в дом и захлопнула дверь. — Там и сиди. Птенцы покинули гнездо, — пояснила она. — Не шевелись, не разговаривай. И следи, чтоб сюда не забрались кошки.

Мы уселись на крыльцо и замерли.

— Они там, у забора, — шепнула Мина. — И еще возле дома, под розовым кустом.

Я хотел было спросить, как они выглядят, кого мне, собственно, высматривать, но тут же увидел в тени, у забора, первого птенца: маленький коричневато-бурый шарик. Из мягких пушистых перьев торчал клюв.

— Вот так они начинают самостоятельную жизнь, — сказала Мина. — Летать еще не умеют. Родителям по-прежнему приходится их кормить. Но в остальном они справляются в одиночку. Ходят-бродят, прячутся от опасностей в густую тень и ждут кормежки.

В это мгновение дрозды-родители слетели пониже: мамаша с коричневым оперением — на нижнюю ветку, иссиня-черный отец — на забор. В клювах у них извивались червяки. Родители окликали детей коротким клекотом, птенцы попискивали в ответ.

— Сегодня у них первый самостоятельный день, — сказала Мина, — а Шепоток одного уже сцапал! Представляешь?

Взрослые дрозды еще подождали, опасливо косясь на нас, но в конце концов им это надоело, и они слетели на землю. Из-за розового куста вперевалку вышел птенец и подставил матери широко раскрытый клюв. Заглотив червяков, он снова удалился в свое укрытие. Отец точно так же накормил птенца, хоронившегося под забором. И дрозды-родители улетели прочь.

— Так они и снуют целый день. Таскают деткам корм до самых сумерек. Не один день, не два, а много — пока птенцы не научатся летать.

Мы так и сидели не шелохнувшись.

— Того и гляди, коты задерут, — вздохнула Мина. — Или вороны заклюют. Или собаки…

У калитки показался папа. Мина приложила палец к губам, округлила глаза и знаком велела ему двигаться тихо-тихо. Он прокрался к нам на цыпочках.

— В саду птенцы, — шепотом объяснила Мина. — Первый день из гнезда.

Она указала пальцем на одного, другого.

— Ага, — сказал папа. — Вижу.

Он присел возле нас и глядел как зачарованный.

— Какие милые!

Потом он поверттул к себе мое лицо. Мы долго смотрели друг другу в глаза. Он потрепал меня по щеке и тут же заторопился.

— Ты верь, — сказал он мне напоследок — Верь в хорошее, и все будет хорошо.

Он пошел к машине и плавно, почти бесшумно отъехал от ворот. А мы с Миной молча наблюдали, как сновали туда-сюда дрозды, бурая мать и чернющий отец, туда-сюда, туда-сюда, только бы накормить птенцов.

Глава 38

Время близилось к полудню. Минина мама принесла нам по чашке чая. И присела рядышком на ступеньках. Поговорили о птенцах, о цветах, которые вот-вот распустятся, о воздухе, который с каждым днем теплеет, о солнце, которое поднимается все выше и греет все лучше. О том, что весной мир пробуждается от долгой зимней спячки. Она рассказала нам о богине по имени Персефона, которую по полгода держат взаперти в подземном царстве. Именно тогда наступает зима. Дни становятся короче, холоднее, темнее. Все живое прячется от стужи. Зато когда Персефону выпускают на волю и она медленно выбирается на поверхность земли, зима сменяется весной. Весь мир расцвечивается и веселится, приветствуя богиню. Землю заливает теплом и светом. Звери просыпаются и, осмелев, заводят потомство. Растения тоже набираются храбрости: выпускают новые ростки, раскрывают бутоны. Повсюду возвращается жизнь.

— Это древний миф, — сказал я со знанием дела.

— Верно. Но это миф, который очень и очень правдоподобен. Только взгляни вокруг! Птенцы, бутоны, солнце светит вовсю. Ну чем не торжественная встреча Персефоны?!

Она прикрыла ладонью мою ладонь.

— Майкл, они умеют творить настоящие чудеса. Возможно, ты скоро будешь встречать дома свою Персефону.

И все мы надолго замолчали, думая о Персефоне. Я представлял, как трудно ей выбираться из-под земли. По длинным темным туннелям. То не туда свернет, то ударится лбом о каменный выступ. Порой ее охватывает отчаяние, и она просто садится и плачет в этой непроглядной, беспросветной тьме. Но потом — берет себя в руки и снова отправляется в путь. Переходит вброд подземные ледяные потоки. Пробирается среди базальта и известняка, среди залежей угля и железной руды, среди отвердевших древних существ, меж скелетов динозавров и руин ушедших под землю древних поселений. Под конец ей приходится прорываться сквозь сплетение корней деревьев-великанов. Изможденная, исцарапанная, она неуклонно движется вперед. Вперед и вверх, все выше. И говорит себе, что скоро, совсем скоро она увидит солнечный свет, снова ощутит дуновение теплого ветра.

Тут Минина мама прервала мои размышления.

— Я послежу за птенцами, — сказала она. — А вы бы пошли, побродили чуток.

Мина взяла меня за руку и повела за собой.

Я шел точно во сне. Дома вокруг пошатывались и кренились. Солнце резко било по крышам. Встрепанные птицы чертили на пронзительно-синем фоне неба. Асфальт маслено блестел, словно поверхность глубокого торфяного пруда. Немолчно гудело и всхрапывало близкое, но невидимое шоссе.

Мина цепко держала меня за руку.

