Харлан Кобен

Не отпускай

Harlan Coben

DON’T LET GO

Copyright © 2017 by Harlan Coben

This edition is published by arrangement with Aaron M. Priest Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Серия «Звезды мирового детектива»

Перевод с английского Григория Крылова

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Владимира Гусакова

© Г. А. Крылов, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Энн

A Ma Vie de Coer Entier[1]

От автора

Я рос в штате Нью-Джерси, и в то время существовали две легенды о моем родном городке.

В одной из них говорилось, что в замке-особняке, защищенном металлическими воротами и вооруженной охраной, жил известный главарь мафии, а где-то за этим особняком имелась топка, которую, по всей вероятности, использовали как домашний крематорий.

Вторая легенда – та, что вдохновила меня на создание этой книги, – гласила: рядом с замком мафиози и недалеко от начальной школы, за оградой из колючей проволоки и привычным знаком «Проход воспрещен», располагался центр управления ракетами «Найк» с ядерными боеголовками.

Много лет спустя я узнал, что обе легенды были правдивы.

На Дейзи было черное платье в обтяжку, с низким вырезом. В таком платье только уроки по философии давать.

Она увидела лоха, который сидел в конце барной стойки. На нем был серый костюм в тонкую полоску. Мм… По возрасту этот тип годился ей в отцы. Может, это усложняло ее игру, а может, и нет. Со стариками никогда не знаешь наперед. Некоторые из них, в особенности недавно разведенные, так и пыжатся доказать, что есть еще порох в пороховницах, даже если пороха у них отродясь не бывало.

Дейзи не спеша шла по залу, чувствуя на себе мужские взгляды, – они ползали по ее голым ногам, как дождевые черви. У конца барной стойки она театрально уселась на табурет рядом с лохом.

Тот уставился в стоящий перед ним стакан виски. Ни дать ни взять цыган с хрустальным шаром. Она ждала, когда этот старикан повернется в ее сторону. Он не двигался. Дейзи несколько секунд рассматривала его профиль. У мужчины была густая седая борода. Нос луковицей – словно из пластилина, почти как голливудская силиконовая маска. Волосы длинные, всклокоченные, просто швабра какая-то.

«Во втором браке, – решила Дейзи. – И очень может быть, второй раз разведен».

Дейл Миллер – так звали лоха – осторожно поднял стакан. Он держал его двумя руками, как раненую птицу.

– Привет, – сказала Дейзи и тряхнула волосами – это движение было у нее отработано.

Лох посмотрел ей в глаза. Она ждала, когда его взгляд опустится до нижней точки выреза ее платья, – черт побери, да когда она надевала это платье, даже женщины не могли удержаться от этого! – но его взгляд оставался неподвижным.

– Здравствуйте, – ответил он и снова уставился в свой стакан.

Обычно Дейзи позволяла лохам подкатывать к ней. Это был самый проверенный метод. Она говорила «привет», как сегодня, улыбалась, мужчина спрашивал, можно ли купить ей выпивку. Сценарий известный. Но Миллер, казалось, был не в настроении флиртовать. Он сделал большой глоток виски. Потом еще один.

Это было кстати. Пьяница. Ее задача облегчалась.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил он.

«Грубиян», – подумала Дейзи.

Самое подходящее слово для него. Даже в костюме из материи в тонкую полоску у Миллера был хамоватый байкерский вид ветерана вьетнамской войны, голос звучал низко, с хрипотцой. Он принадлежал к тому типу пожилых мужчин, которых Дейзи находила на странный манер сексуальными, хотя тут, возможно, поднимал неприкаянную голову ее комплекс безотцовщины: отца она никогда не видела. Дейзи любила мужчин, в чьем обществе она чувствовала себя в безопасности.

Она давно таких не встречала.

«Пора зайти под другим углом», – подумала Дейзи.

– Вы не возражаете, если я просто посижу рядом? – Дейзи придвинулась чуть поближе, искусно работая вырезом, и прошептала: – Тут один тип…

– Он пристает к вам?

Милый. Он сказал это вовсе не на бахвальский мачистский манер, как многие из тех, кого она встречала на своем пути. Дейл Миллер произнес это спокойно, обыденным тоном, даже с благородством, как мужчина, который хочет ее защитить.

– Нет, не то чтобы… по-настоящему.

– Кто? – Он начал оглядывать бар.

Дейзи положила ладонь на его руку.

– Да ничего серьезного. Правда. Просто… я чувствую себя в безопасности рядом с вами, если вы не против.

Миллер снова взглянул на нее в упор. Нос луковицей казался чужим на его лице, но это несоответствие мало что значило – настолько притягательны были пронзительные голубые глаза.

– Конечно, – произнес он, хотя и настороженным тоном. – Могу я купить вам выпивку?

Именно такое начало Дейзи и требовалось. Она умела найти подход к мужчинам, и они – женатые, одинокие, разводящиеся, всякие – не возражали против того, чтобы открыться ей. Дейлу Миллеру потребовалось чуть больше, чем обычно, – четвертый стакан, если она не ошибалась, – но в конечном счете он заговорил о бракоразводном процессе с Кларой, его второй – точно второй! – женой, которая была на восемнадцать лет моложе его. «Должен был сразу догадаться, да? Какой же я дурак». После следующего стаканчика Миллер рассказал Дейзи о двух детях – Раймоне и Симоне, – о спорах об опеке, о работе в финансовой сфере.

Дейзи тоже нужно было раскрыться. Так уж это работало. Чтобы расшевелить его. У нее имелась готовая история именно для таких случаев – абсолютный вымысел, естественно, – но что-то в поведении Миллера заставило ее добавить в рассказ элементы откровенности. Безусловно, всей правды она бы ему все равно ни за что не рассказала. Никто не знал ее истории, кроме Рекса. Но даже и Рекс знал не все.

Он пил виски, она – водку. Дейзи попыталась сбавить обороты. Два раза уходила со своим стаканом в туалет, выливала содержимое в раковину, наливала вместо водки воды. И все же она успела слегка накачаться, когда пришла эсэмэска от Рекса:

Г?

«Г» – первая буква от «Готово».

– Все в порядке? – спросил у нее Миллер.

– Конечно. Просто друг.

Она отправила сообщение из одной буквы «Д» – «Да» – и снова повернулась к Миллеру. В этот момент она обычно предлагала перейти куда-нибудь в более тихое место. Большинство сразу же цеплялись за эту возможность – в этом плане они были абсолютно предсказуемы, – но Дейзи сомневалась, что такой прямой маршрут сработает с Дейлом Миллером. Не то чтобы он выглядел незаинтересованным. Нет, ей казалось, что он каким-то образом – она не знала, как это выразить, – выше этого.

– Могу я спросить вас кое о чем? – начала она.

– Вы весь вечер меня расспрашивали, – улыбнулся Миллер.

Язык у него чуть заплетался. Хорошо.

– У вас есть машина? – спросила она.

– Есть. А что?

Дейзи оглядела бар.

– Если бы я попросила вас подвезти меня домой? Я недалеко живу.

– Конечно. Какие проблемы! – После паузы: – Но мне понадобится немного времени, чтобы протрезветь…

– Ну ладно. – Дейзи спрыгнула с табурета. – Я тогда пешком.

– Постойте! – Миллер выпрямился. – Что случилось?

– Мне нужно домой, но если вы не можете сесть за руль…

– Нет-нет, – ответил он, вставая не без труда. – Я вас отвезу.

– Если вам трудно…

– Никаких проблем, Дейзи.

Есть. Они двинулись к двери, и Дейзи быстро отбила послание Рексу:

И.

То есть «Идем».

Она могла сказать, что занимается подставой или мошенничеством, но Рекс утверждал: это честные деньги. Дейзи сомневалась насчет честности, но особого чувства вины в связи с этим не испытывала. План был прост по исполнению, да и по мотиву. Мужчина и женщина разводятся. Вопрос об опеке детей перерастает в кошмар. Обе стороны готовы на крайние меры. Жена – технически говоря, муж тоже мог воспользоваться подобными услугами, хотя пока такого не случалось, – нанимала Рекса, чтобы тот помог ей выиграть кровавейшее из сражений. Как он это делал?

Ловил мужа за рулем в пьяном виде.

Превосходный способ показать, что тот никудышный родитель.

Так оно работало. Перед Дейзи стояла двоякая задача: без нарушения закона заставить лоха напиться, а потом усадить его за руль. Рекс, который был копом, останавливал их и арестовывал лоха за езду в пьяном виде – и вот, пожалуйста, клиентка получала неубиваемый аргумент в судебных слушаниях. В данном случае Рекс ждал в патрульной машине в двух кварталах. Он всегда находил уединенное место вблизи того бара, где в этот вечер напивался лох. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Вопросы тут ни к чему.

Остановить машину. Арестовать водителя. Действовать.

Дейзи и Дейл на нетвердых ногах вышли на парковку.

– Сюда, – сказал Миллер. – Я поставил машину здесь.

Парковочное пространство было посыпано галечником. Миллер, провожая Дейзи к своей серой «тойоте-королле», разбрасывал камушки ногами. Он нажал кнопку на пульте. Машина дважды глухо бибикнула. Когда Миллер направился к пассажирской дверце, Дейзи пришла в замешательство. Он хочет ее посадить за руль? Господи, она надеялась, что нет. Может, он пьянее, чем она думала. Это казалось более вероятным. Но она быстро поняла, что дело тут в другом.

Дейл Миллер открывал для нее дверцу. Как джентльмен. Давно Дейзи не встречала настоящего джентльмена. Она даже поначалу не поняла, что он делает.

Он придержал для нее дверь. Дейзи села в машину. Дейл Миллер дождался, когда она усядется, потом осторожно захлопнул дверцу.

Чувство вины кольнуло Дейзи.

Рекс много раз указывал ей, что они не делают ничего противозаконного или даже сомнительного в этическом плане. С одной стороны, план не всегда срабатывал. Некоторые не ходили в бары. «Если так, – говорил ей Рекс, – то он чист. А наш клиент ведь уже подшофе, верно? Ты его только подталкиваешь, не больше. Но он не обязан напиваться и ехать. В конечном счете, он сам делает выбор. Ты же не приставляешь пистолет к его виску».

Дейзи пристегнулась. То же самое сделал и Миллер. Он завел двигатель, дал задний ход. Галечник заскрежетал под колесами. Когда машина выехала с места стоянки, Миллер остановился и, повернув голову, уставился на Дейзи. Она попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось.

– Вы что-то скрываете, Дейзи? – спросил он.

Она почувствовала, как морозец пробежал по коже, но ничего не ответила.

– С вами что-то случилось. Я вижу по вашему лицу.

Дейзи, не зная, что делать, попыталась отшутиться:

– Я вам рассказала в баре историю моей жизни, Дейл.

Миллер выждал еще секунду-другую, хотя они показались ей часом. Наконец он оторвал от нее взгляд и перевел рычаг в положение «вперед». На пути с парковки Миллер не сказал больше ни слова.

– Сейчас налево, – пробормотала Дейзи, слыша напряжение в собственном голосе. – А потом второй поворот направо.

Дейл Миллер ничего не ответил, он делал повороты нарочито медленно, как человек, который выпил слишком много, но не хочет попасться. «Тойота-королла» была вылизана и безлична, в салоне довольно сильно пахло ароматизатором. Когда Миллер сделал второй поворот, Дейзи затаила дыхание в ожидании проблескового маячка и сирены Рекса.

Для Дейзи это была самая страшная часть сценария, потому что она никогда не знала, как будет реагировать человек за рулем. Кто-то из клиентов попытался было удрать, но, не доехав до поворота, понял тщетность своего замысла. Одни начинали браниться. Другие – большинство – принимались рыдать. Хуже этого ничего не придумаешь. Взрослые мужчины, холодно кадрившие Дейзи минуту назад и порой даже шарившие рукой по ее платью, вдруг начинали лепетать, как первоклашки.

Они мгновенно оценивали всю жестокость ситуации. И понимание сокрушало их.

Дейзи не знала, чего ей ждать от Дейла Миллера.

Рекс просчитывал время до секунды. Вот, словно по знаку, ожил синий маячок, зазвучала сирена. Дейзи повернула голову, изучая реакцию Дейла Миллера. Если он расстроился или удивился, то на его лице это никак не отразилось. Он был собранным, даже решительным. Он включил поворотник, прежде чем аккуратно вырулить на надлежащее место у тротуара. Рекс остановился сзади.

Сирена теперь была выключена, но синий свет продолжал описывать круги.

Дейл Миллер поставил рычаг в режим парковки, повернулся к ней. Она не могла понять, с каким выражением ей смотреть на него. С удивлением? Сочувствием? Вздохнуть со смыслом: «Ну что тут поделаешь?»

– Так-так, – сказал Миллер. – Похоже, прошлое догнало нас?

Его слова, его тон, выражение его лица лишали ее присутствия духа. Дейзи хотела крикнуть Рексу, чтобы тот поторопился, но он не спешил, как это всегда делают копы. Дейл Миллер не сводил с нее глаз, даже когда Рекс постучал пальцем по стеклу. Миллер медленно отвернулся и опустил стекло:

– Есть проблемы?

– Ваши права и документы на машину, пожалуйста.

Дейл Миллер вручил ему документы.

– Вы не пили сегодня, мистер Миллер?

– Может быть, одну порцию, – ответил он.

Этим ответом он ничуть не отличался от других лохов. Они всегда лгали.

– Вы не могли бы выйти из машины на секунду?

Миллер повернул голову к Дейзи – она постаралась не сжаться от страха под его взором. Она смотрела перед собой, избегая встречаться с ним взглядом.

– Сэр, я попросил вас… – повторил Рекс.

– Да, конечно.

Дейл Миллер дернул ручку дверцы. Когда зажегся свет в салоне, Дейзи на мгновение закрыла глаза. Миллер, крякнув, вышел из машины. Дверь он не стал закрывать, но Рекс потянул руку и захлопнул ее. Стекло все еще было опущено, и Дейзи все слышала.

– Сэр, я бы хотел провести несколько тестов на степень опьянения.

– Мы можем обойтись без этого, – сказал Дейл Миллер.

– Простите?

– Почему бы нам сразу не воспользоваться алкотестером?

Это предложение удивило Рекса. Он посмотрел мимо Миллера, поймал взгляд Дейзи. Та чуть заметно пожала плечами.

– У вас ведь есть алкотестер в патрульной машине? – спросил Миллер.

– Да, есть.

– Так зачем попусту тратить время – ваше, мое, прекрасной дамы?

Рекс помедлил, потом произнес:

– Хорошо. Подождите, пожалуйста, здесь.

– Да, конечно.

Когда Рекс повернулся, собираясь идти к своей машине, Дейл Миллер вытащил пистолет и дважды выстрелил Рексу в затылок.

После этого Дейл Миллер навел пистолет на Дейзи.

«Они вернулись, – подумала она. – Спустя столько лет они меня нашли».

Глава первая

Я прячу бейсбольную биту за ногой, чтобы не увидел Трей, – по крайней мере, я думаю, что это он.

Предполагаемый Трей идет ко мне танцующей походкой. Верзила с искусственным загаром, сексуальной челкой и бессмысленными татуировками, опоясавшими мощные бицепсы. Элли называла Трея «чистокровный мудак». Этот парень точно отвечает ее описанию.

И все же я должен быть уверен, что это он.

С годами я развил в себе очень крутую дедуктивную способность сразу определять, с нужным ли человеком имею дело. Наблюдай и мотай на ус.

– Трей?

Этот суходрот останавливается, во всю мощь морщит свой кроманьонский лоб и говорит:

– Это кто хочет знать?

– Я что, должен ответить: «Я хочу»?

– Чего?

Я испускаю вздох. Видишь, с какими кретинами мне приходится иметь дело, Лео?

– Ты спросил: «Кто хочет знать?», – продолжаю я. – Типа ты такой подозрительный. И если бы я позвал: «Майк», ты бы не сказал: «Ты меня с кем-то перепутал, приятель». Но ты ответил вопросом: «Кто хочет знать?» – и таким образом уже сказал мне, что ты – Трей.

Видел бы ты встревоженное лицо этого парня!

Я приближаюсь к нему на шаг, биту держу так, чтобы он не видел.

Трей изображает из себя гангстера, но я чувствую, что каждая клеточка его тела излучает страх. И неудивительно. Я человек внушительных размеров, а не женщина ростом в пять футов, над которой он может издеваться, чтобы почувствовать себя крутым.

– Чего тебе надо? – спрашивает Трей.

Еще один шаг к нему.

– Поговорить.

– О чем?

Я бью одной рукой, потому что это самый быстрый удар. Бита словно хлыстом накрывает колено Трея. Он вскрикивает, но не падает. Теперь я беру биту двумя руками. Ты помнишь, Лео, как тренер Джосс учил нас бить в Малой бейсбольной лиге? Бита сзади, локоть вперед. Такая у него имелась мантра. Сколько нам было – девять, десять? Не имеет значения. Я делаю так, как нас учил тренер. Целиком завожу биту, выставляю локоть вперед и вместе с ударом делаю шаг вперед.

Самая тяжелая часть биты ударяет точно по той же коленке.

Трей падает, будто я его пристрелил.

– Пожалуйста…

На этот раз я поднимаю биту над головой – это называется позой лесоруба – и вкладываю в удар всю свою силу, целясь опять в ту же коленку. Я чувствую, как что-то раскалывается, когда удар достигает цели. Трей воет, я снова поднимаю биту. Но теперь Трей обеими руками пытается защитить колено. Какого дьявола! Ну тогда можно и по-другому, так ведь?

Я целю в голень. Когда бита опускается, голень ломается под ударом. Раздается хруст, словно сапог наступил на сухие ветки.

– Ты меня никогда не видел, – говорю я ему. – Скажешь хоть слово – я вернусь и убью тебя.

Ответа я не дожидаюсь.

Лео, ты помнишь, как отец в первый раз повел нас на игру Главной лиги? Стадион «Янки». Мы сидели в ложе у линии третьей базы. И всю игру не снимали бейсбольных перчаткок в надежде, что какой-нибудь шальной мяч залетит к нам. Никакой мяч к нам, конечно, не залетел. Я помню, как отец поднимал лицо к солнцу, на носу – солнцезащитные очки «Вайфарер», на губах – задумчивая улыбка. Насколько он был крут – отец? Будучи французом, он не знал правил – для него это тоже была первая бейсбольная игра, – но ему было все равно, правда? Просто вышел погулять со своими сыновьями-близняшками.

Ему этого всегда хватало.

В трех кварталах я бросаю биту в мусоровоз «Севен-элевен». На мне были рукавицы, так что отпечатков я не оставил. Биту я купил много лет назад на гаражной распродаже близ Атлантик-Сити. Выследить меня невозможно. Не то чтобы меня это волновало. Копы не станут рыться в говне ради такого профессионального жопошника, как Трей. По телевизору – они могут. А на самом деле спишут на какие-нибудь местные разборки, или наркосделку, в которой стороны остались недовольны друг другом, или на карточный долг, или на что-то еще, вполне заслуживающее такой мести.

Я прошел по парковке и круговым маршрутом вернулся туда, где оставил машину. На мне черная бейсболка «Бруклин Нетс» – таких полно, – и я иду с опущенной головой. И опять же, я не думаю, что кто-нибудь отнесется к этому делу серьезно, но всегда нужно иметь в виду какого-нибудь новобранца, который запросит записи с камер видеонаблюдения или что-нибудь еще.

Осторожность не стоит мне ничего.

Я сажусь в машину, выезжаю на федеральную трассу 280 и еду напрямик в Вестбридж. Звонит мой мобильник – это Элли. Она будто знает, что́ у меня на уме. Мисс Совесть. Я пока не отвечаю.

Вестбридж – это такая разновидность пригорода американской мечты, который в медиа называют «ориентированный на семью», или «состоятельный», или даже «элитный». Но Вестбридж никогда не дотянет до уровня «аристократический». Тут устраивают барбекю члены Ротари-клуба[2], проходят парады в честь Дня независимости, карнавалы Киванис-клуба[3], ярмарки органических фермеров по утрам в субботу. Детишки ездят в школу на велосипедах. Школьные футбольные команды хорошо оснащены, в особенности когда они играют против нашего конкурента Ливингстона. Малая лига все еще живет и процветает. Тренер Джосс умер несколько лет назад, но одно из полей назвали в его честь.

Я все еще останавливаюсь у этого поля, хотя теперь в полицейской машине. Да, я коп. Я думаю о тебе, Лео, – ты стоял до конца на правом поле[4]. Ты не хотел играть – теперь я это знаю, – но ты понимал, что я без тебя, вероятно, тоже не стал бы играть. Некоторые ветераны все еще вспоминают тот матч без хитов[5] в полуфиналах штата, когда я был питчером. Ты для той команды был недостаточно хорош, а потому администраторы Малой лиги назначили тебя статистиком. Я думаю, они так сделали, чтобы меня не расстраивать. Хотя вряд ли я тогда понимал это.

Ты всегда был более мудрым, Лео, более зрелым, так что тебе-то, наверное, все было ясно.

Я сворачиваю к дому и останавливаюсь на подъездной дорожке. Тамми и Нед Уолш, живущие в соседнем доме, чистят водостоки. В моем представлении сосед – типичный Нед Фландерс[6], потому что носит жуткие усы и манеры у него какие-то уж слишком простоватые. Оба приветственно машут мне.

– Привет, Нап, – говорит Нед.

– Привет, Нед, – отвечаю я. – Привет, Тамми.

Вот такой я вежливый. Мистер Приятный Сосед. Понимаешь, я редкий вид для пригорода – ведущий правильный образ жизни, одинокий, бездетный мужчина встречается здесь почти с такой же частотой, как сигарета в клубе здоровья, – а потому я стараюсь изо всех сил выглядеть нормальным, скучным, надежным.

Безобидным.

Отец умер пять лет назад, и теперь, я думаю, некоторые соседи воспринимают меня как того холостяка, который все еще живет один дома и отлынивает от семейной жизни, как Страшила Рэдли[7]. Вот почему я стараюсь поддерживать дом в надлежащем состоянии. Стараюсь приводить в дом благонравного вида девушек только в дневное время, хотя и знаю, что свидание не затянется.

Были времена, когда такой парень, как я, считался милым и эксцентричным закоренелым холостяком. А теперь, полагаю, соседи беспокоятся – не педофил ли я или что-нибудь в таком роде. А потому я делаю все, чтобы избавить их от этих страхов.

Большинству соседей к тому же известна наша история, а потому мое пребывание здесь выглядит резонно.

Я продолжаю помахивать Неду и Тамми.

– Как успехи команды Броди? – спрашиваю я.

Мне это совершенно безразлично, но опять же нужно соблюдать приличия.

– Восемь – один, – отвечает Тамми.

– Просто здорово!

– Вы должны прийти на игру в следующую среду.

– С удовольствием, – говорю я.

С таким же удовольствием я бы согласился, чтобы мне удалили почку без наркоза.

Я снова улыбаюсь, опять машу, как идиот, и направляюсь в дом. Я переехал из нашей старой комнаты, Лео. После того вечера я уже не мог смотреть на нашу старую двухэтажную кровать. Я всегда говорю «тот вечер», потому что не могу принять «двойное самоубийство», или «смерть в результате несчастного случая», или даже – хотя в это никто по-настоящему не верит – «убийство». Я стал спать внизу, на первом этаже, в комнате, которую мы называли «маленькой берлогой». Одному из нас, наверное, следовало это сделать несколькими годами раньше, Лео. Наша спальня годилась для двух мальчиков, но для двух тинейджеров стала тесновата.

Но я никогда не возражал. Думаю, и ты тоже.

Когда умер отец, я переехал в его спальню наверху. Элли помогла мне переделать нашу старую комнату в домашний кабинет со всякими встроенными прибамбасами в стиле, который она называет «современный урбанистический загородный дом». Я до сих пор не понимаю, что это значит.

Сейчас я поднимаюсь в спальню и начинаю стягивать с себя рубашку, но тут раздается звонок в дверь. Я думаю, это курьеры из «Ю-пи-эс» или «Федерал экспресс». Они единственные, кто приезжает без предварительного звонка. Поэтому я не собираюсь спускаться. Услышав еще один звонок, начинаю вспоминать, не заказывал ли я чего-нибудь такого, что требует моей подписи. Вроде ничего. Я выглядываю из окна спальни.

Копы.

Они в гражданской одежде, но я все понимаю. Не знаю, то ли дело в осанке, то ли в манере одеваться, то ли в чем-то неуловимом, но вряд ли это объясняется тем, что я один из них, типа «коп копа чует издалека». Их двое – мужчина и женщина. На мгновение мне в голову приходит мысль, что это может иметь какое-то отношению к Трею, – дедукция? Но, окинув взглядом полицейскую машину без опознавательных знаков – на ней вполне можно было бы по обоим бортам спрей-краской написать: «Полицейская машина без опознавательных знаков», – я вижу пенсильванские номера.

Быстро натягиваю тренировочные штаны, смотрю на себя в зеркало. Единственное слово, которое приходит на ум, – «потрясающий». Впрочем, это не единственное слово, но пусть уж оно останется. Я спешу вниз, тянусь к дверной ручке.

Я понятия не имел, что меня ждет за дверью.

Я понятия не имел, Лео, что меня ждет возвращение к тебе.

Глава вторая

Как я уже и сказал: два копа – мужчина и женщина.

Женщина старше, ей лет пятьдесят пять, на ней джинсы, удобные туфли, синий блейзер, линия талии искажена выпирающим пистолетом, впрочем, судя по виду женщины, ее это вряд ли беспокоит. Мужчине около сорока, на нем костюм цвета пожухлого листа – так оделся бы самый что ни на есть элегантный заместитель директора школы.

Женщина натянуто мне улыбается:

– Детектив Думас?

Коп произносит мою фамилию именно так – Думас, хотя она французская и звучит так же, как фамилия знаменитого писателя, – Дюма. Мы с Лео родились в Марселе. Когда мы только приехали в Штаты, в городок Вестбридж, нам было по восемь лет, и наши новые «друзья» считали очень умным произносить Dumas как «Dumb ass»[8]. Некоторые взрослые так до сих пор и произносят, но мы, гм… не голосуем за одних кандидатов дважды, если ты меня понимаешь.

Я не даю себе труда поправить ее.

– Чем могу быть вам полезен?

– Я лейтенант Стейси Рейнольдс, – говорит она. – Это детектив Бейтс.

Мне не нравятся флюиды, которые они излучают. Подозреваю, копы принесли какие-то дурные новости, например о смерти близкого мне человека. Я в своем официальном качестве много раз приходил к людям с соболезнованиями. Я не большой любитель таких дел. Но, как бы жалостливо это ни звучало, я даже не могу представить, кто в моей жизни значил бы для меня так много, чтобы ко мне с подобным известием присылали полицейскую машину. Единственный такой человек – Элли, но она тоже живет в Вестбридже, Нью-Джерси, а не в Пенсильвании.

Я пропускаю «рад вас видеть» и сразу перехожу к делу:

– И что все это значит?

– Вы не возражаете, если мы войдем? – произносит с усталой улыбкой Рейнольдс. – Мы отмахали немало миль.

– А я бы воспользовался туалетом, – добавляет Бейтс.

– Отольете потом, – бросаю я. – Зачем вы здесь?

– Нет нужды раздражаться, – говорит Бейтс.

– Но и скрытничать нет нужды. Я – коп, вы проделали неблизкий путь, давайте не будем затягивать.

Бейтс недовольно смотрит на меня. Я всем своим видом показываю, что мне насрать на его чувства. Рейнольдс прикасается пальцами к его руке, чтобы разрядить ситуацию. Я продолжаю стоять с наплевательским видом.

– Вы правы, – обращается ко мне Рейнольдс. – Боюсь, мы привезли дурные вести.

Я жду.

– В нашем районе случилось убийство, – продолжает она.

– Убийство копа, – добавляет Бейтс.

Это привлекает мое внимание. Есть просто убийство. А есть убийство копа. Никто не хочет, чтобы эти два понятия имели разные категории, чтобы одно считалось тяжелее другого, но в жизни не все зависит от нашего желания.

– Рекс Кантон.

Они смотрят на меня – не отреагирую ли я. Я никак не реагирую, но пытаюсь сообразить, как повернуть ситуацию в свою пользу.

– Вы знали сержанта Кантона? – спрашивает она.

– Знал, – отвечаю я. – Сто лет назад.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Не помню. – Я все еще пытаюсь понять цель их визита. – Может, на выпускных школьных экзаменах.

– И с тех пор ни разу?

– Не помню, чтобы мы встречались.

– Но возможно, что и встречались?

Я пожимаю плечами:

– Может, он возвращался в родные места или еще что-нибудь такое.

– Но вы не уверены?

– Да, не уверен.

– Вас известие о его убийстве не ошеломило, – замечает Бейтс.

– Внутри я весь умираю от горя, – говорю я. – Но я очень крут – умею держать себя в руках.

– В вашем сарказме нет нужды, – качает головой Бейтс. – Погиб ваш коллега полицейский.

– Но нет нужды и в том, чтобы попусту тратить время. Я знал его в школе. Точка. С тех пор я его не видел. И не знал, что он живет в Пенсильвании. Даже не знал, что он работает в полиции. Как его убили?

– Застрелили, когда он остановил машину для проверки.

Рекс Кантон. Я тогда его, конечно, знал, но дружил он скорее с тобой, Лео. Был в твоей школьной компании. Я помню вашу дурацкую фотографию, на которой вы все выряжены, как какая-нибудь пародийная рок-группа для демонстрации школьных талантов. Он был барабанщиком. Помню щербинку между его передними зубами. Казался вполне себе пай-мальчиком.

– Мы можем перейти к делу? – спрашиваю я.

– К какому делу?

Я совершенно не в настроении.

– Чего вы хотите от меня?

Рейнольдс смотрит на меня, и на ее лице я вижу что-то вроде улыбки.

– Даже не предполагаете?

– Нет.

– Позвольте мне воспользоваться вашим туалетом, а то помочусь на ваше крыльцо.

Я отхожу в сторону, пропускаю их внутрь. Рейнольдс идет первой, Бейтс ждет, чуть подпрыгивая на месте. Звонит мой мобильник. Снова Элли. Я нажимаю «не беспокоить» и отправляю ей послание:

Отзвонюсь, как только будет время.

Слышу шум воды из-под крана – Рейнольдс моет руки. Она выходит – в туалет бросается Бейтс. Он делает это… мм… громко. Еще чуть-чуть – и напустил бы в штаны.

Мы проходим в гостиную, рассаживаемся. Элли и эту комнату переоборудовала. Имела в виду «логово мужчины на короткой ноге с женщинами» – деревянные панели, огромный плоский телевизор, но бар акриловый, а ледериновые кресла имеют странный лиловато-розовый цвет.

– Итак? – говорю я.

Рейнольдс смотрит на Бейтса. Тот кивает. Она поворачивается ко мне:

– Мы нашли отпечатки пальцев.

– Где? – спрашиваю я.

– Не понимаю вопроса?

– Вы сказали, что Рекса убили, когда он остановил для проверки машину.

– Верно.

– Так где нашли его тело? В патрульной машине? На улице?

– На улице.

– И где же вы нашли отпечатки? На улице?

– Где – не имеет значения, – говорит мне Рейнольдс. – Имеет значение – чьи.

Я жду. Они молчат. Тогда говорю я:

– И чьи же это отпечатки?

– Это часть проблемы, – отвечает она. – Понимаете, мы не нашли совпадений в криминальной базе. У этого человека нет преступного прошлого. Но тем не менее мы все же нашли отпечатки в системе.

Я часто слышал выражение «волосы встали дыбом», но не думаю, что понимал его суть до этого момента. Рейнольдс ждет, но я не собираюсь подыгрывать ей. Она ведет этот мяч. Пусть уж доведет его до самых ворот.

– Мы нашли совпадение, – продолжает она, – потому что десять лет назад вы, детектив Думас, включили эти отпечатки в базу данных, описав «лицо, представляющее интерес». Десять лет назад, когда вы только поступили в полицию, вы просили известить вас, если эти пальцы где-то засветятся.

Я стараюсь никак не показывать, что потрясен, но, полагаю, мне это плохо удается. Я вспоминаю, Лео. Вспоминаю события пятнадцатилетней давности. Те летние вечера, когда мы с ней в лунном свете шли на ту полянку на Райкер-Хилл и расстилали одеяло. Я помню, конечно, страсть, остроту и чистоту желания, но больше всего я вспоминаю «потом»: я лежу на спине, все еще задыхаясь, и смотрю в ночное небо; ее голова на моей груди, рука на моем животе; первые несколько минут мы молчим, а потом начинаем говорить, говорить так, что я знаю – знаю! – от разговоров с ней я не устану никогда.

Ты был бы шафером.

Ты меня знаешь. Мне никогда не требовалось много друзей. У меня был ты, Лео. У меня была она. И вот я потерял тебя. А потом – ее.

Теперь Рейнольдс и Бейтс всматриваются в мое лицо.

– Детектив Думас?

Я возвращаюсь к реальности.

– Вы хотите мне сказать, что отпечатки принадлежат Мауре?

– Да.

– Но вы ее еще не нашли.

– Да, пока не нашли, – отвечает Рейнольдс. – Вы не хотите ничего объяснить?

Я хватаю свой бумажник и ключи от дома:

– Я сделаю это в пути. Поехали.

Глава третья

Рейнольдс и Бейтс, естественно, хотят допросить меня сразу же.

– В машине, – настаиваю я. – Я хочу видеть место.

Мы все идем по кирпичной дорожке, которую двадцать лет назад выкладывал мой отец. Я иду первым, они спешат, чтобы не отстать.

– А если мы не хотим брать вас с собой? – говорит Рейнольдс.

Я останавливаюсь и помахиваю пальцами.

– Тогда до свидания. Счастливой обратной дороги.

У Бейтса я вызываю явное раздражение.

– Мы можем заставить вас говорить.

– Вы так думаете? Хорошо. – Я поворачиваю к дому. – Дайте мне знать, как у вас пойдут дела.

Рейнольдс пристально вглядывается в мое лицо:

– Мы пытаемся найти того, кто убил полицейского.

– И я тоже.

Я очень хороший следователь, – так оно и есть, тут нет нужды в ложной скромности, – но должен увидеть место преступления своими глазами. Я знаю игроков. Возможно, мне удастся помочь им. Как бы то ни было, если Маура вернулась, я ни в коем случае не выпущу этого дела из рук.

Мне очень не хочется объяснять это Рейнольдс и Бейтсу.

– Долго ехать? – спрашиваю я.

– Два часа, если будем гнать.

Я делаю приглашающий жест обеими руками.

– Буду с вами в машине в течение всего этого времени. Представьте себе все вопросы, которые вы сможете задать.

Бейтс хмурится. Ему это не нравится. А может, он так привык к роли плохого полицейского против покладистого, чью роль исполняет Рейнольдс, что действует автоматически. Они уступят. Вопрос только в том, как и когда.

– А как вы вернетесь сюда? – спрашивает Рейнольдс.

– Мы ведь не «Убер», – добавляет Бейтс.

– Да, обратная доставка, – киваю я. – Вот на чем мы все должны теперь сосредоточиться.

Они еще немного хмурятся, но вопрос уже решен. Рейнольдс садится на водительское место, Бейтс – на пассажирское.

– И никто не откроет мне дверцу? – спрашиваю я.

Язвить нет нужды, но почему бы и нет. Прежде чем сесть, я достаю телефон и перехожу в «Избранное». Рейнольдс с переднего сиденья бросает на меня взгляд: «Какого хрена?» Я поднимаю палец, давая ей понять, что это займет одну минутку.

– Привет, – отвечает Элли.

– Мне придется отложить сегодняшнюю встречу.

Каждый воскресный вечер я заявляюсь к Элли в приют на собрание женщин, подвергшихся насилию.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Ты помнишь Рекса Кантона?

– Из школы? Конечно.

Элли счастлива в браке, у нее две дочери. Я крестный отец обеих – странно, но это действует. Элли лучший человек из всех, кого я знаю.

– Он был копом в Пенсильвании, – говорю я.

– Кажется, я что-то об этом слышала.

– Ты мне никогда не говорила.

– А о чем я должна была говорить?

– Хороший ответ.

– Так что с ним?

– Его убили при исполнении. Кто-то застрелил его, когда он остановил машину для проверки.

– Ужас какой! Очень жалко.

Для некоторых людей это были бы просто слова. В голосе Элли я слышу искреннее сочувствие.

– Какое это имеет отношение к тебе? – спрашивает она.

– Я тебе потом объясню.

Элли не тратит время, не расспрашивает меня о подробностях. Она поняла: если бы я хотел сказать больше, то уже сказал бы.

– Ладно, звони, если что понадобится.

– Позаботься вместо меня о Бренде, – говорю я.

Наступает короткая пауза. Бренда – мать двоих дочерей и одна из постоялиц приюта. Один бешеный негодяй превратил ее жизнь в настоящий ад. Две недели назад Бренда темной ночью прибежала в приют Элли с сотрясением мозга и сломанными ребрами. С тех пор Бренда боится выходить на улицу, даже подышать воздухом в огороженном дворе приюта. Ее все время трясет. Она постоянно вздрагивает, словно в ожидании удара.

Я хочу сказать Элли, что Бренда сегодня может вернуться домой и наконец забрать свои вещи, что насильника – кретина, прозванного Треем, – несколько дней не будет дома, но тут между Элли и мной существуют некоторые расхождения.

Они сообразят. Они всегда соображают.

– Скажи Бренде, я вернусь, – говорю я.

– Скажу, – отвечает Элли и отключается.

Я сижу один на заднем сиденье полицейской машины. В ней пахнет, как и должно пахнуть в полицейской машине, иными словами – по́том, отчаянием и страхом. Рейнольдс и Бейтс сидят впереди, как мои родители. Вопросы они начинают задавать не сразу. Пока они хранят полное молчание. Я закатываю глаза. Неужели? Они что, забыли – ведь я тоже коп. Они пытаются вынудить меня заговорить, сказать что-нибудь, запугать ожиданием. Это автомобильный вариант намеренного выдерживания преступника в комнате для допросов.

Я им не подыгрываю, а закрываю глаза и пытаюсь уснуть.

Рейнольдс будит меня:

– Это правда, что вас зовут Наполеон?

– Да, – отвечаю я.

Мой отец-француз ненавидел это имя, но моя мать, американка в Париже, настояла на своем.

– Наполеон Думас?

– Все называют меня Нап.

– Хитрожопое имечко, – отмечает Бейтс.

– Бейтс, – говорю я. – К вам не обращаются «мастер» вместо «мистер»?

– Что?

Рейнольдс подавляет смешок. Не могу поверить, что Бейтс слышит это в первый раз. Он и в самом деле пробует это на язык. «Мастер Бейтс»[9], – шепчет он и наконец соображает:

– Ты жопошник, Дюма.

На сей раз он правильно произносит мою фамилию.

– Так вы хотите перейти к делу, Нап? – интересуется Рейнольдс.

– Спрашивайте.

– Это вы включили Мауру Уэллс в АДБ?

АДБ. Автоматическая дактилоскопическая база.

– Давайте сделаем вид, что ответ – «да».

– Когда?

Они это уже знают.

– Десять лет назад.

– Почему?

– Она исчезла.

– Мы проверяли, – говорит Бейтс. – Ее семья не заявляла об исчезновении.

Я не отвечаю. Мы немножко затягиваем молчание. Его нарушает Рейнольдс:

– Нап?

Выглядеть это будет нехорошо. Я знаю, но с этим ничего не поделаешь.

– Маура Уэллс была моей школьной подружкой. Когда мы учились в выпускном классе, она порвала со мной, отправив мне эсэмэску. Прервала действие контракта. Уехала. Я искал ее, но так и не смог найти.

Рейнольдс и Бейтс переглядываются.

– Вы говорили с ее родителями? – спрашивает Рейнольдс.

– Да, с ее матерью.

– И?..

– Она сказала, что местонахождение Мауры не мое дело и я должен жить своей жизнью.

– Хороший совет, – заключает Бейтс.

Я не заглатываю наживку.

– И сколько вам тогда было? – продолжает допрос Рейнольдс.

– Восемнадцать.

– Значит, вы искали Мауру и не смогли найти…

– Верно.

– И что вы тогда сделали?

Я не хочу говорить, но Рекс мертв, а Маура, возможно, вернулась, и мне нужно немного дать, чтобы немного получить.

– Поступив в полицию, я выложил ее отпечатки в АДБ. Приложил информацию о ее исчезновении.

– У вас не было полномочий делать это, – отмечает Бейтс.

– Это вопрос спорный, – отвечаю я. – Но разве вы здесь для того, чтобы предъявить мне обвинение в нарушении протокола?

– Нет, – отвечает Рейнольдс. – Не для того.

– Не знаю, – с напускным сомнением произносит Бейтс. – Вас бросает девушка. Пять лет спустя вы вносите ее в систему, нарушаете процедуру. Для чего? Чтобы снова взять ее на абордаж? – Он пожимает плечами. – По мне, так это что-то вроде харассмента.

– Довольно сомнительное поведение, Нап, – добавляет Рейнольдс.

Они наверняка знают кое-что о моем прошлом. Но этого слишком мало.

– Выходит, вы искали Мауру Уэллс по собственной инициативе? – спрашивает Рейнольдс.

– В некотором роде.

– И, как я понимаю, вы ее не нашли.

– Верно.

– Есть какие-нибудь соображения о том, где Маура была последние пятнадцать лет?

Мы уже на хайвее, едем на запад. Я все еще пытаюсь составить для себя правдоподобную картину. Пытаюсь уложить мои воспоминания о Мауре в контекст Рекса. Я теперь думаю о тебе, Лео. Ты дружил с обоими. Это о чем-то говорит? Может – да, может – нет. Мы все учились в одном выпускном классе. Но насколько Маура была близка с Рексом? Или Рекс случайно ее встретил?

– Нет, – отвечаю я. – Никаких соображений.

– Странно, – говорит Рейнольдс. – Маура Уэллс никак не проявляла себя в последнее время. Ни кредитки, ни банковских счетов, ни уплаты налогов. Мы все еще проверяем – нет ли каких-нибудь следов на бумаге…

– Вы ничего не найдете, – говорю я.

– Вы проверяли.

Это не вопрос.

– Когда Маура Уэллс исчезла из поля зрения? – спрашивает Рейнольдс.

– Насколько я могу судить – пятнадцать лет назад, – отвечаю я.

Глава четвертая

Место убийства на небольшом отрезке тихой подъездной дороги, какие встречаются рядом с аэропортами или железнодорожными депо. Жилых домов здесь нет. Промышленный парк, знавший лучшие дни. Там и тут складские сооружения, либо уже заброшенные, либо на пути к этому.

Мы выходим из полицейской машины. Несколько самодельных ограждений на месте преступления, но машина может их объехать. Пока я не вижу, чтобы кто-то здесь проезжал. Делаю себе заметку на память: редкий трафик. Кровь еще не смыта. Место, где лежал Рекс, обведено мелом. Не помню, когда в последний раз видел такое – реальные очертания мелом.

– Введите меня в курс дела, – прошу я.

– Вы здесь не в роли следователя! – рявкает Бейтс.

– Вы чего хотите – состязания, кто круче, или хотите поймать убийцу?

Бейтс, прищурившись, смотрит на меня:

– Даже если убийца копа – ваша старая пассия?

В особенности если. Но вслух я этого не говорю.

Еще минуту они упрямятся, потом Рейнольдс начинает:

– Полицейский Рекс Кантон останавливает здесь «тойоту-короллу» приблизительно в час пятнадцать ночи, предположительно для проверки водителя на алкоголь.

– Насколько я понимаю, Рекс сообщил об этом по рации?

– Да, сообщил.

Таковы требования протокола. Если ты останавливаешь машину, то сообщаешь по рации или проверяешь регистрационный номер, чтобы узнать, не украдена ли машина, не было ли на нее ориентировок и всякое такое.

– И чья это была машина? – спрашиваю я.

– Взята напрокат.

Меня это беспокоит, как беспокоит и многое другое в данном деле.

– Это не одна из больших сетей?

– Что?

– Арендная компания. Не «Герц» или «Авис»?

– Нет, маленькая фирма какого-то Сэла.

– Выскажу предположение, – начинаю я. – Это случилось близ аэропорта. Без предварительного бронирования.

Рейнольдс и Бейтс переглядываются.

– Откуда вы знаете? – спрашивает Бейтс.

Я игнорирую его вопрос, смотрю на Рейнольдс.

– Машину взял напрокат человек по имени Дейл Миллер из Портленда, штат Мэн, – говорит она.

– Документы, – спрашиваю я, – фальшивые или украденные?

Они снова переглядываются.

– Украденные.

Я прикасаюсь к крови. Засохшая.

– Камеры наблюдения в прокатной компании?

– Нам скоро передадут запись, но тот, кто выдавал машину, сказал, что Дейл Миллер – пожилой человек лет шестидесяти, а то и семидесяти.

– Где нашли машину? – спрашиваю я.

– В полумиле от аэропорта Филадельфия.

– Сколько человек по отпечаткам?

– На переднем сиденье? Только отпечатки Мауры Уэллс. Агентство тщательно моет салон после каждого клиента.

Я киваю. На улицу сворачивает грузовичок, неторопливо проезжает мимо нас. Первая машина, которую я здесь вижу.

– Переднее сиденье… – повторяю я.

– Что?

– Вы сказали: отпечатки на переднем сиденье. С какой стороны – водительской или пассажирской?

– И там, и там.

Я осматриваю дорогу, отмечаю положение упавшего тела, очерченного мелом, пытаюсь сложить все это воедино. Потом поворачиваюсь к ним.

– Гипотезы?

– В машине двое – мужчина и ваша бывшая, Маура, – отвечает Рейнольдс. – Кантон останавливает их для проверки. Что-то ему не нравится. Они впадают в панику, стреляют Кантону два раза в затылок и делают ноги.

– Стреляет, вероятно, мужчина, – добавляет Бейтс. – Он вышел из машины. Ваша бывшая перелезает на водительское место, он садится на пассажирское. Это объясняет ее отпечатки на водительском сиденье и на пассажирском.

– Как мы уже говорили, машину арендовали по украденным документам, – продолжает Рейнольдс. – Так что, мы полагаем, мужчине как минимум было что скрывать. Кантон останавливает их, чувствует – дело здесь нечисто, и это стоит ему жизни.

Я киваю, словно в восторге от их умозаключений. Их гипотеза не верна, но, пока у меня нет ничего лучше, я помалкиваю, чтобы не настраивать их против себя. Они что-то утаивают от меня. Я бы, вероятно, делал то же самое на их месте. Мне нужно выяснить, что именно они утаивают, а единственный способ добиться этого – дружелюбие.

Я включаю самую обаятельную из своих улыбок и говорю:

– Могу я посмотреть запись видеорегистратора?

Это, конечно, ключевой вопрос. Часто регистраторы мало что показывают, но в данном случае покажут достаточно. Я жду ответа – у полицейских есть все права на этом приостановить сотрудничество, – но, когда они снова обмениваются взглядами, я чувствую: тут что-то новенькое.

Им словно неловко.

– Почему бы вам не перестать валять дурака? – говорит Бейтс.

Больше очаровательные улыбки не работают.

– Мне было восемнадцать, – отвечаю я. – Выпускной класс. Маура была моей подружкой.

– И она порвала с вами, – подхватывает Бейтс. – Вы нам это уже сообщили.

Рейнольдс движением руки призывает его помолчать.

– Что случилось, Нап?

– Мать Мауры, – говорю я. – Вы, видимо, нашли ее. Что она сказала?

– Вопросы задаем мы, Дюма, – отвечает Бейтс.

Но Рейнольдс опять чувствует, что я хочу помочь.

– Да, мы нашли мать, – говорит она.

– И?..

– Она заявляет, что много лет не общалась с Маурой. Что понятия не имеет, где ее дочь.

– Вы говорили с самой миссис Уэллс?

– Она отказалась беседовать с нами, – качает головой Рейнольдс. – А это заявление сделала через адвоката.

Значит, миссис Уэллс наняла адвоката.

– Вы ей поверили? – спрашиваю я.

– А вы?

– Нет.

Я пока не готов сообщить им эту часть. После того как Маура бросила меня, я пробрался в их дом, взломав двери. Да, глупо, импульсивно. А может, и нет. Я чувствовал себя потерянным, сбитым с толку, получив двойной удар: потерял брата, а потом любовь всей моей жизни. Может, это и объясняло мое поведение.

Зачем я пробрался в дом? Я искал какие-нибудь указания на то, куда делась Маура. Я, восемнадцатилетний парнишка, изображал из себя детектива. Я почти ничего не нашел, но из ванной комнаты украл две вещи: зубную щетку Мауры и стакан. Я тогда не подозревал, что со временем стану копом, но сохранил их на всякий случай. Не спрашивайте зачем. Но так я сумел ввести отпечатки Мауры и ее ДНК в систему, когда у меня появилась такая возможность.

Да, меня еще и поймали. И не кто-то, а полиция. Конкретно капитан Оги Стайлс.

Тебе ведь нравился Оги, да, Лео?

После того случая Оги стал для меня кем-то вроде наставника. Это из-за него я пошел работать в полицию. Он и с отцом дружил. Дружки-забулдыги – так их можно было назвать. Нас всех связала трагедия. Это сближает – когда человек переживает то же, что и ты, – правда боль никуда не уходит. Отношения кнута-пряника – точное определение горько-сладкого.

– Почему вы не доверяете ее матери? – говорит Рейнольдс.

– Я наблюдал за ней.

– За матерью вашей бывшей девушки? – недоверчиво переспрашивает Бейтс. – О Иисус! Дюма, вы же типичный параноидальный тип!

Я делаю вид, что Бейтса здесь нет.

– Матерям звонят с неотслеживаемых телефонов. По крайней мере, так было прежде.

– И откуда вы это знаете? – хмыкает Бейтс.

Я не отвечаю.

– У вас есть ордер на прослушивание ее телефонных разговоров?

Я молчу, смотрю на Рейнольдс.

– Вы считаете, что Маура ей звонит? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Так почему ваша бывшая предпринимает такие усилия, чтобы ее не нашли?

Я опять пожимаю плечами.

– Какая-то мысль на этот счет у вас должна быть, – говорит Рейнольдс.

У меня она есть, но я пока не готов делиться с ними. Мысль, на первый взгляд, как очевидная, так и невозможная. У меня ушло немало времени, прежде чем я принял ее. Я опробовал ее на двух людях – Оги и Элли, и они оба считают, что я чокнулся.

– Покажите мне запись с регистратора, – повторяю я.

– Мы еще не закончили задавать вопросы, – говорит Бейтс.

– Покажите мне записи, и я думаю, что смогу понять, в чем тут дело.

Рейнольдс и Бейтс в очередной раз неловко переглядываются.

Рейнольдс подходит ко мне:

– Записи нет.

Меня это удивляет. Вижу, копов тоже.

– Регистратор не был включен, – говорит Бейтс, словно это может что-то объяснить. – Кантон был не при исполнении.

– Мы предполагаем, что полицейский Кантон выключил его, – продолжает Рейнольдс, – потому что возвращался в отделение.

– В какое время он заканчивает? – интересуюсь я.

– В полночь.

– Далеко от этого места до отделения?

– Три мили.

– Так что же Рекс делал от двенадцати до четверти второго?

– Мы все еще пытаемся восстановить его последние часы, – говорит Рейнольдс. – Пока мы знаем, что он патрулировал допоздна.

– В этом нет ничего странного, – быстро добавляет Бейтс. – Вы же знаете, как это обычно происходит. Если у тебя дневная смена, то ты берешь патрульную машину домой.

– А если протокол не требует включения видеорегистратора, его и не включают, – говорит Рейнольдс.

Я не покупаюсь, но и они и не стараются мне это втюхать.

Звонит телефон на поясе Бейтса. Он снимает его, делает несколько шагов в сторону. Пару секунд спустя он произносит:

– Где? – Потом пауза. Потом он отключается и обращается к Рейнольдс, в голосе нервная нотка: – Нам нужно ехать.

Они высаживают меня у автобусной станции, такой пустынной, что мне приходится дожидаться, пока ветер не унесет оттуда перекати-поле. В билетной кассе никого нет. Кажется, что у них и кассы-то нет.

В двух кварталах по дороге я нахожу «мотель без документов», который сулит весь блеск и все прелести герпеса, что в данном случае является логической метафорой на нескольких уровнях. На вывеске тариф почасовой оплаты, обещание «цветного телевидения» – неужели еще остались мотели, которые предлагают черно-белое? – и «тематических номеров».

– Я беру гонорейный люкс, – говорю я.

Портье кидает мне ключи с такой стремительностью, что я опасаюсь, как бы мне не досталось именно то, что я попросил. Цветовое решение номера с большой натяжкой можно определить как «выцветшая желтизна», хотя цвет подозрительно близок к мочевому семейству. Я расстилаю простыню и, напомнив себе, что у меня еще действует прививка от столбняка, рискую лечь.

После того как я проник в дом Мауры, капитан Оги в наш дом не приходил.

Я думаю, он опасался, что с отцом случится удар, если он еще раз увидит на нашей подъездной дороге полицейскую машину. Эта картинка на всю жизнь останется в моей памяти: полицейская машина, словно в замедленном повторе, сворачивает к нам, Оги открывает водительскую дверцу, устало шагает по кирпичной дорожке. Жизнь Оги за несколько часов до этого была разорвана в клочья – и вот теперь он шел к нам, понимая, что его приход сделает то же самое и с нашей жизнью.

Как бы то ни было, именно поэтому Оги не пошел к отцу, а поймал меня на пути в школу и пропесочил в связи с моим проникновением в дом Мауры.

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, – сказал мне Оги, – но ты так больше не должен поступать.

– Она что-то знает, – сказал я.

– Не знает, – возразил мне Оги. – Маура всего лишь испуганный ребенок.

– Вы с ней говорили?

– Поверь мне, сынок. Ты должен забыть о ней.

Я поверил – и до сих пор верю ему. Но я не забыл и до сих пор помню ее.

Завожу руки за голову, устремляю взгляд в потолок, разглядывая пятна на нем. Я стараюсь не думать о том, как они там оказались. Оги в этот момент находится на побережье Хилтон-Хед в отеле «Си Пайн» с женщиной, с которой он познакомился на каком-то сайте знакомств для стариков. Ни в коем случае не хочу прерывать его отдых. Оги развелся восемь лет назад. Его брак с Одри получил катастрофический удар в «ту ночь», но прохромал еще семь лет, прежде чем был милосердно похоронен. Оги понадобилось еще немало времени, прежде чем он снова стал встречаться с женщинами, так зачем тревожить его домыслами?

Оги вернется через день-другой. Можно подождать.

Я размышляю, не позвонить ли Элли и не ошарашить ли ее моей безумной гипотезой, но тут раздается громкий, настойчивый стук в дверь. Я сбрасываю ноги с кровати. В дверях два копа в форме. Вид у них мрачный. Говорят, что человек иногда становится похожим на своего супруга. Я думаю, это применимо иногда и к полицейским-напарникам. В данном случае оба белые, у обоих нависающие над бровями лбы. Если я встречусь с ними еще раз, то вряд ли вспомню, кто из них кто.

– Не возражаете, если мы войдем? – с ухмылкой спрашивает коп номер один.

– У вас есть ордер? – спрашиваю я.

– Нет.

– Да, – говорю я.

– Что «да»?

– Да, я возражаю против того, чтобы вы входили.

– Плохо.

Коп номер два подзуживает меня. Я не возражаю. Они входят оба и закрывают дверь.

Коп номер один снова ухмыляется:

– Хорошая у вас тут лежка.

Насколько я понимаю, меня хотят тонко уязвить. Словно я лично автор этого интерьера.

– Говорят, вы что-то от нас скрываете, – начинает коп номер один.

– Рекс был нашим другом.

– И копом.

– А вы что-то от нас утаиваете.

У меня на все это не хватает терпения, поэтому я вытаскиваю пистолет и прицеливаюсь куда-то между ними. Их рты превращаются в удивленные «О».

– Какого дьявола?..

– Вы вошли в номер мотеля без ордера, – говорю я.

Я прицеливаюсь в одного, потом в другого, потом снова направляю пистолет между ними.

– Я могу без труда пристрелить вас обоих, в мертвые руки вложить ваши пистолеты, а потом сказать, что стрельба была оправданна.

– Вы спятили? – спрашивает коп номер один.

Я слышу страх в его голосе и двигаюсь в его сторону. Смотрю на него безумными глазами. Безумные глаза у меня хорошо получаются. Ты, Лео, это знаешь.

– Хотите устроить со мной ушную драку? – спрашиваю я его.

– Что?

– Твой братан, – я киваю головой в сторону второго копа, – выходит. Мы запираем дверь. Кладем оружие. Один из нас выходит отсюда с ухом другого в зубах. Что скажешь?

Я подаюсь к нему и щелкаю зубами.

– У тебя, на хрен, крыша поехала! – говорит первый коп.

– Ты даже представить себе не можешь, каково это. – И теперь я настолько втянулся в игру, что чуть ли не надеюсь: он поймает меня на слове. – Ну, согласен, громила?

Раздается стук в дверь. Коп номер один практически прыгает к двери и открывает ее.

Это Стейси Рейнольдс. Я прячу пистолет за ногу. Рейнольдс явно не рада присутствию коллег. Она сердито смотрит на них. Оба опускают голову, как пристыженные школьные хулиганы.

– Какого черта вы тут делаете, два клоуна?

– Да мы… – пожимая плечами, бормочет коп номер два.

– Он что-то знает, – говорит коп номер один. – Мы просто хотели сделать за вас грязную работу.

– Убирайтесь! Живо!

Они убираются. Теперь Рейнольдс замечает мой пистолет у ноги.

– Какого хрена, Нап?!

– Не беспокойся. – Я укладываю пистолет в кобуру.

Она качает головой:

– Копы лучше справлялись бы со своей работой, если бы Господь одарил их членами подлиннее.

– Ты тоже коп, – напоминаю я ей.

– А меня особенно. Идем. Мне нужно показать тебе кое-что.

Глава пятая

У Хэла, бармена в гриль-баре Ларри и Крейга, задумчивое выражение лица.

– Сногсшибательная женщина, – говорит Хэл. На его лбу начинает появляться морщинка. – Слишком красивая для того старика, это уж точно.

В гриль-баре Ларри и Крейга явно есть бар и явно нет гриля. Это заведение из таких. На липком полу опилки и шелуха арахиса. Смешанный запах застоялого пива и блевотины поднимается над полом и ударяет в ноздри. Позыва сходить по малой нужде у меня нет, но я знаю: если бы появился, то писсуар здесь не смывается, а переполняется кубиками льда.

Рейнольдс кивает мне: мол, веди разговор.

– Как она выглядела? – спрашиваю я.

Хэл продолжает хмуриться:

– Разве «сногсшибательная» сказано не по-английски?

– Рыжая, брюнетка, блондинка?

– Брюнетка – это каштановая?

Я смотрю на Рейнольдс.

– Да, Хэл. Брюнетка – это каштановая.

– Брюнетка.

– Что-нибудь еще?

– Сногсшибательная.

– Да, мы это уже прошли.

– Стройная, – отвечает Хэл.

Рейнольдс вздыхает:

– И она была с мужчиной, верно?

– Ну, ему до нее как до небес, это я вам точно могу сказать.

– Ты уже об этом говорил, – напоминаю я ему. – Они пришли вместе?

– Нет.

– А кто первым? – спрашивает Рейнольдс.

– Старикан. – Он показывает на меня. – Сел вот ровно на это место, где вы сейчас.

– И как он выглядел?

– Ну, лет шестьдесят пять, длинные волосы, патлатая борода, большой нос. Он словно на еже прокатился, но одет был в серый костюм, белую рубашку, синий галстук.

– Его ты помнишь хорошо, – отмечаю я.

– А?

– Его ты помнишь, я говорю. А ее?

– Если бы вы видели, как на ней сидело это черное платье, вы бы тоже мало чего запомнили.

– Значит, он сидит здесь один, пьет, – возвращает нас к главному Рейнольдс. – И сколько времени прошло, прежде чем появилась женщина?

– Не знаю. Минут двадцать-тридцать.

– Значит, она входит и…

– Ну, она появляется с шиком, если вы меня понимаете.

– Понимаем, – киваю я.

– Идет прямо к нему. – Хэл широко раскрывает глаза, словно описывает посадку НЛО. – Начинает с ним заигрывать.

– Они не могли быть знакомы?

– Не думаю. Я такого не почувствовал.

– А что почувствовал?

Хэл пожимает плечами:

– Почувствовал, что она проститутка. Это мое предположение, если по-честному.

– А тут много проституток бывает? – спрашиваю я.

Хэл настораживается.

– Нам плевать на приставания проституток, – качает головой Рейнольдс. – Речь идет об убийстве полицейского.

– Да, бывает, заходят. Я что говорю – тут два стрип-клуба неподалеку. Иногда девицы оттуда хотят подработать на стороне.

Я смотрю на Рейнольдс, но она мне уже кивает:

– Бейтс работает в этом направлении.

– Ты видел ее здесь раньше? – спрашиваю я.

– Два раза.

– И запомнил?

– Ну сколько раз мне вам повторять? – Хэл разводит руками.

– Сногсшибательная, – говорю я за него. «Сногсшибательная» может быть и не Маурой, хотя описание, каким бы неопределенным оно ни было, к ней подходит.

– А те два других раза, – продолжаю я, – она уходила с мужчинами?

– Ну.

Я включаю воображение. Три раза в этой помойке. Три раза уходит с мужчинами. Маура. Я проглатываю боль.

Хэл трет подбородок:

– Если подумать, то, может, она и не проститутка.

– Почему ты так решил?

– Не тот тип.

– А какого она типа?

– Ну, это как судья сказал про порнуху: когда увидишь, сразу поймешь, что порнуха. Я хочу сказать: может, она и проститутка. Вполне вероятно. Но может, и что-то другое. Например, фрик. К нам иногда заходят такие красотки, они счастливы в браке, дом, трое детей. Они приходят сюда и утаскивают мужчину в постель; в общем, не знаю. Фрики. Может, она из таких.

Как это утешительно.

Рейнольдс постукивает ногой. Она привела меня сюда по конкретной причине, но никак не для того, чтобы я вел допрос в таком направлении.

Хватит откладывать. Я киваю ей. Время пришло.

– Хорошо, – говорит Рейнольдс Хэлу, – покажи ему видеозапись.

Телевизор – старинный, в деревянном корпусе. Хэл ставит его на стойку бара. Сейчас в баре еще два посетителя, но оба, кажется, целиком заняты содержимым своих стаканов, и ничем другим. Хэл включает аппарат. Экран оживает, сначала видны синие точки, тридцать секунд спустя появляются недовольные помехи.

Хэл проверяет сзади.

– Шнур вывалился, – говорит он, вставляя разъем. Другой конец шнура подключен к кассетному проигрывателю. Кассетоприемник сломан, и я вижу в щели старую кассету.

Кнопка «воспроизвести» включается со щелчком. Качество записи отстойное – желтоватая, подернутая дымкой нерезкая картинка. Камера установлена высоко над парковкой, чтобы в объектив попадала вся площадка, но из-за этого почти ничего и не видно. Я могу разобрать, может, марки автомобилей и некоторые цвета. Но прочесть номерные знаки невозможно.

– Босс записывает и записывает на одну кассету, пока пленка не порвется, – объясняет Хэл.

Мне знакома эта система. Страховая компания требует установки камер наблюдения, и хозяин выбирает самый дешевый вариант. Мы смотрим запись. Рейнольдс показывает на машину в верхнем правом углу:

– Мы думаем, это машина из проката.

