Светлана Игоревна Лучицкая

Крестовые походы

Идея и реальность

Введение

Крестовые походы — наряду с рыцарством, готическими соборами или феодальными усобицами — одно из самых типичных и узнаваемых явлений средневековой истории. Они представляют собой своеобразную «икону» Средневековья, олицетворяя целую эпоху. К тому же идеи, образы и риторика, связанные с крестоносным движением, использовались и в последующие эпохи, и потому крестовые походы, как и некоторые другие феномены Средних веков — например, рыцарство, — пережили сами себя. Во всяком случае никакие другие события средневековой истории не порождают столько дискуссий, не вызывают столько противоречивых оценок и мнений — от энтузиазма, восторженного интереса, когда крестовые походы рассматривают как одну из самых ярких и славных страниц средневековой истории, — до критических оценок, даже морального осуждения, явного порицания и неодобрения самой идеи войны ради религиозных целей. Пытаясь изучить крестовые походы, как говорили древние, «без гнева и пристрастия», мы сталкиваемся с неким парадоксом. Уже почти тысячу лет они являются предметом пристального внимания. Достаточно сказать, что до XVIII в. не было ни одного крупного писателя, который бы так или иначе не откликнулся на эти события, а начиная с XIX в. их непрестанно изучают историки. Однако, как ни парадоксально, до сих пор у нас нет четкой дефиниции крестового похода, и мы не можем дать ясного ответа на вопросы: что такое крестовые походы? кто такие крестоносцы?

Казалось бы, ответ лежит на поверхности: ведь сегодня нам очень хорошо известна событийная история крестовых походов.

Действительно, кто не знает о военно-религиозных экспедициях в Палестину, направленных на освобождение Гроба Господня? кто не слышал о подвигах Готфрида Бульонского или Ричарда Львиное Сердце? о созданных крестоносцами на Востоке государствах? о духовно-рыцарских орденах тамплиеров и госпитальеров?

Однако как только мы пытаемся за поверхностью событий обнаружить суть явления, начинаются трудности. Ведь в конечном счете представляется почти невозможным дать какое-то общее определение крестовых походов. Действительно, как свести к общему знаменателю такие разные явления, как, например, военно-религиозные экспедиции XII в. в Святую Землю с целью отвоевания христианских святынь у неверных — с одной стороны, — и происходившие в то же время военные экспедиции в Прибалтику, где не было никаких христианских реликвий, которые нужно было бы защищать, — с другой? А как вписать в общую схему конфликты римских пап и германского императора Фридриха II и его преемников в XIII в., которые тоже принято рассматривать как часть крестоносного движения? И почему мы называем альбигойскими крестовыми походами военные кампании, которые в начале XIII в. по инициативе римских понтификов предпринимались против южнофранцузских еретиков? и т. д.

Можно ли вообще избежать упрощения, описывая такой сложный и важный для средневековой истории феномен? Не навязываем ли мы свои представления отдаленной эпохе, говоря о крестовых походах как о каком-то единообразном и самостоятельном явлении? Быть может, следует посмотреть на него глазами современников?

Но если мы обратимся к сочинениям самих средневековых писателей, которые начиная с XII–XIII вв. размышляли о сути крестоносного движения, то и там не найдем никакого четкого описания этого института, да и само это слово в источниках отсутствует вплоть до XV в. Нет его и в постановлениях церковных соборов и других памятниках канонического права, описывающих нормы и институты западнохристианского средневекового общества. Не найдем мы общепринятого термина для обозначения этого явления и в сочинениях теологов и хронистов.

Напротив, обращаясь к средневековым источникам, мы сталкиваемся с огромным разнообразием терминов. Так, в текстах XII в. крестовые походы, под которыми подразумевали военно-религиозные экспедиции на Ближний Восток, могли обозначаться и как «паломничество» (peregrinatio), и как «путь» (iter), но также как «дорога» (via), «поход» (expeditio), часто с соответствующими словами, указывающими на цель, — Иерусалим, Гроб Господень и пр. Потому говорили о «пути в Иерусалим» (iter Hierosolymitanus), «пути к гробу Господню» (iter Sancti Sepulchri), «дороге в Иерусалим» (via Hierosolymitana), видимо, ассоциируя крестовый поход с путешествием в Святую Землю к христианским святыням — т. е. по существу с паломничеством.

