Франциска Гем

Подружка – кровь с молоком

© Т. Набатникова, перевод, 2019

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2019

Новосёлы

Всё началось в конце лета, в пятницу. День был солнечный, тёплый, птицы чирикали в посёлке из однотипных домов, выстроившихся в ряд на окраине большого города; мужчина в белой майке мыл свою машину, женщина, выглядывающая из окна, грызла ногти, а пятнистый пёс задрал ногу, чтобы пометить столбик с названием улицы. Это была приятная, сонливая, обыкновенная пятница в конце лета. До тех пор, пока…

…пока в Липовый тупик с грохотом не свернул большой серый автофургон. Он вылетел из-за угла, шины заскрипели, а из выхлопной трубы вырвались три чёрно-серых облачка, словно машина кашляла, как курильщик. Мужчина в майке опустил тряпку, женщина в окне прикусила палец, а пёс эффектной дугой испустил струйку на тротуар, обернувшись к фургону. На боковой стенке фургона была едва различимая под слоем дорожной грязи надпись: Transport de mobil[1].

Перед последним в ряду домом № 23 фургон остановился, выдав очередное облачко чёрной копоти. Это прозвучало как тяжкий вздох. Дверца распахнулась, и из кабины выпрыгнул высокий, стройный мужчина.

Он был одет во всё чёрное, да ещё и в накидке с высоким воротником-стойкой, несмотря на то, что погода была солнечная. Его смоляные длинные волосы были размашистой волной зачёсаны назад, и двигался он как дирижёр на сцене. Но поразительнее всего были его усы. Они напоминали два гигантских лакричных завитка и были такие густые и длинные, что закрывали уголки рта и свисали до подбородка. Мужчину с лакричными усами звали Михай Тепез.

Михай Тепез отличался от других людей. Точнее говоря, он вообще не был человеком. Михай Тепез был вампиром. Он родился 2676 лет тому назад, став вторым сыном в почтенном вампирском семействе, обитавшем в деревушке Бистри́н в Семиградье. Семиградье, которое ещё называют Трансильванией, находится приблизительно в центре Румынии. Это красивая страна с могучими горами, бурными реками и дремучими лесами. Михай Тепез очень любил свою родину, но всё же покинул её. Из-за женщины. Так уж вышло.

Дело было так: шестнадцать лет назад Михай рыскал по лесам своей родины. Стоял тёплый день, но небо было хмурым. Михай искал, чем бы ему перекусить под вечер: гусеницей, белочкой или косулей… На сумеречной лесной тропинке он увидел хорошенькую, румяную туристку, разбудившую его аппетит. Он подкрался сзади, обхватил руками её узкие плечи и со всей страстью впился ей в шею.

Ослеплённый жаждой крови, Михай не заметил одной подробности: на шее у хорошенькой туристки был ортопедический воротник. За несколько дней до того в походе по Карпатам с ней произошёл несчастный случай. Впрочем, несчастным он оказался для Михая, а для туристки – счастливым. Она вскрикнула, но не от боли, а только от испуга. Клыки Михая вонзились в медицинскую шину. Он еле вытянул зубы назад и растерянно уставился на хорошенькую туристку. Что это за женщина такая, о которую он чуть не обломал себе клыки? Вампир увидел её большие, густой синевы глаза, и – опа! – тут с ним и случилось это. То была любовь с первого укуса.

С Эльвирой (так звали туристку) случилось то же самое. Ну и началось: поцелуи, клятвы в любви, прогулки при луне и споры, кому делать уборку. Чтобы не углубляться в детали, скажем коротко: через три года Михай и Эльвира поженились. А через четыре года у них родилась двойня: Сильвания и Дакария.

– Эльвира, Сильвания, Дака! Мебель приехала! Рапедади[2], быстренько! – крикнул господин Тепез.

Его зов прогремел в тишине пригорода, словно трубный глас. Вампир снова повернулся к шофёру, который тоже вышел из кабины и закурил.

В доме № 23 в Липовом тупике распахнулась дверь, и изящная женщина с рыжей кудрявой шевелюрой и в тёмно-синем платье, которое так подходило к цвету её глаз, быстро просеменила к фургону. То была Эльвира Тепез.

– Михай! Чёрт бы вас побрал, вы уже тут!

За ней вышла девочка в коротких чёрных брюках, чёрных чулках в сеточку и чёрных ботинках по щиколотку с лиловыми шнурками. На её бледном носике сидели большие солнечные очки-авиаторы. Смоляные волосы торчали во все стороны, чем-то напоминая морского ежа. То была Дакария Тепез, которой, однако, не очень нравилось её имя, поэтому она настаивала на том, чтобы её звали просто Дака.

– Ничего себе уже, – пробормотала она и зевнула.

– Всё относительно, а наша мама мыслит позитивно, – сказала такая же бледная девочка, вышедшая вслед за Дакой.

То была Сильвания, которой её имя нравилось, и она терпеть не могла, если кто-нибудь придавал ему уменьшительную или ласкательную форму. Она была одета в тёмно-красную юбку до колен, расшитую понизу чёрным бисером, и балетки. Ещё на ней была экстравагантная шляпа – ни дать ни взять английская дама на ипподроме, – а на плечи был наброшен чёрно-красный палантин. Она была чуть меньше ростом и чуть приземистей своей сестры, и на семь минут старше.

Эльвира, Дака и Сильвания Тепез покинули Бистрин ранним утром: приехали в столичный аэропорт, откуда самолётом прилетели в Германию, прямо в Биндбург. Михай Тепез улетел сюда ещё ночью, своим ходом. Дака с удовольствием полетела бы с ним, но ей пока не хватало выносливости для такого рода перелётов между странами. Для Михая же расстояние в 1490 километров между его старой и его новой родинами было пустяковым прогулочным полётом. (В юности, то есть 1244 года тому назад, Михай принимал участие в нескольких марафонских перелётах на 4200 километров, а однажды он со своим братом Владом совершил даже кругосветный перелёт. Но и сегодня, в свои 2676 лет, он был ещё в отличной форме.)

Перевозчик мебели, который выехал из Семиградья ещё несколько дней назад, должен был приехать в Биндбург одновременно с Тепезами, но он заплутал на одной особенно сложной дорожной развязке. К счастью, эта развязка была всего в нескольких километрах от пункта назначения, и господин Тепез смог с воздуха разыскать заплутавший фургон и ровно через два часа сопроводить его в Липовый тупик.

– Ну, давайте приступим! – Господин Тепез потирал руки, пока шофёр с сигаретой в уголке рта открывал заднюю дверь фургона.

– Мои растения! – воскликнула госпожа Тепез.

– Мой аквариум! – воскликнула Дака.

– Моя виолончель! – воскликнула Сильвания.

Во время долгой поездки по ухабистым дорогам, мостовым и на нескольких лихих поворотах кое-что в фургоне перевернулось и перемешалось. Дака рывком вытянула с грузовой платформы корзину с книгами, запустив тем самым целую лавину. В фургоне загремело и застучало.

– Шлоц зоппо![3] – крикнула она, но было уже поздно.

Огромная ваза для цветов покатилась впереди какого-то ящика, набрала высокую скорость, спланировала по воздуху и приземлилась прямо на шляпу Сильвании – хлоп!

Кактус скользил прямо к Эльвире Тепез, которая быстро подставила ему подол юбки и поймала колючее растение.

– Моя айлостера блоссфельдия! – воскликнула она.

В ту же минуту господин Тепез изловил утюг и швабру. Утюгом он успел отбить теннисный мяч, который иначе угодил бы ему прямо в лицо.

Дака, раскрыв рот и вытаращив глаза, наблюдала разрушительную силу этой лавины переезда. К счастью, грохот внутри фургона прекратился. Все с облегчением вздохнули. В этот момент из корзины выпала книга – словарь на 2500 страниц. Буммс! – он приземлился на ногу Даки.

– Ой-й-й! – взвыла она.

Сильвания, Михай и Эльвира Тепез тут же один за другим трижды плюнули на ступню Даки. Это было старинное трансильванское средство против боли. Иногда оно даже помогало. Опомнившись после пережитого ужаса, Тепезы принялись за разгрузку, принялись с большой осторожностью.

Мужчина в белой майке, женщина с обгрызенными ногтями и пятнистый пёс выпучив глаза смотрели, как массивные шкафы, ящики и кроваво-красный диван переносились в дом № 23. И с совершенно округлившимися глазами они наблюдали, как внутри исчезли коллекция тяжёлых чёрных занавесей, гигантская люстра и деревянный старинный оргáн. А когда в дом заносили огромный морозильный шкаф, штук пятьдесят белых крышек для унитаза и чёрный блестящий гроб, глаза у зрителей вообще чуть не выпали из орбит. Мужчина в белой майке выронил мокрую тряпку, женщина забыла обкусить ноготь, а пёс обмочил последними каплями свою заднюю правую ногу.

В доме № 21, примыкавшем к дому Тепезов, покачнулась гардина, и длинный загорелый нос выдал присутствие ещё одного любопытного зрителя. Но Тепезы были слишком заняты, чтобы обратить на него внимание. В доме № 24, как раз напротив дома Тепезов, к забору подбежал четырёхлетний мальчик.

– Ванна! – кричал он, указывая младенчески пухлым пальчиком на чёрный гроб.

Эльвира Тепез улыбнулась и помахала мальчику одной из унитазных крышек, которые несла в охапке.

Мальчик насупился и потом убежал за свой дом.

– Какие приятные соседи, – заключила госпожа Тепез. Она также помахала мужчине в белой майке, женщине с обгрызенными ногтями, которые после этого отвернулись и притворились занятыми. Пёс наклонил голову набок и продолжал с любопытством наблюдать за занятными новыми жильцами.

Спустя добрый час фургон опустел, зато дом № 23 наполнился мебелью, ящиками и коробками для переезда. Transport de mobilá распрощался с Липовым тупиком тремя чёрными кашлями выхлопа. Пятнистый пёс погавкал ему вслед.

– Ну разве это не круто? Разве не чудесно? Не великолепно? – Госпожа Тепез провальсировала из прихожей в кухню и провела пальцами по блестящей новенькой плите. – Вы только посмотрите, – потребовала она от Даки и Сильвании, которые рылись в коробках в поисках своих вещей. – Всё новое, всё функционирует, и всё такое чистенькое и красивое! – Госпожа Тепез перепорхнула из холла в гостиную и вдруг исторгла вопль ужаса: – А-а-а!

Дака и Сильвания бросились в гостиную. Господин Тепез стоял посреди комнаты с большим коричневым пластиковым пакетом и рассыпал по кремово-белому ковру тёмно-коричневую землю.

Лицо госпожи Тепез побелело, как ковёр.

– Что ты делаешь?

Господин Тепез поднял взгляд и пожал плечами:

– Разбрасываю родную землю, что же ещё?

Дака подавила смешок, Сильвания закатила глаза, госпожа Тепез вздохнула.

– Михай, прошу тебя, – начала госпожа Тепез. – Мы же с тобой всё обговорили! Чтобы в новой квартире не было никакой родной земли, никакого гроба, никаких тараканьих бегов и никакой консервированной крови. – Она указала остреньким пальчиком на узкую лестницу, ведущую в подвал.

– Ты это серьёзно? Я должен убраться в подвал?

– Мы больше не в Бистрине, где каждый подливает себе в кофе чуточку крови и все встают с постели с последним лучом заката. Тебе нельзя здесь просто так летать на местности. И вам тоже нельзя, – сказала госпожа Тепез, обращаясь к Даке и Сильвании.

– А я и не собиралась, – ответила Сильвания и потеребила мочку уха.

Господин Тепез разогнул спину.

– Я происхожу из самого старинного в мире вампирского рода, а вампиру необходимы земля родины и гроб.

– Я знаю. Но если кто-нибудь увидит гроб и землю в нашей гостиной, мы немедленно угодим либо в полицейский участок, либо в сумасшедший дом.

– Ну и что. Нас же оттуда снова выпустят.

– Михай, прошу тебя! Ты навлекаешь опасность не только на себя, но и на своих детей. Ты ведь сам знаешь, что раньше не только вампиры охотились на людей, но и люди на вампиров.

Михай Тепез прищёлкнул языком:

– Некоторые вампиры и поныне охотятся на людей.

– Ну вот видишь. А некоторые люди и поныне охотятся на вампиров. Будет лучше, если пока никто не будет знать, кто здесь поселился. Ведь мы же никого не собираемся пугать, верно?

– Да, но…

– Подвал вполне просторный, – заметила госпожа Тепез.

Дака и Сильвания быстро переглянулись, пока их родители перебрасывались аргументами, словно пинг-понговым шариком. Дака показала пальцем вверх. Самое время уносить ноги.

На верхнем этаже было четыре комнаты: спальня, маленькая ванная, комната Сильвании и комната Даки. Сильвания выбрала себе комнату поменьше, зато из её окна был виден весь посёлок. Из окна Даки открывался вид на поле и небольшой лесок.

Когда Сильвания толкнула дверь в свою комнату, она от ужаса чуть не выронила из рук свою виолончель.

– Мама-а-а!

Дака просунула голову в её комнату:

– Шлоц зоппо!

Вся комната была завалена крышками для унитазов.

– Что случилось? – Госпожа Тепез взбежала вверх по лестнице, за ней муж.

– Вот что! – Сильвания дрожащим пальцем указывала на крышки унитазов.

Госпожа Тепез почесала за ухом:

– Ах да, я совсем забыла тебя предупредить! Представь себе, в Бистрине фабрика устроила распродажу, и я дёшево закупила несколько крышек.

– Но ведь у тебя уже было пятьдесят, – сказала Дака.

– Сколько? Сколько ты ещё докупила? – Голос у Сильвании был низкий, а взгляд тёмный.

Госпожа Тепез пожала плечами:

– Оптовую скидку получаешь при покупке ста штук.

– Это значит, что у нас в квартире теперь сто пятьдесят крышек для унитазов? – Сильвания смотрела на свою мать в полном отчаянии.

– Если точно, то двести пятьдесят. – Та коротко улыбнулась.

Сильвания, наоборот, тяжело вздохнула. За двенадцать лет своей полувампирской жизни она не встречала человека (не говоря уже о вампирах), который был бы таким мечтателем, как её мать.

Госпожа Тепез была художницей. Она много лет мечтала о собственном магазинчике унитазных крышек. Бизнес-идея заключалась в том, чтобы индивидуально оформлять крышки унитазов для клиентов с эстетическими запросами. В их деревне в Семиградье, где большинство жителей, подобно своим вампирским предкам, предпочитали справлять нужду на природе, идея потерпела крах. Здесь же, в Биндбурге, их мать хотела снова попытать счастья. Но с какой стати она выгрузила весь товарный запас крышек в комнату Сильвании? Девочка уже знала, чем это ей могло грозить: двойняшкам придётся жить в одной комнате.

– Я прямо завтра же поеду в центр города и присмотрю себе магазинчик, – пообещала Эльвира Тепез за ужином. – Поедемте со мной, это наверняка будет интересно, – пыталась она подбодрить дочек.

Но настроение не поднималось выше подвала. Того, куда Михай Тепез после долгой дискуссии въехал вместе с гробом, родной землёй и органом. В гостиной в качестве компромисса осталась ванночка наподобие кошачьего туалетного лотка, полная трансильванской земли.

Бессонная ночь

– Фумпс![4] – простонала Дака. – Я не могу спать.

Она уже в который раз повернулась с одного бока на другой. При этом кровать, напоминающая качели в виде лодки, дрыгалась и скрипела. Ещё эта кровать походила на сказочный гроб, подвешенный на четырёх цепях к четырём столбам. На чёрном постельном белье Даки был белый рисунок в виде жирных личинок. Она поудобнее подбила себе под голову подушку в форме огромного паука.

Всю вторую половину минувшего дня сёстры обустраивались в одной комнате, каждая на своей половине. Родители помогли им перенести мебель, после чего предпочли оставить близняшек одних. В воздухе висело недовольство, словно взрывоопасный невидимый газ.

Девочки молча наводили порядок у себя в шкафах. Когда Дака хотела прикрепить к потолку через всю комнату металлическую цепь – чтобы отвисать на ней, – Сильвания запротестовала, не желая уступать ни сантиметра своей территории. Сперва Дака настаивала на том, что это, несмотря ни на что, всё-таки её комната. Хотя обеим сёстрам было ясно, что пройдут долгие месяцы, прежде чем унитазные крышки исчезнут из комнаты Сильвании.

Потом Дака предложила сестре сделку: взамен подвешенной во всю комнату цепи Сильвания ставит на половине Даки старое, сухое дерево, ставшее вешалкой для шляп. Дерево категорически не помещалось на половину Сильвании из-за всех этих книжных полок, туалетных столиков и шкафов для тряпок. Так они и договорились. Дака подвесила цепь, а Сильвания поставила на её половине своё шляпное дерево.

Потом они пометили свои половины. Дака прикрепила над своей кроватью постер Krypton Krax, её любимой трансильванской группы. Сильвания же подвесила у себя букет засушенных роз. Бабушка Жежка прислала ей эти цветы на день рождения службой «Трансфлайроп». Но иногда перед сном Сильвания воображала, что этот букет ей прислал тайный, безумно красивый поклонник.

Сильвания подняла взгляд от своего журнала для девочек. Она лежала на старинной металлической кровати с фигурными спинками, стойки которых походили на спящих летучих мышей. На её постельном белье был рисунок полной луны и воющего на эту луну волка.

– Неудивительно, что мы не можем заснуть. Снаружи такая темень, что глаз не сомкнуть.

Дака вздохнула и обернула вокруг шеи длинную паучью лапку своей подушки.

– В Бистрине мы бы в это время полетели в школу. – Она с тоской посмотрела в окно на звёздное небо. – Ты скучаешь по Трансильвании так же сильно, как я?

Сильвания закатила глаза:

– Мы всего-то один день как уехали, а ты уже тоскуешь. Ты ещё хуже папы.

– Ну и что? Чего уж такого плохого в тоске по родине?

– Ничего. Я только считаю, что мы здесь должны хотя бы попытаться. Ради папы мы двенадцать лет жили в Трансильвании. И теперь мы здесь ради мамы. Это нечестно – всегда всё портить своим недовольством.

– Портить? А кто тут может хоть что-то испортить? Тут и без нас всё давно испорчено! – Дака рывком соскочила с кровати и, взмахнув руками пару раз, взлетела к потолку. Она повисла вниз головой, зацепившись ногами за металлическую цепь.

– Дакария! Сейчас же сойди вниз! – воскликнула Сильвания.

– Нет, не сойду, раз ты называешь меня Дакарией. – Дака скрестила на груди руки.

– Дака, пожалуйста, спустись. А вдруг тебя кто-нибудь увидит!

– Кто тут меня увидит? – спросила та, кивнув в сторону окна.

– Ну, кто-нибудь из соседей.

– Для этого им пришлось бы пролететь мимо нашего окна на высоте третьего этажа, – возразила Дака.

Сильвания вздохнула.

– Да перестань! Что, уж и повисеть нельзя у себя дома. Люди тоже так делают. – Дака стала раскачиваться на цепи взад и вперёд. Цепь заскрипела.

– Да, но только выглядит это немного иначе, – сказала Сильвания.

– И что? Я же не изменилась с головы до ног только оттого, что мы отъехали от привычного места на пару тысяч километров. Если люди понятия не имеют, как надо правильно висеть, это не моя проблема. С меня достаточно уже того, что здесь нам больше нельзя летать, ночами приходится спать, а весь день напролёт вкалывать, ходить в нормальную школу с нормальными людьми и постоянно мазаться кремом от загара!

– Вот это всё и называется ин-те-гра-ция.

– Да? Так написано в твоём журнальчике для человеческих девочек?

Сильвания только цокнула языком в знак укоризны и перелистнула страницу. Она решила игнорировать тот факт, что её сестра раскачивается над ней, свисая с потолка.

– А вот я рада, что наконец очутилась среди людей.

Дака наморщила лоб:

– И почему же?

– Люди просто такие… такие культурные.

– И что это значит?

В этот момент этажом ниже распахнулась дверь террасы, и вскоре мимо их окна в сторону леса пролетел господин Тепез с рулоном туалетной бумаги в руках.

– Ну, вот этого, например, они не делают, – объяснила Сильвания. – И не едят мясо с кровью, и не увлекаются тараканьими бегами, и не играют с пиявками.

– Зато они едят чеснок, добровольно лезут в воду и как сумасшедшие гоняются за лучами солнца. Бэ-э! – Даку даже передёрнуло от отвращения.

Цепь заскрипела. Затем Дака взглянула на аквариум, в котором извивались её любимые пиявки.

– И что ты имеешь против пиявок?

– Ничего. Но ни один человек не держит пиявок в качестве домашних питомцев. У людей милые пушистые собачки, мурлычущие ласковые кошечки или чирикающие птички.

– Но я же не человек.

– Но хотя бы полукровка.

– Я бы предпочла быть полнокровным вампиром, – вздохнула Дака.

– А я бы – полным человеком.

На какое-то время в комнате девочек установилась тишина, если не считать поскрипывания цепи.

– Быть человеком – это смертельно скучно, – сказала Дака.

– Вовсе нет.

– Скучно-скучно, спорим?

– Откуда тебе знать?

– Зато ты знаешь!

– Да!

– Ну вот.

На несколько секунд опять воцарилось молчание. Сильвания покосилась вверх на свою сестру. Та скрестила на груди руки и закрыла глаза.

– Лучше спускайся, Дака. Ты же знаешь, что иногда падаешь во сне.

Дака открыла один глаз. Может, стоит напомнить сестре, как было на самом деле? Ну, было, может, два раза, самое большее – три. И она тогда была ещё маленькая. Лет шести, самое большее – восьми. Но, как это бывает со старшими сёстрами, иногда они правы, даже если старше всего на семь минут. Дака открыла оба глаза, развела руки и полетела прямиком в свою кровать. Она совершила посадку животом на своё постельное бельё с личинками и зарылась лицом в подушку-паука. Гроб-лодка закачалась.

Сильвания удовлетворённо отвернулась со своим журналом к стене.

– Сильвания?

– Ты уже спишь?

– Да?

– Хорошо.

– Я тоже.

– Да.

– Бой ноап[5].

– И тебе доброй ночи.

Щелкунчик

Дирк ван Комбаст этой ночью плохо спал. Он стоял перед зеркалом в ванной и тонкими пальцами разглаживал своё загорелое лицо. Ему было уже почти сорок лет, но большинство людей считали его гораздо моложе. Только сегодня они наверняка не ошибутся. Под глазами у мужчины лежали тёмные круги, а виноваты были в этом его новые соседи. Не то чтобы они шумели ночью. Всё гораздо хуже: они были какие-то подозрительные!

Он стиснул белые зубы, растянул вверх уголки губ и произнёс, обращаясь к зеркалу:

– Чудесного вам дня! Моя фамилия ван Комбаст, Дирк ван Комбаст. Невероятно приятно с вами наконец познакомиться. Ах, вы ещё не знакомы с линейкой наших продуктов? Ну, моя милая, тогда самое время о ней узнать!

Дирк ван Комбаст приблизил к зеркалу лицо и выковырнул длинным ногтем из зубов застрявшие остатки мягкого сыра с травами, который он каждое утро намазывал на хлеб. Втирая в свои короткие светлые волосы гель ультрасильной фиксации, он раздумывал, не вставить ли ему сегодня вместо небесно-голубых линз кошачье-зелёные. Они бы лучше подошли к его новой рубашке поло.

Дирк ван Комбаст жил в Липовом тупике в доме № 21. Он был агентом фармакологической компании и разъезжал со своим чемоданчиком с пробниками от одной врачебной консультации к другой. Врачи его любили. А женщины-врачи любили его ещё больше. Но сильнее всего его любили медсёстры.

С ухо-горло-носом Дирк ван Комбаст играл в сквош, с другим своим коллегой раз в неделю ходил плавать, раз в месяц в одиночку отправлялся к парикмахеру и дважды в год на чистку зубов. Но друзей у него не было. Так получилось, что никто по-настоящему не знал Дирка ван Комбаста. И уж тем более не знал его тайну.

Едва он побрызгался своим любимым ароматом (пачули с женьшенем), как в дверь позвонили. Причём не один, а сразу три раза подряд. Дирк ван Комбаст сердито отставил флакон на просторную столешницу раковины, потом перепроверил в зеркале свою улыбку Щелкунчика, которую привычно водрузил на лицо – никогда ведь не знаешь, кто стоит за порогом.

Он широко распахнул входную дверь и одарил четверых стоящих перед ним своей агентской улыбкой:

– Хорошего вам дня! Меня зовут Дирк ван Комбаст. Чем могу быть вам полезен?

Стройный мужчина в чёрной накидке и с гротескно завитыми длинными усами схватил Дирка ван Комбаста за руку, потянул его к себе и другой рукой легонько щёлкнул по голове.

– Привет! Мы ваши новые соседи.

– Эльвира Тепез. – Изящная рыжеволосая женщина оттеснила усача и протянула Дирку ван Комбасту руку. – Наши дочери: Сильвания и Дакария.

Сильвания улыбнулась и сделала книксен. Дака посмотрела на Дирка ван Комбаста сквозь длинные пряди чёрной чёлки и слегка оскалилась.

Дирк ван Комбаст схватился за голову. Казавшийся лёгким щелчок на деле был довольно сильным – и совершенно необъяснимым. Что это взбрело в башку этому господину? Так вот какие они – новые соседи, из-за которых он половину ночи глаз не сомкнул!

– Ах, как мило. Новые соседи! – Он скользил по Эльвире Тепез взглядом знатока, пока господин Тепез не загородил собой жену.

– Мы рады и надеемся на долгое, доброе и сердечное знакомство. – Господин Тепез протянул Дирку ван Комбасту бутылку.

– Что это?

– Карповка. Лучшая трансильванская водка.

– Нет, я имею в виду вот это. – Дирк ван Комбаст показал на зелёно-жёлтый бублик на дне бутылки.

– Это местный ингредиент. – Господин Тепез сиял улыбкой. – Лжегусеница. Она придаёт карповке своеобразный вкус. Давайте прямо сейчас по стаканчику за знакомство?

– Э-э-э… я не пью в первой половине дня. И во второй, собственно, тоже не пью.

– Ну, тогда, может, вечером, а?

– А лучше приходите к нам на кофе, – вставила госпожа Тепез.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны. – Дирк ван Комбаст снова обрёл свою профессиональную улыбку. – Откуда, вы сказали, вы приехали?

– Из Трансильвании, – ответил господин Тепез.

– Из Семиградья, – уточнила госпожа Тепез. – Вообще-то оттуда только мой муж. Я родилась в Германии.

– Интересно. – Дирк ван Комбаст оглядывал обеих девочек. – А вы обе уже настоящие дамы. Почти такие же красавицы, как мама.

Одна из них, с полудлинными рыжеватыми волосами, захихикала, прикрыв рот ладонью.

– Это чепуха, – проворчала Дака, скрестив руки на груди.

– Я уверен, что мы подружимся. Моя дверь всегда открыта для вас, – сказал Дирк ван Комбаст, кремово-сладко улыбаясь госпоже Тепез.