Я киваю.

– Быструю прокрутку вперед можно?

Хэл нажимает кнопку. Изображение ускоряется на старинный манер, все происходит быстрее. Он отпускает кнопку, когда на экране появляются два человека. Они идут спиной к нам. Большое расстояние, съемка сзади, изображение нечеткое из-за удаленности камеры.

Но потом я вижу походку женщины.

Время останавливается. У меня в груди медленное, устойчивое тик-тиканье. Потом я чувствую взрыв – мое сердце разлетается на миллион кусков.

Я помню, когда увидел эту походку в первый раз. У отца была любимая песня в исполнении Алехандро Эсковедо, она называлась «Castanets». Ты помнишь, Лео? Конечно помнишь. Там есть слова о невероятно сексуальной женщине: «Она мне нравится больше, когда уходит». Я никогда с этим не соглашался – я предпочитал, когда Маура шла ко мне, откинув плечи назад, сверля меня глазами, – но, черт побери, именно это и случилось в конце концов.

Выпускной класс, близнецы Дюма оба влюбляются. Я свел тебя с Дайаной Стайлс, дочкой Оги и Одри, а неделю спустя ты мне подбросил Мауру Уэллс. Даже в таких делах – свидания, девушки, любовь – мы не могли не жить синхронно, верно, Лео? Маура была красивым чужаком, попавшим в вашу команду чудиков. Дайана была хорошей девочкой, капитаном команды болельщиков и вице-президентом школьного совета. Ее отец Оги был капитаном полиции и моим тренером. Помню его шутку на тренировке – он тогда сказал, что его дочь встречается с «тем Дюма, который получше».

Я, по крайней мере, думаю, что это была шутка.

Глупо, конечно, но я до сих думаю о всяких «а что, если бы». Мы никогда не вдавались в подробности нашей жизни после школы, верно? Поступим ли мы в один колледж? Останусь ли я с Маурой? Будете ли вы вместе с Дайаной?..

Глупо.

– Ну? – торопит Рейнольдс.

– Это Маура, – отвечаю я.

– Уверен?

Я не даю себе труда ответить. Я все еще смотрю на экран. Седоволосый мужчина открывает пассажирскую дверцу, Маура садится в машину. Я смотрю, как он обходит машину, садится за руль. Машина задним ходом выезжает с места стоянки, направляется к выезду. Я внимательно смотрю, пока машина не исчезает из вида.

– Сколько они выпили? – спрашиваю я у Хэла.

Он опять настораживается.

Рейнольдс напоминает ему о серьезности преступления на свой манер:

– Нам насрать, если ты в нарушение правил продавал алкоголь пьяному, Хэл. Мы расследуем убийство копа.

– Да, выпили они немало.

Я размышляю, пытаюсь связать концы с концами.

– Да, и еще, – добавляет Хэл. – Ее звали не Маура. Я что говорю: она назвалась другим именем.

– Каким? – спрашивает Рейнольдс.

– Дейзи.

Рейнольдс смотрит на меня с озабоченностью, которую я нахожу странным образом трогательной.

– Все в порядке?

Я знаю, что она думает. Моя великая любовь, которой я был одержим прошедшие пятнадцать лет, ошивается в этом сортире, называется вымышленным именем, уходит с незнакомым человеком. Смрад этого заведения начинает меня доставать. Я встаю, благодарю Хэла и спешу к выходу. Выхожу на ту самую парковку, которую видел на записи. Вдыхаю свежий воздух. Но я здесь не для этого.

Я смотрю туда, где стояла арендованная машина.

Рейнольдс подходит ко мне сзади.

– Мысли?

– Этот тип открыл ей дверцу.

– И что?

– Ноги у него не заплетались. Он не возился полчаса с ключами. Не забыл о джентльменских манерах.

– Повторяю: и что?

– Ты видела, как он выехал отсюда?

– Видела.

– Ни вихляний, ни резких остановок, ни рывков.

– Это лишено смысла.

Я иду по дороге.

– Ты куда? – спрашивает она.

Я не останавливаюсь. Рейнольдс шагает следом.

– Далеко до того поворота?

Она задумывается, потому что, как мне кажется, начинает понимать, к чему я клоню.

– Второй направо.

Я почти так и предполагал. Прогулка от бара занимает не больше пяти минут. На месте убийства я поворачиваюсь в сторону бара, потом смотрю на очерченный мелом силуэт – там лежал Рекс.

Я не вижу в этом смысла. Пока. Но уже приближаюсь к пониманию.

– Рекс остановил их почти сразу же, – говорю я.

– Может, он приглядывал за баром.

– Если мы посмотрим видеозапись, то наверняка увидим, как из бара вываливаются гораздо более пьяные ребята, – продолжаю я. – Так почему они?

Рейнольдс пожимает плечами:

– Может, остальные были местными. А у этого номера прокатной компании.

– Прищучить чужака?

– Именно.

– А этим чужаком в машине оказывается девушка, которую Рекс знал по школе.

Ветер усиливается. Несколько выбившихся прядей падают Рейнольдс на лицо. Она убирает их.

– Я сталкивалась и не с такими совпадениями.

– И я тоже.

Но тут не совпадение. Я пытаюсь вообразить это. Начинаю с того, что мне известно, – Маура и пожилой человек в баре, они выходят, он придерживает для нее дверцу, они уезжают, Рекс их останавливает.

– Нап?

– Мне нужно, чтобы ты нашла кое-что, – говорю я.

Глава шестая

Запись с камеры видеонаблюдения в прокатной компании более высокого качества. Я молча просматриваю запись. Типичный случай – и эта камера установлена слишком высоко. Всем плохим ребятам это известно, и они предпринимают простые меры противодействия. В данном случае человек с украденными документами на имя Дейла Миллера заявился в бейсбольной шапочке, надвинутой на лоб. Он наклоняет вперед голову, отчего разглядеть его лицо практически невозможно. Может быть, только конец бороды и вижу. Он прихрамывает.

– Профессионал, – сообщаю я Рейнольдс.

– В смысле?

– Шапочка почти на носу, голова опущена, притворная хромота.

– С чего ты взял, что хромота притворная?

– С того же, с чего я узнал походку Мауры. Походка может быть легко узнаваемой. Какой наилучший способ исказить свою походку и заострить внимание на чем-то не имеющем смысла?

– Начать прихрамывать, – соглашается Рейнольдс.

Мы выходим из хибарки, в которой располагается офис, на прохладный ночной воздух. Я вижу вдали человека, закуривающего сигарету. Он поднимает голову, выдыхает облачко дыма – точно как мой отец. После смерти отца я начал курить и дымил больше года. Знаю, это идиотизм. Отец умер от рака легких, а курил всю жизнь, тем не менее я отреагировал на его жуткую смерть именно тем, что начал курить. Я любил выходить на воздух с сигаретой, как этот человек. Может быть, это мне и нравилось: когда я закуривал, люди держались от меня подальше.

– С возрастом тоже не ясно, – продолжаю я. – Длинные волосы и борода могут быть маскировкой. Нередко преступник выдает себя за старика, чтобы его недооценивали. Рекс останавливает машину для проверки, видит старика, отключает осторожность.

Рейнольдс кивает:

– Я еще отдам пленку на покадровый просмотр, – может, найдут что-нибудь более четкое.

– Ясно.

– У тебя есть гипотеза, Нап?

– Не совсем.

– И все же?

Я вижу, как человек глубоко затягивается, выпускает дым через ноздри. Я теперь франкофил: вино, сыр, быстрая речь – полный комплект, что, возможно, объясняет, почему мой курительный период был таким коротким. Французские сигареты. Много. Конечно, я естественным образом пришел к франкофилизму – изобретенное мной словечко, – я ведь родился в Марселе и первые восемь лет жизни провел в Лионе. Для меня это не показуха, как у всяких мудаков, которые ничего не понимают в вине, но отчего-то не могут обходиться без специального контейнера для переноски бутылок, а с извлеченной из горлышка пробкой обращаются, как с языком любовницы.

– Нап?

– Ты веришь в прозрения, Рейнольдс? В интуицию у копа?

– Ни хрена не верю, – отвечает Рейнольдс. – Все идиотские ошибки, которые совершает коп, происходят оттого, – она показывает кавычки пальцами, – что он полагается на «прозрения» и «интуицию».

Мне нравится Рейнольдс. Очень нравится.

– Именно это я и имел в виду.

День был долгий. У меня такое ощущение, что я отдубасил Трея битой месяц назад. Я дожигал остатки адреналина, а теперь выдохся. Но, как я уже сказал, мне нравится Рейнольдс. Может быть, я в долгу перед ней. И я решаю – почему нет?

– У меня был брат-близнец. Его звали Лео.

Она ждет.

– Слышала что-нибудь об этом? – спрашиваю я.

– Нет. А должна была?

Я качаю головой:

– У Лео была подружка, ее звали Дайана Стайлс. Мы все выросли в Вестбридже, откуда вы меня привезли.

– Приятный городок, – улыбается Рейнольдс.

– Да, приятный. – Не знаю, как ей это рассказать. Смысла в этом никакого нет, поэтому я продолжаю нести вздор: – И вот наш выпускной год, мой брат Лео встречается с Дайаной. Они уходят как-то вечером. Меня нет рядом. У меня хоккейный матч в другом городке. Мы играли против команды из Парсиппани-Хиллз. Странные дела вспоминаются. Я забил два гола и сделал две голевые передачи.

– Впечатляет.

Я чуть улыбаюсь моей прежней жизни. Если я закрою глаза, то смогу вспомнить все мгновения той игры. Мой второй гол был победным. Мы играли в неполном составе. Я перехватил шайбу перед самой синей линией, пошел вдоль левого борта, обманул вратаря и с неудобной руки перебросил шайбу через его плечо. Жизнь до – и жизнь после.

Шаттл из аэропорта с надписью «Автомобили в аренду от Сэла» останавливается перед хибаркой. Усталые пассажиры – все кажутся усталыми, когда берут машину, – выходят из автобуса и становятся в очередь.

– Ну, ты сыграл в хоккей в соседнем городке, – подсказывает мне Рейнольдс.

– В ту ночь Лео и Дайана попали под поезд. Погибли мгновенно.

– Какой ужас… – Рейнольдс подносит ладонь ко рту.

Я молчу.

– Несчастный случай? Самоубийство?

– Никто не знает, – пожимаю плечами я. – По крайней мере, я не знаю.

Последний пассажир из шаттла – грузный бизнесмен, он тащит тяжеленный чемодан с отломанным колесиком. Лицо от напряжения неоново-красное.

– Официальное расследование проводилось? – спрашивает Рейнольдс.

– Несчастный случай, – говорю я. – Двое молодых людей из выпускного класса, в организме много алкоголя и наркотики. По тем железнодорожным путям часто ходили, иногда ради дурацкого куража. В семидесятых там погиб парнишка – пытался запрыгнуть в вагон. В общем, вся школа была ошарашена, все погрузились в траур. В прессе была масса ханжеских статеек, остерегающих других: «молодые, красивые, наркотики, алкоголь, что случилось с нашим обществом…». Ну ты сама все это знаешь.

– Знаю, – отвечает Рейнольдс. – Ты сказал – выпускной класс?

Я киваю.

– А ты тогда встречался с Маурой Уэллс.

Она молодец.

– А точнее – когда Маура убежала?

Я снова киваю.

– Черт! – трясет головой Рейнольдс. – И как скоро после этого?

– Через несколько дней. Ее мать заявила, что она попала под мое дурное влияние. И она пожелала отослать дочку из этого ужасного города, где молодые люди колются, напиваются и ходят по железнодорожным путям. Маура предположительно уехала в школу-пансион.

– Убедительно, – говорит Рейнольдс.

– Да.

– Но ты не купился?

– Нет.

– А где была Маура в ту ночь, когда погибли твой брат и его девушка?

– Не знаю.

Теперь Рейнольдс все понимает.

– Ты поэтому все еще ее разыскиваешь. Дело не в ослепительном вырезе платья.

– Хотя и это сбрасывать со счетов не стоит.

– Мужики… – вздыхает Рейнольдс. Она подходит ближе. – Ты думаешь, Мауре что-то известно о смерти твоего брата?

Я молчу.

– И почему ты так думаешь, Нап?

Я показываю кавычки пальцами.

– «Прозрение», – говорю я. – «Интуиция».

Глава седьмая

У меня есть жизнь и работа, поэтому я заказываю такси до дома.

Звонит Элли, спрашивает, что новенького, но я говорю – потом. Мы договариваемся позавтракать в дайнере[10] «Армстронг». Я отключаю телефон, закрываю глаза и сплю остальную часть пути. Я плачу́ водителю, предлагаю добавить еще, чтобы он мог переночевать в мотеле.

– Не, мне нужно вернуться, – отвечает водитель.

Я даю чаевые с избытком. Для копа я довольно богат. А почему нет? Я единственный наследник отца. Некоторые люди говорят, что деньги – корень всех зол. Вероятно. Другие говорят: не в деньгах счастье. Может, так оно и есть. Но если правильно с ними обращаться, то за деньги можно купить свободу и выиграть время, а это гораздо более осязаемо, чем счастье.

Уже первый час, но я все же сажусь в машину и направляюсь в Медицинский центр Клары Маас в Беллвиле. Я показываю удостоверение и поднимаюсь на этаж, где лежит Трей. Заглядываю в его палату. Трей спит, его нога висит в воздухе в огромном гипсе. Никаких посетителей. Я показываю удостоверение медсестре и говорю, что расследую нападение на него. Она говорит мне, что Трей сможет самостоятельно ходить не раньше, чем через полгода. Я благодарю ее и ухожу.

Потом возвращаюсь в свой пустой дом, ложусь на кровать, разглядываю потолок. Иногда я забываю, насколько странно холостяку жить в таком районе, но я уже привык к этому. Я думаю о том, какими обещаниями начался тот вечер. Я вернулся домой после победы над Парсиппани-Хиллз, исполненный надежд. Разведчики из Лиги плюща[11] были тем вечером на матче. Двое из них там же сделали мне предложение. Как мне не терпелось сказать об этом тебе, Лео. Я сидел в кухне с отцом и ждал твоего возвращения. Хорошая новость становилась хорошей новостью только после того, как я делился ею с тобой. Я разговаривал с отцом и ждал, мы оба прислушивались – не подъезжает ли твоя машина. У большинства ребят в городе был комендантский час, но нас отец никогда не ограничивал. Некоторые родители считали, что он отлынивает от отцовских обязанностей, но он только пожимал плечами и говорил, что доверяет нам.

Но ты не вернулся в десять, в одиннадцать, в двенадцать. И когда машина наконец появилась на нашей дорожке около двух часов ночи, я побежал к двери.

Только это, конечно, был не ты. Это был Оги в патрульной машине.

Я просыпаюсь утром и долго принимаю горячий душ. Хочу, чтобы мне ясно думалось. За ночь никаких новых фактов о Рексе не добавилось. Я сажусь в машину и направляюсь в дайнер «Армстронг»». Если желаете узнать, где лучше всего перекусить в городе, всегда спрашивайте у копа. «Армстронг» – своего рода гибрид. Внешне это типичный небольшой ньюджерсийский ресторанчик в стиле ретро – внутри хром и неон, большие красные буквы на крыше сообщают: «БУФЕТ». Бар с лимонадным фонтанчиком, на доске от руки написаны названия блюд дня, полукабинеты отделаны искусственной кожей. Но кухня – высший класс, причем социально ориентированная. Подают кофе с сертификатом «Справедливой торговли»[12]. Еда – «с местной фермы», и когда вы заказываете яйца, то не думаю, что они из какого-то другого места.

Элли ждет меня за угловым столиком. Какое бы время я ей ни назначил, она всегда приходит первая. Сажусь напротив нее.

– Доброе утро! – говорит Элли с воодушевлением, которого, как всегда, в избытке.

Я морщусь. Ей это нравится. Элли сгибает ногу и усаживается на пятку, чтобы казаться выше. Когда смотришь на Элли, кажется, что она двигается, даже если сидит. Ее переполняет энергия. Я никогда не измерял ее пульса, но готов поклясться, что он зашкаливает за сотню, даже когда она в спокойном состоянии.

– С кого начнем? – спрашивает Элли. – С Рекса или Трея?

– С кого?

– С Трея. – Элли смотрит на меня, наморщив лоб.

У меня непроницаемое лицо.

– Трей – бойфренд Бренды, он ее нещадно колотит.

– Верно. Так что с ним?

– Кто-то напал на него с бейсбольной битой. Он теперь долго не сможет ходить.

– Какая жалость! – говорю я.

– Да, вижу, тебя эта новость просто сломала.

Я чуть не добавляю: «Сломала, как ногу Трея», но успеваю прикусить язык.

– Но тут есть и положительная сторона, – продолжает Элли. – Бренда вернулась в его дом. Она забрала свои вещи и вещи детей и наконец смогла уснуть спокойно. Мы все за это благодарны. – Элли задерживает на мне взгляд на секунду дольше привычного.

Я киваю. Потом говорю:

– Рекс.

– Что?

– Ты спросила, с кого я хочу начать – с Рекса или Трея.

– С Треем мы уже все выяснили, – говорит она.

Теперь я смотрю на нее:

– Значит, с Треем мы покончили?

– Да.

– Хорошо, – отвечаю я.

Банни, официантка, – мы учились с ней в одном классе – подходит с карандашом за ухом и наливает нам «честный» кофе.

– Вам как обычно – фермерские? – спрашивает Банни.

Я киваю. Элли тоже. Мы здесь постоянные посетители. Чаще всего мы заказываем сэндвичи с проколотой глазуньей. Элли предпочитает «простой»: два яйца на дрожжевом хлебе с белым чеддером и авокадо. Я беру то же самое, но с добавкой бекона.

– Так расскажи мне про Рекса, – просит Элли.

– Они нашли отпечатки на месте преступления, – отвечаю я. – Это отпечатки Мауры.

Элли моргает слишком широко раскрытыми глазами.

В моей жизни хватало несчастий. У меня нет ни семьи, ни подружки, ни хороших перспектив, друзей можно по пальцам перечесть. Но эта замечательная личность, эта женщина, чья открытая доброта так ослепительно сияет в самой черной из ночей, – мой лучший друг. Подумать только. Элли выбрала меня на эту роль – роль лучшего друга, – и это значит, как бы я ни напортачил, кое-что я все же делаю правильно.

Я рассказываю ей все.

Когда дохожу до Мауры, которая знакомится с мужчинами в баре, Элли морщится:

– Ах, Нап!

– Все в порядке.

Элли смотрит на меня со скептицизмом, которого я обычно заслуживаю.

– Я не думаю, что она клеила мужиков, – качаю я головой.

– А что тогда?

– В некотором роде это может быть хуже.

– Каким образом?

Я отметаю ее вопрос. Не имеет смысла строить догадки, пока Рейнольдс не позвонит мне с новой информацией.

– Когда мы говорили вчера, – уточняет Элли, – ты уже знал об отпечатках Мауры?

Я киваю.

– Я поняла это по твоему голосу. То есть когда умирает наш старый школьный приятель, да, это серьезно, но в твоем голосе… Как бы то ни было, я взяла на себя инициативу. – Элли залезает в свою сумку размером с армейский рюкзак и вытаскивает оттуда большую книгу. – Я нашла кое-что.

– Что это?

– Твой школьный выпускной альбом.

Она роняет альбом на пластиковую столешницу.

– В начале выпускного класса ты заказал себе альбом, но так его и не забрал – по очевидным причинам. И я хранила его для тебя.

– Пятнадцать лет? – восклицаю я.

Теперь настала очередь Элли пожимать плечами.

– Я была главой комитета по выпуску ежегодника.

В школе Элли была вся такая аккуратная и правильная, носила свитера и жемчужные сережки, училась на отлично, однако вечно стонала, что завалит контрольную, которую всегда сдавала первой и получала безупречное «А», а потом до конца урока сидела в классе, делая домашнее задание. Она на всякий случай таскала с собой несколько идеально заточенных карандашей, а ее тетрадь неизменно выглядела так, будто Элли – первый день в школе.

– И почему ты теперь даешь его мне? – спрашиваю я.

– Мне нужно показать тебе кое-что.

Я замечаю, что некоторые страницы заложены розовыми стикерами. Элли облизывает палец и перелистывает страницы почти до конца.

– Ты никогда не спрашивал себя, как мы обошлись с Лео и Дайаной?

– Как обошлись?

– В ежегоднике. Комитет разделился. Оставить ли их фотографии на обычных местах, в алфавитном порядке, со всем классом, как и фото любого другого выпускника. Или расположить их в специальном разделе типа некролога, в конце.

Я отпиваю воды.

– Вы и в самом деле спорили об этом?

– Ты, вероятно, не помнишь – мы тогда не знали друг друга настолько хорошо, – но я спросила тебя, что ты об этом думаешь.

– Помню.

Я тогда рыкнул на нее, сказал, что мне все равно, хотя выразился, вероятно, более красочно. Лео умер. Мне было плевать, как будет выглядеть выпускной альбом.

– В конце концов комитет решил извлечь их из общего списка и создать некролог. Секретарь класса… Ты помнишь Синди Монро?

– Да.

– Она иногда бывала просто анальником.

– Хочешь сказать – геморроем?

– Разве анальник значит не то же самое? – Элли подается вперед. – Как бы то ни было, Синди Монро напомнила нам, что, технически говоря, главные страницы были отданы выпускникам.

– А Лео и Дайана умерли до выпуска.

– Да.

– Элли…

– Что?

– Мы можем теперь перейти к сути?

– Два сэндвича с проколотой глазуньей, – говорит Банни и ставит перед нами тарелки. – Приятного аппетита!

От сэндвичей поднимается аромат, который попадает в ноздри, теребит желудок. Я тянусь к сэндвичу, аккуратно беру его обеими руками, откусываю. Желток начинает растекаться по хлебу.

Амброзия. Манна. Божественный нектар. Выбирай термины сам.

– Не хочу погубить твой завтрак, – произносит Элли.

– Элли…

– Отлично. – Она открывает ежегодник на странице, которая почти в самом конце.

И я вижу тебя, Лео.

На тебе моя поношенная спортивная куртка, потому что, хотя мы и близнецы, я всегда был крупнее. Кажется, я купил эту куртку в восьмом классе. Галстук отцовский. Узлы ты категорически не умел завязывать. Тебе галстуки всегда завязывал отец, делая это с изяществом. Кто-то попытался уложить твои непокорные волосы, но они плохо слушались. Ты улыбаешься, Лео, и я не могу удержаться, улыбаюсь тебе в ответ.

Я не первый, кто преждевременно теряет брата или сестру. И не первый, кто теряет брата-близнеца. Твоя смерть стала катастрофой, но моя жизнь на этом не кончилась. Я восстановился. Вернулся в школу через две недели после той ночи. И даже участвовал в хоккейном матче в следующую субботу против «Моррис Ноллс» – это пошло мне на пользу, хотя, вероятно, играл я с чрезмерной яростью. Получил десятиминутное удаление за то, что чуть не вмял в стекло одного из команды противников. Тебе бы это понравилось. Я, конечно, был слишком мрачен в школе. Несколько недель все относились ко мне с повышенным вниманием. Когда у меня снизились отметки по истории, я помню, миссис Фридман по-доброму, но твердо сказала мне, что твоя смерть меня не оправдывает. Она была права. Жизнь продолжается, как ей и следует, хотя она и стала кошмаром. Когда ты скорбишь, у тебя, по крайней мере, есть что-то. А когда скорбь утихает, что остается? Ты продолжаешь жить дальше, но я жить дальше не хотел.

Оги говорит, что я поэтому одержим подробностями и не хочу принимать то, что очевидно другим.

Я смотрю на твое лицо. Когда я начинаю говорить, голос мой звучит странновато:

– Почему ты мне это показываешь?

– Ты посмотри на лацкан Лео.

Элли протягивает руку над столом и показывает пальцем на маленькую серебряную булавку. Я снова улыбаюсь.

– Скрещенные «К», – говорю я.

– Скрещенные «К»?

Я все еще улыбаюсь, вспоминая твое глупое увлечение.

– Это называлось Конспиративным клубом.

– В вестбриджской школе не было Конспиративного клуба.

– Да, официально не было. Предполагалось, что это нечто вроде тайного общества.

– Значит, ты об этом знаешь?

– Конечно.

Элли берет в руки ежегодник. Открывает на одной из страниц в начале и поворачивает ко мне. Я вижу свою фотографию.

Поза напряженная, улыбка натянутая. Бог ты мой, я похож на фаллоимитатор! Элли показывает на мой пустой лацкан.

– Я не входил в клуб.

– А кто входил?

– Я же говорю – предполагалось, что это тайное общество. Никто не должен был знать. Организовали такую дурацкую группу ботаников-единомышленников…

Я замолкаю, когда она снова принимается переворачивать страницы.

Я вижу фото Рекса Кантона. У него стрижка ежиком и щербатая улыбка. Голова чуть наклонена набок, словно кто-то его удивил.

– Вот я о чем, – начинает Элли. – Когда ты назвал Рекса, я первым делом нашла его в ежегоднике. И увидела вот это.

Она показывает на крохотный значок «КК» на его лацкане.

– Ты знал, что он состоял в клубе?

– Но я и не спрашивал, – качаю я головой. – Я же тебе сказал – предполагалось, что это маленькое тайное общество. Я не особо этим интересовался.

– А других членов ты знаешь?

– Они не должны были говорить об этом, но… – Я встречаюсь с ней взглядом. – А Маура есть в альбоме?

– Нет. Когда она перевелась, мы изъяли ее фотографию. Она была членом клуба?..

Я киваю. Маура приехала в Вестбридж к концу предпоследнего года учебы. Она была для нас загадкой – высокомерная суперсексапильная девица, которая, казалось, не проявляет ни малейшего интереса к школьным обычаям. На уик-энды она ездила на Манхэттен. С рюкзаком путешествовала по всей Европе. Она была непонятная, таинственная, и ее влекли опасности. В общем, девицы подобного типа встречаются со студентами колледжей и преподавателями. Мы все были для нее слишком провинциальными. Как тебе удалось с ней подружиться, Лео? Ты мне никогда не говорил. Помню, я как-то пришел домой, а вы вдвоем делали домашнее задание за кухонным столом. Я глазам своим не поверил. Ты с Маурой Уэллс!

– Я… мм… посмотрела фото Дайаны, – произносит Элли.

У нее перехватывает горло. Элли со второго класса начальной школы была лучшей подругой Дайаны. Наша дружба с Элли завязалась и на этом – на общей скорби. Я потерял тебя, Лео. Она – Дайану.

– У Дайаны нет булавки. Я думаю, она сказала бы мне о клубе, если бы состояла в нем.

– Она бы не стала вступать в клуб, – возражаю я. – Разве что присоединилась, когда начала встречаться с Лео.

– Ну хорошо, так что это за Конспиративный клуб? – Элли принимается за свой сэндвич.

– У тебя будет несколько минут, когда мы позавтракаем?

– Да.

– Тогда давай прогуляемся. Это облегчит объяснение.

Элли кусает сэндвич, желток стекает ей на руки, она вытирает ладони и лицо.

– Ты думаешь, есть какая-то связь между этим и…

– Тем, что случилось с Лео и Дайаной? Может быть. А ты что думаешь?

Элли берет вилку и размазывает желток.

– Я всегда думала, что их смерть – несчастный случай. – Она смотрит на меня. – Считала, что иные твои гипотезы… маловероятны.

– Ты мне никогда этого не говорила.

Элли пожимает плечами:

– А еще я думала, что тебе лучше иметь союзника, чем кого-то, кто будет тебе твердить, что ты рехнулся.

Я не знаю толком, как реагировать на это, а поэтому просто говорю:

– Спасибо.

– Но теперь… – Элли морщится, погружаясь в размышления.

– Что теперь?

– Мы знаем судьбу по меньшей мере трех членов клуба.

– Лео и Рекс мертвы, – киваю я.

– А Маура, исчезнувшая пятнадцать лет назад, оказалась на месте убийства Рекса.

– А кроме того, – добавляю я, – Дайана могла стать членом клуба после того, как сделали снимок.

– Это означает, что мертвы уже трое. В любом случае… ну, я бы сказала, самонадеянно считать, что их судьбы никак не связаны.

Я беру сэндвич, кусаю еще раз, опустив глаза, но чувствую: Элли смотрит на меня.

– Нап?

– Что?

– Я просмотрела весь альбом с увеличительным стеклом. Проверила все лацканы на предмет этой булавки.

– Нашла еще кого-то? – спрашиваю я.

– Еще двоих, – кивает Элли.

Еще два наших одноклассника носили булавку.

Глава восьмая

Мы идем по старой тропке за средней школой Бенджамина Франклина. Когда мы учились, эта дорожка называлась Тропинка, или Тропа. Оригинально, правда?

– Не могу поверить, что Тропинка еще здесь, – улыбается Элли.

– Ты ходила сюда? – вскидываю я бровь.

– Я? Никогда. Это дорожка для безбашенных.

– Безбашенных?

– Я не хотела говорить «плохих» или «хулиганистых». – Элли притрагивается пальцами к моей руке. – Ты сюда ходил, да?

– В основном в выпускном классе.

– Алкоголь? Наркотики? Секс?

– В одном флаконе, – отвечаю я. А потом с грустной улыбкой добавляю кое-что – никому другому я бы это не сказал: – Но алкоголь и наркотики меня особо не интересовали.

– Маура…

Подтверждения не требуется.

Лесок за средней школой был тем местом, куда ребята ходили покурить, выпить, уколоться или заняться сексом. В каждом городке есть такое место. Внешне Вестбридж ничем от них не отличается. Мы начинаем подниматься по склону холма. Лесок обдувается ветром и вытянут в длину, нельзя сказать, что он широк. Чувствуешь себя так, будто ушел на много миль от цивилизации, а на самом деле ты всего в нескольких сотнях ярдов от городской улицы.

– Городской поцелуйник, – говорит Элли.

– Да.

– И даже больше…

Нет нужды отвечать. Мне не нравится, что я здесь. Не заходил сюда после той ночи, Лео. И дело не в тебе. Не совсем в тебе. Ты погиб на железнодорожных путях в другой части города. Вестбридж довольно большой. У нас тридцать тысяч жителей. Шесть начальных школ, две средние и одна старшая. Город занимает площадь почти пятнадцать квадратных миль. Чтобы доехать отсюда до того места, где погибли вы с Дайаной, мне нужно не меньше десяти минут, да и то если попаду в «зеленую волну».

Этот лесок напоминает мне о Мауре. Напоминает о том, что я пережил с ней. Напоминает о том, что ни с кем другим после нее – о да, я понимаю, как это звучит, – я ничего подобного не чувствовал.

Я говорю о физических ощущениях?

Да.

Назови меня свиньей, мне все равно. Моя единственная защита в уверенности: физическое переплетено с эмоциональным, ведь смешные сексуальные высоты, достигнутые восемнадцатилетним парнем, заключались не в технике, не в новизне, не в экспериментаторстве, не в ностальгии, но в чем-то более глубоком и сложном.

Но я к тому же человек достаточно искушенный, чтобы согласиться с тем, будто все это полная ерунда.

– Я толком не знала Мауру, – говорит Элли. – Она приехала – когда? – к концу предпоследнего года?

– Да, в то лето.

– Я ее типа побаивалась.

Я киваю. Как я уже сказал, Элли была отличницей. В том альбоме есть фотография, на которой мы вместе с Элли, – потому что нас назвали: «Наиболее вероятные претенденты на успех». Смешно? Нет. До того как сфотографироваться, мы почти не знали друг друга, но я всегда считал, что Элли – маленькая зануда. Что у нас может быть общего? Я, вероятно, смог бы составить в уме этапы становления нашей с Элли дружбы, после того как был сделан этот снимок: мы сблизились, потеряв Лео и Дайану; поддерживали дружеские отношения, когда она уехала в Принстонский университет, а я остался дома… Короче, все эти дела. Но вот так чтобы с ходу – нет, подробностей я не помню, не могу сказать, что мы увидели друг в друге, кроме скорби, огороженной дорожными знаками. Я просто благодарен ей.

– Она казалась старше нас, – говорит Элли. – Это я о Мауре. Более опытной. Ну, не знаю… сексуальной.

Мне трудно с этим спорить.

– Знаешь, у некоторых девчонок просто есть это. Будто все, что они делают, нравится тебе или нет, имеет второй смысл. Это, наверное, звучит сексистски?

– Немного.

– Но ты меня понимаешь.

– Да, хорошо понимаю.

– Двумя другими членами Конспиративного клуба были Бет Лэшли и Хэнк Страуд. Ты их помнишь?

Я их помню.

– Они дружили с Лео. Ты их знала?

– Хэнк был математическим гением, – говорит Элли. – Я помню его на уроках математики в девятом классе, а потом для него составили специальную программу. Он, кажется, поступил в Массачусетский технологический.

– Да, – отвечаю я.

Интонация Элли становится мрачной:

– Ты знаешь, что с ним случилось?

– Кое-что. В последний раз, когда я о нем слышал, он был в городе. Он играет в стритбол у стадиона.

– Я его видела – когда? – шесть месяцев назад. У вокзала, – трясет головой Элли. – Болтает сам с собой, заговаривается. Это ужасно. Такая грустная история, правда?

– Да.

– Давай-ка перечислим членов клуба. – Элли останавливается, прислоняется к дереву. – Допустим, Дайана тоже вступила в его ряды.

– Допустим, – отвечаю я.

– Значит, у нас есть шесть членов: Лео, Дайана, Маура, Рекс, Хэнк и Бет.

Я иду дальше. Элли догоняет меня, продолжая говорить:

– Лео мертв. Дайана мертва. Рекс мертв. Маура пропала. Хэнк, ну, Хэнк… как мы его назовем? Бездомный?

– Нет, – говорю я. – Он амбулаторный больной в «Эссекс-Пайнс».

– Значит, он – душевнобольной?

– Скажем так.

– Остается Бет.

– Что ты о ней знаешь?

– Ничего. Уехала учиться в колледж и не вернулась. Я координатор нашего выпуска, поэтому пыталась ее найти, получить адрес электронной почты, ну, пригласить на встречи одноклассников. Ничего.

– А ее родители?

– Последнее, что я о них слышала, – они переехали во Флориду. Я и им написала, но они не ответили.

Хэнк и Бет. Нужно поговорить с ними. А что им сказать?

– Мы куда идем, Нап?

– Недалеко, – отвечаю я.

Я хочу кое-что показать ей, а может, хочу увидеть сам. Я посещаю старых призраков. Воздух наполнен запахом сосновых шишек. Время от времени нам попадаются разбитые бутылки или пустые пачки из-под сигарет.

Мы уже совсем рядом. Я знаю: это мое воображение, но воздух вдруг словно замирает. Ощущение такое, будто здесь кто-то есть, наблюдает за нами, затаив дыхание. Я останавливаюсь у дерева, провожу рукой по коре. Нащупываю старый ржавый гвоздь. Перехожу к следующему дереву, провожу рукой – еще один ржавый гвоздь. Я думаю.

– Что? – недоумевает Элли.

– Я сюда никогда не приходил.

– Почему?

– Доступ сюда был закрыт. Эти гвозди… Тут всюду висели знаки.

– Типа «Проход воспрещен»?

– На знаках было написано: «Запретная зона» – надписи большими красными буквами, – говорю я. – А под ними множество пугающих маленьких буковок, сообщающих, что место закрыто в соответствии с каким-то законом под номером «та-та-та» и все может быть конфисковано, фотографировать запрещено, вы будете обысканы, бла-бла-бла. Заканчивалось все следующими словами, напечатанными курсивом: «Разрешено применение летального воздействия».

– Так и было написано? Про летальное воздействие?

Я киваю.

– У тебя хорошая память, – отмечает она.

Я улыбаюсь:

– Маура украла один из знаков и повесила у себя в спальне.

– Шутишь.

Я пожимаю плечами.

– Ты любил плохих девочек! – Элли подталкивает меня плечом.

– Может быть.

– И до сих пор любишь. В этом-то и проблема.

Мы идем дальше. Странное ощущение – быть там, где висели запрещающие знаки, словно какое-то невидимое силовое поле наконец исчезло и позволило двигаться вперед. Через пятьдесят ярдов видим остатки колючей проволоки. А когда подходим ближе, становятся видны руины сооружений, торчащие над подлеском и зарослями.

– Я в одиннадцатом классе писала доклад об этом, – вспоминает Элли.

– О чем?

– Ты ведь знаешь, что здесь находилось?

Я знаю, но хочу, чтобы она сама мне сказала.

– База ракет «Найк», – говорит она. – Многие в это не верят, но так оно и было. Во время холодной войны – я говорю о пятидесятых годах – армия прятала эти базы в таких городках, как наш. Их открывали на фермах или в лесах вроде этого. Люди думали, что это сплетни, но база здесь была.

В воздухе тишина. Мы подходим ближе. Я вижу то, что прежде, вероятно, было казармами. Пытаюсь представить себе солдат, машины, стартовые площадки.

– Отсюда могли запускать сорокафутовые ракеты «Найк» с ядерными боеголовками. – Элли прикладывает ладонь козырьком ко лбу и смотрит, словно все еще может видеть их. – Это место, вероятно, всего в сотне ярдов от дома Карлино на Даунинг-роуд. «Найки», как предполагалось, должны защищать Нью-Йорк от советских ракет или бомбардировщиков.

Я с удовольствием слушаю это напоминание.

– Ты знаешь, когда отказались от программы «Найк»? – спрашиваю я.

– В начале семидесятых, кажется.

– Эту закрыли в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, – киваю я.

– За четверть века до того, как мы были школьниками.

– Верно.

– И что?

– А то, что большинство людей, если ты спросишь старожилов, скажет тебе: если базы были секретными, то этот секрет был самым плохо охраняемым в Нью-Джерси. Все знали об этой базе. Один человек говорил, что одну ракету протащили на параде в День независимости. Я не знаю, правда это или нет.

Мы идем дальше. Я хочу проникнуть на территорию базы – не знаю почему, – но ржавая ограда все еще крепка, как старый солдат, отказывающийся уходить на покой. Мы стоим и смотрим сквозь сетку.

– База «найков» в Ливингстоне, – произносит Элли. – Там теперь парк. Для художников. Прежние казармы переделали в студии. База в Восточном Ганновере была снесена, и на этом месте развернули жилищное строительство. Есть еще одна база в Санди-Хук, где можно совершить экскурсию, посвященную холодной войне.

Мы подаемся вперед. Лес абсолютно недвижим. Молчат птицы. Не шуршат листья. Прошлое не просто умерло. То, что случилось здесь, все еще витает над этой землей. Иногда нечто подобное можно почувствовать, когда посещаешь древние руины или старые имения. Или когда ты один в таком вот лесу. Отзвуки еле слышны, они замирают, но полной тишины нет.

– И что же случилось с этой базой после ее закрытия? – спрашивает Элли.

– Именно это и хотел узнать Конспиративный клуб.

Глава девятая

Мы возвращаемся к машине Элли. Она останавливается у водительской дверцы, обхватывает мои щеки ладонями. Это материнское прикосновение, я такое испытываю только с Элли, хоть это и звучит странно. Она с искренней озабоченностью смотрит на меня.

– Не знаю даже, что тебе сказать, Нап.

– Все в порядке.

– Может быть, это лучше всего для тебя.

– То есть как?

– Не хочу, чтобы это звучало мелодраматично, но призраки прошлого из той ночи все еще держат тебя. Может быть, знание правды освободит их.

Я киваю и закрываю ее дверцу. Провожаю взглядом ее машину. Когда иду к своей, звонит мой мобильник. Это Рейнольдс.

– Как ты узнал? – спрашивает она.

Я молчу.

– В трех других случаях полицейский Рекс Кантон останавливал пьяных водителей на том же месте.

Я молчу. Рейнольдс могла выяснить это за считаные минуты. Но у нее найдется что добавить, и я с большой долей вероятности могу предсказать, о чем она сейчас доложит.

– Нап…

Она хочет разыграть это таким образом, поэтому я перебиваю:

– Все это были проверки мужчин, верно?

– Верно.

– И все в это время разводились и судились по поводу опеки.

– Суды по поводу опеки, – подтверждает Рейнольдс. – Все три.

– Не думаю, что только три, – говорю я. – Он, возможно, использовал и другие точки.

– Я просматриваю все проверки, проведенные Рексом. На это может уйти какое-то время.

Я сажусь в машину, завожу двигатель.

– Как ты узнал? – спрашивает Рейнольдс. – Только не говори мне про интуицию и прозрение.

– Наверняка я не знал, но Рекс остановил машину уж слишком близко от бара.

– Возможно, он патрулировал этот район.

– Но мы видели запись. Несмотря на хреновое качество, видно, что водитель шел ровно и ехал нормально. Так почему Рекс его остановил? И, по совпадению, женщина в машине училась в одном классе с Рексом – это уж слишком. Ничем, кроме подставы, это и быть не могло.

– И все же я не понимаю, – качает головой Рейнольдс. – Неужели этот тип прилетел, чтобы прикончить Рекса?

– Не исключено.

– Твоя бывшая помогала ему?

– Не думаю, – отвечаю я.

– Это в тебе говорит любовь?

– Нет, логика.

– Объясни.

– Ты слышала, что сказал бармен? Она пришла, выпивала с ним, напоила его, усадила в машину. Ей бы не потребовалось делать это, если бы она и гангстер работали на пару.

– Это могло быть частью постановки.

– Могло, – киваю я.

– Но твои рассуждения логичны. Значит, ты считаешь, что Маура работала с Рексом?

– Да.

– Это не значит, что она и Рекса не подставила.

– Верно.

– Но если она не причастна к убийству, то где она теперь?

– Не знаю.

– Гангстер мог наставить на нее пистолет. Мог вынудить ее сесть за руль. Мог заставить везти его в аэропорт или куда угодно.

– Не исключено.

– И что потом?

– Мы бежим впереди паровоза, – говорю я. – Сначала нужно походить ножками. Сомневаюсь, что жены в этих судах по опеке приходили к Рексу и говорили: «Слушайте, мне нужно уничтожить репутацию моего мужа».

– Верно. Тогда как они нанимали его?

– Я думаю, через адвоката, специализирующегося на бракоразводных процессах. Это наш первый шаг, Рейнольдс. У трех женщин, вероятно, был один адвокат. Узнай, кто это, и мы поспрашиваем его о Рексе и Мауре.

– Он – или она, чтобы не быть сексистами, – скажут, что это входит в их адвокатские обязанности.

– Давай по порядку.

– Ладно, – соглашается Рейнольдс. – Возможно, убийца был одним из таких мужей, который жаждал мести.

Это имеет смысл, но я напоминаю ей, что у нас пока мало информации. Я молчу про Конспиративный клуб, поскольку ее находки, кажется, исключают такой вариант. Я все еще цепляюсь за мои маленькие глупые надежды, что убийство Рекса каким-то образом развернется в твою сторону, Лео. Думаю, это было бы вполне логично. Рейнольдс будет работать по проверкам на алкоголь. Я могу продолжать поиски по Конспиративному клубу. То есть буду искать Хэнка Страуда и Бет Лэшли.

Но не только, это означает и привлечение Оги.

Я бы с этим не торопился. Нет причин сыпать соль на его рану, в особенности если Оги предпринимает некоторые шаги в личной жизни. Но утаивать что-то от Оги не в моем стиле. Я бы не хотел, чтобы он решал, что мне можно делать, а что нельзя. Я должен относиться к нему с таким же уважением.

И все же Оги – отец Дайаны. Это будет нелегко.

Я выезжаю на 80-й хайвей, нажимаю кнопку на рулевом колесе и говорю моему телефону, чтобы соединил меня с Оги. Тот отвечает на третий звонок.

– Привет, Нап!

Оги – крупный старик с бочкообразной грудью. Голос его звучит с утешительной хрипловатостью.

– Вернулись с Хилтон-Хед?

– Вчера вечером.

– Значит, вы дома?

– Да, я дома. Что там случилось?

– Можно мне заглянуть к вам после смены?

– Да, конечно, – отвечает он после паузы.

– Как отдыхалось?

– До встречи. – Оги отключается.

Я прикидываю, был ли он один, когда мы разговаривали, или его новая подруга все еще с ним. Было бы неплохо, думаю я, но, в общем-то, это не мое дело.

Оги живет в кирпичном доме на Оук-стрит в районе, который вполне можно назвать «Берлоги разведенных мужей». Он переехал туда «временно» восемь лет назад, оставив Одри, матери Дайаны, дом, в котором они воспитывали их единственного ребенка. Несколько месяцев спустя Одри продала дом, не поставив Оги в известность. Одри сделала это – она сама мне об этом как-то сказала – в большей степени ради Оги, чем ради себя.

Оги открывает мне дверь, и я вижу в прихожей за его спиной клюшки для гольфа.

– Так как оно было на Хилтон-Хед? – спрашиваю я.

– Отлично!

– Вы брали их с собой? – Я показываю на клюшки.

– Ну, ты настоящий детектив.

– Не люблю хвастаться.

– Брать – брал, но не играл, – говорит Оги.

Это вызывает у меня улыбку:

– Значит, все было хорошо с…

– С Ивонной.

– С Ивонной, – повторяю я, вздергивая бровь. – Отличное имя.

Оги отходит от двери, впуская меня, и говорит:

– Не думаю, что из этого что-нибудь получится.

Сердце у меня падает. Я никогда не видел Ивонну, но по какой-то причине представляю ее как уверенную в себе женщину с громким гортанным смехом, которой нравилось брать Оги под руку, когда они прогуливались по берегу около их отеля. Я чувствую утрату того, кого я никогда в жизни не видел.

Я смотрю на него, он пожимает плечами.

– Будет другая, – говорит Оги.

– Рыбы в море хватает, – соглашаюсь я.

Предполагать, что интерьер жилища Оги традиционный, отвечающий всеобщему образцу, было бы неверно. Оги любит посещать ярмарки местного искусства и покупает картины. Он меняет их местами, никогда не держит на одном месте больше месяца-двух. Дубовый книжный шкаф со стеклянными дверцами набит книгами. Оги самый жадный читатель из всех, кого я знаю. Он разделил свои книги на две простые категории: художественные и нон-фикшен, – но расставил их не по порядку, даже не по алфавиту.

Я сажусь.

– Ты не на службе? – спрашивает Оги.

– Нет. А вы?

– Тоже.

Оги все еще капитан Вестбриджского полицейского отделения. Через год он уходит в отставку. Я стал копом из-за того, что случилось с тобой, Лео, но я не уверен, что я стал бы полицейским без наставничества Оги. Я сижу в том же роскошном кресле, что и всегда, когда прихожу к нему. Кубок, завоеванный в чемпионате штата футбольной командой школы – той командой, в которой играл я и которую тренировал он, – используется как подставка для книг. Кроме этого, в комнате ничего личного – ни фотографий, ни сертификатов, ни наград.

Он протягивает мне бутылку вина. «Шато О-Байи» 2009 года. В розницу сто́ит около двух сотен.

– Отличное вино! – говорю я.

– Открывай.

– Вам бы оставить ее для какого-нибудь особого случая.

– Разве твой отец так нам говорил? – Оги берет у меня бутылку, ввинчивает штопор в пробку.

– Нет, – улыбаюсь я.

Мой прадед, часто рассказывал отец, хранил свои лучшие вина для особых случаев. Его убили нацисты, занявшие Париж. Они же выпили и его вино. Урок: никогда не откладывай на потом. Когда я рос, мы всегда пользовались только лучшими тарелками. Лучшим постельным бельем. Пили из уотерфордского хрусталя. Когда отец умер, винный погреб был почти пуст.

– Твой отец использовал слова покрасивее, – замечает Оги. – Я предпочитаю цитату из Граучо Маркса[13].

– Какую?

– «Я не пью вино, пока оно не выстоится». Вот оно и выстоялось.

Оги наливает вино в один бокал, потом во второй. Один передает мне. Мы чокаемся. Я слегка раскручиваю бокал, вдыхаю аромат. Ничего слишком показного.

Прекрасный букет: черника, слива, черносмородиновый ликер, а главная нота – можете мне поверить – стружка графитового карандаша. Я делаю глоток – сочность и спелость ягод, свежесть, яркость. Послевкусие длится не меньше минуты. Впечатляет.

Оги ждет моей реакции. Мой кивок говорит ему обо всем. Мы оба смотрим на то место, где сидел бы отец, если бы был с нами. Боль утраты вибрирует где-то в глубине моей груди. Ему бы понравилась эта минута. Он ценил и вино, и эту компанию.

Отец точно подпадал под французский штамп «joie de vivre», что приблизительно можно перевести как «бурная радость жизни». Я не очень уверен в этом определении. Мой собственный опыт говорит, что французы любят чувствовать. Они в полной мере воспринимают как великую любовь, так и великую трагедию, не отступая или не занимая оборонительной позиции. Если жизнь бьет их в лицо, они выставляют подбородок и наслаждаются мгновением. То есть живут полной жизнью.

Таким был мой отец.

И вот почему я был для него большим разочарованием, Лео.

Так что, возможно, в важных делах я вовсе и не франкофил.

– Так с чем ты пришел, Нап?

Я начинаю с убийства Рекса, а потом ошарашиваю Оги отпечатками пальцев Мауры. Он с излишней осторожностью пробует вино. Я заканчиваю историю.

Я жду. Он ждет. Копы умеют ждать.

Оги поднимается.

– Это не мое дело. То есть не моя работа размышлять, что тут к чему. Но по крайней мере, ты теперь знаешь.

– Знаю что?

– Кое-что о Мауре.

– Не очень много, – качаю я головой.

– Да, не очень.

Я молчу, делаю глоток.

– Позволь-ка я угадаю с одного раза, – говорит Оги. – Ты считаешь, что это убийство каким-то боком связано с Дайаной и Лео.

– Не знаю, готов ли я пока идти так далеко, – отвечаю я.

– Что у тебя есть? – вздыхает Оги.

– Рекс знал Лео.

– Он, вероятно, и Дайану знал. Вы ведь в одном классе учились? И городок у нас небольшой.

– Не только это.

Я достаю из сумки ежегодный альбом. Оги берет его у меня.

– Розовые закладки?

– Это Элли, – говорю я.

– Должен был догадаться. Так почему ты мне его показываешь?

Я объясняю про булавки и Конспиративный клуб, на лице Оги появляется довольная улыбка. Когда я замолкаю, он говорит:

– И какая у тебя гипотеза, Нап?

Я молчу. Его улыбка становится еще шире.

– Ты думаешь, этот Конспиративный клуб обнаружил большую страшную тайну о секретной военной базе? – спрашивает он, а потом начинает сгибать-разгибать пальцы, словно шаман. – Тайну, такую ужасную, что Дайану и Лео необходимо было заставить замолчать? Это твоя гипотеза, Нап?

Я делаю еще глоток вина. Оги расхаживает по комнате, раскрывая альбом на страницах с закладками.

– И теперь, спустя пятнадцать лет, Рекса по какой-то странной причине тоже нужно заставить замолчать. Странно, что это не сделали тогда, ну да бог с ним. Вдруг отправляют секретных агентов, чтобы от него избавиться. – Оги останавливается и смотрит на меня.

– Вам это нравится? – спрашиваю я.

– Пожалуй, да, немного. – Он открывает очередную страницу с закладкой. – Бет Лэшли. Она тоже мертва?

– Нет, не думаю. Я пока про нее ничего не узнал.

Оги лихорадочно переходит к следующей странице:

– О, и Хэнк Страуд здесь. Нам известно, он все еще в городе. Не вполне в своем уме, должен признать, но призраки его пока не забрали.

Оги переходит к следующей странице, но на этот раз замирает. Теперь в комнате воцаряется тишина. Я заглядываю в его глаза и думаю: вероятно, мое решение прийти сюда было не из лучших. Я не вижу точно страницу, на которую он смотрит, но это страница ближе к концу. Так что я знаю. Его выражение не меняется, но меняется все остальное. Гримаса боли появляется на его лице. Рука его теперь чуть подрагивает. Я хочу сказать что-нибудь утешительное, но понимаю, что настало одно из тех мгновений, когда слова будут, как аппендикс, – избыточны и мучительны.

Поэтому я помалкиваю.

Я жду – Оги рассматривает фотографию своей семнадцатилетней дочери, которая так и не вернулась домой в тот вечер. Когда он начинает говорить, мне кажется, какая-то тяжесть лежит на его груди:

– Они были совсем детьми, Нап.

Я чувствую, как мои пальцы крепче сжимают бокал.

– Глупыми, неопытными детьми. Слишком много выпили. Смешали таблетки с алкоголем. Было темно. Поздно. То ли они стояли на путях, то ли бежали по ним, смеялись, накачавшись, и так и не поняли, что с ними случилось. А может, играли в детские игры – перепрыгивали через пути перед идущим поездом. В тысяча девятьсот семьдесят третьем именно так погиб Джимми Риччио. Не знаю, Нап. Но хотел бы знать. Да, я хотел бы знать, что случилось в точности. Страдала ли Дайана, или все кончилось в один миг. Повернулась ли она в последнюю секунду, осознала ли, что ее жизнь кончается, или она так и не поняла, что смерть пришла к ней. Понимаешь, моя задача, моя единственная задача состояла в том, чтобы защищать ее, а я отпустил ее тем вечером, а потому я хочу знать, было ли ей страшно тогда. Понимала ли она, что умрет, а если понимала, звала ли меня? Звала ли своего отца? Надеялась, что я каким-то образом сумею ее спасти?

Я не шевелюсь. Не могу пошевелиться.

– Ты собираешься расследовать это? – спрашивает Оги.

Мне удается кивнуть. Потом я выдавливаю из себя:

– Да.

– Наверно, тебе лучше делать это без меня. – Он возвращает мне альбом и выходит из комнаты.

Глава десятая

И я начинаю независимое расследование.

Звоню в медицинский центр «Эссекс-Пайнс», и на удивление быстро меня соединяют с одним из докторов Хэнка. Он говорит:

– Вы знаете закон об ответственности за разглашение медицинских сведений?

– Знаю.

– Поэтому я ничего не могу вам сказать о его состоянии.

– Я только хочу поговорить с ним, – возражаю я.

– Он амбулаторный больной.

– Я это понимаю.

– Тогда вы понимаете, что он здесь не находится.

Каждый изображает из себя умника.

– Доктор… извините, не расслышал вашего имени.

– Бауэр. А что?

– Хочу знать, кто мне крутит яйца.

Тишина.

– Я полицейский, и я пытаюсь найти Хэнка. Вы не имеете представления, где он может находиться?

– Ни малейшего.

– У вас есть его адрес?

– Он нам дал только свой почтовый ящик в Вестбридже. И прежде чем вы спросите, напомню: есть правила, которые запрещают мне говорить вам, что Хэнк обычно приходит в «Эссекс-Пайнс» от трех до пяти раз в неделю, но он не появлялся вот уже больше двух недель.

Две недели. Доктор Бауэр вешает трубку. Я не возражаю. У меня родилась другая мысль.

Я стою в сумерках у баскетбольных площадок рядом со стадионом перед вестбриджской школой и слушаю приятные звуки ударов мяча об асфальт. Передо мной великолепное зрелище, которое называется «стритбол». Здесь нет ни формы, ни тренеров, ни устоявшихся команд, ни судей. Иногда площадка ограничена белой линией, иногда сеточной оградой. Игра начинается чеком[14] в верхней части трапеции. Победители играют следующий матч, фолы определяются самим нарушителем. Одни из игроков друзья, другие посторонние. Некоторые занимают высокие должности, а кое-кто едва сводит концы с концами. Высокие, низкие, толстые, худые, всех рас, убеждений, религий. На одном из игроков – тюрбан. Здесь допустимо все. Лишь бы ты умел владеть мячом. Кто-то спорит, другие помалкивают. Дети приходят играть по заранее составленному расписанию. Взрослые лиги живут по строгому распорядку. А это – стритбол – изумительно анархистский и архаичный антипод.

Я слышу ворчливые крики, игроки подбирают команду, дробное постукивание кедов. Играют десять человек – пять на пять. За линией поля три человека ждут своей очереди. Подходит четвертый, спрашивает: «Вы следующие?» Игроки кивают.

Мне знакома приблизительно половина игроков. Некоторых я знаю по школе. Кое-кто – соседи. Вижу парня, который ведет городскую программу по игре в лакросс[15]. Многие из них работают в финансовом сообществе, но я вижу и двух школьных учителей.

Я не вижу Хэнка.

Когда игра подходит к концу – они играют до десяти по одному очку, – подъезжает машина со знакомым мне высоким человеком, он выходит из салона. Один из четырех ждущих кричит: «Сегодня с нами Майрон!» Остальные начинают улюлюкать и свистеть. Майрон в ответ застенчиво улыбается.

– Смотрите, кто вернулся! – кричит один из игроков.

Остальные присоединяются:

– Как прошел медовый месяц, Ромео?

– Ты не можешь выглядеть загоревшим, приятель.

– Ты должен был оставаться в помещении, если ты понимаешь мой намек.

Майрон на это отвечает:

– Да, я поначалу не врубился, но, когда ты добавил: «Если ты понимаешь мой намек», мне все стало ясно.

Много добродушного смеха и поздравлений молодому.

Ты помнишь Майрона Болитара, Лео? Отец возил нас посмотреть, как он играет за школьную команду в Ливингстоне, только чтобы показать нам, что такое настоящее величие. Майрон считался закоренелым холостяком. Так я думал, по крайней мере. Но недавно он женился на телеведущей кабельного канала. Я все еще помню голос отца на трибуне. «Величие всегда стоит того, чтобы его увидеть», – говорил он нам. Такой была его философия. Майрон стал великим – громадной звездой в Университете Дьюка и кандидатом в НБА. И вдруг – раз, дурацкая травма, и он так и не стал профессионалом.

Я думаю, в этом есть свой урок.

Но здесь, на этих площадках, к нему все еще относятся как к герою. Не знаю, в чем тут дело – в ностальгии или еще в чем, но я их понимаю. Майрон и для меня тоже остается кем-то особенным. Мы теперь оба взрослые мужчины, но какая-то часть меня немного теряется и даже чувствует эйфорию, когда он оказывает мне внимание.

Я присоединяюсь к группе, приветствующей его. Когда Майрон подходит ко мне, я пожимаю ему руку и говорю:

– Мои поздравления по случаю бракосочетания.

– Спасибо, Нап.

– Но ты, сукин сын, бросил меня.

– Но у этого есть и положительная сторона: ты теперь самый крутой жених в городе. – Увидев что-то на моем лице, Майрон отводит меня в сторону. – Что случилось?

– Я ищу Хэнка.

– Он сделал что-то не то?

– Нет, не думаю. Просто мне нужно с ним поговорить. Хэнк обычно играет вечерами по понедельникам?

– Всегда, – отвечает Майрон. – Но тут никогда не знаешь, какого Хэнка будешь иметь.

– И что это значит?

– Значит, что Хэнк… мм… неустойчив в поведенческом плане.

– Клиника?

– Клиника, химическая разбалансировка, что угодно. Но слушай, не меня надо спрашивать. Меня больше месяца не было.

– Продолжительный медовый месяц?

– Если бы… – качает головой Майрон.

Он не хочет, чтобы я задавал ему естественный вопрос, да и у меня нет для этого времени.

– Так кто лучше всех знает Хэнка?

– Дэвид Рейнив. – Майрон подбородком указывает на красивого человека.

– Точно?

Майрон пожимает плечами и уходит на площадку.

Не могу себе представить две более разные судьбы, чем у Хэнка и Дэвида Рейнива. Дэвид был президентом Национального почетного общества в нашем классе, а теперь он генеральный директор одной из крупнейших инвестиционных фирм в стране. Его можно было увидеть в телевизоре несколько лет назад, когда конгресс устраивал нахлобучку крупным банкирам. У Дэвида пентхаус на Манхэттене, но он и его школьная пассия, а ныне жена, Джилл воспитывают детей в Вестбридже. Вообще-то, у нас в пригородах нет знаменитостей – скорее уж все живут так, чтобы не отставать от соседей, – но, какой ярлык ни приклеивать, Рейнивы будут сливками нашего общества.

Начинается следующая игра, а мы с Дэвидом усаживаемся на скамейке за пределами площадки. Дэвид в хорошей форме и выглядит как внебрачный ребенок одного из Кеннеди или кукла Кен. Если кто-то ищет актера на роль сенатора с ямочкой на подбородке, лучше Дэвида Рейнива вам не найти.

– Я не видел Хэнка три недели, – говорит мне Дэвид.

– Это необычно?

– Он приходит каждый понедельник и четверг.

– А как он вообще? – спрашиваю я.

– Я думаю, в порядке. Ну, то есть он никогда не в порядке, если ты меня понимаешь. Некоторые ребята… – Дэвид смотрит на площадку. – Они не хотят здесь Хэнка. Он закатывает истерики. Он душ толком не принимает. А когда ждет начала игры, начинает расхаживать и выкрикивать всякие глупости.

– Какого рода глупости?

– Чепуху всякую. Как-то раз он кричал, что Гиммлер ненавидит стейки из тунца.

– Это тот Гиммлер, который нацист?

Дэвид пожимает плечами. Он не сводит глаз с площадки, следит за игрой.

– Он кричит, расхаживает, пугает некоторых. Но на площадке, – теперь Дэвид улыбается, – он преображается в прежнего Хэнка. Прежний Хэнк возвращается на какое-то время. – Дэвид поворачивается ко мне. – Ты помнишь, каким он был в школе?

Я киваю.

– Красавчик, правда? – говорит Дэвид.

– Да.

– Я имею в виду – настоящий ботаник, но… ты помнишь, какую хохму он учинил над учителями на Рождество?

– Что-то с их закуской.

– Верно. Учителя все сидят – напиваются. Хэнк незаметно подходит. Он смешал в вазочке пакетик «Эмэндэмс» с пакетиком «Скитлс»…

– Кошмар!

– …и учителя, они уже напились, берут горсть конфет в руку и… – Дэвид начинает смеяться. – Хэнк заснял это. Вот было смеху![16]

– Да, я вспомнил.

– Он не хотел ничего плохого. В этом был весь Хэнк. Для него это был скорее научный эксперимент, чем шутка.

Дэвид замолкает на минуту. Я прослеживаю направление его взгляда. Он смотрит, как Майрон делает бросок в прыжке. Чистый бросок.

– Хэнк болен, Нап. Это не его вина. Я об этом говорю ребятам, которые не хотят его здесь видеть. Как если бы у него был рак. Ты ведь не скажешь человеку, что он не может играть, потому что у него рак. Верно?

– Хорошее соображение, – киваю я.

Дэвид слишком уж пристально смотрит на площадку.

– Я в долгу перед Хэнком.

– За что?

– После школы Хэнк поступил в Массачусетский. Ты ведь знаешь?

– Знаю, – отвечаю я.

– Меня приняли в Гарвард – всего в миле. Здорово, правда? Мы дружили. Так что первый год мы с Хэнком часто встречались. Я заходил к нему, и мы съедали где-нибудь по бургеру или ходили на вечеринки, в основном в моем кампусе, но иногда в его. Хэнк смешил меня, как никто другой. – Теперь на лице Дэвида появляется улыбка. – Он не пил, стоял в углу, наблюдал. Ему это нравилось. И он девушкам нравился. Он привлекал определенный тип женщин.

Вечер приглушил все звуки. Осталась только горячечная какофония на игровой площадке.

Улыбка сходит с лица Дэвида, как пелена.

– Но потом все стало меняться, – говорит он. – Перемены происходили так медленно, я поначалу ничего и не замечал.