— Майкл, ты как? — то и дело спрашивала она. — Ты уверен, что все в порядке?

Миновав заветную калитку, сад, мы подошли к двери с надписью "Опасно для жизни". Темнота внутри пахла пылью. Мы молча поднялись наверх. Мина поддерживала меня под локоть, точно инвалида.

На последней площадке она сказала:

— Он очень ждет нас, Майкл. И очень по тебе соскучился.

Мина нажала ручку, мы вошли на залитый светом чердак.

И встали как вкопанные.

Его тут не было.

Мина поспешно обежала весь дом. Голые доски скрипели под ее быстрыми шагами, хлопали двери. Она звала:

— Скеллиг! Скеллиг! Скеллиг!

Наконец я услышал, что она поднимается обратно, очень медленно. Лицо ее побледнело — куда больше обычного. В глазах блестели слезы.

— Нигде нет, — прошептала она. — Исчез, бесследно.

Мы подошли к арочному окну и уставились в пустое небо над городом.

И вдруг меня стало клонить наружу. Едва успев ухватиться за подоконник, я приложил руку к груди.

— Мина… — испуганно выдохнул я.

— Что? Что такое?

— У меня сердце остановилось. Потрогай. Там пусто.

Она охнула. Протянула руку. Потом остался только голос:

— Майкл! Майкл!

И наступила полная тьма.

Глава 39

— Только не доктор Смертью, — бормотал я. — Не зовите доктора Смертью.

Я лежал на полу точно куль. Рядом, на коленях, сидела Мина. Гладила мой лоб, повторяла мое имя.

— Только не доктор Смертью, — сказал я снова.

— Нет, не бойся. Конечно нет. Я попытался сесть. Подтянулся, оперся головой и плечами о стену под окном.

— Потрогай сердце, — велела Мина. Оно билось.

— Вот видишь! — радостно сказала Мина.

— Но это только мое. А ее — не бьется.

— Майкл!

Силы постепенно возвращались.

Я глубоко вдохнул, зажмурился, сжал кулаки. А потом снова нащупал сердце.

— Бьется только одно сердце, Мина. Мое. А девочка умерла.

— Ты не можешь знать наверняка!

Я с трудом поднялся на ноги.

— Наверняка, Мина. Я знаю точно.

Мы двинулись с чердака в темное нутро дома. Мина вела меня под локоть.

— Где же он может быть? — спросил я, когда мы спускались по лестнице.

Она промолчала.

— Ты везде смотрела?

— Везде.

Я снова пощупал: бьется. Одно.

— Она умерла, — прошептал я.

— А может, вовсе наоборот.

— Надо позвонить в больницу, — сказал я, но знал, что вряд ли осмелюсь.

Мы вышли в залитый весенним солнцем сад. И тут же заметили птенцов, которые спешили схорониться в тени, под забором. За калиткой, на тропинке, притаился незнакомый кот. Спрятавшись за мусорным контейнером, он провожал нас враждебным взглядом.

— Скоро за тобой приедет папа, — ласково говорила Мина. — И скажет, что у нее все в порядке.

— Только не рассказывай, что со мной было. Еще не хватало обо мне волноваться.

Она улыбнулась и еще крепче сжала мою РУКУ-

— Куда же запропастился Скеллиг? — спросил я снова.

Мина только головой покачала. И мы пошли дальше. Высоко-высоко над нами огромная птица рассекала голубизну неба тяжелыми редкими взмахами крыльев.

— Уильям Блейк тоже иногда терял сознание, — сказала Мина. — Он говорил, что душа может ненадолго покидать тело, а потом возвращаться назад. Так бывает от сильного страха или невыносимой боли. А иногда — от слишком большого счастья. Его переполняло счастье, потому что в мире столько прекрасного!

Мы шли. Только тело мое было неуклюжим, чужим, словно я тоже болен артритом и постепенно обращаюсь в камень.

— Ты ведь понимаешь, — добавила Мина. — Наверняка понимаешь!

Я не мог отвечать. Во рту было сухо и кисло, будто я наелся этих шариков из костей и перьев, которыми был усеян чердак.

— Да, Блейк так и говорил. Душа выпрыгивает из тела, а потом впрыгивает обратно. — Она засмеялась. — Похоже на танец.

Мы вернулись к Мининому дому. Уселись на крыльцо и стали наблюдать за птенцами.

— Может, он исчез навсегда? Помнишь, он грозился? — сказал я.

Я положил руку на ребра, на сердце. Мы ждали папу.

Глава 40

Минина мама положила себе на колени деревянную разделочную доску. Потом, улыбнувшись, торжественно водрузила в центр красный гранат.

— Гр-р-р-ранат, — произнесла она раскатисто. — Удивительное слово, правда?

Она взрезала фрукт кухонным ножом. Потек густо-красный сок. На разломе засверкали сотни сочных зернышек.

— Его-то и ела Персефона, пока ждала освобождения в подземном царстве. — С этими словами она дала четвертушку мне, четвертушку Мине. Себе она тоже взяла одну из двух оставшихся частей граната. Еще она выдала нам булавки, чтобы удобнее было выковыривать зернышки, и мы сидели, мирно высасывая из мякоти сок и выплевывая горькие косточки.

— Как много жизни у нас в руках, — размышляла вслух Минина мама. — Каждое из этих зерен могло стать деревом, каждое дерево могло принести потом сотни других плодов, а из плодов могли вырасти сотни деревьев. И так бесконечно.