– Так, ну теперь нам надо идти. – Господин Тепез поднял сумку, в которой побрякивало ещё несколько бутылок. – Вы ведь не единственный наш сосед. – Чёрные глаза господина Тепеза сверкнули, но кошачье-зелёные линзы Дирка ван Комбаста стойко выдержали этот взгляд.

Эльвира Тепез успела остановить руку своего мужа в тот самый момент, когда он занёс её для прощального щелбана Дирку ван Комбасту.

Они обошли все близлежащие дома в Липовом тупике, однако большинства соседей либо уже не было дома, либо они просто не открыли. На лице господина Тепеза отразилось разочарование.

– Вот чего я не понимаю: в Бистрине уже бы вся деревня гуляла, и половина бутылок карповки была бы пуста.

– Соседи в Германии – это нечто совсем иное, чем в Бистрине, – сказала госпожа Тепез, когда они возвращались домой.

– Твои щелбаны, кстати, здесь не идут на ура, – вставила Сильвания.

– Так полагается приветствовать знакомых по правилам приличия, – ворчал господин Тепез.

– В Трансильвании. Но не здесь.

Господин Тепез покачал головой:

– Если бы я не был женат на человеческой женщине и не знал бы людей, я бы сказал, что у всех них извращённые представления о правилах поведения.

Сильвания застонала, Дака захихикала, а госпожа Тепез шлёпнула мужа по руке. И они вошли к себе в дом.

Тепезы не заметили, как по соседству медленно и бесшумно закрылось окно.

Вниз по эскалатору

Сильвания натянула поглубже на лоб шляпу с полями от солнца. Кожа её блестела как стеатит. Госпожа Тепез не выпускала дочерей из дому, пока они не обмажутся как следует кремом от загара – светозащитный фактор 100 – с головы до пят. И пока не произнесут наизусть семь радикальных правил жизни полувампиров среди людей, которые им установила мать.

1. Не летать при свете дня.

2. Не есть ничего живого (и не перекусывать мухами, жуками и червяками).

3. Как следует защищаться от солнца (защитный крем, шляпа, солнечные очки и далее по списку).

4. Пиявки, комары, клещи и блохи, содержащиеся в качестве домашних животных, остаются дома.

5. Держаться подальше от зеркал, зеркальных фотоаппаратов и от чеснока.

6. Не применять сверхъестественных сил (таких, как гипноз, прослушивание или телепортация).

7. Еженедельно подпиливать зубы.

Пункт семь близняшки отработали ещё сегодня утром. Со времени первого подпиливания зубов в Бистрине клыки уже снова заметно подросли. У Даки и Сильвании они были не такими длинными, как у господина Тепеза, который скрывал их под лакричными усами, из-под которых они продолжали торчать и ввергать в ужас окружающих. Поэтому двойняшкам приходилось подпиливать их каждую неделю. Единственным неприятным во всём этом был скрежет напильника.

Сильвания обтачивала клыки округло, а Дака, наоборот, заостряла, считая, что так выглядит круче. Кроме того, острые зубы были удобнее, когда требовалось вскрывать пластиковые пакеты, чесать себе язык или нанизывать мелкую закуску вроде мух (правда, тем самым Дака нарушала радикальное правило номер два, но она вообще не придерживалась правил с такой уж точностью).

Итак, Сильвания и Дака, намазавшись кремом от солнца, со свежеподпиленными клыками и семью правилами в памяти, были наилучшим образом подготовлены к выходу в свет. Госпожа Тепез собиралась в центр присмотреть себе подходящее помещение для магазина. Господин Тепез предпочитал в это время дремать у себя в гробу.

Они шли вдоль Липового тупика. Проходя мимо дома № 21, Сильвания сказала сестре:

– Я нахожу этого Дирка ван Комбаста очень приятным человеком.

– Приятным? Да он просто мерзкий, – возмутилась Дака.

Сильвания закатила глаза:

– Ты совсем не разбираешься в мужчинах. Он выглядит безумно хорошо!

– Зато воняет безумно плохо. Ты разве не заметила в облаке его парфюма примесь чеснока?

– Ах, ну разве что самую малость.

– А как он нас разглядывал своими кошачьими глазами? – Даку передёрнуло. – Мне от этого Компоста прямо дурно.

– Его зовут не Компост, а ван Комбаст. Он наверняка выходец из аристократического рода. Поэтому у него такие приятные манеры.

Дака фыркнула:

– Если тебя так легко обвести вокруг пальца, только назвав красивой дамой, ну тогда бой ноап.

– Я никому и нигде не позволю обвести себя вокруг пальца!

– Дака! Сильвания! Да идёте вы, наконец? – Госпожа Тепез своими мелкими шажками уже опередила двойняшек на несколько метров и обернулась к ним.

Девочки ускорили шаг.

– Да сколько же ещё идти до этого метро? А мы не могли бы полететь в центр города? – ныла Дака.

В Бистрине сёстры не привыкли подолгу ходить пешком. Во-первых, Бистрин был намного меньше, чем Биндбург, а во‐вторых, там можно было летать и телепортироваться сколько душе угодно.

– Нет, мы не можем. К тому же я не умею, а вам нельзя. Вспомните пункт первый радикальных правил: дневные полёты запрещены!

– А мы не могли бы сделать исключение хотя бы для радикального правила номер шесть и чуть-чуть телепортироваться? – продолжала свои попытки Дака.

Будучи полувампирами, Сильвания и Дака могли молниеносно перемещаться с одного места на другое. Это было что-то вроде проекции, переноса изображения. Но действовало только на небольшие расстояния и стоило большого труда. Зато было очень удобно.

Эльвира Тепез метнула на своих дочерей взгляд, который исключал дальнейшие обсуждения этого вопроса.

– Окей, окей. Мы пойдём пешком и спустимся в метро, – буркнула Дака. – Как всякий вонючий нормальный человек.

Ещё несколькими метрами и поворотами дальше и несколькими минутами позже они увидели бело-голубую табличку, обозначающую станцию метрополитена. Госпожа Тепез поспешила мелкими шагами к эскалатору, ведущему вниз. Дака последовала за ней, но смотрела при этом наверх. А вот этого ей не следовало делать.

– Шлоц зоппо! – в ужасе вскричала она, заметив, что пол под ногами шевелится. Но было уже поздно.

Дака замахала руками, потеряла равновесие, качнулась назад и ударилась задом о жёсткую ступеньку лестницы.

– Ой-й-й!

Сильвания остановилась перед эскалатором и смотрела на свою сестру, выпучив глаза. Она хотела ей помочь, но не решалась ступить на эскалатор. Госпожа Тепез увидела падение Даки и устремилась вверх по едущей вниз лестнице, чтобы помочь своей дочери подняться на ноги.

– Что такое? Ты едешь вниз или чего-то ждёшь? – вдруг послышался за спиной Сильвании чей-то ломкий голос.

Сильвания обернулась. Перед ней стоял долговязый русоволосый мальчик. Он был, может быть, года на два-три старше её.

– Я, эм-м-м…

– Сильвания! Давай иди уже, мы тебя поймаем! – крикнула в этот момент госпожа Тепез снизу эскалатора.

Мальчик удивлённо поднял брови:

– Ну, давай уже. – И он жестом указал ей на эскалатор.

Сильванию бросало то в жар, то в холод. Наверняка вокруг её глаз уже проявились красные круги. Так бывало всегда, когда она нервничала. Сильвания покосилась на блестящие, серебристые рёбра металла на ступенях эскалатора, которые непрерывно выезжали из-под пола, словно из тайного царства, и превращались в ступеньку.

– А может, лучше ты первый? – Она улыбнулась мальчику, хотя ей больше всего хотелось зареветь. Она хотя и читала об эскалаторах, но никогда ещё не ездила ни на одном.

Он помотал головой:

– Ladies first[6].

Сильвания слабо кивнула. Она и сама была сторонницей вежливости, но иногда эта вежливость становилась просто обузой.

– Окей, тогда… м-да, тогда я пошла.

Сильвания выставила вперёд свою правую ступню, так что она почти касалась серебристых полосок. Может, ей просто прыгнуть на ступеньки? Одного она не хотела ни в коем случае: на глазах этого мальчишки приземлиться, как её сестра, на пятую точку. Тут Сильвания заметила, что чёрная, широкая резиновая полоса перил тоже движется вниз. Вот оно, решение!

Сильвания повернулась к мальчику, улыбнулась ему и запрыгнула задом на перила. Она легла на них, вцепившись руками и ногами.

– Пока, приятно было с тобой познакомиться, – крикнула она мальчику, уезжая вниз.

Мальчик смотрел ей вслед, вытаращив глаза.

На нижнем конце эскалатора Сильванию подхватили госпожа Тепез и Дака.

– Да провалиться мне сквозь землю! Я и не подумала, что это ведь ваш первый эскалатор. Прошу прощения, – сказала госпожа Тепез, поглаживая дочерей по их бледным рукам.

И принялась давать советы на будущие поездки. Втайне и Дака, и Сильвания надеялись, что им больше никогда не придётся ступать на этого металлического монстра, но в большом городе его трудно избежать.

После того как они успешно справились с покупкой билетов в автомате и одолели поездку в метро, их ждал ещё один эскалатор на выходе в центре города. Но здесь было так много народу, что Дака уже не смогла бы упасть на пятую точку. Решительным прыжком она вскочила на ступеньку и вцепилась в ремень чьей-то чужой сумки; хозяин сумки, стоящий впереди, даже не заметил этого. Сильвания обеими руками ухватилась за перила, а мать в это время подталкивала её на ступеньку, крепко держа за талию.

Когда эскалатор выехал из тёмной глубины на поверхность площади Ратуши, госпожа Тепез глубоко вздохнула:

– Ах! Этот воздух большого города! Как я истосковалась по нему.

Дака и Сильвания моргали. Им вообще-то больше понравилось в туннеле. Дака даже увидела там пару крыс, и у неё проснулся аппетит.

– Ну разве это не чудесно! – воскликнула госпожа Тепез и указала на ратушу, высившуюся на площади. Это было позднеготическое сооружение с пятью высокими башнями. На средней, самой высокой, стояла статуя рыцаря.

– А ведь это на нём… – начала Дака, указывая на голову рыцаря.

– Голуби? – взвизгнула Сильвания.

– Эм-м, что? Я не вижу, – торопливо произнесла госпожа Тепез, схватила девочек за руки и повела сквозь толпу на торговую улицу.

С голубями у двойняшек была одна история: они пережили голубиную травму. Дело было так: как и большинство вампиров, полувампиры Дака и Сильвания начали учиться летать приблизительно в пять лет. Дака очень любила взмыть в воздух и неистовствовать в своё удовольствие. Сильвания была несколько сдержаннее – на земле она чувствовала себя увереннее.

Однако в конце пятого года жизни близнецы летали так, будто были полнокровными вампирами. Их папа очень гордился ими. В шесть лет они стали улетать одни. Девочки делали большой круг, почти до ближайшего города. Однажды им навстречу попалась стая голубей. Дака считала, что у них с сестрой было преимущественное право пролёта. Птицы придерживались другого мнения. Дака и Сильвания угодили в середину стаи.

Заносчивые голуби вообразили, что на них напали, и ринулись в бой. Они клевались, царапались и поливали сестёр жидким помётом. Девочки вернулись домой на пределе сил, совершенно растрёпанные, исцарапанные и обгаженные. Отныне они знали о вечном преимуществе голубей.

Именно поэтому госпожа Тепез быстро увела дочерей прочь от ратуши с голубями. Она вела их от одного магазинчика к другому, от одной достопримечательности к другой. Причём обо всех достопримечательностях сообщала чуть ли не инсайдерскую информацию:

– Сюда я раньше приходила с бабушкой есть мороженое… а здесь зимой почти всегда был каток… там у источника я встречалась с подругой… а вон там у пекаря самые вкусные пироги со сливой. Ах, теперь там внутри мясная лавка…

Сильвания улыбалась и кивала своей матери, а сама тем временем наблюдала краем глаза за людьми. Они мало чем отличались от людей в Трансильвании. Но их было так много! Толстые, худые, белые, цветные, старые, юные, блондины, брюнеты, торопливые, праздно шатающиеся, весёлые, раздражённые, вонючие и душистые. Сильвания спрашивала себя, заметно ли людям, что она другая. Ей хотелось надеяться, что незаметно.

Дака считала, что люди в Биндбурге выглядели совсем иначе, чем жители Бистрина. Ни у кого здесь не было тёмно-красных или лиловых глаз. Или оранжевых, как у певцов из группы Krypton Krax. Все люди, казалось, куда-то безумно спешили. Но ведь по сравнению с жизнью вампиров человеческая жизнь и впрямь была чересчур коротка, поэтому приходилось увеличивать темп. Возможно, в темпе и заключалась причина того, что все они выглядели куда более румяными, чем жители Бистрина. А может, причина таилась в дневном свете.

Бистрин был почти подземным городом. Вековые ходы и дома из камня находились в паре метров под землёй. Была даже главная торговая улица наподобие здешней, только лавки были куда меньше. Продавались в основном продукты собственного производства: красивые накидки, шляпы от солнца и чепцы для полётов, но также и детские кольца для зубов, кровевыжималки или крупногабаритные мясорубки. А ещё была лавка домашних животных со множеством беговых тараканов, пиявок, клещей, комаров и блох.

Дака вздохнула. Она уже испытывала тоскливую потребность носиться по полутёмным, перепутанным ходам Бистрина. Но девочка не хотела дуться и портить своей маме удовольствие от этой экскурсии. Она тайком вставила в уши маленькие наушники и слушала Krypton Krax. Покачивая головой в такт, словно кивала. А госпожа Тепез продолжала рассказывать о своих воспоминаниях. Получилась гармоничная экскурсия.

На обратном пути к метро они обнаружили в переулке, примыкающем к торговой миле, небольшой магазин. Он был пуст, если не считать одного старого стула и помятой газеты на полу. Эльвира Тепез замерла как громом поражённая. На стекле витрины висела записка: «Сдаётся без комиссионных. Звонить: 25984561».

Секунду спустя госпожа Тепез уже прилипла носом к стеклу витрины и лепетала сама себе:

– Чёрт побери, как раз то, что я искала!

Она тут же позвонила по указанному телефону. Как оказалось, арендодатель жил прямо над магазином. Он предложил тут же осмотреть помещение, и госпожа Тепез с радостью согласилась.

Мужчина с ходу стал обращаться к госпоже Тепез на «ты» и сам назвался просто Петером, хотя ему уже наверняка было за сорок пять. Он казался очень симпатичным: светлые волосы с сединой уже начали покидать голову, вокруг рта и на лбу образовалось много морщинок, но глаза сверкали. Главным образом когда он говорил с Эльвирой Тепез.

Он кругами водил её по лавке, которую можно было обойти за пять шагов. Помещение было не больше комнаты двойняшек. В задней половине располагались маленькая кухня и клозет. И всё.

Госпожа Тепез сразу потеряла голову, что и привело Петера в полный восторг.

– А здесь мог бы стоять прилавок, – сказала Эльвира Тепез.

– О да, чудесное место для прилавка, – поддакивал арендодатель.

– Вот там на стене поместилась бы застеклённая выставка образцов.

– Выставка! Прекрасная идея! – Петер сиял.

– А у стены напротив, может быть, поставить уютный диванчик для ожидающих покупателей?

– Это стильно, – подтвердил Петер.

– А куда же складировать все крышки для унитазов? – вмешалась Дака, вынув из ушей наушники.

– Крышки для унитазов? – Петер переводил вопросительный взгляд с Даки на Эльвиру и обратно.

Эльвира отмахнулась:

– Уж для этого как-нибудь найдём решение. Может быть… – Эльвира облучила Петера своими тёмно-синими очами. – Может, обговорим детали договора аренды в каком-нибудь кафе?

– Хорошая идея.

Петер и Эльвира договорились. О деталях. За чашкой кофе. И о «хорошем старте долгих, интенсивных, счастливых арендных отношений» – как добавил Петер.

Госпожа Тепез была в восторге. Она и мечтать не могла, что так быстро найдёт столь замечательную лавку. И ни на секунду не задумывалась о том, что Петер станет причиной неприятностей. Больших неприятностей.

Ночной вылет

Хотя господин Тепез лежал в своём гробу в подвале, он слышал каждое слово из телефонного разговора жены с её матерью, который шёл этажом выше. Слышал, как она рассказывала о прекрасной экскурсии по городу, о новом магазине и о некоем Петере, очаровательном арендодателе. Он скривил рот так, что его лакричные усы встопорщились, и повернулся на бок.

В отличие от своих полувампирских дочерей, господин Тепез обладал ещё и слухом летучей мыши. Это давало много преимуществ. Например, если работаешь в секретной службе или звукотехником. Или если интересуешься сплетнями и слухами о соседях.

Но такой слух имел и свои недостатки, причём множество: иногда слышишь вещи, которые совсем не хотел бы слышать. Например, когда у кого-то в соседнем доме отрыжка или кто-то пошёл в клозет. Или когда двое ссорятся из-за какой-то чепухи. В таких случаях господин Тепез старался переключить свой слух на другую частоту, как в радиоприёмнике. Но часто ему было любопытно подслушать.

Господин Тепез не работал ни в секретной службе, ни звукотехником. Господин Тепез был судебным медиком. А поскольку он был очень хорошим судебным медиком, то нашёл себе место в Институте судебной медицины в Биндбурге. Или ему помогло то, что он добровольно вызвался на ночные дежурства?

Назавтра это должно было наконец произойти: Михай Тепез приступал к службе на новом месте. У его дочерей начинался новый учебный год. В настоящей человеческой школе. Михай Тепез надеялся, что у девочек не случится культурный шок. Правда, в их жилах текла наполовину человеческая кровь, но много часов подряд пребывать в тесном окружении стольких людей – для них это будет наверняка сложно. Да к тому же всё это днём, когда всякий разумный вампир спит!

Михай Тепез решил подготовить своих дочерей к тяжёлому дню. Но пока что ему самому требовались силы и покой для большого нового начинания. Господин Тепез знал, что для этого требуется – его беговые тараканы! Не было на свете ничего более отрадного, чем смотреть на тараканьи бега. Михай Тепез выскочил из гроба. Он зажёг на органе две толстых свечи и достал из чёрного деревянного шкафа витиевато украшенную ярко-красную коробку. Вампир гордо разглядывал свою коллекцию тараканов. Потом достал из коробки пинцетом двух самых лучших насекомых, поставил их у меловой черты, которую провёл в качестве стартовой линии, и воскликнул:

– Ону, цой, трош![7]

Он подтолкнул обоих насекомых, и те пустились бежать. Если один таракан отставал, Михай Тепез его подбадривал. Если он догонял, Михай подбадривал другого. Он не мог выбрать себе фаворита. Да и не должен был: беговые тараканы одновременно просеменили через финишную линию.

В Трансильвании тараканьи бега – излюбленное спортивное состязание. Иной вампир лишался всего своего имущества и гроба, сделав ставку не на того таракана. На языке вампваниш в таких случаях говорили: субкрупт да хиробыкс, что означает «проиграться на тараканах».

Господин Тепез снова убрал своих насекомых в коробку. То были славные бега с равносильными противниками. Но что такое тараканьи бега в подвале дома в Германии по сравнению с бегами на рыночной площади Бистрина с сотнями разгорячённых зрителей! Может, господину Тепезу удастся постепенно увлечь этим тараканьим спортом пару-тройку соседей?

Но об этом он подумает позже. А пока ему надо что-то съесть, а потом позаботиться о дочерях.

После ужина Михай Тепез вытер с лакричных усов остатки кровавого стейка и сказал дочерям:

– Завтра у вас очень важный день. Но перед тем как жизнь примет серьёзный оборот, мы ещё успеем хорошенько прогуляться.

Сначала завопила Дака:

– Боибине!

Потом заголосила Сильвания:

– Фумпс!

Это и был язык вампваниш. Боибине означает что-то вроде «супер», а фумпс – что-то вроде «чёрт». Язык был древний, с тысячью диалектов и сложной грамматикой, которой до конца не владели даже учителя вампваниша в школе. За нормальную человеческую жизнь вампваниш никогда не выучить в совершенстве, для этого следовало бы стать таким же древним, как вампир.

После захода солнца Михай Тепез, Дака и Сильвания собрались на крыше своего нового дома. Госпожа Тепез, как и Сильвания, была не в особом восторге от вылета. Но она знала, что не может совсем запретить летать своему мужу-вампиру и их полувампирским детям. Да и не хотела этого. Она бы тоже не потерпела, если бы кто-то запрещал ей бегать или плавать. Кроме того, совсем уж втайне, она восхищалась этой способностью Михая, Сильвании и Даки. Когда они поднимались в воздух, выглядело это безумно лихо! Особенно когда взлетал Михай. Поэтому Эльвира Тепез тоже стояла в дверях террасы, когда её муж и дочери поднимались на крышу – она не хотела пропустить их полёт.

– А мы обязательно должны вылетать отсюда? Не высоковато ли здесь? – осторожно спросила Сильвания и посмотрела вниз, перегнувшись через парапет. Сильвания была ещё бледнее обычного и вместо одной из своих дамских шляпок надела лётный шлем.

Дака пружинисто прыгала с одной ноги на другую.

– Сильвания боится, Сильвания боится!

Дака была права. Сильвания боялась летать. По крайней мере, с той незабываемой встречи с голубями. И с тех пор, как прибавила пять кило.

– Ты должна мужественно побороть свой страх полёта, Сильвания, – посоветовал Михай Тепез.

– Я просто тяжеловата для того, чтобы летать, – упрямо возразила Сильвания.

– Гумокс![8] Бывают только слишком ленивые, чтоб летать, и слишком глупые, чтоб летать. А слишком тяжёлых для полёта не бывает. Моя свояченица Люда из Оклахомы тянет на весах больше ста килограммов, а летает что ангел. В юности она была даже международным мастером спорта по синхронному полёту в составе национальной сборной.

– Я знаю. – Сильвания слышала эту историю про свояченицу Люду уже не меньше сотни раз. Но лучше ей от этого не становилось.

– Кроме того, ты вовсе не тяжёлая. Ты только притворяешься тяжёлой. От этого помогает лишь одно: упражняться, упражняться и упражняться. Итак – все готовы к полёту? – Господин Тепез встал на край крыши, развёл руки в стороны и слегка наклонился вперёд.

Дака и Сильвания сделали всё, как он.

– И помните о том, что старшие вампиры, голуби, самолёты и НЛО всегда имеют преимущественное право полёта.

Дака кивнула, а Сильвания тем временем смотрела на свои колени. Они тряслись. Она дотронулась до цепочки, которую как амулет носила на шее с тех пор, как помнила себя. На цепочке висел кулон, а в нём был портрет бабушки Жежки и чуточка родной земли. Это её успокаивало.

Господин Тепез взял руку Сильвании и пожал её:

– Ону, цой, трош – и пошла!

Фш-ш-ш! – три силуэта просвистели в тёмно-синем ночном небе, почти не выделяясь на его фоне. Нужно было уж очень пристально приглядеться, чтобы заметить их, стремительных, беззвучных и хорошо замаскированных. Если, например, весь вечер сидеть на террасе соседнего дома № 21, затаившись и приучив глаза к темноте, то, вероятно, и можно опознать в небе троих Тепезов. И то для этого надо сильно сосредоточиться в нужный момент – что и пытался сделать Дирк ван Комбаст.

Михай Тепез и Дака неслись сквозь ночь, как две хищные птицы в пикирующем полёте. А Сильвания летела как шмель, который слишком долго продержал свой хоботок в стаканчике шнапса. Её швыряло то вверх, то вниз на воздушных ямах, и скорость у неё была вдвое меньше, чем у отца с сестрой.

– Я ненавижу летать, – бурчала она себе под нос. – Люди же этого не делают. Почему я должна?

Но потом она вспоминала поездку на метро и эскалаторы. Иногда, может, и не помешало бы иметь альтернативу.

Она прижала руки к бокам, а подбородок к груди, чтобы ускориться и догнать своих. Господин Тепез, который расслабленно летел, лёжа на спине и закинув руки за голову, одобрительно кивнул Сильвании. Дака в это время как раз делала мёртвую петлю. В простой мёртвой петле она была сильна и могла выполнить её даже из положения стоя. Но вот при двойной мёртвой петле она всегда набирала размах либо чуть меньше, либо чуть больше, чем надо. Но, к счастью, до ближайшего первенства Трансильвании по фристайл-полёту ещё было достаточно времени, чтобы потренироваться.

После того как они потренировали пикирование, манёвры отклонения, крен и приземление, Михай Тепез сказал:

– Давайте повисим вон на той высокой ели.

Он подлетел к дереву и повис вниз головой, зацепившись ногами за толстую ветку, а Сильвания и Дака повисли на той, что напротив. Вампиры любят так отвиснуть – кровь приливает к голове, пусть даже иголки покалывают им кожу под коленками.

– Мои дорогие дочери, – начал господин Тепез с торжественной миной. – Мы сейчас далеко от родины, но мы носим её в себе, и никто не может у нас её отнять. Завтра для вас начинается новая жизнь в мире, полном людей. Но вам не надо бояться. Кто помнит свою родину и знает и любит свои корни, того не так просто сбить с пути.

Дака серьёзно кивала, а Сильвания смотрела вверх, на мыски своих ног. Девочкам уже были хорошо знакомы эти папины речи. Поскольку он был вторым сыном почтенного вампирского семейства из Бистрина, для него важную роль играли происхождение и родина.

– А теперь, – сказал господин Тепез, разводя руки в стороны, – давайте споём красивую песню «Трансильвания, родна инима мои».

Дака подавила стон: ведь «Трансильвания, родна инима мои» (что означало «родина моего сердца») состояла из четырнадцати куплетов.

Сильвания метнула в сторону сестры осуждающий взгляд и пожала плечами. Придётся им потерпеть. Они знали, что отец не уймётся до последнего звука последнего куплета. Но вообще-то это была красивая песня, и у Михая Тепеза всегда глаза были на мокром месте, когда он пел её со своими дочерьми. Сильвании и Даке тогда тоже становилось грустно. Но для этого хватило бы и пяти куплетов.

Когда отзвучала последняя нота, Михай Тепез вытер слёзы в уголках глаз. Разве не было великим счастьем иметь таких дочерей! Они и в Германии станут великолепными вампирами… или хотя бы полувампирами. В этом Михай Тепез был уверен. Ведь это было у них в крови.

Авиапочта

И во вторую ночь Сильвании и Даке было трудно заснуть. Просто было слишком темно. Они специально оставили свет включённым. Дака присела на корточки перед аквариумом и играла с Карлхайнцем, своей любимой пиявкой. Сильвания красила себе ногти нежно-лиловым лаком, который подсмотрела в журнале для девочек. Она бы с удовольствием проверила на себе и советы по макияжу, но это было не так просто. Её зеркальное отражение было мутным, словно в тумане. У Даки дело обстояло ещё хуже. А их отец вообще не отражался в зеркале. Как уже говорилось, быть вампиром – это не только преимущества.

Вдруг за оконным стеклом послышался глухой звук, как будто о стекло ударился мячик. Дака подняла голову:

– Тебе письмо.