– Какие перемены?

– Ну, я приходил за ним, а Хэнк был не готов. Или когда мы уходили, он два-три раза проверял замок. И это ухудшалось. Я приходил – а на нем халат для ванной. Душ он принимал часами. Постоянно запирал и отпирал дверь. Не два-три раза, а тридцать. Я его пытался вразумить: «Хэнк, ты ее уже проверял, можешь уже остановиться, да и все равно твой хлам в комнате никому не нужен». Потом он начал волноваться, что его общежитие сгорит. Там в общей комнате стояла плитка, и мы должны были остановиться около нее, убедиться, что она выключена. Чтобы вытащить его на улицу, у меня уходил час.

Дэвид замолкает. Несколько секунд мы следим за игрой. Я его не подгоняю. Он хочет рассказать все по порядку.

– И вот как-то раз вечером мы собираемся на свидание с двумя девушками в одном дорогущем стейк-хаусе в Кембридже. И Хэнк мне говорит: «За мной не заходи, я приеду на автобусе». Я говорю «ладно». Встречаю девушек. Мы уже там. Нет, я неправильно рассказываю. Эта девушка, Кристен Мегарджи ее звали, я вижу, что Хэнк от нее без ума. Она красавица и помешана на математике. Он был так возбужден. Ну, ты, наверно, уже догадался, что случилось.

– Он не пришел.

– Верно. Ну, я извиняюсь за него, отвожу девиц домой, а потом еду в его общежитие. Хэнк все еще запирает-отпирает дверь. Не может остановиться. Начинает меня обвинять: «Ты же сказал – на следующей неделе».

Я жду. Дэвид опускает голову на руки, делает глубокий вдох, потом поднимает голову.

– Я студент университета, – продолжает он. – Я молод, все прекрасно. Я обзавожусь новыми друзьями. У меня занятия, у меня жизнь, а Хэнк – что мне до него? Эти поездки за ним превратились в настоящий геморрой. После этого я стал реже заходить к нему. Ну, ты знаешь, как это бывает. Он шлет эсэмэску, а я не тороплюсь отвечать. Мы понемногу отдаляемся друг от друга.

Я молчу. Вижу – чувство вины переполняет его.

– И вот эти ребята, – Дэвид показывает на площадку, – считают Хэнка чудиком. Не хотят, чтобы он приходил. – Он распрямляет спину. – Это неправильно. Хэнк будет играть, если он хочет играть. Он будет играть с нами и чувствовать, что ему рады.

Я выдерживаю паузу, потом спрашиваю:

– Ты не знаешь, где его можно найти?

– Нет. Мы по-прежнему… Мы по-настоящему и не разговариваем, разве что на площадке. Я имею в виду Хэнка и меня. Многие из нас после игры идут в «Макмерфи», ну, выпить по рюмочке, поесть пиццу. Я прежде приглашал Хэнка, но он просто убегал. Ты же видел его – он гуляет иногда по городу.

– Да, – говорю я.

– Одним и тем же путем каждый день. В одно и то же время. Раб привычек. Я думаю, это ему помогает. Я имею в виду рутину. Мы здесь заканчиваем в девять – плюс-минус десять минут. Но если игра затягивается, Хэнк все равно уходит в девять. Ни до свидания, ни каких-нибудь извинений. У него старые часы «Таймекс» с таймером. В девять они звонят, и он спешит прочь, даже если игра в самом разгаре.

– А его семья? Он с ними живет?

– Мать умерла год назад. Она жила в одном из кондоминиумов в Вест-Ориндже. На Кросс-Крик-Пойнт. Отец его, наверное, до сих пор там.

– Мне казалось, его родители развелись, когда мы были еще детьми, – говорю я.

На площадке кто-то вскрикивает и падает на землю. Упавший просит фол, но другой заявляет, что тот симулирует.

– Они разошлись, когда мы учились в пятом классе, – говорит Дэвид. – Отец уехал куда-то на Запад. Кажется, в Колорадо. Но я думаю, они помирились, когда миссис Страуд заболела. Забыл, кто мне об этом говорил.

Игра перед нами заканчивается, когда Майрон в прыжке бросает по щиту, и мяч, скользнув, попадает в кольцо.

Дэвид поднимается.

– Я следующий, – напоминает он мне.

– Ты когда-нибудь слышал о Конспиративном клубе? – спрашиваю я его.

– Нет. А это что?

– Несколько ребят из нашего класса объединились в такой клуб. Хэнк был его членом. Как и мой брат.

– Лео… – произносит Дэвид, грустно тряхнув головой. – Он тоже был хороший парень. Такая потеря…

Я не отвечаю.

– Хэнк никогда не упоминал ни о каких заговорах?

– О чем-то таком вроде говорил. Но ничего конкретного. Он всегда как-то мямлил.

– О Тропинке он не вспоминал? Или о лесе?

– Старая военная база? – смотрит на меня Дэвид.

Я ничего не отвечаю.

– Когда мы учились в старших классах, Хэнк был одержим этим местом. Он все время о нем говорил.

– И что он говорил?

– Да глупости всякие. Будто правительство проводило там испытания ЛСД или эксперименты по чтению мыслей. Всякую такую ерунду.

Тебе иногда тоже приходило в голову такое, верно, Лео? Но я бы не назвал тебя одержимым. Тебя это увлекало, но не думаю, что это было серьезно. Мне казалось, что для тебя это только игра, но, может, я неправильно понимал твои интересы. А может, ты погрузился в это с головой по другим причинам. Хэнк думал о заговоре правительства. Мауре нравились мысли о тайне, опасности. Тебе, Лео, я думаю, нравился дух товарищества друзей, которые бродят по лесу в поисках приключений типа тех, что в старых романах Стивена Кинга.

– Эй, Дэвид, мы готовы начать! – кричит один из игроков.

– Дайте ему минуту, – говорит Майрон. – Мы можем подождать.

Но они выстроились и готовы играть, и на этот счет существуют правила: ты не должен заставлять группу ждать. Дэвид смотрит на меня просящим взглядом. Я киваю – мы закончили, и он может идти. Он идет на площадку, но вдруг останавливается и поворачивается ко мне:

– Хэнк все еще одержим этой старой базой.

– Почему ты так думаешь?

– А куда Хэнк ходит каждое утро? Он начинает с Тропинки.

Глава одиннадцатая

Рейнольдс звонит мне утром:

– Я нашла адвоката, специализирующегося на разводах. Того, который нанял Рекса.

– Отлично.

– Не очень. Его зовут Саймон Фрейзер. Он крупная шишка в партнерской фирме «Элб, Барош энд Фрейзер».

– Ты разговаривала с ним?

– О да!

– Он наверняка сам напрашивался на сотрудничество.

– Ты иронизируешь. Мистер Фрейзер отказался разговаривать со мной, сославшись на адвокатскую тайну и последующий результат работы в ее рамках.

Я морщу лоб.

– Он так и сказал – «в ее рамках»?

– Да.

– За одно это мы должны его арестовать.

– Если бы мы писали законы, – поправляет Рейнольдс. – Я думала вернуться к его клиентам, посмотреть, будут ли они ссылаться на адвокатскую тайну.

– Ты говоришь о женах, которых он представлял?

– Да.

– Пустая трата времени, – качаю я головой. – Эти женщины выигрывали суды об опеке частично благодаря подставам Рекса. Они не призна́ются в этом. Их бывшие мужья могут использовать это беззаконное поведение как повод для повторного слушания дела.

– Есть предложения? – спрашивает Рейнольдс.

– Можно нанести Саймону Фрейзеру визит.

– Я думаю, и это будет пустая трата времени.

– Я могу сходить к нему один.

– Нет, не думаю, что это хорошая идея.

– Тогда вместе. Это твоя юрисдикция, так что ты можешь играть свою роль полицейского…

– … А ты заинтересованного гражданина?

– Я родился для этой роли.

– И когда?

– Мне придется сделать пару остановок по пути, но буду у тебя до ланча.

– Пришли эсэмэску, когда будешь подъезжать.

Я отключаюсь, принимаю душ, одеваюсь. Проверяю часы. Дэвид Рейнив говорил, что Хэнк начинает свою прогулку по Тропе каждое утро ровно в восемь тридцать. Я останавливаюсь на учительской парковке, откуда Тропа хорошо видна. Сейчас восемь пятнадцать. Я кручу ручку настройки радиоприемника, нахожу Говарда Стерна[17] и останавливаюсь на нем. Уже восемь тридцать. Я не свожу глаз с Тропинки. Никого.

Где Хэнк?

В девять я сдаюсь и направляюсь к моей второй остановке.

Приют, которым руководит Элли, поставляет еду главным образом в неблагополучные семьи, это старый викторианский особняк на тихой улочке в Морристауне. Здесь прячутся женщины, подвергшиеся насилию, пока мы не придумаем для них следующего шага, – они обычно получают что-нибудь получше, но вряд ли кто-то мог бы счесть это пределом желаний.

Большие победы здесь можно по пальцам пересчитать. В этом вся трагедия. Элли говорит: это все равно что вычерпывать океан столовой ложкой. И все же она без устали заходит в этот океан день за днем, час за часом, и, хотя ей не по силам победить дьявола, обитающего в сердце мужчины, Элли дает ему достойное сражение.

– Бет Лэшли взяла фамилию мужа, – говорит мне Элли. – Теперь она доктор Бет Флетчер, кардиолог в Энн-Арбор.

– И как ты это узнала?

– Это оказалось труднее, чем предполагалось.

– И что это значит?

– Я связывалась со всеми ее близкими друзьями из школы. Никто из них не поддерживает с ней контакта, что меня немало удивило. Ведь она была такая общительная. Я связалась с ее родителями. Сказала им, что мне нужен адрес Бет для встреч одноклассников и всякого такого.

– И что они ответили?

– Они не дали мне адреса. Просили переслать им все, что я хочу ей сообщить.

Не знаю, что и подумать. Но мне это не нравится.

– И как же ты ее нашла?

– Через Эллен Мейджер. Ты ее помнишь?

– Она на год младше, – припоминаю я. – Но кажется, мы с ней были в одном математическом кружке.

– Да, она самая. Так вот, она училась в Райсовском университете в Хьюстоне.

– Ясно.

– Как и Бет Лэшли. И я попросила ее позвонить в офис выпускников Райса и запросить информацию о Бет – ей, выпускнице, могут и дать.

Должен признать, это гениально.

– Ей дали электронный адрес на фамилию Флетчер в медицинском центре в Мичигане. Я немного погуглила и нашла остальное. Вот ее номер на работе.

Элли вручает мне лист бумаги.

Я беру его так, словно телефонный номер даст мне наводку.

Элли делает шаг назад.

– Как твои поиски Хэнка? – спрашивает она.

– Неважно.

– Заговор сопротивляется.

– Да.

– Марша хотела тебя увидеть.

– Иду.

Я целую Элли в щеку. Прежде чем идти в кабинет Марши Стейн, коллеги Элли, я сворачиваю налево и поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Тут самодеятельно оборудована территория для дневного пребывания детей. Я заглядываю внутрь и вижу младшую дочку Бренды – трудится над раскраской. Иду дальше по коридору. Дверь ее спальни открыта. Я негромко стучу, заглядываю в маленькую комнату. На кровати лежат два раскрытых чемодана. Увидев меня, Бренда бросается ко мне, обвивает руками. Прежде она никогда этого не делала.

Бренда ничего не говорит. Я ничего не говорю.

Она разжимает руки, поднимает на меня глаза, чуть кивает. Я в ответ тоже едва заметно киваю ей.

Мы по-прежнему ничего не говорим.

Когда я выхожу в коридор, там меня ждет Марша Стейн.

– Привет, Нап.

Когда нам было восемь и девять, Марша приходила к нам как тинейджер-бебиситтер. Помнишь, Лео? Она была стройная и красивая – танцовщица, певица, звезда в постановке любой школы. Мы в нее, конечно, влюбились, но в нее все влюблялись. Больше всего нам нравилось помогать ей репетировать. Мы читали вслух текст роли. Когда Марша училась в школе предпоследний год, отец повел нас на постановку «Скрипача на крыше», где она играла красавицу Годл. В выпускном классе Марша завершила свою театральную карьеру, исполнив главную роль в «Мейме»[18]. Ты, мой брат, играл роль племянника Мейма, которая в программке называлась «молодой Патрик». Мы с отцом ходили на спектакль четыре раза, и Марше каждый раз аплодировали стоя.

В те дни у нее был красавчик-бойфренд по имени Дин, он водил черный «транс-ам» и всегда, невзирая на погоду, носил университетскую спортивную куртку – зеленую с белыми рукавами. Марша и Дин были «Парой класса» в выпускном альбоме вестбриджской школы. Они поженились через год после окончания. А вскоре Дин начал бить жену. Жестоко. Ее правая глазница до сих пор вмята. Лицо стало асимметричным, попросту кривым. А нос после многих лет избиений – слишком плоским.

Через десять лет Марша нашла наконец в себе мужество сбежать. Она часто говорит женщинам, пострадавшим от семейного насилия: «Вы слишком долго собираетесь с духом, но никогда не бывает слишком поздно». Марша объединила усилия с другим «ребенком», у которого она бебиситтерствовала в те времена, – с Элли, и они вместе организовали этот приют.

Элли – генеральный директор. Марша предпочитает оставаться в тени. Теперь у них один приют и четыре временных дома вроде этого. Еще у них есть три места, адреса которых по понятным причинам совершенно не известны обществу. У них очень хорошая система безопасности, но иногда и я вношу свою лепту.

Я целую Маршу в щеку. Она больше не красавица. Она не стара – ей немного за сорок. Когда жизнь выколачивают из тех, кто светит ярче других, они со временем восстанавливаются, но тот свет не возвращается в полной мере. Кстати, Марша до сих пор любит играть. В самодеятельном вестбриджском театре в мае премьера «Скрипача». Марша играет бабушку Цейтл.

Она отводит меня в сторону:

– Странное дело…

– Что?

– Я рассказываю тебе об этом чудовище Трее, и он вдруг оказывается в больнице.

Я молчу.

– Несколько месяцев назад я рассказала тебе о том, что бойфренд Ванды подверг сексуальному насилию ее четырехлетнюю дочь. И он вдруг…

– Марша, я спешу, – говорю я, чтобы остановить ее, а она смотрит на меня. – Ты можешь, конечно, перестать рассказывать мне о своих проблемах. Но это тебе решать.

– Я сначала молюсь, – сообщает она.

– Вот и хорошо.

– Но молитва не помогает. И тогда я иду к тебе.

– Может быть, ты смотришь на это неправильно? – замечаю я.

– Это как?

– Вероятно, я – просто ответ на твои молитвы, – пожимаю плечами я.

Я беру ее лицо обеими руками и еще раз целую в щеку. А потом спешу прочь, прежде чем она успеет сказать что-то еще. Ты, вероятно, недоумеваешь, как я, коп, поклявшийся служить закону, оправдываю то, что я сделал с Треем. Никак. Я лицемерю. Мы все лицемеры. Я и в самом деле верю в верховенство закона, и я не ахти какой поклонник самосуда. Но я по-другому смотрю на то, что иногда делаю. Я смотрю на это так, будто мир – это бар и там в углу я вижу человека, который жестоко избивает женщину, издевается над ней, смеется, просит дать ему еще один последний шанс, как Люси, не дающая Чарли Брауну ударить по мячику[19], а пообещав ей эту надежду, снова жестоко бьет ее по лицу. Я смотрю на это, как если бы я зашел в дом какой-нибудь знакомой и увидел, что ее бойфренд пытается изнасиловать ее четырехлетнюю дочь.

Твоя кровь кипит? Разве время и расстояние могут ее охладить?

И я вмешиваюсь. Я прекращаю это. У меня нет иллюзий. Я нарушаю закон, и, если меня поймают, я понесу наказание. Признаю, это не лучшее оправдание, но мне все равно.

Я беру курс на запад, к границе с Пенсильванией. Конечно, велика вероятность того, что Саймона Фрейзера не будет в его офисе. Если так, то я посещу его дома, или где он там еще находится. Я могу его упустить. Он может отказаться от встречи со мной. Такова работа детектива. Ты продолжаешь делать свое дело, даже если то, что делаешь, кажется бесполезной тратой времени и энергии.

Я еду и думаю о тебе. Вот в чем моя проблема. Ни одно из воспоминаний моих первых восемнадцати лет жизни не обходится без тебя. Мы с тобой делили материнское чрево, потом делили одну спальню. Да не было ничего, что бы мы с тобой не делили. Я говорил тебе обо всем. Обо всем! Ничего от тебя не утаивал. Мне не было стыдно, ничто меня не смущало, потому что я знал: что бы я ни сказал тебе, ты все равно будешь меня любить. Для всех остальных существует что-то вроде фасада. Без этого не обойтись. Но у нас с тобой не было никаких фасадов.

Я ничего – ничего! – не скрывал от тебя. Но иногда я спрашиваю себя: а ты?

У тебя были секреты от меня, Лео?

Час спустя, все еще в дороге, я звоню в кабинет доктору Бет Флетчер, урожденной Лэшли. Я называю себя секретарю и прошу соединить меня с доктором Флетчер. Женщина говорит, что доктора сейчас нет, говорит тем усталым, обессиленным голосом, каким говорят только секретари докторов; она спрашивает, что мне нужно.

– Я ее старый школьный приятель. – Я сообщаю ей свое имя и номер мобильного телефона. Потом, добавляя в голос как можно больше – насколько у меня это получается – волнения, произношу: – Мне необходимо поговорить с доктором Флетчер.

Секретарша невозмутимым голосом отвечает:

– Я оставлю ей сообщение.

– И еще: я – полицейский.

В ответ – молчание.

– Прошу вас, свяжитесь с доктором Флетчер и скажите ей, что это важно.

Секретарша вешает трубку, ничего мне не пообещав.

Я звоню Оги. Он отвечает на первый же звонок:

– Да.

– Я знаю, вы не хотите в этом участвовать, – начинаю я.

Он молчит.

– Но не могли бы вы сказать вашим патрульным, чтобы они поглядывали – не увидят ли где Хэнка?

– Нет проблем, – отвечает Оги. – Он каждый день гуляет одним и тем же маршрутом.

– Сегодня утром не гулял.

Я сообщаю Оги о моей неудачной засаде на Тропе. Рассказываю о своем посещении баскетбольной площадки прошлым вечером. Оги некоторое время молчит, потом говорит:

– Ты знаешь, что Хэнк… мм… болен?

– Знаю.

– Так что, по-твоему, он может тебе сказать?

– Черт меня возьми, если я знаю! – отвечаю я.

Снова пауза. У меня возникает искушение извиниться – я вдруг откапываю то, что Оги с таким трудом пытался забыть, но я не в настроении говорить банальности и сомневаюсь, что Оги хотел бы их услышать.

– Я попрошу ребят сообщить мне, если они его увидят.

– Спасибо, – благодарю я, но он уже повесил трубку.

Офис адвокатской фирмы «Элб, Барош энд Фрейзер» расположен в ничем не примечательной стеклянной высотке среди других ничем не примечательных стеклянных высоток в квартале, который носит юмористическое, как я полагаю, название «Кампус кантри-клуба». Я останавливаюсь на парковке по размерам больше, чем какое-нибудь европейское княжество, и вижу Рейнольдс, которая ждет меня у дверей. На ней блейзер на зеленой водолазке.

– Саймон Фрейзер здесь, – говорит она.

– Откуда ты знаешь?

– После звонка тебе я установила наблюдение за этим местом. Я заметила, как он вошел, но не видела, чтобы он выходил, его машина все еще здесь. На основании этих наблюдений я сделала вывод, что Саймон Фрейзер все еще здесь.

– Высокий класс! – одобряю я.

– Пусть мое полицейское мастерство не угнетает тебя.

Холл бесцветный и холодный, как логово мистера Фриза[20]. Здесь размещены несколько адвокатских контор и инвестиционных фирм. И даже один из коммерческих псевдоколледжей. Мы на лифте поднимаемся на шестой этаж. У худощавого парнишки в приемной двухдневная щетина, модные очки и гарнитура с микрофоном. Он поднимает палец, умоляя дать ему секунду.

Затем произносит:

– Чем могу вам помочь?

Рейнольдс достает свой значок.

– Нам нужен Саймон Фрейзер.

– Вам назначено?

Несколько мгновений мне кажется, что Рейнольдс сейчас рявкнет: «Этот значок – мое назначение», что, признаюсь, разочаровало бы меня. Но она говорит «нет», и мы, мол, будем чрезвычайно признательны мистеру Фрейзеру, если он уделит нам минуту. Тогда паренек нажимает кнопку и шепчет в микрофон. Потом просит нас присесть. Мы садимся. Журналов здесь нет, только глянцевые фирменные брошюры. Я беру одну и нахожу там фотографию и биографию Саймона Фрейзера. Он с ног до головы пенсильванский паренек. Ходил в местную школу, потом переехал в западную часть штата, получил звание бакалавра искусств в Питсбургском университете, затем перебрался в дальнюю, восточную, часть штата, где получил юридическую степень в университете Пенсильвании в Филадельфии. Он является «признанным в национальном масштабе практикующим юристом». У меня в глазах мутит от скуки, когда я читаю о том, как он председательствовал тут и там, разработал то и это, участвовал в том и этом советах директоров, получил такую и такую награду за успехи в избранной им области деятельности.

Высокая женщина в серой юбке в обтяжку неторопливо выходит нам навстречу.

– Пожалуйста, сюда.

Мы идем за ней по коридору в конференц-зал с одной стеклянной стеной и с тем, что, как я предполагаю, должно быть захватывающим видом на парковку и, если посмотреть еще дальше, на рестораны «Уэндис» и «Олив гарден». В комнате стоит длинный стол, а в его центре один из тех спикерфонов, что похожи на тарантула.

Мы с Рейнольдс томимся в ожидании пятнадцать минут, наконец женщина возвращается.

– Лейтенант Рейнольдс.

– Да.

– Вас ждет вызов по третьей линии.

Высокая женщина выходит. Рейнольдс, нахмурившись, смотрит на меня. Она прикладывает палец к губам, показывая, что я должен помалкивать, нажимает кнопку спикерфона.

– Рейнольдс, – произносит она.

Отзывается мужской голос:

– Стейси?

– Да.

– Какого черты ты делаешь в офисе Саймона Фрейзера, Стейси?

– Я работаю по делу, капитан.

– И что это за дело?

– Убийство полицейского Рекса Кантона.

– Которое было передано в округ, и потому мы теперь его не расследуем.

Я этого не знал.

– Я прорабатываю новую версию, – отвечает ему Рейнольдс.

– Нет, Стейси, ты не версию прорабатываешь. Ты беспокоишь известного гражданина, который дружит по меньшей мере с двумя местными судьями. Оба судьи позвонили мне и сообщили, что один из моих лейтенантов не дает покоя практикующему адвокату, который уже сослался на адвокатскую тайну.

Рейнольдс смотрит на меня взглядом: «Видишь, с чем мне приходится иметь дело?» Я киваю – да, вижу.

– Мне нужно продолжать, Стейси?

– Нет, капитан. Я поняла. Ухожу.

– Да, и мне сказали, что ты не одна. Кто там с тобой?

– Счастливо. – Рейнольдс отсоединяется.

Словно по сигналу в дверях появляется высокая женщина, чтобы проводить нас. Мы поднимаемся и идем за ней по коридору. Когда доходим до лифта, Рейнольдс произносит:

– Извини, что заставила тебя проделать весь этот путь.

– Да, – киваю я. – Жаль.

Мы выходим.

– Я, пожалуй, поеду в отделение, – говорит Рейнольдс. – Нужно поговорить с моим капитаном.

– Хорошая идея.

Мы пожимаем друг другу руки. Она поворачивается и идет прочь, но вдруг останавливается.

– Ты сразу назад, в Вестбридж? – спрашивает она.

– Может, поем сначала, – пожимаю плечами я. – Как у вас «Олив гарден»?

– А ты как думаешь?

Я не иду в «Олив гарден».

На парковке есть площадка для зарезервированных мест. Я нахожу табличку, на которой написано: «Зарезервировано для Саймона Фрейзера, эск.», на этом месте сейчас стоит сверкающая красная «тесла». Я хмурюсь, но стараюсь не выступать судьей. Место слева, которое обычно зарезервировано для «Бенджамина Бароша, эск.», пустует.

Хорошо.

Я возвращаюсь к моей машине. По дороге мне попадается человек лет сорока, он курит сигарету. На нем деловой костюм, на пальце обручальное кольцо, по какой-то причине кольцо привлекает мое внимание.

– Пожалуйста, не курите, – говорю я ему.

Человек смотрит на меня тем взглядом – смесь недоумения и раздражения, – который я всегда вижу после этих слов.

– Что?

– У вас есть близкие, вы им, конечно, дороги, – продолжаю я. – Я не хочу, чтобы вы заболели и умерли.

– Не суйтесь в чужие дела! – рявкает он, кидает окурок на землю, словно тот его оскорбил, и устремляется внутрь здания.

Но у меня появляется мысль: «Кто знает – может, это будет его последняя в жизни сигарета».

А еще кто-то считает, что я не оптимист!

Я проверяю вход. Саймона Фрейзера здесь нет. Я быстро сажусь в свою машину и переезжаю на место Бароша, почти прижимаюсь к правому борту «теслы». Саймон Фрейзер никак не сможет втиснуться между двумя машинам и дойти до двери, уж не говоря о том, чтобы ее открыть.

Я жду. Я умею ждать. Ожидание меня не беспокоит. Наблюдения мне не нужно вести – быстро он не сможет сесть в свою машину – и потому я достаю роман, который купил, откидываю назад свое кресло и начинаю читать.

Долго ждать мне не приходится.

В 12:15 в зеркале заднего вида я вижу Саймона Фрейзера – он выходит из здания. Я засовываю закладку между страницами 312 и 313 и кладу книгу на пассажирское сиденье. Я жду. Саймон оживленно разговаривает по телефону. Он подходит к машине. Свободной рукой вытаскивает из кармана ключ с пультом. Слышу негромкий «бип-бип» отпирающейся дверцы. Я жду еще немного.

Когда он резко останавливается, я знаю: он оценил парковочную ситуацию. Слышу его сказанное вполголоса: «Какого черта?!»

Я подношу телефон к уху и делаю вид, что разговариваю с кем-то. Другой рукой держу ручку двери.

– Эй… эй вы!

Я игнорирую Саймона Фрейзера и прижимаю телефон к уху. Это выводит его из себя. Он подходит к моему окну, стучит по стеклу своим университетским перстнем.

– Эй, вы не имеете права стоять здесь!

Я поворачиваю к нему голову и показываю на телефон – типа я занят. Его лицо краснеет. Саймон Фрейзер стучит сильнее, теперь перстнем школы. Я перехватываю ручку двери.

– Слушай, ты, говн…

Я распахиваю дверцу, ударяя ею ему в лицо. Саймон Фрейзер падает на спину. Его телефон вылетает у него из руки и ударяется об асфальт. Не знаю, разбился он или нет. Я выхожу из машины, прежде чем он успевает прийти в себя, и говорю:

– Я ждал вас, Саймон.

Саймон Фрезер осторожно подносит руки к лицу, словно проверяя, в порядке ли оно.

– Крови нет, – говорю я. – Пока.

– Это угроза?

– Да, возможно. – Я протягиваю руку, чтобы помочь ему подняться. – Позвольте помочь.

Он смотрит на мою протянутую руку, словно я держу в ней кусок говна. Я улыбаюсь ему. Смотрю на него сумасшедшими глазами типа: «Мне на все насрать». Он чуть отодвигается в сторону.

– Я здесь, чтобы спасти вашу карьеру, Саймон.

– Кто вы?

– Нап Дюма.

Я устроил это спектакль не столько для того чтобы воздействовать на него физически, сколько чтобы ошеломить, дезориентировать. Этот человек, привычный к тому, что он всегда владеет ситуацией, к четким границам и правилам, к тому, что его проблемы растворяются по телефонному звонку нужному человеку. Он не привык к конфликтам, которые развиваются не по заведенному шаблону, к тому, что рычаги управления не в его руках, и если я сыграю правильно, то смогу этим воспользоваться.

– Я… я вызываю полицию.

– Нет нужды, – развожу я руками. – Я коп. Чем могу вам помочь?

– Вы полицейский?

– Да.

Его лицо становится еще краснее.

– Я лишу вас значка.

– За незаконную парковку?

– За нападение.

– Дверцей машины? Это был несчастный случай, прошу прощения. Но я не против, давайте позовем сюда побольше полицейских. Вы позаботитесь о том, чтобы лишить меня значка за открытие дверцы. А я… – я указываю большим пальцем себе в грудь, – позабочусь о том, чтобы лишить вас адвокатского статуса.

Саймон Фрейзер все еще на земле. Я стою над ним, практически лишая его возможности подняться без моей помощи. Это довольно распространенная силовая игра. Я снова протягиваю руку. Если он попытается предпринять что-нибудь – на данном этапе это возможно, – то я готов. Он берет меня за руку, и я поднимаю его.

Фрейзер отряхивается.

– Я ухожу, – сообщает он.

Он подходит к своему телефону, поднимает его, стряхивает пыль, словно с маленькой собачки. Я со своего места вижу, что экран растрескался. Теперь, когда нас разделяет некоторое расстояние, он злобно смотрит на меня:

– Расходы за весь ущерб будете нести вы!

– Не-а, – улыбаюсь я ему в ответ.

Саймон смотрит на свою машину, но моя все еще блокирует его дверцу. Я вижу, что он взвешивает все за и против варианта, при котором он проберется на водительское место с пассажирского и уедет.

– Вы мне скажете то, что мне необходимо знать, – говорю я, – и все это останется между нами.

– А если не скажу?

– Я уничтожу вашу карьеру, – пожимаю плечами я.

– Думаете, у вас получится? – ухмыляется он.

– Если откровенно, то полной уверенности у меня нет. Но я не успокоюсь, пока не добьюсь своего. Терять мне нечего, Саймон. Мне все равно, если вы, – я делаю знак кавычек пальцами, – «лишите меня значка». Я не женат. У меня нет никакого социального положения. Короче, я повторяю: мне нечего терять. – Я делаю шаг в его сторону. – А что касается вас, то у вас есть семья, репутация и то, что в газетах называют, – опять кавычки пальцами, – «положение в обществе».

– Вам меня не запугать.

– Я уже сделал это. Да, и если мне вдруг по какой-то причине не удастся уничтожить вашу репутацию, я в один прекрасный день приду и надеру вам задницу. Все проще простого. Старая школа.

Он с ужасом смотрит на меня.

– Мой брат погиб, Саймон. Вы, вероятно, стоите между мной и его убийцами. – Я делаю еще шаг в его сторону. – Разве я похож на человека, который может позволить, чтобы вам это сошло с рук?

Он откашливается:

– Если это имеет какое-то отношение к работе полицейского Рекса Кантона на нашу фирму…

– Вообще-то говоря, имеет.

– …то я не могу вам помочь. Как я уже объяснял, эта работа связана с адвокатской тайной.

– Но не в том случае, когда работа, за которую вы ему платили, является преступлением, Саймон.

Молчание.

– Никогда не слышали о подставе?

Снова кашель, на сей раз менее уверенный.

– Что за ерунду вы несете?

– Вы нанимали полицейского Рекса Кантона для того, чтобы он пятнал репутацию разведенных мужей в пользу ваших клиенток.

Саймон переходит на адвокатский голос:

– Во-первых, работа полицейского Кантона не подпадает под эту категорию. Во-вторых, проверка прошлого противной стороны в процессе не является ни незаконной, ни неэтичной.

– Он не проводил проверок, Саймон.

– У вас нет никаких доказательств.

– Можете не сомневаться – есть. Пит Корвик, Рэнди О’Тул, Ник Вейсс. Вам эти имена ничего не говорят?

Молчание.

– Язык прикусили, адвокат?

И опять молчание.

– По странному стечению обстоятельств случилось так, что полицейский Рекс Кантон арестовывал всех троих за езду в пьяном виде. И по странному стечению обстоятельств ваша фирма защищала интересы всех жен этих арестованных водителей в слушаниях об опеке, – усмехаюсь я.

– Это не доказательство преступления, – пытается возразить он.

– Мм… Вы думаете, пресса будет придерживаться того же мнения?

– Если эти необоснованные обвинения попадут в прессу…

– Вы лишите меня значка, я знаю. Слушайте, я задам вам два вопроса. Если вы честно на них ответите, то ваш короткий кошмар в моем лице закончится. Если не ответите, я обращусь в газеты и Американскую юридическую ассоциацию. А еще раствитчу свой пост в «Фейсбуке», в котором напишу о том, что мне известно. Или как там говорит современная молодежь? Справедливо?

Саймон Фрейзер не сказал еще, что согласен, но по его ссутулившимся плечам я понимаю, что добил его.

– Вот мой первый вопрос: что вы знаете о женщине, работавшей с Рексом на этих подставах?

– Ничего. – Ответил он мгновенно.

– Вы знаете, что Рекс Кантон использовал женщину, которая провоцировала клиентов на выпивку?

– Мужчины в барах флиртуют с женщинами, – пожимает плечами Саймон Фрейзер. Он теперь пытается вернуть себе лоск прежней самоуверенности. – Закон безразличен к причинам, из-за чего они пьют, закон интересуется только количеством выпитого.

– Так кто она?

– Понятия не имею, – отвечает он, и я слышу в его словах искренность. – Неужели вы и в самом деле считаете, что кто-либо в моей фирме, а в особенности я, пожелал бы знать такие подробности?

Верно. Шансов на успех с этим вопросом было мало, но попробовать стоило.

– Второй вопрос.

– Последний вопрос! – возражает он.

– Кто нанял вашу фирму для подставы в ту ночь, когда убили Рекса Кантона?

Саймон Фрейзер медлит с ответом. Обдумывает его. Я не подгоняю. Краска сошла с его лица, теперь оно приобрело серый оттенок.

– Вы подразумеваете, что работа полицейского Кантона на нашу фирму привела к его убийству?

– Более чем подразумеваю.

– И у вас есть доказательства?

– Убийца прилетал именно для этого. Он взял напрокат машину и отправился в этот бар. Он делал вид, что напивается вместе с помощницей Рекса. Он дождался, когда полицейский Кантон остановит его. И тогда убил его выстрелом из пистолета.

Эта информация, кажется, ошеломляет его.

– Это была ловушка, Саймон. Простая и откровенная.

Не следовало доводить до этого – вынуждать меня ошиваться на парковке, угрожать ему. Думаю, Фрейзер наконец понимает это. Он теперь ошеломлен сильнее, чем когда дверца машины опрокинула его на задницу.

– Я назову вам имя.

– Хорошо.

– Я посмотрю ведомости после ланча, – взглянув на часы, говорит он. – Сейчас я опаздываю на встречу с клиентом.

– Саймон!

Он смотрит на меня.

– Пропустите ланч. Назовите мне имя сейчас.

Я гоню мысли о Мауре.

Делаю это по нескольким причинам. Самая очевидная, конечно, в том, что мне нужно сосредоточиться на текущем деле. Эмоции тут не помогут. Меня явно привлекает к этому делу личная заинтересованность – ты, Маура, – но я не могу позволить, чтобы это занимало мои мозговые клетки или искажало мои мысли.

Есть шанс, хотя и небольшой, что на все это имеется резонный ответ, и когда мы с Маурой снова увидим друг друга… Когда я думаю об этом мгновении, мои мысли уносит туда, где им быть не следует. В будущее… Долгие прогулки, во время которых мы держимся за руки, долгие ночи под одеялами, а потом дети, и покраска задней террасы, и тренерство в Вестбриджской малой лиге… Конечно, я понимаю, как глупо все это выглядит, и я никому бы не решился рассказать об этом, и опять ты видишь, что́ я потерял без тебя в своей жизни.

Ведь это безумие, что я говорю с моим мертвым братом, верно?..

Мы сидим в кабинете Саймона Фрейзера. Высокая женщина передает Саймону папку. Он открывает ее, и какая-то тень пробегает по его лицу.

– Что? – спрашиваю я.

– Я в последний месяц не пользовался услугами Рекса Кантона. – Саймон Фрейзер смотрит на меня, и я вижу облегчение в его взгляде. – Не знаю, кто нанял его, но только не я.

– Может, кто-то другой из вашей фирмы?

Саймон откашливается:

– Сильно сомневаюсь.

– Рекс работал только на вас?

– Я не знаю, но в этой фирме я старший партнер и единственный, кто занимается семейным правом, поэтому…

Он не заканчивает свою мысль, но я понимаю ее. Рекс был здесь его кадром. Никто из других юристов не осмелился бы обратиться к Рексу, не спросив разрешения у Саймона Фрейзера.

Звонит мой мобильник. Идентификатор звонящего: «Вестбриджская полиция». Я извиняюсь и отхожу в сторону.

– Слушаю.

Голос Оги с другого конца произносит:

– Кажется, я знаю, почему мы не можем найти Хэнка.

Глава двенадцатая

Когда я на следующее утро прихожу в Вестбриджское отделение полиции, Оги ждет меня с молодым копом по имени Джилл Стивенс. Я начинал в Вестбридже патрульным и до сих пор работаю следователем в округе и в этом городке. Оги привел меня в полицию, а потом проталкивал по карьерной лестнице. Мне нравится эта подпорка: я стал следователем крупного округа с помощью копа из маленького городка. Меня не интересуют ни деньги, ни слава. И это не поддельная скромность. Я доволен своим местом. Я не хочу ни дальнейшего карьерного роста, ни понижения. По большей части я работаю один и остаюсь свободным от политических топей, в которые засасывает многих.

Я в зоне комфорта.

Вестбриджское отделение полиции расположено в прежнем здании банка на Олд-Вестбридж-роуд. Восемь лет назад на Норт-Элм-стрит открылось новое отделение, оборудованное по последнему слову техники, но его затопило после бури. Поскольку во время ремонта им некуда было деваться, они арендовали помещение у знавшего лучшие дни Вестбриджского сберегательного банка – в здании в греко-римском стиле, построенном банком в 1924 году для хранения средств вкладчиков и выдачи кредитов. Здание еще сохранило следы былого величия – мраморные полы, высокие потолки, столы из темного дуба. Сейфовое помещение переоборудовали в камеру. Городской совет по-прежнему утверждает, что полиция переедет назад на Норт-Элм-стрит, но и восемь лет спустя реконструкция еще не начата.

Мы все сидим в кабинете Оги на втором этаже – раньше это был кабинет управляющего. На стене за ним нет ничего – ни флагов, ни наград, ни дипломов, ни цитат, в отличие от кабинета любого другого капитана полиции. На столе нет фотографий. На взгляд постороннего человека, Оги уже собрался на пенсию, но он остается моим наставником. Награды и цитаты были бы хвастовством. Картины выставляли бы его в таком свете, в каком он предпочитал себя не выставлять. Фотографии… даже когда у Оги была семья, он не хотел, чтобы они присутствовали у него на работе.

Оги сидит за своим столом. Джилл сидит справа от меня, держит ноутбук и папку.

– Три недели назад Хэнк пришел с жалобой, – начинает Оги. – Джилл приняла от него заявление.

Мы оба переводим взгляд на Джилл. Та откашливается и открывает папку.

– Жалобщик при появлении пребывал в очень возбужденном состоянии.

– Джилл, – говорит Оги. Она поднимает голову. – Формальности ты можешь пропустить. Мы здесь все друзья.

Джилл кивает и закрывает папку.

– Я видела Хэнка в городе. Мы все знаем его репутацию. Но посмотрела в архиве – Хэнк никогда раньше не приходил в полицию. Впрочем, с одним уточнением: не приходил добровольно. Мы его задерживали, когда он нарушал порядок, и не отпускали несколько часов, пока он не успокоится. Не в камере. На стуле внизу. Но ни с какими жалобами он прежде не обращался.

Я пытаюсь заставить ее перейти к делу:

– Ты сказала, он был возбужден?

– Я и раньше видела его в таком состоянии и поначалу попыталась типа пошутить. Думала, ему нужно выпустить пар, после чего он успокоится. Но не тут-то было. Хэнк говорил, что ему угрожают, на него кричат всякое.

– Что такое – всякое?

– Он неясно выражался, но, казалось, испуган был по-настоящему. Он сказал, что люди лгут про него. Иногда он начинал говорить таким ученым тоном про диффамацию и клевету. Словно сам себе адвокат или что-то такое. Все это казалось каким-то странным. Пока он не показал нам видео.

Джилл пододвигает ко мне свой стул и открывает ноутбук.

– Хэнку потребовалось некоторое время, чтобы передать свои страхи, но в конечном счете он показал мне вот это. – Она передает мне ноутбук. Я вижу картинку-ссылку на видео в «Фейсбуке». Не могу разобрать, что это. Может, лес. Зеленые листья, деревья. Перевожу взгляд вверх. В заголовке видео название страницы, где это было размещено.

– «Позор извращенцу»? – произношу я вслух.

– Интернет, – кивает Оги, словно это объясняет все. Он откидывается назад и складывает руки на животе.

Джилл нажимает клавишу «воспроизвести».

Видео поначалу дерганое. Двигающиеся предметы узкие, с неясными контурами, а это значит, что съемка велась смартфоном и держали его вертикально. Я различаю человека, стоящего за границами бейсбольной площадки.

– Это Слоун-парк, – поясняет Джилл.

Я уже узнал место. Это площадка рядом со средней школой Бенджамина Франклина.

Видео дергано переходит на крупный план. Я не удивляюсь, когда вижу Хэнка. Он похож на то, что ты называл «бродяга». Небрит. Джинсы на Хэнке висят и выцвели так, что почти побелели. На нем фланелевая рубашка, расстегнутая, под ней когда-то белое, поеденное молью – будем надеяться – нижнее белье.

Секунду-другую ничего не происходит. Камера словно самонастраивается, фокусируется. Потом женщина – вероятно, та, которая снимает, – шепчет: «Этот грязный извращенец обнажался перед моей дочерью».

Я смотрю на Оги, тот остается непроницаемым.

Судя по подпрыгиванию кадра и тому, как увеличивается изображение Хэнка, я делаю вывод, что женщина снимает на ходу, приближаясь к нему.

– Ты почему здесь?! – кричит женщина. – Ты что вообще делаешь?

Теперь Хэнк Страуд видит ее. Его глаза расширяются.

– Ты почему обнажаешься перед детьми?!

Глаза Хэнка мечутся туда-сюда, словно испуганные птицы ищут место, куда бы им приземлиться.

– Почему полиция позволяет таким извращенцам, как ты, угрожать нашему сообществу?!

На мгновение Хэнк подносит руки к глазам, словно закрываясь от резкого света, которого нет.

– Отвечай!

Хэнк бросается прочь.

Камера держит его в кадре. Брюки Хэнка начинают сползать. Он придерживает их одной рукой, продолжая бежать к лесу.

– Если вы знаете что-то об этом извращенце, – произносит женщина, снимающая видео, – прошу вас, пишите. Мы должны защитить наших детей!

На этом видео заканчивается.

Я смотрю на Оги:

– Кто-нибудь жаловался на Хэнка?

– Люди всегда жалуются на Хэнка.

– Что он обнажался?

Оги качает головой:

– Им просто не нравится, как он выглядит, как ходит по городу, растрепанный, вонючий, как разговаривает сам с собой. Ну, ты его знаешь.

Я его знаю.

– Но никогда ни о каких обнажениях речи не было?

– Никогда. – Оги делает движение головой в сторону ноутбука. – Ты посмотри на счетчик внизу.

Челюсть у меня отпадает: 3 789 452 просмотра!

– Ничего себе!

– Оно стало хитом, – комментирует Джилл. – Хэнк пришел сюда на следующий день после того, как видео разместили. Уже тогда было полмиллиона просмотров.

– И о чем он просил? – спрашиваю я.

Джилл открывает рот, думает, потом закрывает.

– Он только сказал, что испуган, – наконец отвечает она.

– Хотел, чтобы его защитили?

– Да, пожалуй.

– И что ты сделала?

– Нап… – вступается за нее Оги.

– Что я могла сделать? – Джилл ерзает на стуле. – Он так туманно выражался. Я ему сказала, что если будут поступать конкретные угрозы, пусть обращается к нам.

– Не выяснила, кто выложил видео?

– Нет. – Джилл смотрит широко раскрытыми глазами на Оги. – Я положила папку вам на стол, капитан. Я должна была сделать что-то еще?

– Джилл, ты все сделала правильно. Теперь я буду действовать. Оставь ноутбук. Спасибо.

Джилл смотрит на меня так, будто я должен сказать что-то, чтобы отпустить ей грехи. Я не обвиняю ее – как она вела это дело, так и вела, но я и не в настроении полностью освобождать ее от ответственности. Когда мы остаемся одни, Оги наморщив лоб, говорит мне:

– Да она без году неделя как работает, чего ты от нее хочешь?

– Кто-то на этом видео обвиняет Хэнка в довольно серьезном проступке.

– Тогда вини меня, – говорит Оги.

Я морщусь и отмахиваюсь от него.

– Я капитан. Мой подчиненный оставил эту папку у меня на столе. Я должен был получше присмотреться к этому делу. Ты хочешь обвинить кого-то? Вини меня.

Кто прав, кто виноват, меня вовсе не это волнует.

– Не в том дело.

Я нажимаю кнопку «воспроизвести» и снова просматриваю видео. Потом смотрю его в третий раз.

– На нем брюки едва держатся, – отмечаю я.

– Ты думаешь, они, может, с него соскользнули?

Нет, я так не думаю. И Оги тоже так не думает.

– Посмотри комментарии внизу, – кивает Оги.

Я перевожу курсор вниз.

– Здесь их больше пятидесяти тысяч.

– Кликни на «Лучшие комментарии» и прочти несколько.

Я делаю то, о чем он говорит. И, как всегда при чтении комментариев, моя вера в человечество стремительно рушится.

Кто-нибудь должен кастрировать этого типа ржавым гвоздем…

Я хочу привязать этого извращенца к моему грузовику и протащить его задницу…

Что-то не так с Америкой! Почему этот ПИДАФИЛ еще на свободе?..

Его зовут Хэнк Страуд! Я видел, как он ссал на парковке перед «Старбаксом»…

Зачем тратить мои налоги на то, чтобы содержать этого маньяка в тюрьме? Усыпить его, как бешеного пса…

Надеюсь, этот фрик пройдет по моему двору. Купил ружье, давно хочу его испытать…

Кто-нибудь должен стащить с него штаны, нагнуть его и…

Мысль ясна. Слишком многие комментарии начинаются со слов: «Кто-нибудь должен…», а потом идет предложение разных возможностей, настолько креативно нездоровых, что позавидовал бы и сам Торквемада.

– Мило, правда? – улыбается Оги.

– Мы должны его найти.

– Я распространил ориентировку в масштабах штата.

– Может, попробовать обратиться к его отцу?

– К Тому? – удивленно переспрашивает Оги. – Том Страуд давно уехал.

– Ходят слухи, что вернулся, – говорю я.

– Правда?

– Кто-то мне сказал, что он живет в доме бывшей жены на Кросс-Крик-Пойнт.

– Хо-хо, – произносит Оги.

– Хо-хо – что?

– Мы в свое время крепко дружили. Том и я. После развода он уехал в Вайоминг. Шайенн. Я с приятелем летал туда лет двадцать назад, половили с ним рыбешку.

– И когда вы его видели в последний раз?

– Вот тогда и видел. Сам знаешь, как это бывает. Уезжает человек в другое место, и ты теряешь с ним связь.

– И все же, – качаю я головой. – Вы сейчас сказали, что крепко с ним дружили.

Я смотрю на него. До Оги доходит, к чему я клоню. Он смотрит вниз на главный этаж отделения. Там пустовато. Редко бывает иначе.

– Ладно. – Он со вздохом направляется к двери. – Ты за рулем.

Глава тринадцатая

Несколько минут мы едем молча.

Я хочу сказать что-нибудь Оги. Хочу извиниться за то, что раскапываю все, что он с таким трудом пытался забыть. Хочу сказать ему, что сейчас развернусь, отвезу его обратно в отделение и сам смогу все сделать. Я хочу дать ему совет позвонить Ивонне и, может, попробовать еще раз, забыть все, что я говорил о его мертвой дочери.

Но я не делаю этого.

– Моя гипотеза больше не работает, – говорю я.

– Это как?

– Моя гипотеза – если так ее хотите называть – состояла в том, что все это имеет отношение к произошедшему с Лео и Дайаной. – Краем глаза я вижу, как воздух словно выходит из Оги. – Я думал, что это как-то связано с Конспиративным клубом. Шесть вероятных его членов, о которых мы знаем, – Лео и Дайана…

– Мы не знаем, была ли Дайана членом. – Голос Оги звучит резко, и я его понимаю. – На ее фотографии нет этой дурацкой булавочки.

– Верно, – медленно, осторожно говорю я. – Именно поэтому я и сказал – «вероятных членов».

– Ладно, как сказал, так сказал.

– Если вы не хотите, чтобы я об этом говорил…

– Будь добр, Нап, объясни мне, чем теперь тебя не устраивает твоя гипотеза.

Я киваю. Мы с ним с годами словно становимся ровней. Но Оги по-прежнему наставник, а я ученик.

– Шесть вероятных членов, – снова начинаю я. – Дайана и Лео…

– …Мертвы, – завершает Оги. – Как и Рекс. Остается Маура, которая была на месте убийства Рекса, кардиолог на западе…

– Бет Флетчер, урожденная Лэшли.

– И Хэнк.

– И он большая проблема, – говорю я.

– Это почему?

– Три недели назад перед убийством Рекса кто-то разместил в Интернете этот хит. Потом Рекса убили. Я не понимаю, какая связь может быть между этими событиями. Кто бы ни разместил это видео – оно появилось случайно, и сделал его кто-то из разгневанных родителей. Это не может иметь отношения к старой базе или Конспиративному клубу, верно?

– Кажется маловероятным. – Оги правой рукой потирает подбородок. – Позволь я сделаю наблюдение.

– Валяйте.

– Тебе этого слишком хочется, Нап.

– А вам этого хочется недостаточно, – делаю я ответный выстрел, что с моей стороны глупо.

Я жду и заслуживаю аплодисментов. Но Оги только прыскает со смеху.

– Любому другому я бы за это дал по морде.

– С языка сорвалось, – отвечаю я. – Прошу прощения.

– Я все понимаю, Нап, даже если ты – нет.

– Вы это о чем?

– Ты в этом не из-за Лео и Дайаны, – вздыхает он. – Ты из-за Мауры.

Я просто сижу, а его слова жгут меня.

– Если бы Маура не убежала, ты бы легче смог пережить смерть Лео. У тебя, конечно, есть вопросы, как и у меня. Но в этом и отличие. Какой бы ответ мы ни получили, даже если он изменит то, что мы знаем про Лео и Дайану, для меня это ничего не меняет. Мертвое тело моей дочери будет по-прежнему гнить на кладбище. Но для тебя… – в голосе Оги слышится глубокая печаль, и я думаю, он, возможно, жалеет меня, – для тебя есть Маура.

Мы подъезжаем к воротам перед кварталом кондоминиумов. Я прогоняю посторонние мысли. Сосредоточиться. Сконцентрироваться.

Можно сколько угодно скалить зубы по поводу таких строительных проектов – убогое сходство, отсутствие какого-либо намека на индивидуальность, плотная застройка, зарегулированный ландшафт, – но я, став самостоятельным, всегда мечтал переехать именно в такой квартал. Меня привлекает мысль о том, что, заплатив раз в месяц, ты можешь ни о чем не думать, от тебя не требуется никакой работы вне дома. Ненавижу косить газон. Не люблю заниматься садом, готовить барбекю, не хочу делать ничего, что обычно делают домовладельцы. Меня ни в коей мере не будет грызть мысль о том, что дом соседа и мой похожи как две капли воды. Я не чувствую никакой особой связи с тем сооружением, в котором мы выросли.

Ты, Лео, остался бы со мной, куда бы я ни переехал.

Так почему я не переезжаю?

Психиатр наверняка хорошо бы поразмялся на этом поле, но не думаю, что ответ так уж глубок. Может быть, оставаться проще. Чтобы переехать, нужно предпринять какие-то усилия. Классическая наука: тело, находящееся в состоянии покоя, остается в состоянии покоя. Я не согласен с этим объяснением, но лучшего у меня нет.

Охранник кондо не вооружен даже дубинкой. Я показываю свой значок и говорю:

– Мы хотим увидеть Тома Страуда.

Он разглядывает значок, возвращает его мне:

– Мистер Страуд ждет вас?

– Нет.

– Вы не будете возражать, если я его извещу о вашем приезде? У нас тут такая политика.

Я смотрю на Оги. Тот кивает.

– Нет проблем, – отвечаю я.

Охранник звонит по телефону, потом вешает трубку, показывает нам, куда ехать, засовывает парковочный талон под дворник. Я благодарю его и трогаюсь с места.

Том Страуд стоит у открытой двери, когда мы подъезжаем. Странно видеть в отце черты сына. Никто не может усомниться в том, что он отец Хэнка, только на некий чудной манер. Да, он, конечно, старше, но еще и лучше одет, побрит, ухожен. У Хэнка волосы торчат во все стороны, словно он поучаствовал в каком-то неудачном научном эксперименте. Его отец идеально причесан, седые волосы уложены и разделены пробором столь совершенным, словно над ним трудилась некая божественная сущность. Мы открываем двери, а Том Страуд заламывает руки. Он покачивается взад-вперед. Его глаза чуть расширены. Я смотрю на Оги. Он тоже видит это. Том предполагает, что мы привезли ему плохие вести, худшие из вестей, какие можно привезти.

Том Страуд делает шаг вперед на нетвердых ногах.

– Мы не знаем, где Хэнк, поэтому мы здесь, – говорит Оги.

Выражение облегчения смягчает черты Страуда. Его сын не мертв. Том Страуд не замечает меня, он идет к Оги. Он распахивает руки и обнимает старого друга. Оги секунду медлит, чуть ли не отшатывается от боли, но тут же расслабляется и обнимает Страуда в ответ.

– Рад тебя видеть, Оги! – восклицает Том Страуд.

– Взаимно, Том.

Они отпускают друг друга, Оги спрашивает:

– Ты не знаешь, где Хэнк?

Том качает головой:

– Почему бы вам не войти в дом?

Том Страуд заваривает нам кофе по-французски, в кофейнике.

– Дорис любила пользоваться кофеваркой, но, мне кажется, кофе в ней получается безвкусный.

Он протягивает чашку мне, потом Оги. Я делаю глоток. Кофе, кстати, отличный, а может, это снова проснулся мой франкофилизм. Мы с Оги сидим на табуретках в маленькой кухне. Том Страуд стоит. Он выглядывает в окно, выходящее на точно такой же дом, как тот, в котором находимся мы.

– Мы с Дорис развелись, когда Хэнку было десять. Мы с ней, Дорис и я, стали встречаться, когда нам было по пятнадцать. Слишком молодыми были. Поженились еще в колледже. Мне пришлось работать у отца. Он изготавливал палетные гвозди и скобы. Я принадлежал к третьему поколению владельцев фабрики. Она находилась в Ньюарке, когда я был ребенком, потом начались волнения. Затем мы открыли производство за океаном. Моя работа была самой скучной в мире. Так я, по крайней мере, думал в то время.

Я смотрю на Оги. Ожидаю, что он закатит глаза, но Оги, похоже, притворяется внимательным – чтобы Том Страуд продолжал говорить. А может, искренне тронут историей старого друга.

– Как бы то ни было, мне перевалило за тридцать, я ненавидел свою работу, финансовые дела обстояли плохо, я начал преждевременно стареть, чувствовал себя несчастным, и… все это моя вина. Я имею в виду развод. Ты доходишь до края, потом делаешь еще шаг и летишь вверх тормашками. Мы с Дорис лаялись. Мы начали ненавидеть друг друга. Хэнк, «неблагодарный сын», тоже стал меня ненавидеть. Ну, ты знаешь, пошли они все к черту! Я уехал. Уехал далеко. Открыл магазин по продаже рыболовных снастей с тиром позади. Несколько раз собирался вернуться, но, когда приезжал проведать Хэнка, тот становился мрачен. В общем, сплошной геморрой. Ну так чего утруждаться? Я женился еще раз, но брак был недолгим. Она ушла, детей у нас с ней не было, так что никаких проблем, да никто из нас и не думал, что наш брак навсегда… – Страуд смолкает.

– Том?

– Да, Оги.

– Почему ты вернулся?

– Ну вот, я в Шайенне. Живу своей жизнью, занят своими делами. Потом звонит Дорис и сообщает, что у нее рак.

Теперь в его глазах слезы. Я смотрю на Оги. Он тоже готов заплакать.

– Ближайшим рейсом лечу сюда. Мы с Дорис не ругаемся, когда я возвращаюсь. Мы не говорим о прошлом. Мы не укоряем друг друга в том, что случилось, она даже не спрашивает, почему я вернулся. Просто я возвращаюсь. Я понимаю, что это уже не имеет смысла.

– Это имеет смысл, – говорит Оги.

– Столько пущено коту под хвост, – качает головой Том. – Целая жизнь.

Несколько секунд мы все молчим. Я хочу продолжать, но это игра Оги.

– У нас было шесть «здоровых» месяцев, а потом шесть «не очень здоровых». Я не называю их «плохими» или «хорошими» месяцами. Они все хорошие, если ты делаешь то, что должен. Ты меня понимаешь?

– Да, – отвечает Оги. – Я тебя понимаю.

– Я позаботился, чтобы Хэнк был здесь, когда Дорис умирала. Мы оба были с ней.

Оги ерзает на табурете. Я неподвижен. Наконец Том Страуд отворачивается от окна.

– Мне следовало тебе позвонить, Оги.

Оги отмахивается.

– Я хотел. Правда. Собирался позвонить, но…

– Нет нужды объяснять, Том. – Оги откашливается. – Хэнк к тебе когда-нибудь заходит?

– Бывает. Я думал, не продать ли мне этот дом. Положить деньги в трастовый фонд для него. Но мне кажется, что кондо дает Хэнку некоторое подобие стабильности. Я пытаюсь заручиться его помощью. Иногда… иногда он в порядке. Но потом все становится только хуже. Он словно прозревает – видит, какой могла бы стать его жизнь, а затем все это исчезает.

Том Страуд в первый раз смотрит на меня:

– Вы с Хэнком учились в школе?

– Да.

– Тогда вы, вероятно, это и без меня знаете. Хэнк болен.

Я коротко киваю ему.

– Люди не воспринимают это как недуг. Они ждут, что Хэнк будет вести себя на определенный манер – преодолеет болезнь, покончит с нею или еще что-нибудь, – но это все равно что просить человека с двумя сломанными ногами победить на короткой дистанции. Он этого не может.

– Когда вы в последний раз видели Хэнка? – спрашиваю я.

– Несколько недель назад. Он никогда не приходит регулярно.

– И вы не беспокоились?

При этом вопросе Том Страуд хмыкает:

– И да, и нет.

– И это значит…

– Значит, что если я и беспокоился, то все равно не знал, что с этим сделать. Хэнк взрослый человек. Он не обязан передо мной отчитываться. Если бы я позвонил вам, то что бы вы сделали?

Нужды отвечать нет. Это очевидно.

– Хэнк показывал вам видео – его кто-то снял в парке? – спрашиваю я.

– Какое видео?

Я вытаскиваю свой мобильник, даю ему просмотреть запись.

Когда запись кончается, Том опускает голову на руки.

– Бог мой… кто это опубликовал?

– Мы не знаем.

– Могу я… не знаю… могу я заявить об исчезновении Хэнка – или как это делается?

– Можете, – отвечаю я.

– Тогда я заявляю об этом. Оги?..

Оги смотрит на Тома.

– Найди моего парня, ладно?

– Мы сделаем все, что в наших силах, – задумчиво кивает Оги.

Перед тем как нам уйти, Том Страуд ведет нас в комнату, которую его бывшая жена выделила для Хэнка.

– Он никогда здесь не остается. Не думаю, что Хэнк заходил сюда после моего возвращения.

Том открывает дверь, и в ноздри ударяет запах затхлости. Мы входим, видим дальнюю стену, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть реакцию Оги.

Стена увешана черно-белыми фотографиями, вырезками из газет, снимками с воздуха базы ракет «Найк» в период расцвета. Сведения в основном старые, фотографии закручиваются на уголках, вырезки пожелтели, как зубы курильщика. Я ищу что-нибудь новое или что-нибудь такое, чего не найти поиском в Интернете, но не вижу ничего необычного.

Том видит нашу реакцию.

– Да, я думаю, Хэнк был одержим этой старой базой.

Я снова смотрю на Оги. И опять Оги не соглашается.

– Хэнк вам что-нибудь говорил об этом? – спрашиваю я.

– Например – что?

– Да что угодно, – пожимаю плечами я.

– Ничего такого, что имело бы смысл.

– А как насчет того, что не имело смысла?

Том Страуд смотрит на Оги:

– Вы думаете, эта база имеет какое-то отношение…

– Нет, – отвечает Оги.

Том обращается ко мне:

– Хэнк нес всякую чушь. Вы знаете, всякую ерунду – они, мол, там развели секреты, они злые, они проводили эксперименты с мозгом. – На его лице появляется печальная улыбка. – Забавно.

– Что? – спрашиваю я.

– Нет, не забавно, в ироническом смысле. Я уже говорил – Хэнк был просто одержим этим местом. С раннего детства.

Тут он замолкает. Мы с Оги тоже молчим.

– В общем, Дорис шутила, что, может, Хэнк и прав, – вдруг какая секретная лаборатория и впрямь проводила таинственные эксперименты на этой базе. Наверное, Хэнк как-то раз мальчишкой забрел туда, а плохие ребята схватили его и сделали что-то с его мозгом, и потому он теперь такой.

В комнате воцаряется тишина.

– Но Дорис только подсмеивалась. – Том пытается перевести все это в шутку.

Юмор висельника. Если нечто подобное случается с вашим ребенком, вы хватаетесь за любую соломинку.

Глава четырнадцатая

Директор школы Дебора Керен беременна.

Я знаю: замечать беременность, возможно, нетактично, однако Дебора миниатюрная женщина, за исключением живота, и одета в оранжевое, а это странный выбор, если только она сознательно не пытается выдать себя за тыкву. Дебора замирает на краешке стула. Ей требуется некоторое усилие, чтобы подняться. Я ей говорю, что вставать не нужно, но она уже преодолела половину пути, и впечатление такое, будто для того, чтобы погасить инерцию движения и безопасно опустить назад на стул, ей потребуется лебедка и бригада рабочих.

– Я на восьмом месяце, – сообщает Керен. – Говорю вам об этом, потому что все боятся спросить: «Вы беременны?» Якобы это нетактично, может повлечь какие-то неприятности или еще что-нибудь.

– Постойте, – говорю я. – Вы беременны?

Керен чуть улыбается:

– Нет, я проглотила шар от боулинга.

– А я думал: большой надувной, какими играют на пляже.

– Вы забавный парень, Нап.

– У вас будет первенец?

– Да.

– Замечательно. Мои поздравления!

– Спасибо. – Она двигается ко мне. – Вы меня очаровали своей беседой.

– Как мне это удалось?

– Так очаровали, что не будь я уже беременна, то вот сейчас прямо и забеременела бы. Так чем могу вам помочь, Нап?