С другой стороны, военно-религиозные экспедиции называли «святой войной» (bellum sanctum) или «священной войной» (bellum sacrum). Начиная с XIII в. они также обозначаются как «святое дело» (sanctum negotium), «дело креста» (negotium crucis) или просто «крест» (crux). Соответственно, и крестоносцы фигурируют в источниках под разными терминами: «паломники» (peregrini), «рыцари Бога» (milites Dei), и, наконец, — с конца XII в. — «осененные крестом» (crucesignati).

Следует заметить, что все эти термины имеют достаточно нейтральное значение, и при этом ни один из них не употребляется в источниках систематически. Ни в одном из средневековых языков нет общего наименования для крестоносного движения. Кажется, будто авторы — очевидцы этих событий и позднейшие писатели — как бы играли словами и их значениями. Такое разнообразие терминов, обозначающих крестовый поход, порождает ощущение того, что сами современники не могли точно описать это явление и не имели четкого о нем представления…

Похоже, что с крестовыми походами дело обстоит так же плохо, как с феодализмом: все знают, что в Средние века был феодализм и что это был важнейший социальный и экономический институт, но наши попытки обнаружить само это понятие в источниках оказываются тщетными. То же самое с крестовыми походами, то было одно из самых значимых и ярких явлений Средневековья, но вряд ли мы найдем в памятниках этой эпохи какие-либо его дефиниции.

Не лучше обстоит дело и с периодизацией крестовых походов. До сих пор нет ясности в вопросе о том, когда закончилась эпоха крестоносного движения и сколько всего было крестовых походов. Принято считать началом этого движения 1095 год, когда на Клермонском соборе была высказана идея отправиться в Святую Землю отвоевывать Гроб Господень у неверных, а концом — 1291 год — дату падения г. Акры, столицы главного государства крестоносцев. Согласно этой периодизации, тщательно обоснованной еще историками эпохи Просвещения (Э. Гиббоном и др.), крестоносное движение было направлено в Святую Землю и длилось примерно два столетия. К XVIII в. относятся и первые серьезные попытки «посчитать» крестовые походы. Следует отметить, что их число варьировалось — в зависимости от того, включали ли историки в свою периодизацию те или иные отдельные события: сначала они полагали, что всего было пять крестовых походов, потом речь шла о тринадцати, и в конце концов сошлись на восьми крестоносных экспедициях — от т. н. Первого крестового похода, имевшего место в 1095–1096 гг., до, как они полагали, последнего — Восьмого крестового похода, предпринятого французским королем Людовиком Святым в 1270 г. Поразительным образом эта созданная еще в эпоху Просвещения периодизация дотянула свое существование до наших дней.

Но если вдуматься, подобная систематизация крестоносного движения не столько проясняет, сколько затемняет существо дела. Ведь хотя в конце XIII в. последний оплот на Востоке и был взят мамлюками, но другие государства крестоносцев (Кипрское королевство, Ахейское княжество и др.) еще продолжали существовать, в то время как Римская Церковь и в XIV–XV вв. не переставала предпринимать военно-религиозные экспедиции на Восток, но уже не против мусульман в Сирии и Палестине, а против турок в Европе и на Балканах. К тому же принятая схема не включает многие крестоносные экспедиции, относящиеся даже к XII–XIII вв. — например, крестовые походы в Прибалтику. Сегодня эта периодизация, сводящая все крестоносное движение к экспедициям XII–XIII вв. в Святую Землю, кажется странным анахронизмом. Такое узкое понимание истории крестовых походов, очевидно, совсем не было свойственным средневековым людям. По существу мы не можем пока дать точный ответ на вопрос о том, сколько времени длилась эпоха крестоносного движения и когда она закончилась. Невозможно это прежде всего потому, что вопрос о периодизации опять-таки упирается в проблему дефиниции крестовых походов, которые в средневековых памятниках всякий раз описываются самыми разными понятиями. Можно заранее предположить, что отсутствие ясного определения — прямое следствие сложности природы самого исторического феномена. Очевидно, что существовало некое социальное явление, которое мы сегодня называем крестовым походом, но которое не поддается однозначному толкованию. Как выделить его в источниках? Как воссоздать процесс крестоносного движения? Что же такое крестовые походы на самом деле?