Сильвания поболтала рукой с накрашенными ногтями, открыла окно другой и взяла из когтей летучей мыши, бессильно лежавшей на карнизе, записку. Затем она оставила летучей мыши моль на подкрепиться и закрыла окно. Потом села с запиской на свою кровать.

Дака краем глаза наблюдала за сестрой.

– Ну, что пишет твой возлюбленный?

– Богдан никакой мне не возлюбленный! – зашипела в ответ Сильвания. – И он пишет только, что в Бистрине хорошая погода и что в школе нет уроков истории, что его младшая сестрёнка проглотила муху и что… что…

– Что он по тебе ужасно скучает! – Дака театральным жестом схватилась за сердце.

Сильвания скрестила руки на груди:

– Ну и что? Я-то по нему не скучаю.

– Заскучаешь. Самое позднее завтра, когда некому будет нести твою школьную сумку, некому подсказать тебе по биологии и некому уступить тебе в полёте наперегонки.

– Не заскучаю. Кроме того, завтра нет биологии, а полётов наперегонки и вовсе больше не будет. Завтра, – сказала Сильвания и тяжело вздохнула, – начинается новая жизнь.

– Шлоц зоппо! Я же совсем забыла. У нас же теперь будут только скучные предметы вроде математики, немецкого языка и истории. А на физкультуре нам наверняка придётся делать эти смешные вещи вроде гимнастики или упражнений на снарядах. Бу-э-э!

В Трансильвании Дака всегда с удовольствием ходила в школу. Теперь у неё было предчувствие, что в Германии всё изменится к худшему. Она с тоской вспоминала о прощальной вечеринке в склепе Октавиана. Пришёл весь их класс, даже классная руководительница ненадолго заглянула. Спортивное объединение фристайл-полёта, в котором состояла Дака, и группа сайкато, в которой танцевала Сильвания, тоже были в полном составе. То был самый красивый и в то же время самый грустный праздник из всех, какие знала Дака. Нет, они обязательно слетают на каникулы в Бистрин и всех там повидают. Но это будет совсем не то, что жить там.[9]

Сильвания упала спиной на кровать.

– Я не понимаю, чего тебе надо. Это же так круто: мы можем ещё раз всё начать сначала. Как знать, каких друзей мы здесь найдём!

Дака задумчиво смотрела на сестру, нахмурив брови:

– Думаю, ты это не всерьёз, ведь нет?

– Всерьёз.

– Ну нет, уж лучше я буду тренировать полёт, чтобы как можно скорее одной полететь назад в Бистрин.

– Но ты ведь это не всерьёз?

– Ещё как всерьёз. Долго мне здесь не выдержать.

– А я останусь. И если ты сбежишь – я-то точно найду здесь друзей.

– Ты хочешь дружить с настоящими людьми?

– Да. А тебе, Дака, я бы посоветовала одно: не порти завтрашний день с самого начала.

– Я? Как ты могла такое подумать?

В гриппозном бреду

Когда утром в понедельник Армин Шенкель открывал ворота гаража дома № 24, он почувствовал, что ещё слабо держится на ногах. Всю последнюю неделю он пролежал в постели с гриппом. Но мужчина полагал, что фирма, на которую он работал вместе с другими двумя тысячами пятьюстами пятьюдесятью сотрудниками, не сможет долго обходиться без него. Кроме того, он уже чувствовал себя лучше благодаря уходу жены Янины. К тому же после недели, проведённой дома, он знал наизусть уже все пять дисков с детскими песенками своего четырёхлетнего сына Линуса. Пора уже было отправляться в офис, посмотреть, как там идут дела.

Армин Шенкель уселся в свой красный комби и стал медленно выезжать из гаража задом в Липовый тупик. Правая его рука лежала на спинке пассажирского сиденья, и он внимательно смотрел назад. В доме напротив открылась входная дверь, и вышли девочки – на его взгляд, лет двенадцати или тринадцати. Должно быть, это были новые соседи. Янина рассказывала ему, что они приносили бутылку шнапса, а Линус уверенно утверждал, что у них есть большая чёрная ванна.

Господин Шенкель приметил девочек лишь боковым зрением, потому что должен был сосредоточить всё внимание на двух столбах выезда. Ведь не хотел же он поцарапать свой комби. До левого столбика на выезде было достаточно места. До правого тоже. Девочки сбежали вниз по трём ступенькам крыльца. До левого столбика было достаточно места. До правого тоже. Одна девочка стояла на тротуаре. Другая девочка взлетела. До левого столбика…

Она взлетела?!

Господин Шенкель оставил столбикам столбиково и сфокусировал всё своё зрение на девочках. Он успел увидеть, как та, что была немного полнее, повисла на ноге парящей и притянула её обратно на землю. Армин Шенкель моргал, а обе девочки стояли на тротуаре. Они улыбались ему и вежливо кланялись в приветствии.

Господин Шенкель какое-то время смотрел на них, раскрыв рот. Потом он помотал головой, потёр себе виски, включил первую передачу и снова заехал в гараж. Пусть офис подождёт. Грипп оказался коварнее, чем он думал.

Обыкновенное столпотворение у школы

Трамвай № 14 пересекал весь город с севера на юг. Он начинал свой маршрут в пригороде, петлял по оживлённому центру и добирался до конечной остановки в шикарных жилых кварталах у большого озера.

Даке и Сильвании предстояло проехать на этом трамвае всего шесть остановок до Рингельнац-штрассе, названной в честь поэта. Госпожа Тепез сказала им об этом по меньшей мере шесть раз. Ей было бы легче самой отвезти дочерей в школу, но она догадывалась, что для двенадцатилетних девочек это был бы стыд и позор. Кроме того, Петер, арендодатель её магазина унитазных крышек, был очень щедр и пригласил её на поздний завтрак в один из лучших ресторанов города. От такого не отказываются. И для такого нужен правильный наряд, который Эльвира Тепез ещё хотела успеть приобрести.

Сильвания и Дака сидели в трамвае рядом, скрестив руки на груди, и смотрели перед собой. Даке после бессонной ночи было трудно держать глаза открытыми. Сильвания, наоборот, потеряла остатки сна после утренней попытки сестры взлететь. Трамвай дёргался, и дама, сидящая напротив них, держа на коленях собачку, поглаживала её:

– Спокойно, Фуффи.

– Ты же обещала ничего не нарушать, – сердито шипела Сильвания на сестру.

Дака сопела:

– Ну подумаешь, взлетела на каких-то три секунды.

Фуффи и её хозяйка навострили уши.

– А как насчёт этого? – Сильвания подняла руку. В её красном пуловере в аккурат под мышкой зияла дыра: шов лопнул на длину большого пальца.

Дака отмахнулась:

– Да это совсем не видно. И я не виновата, что ты такая истеричка. Не надо было прыгать и виснуть на моей ноге так, что лопнул твой пуловер, и без того тесный.

Фуффи и его хозяйка с интересом смотрели на Даку и Сильванию.

Сильвания надула губы:

– Ах, теперь это, оказывается, моя вина. – Потом она глянула на себя сверху вниз: – Ты правда считаешь, что пуловер мне тесноват?

Женщина разглядывала красный пуловер Сильвании и в сомнении вытянула губы трубочкой. Фуффи высунула язык.

– Нет. Тесноват только для спорта. А так ничего. – Дака поправила свою причёску в виде колючек и стала рассматривать пассажиров трамвая.

Сильвания достала из сумки помидорку и полировала её о свой рукав.

Дака огорошенно взглянула на неё:

– Что ты собираешься с этим делать?

– Есть, разумеется, что же ещё.

– Ты это ешь? С чего бы вдруг?

– С того, что я теперь вегетарианка.

– Эй! Кто-кто ты теперь?

– Я больше не ем мяса.

Хозяйка Фуффи понимающе кивнула.

– Не ешь мяса? Как же ты тогда будешь сытой? Совсем без крови-то… – Дака почувствовала на себе взгляд женщины напротив и добавила: – И без жиров, белков и железа?

– Миллионы вегетарианцев почему-то не умирают с голоду.

– Да, но ведь они же не вам… Ой! – Не договорив, Дака вскрикнула от сильного пинка Сильвании.

Хозяйка Фуффи растерянно переводила взгляд с Даки на Сильванию и обратно.

– Чего ты дерёшься, – обиженно буркнула Дака, встала и ушла в середину вагона.

Там она встала на круговую соединительную платформу, которая на каждом повороте крутилась, и сделала вид, что стоит на сёрфинговой доске.

Сильвания закатила глаза и отвернулась к окну. Когда уже её сестра прекратит свои детские забавы?

– «Альберт-плац», – пропел женский голос из громкоговорителя, объявляя остановку, и трамвай резко затормозил. Дака, которая в этот момент «сёрфила», ни за что не держась, пролетела по вагону вперёд и с размаху ударилась о валидатор для погашения билетов.

– Фумпс! – взвыла она и схватилась за ушибленный локоть. Потом потёрла лоб, которым налетела на железную штангу.

Сильвания вскочила с места с помидором в руке:

– Дака! Ты ушиблась? Тебе больно?

В два прыжка Сильвания очутилась около сестры и трижды поплевала на её локоть, как это было заведено в Трансильвании.

Про такой обычай хозяйка Фуффи ничего не знала. Она смотрела на девочек выпучив глаза. Трамвай снова тронулся.

– Как я ненавижу эскалаторы, трамваи и метро! – Дака от боли стиснула зубы. – В Бистрине мы бы в это время ещё спокойно лежали в своих гробах, а вечером бы полетели в школу без всяких препон.

– Тсс! – прошипела Сильвания и оглянулась по сторонам.

– Откуда это взялся женский голос, который сейчас объявлял остановку? – спросила Дака, глянув в сторону водительской кабины. – Там ведь мужчина сидит!

Сильвания пожала плечами:

– Может, у него ломается голос.

– Следующая остановка – «Рингельнац-штрассе», – снова пропел из громкоговорителя женский голос.

Сильвания в тревоге посмотрела на сестру:

– «Рингельнац-штрассе»?

– Нам надо выйти! – крикнула Дака. – Эй, стоп! Тпру-у! Остановите!

Все пассажиры оглянулись на Даку. Дака встречно посмотрела на пассажиров:

– Что такого? Мы хотим здесь выйти.

Моментально около сестёр очутилась Фуффи со своей хозяйкой. Хозяйка строго оглядела девочек, потом медленно подняла палец и нажала на красную кнопку на штанге у двери. Трамвай остановился, и дверь открылась.

Дака поскребла в затылке:

– Ах, вот оно что, ну да, я всего лишь хотела действовать наверняка.

Женщина первой выпустила на выход свою Фуффи. Собачка не торопилась. Её хозяйка тоже. Когда очередь дошла до Сильвании и она уже собиралась выйти, дверь зашипела и стала медленно закрываться.

– Дверь! Быстро! – крикнула Дака и подтолкнула сестру сзади. Немножко сильнее, чем намеревалась.

Сильвания, всё ещё держа в руке помидорку, выпала из вагона в сужающийся дверной проём ничком, словно фигурка из картона, прямо на велодорожку, которая проходила рядом с рельсами.

«Дзинь-дзинь-дзинь!» – прозвучало у неё над ухом, и мимо пронёсся велосипедист.

– Эй, здесь велодорожка! – крикнул следующий велосипедист.

Сильвания оглушённо металась то влево, то вправо, а велосипедисты объезжали её как слаломисты.

Дзинь-дзинь-дзинь!

– Сойдите с велодорожки!

– Осторожно!

– Дайте дорогу!

Сильвания вертелась на месте как юла. Отовсюду подъезжали велосипедисты. Движение было как на автобане. Фш-ш-ш! – мимо неё то и дело проносились люди на двух колёсах. Некоторые настолько близко, что Сильванию обдавало ветром.

– Сильвания, сюда! – кричала Дака, стоя на тротуаре.

– Как она там очутилась? – недоумевала Сильвания. Не перелетела же среди бела дня в центре города? Или переместилась телепортацией? Краем глаза Сильвания увидела, как прямо на неё едет велосипедист с прицепленной сзади детской коляской. Это был уже большегрузный и неповоротливый транспорт! Ей нужно было убираться прочь с дороги, причём немедленно.

Она отпрянула от пары велосипедистов, потом собрала все силы и изготовилась к большому заключительному прыжку на тротуар.

– Ону, цой, трош! – прошептала она и прыгнула.

«Бумс!» – прозвучало рядом.

– А-а-а! – крикнул кто-то.

Сильвания глянула вверх и увидела побагровевшее лицо мужчины. У него были реденькие рыжеватые волосы, светлые ресницы и широко раскрытые глаза, которыми он буравил Сильванию.

– Мои ноги! – с болью прошипел мужчина сквозь зубы.

– Что-что?

– Ты прыгнула мне на ноги!

Сильвания отпрянула:

– О, простите!

Мужчина уставился на помидорку в руке Сильвании. Помидорка была наполовину раздавлена. Он посмотрел на свою голубую рубашку. На ней осталась вся вторая половина плода.

– О, мне очень жаль, я… – Сильвания достала смятый носовой платок и принялась оттирать голубую рубашку. Пятно величиной с монету расползлось до размеров подставки под пиво.

– Прекрати! – крикнул мужчина и добавил уже спокойнее: – Я сам всё сделаю. В другой раз будь внимательней.

И он отвернулся и строевым шагом скрылся в толпе пешеходов.

Сильвания, вздыхая, смотрела ему вслед.

– Чёрт возьми, вот это было круто! – Рядом с Сильванией стояла Дака. – Как ты сиганула, и потом вдруг – бумс! – прямо в этого типа. Он, должно быть, зазевался. И потом помидорка – плюх! – это было по-настоящему боибине.

– Какое там боибине! Это был большой фумпс.

– Ах, да брось, ты его больше никогда не увидишь. И потом, ты ведь извинилась.

Сильвания бросила остаток помидорки в урну.

– О нет! – Она оттянула свой пуловер и уставилась на пятно.

– На красном пуловере считай что ничего не заметно. Но вот шляпа…

– А что с моей шляпой? – Сильвания сорвала с головы свою красную соломенную шляпу с чёрной лентой в красную крапинку. На одной стороне шляпы край загнулся вверх, а посередине шляпа смялась, так что стала походить на сомбреро.

– Моя красивая шляпа! – жалобно стонала Сильвания. – Теперь у меня вид как у мексиканской работницы с плантаций.

– Ничего, бывает и хуже. Например, на солнце можно рассыпаться в пыль. Так что лучше надень её.

Сильвания ещё пару секунд скорбно рассматривала свою шляпу, потом снова надела её, низко надвинув на лоб.

Они ещё ни разу не были в школе и теперь явились сюда с дырой в пуловере, томатным пятном на нём же, с шишкой на лбу, с синяком на локте и в помятой шляпе. Разве так должно выглядеть начало чудесного школьного дня?

Добро пожаловать в седьмой «Б»

Мартин Грауп вышел из учительского туалета с перекошенным лицом. Он минут десять оттирал там с рубашки пятно от помидора. Но оно не уходило. И, как назло, сегодня, в первый школьный день нового учебного года! Был бы у него хотя бы галстук, которым можно было всё скрыть. Но ему так хотелось казаться раскованным и небрежным – в рубашке и джинсах. И не только перед учениками, но и перед Катрин Реннеберг, новой коллегой.

Мартин Грауп уже шесть лет преподавал географию и историю в школе имени Готхольда Эфраима Лессинга. В университете он изучал географию и историю потому, что всегда был силён по этим предметам в школе. И стал учителем, потому что так и не придумал, кем ещё можно было бы стать с этими историей и географией. И был доволен своей работой. Иногда даже получал от неё удовольствие.

Вот уже год он был классным руководителем нынешнего седьмого «Б». Мартин Грауп отпил глоток еле тёпленького кофе и заглянул в своё расписание. Потом пробежал глазами бумажку с краткой информацией о двух новых ученицах, которые придут в его класс. «Сильвания и Дакария Тепез», – тихо прочитал он вслух. Странные имена. Да ещё близнецы. Хорошо бы, чтоб не однояйцовые, которые обычно так любят шалости и используют путаницу в именах!

Прозвенел первый звонок. Мартин Грауп поставил свою чашку, зажал под мышкой папку и чётким строевым шагом двинулся по учительской, как бы невзначай ища Катрин Реннеберг. Но её не было видно. Должно быть, уже поджидала учеников в спортзале.

С серьёзной миной Мартин Грауп вошёл в класс.

– Доброе утро! – громко сказал он, не позволяя томатному пятну похоронить его авторитет.

– У-утро, – промямлили в ответ несколько учеников, остальные лишь коротко взглянули на него.

– Доброе утро, господин Грауп, – отчеканил Рафаэль Зигельман.

Мартин Грауп кивнул ему и коротко улыбнулся. Ах, если бы все ученики были такими, как Рафаэль!

Господин Грауп положил свою папку на учительский стол, достал оттуда тетрадь и ручку и небрежно присел одной ногой на стол. Прошёлся взглядом по классу. С седьмым «Б» он управлялся хорошо. Хотя тут были хулиган Лукас Глёкнер, болтушка Салли Келлерман и странный одиночка Людо Шварцер, зато все остальные в классе были удобно неприметными и послушными. Такими, какие нравились Мартину Граупу. И потом, была ещё Хелене Штайнбрюк. Она была не только безумно способная, но ещё и безумно хорошенькая. Хотя иногда казалась ему просто безумной. Например, когда минутами таращилась перед собой в пустоту широко раскрытыми глазами. Или когда шариковой ручкой рисовала на запястье череп и кости или кровожадных монстров. Хелене Штайнбрюк очень хорошо рисовала. У Хелене были хорошие отметки. Она не доставляла неприятностей. Но господин Грауп просто не мог найти к ней подход.

Прозвенело три звонка подряд – сигнал к началу занятий. В этот момент распахнулась дверь, и в класс ворвались две девочки. У одной из них была такая причёска, будто её фен взорвался в самый неподходящий момент. Одета она была во всё чёрное, на колготках виднелись дыры, а на лице сидели большие солнечные очки. На другой девочке было что-то вроде сомбреро и чёрная юбка в блестящую красную полоску. Девочка показалась господину Граупу странным образом знакомой.

– Извините, – сказала девочка со взрывной причёской, – это седьмой «Б»?

Господин Грауп кивнул:

– А вы…

– Дакария Тепез, сокращённо Дака. – Молниеносным движением девочка выбросила вперёд руку и щёлкнула господина Граупа в лоб. Вторая девочка простонала.

Господин Грауп испуганно отпрянул:

– Итак, это ведь у нас…

Кто-то в классе захихикал.

– Извините, пожалуйста, мою сестру. Меня зовут Сильвания Те… – не договорив и замерев с открытым ртом, Сильвания уставилась на красное пятно на голубой рубашке господина Граупа. – О! О! О! – Сильвания отступила назад и спряталась за спину своей сестры.

– А не знакомы ли мы уже? – Господин Грауп наморщил лоб, вспоминая.

– Ни в коем случае, – возразила Сильвания.

Дака энергично закивала:

– Сильвания вообще никого не знает. Она абсолютно асоциальна.

Внезапно брови господина Граупа взлетели вверх.

– Помидор! – победно воскликнул он, указывая на Сильванию пальцем.

Сильвания ещё глубже спряталась за спину сестры и улыбалась оттуда виноватой улыбкой.

У всех учеников седьмого «Б» на лицах застыл немой вопрос. Даже у Рафаэля Зигельмана. А такое случалось крайне редко. Хелене Штайнбрюк с любопытством оглядела девочек. А встретившись взглядом с той, что была в сомбреро, улыбнулась ей.

Господин Грауп снова овладел собой. Он откашлялся и указал на пустую парту слева:

– Тогда садитесь.

Дака и Сильвания быстро засеменили к парте. Они были рады, что больше не надо стоять перед классом, когда все на тебя пялятся. Девочки поставили свои школьные сумки рядом со столом и почти одновременно подтянули к себе стулья. Как раз в тот момент, когда они садились, прозвучал громкий, постыдный звук: «Пр-р-р!»

Дака резко повернулась к Сильвании и уставилась на неё, выпучив глаза.

Сильвания резко повернулась к Даке и уставилась на неё, открыв рот.

По классу пробежал смешок и прысканье.

– Господин Грауп! – воскликнул Лукас Глёкнер, сидевший позади двойняшек. Он махал рукой перед носом, отгоняя воздух. – Можно я открою окно? Пожалуйста! – Он закашлялся и хрипел так, будто вот-вот потеряет сознание, отравившись угарным газом.

Господин Грауп, слегка побледнев, кивнул Лукасу. Он разглядывал Сильванию и Даку и еле заметно качал головой.

– М-да, ну так вот: добро пожаловать в седьмой «Б»!

Ужасная дорога домой

Спустя шесть мучительных часов Сильвания и Дака брели, опустив головы, в конец Липового тупика.

– Это был самый худший школьный день в моей жизни, – сказала Сильвания.

– В моей тоже. Хотя… впереди, может, будут и другие, – возразила Дака.

– Ещё хуже, ты хочешь сказать? – Сильвания посмотрела на сестру большими глазами.

Дака пожала плечами. И тупо уставилась перед собой.

– А эту пакость с ужасным звуком нам наверняка подстроил тот Лукас. У него прямо на лице написано, что подобные пукательные идеи так и роятся в его голове.

Сильвания кивнула:

– Но мало ли что написано у него на лице. Подумали-то всё равно на нас. А потом ты ещё заснула на математике и захрапела.

– Я никогда не храплю. Я просто чуть громче дышу. А ты, кстати, заснула на немецком и заговорила во сне.

– Гумокс! – Сильвания скрестила на груди руки и отвернулась. Потом снова покосилась на Даку и тихо спросила: – И что же такое я говорила?

– Ох, что-то бормотала про сардельку и свиную грудинку. Кстати, при этом у тебя текли слюни.

– О нет, какой стыд! И всё это на глазах у Хелене.

– Ты имеешь в виду ту блондинку, которая всегда знает правильный ответ?

Сильвания кивнула:

– Она такая красавица, чисто ангел. Совсем не такая, как девочки у нас в Бистрине.

– И глаза у неё такие голубые и ясные.

– Да, они сверкают, как море на солнце, а когда она идёт, её волосы колышутся, словно золотая пшеница на ветру, – мечтательно сказала Сильвания.

Она не знала, то ли это ей самой пришло в голову, то ли она прочитала про пшеницу на ветру в какой-то книге.

– А ты видела, какой крутой череп с костями она нарисовала у себя на руке? – спросила Дака.

Сильвания согласилась:

– Она наверняка талантлива во всём.

– А как она хорошо пахнет. Даже слегка с гнильцой, – добавила Дака.

Какое-то время сёстры шли молча. Потом Сильвания вздохнула:

– Разве не круто было бы иметь такую подругу, как Хелене?

– Ещё бы. Но теперь нам об этом лучше забыть. Или ты думаешь, что такая девочка, как Хелене, захотела бы иметь в подругах двух сестёр, которые громко пукают, храпят на уроке и пускают слюни?

Сильвания закусила губу:

– Пожалуй, не захотела бы.

Она стала нашаривать цепочку с амулетом у себя на шее, чтобы успокоиться. Она щупала на шее слева, потом на шее справа. Потом ощупала даже затылок, потом ключицы. Ничего!

– Моя цепочка! – вскричала Сильвания. – Моя цепочка пропала!

– Что? – Дака сейчас же обшарила сестру, как это делают полицейские, по всему телу.

– О нет! Если она правда пропала, то… – Сильвания жалобно застонала. Она стала задыхаться, вокруг глаз у неё обозначились красные круги, а руки начали дрожать.

Она боялась даже представить себе, что будет, если цепочка не найдётся. Во-первых, это была особенно ценная и красивая цепочка. Она была золотая, а кулон, овальный, украшенный витиеватой гравировкой, мог открываться и защёлкиваться. Во-вторых, в этом кулоне хранилось кое-что особенное. Он был не только красивый, но жизненно важный для Сильвании: портрет бабушки… Родная земля… Бабушка Жежка выглядела на портрете очень красиво и на двадцать лет моложе (художник дал волю своей фантазии) – Сильвания любила эту миниатюру, но не она была жизненно важной, а родная земля.

Потому что, не имея хотя бы нескольких крошек родной земли в непосредственной близости от себя, любой вампир и полувампир всегда слабел. Сильвания знала, что от этого можно заболеть на неделю, а то и на месяц, смотря по тому, насколько силён был вампир.

Дака посмотрела на сестру и спросила:

– Ты уже чувствуешь себя вялой и безучастной или, может, у тебя боль в конечностях?

То были первые симптомы болезни.

Сильвания подняла руку и повертела головой:

– Не знаю. Но ощущения уже какие-то странные.

– По крайней мере, у тебя нет зуда. – Дака вдруг прыснула и едва могла сдержать смех: – А помнишь, как Богдан тогда на классном вылете всё пошатывался и чесал себе то живот, то попу?

Сильвания кивнула. Тогда Богдан забыл дома свою землю, а улетели они далеко от родных мест. За каких-то пару часов он совершенно свихнулся. Сперва его шатало, он чесался, потом стал путано говорить, а под конец вообще упал в обморок. Тогда Сильвания привела его в чувство своей родной землёй из кулона.

– Не знаю, чего тут такого смешного, – сказала Сильвания, сделав строгое лицо. – Жизнь Богдана была в опасности.

Дака перестала смеяться. Сильвания была права. Если вампир – или полувампир – в течение суток не имеет возможности прикоснуться к родной земле, он впадает в глубокую кому. Только могучим вампирам удаётся выйти из неё. Все остальные считай пропали.

– Мы отыщем твою цепочку, – твёрдо пообещала Дака. – А пока ты можешь вложить пару крошек родной земли между пальцами ног, как я.

– Да ты в своём уме? Это же просто противно!

Дака пожала плечами:

– Как хочешь.

– Что же нам теперь делать? – Вокруг глаз Сильвании снова наметились красные круги.

– Искать цепочку, – сказала Дака, неожиданно схватила сестру за лодыжки и перевернула её вниз головой.

Но из той ничего не выпало, кроме мини-сардельки, которую Сильвания быстренько схватила и снова спрятала, пока Дака не увидела.

– А сегодня утром она ещё была на тебе? – спросила Дака.

– Думаю, да. – Сильвания рылась в своей школьной сумке. Но ничего не нашла.

– Может, ты обронила её на велодорожке? Или при столкновении с господином Граупом.

– Или потом в школе.

– Может, нам вернуться в школу и поискать там?

Сильвания испуганно выпучила глаза. Она представила себе, что снова нужно возвращаться в это здание ужаса и, может, опять повстречать там господина Граупа, и у неё тут же начались колики в желудке.

– Ах, успеется и завтра, – тихо произнесла она. – Я лучше поставлю ноги на полчаса в папин кошачий лоток, тогда и наберусь сил.

Дака наморщила лоб:

– Ты думаешь, этого будет достаточно?

– Наверняка. И кроме того, вдруг я потеряла цепочку ещё дома. Но… – Сильвания нагнулась к сестре и шепнула: – Ни слова маме и папе. А то они разволнуются.

Дака заговорщицки кивнула.

Двойняшки шли мимо серебристого спортивного автомобиля, припаркованного у дома № 21. Они были слишком поглощены своими мыслями, чтобы заметить водителя, который тихо сидел в машине, опустив стёкла.