Мы знакомы шапочно, но оба живем в Вестбридже, а поскольку один из нас директор местной школы, а другой – местный коп, мы неизбежно не раз сталкивались на всевозможных городских мероприятиях. Дебора Керен вперевалку шагает по коридору. Я иду рядом, стараясь подсознательно не подражать ее походке. Коридоры пусты, как бывают пусты только школьные коридоры во время занятий. Школа почти не изменилась с тех пор, как мы здесь учились, Лео, – плиточный пол, шкафчики по обеим сторонам, стены над ними выкрашены желтой краской под цвет карандашей «Тикондерога». Самое большое изменение, которое вовсе не является таковым, – это масштабы. Говорят, школы кажутся меньше, когда ты вырастаешь. Это верно. Я думаю, именно масштаб и удерживает старых призраков на расстоянии.

– Я хотел поговорить о Хэнке Страуде, – начинаю я.

– Интересно.

– Почему интересно?

– Я уверена, вы знаете, что родители все время на него жалуются.

Я киваю.

– Но я вот уже несколько недель его не видела. Думаю, его напугало это ставшее популярным видео.

– Вы знаете об этом видео?

– Меня интересует все, что происходит в моей школе. – Керен заглядывает в квадратное окошко классной двери, переходит к следующей, заглядывает и в другое. – Но я что хочу сказать – об этом половина страны знает.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы Хэнк обнажался?

– Если бы видела, то неужели не позвала бы кого-нибудь из вас?

– Значит, не видели.

– Не видела.

– А вы думаете, он это делал?

– Обнажался?

– Да.

Мы идем дальше. Директор проверяет еще один класс. Кто-то в классе, видимо, поймал ее взгляд, потому что она приветственно машет.

– У меня насчет Хэнка двоякие мысли.

Из-за угла появляется ученица и, увидев нас, останавливается как вкопанная. Директор Керен спрашивает:

– Куда направляешься, Кэти?

Кэти смотрит куда угодно, только не на нас.

– К вам.

– Хорошо. Жди в моем кабинете. Я там буду через несколько минут.

Кэти проскальзывает мимо нас походкой испуганной служанки. Я смотрю на Керен, но это не мое дело. Она уже идет дальше.

– Значит, у вас двоякие мысли насчет Хэнка, – возвращаюсь я к теме нашего разговора.

– Город – общественная территория, открытая для всех, – говорит она. – Это закон. Хэнк имеет право там находиться, как и любой другой человек. Мимо нас каждый день кто-то бегает трусцой. Кимми Конисберг мелькает постоянно. Вы ведь, наверное, ее замечали?

Кимми Конисберг, ввиду отсутствия более подходящего термина, – самая аппетитная городская телка. У нее все на месте, и она умеет это демонстрировать, как всем известно.

– Кого?

– Вот именно. Так что каждое утро Кимми пробегает мимо трусцой, и на ней лайкра в такую обтяжку, что и вообразить невозможно, но, сколько ни обтягивай, все равно ничего не удержишь. Если бы я принадлежала к определенной категории людей, я бы сказала, что Кимми пытается привлечь внимание созревающих подростков.

– И эта категория людей была бы права?

– Один ноль в вашу пользу. А наш городок – такой консервативный ханжеский пузырь. И я это понимаю. Понимаю, почему люди именно сюда приезжают растить детей. Здесь дети будут в безопасности. Черт… – Керен кладет руку на живот. – Я хочу, чтобы и мои дети были в безопасности. Но город может стать слишком уж стерильным. Это вредно. Я выросла в Бруклине. Не буду вам рассказывать, как мне доставалось. Каждый день мы там встречали по шесть Хэнков. Так что, может, наши дети научатся состраданию. Хэнк – человеческое существо, а не нечто, достойное лишь презрения. Несколько месяцев назад ребята обнаружили, что Хэнк учился в этой школе. И один из них… вы знаете Кори Мистисайн?

– Я знаю ее семью. Хорошие люди.

– Да, их семья давно живет здесь. Так вот, Кори откопала старый школьный альбом того года, когда Хэнк был в выпускном классе. – Она останавливается, поворачивается ко мне. – Вы ведь учились с Хэнком?

– Да.

– Дети были потрясены. Хэнк был таким же, как они, – пел в хоре, выигрывал на олимпиадах, даже заведовал классной кассой. И вот дети задумались.

– На все милость Божья.

– Вот именно. – Директор делает еще два шага. – Боже мой, я все время хочу есть, а когда поем, меня начинает тошнить. Восьмой месяц самый трудный. Кстати, я сейчас ненавижу всех мужчин.

– Буду иметь в виду, – улыбаюсь я. – Вы сказали, что у вас двоякое отношение…

– Что?

– По поводу Хэнка. Вы сказали, что относитесь к нему двояко. С первым мнением все ясно, расскажите о втором.

– А, вот вы о чем. – Она идет вслед за своим животом. – Слушайте, я ненавижу ярлыки, которые люди приклеивают к душевным болезням, тут и двух мнений быть не может, но мне не по душе и то, что Хэнк здесь ошивается. Я не думаю, что он представляет собой какую-то опасность, но и наверняка этого не знаю. Меня беспокоит, политкорректно ли то, что я не защищаю своих учеников. Вы меня понимаете?

Я даю ей понять, что согласен с ней.

– И вот, мне не нравится, что Хэнк околачивается поблизости. Но что с того? Мне не нравится, что мать Майка Инги всегда незаконно высаживает сына в зоне, где запрещена высадка. Мне не нравится, что отец Лизы Вэнс явно помогает ей выполнять художественные домашние задания. Не нравится, что родители Эндрю Макдейда прибегают в негодовании в школу каждый раз, когда их чадо получает табель успеваемости, и требуют объяснить, почему у Эндрю такие низкие отметки. Мне многое не нравится. – Керен останавливается, прикасается пальцами к моей руке. – Но знаете, что мне не нравится больше всего?

Я смотрю на нее.

– Травля в Интернете. Это худшая из разновидностей самосуда. Хэнк – один из последних примеров.

В прошлом году кто-то поместил фотографию одного паренька с такой подписью: «Этот гад украл мой айфон, но забыл, что все его фотографии попадают на мое облако, прошу ретвит, чтобы его найти». Объявленный «гадом» оказался Эваном Обером, учеником моей школы. Вы его знаете?

– Мне эта фамилия ничего не говорит, – качаю я головой.

– И неудивительно. Эван хороший парнишка.

– Так он украл айфон?

– Конечно нет! Я об этом и говорю. Мальчик стал встречаться с Кэрри Миллс. Прежний воздыхатель Кэрри, Дэнни Тернер, пришел в ярость.

– И поместил эту фотографию.

– Да. Но доказать это я не могу. Вот вам мерзкая анонимность интернет-травли. Видели девочку, которая прошла мимо нас?

– Ту, которую вы отправили в ваш кабинет?

– Да. Это Кэти Гаррет. Учится в шестом классе. В шестом, Нап. Несколько недель назад Кэти оставила свой телефон в туалете. Его нашла другая девочка. И вот эта другая берет телефон, снимает крупным планом свое интимное место, а потом отправляет фотографию всем адресатам Кэти, включая ее родителей, бабушек-дедушек, всех.

– Гадость какая! – Я корчу гримасу.

– И не говорите! – Керен морщится и упирается обеими руками в свои ягодицы.

– Вам нехорошо?

– Я на восьмом месяце, не забывайте.

– Да-да.

– У меня в мочевом пузыре словно школьный автобус припарковался.

– И вы узнали, кто эта вторая девочка?

– Нет. У нас есть пять или шесть подозреваемых, все двенадцатилетние, но единственный способ узнать наверняка…

Я поднимаю руку:

– Ни слова больше!

– Для Кэти это такая травма, она чуть не каждый день приходит в мой кабинет. Мы поговорим – она успокоится и идет в класс. – Керен останавливается, оглядывается через плечо. – Мне нужно пойти к ней.

Мы поворачиваем в обратную сторону.

– Вы говорили об анонимности интернет-травли, – возвращаюсь я к нашему разговору. – Вы, таким образом, хотите сказать, что не верите в рассказы про обнажения Хэнка?

– Нет, но вы за меня пытаетесь делать умозаключение.

– В каком смысле?

– Я не знаю, потому что не могу знать. Это вечная проблема такого рода инсинуаций. Вы хотите отмахнуться от них. Но иногда не можете. Может, Хэнк делал это, а может – и нет. Я не могу вернуть события вспять, и, извините, это неправильно.

– Вы видели ролик с Хэнком?

– Видела.

– Есть какие-либо предположения, кто его мог сделать?

– И опять: у меня нет доказательств.

– Мне не нужны доказательства.

– Я бы не хотела разносить клевету, не имея улик, Нап. Именно этим и занимаются те, кто позорит других через Интернет.

Мы доходим до ее кабинета. Керен смотрит на меня. Я – на нее. Наконец она протяжно вздыхает:

– Но я могу вам сказать, что в восьмом классе есть девочка, ее зовут Мария Хэнсон. Секретарь даст вам адрес. Ее мать, Сюзанна, часто приходила ко мне и жаловалась на Хэнка. Когда я ей говорю, что по закону сделать тут ничего невозможно, она приходит в сильное возбуждение.

Директор Керен смотрит сквозь стекло на Кэти, и я вижу, как влажнеют ее глаза.

– Я, пожалуй, пойду к ней… Черт! – Она отирает слезы и смотрит на меня. – Сухо?

– Да.

– Восьмой месяц, – повторяет Керен. – Гормоны разыгрались.

Я киваю.

– У вас девочка?

– Как вы догадались? – улыбается она.

Директор уходит утиной походкой. Я сквозь стекло вижу, как она обнимает Кэти, позволяя ей поплакать на своем плече.

А я отправляюсь на поиски Сюзанны Хэнсон.

Глава пятнадцатая

В Вестбридже нет бедной части города. Разве что «бедный акр».

Есть кучка старых домов на три семьи, они расположены между салоном «Форд» и «Спортивными товарами Дика» неподалеку от центра. Маура и ее мать поселились здесь летом перед началом последнего года обучения. Они сдавали в субаренду две комнаты вьетнамцам, после того как отец Мауры обчистил дом и сбежал. Мать Мауры работала на неполную ставку в нескольких местах и слишком много пила.

Семья Хэнсон живет на первом этаже покрытого пятнами ржавчины кирпичного дома. Деревянные ступеньки крыльца скрипят под моими ногами. Я нажимаю кнопку звонка, и ко мне выходит крупный человек в рабочем комбинезоне. На правом грудном кармане трафаретом выведено имя «Джо». Джо явно не рад моему появлению.

– Вы кто? – спрашивает он.

Я показываю ему значок. За спиной Джо появляется женщина – я предполагаю, что это Сюзанна Хэнсон. Когда она видит мой значок, ее глаза широко раскрываются – возможно, в родительской тревоге.

Я сразу же успокаиваю их:

– Все в порядке.

Джо продолжает смотреть на меня подозрительным взглядом. Он встает перед женой, прищуривается:

– Что вам надо?

Я убираю значок.

– Некоторые озабоченные граждане подавали жалобы на человека по имени Хэнк Страуд. Вот я и ищу таких людей.

– Ну, видишь, Джо? – говорит женщина – Сюзанна, как я предполагаю. Она обходит мужа и распахивает дверь. – Прошу вас!

Мы проходим через переднюю в кухню. Сюзанна предлагает мне присесть за стол. Я сажусь. На полу пластик. Стол круглый, столешница из ДСП. Стул струганый, простой. Над дверью часы, у которых вместо цифр красные игральные кости. Надпись наверху гласит: «Сказочный Лас-Вегас». На столе крошки. Сюзанна сметает их в ладонь, потом выкидывает в раковину и пускает воду.

– Вы знаете, кто такой Хэнк Страуд? – Я демонстративно достаю блокнот и авторучку.

Сюзанна садится напротив меня. Джо стоит над ней, положив руку ей на плечо; он все еще смотрит на меня так, словно я пришел украсть что-нибудь или переспать с его женой.

– Это отвратительный извращенец, который ошивается у школы, – отвечает она.

– Вы, вероятно, не раз его видели? – спрашиваю я.

– Почти каждый день. Он пожирает глазами всех девочек, включая и мою Марию. А ей всего четырнадцать!

Я киваю, изображая дружескую улыбку:

– Вы лично это видели?

– Да, конечно. Это ужасно! И кстати, полиции давно пора им заняться. Ты работаешь день и ночь, чтобы наскрести денег и переехать в такой прекрасный городок, как Вестбридж. Я имею в виду – тут рассчитываешь, что твои дети будут в безопасности, верно?

– Безусловно, – подтверждаю я.

– А что получается? Какой-то бомжара… Так можно говорить – «бомжара»?

Я улыбаюсь и развожу руками:

– Почему нет?

– Хорошо. Бомжара. Он ошивается вокруг наших детей. Переезжаешь в такой город, а тебе каждый день приходится видеть этого пидора… Вот кто он! Но я знаю, вам нельзя использовать это слово… И этот пидор каждый день крутится вокруг твоих детей. Это как гигантский, жуткий сорняк в прекрасном саду!

– Нужно сорняк выполоть.

– Именно!

Я для вида делаю несколько записей.

– Вы были свидетелем, что мистер Страуд делал что-то большее, чем пожирал глазами детей?

Сюзанна открывает рот, но теперь я вижу, как пальцы мужа на ее плече чуть сжимаются: «Помолчи». Я поднимаю взгляд на Джо. Он смотрит на меня. Он понимает, почему я здесь. Я понимаю, что он понимает, и он понимает, что я понимаю.

Короче: игра закончена. Или только начинается.

– Это вы разместили видео с Хэнком Страудом, миссис Хэнсон?

Ее глаза загораются. Она стряхивает руку Джо со своего плеча.

– Вы этого не знаете!

– Нет-нет, знаю, – говорю я. – Мы уже сделали анализ голоса. Мы также проследили ай-пи-адрес, откуда вывесили ролик. – Я делаю секундную паузу, чтобы она осознала мои слова. – Все эти данные указывают на вас, миссис Хэнсон, – вы сняли и разместили это видео.

Это, конечно, ложь. Ни анализа голоса не проводилось, ни следов в Интернете мы не искали.

– Ну а если и она? – восклицает Джо. – Я не говорю, что это она или не она, я просто спрашиваю: а если и она, разве против этого есть какой-то закон?

– Мне это все равно, – отвечаю я. – Я здесь только для того, чтобы выяснить, что случилось, только и всего. – Я смотрю ей в глаза.

Секунду-другую Сюзанна сидит, уставившись в столешницу, потом переводит взгляд на меня.

– Вы сняли Хэнка, – продолжаю я. – Если вы будете и дальше отрицать это, то лишь разозлите меня. Так что скажите мне, что́ вы видели.

– Он… он стащил с себя штаны, – бормочет она.

– Когда?

– Вы имеете в виду – какого числа?

– Для начала – конечно.

– Это было месяца два назад.

– До начала занятий, после – когда?

– До начала. Я его в это время и вижу. Я высаживаю дочку в семь сорок пять. Потом стою и смотрю, пока она не войдет, потому что… ну а как иначе? Ты высаживаешь свою четырнадцатилетнюю дочку у этой прекрасной школы, а тут бродит псих-извращенец. Я не понимаю: почему полиция ничего не делает?

– Расскажите мне точно, что случилось.

– Я вам сказала. Он спустил с себя штаны.

– Ваша дочь проходила мимо, а он спустил с себя штаны.

– Да.

– На вашем видео он в штанах.

– Он их уже поднял.

– Понятно. Значит, он спустил штаны, а потом поднял.

– Да. – Сюзанна косится влево.

Я забыл, что это значит: то ли она собирается солгать, то ли вспоминает. Не имеет значения. Я не особо верю в эти глупости.

– Он увидел, что я достаю телефон, испугался и натянул штаны.

– И как долго, вы говорите, штаны у него были спущены?

– Не знаю. Откуда мне знать?

– Вы думаете, она носит с собой секундомер или еще что? – возмущается Джо.

– Довольно долго, это я точно могу сказать, – отвечает Сюзанна.

Я проглатываю очевидную шутку и говорю:

– Продолжайте.

Сюзанна смущена:

– Что вы имеете в виду – «продолжайте»?

– Он стянул с себя штаны, он натянул на себя штаны. – Я демонстрирую, что на меня ее слова не производят впечатления. – И все?

Джо это не нравится:

– А вам этого мало?

– Откуда вы знаете, что штаны с него просто не упали? – спрашиваю я.

И опять Сюзанна опускает глаза, прежде чем поднять их на меня. Я знаю: сейчас я услышу ложь. И женщина меня не разочаровывает.

– Он стаскивает с себя штаны, – снова говорит она. – Потом он кричит моей дочери, чтобы она посмотрела на его… я хочу сказать, он начинает накачивать его, и всякое такое.

Ах, человеческая природа! Иногда она такая предсказуемая. Я часто сталкиваюсь с этим, Лео. Например, приходится слушать, как свидетель говорит что-то, надеясь тебя потрясти. И тогда я, следователь, напускаю на себя безразличный вид. Правдивый человек на этом останавливается, а лжец начинает приукрашивать, пытается состряпать историю, чтобы я разделил его праведный гнев. Я использую слово «приукрашивать», но на самом деле это прямая ложь. Они ничего не могут с собой поделать.

Теперь я это знаю и не хочу дальше терять время. Пора заканчивать.

Смотри и учись, так-то, Лео.

– Вы лжете! – констатирую я.

Рот Сюзанны формирует идеальное потрясенное «О».

Лицо Джо багровеет.

– Вы называете мою жену вруньей?!

– Какая часть моих слов «вы лжете» оставляет в этом сомнения, Джо?

Если бы на Сюзанне было жемчужное ожерелье, она бы его сорвала.

– Как вы смеете!

– Я знаю, что это ложь, – улыбаюсь я, – потому что я только что говорил с Марией.

Ярость нарастает.

– Что вы сделали?! – кричит Сюзанна.

– Ваша дочь не сразу, но все же призналась, что ничего подобного не было, – спокойно произношу я.

Обоих супругов, кажется, вот-вот хватит удар. Я стараюсь не показывать, что мне это нравится.

– Вы не имеете права!

– Права на что?

– Разговаривать с нашей дочерью без нашего разрешения! – кричит Сюзанна. – Я добьюсь, чтобы вас лишили значка!

– Почему это все вдруг стали угрожать мне этим?

– Чем?

– Вот этим: «Я лишу вас значка». Вы видели это где-то по телевизору?

Джо подается вперед:

– Мне не нравится, как вы разговариваете с моей женой!

– Мне это безразлично. Сядьте, Джо.

Он ухмыляется, глядя на меня:

– Крутой парень. И все потому, что у вас значок.

– И опять это! – Я вздыхаю, достаю значок, пускаю его по столу. – Вы его хотели? Возьмите. – Я встаю и говорю прямо в лицо Джо: – Ну что, готовы прямо сейчас?

Джо делает шаг назад. Я подхожу еще ближе к нему. Он пытается смотреть мне в глаза, но не может выдержать прямого взгляда.

– Не стоит оно того, – бормочет он.

– Что вы сказали?

Джо не отвечает. Он обходит стол и садится на стул рядом с женой.

Я сердито смотрю на Сюзанну Хэнсон:

– Если вы не скажете мне правду, я открою против вас полное расследование и предъявлю обвинение по двум случаям нарушения статьи четыреста восемнадцать Федерального закона регулирования Интернета, что может повлечь за собой штраф до ста тысяч долларов и четыре года тюремного заключения.

Я сочиняю на ходу. Я не думаю, что вообще есть какой-то закон регулирования Интернета. Указание на конкретную статью – прекрасный штрих, как ты думаешь?

– Этому пидорасу там не место! – гнет свое Сюзанна. – Вы ничего не хотите делать!

– И поэтому действовать решили вы.

– Нельзя позволять ему ошиваться у школы!

– У него есть имя. Хэнк Страуд. И он пропал.

– Что?

– После того как вы повесили это видео, никто его не видел.

– Хорошо, – говорит она.

– Это как?

– Может, видео его напугало.

– И вам это нравится?

Сюзанна открывает рот, потом закрывает.

– Я только хотела защитить моего ребенка. Даже всех детей в школе.

– Советую вам рассказать мне все.

И она рассказала.

Сюзанна призналась, что́ именно она преувеличила до степени фальсификации. Хэнк никогда не обнажался. Усталость и разочарование из-за отсутствия каких-либо действий со стороны администрации школы и полиции заставили Сюзанну Хэнсон сделать то, что, по ее мнению, было наилучшим вариантом.

– Рано или поздно он совершит что-нибудь ужасное. Я просто пыталась предотвратить это.

– Благородно, – произношу я, вкладывая в это слово как можно больше презрения.

Сюзанна «очищала мир от грязи», пытаясь превратить реальность города в идиллическую гавань, какой он и должен быть, по ее мнению. Хэнк был всего лишь отбросами. Лучше всего выкинуть его на свалку, чтобы не портил пейзаж и воздух. Я мог бы сказать Сюзанне об отсутствии у нее сочувствия к людям, но какой в этом смысл? Я помню, как-то раз, когда нам было лет по десять, мы проезжали по неблагополучному району Ньюарка. Родители всегда говорят в таких случаях детям, чтобы смотрели в окна и были благодарны за то, что имеют. Но наш отец видел это иначе. Он сказал слова, которые до сих пор поражают меня: «У каждого человека есть мечты и надежды».

Эти слова я пытаюсь вспоминать каждый раз, когда перехожу дорогу другому человеческому существу. Включает ли это таких подонков, как Трей? Конечно. У него тоже есть мечты и надежды. Без сомнения. Но когда твои мечты и надежды крушат мечты и надежды других…

Я опять рационализирую. Мне наплевать на таких, как Трей. Проще простого. Хотя, может, плевать и не следовало бы. Но что я могу поделать? А может, я слишком много протестую.

Что ты думаешь по этому поводу, Лео?

Выйдя наконец из их душного дома – когда Джо хлопает за мной дверью, чтобы создать какую-то имитацию сопротивления хотя бы для себя, – я набираю в грудь побольше воздуха. Смотрю туда, где жила Маура. Она ни разу не пригласила меня к себе домой, и я был внутри только раз. Это случилось недели через две после того, как убили тебя и Дайану. Я поворачиваюсь и смотрю на дерево по другую сторону улицы. Там я ждал, спрятавшись. Сначала я увидел, как вышла вьетнамская семья. Через пятнадцать минут мать Мауры вывалилась из дома в своем плохо подогнанном к ее фигуре летнем платье. Ноги у нее заплетались, но ей удалось дойти до остановки автобуса.

Когда она исчезла из вида, я взломал дверь.

Зачем я это сделал, вероятно, понятно без слов. Я искал какое-нибудь указание на то, куда уехала Маура. Когда я днями раньше пытался выяснить это у ее матери, та сказала, что дочь перевели в частную школу. Я спросил в какую – она не ответила.

– Все закончилось, Нап, – сказала мне миссис Уэллс, обдав меня винным выхлопом изо рта. – Маура продолжает жить своей жизнью. И ты тоже продолжай – своей.

Но я ей не поверил. Поэтому взломал дверь ее дома. Просмотрел все ящики и шкафы. Вошел в комнату Мауры. Там оставались ее платья и рюкзак. Взяла ли она что-нибудь с собой? Судя по всему – нет.

Еще я искал мою спортивную куртку.

Несмотря на все закатывания глаз по поводу моих спортивных увлечений и дурацкой склонности жителей города к спорту, несмотря ее противохипповое, квазисексистское отношение ко всему этому, Маура получала кайф, нося мою куртку. Может быть, склонность к ретро. Может, ирония. Не знаю. Или тут вовсе не было никакого противоречия. Маура была любительницей старины.

И вот я искал свою куртку – зеленую с белыми рукавами, со скрещенными хоккейными клюшками на спине, моим именем и словом «капитан» спереди.

Искал, но так и не нашел.

Взяла ли Маура куртку с собой? Я этого так и не узнал. Почему куртки не оказалось в ее комнате?

Я отворачиваюсь от ее дома и смотрю вдаль. У меня есть несколько минут, и я знаю, куда хочу пойти. Я пересекаю дорогу и выхожу на железнодорожные пути. Ходить по путям запрещено, но я теперь все равно хожу по краю. Я иду по путям из центра города, мимо Даунинг-роуд и Коддингтон-террас, мимо склада и старого промышленного предприятия, переделанного в банкетный зал и студию кругового тренинга.

Я теперь вдали от цивилизации, высоко на холме между вокзалами Вестбриджа и Касселтона. Я обхожу битые пивные бутылки, приближаюсь к краю. Смотрю вниз, вижу шпиль вестбриджской пресвитерианской церкви. Его освещают начиная с семи вечера, так что ты, наверное, видел его в ту ночь. Или ты так обкололся и напился, что ничего не замечал? Я знал, что ты начал увлекаться легкими наркотиками и алкоголем. Задним умом я понимаю, что должен был остеречь тебя, но в то время мне это не казалось чем-то из ряда вон. Все этим увлекались – ты, Маура, большинство наших друзей. Я в этом не участвовал только потому, что занимался спортом.

Я делаю еще один глубокий вдох.

Так как все это случилось, Лео? Почему ты оказался здесь, в другой части Вестбриджа, а не в лесу близ прежней базы «найков»? Вы с Дайаной хотели побыть наедине? Пытались уйти от своих друзей по Конспиративному клубу? Намеренно ли вы держались подальше он прежней базы? Почему вы пришли сюда? Как оказались на железнодорожных путях?

Я хочу получить хоть какой-нибудь ответ от тебя. Но ты молчишь.

Я жду еще немного, потому что знаю: уже скоро. В это время дня по главному пути поезда проходят каждый час. Наконец раздается свисток – поезд отправляется с Вестбриджского вокзала. Уже совсем рядом. Какая-то часть меня заставляет стоять на путях. Нет, я не хочу покончить с собой. У меня нет суицидных настроений. Но я хочу знать, что мог чувствовать ты. Я хочу реконструировать события той ночи, чтобы точно знать, что ты чувствовал. Я стою в ожидании, поезд грохочет за горизонтом. Рельсы вибрируют так, что я начинаю опасаться за их целостность. Неужели ты не чувствовал этой вибрации под ногами? А Дайана? Или вы стояли в стороне, как я? Неужели вы оба смотрели на шпиль, потом повернулись и в последнюю секунду решили перепрыгнуть через пути?

Теперь я вижу поезд. Я смотрю, как он приближается. Ты видел его в ту ночь? Слышал? Чувствовал? Не мог не слышать. Когда состав проносится мимо, меня и вагоны разделяют добрых десять ярдов, но я вынужден закрыть глаза, поднять руку, чтобы защитить лицо. Поток воздуха чуть не сбивает с ног. Одна только мощь локомотива, одна лишь масса, помноженная на скорость, ужасает. Сокрушающая неотвратимая сила.

Разум, как и сердце, идет туда, куда хочет, а потому я представляю, как передняя решетка разрушает человеческую плоть. Я представляю, как крутящиеся колеса перемалывают в прах кости.

Я усилием воли открываю глаза, скашиваю их и вижу проносящийся мимо поезд. Кажется, это длится вечность, поезд бесконечен, он дробит, истирает, уничтожает. Я смотрю на него, он размывается в моих глазах, на которых проступает влага.

Я видел фотографии этого жуткого, залитого кровью места, снятые той ночью, но они почему-то не трогали меня. Уничтожение было настолько ужасающим, чудовищным, что либо я не могу связать эти изуродованные воскообразные куски плоти с тобой и Дайаной, либо, что вероятнее, мой мозг не позволяет мне сделать это.

Когда поезд наконец уносится и медленно возвращается тишина, мои глаза начинают воспринимать действительность. Даже теперь, спустя столько лет, я ищу улики, свидетельства, что-то, возможно упущенное следствием. Находиться здесь странно. Ужас очевиден, но у меня ощущение какой-то святости, какой-то правильности оттого, что я нахожусь там, где ты испустил дух.

Я начинаю спускаться по склону холма, проверяю свой телефон – ничего от прежней школьной подружки Бет Флетчер, урожденной Лэшли, доктора медицины. Я снова звоню в ее офис в Энн-Арбор. Секретарша начинает заговаривать мне зубы, поэтому я выражаюсь определеннее. И вскоре она соединяет меня с женщиной, которая представляется как Кэсси и называет себя офис-менеджером.

– Доктор Флетчер в настоящий момент недоступна.

– Кэсси, я устал от всяких экивоков. Я полицейский. Мне необходимо поговорить с ней.

– Я могу только передать доктору сообщение от вас.

– Где она находится?

– Мне это неизвестно.

– Постойте, вам неизвестно, где она?

– Это не мое дело. У меня есть ваше имя и телефон. Вы хотите, чтобы я передала какое-то сообщение от вас?

Что ж, сказал «а», говори и «б».

– У вас есть авторучка, Кэсси?

– Да.

– Скажите доктору Флетчер, что наш друг Рекс Кантон убит. А Хэнк Страуд пропал. Скажите ей, что Маура Уэллс всплыла на короткое время, а потом снова исчезла. И все это ведет к Конспиративному клубу. Скажите доброму доктору, что я жду ее звонка.

Молчание. Потом:

– Вы сказали Лаура – «Л» или Маура – «М»? – Абсолютно спокойный голос.

– Маура – «М».

– Я передам доктору Флетчер ваше послание. – Она вешает трубку.

Мне это не нравится. Может, стоит позвонить в полицейское отделение Энн-Арбор, послать кого-нибудь в дом и квартиру Бет. Я иду. И снова думаю обо всех ниточках – твоя и Дайаны «случайная» смерть, убийство Рекса и присутствие при этом Мауры, Хэнк и этот ставший таким популярным ролик, Конспиративный клуб. Я пытаюсь найти связи, провести линии, составить у себя в голове диаграммы Венна[21] по этим событиям. Но я не вижу ни пересечений, ни связей.

Может, их и нет. Так бы сказал мне Оги. Не исключено, что он прав, но, конечно, если я приму реальность таковой, это меня никуда не приведет.

Впереди я теперь вижу Вестбриджскую мемориальную библиотеку, и это рождает в моей голову одну мысль. Фасад здания выложен красным школьным кирпичом, как это делали сто лет назад. Остальная часть – современная и прилизанная. Я все еще люблю библиотеки. Я люблю их гибридные свойства – новая секция с компьютерами и книги, пожелтевшие от времени. Библиотеки для меня всегда имели атмосферу сродни церковной, тихое святилище, где почитается наука, где люди с религиозным рвением поклоняются книгам и образованию. Когда мы были детьми, отец водил нас туда по утрам в субботу. Он оставлял нас в детской и молодежной секции со строгими инструкциями вести себя прилично. Я просматривал десятки книг. Брал одну – обычно предназначенную для читателей постарше, – садился в кресло-мешок в углу и читал от корки до корки.

Я спускаюсь на два уровня в тусклое подвальное помещение. Здесь литература старой школы – ряды и ряды книг и книг, большинство более не представляют интереса для случайного посетителя библиотеки, стоят себе на алюминиевых полках. Здесь несколько удобных столов для воистину прилежных. В углу я нахожу старую комнату. Табличка рядом с ней гласит: «История города». Я наклоняю голову к двери и стучу.

Доктор Джефф Кауфман смотрит на меня, и очки падают с его носа. Они на цепочке, а потому приземляются ему на грудь. На нем плотный вязаный кардиган, застегнутый до живота. У доктора лысая макушка, а вокруг торчат клочья седых волос, словно собрались улететь с его скальпа.

– Привет, Нап.

– Привет, доктор Кауфман.

Он хмурится. Доктор Кауфман был библиотекарем и городским историком задолго до нашего приезда в Вестбридж, а когда ты ребенком называешь кого-то большого и умного «доктор» или даже «мистер», то потом, даже став взрослым, не можешь перейти на неформальное обращение по имени. Я захожу в заставленную книгами комнату и спрашиваю доктора Кауфмана, что он мне может рассказать про старую базу ракет «Найк», располагавшуюся за средней школой.

Глаза Кауфмана загораются. Ему нужно несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, потом он приглашает меня сесть на стул против него. На столе свалка черно-белых фотографий прежних дней. Я пробегаю по ним глазами в надежде найти фото базы, но ничего такого не вижу.

Доктор откашливается и начинает:

– Базы ракет «Найк» сооружались в середине пятидесятых по всему штату Нью-Джерси. Это был самый разгар холодной войны. В те времена в школах проводились учения – дети залезали под столы, как должны были делать это в случае ядерной атаки. Ты можешь в такое поверить? Словно это могло их спасти. База здесь, в Вестбридже, была построена в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году.

– Армия просто возводила базы посреди таких городков?

– Конечно. А почему нет? На сельскохозяйственных землях тоже. В те дни в Нью-Джерси было много ферм.

– А для чего именно использовались ракеты «Найк»? – спрашиваю я.

– Это были ракеты класса земля – воздух. Иначе говоря, они предназначались для воздушной обороны и должны были сбивать советские самолеты, в первую очередь их Ту-95, который мог пролететь шесть тысяч миль без дозаправки. В северной части Нью-Джерси было около десятка ракетных баз. В Санди-Хук все еще есть останки одной из них – можешь съездить посмотреть. А на той, что была в Ливингстоне, можешь себе представить – жилой район для художников. Батареи ракет располагались во Франклин-Лейкс, в Восточном Ганновере, в Морристауне.

В это трудно поверить.

– Ракеты «Найк» во все этих городах?

– Ну да. Они начали с более мелких ракет «Найк Аякс», но и эти имели длину в тридцать футов. Они находились в подземных шахтах, а на поверхность их поднимали так же, как в автомастерской поднимают машину.

– Не понимаю, как правительство могло сохранять это в тайне?

– Они и не сохраняли, – отвечает Кауфман. – По крайней мере, поначалу. – Он замолкает, откидывается на спинку стула, складывая руки на животе. – Вообще-то, эти базы процветали. В тысяча девятьсот шестидесятом году, когда мне было семнадцать, наш отряд скаутов получил приглашение на экскурсию по базе. Ты можешь в такое поверить? Предполагалось, что мысль о твоей родной ракетной базе поблизости, которая охраняет тебя от советских самолетов дальнего действия, позволит тебе спать спокойнее.

– Но потом произошли перемены? – спрашиваю я.

– Да.

– Когда?

– В начале шестидесятых. – Джефф Кауфман вздыхает и поднимается со стула. Открывает высокий архивный шкаф за своим столом. – Понимаешь, они заменили ракеты «Найк Аякс» на более крупные «Найк Геркулес». – Он достает две фотографии жутковатых белых ракет с надписью на боку: «Армия США». – Длина сорок один фут. Скорость – три Маха, то есть около двух тысяч тридцати миль в час. Дальность полета семьдесят пять миль. – Он возвращается на свое место, кладет руки на стол перед собой. – Но важнейшая перемена с ракетами «Найк Геркулес», причина, по которой они засекретили программу, была связана с боевой нагрузкой.

– И что это значит?

– Ракеты были вооружены ядерными боеголовками W31.

Это трудно вообразить.

– На них были ядерные боеголовки?..

– Прямо здесь. Боеголовки с полным вооружением. Были даже сообщения о нескольких опасных происшествиях. Одна ракета соскользнула с тележки, когда ее поднимали выше по склону холма. Упала на бетон, и боеголовка треснула. Но тот случай замолчали. В общем, программа «Найк» действовала до начала семидесятых. Центр управления в Вестбридже закрылся одним из последних. Это произошло в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году.

– И что потом? – спрашиваю я. – Я хочу знать, что стало с землей, когда они закрылись?

– В семидесятые годы интерес к чему-либо военному был невелик. Война во Вьетнаме заканчивалась. И военные просто стояли там. Большинство баз пришли в упадок. В конечном счете большую часть земли распродали. На месте ракетно-зенитной батареи в Восточном Ганновере построили кондоминиумы. Один из проездов там называется Найк-драйв.

– А база в Вестбридже?

– То, что произошло с нашей базой, немного туманнее, – улыбается Джефф Кауфман.

Я жду.

Он подается вперед и спрашивает то, чего, к моему удивлению, не спросил раньше:

– Ты не мог бы мне сказать, откуда вдруг у тебя интерес ко всему этому?

Я думал сочинить что-нибудь или заявить, что я бы предпочел не говорить об этом, но потом я решаю – никакого вреда тут не будет.

– Это связано с делом, которое я расследую.

– Какого рода дело, если ты не возражаешь?

– Да так, одна догадка, – отмахиваюсь я. – Дела давно минувших дней.

Джефф Кауфман встречается со мной взглядом:

– Ты говоришь о смерти своего брата?

Вот те на!

Я ничего не говорю – отчасти потому, что научился хранить молчание, ждать, когда другие в нетерпении нарушат его, отчасти потому, что боюсь – у меня не получится.

– Мы с твоим отцом дружили, – продолжает он. – Ты это знал?

Мне удается кивнуть.

– И Лео… – Кауфман покачивает головой, откидывается назад. Его лицо слегка бледнеет. – Он тоже интересовался историей этой базы.

– Лео приходил к вам? – спрашиваю я.

– Да.

– Когда?

– Не могу сказать точно. Несколько раз, вероятно, в течение года перед его смертью. Лео был зачарован этой базой. С ним и некоторые его друзья приходили.

– А вы их имен не помните?

– Нет, к сожалению.

– И что вы им рассказали?

– То же, что сейчас рассказываю тебе, – пожимает плечами доктор.

Мои мысли мечутся. Я снова чувствую себя потерянным.

– На панихиде по Лео я пожал тебе руку. Ты вряд ли помнишь. Там было столько народа, а ты казался совершенно потерянным. Я сказал твоему отцу.

Его слова возвращают меня к действительности.

– Сказали моему отцу что?

– Что Лео приходил ко мне и интересовался базой.

– Вы это сказали отцу?

– Ну да.

– И что он?

– Он, казалось, был благодарен. Лео – такой яркий, любознательный. Я думал, твоему отцу будет это любопытно знать, ничего другого. Я никогда не думал, что его смерть может быть связана… я хочу сказать, я и сейчас так не думаю. Вот только теперь ко мне пришел ты, Нап. И ты тоже далеко не глуп. – Кауфман поднимает на меня взгляд. – Поэтому скажи мне: тут есть какая-то связь?

Я не отвечаю ему, а говорю:

– Мне нужно знать остальную часть истории.

– Хорошо.

– Что случилось с Вестбриджской базой после закрытия программы «Найк»?

– Официально? Ее передали Министерству сельского хозяйства.

– А неофициально?

– Ты мальчишкой ходил туда?

– Да.

– В мои времена мы тоже туда ходили. Пролезали сквозь дыру в ограде. Помню, один раз мы так напились, что один из солдат отвез нас домой в армейском джипе. Мой отец запер меня дома на три недели. – Это воспоминание вызывает улыбку на его лице. – Насколько близко к базе ты подходил?

– Не очень близко.

– Вот именно.

– Не понимаю.

– Охрана при Министерстве сельского хозяйства была строже, чем при военных. – Кауфман наклоняет голову. – Почему – как ты считаешь?

Я молчу.

– А ты подумай. У тебя есть пустые военные базы. Аппарат безопасности уже отлажен. Если бы ты был правительственным агентством, которое хотело бы летать незаметно под радарами, делать что-то по секрету… Подумай, что правительственные агентства из трех букв могли бы прятать у всех на виду? И уже не в первый раз. Прежняя база ВВС в Монтоке – сколько про нее ходит всяких слухов.

– Каких слухов?

– Нацистские ученые, манипулирование сознанием, эксперименты с ЛСД, НЛО, всякая сумасшедшая дурь.

– И вы в это верите? Вы думаете, что правительство США прятало в Вестбридже нацистов и инопланетян?

– Да боже ж ты мой, Нап, они прятали здесь ядерное оружие! – Глаза Кауфмана засверкали. – Неужели так трудно предположить, что они прятали там и что-то еще?

Я молчу.

– Необязательно нацистов и инопланетян. Они могли испытывать какую-нибудь современную технологию – Управление перспективных исследовательских проектов, лазеры, дроны, изменение климата, интернет-хакерство. Неужели это кажется невероятным при такой охране?

Нет, не кажется.

Теперь Джефф Кауфман встает, начинает расхаживать по комнате.

– Я чертовски неплохой исследователь! – восклицает он. – Тогда я довольно глубоко залез в это. Я даже ездил в Вашингтон, проверял доклады и архивы. Мне удалось найти только безобидные исследования в области выращивания сельхозкультур и скота.

– И вы обо всем этом рассказывали моему брату?

– Да. Ему и его друзьям.

– Сколько их было?

– Кого?

– Сколько ребят приходило к вам с Лео?

– Пять, может, шесть. Не помню.

– Парни, девушки?

Кауфман задумывается:

– Кажется, две девушки были, но поклясться не могу. Может, и одна.

– Вы знаете, что Лео погиб не один.

– Конечно, – кивает он. – Дайана Стайлс вместе с ним. Дочь капитана.

– Дайана была одной из тех девушек, которые приходили к вам с моим братом?

– Нет.

Не знаю, что об этом подумать, да и есть ли тут о чем думать.

– Вы мне еще расскажете что-нибудь, что могло бы мне помочь?

– Помочь тебе в чем, Нап?

– Скажем, вы правы. И на базе действительно занимались чем-то сверхсекретным. А кто-то из ребят узнал об этом. Что могло бы случиться с ними?

Теперь его очередь ответить молчанием. Его нижняя челюсть отвисает.

– Что еще вы узнали, доктор Кауфман?

– Еще две штуки. – Он откашливается, откидывается на спинку стула. – Нашел имя одного из командиров. Энди Ривз. Он назывался сельскохозяйственным экспертом из Мичигана, но, когда я стал копать его предысторию, оказалось, что она довольно темная.

– ЦРУ?

– Он подходит под их шаблон. И он по-прежнему живет неподалеку.

– Вы с ним не разговаривали об этом?

– Пытался.

– И?..

– Он сказал, что на базе занимались какой-то скучной сельскохозяйственной дребеденью. Считали коров и урожаи – так он сказал.

– А что второе?

– Закрытие базы.

– Так, и когда это произошло?

– Пятнадцать лет назад, – отвечает Кауфман. – Через три месяца после смерти твоего брата и дочери Оги.

Возвращаясь к машине, я звоню Оги:

– Я только что говорил с Джеффом Кауфманом.

Кажется, я слышу вздох.

– Прекрасно.

– Он кое-что интересное рассказал о старой базе.

– Не сомневаюсь.

– Вы знаете Энди Ривза?

– Знал.

Я уже иду по городу.

– Откуда?

– Я возглавляю полицейское отделение почти тридцать лет, ты не забыл? Он командовал базой, когда на ней проводились сельскохозяйственные исследования.

Прохожу мимо нового заведения, в котором продаются только куриные крылышки. От этого запаха у меня начинается слюноотделение.

– И вы купились на это? – спрашиваю я.

– Купился на что?

– Будто они проводили сельскохозяйственные исследования.

– Да, – говорит Оги, – с большей достоверностью, чем на слухи о манипулировании сознанием. Как шеф полиции, я знал всех командиров базы. А мой предшественник знал всех, кто был при нем.

– Кауфман говорит, что тогда на базе находились ракеты с ядерными боеголовками.

– Я слышал и об этом.

– И еще он сказал, что, когда базу передали Министерству сельского хозяйства, меры безопасности там усилились, они стали надежнее охранять свои тайны.

– Не хочу обижать Кауфмана, но он преувеличивает.

– Это как?

– Базы «найков» поначалу никто вообще не прятал. Кауфман тебе об этом сказал?

– Сказал.

– И когда у военных появилось ядерное оружие, это вызвало бы ненужные подозрения, если бы они вдруг закопались под землю и стали действовать слишком скрытно. Безопасность увеличили стократно, когда появились ядерные боеголовки, но делалось все тоньше.

– А когда базы закрылись?

– Возможно, безопасность усилили, но это проходило в рамках нормального обновления техники и технологии. Появляется новая команда, привозит ограду попрочнее.

Я иду по Оук-стрит, вестбриджскому ресторанному ряду. Прохожу мимо следующих заведений, по порядку: японского ресторана, тайского, французского, итальянского, димсама[22] и чего-то, названного «Калифорнийский фьюжн». После этого – целая куча банковских отделений. Не вижу в них смысла. Никогда не видел в этих банковских отделениях ни одного клиента, только тех, кто заходит взять наличку из банкоматов.

– Я бы хотел поговорить с этим Энди Ривзом, – говорю я Оги. – Вы не можете мне это устроить?

Жду отказа, но не получаю его.

– Ладно, устрою тебе встречу с ним.

– И не собираетесь мне препятствовать?

– Нет, – отвечает Оги. – Похоже, тебе это нужно. – Он отключается.

Когда я подхожу к машине, звонит мой телефон. Идентификатор показывает: это Элли.

– Привет, – говорю я.

– Ты нам нужен в приюте.

Мне не нравится ее голос.

– Что случилось?

– Ничего. Просто приезжай как можно скорее, ладно?

Я сажусь в машину, беру портативный полицейский маячок с сиреной. Я почти никогда им не пользуюсь, но сейчас случай как раз подходящий. Ставлю его на крышу и давлю на газ.

Через двенадцать минут я уже в приюте. Быстро иду внутрь, поворачиваю налево и чуть не бегу по коридору. Элли ждет у дверей своего кабинета. Судя по выражению ее лица, случилось что-то чрезвычайное.

– Что? – спрашиваю я.

Элли молчит, предпочитает жестом пригласить меня в кабинет. Я поворачиваю ручку, открываю дверь и заглядываю внутрь.

В комнате две женщины.

Ту, что слева, я не узнаю. Другая… у меня уходит секунда, чтобы обработать визуальную информацию. Она состарилась, но сохранилась неплохо, лучше, чем я мог бы предположить. Пятнадцать лет обошлись с ней по-дружески. Я спрашиваю себя, были ли эти годы отданы трезвости и йоге. Или чему-то вроде того. По крайней мере, впечатление такое.

Наши глаза встречаются. Я молчу. Стою и смотрю.

– Я знала, что к вам все и вернется, – произносит она.

Я возвращаюсь на пятнадцать лет назад – стою на улице напротив ряда домов, женщина, в плохо сидящем летнем платье, идет по улице, пошатываясь.

Это Линн Уэллс. Мать Мауры.

Глава шестнадцатая

Я не теряю времени:

– Где Маура?

– Закройте дверь, – говорит женщина.

У нее волосы морковного цвета, такого же оттенка помада. На ней сшитый на заказ серый костюм и блузка с рюшами. Я не специалист по моде, но ее одежда выглядит дорогой.

– И вы?.. – Я поворачиваюсь и, протягивая руку к двери, закрываю ее.

Элли коротко кивает мне.

– Меня зовут Бернадетт Гамильтон. Я подруга Линн.

У меня такое ощущение, что они больше чем друзья, хотя мне это до лампочки. Сердце мое так колотится – я не сомневаюсь, что они видят это под рубашкой. Я смотрю на миссис Уэллс, готовый повторить свой вопрос с большей требовательностью, но тут что-то останавливает меня.

«Умерь пыл», – говорю я себе.

У меня к ней, конечно, миллион вопросов, но еще я понимаю, что для получения наилучших результатов при допросе требуется почти сверхъестественное терпение. Миссис Уэллс пришла ко мне, а не наоборот. Она меня нашла. Она даже использовала Элли в качестве посредника, чтобы не появляться в моем офисе или у меня дома. Чтобы не оставлять следов в телефонной сети. Все это потребовало усилий.

Очевидный вывод? Ей что-то от меня понадобилось.

Так что пусть говорит. Нужно позволить ей выдать что-то без моих вопросов. Надо успокоиться. Таков мой обычный модус операнди. Нет нужды его менять только из-за того, что это личное дело. Не волноваться. Не задавать вопросов. Не давать подсказок и не выставлять требований.

«Пока еще рано. Не торопись. Планируй».

Но одно, Лео, я знаю точно: миссис Уэллс ни в коем случае не покинет эту комнату, не сказав мне, где Маура.

Я стою и жду, чтобы она сделала первый ход.

Наконец она говорит:

– Ко мне приходила полиция.

Я молчу.

– Они сказали, что Маура, вероятно, замешана в убийстве полицейского.

Я по-прежнему молчу. Наконец она спрашивает:

– Это правда?

Я киваю. Вижу, как ее подруга Бернадетт прикасается пальцами к руке миссис Уэллс.

– Вы и вправду думаете, что Маура может быть замешана в убийстве? – спрашивает Линн Уэллс.

– Вероятно, да, – отвечаю я.

Ее глаза открываются чуть шире. Я вижу, как пальцы подруги крепче сжимают ее руку.

– Маура никого не могла бы убить. Вы это знаете.

Я проглатываю саркастический ответ и по-прежнему храню молчание.

– Женщину-полицейского, которая ко мне приходила, зовут Рейнольдс. Она откуда-то из Пенсильвании. Она сказала, что вы помогаете следствию? – Миссис Уэллс произносит это как вопрос. И опять я не заглатываю наживку. – Я не понимаю, Нап, почему вы расследуете убийство в другом штате?

– Лейтенант назвала вам имя убитого?

– Нет, она только сказала, что это был полицейский.

– Его зовут Рекс Кантон. – Я не свожу взгляда с ее лица. – Вам это имя ничего не говорит?

Миссис Уэллс думает.

– Нет, ничего.

– Рекс учился с нами в одном классе.

– В вестбриджской школе?

– Да.

Цвет начинает сходить с ее лица.

К черту терпение! Иногда их можно застать врасплох неожиданным вопросом:

– Где Маура?

– Не знаю, – отвечает Линн Уэллс.

Я вскидываю правую бровь, предлагаю ей самое недоверчивое из моих выражений.

– Я не знаю, – повторяет она. – Поэтому я и у вас. Надеялась, вы мне поможете.

– Помогу найти Мауру?

– Да.

– Я в последний раз видел Мауру, когда мне было восемнадцать. – Мой голос звучит с хрипотцой.

Начинает звонить телефон на столе. Мы все игнорируем его. Я смотрю на Бернадетт, но она не сводит глаз с Линн Уэллс.

– Если вы хотите, чтобы я помог вам найти Мауру, – говорю я, пытаясь сдержать волнение, профессионально, обыденным тоном, хотя частота ударов сердца запредельная, – вы должны рассказать мне, что вам известно.

Молчание.

Линн Уэллс смотрит на Бернадетт, та качает головой.

– Он нам не сумеет помочь, – произносит она.

Линн Уэллс кивает.

– Это была ошибка. – Обе женщины поднимаются. – Нам не следовало приезжать.

Теперь обе они идут к двери.

– И куда вы? – спрашиваю я.

– Мы уходим. – Голос Линн Уэллс звучит твердо.

– Нет, – говорю я.

Бернадетт игнорирует меня и направляется по кругу к двери. Я становлюсь у нее на пути.

– Отойдите! – требует она.

– Маура в этом деле по уши. – Я смотрю на Линн Уэллс.

– Я ничего не знаю.

Бернадетт тянется к дверной ручке, но я преграждаю ей путь.

– Вы что – собираетесь удерживать нас силой?

– Собираюсь.

Я не блефую. Всю свою взрослую жизнь я ждал ответов, а теперь, когда эти ответы стоят передо мной, я не выпущу их из двери. Ни за что, никоим образом. Я буду держать здесь Линн Уэллс, пока не узнаю, что ей известно. Мне все равно, что́ для этого придется сделать. Мне наплевать на этику и законность.

Линн Уэллс не выйдет из этой комнаты, не сказав мне все то, что она знает. Я не двигаюсь с места.

Пытаюсь сделать сумасшедшие глаза, но у меня не получается. Внутри меня происходит землетрясение, там все дрожит, и, я думаю, они видят это.

– Ему нельзя доверять, – говорит Бернадетт.

Я игнорирую ее, целиком сосредоточившись на миссис Уэллс.

– Пятнадцать лет назад, – начинаю я, – я вернулся домой после хоккейного матча. Мне было восемнадцать. Последний год в школе. Мой брат-близнец был моим лучшим другом. И у меня была девушка; я думал, мы с ней родственные души. Я сидел за столом в кухне и ждал возвращения брата…

Линн Уэллс вглядывается в мое лицо. Я вижу что-то, но не могу понять что. Ее глаза становятся влажными.

– Я знаю: и моя, и ваша жизнь изменились в ту ночь.

– Линн…

Она машет Бернадетт: дескать, молчи.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Почему убежала Маура?

– Почему вы нам не скажете?

Ее слова озадачивают меня, но Линн кладет руку на плечо Бернадетт:

– Подожди в коридоре.

– Я тебя не оставлю.

– Мне нужно поговорить с Напом наедине.

Бернадетт возражает, но в данном случае победу она не одержит. Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы она могла пройти. Я и в самом деле настолько спятил, что приглядываю за матерью Мауры, словно Линн может броситься следом за подругой. Но она не собирается этого делать. Бернадетт наконец проскальзывает в дверь, бросив на меня полный ненависти взгляд.

Мать Мауры и я остаемся вдвоем.

– Присядем, – говорит она.

– Вы знаете, какие были отношения у меня с Маурой в то время.

Миссис Уэллс и я развернули два стула перед столом Элли так, чтобы сидеть лицом друг к другу. Теперь я замечаю на левой руке Линн обручальное кольцо. Задавая свой вопрос, она крутится, ерзает на стуле.

Линн ждет моего ответа, и я киваю:

– Да, знаю.

– Бурные. И по большей части по моей вине. Я слишком часто выпивала. Я негодовала оттого, что в положении матери-одиночки не могу… не знаю что. Наверное, пить больше. Да и времена были тяжелые, ведь Маура еще росла… В общем, все одно к одному. К тому же она от природы буйная. Вы это, конечно, знали. Отчасти именно это и влекло вас к ней, вы так не думаете? Вот смешайте все это – и вы получите… – Она сжимает два кулака, а потом раскрывает пальцы, изображая взрыв. – Мы нищенствовали. Я работала в двух местах. У Кола. А еще официанткой в «Беннигансе». Маура некоторое время подрабатывала на неполную ставку в зоомагазине Дженсона. Вы это помните?

– Да.

– Знаете, почему она ушла?

– Она говорила что-то об аллергии на собак.

На лице Линн появилась улыбка, но без радости.

– Майк Дженсон стал поглаживать ее по заднице.

Даже сейчас, спустя столько лет, я чувствую, как ярость закипает во мне.

– Вы это серьезно?

Но миссис Уэллс, конечно, не шутит.

– Маура говорила, что вы вспыльчивый. Она опасалась, что если скажет вам… Ну, впрочем, это не имеет значения. Мы тогда жили в Ирвингтоне, когда она подрабатывала в зоомагазине, но уже пронюхали про Вестбридж. Женщина, вместе с которой я работала у Кола, навела меня на одну мысль. Она посоветовала мне переехать в самую дешевую часть города, где есть хорошая школа. «Твоя дочь сможет получить там лучшее образование», – сказала она. О Мауре можно говорить что угодно, но в уме ей не откажешь. Вы познакомились некоторое время спустя… – Линн смолкает. – В голове клинит… – произносит она.

– Тогда переходите к той ночи.

Линн кивает:

– Маура не вернулась домой.

Я сохраняю спокойствие.

– Я не сразу это поняла. Я работала в вечернюю смену, а потом пошла расслабиться с друзьями. Мы, конечно, пили. Домой я вернулась только в четыре – под утро. А может, и позже. Не помню. Не думаю, что я проверила, дома ли она. Хорошая мамочка, да? А еще я не знаю, имело ли это хоть какое-то значение. Если бы я увидела, что Мауры нет дома, – что бы я сделала? Наверное, ничего. Решила бы, что она осталась у вас. Или отправилась в Нью-Йорк. Она часто ездила к друзьям на Манхэттен, хотя, когда вы стали встречаться, это уже случалось реже. И когда я проснулась, а Мауры все не было, уже наступил полдень. В этот день у меня была двойная смена в «Беннигансе». Время уже близилось к закрытию, когда бармен сказал, что мне звонят. Это было странно. Менеджер мне устраивал за это нахлобучку. В общем, звонила Маура.

Я чувствую, как телефон вибрирует в моем кармане. Игнорирую его.

– Что она сказала?

– Я заволновалась. Потому что она ведь никогда не звонила мне на работу. Я побежала к телефону и говорю: «У тебя все в порядке, детка?» – а она мне: «Ма, я уезжаю на некоторое время. Если кто будет спрашивать, я слишком расстроена тем, что случилось, и хочу поступить в другую школу». А потом она мне говорит: «Ничего не говори полиции». – Линн делает глубокий вдох. – И знаете, что я ей сказала?

– Что?

Печальная улыбка возвращается на ее лицо.

– Я спросила Мауру, не напилась ли она. Это первое, что я спрашиваю у дочери, которая звонит и просит меня о помощи. Я говорю: «Ты чего, выпила?»

– И что она?

– Ничего. Повесила трубку. Я не уверена, слышала ли она меня. Я даже не знала, что Маура имела в виду, когда сказала, что расстроена случившимся. Понимаете, Нап, я была совершенно не в теме. Я не знала о вашем брате и о девушке Стайлсов. Пришлось вернуться к работе – я же была официанткой. Меня уже за двумя столиками ждали. И я принимала заказ за столиком против бара. Вы знаете, у них телевизоры работают.

Я киваю.

– Обычно там сплошной спорт, но кто-то переключил на новости. И вот тогда я увидела… – Она мотает головой. – Боже, какой ужас! Имен не называли. Так что я даже не знала, что это ваш брат. И вообще… просто двух школьников из Вестбриджа сбил поезд. И тут звонок Мауры стал для меня чуть понятнее. Я сообразила, что она расстроена этим, захотела уехать на несколько дней, чтобы пережить случившееся. Я не знала, что мне делать, но я за жизнь научилась кое-чему. Во-первых, не реагировать слишком быстро. Я не самая умная из женщин. Иногда, если перед тобой выбор – поехать дорогой А или дорогой Б, – ты должна постоять на месте, пока не сориентируешься. Поэтому я спокойно закончила смену. Как я сказала, все это представлялось мне разумным. Кроме разве что запрета говорить с копами. Это меня беспокоило, но я была слишком занята на работе, чтобы думать об этом. Но потом моя смена закончилась, я пошла к машине. Должна была встретиться с одним парнем – мы познакомились недавно, но я собиралась порвать с ним. Хотела одного: вернуться домой и переждать все это. И вот я отправилась на парковку. К тому времени она была почти пуста. И там меня ждали эти мужчины. – Линн отворачивается и моргает.

– Мужчины? – повторяю я.

– Четверо.

– Вы имеете в виду – копы?

– Они назвались копами. Показали мне значки.

– И что им было нужно?

– Они хотели знать, где Маура.

Я пытаюсь представить это. «Бенниганс» закрылся много лет назад, его заменил другой сетевой ресторан – «Макарони гриль», но парковку я знаю.

– И что вы им сказали?

– Сказала, что не знаю.

– Дальше.

– Они были очень вежливы. У главного, того, кто говорил, была бледная кожа и сиплый голос. У меня от него мороз по коже пробрал. Ногти слишком длинные. Мне он не понравился. Главный сказал, что Мауре ничего не грозит. И если она появится сейчас, все будет в порядке. Он был очень настойчив.

– Но вы не знали, так ли это?

– Не знала.

– И что потом?

– Потом…

Я вижу, как слезы наполняют ее глаза. Она поднимает руку, хватается за горло.

– Даже не знаю, как об этом рассказать…

– Ну-ну… – Я протягиваю ладонь, прикасаюсь к ней.

Что-то в комнате изменилось. В воздухе словно затрещали электрические разряды.

– Что же случилось потом, миссис Уэллс?

– Что случилось потом… – Она замолкает, пожимает плечами. – Это уже неделю спустя.

Я молчу, потом роняю:

– Не понимаю.

– И я тоже. Следующее, что я помню, – стук в заднюю дверь ночью. Открываю глаза – я лежу в своей кровати. Выглядываю в окно – посмотреть, кто там. – Линн бросает на меня взгляд. – Это были вы, Нап.

Конечно, я это прекрасно помню. Помню, как пришел к их дому и колотил в заднюю дверь, искал Мауру, которую не видел и не слышал после смерти брата. Не считая сообщения о том, что известие о моем брате слишком тяжело для нее и она уезжает.

И что между нами все кончено.

– Я не стала открывать дверь, – говорит она.

– Я знаю.

– Прошу прощения.

Я отмахиваюсь.

– Вы сказали что-то про неделю спустя.

– Ну да. Понимаете, я думала, что это следующее утро, но прошла целая неделя. Я не знала, что делать. Пыталась воссоздать в памяти случившееся. Вероятнее всего, я допилась до того, что на неделю вырубилась. Решила, что человек с сиплым голосом поблагодарил меня за то, что я уделила им время, попросил связаться с ним, если я что-нибудь узнаю о Мауре, и уехал. Потом я села в машину и… ушла в запой. – Она наклонила голову. – Это похоже на вероятное объяснение, Нап?

Кажется, в кабинете похолодало на десять градусов.

– Но не думаю, что так оно и было.

– А что, по-вашему, было? – спрашиваю я.

– Я думаю, бледный человек с сиплым голосом что-то со мной сделал.

Я слышу собственное дыхание – словно морскую раковину приложил к уху.

– Что, например?

– Думаю, они меня увезли куда-то и снова спрашивали о Мауре. Когда я проснулась, у меня были такие воспоминания. Плохие воспоминания. Но они исчезли, как сон. У вас так случалось? Просыпаешься, помнишь кошмарный сон, думаешь, что он навсегда останется в памяти, а потом все эти образы куда-то исчезают.

– Да, – слышу я собственный голос.

– Вот так со мной и было. Я знаю, случилось что-то нехорошее. Худший из снов. Я тянусь к нему, пытаюсь вспомнить, но это все равно что схватить горсть дыма.

Я киваю скорее для того, чтобы не сидеть истуканом, как-то отражать удары.

– И что вы сделали?

– Я… – Линн Уэллс пожимает плечами. – Поехала на работу в заведение Кола. Я думала, меня выгонят за прогулы, но мне сказали, что я звонила, сообщила о болезни.

– Но вы этого не помните?

– Не помню. То же и в «Беннигансе». Я вроде и туда звонила, сказала, что больна.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаюсь осмыслить услышанное.

– У меня… у меня бзики начались. Не покидала мысль, что за мной следят. Я видела человека, разворачивающего газеты, и убеждала себя: он следит за мной. И вы еще начали бродить вокруг дома. Помню, что прогоняла вас, но вы все равно приходили. Я собиралась что-то предпринять, пока Маура не объяснила мне, что происходит. И я сделала, как она мне сказала. Солгала вам о том, что дочь поменяла школу. Я и в вестбриджской школе побывала. Сказала им, что мы переезжаем, что сообщу им, куда переправить документы Мауры. В школе много вопросов не задавали. Думаю, многие ваши одноклассники были страшно напуганы и в школу не ходили. – Линн Уэллс снова подносит руку к горлу. – Дайте воды.

Я встаю, обхожу стол. У Элли маленький холодильник под подоконником. Я спрашиваю себя, почему миссис Уэллс обратилась ко мне через Элли, но у меня есть вопросы и поинтереснее. Открываю холодильник, вижу уложенные колпачками наружу бутылки с водой, беру одну.

– Спасибо. – Линн скручивает колпачок, делает большой глоток, как… да, как алкоголик.

– Вы бросили пить?

– Алкоголизм – это на всю жизнь, – отвечает она. – Но да, я уже тринадцать лет не пью.

Я одобрительно киваю, хотя ей мои одобрения ни к чему.

– Это благодаря Бернадетт. Она моя опора. Я нашла ее, когда опустилась на самое дно. Мы официально состоим в браке вот уже два года.