Ответы на эти вопросы предлагаются в этой книге. Конечно, такие ответы не могут быть окончательными. Но мы будем стремиться рассмотреть крестовые походы под особым углом зрения. Мы попытаемся разобраться, как возникла сама идея крестового похода, как под влиянием различных исторических обстоятельств она изменялась и адаптировалась к происходившим в обществе процессам — иными словами, нас будет интересовать, как взаимодействовали идея и практика крестоносного движения.

Разумеется, изучая опыт крестоносного движения, мы не сможем обойти вниманием целый ряд вопросов: как были организованы крестовые походы; при помощи каких материальных средств планы крестоносных экспедиций осуществлялись в жизни; какими были практические итоги крестоносного движения и его культурно-исторические последствия; в чем состояло влияние этих событий на средневековый мир на Западе и на Востоке и др. В соответствии с поставленными задачами структура книги делится на четыре части: в первом разделе (главы 1–8) мы обсудим, как возникла идея крестового похода, как она трансформировалась на практике и как постепенно ее влияние в средневековом обществе сошло на нет. Во втором разделе (главы 9–13) мы будем изучать принципы и структуры крестоносного движения, а также его практические результаты, которые можно видеть в колонизационном движении и образовании государств крестоносцев. В следующем разделе (главы 14–15) мы рассмотрим, как реагировало на крестовые походы средневековое общество в Византии и на мусульманском Востоке, и, наконец, в заключительной части (глава 16) попытаемся проследить, как в сознании современников событий и последующих поколений на протяжении веков формировались разные образы крестовых походов.

Разумеется, мы не стремимся к тому, чтобы охватить всю историю крестоносного движения (это и не представляется возможным), но видим свою задачу в том, чтобы осмыслить крестовые походы как важный социально-политический феномен средневековой Европы. Следуя нашему замыслу, мы сначала попытаемся обратиться к истокам крестоносной идеологии.

***

Я чрезвычайно признательна издательству «Наука», которое приняло к печати настоящую книгу. Моя особая благодарность — сотруднику издательства А. Ю. Карачинскому, предложившему написать монографию для серии «Библиотека всемирной истории», — его помощь на всех этапах работы была неоценимой. Слова благодарности я обращаю другим коллегам — С. П. Карпову, П. Ю. Уварову, А. В. Бармину, В. А. Ведюшкину, Е. В. Казбековой, Г. П. Мельникову, Ф. М. Митлянскому, М. Ю. Парамоновой, О. И. Тогоевой, Η. П. Чесноковой и др. — за ценные замечания и советы, и отдельно — М. В. Дмитриеву и П. Ю. Уварову — за положительные отзывы на книгу. Я также хочу поблагодарить своих родных, без неизменной щедрой поддержки которых работа не могла бы быть завершена.

Часть I

Глава 1

Как возникла идея крестового похода

В начале 1095 г. в Пьяченце заседал церковный синод во главе с римским папой Урбаном II. Сотни прелатов прибыли в итальянский город, чтобы участвовать в обсуждении дел, связанных с проводимой папством реформой, цель которой заключалась в освобождении Церкви от вмешательства в ее жизнь светских властей и в укреплении статуса духовенства. На этот же совет явилась византийская делегация от императора Алексея I Комнина с просьбой о помощи против турок-сельджуков — грозных азиатских завоевателей, которые к тому времени захватили многие византийские владения в Малой Азии и Армении и продвинулись чуть ли не до самого Константинополя. В проповеди, прочитанной в Пьяченце, Урбан II призывал латинян помочь восточным христианам и византийскому императору освободиться от гнета мусульман.

После синода в Пьяченце папа совершил вояж по северной Италии и Франции в сопровождении целой свиты прелатов и посетил, в частности, монастырь Клюни — оплот церковной реформы, где он ранее был настоятелем. Он также встретился в г. Сен-Жиле с графом Тулузы Раймундом, а в г. Ле Пюи-ан-Велэ — с местным епископом Адемаром де Монтейль. Именно здесь, в Ле Пюи, папа принял решение созвать церковный собор, который состоялся 27 ноября в Клермоне и где Урбану II предстояло произнести свою знаменитую проповедь.