Госпожа Тепез распахнула дверь ещё до того, как Дака вставила в замочную скважину свой ключ.

– Рассказывайте, как прошёл первый школьный день? – Глаза у неё горели.

– Супер, – в один голос ответили Дака и Сильвания.

Карпатский тюльпан

Эльвира Тепез была в хорошем настроении. Это случалось не так уж редко. Но сегодня её хорошее настроение было особенно хорошим. Она подписала договор аренды – аренды её первого собственного магазина под названием «Крышки унитазов». Эльвира Тепез не сомневалась, что займёт свою нишу на рынке.

Магазин, правда, был маловат, но тем уютнее он казался. «Атмосфера продаж» – вот ключевое слово, и этот магазин такой атмосферой обладал. А ещё у магазина был симпатичный арендодатель. Тот уже упомянутый поздний завтрак с Петером был превосходным не только в кулинарном смысле. Эльвира наконец-то наговорилась вдоволь. Этот Петер оказался и впрямь очаровательным человеком и даже принёс ей букет цветов, причём огромный. Какая это удача – иметь такого арендодателя, как Петер!

Господин Тепез смотрел на это иначе. Он находил весьма подозрительными арендодателей, которые приглашали его жену на поздний завтрак и одаривали букетами. Ему даже не надо было сперва знакомиться с этим Петером, чтобы считать его несимпатичным. Но госпожа Тепез была слишком хорошо настроена, чтобы правильно истолковать странное настроение мужа. (Кроме того, у Михая Тепеза было в запасе много настроений, которые могли меняться ежесекундно. За ними иной раз не удавалось поспеть.)

Однако господин Тепез был не единственным, кого аренда магазина ввергла в дурное расположение духа. Когда госпожа Тепез объявила, что магазинчик слишком маленький для хранения унитазных крышек и те 250 крышек пока останутся наверху в комнате Сильвании, лица двойняшек омрачились.

– И надолго это? – спросила Сильвания.

Госпожа Тепез прочесала пятернями свои рыже-каштановые волосы.

– Пока я не найду другое складское помещение. Или пока не продам 250 крышек.

– Но ведь это может затянуться на годы, – простонала Дака.

– Ах, да что ты, они разлетятся мигом. Правда…

– Что? – спросили разом Дака и Сильвания.

– Ну, если дело пойдёт хорошо, мне придётся, конечно, тут же пополнять запас товара. – Госпожа Тепез коротко улыбнулась, но, напоровшись на суровые лица дочерей, отставила улыбку. – Мне очень жаль. Я обещаю вам всё уладить. Но поместить крышки в подвал я не могу. Он уже занят.

– Так попроси своего очаровательного арендодателя, – вмешался господин Тепез, как раз поднявшись из подвала. – Он с удовольствием разместит твои крышки на пару месяцев у себя в гостиной. Может, он даже будет каждую из них подогревать для покупателей.

Госпожа Тепез метнула в сторону мужа негодующий взгляд.

Дака и Сильвания предпочли удалиться в свою комнату. Они продолжали искать цепочку. В постелях, под кроватями, в шкафах, на комодах, под шляпным деревом Сильвании, на ковре, даже в аквариуме у Карлхайнца. Но цепочка так и не нашлась.

Поэтому неудивительно было, что вечером за столом царило подавленное настроение. К счастью, к ужину пришли бабушка Роза и дедушка Густав – родители Эльвиры Тепез. Они жили на западе города в большой старой квартире. Дедушка Густав вырос в деревне всего лишь в тридцати километрах от Биндбурга. И он так же, как Михай Тепез, любил свою родину. Но, в отличие от зятя, никогда не покидал её.

Бабушка Роза родилась в маленьком городке на Балтийском море (с тех пор минуло больше шестидесяти лет). Она часто переезжала и много путешествовала по миру. Любила искусство, историю и мыльные оперы. Бабушка Роза работала в музее экскурсоводом. Дедушка Густав уже четыре года как был на пенсии. А перед этим сорок два года проработал в одном автосалоне. Сперва учеником, потом механиком, потом мастером, а под конец директором. И хотя на его месте теперь работал новый дельный руководитель, дедушка Густав всё равно время от времени заезжал в автосалон проверить, как идут дела.

Дедушка Густав очень хорошо умел ладить с людьми, особенно если речь шла об автомобилях и футболе. Только со своим зятем он не находил общего языка. Для него было загадкой, почему его Эльвира влюбилась в такого странного и практически бездарного мужчину.

Может быть, дедушка Густав понял бы больше, если бы знал, что его зять – вампир, а внучки – полувампиры. Но Эльвира и Роза (которой казалось увлекательным иметь в семье вампиров, да и сама она с детства мечтала быть не такой, как все) не удосужились поставить дедушку Густава в известность о деликатных семейных обстоятельствах. Густав никогда не сопровождал жену в её поездках в Трансильванию. Ему просто не на кого было оставить автосалон. Кроме того, зачем ехать за столько километров, когда так хорошо дома, где каждый понимает твой язык?

Роза много раз пыталась, но не находила подходящего момента щадяще объяснить своему мужу, что их единственная дочь вышла замуж за вампира. Теперь Густаву шёл уже семьдесят первый год, и бабушка боялась, что от такого известия его хватит удар. Поэтому всё оставалось так, как есть.

Хотя Густав много раз предлагал свою помощь при переезде, Тепезы всегда отказывались. Сложно было бы объяснить ему, почему в подвал вносят гроб. Поэтому дедушка Густав и бабушка Роза видели квартиру впервые.

– Как хорошо вы устроились, – сказала бабушка Роза, кладя себе на тарелку немного салата. – Правда же, Густав?

Сильвания грызла морковку, Дака с наслаждением откусила мясного пирога, а господин Тепез сделал глоток красного вина.

Дедушка Густав покосился на огромную люстру, которая висела над обеденным столом и была явно великовата для гостиной. Он разглядывал чёрные занавески, потом его взгляд упал на кошачий лоток с родной землёй господина Тепеза.

– А для чего вам тут кошачий туалет?

– Это моё, – быстро ответила госпожа Тепез.

– Это как-то связано с твоим магазином унитазных крышек? – Дедушка Густав наморщил лоб.

– Нет. Это для… эм-м… то есть…

– Мама посадила в кошачьем туалете растения, – вмешалась Сильвания. – Карпатский тюльпан. Очень редкий вид. Он растёт только в особых условиях, какие соблюдаются только в кошачьем туалете.

Госпожа Тепез посмотрела на дочь благодарным взглядом.

Дедушка Густав с пониманием кивнул:

– Вы могли бы развести здесь хороший сад. У меня есть немного древесины для перголы. И каменные плитки, которыми можно было бы как следует оградить клумбы. Как ты думаешь, Михай?

Господин Тепез поднял ладони, защищаясь от такого предложения:

– Я ничего не делаю в саду.

– Да и в естественной природной лужайке тоже что-то есть, – пришла на помощь бабушка Роза.

– Да, в ней гораздо больше жуков, червей и мышей, – облизнулась Дака.

Госпожа Тепез метнула в её сторону предостерегающий взгляд, тогда как господин Тепез горячо кивал, поддакивая.

– Как вы смотрите на то, что я после ужина помогу вам стаскать унитазные крышки в подвал? – предложил дедушка Густав.

– Нет! – вскричала Эльвира Тепез. – То есть я хотела сказать: спасибо, это очень мило с твоей стороны. Но мы не можем разместить крышки унитазов в подвале, потому что… потому что…

Госпожа Тепез действительно плохо умела врать. К счастью, дочери были в этом лучше тренированы.

– Потому что они там, внизу, могут покоробиться от повышенной влажности воздуха, – сказала Дака.

– Это пластиковые-то крышки? – удивился дедушка Густав.

– Это не какой-нибудь обычный пластик, – объяснила Дака. – Это пластиковые крышки из Трансильвании. Они живут и дышат как дерево.

Прежде чем дедушка Густав смог продолжить расспросы, госпожа Тепез сказала:

– А вы уже видели, какой букет цветов мне подарил мой арендодатель по случаю заключения договора аренды? – Она кивнула в сторону полки.

Бабушка Роза и дедушка Густав уставились на полку у неё за спиной. Там стояли только телефон да старая глиняная пепельница с крышкой.

– Где? – спросила бабушка Роза.

Госпожа Тепез растерянно обернулась:

– Но я же его точно…

Михай Тепез откашлялся:

– Я его выставил.

– Куда?

– В мусорный бак. – Господин Тепез сделал ещё один глоток красного вина.

– Почему? – Госпожа Тепез смотрела на своего мужа большими глазами.

– Он провонял.

– О! – воскликнула бабушка Роза.

– Что? – спросила Эльвира Тепез.

Дака и Сильвания косились то на маму, то на папу. Провонял тот букет или нет, неизвестно, но между родителями воздух определённо загустел.

– Если это кого-нибудь ещё интересует, сегодня у нас был первый школьный день, – быстро нашлась Сильвания. Вообще-то ей меньше всего хотелось говорить о сегодняшнем дне в школе, но, когда она вспомнила об этом, было уже поздно.

– Да, вот именно! – тотчас включился дедушка Густав.

– Да, расскажите же. Как это было? – заинтересовалась бабушка Роза.

– Превосходно, – сказала Дака и сунула себе в рот кусок кровяной колбасы. – Сильвания сразу бросилась на грудь классному руководителю.

– Он счёл это хотя и необычным, но очень сердечным, – заявила Сильвания с серьёзной миной.

– Школа суперская, учителя суперские, мы сами тоже суперские, – подтвердила Дака. Потом она подумала, что их родители и дедушка с бабушкой, пожалуй, могут усомниться, если всё будет звучать слишком позитивно. Поэтому она добавила: – Правда, им, пожалуй, не понравилось, что мы заснули на уроке.

– Как же так? – огорчился дедушка Густав.

– Ну, потому что мы почти не спали ночью, – объяснила Сильвания и тут же плотно сомкнула губы.

– От волнения, – добавила Дака. – И из-за джетлага.

– Какой ещё джетлаг? Долететь от Румынии до Германии?

– М-да, дедушка, если бы ты хоть раз к нам слетал, ты бы знал, о чём мы говорим, – стояла на своём Дака.

Сильвания кивнула и под столом тайком зажала между двумя кружочками огурца кружочек салями.

– И какие у вас одноклассники? Как думаете, быстро найдёте среди них друзей? – спросила бабушка Роза.

Сильвания скривила рот, а Дака насупилась.

– Это может стать проблемой, – призналась Дака.

– Ах, да что вы! – прогремел дедушка Густав. – Чтобы мои внучки да не нашли себе друзей в мгновение ока. Тоже мне предмет для беспокойства.

– Ну да, ведь мы же совсем не такие, как все остальные, – с грустью сказала Сильвания.

Господин Тепез понимающе кивал, а госпожа Тепез озабоченно нахмурилась.

Дедушка Густав отмахнулся:

– Если здесь кто и знает, как успешно устанавливать контакты, так это я. Сорок два года я только этим и занимался. Итак, если вы хотите получить пару советов, то слушайте: всегда улыбайтесь, будьте вежливы и при этом серьёзны. Или хотя бы притворяйтесь такими. Но прежде всего: льстите клиентам… э-э-э… одноклассникам, всегда признавайте их правоту и проявляйте интерес к их личности.

Господин Тепез, только что глотнувший вина, поперхнулся. Эльвира постучала ему по спине. Может, чуточку сильнее, чем требовалось.

Сильвания согласно кивнула дедушке:

– Может быть, у людей это так и действует. Ну, то есть, я хотела сказать, у здешних людей.

Дака ещё сильнее нахмурила лоб:

– А у тебя, бабушка, тоже есть советы?

Бабушка Роза откинулась на спинку стула, взялась за свой подбородок и задумалась. Затем сказала:

– Мой совет будет такой: надо оставаться верным себе, но по отношению к другим всё же быть открытым и просто подходить к людям в весёлом расположении духа.

Дака улыбнулась:

– Это мне нравится.

Теперь мысль о завтрашнем школьном дне была для Даки и Сильвании уже не так тяжела. В конце концов, у них было целых две стратегии.

Жажда

Солнце давно закатилось за небольшой лесок. Луна затуманилась лёгкими облаками. Её серебряный свет слабо освещал дома, деревья и дорогу. Через Липовый тупик беззвучно перебегала кошка. Посередине пути она обернулась и посмотрела на последний дом. Глаза её сверкнули в темноте. Она фыркнула, потом побежала дальше и скрылась в ночи.

В пригородном посёлке уже не горело ни одного огонька. Все жители спали. Почти все. Некоторые глубоко и крепко, некоторые легко и беспокойно. Но один житель не только проснулся, но и встал. Он был бодр, полон неукротимой энергии и мрачных планов. Он стоял на крыше дома № 23 и смотрел на луну. Когда он разглаживал свои крепкие усы, на мгновение сверкнули два белых зуба, длинные и острые, как нож. Он запрокинул голову, расставил руки и поднялся в ночное небо со смехом, похожим на отдалённый гром.

Несколько секунд спустя пригородный посёлок снова погрузился в тишину и покой. Лишь в предрассветных сумерках не спавший жилец Липового тупика вернулся назад. Он устало приземлился на крышу последнего дома. Первые лучи солнца упали на его лицо. На усах ещё осталась кровь.

Сильвания спикировала

Всю дорогу от дома до школы Сильвания и Дака смотрели себе под ноги. На глаза им попадались раздавленные жвачки, окурки сигарет, муравьиные трассы, обёртки от карамелек и даже одна пятидесятицентовая монета. Но никак не цепочка.

Сильвания вчера вечером уже ставила свои босые ступни в кошачий лоток, подпитываясь силами родной земли. Дедушке Густаву, который глядел на это как автомобиль в ночи` – широко раскрытыми фарами, – она объяснила, что карпатский тюльпан лучше всего произрастает от прямого соприкосновения с теплом человеческого тела (ну, или получеловеческого). Несмотря на это, Сильвания чувствовала себя без цепочки очень неуверенно. Что, если начнётся эта постыдная чесотка или речь станет путаной и бессвязной? Им непременно нужно найти цепочку – и как можно скорее!

В школе двойняшки обыскали все классы, где накануне у них были занятия. Ничего не нашли. На переменах они ходили по коридору, опустив головы. Нигде ничего. Они как раз осматривали все углы входного холла, когда чей-то звонкий голос спросил:

– Вы что-то ищете?

Дака и Сильвания одновременно вскинули головы. Перед ними стояла Хелене Штайнбрюк. Самая красивая девочка седьмого «Б»! Она с ними заговорила! Первая! От удивления сёстры на мгновение онемели. Такое случалось редко, особенно с Дакой, которая за словом в карман не лезла.

Сильвания наконец взволнованно затараторила:

– Привет, я Сильвания Тепез, а это… – Она осеклась и вспомнила добрый совет своего дедушки. Улыбаться. Проявлять к клиенту интерес. – Ну, как у тебя дела?

Хелене наморщила лоб:

– Я знаю, кто вы и как вас зовут. И спасибо, дела у меня хорошо. Но у вас, кажется, какая-то проблема.

– Как хорошо, что у тебя всё хорошо. – Сильвания улыбалась неутомимо, как будто ей вставили распорку в рот.

– Моя сестра потеряла цепочку, – сказала Дака и мысленно добавила: «И рассудок».

– Красивую такую, с золотым овальным кулоном?

Сильвания уставилась на Хелене и закивала, как китайский болванчик.

– Я заметила её ещё вчера, на самом первом уроке.

– Это значит, что на первом уроке она ещё висела у неё на шее. Но по дороге домой мы заметили, что её больше нет, – подытожила Дака.

– Значит, она, по всей видимости, потерялась в школе, – сказала Хелене и сделала лицо, как у комиссара по розыску.

В этот момент мимо проходил Людо Шварцер. Он уставился на Даку и Сильванию, не сбавляя при этом хода, и умудрился ни на кого не налететь. У него были глубоко посаженные глаза, а зрачки цвета охры были как засасывающие водовороты, из которых не так просто вырваться.

– Он не в себе? – тихо спросила Дака.

Хелене ответила тоже шёпотом:

– Думаю, да. Но не знаю, что с ним. Иногда он разговаривает с людьми, которых тут нет. Некоторые считают, что он слегка того… – Хелене повертела пальцем у виска. – Ну вы понимаете. В любом случае он какой-то странный. – Хелене покачала головой, улыбаясь при этом так, будто речь шла о приятном свойстве.

В этот момент раздался звонок на урок. Хелене простонала:

– Нам сейчас на физкультуру. Я ненавижу физкультуру. Это вообще самый поганый урок.

Сильвания хотела было возразить, но вспомнила совет дедушки Густава.

– Да уж точно, физкультура – это полная глупость. Этот предмет надо запретить как мучительство школьников.

Дака метнула на сестру растерянный взгляд:

– А вот в Быстрине ты не возражала против физкультуры. А я так и вообще физкультуру люблю! – заявила она и весело зашагала к спортзалу.

К счастью, в раздевалке для девочек не было зеркала, только в туалетах. И сёстрам нетрудно было придерживаться радикального правила номер пять – избегать зеркал, зеркальных фотоаппаратов и чеснока. Сильвания влезла в свой чёрный костюм для гимнастики с оборками по бокам, напоминающими крылья летучей мыши. Этот костюм ей подарила на Рождество бабушка Жежка. Сильвания находила этот наряд смертельно шикарным. В Бистрине он был последним писком моды. А в Биндбурге – последним хрипом.

– Эй, а это что за наряд? – воскликнула Салли Келлерман. – Ты была в нём на карнавале?

Сильвания глянула на себя сверху вниз. Ей нравился её гимнастический костюм, и она не позволит его так просто унизить.

– Нет. Я была в нём на чемпионате Трансильвании по сайкато.

– Э? А что это такое?

Сильвания наклонилась вперёд, посмотрела прямо в глаза Салли и с расстановкой произнесла:

– Сай-ка-то – один из самых опасных в мире видов спортивной борьбы.

Дака тоже перегнулась от своей кабинки к Салли:

– Кстати, на том чемпионате Сильвания стояла на пьедестале почёта. Ровно посередине.

Близнецы смотрели на Салли со всей серьёзностью и в унисон кивали. Но оставаться серьёзными им давалось с трудом. Притом что они ничуть не соврали: Сильвания действительно стояла на пьедестале почёта на первенстве по сайкато. С одной поправкой сайкато – не вид спортивной борьбы, а традиционный танец.

– Э, ну ладно. Крутой костюм для спортивной борьбы, – признала Салли и отвернулась, покраснев.

Когда Дака натянула на себя лилово-чёрное, полосатое трико до колен и без рукавов, напоминающее старинный купальный костюм, уже никто ничего не сказал.

Хелене, окружённая четырьмя болтливыми девочками, тайком поглядывала на двойняшек со стороны.

Урок физкультуры начался сразу с комплекса разогревающих упражнений. Катрин Реннеберг, учительница физкультуры, включила музыку. Дака вволю оторвалась на этой тренировке. Раз уж ей нельзя летать, так хотя бы так высвободить свою энергию. Музыка, надо признаться, была почти так же хороша, как у группы Krypton Krax. Дака настолько вовлеклась в эту разминку, что не услышала, как госпожа Реннеберг дала свисток – и все снова собрались у бортика.

– Ону, цой, трош, бой шлаппо ноку мош, бой, бой, бой! – пела она сама себе последний хит Krypton Krax, выбрасывая при этом кулак вверх.

Весь седьмой «Б» и госпожа Реннеберг стояли у бортика и смотрели на Даку. Лишь когда госпожа Реннеберг ещё раз свистнула, девочка вернулась к действительности. Она быстро побежала к бортику и встала рядом с сестрой.

– Я рада, что тебе так нравится комплексная тренировка, – сказала учительница физкультуры.

Дака смотрела себе под ноги. Когда госпожа Реннеберг объявила программу занятия, Дака посмотрела на сестру.

– Что, было сильно позорно? – тихо спросила она.

– Нормально позорно. – Сильвания вытерла капельки пота с бледного носа. При этом её слегка пошатывало.

– Тебе нехорошо? – спросила Дака и подхватила Сильванию под руку.

Сильвания отрицательно помотала головой:

– Ничего, спасибо. Эта комплексная разминка была тяжеловата.

Дака наморщила лоб. Обычно её сестра не так быстро выбивалась из сил.

Госпожа Реннеберг дважды хлопнула в ладоши:

– Итак, выставляем бревно и подтягиваем маты.

Несколько минут спустя гимнастическое бревно с маленькой подкидной доской перед ним уже стояло посреди зала, а пол вокруг был устлан матами. Госпожа Реннеберг показала девочкам простое гимнастическое упражнение. По крайней мере, в её исполнении оно выглядело просто. Её короткий конский хвост покачивался в такт, когда она прыгала на бревне. Под конец она сделала колесо.

– Так, а теперь вы. Кто начнёт? – Госпожа Реннеберг обвела девочек взглядом. И остановила его на Сильвании. Может, из-за её необычного гимнастического костюма, а может, из-за её носа, побледневшего как мел.

Сильвания глубоко вздохнула и пошла к снаряду. Она разбежалась, обеими ногами оттолкнулась от подкидной доски и прыгнула на бревно. Медленно выпрямилась, развела руки в стороны и сделала два шага, вытянув носочки, как показывала госпожа Реннеберг. Потом она трижды прыгнула на месте, при этом крылышки летучей мыши на её гимнастическом костюме легко трепетали. Это выглядело очень красиво. Потом она остановилась и посмотрела на свои ступни. При этом её покачивало из стороны в сторону. Сначала едва заметно, а потом всё больше. Она выставила одну ногу вперёд, потом снова отвела назад. Её продолжало покачивать. Под конец она замахала руками и зашаталась на бревне вперёд и назад.

– Сильвания? С тобой всё в порядке? – Госпожа Реннеберг подошла к бревну.

Лицо Сильвании растянулось в улыбку.

– У меня всё классно. Здесь наверху всё т-т… т-так зелено и красиво. – Сильвания сделала широкий жест, обводя рукой зал. – Всё в карпатских тюльпанах. Такой красивый кошачий лоток! – Сильвания отшатнулась на три шага назад. Один раз чуть не оступившись с бревна. – Упс! – Сильвания захихикала: – А я маленькое пушистое облачко и парю в небе.

Сильвания замахала руками и опять пошатнулась вперёд.

– О, – ахнула госпожа Реннеберг и подала Сильвании руку: – Лучше сойди с бревна.

Однако Сильвания и не подумала спрыгивать. Вполне вероятно, что она и не слышала учительницу физкультуры, пребывая в каком-то небесном кошачьем лотке. Её улыбка становилась всё шире, а шатало её всё сильнее. Некоторые девочки из седьмого «Б» закрыли руками лицо, другие вытаращили глаза. Дака смотрела на сестру открыв рот.

– Шлоц зоппо! Нехватка земли, – прошептала она.

Сильвания пролепетала что-то вроде «трули-труля-траля-ля» и снова захихикала. Потом сделала серьёзное лицо. Она прижала ладонь к груди и запела первые строчки «Трансильвания, родна инима мои». Другой рукой она дирижировала невидимым оркестром. При этом сильно покачнулась вправо. Ступня её искала бревно, но нащупывала только воздух. Нога искала и искала дальше, и Сильвания в конце концов упала.

Дака видела, что сейчас произойдёт непоправимое. Быстрее, чем может заметить человеческий глаз (нарушая радикальное правило номер шесть), она перенеслась на другую сторону от бревна, подхватила Сильванию и рухнула вместе с ней на мат.

– Опля! – сказала Дака.

– Упс! – сказала Сильвания и захихикала.

Госпожа Реннеберг поднырнула под бревном на другую сторону и встревоженно уставилась на сестёр. Вокруг них моментально образовался круг из ротозеев седьмого «Б».

– Вы не ушиблись? – Госпожа Реннеберг ощупывала Даку и Сильванию, которая от этого захихикала ещё больше.

Дака потирала задницу, на которую рухнула всей их двойной тяжестью.

Сильвания нагнулась и от души трижды поплевала на ягодицу Даки.

Госпожа Реннеберг наморщила лоб:

– Может, вызвать врача? Или… ещё кого-нибудь?

– Нет, ничего. Я знаю, что с ней, – сказала Дака.

Сильвания громко хихикала. Потом лицо её будто застыло, лишь глаза вращались в глазницах, но и они вдруг замерли. Изо рта Сильвании вырвалась икота, в тот же момент глаза её закатились и голова упала набок.

По толпе ротозеев пронеслись ахи и охи.

– Она спит?

– Она упала в обморок?

– Она умерла? – перешёптывались ряды зрителей.

Дака мгновенно поняла, насколько серьёзно положение. Страх пробрал её, словно холодная змея скользнула от пяток по спине и до затылка. Её вдруг будто парализовало, и она только и могла, что смотреть на сестру широко раскрытыми глазами. Сильвания впала в кому! Что, если она больше не придёт в себя? Или придёт только через три тысячи пятьсот лет? У Даки сжалось сердце при этой мысли. Она должна вывести сестру из комы, даже если придётся сделать это силой. Коротко и решительно Дака размахнулась и со всей силы ударила Сильванию по бледной щеке.

Часть ротозеев испуганно отпрянула и перестала дышать.

Голова Сильвании откинулась на другую сторону, а на щеке обозначился лёгкий красноватый отпечаток руки Даки. Но во всём остальном Сильвания оставалась такой же безжизненной, как и прежде.

– Сильвания, очнись! Сейчас же! Иначе я с тобой больше не разговариваю! – кричала Дака, тряся сестру за плечо. Если бы она хоть что-то могла сделать! В этот момент Дака ничего не хотела так сильно, как вернуть себе сестру. Она готова была сейчас делить с ней не только комнату, но и постель. Она бы одолжила ей пиявку Карлхайнца поласкаться. Она бы даже читала вместе с ней журналы для девочек и любовные романы. Она бы… просто всё сделала для своей сестры. Дака в отчаянии запустила обе пятерни себе в волосы. И тут почувствовала на своём плече чью-то руку.

Госпожа Реннеберг присела рядом с Дакой на корточки и сказала:

– Она наверняка всего лишь упала в обморок. Лучше всего будет поднять ей ноги повыше.

– Мой дедушка всегда подносит бабушке под нос нюхательную соль при обмороке, – пискнула Салли из первого ряда ротозеев.

И тут словно молния пронзила Даку. Разумеется! Она могла помочь своей сестре! Не такой человеческой ерундой, как нюхательная соль, – для полувампиров требуется более сильное средство. Дака попыталась вспомнить, чему её учили на занятиях по оказанию первой помощи: «В случае приступа слабости провести родной землёй прямо по слизистой оболочке». Одним движением Дака стянула с ноги кроссовку и носок. Потом выковырнула из промежутка между пальцев крошку грязи и сунула её в ноздрю своей обморочной сестры. Вскоре та открыла глаза и озадаченно уставилась на Даку.

– Бэ-э-э, какая гадость! – воскликнула Салли.

Некоторые ротозеи начали давиться, делая рвотные движения.

Госпожа Реннеберг стояла раскрыв рот.

Хелене Штайнбрюк заинтересованно вытянула шею.