Не знаю, что сказать на это, – я хочу вернуться к нашему разговору, поэтому спрашиваю:

– И когда Маура в следующий раз связалась с вами?

Она делает еще глоток, закручивает крышечку.

– Проходили дни. Потом недели. Я подпрыгивала от каждого телефонного звонка. Думала, может, сказать кому-нибудь. Но кому? Маура просила не обращаться в полицию, а я после того случая с бледным человеком… ну, как я уже говорила, если ты не уверен ни в дороге А, ни в дороге Б, лучше оставайся на месте. Однако я была в ужасе. Меня мучили жуткие кошмары. Я слышала сиплый голос, который снова и снова спрашивал меня, где Маура. Я не знала, что делать. Весь город оплакивал вашего брата и Дайану. Отец Дайаны, шеф полиции, зашел ко мне как-то раз. Тоже хотел узнать про Мауру.

– И что вы ему сказали?

– То же, что и всем. Мауру напугало случившееся. Я сказала, что она на некоторое время останется у моего двоюродного брата в Милуоки, а потом переведется в другую школу.

– А брат в Милуоки у вас был?

– Да, он пообещал меня прикрывать, – кивает миссис Уэллс.

– И когда Маура снова связалась с вами?

Она смотрит на бутылку с водой, держа ее одной рукой за донышко, другую положив на колпачок.

– Три месяца спустя.

Я стою, стараясь не казаться ошеломленным.

– И вы все три месяца…

– Я понятия не имела, где она. Ни разу с ней не говорила. Ничего не знала.

Что тут скажешь? Мой телефон снова вибрирует.

– Я вся извелась. Маура была умной девчонкой, изобретательной, но вы же понимаете, что мне приходило на ум?

Я качаю головой.

– Мне приходило на ум, что она мертва. Я представляла себе, что бледный человек с сиплым голосом нашел ее и убил. Я пыталась успокоиться, но как? Что я могла? Если бы я пошла в полицию, то что бы я им сказала? Кто бы поверил, что у меня неделя вылетела из жизни? Да и вообще… Кто бы ни были те люди, они либо уже убили ее, либо сделают это, если я подниму слишком большой шум. Вы понимаете, какой у меня был выбор? Обращение в полицию ей бы не помогло. Или Маура справится сама, или…

– Или ее уже нет в живых, – завершаю я.

Линн Уэллс кивает.

– И где же вы все-таки увидели ее?

– В «Старбаксе» в Рэмси. Я вошла в туалет, и вдруг она явилась следом.

– Постойте, она вам перед этим не звонила?

– Нет.

– Просто так появилась?

– Да.

Я пытаюсь это осознать.

– И что случилось?

– Маура сказала, что ей грозит опасность, но она выкарабкается.

– А что еще?

– Ничего.

– Больше она вам ничего не сказала?

– Не сказала.

– И вы не спросили?

– Конечно спросила! – впервые возвысила голос Линн Уэллс. – Я схватила ее за руку, отчаянно вцепилась в нее. Умоляла сказать, что происходит. Я извинялась за все плохое, что сделала. Маура обняла меня, а потом оттолкнула. Она вышла из туалета и бросилась наружу через заднюю дверь. Я побежала следом, но… вам этого не понять.

– Так объясните мне.

– Когда я вышла из туалета… там опять были люди.

Я переспрашиваю, чтобы быть уверенным, что правильно ее понял:

– Те же люди?

– Не в буквальном смысле те же, но… один тоже вышел через заднюю дверь. Я села в машину, а потом…

– Что – потом?

Когда Линн Уэллс поднимает глаза, я вижу в них слезы. Ее рука поднимается к горлу, и мое сердце падает в пропасть.

– Кто-то может сказать, что после пережитого потрясения от встречи с дочерью я снова ушла в запой.

– Сколько дней на сей раз? – Я снова прикасаюсь пальцами к ее руке.

– Три. Но вы теперь понимаете, да?

– Маура знала, – киваю я.

– Да.

– Она знала, что они будут вас допрашивать. Может, с помощью наркотиков. Может, жестко. И если вы ничего не знаете…

– Я им не могла помочь.

– Более того…

– Вы что имеете в виду?

– Маура обеспечивала вашу безопасность, – объясняю я ей. – Что бы ни заставило ее бежать, если бы вы знали о причине, то опасность грозила бы и вам.

– Боже мой…

Я пытаюсь сосредоточиться.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Не знаю.

– Вы хотите сказать, что так и не видели Мауру после того случая в «Старбаксе»?

– Нет, видела. Я видела ее шесть раз.

– За прошедшие пятнадцать лет?

– Всегда неожиданно, – кивает Линн Уэллс. – Всегда мимолетно – Маура появлялась, чтобы сказать мне, что она жива-здорова. На какое-то время она открыла для нас адрес электронной почты. Мы никогда ничего не отправляли. Мы обе оставляли письма в папке для черновиков. У нас обеих был пароль. Мы пользовались «Ви-пи-эн»[23], чтобы открывать почту анонимно. Но потом она решила, что это слишком рискованно. И в некотором роде, как ни странно, ей нечего было мне сказать. Я ей рассказывала о моей жизни. О том, что бросила пить, о Бернадетт. Но дочь о своей жизни не писала ни слова. Для меня это было настоящей пыткой. – Линн сидит, крепко вцепившись в бутылку. – Я понятия не имею, где была Маура и что делала.

Мой мобильник снова вибрирует. На сей раз я его достаю. Это Оги. Я прикладываю телефон к уху:

– Да.

– Мы нашли Хэнка.

Глава семнадцатая

Лео, ты помнишь тот день рождения Хэнка, ему тогда десять исполнилось?

Это был важный год – лазерные бои, нерф-войны, дни рождения со спортивной тематикой. Эрик Кьюби пригласил нас на день рождения с футбольной тематикой к себе домой. У Алекса Коэна день рождения праздновали в том молле с мини-гольфом и в кафе «Дождевой лес». У Майкла Стоттера были видеоигры и аттракционы в виртуальной реальности. Нас пристегивали, а потом трясли сиденья, а мы смотрели на экран. И ощущение было такое, будто ты и в самом деле на русских горках. Тебя тогда стошнило.

День рождения у Хэнка был другим, в духе Хэнка. Его проводили в научной лаборатории Рестонского университета. Какой-то человек в очках с толстенными стеклами и в белом халате показал нам несколько опытов. Мы изготовили суспензию из соли борной кислоты и клея Элмера. Делали прыгучие полимерные мячики и гигантские ледяные шары. Мы ставили всякие лабораторные опыты с химическими реакциями, огнем и статическим электричеством. День рождения получился лучше, чем я ожидал, – этот научный рай мог понравиться даже качку́. Но лучше всего я запомнил самого Хэнка – он сидел в первом ряду с широко раскрытыми глазами и мечтательным, блаженным выражением на лице. Даже тогда, даже десятилетним мальчишкой, я понял, насколько счастлив Хэнк, насколько он в своей стихии и как трудно любому из нас достичь такой высоты. В ту минуту – сомневаюсь, что смог бы тогда выразить это, – мне хотелось остановить для него время, позволить ему остаться в этом мгновении, в этой комнате, запертым с его друзьями и страстями, дольше чем на сорок пять минут развлечений с последующими пятнадцатью минутами, посвященными торту. Я теперь вспоминаю этот праздник, подаривший Хэнку такую полноту переживаний, думаю о том, какие направления принимает жизнь, какие события произошли между тем моментом и настоящим временем, думаю о связи между счастливым мальчиком с блаженной улыбкой и голым искалеченным мертвецом, повешенным на дереве.

Я и сейчас, глядя на его лицо, распухшее, карикатурное, разлагающееся, вижу того маленького мальчика на его дне рождения. Странно, как мы умеем делать такое с людьми, которых знали в детстве. Вонь заставляет всех отступить на шаг, но по какой-то причине меня она не беспокоит. Я в своей жизни повидал немало мертвецов. Обнаженное тело Хэнка наводит на мысль, будто кто-то вытащил из него кости, – марионетка, подвешенная на ниточке. Его тело покрыто порезами, сделанными острым предметом, но наиболее очевидно то, что, собственно, и привлекает внимание в первую очередь.

Хэнк кастрирован.

По бокам от меня стоят два моих начальника. С одной стороны Лорен Мьюз, прокурор округа Эссекс. С другой – Оги. Мы замерли в молчании, подняв голову.

Мьюз поворачивается ко мне:

– Я так поняла, вы просили несколько дней отпуска по личным обстоятельствам.

– Больше не прошу. Мне нужно расследовать это дело.

– Вы знали жертву?

– Много лет назад.

– Тем не менее. Это исключено. – Мьюз одна из тех миниатюрных женщин, которые словно излучают огромную силу. Она показывает на человека, спускающегося по склону холма. – Дело будет расследовать Мэннинг.

Оги пока не сказал ни слова. Он тоже навидался мертвецов, но лицо у него серое. Убийство подпадает под юрисдикцию округа. Город – отделение Оги – только обеспечивает поддержку. Я же буду исполнять роль связного между ними.

– Вы видели, сколько там машин прессы? – Мьюз оглядывается на холм.

– Да.

– Не знаете, почему их столько понаехало?

Я знаю.

– Из-за того ролика с миллионными просмотрами.

Мьюз кивает.

– Человек объявляется сексуальным хищником посредством онлайнового самосуда. У ролика – сколько? – три-четыре миллиона просмотров. Теперь человека находят повешенным в лесу на дереве. Когда станет известно, что он кастрирован…

Ей не нужно заканчивать фразу. Мы всё понимаем. Тут начнется черт-те что. Я чуть ли не рад, что дело буду вести не я.

Алан Мэннинг проходит мимо так, будто нас здесь и нет. Он стоит у слегка покачивающегося трупа Хэнка и якобы разглядывает его следовательским взглядом. Я знаю Мэннинга. Он неплохой детектив. Но и хорошим его не назовешь.

Мьюз делает шаг назад. Мы с Оги тоже.

– Оги сообщил, что вы разговаривали с женщиной, которая разместила ролик, – обращается она ко мне.

– С Сюзанной Хэнсон.

– Что она сказала?

– Призналась, что солгала. Что Хэнк на самом деле не обнажался.

Мьюз медленно поворачивается ко мне:

– Еще раз?

– Миссис Хэнсон просто не нравилось, что кто-то нежелательный ошивается у школы.

– А теперь он мертв, – покачивает головой Мьюз.

Я не отвечаю.

– Невежественные, глупые… – Она снова качает головой. – Я посмотрю, нельзя ли предъявить ей какое-нибудь обвинение.

Возражать против этого не стану.

– По вашему мнению, миссис Хэнсон причастна к этому? – спрашивает Мьюз.

«Нет», – думаю я. И я хочу быть честным. Не надо сбивать Мэннинга со следа, однако пусть дело расследуется наилучшим образом, а этому может способствовать небольшое заблуждение. Поэтому я говорю:

– Думаю, Хэнсоны могут стать неплохой отправной точкой для Мэннинга.

Мы снова смотрим на тело. Мэннинг кружит под ним, гримасничает. Его манеры слишком театральны, он словно по телевизору такое видел, и я не удивлюсь, если Мэннинг, как Шерлок Холмс, достанет огромную лупу из кармана.

Оги не сводит глаз с мертвого.

– Я знаю отца Хэнка.

– Тогда, может, вам и следует его известить, – говорит Мьюз. – А поскольку тут набежало столько прессы, лучше сделать это сейчас, а не позже.

– Не возражаете, если я поеду с ним? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами: «Воля ваша».

Мы с Оги отчаливаем. Приехал Франко Кадедду, коронер округа и хороший парень. Он проходит мимо нас, строго кивает. На месте преступления Франко всегда занят только делом. Я возвращаю ему строгий кивок. Оги не реагирует никак. Мы идем дальше. Вот быстро шагает бригада криминалистов в защитных костюмах, респираторах и перчатках. Оги не удостаивает их и взглядом. Его лицо напряжено, он заставляет свои ноги двигаться на пути к скорбной миссии.

– Это лишено смысла, – говорю я.

Оги требуется секунда-другая, чтобы откликнуться:

– Ты о чем?

– О лице Хэнка.

– Что с его лицом?

– Оно не посинело, оно такого же цвета, как и тело.

Оги молчит.

– Значит, он умер не от удушения и не от перелома шеи, – поясняю я.

– Франко разберется.

– И еще одно: запах запредельно тошнотворный. Началось разложение.

Оги идет не останавливаясь.

– Хэнк исчез три недели назад, – продолжаю я. – Думаю, именно с тех пор он и мертв.

– Повторю: давай дождемся экспертизы Франко.

– Кто нашел тело?

– Дэвид Элефант, – отвечает Оги. – Он выгуливал собаку, спустил ее с поводка. Собака прибежала сюда и принялась выть.

– И как часто Элефант делает это?

– Делает что?

– Выгуливает здесь свою собаку. Этот овраг в стороне, хотя и не очень далеко.

– Не знаю. А что?

– Скажем, я прав. Скажем, Хэнк мертв уже три недели.

– Ну?

– Если тело Хэнка все это время висело здесь на дереве, то вы не думаете, что его уже должны были найти? Или обратить внимание на запах? Мы же не настолько далеки от цивилизации, верно?

Оги не отвечает.

– Оги?

– Я тебя слышу.

– Что-то тут не так.

Наконец он останавливается и поворачивается к месту преступления вдалеке.

– Человек был кастрирован и повешен на дереве. Конечно, что-то тут не так, – соглашается он.

– Я думаю, дело тут не в том ролике, – говорю я.

Оги не отвечает.

– Думаю, дело тут в Конспиративном клубе и той военной базе. И связано все это с Рексом, Лео и Дайаной.

Я вижу, как Оги морщится, когда я называю имя его дочери.

– Оги?

Он поворачивается и идет дальше.

– Потом, – бормочет он.

– Что?

– Мы обсудим это потом, – отвечает Оги. – Сейчас мне нужно сообщить Тому, что его мальчик мертв.

Том Страуд смотрит на свои руки. Его нижняя губа дрожит. Он, с того момента как открыл дверь, не произнес ни слова. Он знал. С самого начала. Посмотрел на наши лица и все понял. Так всегда происходит. Некоторые говорят, что скорбь начинается с отрицания. Мне нередко приходилось приносить родственникам жертвы трагические известия, и я открыл для себя: верно как раз противоположное. Сначала приходит полное и мгновенное понимание. Человек слышит известие и сразу же осознает: оно убийственное, облегчения не будет, потому как смерть – дело окончательное. Его мир разрушен, и сам он уже никогда не будет таким, как прежде. Человек понимает это за считаные секунды. Понимание проникает в твои жилы, переполняет тебя. Твое сердце разбито, колени подгибаются. Все твое тело хочет подкоситься, обрушиться, сдаться. Тебе хочется сложиться калачиком. Хочется прыгнуть в шахту и лететь не останавливаясь.

И вот тогда наступает стадия отрицания.

Отрицание спасает. Отрицание возводит защитную ограду. Оно удерживает тебя, когда ты хочешь спрыгнуть с края. Ты кладешь руку на раскаленную плиту. А отрицание заставляет отдернуть ее.

Воспоминания о той ночи наплывают на меня, когда мы входим в дом Тома Страуда, и в глубине души я желаю оказаться внутри защитной ограды. Я думал, что правильно поступил, вызвавшись ехать с Оги, но, когда вижу, как он сообщает плохую новость – худшую из новостей, как и в ту ночь, когда он сообщил нам о твоей смерти, – это действует на меня сильнее, чем я мог предположить. Я моргаю, и Том Страуд каким-то образом превращается в моего отца. Том, как и мой отец, смотрит в стол. Он тоже морщится, словно от удара. Голос Оги, в котором слышатся и твердость, и нежность, и сочувствие, и отстраненность, возвращает меня в прошлое в большей мере, чем любое зрелище или запах. Кошмарное дежавю – он рассказывает еще одному отцу о смерти его ребенка.

Они вдвоем усаживаются в кухне. Я стою за спиной Оги, может быть футах в десяти от него, я готов броситься со скамейки на хоккейную площадку, но надеюсь, что тренер не назовет мой номер. Ноги мои подгибаются. Я пытаюсь сложить пазлы в единую картину, но вижу в случившемся все меньше и меньше смысла. Официальное расследование, которое ведет Мэннинг и офис округа, наверняка сосредоточится на ролике. Им все будет казаться простым: видео получает широкую огласку, общественность в ярости – и кто-то решает взять роль судьи на себя.

Все аккуратно. Логично. Может, так оно и было.

Другая теория – конечно та, которой придерживаюсь я. Кто-то убивает членов того Конспиративного клуба. Из шести известных четверо погибли, не дожив до тридцати пяти лет. Какова вероятность того, что между этими смертями нет связи? Сначала Лео и Дайана. Потом Рекс. Теперь Хэнк. Я не знаю, где находится Бет. И конечно, есть еще Маура. Она видела что-то в ту ночь, и это вынудило ее убежать навсегда.

Вот только…

Почему теперь? Скажем, они каким-то образом в ту ночь увидели то, чего не должны были видеть… Ну что ж, группа называла себя Конспиративным клубом, значит необходимо раскрыть их секреты. Несмотря на то, что я сейчас рассуждаю как параноик.

Предположим, они все видели что-то в ту ночь.

Может быть, они убежали, а плохим ребятам удалось… что?.. поймать Лео и Дайану? Хорошо, пусть так. Значит, тогда – опять что? – они притащили Лео и Дайану на железнодорожные пути в другой части города и инсценировали несчастный случай – якобы их сбил проходящий поезд. Пусть так. Допустим, другие убежали. Мауру они не смогли найти. Все логично.

Но как быть с Рексом, Хэнком и Бет?

Эти трое никогда не прятались. Они продолжали учебу, окончили школу со всеми нами.

Почему плохие ребята с базы не убили их?

Почему они ждали пятнадцать лет?

И если уж говорить о совпадении во времени – почему они, наконец, убили Хэнка, когда появился этот ролик? Какой в этом смысл?

Как этот популярный ролик связан со всей историей?

Я что-то упускаю…

Теперь Том Страуд начинает плакать. Его подбородок упирается в грудь. Плечи вздрагивают. Оги протягивает руку и кладет ладонь на плечо Тома. Этого недостаточно. Оги подходит к нему вплотную, Том наклоняет голову и начинает рыдать в плечо Оги. Я теперь вижу Оги в профиль. Он закрывает глаза, и я вижу мучительное выражение на его лице. Рыдания Тома становятся громче. Время идет. Никто не двигается. Рыдания начинают стихать. Наконец Том смолкает. Поднимает голову и смотрит на Оги.

– Спасибо, что сам приехал сообщить, – бормочет Том Страуд.

Оги заставляет себя кивнуть.

Том Страуд отирает лицо рукавом, выдавливает подобие улыбки:

– Теперь у нас есть что-то общее.

Оги смотрит на него вопросительным взглядом.

– Что-то страшное общее, – продолжает Том. – Мы оба потеряли детей. Теперь я понимаю твою боль. Это как… это как быть членами самого жуткого клуба, какой можно представить.

Теперь морщится, словно от удара, Оги.

– Ты думаешь, то ужасное видео как-то связано с его смертью? – спрашивает Том.

Я жду, когда Оги ответит, но он словно язык проглотил. Поэтому отвечаю за него на вопрос:

– Эта гипотеза непременно будет расследоваться.

– Хэнк не заслужил этого. Даже если бы он и обнажался…

– Он не обнажался.

Том Страуд смотрит на меня.

– Это была ложь. Матери одной из учениц не понравилось, что Хэнк появляется у школы.

Глаза Страуда широко распахиваются. Я снова вспоминаю стадии скорби. Отрицание может быстро уступить место ярости.

– Она это выдумала?

– Да.

Ничто в его выражении не меняется, но я вижу, как он вспыхивает.

– Как ее зовут?

– Мы не можем вам этого сказать.

– Вы думаете, она это сделала?

– Думаю ли я, что она убила Хэнка?

– Да.

– Нет, – честно отвечаю я.

– Тогда кто?

Я объясняю, что следствие только-только началось, и предлагаю стандартное утешение: «Делаем все, что в наших силах». Я спрашиваю, есть ли у него кто-нибудь, кому он может позвонить, чтобы этот человек приехал побыть с ним. У него есть брат. Оги теперь не говорит почти ни слова, он стоит у двери, покачивается взад-вперед на подошвах. Я успокаиваю Тома, как могу, но я не бебиситтер. Мы с Оги пробыли здесь более чем достаточно.

– Спасибо еще раз, – говорит нам Том Страуд, когда мы собираемся выйти.

И я, как будто мало уже наговорил банальностей, произношу:

– Примите мои соболезнования.

Оги выходит первым, спешит по дорожке. Мне приходится прибавить шагу, чтобы его догнать.

– Что случилось?

– Ничего.

– Вы вдруг как-то смолкли. Я подумал, может, что-то пришло по телефону.

– Нет.

Оги подходит к машине, открывает дверцу. Мы оба садимся.

– Так что случилось? – спрашиваю я.

Оги сердито смотрит через лобовое стекло на дом Тома Страуда.

– Ты слышал, что он мне сказал?

– Вы имеете в виду Тома Страуда?

Он продолжает сердито смотреть на дверь.

– У него и у меня теперь есть что-то общее. – (Я вижу, как дрожит его лицо.) – Он знает мою боль.

Его голос становится хриплым от презрения. Я слышу его хриплое дыхание, оно становится все более затрудненным. Я не знаю, что с этим делать, как реагировать, поэтому просто жду.

– Я потерял семнадцатилетнюю красавицу-дочку, она только начинала жить, весь мир был открыт перед ней. Она была для меня все, Нап. Ты это понимаешь? Она была моей жизнью. – Оги теперь смотрит на меня с такой же злостью; я отвечаю на его взгляд и не двигаюсь. – Я по утрам будил Дайану к школе. Каждую среду готовил ей оладушки с шоколадной стружкой. Когда она была маленькой девочкой, я каждое воскресенье возил ее в дайнер «Армстронг» – только она да я, – а потом мы отправлялись в «Сильверманс» и покупали заколки, или яркие резинки для волос, или клипсы из панциря черепахи. Она собирала всякие штуки для волос. Я был всего лишь невежественный отец, что я понимаю в таких вещах? Все это лежало там, когда я убирал ее комнату. Выбросил все… Когда у дочки была ревматическая лихорадка в седьмом классе, я восемь ночей подряд спал на стуле в больнице Святого Варнавы. Я сидел там и, глядя на нее, молил Бога о ее выздоровлении. Я ходил на все хоккейные игры, все праздничные концерты, все танцевальные выступления, все выпуски, все родительские собрания. Когда Дайана пошла на первое свидание, я тайно отправился следом в кинотеатр, потому что ужасно нервничал. Если она уходила вечером, я не мог уснуть, пока она не возвращалась домой. Я помогал ей писать тестовые работы для поступления в колледж, которые никто так и не прочел, потому что она погибла, не успев подать документы. Я любил эту девочку всем сердцем все дни ее жизни, а он… – Оги чуть ли не выплевывает это слово в направлении дома Тома Страуда, – а он теперь считает, что у нас есть что-то общее?! Думает, будто он, человек, бросивший сына, когда дела пошли плохо, в состоянии понять мою боль?

Оги бьет себя в грудь, когда говорит «мою». Потом он останавливается, замолкает. Закрывает глаза.

С одной стороны, хочется сказать ему что-то утешительное, мол, Том Страуд потерял сына и нужно бы сделать для него послабление. Но с другой – и эта сторона неизмеримо сильнее, – я совершенно согласен со словами Оги и не испытываю потребности в снисходительности.

Оги открывает глаза и снова смотрит на дом.

– Может быть, нам стоит посмотреть на это по-новому, – говорит он.

– Как?

– Где был Том Страуд все эти годы?

Я молчу.

– Он говорит, что был на Западе, – продолжает Оги, – занимался продажей рыболовных снастей.

– А за магазином у него был тир, – добавляю я.

Теперь мы оба смотрим на дом.

– Еще он говорит, что время от времени возвращался. Пытался завязать дружбу с сыном, который отвергал его.

– И?..

Оги несколько секунд молчит. Потом делает глубокий вдох.

– Так, может, он возвращался и пятнадцать лет назад?

– Кажется натяжкой, – отвечаю я.

– Верно, – соглашается Оги. – Но проверить его место обитания не повредит.

Глава восемнадцатая

Когда я возвращаюсь домой, Уолши в саду. Я широко, во весь рот, улыбаюсь им. Посмотрите, каким безобидным бывает холостяк. Они машут в ответ.

Они все, конечно, знают твою трагическую историю. В городе она стала легендой, так все говорят. Удивлен, что ни один из потенциальных Спрингстинов[24] не написал «Оду Лео и Дайане». Но все они считают, что с ними такое не может случиться. Так уж устроены люди. Все они хотят знать подробности не просто из любви к крови – хотя и от этого никуда не уйдешь, нет вопросов, – но главным образом им надо быть уверенными, что с ними подобного никогда не произойдет. Эти ребята слишком много выпивали. Принимали наркотики. Они по-дурацки рисковали жизнью. Родители неправильно их воспитывали. Они были невнимательны. Что угодно. С нами такое не может случиться.

Отрицание – оно не только для скорби.

Бет Лэшли мне так и не позвонила. Меня это беспокоит. Я звоню в полицию Энн-Арбор, мне отвечает детектив по имени Карл Легг. Я говорю ему, что ищу кардиолога Бет Флетчер, урожденную Лэшли, а меня в ее офисе отфутболивают.

– Она разыскивается в связи с преступлением?

– Нет, просто мне необходимо с ней поговорить.

– Я съезжу в ее офис сам.

– Спасибо.

– Не беспокойтесь. Я позвоню, когда что-нибудь узнаю.

В доме тишина, призраки спят. Я поднимаюсь на второй этаж, тяну на себя рычаг. Опускается лестница, ведущая на чердак. Я карабкаюсь наверх, пытаясь вспомнить, когда в последний раз был здесь. Кажется, я помогал тебе затаскивать твои вещи наверх, но воспоминаний об этом совсем не осталось в моей голове. Может, папа избавил меня от этого и сам перенес их. Твоя смерть была такой неожиданной. Смерть отца – нет. У нас с ним было время. Он, в отличие от меня, смирился с судьбой. К тому времени, когда его тело сдалось, он уже сбросил с себя – и с меня – почти весь груз своих земных пожитков. Он раздал всю свою одежду. Убрал свою комнату.

Он все вычистил ко времени прихода старухи с косой, так что мне ничего не пришлось делать.

На чердаке, что неудивительно, жарко и пахнет плесенью. Дышится тяжело. Я предполагаю, что здесь будет бессчетное число коробок и старых сундуков, весь хлам, который видишь в кино, но на самом деле вещей на чердаке совсем немного. Отец набил на пол всего несколько досок, так что вокруг в основном – розовое изоляционное покрытие. Это мне и запомнилось больше всего. Мы с тобой поднимались сюда мальчишками и играли в игру «не сойти с доски»: кто сошел, ступил на розовое, тот, считай, провалился вниз. Не знаю, могло ли это произойти на самом деле, но отец нам так всегда говорил. Помню, я маленьким боялся этой розовой поверхности: вдруг засосет, как в болото, и вовек не выберешься обратно.

Ты ведь никогда не попадал в трясину в реальной жизни, Лео? Хотя в кино и по телевизору об этом чего только не говорят, в действительности я никогда не слышал о том, чтобы кого-то затянуло в болото.

Вот о чем мои мысли, когда я замечаю коробку в углу. Вот она, твоя коробка, Лео. Ты знаешь, что отец к материальным вещам относился без пиетета. Твоей одежды здесь нет. Игрушек тоже. Чистка была частью его скорби – не знаю, какая это стадия. Может быть, принятия, хотя принятие считается последней стадией, а отцу после чистки предстояло еще пройти через многое. Мы знаем, что он был эмоциональным человеком, однако меня испугали его рыдания – все его тело сотрясалось, судорожно вздымалась грудь, дрожали плечи, раздавались оглушительные вопли невероятной муки. Временами мне казалось, что отец физически разорвется на две части, что его бесконечная боль расколет его грудь.

А от матери мы так ничего и не услышали.

Связался ли с ней отец, сообщил ли ей? Не знаю. Я никогда не спрашивал. Он мне никогда не говорил.

Я открываю коробку – посмотреть, что сохранил отец. И тут мне в голову внезапно приходит мысль: отец явно знал, что ты никогда не сможешь заглянуть в нее. И еще он знал, что и сам никогда не будет ее открывать. А это значит, что содержимое коробки, то, что он счел нужным сохранить, имеет ценность только для меня. Отец предвидел, что когда-нибудь это понадобится мне.

Коробка обмотана скотчем. Отодрать его нелегко. Я достаю ключ из кармана и с его помощью разрезаю скотч по стыку клапанов. Затем отгибаю их и заглядываю внутрь. Что я предполагаю увидеть? Я знаю тебя. Знаю твою жизнь. Мы с тобой делили одну комнату всю твою жизнь. Вряд ли я мог пропустить что-то важное. Но когда сверху вижу фотографии, я словно теряю всех снова. Я вижу снимки нас четверых – ты и Дайана, Маура и я. Эти фото я, конечно, помню. Они сделаны на заднем дворе Дайаны. В ее семнадцатый – и последний – день рождения. Стоял теплый октябрьский вечер. День мы провели в парке аттракционов «Большое приключение под шестью флагами». У Оги был приятель, отставной полковник, теперь он стал крупным спонсором парка, и он вручил нам повязки на запястья, которые давали неограниченный доступ к скоростной полосе. Никакой очереди к русским горкам, Лео. Помнишь? Я мало что припоминаю о тебе и Дайане в тот день. Мы разошлись. Вы с Дайаной в основном проводили время в галерее игровых автоматов – помню, ты выиграл для нее плюшевого Пикачу, – а мы с Маурой отправились на русские горки. На Мауре был короткий топ, от ее вида у меня во рту пересыхало. Вы с Дайаной снялись с одним из персонажей «Веселых мелодий» – дурацкая такая фотография. С кем из них? Могу поспорить, это была… да, вот оно, второе фото. Я вытаскиваю его. Вы с Дайаной стоите по бокам птички Твити, а у вас за спиной бьет струя фонтана «Шести флагов».

А через две недели вас обоих не стало.

Я снова вглядываюсь в фотографию, на которой мы вчетвером. На снимке уже наступила темнота. Другие посетители парка толкутся за нашими спинами. Мы все, вероятно, устали, день был долгий. Маура сидит у меня на коленях, наши тела буквально сплелись, как могут сплетаться тела только влюбленных тинейджеров. Ты сидишь рядом с Дайаной. Она не улыбается. У тебя вид такой, будто ты обкурился. Глаза стеклянные и мутные. И еще вид у тебя… может, обеспокоенный. Я тогда этого не заметил. У меня были свои дела: Маура, хоккей, поступление в первоклассный колледж. Я не сомневался, что судьба позаботится о моем прекрасном будущем, хотя никаких особых планов, никаких представлений о том, кем я хочу стать, у меня не было. Я знал только, что меня ждет огромный успех.

Раздается звонок.

Кладу фотографии на место и поднимаюсь. Но потолок тут слишком низкий. Я пригибаюсь и иду к чердачному люку. Спускаюсь по лестнице, звонок опять зовет меня. Потом еще раз. Кто-то нетерпеливый.

– Иду! – кричу я.

Я сбегаю вниз и в окне вижу, что это мой одноклассник Дэвид Рейнив. На нем шикарный деловой костюм – наверняка его шили не для простого смертного. Я открываю дверь. У Дэвида серое помятое лицо, хотя галстук от «Эрмес» завязан идеальным узлом.

– Я слышал про Хэнка.

Я не даю себе труда спросить у него, откуда он знает. Старая пословица о том, что плохие новости распространяются быстро, никогда не была такой точной, как в век Интернета.

– Это правда?

– Я не могу распространяться об этом.

– Говорят, его нашли повешенным на дереве.

Скорбь исказила лицо Дэвида. Я помню, как он хотел помочь, когда я спросил про Хэнка на баскетбольной площадке. Не имеет смысла быть говнюком сейчас.

– Сочувствую твоей утрате.

– Хэнк повесился или его убили? – спрашивает Дэвид.

Я собираюсь повторить, что не имею права говорить об этом, но вижу на его лице странное отчаяние. И я думаю: возможно, он пришел сюда не только из-за страшного известия. Он что-то знает.

– Его убили, – отвечаю я.

Дэвид закрывает глаза.

– Тебе об этом что-нибудь известно? – спрашиваю я.

Его глаза все еще закрыты.

– Дэвид?

– Я не уверен, – произносит он наконец. – Но возможно, что известно.

Глава девятнадцатая

Рейнивы живут в дальнем конце фешенебельного тупичка в одном из огромных безвкусных особняков с домашним бассейном, бальным залом, восемью сотнями ванных и миллионом квадратных футов бесполезного пространства. Все в этом доме кричит о том, что хозяева – нувориши. Въездные ворота представляют собой вычурную скульптуру, изображающую детей, которые запускают воздушного змея. Дом жаждет казаться слишком старым, однако выглядит слишком новым. Все это вымученное, выстраданное и безвкусное. Заметьте, с моей точки зрения. Ну а с Дэвидом мы знакомы давно. Он всегда был хорошим парнем. Щедрый благотворитель. Отдает городу много энергии и времени. Я видел Дэвида с его детьми. Он не из тех позеров, которые устраивают целое шоу где-нибудь в молле или парке, выставляя себя заботливыми отцами, и ты начинаешь думать: «Надо же, какие бывают папочки!» – хотя на самом деле это спектакль на публику. Дэвид не из таких. Но самое главное, я вижу теперь его опрокинутое лицо и вспоминаю, как он рассказывал историю своей дружбы с Хэнком. Преданность такого рода характерна для настоящего мужчины. Ну не нравится мне дом Рейнивов, у меня вкусы не такие, как у Дэвида или его жены. Да какое мое дело, черт побери?! Надо думать о своем доме. И не судить других.

Мы заезжаем в гараж размерами со спортивный зал колледжа – опять я придираюсь? – и останавливаемся. Дэвид ведет меня через боковую дверь и вниз – в некоторых домах это называют подвалом, но здесь есть зал и винный погреб, так что нужно подыскивать новое название. Может быть, нижний уровень? Дэвид заходит в небольшую комнату, щелкает выключателем. В дальнем правом углу стоит старомодный, высотой в четыре фута сейф с большим циферблатом.

– Не ты ведешь дело? – Дэвид уже в третий раз задает этот вопрос.

– Нет. А почему это так важно?

Он наклоняется и начинает манипулировать с циферблатом.

– Хэнк просил меня сохранить кое-что для него.

– Недавно?

– Давно. Лет восемь-девять назад. Он сказал: если его когда-нибудь убьют, я должен найти способ передать это человеку, которому я доверяю. Он предупреждал, что я не должен отдавать это кому-нибудь из полиции или человеку, участвующему в расследовании. – Дэвид поворачивается ко мне. – Ты понимаешь мою ситуацию?

Я киваю:

– Но я из полиции.

– Верно. Но, как я сказал, это было восемь-девять лет назад. Хэнк уже и тогда сильно съехал с катушек. Я решил, за этим ничего нет, бред больного мозга. Но он проявил большую настойчивость. И я пообещал ему, что если его когда-нибудь убьют, то я поступлю с ним по справедливости. Я никогда не задумывался о том, что это значит, – понимаешь, считал его слова пустой болтовней. Вот только теперь…

Дэвид делает последний поворот диска. Я слышу щелчок. Он берется за ручку и одновременно оборачивается, поднимая на меня взгляд.

– Я тебе доверяю, Нап. Ты из полиции, но, по-моему, Хэнк не возражал бы против того, что я передаю это тебе.

Он открывает сейф, где-то в глубине перебирает его содержимое – я не подглядываю – и вытаскивает видеокассету. Меня словно шлепнули по лицу. Дежавю! Пленка перематывается назад – прости за игру слов, Лео. Я помню, как отец купил тебе в десятом классе камкордер «Кэнон ПВ-1». Ты чуть с ума не сошел от радости. Некоторое время ты снимал все подряд. Ты захотел стать режиссером. Говорил и говорил о документальном кино. От этой мысли я снова чувствую боль.

Кассета, которую передает мне Дэвид, в красном пластиковом футляре, на нем написано: «Макселл, 60 минут» – точно такими и ты пользовался. Конечно, не ты единственный в те дни пользовался кассетами «Макселл». Они продавались повсюду. Но увидеть такую кассету по прошествии стольких лет…

– Ты ее смотрел? – спрашиваю я.

– Он просил меня не смотреть.

– И ты даже не представляешь, что на ней?

– Ни малейшего понятия. Хэнк просил меня сохранить ее.

Я смотрю на кассету еще секунду.

– Может, она не имеет никакого отношения к делу, – говорит Дэвид. – Я хочу сказать – я слышал об этом ролике про то, как он обнажается.

– Это была ложь.

– Ложь? Кому понадобилось так его оболгать, черт побери?!

Дэвид – друг Хэнка. Я в долгу перед ним. Я вкратце рассказываю ему про идиотские мотивы Сюзанны Хэнсон. Дэвид кивает, закрывает сейф, поворачивая диск.

– У тебя нет ничего, на чем бы это можно было посмотреть? – спрашиваю я.

– Нет, не думаю. Нет.

– Тогда поищем, где есть.

Элли по телефону отвечает мне:

– Боб нашел в подвале старый «кэнон». Он, кажется, в рабочем состоянии, но, наверно, ему нужна подзарядка.

Я ничуть не удивлен. Элли и Боб ничего не выбрасывают. И что еще тревожнее, у них все разложено по полочкам, поэтому даже старая видеокамера, которая десять лет не видела белого света, лежит себе с аккуратным ярлычком. И шнур для зарядки хранится при ней.

– Я могу подъехать через десять минут.

– Останешься на обед?

– Зависит от того, что увижу на кассете, – отвечаю я.

– Да, верно, это разумно. – Элли слышит что-то в моем голосе, она знает меня слишком хорошо. – Все остальное в порядке?

– Потом поговорим. – Я отключаюсь первым.

Дэвид Рейнив за рулем, держит его, широко расставив руки.

– Я не хочу устраивать ничего из ряда вон, – говорит он. – Но если близкой родни у него нет, не мог бы ты отправить тело в похоронный дом «Финис», когда вы закончите, а счет выставить мне?

– Его отец вернулся, – напоминаю я.

– Ах да! – произносит, нахмурившись, Дэвид. – Забыл.

– Думаешь, он не станет заниматься похоронами?

– Он всю жизнь предавал Хэнка, – пожимает плечами Дэвид. – С какой стати он теперь будет вести себя иначе?

Хорошее соображение.

– Я проверю – скажу тебе.

– Я могу сделать это анонимно, если такое возможно. Позову ребят-баскетболистов. Отдать дань уважения. Хэнк этого заслуживает.

Не знаю, чего люди заслуживают, чего не заслуживают, но меня все устраивает.

– Для него это было бы важно, – продолжает Дэвид. – Хэнк всегда чтил ушедших: свою мать, – голос Дэвида смягчается, – твоего брата, Дайану.

Я молчу. Мы проезжаем еще немного. Я держу кассету в руке. Напрягаю все мозги, размышляя о том, что он сказал, и спрашиваю:

– Что ты имел в виду?

– О чем ты?

– О том, что Хэнк чтил мертвых. Моего брата и Дайану.

– Ты серьезно?

Я смотрю на него.

– Хэнка потрясло то, что случилось с Лео и Дайаной.

– Но это не то же, что «чтить».

– Ты и вправду не знаешь?

Я предполагаю, что вопрос риторический.

– Хэнк почти каждый день ходил одним маршрутом. Ты ведь это знаешь?

– Да, – отвечаю я. – Он начинал с Тропинки у средней школы.

– А ты знаешь, куда он выходил?

Вдруг словно кто-то холодным пальцем проводит по моей шее.

– На железную дорогу, – произносит Дэвид. – Прогулка Хэнка заканчивалась ровно на том месте… ну, ты знаешь.

У меня в ушах гудит. Мои собственные слова теперь доносятся до меня словно из далекого далека.

– То есть Хэнк каждый день начинал прогулку от прежней военной базы, – я пытаюсь не захлебнуться в словах, – и заканчивал ее там, где погибли Лео и Дайана?

– Я думал, тебе это известно.

Я качаю головой.

– Бывали дни, он замерял продолжительность прогулки, – продолжает Дэвид. – Пару раз… да, довольно странно.

– Что?

– Он просил меня отвезти его, чтобы он мог засечь время: долго ли туда добираться на машине.

– На машине от базы до железнодорожных путей на другом конце города?

– Да.

– А зачем?

– Он не говорил. Он записывал цифры, делал подсчеты и бормотал что-то себе под нос.

– Подсчеты чего?

– Не знаю.

– Но его интересовало, сколько времени нужно, чтобы добраться от одного места до другого?

– Интересовало? – Дэвид замолкает на секунду. – Я бы даже сказал, он был одержим этим. Я видел его у путей – может, три-четыре раза. Это случалось, когда я добирался до города поездом и мы пролетали мимо него. Он всегда плакал. Ему было небезразлично, Нап. Он хотел отдать дань памяти мертвым.

Я пытаюсь осознать все это. Спрашиваю у Дэвида про другие подробности, но ему больше нечего добавить. Спрашиваю, знает ли он что-нибудь еще, что связывало бы Хэнка с Лео, Хэнка с Конспиративным клубом, Хэнка с Рексом, Маурой и Бет, Хэнка с чем угодно в прошлом. Но все впустую.

Дэвид Рейнив останавливается перед домом Элли и Боба. Я благодарю его. Мы пожимаем друг другу руки. Он снова напоминает мне: если что-то потребуется, чтобы похоронить Хэнка как полагается, он готов. Я киваю. Вижу, он хочет спросить что-то еще, но решает не делать этого.

– Мне не обязательно знать, что на этой кассете, – бормочет он.

Я выхожу из машины, провожаю ее взглядом.

Газон у Элли и Боба вылизан так, словно они готовят площадку для игроков в гольф из профессиональной ассоциации. Клумбы расположены настолько симметрично, что, когда смотришь на правую или левую часть участка, кажется, что видишь противоположную в зеркале. Боб открывает дверь, встречает меня широкой улыбкой и крепким рукопожатием.

Боб работает в агентстве по продаже недвижимости, хотя я толком и не знаю, что он с ней – с этой недвижимостью – делает. Он необыкновенный парень, и я бы его грудью от пули закрыл. Мы пытались несколько раз ездить в спортивный бар «Йэгс» посмотреть баскетбольный турнир «Мартовское сумасшествие» Национальной ассоциации студенческого спорта или плей-офф НХЛ – оттянуться по-мужски, – но, по правде говоря, наши отношения в отсутствие Элли тускнеют. Мы оба ничего не имеем против. Я слышал, что мужчина не может дружить с женщиной при отсутствии сексуального компонента, но, рискуя показаться чрезмерно политкорректным, скажу, что все это чушь собачья.

Элли выходит более настороженная, чем обычно, и целует меня в щеку. Я думаю, что после встречи с Линн Уэллс между нами осталось кое-что недоговоренное, но в настоящий момент у меня другие заботы.

– Видеокамера у меня в мастерской, – говорит Боб. – Она еще не зарядилась, но если будет включена в розетку, то нет проблем.

– Спасибо.

– Дядя Нап!

Дочки Элли и Боба – Ли, девяти лет, и Келси, семи лет, – выбегают из-за угла, как могут выбегать только девчонки их возраста. Они обе обхватывают меня руками, как это могут делать только девчонки их возраста, они почти подавляют меня своей безудержной любовью. Я бы сделал гораздо больше для Ли и Келси, чем заслонил бы их грудью от пули, – открыл бы в ответ убийственный огонь.

Я крестный отец обеих, а своей семьи у меня нет, поэтому я просто обожаю Ли и Келси и балую их так, что Элли и Бобу приходится меня журить. Я наскоро спрашиваю девочек про успехи в школе, и они с большим энтузиазмом рассказывают о них. Я не глуп и знаю: Ли и Келси скоро вырастут и перестанут бросаться ко мне из-за угла. Придется это пережить как-нибудь… Кто-то, возможно, подумает: мне больно оттого, что у меня нет семьи, или оттого, что я не никогда не увижу родных племянников.

Из нас обоих получились бы прекрасные дяди, Лео.

Элли принимается гнать девчонок прочь:

– Все, девочки, хватит, дядя Нап должен пойти с папой в мастерскую.

– А что ему там нужно? – спрашивает Келси.

– Это по работе, – отвечает ей отец.

– А что по работе? – подпрыгивает Ли.

– Это полицейская работа, дядя Нап? – интересуется Келси.

– Ты ловишь нехороших ребят? – не успокаивается Ли.

– Ничего столь драматического, – отвечаю я, однако меня гложет сомнение, что детям понятен смысл слова «драматический», к тому же я не люблю подобных фраз, поскольку «ничего драматического» может быть ложью, поэтому добавляю: – Мне нужно посмотреть эту кассету.

– Ой, а нам можно? – канючит Ли.

Элли приходит мне на помощь:

– Нет, конечно. Накройте-ка на стол.

Девочки немного кривляются, но потом все же принимаются за выполнение задания. Мы с Бобом отправляемся в мастерскую в гараже. Табличка над дверью гласит: «Мастерская Боба». Буквы вырезаны на дереве, и у каждой свой цвет. Нетрудно догадаться, Лео, что в мастерской Боба ты мог бы снять фильм «Сделай сам». Инструменты висят в порядке увеличения размеров, на равном расстоянии друг от друга. Доски и трубы выложены в идеальные пирамиды у дальней стены. С потолка свисают лампы дневного света. В пластиковых банках с идеально четкими бирками хранятся гвозди, винты, скобы, соединители. Пол из стыкующихся резиновых панелей. Все цвета здесь нейтральные и успокаивающие. Здесь нет грязи, опилок, ничего, что нарушило бы относительное спокойствие этого места.

Сам я гвоздя не умею забить, но мне понятно, почему Бобу здесь нравится.

Камера стоит на верстаке, она точная копия твоей – «Кэнон ПВ-1», – и я думаю: может, это она и есть. Как я говорил, отец раздал бо́льшую часть твоих вещей. Камера вполне могла оказаться у Элли и Боба, кто знает? «Кэнон ПВ-1» стоит так, что окуляр находится наверху. Боб переворачивает камеру, нажимает кнопку «кассета». Он протягивает руку, я даю ему кассету. Он всовывает ее в слот.

– Все, готово, – говорит мне Боб. – Нажмешь кнопку «воспроизвести», – он показывает, где кнопка, – и можешь смотреть здесь. – Боб нажимает на что-то, и сбоку появляется маленький экран.

Все это напоминает мне о тебе. Не в самом приятном смысле.

– Если понадобится моя помощь, я в кухне, – говорит Боб.

– Спасибо.

Боб уходит в дом, закрывает за собой дверь. Нет причин откладывать. Я нажимаю кнопку «воспроизвести». Начинается с помех, которые сменяются черным экраном. Я вижу только дату.

За неделю до твоей и Дайаны смерти.

Картинка дергается, словно тот, кто держит камеру, снимает на ходу. Теперь сотрясения еще заметнее: вероятно, тот, кто прежде шел, теперь бежит. Я пока ничего не могу разглядеть. Только темнота. Кажется, я слышу что-то, но тихо.

Я нахожу регулятор звука, выкручиваю его до предела.

Сотрясание прекращается, но картинка все еще слишком темна, и я по-прежнему ничего не могу разглядеть. Кручу туда-сюда «яркость», но это не помогает, я выключаю свет, чтобы лучше видеть. Гараж становится похож на дом с привидениями, инструменты в темноте кажутся более угрожающими. Я вглядываюсь в маленький экран.

Потом я слышу голос из прошлого:

– Она включена, Хэнк?

У меня сердце замирает.

На пленке твой голос.

– Да, включена, – отвечает Хэнк.

Потом другой голос:

– Направь ее в небо, Хэнк.

Это Маура. Сердце взрывается у меня в груди.

Я кладу руки на стол, чтобы меня не качало. Голос Мауры звучит возбужденно. Я так помню этот ее тон. Теперь я вижу, что объектив камеры смотрит вверх. До этого Хэнк направлял его в землю. Теперь он поднимает его, и я вижу огни военной базы.

Опять ты, Лео:

– Вы, ребята, все еще его слышите?

– Я слышу. Хотя звук слабый.

Похоже, это сказал Рекс.

Ты:

– Хорошо, давайте помолчим.

Потом я слышу голос Мауры:

– Черт возьми! Как на прошлой неделе.

– Елки-палки! – (Опять ты.) – Ты была права, Маура.

Много ахов-охов одновременно и возбужденные голоса. Я пытаюсь идентифицировать их – это точно ты, Маура, Рекс, Хэнк… Еще один женский голос. Дайана? Бет? Нужно будет потом вернуться и прослушать внимательнее. Я смотрю, прищурившись, на экран, надеясь увидеть, что же застало их врасплох.

Потом и я вижу – спускается с неба, вплывает в кадр. Я охаю вместе с ними.

Вертолет.

Я пытаюсь усилить звук, чтобы слышать роторы, но регулятор уже вывернут до предела. Хэнк, словно прочитав мои мысли, сообщает.

– Сикорский, «Блэк хок». Неслышный вертолет. Летает почти беззвучно.

– Я глазам своим не верю!

Похоже, это Бет.

Экран крохотный, и, хотя свет в мастерской Боба выключен, разглядеть, что происходит, невозможно. Но теперь сомнений не остается. Над прежней военной базой завис вертолет.

Он начинает снижаться, я слышу шепот Мауры:

– Давайте подойдем поближе.

Рекс:

– Они нас засекут.

Маура:

– И что?

Бет:

– Я не знаю…

Маура:

– Идем, Хэнк.

Камера снова подрагивает – Хэнк движется, кажется, в сторону базы. В какой-то момент он спотыкается. Камера снова смотрит в землю. Я вижу руку – она тянется, чтобы помочь ему подняться, и теперь… теперь я вижу белый рукав моей спортивной куртки. Камера поднимается, Хэнк наводит ее прямо на лицо Мауры. Все мое тело дрожит. Ее темные волосы разметались, глаза горят от возбуждения, а сногсшибательная улыбка кого угодно сведет с ума.

– Маура… – Я и в самом деле произношу ее имя вслух.

Из крохотного громкоговорителя я слышу твой голос:

– Ш-ш, тихо.

Вертолет садится. На записи ничего толком не разберешь, видно только, что роторы все еще вращаются. Поверить не могу, как тихо они работают. Кажется, открывается скользящая дверь. Вижу вспышку ярко-оранжевого цвета. Может, это человек. Не уверен. Но кто еще может появиться в дверях?

Ярко-оранжевый свет напоминает мне о тюремной робе.

Слышу треск – будто кто-то наступил на ветку. Хэнк рывком переводит камеру вправо.

Рекс кричит:

– Уходим отсюда к чертовой матери!

И картинка чернеет.

Я нажимаю кнопку быстрой перемотки вперед. Увы. На пленке больше ничего нет. Возвращаюсь назад и снова просматриваю сцену с вертолетом. Потом в третий раз. Слышать твой голос, Лео, и видеть Мауру – сколько ни смотри, сколько ни слушай, всегда больно.

Во время четвертого просмотра мне приходит в голову одна мысль. Я начинаю вписывать в эти события собственные воспоминания. Где я был тем вечером? Я не состоял в Конспиративном клубе. Я в то время был не особо высокого мнения о них – эта «группка заговорщиков» находилась, на мой взгляд, между чем-то умилительным и детским, между невинным и – когда я был не в настроении – жалким.

У вас были свои игры и секреты. Я это понимаю. Но как вам удалось скрывать такое от меня?

Ты мне рассказывал все, Лео.

Я пытаюсь вернуться в прошлое. Где я находился в тот вечер? Как и накануне твоей смерти, была пятница. Вечер пятницы – хоккейный вечер. С кем мы тогда играли? Не помню. Мы выиграли? Я видел тебя, когда вернулся домой? Не помню. Я знаю, что встретился с Маурой. Мы отправились на нашу полянку. Я как сейчас вижу спутанные волосы Мауры, ее сногсшибательную улыбку, горящие от возбуждения глаза, но в тот вечер что-то изменилось, электрическое поле было сильнее, когда мы занимались любовью, – Маура любила ходить по краю, но я, вероятно, из самомнения приписал это своим мужским достоинствам. Вот насколько я, здоровенный качок выпускного класса, был погружен в себя, в свои дела.

А мой брат-близнец?

Я вспоминаю ту фотографию на чердаке. Мы вчетвером. Обкуренное, потерянное выражение на твоем лице. Что-то с тобой происходило, Лео. Что-то серьезное и, возможно, очевидное, а я был занят собой, говнюком, и ничего этого не увидел, и поэтому ты умер.

Я выключаю камеру из сети. Уверен, Боб не будет возражать, если я возьму ее с собой. Мне нужно обдумать увиденное. Я не хочу действовать поспешно. Хэнк прятал это видео, потому что, несмотря на все свои проблемы, понимал важность этой пленки. Да, он страдал чрезмерной подозрительностью; вероятно, был болен душевно, но я, невзирая ни на что, все еще с уважением отношусь к его желаниям.

Так куда мне пойти с этим?

Обратиться к властям? Сказать Мьюз или Мэннингу? Сказать Оги?

Но по порядку. Сначала размножить запись. А оригинал положить в безопасное место.

Я обдумываю все варианты, пытаюсь увидеть общую картину.

Прежняя база «найков» находилась под контролем правительства. Выдавала себя за некий безобидный сельскохозяйственный центр, пряча за этой вывеской свое истинное назначение. Так, это мне ясно. Мне даже ясно вот что: вы, ребята, в ту ночь увидели нечто такое, что могло стать предметом общественного внимания.

Возможно, я смогу сделать и еще один шаг в этом направлении. Я могу даже понять, почему они – а я, говоря «они», имею в виду «плохих ребят», работавших на базе, – решили заткнуть рот тебе и Дайане, хотя Дайаны на пленке я и не слышал. Была ли она там? Я не знаю. Но как бы то ни было, они убили вас обоих.

Вопрос: почему другие живы до сих пор?

Возможный ответ: «они» не знали про Рекса, Хэнка и Бет. «Они» знали только про тебя и Дайану. Ладно, зерно смысла в этом есть. Хотя и небольшое. Но я готов принять и такое. Могу добавить в это уравнение и Мауру. Каким-то образом «они» узнали и про Мауру. Поэтому она убежала и спряталась. На пленке вы с Маурой явно заводилы. Может быть, вы вдвоем вернулись и сделали что-то безрассудное? Тебя поймали. Она убежала.

Да, в этом есть доля здравого смысла.

Но опять же: а что с остальными? Рекс, Хэнк и Бет жили себе дальше. Никто из них не прятался. Может быть, спустя пятнадцать лет они снова начали интересоваться тем делом? Или спустя пятнадцать лет случилось что-то, о чем они вдруг узнали?

Что?

Понятия не имею. Но может, Оги нащупал что-то, когда рассуждал о Томе Страуде. Вероятно, мне нужно узнать, когда точно Том Страуд вернулся в Вестбридж.

Хватит домыслов. Мне недостает какого-то звена. И прямо сейчас необходимо сделать еще кое-что.

Поговорить с Элли.

То, что мать Мауры обратилась ко мне через Элли, не может объясняться простым совпадением. Элли что-то знает. Эта мысль из тех, которую я подспудно хочу игнорировать. Я сегодня получил немало ударов, спасибо. Но если я не могу доверять Элли – если Элли лгала мне и она не на моей стороне, – то где тогда я сам?

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь мастерской. Первое, что я слышу, – смех Ли и Келси. Мне ясно, что я поднимаю эту семью на заоблачные высоты, делаю ее слишком идеальной, но такой я ее вижу. Я как-то раз спросил у Элли, как у них с Бобом это получилось, и она ответила: «У нас были войны, поэтому сейчас мы боремся, чтобы сохранить то, что имеем». Может, я и понимаю ее, но не уверен. Поздний развод родителей Элли был для нее сильным ударом. Вероятно, отчасти дело в этом. Не знаю. Или может, мы не так уж хорошо знаем друг друга.

Я ищу залатанные прорехи в жизни Элли и Боба. Если я их не вижу, это еще не значит, что их нет. Но если Элли и Боб и скрывают их, это не отменяет того, что они оба замечательные.

Слова отца: «У каждого человека есть надежды и мечты».

Я прихожу в кухню, но Элли там нет. Вижу, что за столом для меня накрыто.

– Элли пришлось убежать, – говорит Боб. – Она поставила для тебя тарелку.

В окне я вижу Элли – она идет к машине. Бросаю извинения Бобу и бегу за ней. Она открывает дверь машины и уже готова сесть, когда я кричу:

– Ты знаешь, где Маура?!

Мой крик останавливает ее. Элли поворачивается ко мне:

– Нет.

Я встречаюсь с ней взглядом:

– Ее мать, чтобы связаться со мной, обратилась к тебе.

– Да.

– Почему к тебе, Элли?

– Я пообещала ей, что никому не скажу.

– Кому?

– Мауре.

Я знал, что это имя прозвучит, но оно все же бьет меня прямо по зубам.

– Ты… – Мне нужна секунда, чтобы справиться с собой. – Ты обещала Мауре?

Звонит мой мобильник. Это Оги. Я не отвечаю. Что бы теперь ни случилось – что бы ни сказала мне Элли, – я знаю: наши отношения никогда не будут такими, как прежде. Мой мир слишком узок. У меня нет семьи. Лишь очень немногих людей я пускаю в свою жизнь.

Человек, который был мне ближе всех остальных, только что выбил почву у меня из-под ног.

– Мне нужно ехать. – Элли торопится. – В центре чрезвычайная ситуация.

– И все эти годы ты мне лгала, – качаю я головой.

– Нет.

– Но ты мне не сказала об этом.

– Я дала обещание.

– Я считал тебя своим лучшим другом… – Я пытаюсь скрыть обиду в голосе.

– Я и есть твой лучший друг. Но это еще не значит, что я должна предавать других.

Мой мобильник продолжает звонить.

– Как ты могла скрывать от меня такое?!

– Мы не все говорим друг другу, – отвечает она.

– О чем это ты? Я доверил тебе свою жизнь.

– Но ты ведь не говоришь мне всего, разве нет, Нап?

– Конечно все!

– Вранье! – Голос Элли звучит как внезапный крик-шепот – так говорят взрослые, когда сердиты, но не хотят разбудить детей. – Ты многое скрываешь от меня. – Что-то мелькает в ее глазах. – Ты не хочешь сказать мне про Трея?

У меня чуть не срывается с языка: «Про кого?» Вот настолько я поглощен этим расследованием, возможностью узнать правду о той ночи, мыслью, что меня предала – кто бы мог подумать? – та самая женщина, которая близка мне, как никто другой. Но тут я, конечно, вспоминаю бейсбольную биту и избиение.

Элли сверлит меня взглядом.

– Я тебе не лгал, – говорю я.

– Ты мне просто не сказал.

Я молчу.

– Ты думаешь, я не знаю, что это ты отправил Трея в больницу?

– Это не имеет к тебе никакого отношения, – отвечаю я.

– Я сообщница.

– Нет. Это целиком моя ответственность.

– Неужели ты настолько толстокож? Между добром и злом есть черта, Нап. Ты перетащил меня через нее. Ты нарушил закон.

– Чтобы наказать мерзавца. Чтобы помочь жертве. Разве не это все мы должны делать?

Элли качает головой, я вижу, как краска злости проступает на ее щеках.

– Ты совсем не врубаешься? Когда приходит полиция, они сразу понимают: между искалеченным мужчиной и избитой женщиной может быть связь. И мне приходится лгать им. Ты считаешь, это правильно? Так что, нравится тебе или нет, но я сообщница. Ты втянул меня в это, и тебе не хватает порядочности сказать мне правду.

– Я думаю прежде всего о твоей безопасности.

– Ты уверен, что так оно и есть, Нап? – снова качает головой Элли.

– О чем ты говоришь?

– Может быть, ты меня не предупредил, потому что я бы тебя остановила. Или потому, что знал: ты поступаешь плохо. Я открыла приют для того, чтобы помогать пострадавшим, а не устраивать самосуд над теми, кто стал причиной их страдания.

– Ты тут ни при чем, – повторяю я. – Решения принимаю я.

– Мы все принимаем решения. – Ее голос звучит теперь тише. – Ты принял решение: Трей заслуживает избиения. Я приняла решение сдержать слово, которое дала Мауре.

Я мотаю головой, а мой телефон звонит снова. Опять Оги.

– Ты не можешь скрывать это от меня, Элли!

– Забудем об этом, – бросает она.

– Что?

– Ты не сказал мне о Трее, чтобы защитить меня.

– И?..

– И может быть, я делаю то же для тебя.

Телефон продолжает звонить. Я должен ответить. Я подношу трубку к уху, а Элли садится в машину. Я хочу помешать ей, но тут замечаю, что в дверях стоит Боб и наблюдает за мной с недоуменным выражением лица.

Придется подождать.

– Что?! – кричу я в телефон.

– Я наконец связался с Энди Ривзом, – сообщает мне Оги.

«Сельскохозяйственный» командир военной базы.

– Ну?

– Ты знаешь таверну «Ржавый гвоздь»?

– Это такой дешевый бар в Хакенсаке?

– Прежде был такой. Он будет ждать тебя там через час.

Глава двадцатая

Я делаю копию видео самым нетехнологичным, зато самым простым способом. Просто проигрываю пленку на маленьком экране камеры и включаю запись на моем смартфоне. Качество не такое ужасное, как я опасался, но и никаких кинематографических призов я за это не получу. Загружаю копию видео на мое «облако», а потом для гарантии отправляю копию на один из моих электронных адресов.

Послать ли копию еще кому-нибудь – для вящей надежности?

Вопрос только – кому? Может быть, Дэвиду Рейниву, но вдруг его выследят? Да, я чрезмерно осторожен и не хочу подвергать его опасности. Элли я не могу отправить копию по той же причине. Кроме того, я должен все обдумать. Мне необходимо решить, каким будет мой следующий шаг.

Очевидный ответ – Оги, но опять же: хочу ли я отправить на его компьютер копию без всякого предостережения?

Я звоню Оги.

– Ты еще не в «Ржавом гвозде»? – спрашивает Оги.

– Еду. Я посылаю вам видео.

Я рассказываю ему о приходе ко мне Дэвида Рейнива и все остальное. Оги молчит. Я заканчиваю, спрашиваю, слышит ли он меня.

– Не отправляй мне на работу, – предупреждает он.

– Хорошо.

– У тебя есть адрес моего личного ящика?

– Есть.

– Отправь туда. – Наступает долгая пауза, потом Оги откашливается и спрашивает: – Дайана… ты сказал: ее нет на пленке?

Я всегда слышу изменения в его голосе, когда он произносит имя Дайаны. Я потерял тебя, Лео. Брата. Близнеца. Ужасно, конечно. Но Оги потерял единственного ребенка. Каждый раз, когда он произносит имя Дайаны, голос его мучительно хрипит, словно кто-то молотит его кулаками, когда он говорит. Каждый слог отзывается новой болью.

– Я не видел и не слышал Дайаны, – отвечаю я. – Но качество пленки оставляет желать лучшего. Может, вы найдете что-то, чего не заметил я.

– Я по-прежнему думаю, что ты идешь ложным путем.

Я несколько секунд размышляю над его словами.

– И я тоже.

– И что?

– Выбора у меня сейчас нет. Поэтому я останусь на этом пути, посмотрю, куда он выведет.

– Похоже на план.