Я залез пальцем в рот, снял с языка прилипшую косточку.

— Только представьте, — продолжала она. — Если б каждое зернышко нашего граната проросло, на земле не осталось бы ничего, кроме гранатовых деревьев.

Я облизнул губы. Мы с Миной сидели рядышком, почти вплотную. И смотрели, как дрозды то и дело слетают в сад покормить птенцов. А потом я взглянул в небо и представил, как улетает Скеллиг, постепенно превращаясь в черную точку, скользящую над неровными складками и изгибами земли. Тут зазвонил телефон, и сердце мое забилось и сорвалось в бешеном тике. Минина мама сняла трубку. Папа.

Я выковыривал гранатинки.

— Как? Бьется? — спросила Мина шепотом.

Я замер, пытаясь различить за испуганным загнанным буханьем своего сердца тихое биение другого, маленького. И покачал головой.

— Ее уже нет.

Солнце поднималось все выше, делалось все жарче.

Тут на улице появилась миссис Дандо на своем велосипеде. Увидела нас и въехала прямо в сад.

Дрозды-родители тревожно закричали с крыши, и птенцы бросились в укрытие.

— Какой замечательный сегодня выдался денек! — Миссис Дандо одарила нас лучистой улыбкой. — По тебе опять все скучают, — сказала она мне.

Минина мама угостила ее оставшейся четвертушкой граната.

И миссис Дандо принялась прилежно выковыривать сочные зерна.

— Гранат, — засмеялась она мечтательно. — С детства не ела, лет с двенадцати.

Она рассказала, как к ней подходили Лики, Кут и все остальные пацаны.

— Прямо по пятам ходят. Сделайте, говорят, чтоб Майкл вернулся.

Она отдала мне папку с новыми домашними заданиями. Там была картинка — с изображением человеческого тела в разрезе, стрелочки указывали на разные части. Распутин приписал, что я должен добавить недостающие названия.

Мы с Миной принялись рассматривать рисунок.

— Большая берцовая кость, малая берцовая кость, грудина, — наперебой говорили мы, — ключица, лучевая кость, локтевая кость, почки, печень, легкие, сердце, мозг.

— А еще душа, — добавила Мина. — То вернется в тело, то выпорхнет наружу. И всегда невидима.

Миссис Дандо посмотрела на нее очень внимательно. Кут наверняка выложил ей все, что думает про Мину. Девочка-обезьяна. Торчит на ветке, как ворона. А Майкл из-за этой красотки не ходит в школу.

Мисс Кларц прислала записку: "Майкл, напиши еще один рассказ. Такой же чудесный. Дай волю своему воображению".

Я закрыл глаза. Воображать ничего не хотелось. Девочка умерла. Скеллиг исчез. Оставшийся без них мир был уродлив. Веяло холодом и ужасом.

Дрозды все верещали, а миссис Дандо рассказывала Мининой маме, какой я замечательный футболист и как люблю тусоваться со школьными друзьями.

Минина мама слушала с улыбкой.

— Как там девочка? — спросила в конце концов миссис Дандо.

— Не знаю, — прошептал я.

— Ее сегодня оперируют, — пояснила Мина.

— Бедное создание, — миссис Дандо всплеснула руками.

— Да уж, — твердо сказала Мина. — И честно говоря, в этой ситуации Майкла меньше всего интересуют всякие глупости, типа футбола и школы.

Ее мама вздохнула.

— Мина!

— А что? — вскинулась Мина. — Разве не правда? Майкл, скажи!

Я не выдержал. Ушел от них и залез на забор возле ворот.

— Вот видите! — не унималась Мина. — Видите, как вы его расстроили?!

Тут к воротам подкатила папина машина и стала передо мной как вкопанная. Он открыл дверцу. Я уселся рядом с ним. Он меня обнял.

— Все позади, сынок. Все позади.

Глава 41

Я ошибся. Она не умерла. Просто до сих пор не проснулась после наркоза. Лежала и тихонько посапывала под белым одеяльцем. Мама сказала, что ее грудь рассечена и рану закрывает толстая повязка. Девочка опять была в проводочках и трубочках, а рядом попискивали датчики — в такт ударам ее крошечного сердца.

— Майкл, врачи обещают, что теперь все будет хорошо. Они уверены в успехе.

Мы сидели втроем, держась за руки, и смотрели на это хрупкое существо.

— Врачи сказали, что в какой-то момент во время операции они ее чуть не упустили. — Мама обняла меня за плечи. — По она выдержала. Выжила.

Вошла медсестра. Проверила провода, трубочки и датчики. Пригладила мне вихры.

— У твоей сестры пламенное сердце. Она настоящий боец. Никогда не сдается.

— Ты молишься за нее? — спросила мама.

— Да.

— Мы тут опять пытались придумать ей имя, — сказал папа.

— Персефона, — быстро отозвался я.

Они засмеялись.

— Это, пожалуй, чересчур, — решил папа.

— Имя должно быть маленькое и сильное, — сказала мама. — Как она сама.

— Гас, — предложил папа.

Мы захихикали.

— Бутч, — предложил я.

— Гарт, — предложила мама.

— Бастер, — предложил папа.

— Глядите, — сказала вдруг мама. — Ей что-то снится.

И правда: глаза двигались под веками.

— Интересно, что она видит во сне. — Папа задумался.

— Надеюсь, только хорошее, — проговорила мама.