Сильвания втянула крошку грязи в нос и отдышалась. Растерянное выражение постепенно исчезало из её глаз.

– Моя голова, – простонала она. – Где это я?

– Ты в безопасности, – сказала госпожа Реннеберг и кивнула так, что её конский хвост закачался.

Сильвания шепнула своей сестре:

– Почему я лежу у бревна и почему все здесь собрались и таращатся на меня?

– Ну, да… то есть… лучше всего я объясню тебе это потом, дома, – сказала Дака.

– Скажи мне только одно: это было сильно позорно?

Дака быстро отвела глаза:

– Не. Нормально позорно.

Загадочный случай

Лучи послеполуденного солнца косо падали на окно гостиной дома № 21. Окно было приоткрыто. Дирк ван Комбаст сидел со своим ноутбуком за большим стеклянным столом у окна. На столе стоял его ужин: стакан пахты и хлеб с мягким сыром.

Тонкие пальцы привычно сновали по клавиатуре. Дирк ван Комбаст отчитался по нескольким заключённым договорам и встречам с врачами, которые заказывали у него лекарства. Потом он открыл папку с названием «Личное». Откусив хлеба с сыром и отхлебнув пахты, мужчина промокнул рот белой салфеткой в розовый цветочек. Ему пришлось прокручивать несколько внутренних папок, пока он не дошёл до папки «Семья Т./№ 23». Он открыл таблицу. Колонки в этой таблице были такие: Дата/время; Место; Субъект; Описание субъекта; Действие; Отзыв; Примечания.

Дирк ван Комбаст пробежал глазами строки, постукивая себя при этом по губам указательным пальцем. Потом приписал внизу таблицы: Особенно подозрительно у субъекта М.Т., равно как и у субъектов Д.Т. + С.Т. (субъект Э.Т. пока неясен): бледная, чуть ли не прозрачная кожа; землистый запах, перебиваемый запахом крема от солнца; органная музыка из подвала; ночная актив…

– Уж не пишешь ли ты мне тайком любовное письмо?

Дирк ван Комбаст вздрогнул. Соня, темпераментная медсестра доктора Рёхеля, обняла его сзади обеими руками. А он-то совсем забыл, что она ещё в квартире.

– «Особенно подозрительно», – прочитала Соня. – А это ещё что такое? Играешь в сыщика-любителя или что-то в этом роде?

– Нет, – прошипел Дирк ван Комбаст и быстро закрыл окошко с таблицей, пока Соня не успела прочитать остальное. Он знал, что медсестра подняла бы его на смех, скажи он ей правду и выдай свою тайну.

Дирк ван Комбаст ещё очень хорошо помнил, как высмеивали его мать. Ирене ван Комбаст была самой красивой женщиной, какую только знал Дирк. Ни у кого не было таких чудесных светлых волос, таких мягких ладоней и таких тёплых глаз, как у его матери. В детстве она казалась ему ангелом. В школе Дирка дразнили маменькиным сынком, но ему это было безразлично. У Дирка, правда, был и отец, рослый, предприимчивый сорвиголова, но Дирк не интересовался его приключениями. Он предпочитал сидеть дома с мамой, ездил с ней за покупками или грелся у неё под боком на диване.

Но однажды пасмурным ноябрьским днём случилось нечто такое, что круто изменило жизнь Ирене и всей её семьи. Дирк уже пару месяцев ходил в двенадцатый класс. Когда он вернулся из школы домой, то застал свою обычно такую красивую мать на кухне в странном виде: с растрёпанными волосами, в истерзанной одежде и с вызывающим ужас пустым взглядом. Дирк попытался разговорить её, позвал отца, тот вызвал врача – но Ирене ван Комбаст не произносила ни слова и молчала целый месяц.

Один врач диагностировал шок, другой – травму, а третий – паралич голосовых связок. Приезжала полиция и опрашивала соседей. Один сосед видел, как Ирене ван Комбаст в тот ноябрьский день уходила в лес, второй видел её на крыше церковной колокольни, а третий – в собачьей парикмахерской (хотя собаки у ван Комбастов вовсе не было).

На тридцать второй день после загадочного ноябрьского случая к госпоже ван Комбаст вернулся дар речи. Первый врач сказал, что она вышла из шока, второй – что теперь она активно переработает свою травму, а третий просто объявил её исцелённой. Но то, что при этом говорила Ирене ван Комбаст, на слух не походило на здоровую речь. Она дико махала руками, пучила глаза и кричала: «Поди прочь, рапедади! Исчезни, кровосос!» И всё это она повторяла до тех пор, пока не выбьется из сил. Потом валилась в кресло и пустым взглядом таращилась в пространство перед собой. И лишь когда к ней подсаживался Дирк, она слабо улыбалась.

Состояние Ирене ван Комбаст не улучшалось. Врачи были в тупике. Среди соседей госпожа ван Комбаст стала предметом пересудов. Некоторые её жалели, другие только делали вид. Большинство считали, что она просто свихнулась.

Господин ван Комбаст всё реже бывал подле своей жены. Иногда он отсутствовал ночи напролёт, иногда исчезал на несколько дней, иногда на неделю. По совету врачей он в конце концов сдал свою жену в психиатрическую клинику. По совету друзей он развёлся с Ирене ван Комбаст. Дирк ещё пару лет жил вместе с отцом. Но как только ему исполнилось восемнадцать, он съехал, так и не простив отцу, что тот просто бросил мать в беде.

Дирк навещал мать в клинике каждый день. Чаще всего она просто улыбалась ему, но иногда и говорила. Сперва понять её было сложно. Но постепенно обрывки фраз сложились, словно пазл, в связную картину. В тот пасмурный ноябрьский день Ирене ван Комбаст почувствовала необъяснимую потребность пойти в лес. И потом – Дирк не был уверен, правильно ли он её понял, – на Ирене напали вампиры. Они гнались за ней по лесу, один из вампиров настиг её, схватил и полетел с ней в руках. Они мчались среди деревьев с оглушительной скоростью. Вампиры перебрасывали её друг другу в руки, словно мяч. Они окружили её, плясали вокруг неё хороводом, скалили зубы, но не кусали. В конце концов они посадили Ирене в густом тумане на колокольню, откуда ей удалось спуститься лишь через несколько часов.

Разумеется, первое время Дирк ван Комбаст не хотел в это верить. Вампиры! Что за чушь! Вампиры бывают в книгах, по телевизору и в кино. Но не в маленьких городских лесочках. Однако описания его матери были такими живыми и достоверными, что все сомнения отпали. Она описала ему вампиров и припомнила несколько слов из их языка. Женщина слышала что-то похожее на «фумпс» и «шлоц зоппо». Но что эти слова означают, не знала.

Чем больше Дирк ван Комбаст слышал о вампирах, тем больше они его привлекали. Он часами сёрфил в интернете и с удивлением обнаружил, что его мать не единственная, кто пережил безрадостную встречу с кровососами. По всему миру было много таких жертв. Дирк натыкался на сайты экспертов, на самые тщательные научные трактаты, доказывающие существование вампиров. Дирк ван Комбаст становился всё больше одержим одной идеей. Он, что называется, почуял кровь.

И он поклялся отомстить. Вампиры довели его мать до безумия – и он за это выведет их на чистую воду. Но ему приходилось следить за тем, как бы самому не угодить в психиатрическую клинику. Это и была его большая тайна.

– Значит, я не получу от тебя любовного письма, нет? – Соня накрутила себе на палец белокурую прядь с затылка Дирка.

– Э-э-э… нет, – ответил Дирк, которого Соня вырвала из его раздумий.

– А жаль. Это было бы так романтич…

– Тсс, – перебил Дирк и осторожно нагнулся к окну.

По улице шли соседские девочки. Одна, Дакария, если Дирк правильно запомнил её имя, как всегда, была в огромных солнечных очках, а вторая, которая звалась Сильванией, надвинула свою шляпу на лоб.

Дирк ван Комбаст толкнул окно, приоткрывая его пошире, и прислушался.

– И что, я действительно пела «Трансильвания, родна инима мои»? Стоя на бревне? Перед всем классом? – расспрашивала Сильвания.

– Да, но ты успела спеть лишь первую строку, а потом уже упала в обморок, – ответила Дака.

– Спасибо, что ты меня спасла, – сказала Сильвания, коротко приобняв сестру за плечо и прижав к себе.

Дака отмахнулась:

– Лучше придумай что-нибудь, чтобы впредь это не повторилось.

– А что же мне делать? Цепочка-то с кулоном пропала!

– Ну, тогда приклей хотя бы чуточку родной земли себе в пупок.

Дирк ван Комбаст видел, как Сильвания брезгливо скривилась:

– Фу, как это негигиенично.

– Да уж лучше негигиенично, чем падать-то, – считала Дака.

Сильвания вздохнула. Она бросила взгляд на дом Дирка ван Комбаста. Он отпрянул от окна. Но за гардиной девочки не могли его увидеть.

– Я лучше приклею изолентой пару крошек земли себе под ремешок часов.

– Хотя это и хлопотно, но всё же лучше, чем ничего, – одобрила Дака.

Затем девочки свернули в подъезд к дому № 23 и вскоре скрылись за входной дверью.

Дирк ван Комбаст откинулся на спинку стула и задумчиво уставился на экран, на котором в качестве обоев была установлена фотография его матери.

– Ты слышала? Она должна набить себе в пупок немного родной земли. Разве это не… подозрительно?

– А что тут такого подозрительного? Это же две девчонки в возрасте между десятью и шестнадцатью, у них же одни глупости на уме. У меня тоже так было.

Дирк растерянно повернулся к Соне:

– Это я не с тобой говорил.

Соня даже оглянулась, нет ли в комнате кого-то ещё.

– А с кем же?

– С моей матерью. – Дирк кивнул подбородком на экран монитора.

– О! – Соня подняла брови вверх. – Твоя мама. Понятно. Ну, я тогда лучше… пойду.

Дирк ван Комбаст отсутствующе кивнул, глядя перед собой. Он лишь рассеянно отметил, как Соня вышла из дома. Одно ему было теперь ясно: «Семья Т./№ 23» подлежит дальнейшему наблюдению. Может быть, даже более интенсивному.

Кладбищенские заметки

Она сидела на своём излюбленном месте. Камень был большой, круглый и поросший мхом. Вокруг росла высокая трава, и могильные камни возвышались над ней в полной тишине, словно сваи над водой. У Хелене они не вызывали никакого страха. Она знала их все. Это и были её друзья.

Хелене вырвала из земли высокий травяной стебель и провела им по своей левой руке, на которой шестирукий монстр, бородавчатый, с выступающими глазами и острыми как нож зубами охотился на гигантского паука. Хелене хотела бы сделать себе настоящую татуировку. Но папа никогда бы этого не разрешил. Целый год понадобился для того, чтобы он хоть как-то привык к этим рисункам на её предплечье. Он полагал, что это лишь фаза в росте ребёнка, которая скоро пройдёт. Какими же наивными могут быть иногда эти взрослые!

Хелене достала свой дневник. Это была небольшая синяя книжечка с блестящей ленточкой-закладкой. Хелене редко когда записывала больше пары строк. Длинных сочинений ей хватало и на уроках немецкого. В основном она писала то, что приходило в голову, – какую-то одну мысль, воспоминание или вопрос, который её занимал.

Она сунула кончик ручки в зубы и задумалась. Хелене думала о Сильвании и Даке Тепез. С тех пор как она их впервые увидела, эти сёстры не выходили у неё из головы. Поскольку было совершенно ясно: они не такие, как все остальные девочки в школе. Не только потому, что они были странно одеты, постоянно засыпали, шатались на гимнастическом бревне и совали в нос грязь, добытую между пальцами ног. Уже одно это было поперёк всего привычного. Но вдобавок ко всему этих бледных как труп близнецов окружало нечто мрачное. Из-под аромата крема от солнца пробивался слегка затхлый запах. Или это Хелене только мерещилось?

Хелене была почти уверена, что сёстрам есть что скрывать. А ведь она по себе знала, каково это. Она вынула ручку изо рта и записала в дневнике: Неужто у Даки и Сильвании тоже есть тайна, как и у меня?

Спящие сёстры

С тех пор как Хелене Штайнбрюк первой заговорила с Дакой и Сильванией Тепез, близнецам больше не казалось такой уж неприятной обузой ходить в школу имени Готхольда Эфраима Лессинга. Но всё равно дело оставалось достаточно противным. Сёстры каждый день смертельно уставали. Сильвания то и дело щипала себя за руку, чтобы не заснуть. Дака на перемене даже прокрадывалась тайком в спортзал, чтобы повисеть там вниз головой на брусьях и подремать. Однажды её храп испугал школьного завхоза Олафа Цехнера: он подумал, что в спортзал случайно забрёл какой-то дикий зверь, сбежавший из зоопарка.

Олаф Цехнер находил забавными многие вещи, которые других совсем не веселили. Он позаимствовал у госпожи Реннеберг её свисток для уроков физкультуры и свистнул прямо над ухом храпящей Даки. Та от испуга упала с брусьев. К счастью, завхоз обладал не только странным чувством юмора, но и изрядной силой и хорошей скоростью реакции. Он поймал Даку на лету, и она не успела удариться головой об пол.

Господин Грауп ещё не забыл историю с помидором и щелбаном. Чаще всего он просто игнорировал Сильванию, когда она поднимала руку, зато вызывал Даку как раз в тот момент, когда она мечтала и напевала себе под нос что-нибудь из Krypton Krax. Если Дака не знала ответа (то есть почти всегда), господин Грауп вздыхал и спрашивал Рафаэля Зигельмана. Тот знал все ответы.

Лукас Глёкнер ответов не знал никогда, но учителя его никогда и не вызывали. За исключением уроков музыки. Госпожа Буркхард любила по-мальчишечьи звонкий голос Лукаса и на каждом уроке пыталась уговорить его петь в школьном хоре. Лукас ненавидел свой тонкий голос. Он предпочёл бы говорить низким, громовым басом, как монстр. А монстров не зовут в школьный хор.

Людо Шварцер, напротив, говорил так тихо, будто в любой момент был готов раствориться в воздухе. Да и говорил он совсем мало (и чаще с самим собой). Он рыскал по коридорам школы, как пантера, движения его были одновременно мягкими и быстрыми. Он всегда появлялся неожиданно в том месте, где за секунду перед тем его не было и в помине. Можно было подумать, что он владеет телепортацией. По крайней мере, так казалось сёстрам-близнецам. Но ведь для этого он должен быть вампиром или полувампиром, а он им не был. Близняшки бы это сразу почуяли.

К счастью, была ещё Хелене Штайнбрюк. Дака и Сильвания сходились в том, что Хелене не только самая красивая и самая умная девочка в седьмом «Б», но ещё и самая интересная и крутая. Но было кое-что и весьма странное: у Хелене, несмотря ни на что, не было друзей. Она несомненно запросто могла бы найти того, кто с радостью таскал бы за ней школьную сумку или делился на перемене бутербродом. Но хотя Хелене, по мнению близняшек, была бы отличной подругой, она всегда оставалась сама по себе. Некоторые школьники её сторонились, некоторые учителя обращались с ней бережно, как с сырым яйцом. Может, причина в том, что от неё иногда пахло кладбищенской прелью? Или в том, что она ни с того ни с сего могла широко раскрыть глаза и таращиться в пустоту перед собой? Близняшки этого не знали. Казалось, Хелене окутана какой-то невидимой защитной оболочкой.

Дака и Сильвания пытались проникнуть внутрь этой защитной оболочки. Сёстры наперегонки боролись за дружбу Хелене. Дака при этом придерживалась советов бабушки Розы, а Сильвания – дедушки Густава. Но ни та ни другая не особенно-то преуспели в достижении цели.

На уроке истории Сильвания время от времени украдкой бросала взгляд в сторону Хелене. Однако та не сводила глаз с губ господина Граупа, как будто из его уст исходило пророчество. В конце концов Сильвания сдалась. Она тихо вздохнула и стала задумчиво играть своими наручными часами.

После смертельно опасного падения на уроке физкультуры Сильвания прилепила под часы несколько крошек родной земли. Но, несмотря на это, жила в постоянном страхе перед новым обмороком. Она не очень-то доверяла крошкам под часами. Не говоря уже о том, что цепочка с кулоном была гораздо шикарнее. Как только Сильвания чувствовала небольшую слабость, головокружение или начинала заговариваться, её охватывала паника. А вдруг это приближается следующий приступ? Девочке было ясно: следующая кома могла стать последней.

Вместе с Дакой она на всякий случай перевернула весь дом вверх дном в поисках цепочки. Они заглянули во все углы, под каждый шкаф, порылись в кошачьем лотке, даже в печи, в микроволновке и в барабане стиральной машины. Ничего не нашли. В школе они повесили на чёрной доске объявление. Но на него никто не отозвался. Может, оттого, что в качестве вознаграждения они пообещали фунт свежего мясного фарша. В Бистрине бы за такое вознаграждение все попадали на четвереньки и обыскали всю школу.

Сильвания смотрела сквозь господина Граупа и лишь вполуха услышала, что он попросил всех открыть учебники истории. Она пробежала глазами главу, потом достала почтовую открытку от бабушки Жежки, пришедшую вчера ночью по летуче-мышиной почте, и разглядывала её в бессчётный раз. На лицевой стороне открытки был изображён танцующий мужчина, растафарианские локоны которого разлетались вокруг него, как цепная карусель. На обороте бабушка Жежка написала неровным почерком (правда, матери Михая Тепеза было уже 25 445 лет):

Хой!

Отдыхаю себе прекрасно на ямайском пляже от 13 533 лет брака. Нашла много друзей: Хуана, Эдди, Брюса, Баонти и Боба.

Должна заканчивать, Боб принёс мне коктейль «кровавый Ларри».

Тирили,

ваша бабушка Жежка.

Сильвания обнюхала открытку. Она пахла солнцем, кремом от загара и ванильным табаком, которым бабушка Жежка набивала свою трубку. Сильвания на минутку закрыла глаза и попыталась представить себе бабушку на пляже Ямайки. Она что, зарывается там в песок от солнца? Или каждые полчаса просит Боба, Брюса или Хуана заново смазать её кремом от солнца? Или она вообще лежит на пляже в собственном гробу? Остаётся лишь надеяться, что «кровавый Ларри» не сделает её слишком шаловливой. На Ямайке вампир быстро может рассыпаться в пыль. Но бабушка Жежка была достаточно старой, чтобы следить за собой самостоятельно. Правда, и достаточно безумной, чтобы забыть о всякой осторожности.

Сильвания решила зачитать эту открытку вслух дедушке Гоболу. Он лежал на полочке в гостиной, в глиняной пепельнице. Во время отпуска в Греции он отравился чесноком, умер и распался в прах. Бабушка Жежка ничего не могла тогда сделать, кроме как собрать его прах в пепельницу. И хотя все 13 533 года супружества они только ругались, бабушка очень скорбела после его смерти. Может, потому, что ей больше не с кем было даже поругаться. 13 533 года – это долгое время. За такое время привыкаешь друг к другу.

Сильвания всё ещё была мысленно на Ямайке, когда прозвенел звонок. Однако уголком глаза она зафиксировала молниеносное движение сестры. Дака с громким шарканьем – трш! – отодвинула стул и была уже на полпути к первому ряду парт у окна, где сидела Хелене. Сильвания вскочила. Пять минут перемены между историей и географией она тоже хотела провести со своей, может статься (да наверняка, совершенно точно), будущей лучшей подругой. Сильвании пришлось крепко держать себя в узде, чтобы не нарушить радикальное правило номер один (не летать при свете дня) или номер шесть (не перемещаться в пространстве телепортацией).

Однако уже через пару шагов и Дака, и Сильвания остановились как вкопанные. Перед ними стоял шкаф. У шкафа были короткие каштановые волосы, крупный нос картошкой и маленькие, насмешливо посверкивающие глаза. У шкафа было имя. Его звали не «Билли» и не «Трэби», как называют шкафы в шведском мебельном магазине, а Лукас Глёкнер.

– А вот интересно, в Самогрязье тоже есть парикмахерские? – спросил он.

Дака простонала. Вот все последние дни именно так и было: в самый неподходящий момент появлялся Лукас и задавал неподобающие вопросы.

– Это называется не Самогрязье, а Семиградье, – прошипела Сильвания. – И конечно же, там у нас тоже есть парикмахерские.

– Тогда почему вы ни разу туда не сходили? – Он кивнул на голову Даки с причёской в виде морского ежа и засмеялся. Конечно, ему казалось, что он хохочет зловещим монстровским басом. Но Дака и Сильвания слышали, что он квохчет как курица.

Дака выгнула грудь колесом:

– А в Биндбурге есть бассейн?

Лукас вопросительно поднял брови:

– Конечно, и даже несколько.

– Тогда почему бы тебе не сунуть туда голову и не подождать, когда мимо будет проплывать рыбка, – вот ей и задавай свои дурацкие вопросы! – ответила Дака.

Лукас так и стоял, вопросительно подняв брови. Затем между его бровей пролегла мрачная складка.

– Э, вот это вот сейчас было не очень любезно с твоей стороны!

Дака и Сильвания больше не обращали внимания на Лукаса. Они бочком протиснулись мимо него – надо было пробраться к Хелене до того, как кончится перемена. Однако у стола Хелене стоял Рафаэль Зигельман. В последние дни это случалось часто.

Если Лукас был шкафом, то Рафаэля – самого высокого и самого худого в седьмом «Б» – можно было уподобить вешалке для одежды. У него были светлые волосы, а боковой пробор напоминал рифлёные стружки сливочного масла, какие подают к завтраку на шведском столе. Торопливо шагая по школьному коридору на урок, он слегка втягивал голову, а плечи его клонились вперёд, будто на них повисли невидимые тяжести. Но когда он здоровался с учителем, поднимал руку или шёл к доске, то запрокидывал голову вверх, плечи его распрямлялись, а масляные рифлёные стружки вились кольцами.

– Фумпс! – прошептала Дака. – А Рафаэлю-то чего надо от Хелене?

Сильвания пожала плечами:

– Просто хочет быть лучшим и у неё.

Рафаэль был лучший в математике, в немецком, в физике, химии, биологии, английском, географии и истории. Он был лучший в стильности, в записывании лекций, в ответах, в пунктуальности, в упорядоченности, в приветливости к учителям, в непереходе через улицу на красный свет, в прикрытии рта рукой, когда зеваешь, и в умении быть лучшим.

Сильвания печально смотрела в сторону Хелене:

– Ты думаешь, они уже лучшие друзья?

– Гумокс! – Дака не могла поверить, что Рафаэль был лучшим другом Хелене. Потому что в умении быть другом – в этом Дака была убеждена – Рафаэль не был лучшим. Дака широкими шагами направилась к Хелене. Сильвания последовала за ней.

Когда они подошли к первому ряду, прозвенел звонок на урок. Рафаэль повернулся, его рифлёные стружки масла на голове вздрогнули. Он коротко оглядел Даку и Сильванию, приподнял брови и сказал:

– Вы опоздали. Мне показалось, только что был звонок, – и ухмыльнулся.

– Да, тебе следовало бы скорее вернуться на место, – сказала Дака.

Рафаэль покосился на господина Граупа, который уже стоял перед классом, закатывая рукава своей синей рубашки. Потом он повернулся к Хелене:

– Итак, увидимся, как договорились, да?

Хелене кивнула.

Сильвания сглотнула. Хелене договорилась с Рафаэлем о встрече! А ведь должна была договориться с нею. У Даки было такое же чувство. У близняшек не было времени на долгие разговоры. Надо было действовать. Немедленно.

– Давай завтра вместе пойдём в кино на ужастик? – выпалила Сильвания.

– Ты хочешь пойти со мной завтра в кино на ужастик?

Сильвания кивнула, сияя так, будто на свете не было ничего лучше ужастиков. Притом что совсем не любила их. Точнее говоря, ей было очень страшно на таких фильмах. Но Хелене рассказывала Сильвании о том, что любит ужастики и непременно хочет посмотреть последний фильм, на который детей до шестнадцати лет не пускают. А Сильвания считала, что ради своей будущей лучшей подруги можно пойти и на жертвы.

– А потом просто зайдём ко мне, – предложила Дака. – Посидим в моей половине комнаты и поиграем с Карлхайнцем.

– Кто такой Карлхайнц?

– Это моя пиявка.

Хелене вздрогнула. Из-за пиявки Карлхайнца или из-за господина Граупа, который в этот самый момент громко стукнул по столу, – так и осталось неясным.

– Окей, – прошептала Хелене. – Обговорим всё после школы, по дороге домой.

Хелене удивлённо подняла брови:

Три девочки кивнули друг другу, и Дака с Сильванией прошмыгнули к своей парте под мрачным взглядом классного руководителя. Господин Грауп объявил, что будет сейчас говорить «на очень серьёзную тему», и настроил на стену проекцию по парниковому эффекту. Тема была серьёзная, да и сам господин Грауп был невесел. Несмотря на это, Дака и Сильвания почему-то улыбались. Почему? Потому что при одной мысли о возвращении домой вместе с Хелене в животе возникала приятная щекотка.

Папа редко приходит один

Михай Тепез, раскинув руки, прислонился к своей «дачии» бутылочно-зелёного цвета. «Дачия» стояла на Рингельнац-штрассе перед школой имени Готхольда Эфраима Лессинга. Время от времени господин Тепез проводил рукавом по капоту машины. Очень мягко, словно гладил младенца.

То была «Дачия‐1300», год выпуска 1974. У неё было четыре передачи, четырёхцилиндровый двигатель и 54 лошадиные силы. «Дачия» могла развивать скорость до 145 километров в час при расходе бензина 8,5 литра на 100 километров. Дедушке Густаву было непонятно, почему Михай Тепез так привязан к этой «старой коптилке». Он был того мнения, что стоимость «дачии» сразу удваивается, как только полностью заправишь её горючим. Однако Михай Тепез любил свой «румынский „фольксваген“». Он не мог оторвать эту машину от сердца и бросить её в Семиградье. Но и ехать на ней из Румынии в Германию тоже нечего было и думать. Машина по старческой слабости могла слечь и упокоиться где-нибудь посреди Великой Венгерской равнины. Поэтому Михай Тепез отправил её из Трансильвании в Германию поездом. И сегодня – наконец-то – «дачия» прибыла в пункт назначения! Михай Тепез не мог лишить себя удовольствия приехать на ней за дочерьми в школу. То-то они обрадуются.

Блестящий новенький «вольво» припарковался перед «дачией». Водитель, проходя мимо, поглазел на автоветерана бутылочного цвета. Господин Тепез похлопал свою машину по капоту и сказал:

– Натуральный продукт автозавода Питешти. Высший сорт! – Его лакричные усы топорщились от гордости.

Водитель «вольво» кивнул и быстро прошёл дальше.

Из старого школьного здания послышался громкий звонок. Вскоре после этого открылись тяжёлые деревянные двери и множество детей, словно муравьи, побежали по каменным ступеням вниз, к дороге. Это выглядело так, будто школа была кастрюлей на огне и из неё убегало закипевшее молоко. Из дверей ключом била толпа детей. Чем меньше были школьники, тем быстрее они бежали. А чем старше, тем степеннее они шаркали ногами.