– Хотя и не лучший.

– Да, не лучший, – соглашается Оги.

– Что вы сказали Энди Ривзу? – спрашиваю я.

– О тебе?

– О причинах моего желания встретиться.

– Ни слова. А что я мог сказать? Я и сам не знаю.

– Это часть моего плана, – говорю я. – Того, что не лучший.

– Но лучше, чем вообще никакого, наверное. Я посмотрю запись. Позвоню тебе, если увижу что-нибудь.

«Ржавый гвоздь» отремонтировали – покрыли виниловым сайдингом кедрового оттенка, поставили красного цвета дверь. Я паркуюсь. Слева и справа – желтый «форд-мустанг» с номером «чердер-слоко» и некий гибрид автобуса и фургона, с надписью на борту: «Дом престарелых округа Берген». Не знаю, что имел в виду Оги, когда говорил, что заведение прежде было дешевым баром. Снаружи он, на мой взгляд, таким и остался. Единственное изменение, которое я замечаю, – это длинный пандус для кресел-каталок. Раньше его не было. Я поднимаюсь по ступенькам, открываю тяжелую красную дверь.

Первое, что бросается в глаза: клиенты заведения – в возрасте.

В весьма солидном возрасте. По моей прикидке, в среднем около восьмидесяти. Вероятно, их привезли из дома престарелых. Занятно. Старики совершают коллективные вылазки в супермаркеты, на ипподромы, в казино.

Так почему не в таверны?

Второе, что я вижу: в середине зала претенциозный белый рояль с серебристой окантовкой – вещь, которую сам Либераче[25] назвал бы слишком кричащей, – и вазой для чаевых. Так и представляю себе концерт Билли Джоэла и чуть ли не воочию вижу «писателя из агентства недвижимости» и моряка Дейви, которые нянчат стаканчики с виски в руках[26]. Но никого, подпадающего под эти описания, я не вижу. Зато вижу множество ходунков, тростей и кресел-каталок.

Пианист наигрывает «Sweet Caroline». Без этой песни не обходится ни одна свадьба, ни одно спортивное мероприятие, ее любят одинаково дети и взрослые. Престарелые клиенты с энтузиазмом подпевают. Делают это не в такт, фальшивят, но им все равно. Милая сценка.

Я точно не знаю, кто из них Энди Ривз. Представлял себе человека лет шестидесяти пяти, коротко остриженного, с военной выправкой. Некоторые из стариков, пожалуй, соответствуют такому образу. Я вхожу в зал. Теперь замечаю нескольких здоровенных молодых парней, они стреляют глазами, как охранники, и я решаю, что это бармены или, может быть, помощники стариков.

Пианист поднимает голову, смотрит на меня и кивает. У него нет ни короткой стрижки, ни военной осанки. Пушистые светлые волосы и бледное лицо, словно после химического пилинга, как я себе представляю этот процесс. Он кивком подзывает меня сесть у рояля, а толпа стариков громко поет: «Там-там-там, еще никогда не было так хорошо».

«Так хорошо, так хорошо, так хорошо…»

Я сажусь. Один из стариков обнимает меня за плечи, желая, чтобы я присоединился к пению. Без энтузиазма подпеваю: «Я всегда думал…» – и жду, что кто-нибудь, предпочтительно Энди Ривз, подойдет ко мне. Напрасные ожидания. Я оглядываю зал. Вижу плакат с четырьмя счастливейшего и здоровейшего вида стариками перед рекламой «Виагры», и на груди у каждого слова: «Во вторник днем бинго – порция выпивки за $3». У бара несколько человек – как я понимаю, помощники-бармены – наливают что-то красное в пластиковые стаканчики.

Когда «Sweet Caroline» заканчивается, старики одобрительно улюлюкают. Я чуть ли не с нетерпением жду следующей песни, наслаждаясь этой квазинормальной обстановкой, но пианист с пушистыми волосами встает и объявляет короткий перерыв.

Старики бурно выражают недовольство.

– Пять минут, – повторяет пианист. – Ваша выпивка у стойки бара. Придумывайте ваши пожелания.

Это их немного успокаивает. Пианист вынимает деньги из сосуда, похожего на здоровенный стакан для бренди, подходит ко мне и говорит:

– Детектив Дюма?

Я киваю.

– Я Энди Ривз.

Первое, что я замечаю: говорит он чуть с придыханием или сипловато.

Он садится рядом со мной. Я пытаюсь угадать его возраст. Несмотря на ту причудливую косметическую операцию, после которой его лицо отливает блеском, ему не больше пятидесяти пяти, правда и военная база закрылась всего пятнадцать лет назад. С какой стати он должен быть старше?

Оглядываю зал.

– Это место… – говорю я.

– Что с ним не так?

– Оно кажется мне таким далеким от Министерства сельского хозяйства.

– Отдаю ли я себе отчет в этом? – Он разводит руками. – Что я могу сказать? Мне потребовались перемены.

– Значит, вы больше не работаете на правительство?

– Ушел в отставку… Когда?.. Семь лет назад. Проработал в Министерстве сельского хозяйства двадцать пять лет. Получил неплохую пенсию, а теперь отдаюсь моей страсти.

– Игре на рояле?

– Да. Я имею в виду – не здесь. А здесь… понимаете, с чего-то ведь нужно начать.

Я вглядываюсь в его лицо. Цвет кожи – от алкоголя или солярия, не от солнца. У линии волос я вижу тоненькую линию очень белой кожи.

– Верно, – киваю я.

– У нас в прежнем вестбриджском офисе был рояль. Я играл там все время. Помогало расслабиться, когда становилось невмоготу на работе. – Ривз устраивается поудобнее на стуле и сверкает зубами, такими большими и ослепительными, что они вполне могут сравниться с клавишами рояля. – Так чем могу быть вам полезен, детектив?

Я сразу беру быка за рога:

– Какую работу вы вели на военной базе?

– На военной базе?

– Именно. В пусковом центре ракет «Найк».

– Да, я знаю. – Он почтительно покачивает головой. – Ну и история у этого местечка, правда?

Я молчу.

– Но все это закончилось за несколько лет до нашего вселения туда. Мы были офисным комплексом, а не военной базой.

– Офисным комплексом Министерства сельского хозяйства, – уточняю я.

– Верно. Наша задача состояла в том, чтобы обеспечивать лидирующее положение в сельском хозяйстве за счет грамотного использования природных ресурсов, развития сельских регионов, регулировать снабжение продовольствием, а также решать смежные вопросы, основываясь на разумной государственной политике, последних научных достижениях и эффективном менеджменте. – Он говорит, как по заученному, вероятно, потому, что так оно и есть.

– А почему там?

– Что?

– У Министерства сельского хозяйства офис на Индепенденс-авеню в Вашингтоне, округ Колумбия.

– Штаб-квартира – да. Мы были отделением.

– Но почему там, в лесу?

– А почему нет? – Он поднимает ладони к потолку. – Отличное место. Часть работы, что мы проделали, – нет, я не хочу хвастаться или делать вид, будто она более значима, чем на самом деле, – но некоторые из наших исследований имеют высшую степень секретности. – Он подается ко мне. – Вы когда-нибудь видели фильм «Поменяться местами»?

– Эдди Мёрфи, Дэн Эйкройд, Джейми Ли Кёртис, – говорю я.

Он очень доволен тем, что я знаю этот фильм.

– Он самый. Если вы помните, братья Дьюк пытались завоевать рынок апельсинового сока, помните?

– Помню.

– А помните как? – Ривз улыбается, видя по моему лицу, что я помню. – Братья подкупают правительственного чиновника, чтобы получить заранее копию месячного отчета Министерства сельского хозяйства. Министерства сельского хозяйства, детектив Дюма. Это про нас. Многие наши исследования были крайне важны. Нам требовались конфиденциальность и надежная охрана.

– Отсюда и ограда, и все эти знаки «Проход воспрещен», – киваю я.

– Именно. – Ривз снова разводит руками. – Бывшая военная база как нельзя лучше подходила для наших испытаний.

– Кто-нибудь нарушал запреты?

Кажется, в первый раз его улыбка чуть меркнет.

– Вы что имеете в виду?

– Вторгались ли в вашу запретную зону нарушители?

– Иногда. – Ривз говорит это с напускной небрежностью. – Ребята приходили в лес выпить или покурить марихуану.

– И что потом?

– Вы что имеете в виду? – повторяет он.

– Ребята игнорировали запреты?

– Такое бывало.

– И что они тогда делали?

– Ничего. Проходили за знаки.

– А вы что делали?

– Ничего.

– Ничего?

– Возможно, говорили им, что они нарушают право частной собственности.

– Возможно? – спрашиваю я. – Или говорили?

– Иногда, думаю, говорили.

– И как именно вы это делали?

– Что вы имеете в виду? – снова повторяет он.

– Просветите меня. Парень прошел за знак. Что вы предпринимали в таком случае?

– Почему вы спрашиваете?

Я подпускаю в голос немного резкости:

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

– Мы выпроваживали незваного гостя. Напоминали, что он нарушает право частной собственности.

– И кто ему напоминал? – уточняю я.

– Не понимаю.

– Вы лично напоминали?

– Нет. Нет, конечно.

– Тогда кто?

– Один из охранников.

– Они охраняли лес?

– Что?

– Знаки начинались ярдах в пятидесяти от вашей ограды.

Энди Ривз размышляет.

– Нет, охранники так далеко не уходили. Им поручали охранять периметр.

– Значит, вы, возможно, не видели нарушителя, пока он не подходил к ограде?

– Я не понимаю, какое это имеет отношение…

– Как вы обнаруживали нарушителя? – спрашиваю я, заходя с другой стороны. – Полагались на зрение охранника или у вас стояли камеры?

– Думаю, у нас было несколько…

– Думаете? Вы не помните?

Я испытываю его терпение. Делаю это не без умысла. Ривз начинает постукивать ногтем по столешнице. Я обращаю внимание: ноготь длинный. Потом Ривз сияет зубастой улыбкой и снова сипловато произносит:

– Я больше не собираюсь терпеть вашу наглость.

– Да, прошу прощения. – Я наклоняю голову. – Позвольте мне спросить у вас вот что. Почему на территории «Министерства сельского хозяйства», – показывая кавычки обеими руками, цитирую я, – в «офисном комплексе» ночью приземлялись вертолеты-невидимки «Блэк хок»?

«Бросай микрофон»[27], как могла бы сказать одна из моих крестных дочерей.

Этого Энди Ривз не ожидал. Челюсть у него отвисает, хотя и ненадолго. Взгляд становится жестким. Широкая улыбка сменяется гримасой – рот стиснут, как у рептилии.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – сипит он.

Я стараюсь переглядеть его, но у него с визуальным контактом нет проблем. Мне это не нравится. Мы все считаем, что визуальный контакт – это здорово, это знак честности, но, как и в большинстве других случаев, его избыточность указывает на конфликт.

– Это было пятнадцать лет назад, Ривз. – (Он не сводит с меня взгляда.) – Меня не волнует, чем вы там занимались. – Я стараюсь, чтобы в моем голосе не появилось умоляющих ноток. – Мне просто нужно знать, что случилось с моим братом.

Точно та же громкость, точно та же модуляция, точно те же слова:

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Моего брата звали Лео Дюма.

Ривз делает вид, что вспоминает, пытается вытащить это имя из своего банка памяти.

– Его сбил поезд. Вместе с ним погибла девушка по имени Дайана Стайлс.

– А, дочь Оги. – Энди Ривз покачивает головой, как это делают люди, говоря о чьей-то трагедии. – Ваш брат был тем молодым человеком, который погиб вместе с ней?

Он знает это. Я знаю это. Он знает, что я знаю.

– Сочувствую.

Снисходительность стекает с его голоса, как кленовый сироп со стопки блинчиков. Делает он это, конечно, намеренно. Наносит мне ответный удар.

– Я уже вам сказал: мне все равно, чем вы там занимались, на базе, – делаю я новую попытку. – Так что, если вы хотите, чтобы я перестал копать, вам нужно только сказать мне правду. Если только…

– Если только что?

– Если только вы не убили моего брата, – отвечаю я.

Ривз не заглатывает эту наживку. Он вместо этого демонстративно смотрит на часы. Потом переводит взгляд на стариков, начинающих собираться у рояля.

– Перерыв окончен. – Он встает.

– Прежде чем вы уйдете… – говорю я.

Достаю телефон. Видео уже выставлено на то место, когда впервые появляется вертолет. Я нажимаю кнопку «воспроизвести» и показываю Ривзу экран. Теперь даже автозагар сходит с его лица.

– Я не знаю, что это такое, – произносит он, но голос выдает его.

– Наверняка знаете. Это «Блэк хок» Сикорского, вертолет-невидимка, пролетающий над тем, что вы называете «офисным комплексом Министерства сельского хозяйства». Если посмотрите еще несколько секунд, то увидите, как вертолет садится. А потом увидите человека в оранжевой тюремной робе – он выпрыгивает из вертолета.

Это некоторое преувеличение – увидеть можно только оранжевую точку, – но последний штрих обычно всегда работает.

– Вы не сможете доказать…

– Несомненно, смогу. Там есть временной маркер. Здания и ландшафт легко узнаваемы. Звук у меня выключен, но все это комментируется вслух. – Еще одно преувеличение. – Тинейджеры, которые сделали эту запись, точно говорят, где находятся и что видят.

Его сердитый взгляд вновь устремляется на меня.

– И еще одно, – говорю я.

– Что?

– На записи звучат голоса троих ребят. Все трое умерли при таинственных обстоятельствах.

Один из стариков кричит:

– Эй, Энди, могу я заказать «Livin’ on a Prayer»?

– Ненавижу Мадонну! – ворчит другой.

Между стариками начинается перепалка.

– У Мадонны «Like a Prayer», недоумок. «Livin’ on a Prayer» – это Бон Джови.

– Ты кого назвал недоумком?

Энди Ривз игнорирует их. Он поворачивается ко мне. Прежняя маска исчезает с его лица. Голос становится еще более сиплым.

– Это единственная копия пленки?

– Да, – отвечаю я, не сводя с него бесстрастного взгляда. – Я был настолько глуп, что приехал сюда, не сделав копий.

Он говорит сквозь сжатые зубы:

– Если эта пленка – то, о чем вы говорите, – я подчеркиваю слово «если», – то ее обнародование будет федеральным преступлением, которое наказывается тюремным заключением.

– Энди?

– Что?

– У меня испуганный вид?

– Обнародование ее будет предательством.

Я показываю на свое лицо, давая понять, что никоим образом, ни на грош, ничуть не испуган его угрозой.

– Если вы посмеете показать ее кому-нибудь…

– Позвольте вас прервать на этом, Энди. И не забивайте свою красивую голову мыслями об этой пленке. Если вы не расскажете мне того, что я хочу знать, я определенно ее обнародую. Разошлю по всему «Твиттеру» и «Фейсбуку», привяжу к вашему имени. – Я изображаю у себя в руках ручку и бумагу, изображаю, что пишу. – Ваша фамилия как пишется – «Рифс» или «Ривз»?

– Я не имел никакого отношения к случаю с вашим братом.

– А к случаю с моей девушкой? Ее зовут Маура Уэллс. Вы хотите сказать, что вы и к этому не имеете никакого отношения?

– Бог ты мой! – Энди Ривз неторопливо покачивает головой. – У вас нет ни одной улики.

Мне не нравится, как он это говорит – с какой-то неожиданной уверенностью. Я не знаю, как ему ответить, а потому начинаю с простого:

– Так подскажите.

Другой клиент кричит:

– Энди, сыграй «Don’t Stop Believin»! Мы эту любим.

– Синатра!

– «Journey»!

Согласные голоса. Один начинает петь: «Просто девушка из маленького городка…» Остальные подпевают: «…одна в этом мире».

– Одну секунду, друзья! Поберегите силы. – Ривз машет им, улыбается – этакий добрый старый приятель, который радуется всеобщему вниманию.

Потом поворачивается ко мне, приближая рот к моему уху, и сипит:

– Если вы опубликуете эту пленку, детектив Дюма, я убью вас и всех, кого вы любите. Я ясно выразился?

– Кристально ясно, – киваю я.

Потом выкидываю вперед руку и хватаю его за яйца. Его вскрик сотрясает вечерний воздух.

Некоторые старики испуганно вскакивают. Когда я отпускаю его, Ривз хлопается на пол, как рыба на палубу.

Помощники и другие молодые бросаются ко мне. Я отступаю, достав значок.

– Оставаться на местах! – предупреждаю я. – Полицейское расследование.

Старикам это не нравится. Как и их помощникам. Они подходят ближе, окружая меня. Я достаю телефон и делаю снимок.

Старики кричат на меня:

– Ты что это делаешь?!

– Будь я на десяток лет помоложе…

– Вы не имеете права!

– «Livin’ on a Prayer»!

Один из них опускается на колени, чтобы помочь бесчувственному Ривзу, а помощники подходят все ближе.

Нужно заканчивать с этим немедленно.

Я показываю приближающимся помощникам пистолет в набедренной кобуре. Я его не достаю, но одного его вида достаточно, чтобы они остановились.

Старик грозит мне кулаком:

– Мы напишем на вас жалобу!

– Делайте, что считаете нужным, – отвечаю я.

– Вам лучше убраться отсюда.

Я согласен. Через пять секунд выхожу в дверь.

Глава двадцать первая

Меня не беспокоит, что они напишут жалобу. Энди Ривз придет в себя, а когда это случится, он не захочет, чтобы данный случай получил огласку.

Меня больше беспокоит угроза Ривза. Четверо – Лео, Дайана, Рекс и Хэнк – были убиты. Да, теперь я использую это слово. Теперь речь не идет о несчастном случае или самоубийстве. Тебя убили, Лео. И черт меня подери, если я забуду об этом.

Я звоню Элли. Она не отвечает. И меня это злит. Я смотрю на фотографию Ривза, которую сделал на телефон. Ривз лежит на полу, на лице гримаса боли, но снимок четкий и ясный. Я прикрепляю его к тексту и отправляю. Текст гласит:

Узнай у матери Мауры, знакомо ли ей это лицо.

Я направляюсь к дому, но тут вспоминаю, что ничего не ел. Сворачиваю направо и еду в дайнер «Армстронг». Это заведение работает круглосуточно. В окне я вижу, что сегодня работает Банни. Я выхожу из машины, и в этот момент звонит мой телефон. Элли.

– Привет, – говорит она.

– Привет.

Полагаю, что это наш способ дать друг другу понять, что мы зашли слишком далеко.

– Где ты? – спрашивает она.

– В «Армстронге».

– Я буду там через полчаса.

Телефон замолкает. Я выхожу и направляюсь к двери. Две девушки, лет девятнадцати или двадцати с небольшим, стоят у входа, курят и болтают о чем-то. Одна блондинка, другая брюнетка, обе напоминают интернет-моделей или звезд несуществующей реальности. Это внешнее, решаю я. Когда прохожу мимо них, они глубоко затягиваются. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ним. Смотрю на них, пока они не почувствуют мой взгляд. Они еще продолжают болтать секунду-другую, глядя на меня. Я не двигаюсь. Наконец их голоса смолкают.

Блондинка кривится, глядя на меня:

– У вас проблема?

– Я должен идти дальше, – говорю я. – Не следует мне совать свой нос в чужие дела. Но сначала хочу сказать кое-что.

Обе смотрят на меня как на сумасшедшего.

– Не курите, пожалуйста, – четко произношу я.

Брюнетка стоит руки в боки.

– Мы вас знаем?

– Нет.

– Вы коп или кто?

– Я коп, но это не имеет никакого отношения к тому, что я говорю. Мой отец умер от рака легких, потому что курил. Поэтому я могу просто пройти мимо – или могу попытаться спасти ваши жизни. Велики шансы, что вы не захотите меня слушать, но, может, если я сделаю это убедительно, всего один раз, кто-нибудь задумается и, вероятно, даже бросит. Поэтому я прошу вас – даже умоляю, – пожалуйста, не курите.

Вот и все.

Я вхожу внутрь. За кассой Ставрос. Он поднимает пятерню при виде меня и кивает на столик в углу. Я холостяк, который не любит готовить, поэтому пришел сюда главным образом поесть. Как в большинстве нью-джерсийских ресторанчиков, меню в «Армстронге» объемом с Библию. Банни дает мне специальное меню. Она показывает на лосося с кускусом и подмигивает.

Я смотрю в окно. Две курящие девицы все еще маячат у входа. Брюнетка стоит ко мне спиной, сигарета зажата между пальцами. Блондинка смотрит на меня презрительным взглядом, но сигареты в ее руке нет. Я показываю ей большой палец. Она отворачивается. А вдруг она уже бросила? Но я побеждаю там, где это возможно.

Я почти заканчиваю есть, когда в зале появляется Элли. Ставрос просиял, когда увидел ее. Литературный штамп: когда человек входит в комнату, становится светлее, – но Элли как минимум поднимает в атмосфере средний уровень душевности, порядочности, добродетели.

И я в первый раз не воспринимаю это как должное.

Она подходит, садится, подсовывает под себя одну ногу.

– Ты отправила фотографию матери Мауры? – спрашиваю я.

Элли кивает:

– Она еще не ответила.

Я вижу, как она, моргая, смахивает слезы.

– Элли?

– Кое-что еще, о чем я тебе не говорила.

– Что?

– Два года назад, когда я провела месяц в Вашингтоне…

– Ты ездила на конференцию по безработным, – киваю я.

Она производит звук, имеющий смысл «да, верно».

– Конференция, – Элли берет салфетку и промокает глаза, – которая длится месяц.

Я не знаю, как на это реагировать, поэтому молчу.

– Это, кстати, не имеет никакого отношения к Мауре. Я просто…

– Что случилось? – Я протягиваю руку, прикасаюсь пальцами к ее запястью.

– Нап, ты лучший из всех, кого я знаю. Я готова доверить тебе мою жизнь. Но я тебе не сказала.

– Не сказала о чем?

– Боб…

Я замираю.

– Тут появилась женщина. Боб начал поздно возвращаться. И вот как-то вечером я застала их врасплох. Вдвоем…

Мое сердце падает в пропасть. Я не знаю, что сказать, и крепче сжимаю ее запястье. Хочу, чтобы она почувствовала хоть какую-то поддержку. Но у меня не получается воспользоваться этим шансом.

Конференция продолжительностью в месяц. Господи боже! Элли, мой лучший друг, сильно мучилась. А я так ничего и не увидел. Хорош детектив, да?

Элли отирает слезы с глаз, вымучивает улыбку.

– Сейчас уже лучше. Мы с Бобом проветрили помещение.

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Нет, не сейчас. Я пришла поговорить с тобой о Мауре. О том обещании, которое я ей дала.

Подлетает Банни, кладет перед Элли меню, подмигивает ей. Затем уходит, а я не знаю, как продолжить. И Элли тоже не знает.

– Ты дала Мауре обещание, – наконец выдавливаю я.

– Да.

– Когда?

– В ту ночь, когда умерли Лео и Дайана.

Еще один удар по зубам.

Возвращается Банни, спрашивает, будет ли Элли что-нибудь заказывать. Та просит принести декаф. Я заказываю мятный чай. Банни интересуется, не хочет ли кто-нибудь из нас попробовать банановый пудинг. Это нечто невероятное – просто пальчики оближешь. Мы оба отказываемся.

– В ту ночь ты видела Мауру до или после смерти Лео и Дайаны? – спрашиваю я.

Ее ответ снова повергает меня в смятение.

– И до, и после.

Я не знаю, что сказать. А может, я боюсь того, что могу сказать. Она смотрит в окно на парковку.

– Элли?

– Я нарушу мое обещание Мауре, – произносит она. – Но, Нап…

– Что?

– Тебе это не понравится.

– Позволь мне начать с «после», – вздыхает Элли.

Вокруг все меньше народу, но мы ничего не замечаем. Банни и Ставрос направляют приходящих клиентов в противоположный от нас угол, чтобы мы могли говорить спокойно.

– Маура пришла ко мне домой, – начинает Элли.

Я жду продолжения, но она молчит.

– В ту ночь?

– Да.

– Который был час?

– Около трех. Мой отец… он хотел, чтобы я была счастлива, поэтому переделал гараж в мою комнату, а это для девчонки было круто. Друзья могли приходить в любое время, потому что могли попасть ко мне, никого не разбудив.

До меня доходили слухи о всегда открытой задней двери в доме Элли, но это было до того, как мы с ней крепко подружились, до того, как мой брат и лучшая подружка Элли Дайана были найдены на железнодорожных путях. И я теперь размышляю об этом. Самые прочные отношения моей взрослой жизни – с Оги и Элли, и эти связи уходят корнями в ту трагическую ночь.

– И потому, услышав стук, я ничего такого не подумала. Ребята знали: если по какой-то причине нельзя идти домой – они напились или еще что-нибудь, – можно отлежаться у меня.

– А до этого Маура к тебе приходила?

– Нет, никогда. Ты знаешь, я тебе говорила, что всегда испытывала что-то вроде трепета перед Маурой. Она казалась… не знаю, более сдержанной, чем все остальные. Более зрелой, искушенной. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я киваю:

– Так почему она к тебе пришла?

– Я ее спросила об этом, но не сразу, Маура была сама не своя – она рыдала истерически. И это показалось мне странным, потому что она, как я уже сказала, всегда была выше всяких там истерик. У меня минут пять ушло, чтобы ее успокоить. Она была вся в грязи. Я решила: на нее напали или что-то вроде того. Я стала проверять ее одежду – не порвано ли где. Я читала об этом в какой-то брошюре о травмах при изнасиловании. В общем, наконец Маура стала успокаиваться, а это случилось не слишком скоро. Не знаю, как еще сказать об этом. Будто кто-то отвесил ей пощечину и прокричал: «Возьми себя в руки!»

– И что ты сделала?

– Открыла бутылку виски «Файербол» – она у меня была спрятана под кроватью.

– У тебя?

Элли качает головой:

– Ты и вправду думаешь, что знаешь про меня все?

«Явно нет», – думаю я.

– Но Маура пить не стала, сказала, что ей нужно сохранить ясную голову. Спросила, может ли побыть у меня какое-то время. Я ответила: конечно. По правде говоря, я была немного польщена, что она выбрала меня.

– И это в три часа ночи?

– Да, около трех.

– Значит, ты еще не знала про Лео и Дайану, – говорю я.

– Верно.

– Тебе Маура сказала?

– Нет. Она только сказала, что ей нужно место, где она могла бы спрятаться. – Элли подалась ко мне. – Потом она посмотрела мне прямо в глаза и заставила пообещать. Ты ведь знаешь, как она умела сверлить взглядом? Маура заставила меня пообещать, что я никому, никогда, даже тебе, не скажу, что она была в моем доме.

– Она назвала конкретно меня?

Элли кивает:

– Я, вообще-то, подумала, что вы серьезно поссорились, но Маура была слишком уж испугана. Она пришла ко мне, думаю, потому, что я – Надежная Элли, верно? Хотя другие были гораздо ближе к ней. Я тогда об этом много думала. Почему она выбрала меня? Теперь я знаю.

– Что именно?

– Почему она пришла ко мне. Ты слышал, что говорила ее мать. Какие-то люди искали ее. Тогда я об этом не знала. Но Маура, вероятно, сообразила, что все, кто был близок к ней, окажутся под наблюдением или их будут допрашивать.

– Значит, домой она пойти не могла, – киваю я.

– Да. И она, вероятно, думала, что они будут следить за тобой или задавать вопросы твоему отцу. Если она была им нужна, они бы стали искать ее среди близких ей людей.

Теперь до меня доходит.

– А вы и друзьями-то не были.

– Именно. Маура сообразила, что у меня ее искать не будут.

– Так чего они хотели? Почему эти люди искали ее?

– Не знаю.

– Ты у нее не спрашивала?

– Спрашивала. Она мне не сказала.

– И ты так это и оставила?

Элли готова улыбнуться:

– Ты забыл, какой убедительной могла быть Маура.

Да, забыл. Теперь мне все ясно.

– Позднее я поняла, что Маура ничего мне не сказала по той же причине, по которой она скрыла произошедшее от своей матери.

– Чтобы защитить тебя.

– Да.

– Если ты ничего не знала, – продолжаю я, – то и рассказать им ничего не могла.

– И еще она заставила меня пообещать, Нап… Заставила поклясться, что, пока она не вернется, я никому ничего не скажу. Я старалась сдержать это обещание, Нап. Знаю, ты сердишься из-за этого. Но то, как Маура сказала мне это… Я хотела сдержать слово. И я по-настоящему боялась, что, если нарушу его, это приведет к катастрофе. По правде говоря, даже сейчас, когда мы сидим здесь, я думаю, что поступаю неправильно. Я не хотела тебе говорить.

– И почему передумала?

– Слишком много людей умирает, Нап. Боюсь, не случилось ли чего и с Маурой…

– Ты думаешь, она мертва?

– Ее мать и я… мы, естественно, поддерживали связь после этого. Тот первый звонок в «Бенниганс»? Я все устроила. Линн не упомянула об этом, чтобы прикрыть меня.

Я не знаю, что сказать.

– Ты лгала мне все эти годы…

– Ты был одержимым.

Опять это слово. Элли говорит, что я одержим. Дэвид Рейнив говорит об одержимости Хэнка.

– Могла ли я сказать тебе о своем обещании? Ведь я понятия не имела, как ты будешь реагировать.

– Моя реакция не должна была тебя волновать.

– Может быть. Но меня волновало то, что я нарушу данное слово.

– Я так до конца и не понимаю. Долго Маура у тебя оставалась?

– Две ночи.

– А потом?

– Я вернулась домой, а ее нет, – пожимает плечами Элли.

– Ни записки, ничего?

– Ничего.

– А потом?

– С тех пор я больше ее не видела и никаких известий от нее не получала.

Что-то тут не складывается.

– Постой, а когда ты узнала о смерти Лео и Дайаны?

– На следующий день после того, как их нашли. Я позвонила Дайане, попросила ее позвать… – Я вижу, как ее глаза снова наполняются слезами. – Ее мама… господи, ее голос…

– Одри Стайлс сказала тебе по телефону?

– Нет. Попросила прийти. Но я все поняла по голосу. Бежала всю дорогу. Она усадила меня в кухне. Когда она закончила говорить, я пошла домой, чтобы расспросить Мауру. А ее и след простыл.

И все равно что-то не вяжется.

– Но… я хочу сказать, ты же поняла, что эти события связаны между собой?

Элли не отвечает.

– Маура приходит к тебе в ночь гибели Лео и Дайаны… Ты не могла не подумать, что это как-то связано.

– Я понимала, что это не совпадение, ты прав, – задумчиво кивает Элли.

– И все же ты никому ничего не сказала?

– Я дала слово, Нап.

– Твоя лучшая подруга убита… Как ты могла промолчать?

Элли опускает голову. Я замолкаю на секунду.

– Ты была самая ответственная девочка в школе, – продолжаю я. – Я понимаю, ты должна была держать слово. Это резонно. Но когда ты узнала, что Дайана погибла…

– Не забывай, мы все считали: произошел несчастный случай. А может, какое-то сумасшедшее двойное самоубийство, хотя я в это никогда не верила. Но я не думала, что Маура имеет к этому какое-то отношение.

– Брось, Элли, ты не можешь быть такой наивной. Как ты могла молчать?

Она еще ниже опускает голову. Теперь я понимаю: она что-то скрывает.

– Элли?

– Я сказала…

– Кому?

– В том и проявилась гениальность Мауры, я это понимаю теперь, задним числом. Что я могла кому-то сказать? Я понятия не имела, где она.

– Кому ты сказала?

– Родителям Дайаны.

Я замираю:

– Ты сказала Оги и Одри?!

– Да.

– Оги… – Я думал, меня уже ничем не удивить – и вот на́ тебе. – Он знал, что Маура была у тебя?

Элли кивает, и у меня опять голова идет кругом. Неужели в этом мире никому нельзя верить, Лео? Элли лгала мне. Оги лгал мне. Кто еще? Мама, конечно. Когда сказала, что сейчас вернется.

Неужели и отец тоже лгал?

А ты?

– И что тебе сказал Оги? – спрашиваю я.

– Он меня поблагодарил. А потом сказал, чтобы я держала слово.

Мне необходимо увидеть Оги. Необходимо прийти к нему и узнать, что, черт побери, здесь творится?! Но тут я вспоминаю кое-что еще из слов Элли.

– Ты сказала «до» и «после».

– Что?

– Я спросил, когда ты видела Мауру – до или после смерти Лео и Дайаны. Ты сказала: и до, и после.

Элли кивает.

– Ты мне рассказала о «после». А как насчет «до»?

Она отворачивается.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Это та часть, которая тебе не понравится, – говорит Элли.

Глава двадцать вторая

Она стоит на другой стороне улицы против «Армстронга», смотрит на них в окно.

Пятнадцать лет назад, после того как выстрелы нарушили покой ночи, она убежала и пряталась два часа. Когда же набралась мужества выйти из своего укрытия и увидела мужчин в припаркованных машинах, она знала все уже наверняка. Она направилась к автобусной остановке. В какой автобус сесть – не имело значения. Ей нужно было уехать подальше, и только. Все автобусы из Вестбриджа шли либо до Ньюарка, либо до Нью-Йорка. Там она могла найти друзей и помощь. Но время было позднее. В такой час автобусы ходили редко. Хуже того, когда она появилась около вокзала у Карим-сквер, она снова увидела поблизости мужчин в припаркованных машинах. Две следующие ночи она оставалась у Элли. Три дня после этого пряталась в Ливингстоне в мастерской Хью Уорнера, ее преподавателя живописи. Мистер Уорнер был холостяком, носил косичку, и от него всегда пахло марихуаной. Потом она двинулась дальше. У мистера Уорнера был друг в Алфабет-сити. Два дня она провела там. Она постриглась, покрасила волосы – стала блондинкой. Несколько недель она ходила за группами иностранных туристов по Центральному парку и воровала деньги, но, когда ее чуть не поймал коп из Коннектикута, приехавший прогуляться по Нью-Йорку, она поняла, что с этим нужно кончать. Один нищий сказал ей о человеке в Бруклине, который делает фальшивые документы. Она купила себе четыре новых имени. Документы были не идеальны, но этого было достаточно, чтобы устроиться на временную работу. Три следующих года она часто переезжала. В Цинциннати работала официанткой в ресторанчике. В Бирмингеме – кассиршей в небольшом магазине. В Дейтона-Бич она облачилась в бикини и продавала таймшеры[28], эта работа казалась ей грязнее, чем грабить туристов. Она спала на улицах, в общественных парках, в сетевых мотелях – там всегда было чисто, – в домах чужих людей. Ей было ясно: пока она в движении, она в безопасности. На нее не могли выпустить ориентировку. Она не видела себя на плакатах «Разыскиваются». Ее искали, но ограниченными ресурсами. Общество им не помогало. Она вступала в различные религиозные группы, выказывала напускное почтение любому себялюбцу, выдававшему себя за священника, и таким образом добывала себе крышу над головой, пропитание, защиту. Она танцевала в отдаленных «клубах для джентльменов» – самый странный из эвфемизмов, потому что эти клубы ничуть не походили на клубы, а джентльмены – на джентльменов. Дважды ее грабили, избивали, однажды ночью она попала в такую передрягу – думала, не выберется. Она завязала с этим и двинулась дальше. Стала носить с собой нож. На парковке близ Денвера на нее напали двое мужчин. Она всадила одному из них нож в живот по самую рукоятку. У того полилась кровь изо рта. Она убежала. Возможно, он умер – она так и не узнала. Иногда она заглядывала в местные колледжи, если охрана не свирепствовала, даже посещала лекции. Близ Милуоки она попыталась осесть на какое-то время, даже получить лицензию на работу агентом по продаже недвижимости, но адвокат на последнем этапе заметил какую-то неточность в ее документах. В Далласе она, сидя на виду перед большим окном, готовила налоговые декларации – хотя всего лишь прослушала трехнедельный курс в «Кортъярд Марриотт». Ее наняла бухгалтерская сетевая фирма, которая делала вид, что набирает настоящих бухгалтеров. И тут она впервые – наверное из-за того, что одиночество становилось невыносимо, – по-настоящему подружилась с коллегой по имени Энн Хэннон. Энн была веселой, общительной, и они сняли квартиру на двоих. Они ходили на двойные свидания, бывали в кино, даже в отпуск съездили вместе – в Сан-Антонио. Энн Хэннон была первым человеком, которому она доверяла настолько, что могла рассказать правду о себе, но, конечно, не сделала этого для блага их обеих. Однажды она, подходя к своей витрине, заметила двоих мужчин: они были в костюмах, читали газеты в зале. Там часто кто-то находился. Но эти двое выглядели не как обычные посетители. Она увидела Энн за стеклом. Ее всегда улыбающаяся подруга сидела мрачная. И она опять пустилась в бега. Вот так. С Энн она так и не попрощалась. Тем летом она работала на консервном заводе на Аляске. Потом три месяца продавала экскурсии на круизный лайнер, курсирующий между Скагуэем и Сиэтлом. На пути ей часто попадались добрые мужчины. Но большинство были не такими. Большинство были кем угодно, только не добрыми. Шли годы, два раза она сталкивалась с людьми, которые узнавали в ней Мауру Уэллс, – один раз в Лос-Анджелесе, другой – в Индианаполисе. Теперь, оглядываясь назад, она понимала: это было неизбежно. Если ты проводишь жизнь на улицах и в публичных местах, кто-нибудь тебя непременно узнает. Ничего серьезного не случалось. Она не делала вид, что человек опознался, не объявляла себя другим человеком. У нее были заготовлены истории, обычно включавшие прохождение подготовки к получению научной степени. Как только знакомый уходил, она тут же исчезала. У нее всегда имелся запасной план, она всегда знала, где находится ближайшая стоянка грузовиков, потому что это простейший способ добраться из одного места в другое, если ты выглядишь, как выглядела она. Никакой мужчина не мог ей отказать. Иногда, если она появлялась на стоянке слишком рано, она смотрела, как они едят, разговаривают, чем занимаются, и пыталась решить, какой из водителей наименее агрессивен. Можно было угадать. Случалось и ошибаться. Она не обращалась к водителям-женщинам, даже к тем, которые казались дружелюбными, потому что женщины на дороге научились быть подозрительными и она опасалась, что они могут ее сдать. У нее теперь было несколько париков и разные очки, купленные без рецепта. Этого хватало, чтобы изменить внешность, если кто-нибудь что-то скажет.

Существуют разные теории, объясняющие, почему с возрастом годы летят быстрее. Наиболее популярная – она же и наиболее очевидная. По мере того как ты становишься старше, каждый год составляет все меньший процент твой жизни. Если тебе десять лет, то год – это десять процентов. А если пятьдесят, то год – два процента. Но она прочла теорию, которая опровергала это объяснение. Эта теория утверждает, что время летит быстрее, когда мы живем по заведенной рутине, когда не узнаём ничего нового, а наш образ жизни утвердился раз и навсегда. Чтобы замедлить бег времени, нужно в первую очередь получать новые впечатления. Можно отшутиться, сказав, что неделя отпуска пролетела стремительно, но если остановиться и подумать, то на самом деле эта неделя длилась гораздо дольше, чем рабочая, когда ты тащил на себе груз повседневности. Ты жалуешься на то, что отпуск закончился слишком быстро, потому что тебе нравилось жить, а не потому, что тебе казалось, будто время мчится стрелой. Если хочешь замедлить время, то, согласно теории, сделай что-нибудь новое – и день станет длиннее. Путешествуй по экзотическим местам. Поступи на курсы.

В некотором смысле такой и была ее жизнь.

До Рекса. До новой стрельбы. До Хэнка.

Она в окно видит страдание на лице Напа. Она смотрит на него впервые за пятнадцать лет. Самое большое «что, если» в ее жизни. Дорога, по которой она не пошла. Она позволяет разгуляться эмоциям. Не подавляет их.

В какой-то момент она даже выходит из тени.

Она стоит в свете уличного фонаря на парковке на виду у всех, не двигается, отдается на волю судьбы: у Напа есть шанс повернуться, посмотреть в окно, увидеть ее, и тогда…

Она дает ему десять секунд. Ничего. Она дает ему еще десять.

Но Нап так и не поворачивается.

Маура отходит в тень и исчезает в ночи.

Глава двадцать третья

– У нас с Дайаной были свои планы, – начинает Элли.

В зале еще два стола, за которыми сидят клиенты, и они по другую сторону бара. Я изо всех сил стараюсь не забегать вперед, выслушивать, прежде чем делать заключения, сначала получить информацию, потом ее обработать.

– Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мы, вероятно, выглядели как дурочки-близняшки. Я была президентом школьного совета. Дайана – вице-президентом. Мы были двумя капитанами футбольной команды. Наши родители тесно дружили. Они вчетвером ходили обедать. – Элли смотрит на меня. – Оги часто встречается с женщинами?

– Не очень.

– Ты говорил, что он недавно ездил на юг с подругой.

– Ее зовут Ивонна. Они были на Хилтон-Хед.

– Это в Джорджии?

– Это остров у побережья Южной Каролины.

– И как оно прошло? – спрашивает Элли.

Как там Оги сказал?

– Не думаю, что из этого что-нибудь получится.

– Жаль.

Я молчу.

– Ему нужен кто-нибудь. Дайана не хотела бы, чтобы ее отец жил вот так – один.

Я ловлю взгляд Банни, но та отворачивается, давая нам возможность общаться. Кто-то включил старую музыкальную шкатулку. Группа «Tears for Fears»[29] напоминает нам в песне, что «все хотят править миром».

– Ты сказала, что видела Мауру перед смертью Лео и Дайаны, – пытаюсь я вернуть нас к делу.

– Как раз к этому я и перехожу.

Я жду.

– Значит, мы вдвоем с Дайаной в школьной библиотеке. Ты, вероятно, этого не помнишь – да и с какой стати тебе помнить? – но через неделю предполагался большой осенний бал. Дайана была главой планового комитета. Я была ее заместителем.

Она права – я не помню. Ежегодный осенний бал. Маура не захотела бы пойти. А мне он был безразличен.

– Я неправильно рассказываю?

– Ничего.

– Так вот, бал был очень важен для Дайаны. Она над ним работала больше месяца. Никак не могла остановить свой выбор между двумя темами. Одна тема – «Винтажная дорожка», а другая – «Однажды в сборнике сказок». И тогда Дайана предложила использовать обе. – На лице Элли появляется нездешнее выражение, на губах играет улыбка. – Я была категорически против. Сказала Дайане, что нам придется выбрать только одну тему, иначе начнется анархия. Я тогда была глупым, смешным маленьким перфекционистом, разговор с моей лучшей подругой о том, какую тему выбрать, и был последним.

Элли замолкает. Я даю ей время прийти в себя.

– И вот мы с ней спорим, все горячее, и тут входит Маура и начинает болтать с Дайаной. Идея использовать две темы вызывала у меня неприятие, поэтому первую часть я слушала не очень внимательно. Но Маура хотела, чтобы Дайана пошла с ней куда-то тем вечером. Дайана ответила «нет», она уже этим типа наелась.

– Чем «этим»? – спрашиваю я.

– Она не сказала. Но потом Дайана проговорилась, и мы обе слышали… – Элли замолкает и смотрит на меня.

– Что именно? – спешу уточнить я.

– Она сказала, что наелась всей их группой.

– И под «группой» она имела в виду…

– Слушай, мне было тогда не до этого. Я думала только о том, как человеку может прийти в голову использовать две темы для одного танца и как можно приплести «Винтажную дорожку», которая мне нравилась, с карнавальными играми, арахисом и попкорном, к теме «Однажды в сборнике сказок», которую я даже не понимала. Да что это вообще, черт возьми, значит? Но теперь… после того, что мы видели в выпускном альбоме… Думаю, Дайана могла говорить о Конспиративном клубе. Не знаю. Но это не та часть, которая тебе не понравится.

– И какая же часть мне не понравится?

– То, что Дайана сказала потом.

– И что же она сказала?

– Дайана хотела подождать еще две недели после осеннего бала, ведь она была председателем планового комитета. Она заявила, что устала от твоего брата и его друзей, и взяла с нас клятву молчать о том, что она собирается порвать с Лео.

– Вранье! – взвиваюсь я.

Теперь очередь Элли хранить молчание.

– У Дайаны и Лео были крепкие отношения, – говорю я. – Да, они еще только в школе учились, но…

– Он изменился, Нап.

Я качаю головой.

– У Лео характер изменился в худшую сторону. Так сказала Дайана. Он огрызался на нее. Слушай, многие ребята в последний год экспериментировали – всякие вечеринки, разная ерунда…

– Да, и Лео всем этим занимался. И с Лео все было в порядке.

– Нет, Нап. Никакого порядка с ним не было.

– Мы жили в одной комнате. Я все о нем знал.

– Но при этом не знал, что он член Конспиративного клуба. Ты не знал, что они с Дайаной переживают трудные времена. Это не твоя вина. Ты был занят Маурой, своим хоккеем… Вы были всего лишь подростки… – Голос Элли стихает, когда она видит мое лицо. – Что бы ни случилось в ту ночь… – начинает она.

– Ты это о чем – «что бы ни случилось»? Военная база хранила какую-то тайну. Лео, Маура и кто там еще, все остальные, выяснили, что это за тайна. Мне все равно, обкурился Лео или нет. Мне все равно, что Дайана, может быть – может быть! – собиралась порвать с ним неделю спустя. Они все что-то видели. Теперь у меня есть доказательство.

– Я знаю, – мягко говорит Элли. – Я на твоей стороне.

– По тому, что и как ты говоришь, непохоже.

– Нап?

Я смотрю на нее.

– Может, лучше забыть? – говорит наконец Элли.

– Да, только этого никогда не случится.

– Вероятно, Маура не хочет, чтобы ее нашли.

– Я делаю это не для Мауры, – качаю я головой. – Я делаю это для Лео.

Но когда мы выходим на парковку, когда я целую Элли в щеку, убеждаюсь, что она села в машину, из праха восстает мысль, и ее трудно загнать обратно: «Может, Элли права. Может быть, лучше все забыть».

Я смотрю, как отъезжает Элли. Она не поворачивается, не машет мне на прощанье. А прежде всегда махала. Глупо обращать на это внимание, но куда деться. С одной стороны, может, это и к лучшему, но, с другой, Элли хранила от меня тайну на протяжении пятнадцати лет. И теперь, после того как она сбросила с себя этот груз, между нами должно быть больше доверия.

Похоже, это не так.

Я оглядываю парковку в поисках курящих девиц, но они уже давно ушли. И все же я чувствую на себе чей-то взгляд. Не знаю чей. Да мне, впрочем, все равно. Слова Элли, словно когтями, разрывают кожу на моей голове.

«Может, лучше забыть? Вероятно, Маура не хочет, чтобы ее нашли».

Чего именно я тут пытаюсь добиться?

Заявлять, что я пойду до конца ради торжества справедливости, – это благородно и храбро. Но вот правильно ли? Сколько еще человек должно умереть, прежде чем я отступлю? Возможно, разыскивая Мауру, я подвергаю ее и других опасности.

Я упрям. Я решителен. Но я не безрассуден и не склонен к самоубийственным поступкам.

Должен ли я забыть?

У меня не проходит ощущение, что за мной наблюдают, и я поворачиваюсь. Кто-то стоит за деревом у булочной Джерси Майка, чуть дальше по улице. Подумаешь, ерунда, но я теперь слишком подозрителен. Я кладу руку на пистолет в набедренной кобуре. Но не вытаскиваю его. Хочу просто знать, что он на месте.

Я делаю шаг к дереву, в это время звонит мой телефон. Я делаю шаг назад к своей машине.

– Слушаю?

– Детектив Дюма?

– Да.

– Говорит Карл Легг из полицейского отделения Энн-Арбор. Вы просили меня узнать о кардиологе Флетчер.

– Удалось?

– Нет, – говорит Легг. – Но мне стало известно кое-что, о чем вам следует знать. Вы меня слышите?

– Да, слушаю. – Я сажусь в машину.

– Извините, показалось, вы отключились на секунду. Я побывал в офисе доктора Флетчер и поговорил с офис-менеджером.

– Кэсси.

– Да, – отвечает Легг. – Вы ее знаете?

– По телефону она была неразговорчива.

– Она не была Мисс Откровенность и при разговоре с глазу на глаз. Но мы немножко на нее надавили.

– Я это ценю, Карл.

– Братья по значку и всякое такое. Так вот, доктор Флетчер вдруг позвонила бог знает откуда и сказала, что берет академический отпуск. Она отменила все назначения и всех клиентов, кого смогла, перевела к доктору Полу Симпсону. Это ее напарник.

Я смотрю на дерево. Не вижу никакого движения.

– Раньше с ней случалось что-нибудь подобное?

– Нет. Кэсси говорит, что доктор Флетчер очень закрытый человек, но она абсолютно предана своим пациентам. Такая отмена всех назначений не в ее характере. Потом я поговорил с ее мужем.

– И что он сказал?

– Он сказал, что они разошлись и он понятия не имеет, где она. Сказал – она звонила ему и тоже сообщила про академический отпуск. Он подтвердил, что это на нее не похоже, но добавил: после их развода она – я цитирую – «открывала себя».

Я завожу двигатель и выезжаю с парковки.

– Спасибо, Карл.

– Вы можете сделать все на более высоком уровне. Проверить ее телефонные разговоры, сведения по кредитке и всякое такое.

– Да, возможно, я так и поступлю.

Только для этого требуются разные юридические закорючки, а я не уверен, что хочу идти этим путем. Я еще раз благодарю Карла и отключаюсь. Еду к дому Оги на Оук-стрит. Еду медленно, потому что мне нужно проветрить голову и все обдумать.

Оги сообщили, что в ту ночь Маура прибежала к Элли и пряталась у нее.

Что именно это значит? Я, ей-богу, не знаю. Принял ли Оги это к сведению? Предпринял ли он что-то, получив эту информацию?

И самое главное: почему Оги ничего не сказал мне?

Мой мобильник звонит снова, и теперь это мой босс – Лорен Мьюз.

– Завтра утром, – говорит Мьюз. – В девять. В моем кабинете.

– О чем пойдет речь?

– В девять. – Она отключается.

Отлично. Я думаю, уж не нажаловался ли на меня один из стариков из «Ржавого гвоздя» за атаку на яйца Энди Ривза? Если я начну беспокоиться на сей счет, мне это ничего не даст. Я нажимаю на номер Оги в быстром наборе. Он не отвечает. Я удивлен тем, что он не звонил мне после того, как я отправил ему копию записи Хэнка.

Впереди поворот на Оук-стрит. Хватит прочищать голову. Я сворачиваю на стоянку за кирпичным домом и выключаю двигатель. Сижу и смотрю в окно, в никуда. Не помогает. Вылезаю из машины, обхожу дом. Уличные фонари светятся темным янтарем. В сотне ярдов впереди я вижу старуху с огромной собакой. Кажется, это немецкий дог. Что-то вроде. Вообще-то, я теперь различаю только их силуэты. Когда мне кажется, что я вижу в ее руке сигарету, я вздыхаю, взвешиваю, не окликнуть ли ее.

Нет. Я любопытная заноза в заднице, но не крестоносец.

Вот она наклоняется с пластиковым пакетом в руке, подбирает собачьи какашки, и тут что-то привлекает мой взгляд.

Желтая машина.

По крайней мере, она кажется желтой. Я знаю, что янтарные уличные фонари черт те что делают с белым и кремовым цветом. И даже с определенными светлыми металлическими оттенками. Я выхожу на тротуар и спешу к машине. Прохожу мимо старухи, думаю: мне ничего не будет стоить, если я не проявлю себя абсолютным лицемером.

– Пожалуйста, не курите, – говорю я.

Женщина провожает меня взглядом – я мчусь мимо, меня это устраивает. Каких только ответов я не слышал! Один курильщик оказался вегетарианцем, он объяснил мне, что мои пищевые привычки гораздо хуже того, что мог бы со мной сделать табак и никотин. Может, в этом и есть резон.

Машина желтая. Это к тому же «форд-мустанг».

Точно такая стояла у «Ржавого гвоздя».

Я ставлю свою машину рядом и смотрю на номерной знак: «чердер-слоко».

«Черное дерево и слоновая кость». Другое название рояля.

Этот желтый «форд-мустанг» принадлежит Энди Ривзу. Я прикидываю, где теперь находится Ривз, но, думаю, ответ очевиден.

У Оги.

Я иду назад к дому Оги. Когда прохожу мимо старухи, она произносит:

– Спасибо. – Голос звучит хрипло. – Мне ваш совет уже вряд ли пойдет на пользу, – продолжает она, и взгляд у нее тяжелый. – Но я ценю вашу доброту. Не теряйте ее.

Мне приходит в голову несколько вариантов ответа, ни один из них не отличается глубиной, все они только уничтожают это мгновение, поэтому я просто киваю. И иду дальше.

Участок застраивался архитекторами старой школы и имеет утилитарный характер, а потому и у домов нет никаких витиеватых названий. Дома А, В, С стоят вдоль дороги слева направо. Дома D, E и F расположены во втором ряду. Здания G, H, I – как и следовало ожидать. В каждом доме по четыре квартиры: две на первом этаже (квартиры 1 и 2) и две на втором (квартиры 3 и 4). Оги живет в доме G, во второй квартире. Я бегу по дорожке и сворачиваю налево.

И чуть не сталкиваюсь с Ривзом.

Энди Ривз выходит из квартиры Оги, спиной ко мне, закрывает за собой дверь. Я отступаю по тропинке. Черт побери! Потом понимаю, что он, скорее всего, пойдет по этой же тропинке и увидит меня.

Я схожу с тропинки и прячусь в кустах. Смотрю в окно позади меня – здание E, квартира 1 – и вижу темнокожую женщину с копной волос, она глядит на меня.

Отлично.

Пытаюсь утешительно улыбнуться ей. Но вид у нее вовсе не радостный. Я выпрыгиваю из зарослей и иду к зданию D. Меня не очень волнует, если кто-нибудь наберет 911. К тому времени, когда приедет полиция, это уже закончится. К тому же я коп, а Оги – наш капитан.

Энди Ривз и в самом деле идет по той дорожке, где я только что стоял. Если он посмотрит вправо, то может увидеть меня, но я почти спрятался за столбом, на котором не горит фонарь. Я достаю телефон и снова набираю номер Оги. Звонок сразу же уходит в голосовую почту.

Мне это не нравится.

А если Энди Ривз что-то сделал с Оги? Я что, теперь должен позволить ему уйти?

Мои мысли мечутся. У меня есть два варианта действий – проверить Оги или остановить Энди Ривза. Решение принято – я обегаю дом D и мчусь к квартире Оги. Ход моих мыслей таков: если я увижу, что с Оги… не знаю что… тогда у меня все еще будет время бегом вернуться и перехватить идущего неспешной походкой Энди Ривза, прежде чем тот сядет в машину. А если не успею, то буду знать: он едет в желтом «форде-мустанге». Нужно ли мне добавлять еще что-нибудь?

Окна в квартире Оги темны, свет везде выключен. И это мне тоже не нравится. Я несусь к двери, громко стучу в нее.

– Эй, не шуми! Не заперто.

Напряжение отпускает меня. Это голос Оги.

Я поворачиваю ручку и открываю дверь. Свет не горит. Оги сидит в темноте спиной ко мне.

– Что творилось в твоей голове? – не поворачиваясь, произносит он.

– В смысле?

– Ты и в самом деле напал на Ривза?

– Может, немного прищемил ему яйца.

– О Иисус, ты спятил, что ли?!

– Он угрожал мне. Да он и вам фактически угрожал.

– Что он сказал?

– Сказал, что убьет меня и всех, кого я люблю.

Оги вздыхает. Он так еще и не повернулся.

– Присядь, Нап.

– Свет можно включить? А то как-то страшновато.

Оги протягивает руку и включает настольную лампу. Не ахти какая иллюминация, но и этого хватает. Я сажусь на свое привычное место. Оги остается на своем.

– Откуда вы знаете про яйца Ривза? – спрашиваю я.

– Он только что был здесь. Он очень расстроен.

– Еще бы ему не расстраиваться.

Теперь я вижу стакан в руке Оги. Он замечает, что я это замечаю.

– Налей себе, – предлагает он.

– Не хочу.

– Та запись, что ты мне прислал, – продолжает Оги, – с ребятами и вертолетом…

– Что с ней такое?

– Ты не можешь ее никому показывать.

Нет нужды спрашивать почему, поэтому я захожу с другой стороны:

– Вы ее видели?

– Да.

– Я бы хотел услышать ваши соображения.

Оги тяжело вздыхает:

– Группка подростков нарушила правительственный запрет, оказалась на закрытой территории и сняла посадку вертолета на земле, принадлежащей правительству.

– И все?

– Я что-то упустил?

– Вы не догадались, кто снимал? – спрашиваю я.

Подумав, Оги отвечает:

– Единственный голос, который я узнал, – твоего брата.

– А Дайаны?

– Дайаны на записи не было, – качает головой Оги.

– Вы, кажется, не вполне уверены?

Оги подносит стакан к губам, но останавливается, принимая другое решение; ставит стакан. Он смотрит куда-то мимо меня, в прошлое.

– Уик-энд перед смертью Дайана провела в Филадельфии, мы присматривали ей университет. Мы там были все втроем – Дайана, Одри и я. Мы побывали в Вилланове, Суортморе и Хаверфорде. Нам всюду понравилось, хотя Дайана решила, что Хаверфорд слишком мал, а Вилланова слишком велика. Когда мы в воскресенье вернулись домой, она выбирала из двух вариантов – Суортмор или Амхерст. В Амхерст мы ездили летом. – Он все еще смотрит в сторону, голос его звучит совершенно бесстрастно. – Если Дайана и приняла какое-то решение, у нее не было времени сказать мне об этом. Оба заявления лежали на столе в ту ночь, когда она умерла. – Теперь он делает большой глоток из стакана.

Я выдерживаю паузу, потом говорю:

– Оги, они прикрывали что-то на этой базе.

Я жду отрицания, но он кивает:

– Похоже, что так.

– Вас это не удивляет?

– Что третьестепенное правительственное агентство за колючей проволокой было прикрытием? Нет, Нап, меня это не удивляет.

– Думаю, Энди Ривз спросил вас про запись?

– Спросил.

– И?..

– Он сказал: я должен сделать так, чтобы ты ни в коем случае не обнародовал ее. Сказал, что это будет равносильно предательству и это вопрос национальной безопасности.

– Тут замешаны Лео и Дайана.

Оги закрывает глаза.

– Да бросьте, Оги. Они раскрыли их секрет, а неделю спустя умерли.

– Нет, – качает головой Оги. – Это не так. По крайней мере, если эти события и связаны между собой, то не так, как говоришь ты.

– Вы это серьезно? Думаете, такое гигантское совпадение?

Оги смотрит в стакан так, словно на его дне ответ на мой вопрос.

– Ты выдающийся следователь, Нап. И я это говорю не потому, что сам готовил тебя. Твой ум… у тебя блестящие, разносторонние способности. Ты видишь то, чего не замечают другие. Но иногда тебе не мешает возвращаться к основам, к тому, что известно наверняка. Прекрати двигаться рывками. Посмотри на факты. Посмотри на то, что нам известно на сто процентов.

Я жду.

– Во-первых, Лео и Дайану нашли мертвыми у железнодорожных путей в нескольких милях от военной базы.

– Это я могу объяснить.

Оги поднимает руку, останавливая меня:

– Не сомневаюсь. Ты скажешь мне, что их могли перевезти на чем угодно. Но пока давай говорить о фактах, без всяких «быть может». – Он выставляет палец. – Факт первый: их тела найдены в нескольких милях от базы. Факт второй, – другой палец, – коронер установил, что причиной смерти стала тупая травма, нанесенная движущимся локомотивом. И ничем другим. Прежде чем мы продолжим, с этим ты согласен?

Я киваю. Не потому, что полностью согласен, – удар локомотива настолько сокрушителен, что может скрыть все предыдущие травмы, – а потому, что хочу услышать другие аргументы.

– Теперь посмотрим на эту найденную тобой запись. Если она подлинная, а у меня нет оснований думать, что она сфальсифицирована, то за неделю до их смерти один из погибших – Лео – видел вертолет над базой. Как я полагаю, твоя гипотеза состоит в том, что это и привело к его смерти. Не забывай, что Дайаны не было с ними, когда они снимали это видео.

– Лео мог ей сказать, – возражаю я.

– Нет.

– Нет?

– И опять: придерживайся фактов, Нап. Если ты будешь исходить из них, то придешь к выводу, как пришел я, что Дайана ничего не знала.

– Я потерял нить ваших рассуждений, – говорю я.

– Все просто. – Оги смотрит мне в глаза. – Лео сказал тебе о вертолете?

Я открываю рот и молчу. Понимаю, к чему он клонит. Задумчиво покачиваю головой.

– А твоя подружка Маура? Она присутствует на записи?

– Да.

– Маура тебе сказала?

– Нет, – отвечаю я.

– Теперь у нас имеются данные токсикологических анализов.

Я знаю, о чем говорят данные анализов: в организмах погибших обнаружены галлюциногены, алкоголь и марихуана.

– И что с этими данными? – спрашиваю я.

Оги пытается говорить убедительно, «только факты, мадам», но от боли в его голосе появляется хрипотца.

– Ты много лет знал мою дочь.

– Да.

– Ты бы, наверное, мог даже сказать, что вы дружили.

– Да.

– Фактически, – теперь он говорит, как адвокат при перекрестном допросе, – ты свел Дайану и Лео.

Это не совсем точно. Да, я поучаствовал в их сближении, но никак их не сводил, но сейчас неподходящее время заниматься толкованием слов.

– Вы что хотите сказать, Оги?

– Все отцы наивны, когда речь идет об их дочерях. Я, вероятно, ничем не отличался от других отцов. Я думал, солнце всходит и заходит для этой девочки. Дайана осенью играла в футбол. Она была чирлидером зимой. Она активно участвовала во всех мероприятиях за пределами программы. – Оги подается ближе к свету. – Я – коп, а не глупец. Я понимаю: ничто из этого не может гарантировать, что мой ребенок не попробует наркотики, не попадет в беду. Но скажи мне, Дайана так уж любила вечеринки?

Мне даже не нужно обдумывать его вопрос.

– Нет.

– Нет, – повторяет Оги. – А спроси Элли. Спроси ее, как часто Дайана употребляла наркотики или выпивала до… – Он замолкает. Закрывает глаза. – Но тем вечером, когда за ней приходит Лео, я здесь. Открываю ему дверь. Пожимаю ему руку, и я вижу это.

– Что?

– Он накурился. И уже не в первый раз. Я хочу сказать что-нибудь. Не выпускать ее за дверь. Но Дайана смотрит на меня умоляющим взглядом. Ты знаешь каким – что-то вроде: «Не устраивай сцену, папа». И я не устраиваю. Отпускаю ее.

Оги говорит эти слова, а сам весь там. Пожимает тебе руку, смотрит на свою дочь, видит гримаску на ее лице. Это «что, если», это самобичевание никогда не покидает его.

– И вот теперь, когда нам известны все факты, скажи мне, Нап: что вероятнее – огромный заговор с участием агентов ЦРУ, которые… ну, не знаю, похищают двух подростков, потому что один из них неделей раньше снял на пленку вертолет, – и если в ЦРУ знали об этом, то почему ждали неделю, а не убили их сразу? – тащат их обоих через весь город на железнодорожные пути и толкают под несущийся мимо поезд? Или, скорее, девушка пошла погулять с мальчиком, которому нравилось напиваться и обкуриваться. Они перебрали. Вспомнили легенду про Джимми Риччио и вместе, счастливые, попытались перепрыгнуть через пути перед идущим поездом, но чуть просчитались? – Он смотрит на меня и ждет.