— Наверняка. Только взгляни на ее лицо. Спокойное, безмятежное. Она почти улыбается. Ангелочек. Вот, точно! Назовем ее Анжела, ангел. Нет, пожалуй, длинновато.

— Знаете, так странно… — неуверенно начала мама. Потом осеклась и покачала головой.

— Что странно? — спросил папа.

Она слегка поморщилась, словно смутилась и не знает, как сказать.

— Ну… в общем… я лежала тут вчера ночью, крутилась, ворочалась. То и дело вставала — на нее посмотреть. Иногда вдруг засыпала… И мне приснился сон, такой странный…

— Какой? — спросил папа.

— Там был человек. Просто человек. Конечно же он мне снился, хотя я была уверена, что не сплю. Он стал возле ребенка. От него воняло. Сам весь в черном. Доисторической древности черный костюм, весь аж пропитанный пылью. А на спине — горб. Волосы свалялись, спутались. Я была в ужасе. Хотела его оттолкнуть, хотела закричать: "Прочь от моего ребенка!!!" Хотела позвать врачей, сестер. Но не могла ни пошевелиться, ни заговорить. А он вот-вот схватит девочку и утащит! Но потом он повернулся и посмотрел на меня в упор. Лицо — белое как мел. А во взгляде столько нежности… И я каким-то образом поняла, что он ни за что не причинит ей вреда. Я поняла, что все будет хорошо…

Она снова замолчала, задумчиво покачала головой.

— Ну? … — не выдержал папа.

— Потом он наклонился и взял ее на руки. Она не спала. Они долго смотрели друг на друга, глаза в глаза. И он стал медленно кружиться…

— Как в танце, — подсказал я.

— Да, как в танце. А потом случилось самое удивительное…

Она коротко засмеялась и недоуменно пожала плечами.

— Самое удивительное, что у девочки на спине оказались крылышки. Прозрачные, призрачные, едва заметные. Но я их точно видела. Даже перышки разглядела. Так странно. Высокий незнакомец и наша девочка с крыльями… Вот и все. Он положил ее в кроватку, снова взглянул на меня, и все кончилось. Остаток ночи я спала как сурок. Когда проснулась, ее уже готовили к операции. Но я почему-то больше не волновалась. Просто поцеловала ее, шепнула, как мы все ее любим, — и ее увезли. А я уже знала, что все будет хорошо.

— Так и есть, — сказал папа.

— Так и есть.

Мама ласково пихнула меня в бок.

— Должно быть, я все думала над твоим вопросом. Для чего человеку лопатки?

Я улыбнулся и кивнул.

— Ага, наверно.

Девочкины глаза все двигались под закрытыми веками: она видела сон.

— Цыпленок, — вздохнул папа. — Что же ей все-таки снится?

— Скеллиг, — прошептал я неслышно. — Ей снится Скеллиг.

— Опасность еще не миновала, — сказала мама. — Ты ведь сам понимаешь, верно? Нам придется ее очень беречь, особенно поначалу.

— Знаю, — кивнул я. — Мы ее будем любить-любить-любить.

Вскоре мы с папой собрались домой. В коридоре нам встретился доктор МакНабола в окружении студентов в белых халатах. Я попросил папу подождать. И подбежал к врачу. Он уставился на меня сверху вниз.

— Доктор! Помните, я рассказывал вам про своего друга? У которого артрит?

Доктор МакНабола приосанился и гордо вскинул голову.

— А! Так он жаждет познакомиться с моими иголками и пилой?

— Нет. Ему намного лучше.

— Замечательно. Рыбий жир и добрые мысли! С таким рецептом ему, может, и удастся избежать встречи со мной.

Студенты захихикали.

— А любовь поможет выздороветь? — спросил я.

Он вздернул брови, сомкнул губы и задумчиво поскреб подбородок. Одна студентка тут же вынула блокнот и приготовилась записывать.

— Любовь… — произнес доктор. — Гм… В сущности, что мы, врачи, знаем о любви? — Он подмигнул прилежной студентке, и она покраснела. — "Любовь — дитя, что с нами вместе дышит, любовь — дитя, что изгоняет смерть".

— Уильям Блейк? — предположил я.

— О, да мы имеем дело с образованным человеком! — воскликнул доктор и впервые за все время улыбнулся по-человечески. Передай своему другу, что я надеюсь никогда с ним не встретиться.

Он подмигнул мне и увел студентов прочь.

— О чем вы говорили? — спросил папа.

— Так, ни о чем… Мы с ним познакомились, когда девочка попала в больницу.

Папа засмеялся.

— Человек-тайна, вот ты кто!

По дороге домой мы опустили стекла в машине, и папа горланил "На синих холмах Дакоты". А я сложил руки и заухал по-совиному, громко-громко.

— Вот здорово! — восхитился папа. — Правда, здорово! Научишь? Только не сейчас, за рулем неудобно.

Мы ехали по оживленным городским улицам, и с наших лиц не сходили улыбки.

— Так ты понял, что опасность до конца не миновала? — опомнился вдруг папа.

— Да. Но ведь все будет хорошо, правда?

— Конечно! Все будет за-ме-ча-тель-но!!!

И он снова запел.

— А нам надо закончить этот дурацкий дом! Да, кстати, как насчет двадцать семь и пятьдесят три? Побалуемся вечерком?

— Ага! Двадцать семь и пятьдесят три. Нектар и амброзия!

— Амброзия и нектар! Сладчайший из всех нектаров на свете.