Дочери господина Тепеза были в среднем шаркающем возрасте. Они сбегáли по лестнице в умеренном темпе. Господин Тепез тотчас заметил их в толпе других школьников. Одеты они были не так ярко, жестикулировали не так активно и говорили не так громко, а ещё… они просто выглядели по-другому.

Дака со своей причёской под морского ежа и стрекозиными солнечными очками могла бы сойти за рок-звезду из чёрно-белого музыкального журнала за 1978 год. Сильвания в своей шляпе и аккуратно скроенной юбке хорошо вписалась бы в старинный английский роман (в котором речь шла бы, разумеется, о страсти, о любви, предательстве и чести). Господин Тепез был очень доволен, что его дочери выделяются из толпы. В конце концов, они ведь и были не такими, как все остальные ученики этой школы. И спокойно могли это показать.

Между Сильванией и Дакой шагала светловолосая девочка. Она была одета в обычные майку и джинсы, но светилась словно ангел – так показалось Михаю Тепезу. Может, причина была в её светлых волосах или сияющих глазах. Левая её рука от запястья до плеча была разрисована. Неужто это настоящая татуировка? И вдруг девочка подняла руку и помахала в его сторону. Господин Тепез вопросительно показал на себя. Потом оглянулся. И заметил, что белокурая девочка смотрела на синюю «ауди», припаркованную как раз позади него.

– Папа! – крикнула девочка.

– Папа? – воскликнули разом Сильвания и Дака, выпучив глаза на отца и сбегая с последних ступеней лестницы.

Но Михай Тепез уже не видел и не слышал своих дочерей. Его глаза и уши были прикованы к водителю синей «ауди». Тот одним прыжком выскочил из своей машины и ринулся на господина Тепеза.

– ВЫ!!! – кричал мужчина, побагровев лицом. Глаза его за маленькими круглыми очками полыхали и, казалось, изрыгали пламя. Он вытянул указательный палец, направив его, словно дуло пистолета, на Михая Тепеза. – То были вы! Я вас узнал!

Господин Тепез подтянул уголки воротника своей чёрной накидки, разгладил усы и живописно откинул назад смоляную гриву:

– Пардон?

– Не прикидывайтесь! Вы меня не проведёте. Это вы проникли ночью в мою квартиру и попытались меня уку… уку… – Мужчина задыхался. – Укусить!

Господин Тепез поднял брови вверх:

– Да что вы говорите!

Дака и Сильвания сокрушённо переводили взгляд со своего папы на папу Хелене и обратно.

Хелене с любопытством оглядывала господина Тепеза.

Господин доктор Штайнбрюк пригладил свои реденькие блондинисто-седые волосы, уже отступавшие с темени. Багровый лоб горел, как колпак Красной Шапочки. Папа Хелене лихорадочно озирался по сторонам, показывая на господина Тепеза и крича:

– Этот негодяй крайне опасен! Он сумасшедший, буйнопомешанный, его надо упечь в сумасшедший дом!

Господин доктор Штайнбрюк собирался внести ещё много других предложений, куда следовало бы поместить Михая Тепеза в самом лучшем случае, но дочь потянула его за руку.

– Поехали, папа, – сказала она.

Господин доктор Штайнбрюк трижды сглотнул, потом нехотя кивнул. Он послушал дочь. Это было весьма разумно. Открывая дверцу своей синей «ауди», он ещё раз впился взглядом в господина Тепеза и с расстановкой произнёс:

– С вами свяжется мой адвокат.

Потом он сел за руль. Хелене усаживалась на пассажирское сиденье. Она ненадолго замерла и с ничего не выражающей миной посмотрела на Сильванию и Даку.

В этот момент Сильвания заметила, как что-то блеснуло у кармана джинсов Хелене. Это очень походило на застёжку цепочки. Тонкая золотая застёжка цепочки. Такая же застёжка, какая была у потерянной цепочки Сильвании.

Секунду спустя Хелене захлопнула пассажирскую дверцу, и синяя «ауди» умчалась прочь по Рингельнац-штрассе. Близняшки раскрыв рты смотрели вслед машине. Глаза господина Тепеза сузились до щёлочек. Однако вокруг его рта играла тонкая улыбка.

К большому каштану у школьной лестницы прислонилась тщедушная фигурка, наблюдавшая за происходящей сценой бдительными глазами цвета охры. Людо Шварцер не сводил взгляда с близняшек и их отца, пока они не уехали от школы на тарахтящей «дачии».

Осторожно, сердцеед!

Дака сидела на пассажирском сиденье, задрав ноги на приборную панель и теребя свои волосы.

– Крётц джёбью зухой мурья![10] – процедила она. (Это очень плохое вампирское ругательство. Настолько плохое, что его и перевести нельзя.)

Господин Тепез растерянно взглянул на неё, на мгновение отвлёкшись от дороги.

– Что?

Сильвания, сидевшая на заднем сиденье, обвила руками спинку пассажирского кресла Даки и посмотрела на отца осуждающим взглядом.

– Фумпс, фумпс и ещё раз фумпс! – прошипела она сквозь зубы.

Господин Тепез недоумевающе наморщил лоб:

– Что такое?

Дака простонала:

– Да вот тот мужчина в синей машине. Ты хоть знаешь, кто это был?

– Знаю. Напыщенный, никуда не годный, лицемерный зазнайка, – ответил господин Тепез.

– Это был папа Хелене Штайнбрюк, – объяснила своему отцу Сильвания с заднего сиденья.

Господин Тепез поднял вверх свои лакричные усы.

– Ах-ах! Да будь он хоть папа китайского императора… – Господин Тепез перебил сам себя: – А кто такая Хелене Штайнбрюк?

– Хелене Штайнбрюк – самая красивая, самая умная, крутейшая, интереснейшая и приятнейшая девочка во всей нашей школе, и она чуть было не стала нашей подругой, – протараторила Дака.

– Ну, значит, вам повезло, нет? – Господин Тепез улыбнулся своим дочерям, но быстро сжал губы, наткнувшись на суровые лица близняшек.

– Ты что, укусил Штайнбрюка? Да или нет? – спросила Сильвания.

Господин Тепез какое-то время тупо смотрел на дорогу. Потом пробормотал:

– Я был бы рад его укусить. Но этот гнилокровный олух спит с подголовником. Подголовник! Вы только представьте себе!

– Почему? – спросила Дака.

– Я тоже задавался этим вопросом. – Господин Тепез кивал себе, ведя машину.

– Нет, я имела в виду, почему ты хотел его укусить?

– Потому что этот полуоблысевший мачо есть подлый соблазнитель женщин! – воскликнул Михай Тепез и при этом стукнул по рулю так, что сработал звуковой сигнал.

Сильвания вздрогнула. Этот испуг разбудил в ней одно воспоминание.

– Дака, – сказала она, ущипнув сестру за плечо. – А ты знаешь, как выглядит господин Штайнбрюк без очков?

Дака напрягла лоб:

– Лучше, чем в очках?

– Нет, он выглядит как Петер. Ну, помнишь, тот милый арендодатель маминого магазина крышек для унитаза.

Дака стукнула себя по лбу:

– Петер – это доктор Штайнбрюк, папа Хелене и мамин арендодатель – всё в одном лице!

– Этот так называемый милый арендодатель, – начал господин Тепез, – по своей основной профессии зубной врач. А мы ведь все знаем: зубные врачи не могут быть хорошими людьми. – Господин Тепез поддёрнул вверх лакричные усы и обнажил свои безукоризненно острые клыки, длинные, как зубочистки. Один венгерский зубной врач хотел поставить Михаю Тепезу в юности исправляющую пластинку на зубы, а один австрийский врач хотел даже вырвать у него клык. С тех пор с уст вампира не сошло ни одного доброго слова в адрес стоматологов. – Тот магазин, который он сдал Эльвире, находится как раз под его врачебным кабинетом. Прямо под кабинетом. Вплотную. Часами иметь такое под боком. Это ли не наглость?

– А что тут такого? – спросила Дака.

– А то, что этот доктор Штайнбрюк не только зубной врач, не только папа Хелене, не только арендодатель мамы, но и работающий, пусть и по совместительству, зато в высшей степени профессионально, плейбой, Казанова и сердцеед!

– Но по нему этого никак не скажешь, – удивилась Сильвания.

– Всё только маскировка, – сказал господин Тепез.

– А что именно делает плейбой? – заинтересовалась Дака.

Господин Тепез пропустил этот вопрос мимо ушей.

– В своей основной профессии он сверлит одну-две дырки в день, а по совместительству он бегает за моей женой, осыпает её цветами и комплиментами и ещё чёрт знает чем!

– Это делает плейбой? – Дака оглянулась на сестру, ища поддержки.

Сильвания отмахнулась. Она откинулась на заднем сиденье на спинку и закатила глаза. Она знала толк в любви, ревности и трагедиях. По крайней мере, теоретически. Девочка проглатывала всё, что находила на эти темы между двумя обложками и что предвещало сердечную боль. Но ещё ни разу она не встречала ни в одной книжке человека, который был бы так ревнив, как их папа.

Сильвания смотрела в окно. Уже показались первые дома их посёлка. Она почувствовала, как что-то тянет в её левом плече, и непроизвольно стала нащупывать на шее свою цепочку. Потом вспомнила, что цепочка пропала и что родная земля приклеена теперь изолентой к изнанке её наручных часов. Сильвания потёрла часы на запястье. И вспомнила при этом Хелене. Не почудилось ли ей это? Действительно ли из кармана джинсов Хелене блеснула золотая застёжка?

Всё было так быстро. Может, Сильвания и ошиблась. Да наверняка.

Но ведь обычно у Сильвании глаз был зоркий, как у орла.

Радикальный рагга-джем

В Липовом тупике господин Тепез припарковался перед домом № 23 на маленьком кусочке газона (он находил, что «дачия» бутылочного цвета была там очень к месту) и быстренько удалился к себе в подвал подремать. День был на его вкус слишком солнечный. А у дочерей было слишком плохое настроение. Почему – оставалось для него загадкой. Но он ещё 1356 лет назад оставил надежду понять женщин, даже если это были его собственные дочери. То, что им было всего по двенадцать лет, не упрощало задачу.

Сильвания и Дака протопали в свою комнату.

– Угораздило же его кусать именно папу Хелене! – возмущалась Дака.

– Теперь Хелене уж точно даже разговаривать с нами не будет, – сказала Сильвания.

Дака смотрела перед собой в пустоту:

– Можно забыть про то, что она зайдёт к нам завтра и поиграет с Карлхайнцем.

– В кино она тоже наверняка не захочет пойти.

– А это было так близко и возможно, ещё бы чуточку – и мы бы стали неразлучными подругами. – Дака показала эту «чуточку» большим и указательным пальцами: толщину почтовой марки.

– А я уже была вся в этой дружбе, – вздохнула Сильвания. – Размечталась. Кусачий папа – это реальный тормоз для любого контакта.

– Фумпс.

– И не говори.

– И что теперь делать? – спросила Дака.

– Теперь поможет только одно.

Девочки встали как по команде. Сильвания достала из футляра свою виолончель, а Дака взяла барабанные палочки и села за ударную установку. Она постучала одной палочкой о другую и воскликнула:

– Ону, цой, трош! – потом изо всех сил ударила по барабану. Её руки, словно ветрила мельницы в бурю, замелькали над установкой. При этом она изо всех сил кричала: – Йе, йе, йе!

Сильвания водила смычком по виолончели, тряся головой вперёд и назад так, будто её только что ударило током. Пара волосинок на смычке порвались, но Сильвания даже не заметила этого. Она закрыла глаза и от напряжения стиснула губы.

Сильвания и Дака делали всё это не для того, чтобы досадить отцу, спящему в подвале. Даже если бы они хотели, всё равно не смогли бы. Гроб вампира был слишком хорошо изолирован. Кроме того, у господина Тепеза был крепкий сон, особенно среди дня. Сильвания и Дака играли только для себя. (Можно предположить, что никто другой и не захотел бы слушать эту музыку. Кроме Карлхайнца.)

Их старый учитель музыки в Бистрине назвал бы это свободной импровизацией, Дака же называла это радикальным рагга-джемом. Для ушей он был не особенно хорош, но зато хорош для живота. Особенно когда ты полон гнева и печали, которые нужно куда-то избыть. В то время как Сильвания обеими ногами прочно упиралась в пол, Дака то и дело вскакивала, чтобы проделать мёртвую петлю.

– Бой, бой, бой! – кричала она, приземляясь, и стучала в воздухе палочками друг о друга.

Дака и Сильвания думали, что играют лишь для себя. Но они не знали, что мать оставила открытой дверь на террасу перед тем, как уехать в город с двадцатью крышками для унитаза. Кроме того, они не знали, что барабанные дроби и вибрации виолончели в виде облака акустического дыма уже вились вдоль Липового тупика. Особенно отчётливо их было слышно в соседнем доме № 21. Близняшки не могли знать, что Дирк ван Комбаст стоял на своей террасе, обратившись лицом к двери террасы Тепезов. И уж совсем они никак не могли знать, что творилось в его голове. Поскольку и сам Дирк ван Комбаст порой не понимал, что с ним.

Неопознанный летающий субъект

Дирк ван Комбаст прислушивался, склонив голову набок, к болезненно фальшивым звукам, исходящим из дома Тепезов. Ничего подобного он никогда не слышал. Это звучало так, будто свихнувшиеся обезьяны безумствовали в оркестровой яме. Дирк ван Комбаст воткнул себе указательный палец в ухо и раскачивался, но лучше от этого не становилось. Он тряс головой так, будто в уши ему попала вода. Но и это не срабатывало. Обезьянье буйство продолжалось.

Он наблюдал за домом № 23 всю вторую половину дня.

Субъект Э. Т. час назад уехала из дома, прихватив с собой приблизительно двадцать (Дирк ван Комбаст не был уверен в цифре, но с виду казалось так) крышек для унитаза. Субъекты М. Т., С.Т., а также Д.Т. приехали домой с полчаса назад на старинном автомобиле. Они без слов скрылись в квартире, а потом разраздался грохот.

Дирк ван Комбаст перегнулся в сторону соседской террасы и мысленно прошептал: «Мамочка, если бы ты могла это слышать. Это довело бы тебя до безумия. Если бы ты уже не была безумной». Под грохот барабана пронзительный голос выкрикивал что-то вроде «хой» или «бой». Что всё это значило? Дирк ван Комбаст решил выяснить.

В своих мягких и уютных небесно-голубых домашних тапках он бесшумно пробрался на террасу Тепезов. Большая стеклянная дверь, ведущая в гостиную, стояла открытой. Господин ван Комбаст просунул голову внутрь и огляделся. В комнате никого не было. Дирк ван Комбаст скользнул в дверь и очутился внутри. Он был даже слегка разочарован. Комната выглядела вполне нормально. Мебель была старая, на потолке висела большая люстра, ковёр на полу был светлый и пушистый, а перед диваном стоял кошачий лоток. Правда, наполнитель в этом лотке выглядел подозрительно тёмным.

На бесшумных мягких подошвах Дирк ван Комбаст прошёл дальше, в холл. Шум исходил сверху. Тем не менее он заглянул и в кухню. С соседями, которые приносят в подарок шнапс со лжегусеницей, лишняя осторожность не повредит. В кухне всё выглядело хаотично, но в остальном он не заметил там ничего необычного.

Мужчина медленно поднялся по деревянной лестнице. Дверь комнаты, откуда доносился грохот, была лишь прикрыта. Господин ван Комбаст неуверенно остановился. Тут шум стал таким пронзительным, искажённым и оглушительным, что ему уже захотелось быстро сбежать по лестнице и через террасу спрыгнуть на свой участок № 21. Он мог бы ещё устроить себе уютный вечер с журналом о парусниках и стаканом пахты. Он мог бы позвонить господину доктору Бонэ, ухо-горло-носу, и договориться с ним о партии в сквош. Он мог бы заняться собой: выстричь подросшие волосы в носу, принять ванну с бурбоново-ванильной добавкой или счистить со ступней ороговевшую кожу. Вообще было много разносторонних и заманчивых возможностей.

Дирк ван Комбаст смотрел на притворённую дверь, потом оглянулся на лестницу. Потом упрямо помотал головой. «Я сделаю это ради тебя, мама», – прошептал он. Один шаг – и он у двери. Осторожно приотворил её и заглянул в комнату. От того, что` он увидел, волосы у него в носу начали вибрировать, а рот раскрылся.

Сильвания Тепез, девочка со старомодными юбками и шляпками, зависла, как неандерталец, над виолончелью и обрабатывала её смычком, будто хотела распилить. Дакарию Тепез Дирк ван Комбаст поначалу не узнал. Он увидел лишь установку, над которой в воздухе вертелся чёрный колючий шар. Этот колючий шар кричал: «Йе, йе, йе!» – и стучал двумя барабанными палочками друг о друга. Только когда Дака после мёртвой петли снова приземлилась на табурет с криком «вуммс!», Дирк ван Комбаст её узнал. Он таращился на Даку, рот его был раскрыт, но оттуда не исходило ни звука.

Но даже если бы исходило, ни Сильвания, ни Дака всё равно бы его не услышали. Они были в самой гуще радикального рагга-джема. Только когда Сильвания откинула голову назад, уронив при этом шляпу, она обнаружила соседа. Тот стоял в дверях комнаты как восковая фигура мадам Тюссо. Сильвания от испуга выронила смычок. Виолончель смолкла.

Глаза Даки были закрыты, и она со всей силы колотила по тарелкам.

– Ону, цой, трош, бой шлаппо ноку мош, бой, бой, бой! – кричала она при этом.

Сильвания покосилась на сестру и покашляла. Её кашель потонул в барабанном бое, как мышиный писк в рёве льва. Пока Дака не приступила к следующей своей мёртвой петле, Сильвания сняла туфлю и бросила её Даке в голову.

Это подействовало. Дака прервала радикальный рагга-джем.

– Эй, что такое? Никакого насилия. Только мир, сестра!

Сильвания водрузила на лицо улыбку и повернулась к восковой фигуре. Даже с открытым ртом и ошеломлённым взглядом господин ван Комбаст всё ещё выглядел превосходно – так ей показалось.

– Добрый день, господин ван Комбаст.

Дака наконец глянула в сторону двери.

– О, привет. – Она бесшумно потянула носом. Опять неприятно пахло чесноком.

– Я надеюсь, наша… музыка вам не помешала? – спросила Сильвания.

Господин ван Комбаст продолжал стоять как вкопанный. Только взгляд его бегал с одной сестры на другую. Затем он медленно поднял руку и указал на Даку:

– Ты! – Он трижды набрал в лёгкие воздуха. – Ты только что летала.

Дака оглянулась, ища того, к кому мог обращаться Дирк ван Комбаст.

– Кто? Я? – Она громко рассмеялась, и Сильвания присоединилась к её смеху. Девочки надеялись, что мужчина, который всегда демонстрировал широкую улыбку Щелкунчика, не заметит, как фальшиво звучит их хохот.

Но сейчас и следа от улыбки Щелкунчика не осталось на лице соседа. Его рот сжался в узкую полоску. Верхняя губа слегка дрожала. Он всё ещё держал свой указательный палец устремлённым на Даку:

– Я видел это своими глазами. Ты – летала.

– Правда, что ли? – Дака наморщила лоб. Потом пожала плечами. – Ну да, если вы это точно видели, то всё верно, так? И как же я летала? Как шмель, как летающий ящер или как пингвин?

Дирк ван Комбаст фыркнул, словно бык на арене.

– Как огненный шар.

Дака подняла брови:

– Интересно. Ты это слышала, Сильвания?

Её сестра кивнула:

– Как огненный шар. Я не могу себе такое даже представить. А не могли бы вы нам это показать?

Указательный палец господина ван Комбаста устремился на Сильванию.

– Вот что! Если вы хотите меня одурачить, вам надо раньше вставать!

– Я могу встать хоть среди ночи, не проблема, – сказала Дака и зевнула.

Господин ван Комбаст наводил свой указательный палец, словно пистолет, попеременно то на Сильванию, то на Даку, чтобы держать близняшек в страхе. Он подыскивал какой-нибудь разумный ответ на реплику Даки, но ничего не приходило в голову. Проблема состояла в том, что господин ван Комбаст не разбирался в детях. Он не особенно-то их любил, своих не имел и не хотел иметь. Дети были просто непредсказуемы. Они не придерживались правил, задавали странные вопросы и в самые неподходящие моменты хотели то в туалет, то что-нибудь съесть. Дети были для Дирка ван Комбаста фактором риска. Он не знал, как этим риском управлять. Ему было не по себе от детей.

– Так покажете нам огненный шар? Хотя бы мельком? Ну пожалуйста! – Сильвания улыбалась, как на вводном уроке в школе.

Дирк ван Комбаст терпеть не мог, когда его не воспринимали всерьёз. Ему было 38 лет. У него была приличная работа. Он ездил на серебристом спортивном автомобиле.

– Ну, довольно! – прикрикнул он. – Не наглейте, не то… не то…

– Не то? – переспросила Эльвира Тепез, внезапно возникнув за спиной господина ван Комбаста.

Он резко обернулся.

– Субъект Э. Т., – испуганно прошептал он.

– Что-что?

– Э-э… – Господин ван Комбаст откашлялся, выпрямил спину и… и вот его улыбка Щелкунчика уже снова была на месте. – Добрый день, госпожа Тепез, чудесный, добрый день.

Он покосился на крышку унитаза, которую госпожа Тепез держала под мышкой, прижав локтем. Она расписала эту крышку паутиной и червяками. Приготовила сюрприз для своего мужа, надеясь таким образом приучить его хотя бы не каждую ночь летать в лес с рулоном туалетной бумаги.

– Взаимно. А могу я вас спросить, что вы здесь делаете? – Эльвира Тепез переводила взгляд с господина ван Комбаста на дочерей и обратно.

– Дверь на террасу стояла открытой, и вот…

– Вы что, просто вошли в чужой дом?

– Конечно! Так сделал бы на моём месте каждый.

– Вы хотите сказать, что входите в любой дом, где дверь окажется открытой?

– Нет. Только если что-нибудь подозрительно. – Господин ван Комбаст таинственно улыбнулся. У него был припрятан ещё один козырь, который не терпелось как можно скорее выложить.

– Ах. И наш дом оказался подозрительным? Как же вы пришли к такому выводу?

– Во-первых, внутри стоял оглушительный грохот… Были и другие примечательные вещи. – Дирк ван Комбаст многозначительно глянул на Даку.

– Да уж говорите прямо. У нас нет никаких тайн. – Госпожа Тепез блефовала, ведя рискованную игру. Но с виду казалась очень убедительной. Ей, правда, редко приходилось врать, но, к счастью, она не краснела ни от волнения, ни от вранья, ни от злости. Только ладони у неё при этом становились влажными. Но пока крышка унитаза не выскользнет из рук, этого никто не заметит.

– В таком случае у вас наверняка есть объяснение вашей летающей дочери.

Госпожа Тепез с ничего не выражающей миной посмотрела на близняшек. Дака пожала плечами. Сильвания опустила глаза и пощипывала струны своей виолончели.

– Или… – Дирк ван Комбаст сунул правую руку в белый пластиковый пакет, который всё это время держал в левой руке. – Вот для этого!

– А-а-а! – Госпожа Тепез отступила на шаг назад и выронила крышку унитаза. Прямо у неё под носом покачивалась жирная коричневая крыса. Очень большая. Очень грязная. И совсем дохлая. Шкура её была перепачкана кровью, а на загривке виднелись две большие глубокие раны. От укуса.

Трагический смертельный случай

Чем выше стояло на небе солнце, тем крепче спал Михай Тепез. Но в этот день он ворочался в своём гробу с боку на бок. Стоило только погрузиться в сон, как перед ним тут же возникало покрасневшее от гнева лицо этого жалкого плейбоя, Казановы и сердцееда. При повороте на другой бок он вспоминал грустные лица дочерей. А когда вампир ложился на спину, его взгляд упирался в свадебное фото, которое он сам же и приклеил на внутреннюю сторону крышки гроба. На фотографии Эльвира стояла рядом с костюмом господина Тепеза. Его голова и кисти рук на снимке отсутствовали.

Разумеется, господин Тепез не являлся на собственную свадьбу без головы и ладоней, и с этого фотоснимка он ничего не вырезал и не ретушировал его. То было совершенно нормальное свадебное фото, каких в Бистрине делалось много. Но поскольку зеркальная фотокамера вампиров не берёт, большинство новобрачных предпочитали заказывать свадебные портреты художникам. (Кроме тех, кто хотел сохранить на память свои свадебные наряды, а не лица.)

Михай Тепез медленно провёл пальцем по лицу Эльвиры на фото. Потом вздохнул. В конце концов откинул крышку гроба и сел в нём. Он стряхнул с брюк несколько крошек родной земли, как вдруг услышал пронзительный крик и тотчас узнал голос своей жены.

Секунду спустя он уже бежал вверх по лестнице, бесшумно и быстро. Господин Тепез почувствовал запах незваного гостя ещё до того, как увидел или услышал его, – по дому тянулась струйка аромата пачулей с женьшенем и вони чеснока, эта струйка начиналась у двери на террасу и вела на верхний этаж.

Приблизительно на половине пути он услышал, как Дирк ван Комбаст говорил:

– Эту крысу я нашёл на вашей террасе, госпожа Тепез.

Михай Тепез уже достиг верхней ступени и увидел, как его смертельно бледная жена таращится на крысу, которую Дирк ван Комбаст покачивает у неё под носом, держа за хвост.

Прежде чем Эльвира смогла что-то ответить, Михай Тепез ринулся к господину ван Комбасту. Он всплеснул руками и вскричал:

– Раттатуя! Наша любимая Раттатуя! Что вы с ней сделали, изверг вы этакий?

Господин ван Комбаст растерянно переводил взгляд с крысы на господина Тепеза:

– Что-что?

– Моя жена и мои дети в шоке! Вы только посмотрите, как они побледнели! Бедная маленькая Раттатуя! Целый день мы её искали, но тщетно – и вот такая встреча!

Дака первая всё поняла. Она бросила на пол барабанные палочки, закрыла лицо ладонями и жалобно завыла:

– Я всегда носила её на плече. Она никому не сделала ничего дурного.

Сильвания достала носовой платок и громко всхлипывала:

– А я выкормила её из бутылочки и пела ей колыбельные песни. Она была солнышком нашей семьи.

Госпожа Тепез тем временем тоже опомнилась от своего шока:

– Такая милая крыска, как Раттатуя, бывает только раз в жизни. Нам её никто не сможет заменить. – Она всхлипывала и делала вид, что хочет погладить дохлую крысу, но всё же в последний момент отдёрнула руку и разразилась слезами. – Что вы с ней сделали? Мучитель животных! Бесчувственный монстр!

Господин ван Комбаст потерял свою улыбку Щелкунчика. Рот его превратился в букву «О». Он растерянно переводил взгляд с одного Тепеза на другого.

– Но я… то есть… этот труп…

При этом слове госпожа Тепез, Сильвания и Дака взвыли в один голос.

Господин Тепез откинул свою гриву назад и вздёрнул подбородок вверх:

– Вы общественно опасный человек! Вы душевнобольной, вы чудовище, вас надо упрятать в сумасшедший дом!