– Вы многое опускаете, – говорю я.

– Нет, Нап, это ты привносишь много чего лишнего.

– У нас есть Рекс. У нас есть Хэнк…

– Пятнадцать лет спустя.

– …и вы знаете, что Маура спряталась в ту ночь, Элли говорила вам об этом. Почему вы мне не сказали?

– Когда я должен был сказать тебе? Ты был восемнадцатилетним мальчишкой. Сказать, когда тебе исполнилось девятнадцать? Когда ты закончил академию? Или когда тебя повысили и перевели в округ? Ни к селу ни к городу я должен был сказать тебе: твоя прежняя подружка не хотела возвращаться домой, а потому осталась у Элли?

Неужели он это серьезно?

– Маура была напугана и пряталась. – Я пытаюсь не кричать. – Пряталась от того, что случилось той ночью, когда были убиты Лео и Дайана.

– Ты должен оставить это дело, – качает головой Оги. – Ради всех нас.

– Да, я все время слышу это.

– Я люблю тебя, Нап, – говорю искренно. Я тебя люблю… нет, не скажу «как сына». Это было бы слишком самонадеянно. А еще оскорбительно для тех отношений, которые были у тебя с отцом, замечательным парнем, его мне очень не хватает. И это было бы оскорбительно для моей маленькой девочки. Но я тебя люблю. Я изо всех сил старался быть для тебя хорошим наставником, хорошим другом.

– Вы были тем и другим, и даже больше.

Оги откидывается на спинку стула. Его стакан пуст. Он отодвигает его от себя.

– У всех нас не так много людей, которые нам по-настоящему дороги. Я бы не вынес, если бы что-то случилось… Ты молод, Нап. Ты умен. Ты добр и щедр, ты… черт, я говорю, как на онлайновой службе знакомств.

Теперь он улыбается. Я улыбаюсь ему в ответ.

– Ты должен жить дальше. Независимо от ответа, ты встал на пути у очень опасных людей. Они прикончат тебя, меня. Ты слышал Ривза? Он убьет всех, кто тебе дорог. Скажем, ты прав, а я ошибаюсь. Скажем, они видели что-то и – не знаю – они убили Дайану и Лео. За что? Думаю, чтобы заткнуть им рот. А теперь, скажем, они ждали пятнадцать лет – почему они ждали? И опять не знаю, но они наняли киллера, и тот всадил две пули в затылок Рексу. Они растерзали Хэнка и удобненько списали это на интернет-ролик. Это тебе кажется более логичным, чем моя теория о том, что ребята накололись и напились? Не знаю, может быть. Но, скажем, Ривз и его люди и в самом деле такие ужасные и опасные, они поубивали столько народа. Скажем, твоя гипотеза верна.

Я киваю.

– Забудь про себя и меня, Нап. Ты не думаешь, что они придут за Элли, чтобы остановить нас? Или за двумя ее девочками?

Я представляю себе Ли и Келси. Вижу их улыбающиеся мордашки, слышу их, чувствую, как они обнимают меня.

Это заставляет меня притормозить. Я несся вниз по склону с головоломной скоростью, но после слов Оги я чуть натягиваю поводья. Пытаюсь вспомнить, что говорил себе прежде. Не действовать поспешно. Думать и взвешивать.

– Уже поздно, – говорит Оги. – Сегодня уже ничего не случится. Иди спать. Поговорим утром.

Глава двадцать четвертая

Я отправляюсь домой, но мне не уснуть.

Я думаю о словах Оги, о возможной опасности для Элли и не знаю, что мне с этим делать. Легко сказать, что меня не запугать, но приходится еще и быть прагматичным. Каковы шансы на то, что мне удастся расследовать это дело?

Шансов мало.

Каковы шансы на то, что я не только узнаю правду о смерти Лео и Дайаны, но и найду свидетельства, которые позволят предъявить обвинения виновным? Я уж не говорю – добиться приговора.

Шансов еще меньше.

А с другой стороны, каковы шансы на то, что из-за моей слепой решимости завершить эту миссию пострадаю я сам или кто-то близкий мне?

Это уже вопрос риторический.

Стоит ли дразнить медведя?

Я не знаю. Возможно, мудрее будет забыть обо всем. Ты умер, Лео. Что бы я ни сделал, какой бы ужас ни откопал, воскресить тебя я не смогу. Ты останешься мертвым. Умом я это понимаю. И все же…

Я открываю браузер на своем ноутбуке. Ввожу имя Энди Ривз, название штата Нью-Джерси, потом добавляю слово «рояль». Мне сразу же везет:

Добро пожаловать на страничку поклонников пианиста Энди!

Страничка поклонников. Я кликаю по ссылке. Да, Энди Ривз, почти как любой исполнитель, имеет свой сайт. На домашней странице его фотография, чуть размазанное изображение. На Энди что-то похожее на блейзер с блестками.

Всемирно известный пианист Энди Ривз – талантливый вокалист, комик и всесторонний артист, которого любящие его люди называют «Другой Пианист»…

Бог мой!

Я прокручиваю страницу. Энди «изредка» принимает приглашения на «элитные» частные мероприятия – «свадьбы, корпоративные праздники, дни рождения и бар-/бат-мицвы[30]. Взрыв посреди страницы гласит:

Хотите вступить в клуб поклонников Другого Пианиста? Свяжитесь с нами!

Под этим – окно, куда надо ввести электронный адрес. Не уверен, стоит ли.

Слева столбиком кнопки: «Домашняя страница», «Биография», «Фотографии», «Список песен», «Расписание»…

Кликаю по «Расписанию». Прокручиваю до настоящего времени. Его выступление в «Ржавом гвозде» должно было закончиться в шесть вечера. После этого у него было запланировано еще одно выступление в клубе под названием «Красавчик-Супер», начиная с десяти вечера до полуночи.

Звонит мой телефон. Послание от Элли:

Не спишь?

Мой большой палец начинает скакать по клавиатуре:

Всего десять.

Хочешь прогуляться немного?

Конечно. Заскочить к тебе?

Бегут маленькие точечки. Потом появляется ответ от Элли:

Уже иду. Встречай меня на парковке средней школы.

Пять минут спустя я заезжаю на пустую школьную парковку. Элли и Боб живут поблизости. Как и большинство школьных парковок, эта хорошо освещена, но Элли я не вижу. Я паркуюсь и выхожу из машины.

Слева классическая школьная игровая площадка. Качели, горки, стенки, лестницы, турники, вокруг все обсыпано мягкой мульчей.

– Я здесь. – Элли сидит на качелях. Она отталкивается ногами, но только чуть-чуть, так что создается впечатление комфортного покачивания, не имеющего никакого отношения к настоящим качелям.

Я иду к ней, и кедровый запах мульчи становится все сильнее.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

Элли кивает:

– Просто пока не хотела идти домой.

Не знаю, что ей сказать на это, потому отделываюсь кивком.

– Маленькой я любила детские площадки, – говорит Элли. – Помнишь такую игру – четыре квадрата?

– Нет, – отвечаю я.

– Не важно. Я глупости несу. Но я сюда часто прихожу.

– На эту игровую площадку?

– По вечерам, – кивает она. – Сама не знаю почему.

– Я не знал. – Я сажусь на соседние качели.

– Да, мы многое узнаём друг о друге, – произносит Элли.

Я задумываюсь над ее словами.

– Не совсем.

– Ты что имеешь в виду?

– Ты обо мне знаешь все, Элли. Если я тебе не сказал про Трея, ну что ж, ты и так поняла – это моих рук дело.

– Да, я поняла.

– И в другие разы. С Роско, Брендоном. И я забыл имя бойфренда Алисии.

– Колин.

– Да.

– Так что ты знаешь обо мне все. Абсолютно все.

– Ты хочешь сказать, что обо мне ты всего не знаешь?

Я не отвечаю.

– Справедливо, – вздыхает Элли. – Я тебе не говорю всего.

– Ты мне не доверяешь?

– Это не так. Но всем разрешается иметь тайны. Мне не следовало говорить тебе про Боба, потому что теперь ты его возненавидишь и будешь думать, как бы его отколошматить.

– Есть немного, – признаюсь я.

– Не надо, – улыбается Элли. – Ты не понимаешь. Боб тот самый человек, которым ты восхищался утром.

Я не соглашаюсь, но не вижу смысла спорить с ней.

Элли смотрит на ночное небо. На нем рассыпана горсть звезд – и ощущение, что появятся еще.

– Мать Мауры сообщила: человек на фотографии, что ты прислал, тот самый, который допрашивал ее. Человек с бледной кожей и сиплым голосом.

Я не удивлен.

– Я видел его сегодня днем.

– Кто он?

– Его зовут Энди Ривз. – Я показываю кивком на Тропу. – Он возглавлял базу, когда погибли Лео и Дайана.

– Ты говорил с ним?

Я киваю.

– Он что-нибудь сказал?

– Он грозился убить всех, кого я люблю. – Я смотрю на нее.

– Еще один человек, который предлагает тебе забыть, – говорит Элли.

– Предлагает?

Она пожимает плечами.

– Ну да, – говорю я, – присоединиться к тебе и Оги.

– Оги. Вот еще один, кого ты любишь.

Я киваю.

– И ты планируешь это?

– Отказаться от дела?

– Да.

– Планирую.

Элли смотрит на Тропу. Прищуривается.

– Что? – спрашиваю я.

– Я, наверное, передумаю.

– И это значит?..

– Я не считаю, что ты теперь можешь отказаться.

– Могу, если иначе опасность будет грозить тебе или девочкам.

– Нет, наоборот.

– Не понимаю, – качаю я головой.

– Я помню – это я сказала тебе, что ты должен забыть. Но все случилось до того, как этот скользкий тип стал угрожать моим детям. Теперь я не хочу этого. Если мы забудем, он всегда будет где-то здесь. Я всегда буду оглядываться через плечо.

– Если я забуду, он тебя не потревожит.

– Верно, – саркастически произносит Элли. – Скажи об этом Рексу и Хэнку.

Я мог бы возразить, что Рекс и Хэнк были для них прямой угрозой – свидетелями посадки вертолета на базе пятнадцать лет назад, но я не думаю, что ее это убедит. Я понимаю, что она имеет в виду. Элли не хочет жить в страхе. Она хочет, чтобы я позаботился об этом, но не хочет знать как.

Элли теперь отталкивается ногами сильнее. Качели уходят далеко назад, и она, используя инерцию, изящно спрыгивает, когда качели меняют направление, она даже торжествующе поднимает руки, как гимнастка в финальном прыжке. Я ее очень люблю, но при этом впервые понимаю, что все еще не знаю ее, а от этого люблю еще сильнее.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – говорю я.

– Я знаю.

Вспоминаю расписание, которое видел чуть раньше на сайте «Энди Другой Пианист». Он будет в клубе «Красавчик-Супер».

Я отправлюсь туда и открыто поговорю с ним.

– И еще одно, – произносит Элли.

– Что?

– Возможно, у меня есть наводка относительно местонахождения Бет Лэшли. Когда мы учились в школе, ее родители купили маленькую органическую ферму в Фар-Хиллз. У моей кузины Мерл там дом. Я попросила ее подъехать и постучать в дверь. Она сказала, что съездила, но калитка в ограде была заперта.

– Это еще ничего не значит.

– Возможно. Я прокачусь туда завтра и дам тебе знать.

– Спасибо.

– Не за что. – Элли делает глубокий вздох и смотрит на школу. – Тебе тоже кажется, что мы учились здесь очень давно?

Я смотрю на школу вместе с ней.

– В другой жизни, – отвечаю я.

– Пожалуй, мне пора, – усмехается Элли.

– Тебя подвезти?

– Нет, – отвечает она. – Хочу прогуляться.

Глава двадцать пятая

«Красавчик-Супер» подает себя как «элитное обозрение мужских эротических танцев для дам высокого стиля», потому что никто больше не говорит «стриптиз-бар». Сегодня главный исполнитель – Дик Шафтвуд. Подозреваю, что это псевдоним. Я нахожу желтый «форд-мустанг» в дальнем углу парковки. Входить внутрь не имеет смысла. Поэтому я паркуюсь в таком месте, откуда вижу выходы и «мустанг». На парковке два автобуса и несколько больших фургонов, – возможно, сюда приезжают группы туристов.

Я узнаю́ нечто очевидное, наблюдая входящих и выходящих клиентов. Женщины не приходят сюда одни. Я не вижу ни одной дамы, которая вышла бы или вошла в дверь без сопровождения, как обычно делает мужчина, посещающий стрип-клуб. Женщины приходят группами, обычно большими, веселыми, и уже подшофе. Многие, если не все, похоже, приехали «на девичник», что объясняет наличие автобусов и больших фургонов. Ну как же, они несут ответственность за развлечение с профессиональным водителем – обычный секс, оральный, анальный.

Уже поздно. Женщины, выходящие теперь из дверей, отвратительно пьяны – орущие, с заплетающимися ногами, неопрятные, они падают друг на дружку, но остаются стоять тесной группкой, чтобы упавшая присоединилась к общему стаду, и только после этого идут дальше. Появляются несколько мужчин-стриптезеров. Даже одетые, они отличаются от других. Они все хмурые. У них эта важная походка – «держи жопу выше», «привет, братуха». На большинстве – свободного покроя фланелевые рубашки, почти расстегнутые: белые треугольники на груди сверкают блестками в свете уличных фонарей.

Я не могу взять в толк, зачем клубу «Красавчик-Супер» потребовался пианист, но быстрая проверка на веб-сайте моего телефона – кстати, у клуба «Красавчик-Супер» есть собственная программа – показывает, что они предлагают «тематические мероприятия» включая некие «гламурные впечатления» с танцорами в смокингах, двигающимися под старую классику на «рояле „Стейнвей“».

Лео, я не собираюсь быть им судьей.

Энди Ривз, облаченный в смокинг, выходит вскоре после полуночи. У меня в этой ситуации нет оснований начинать издалека или умничать. Я выхожу из своей машины и иду к его «мустангу». Когда Ривз видит меня, на лице у него отнюдь не радостное выражение.

– Что вы здесь делаете, Дюма?

– Называйте меня моим псевдонимом, – говорю я. – Дик Шафтвуд.

Ему это не кажется смешным.

– Как вы меня нашли?

– Ваш сайт помог. Я член клуба поклонников Другого Пианиста.

И это тоже не кажется Ривзу смешным. Он ускоряет шаг.

– Мне вам нечего сказать. – Потом, подумав, произносит: – Если только вы не принесли мне пленку.

– Не принес, – отвечаю я. – Но я уже наелся, Энди.

– И что это значит?

– Это значит, что либо вы все мне выкладываете, либо я прямо сейчас рассылаю эту запись. – Я держу телефон так, будто мой большой палец готов нажать клавишу «отправить». Я блефую. – Начну с моего приятеля в «Вашингтон пост», а дальше пойду по адресам.

Глаза Ривза мечут кинжалы.

Я издаю вздох.

– Ну, как хотите. – Я делаю вид, что нажимаю кнопку.

– Постойте!

Мой палец замирает в готовности.

– Если я скажу вам правду о базе, вы даете слово забыть об этом?

– Да, – говорю я.

Он делает шаг ко мне.

– Вы должны поклясться памятью брата.

Ривз совершает ошибку, втягивая тебя в это дело, но я и в самом деле клянусь. Я мог бы внести в это оговорку. Мог бы сказать ему, что, если он или его шестерки причастны к смерти моего брата, я не только запою, как певучая канарейка, но лично приложу усилия к тому, чтобы каждый из них в отдельности и все они вместе понесли наказание.

Клятва эта для меня ничего не значит.

– Хорошо, – соглашается Энди Ривз. – Пойдемте поговорим где-нибудь.

– Меня устраивает и здесь.

Он оглядывает парковку подозрительным взглядом. Видит нескольких посетительниц на нетвердых ногах, но вряд ли кто-то из них способен что-то подслушать. И все же он большую часть жизни работал в каком-то секретном правительственном учреждении, ЦРУ или еще где-то, так что мне понятна его подозрительность.

– Давайте хотя бы сядем в мою машину, – предлагает Ривз.

Я выхватываю ключ из его руки и сажусь на пассажирское сиденье. Он садится на водительское. Теперь мы оба смотрим вперед. Перед нами ограда прежней военной тюрьмы, знавшая лучшие дни. Несколько деревянных столбов либо отсутствуют, либо треснули, словно зубы бродяги после многочисленных драк.

– Я жду, – говорю я.

– Мы не были отделением Министерства сельского хозяйства, – начинает Ривз. После этих слов он замолкает.

– Да, я вроде как дошел до этого своим умом, – напоминаю я.

– Тогда все остальное просто. То, что происходило на базе, имеет высшую степень секретности. Теперь вы это знаете. Я это подтверждаю. Этого должно быть достаточно.

– И в то же время нет, – говорю я.

– Мы не имеем никакого отношения к смерти вашего брата и Дайаны Стайлс.

Я смотрю на него весьма и весьма выразительно: «Ближе к делу». Энди Ривз театрально взвешивает свой следующий шаг. Он заставляет меня снова поклясться никому не говорить ни слова, никогда, потому что он в любом случае будет все отрицать, и ничто из сказанного им не должно выйти за пределы салона машины. В общем, ты понимаешь.

Я соглашаюсь со всем этим, и теперь мы можем идти дальше.

– Вы знаете, о каком временно́м периоде мы говорим, – продолжает Энди Ривз. – Пятнадцать лет назад. После одиннадцатого сентября. Иракская война. Аль-Каида. Все эти дела. Вы должны смотреть на те события в таком контексте.

– Ладно.

– Вы помните человека по имени Терри Фремонд?

Я роюсь в своем банке памяти. Помню.

– Сын богатых родителей, белый, из пригорода Чикаго, террорист. «Дядя Сэм Аль-Каида» – так его называли. Что-то в таком роде. Он был в первой десятке ФБР среди особо опасных разыскиваемых преступников.

– Он по-прежнему там, – объясняет Энди Ривз. – Пятнадцать лет назад Фремонд, вернувшись домой, организовал террористическую ячейку. Ее членам почти удалось осуществить то, что могло стать, вероятно, худшим событием в истории Штатов после одиннадцатого сентября. – Энди Ривз поворачивает голову, ловит мой взгляд. – Вы помните официальную историю о том, что случилось с Терри?

– Он понял, что федералы вышли на его след. Бежал через Канаду, потом пробрался в Сирию и Ирак.

– Да, – задумчиво и с осторожностью произносит Энди Ривз, – такова официальная версия.

Он смотрит на меня. А я думаю об оранжевом пятне, которое принял за тюремную робу. Думаю о безопасном месте, о потребности в сохранении тайны. А еще о вертолете, появляющемся в ночи под покровом тьмы и тишины.

– Вы захватили его. Доставили на базу.

До всех нас доходили тогда слухи, верно? Я теперь вспоминаю и кое-что еще, Лео, – о том, что́ ты мне говорил, только вот не помню когда. Мы учились в одном из старших классов. Ты был очарован тем, что в прессе называли «войной против террора». Ты рассказывал мне о них – суровых мрачных местах заключения за океаном, где содержали вражеских боевиков, заставляя их говорить. Они сидели не в обычных лагерях для военнопленных, а в…

– База! – восклицаю я. – Она была секретной тюрьмой для боевиков.

Энди Ривз смотрит в лобовое стекло.

– У нас были секретные тюрьмы в таких странах, как Афганистан, Литва, Таиланд, у них были кодовые названия – Соленая Яма, Яркий Свет, Кварцевый… – Его голос становится тише. – Была одна тюрьма ЦРУ на острове в Индийском океане, прежде там находилась школа верховой езды, и школа осталась, служила прикрытием, так удавалось спрятаться у всех на виду. Эти тюрьмы были крайне важны для нашей борьбы с терроризмом. Там наши военные содержали особо ценных задержанных с целью допросов под физическим давлением.

Допрос под физическим давлением…

– Резонно было содержать их в других странах, – продолжает Ривз. – Большинство боевиков были иностранцами – так зачем тащить их в Штаты? Юридические тонкости связывали нам руки, но если допрашивать боевиков не на американской земле, то закон можно, скажем, усовершенствовать. И пожалуйста, вы можете быть за или против допросов под физическим давлением. Нет проблем. Мне все равно. Только не утешайтесь ложью, будто это не приносило нам хороших разведданных или не спасало жизни. И приносило, и спасало. Но наши люди ведь руководствуются другой моралью? «Я против пыток», – говорят они. «Неужели? А предположим, избив чудовище, на совести которого тысячи жизней, мы спасем вашего ребенка? Тогда вы согласны?» Они не могут ответить: «Конечно, я готов пожертвовать жизнью своего ребенка ради нравственных принципов», поэтому выдумывают всякие умные возражения вроде: «Все равно это не работает». – Энди Ривз отворачивается, и его взгляд тяжел, как столетия. – Пытка работает. В этом-то и весь ужас.

Я чувствую холодок, сидя в темной машине наедине с этим человеком, хотя он и разогревается, рассказывая свою историю. Я видел это и прежде. Тайна страшна, признание ужасно, но, когда начинаешь говорить, тебя как бы отпускает и становится легко, как в свободном падении.

– Решение проблемы казалось очевидным. Забудьте про тюрьмы за океаном. Прямо у нас, в Штатах, были – и остаются – террористические ячейки. Их больше, чем вы можете себе представить. Большинство из них американские граждане, убогие нигилисты, которые ловят кайф от насилия и массового уничтожения. Но если мы арестуем их здесь, в Штатах, у них будут права, справедливый суд, адвокаты и все такое. Они не скажут ничего, и в результате может быть, всего лишь «может быть» крупный теракт.

– И поэтому вы хватаете подозреваемого, – комментирую я, – сажаете его в вертолет, привозите на эту базу и допрашиваете здесь.

– Вы можете себе представить место более подходящее для этого?

Я молчу.

– Задержанные… они никогда не оставались у нас надолго. Мы называли базу чистилищем. Здесь мы решали, отправить ли человека на небеса или послать в ад за океаном.

– И как вы это определяли?

Ривз поворачивается и смотрит мимо, словно меня и не видит. Другого ответа он не даст, да мне другой и не нужен.

– Мы переходим к разговору о моем брате, – напоминаю я.

– О вашем брате нечего и говорить. Это конец истории.

– Нет, мой друг, не конец. Я теперь знаю, что он с друзьями заснял факт незаконного удержания американского гражданина.

– Мы спасали невинных людей. – Его лицо темнеет.

– Но не моего брата. И не Дайану Стайлс.

– Мы к этому не имели никакого отношения. Я даже не знал о пленке, пока вы мне ее не показали.

Я вглядываюсь в его лицо в поисках симптомов лжи, но Энди Ривз профессионал. И все же я не вижу признаков того, что он лжет. Неужели Ривз не знал о пленке? Как такое возможно?

У меня остается последняя карта, и я пускаю ее в ход:

– Если вы не знали про пленку, то зачем искали Мауру?

– Кого?

На этот раз ложь у него на лице. Я морщусь.

– Вы допрашивали ее мать, – говорю я. – Более того, я думаю, вы похитили ее, увезли в свою маленькую секретную тюрьму. Сделали с женщиной такое, отчего она забыла все, что с ней там происходило.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Я показал Линн Уэллс вашу фотографию, Энди. Она подтвердила, что вы ее допрашивали.

Он снова смотрит в лобовое стекло, задумчиво качает головой:

– Вы ничего не понимаете…

– Мы договорились, что вы расскажете все, – напоминаю я. – Если вы собираетесь водить меня за нос…

– Откройте бардачок, – просит он.

– Что?

Энди Ривз вздыхает:

– Просто откройте бардачок, ладно?

Я отворачиваюсь на секунду, чтобы увидеть, где рычажок, открывающий крышку, но Энди хватает и мгновения. Его кулак – предполагаю, что это кулак, потому что я этого и не вижу, – бьет мне в лицо между левым виском и скулой. От удара моя голова дергается вправо, щелкают зубы. Немота распространяется по щеке и переходит на шею.

Он сует руку в бардачок.

Голова у меня все еще плывет, но одна мысль прорывается на поверхность: пистолет. Он тянется за пистолетом.

Его рука хватает что-то металлическое. Не могу разобрать что, но нужно ли разбирать? Туман еще не настолько застил мои мысли, чтобы я не среагировал: обеими руками хватаю запястье Ривза. Обе мои руки заняты, а у него одна остается свободной. Он молотит меня по ребрам короткими ударами.

Я не отпускаю его.

Ривз принимается выкручивать запястье, выдергивать из моей хватки или, может… да, он пытается направить ствол на меня. Я опускаю одну из рук, дотягиваюсь до его пальцев. Ни одного на спусковом крючке нет. Я сильно сжимаю их. Он может развернуть пистолет, но без пальца на крючке его можно не опасаться.

Вот какая мысль у меня в голове: я держу его пальцы, значит он не сможет выстрелить. Я в безопасности.

Но эта мысль оказывается трагически неверной.

Энди Ривз делает еще один рывок. На мгновение я чувствую холодный металл на тыльной стороне ладони. Но только на мгновение. Я теперь вижу: это не пистолет. Таких длинных пистолетов не бывает. У него форма дубинки. Я слышу треск электрического разряда и одновременно чувствую боль, боль, которая перекрывает все остальное, заставляя тело сжаться, чтобы избежать еще одного удара.

Вольты бегут по моей руке, делая ее бесполезной.

Энди Ривз легко выдергивает запястье из моей более не существующей хватки. А потом с ликующей улыбкой приставляет это устройство – электрошокер или электрострекало для скота – к моему туловищу.

Меня бьют конвульсии.

Он делает это еще раз. Мои мышцы больше не действуют.

Ривз протягивает руку к заднему сиденью, достает какой-то предмет – не вижу что. Может быть, монтировку. Бейсбольную биту. Не знаю. Никогда не узнаю.

Он ударяет меня по голове раз, другой, а потом наступает темнота.

Глава двадцать шестая

Сознание возвращается ко мне очень странным путем.

Ты знаешь сны, в которых тебе не по силам даже самые легкие физические задачи? Ты пытаешься убежать от опасности, но каждый шаг тебе приходится делать, словно в толще влажного снега по бедро. Я хотел двигаться, бежать, спасаться, но я был прикован к месту, словно все мое тело налилось свинцом.

Я с трудом открыл глаза и понял, что лежу на спине. Вижу трубы, открытые балки. Потолок в старом подвале. Я стараюсь оставаться спокойным, сдержанным, не делать необдуманных движений.

Пытаюсь повернуть голову, чтобы оценить обстановку. Но не могу.

Я совсем не могу пошевелить головой. Ни на дюйм. Мой череп словно зажат в тисках. Я делаю еще попытку, напрягаюсь. Ничего. Ни на кроху. Пытаюсь сесть. Но я привязан к какому-то столу. Руки прикручены к бокам. Ноги прочно связаны.

Я не могу пошевелиться. Я совершенно беспомощен.

Сиплый голос Ривза произносит:

– Ты должен сказать мне, где находится пленка, Нап.

Разговора здесь не получится. Я понимаю это сразу же. И потому, не говоря ни слова, я кричу, зову на помощь. Кричу изо всех сил. Продолжаю кричать, пока он не засовывает кляп мне в рот.

– Бесполезно, – говорит Ривз.

Он что-то делает и при этом напевает себе под нос, но я не могу пошевелить головой, чтобы увидеть. Я слышу, как поворачивают кран, кто-то наполняет ведро или что-то. Потом кран выключается.

– Ты знаешь, почему морские котики исключили пытку утоплением из программы своей подготовки? – спрашивает Ривз и, поскольку я молчу – у меня же кляп во рту, – отвечает сам: – Практиканты так быстро сдавались, что это было вредно для их боевого духа. Рекруты ЦРУ держались в среднем около четырнадцати секунд, после чего просили инструктора прекратить.

Энди Ривз стоит надо мной. Я смотрю на его улыбающееся лицо и вижу: ему это нравится.

– Мы тоже играли в полную психологическую игру с задержанными – его с повязкой на глазах вели вооруженные охранники. Иногда мы подавали ему надежду и добивались успеха. Иногда мы давали ему понять, что надежды нет. В зависимости от субъекта играешь с ним по-разному. Но сейчас у меня нет времени для всех этих театральных представлений, Нап. Я переживаю из-за Дайаны, но то была не моя вина. Так что мы идем дальше. Ты уже привязан к столу. Ты уже знаешь, что все это кончится очень плохо.

Он подходит к моим ногам. Пытаюсь следить за ним взглядом. Стараюсь подавить панику. Слышу какой-то треск и понимаю, что стол, на котором я лежу, начинает наклоняться. Я думаю, может быть, мне удастся соскользнуть со стола, пусть даже встать на голову, но я привязан так прочно, что сила тяжести не сдвигает меня ни на дюйм.

– Опускаем твою голову и поднимаем ноги, – объясняет он. – При этом горло у тебя открыто, ноздри легче заполняются водой. Ты догадываешься, это будет не просто ужасно. Это будет гораздо хуже.

Ривз возвращается в поле моего зрения и вытаскивает кляп у меня изо рта.

– Ты мне скажешь, где запись?

– Я тебе покажу, – хриплю я.

– Нет, из этого ничего не получится.

– Сам ты ее не найдешь.

– Это ложь. Я уже слышал такое раньше, детектив Дюма. Ты сейчас сочинишь историю. И вероятно, будешь сочинять новые истории на первом этапе этого процесса. Вот почему критики называют пытку ненадежным методом. Ты впадаешь в отчаяние. Ты будешь говорить что угодно, лишь бы получить передышку. Но со мной этот номер не пройдет. Мне известны любые трюки. В конечном счете ты расколешься. И скажешь мне правду.

Может быть. Но в одном я не сомневаюсь: как только он получит запись, он меня убьет. Как убивал других. Так что я ни в коем случае не должен сдаваться.

Ривз, словно читая мои мысли, говорит:

– Ты мне все скажешь, даже если это будет означать твою смерть. Солдат, который допрашивал пленных во время филиппино-американской войны, как-то раз описал то, что будешь чувствовать ты: «Страдания, вероятно, состоят в том, что человек тонет, но не может утонуть». Готов?

Энди Ривз показывает мне полотенце. Он закрывает им все мое лицо, включая глаза.

Полотенце только лежит на моем лице, оно даже не прижато, но я уже чувствую, что начинаю задыхаться. Снова пытаюсь пошевелить головой, но она по-прежнему не двигается. Сердце у меня начинает стучать с перебоями.

«Успокойся», – говорю я себе.

Я пытаюсь. Пытаюсь замедлить дыхание и приготовиться. Я знаю, что в какой-то момент мне придется задержать дыхание.

Идут секунды. Ничего не происходит.

Дыхание у меня не нормализуется. Оно остается рваным, неровным. Я напрягаю слух, пытаюсь услышать что-то, но Энди Ривз молчит, не двигается, не делает ничего.

Время идет. Сколько? Тридцать секунд? Сорок секунд?

Может, все это блеф, начинаю думать я. Психологическая игра, способ надавить…

И тут я слышу плеск. Секунду спустя, не больше, вода начинает затекать под полотенце.

Когда я чувствую жидкость у моего рта, я смыкаю губы, закрываю глаза, задерживаю дыхание.

Воды становится больше, сначала она льется тонким ручейком, потом ее все больше.

Я чувствую, как она затекает мне в ноздри. Я напрягаюсь, держа рот закрытым.

Поток усиливается. Я пытаюсь пошевелить головой, наклонить ее, найти способ уйти от этой атаки. Но не могу пошевелиться. Вода полностью заполняет мой нос. Я начинаю паниковать. Я больше не могу задерживать дыхание, и мне нужно выдавить ее из носа, изо рта. Для этого есть только один способ. Выдуть ее. Но мне мешает полотенце. И все же я пытаюсь выдохнуть, и секунду-другую это действует. Я стараюсь продолжать выдох, пытаюсь опустошить легкие, чтобы не пустить в них воду. Но воды течет слишком много. И вот в чем проблема: человек может выдыхать только короткое время.

А когда воздух в легких кончается, когда выдыхать нечего – и это самая ужасная часть, – тебе нужно вдохнуть.

И вот для меня настает такой момент.

Когда воздух в моих легких кончается, вода затекает в меня, заполняет ноздри и рот. Я ничего не могу с собой поделать. Воздух у меня кончается, и эта агония сильнее всех остальных. Если я задерживаю вдох, это убивает меня, но я знаю, что произойдет, если я вдохну. Я должен вдохнуть, втянуть в себя воздух, но воздуха нет. Только вода. Много воды. Вдох открывает запруду. Вода свободно течет мне в рот, нос. Нет способа ее остановить. Вдох засасывает воду через рот и дальше в трахею.

Воздуха нет.

Спазм сотрясает мое тело. Я начинаю брыкаться, пытаюсь бить ногами, дергать головой, но я привязан. От воды не уйти. Нет ни облегчения, ни передышки. Все только ухудшается.

Не то чтобы ты хочешь, чтобы это прекратилось. Не то чтобы тебе нужно, чтобы это прекратилось.

Оно должно прекратиться!

Это как если бы меня держали под водой, только хуже. Я не могу пошевелиться. Я залит в бетон. Я тону, Лео. Тону и задыхаюсь. Все рациональные мысли уходят. Я чувствую, как небольшая оставшаяся часть моего здравомыслия начинает покидать меня, перманентное повреждение моей психики – нечто такое, от чего мне не оправиться.

Все клетки моего тела молят о кислороде, об одном вдохе. Я ловлю воздух, но в мои легкие только попадает больше воды. Я хочу остановиться, но мой рефлекс подсознательно заставляет меня вдыхать и выдыхать. Вода затопляет мое горло, мою трахею.

Господи, пожалуйста, дай мне вздохнуть!..

Я умираю. Теперь я это знаю. Какая-то первобытная часть меня сдалась, подняла руки, зовет поскорее смерть, чтобы все это кончилось. Но оно не кончается. Меня бьют судороги. Конвульсии. Я страдаю.

Я галлюцинирую.

Галлюцинация: голос, который требует прекратить, отойти от меня. Если бы все мое тело не молило о воздухе, если бы каждая кроха моего существа не была сосредоточена на необходимости спастись бегством, то я бы, вероятно, сказал, что это женский голос. Я чувствую, как мои глаза закатываются к затылку, слышу взрыв где-то в глубине моего мозга.

А потом я вижу свет.

Я умираю, Лео, умираю и галлюцинирую, и последнее, что я вижу, – самое прекрасное из лиц, какое можно вообразить.

Лицо Мауры.

Глава двадцать седьмая

Я отвязан и лежу на боку.

Я заглатываю воздух и некоторое время не могу делать ничего другого. Я хватаю ртом воздух, стараюсь не глотать. Вода вытекает из моего рта и ноздрей, на полу лужа, которая смывает кровь, струящуюся из головы Энди Ривза. Мне все это безразлично. Мне не безразличен только воздух.

Силы ко мне начинают возвращаться раньше, чем я думал. Я поднимаю голову, чтобы увидеть моего спасителя, но, должно быть, я мертв или мой мозг слишком долго оставался без кислорода. Может быть, пытка утоплением продолжается и это какое-то странное промежуточное состояние, потому что галлюцинация – нет, мираж – все еще здесь.

Это Маура.

– Пора уходить отсюда, – говорит она.

Я не верю своим глазам.

– Маура? Я…

– Не сейчас, Нап.

Я пытаюсь собраться с мыслями, сообразить, каким будет следующий ход, но вся моя логика «оставайся там, где ты есть» летит коту под хвост.

– Ты можешь идти? – спрашивает она.

Я киваю. Когда мы поднимаемся на одну ступеньку, я возвращаюсь к реальности.

«Все по порядку», – говорю я себе.

Сначала надо выбраться отсюда. Мы поднимаемся на цокольный этаж, и я понимаю, что мы находимся на каком-то заброшенном складе. Меня удивляет тишина, но, возможно… Который час? Я встретился с Ривзом в полночь. Значит, сейчас глубокая ночь или раннее утро.

– Сюда, – шепчет Маура.

Мы выходим наружу под ночное небо. Я обращаю внимание, что мое дыхание немного странное, быстрее нормального, словно я опасаюсь, что эта способность может быть снова отнята у меня. Я вижу желтый «мустанг» на углу, но Маура – я все еще не могу поверить, что это она, – ведет меня к другой машине. Маура нажимает дистанционный пульт в левой руке. В правой я вижу пистолет.

Я сажусь на пассажирское сиденье, она – на водительское. Через две минуты мы уже едем на север по Гарден-Стейт-парквей. Я смотрю на ее профиль и думаю, что в жизни не видел ничего красивее.

– Маура…

– Это может подождать, Нап.

– Кто убил моего брата?

Я вижу слезу, которая скатывается по ее прекрасной щеке.

– Думаю… – отвечает Маура, – возможно, я.

Глава двадцать восьмая

Мы в Вестбридже. Маура останавливает машину на парковке средней школы имени Бенджамина Франклина.

– Дай мне свой телефон, – говорит она мне.

Я с удивлением нахожу свой мобильник – он все еще у меня в кармане, – передаю ей. Ее пальцы пляшут по экрану.

– Что ты делаешь?

– Ты – коп, – отвечает она. – Ты ведь знаешь, что местонахождение этих телефонов можно проследить?

– Да.

– Я загружаю нечто вроде антитрекера «Ви-пи-эн», чтобы казалось, будто ты в другом штате.

Я не знал о существовании такой технологии, но ничему не удивляюсь. Ее пальцы заканчивают танец. Потом она отдает мне телефон, открывает дверь и выходит. Я тоже.

– Что мы здесь делаем, Маура?

– Я хочу еще раз увидеть это.

– Увидеть что?

Но она уже идет по Тропе, а я следую за ней. Пытаюсь не поедать ее глазами, любуясь ее прежней походкой пантеры, но не могу. Мы углубляемся в темноту, вдруг Маура поворачивается и говорит:

– Боже, как мне не хватало тебя! – И идет дальше.

Вот так запросто.

Я не реагирую. Не могу реагировать. Но все части моего тела словно вскрыты.

Я прибавляю шаг, чтобы не отстать от нее.

Полная луна дает достаточно света. Мы идем знакомым маршрутом, и тени ложатся на наши лица. Мы молчим, потому что темнота требует этого, – и да… потому что этот лес был нашим местом. Можно подумать, воспоминание о ночи всех ночей должно преследовать меня. И в эту ночь всех ночей, когда я иду вместе с Маурой, призраки должны окружать меня, похлопывать по плечу, посмеиваться надо мной из-за камней и деревьев.

Но этого не происходит.

Сегодня я не возвращаюсь в прошлое. Не слышу шепота. Призраки, как это ни странно, прячутся.

– Ты знаешь про видеозапись, – начинает Маура – это отчасти вопрос, отчасти заявление.

– Ты давно следишь за мной? – спрашиваю я.

– Два дня.

– Я знаю про запись, – отвечаю я. – А ты знала?

– Я была там, Нап.

– Нет, я спрашиваю, знала ли ты, что она была у Хэнка? Или что он отдал ее на хранение Дэвиду Рейниву?

Маура качает головой. Впереди появляется старая ограда. Маура сворачивает с Тропы вправо. Потом делает несколько шагов вниз по склону, останавливается у дерева. Я подхожу к ней. Мы приближаемся к базе.

Маура стоит и смотрит на ветхую ограду. А я смотрю в ее лицо.

– В ту ночь я ждала здесь. За этим деревом. – Она смотрит на землю. – Я сидела здесь и наблюдала за оградой. У меня была травка от твоего брата. И выпивка во фляжке от тебя. – Она встречается со мной взглядом, и, наверное, не призрак, а что-то другое с силой бьет меня по сердцу. – Ты помнишь ту фляжку?

Я купил ее на гаражной распродаже в прежнем доме Сигелей. Она была старая, помятая. Цвета орудийного металла. Потертая гравировка гласила: «A Ma Vie de Coer Entier» – французская пословица пятнадцатого века: «Мое сердце отдано тебе на всю жизнь». Я спросил мистера Сигеля, откуда у него такая фляжка, но он не помнил. Он позвонил миссис Сигель и спросил у нее, но они оба не помнили даже того, что эта фляга у них есть. Она казалась и волшебной, и дурацкой, словно лампа джинна, которую мне суждено было найти. Я купил ее за три доллара и отдал Мауре, которая легкомысленно сказала: «Подарок, в котором любовь и алкоголь?»

«Разве я не идеальный бойфренд?»

«Идеальный», – улыбнулась она. А потом обняла и страстно поцеловала.

– Я помню, – говорю я теперь. – Значит, ты сидела под этим деревом с сигаретой и фляжкой. Кто еще был с тобой?

– Я была одна.

– А Конспиративный клуб?

– Ты знал о нем?

Я чуть пожимаю плечами.

Маура смотрит в сторону базы.

– Мы не собирались встречаться тем вечером. Думаю, когда они увидели вертолет и засняли его, некоторые испугались. Раньше это было игрой. Той ночью игра кончилась. Но вообще-то я не была членом этого клуба. Моим единственным настоящим другом был Лео. Он составил какие-то планы с Дайаной на ту ночь. И вот я пришла сюда и села под деревом. У меня была сигарета и фляжка.

Маура подгибает колени и садится – вероятно, так она села и в ту ночь, думаю я. На ее лице мелькает осторожная улыбка.

– Думала о тебе. Я бы предпочла быть на твоей игре. Я ненавидела весь этот спорт, но любила смотреть, как ты катаешься.

Не знаю, что сказать ей на это, и потому молчу.

– Правда, я могла ходить только на домашние игры, а вы тогда играли на выезде. В Саммите, кажется.

– В Парсиппани-Хиллз.

– Еще бы тебе не запомнить, – усмехается она. – Но это не имело значения. Через несколько часов мы должны были встретиться. И здесь, в лесу, я немного торопила события. Теперь ребята называют это «предматчевая разминка». И вот я сидела, попивала, помню, мне было немного грустно.

– Почему грустно?

– Это не имеет значения, – качает головой Маура.

– Я хочу знать.

– Все скоро должно было закончиться.

– Что?

Она поднимает на меня взгляд:

– Ты и я. Наш с тобой роман.

– Постой, ты знала об этом, когда сидела здесь?

Она снова качает головой:

– Ты все такой же бестолковый, Нап. Я понятия не имела о том, что случится.

– Тогда?..

– Хочу сказать, я знала: у нас с тобой ничего не получится. Все это ненадолго. Мы закончим школу, может, протянем еще лето…

– Я любил тебя.

Брякнул, не подумав. Секунду, но не дольше, она кажется испуганной.

– И я тебя любила, Нап. Но ты собирался в элитный университет, тебя ждала большая жизнь, и в ней не было места для меня. Бог ты мой, какая банальность, правда? – Маура замолкает, закрывает глаза, прогоняя прошлое. – Не имеет смысла возвращаться в то время.

Она права. Помогаю ей продолжить прежнюю тему:

– Значит, ты сидела, выпивала и курила.

– Да. И вот я чувствую, что пьянею немного. Не сильно. Так, под мухой. И я смотрю на базу. Там всегда так тихо, но вдруг слышу шум.

– Какой шум?

– Не знаю. Крики. Включается двигатель. И тогда я встаю… – Маура встает и теперь, скользя спиной по дереву. – И я думаю: какого черта? Нужно разобраться с этим раз и навсегда. Стать героем всего Конспиративного клуба. И я иду к ограде.

Маура шагает к базе. Я не отстаю от нее.

– И что ты увидела? – спрашиваю я.

– Там появились новые предупреждения. Их там вокруг базы было немерено. Помнишь – все ярко-красные.

– Да.

– Словно предупреждение – это твой последний шанс: либо вернешься, либо умрешь. Мы всегда побаивались заходить за них, они находились слишком близко к ограде. Но тогда я даже шага не замедлила. Да я просто бегом припустила.

Мы теперь оба там, в той ночи, и я чуть ли не подтормаживаю на месте, где прежде висели красные знаки. Мы пересекаем невидимую границу, направляясь прямо на ржавую ограду. Маура показывает на верхушку угловой стойки.

– Там была камера. Я тогда подумала: они могут меня увидеть. Но пьяному морю по колено, меня не пугало ничто в мире. Я продолжала бежать, и тут… – Она идет все медленнее, останавливается, обхватывает себя руками за шею.

– Маура?

– Я была приблизительно на этом месте, когда загорелся свет.

– Свет?

– Прожекторы. Огромные, лучи широкие. Такие яркие, что я приложила ладонь ко лбу. – Она делает это и теперь, закрывает глаза рукой от воображаемого света. – Я вроде как замерла там, в луче, не знала, что делать дальше. А потом я услышала стрельбу.

Маура опускает руку.

– Они стреляли в тебя?

– Да. Полагаю, в меня.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что так оно случилось: я бегу, свет, стрельба… – Голос Мауры теперь возвышается на октаву; я слышу в нем страх и сожаление. – Я бросилась к ограде, как неразумный ребенок. Наплевала на предупреждающие знаки. Задела за какой-нибудь провод, или они засекли меня, а потому и сделали то, что обещали на своих плакатах. Открыли стрельбу. Так что да, думаю, они стреляли в меня.

– И что ты сделала?

– Развернулась и побежала назад. Помню, одна пуля угодила в дерево прямо над моей головой. Но, как видишь, я выбралась оттуда живой. В меня не попали. – Она поднимает глаза, смотрит в упор.

– Лео… – говорю я.

– Я продолжала бежать, а они – стрелять. А потом…

– Что потом?

– Я услышала крик. Мчусь со всех ног между деревьями, пригибаюсь, чтобы быть ниже. Но, услышав крик, поворачиваюсь. Голос женский. Вижу кого-то, может мужчину, силуэт на фоне яркого света… еще одна автоматная очередь… снова женский крик, только на сей раз… на сей раз мне кажется, я узнаю́ голос. Она кричит: «Лео!» Она кричит: «Лео, помоги!» – и «помоги» обрывает еще одна очередь.

Я затаиваю дыхание.

– И тогда… тогда я слышу мужской голос, приказ прекратить огонь… Наступает тишина… мертвая тишина, я не знаю толком, но, кажется, кто-то кричит: «Что вы сделали?!» А другой голос отвечает: «Тут была еще одна девица, мы должны ее найти!» Но я не уверена, звучит это в моей голове или на самом деле, потому что я бегу. Я бегу и не останавливаюсь.

Маура смотрит на меня так, словно ей нужна моя помощь, но лучше ее не предлагать.

Я стою неподвижно. Думаю, что и пошевелиться не могу.

– Они… они просто их застрелили?

Маура не отвечает.

Потом я говорю что-то глупое:

– И ты просто убежала?

– Что?

– То есть я понимаю, почему ты убегала, – спасалась. Но когда опасность миновала, почему ты не обратилась в полицию?

– И что бы я им сказала?

– Ну например: «Привет, я видела, как убили двоих человек».

Маура резко отводит глаза.

– Может быть, и следовало, – говорит она.

– Не очень хороший ответ.

– Я была обкурена и испугана до чертиков, понимаешь? И я не знала, что их застрелили, что они мертвы. Я не видела и не слышала Лео, только Дайану. Я запаниковала. Понимаешь? И я спряталась на какое-то время.

– Где?

– Помнишь такую каменную постройку за городским бассейном?

Я киваю.

– Я сидела там в темноте. Не знаю, сколько времени. Оттуда видна Хобарт-авеню. Я видела большие черные машины – они медленно проехали мимо. Может, я впала в паранойю, но подумала, что меня ищут. В какой-то момент я решила пойти к тебе.

Для меня это новость, но, опять же, что сегодня для меня не новость?

– Ты приходила в мой дом?

– Я шла к тебе, но у поворота на твою улицу стояла другая большая машина. А время – после полуночи. Двое в гражданских костюмах наблюдали за твоим домом. И я поняла. Они прикрывали свою базу. – Маура наклоняется ко мне. – Представь себе, что я звоню в полицию. Звоню и говорю: «Я думаю, что ребята на базе, кажется, кого-то застрелили». Я не знаю никаких подробностей и вообще ничего. Но я должна назвать свое имя. Они спросят, что я делала около базы. Я могла бы солгать или сказать, что курила там марихуану и выпивала. Пока они слушали бы меня, ребята с базы уже бы все убрали. Неужели ты не понимаешь этого?

– И потому ты просто убежала.

– Да.

– К Элли.

Она кивает:

– В какую-то минуту я сказала себе: «Нужно выждать день-другой, посмотреть, что случится». Может, они забудут про меня. Но они, конечно, ничего не забывают. Я из-за камня вижу, как они допрашивают мою мать. А потом, когда в новостях сообщили, что найдены тела Лео и Дайаны… Тогда я все поняла. В новостях не говорилось об огнестрельных ранениях. Говорилось, что ребят сбил поезд по другую сторону города. И что теперь? Что я могла сделать? Улики исчезли. Кто бы мне поверил?

– Я бы поверил, – говорю я. – Почему ты не пришла ко мне?

– Ах, Нап, неужели ты это серьезно?

– Ты могла бы мне рассказать, Маура.

– И что бы ты мог сделать? Восемнадцатилетний мальчишка с горячей головой. – Она несколько секунд сердито смотрит на меня. – Тебя бы тоже убили.

Мы оба стоим и молчим, и правда, которую мы знаем, повисает в воздухе.

– Пошли, – говорит Маура, и дрожь пробирает ее. – Уйдем отсюда.

Глава двадцать девятая

Мы возвращаемся к машине, и я говорю:

– Моя осталась у клуба.

– Я ее «отзвонила», – сообщает Маура.

– И что это значит?

– Позвонила в клуб, назвала им марку и номера, сказала, что была слишком пьяна, чтобы садиться за руль. Сказала, заберу ее завтра.

Она продумала все.

– Ты не можешь вернуться домой, Нап.

Я этого так или иначе не планировал. Маура заводит двигатель.

– И куда мы едем?

– У меня есть одно безопасное место, – отвечает она.

– Значит, с той ночи… – я даже не знаю, как сказать об этом, – ты была в бегах?

– Да.

– Так почему сейчас, Маура? Почему спустя пятнадцать лет кто-то начинает убивать остальных членов Конспиративного клуба?

– Не знаю.

– Но ты была с Рексом, когда его убили?

Она кивает.

– Я стала успокаиваться в последние три-четыре года. Подумала, зачем я им нужна теперь? Никаких улик у меня нет. База давно закрыта. Никто бы ни одному моему слову не поверил. Я жила впроголодь и пыталась найти… безопасный способ увидеть, что произошло. И тем не менее я рискнула. Однако и Рекс хотел закрыть двери в прошлое не меньше меня. Ему требовалась помощь в его побочном бизнесе.

– Подставлять мужиков за езду в пьяном виде.

– У него были для этого более приличные названия.

Мы сворачиваем с Эйзенхауэр-парквей близ стейк-хауса Джима Джонстона.

– Я видел запись с камеры наблюдения в ночь убийства Рекса, – говорю я.

– Этот тип был стопроцентным профессионалом.

– Но тебе все же удалось уйти.

– Может быть.

– И что это значит?

– Когда я увидела, что Рекс мертв, то сразу поняла: они нас нашли, очередь за мной. Ты все знаешь. Я была там в ту ночь. И решила, что их настоящая цель – я. Но может, они узнали про весь Конспиративный клуб. В этом была логика. И потому, когда Рекс упал, я действовала быстро. Но на меня уже был наставлен пистолет. Я перепрыгнула на водительское сиденье, завела машину и понеслась как сумасшедшая…

– А дальше?

– Как я сказала, он был профессионалом. – Маура пожимает плечами. – Как получилось, что он меня не убил?

– Ты думаешь, он тебя отпустил?

Мы паркуемся у невзрачного мотеля в Ист-Ориндже, где можно переночевать, не предъявляя документов. Маура остановилась не здесь. Объясняет: это старый трюк. Она паркуется у такого мотеля, и, если полиция или кто другой замечает автомобиль и начинает поиск, ее тут нет. Она сняла комнату в четверти мили отсюда по дороге. Машина угнанная, объясняет Маура. Если она почувствует опасность, то просто бросит ее и угонит другую.

– Сейчас я меняю место каждые два дня.

Мы входим в снятую ею комнату и садимся на кровать.

– Я хочу рассказать тебе остальное, – начинает Маура.

Она рассказывает, а я смотрю на нее. Ощущение дежавю у меня нет. Я не тинейджер, который занимался с ней любовью в лесу. Я пытаюсь не потеряться в ее глазах, но в ее глазах – все: история, «что, если», скользящие двери. В ее глазах я вижу тебя, Лео. Я вижу жизнь, которой жил тогда, по которой всегда тосковал.

Маура рассказывает мне о своей жизни с той ночи, когда убили тебя. Больно слышать о том, какой была ее жизнь, но я слушаю не прерывая. Мои чувства не поддаются определению. Я словно превратился в обнаженное нервное окончание. Она заканчивает рассказ в три часа.

– Нам нужно отдохнуть, – говорит она.

Я киваю. Маура идет в ванную и принимает душ. Выходит в махровом халате, ее волосы завернуты в полотенце. Лунный свет проливается на нее точно так, как нужно, и я думаю, что никогда не видел ничего великолепнее. Я ухожу в ванную, раздеваюсь, принимаю душ. Когда выхожу, у меня на поясе полотенце. Свет в комнате выключен, остался только ночник на прикроватном столике. Маура стоит там. Полотенце исчезло с ее влажных волос. На ней все еще халат. Она смотрит на меня. Все притворства остались позади. Я подхожу к ней. Мы оба знаем это. Но никто ничего не говорит. Я обнимаю ее, целую со всей страстью. Маура отвечает мне, ее язык проникает в мой рот. Она стаскивает с меня полотенце. Я распахиваю на ней халат.

Это совсем не то, что я чувствовал раньше. Это жажда, разрыв кожи, терзание, исцеление. Жестко и с любовью. Грубо и ласково. Танец и атака. Хищно, напряженно, яростно и почти до невыносимости нежно.

Когда все заканчивается, мы в изнеможении лежим на кровати, потрясенные, обессиленные, словно мы уже никогда не будем такими, как прежде. И наверное, не будем. Наконец Маура оживает, кладет голову мне на грудь, руку на живот. Мы не говорим. Мы смотрим в потолок, пока наши глаза не закрываются.

Моя последняя мысль, перед тем как я проваливаюсь в сон, примитивна: «Не покидай меня. Не покидай меня больше никогда».

Глава тридцатая

Мы занимаемся любовью еще раз на рассвете.

Маура ложится на меня. Наши глаза встречаются, и мы смотрим друг на друга не отрываясь. На сей раз все происходит медленнее, душевнее, удобнее, уязвимее. Позднее, когда мы лежим и смотрим в тишину, мой мобильник отзванивает пришедшее послание. Это от Мьюз. Оно короткое:

Не забудьте: ровно в 9.

Я показываю его Мауре.

– Мой босс.

– Может быть, подстава.

Я качаю головой:

– Мьюз вызывала меня еще до встречи с Ривзом.

Я все еще лежу на спине. Маура поворачивается и кладет подбородок мне на грудь.

– Интересно, они уже нашли Энди Ривза? – спрашивает она.

Я тоже думал об этом. И я знаю, как дальше будут развиваться события: сначала кто-нибудь обратит внимание на желтую машину, может быть, сразу же туда вызовут полицию. Наверное, обыщут близлежащую территорию. Потом найдут тело. Есть ли при Ривзе какие-то документы? Вероятно. Если нет, то они узнают имя по номеру машины, выяснят его расписание, узнают, что этой ночью он работал в клубе «Красавчик-Супер», а у клуба на парковке есть камеры наблюдения.

Они увидят меня, потом мою машину. Увидят, как я сажусь в желтый «форд-мустанг» Ривза.

Я буду последним, кто видел его живым.

– Мы можем по дороге проехать мимо того места, – говорю я. – Посмотреть, работают ли уже там копы.

Маура перекатывается через меня, встает. Я тоже собираюсь подняться, но медлю – восхищаюсь ею, испытывая что-то похожее на священный трепет.

– Так зачем тебя вызывает твой босс?

– Не хочу строить догадок, – отвечаю я. – Но не думаю, что для чего-то хорошего.

– Тогда не езди туда, – говорит она.

– А что ты предлагаешь?

– Убежим вместе.

Такого прекрасного предложения еще никто не делал за всю мою жизнь. Но я не собираюсь убегать. По крайней мере, сейчас.

– Мы должны довести это до конца, – качаю я головой.

Маура в ответ одевается. Я делаю то же самое. Мы выходим. Она идет впереди, я следом – на парковку у мотеля.

Мы осматриваем близлежащие улицы – наблюдения нигде нет – и решаем рискнуть. Садимся в ту же машину, в которой ехали вчера, и направляемся на 280-е шоссе.

– Ты помнишь, как туда попасть? – спрашиваю я.

Маура кивает:

– Склад был в Ирвингтоне, неподалеку от кладбища, у бульвара.

Она выезжает на 280-е, и мы едем в сторону Гарден-Стейт-парквей до следующего съезда на Саут-Ориндж-авеню. Минуем старый торговый комплекс и сворачиваем в промышленную зону, которая, как и многие подобные зоны в Нью-Джерси, видела лучшие дни. Промышленность замирает, производственные предприятия закрываются. Так обстоят дела. В большинстве случаев приходит прогресс и создает что-то новое. Но иногда, как здесь, склады и фабрики просто оставляют гнить и разрушаться, превращаться в унылые руины, помнящие о былой славе.

Вокруг нет ни людей, ни машин, не видно никакой деятельности. Сцена из какого-то апокалиптического фильма: мир после ядерной атаки. Мы проезжаем мимо желтого «мустанга», даже не снижая скорости.

Здесь еще никого не было. Мы в безопасности. Пока.

Маура возвращается на бульвар.

– Где она тебя ждет?

– В Ньюарке, – отвечаю я. – Но мне лучше сначала принять душ и переодеться.

– Я думаю, ты великолепно выглядишь, – криво улыбается Маура.

– Я выгляжу сытым. А это нечто другое.

– Справедливо.

– Встреча ожидается серьезная. – Я показываю на свое лицо. – Так что мне нужно сообразить, как стереть эту ухмылку с лица.

– Давай, попытайся.

Мы оба улыбаемся, как два влюбленных наркомана. Маура кладет руку на мою и не убирает ее.

– И куда? – спрашивает она.

– В «Красавчик-Супер», – говорю я. – Возьму машину, поеду домой на ней.

– Отлично.

Мы несколько мгновений наслаждаемся тишиной. Потом Маура тихим голосом говорит:

– Не могу тебе сказать, сколько раз я брала в руки телефон, чтобы позвонить тебе.

– Так почему не позвонила?

– А к чему бы это привело, Нап? Год спустя, пять лет спустя, десять лет. Если бы я позвонила тебе и сказала правду, где бы ты был теперь?

– Не знаю.

– И я не знаю. И вот я сидела с телефоном в руке и прокручивала все заново. Если я тебе скажу, что ты будешь делать? Где окажешься? Я хотела, чтобы ты был в безопасности. А если бы я вернулась домой и сказала правду, кто бы мне поверил? Никто. А если бы кто поверил, если бы полиция отнеслась ко мне серьезно, то этим ребятам с базы пришлось бы заткнуть мне рот. А потом я начинала думать об этом иначе: я в ту ночь была одна в лесу. Я убежала и много лет пряталась. Может быть, ребята с базы спишут Лео и Дайану на меня. Трудно ли будет им это сделать?

Я смотрю на ее профиль, потом отвечаю:

– Скажи, что́ ты недоговариваешь.

Маура включает поворотник с несколько чрезмерной предусмотрительностью, кладет руку на руль, слишком сосредоточенно вглядывается в дорогу.

– Объяснить это трудновато.

– Попробуй.

– Я слишком много времени провела в бегах. Меняла места, пряталась, была на краю. Почти всю мою взрослую жизнь. Это постоянное напряжение. Я привыкла к нему, привыкла бегать и прятаться. Я не понимала, что значит расслабиться. Это было не в моем характере. Меня это в некотором роде устраивало, я чувствовала себя нормально под постоянной угрозой, когда не живешь, а постоянно выживаешь. Но потом, когда я сбавила темп, стала видеть ясно…

– Что?

– Пустоту, – пожимает плечами Маура. – У меня не было ничего, никого. Знаешь, мне казалось, может, такова моя судьба. Я меняла места – мне было больнее, когда я думала о том, какой могла быть моя жизнь. – Она крепче вцепляется в руль. – А ты, Нап?

– Что – я?

– Какой была твоя жизнь?

Я хочу сказать: «Она была бы лучше, если бы ты осталась», но не говорю. Вместо этого прошу ее остановиться в двух кварталах от клуба, я дойду туда пешком, а ей лучше на попадаться под объективы камер. Конечно, велика вероятность, что нас зафиксирует другая камера, но к тому времени все уже будет разыграно, хотя я пока и не знаю как.

Прежде чем я выхожу из машины, Маура опять показывает мне новую программку, с помощью которой нужно связываться с ней. Предположительно проследить трафик невозможно, а послания стираются через пять минут после получения. Закончив, Маура отдает мне телефон. Я тянусь к дверной ручке. Я готов попросить Мауру дать мне слово, что она не убежит, что она больше не исчезнет из моей жизни. Но это не для меня. Вместо просьбы я целую ее. Нежным, долгим поцелуем.

– Я столько всего чувствую… – вздыхает она.

– Я тоже.

– И я хочу чувствовать все сполна. Не хочу прятаться за тобой.

Мы оба понимаем эту связь и открытость. Мы уже больше не дети, и я знаю, как эта мощная смесь страсти, желания, опасности и ностальгии может искривить перспективу. Но с нами этого не происходит. Я знаю. Она знает.

– Я рад, что ты вернулась, – произношу я слова, которые можно назвать крупнейшим преуменьшением в моей жизни.

Маура снова целует меня, на сей раз с большей страстью, и я чувствую это всем своим телом. Она отталкивает меня, словно та старая песня о честности уже приелась[31].

– Я буду ждать тебя у того офиса в Ньюарке, – говорит она.

Я выхожу из машины. Маура уезжает. Моя машина стоит там, где я ее и оставил. «Красавчик-Супер», конечно, закрыт. На парковке еще две машины, и я думаю, что владельцы, возможно, тоже объявили, что не могут их забрать по причине перебора спиртного. Я должен сообщить Оги о возвращении Мауры и смерти Ривза.

Подъехав к дому, я звоню Оги. Он отвечает, и я говорю:

– Мьюз хочет видеть меня в девять.

– Зачем? – спрашивает Оги.

– Она не сказала. Но мне, перед тем как ехать, нужно кое-что сообщить вам.

– Слушаю.

– Вы можете встретиться со мной у «Майка» в четверть девятого?

«Майк» – это кофейня неподалеку от офиса окружного прокурора.

– Буду.

Оги отключается, а я заезжаю на мою подъездную дорожку. Я с трудом выбираюсь из машины и слышу смех. Поворачиваюсь и вижу мою соседку Тамми Уолш.

– Вы посмотрите – явился не запылился! – смеется она.

– Привет, Тамми! – Я машу ей.

– Долгая ночка?

– Работа.

Но Тамми улыбается, словно это написано на моем лице.

– Да ладно, Нап, все в порядке.

Я не могу удержаться и тоже улыбаюсь.

– Не верите?

– Ни чуточки, – отвечает она. – Но рада за вас.

– Спасибо.

Ничего себе сутки выдались!