Клермонский собор. Себастьян Мамерот. «Хожения за море» (Ms. fr. 5594, f. 19 v)

По этому случаю туда прибыло так много людей, что папе пришлось держать речь вне стен города, в поле, где его слушали огромные толпы народа. Рассказав, как и прежде, о страданиях восточных христиан, Урбан II призвал собравшийся народ прекратить братоубийственные войны, объединиться для борьбы против «язычников» и отправиться на Восток с целью освобождения братьев по вере и отвоевания принадлежавших христианам территорий. В своей речи папа неожиданно упомянул не только Константинополь, но и Иерусалим, призвав христиан освободить также священный город с его святынями. С криками «Бог того хочет!» (Deus hoc vult!) тысячи людей, охваченные благочестивым порывом, откликнулись на призыв понтифика. Пример подал Адемар де Монтейль, приняв из рук папы крест. Это был красивый и заранее продуманный жест. Епископ назначался представителем римского папы в будущем войске. Собравшиеся на проповедь папы христиане давали обет пойти в поход на Восток воевать против неверных и в знак своей готовности присоединиться к «святому воинству» нашивали на правое плечо красный крест, ставший символом их религиозных намерений. Папа объявил участникам будущего похода индульгенцию, обещая отпустить их грехи и взять их под защиту Церкви, предоставив им целый ряд привилегий…

Так начинаются события, которые позже будут описывать как Первый крестовый поход. Сегодня, более чем через 900 лет после случившегося, мы тщимся расшифровать содержание проповеди папы. Четыре хрониста пересказали речь папы на Клермонском соборе, и у каждого она звучит иначе; к тому же все их сочинения были написаны уже после Первого крестового похода, когда Иерусалим был взят.[1] Что же случилось на самом деле? Была ли спонтанной реакция папы на обращения византийского императора? И почему совпали устремления папы и мирян? Наверное, ответы на эти вопросы мы получим в том случае, если будем рассматривать тот исторический фон, на котором происходили вышеупомянутые события.

***

Невозможно рассматривать призыв папы Урбана II вне того духовного возрождения, которое во второй пол. XI в. испытывала латинская Церковь. В это время начинается реформаторское движение, возникшее как реакция на обмирщение Церкви, сращение церковной власти с мирской, и как следствие падение ее морального авторитета. В тот период Церковь еще не освободилась от разлагающих феодализирующих тенденций, когда епископы получали от светских государей — прежде всего германского императора — земли, взамен соглашаясь на вассальные обязательства, и когда тот же император считал возможным назначать аббатов и влиять на посвящение в сан епископов, а папство находилось в зависимости от светских властей. Целью реформаторов, выступивших против подобных тенденций, было очищение и духовное обновление Церкви, укрепление власти и авторитета папства. Они призывали к «свободе церкви» (libertas Ecclesiae) — т. е. к полному освобождению Церкви от управления мирянами, осуществляемого посредством раздачи церковных должностей, к вытеснению светской аристократии из сферы церковного управления.

Нельзя сказать, что эта программа освобождения Церкви от влияния светской власти разделялась большинством высших западных прелатов. Многие епископы христианского Запада сопротивлялись переменам, и тогда проводником реформаторских идей стал монашеский мир, опиравшийся на авторитет Святого Престола. Вдохновляясь монашескими идеалами, лидеры движения требовали восстановления церковного порядка, строгого соблюдения церковной дисциплины и стремились восстановить утраченный Церковью духовный контроль над умами и душами верующих. Целые аббатства изымались из-под власти местных епископов и ставились под непосредственное начало папы — наместника св. Петра. Клюнийская конгрегация, непосредственно подчинявшаяся понтифику и притягивавшая к себе и реформаторов, и аскетов, являлась главной опорой папства в его соперничестве со светской властью, а клюнийские аббаты стали частыми гостями в римской курии. При папе Григории VII (1073–1085), который, собственно, и вдохновлял церковные преобразования, реформаторское движение вылилось в борьбу за инвеституру (право назначать на церковные должности) — конфликт между германским императором и римским папой за верховенство, столь характерный для всего Средневековья. В «Диктате папы» 1074 г. Григорий VII обосновал духовное руководство понтифика всем христианским миром и утверждал за собой право назначать епископов, созывать соборы, осуществлять высшую судебную власть и пр. Борьба за инвеституру началась как дискуссия о реформе, но быстро переросла в непосредственное противоборство светской и духовной власти, так что папа Григорий VII сначала условно, а потом фактически низложил германского императора Генриха IV, отлучив его от церкви.