Верхняя губа Дирка ван Комбаста задрожала.

– Сумасшедший дом?

– Вы подлый убийца домашних животных, – продолжал господин Тепез. – Я подам на вас в суд!

– Но… это же не так, я ведь только… крыса… эта милая Раттатуя… я бы никогда в жизни… – Господин ван Комбаст бережно положил крысу на пол на пластиковый пакет. Затем стал оттягивать с горла воротник, чтобы не задохнуться. – Я, э-э… кажется, мой телефон там только что звонил. Я должен, к сожалению, уйти.

Он проскользнул между господином и госпожой Тепез, прорываясь к лестнице.

Михай Тепез посмотрел вслед убегающему соседу и с расстановкой произнёс:

– С вами свяжется мой адвокат!

Внимание – кусачий папа!

Дака каталась по полу, от смеха держась за живот.

– Солнышко нашей семьи!

Сильвания крепко держалась за свою виолончель и между приступами смеха повторяла:

– Наша милая маленькая Раттатуя!

Господин Тепез поглаживал свои лакричные усы, которые от смеха закручивались ещё больше.

Госпожа Тепез разглядывала крысу на полу и кривилась. Потом подняла взгляд на мужа:

– Как эта дохлая крыса попала к нам на террасу?

– Эм-м, ну, это я очень легко могу тебе объяснить, – начал господин Тепез.

Но жена его перебила:

– Не надо мне сказок. Я хочу немедленно узнать правду.

– Ах, правду. Ну, тогда… А жаль, у меня в запасе была такая хорошая история. – Михай Тепез споткнулся о серьёзный взгляд жены и быстро продолжил: – А правда проста и неприглядна. Однажды ночью я проголодался. Так бывает. И… эм-м… я был не только голоден, но и самую малость, чуточку ревнив. И я подумал: что поможет от этого лучше, чем посещение твоего очаровательного арендодателя? Было самое время мне его узнать, да и ему пора было со мной познакомиться. Итак, я полетел к этому господину доктору Штайнбрюку. Одним дружеским укусом я хотел сразу же сломать лёд между нами, но наткнулся только на его подголовник. Эльвира, ты это слышишь? Парень носит подголовник! Но это же за рамками приличия! Я был так ошеломлён, что сразу улетел прочь. После этого я был уже не только голоден, но ещё и разъярён. Ну вот, и тогда я, чтобы утешиться, позволил себе крысу. Вампир знает, что делает. Ведь крысы обычно не носят подголовников.

Эльвира Тепез непонимающе уставилась на мужа:

– Ты попытался укусить моего арендодателя?

Господин Тепез пожал плечами:

– Я же сказал – из этого ничего не вышло.

У Эльвиры глаза на лоб полезли.

– Михай! Тебе нельзя здесь летать ночами по округе и кусать каких бы то ни было людей.

– Так ведь я его и не укусил.

– Но ты хотел!

– А что мне ещё оставалось?

Эльвира Тепез ошеломлённо смотрела на мужа:

– Может, просто оставить его в покое?

– Тогда, может, ему следовало просто оставить в покое мою жену? – ответил господин Тепез, скрестив руки на груди. – Он первый начал! Не я!

Сильвания и Дака прекратили смеяться и внимательно следили за диалогом родителей. Уже не в первый раз господин Тепез проявлял свою ревность. Не в первый раз он наносил поклоннику Эльвиры разъяснительный визит. И не в первый раз родители из-за этого ссорились. Девочки знали, что они помирятся. И всё равно Сильвания находила их разговор волнующим. Просто не было на свете ничего более интересного, чем пылкая страсть, ревность и любовные драмы. Она подпёрла голову руками и слушала разгорячёнными ушами.

Дака, наоборот, предпочла бы заткнуть себе уши. Родители вели себя просто позорно. В конце концов, ведь они были родители, а не какие-нибудь подростки в фильме про любовь. Дака откашлялась:

– А не могли бы вы всё остальное выяснять в гостиной?

Господин и госпожа Тепез удивлённо оглянулись на дочерей. Они явно забыли, где находились.

– О, извините, конечно! – быстро сказала госпожа Тепез.

– Но впредь закрывайте дверь террасы, – посоветовала Дака.

– И прихватите с собой крысу, – сказала Сильвания.

Несколько секунд спустя господин Тепез, госпожа Тепез и Раттатуя оставили девочек наедине.

Сильвания вздохнула и упала на свою железную кровать.

– Ну, разве это не безумно романтическое доказательство любви?

Дака почесала голову барабанной палочкой:

– Что именно? То, что они забрали Раттатую с собой?

– Гумокс! Конечно же, я имела в виду укус. Представь себе, что у тебя есть друг…

– Погоди-ка, – подняла руку Дака. – Ты имеешь в виду настоящего такого друга, который лапает тебя потными ладонями, всё время хочет тискаться и косеет, свихнувшись на теме любви? Можешь про это забыть!

– Но ты просто представь себе. Вам совсем не обязательно тискаться и лапать друг друга. Пусть у вас будут платонические отношения.

– Это имеет какую-то связь с ботинками на платформе? Ну, из-за большей дистанции друг от друга?

Сильвания закатила глаза:

– Нет. Платоническая любовь – это любовь без прикосновений. При этом речь идёт скорее о душевной привязанности.

Дака немного поразмыслила.

– Окей. Такое я, пожалуй, могу себе представить. Итак, у меня есть такой платформенный друг. И что дальше?

– Представь себе, что твой друг любит тебя так сильно, что ревнует тебя ко всем другим мальчикам без разбору, и вот…

– Что это ещё за другие мальчики?

– Ну, другие. Главным образом те, которые на тебя поглядывают. И если они подходят к тебе слишком близко, – цап! – твой друг кусается!

Дака щёлкнула языком.

– Круто!

Сильвания кивнула. Девочки сидели некоторое время молча, каждая в своих мыслях. Сильвания представляла себе рослого русоволосого юношу (странным образом похожего на того, которого встретила тогда на эскалаторе). Под плакучей ивой на берегу озера при полной луне он признавался ей в любви, ревности и укусах.

Дака представляла себе черноволосого молодого вампира (похожего на солиста группы Krypton Krax). Она пыталась вообразить акт его ревности. Её молодой платформенный друг подкрадывался сзади к другому мальчику, раскрывал рот и вонзал свои безукоризненные клыки в бледную шею. Чавк!

Сильвания первой очнулась от своих мыслей.

– Глупо только, что мы уже не в Бистрине, а в Биндбурге. Я думаю, здесь скорее редкость, чтобы один мужчина кусал другого из ревности.

– Ещё глупее то, что наш папа укусил, как нарочно, папу Хелене. Или попытался укусить.

Сильвания печально кивнула. Про Хелене, в качестве будущей лучшей подруги, можно было, пожалуй, забыть. Внезапно она что-то вспомнила.

– Кстати, я кое-что видела. Когда Хелене садилась в машину, из кармана её джинсов свисала застёжка цепочки. Золотая. – Сильвания покосилась на сестру и подождала.

– Ты хочешь сказать… это была твоя цепочка?

– Не знаю. Могла быть и моя. Но она ведь не одна такая на свете. Есть много золотых цепочек.

– А зачем Хелене твоя цепочка? Она же знает, что ты её ищешь.

– Вот именно, я тоже так думаю. Допустим, она нашла мою цепочку – ведь она бы тогда мне её вернула.

– Да ты наверняка обозналась. Скорее всего, это была какая-то совсем другая цепочка, – сказала Дака.

Сильвания энергично кивнула:

– Да, не может быть, чтобы это была моя цепочка.

Глубокой ночью

В эту ночь Михай Тепез делал нечто из ряда вон выходящее. Он спал. По крайней мере, пытался это делать. Ради своей жены. Как и предвидели Сильвания и Дака, их родители помирились. Эльвира простила Михаю укус и подарила ему крышку унитаза, расписанную червяками. Господин Тепез понял, что его ревность, может быть, при известных условиях, была чуточку – самую малость преувеличена. Он хотел этой же ночью полететь к господину доктору Штайнбрюку и извиниться, но идея не понравилась его жене. Она сказала, что сама поговорит со своим арендодателем. Что именно она ему скажет, Эльвира ещё не знала. Вероятно, станет утверждать, что её муж страдает одной необычной болезнью: в ней соединяются экстремальная ревность с ночной потребностью кусаться. Совершенно неисследованная, редкая картина заболевания. Медицина перед нею пока ещё топчется в детских башмачках.

А чтобы отпраздновать примирение, Михай покинул свой гроб в подвале. Теперь он лежал в чересчур мягкой постели жены. Она благоухала порошком, а не сырой землёй, сверху не было крышки, и Михая не покидало чувство, что он вот-вот утонет в матраце. Но он всё же не роптал. Вампир прижимался к жене, уткнувшись носом в её пышные рыжие волосы, которые пахли васильками и фисташками. Он глубоко вдыхал этот аромат, закрыв глаза, и грезил о красивых вещах – о густых лесах родины, о синих глазах жены, о долгих вылетах с дочерьми и о том, что у доктора Штайнбрюка выпадут последние волосы.

Эльвира Тепез спала глубоко и крепко. Во сне она сжимала руку своего мужа. Так, на всякий случай.

А в доме № 21 в Липовом тупике Дирк ван Комбаст ворочался в своей оздоровительной «водяной постели» с боку на бок. Ему снилось, что он сидит голый на коньке церковной колокольни. Вокруг летали четыре крысы в чёрных накидках. У них были острые носы и длинные усы, но он узнавал в них Михая, Эльвиру, Дакарию и Сильванию Тепез. Крысы дьявольски смеялись и чокались бутылками шнапса, в которых плавали гусеницы. Крысы-Тепезы обнюхивали его. Они подлетали всё ближе и ближе.

Дирк ван Комбаст сразу понял, что должен сделать: ударить в церковный колокол и тем самым позвать кого-нибудь на помощь. Он пытался дотянуться носком до колокола и пнуть его. Крысы от этого смеялись ещё громче. Они повизгивали от удовольствия. Дирк ван Комбаст размахнулся ногой со всей силы и ударил в колокол. Тотчас же прозвучал оглушительный шум. Но шум был мало похож на колокольный звон. Адский грохот исходил от ударной установки и виолончели. Дирк ван Комбаст машинально зажал уши, но, едва оторвав руки от конька колокольни, упал. Он падал, и падал… и падал.

Мужчина разом очнулся ото сна. Сорвал с лица маску, прикрывающую глаза. Лоб его был мокрым от пота, а во рту пересохло, как после перехода через пустыню. Он нашарил на ночном столике стакан с водой. Жадно осушил его в два глотка. Затем встал, сунул ноги в свои голубые комнатные тапки с помпонами и подошёл к окну. Пальцем отодвинул гардину в сторону и выглянул в ночь. Соседний дом был погружён во тьму. Как будто там жили нормальные, мирные люди. Но Дирк ван Комбаст знал, что это не так. У него пока не было доказательств, но уж они найдутся.

Он сунул в рот чесночное драже, поцеловал фото своей матери и вернулся в постель.

Приблизительно в пяти километрах южнее, в центральной части города господин доктор Петер Штайнбрюк в это время перепроверял, хорошо ли сидит на шее подголовник. Он подкладывал под него полотенце, а снаружи насаживал на подголовник круглую кухонную форму для выпечки. Господин доктор Штайнбрюк действовал наверняка. С тех пор как он узнал, что этот сумасшедший кусака действительно существует, а его дочери даже учатся в одном классе с Хелене, он больше не полагался на волю случая. К его большой тревоге, Хелене отказалась надевать на себя подголовник. Она была необычайно замкнута и утверждала, что не знает этого кусачего мужчину и не водит знакомства с теми двумя девочками. При этом сами девочки даже показались господину Штайнбрюку знакомыми. Может, они были его пациентками? Может, он уже видел их в школе? Или он их с кем-то путает?

Господин доктор Штайнбрюк лежал на спине, раскинув конечности, и смотрел в потолок. Он ещё вспомнит, где их видел. Если не сегодня, то завтра. Он повернулся на бок. Кухонная форма щёлкнула. Потом господин доктор Штайнбрюк уснул. Ночь прошла без сновидений и без укусов.

Хелене Штайнбрюк лежала в своей японской кровати, и ей снился стройный, высокий мужчина с длинной чёрной гривой. У него были рубиново-красные глаза и родинка. Кисти его рук, охватывающие её плечи, были снежно-белыми. Потом он укусил её в шею. То был хороший сон.

Дака оттолкнулась ногой от металлической стойки своего подвесного гроба в виде качелей-лодки на цепях. Пружины тихо заскрипели. Сильвания перевернулась на живот и подпёрла подбородок руками. Она посасывала кусочек копчёной колбасы, который тайком стянула с кухни.

– Хорошо бы завтра вообще не идти в школу, – прошептала она.

– Честно говоря, я думаю об этом каждый вечер, – ответила Дака.

– Если бы у нас в классе были друзья, как в Бистрине, было бы другое дело.

– Может быть. Тогда бы мы могли просто позвать друзей к себе домой, а в школу бы не нужно было ходить.

Сильвания засопела:

– К нам никто не хочет идти. Тем более теперь.

На какое-то время в комнате близняшек воцарилась тишина.

– Но мы хотя бы не одни, – тихо сказала Дака. – Нас всё-таки двое.

Сильвания улыбнулась. Но глаза её были печальны. Она отвернулась к стене и прошептала:

– Бой ноап, Дака.

– Бой ноап, Сильвания.

На расстоянии приблизительно в восемь тысяч километров от Германии бабушка Жежка велела Хуану зарыть себя в белый песок, в то время как Боб замешивал ей свежий коктейль «кровавый Ларри». На Ямайке послеполуденное солнце посверкивало, отражаясь в море. Она ничего не знала о ночных тревогах близняшек в посёлке рядовой застройки в пригороде Биндбурга.

Выздоровление

Армин Шенкель проводил последние дни на диване гостиной в доме № 24. От гриппа осталась лишь слабая хрипотца в горле да покраснение под носом. Господин Шенкель чувствовал себя здоровым. Вчера и позавчера он уже работал из дома с ноутбуком. Иначе бы фирма, по его мнению, погрузилась в полный хаос. И квартира тоже. Потому что от скуки он уже начал наводить порядок в шкафах и переставлять мебель.

Его жена Янина была очень рада ноутбуку. Сын Линус тоже. Когда папа позволял, он писал с оглушительной скоростью и с использованием всех десяти пальцев длинные письма: длфватылтьа мп фдываоионце долтрм ждлхпа!

Родители были горды.

Однако сегодня, по мнению Армина Шенкеля, уже раздиванилось. Ему надо было ехать в офис. Ждали сотрудники, обязанности, задачи и фильтрованный кофе госпожи Рейтер. Господин Шенкель как раз укладывал свой ноутбук в сумку, когда в доме № 23 через дорогу распахнулась входная дверь. Господин Шенкель замер и посмотрел на выходивших оттуда девочек. На какой-то момент он подумал, что те отправляются на бал по случаю карнавала, но для этого были неподходящими как время года, так и время суток.

Девочка с шиповидными, смоляного цвета волосами и в больших солнечных очках спрыгнула со ступенек наружной лестницы. На ней была чёрная майка чуть ли не до колен, на которой посверкивали серебром череп и кости с короной из крыльев. Та часть ног, что ещё оставалась на виду, была прикрыта чёрными колготками с узором, изображавшим паутину. Тяжёлые серебристые ботинки на шнурках выглядели так, будто были велики ей на три размера.

На другой девочке была шляпка-котелок. Из-под шляпки по бокам выбивались каштаново-рыжие волосы длиной до плеч. Одета она была в простое красное платье, а к нему прилагались чёрные по локоть перчатки без пальцев. Носки красно-коричневых сапожек загибались вверх.

Девочка в шляпе-котелке вышла вслед за другой на тротуар. Внезапно с крыши дома слетел голубь, намереваясь приземлиться на дорогу. Армин Шенкель видел птицу лишь краем глаза. В основном его взгляд был прикован к девочкам. То, что происходило с ними, было намного интереснее. Девочка в колготках с паутиной норовила запрыгнуть второй на руку, тогда как девочка в шляпе-котелке и сама пыталась за неё спрятаться. Это выглядело как паническая попытка станцевать рок-н-ролл. В конце концов девочки снова распутались и – исчезли.

Они просто исчезли. Армину Шенкелю почудилось, будто дверь квартиры в этот момент ещё раз покачнулась, но в этом он не был уверен. Мужчина прилип носом к оконному стеклу и уставился на тротуар, где не было ни души. Голубь склевал пару крошек, затем снова взлетел на одну из крыш.

Господин Шенкель протёр глаза. Вздохнул. Он почувствовал жар у себя во лбу и озабоченно покосился на диван. Потом дрожащими руками взялся за молнию на сумке для ноутбука. Он уже собирался вынуть его, но тут дверь дома № 23 опять открылась. Две девочки высунули оттуда головы и выглянули на тротуар. Медленно сошли по ступеням лестницы. Они держались за руки и каждые несколько секунд посматривали на крышу. Потом быстро побежали по тротуару.

Армин Шенкель не сводил глаз с соседских девочек и даже задержал дыхание. Он следил за ними взглядом, пока они не свернули за угол в начале Липового тупика. Они больше не взлетали и не исчезали внезапно. Они шли ногами. Совершенно нормально. Две совершенно нормальные девочки по дороге в школу.

Армин Шенкель выдохнул. Он закрыл сумку для ноутбука, взял свой пиджак и ключ от машины. Сегодня он уже созрел для офиса. Наконец-то.

Дыня на подлёте

За пару дней Дака и Сильвания стали прямо-таки профессиональными пассажирами трамвая. Дака сёрфила в подвижной средней части вагона на линии 14 и радовалась каждому повороту. Сильвания читала роман, время от времени вздыхая. Когда шелестящий женский голос объявил: «Следующая остановка – „Рингельнац-штрассе“», Сильвания нажала на кнопку предупреждения о выходе, не отрывая взгляда от книги. И только когда они вышли из трамвая и пересекали велодорожку, Сильвания сунула книгу в сумку.

– Ты заметила, что сегодня спортивный автомобиль господина ван Комбаста не стоял перед его домом? – спросила Дака, когда они шли по Рингельнац-штрассе в сторону школы.

Сильвания пожала плечами:

– Может, ему пришлось в виде исключения поработать вместо того, чтобы собирать с соседских террас дохлых крыс и нежданно-негаданно являться с этими крысами в гости.

– А ведь я сразу говорила, что с этим типом что-то не так.

– Да ну, просто он скучает один дома и ищет знакомств.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Мужчины не могут показать это открыто и вынуждены немного прикидываться, – объяснила Сильвания.

– А почему он ищет знакомств именно у нас?

Сильвания повертела прядку волос возле уха.

– Ну, мы ему нравимся.

Дака фыркнула:

– Ты это вывела из его блондинистых кудряшек и кошачьих глаз. А больше не из чего. Если бы ты спросила меня, я бы тебе сказала: от этого господина ван Компоста дурно попахивает. И не только чесноком. От него просто несёт неприятностями.

Сильвания закатила глаза:

– У тебя в голове опять разыгрываются сценарии каких-то ужастиков, и тебе всюду мерещатся привидения. Дирк ван Комбаст совершенно нормальный и приятный сосед. Который к тому же очень хорош собой. Он был такой милый, когда стоял у нас в комнате в своих голубых шлёпанцах с помпонами и с дохлой Раттатуей в руке.

Теперь пришла очередь Даки закатывать глаза.

– Ага, такой же милый и сладкий, как солёный огурец. С таким вкусом на мужчин, как у тебя, можно представить, какой нам достанется зять.

Внезапно Сильвания остановилась:

– Смотри-ка! Вон там, впереди, – не Хелене ли?

В нескольких метрах впереди них шла девочка с длинными светлыми волосами. Она глянула вправо – и Дака и Сильвания узнали её лицо.

– Конечно, это она, – сказала Дака и крикнула: – Хелене!

Сильвания присоединилась к ней.

– Хелене-е-е! – кричали девочки в один голос.

Но Хелене шла дальше и не оборачивалась. Сильвания снова окликнула её, а Дака даже свистнула, после чего на них стали оглядываться прохожие. Но не Хелене.

– Что это с ней? Она что, глухая? – удивилась Дака.

– Да она просто не хочет нас слышать, – огорчилась Сильвания. – И это понятно – после вчерашнего происшествия с нашими отцами.

– Наверное, папа запретил ей с нами разговаривать.

– Вполне возможно. Так или иначе, она больше не хочет с нами водиться. Да, это однозначно, пожалуй, – сомневалась Сильвания.

Они уже дошли до маленького сквера, который примыкал к школе. Там росли три больших дерева, стояли две скамьи и маленький источник, вода к которому, правда, уже несколько лет не подводилась. От школы этот сквер отделяла решётка и живая изгородь. Старшеклассники обычно встречались здесь перед началом уроков. Поболтать, покурить, просто перетоптаться, чтобы, не приведи господь, не явиться в класс слишком рано. За каждой группой было закреплено своё привычное место. У могучего дуба стояли девочки из одиннадцатого. Они дружно тыкали в свои мобильники. На скамье у сухого источника сидели две парочки, чмокаясь губами. У живой изгороди стояли Мисси Мастер, Килла Ка и БэХа.

Эта троица была известна всей школе. Их опасались. И школьники, и учителя, и уборщицы – все старались обходить это трио террористов стороной. Школьники их боялись, учителя берегли свои нервы, а уборщицы хотели вовремя уйти с работы.

Что же в них было такого плохого? Это были ученики десятого класса: Саския Мейстер по прозвищу Мисси Мастер; Кай Кронерт, известный как Килла Ка; и Бенни Хартвиг, прозванный БэХа, как, вообще-то, сокращённо называют машины BMW. Они неохотно ходили в школу, охотно делали запрещённые вещи и никогда не делали того, что им говорили. Но и домой они шли неохотно, ничем и никем не интересовались и полагали, что терять им нечего. А раз им было всё равно что делать, делали они главным образом всякие глупости.

Сейчас трио террористов выстроилось треугольником на травке у живой изгороди и перебрасывалось дыней.

– Эй, БэХа, подавай! – крикнул Килла Ка.

БэХа замахнулся и изо всей силы запустил дыню в сторону товарища. Тот, приседая, поймал её обеими руками. Потом выпрямился и бросил дыню Мисси Мастер.

Та поймала дыню одной рукой и пару раз подкинула её в воздух.

– Ну, это скучно, – сказала Мисси Мастер. – Нам нужны дополнительные игроки. – Она выдула из своей жвачки эффектный пузырь и оглянулась. И высмотрела самую подходящую жертву. – Гляньте-ка, крошка Штайнбрюк идёт, посмотрим, что она умеет – только воображать или ещё и ловить. – Мисси Мастер подняла дыню вверх и приготовилась к броску. – Эй, Хелене, тут кое-что для тебя!

Вуш! – и дыня полетела по воздуху.

Дака и Сильвания слышали Мисси Мастер и, раскрыв рот, смотрели на дыню, которая, подобно жёлтому мячу для регби, вертелась в голубом осеннем небе.

– Внимание-внимание, летучая дыня! – крикнул БэХа и заржал.

Однако Хелене вообще никак не реагировала. Она остановилась и рылась в своей сумке в поисках чего-то. Дыня прямой наводкой летела ей в голову. Не пройдёт и трёх секунд, как она со всего маху собьёт Хелене с ног.

– Шлоц зоппо! – крикнула Сильвания.

– Твою ж, – простонала Мисси Мастер.

– Клёво. Сейчас хренакнет, – прогнусавил Килла Ка.

– ХЕЛЕНЕ-Е!!! – заорала Дака.

Хелене продолжала копаться в своей сумке.

Не очень-то раздумывая и не сговариваясь, Дака и Сильвания решили нарушить радикальное правило номер шесть. Со сверхъестественной скоростью они дружно переместились на пару метров вперёд к Хелене.

Флопс! – телепортация с одного места в другое прошла успешно.

Оп! – Дака поймала дыню на лету.

Мисси Мастер выронила изо рта свою жвачку.

– Кто… как так… откуда взялись эти? – растерялся БэХа.

Килла Ка уставился на Даку и Сильванию, нажав себе на кончик носа:

– Клёво.

Дака повернулась к Мисси Мастер, БэХе и Килле Ка:

– Это ваша? – и подняла дыню вверх.

Килла Ка кивнул.

– Тогда ловите! – Дака размахнулась и зашвырнула дыню вверх. Та ракетой взмыла в синее небо. Мисси Мастер, БэХа и Килла Ка задрали головы и с открытыми ртами следили за траекторией дыни. Она высокой дугой летела над маленьким сквером. Где бы она ни приземлилась – это произойдёт лишь в другом временном поясе. А может, и на другой планете. В этом трио террористов могло не сомневаться.

Банан поражает дыню

Дака успела перехватить дыню приблизительно в сантиметре от головы Хелене. Дело требовало микронной точности.

– Что это было? – спросила Хелене, которая лишь в последний момент перестала рыться в своей сумке и теперь уставилась на Даку и Сильванию.

– Дыня, – сказала Сильвания.

– ЧТО? – не расслышала Хелене. – Мина?

– Нет, дыня. А если точнее, то медовая дыня. Ну, ты знаешь, эти жёлтые твёрдые съедобные плоды, – объяснила Дака.

Сильвания толкнула сестру в бок и зашипела:

– Хелене и без тебя знает, что такое медовая дыня.

Хелене слушала, наморщив лоб, и переводила взгляд с одной сестры на другую.

– Эм-м… спасибо в любом случае. Это было просто супер. Тысячу раз спасибо! – Она почему-то перешла на крик.

– Без проблем, – сказала Сильвания и улыбнулась.

– Правильно, это был экстрим. Нет, правда, большое спасибо! – Хелене опять перешла на повышенную громкость.

– Да ладно. Не стоит из-за этого так кричать, – ответила Дака. – Если бы мы подошли на секунду позже, из твоей головы получился бы горшок жидкой каши. Ты что, совсем не слышала, когда эти собаки тебе орали?

Хелене напряжённо вглядывалась в губы Даки.

– Я тоже считаю, что собак надо выгуливать в парке на поводке, – ответила она наконец.

Близняшки смотрели на Хелене с недоумением.

– И они должны ходить на горшок. Особенно если они ели дыню, после которой из них выходит сплошная жидкая каша.

Дака непонимающе уставилась на Хелене.

Сильвания погладила Хелене по плечу:

– Тебе сегодня что, нехорошо?

– У неё, наверное, шок случился, – сказала Дака.

– Хм, не знаю, в каком шопе покупают порошок, – ответила Хелене.

Щёки у неё покраснели, и она сильно чесала себе руку.

Дака и Сильвания переглянулись.

– Надо обходиться с ней осторожно, – прошептала Сильвания.

– Скажи своё имя, – попросила Дака.

Хелене наморщила лоб от усилия:

– Какая ещё химия?

Сильвания наклонилась к ней и спросила медленно и с расстановкой:

– И – сколько – тебе – лет?

– Двенадцать, вы же сами знаете!

Дака и Сильвания удивлённо посмотрели друг на друга. Дака пожала плечами:

– Может, шок уже прошёл.