Глава 42

Уже давно стемнело, и на небе выглянули звезды, когда мы с Миной смогли выбраться из дома, прихватив остатки 27 и 53 и спрятанную в бумажный пакет бутылку темного пива. На улицах горели фонари. В стылом воздухе каждый наш выдох клубился белым паром возле лица. По дороге я рассказал Мине про мамин сон.

— Потрясающе! — пробормотала она.

А потом улыбнулась и сказала, что сон этот значит только одно: он рядом и всегда, в любую минуту придет на помощь. Но все-таки нам хотелось увидеть его, дотронуться до него снова.

В переулке мы заметили, что рядом вышагивает Шепоток. Мина наклонилась его погладить.

— Дрянной кот! — сказала она ласково и засмеялась. — Целый день птенцы поедали червяков, набирались сил и отваги. К вечеру они уже могли вспорхнуть до середины куста — там, в гуще, до них не так легко дотянуться. Они съели уйму червяков, и когда мы наконец выпустили этого негодяя, он уселся с нами на ступеньках, обиженный и надутый.

Она снова потрепала его за ушком.

— Что, кровожадина, ушла добыча?

Он мурлыкнул и потерся об ее ногу.

Мы открыли дверь с надписью "Опасно для жизни", не теша себя никакими ожиданиями. Внутри было тихо и пусто. На чердаке — никого. Даже сов не было, не то что Скеллига. На подоконнике валялась дохлая мышь, кусочек оболочки от ветчины и кучка мертвых черных жуков.

Мы уселись на пол у стенки и уставились в окно, на мириады звезд.

— Теперь с ней точно все будет хорошо, — сказал я.

Мина улыбнулась, Шепоток мурлыкнул в ответ.

— Потрогай, как бьется, — предложил я.

Она приложила руку к моей груди.

— Чувствуешь? Ее сердце бьется прямо рядом с моим.

Мина сосредоточилась.

— Майкл… Я как-то не различаю…

— Попробуй еще раз. Сконцентрируй внимание. Надо одновременно слушать, чувствовать и представлять. Эти удары далекие, едва ощутимые, как писк птенцов в гнезде.

Она закрыла глаза и снова вслушалась.

Вдруг на ее губах появилась улыбка.

— Да, — прошептала Мина. — Слышу. Бьется. Бьется!

— Это сердце девочки, — сказал я. — И теперь оно не остановится.

— Не остановится, — эхом откликнулась Мина. И запела свою любимую песенку на слова Блейка:

Скрылось солнце в сонной дали,

Горит вечерняя звезда.

Я принялся подпевать:

Птицы в гнездах замолчали,

Я своего ищу гнезда.[8]

— Вот видишь! — сказала Мина торжествующе. — Я же обещала, что ты у нас обязательно запоешь!

Темнота все сгущалась. Мы знали, что скоро придется идти домой.

— Я могла бы спать здесь, — заявила вдруг Мина. — И спать, и жить. Что еще нужно для счастья?

Я вздохнул.

— Но нам пора по домам, — добавила она. Только с места мы не двинулись.

Тут снаружи послышался шум, что-то затмило звезды, скрипнула оконная рама, и он, возникнув из мрака, опустился на подоконник. Не заметив нас, он, тяжело дыша, сполз на пол. Крылья медленно складывались у него на спине.

— Скеллиг, — позвал я громким шепотом.

Он повернул к нам бледно-лунное лицо.

— Майкл. Мина. — Голос был глуховатый, чуть надтреснутый, но на губах его играла улыбка.

Я протянул ему пакет.

— Это вам, Скеллиг. Двадцать семь и пятьдесят три.

— Ха!

Я раскрыл пакет, и мы присели на корточки возле Скеллига. Он сунул свой крючковатый палец в самую гущу, выудил оттуда кусок свинины с бобовыми ростками, в густом соусе. Длинным бледным языком он слизнул все это с ладони одним махом.

— Сладчайший из нектаров, — прошептал он. — Пища богов, черт бы их побрал!

— Есть еще это. — Я открыл бутылку, а Скеллиг — рот, чтобы я влил пиво прямо ему в глотку.

— Я-то рассчитывал пожевать холодных мышей на ужин, а тут настоящий банкет.

Постанывая от удовольствия, он снова принялся за китайскую еду.

— Два ангелочка, вот вы кто!

Он ел, пил, и на наших глазах к нему возвращались силы.

— Вы навестили мою сестру, — произнес я.

Он засмеялся.

— Такая милашка.

— Вы подарили ей силы.

— Да она и сама полна жизни! Аж искры летят. Сердце точно пламя. Это я у нее сил набрался.

Он снова хлебнул пива.

— Сейчас-то я совсем ослаб, — сказал он. — Растерзан и разобран…

Он протянул руку, дотронулся до Мининого лица. Потом до моего лица.

— Но я крепче с каждым днем, спасибо ангелам и совам.

Он отставил еду и пиво и прислонился к стене.

Так мы втроем и сидели, тесным кружком. Сидели и молчали, улыбаясь друг другу.

— Вы нас покидаете? — произнес я наконец.

Он закрыл глаза и кивнул.

— Куда же вы?

Ом пожал плечами и указал на небо.

— Куда глаза глядят.

Я потрогал его сухую холодную руку.

— Кто вы? — спросил я шепотом.

Он снова пожал плечами.

— Некто. Похож на всех сразу: на вас, людей, на зверя, на птицу, на ангела. Такое вот существо. — Он засмеялся. — Давайте-ка попробуем встать.