Я принимаю душ и пытаюсь вернуться мыслями к делу. У меня почти наверняка теперь есть все ответы, так? Но чего-то еще не хватает, Лео. Чего? Или я слишком мудрствую? База скрывала жуткую тайну – она была секретной тюрьмой для особо опасных потенциальных террористов. Неужели правительство готово было убивать, чтобы сохранить эту тайну? Ответ настолько очевиден, что вопрос по определению риторический. Конечно, они были готовы. И в ту ночь что-то вывело их из себя. Может быть, то, что Маура побежала к ограде. Или они сначала засекли тебя и Дайану. В любом случае они запаниковали.

Зазвучали выстрелы.

Тебя и Дайану убили. И что после этого могли сделать Ривз и его банда? Они могли вызвать полицию и рассказать, что случилось. Нет. Тогда бы они засветили всю свою тайную деятельность. И они не могли сделать так, чтобы исчезли вы оба. Осталось бы слишком много вопросов. Копы – и в первую очередь Оги – не успокоились бы. Нет, требовалось старое доброе прикрытие. Всем была известна легенда этих железнодорожных путей. Я не знаю всех подробностей, но, думаю, парни Ривза извлекли пули из ваших тел, потом перевезли вас на пути. Колеса поезда должны были привести тела в такое состояние, когда ни один судмедэксперт не установит истинной причины смерти.

Это абсолютно логично. У меня теперь есть все ответы, да?

Вот только…

Вот только пятнадцать лет спустя убивают Рекса и Хэнка. Как это вписывается в историю?

Теперь остались в живых только два члена Конспиративного клуба. Бет, которая прячется. И Маура.

И что это значит? Не понимаю. Но может, у Оги появится какая-нибудь мысль?

Кофейня и пиццерия «Майк» каким-то образом умудряется выглядеть не похожей ни на кофейню, ни на пиццерию. Она в самом центре Ньюарка, на углу Брод- и Уильям-стрит, у нее большие красные маркизы. Оги сидит у окна. Он смотрит на человека, который ест пиццу, хотя еще нет и девяти утра. Порция неприлично громадная, большая бумажная тарелка под ней выглядит как коктейльная салфетка. Оги готов пошутить на этот счет, но он видит мое лицо и закрывает рот.

– Что случилось?

Нет нужды подслащивать эту пилюлю.

– Лео и Дайана умерли не под колесами поезда, – говорю я. – Их застрелили.

Нужно отдать ему должное: Оги не вскакивает с места, не кричит: «Что?! Как ты можешь это говорить?! Пуль не было найдено!» – весь набор стандартных отрицаний. Он знает: я бы не стал говорить это с бухты-барахты.

– Расскажи.

И я рассказываю. Сначала я говорю ему про Энди Ривза. Я вижу: он хочет меня остановить, хочет возразить, что это не означает, будто Ривз и его люди убили Дайану и Лео, и он пытал меня водой, так как хотел сохранить в тайне существование секретной тюрьмы. Но Оги меня не прерывает. И опять – он знает меня достаточно хорошо.

Потом я рассказываю о том, как Маура спасла меня. Но без подробностей о смерти Ривза. Я доверяю Оги мою жизнь, но не хочу ставить его в такое положение, когда ему, возможно, придется давать показания относительно того, что я сказал ему здесь. Проще говоря, если я не сообщаю Оги о том, что Маура застрелила Ривза, то Оги не сможет подтвердить это под присягой.

Я продолжаю. Вижу, что слова, как удары, ранят моего старого наставника. Хочу остановиться, дать ему передохнуть и прийти в себя, но это только ухудшит положение и будет совсем не тем, что он хочет. И поэтому я продолжаю избиение.

Я рассказываю о крике, который слышала Маура.

Я заканчиваю, Оги откидывается на спинку стула. Он смотрит в окно. Моргает пару раз.

– Значит, теперь мы знаем, – произносит он.

Я молчу. Теперь, когда мы оба знаем правду, можно ждать каких-то изменений в мире. Но человек продолжает есть свой огромный кусок пиццы. Машины продолжают идти по Брод-стрит. Люди по-прежнему спешат на работу. Все осталось таким, как было.

Ты и Дайана по-прежнему мертвы.

– Теперь все закончилось? – спрашивает Оги.

– Что закончилось?

Он широко разводит руки, показывает – всё.

– У меня нет такого ощущения, – отвечаю я.

– В смысле?

– Справедливость в отношении Лео и Дайаны должна восторжествовать.

– Мне послышалось, ты сказал, что он умер.

«Он». Оги не называет Энди Ривза по имени. На всякий случай.

– В ту ночь на базе были и другие люди.

– И ты хочешь поймать их всех.

– А вы – нет?

Оги отворачивается.

– Кто-то нажимал на спусковой крючок, – говорю я. – Возможно, не Ривз. Кто-то поднял их, уложил в машину. Кто-то вытащил пули из их тел. Кто-то бросил тело вашей дочери на пути и…

Оги морщится, его глаза закрыты.

– Вы и вправду были выдающимся наставником, Оги. Вот почему я не могу двигаться дальше. Это вы протестовали против несправедливости. Вы, как никто другой, настаивали на том, чтобы плохие ребята платили за то, что сделали. Вы учили меня, что если правосудие не торжествует, если никто не наказан, то мы никогда не достигнем равновесия.

– Ты наказал Энди Ривза.

– Этого недостаточно.

Я подаюсь вперед. Мы с Оги бодались столько раз, что и не сочтешь. Это он помог мне разобраться с моим первым «Треем», слизняком с яйцами, которого я арестовал за изнасилование шестилетней девочки, дочери его подружки. Меня засекли на несоблюдении процедур, и его должны были отпустить домой – назад к этой девочке. И вот мы с Оги остановили его.

– Что вы скрываете от меня, Оги?

Он роняет голову на руки.

– Оги?

Он трет лицо. А когда снова поднимает на меня взгляд, я вижу его красные глаза.

– Ты сказал, что Маура винит себя за то, что она побежала к ограде.

– Частично – да.

– Может быть, она сказала, что их смерть – ее вина.

– Она не виновата.

– Но она так чувствует, верно? Потому что, если бы она не напилась и не накурилась, если бы не побежала… она тебе так сказала?

– Вы к чему клоните? – спрашиваю я.

– Ты хочешь наказать Мауру?

– Что происходит, Оги? – Я смотрю ему в глаза.

– Хочешь?

– Нет, конечно.

– Хотя она, возможно, отчасти виновата?

– Она не виновата.

Он откидывается на спинку.

– Маура сказала тебе о больших ярких прожекторах. Обо всем этом шуме. Может быть, ты теперь спрашиваешь себя, почему никто об этом не сообщил?

– Да.

– Ты ведь знаешь это место. Недалеко от базы жили Мейеры. В том тупичке. А еще Карлино и Браннумы.

– Постойте… – Теперь я понимаю. – Вы получили вызов?

Оги отворачивается.

– Доди Мейер сообщила: на базе что-то происходит. Сказала о прожекторах. Она решила… решила, что, наверное, кто-то из ребят проник на базу и включил прожекторы, принялся палить из хлопушек.

Я чувствую, как у меня в груди образуется маленький камушек.

– И что сделали вы, Оги?

– Я был у себя в кабинете. Диспетчер спросил, не хочу ли я выехать на вызов. Было поздно. Другая патрульная машина уехала улаживать какие-то беспорядки. И я согласился.

– И что случилось?

– Когда я приехал, прожекторы уже погасли. Я увидел… увидел грузовичок у ворот. Он был готов к отъезду. Сзади кузов был укрыт брезентом. Я нажал кнопку звонка у ворот. Вышел Энди Ривз. Было поздно, но я не стал спрашивать, почему так много людей из Министерства сельского хозяйства все еще на работе. То, что ты сказал о секретной тюрьме, – меня это не удивило. Я не знал точно, что там происходит, но все еще глупо доверял моему правительству, считал, что оно ведет себя правильно. И вот Энди Ривз подходит к воротам. Я говорю ему о вызове.

– И что он отвечает?

– Что олень повредил ограду. Это и привело в действие тревогу и огни. Он сказал, что один из охранников запаниковал, открыл огонь. Отсюда и шум. Он сказал, что охранник убил оленя, показал на брезент на кузове пикапа.

– И вы поверили?

– Не знаю. Не вполне. Но место было засекреченное, принадлежало правительству. И я оставил все как есть.

– А что вы сделали потом?

Теперь его голос доносится откуда-то издали, словно Оги за тысячу миль отсюда.

– Я уехал домой. Моя смена закончилась. Лег в кровать, а несколько часов спустя… – Он движением плеч прогоняет остальные слова, но я не готов остановиться на этом месте.

– Вам позвонили насчет Дайаны и Лео.

Оги кивает. Глаза его теперь влажны.

– И вы не увидели связи?

Он думает.

– Может быть, не хотел видеть… Я вот спрашивал тебя, виновата ли Маура… Похожий случай – это не было моей виной. Может быть, я просто пытался оправдать собственную ошибку, но особой связи я не видел.

Звонит мой телефон. Я отмечаю время – 9:10 – еще до того, как прочитываю послание от Мьюз.

Где вас носит?

Я отправляю эсэмэску:

Буду через минуту.

Я встаю. Оги смотрит в пол.

– Ты опоздал, – говорит он, не поднимая глаз. – Иди.

Я медлю. В некотором роде это все объясняет: скрытность Оги; его утверждение, что это несчастный случай из-за глупости двух накурившихся подростков; стену, которую он возвел вокруг себя. Его разум противился связи между убийством дочери и его приездом в ту ночь на базу, потому что тогда ему пришлось бы взвалить на себя громадную вину и, может быть, нести этот груз молча, не предпринимая ничего. Я иду к выходу, размышляя о словах Оги. Я обрушил на него все это, заставил пережить потрясение еще раз и думаю, не будет ли он теперь каждый вечер, закрывая глаза, видеть тот брезент на кузове пикапа и мучиться догадками: что там под ним? Или Оги и без меня подсознательно делал это? Неужели причина, по которой он принял наиболее очевидное объяснение смерти дочери, в том, что он не мог смириться с собственной маленькой ролью в случившейся трагедии?

Звонит мой телефон. Это Мьюз.

– Я почти у вас, – отвечаю я.

– Что вы сделали, черт побери?!

– А что случилось?

– Поспешите.

Глава тридцать первая

Офис прокурора округа Эссекс расположен на Маркет-стрит, в доме, который просто копирует здание суда. Я тут работаю, а потому хорошо знаю это здание. Здесь стоит постоянный гул – более трети уголовных дел штата расследуется в этом месте. Я вхожу внутрь, слышу незнакомое «динь» моего телефона и понимаю, что это работает новая программа Мауры. Читаю послание от нее:

Проехала еще раз. Копы нашли желтый «мустанг».

Это, конечно, плохо, но, прежде чем естественное развитие событий – о чем я говорил раньше – выведет их на меня, пройдет какое-то время. У меня еще есть какой-то запас. Может быть. Я отписываюсь:

Понял. Иду на встречу.

Лорен Мьюз ждет меня у дверей. Такой взгляд, как у нее, может убить. Она невысокая женщина, но по обеим сторонам от нее стоят высокие мужчины в штатском. Тот из двоих, что моложе, худ и жилист, взгляд у него жесткий. У старшего – венец чересчур длинных волос над лысым кумполом. Его живот распирает рубашку, пуговицы которой грозят вырваться из петель. Когда мы входим во внешний офис, старший говорит:

– Я – специальный агент Рокдейл. А это специальный агент Кругер.

ФБР. Мы обмениваемся рукопожатиями. Кругер с силой сжимает мою ладонь, пытаясь с самого начала подавить меня. Я хмурюсь, глядя на него.

Теперь Рокдейл поворачивается к Мьюз и говорит:

– Спасибо за сотрудничество, мадам. Мы будем благодарны, если вы теперь оставите нас.

Мьюз это не нравится:

– Оставлю?

– Да, мадам.

– Это мой кабинет.

– И бюро ценит ваше сотрудничество, но нам и в самом деле необходимо поговорить с детективом Дюма с глазу на глаз.

– Нет! – протестую я.

Они смотрят на меня:

– Что?

– Я бы хотел, чтобы прокурор Мьюз присутствовала при моем допросе.

– Вы не подозреваетесь ни в каком преступлении, – уверяет агент Рокдейл.

– И все же я настаиваю на ее присутствии.

Он поворачивается к Мьюз.

– Вы слышали, что он сказал? – говорит та.

– Мадам…

– Перестаньте называть меня «мадам»!

– Прокурор Мьюз, мои извинения. Вы ведь получили звонок от вашего начальства?

– Получила, – сквозь сжатые зубы цедит Мьюз.

Я знаю, что ее начальник – губернатор штата Нью-Джерси.

– И он просил вас сотрудничать и предоставить нам юрисдикцию в этом вопросе, затрагивающем национальную безопасность.

Мой телефон вибрирует. Я мельком смотрю на него и с удивлением вижу, что это сообщение от Тамми:

Ваш дом обыскивает целая команда. На них ветровки ФБР.

Я не удивлен. Они ищут оригинальную пленку. В моем доме они ее не найдут. Я закопал ее – где же еще? – в лесу близ старой базы.

– Губернатор и в самом деле звонил мне, – продолжает Мьюз, – но детектив Дюма сейчас попросил юридической поддержки.

– Неприемлемо.

– Что?

– Речь идет о национальной безопасности. То, о чем мы собираемся говорить, имеет высшую степень секретности.

Мьюз смотрит на меня:

– Нап?

Я думаю. Думаю о тех вопросах, что поставил Оги, о том, что должно сохраняться в тайне, о том, кого винить в произошедшем с Лео и как мне докопаться до окончательной истины и покончить с этим раз и навсегда.

Мы стоим в дверях. Группа персонала Мьюз из четырех человек делает вид, что не слушает. Я смотрю на двух агентов. Рокдейл бросает на меня бесстрастный взгляд. Кругер сжимает и разжимает кулаки, злобно поедая меня глазами, будто я только что вывалился из собачьей задницы.

С меня хватит!

Я поворачиваюсь к Мьюз и говорю достаточно громко, чтобы слышала ее группа:

– Пятнадцать лет назад прежняя база ракет «Найк» в Вестбридже стала незаконной секретной тюрьмой, где лишали свободы и допрашивали американских граждан, заподозренных в сотрудничестве с террористами. Несколько ребят, школьников, включая и моего покойного брата-близнеца, засняли на видео ночную посадку на базе вертолета «Блэк хок». Они, – показываю на двух агентов, – хотят заполучить эту пленку от меня. Их коллеги сейчас обыскивают мой дом. Кстати, ее там нет.

Глаза Кругера от потрясения и ярости распахиваются. Он прыгает ко мне, его рука тянется к моему горлу. Я тут должен внести некоторую ясность, Лео. У меня порядочные кулаки. Я много тренировался, я неплохой спортсмен. Но представляю себе, что при нормальных обстоятельствах этот парень вполне способен меня уложить. И как мне объяснить, что происходит потом? Как объяснить, что я двигаюсь достаточно быстро, чтобы отразить его атаку предплечьем? Просто.

Он пытается ухватить меня за горло. За ту часть моего тела, благодаря которой я дышу.

А после вчерашнего вечера, когда я был привязан к столу, что-то первобытное во мне не может допустить такого. Что-то инстинктивное и, может, сверхъестественное будет защищать эту часть моей анатомии, невзирая ни на что.

Проблема в том, что блокировка удара никогда не прекращает атаку. Ты должен нанести ответный удар. Я нижней частью ладони бью Кругера в солнечное сплетение. Удар получается резкий и сильный. Кругер падает на колено, он хватает ртом воздух. Я отскакиваю, подняв кулаки на тот случай, если второй агент захочет присоединиться к драке. Он не хочет. Он потрясенно смотрит на своего поверженного товарища.

– Вы только что ударили федерального чиновника, – говорит мне Рокдейл.

– В самообороне! – кричит Мьюз. – Что с вами такое, ребята?

Он подходит к ней вплотную:

– Ваш человек только что разгласил нашу засекреченную информацию, это противозаконно, в особенности еще и потому, что это ложь.

– Как информация может быть засекречена, если это ложь?! – кричит ему в ответ Мьюз.

Мой телефон снова вибрирует, и я вижу послание от Элли:

Нашла Бет.

Сразу понимаю, что должен быстро выбираться отсюда.

– Послушайте, – начинаю я. – Я прошу прощения, давайте сядем и выясним отношения.

Я направляюсь к Кругеру, чтобы помочь ему подняться. Ему это не нравится, он отталкивает мою руку, но желания драться у него уже нет. Мы идем в кабинет Мьюз, и я веду себя как воплощение миролюбия. У меня есть план, до смешного простой, но иногда именно такие планы бывают лучшими. Когда все садятся, я встаю и говорю:

– Мне, мм… нужно две минуты.

– Что случилось? – спрашивает Мьюз.

– Ничего. – Я напускаю на себя смущенный вид. – Мне нужно воспользоваться туалетом. Сейчас вернусь.

Я не жду разрешения. Я ведь взрослый человек, правда? Выхожу из кабинета Мьюз и иду по коридору. Меня никто не преследует. Впереди мужской туалет, я прохожу мимо, ступаю на лестницу, бегом спускаюсь по ней на цокольный этаж, где перехожу на нечто среднее между бегом и ходьбой.

Менее чем через шестьдесят секунд после выхода из кабинета Мьюз я уже на улице, и расстояние между мной и федеральными агентами увеличивается.

Я звоню Элли, спрашиваю:

– Где Бет?

– На родительской ферме в Фар-Хиллз. По крайней мере, я думаю, что это она. Ты где?

– В Ньюарке.

– Я тебе вышлю адрес. Езды туда не более часа.

Я отключаюсь. Быстро иду по Маркет-стрит. Сворачиваю на Юниверсити-авеню и с помощью новой программы звоню Мауре. Я беспокоюсь, как бы она снова не исчезла в никуда, но она сразу же отвечает на звонок.

– Как дела? – спрашивает Маура.

– Ты где?

– Припарковалась во втором ряду перед офисом прокурора на Маркет-стрит.

– Езжай на восток, сделай правый поворот на Юниверсити-авеню. Нам нужно посетить старого друга.

Глава тридцать вторая

Как только Маура подбирает меня, я отправляю сообщение Мьюз:

Прошу прощения. Все объясню позже.

– Мы куда едем? – спрашивает Маура.

– К Бет.

– Ты ее нашел?

– Элли нашла.

Я ввожу присланный Элли адрес в мою навигационную программу. Программа сообщает, что на дорогу у нас уйдет тридцать восемь минут. Мы выезжаем из города на 78-е шоссе, направляясь на запад.

– Ты понимаешь, как Бет Лэшли связана с этой историей? – спрашивает Маура.

– Они тоже были там в тот вечер, – отвечаю я. – У базы. Рекс, Хэнк и Бет.

– Логично, – кивает Маура. – Значит, у всех нас были основания пуститься в бега.

– Вот только остальные не пустились. По крайней мере, не сразу. Они закончили школу. Поступили в колледжи. Двое из них, Рекс и Бет, не вернулись в Вестбридж. Хэнк… с Хэнком все было иначе. Он каждый день ходил от прежней базы через весь город на железнодорожные пути. Словно проверял маршрут. Словно пытался понять, как Лео и Дайана оказались там. Думаю, теперь мне это ясно. Он в последний раз видел их, как и ты, у базы, когда их застрелили.

– Я не могу сказать, что видела, как их застрелили.

– Я знаю. Но скажем так: Конспиративный клуб находился там в полном составе, не считая тебя – Лео, Дайана, Хэнк, Бет, Рекс. Скажем, они видели прожекторы и слышали выстрелы, потом побежали. Может быть, Хэнк и другие видели, как убили Лео и Дайану. Они, как и ты, перепугались до смерти. На следующий день они узнают, что тела были найдены на другом конце города на железнодорожных путях. У них от этого, наверно, ум за разум зашел.

– Они, вероятно, догадались, что их туда перевезли деятели с базы, – кивает Маура.

– Верно.

– Но они остались в городе. – Маура сворачивает на хайвей. – Значит, мы должны предположить, что Ривз и остальные с базы не знали о Хэнке, Рексе и Бет. Может быть, только Лео и Дайана слишком близко подошли к ограде.

Логично.

– И, судя по реакции Ривза, он и о записи не знал.

– Значит, они считали, что я единственный живой свидетель, – говорит она. – Считали так до недавнего времени.

– И это верно.

– Так что же могло выдать их теперь? Спустя пятнадцать лет.

Я погружаюсь в размышления, и возможный ответ приходит мне в голову. Маура смотрит на меня краем глаза, видит, что меня осенило.

– Что?

– Нашумевший ролик.

– Что за ролик?

– Хэнк якобы обнажался.

Я рассказываю ей про видео и Хэнка, о том, что ролик набрал сотни тысяч просмотров, что люди думали: его смерть – следствие самосуда. Когда я заканчиваю, Маура говорит:

– Так ты, значит, думаешь, что кто-то с базы увидел этот ролик и, может быть, узнал Хэнка, которого видел той ночью?

– Нет, так не очень вяжется, – качаю я головой. – Если бы они видели Хэнка той ночью…

– Они бы опознали его раньше.

Мы все еще не можем нащупать какое-то звено, но я убежден, что объяснение в этом ролике. В течение пятнадцати лет этим троим ничего не угрожает. И вдруг видео с Хэнком на территории близ школы набирает такую кучу просмотров.

Тут есть какая-то связь.

Коричневый знак с изображением облаченного в красное всадника гласит: «Добро пожаловать в Фар-Хиллз». Это не совсем сельская местность. Эта часть округа Сомерсет для богатых, для тех, кто хочет иметь громадный дом на большом участке и не видеть соседей. Я знаю одного живущего здесь филантропа, на его земле три площадки для игры в гольф. Я знаю других людей, которые владеют лошадьми, или выращивают яблоки на сидр, или занимаются какой-либо иной формой того, что можно назвать джентльменским фермерством.

Я снова смотрю на Мауру, и меня переполняет какое-то всеподавляющее чувство. Я беру ее за руку. Маура улыбается мне, ее улыбка пронимает до самых костей, от нее кровь начинает гудеть в ушах, а мои нервы поют. Маура прижимает мою руку к своим губам, целует тыльную сторону ладони.

– Маура…

– Да?

– Если тебе потребуется убежать снова, я с тобой.

– Я тебя не оставлю, Нап. – Она прижимает мои пальцы к своей щеке. – Чтобы ты знал. Останусь ли, уеду, буду жить, умру – но тебя больше не оставлю.

Мы ничего не говорим. Мы все понимаем. Мы уже не тинейджеры, в которых играют гормоны, и не любовники, родившиеся под несчастливой звездой. Мы осторожные воины в шрамах, полученных в сражениях, а потому знаем цену словам. Никаких притворств, никаких утаиваний, никаких игр.

Машина Элли стоит за углом от дома Бет. Мы останавливаемся за ее машиной. Элли и Маура обнимаются. Они не видели друг друга пятнадцать лет, с тех пор как Элли после того вечера в лесу прятала у себя в спальне Мауру. Когда они отпускают друг друга, мы все идем к машине Элли. Она садится на водительское место, я рядом на пассажирское, Маура – сзади. Мы подъезжаем к закрытым воротам, блокирующим въезд.

Элли нажимает кнопку домофона. Никто не отвечает. Она нажимает еще раз.

Я вижу вдалеке белый дом. Он похож на все другие белые загородные дома, какие я видел, – потрясающий и ностальгический, сразу представляешь себе простую, счастливую жизнь под этой крышей. Я выхожу из машины, пытаюсь открыть ворота. Безуспешно.

Нет, я отсюда не уеду ни с чем. Я подхожу к ограде из штакетника, подтягиваюсь, спрыгиваю во двор. Даю знак Элли и Мауре оставаться на месте. До дома ярдов двести по открытой подъездной аллее.

Я подхожу ближе и вижу универсал «вольво» в гараже. Смотрю на номера – мичиганские. Бет живет в городе Энн-Арбор. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы сообразить, что это, вероятно, ее машина.

Я пока не нажимаю кнопку звонка. Если Бет внутри, она уже знает, что мы здесь. Я обхожу дом, заглядывая в окна. Начинаю с задних.

Заглянув в кухонное окно, я вижу Бет. Перед ней на столе почти пустая бутылка виски «Джемисон» и наполовину пустой стакан. На коленях у нее лежит ружье.

Я вижу, как она протягивает дрожащую руку, поднимает стакан. Изучаю ее движения. Они медленные и размеренные. Я уже сказал – бутылка почти пуста, а теперь и стакан почти пуст. Размышляю, как лучше провернуть все это, но опять: я не намерен долго возиться. Подхожу к задней двери, поднимаю ногу и бью чуть выше дверной ручки. Дерево двери подается, как хрупкая зубная щетка. Я не медлю. По инерции вмиг пролетаю несколько футов между дверью и кухонным столом.

Бет замешкалась. Она только начинает поднимать ружье, как я выхватываю его из ее рук, – это не труднее, чем отобрать конфетку у ребенка.

Она несколько мгновений смотрит на меня.

– Привет, Нап.

– Привет, Бет.

– Ну, давай уже кончай с этим, – бормочет она. – Застрели меня.

Глава тридцать третья

Я разряжаю ружье, кидаю его в один угол, патроны в другой. Использую программу Мауры, чтобы позвонить им и сказать: все в порядке, пусть остаются там, где они есть. Бет с вызовом смотрит на меня. Я ставлю стул напротив, теперь мы оба сидим за кухонным столом.

– С какой стати я должен тебя застрелить? – спрашиваю я.

Бет не очень изменилась за прошедшие годы. Я обратил внимание, что женщины из моего класса, которым теперь под тридцать пять, с возрастом лишь похорошели. Не знаю почему, то ли это объясняется зрелостью, то ли уверенностью, то ли чем-то более материальным – посещением фитнес-клубов или подтяжкой кожи на скулах. Я знаю только, что, глядя теперь на Бет, я вполне представляю себе девочку, которая была первой скрипкой в школьном оркестре и получила грант по биологии на вечере выпускников.

– Месть, – невнятно бормочет она.

– Месть за что?

– Чтобы заткнуть нам рты. Скрыть правду. Но это глупо, Нап. За пятнадцать лет мы не сказали ни одного слова. Я никогда ничего не скажу, клянусь тебе.

Не знаю, как вести себя дальше. Сказать, что я здесь вовсе не для того, чтобы ее убить? Заставит ли это ее раскрыться? Или держать в напряжении, чтобы думала: единственный способ остаться живой – это говорить.

– У тебя семья, – начинаю я.

– Два мальчика. Одному восемь, другому шесть.

Бет смотрит на меня с ужасом, она словно трезвеет с каждой секундой. Мне этого не нужно. Мне нужна правда.

– Расскажи мне, что случилось в ту ночь.

– Ты и в самом деле не знаешь?

– Я и в самом деле не знаю.

– Что тебе сказал Лео?

– Ты это о чем?

– Ты в тот день играл в хоккей, верно?

– Верно.

– И перед тем как ты уехал, что сказал тебе Лео?

Этот вопрос удивляет меня. Я пытаюсь мысленно вернуться в тот день. Я в доме. Моя хоккейная сумка собрана. Хоккеист таскает с собой чертову прорву всего: коньки, клюшку, налокотники, наголенные щитки, наплечники, перчатки, нагрудник, ошейник, шлем. Отец в конечном счете составил для меня проверочный список, иначе я приезжал на матч и неизменно говорил что-нибудь вроде: «Я забыл капу».

Где был ты, Лео?

Теперь, возвращаясь к тому дню, я вспоминаю, что тебя не было с нами в прихожей. Когда мы с отцом проверяли по списку, все ли я взял, ты обычно стоял рядом. Потом ты отвозил меня в школу и высаживал у автобуса. Так происходило почти каждый раз.

Мы с отцом проверяли инвентарь по списку. Ты отвозил меня к автобусу.

Но не в тот день. Я уже не помню почему. Но когда мы закончили проверку, отец спросил, где ты. Я, наверное, пожал плечами – не знаю. Потом прошел в нашу спальню – посмотреть, нет ли тебя там. Свет не горел, но ты лежал на верхней койке.

«Ты меня отвезешь?» – спросил я.

«Отец не может тебя отвезти? Я хочу полежать немного», – ответил ты.

И меня отвез отец. Вот так. То были последние слова, которыми мы обменялись. Но тогда мне и в голову ничего такого не пришло. Когда возникла версия о двойном самоубийстве, я на минуту, может, и задумался – не столько над твоими словами, сколько о мрачном настроении, о лежании на койке в темноте, – но не придал этому особого значения. А если и придал, то, как и Оги с его полицейским посещением базы тем вечером, отогнал эту мысль прочь. Я не хотел объяснять твою смерть самоубийством и, должно быть, поэтому заставил себя забыть наш последний разговор. Мы все так устроены. Обращаем внимание лишь на то, что согласуется с нашими представлениями. Мы склонны отвергать то, что нас не устраивает.

– Лео ничего мне не говорил, – отвечаю я теперь Бет.

– Ничего про Дайану? Ничего о его планах на этот вечер?

– Ничего.

Бет наливает немного виски в стакан.

– Ну вот, а я думала, вы были близки.

– Что случилось, Бет?

– Почему это вдруг стало таким важным?

– Не вдруг. Это всегда было важным.

Она поднимает стакан, разглядывает виски.

– Что случилось тогда, Бет?

– Правда тебе не поможет, Нап. Только сделает все еще хуже.

– Мне все равно, – говорю я. – Расскажи.

И она рассказала.

– Я теперь единственная, кто остался в живых? Остальные мертвы. Думаю, мы все пытались как-то реабилитироваться. Рекс стал полицейским. Я – кардиолог, но я по большей части лечу малоимущих. Я открыла клинику, чтобы помогать не слишком обеспеченным людям с болезнями сердца – превентивная медицина, лечение, лекарственное обеспечение, хирургия, если требуется. Люди думают, я такая заботливая и бескорыстная, но на самом деле я делаю добро только потому, что пытаюсь компенсировать то, что сделала тем вечером. – Бет долго молчит, уставившись в стол. Потом продолжает: – Мы все виноваты, но у нас был лидер. Идея принадлежала ему. Он привел план в действие. А остальные – мы были слишком слабы, чтобы сделать что-либо иное, кроме соучастия. В некотором роде это усугубляет нашу вину. Когда мы были подростками, я просто ненавидела подонков. Но знаешь, кого я ненавидела еще больше? – (Я качаю головой.) – Ребят, которые стояли за подонком и с удовольствием наблюдали за его паскудствами. Это были мы.

– И кто же был лидером? – спрашиваю я.

Бет морщится:

– Ты знаешь.

И я знаю. Ты, Лео. Ты был лидером.

– До Лео дошел слух, что Дайана собирается порвать с ним. Она просто ждала, когда этот дурацкий бал останется позади, и с ее стороны это было большой ошибкой. Использовать Лео таким вот образом. Боже мой, я говорю как тинейджер! Так вот, поначалу Лео погрустнел, а потом просто взбесился. Ты знаешь, что твой брат часто баловался наркотиками?

Я чуть киваю.

– Мы все этим грешили, наверное. Но он и в этом лидировал. Лично я думаю, что именно это и вбило клин в отношения между Лео и Дайаной. Лео любил вечеринки. Дайана была дочерью копа, и ей это не нравилось. Как бы то ни было, но Лео разозлился по-настоящему. Он ходил туда-сюда, кричал, что Дайана сука, нужно заставить ее заплатить и все такое. Ты знаешь про Конспиративный клуб?

– Знаю.

– Я, Лео, Рекс, Хэнк и Маура. Он сказал, что Конспиративный клуб отомстит Дайане. Не думаю, что кто-то из нас отнесся к этому серьезно. Мы все собирались встретиться в доме Рекса, но Маура не пришла. Это было странно. Потому что именно она исчезла в ту ночь. Я всегда недоумевала – почему Маура убежала, ведь она не участвовала в этом плане.

Бет опускает голову.

– И что это был за план? – спрашиваю я.

– Каждый имел свое задание. Хэнк достал ЛСД.

Меня это удивляет:

– Вы принимали ЛСД?

– Нет, до той ночи никогда. В этом и состояла часть плана. Хэнк знал кого-то из химического кружка, и ему там приготовили жидкий вариант. За другую часть отвечал Рекс. Он предоставил дом. Мы должны были собраться в его подвале. Мне было велено подсунуть Дайане наркотик.

– ЛСД?

Бет кивает:

– Дайана сама ни за что не стала бы его принимать, но она обожала диетическую колу, и моя роль состояла в том, чтобы подлить ей наркотик туда. Мы все были готовы и ждали, когда Лео отправился за Дайаной.

Я помню, как Оги рассказывал об этом: ему показалось, что Лео на взводе, и Оги хотел бы вернуться в прошлое, чтобы в тот день запретить Дайане выходить из дому.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Дайана была слегка насторожена, когда Лео привел ее в подвал к Рексу. Понимаешь, именно поэтому я там и оказалась – еще одно женское лицо. Чтобы она расслабилась. Мы начали с игры в пинг-понг. Посмотрели фильм. И конечно все пили колу. К нашей была подмешана водка. А Дайане подмешали ту бурду, что принес Хэнк. Мы все смеялись, хорошо проводили время, и я почти забыла, зачем мы там собрались. Помню, в какой-то момент я посмотрела на Дайану, а она почти в отключке. Я подумала: может, я слишком много влила ей добавки в колу? Потому что Дайана и в самом деле почти вырубилась. Но все же я решила: ладно, задание выполнено. Все позади.

Бет замолкает, вид у нее потерянный. Я пытаюсь вернуть ее назад к рассказу:

– Но все только начиналось.

– Да, – говорит Бет, – начиналось. – Она смотрит куда-то поверх моего плеча, словно меня нет рядом. И может быть, в этот момент нет и ее. – Не знаю, чья это была идея. Кажется, Рекса. Он работал советником в подростковом лагере. Он нам рассказывал, что ребята по ночам спят так крепко, что иногда ночью ради шутки они уносили спящего вместе с кроватью в лес и там оставляли. Они прятались и начинали хохотать – ждали, когда спящий проснется и они увидят его испуг. Рекс рассказывал нам истории об этом, и они всегда были смешными. Один раз Рекс забрался под кровать и принялся толкать ее снизу, пока парень не проснулся с воплем. В другой раз он засунул руку спящего в теплую воду. От этого парень должен был обмочиться или что-то такое, но парень встал, словно собрался в туалет, и ушел в чащу. И Лео сказал – да, это точно был Лео, – он сказал: «Давайте отнесем Дайану к базе».

Боже, нет…

– В общем, мы так и сделали. Мы все тащили Дайану по той тропе. Я все ждала, что кто-нибудь скажет: «Хватит». Но никто не сказал. За камнями есть полянка, ты ее знаешь. Лео хотел оставить Дайану там, потому что это было их «поцелуйное место». Он все повторял это издевательским тоном: «Поцелуйное место». Потому что Дайана никогда не позволяла ему зайти дальше – так он сам говорил. Ну и мы бросили Дайану там. Да-да, именно так. Бросили, словно мешок с мусором. Я помню, Лео смотрел на нее так… не знаю… словно собирался изнасиловать ее или сделать еще что-нибудь. Но он ничего не сделал. Велел нам спрятаться и подождать. Мы и спрятались. Рекс похихикивал. Хэнк тоже. Но я думаю, они просто нервничали, ждали, как Дайана прореагирует на кислоту. А Лео… он с такой злостью смотрел на нее. Я… я хотела, чтобы все это поскорее закончилось. Тянуло домой. И я сказала: «Может, довольно с нее?» Помню, что я спросила Лео: «Ты уверен, что тебе именно этого хочется?» А у него было такое печальное лицо. Словно… словно он вдруг понял, какую гадость затеял. Я увидела слезу у него на щеке. И я сказала: «Все, Лео, отнесем теперь Дайану домой». Лео кивнул. Он сказал Хэнку и Рексу, чтобы они перестали смеяться. Встал и пошел к Дайане. И тут…

– И что?

– И тут начался настоящий ад, – произносит Бет, слезы текут по ее щекам. – Сначала загорелись эти гигантские прожекторы. Когда они осветили нас, Дайана вдруг вскочила, будто на нее вылили ведро ледяной воды. Она закричала и побежала на них. Лео бросился следом. Рекс, Хэнк и я остались стоять на прежних местах, словно окаменели. Я как сейчас вижу очертания фигуры Дайаны на фоне луча света. Она продолжает кричать. Громче и громче. Начинает срывать с себя одежду. Всю. А потом… Потом я слышу выстрелы. Я вижу… Вижу, как Дайана падает. Лео поворачивается к нам. «Бегите отсюда!» – кричит он. И знаешь, ему не пришлось повторять дважды. Мы побежали. Понеслись сломя голову до самого подвала Рекса. Мы прождали всю ночь в темноте, когда Лео или… Не знаю. Мы все заключили договор. Мы никогда, ни при каких обстоятельствах не скажем никому, что случилось этой ночью. Никогда. Мы сидели там, в подвале, шли часы, а мы все еще надеялись на лучшее. Мы не знали, что случилось. Ни ночью не узнали, ни наутро. Может быть, Дайана в больнице; может, все еще кончится хорошо. А потом… потом мы узнали про Лео и Дайану, про железную дорогу. Эти выродки убили их и выдали все за несчастный случай. Хэнк хотел сказать что-нибудь, обратиться в полицию, но Рекс его остановил. Что мы могли рассказать? Что мы напоили наркотиком дочку шефа полиции, унесли ее в лес, а эти ребята ее застрелили? И вот мы столько лет оставались верны клятве. Мы никогда об этом не говорили. Мы окончили школу. Уехали из города.

Бет продолжает. Теперь она говорит, что живет в страхе и ненавидит себя, свои приступы депрессии, нарушение пищеварения, чувство вины и ужас перед наступающей ночью, ночные кошмары, видение голой Дайаны, сны о ней, попытки предостеречь Дайану в этих снах, догнать и удержать ее, прежде чем она побежит на свет. Бет говорит и говорит, она плачет, молит о прощении, твердит, что заслуживает все те ужасы, которые происходят с ней.

Но я теперь слушаю ее вполуха.

Потому что мысли мои мечутся и ведут по тропе, по которой я никогда не хотел ходить. Помнишь, я говорил, что мы принимаем лишь то, что отвечает нашим представлениям, и отвергаем то, что нас не устраивает. Теперь я пытаюсь не делать этого. Пытаюсь сосредоточиться. Бет предупредила меня. Она сказала, что я не захочу этой правды. Она была права, но в том отношении, которое и представить себе не может. Какая-то часть меня хочет вернуться в прошлое, в тот момент, когда Рейнольдс и Бейтс впервые постучали в мою дверь, – я должен был сразу же сказать им, что я ничего не знаю и пусть все остается как есть. Но сейчас уже слишком поздно. Я не могу отвернуться. И так или иначе, независимо от цены, справедливость восторжествует.

Потому что теперь я знаю. Знаю правду.

Глава тридцать четвертая

– У тебя есть ноутбук? – спрашиваю я у Бет.

Мои слова пугают ее. В последние пять минут ее монолог продолжался без перерыва. Она поднимается, приносит ноутбук, ставит на стол, включает, поворачивает экран ко мне. Я вызываю ее браузер и набираю адрес сайта. Ввожу адрес электронной почты в поле «имя пользователя», а потом пытаюсь угадать пароль. С третьей попытки это получается. Просматриваю контакты, нахожу один с подходящим именем. Переписываю полное имя и номер телефона.

На моем телефоне с десяток пропущенных звонков – от Мьюз, Оги, Элли; может, от ФБР. И эсэмэсок тоже куча. Я просматриваю их. ФБР, вероятно, ищет меня из-за пленки. Копы, конечно, нашли запись с видеокамеры, где я сажусь в желтый «мустанг» у клуба «Красавчик-Супер».

Я игнорирую все.

Начинаю делать звонки по своей программе. Звоню в Вестбриджское отделение полиции, и удача мне улыбается. Звоню на юг. Называю имя и телефон, которые списал с сайта, представляюсь полицейским. Потом звоню лейтенанту Стейси Рейнольдс в Пенсильванию.

– Мне нужна услуга, – говорю я ей.

Рейнольдс слушает, а когда я заканчиваю, она просто отвечает:

– Хорошо, я отправлю видео по электронке через десять минут.

– Спасибо.

Перед тем как отключиться, Рейнольдс спрашивает:

– Ты теперь знаешь, кто заказал Рекса?

Я знаю, но пока молчу. Возможно, я ошибаюсь.

Звоню Оги.

– Вероятно, федералы прослушивают мой телефон, – предупреждает он.

– Не имеет значения, – говорю я. – Я выезжаю туда через несколько минут. Поговорю с ними, когда приеду.

– Что происходит?

Я не знаю, что ответить отцу, столько лет пребывающему в скорби, но решаю: правду. Слишком много лжи было, слишком много тайн.

– Я нашел Бет Лэшли, – сообщаю я.

– Где?

– Она прячется на ферме родителей в Фар-Хиллз.

– Что она сказала?

– Дайана…

В моем голосе слышатся слезы. Бог мой, Лео, что же ты наделал? Когда я в последний раз видел тебя на койке, неужели ты думал о Дайане? Составлял план мести? Почему же ты не открылся мне? Ты мне говорил все, Лео. Почему ты отдалился от меня? Или это моя вина? Я с головой ушел в свои дела – хоккей, школа, Маура – и не замечал твоей боли, не видел, что ты встал на путь саморазрушения?

В этом деле столько виноватых. Неужели я – один из них?

– Что – Дайана? – восклицает Оги.

– Я уезжаю отсюда через несколько минут, – говорю я. – Думаю, лучше, если расскажу вам, глядя в глаза.

– Значит, все настолько плохо. – Оги не спрашивает. Он утверждает.

Я не отвечаю. Не доверяю своему голосу.

– Я буду у себя, – говорит Оги. – Приезжай, когда сможешь.

Когда я вижу Оги, сердце у меня падает.

Я ждал здесь в течение часа. Мне хватает опыта – я не сижу у окна, как Бет. Нашел место в углу гостиной. Отсюда мне видны все входы. Никто не может проскользнуть незамеченным.

Я знаю правду, но все еще надеюсь, что ошибаюсь. Я надеюсь, что просто потрачу даром время, что буду сидеть в этом доме до конца дня и ночью, а утром пойму, что совершил ошибку, запутался в каком-то месте, что я был безнадежно, хотя и чудесно, не прав.

Но я не ошибся. Я хороший детектив. У меня был лучший из учителей.

Оги пока не видит меня.

Я прицеливаюсь и включаю свет. Оги быстро поворачивается ко мне. Я пытаюсь сказать ему: «Не двигаться», но не могу. И потому сижу, направив на него пистолет, и надеюсь, что он не потянется за своим. Он видит мое лицо. Я знаю. Он знает.

– Я зашел на ваш сайт знакомств, – говорю я.

– Как?

– Ваш имейл совпадает с именем пользователя.

Он кивает – как и прежде, наставник.

– А пароль?

– Одиннадцать четырнадцать восемьдесят четыре, – отвечаю я. – День рождения Дайаны.

– Безрассудство с моей стороны.

– Я просмотрел ваши контакты. Там оказалась только одна женщина по имени Ивонна. Ивонна Шифрин. И номер ее телефона.

– Ты позвонил ей?

– Да. Вы встречались всего один раз. За ланчем. Вы были милы, как сказала мне Ивонна Шифрин, но ваши глаза смотрели слишком печально.

– Ивонна показалась мне вполне достойной женщиной, – произносит он.

– И все же я позвонил в отель «Си Пайн» на Хилтон-Хед. Чтобы убедиться. Вы никогда не заказывали там номера.

– Я мог перепутать название отеля.

– Вы и в самом деле хотите идти таким путем, Оги?

Он качает головой:

– Бет сказала тебе, что они сделали с Дайаной?

– Да.

– Значит, ты понимаешь.

– Вы убили моего брата, Оги?

– Я восстановил справедливость для моей дочери.

– Вы убили Лео?

Но Оги так просто не возьмешь.

– Тем вечером я купил в ресторанчике «Нелли» курицу в пармезане, Одри ушла на родительское собрание, мы с Дайаной были вдвоем. Я видел – что-то ее беспокоит. Дайана клевала курицу, а обычно для нее эта курица из «Нелли» была самым лакомым блюдом. – Он наклоняет голову, вспоминает. – И я спросил у нее, что случилось. Дайана сказала, что хочет порвать с Лео. Вот так взяла и сказала. Такие у нас с ней были отношения, Нап. – Он смотрит на меня; я молчу. – Я спросил у Дайаны, когда она собирается сделать это. Она ответила, что пока не решила, но, вероятно, сделает это после бала. Я… – Оги закрывает глаза. – Я сказал, что ей решать, но не думаю, что это справедливо по отношению к Лео. Если он ей больше не нравится, то не стоит его динамить. Понимаешь, Нап? Может быть, если бы я держал рот на замке, если бы не лез в чужие дела… Я видел твоего брата, когда он пришел, весь обкуренный, но я, как идиот… Господи, почему я ее отпустил? Я каждую ночь, засыпая, задаю себе этот вопрос. Каждую ночь моей несчастной, ужасной, пустой жизни. Я лежу и вижу все это снова и снова, заключаю самые разные сделки с Богом, говорю, что бы я отдал, что бы сделал, на какие муки пошел, если бы мог вернуться к тому вечеру и переиграть все. Бог иногда так жесток. Он наградил меня самой замечательной дочерью в мире. Я знал это. Знал, как все это хрупко. Я так старался делать правильный выбор между отцовской строгостью и достаточной степенью свободы для моего ребенка, идущего по этому чертовому канату над пропастью.

Он стоит, и его трясет. Я держу его под прицелом.

– И что же вы сделали, Оги?

– Я тебе уже сказал. Я поехал на базу по вызову. Энди Ривз провел меня внутрь. Я видел: случилось что-то из ряда вон. Все были бледны. И вот Ривз показывает мне тело в кузове пикапа. Какой-то парень, которого они удерживали. Особо важный американец, объясняет Ривз. Он уже перебрался через ограждение. Они не могли рисковать – не могли дать ему уйти. Он не должен был там находиться, и они собирались избавиться от тела, а потом сказать, что он убежал к себе в Ирак или что-нибудь в таком роде. Ривз рассказал мне это с недомолвками. Но я все понял. Государственная тайна. Он хотел убедиться, что мне можно доверять. Я ему ответил, что доверять мне можно. А потом… потом он сказал, что должен показать мне что-то ужасное. – Лицо Оги словно сминается по частям. – И вот Ривз ведет меня в лес. Двое его людей следуют за нами. И двое уже на месте. Впереди. Он включает прожектор, а там, на земле, без одежды… – Оги смотрит на меня, и я вижу ярость, бушующую в его глазах. – И рядом с телом моей дочери Лео, он истерически рыдает, держит ее за руку. Я смотрю, я совершенно оцепенел, а Ривз начинает объяснять мне. Заключенный, чье тело лежит в пикапе, бежал. Они включили прожекторы. Люди на сторожевых вышках принялись стрелять по лесу. Там в такое позднее время никого не должно было быть. Запрещающие плакаты висели на каждом шагу. Охранники убивают беглеца, но случайно в разгар стрельбы, понимаешь, Дайана закричала как сумасшедшая и побежала на них, абсолютно голая, и один из охранников, новичок, запаниковал и нажал на спусковой крючок. Я думаю, он был ни в чем не виноват. И вот мы стоим там. Ты думаешь, я упал на колени? Моя маленькая девочка лежит мертвая на земле, а я хочу просто упасть на землю, держать ее и рыдать часами. Но я не падаю.

Оги смотрит на меня. Я не знаю, что сказать, а потому молчу.

– Лео продолжает лепетать что-то. Я, сохраняя спокойствие, насколько это в моих силах, спрашиваю, что случилось. Ривз дает знак своим людям возвращаться в лагерь. Лео отирает лицо рукавом. Он говорит мне, что они с Дайаной были в лесу, целовались и все такое прочее, в общем, понятно. Начали раздеваться. Он говорит, что, когда включили прожекторы, Дайана вскочила и запаниковала. Ривз стоит и слушает. Я смотрю на него. Он качает головой. Он знает о том, что написано на лице твоего брата. Я вижу: Лео лжет. «У нас есть видео», – шепчет мне Ривз. Я помогаю твоему брату подняться. Мы идем внутрь базы посмотреть на запись камеры видеонаблюдения. Сначала Ривз показывает мне видео твоей подружки. Они и ее записали. Ривз спрашивает меня, знаю ли я ее. Я слишком ошарашен и потому отвечаю: «Это Маура Уэллс». Тогда он кивает и показывает мне другую запись. Я вижу Дайану. Он бежит с криком. Глаза широко раскрыты, как если бы она была в ужасе, она срывает с себя одежду, словно горит. Вот как моя маленькая девочка прожила свои последние мгновения. Кричала в ужасе. Я вижу, как пуля попадает ей в грудь. Дайана падает на землю. А потом за ней появляется Лео. Ривз останавливает пленку. Я смотрю на Лео. Он съежился от страха. Я говорю: «Как получилось, что ты в одежде?» Он плачет. Начинает рассказывать мне, как они любили друг друга. Но видишь ли, я знаю: Дайана собиралась порвать с ним. Теперь я абсолютно успокаиваюсь. Делаю вид, что понимаю его теперь. Я коп. Он преступник. Я разрабатываю его. Мое сердце разрывается, оно распадается на тысячу кусков у меня в груди, а я ему типа говорю: «Все в порядке, Лео, ты скажи мне правду. Ей сделают вскрытие. Какие наркотики у нее в организме?» Я его подбадриваю. Он мальчишка. Вскоре я его раскалываю.

– И что он вам сказал?

– Он все повторял, что это была шутка. Он не хотел причинить ей никакого зла. Это дурацкая шутка. Чтобы вернуть ее.

– И что вы сделали?

– Я посмотрел на Ривза. Он кивнул, мы вроде как понимали друг друга. Потому что я его понимал. Здесь была секретная тюрьма. Правительство ни за что бы не допустило, чтобы информация ушла за пределы базы, даже если бы за это пришлось заплатить жизнями нескольких гражданских. Он вышел из комнаты. Лео продолжал плакать. Я сказал ему, чтобы он не волновался, все будет хорошо. Сказал ему, что он поступил плохо, но что он может получить по закону? Немного. Ведь он в конечном счете только опоил девушку наркотиком. Невелико преступление. Вряд ли дело пойдет по худшему сценарию: обвинят его в непредумышленном убийстве и освободят условно. Я рассказал ему это, потому что так оно и было, а потом я вытащил мой пистолет, приставил к его лбу и выстрелил.

Меня корежит, словно я присутствую при этом, Лео, словно я стою рядом с Оги, который хладнокровно убивает тебя.

– Ривз возвращается в комнату, говорит, чтобы я ехал домой, он обо всем позаботится, – продолжает Оги. – Но я остаюсь с ними. Нахожу одежду дочери. Одеваю ее. Не хочу, чтобы ее нашли голой. Они кладут оба тела в кузов пикапа. Мы едем через город к железнодорожным путям. Мы готовимся. Я сам кладу Дайану на пути. Я вижу, как локомотив перемолачивает тело моей красавицы-дочери. А я и бровью не веду. Даже не моргаю. Мне необходим этот ужас. Чем ужаснее, тем лучше. Потом я возвращаюсь домой. Жду вызова. Вот и все.

Я хочу обругать его. Ударить. Но все это кажется таким бессмысленным, таким бесконечно бесполезным.

– Вы умелец в том, что касается проведения допросов, – говорю я, – но Лео ведь не сказал вам всей правды?

– Не сказал, – отвечает Оги. – Он защищал друзей.

Я киваю.

– Я еще позвонил в Вестбриджское полицейское отделение. Ответила ваша новенькая, Джилл Стивенс. У меня всегда вызывал вопросы тот факт, что она оставила у вас на столе папку Хэнка, а вы не предприняли никаких действий. Но кое-что вы все же сделали?

– Я нашел Хэнка у баскетбольных площадок. Его потрясло обнародование этого видео. Я всегда ему сочувствовал, а потому предложил остаться на ночь в моем доме. Мы смотрели игру «Никсов» по телевизору. А когда она закончилось, я постелил ему в свободной спальне. И вот он идет туда, а когда видит фотографию Дайаны на бюро, совершенно слетает с катушек. Он начинает рыдать, лить слезы, молить меня о прощении. Повторяет, что виноват, и я поначалу не знаю, что с этим делать, думаю, что у него, вероятно, один из его приступов мании преследования, но потом он говорит: «Я не должен был приносить этот ЛСД».

– Значит, тогда вы и узнали.

– Он понял, что проговорился. Словно понял, что сказал слишком много. Мне пришлось поработать с ним. Жестко поработать. Но он в конце концов рассказал мне о той ночи, о том, что сделали он, Рекс и Бет. Ты не отец, я не думаю, что ты поймешь. Но они все убили Дайану. Они все убили мою маленькую девочку. Мою жизнь. Трое из них прожили после этого еще пятнадцать лет. У них была возможность дышать, смеяться, взрослеть, а моя детка, в которой был весь мой мир, гнила в земле. Ты и теперь не понимаешь, почему я так поступил?

Я не хочу вдаваться в это.

– Сначала вы убили Хэнка.

– Да. Я спрятал тело там, где его никто не мог найти. Но потом мы посетили его отца. Я подумал: Том заслуживает того, чтобы узнать, что случилось с его сыном. После этого я и повесил Хэнка. Подрезал его так, чтобы все связали его смерть с этим роликом.

– А перед этим посетили Пенсильванию, – киваю я.

Оги все хорошо, тщательно просчитал. Он выяснил все обстоятельства, изучил жизнь Рекса, узнал о его мошенничестве, воспользовался этим. Я помню описание убийцы, которое дал бармен Хэл: длинные волосы, патлатая борода, большой нос. Маура, которая видела Оги всего раз на последнем дне рождения Дайаны, описала киллера так же.

– Вы изменили облик, даже походку, – продолжаю я. – Но когда появились пленки из офиса компании, где вы брали машину, – по комплекции и росту вы подходили. А еще и по голосу.

– Что такое с моим голосом?

Открывается дверь из кухни. Входят Маура и Элли. Я возражал против их присутствия, но они настояли на своем. Элли заметила, что, если бы они были мужчинами, я бы не гнал их прочь. Она оказалась права. И потому они сейчас здесь.

Маура кивает мне:

– Тот самый голос.

– Маура говорит, что человек, который убил Рекса, был профессионалом, – замечаю я, потому что хочу покончить с этим. – Но тот профессионал дал ей уйти. Это было моей первой уликой. Вы знали, что Маура не имела никакого отношения к тому, что случилось с Дайаной. Поэтому вы ее не убили.

И все. Больше добавить было нечего. Я мог сказать ему о других уликах, которые указывали на него, – как Оги узнал, что Рекс был убит двумя выстрелами в затылок, хотя я ему об этом никогда не говорил, почему Энди Ривз, связав меня, сожалел об убийстве Дайаны, но ни слова не сказал про Лео. Но все это уже не важно.

– И что теперь, Нап?

– Вы вооружены, как я понимаю.

– Ты дал мне этот адрес, – кивает Оги. – Ты знаешь, почему я здесь.

Чтобы убить Бет – последнюю из тех, кто способствовал гибели его дочери.

– То, как я относился к тебе и что чувствую сейчас, – это настоящее. Нас связывала скорбь – тебя, меня, твоего отца. Знаю, в этом нет смысла, в этом даже есть что-то нездоровое…

– Нет, я понимаю…

– Я тебя люблю.

Мое сердце снова разрывается.

– И я вас люблю.

Рука Оги устремляется в карман.

– Нет, – говорю я.

– Я никогда бы не смог тебя убить, – говорит Оги.

– Я знаю. Но нет.

– Дай мне закончить это, Нап.

– Нет, Оги, – качаю я головой.

Я пересекаю комнату, засовываю руку в его карман, вынимаю его пистолет, отбрасываю в сторону. Отчасти мне не хочется останавливать Оги. Пусть бы это закончилось изящным суицидом. Изящным, аккуратным, окончательным. Покойся в мире. Некоторые сказали бы, что маятник качнулся в обратную сторону, что Оги неправильно учил меня, и если система законов не обеспечивает справедливости, это еще не значит, будто я могу вершить правосудие собственными руками, что я не имел права наказывать Трея в той же мере, в какой Оги не имел права убивать Лео, Хэнка и Рекса. Как подумали бы некоторые, я останавливаю его потому, что хочу отдать эту работу системе юстиции, и я наконец-то понял: возможность решать подобные проблемы надо предоставить закону, а не тем или иным людям с их страстями.

Или, может быть, надевая на Оги наручники, я понимаю: самоубийство стало бы для него легким выходом – если бы он убил себя, для него все и закончилось бы. Понимаю, что заставить старого копа со всеми его призраками гнить в тюремной камере – судьба пострашнее, чем быстрая пуля.

Имеет ли значение, какая из этих версий верна?

У меня разбито сердце, я опустошен. На миг мне приходит в голову мысль о пистолете в моих руках, и я думаю, как легко сейчас было бы присоединиться к тебе, Лео. Но эта мысль мимолетна.

Элли уже вызвала полицию. Оги уводят, он оборачивается, бросает взгляд на меня. Может быть, хочет что-то сказать, но я не желаю ничего слышать, это невыносимо. Я потерял Оги. Никакие слова это не изменят. Я разворачиваюсь и выхожу через заднюю дверь.

Вижу Мауру: она стоит и смотрит на поля. Я подхожу к ней сзади.

– Я должна сказать тебе еще кое-что, – произносит она.

– Это не имеет значения, – качаю я головой.

– Я в тот день, только раньше, встретила Дайану и Элли у школьной библиотеки. – (Я об этом, конечно, знаю. Элли мне уже рассказывала.) – Дайана собиралась порвать с Лео после бала. Я должна была держать язык за зубами. Подумаешь – важное дело? Должна была оставить это при себе.

Я уже догадался, о чем она.

– Ты сказала Лео.

Вот так ты и узнал, Лео?

– Он так разозлился. Стал говорить о том, что вернет ее. Но я не хотела в этом участвовать.

– И потому оказалась в лесу одна, – завершаю я.

– Если бы я ничего ему не сказала… ничего бы и не случилось. Это моя вина.

– Нет. Ты не виновата.

Я говорю это искренне. Прижимаю ее к себе и целую. Мы можем продолжать эту игру в виноватых бесконечно, правда, Лео? Ее вина, что она сказала тебе о желании Дайаны порвать с тобой, моя вина, что меня не было рядом с тобой, вина Оги, вина Хэнка, вина Рекса, вина Бет – черт, это вина президента Соединенных Штатов, который одобрил секретные тюрьмы.

Но знаешь что, Лео? Мне теперь все равно. Я на самом деле не говорю с тобой. Ты умер. Я тебя люблю, и мне всегда будет не хватать тебя, но ты мертв вот уже пятнадцать лет. Я слишком долго носил траур, тебе не кажется? Теперь я отпущу тебя и ухвачусь за что-нибудь более вещественное. Теперь я знаю правду. И может быть, думаю я, глядя на эту сильную красивую женщину в моих объятиях, эта правда наконец освободила меня.

Благодарности

Если вы прочли вступительное слово автора, то уже знаете, что я в этом романе вернулся ко временам моего детства. Воспоминания в группе «Фейсбука» – «Ливингстон – 60-е и 70-е» – были бесценны, но я в особенности благодарен Дону Бендеру, терпеливому человеку и эксперту во всем, что касается прежних ракетных баз в Нью-Джерси. Среди других, кого я хочу поблагодарить (порядок, в котором они здесь названы, не несет никакой смысловой нагрузки), – Энн-Софи Брё, Энн Армстронг-Кобен, доктор медицины; Роджер Хунос, Линда Файерстайн, Кристин Болл, Джейми Нэпп, Кэрри Суетоник, Дайана Дисеполо, Лиза Эрбах Вэнс, Джон Парсли и еще несколько человек, кого я забыл, но они такие щедрые и замечательные, а потому простят меня.

Еще я хочу поблагодарить Франко Кадедду, Саймона Фрейзера, Энн Хэннон, Джеффа Кауфмана, Бет Лэшли, Кори Мистисайн, Энди Ривза, Ивонну Шифрин, Маршу Стейн и Тома Страуда. Эти люди (или их близкие) сделали щедрые пожертвования по моему выбору в обмен на то, что их имена появятся в романе. Если в будущем вы захотите участвовать, узнайте подробности, посетив www.HarlanCoben.com.

Примечания

1

Мое сердце отдано тебе на всю жизнь (ст. – фр.).

2

Ротари-клуб – некоммерческая общественная организация представителей бизнеса и профессиональной элиты. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Киванис-клуб – международная благотворительная организация.

4

На правом поле в бейсболе обычно ничего не происходит, поэтому выражение имеет еще и идиоматический характер.

5

Хит – в бейсболе удар, при котором отбивающий достиг первой базы.

6

Нед Фландерс – персонаж мультсериала «Симпсоны».

7

Страшила Рэдли – персонаж романа Харпер Ли «Убить пересмешника».

8

Тупая задница (англ.).

9

В таком варианте обращение звучит как «мастурбирую».

10

Дайнер – тип ресторана быстрого обслуживания.

11

Лига плюща – ассоциация восьми ведущих частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США.

12

«Справедливая торговля» («Fair Trade») – общественное движение, направленное на помощь производителям развивающихся стран и отстаивающее справедливые стандарты международной торговли.

13

Граучо Маркс – американский актер-комик, писатель, звезда театра, кино и телевидения, известен как мастер спонтанной остроумной шутки.

14

Чек – одно из положений в стритболе.

15

Лакросс – спортивная командная игра с использованием небольшого мяча и специальных клюшек.

16

Шутка в том, что контрастный вкус конфет (шоколадных «M&M’s» и кисловатых «Skittles») на выпившего человека действует ошеломляюще.

17

Говард Стерн – популярный американский теле- и радиоведущий, юморист, автор книг.

18

«Мейм» – мюзикл Джерри Хермана по книге Джерома Лоуренса и Роберта Ли.

19

Люси и Чарли Браун – персонажи комиксов Чарльза Шульца.

20

Мистер Фриз (он же Виктор Фрайс) – персонаж комиксов, суперзлодей, обычно выступает как враг супергероя Бэтмена.

21

Диаграмма Венна – графический способ, который используется, когда нужно сравнить два или более понятия, явления, способа, предмета.

22

Димсам – здесь: китайская закусочная.

23

Имеется в виду виртуальная частная сеть (Virtual Private Network), обеспечивающая высокий уровень шифрования передаваемой информации.

24

Брюс Фредерик Джозеф Спрингстин – американский рок и фолк-музыкант, автор песен.

25

Владзи Валентино Либераче – американский пианист, певец и шоумен. В 1950–1970-е годы – самый высокооплачиваемый артист в мире.

26

Билли Джоэл – американский автор-исполнитель песен и пианист. В песне Джоэла «Пианист» есть строка: «Пол – настоящий писатель из агентства по продаже недвижимости»; Пол и Дейви – персонажи из этой песни.

27

Рэперский жест, говорящий: «У меня все!»

28

Таймшер – форма владения собственностью, при которой один объект недвижимости сдается в аренду нескольким лицам.

29

«Tears for Fears» — британская группа 1980-х, название которой переводится с английского как «Слезы от страха».

30

Бар-мицва и бат-мицва – в иудаизме празднование достижения совершеннолетия мальчиков и девочек.

31

Имеется в виду известная песня Билли Джоэла «Честность» («Honesty»).

Content

Харлан Кобен
Не отпускай

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Благодарности

Примечания