– Вы всё-таки хотите заглянуть в шоп? – спросила Хелене.

– Значит, ещё не прошёл, – шепнула Сильвания сестре.

Дака больше не могла это выдержать. Они честно попытались сделать это осторожно, но теперь пришёл черёд радикального варианта. За радикальные варианты отвечала она. Девочка взяла растерянную Хелене за плечи и встряхнула её.

– Что это с тобой? – крикнула она.

– Со мной ничего! – воскликнула Хелене в ответ.

– Нет, с тобой что-то! – крикнула Дака.

– Нет! – воскликнула Хелене.

– Скажи что!

– Ни за что!

– Сейчас же! – потребовала Дака.

– Прекрати меня трясти!

– Тогда скажи!

– Нет!

– Скажи!

– Может быть!

– Нет, точно!

– Посмотрим.

– Договорились. – И Дака отпустила Хелене.

Сильвания уставилась на свою сестру и покачала головой. Дака пожала плечами.

Хелене смотрела себе под ноги. Потом некоторое время задумчиво разглядывала сестёр. В конце концов она набрала в лёгкие воздуха и снова стала рыться в сумке. Дака и Сильвания вытянули шеи, как будто хотели заглянуть в мешок Деда Мороза.

Хелене замерла. Она явно нащупала то, что искала. Быстрым движением она выдернула руку из сумки.

– Вот что со мной, – сказала она тихо и сунула под нос близняшкам маленькую бело-жёлтую пластиковую штучку. Она походила на половинку мини-банана.

– Это можно есть? – спросила Сильвания.

Хелене натренированным точным движением воткнула мини-банан в ухо:

– С этим я могу слышать.

Дака и Сильвания даже не сразу поняли.

– Этот мини-банан – слуховой аппарат? – спросила Дака.

Хелене кивнула. И почесала руку, на которой ещё виднелся полустёртый нарисованный скелет.

– А без него ты… ничего не слышишь? – спросила Сильвания.

– Слышу, немного слышу. Но не очень хорошо. Мне приходится угадывать по губам, а это не всегда получается. Вы, наверное, заметили.

– Ах, немного, – сказала Дака и подавила улыбку.

– А что же ты нам сразу не сказала, что у тебя слуховой аппарат? – спросила Сильвания.

– Вообще-то, я и сейчас не хотела вам это говорить. – Хелене опять смотрела себе под ноги.

– А почему?

– Потому что в школе об этом никто не знает. Кроме некоторых учителей.

– В классе никто не знает, что ты без твоего слухового банана наполовину глухая? – спросила Дака и тут же получила от сестры крепкий тычок и злой взгляд.

– Но это же не опасно и не заразно, – объяснила Хелене. – Прибор у меня почти всегда в ухе. Да я и без него не совсем глухая.

– Всё равно я не понимаю. Почему бы тебе не сказать об этом остальным? – допытывалась Дака.

– Ну, потому что… потому что слуховой аппарат – это ведь совсем не круто, а даже жалко. Разве нет? – Хелене отвела волосы с уха, в котором сидел слуховой аппарат, и вопросительно посмотрела на сестёр.

– Что, серьёзно? Понятия не имею, – сказала Дака. – Я пока ни у кого не видела слуховой банан. Ты первая, и тем самым в любом случае особенная. И вообще-то это на самом деле круто.

– Ну, не знаю… – Хелене печально и задумчиво смотрела в пространство. – Большинство думают, что я в порядке. Если они узнают, что мне нужен слуховой аппарат, наверняка не захотят иметь со мной дело.

– Гумокс! Э-э-э… чепуха, – возразила Сильвания. – Мы-то уж точно хотим с тобой иметь дело.

Хелене улыбнулась. Но тут же её лицо посерьёзнело.

– Обещайте, что вы никому не расскажете про слуховой аппарат!

– Само собой, обещаем, – ответила Сильвания.

– Не беспокойся. Слуховой аппарат – это просто пустяк по сравнению с тем, что приходится скрывать нам, – заявила Дака.

Хелене вскинула брови вверх.

– Эм-м… как дела у твоего отца? – быстро спросила Сильвания, переводя разговор. Собственно, она совсем не хотела напоминать Хелене о вчерашней сцене возле школы, но второпях ей больше ничего не пришло в голову.

Хелене вдруг принялась хихикать:

– Он всю прошлую ночь спал, надев поверх подголовника ещё и кухонную форму для выпечки.

– О! И ты находишь это… забавным? – спросила Сильвания. Она наморщила лоб и разглядывала хихикающую Хелене.

– Но это было так круто вчера с вашим отцом. Хотела бы я, чтоб у меня был такой же свихнувшийся отец, кусающий других людей, – ответила Хелене.

– Ты в этом уверена? – спросила Дака.

– Мы могли бы отдать его тебе напрокат, – предложила Сильвания.

– Но тогда тебе придётся вылетать с ним на прогулки и петь «Трансильвания, родна инима мои», – честно предупредила её Дака.

– Трансильвания что? – Хелене постучала по своему слуховому аппарату.

– Да это просто старинная песня о родине, – объяснила Сильвания.

– То есть ты хочешь сказать, что совсем не сердишься за вчерашнее? – спросила Дака.

Хелене отрицательно помотала головой.

– И твой папа не запретил тебе с нами разговаривать? – спросила Сильвания.

Хелене опять помотала головой.

– Значит, мы, несмотря ни на что, можем вместе играть с пиявкой Карлхайнцем?

Хелене кивнула.

– И пойти в кино?

Хелене кивнула.

Сильвания откашлялась:

– И мы даже можем потом стать лучшими подругами?

Хелене посмотрела на близняшек серьёзным взглядом и повесила голову. Секунды для Даки и Сильвании тянулись как минуты.

– Для этого нам надо ещё кое-что прояснить, – сказала Хелене после паузы и достала что-то из кармана брюк. То была цепочка с овальным кулоном, на котором виднелась тонкая, старинная гравировка.

Космическое послание

Мартин Грауп был в хорошем расположении духа. Такое случалось редко. А особенно редко в те дни, когда его ждали шесть уроков подряд. Он надел новую серую рубашку с белой прострочкой и оставил верхнюю пуговицу незастёгнутой.

Стояло чудесное утро позднего лета. Господин Грауп бодро шагал по улице со своей папкой под мышкой, вдыхал многообещающий утренний воздух и думал о Катрин Реннеберг. Сегодня, так он решил, он её обязательно спросит. Он пока не знал о чём. Может, просто спросит, как ей нравится работать в школе. Или о том, свыклась ли она уже с обстановкой. Может, ещё он спросит, не принести ли ей кофе. Или на правах старого зайца и тёртого калача даст ей пару инсайдерских советов относительно школы. И, может статься, в ходе разговора так получится, что он пригласит её на выходные. Куда, он ещё не знал. Погулять, в кино или пообедать вместе. Уж как получится.

Господин Грауп слышал по радио гороскоп. Его звёзды выстраивались благоприятно. С космической точки зрения у него сегодня удачный день. «День, полный сюрпризов, признаний и встреч», – предсказал радиоведущий и вдобавок посоветовал «принимать сложившиеся обстоятельства такими, какими их посылает Небо».

Разумеется, Мартин Грауп не верил в такие вещи. Гороскопы – это было нечто для женщин, ожидающих своей очереди в парикмахерской, или для людей, попавших в трудную жизненную ситуацию. Тем не менее знать прогноз не повредит.

Мартин Грауп как раз пересекал Кёрнер-плац, и от школы имени Готхольда Эфраима Лессинга его отделяли всего три дома. Он глянул на свои башмаки и порадовался их безупречному блеску. Потом он услышал над собой странный шум. Фш-ш-ш, фш-ш-ш – что-то летело по воздуху. Господин Грауп резко поднял голову и в последний момент увидел, как к его голове подлетает что-то Большое, Круглое и Жёлтое.

Бумс!

И сразу стало темно.

Через пару секунд господин Грауп пришёл в себя. Он лежал на клумбе с астрами. Подле его головы, прямо перед носом, лежала медовая дыня. Мартин Грауп сел. Голова болела. Он нащупал в верхнем углу лба шишку величиной с грецкий орех. Рубашка была перепачкана землёй и жёлтыми семенами астр.

Перед ним стоял мужчина с длинной седой бородой и сумкой на колёсиках, в руке он держал бутылку пива. Он указал на дыню:

– Её ниспослало вам само Небо.

Господин Грауп медленно кивнул. Тут же в голове у него застучали молоточки. Он ещё какое-то время продолжал сидеть на клумбе с астрами, размышляя о жизни, гороскопах и медовых дынях. О Катрин Реннеберг он уже больше не думал.

Когда господин Грауп несколько минут спустя явился с дыней в руке к директору школы госпоже Розенштиль и объяснил ей, что дыня упала ему на голову прямо с неба, директор с тревогой оглядела его и сразу дала ему освобождение на пару дней.

Тайны

Дака и Сильвания уставились на цепочку в руке Хелене.

– Откуда она у тебя? – спросила Сильвания и протянула руку ладонью вверх. Значит, она вчера не обозналась… Теперь девочка чувствовала, как в ней растёт разочарование: такого она от Хелене не ожидала.

Хелене медленно пересыпала цепочку на ладонь Сильвании.

– От Рафаэля.

– От Рафаэля Зигельмана? – Дака оторопела.

– От него. Он мне вчера её подарил. Утверждал, что она у него из антикварной лавки.

– Какая наглость! – воскликнула Сильвания, поглаживая кулон.

– Как же он смог её найти? – удивлялась Дака. – Он же целый день только и делает, что тянет руку, приветствует учителей и исписывает доску формулами.

– Да, всё так, он постоянно занят. Зато Лукас Глёкнер – нет, – сказала Хелене.

– А что общего у Лукаса с Рафаэлем? – спросила Сильвания.

– Много чего. С тех пор как эти двое учатся в одном классе, они составляют одну команду. Рафаэль придумывает какие-нибудь каверзы, а Лукас их потом проделывает. При этом Рафаэль такой ловкий, что учителя этого даже не замечают. Иногда и сам Лукас ничего не смекает.

– Ты хочешь сказать, что это Рафаэль подбил Лукаса украсть мою цепочку? – спросила Сильвания.

– Ну, совсем точно я не могу сказать. Может, ты её и обронила, а те двое нашли.

– Найти и просто присвоить – всё равно что украсть, – заявила Дака.

Хелене указала на кулон:

– А что это там внутри?

– Ты ведь наверняка уже и сама знаешь, – усмехнулась Сильвания.

– Я видела, что там, но не знаю, что это и к чему. Для чего там комочки земли и что за женщина на портрете?

Сильвания помедлила. Потом тихо сказала:

– Это бабушка Жежка.

– Она что… уже умерла? – спросила Хелене, сдвинув брови.

– Нет. Она сейчас на Ямайке с Хуаном, Эдди, Брюсом, Баонти и Бобом, а ещё с «кровавым Ларри», – подробно перечислила Сильвания.

– А комочки земли для чего?

– Они для того, чтобы краски на портрете сохраняли свежесть и прочность, – пришла на помощь Дака. – Это старый приём, который нам выдал художник.

Хелене сощурилась и в упор посмотрела на Даку:

– Это правда?

Сильвания и Дака закивали. Вдруг Сильвания спохватилась:

–

– А кстати, почему ты не отдала эту цепочку мне ещё вчера? Ты же знала, что я её ищу.

Хелене потупилась:

– Да, верно. После школы как-то не получилось из-за этого происшествия. И кроме того, мне самой хотелось как следует рассмотреть эту цепочку. Мне очень жаль, но меня просто одолело любопытство.

– К старой цепочке Сильвании? – спросила Дака.

Хелене кивнула:

– Я думала, она поможет мне проникнуть в вашу тайну.

– Э-э-э… какую ещё тайну? – спросила Сильвания.

– У НАС нет тайн, – заверила Дака.

– Ах да? Ну хорошо, я не знаю, что с вами творится. Но одно совершенно ясно: вы не вполне нормальные.

Близняшки на мгновение потеряли дар речи. Такого им ещё никто не говорил. Но, может, просто потому, что до недавнего времени в Бистрине они были совершенно нормальными.

– С чего это ты взяла? – допытывалась Дака.

– Ну вот, смотрите, – начала Хелене, поднимая ладонь, чтобы считать подозрительные приметы на пальцах. – Почему вы почти никогда не снимаете тёмные очки или шляпу? Почему ты, Дака, спишь на брусьях, повиснув вниз головой, а ты, Сильвания, шатаешься на бревне? Почему вы иногда говорите такие странные слова, как «шлоц» или «фумпс»? Ведь я специально посмотрела, это совсем не по-румынски! Почему вы постоянно смазываетесь кремом от солнца, даже если нет никакого солнца? Почему от вас слегка попахивает прелью? Почему вы постоянно сонные? Почему ты, Сильвания, тайком из-под парты грызёшь колбасу и почему ты, Дака, постоянно летаешь на школьном дворе? – Хелене замолчала, потому что у неё закончились пальцы.

Сильвания поигрывала своей длинной перчаткой. Вокруг глаз у неё обозначились красные круги. Дака, глядя в пространство, вытянула губы трубочкой и пожала плечами.

Хелене подступила к девочкам на шаг ближе.

– Какая у вас тайна? – тихо, но настойчиво спросила она.

Сильвания обнаружила на своей чёрной перчатке какое-то интересное пятнышко, которое целиком захватило всё её внимание. Дака свела брови вместе и тихонько насвистывала «Трансильвания, родна инима мои».

– Это нечестно, – обвиняла Хелене. – Я вам свою тайну открыла. Вы единственные, кто её знает.

Дака и Сильвания нерешительно переглянулись.

– Я вам обещаю, я никому не скажу!

– Может, ты с нами вообще не захочешь иметь дела, если узнаешь, – высказала сомнение Сильвания.

– Да, может, ты тогда будешь нас бояться, – добавила Дака.

Хелене решительно помотала головой, отметая все сомнения:

– Я не испугаюсь. Чем страшнее ваша тайна, тем лучше.

Сильвания вопросительно посмотрела на Даку. Та пожала плечами. Выдать или нет Хелене Штайнбрюк их тайну? Просто так взять и выдать? Но они знали Хелене всего пару дней. А их тайна и в самом деле была совсем другого калибра, чем «я встаю по ночам и ем шоколад». Они ведь обещали своей матери ни с кем не обсуждать их вампирское происхождение и строго придерживаться семи радикальных правил. Не могли же они просто так сказать Хелене: «Да ничего особенного, мы полувампиры. Будет лучше всего, если ты сейчас же забудешь об этом». Ду-б-ду-шубиду. У Хелене бы сразу, пожалуй, сдали нервы. Она бы позвонила своему папе, вызвала полицию, пожарную команду или самого папу римского. В самом лучшем случае она бы решила, что её слуховой аппарат пришёл в негодность.

Правда, Хелене так и так уже не доверяет им. Если они просто промолчат, она только укрепится в своём недоверии. И тогда им уже не бывать друзьями. Потому что друзья – это те, кому доверяешь. И разве Хелене не права? Разве молчание не было в таком случае нечестным? Сама-то она доверила им свою самую большую тайну. А это было наверняка нелегко. Для неё этот слуховой аппарат значит так же много, как для Сильвании и Даки их длинные клыки, умение летать и телепортироваться – вместе взятые. Может, Хелене и не убежит от них с криком ужаса. Может, ей будет даже приятно, что она знакома с двумя полувампирами. Часто ли такое встретишь среди нормальных людей?

Дака откашлялась:

– Ну, значит, так…

– Это не так-то просто, – вставила Сильвания.

– Вообще-то это просто, но, с другой стороны, и непросто, – уточнила Дака.

– Ну и ничего. Вы ведь можете не торопиться и объясните мне всё толком, – сказала Хелене. Глаза её блестели от возбуждения.

Дака поскребла в затылке:

– М-да, ну, ты ведь знаешь, что мы приехали из Семиградья.

Хелене кивнула.

– А там…

– …там очень красиво, – подхватила Сильвания.

– Да, там чудесно! Леса, реки, горы, звери, люди, а есть и полу…

– …полусапожки, – перебила сестру Сильвания. – Как вот эти, – кивнула она на свои сапожки.

Хелене коротко взглянула на обувь Сильвании. И снова подняла на сестёр выжидательный взгляд.

Дака начала снова:

– Верно. А ещё в Семиградье есть полу…

– …обезьяны, – выпалила Сильвания.

– Полуобезьяны? В Румынии? – Хелене наморщила лоб, пытаясь представить себе это.

– Да, удивительно, не правда ли? – Красные круги вокруг глаз Сильвании уже нельзя было не заметить.

– И это имеет какое-то отношение к вашей тайне? – спросила Хелене.

– Не то чтобы очень, – признала Сильвания.

– Вообще-то, совсем никакого, – поправила Дака. И вопросительно посмотрела на сестру. Сильвания захлебнулась воздухом на вдохе и наконец кивнула. – Итак, – продолжила Дака.

– Только, чур, не вопить на весь сквер, не убегать и не падать в обморок, если можно. Дело вот какое… – Дака наклонилась вперёд и понизила голос до шёпота: – Мы с Сильванией, мы обе…

БУМС!

Все три девочки вздрогнули и резко обернулись. Под деревом, у которого они стояли, валялась школьная сумка. Девочки посмотрели вверх. С ветки свисали две ноги. Кто-то тихо ругался среди листвы. Раскрыв рот, Сильвания, Дака и Хелене смотрели, как с дерева слезает Людо Шварцер. Встав на твёрдую почву, он отряхнул со своей майки и брюк листья и обломки древесной коры. Поднял с земли свою школьную сумку. Потом посмотрел на девочек, переводя взгляд с одной на другую. На близняшках задержался дольше. При этом его брови сошлись на переносице, а глаза цвета охры потемнели. В конце концов он закинул сумку на плечо; не говоря ни слова, прошёл мимо девочек и скрылся в здании школы.

Сильвания содрогнулась:

– Ну и зловещий тип!

– Да, просто ужас, – сказала Хелене, посверкивая глазами. – Вы только посмотрите, у меня мурашки по всему телу, гусиная кожа. – Хелене протянула к близняшкам руку.

Дака и Сильвания согласно кивали.

– Может, здесь не самое лучшее место обмениваться тайнами, – предположила Сильвания.

– И не самое подходящее время. – Дака указала на большие часы, которые висели над входом в школу. – Через минуту уже будет звонок на первый урок.

На лице Хелены отобразилось разочарование.

– Ну хорошо, тогда отложим вашу тайну на потом. Можете рассказать мне её на перемене.

Сильвания отрицательно покачала головой:

– Пока Людо может появиться в любой момент, словно призрак, это, пожалуй, рискованно.

– Тайнами лучше всего обмениваться на тайном месте, – подтвердила Дака.

– И где же это? – спросила Хелене.

– Об этом надо ещё подумать, – ответила Сильвания.

Хелене с подозрением поглядела на близняшек:

– Но не думайте, что я всё забуду и не напомню вам!

– Нет!

– Никогда в жизни!

Сильвания и Дака дружно мотали головами.

– И помните о вашем обещании. – Хелене указала на своё ухо и добавила: – Тсс!

– Само собой, – заверила Сильвания.

– Хой бой! – воскликнула Дака и дала Хелене щелбан.

– Ох! А это ещё за что?

– У нас так делают, когда рады видеть человека, – объяснила Дака.

– А «хой бой» означает приблизительно «всё в ажуре», – добавила Сильвания.

– Ну тогда тоже хой бой, – сказала Хелене и влепила по щелбану каждой из сестёр.

Три девочки разулыбались до ушей и побежали к школьным воротам. Как три подружки.

Гости с укусами

На следующую ночь Рафаэлю Зигельману и Лукасу Глёкнеру очень плохо спалось. Не то чтобы их мучила совесть или терзали ночные кошмары. Их просто навестил Карлхайнц.

Для подкрепления Карлхайнц привёл с собой ещё нескольких кровососущих знакомых. Квито, старый комар, дал знать всему комариному клану, как только услышал, что речь идёт о ночной кровопийской вылазке. Блохи тоже долго не раздумывали. Тренировку своих цирковых номеров они перенесли на потом. Хорошему глотку свежей крови не надо давать остыть.

Для Рафаэля и Лукаса визит оказался нежданным, тем более что они крепко спали, зато и продлился он всего одну ночь. Мальчики валялись в кровати, отбивались во сне, чесались и стонали. На следующее утро никаких гостей не осталось. Зато остались их следы. У Лукаса по всему телу виднелись красные прыщики, которые чесались так, что он – хотя на улице было 18 градусов – надел варежки, чтобы не расцарапать себя до крови.

Рафаэль выглядел так, будто в лицо ему чихнул слон с полным хоботом гранатовых зёрен. Над верхней губой у него выстроились в ряд несколько разбухших красных гнойничков. Издали казалось, что это ярко-красные усы. К ним подходил по цвету впечатляющий комариный укус на носу. Гости потрудились на славу и оставили о себе незабываемое впечатление.

Рафаэль предпочёл бы остаться дома и на весь день засунуть голову в камеру морозильника. Но его матери такая идея не понравилась. Она намазала его лицо кремом, после чего он блестел, словно ёлочный шар, и настояла на том, чтобы мальчик пошёл в школу. Рафаэль сделал так, как велела мать. Ссориться с ней было гораздо хуже, чем терпеть зуд по всей голове.

Этот школьный день был далеко не лучшим для Рафаэля Зигельмана и Лукаса Глёкнера.

А для Сильвании и Даки Тепез как раз наоборот. Сильвания получила назад свою цепочку. Каждые пять минут она трогала её, желая убедиться, что ювелирное украшение бабушки Жежки всё ещё на месте.

Дака не могла удержаться и то и дело поглядывала на Лукаса и Рафаэля, после чего с удовлетворением кивала. Она была горда Карлхайнцем и его знакомыми – на её домашних питомцев можно было положиться. Может быть, в награду Карлхайнцу она обустроит ему в аквариуме новый закуток.

Все перемены Дака и Сильвания проводили вместе с Хелене. Они болтали о школе, о музыке, о кинофильмах и шмотках. Только о тайне пока не говорили. Однако Хелене не терпелось узнать её. Сёстры понимали: долго их новая подруга ждать не станет. Иначе быстро станет бывшей подругой.

Щелбан и конец

– А ты уверен, что тараканьи бега для тебя пустяки? Это куда увлекательнее, чем футбол, – сказал господин Тепез.

Дедушка Густав наморщил лоб:

– Такого не может быть.

– Да попробуй же хотя бы раз, – предложил господин Тепез.

– А какие там правила?

– Правила? Да очень простые: выигрывает то насекомое, которое первым пересечёт финишную линию.

– А, вон как.

Бабушка Роза и дедушка Густав сидели с Эльвирой и Михаем Тепез на кроваво-красном диване в гостиной. Михай Тепез поставил ступни в кошачий лоток, и дедушка Густав критически взирал на такой необычный способ разведения домашних растений.

– Ваше здоровье! – сказала Эльвира Тепез и подняла свой стаканчик карповки.

– Или «шнаппобыкс!»[11], как говорят у нас, – с широкой улыбкой добавил господин Тепез.

Бабушка Роза и дедушка Густав подняли свои стаканчики с карповкой, а Сильвания и Дака – свои стаканы с соком.

– За новую квартиру! – сказал дедушка Густав.

– За магазин «Крышки унитазов»! – сказала Эльвира Тепез.

– За хозяйку «Крышек унитазов», – сказал господин Тепез и поцеловал жену, попутно пощекотав её лакричными усами.

– За новое начало, – произнесла свой тост бабушка Роза.

– За новую школу, – поддержала её Дака.

– И за новых друзей, – добавила Сильвания.

Дедушка Густав был убеждён, что девочки так быстро освоились в новой школе и нашли себе друзей только благодаря его стратегии. Бабушка Роза сомневалась в этом. Дака и Сильвания и сами не знали точно. Может, всё получилось только потому, что они попытались. Даже Дака, которая, вообще-то, не хотела иметь что-нибудь общее с людьми.

– Ты всё ещё рвёшься как можно скорее вернуться в Трансильванию? – спросила Сильвания сестру во время зубной процедуры перед сном.

Дака отложила напильник и задумчиво разглядывала своё смутно-туманное отражение в зеркале.

– В настоящий момент нет, – сказала она наконец. – Однако ностальгия у меня всё равно остаётся.

Сильвания кивнула:

– У меня тоже. Иногда.

– У тебя? – удивилась Дака.

– Мне даже приснился Богдан, – шёпотом созналась Сильвания.

– Какой ужас! – Дака смотрела на Сильванию, которая основательно полировала свои клыки. – Ты всё ещё хочешь стать человеком?

Сильвания пожала плечами:

– Не знаю. Но кем я уж точно не хочу больше быть – это вегетарианкой.

Дака проверила указательным пальцем, хорошо ли заострён её клык и не слишком ли при этом длинен.

– Как я выгляжу? – спросила она сестру.

– Первоклассно. А я? – Сильвания широко улыбнулась, показывая свои округло подпиленные клыки.

– Безупречно.

Дака и Сильвания влепили друг другу по щелчку в лоб. Этот обычай со щелбанами так понравился Хелене, что она тут же назначила его новым условным знаком приветствия между подругами. Хотя они пока ещё не стали настоящими подругами. Для этого Дака и Сильвания кое-что задолжали Хелене – правду. Выдадут ли ей Дака и Сильвания свою тайну? Смогут ли сознаться Хелене, что они полувампиры? Близняшкам ещё предстояло это решить.

Но это будет уже другая история.

Об авторе

Франциска Гем родилась в 1974 году в Зондерсхаузене. В Йене, Лимерике и Сандерленде изучала англистику, психологию и межкультурную экономическую коммуникацию. После учёбы она преподавала в гимназии в Дании, работала на одной венской радиостанции и редактором детских книг. Живёт в Мюнхене, пишет и переводит книги.

Примечания

1

Перевозка мебели (рум.).

2

Быстро. – Здесь и далее приводится перевод с древнего диалекта вампваниш. Носителей можно встретить исключительно ночью. – Прим. ред.

3

Вот же чёрт возьми!

4

Чёрт!

5

Доброй ночи.

6

Дамы вперёд (англ.).

7

Раз, два, три!

8

Чепуха!

9

Сайкато – трансильванский танец.

10

Да чтобы тебе прахом осыпаться!

11

Будьте здоровы!

Content

Франциска Гем
Подружка – кровь с молоком

Новосёлы

Бессонная ночь

Щелкунчик

Вниз по эскалатору

Ночной вылет

Авиапочта

В гриппозном бреду

Обыкновенное столпотворение у школы

Добро пожаловать в седьмой «Б»

Ужасная дорога домой

Карпатский тюльпан

Жажда

Сильвания спикировала

Загадочный случай

Кладбищенские заметки

Спящие сёстры

Папа редко приходит один

Осторожно, сердцеед!

Радикальный рагга-джем

Неопознанный летающий субъект

Трагический смертельный случай

Внимание – кусачий папа!

Глубокой ночью

Выздоровление

Дыня на подлёте

Банан поражает дыню

Космическое послание

Тайны

Гости с укусами

Щелбан и конец

Об авторе

Примечания