Мы встали в кружок и крепко обнялись за плечи. Неотрывно глядя друг другу в глаза, мы начали кружиться. Мы дышали в такт, и даже сердца наши бились в унисон. Мы кружились, кружились, покуда за спиной у нас с Миной не появились призрачные крылья. Нас подняло в воздух, и кружение продолжалось без опоры, в пустоте…

А потом все вдруг кончилось, и мы опустились на пол.

— Мы вас никогда не забудем, — сказала Мина.

Скеллиг наклонился, обнял нас обоих.

И, слизнув с губ последнюю каплю соуса, произнес:

— Спасибо за двадцать семь и пятьдесят три. Спасибо, что вернули меня к жизни. А теперь вам пора домой.

Мы, пятясь, дошли до двери, открыли ее — и все не сводили с него глаз. А потом мы медленно закрывали дверь и все смотрели в щель, которая все сужалась, сужалась. И он смотрел на нас — нежно-нежно. Потом мы молча спустились по лестнице и вышли в ослепительно звездную ночь. И Шепоток за нами.

Глава 43

В школе на следующий день я был неотразим. Никто не мог забрать у меня мяч. Я финтил, обводил, прокидывал мяч между ног, давал пасы пяткой, забивал голы в ныряющем прыжке, "раскидывал" мяч по девяткам, как руками.

Когда прозвенел звонок и мы потянулись с поля, меня догнал Лики.

— Ну ты везунчик! Только всегда тебе играть так не по зубам!

Я засмеялся.

— Везунчик, говоришь! А на это что скажешь?

Я бросил мяч на землю и, ловко жонглируя им, обошел вокруг Лики. Потом прокинул мяч ему между ног, так что он чуть не грохнулся, и побежал дальше. Тут он, разозлившись, с разбегу сделал подсечку, и мы оба полетели на землю.

— Грязная игра! — закричал я.

Мы катались по траве и отчаянно мутузили друг друга. Лики был покрупнее, и в конце концов он пригвоздил меня и уселся сверху, победно прижимая меня к земле обеими лопатками.

И улыбнулся до ушей.

— Повтори! — велел он.

— Грязная игра!

Он занес было кулак, словно собирался врезать мне прямо в челюсть, но вдруг рассмеялся, скатился с меня и распластался рядом.

— Черт возьми! — выдохнул он. — Ну ты и играешь!

Мы валялись там, корчась от смеха, но веселье наше прервала миссис Дандо.

— Эй вы, двое! На урок опоздаете!

Мы пошли в школу.

— Знаешь, мне почему-то показалось, что ты куда-то уезжал, — сказал Лики. — Очень-очень далеко.

— Да, пожалуй.

— Ты мне расскажешь?

Мы оба замолчали, но я взглянул на него и понял: он правда хочет знать.

— Когда-нибудь расскажу все. Все-все, — пообещал я.

На пороге нас дожидался Кут.

— Может, и этому балде расскажу, — добавил я. — Если поверю, что он поверит.

Быстрей же! — снова закричала миссис Датщо. — Бегом в класс.

Глава 44

В тот вечер, да и во все последующие, я помогал папе обустраивать дом. Разводил клейстер и даже сам красил оконные рамы. А еще мы навещали маму с девочкой. Очнувшись от долгого послеоперационного сна, малышка здоровела на глазах. Вскоре из нее повынимали все провода и трубочки и отключили жужжащий аппарат. Повязка на ее груди становилась с каждым днем все тоньше. По вечерам я сажал ее к себе на колени, а она крутилась, ерзала и агукала. Она научилась показывать язык, и на лице ее стало временами появляться подобие улыбки.

— Только посмотрите! — говорили мы с папой наперебой. — Она же сущий чертенок!

А мама смеялась и добавляла:

— Вы держите ухо востро! Приедем домой — вам несдобровать!

Я все высматривал доктора МакНаболу, но больше ни разу его не встретил.

Ели мы почти исключительно китайскую пищу. Папа подмигивал и говорил, что маме в этом признаваться не следует, а то она на целый месяц посадит нас на салатики. А я в ответ щупал его округлившийся живот и замечал, что нам и впрямь неплохо бы сесть на диету.

— Так ты больше не хочешь двадцать семь и пятьдесят три? Надоело?

— Ага! Попробуем для разнообразия девятнадцать и сорок два.

— Ну ты фантазер!

После ужина я обычно направлялся к Мине. Мы усаживались за кухонный стол и рисовали карандашами и красками. Еще мы читали Уильяма Блейка и сами писали приключенческие рассказы о заброшенных домах и далеких, несуществующих странах.

И Мина неизменно спрашивала:

— Когда же вы заберете ее домой? Майкл, я уже жду не дождусь! Ведь я ее даже не видела ни разу!

До возвращения девочки мы побывали на чердаке только однажды. День клонился к вечеру, но солнце — низкое, красное, огромное — еще висело над городом.

На чердаке было пусто и гулко. Мина кивнула на кучу знакомых комочков возле совиного гнезда.

— Не приближайся, — предупредила она. — Защищая птенцов, совы или сами умрут, или заклюют тебя до смерти.

Мы встали в самом центре, где недавно кружились со Скеллигом.

— Теперь его найдет кто-то другой, — вздохнула Мина.

— Главное, чтоб нашли!

И тут мы вдруг заметили, что на дощатом полу прямо под арочным окном выцарапано сердце. А рядом, тоже чем-то острым, написано: "Спасибо. С…". Внутри сердца лежало три белых перышка.