При Урбане II — последователе клюнийской реформы и строгом григорианце — противостояние между папой и императором, «священством» и «царством» — продолжилось. В момент восхождения Урбана II на Святой Престол далеко не все германские епископы признавали его папой, большая часть Германии, а также Северная и Центральная Италия, включая Рим, поддержали антипапу — Климента III. В сложившейся ситуации Урбан II стремился обрести опору не только на Западе, но также в Византии. С самого начала своего понтификата папа вел переговоры с Алексеем I Комниным об укреплении отношений между церквами Рима и Константинополя и даже о военной помощи в борьбе против турок. Урбан II явно заранее обдумывал свои планы, но именно в ноябре 1095 г., — время успеха клюнийской реформы — он оказался достаточно силен для того, чтобы произнести свой призыв о помощи восточным христианам. К тому времени на его сторону склонился Рим, а во время путешествия по Франции после синода в Пьяченце сын Генриха IV Конрад, восставший против собственного отца, становится вассалом Урбана II. На фоне всех этих событий проповедь папы на Клермонском соборе приобретала немалое политическое значение — это был еще один ход в борьбе за инвеституру: Урбан II призывал защитить христиан и отвоевать их земли и по существу возглавил христианский мир в тот момент, когда сам он не признавал Генриха IV императором — т. е. практически понтифик находился на вершине светской и духовной власти. Так конфликт папства и императора, борьба за освобождение латинской церкви (libertas Ecclesiae) привели к борьбе за освобождение восточной церкви и к началу крестоносного движения. От борьбы за освобождение церкви клюнийские реформаторы в лице Урбана II перешли к освобождению восточных христиан, братьев по вере.

***

В своей речи на Клермонском соборе Урбан II не преминул рассказать о страданиях, которые восточная церковь терпит из-за иноверцев. Папа желал воздействовать на своих слушателей и сделать свой призыв более убедительным и с этой целью описывал бедствия восточных христиан: мусульмане завоевывают христианские земли, истребляя все огнем и мечом, чинят препятствия паломникам, разрушают церкви и глумятся над христианскими святынями: «Они опрокидывают алтари, осквернив их своими нечистотами, они обрезают христиан, выливая кровь обрезания на алтари или крещальные купели».[2] «Братья Ваши, живущие на Востоке, — говорил в своей речи папа — остро нуждаются в Вашем участии, и вы должны поспешить помочь им, ибо, как многие из вас слышали, турки напали на них и завоевали территории Романии до берегов Средиземноморья».[3] Обе темы — необходимость помочь Византии и оскорбление христианских святынь — Урбан II в своей проповеди связал воедино. Таким образом грядущая экспедиция на Восток рассматривалась как «дело Бога».

Саму идею освобождения восточной церкви от турок папа выразил на языке христианской этики, говоря о восточных и западных христианах как «друзьях» и «братьях»: «Братья наши, члены тела Христова, подвергаются побоям, угнетаются и притесняются… единокровные братья ваши… от единой матери рожденные… сыны Того же Христа и Той же Церкви».[4] Война за их освобождение представлялась благом, так как, по словам Урбана II, «положить жизнь за друзей есть милосердие» (Ин 15:13). В своей проповеди папа рассматривал помощь Востоку как проявление любви к ближнему — главной провозглашенной христианством этической ценности. Папа предлагал мирянам, прежде всего рыцарям, отправиться на Восток и с оружием в руках сражаться против мусульманских угнетателей христиан.