Мы их подобрали.

— Три. — Мина мечтательно улыбнулась.

— Одно для малышки! — догадался я.

Пока мы сидели на корточках под окном, на чердак влетели совы и уселись на раму над нашими головами.

А потом, откуда ни возьмись, у дальней, затененной стены появились два птенца. Они ковыляли там, кругленькие, упитанные, совсем еще не оперившиеся. И тихонько попискивали. Такие хрупкие и такие прекрасные создания! Совы снова отправились на охоту. Мы еще немного посидели. Дождались возвращения сов, посмотрели, как эти хищники кормят птенцов мясом каких-то мелких животных.

Птенцы уплетали за обе щеки.

Маленькие кровожадины! — сказал я.

— Ага! Маленькие прекрасные кровожадины.

Мы улыбнулись им и друг другу и собрались уже было тихонько уйти, когда вернулись совы.

Они опустились совсем близко и положили что-то на пол — для нас. Оказалось: задушенная мышь и птенец какой-то птицы. По взъерошенной серой шерстке и крошечным перышкам до сих пор текла кровь. Совы тут же улетели, ухая в густой ночи.

— Кровожадины, — прошептал я.

— Убийцы, — отозвалась Мина. — Ничего себе подарочек!

— Думают, мы на них похожи, — сказал я.

— Может, и так, — вздохнула Мина.

Мы забрали дохлую мышь и птенца и вышли на цыпочках, шепнув совятам:

— Пока, малыши!

Выбравшись на улицу, мы закопали совиные трофеи в глубине сада. А потом, задрав головы, глянули на чердачные окна и увидели, как, залитые лунным светом, туда влетают совы, зажав в крючковатых клювах новую порцию еды для своего потомства.

— Скоро сюда придут рабочие, — сказала Мина. — Но я не пущу их наверх, пока птенцы не покинут чердак.

Глава 45

А к нам рабочие пришли уже в субботу — разбирать гараж. Их было трое: старик в кепочке, мистер Батли, и двое его сыновей, Ник и Гас. Они с размаху вдарили по стенам. Постройка дрогнула, зашаталась. Крыша просела с жалобным скрипом. Потом они поколупали кирпичи у основания стен, и они мгновенно рассыпались в труху. Рабочие отодрали доски, которыми папа забил вход, и заглянули внутрь.

Мистер Батли стянул с головы кепку и почесал лысину.

— Ни за какие деньги не рискну туда сунуться, — сказал он.

Но призадумался. Потом пожал плечами, пожевал губами и посмотрел на папу.

— Сами небось знаете, что я сказать хочу?

— Думаю, да, — кивнул папа.

— Тут дорога одна. Снести и построить заново.

Папа взглянул на меня.

— А ты как считаешь?

— Не знаю. — Я пожал плечами.

— Тут выбирать не приходится, — настаивал мистер Батли. — Либо сносить, либо ждать, когда само упадет.

Папа засмеялся.

— Тогда за работу, — сказал он. — Вытащите все, что есть внутри, и сносите.

Рабочие подперли крышу стальными сваями, чтоб не обвалилась ненароком, пока они будут копошиться внутри. Потом они вытащили наружу весь хлам и сбросили на траву, возле толчка старика Эрни. Чего тут только не было: древние комоды, расколотые раковины, мешки с цементом, сломанные двери, потертые шезлонги, полусгнившие ковры, веревки, шланги, газеты и журналы, рулоны кабеля, пакеты с гвоздями. Рабочие выносили все на улицу, а мы с папой изучали это богатство. И приговаривали:

— А вот это наверняка пригодится.

А потом, рассмотрев предмет тщательнее, вздыхали:

— Нет, не пригодится, все пойдет на помойку.

Приехал грузовик и выгрузил возле задней калитки специальный контейнер для мусора. Туда-то мы и перетаскали весь хлам. Когда гараж наконец опустел, мы стояли рядом, пили чай и даже не стряхивали с себя дохлых жуков, пауков, кирпичную и бетонную пыль.

Я подошел к двери, заглянул в пустоту.

— Майкл! — окликнул папа.

— Что? Не бойся, знаю, что туда нельзя.

Он рассказал рабочим, как неудержимо тянуло меня в гараж, когда мы только переехали.

— Вот и мои были такие же неугомонные, — закивал мистер Батли. — Им только покажи самое что ни на есть темное и опасное место, потом клещами оттуда не вытянешь.

А я все смотрел в пустоту. Мусор, пыль, черенки да в дальнем углу пара подносиков из-под китайской еды, несколько бутылок из-под темного пива, кучка перьев и комочки: шерсть-кожа-кости. Я вздохнул и прошептал:

— До свидания, Скеллиг.

Сзади подошел папа с рабочими.

— Видите, — произнес мистер Батли. — Похоже, у вас тут бродяга ночевать повадился. Ну так ему повезло, что не придавило и башка цела осталась.

Мы допили чай.

— Что ж, парни, — сказал мистер Батли, потирая руки. — Пришло время кое-что порушить.

Вся процедура заняла пару часов. Мы с папой стояли па кухне и смотрели в окно как они управляются с рычагами, молотами и пилами. Мы до боли закусывали губу и качали головами каждый раз, когда кусок стены или крыши с грохотом обваливался, поднимая клубы пыли. Вскоре от гаража осталась только груда кирпичей и деревяшек.

— Ловко, черт побери! — воскликнул папа.

— Теперь у нас получится большой сад, и малышка будет играть на приволье, — сказал я.

Он кивнул и принялся с жаром описывать, какую он разобьет лужайку, какой выроет пруд и какие посадит кусты, чтобы птицы вили там свои гнезда.

— Вот так! — торжествующе закончил он. — Устроим тут маленький семейный рай!

Гас и Ник стояли, уперев руки в боки, и любовались на свою работу. Белый от бетонной пыли, мистер Батли гордо показал нам два больших пальца, и мы вынесли рабочим еще чая.

— Эх, ломать не строить, — с чувством сказал мистер Батли.

— Точно, — поддакнул Гас. — Нет большего кайфа, чем снести все под корень.

Глава 46

Домой ее привезли в воскресенье. День выдался ясный, теплый. Наконец по-настоящему весенний. Папа отправился за ними на машине, а я остался додраивать кухню. Завернул в газету подносик от вчерашнего китайского ужина, выбросил в мусорный бак. Поставил для мамы чайник. Приготовил для папы банку пива и стакан.

Потом я поднялся наверх и сунул малышке под матрас перышко — то самое. И улыбнулся. Я точно знал: теперь ей будут сниться только добрые сны.

Я ждал и глядел в окно — на пустое место, что оставили после себя мистер Батли и его сыновья. Они даже бетонный пол выломали. И возвели деревянный забор там, где раньше забором служила задняя стена сарая. Я представил на этом месте сад и засадил его кустами, цветами и травой. Все это будет, скоро будет — вместо пустоши и диких зарослей.

Тут послышался скрип тормозов. И меня вдруг заколотило. Я не мог двинуться с места. Тогда я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, вспомнил Скеллига и пошел открывать дверь. На пороге стояли папа с девочкой на руках и сияющая от счастья мама.

— Добро пожаловать, мама, — сказал я шепотом, хотя фразу эту репетировал много раз.

Мама почувствовала, как я нервничаю. Взяла меня за руку, провела на кухню, усадила и положила мне малышку — прямо в руки.

— Ты только посмотри! — сказала она. — Какая у тебя красивая сестра. Красивая и крепкая.

Я поднял девочку повыше. Она выгнула спинку, точно готовилась танцевать или летать. А потом потянулась и принялась царапать меня по лицу крохотными ноготками. Тянула меня за губы, трогала язык. Пахло от нее молоком, солью и чем-то таинственным — сладким и кислым одновременно. Она агукала и попискивала. Я поднес ее к лицу, совсем близко, и она глянула темными глазами прямо внутрь меня, как раз туда, где таились самые заветные мечты. Глянула — и улыбнулась.

— Придется регулярно ездить с ней на проверки, — сказала мама. — Но опасность миновала, Майкл. У твоей сестрички все будет в порядке.

Мы положили девочку на стол и уселись вокруг. И все почему-то молчали. Мама пила чай. Папа дал мне слизнуть пену с пива. Мы сидели рядом, смотрели друг на друга, касались друг друга, смеялись и плакали, смеялись и плакали.

И тут в дверь тихонько постучали. Я открыл. Там оказалась Мина. Робкая, тихая, я такой ее прежде не видел. Она начала было что-то говорить, но получилось невнятное бормотание, и она так и не договорила. Просто стояла и глядела на меня.

— Заходи. Можешь посмотреть.

Я взял ее за руку и привел на кухню. Она вежливо поздоровалась с моими родителями. Извинилась за непрошеное вторжение. Папа подвинулся, и Мина присела к столу.

— Какая красивая! — выдохнула она. — Просто потрясающая. — Мина обвела нас глазами, и все мы дружно засмеялись.

А потом, насмотревшись, Мина сказала:

— Я принесла подарок. Если вы не против.

Она размотала рулон с портретом Скеллига.

За спиной его вздымались крылья, а на мертвенно-бледном лице нежно мерцала улыбка.

Мама охнула.

Посмотрела на меня. Потом на Мину. Мне показалось, что она вот-вот о чем-то спросит. Но она просто улыбнулась.

— Я это сама придумала, — пояснила Мина. — Мне показалось, девочке понравится, если повесить это на стенку у нее в комнате.

— Чудесная картина, Мина. — Мама приняла подарок из рук в руки.

— Спасибо. — Мина неловко переминалась с ноги на ногу. — Ну я пойду…

Я проводил ее к двери.

— До завтра, Мина.

— До завтра, Майкл.

Я смотрел ей вслед. Сгущались сумерки. Шепоток поднялся ей навстречу с обочины. Когда Мина наклонилась погладить кота, я на мгновение но явственно увидел за ее спиной тень крыльев.

Я вернулся на кухню, где родители решали, какое все-таки имя дать девочке.

— Персефона, — предложил я.

— Не выговоришь, — поморщился папа.

Тогда мы еще немножко подумали и решили назвать ее просто Джой. Потому что она — наша радость.

Примечания

1

Блюдо китайской кухни из мяса и тушеных овощей; подается горячим, часто с лапшой.

2

Блюдо китайской кухни из мяса и тушеных овощей, подается с рисом.

3

Строки из стихотворения -Ученик".

4

Строки из стихотворения "Ученик".

5

Строки из стихотворения "Тигр".

6

Стихотворение У. Блейка "Ангел". Перевод В. Топорова.

7

Стихотворение У. Блейка "Ночь". Перевод К Бальмонта.

8

Перевод К Бальмонта.

Content

Девид Амонд
Скеллиг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Примечания