Такой ли именно поддержки ждала Византия от Запада? Император в самом деле просил военной помощи. Дело в том, что Византийская империя должна была постоянно бороться против многих врагов — сдерживать продвижение по Малой Азии турок-сельджуков, набеги печенегов и половцев. Для этого ей нужно было где-то рекрутировать новых воинов для своей армии. Их она часто вербовала из западных рыцарей, прежде всего воинственных норманнов — потомков викингов, избравших своим покровителем архангела Михаила, вождя небесного войска. Искатели счастья на чужбине, норманны с одинаковым рвением служили то папе, то византийскому императору, но очень скоро стали проводить собственную политику и вытеснили византийцев из Южной Италии. После битвы при Манцикерте 1071 г., в которой турки-сельджуки нанесли серьезное поражение Византии, ей пришлось пойти на значительные территориальные уступки. К тому же она была вынуждена обороняться от правивших в Южной Италии норманнских князей, вчерашних наемников империи, которые отныне представляли для нее угрозу. В этих условиях Алексей I искал союзника в папе римском и надеялся на помощь западных рыцарей в борьбе против своих врагов. Согласно западным хронистам, византийский император якобы писал, сгущая краски, о бесчинствах турок в Византии и притеснениях христианских пилигримов, графу Фландрии Роберту I, который в 1090 г. совершил паломничество в Святую Землю и, возвращаясь из Иерусалима, остановился в Константинополе, пообещав Алексею прислать 500 наемников.[5] На самом деле, идея просить папу призвать западных воинов служить василевсу могла возникнуть еще раньше. Известно, что в 1074 г. в результате обмена посольствами между Римом и Константинополем Григорий VII лично призывал западных рыцарей отправиться на помощь «христианской империи». Он обещал, что сам в качестве «полководца и понтифика» (dux et pontificus) возглавит войско и отправится на Восток воевать против врагов Христа и дойдет до Гроба Господня. Но этим планам не суждено было осуществиться: папа поссорился с Восточной Римской империей и даже одобрил вторжение норманнов в Византию. В 1089 г. начался новый виток переговоров папы с греками, во время которых обе стороны пытались заручиться поддержкой друг друга (папа в борьбе против императора, а василевс — в борьбе против норманнов), а уже на церковных соборах в Пьяченце и Клермоне понтифик усиленно призывал Запад освободить христианский Восток.

Подчеркнем — Византия отнюдь не призывала к крестовому походу, императора интересовала только военная поддержка Империи со стороны Запада. Война византийского государства с турками имела оборонительный характер, она не принимала форму религиозной войны. Никто из восточных христиан не требовал их освободить, паломники тоже не притеснялись турками-сельджуками. Но плохо информированные латиняне почти буквально воспринимали рассказы византийцев и западных путешественников о притеснениях христиан, и в сознании папы под воздействием просьб Византии о наемниках зародилась идея о совершенно новой вооруженной экспедиции на Восток западных рыцарей, которая, по его словам, была бы службой ради Христа, защитой христианской веры и христиан.

***

Сам по себе призыв помочь восточным христианам не мог воодушевить верующих. Ведь у большинства западных христиан были довольно смутные представления о христианском Востоке, о котором они очень мало знали. И потому не случайно в своей речи на Клермонском соборе папа упомянул об Иерусалиме. Участники будущей экспедиции, освобождая восточных христиан и их земли, по мысли папы, должны были дойти до Константинополя и далее продолжить военный поход вплоть до Иерусалима, также захваченного мусульманами. Так Урбан II соединил Константинополь с Иерусалимом, хорошо понимая значение священного города для средневековых христиан. Ведь в это время миряне могли не знать названия своей деревни или резиденции своего правителя, но об Иерусалиме они всегда могли услышать из мессы; его изображения они видели в церквах на витражах и фресках, о нем рассказывали возвращавшиеся из Святой Земли пилигримы. В представлениях средневековых людей Иерусалим был духовным центром мира; в Святой Земле находились самые важные святыни — места, связанные с пребыванием Христа (грот Рождества в Вифлееме, Голгофа, Гроб Господень), и главная реликвия — Животворящий Крест. Иерусалим был для христиан патримонием Христа, реликвией, вобравшей в себя священную силу пророков и святых людей, апостолов и первых христиан. Это город, где ступала нога Христа, где он проповедовал, совершал чудеса и принял смерть и где, согласно средневековым представлениям, состоится Страшный суд и конец света. В сознании простых верующих образ земного Иерусалима сливался с образом небесного града, олицетворявшего рай и Царство Божие. С этим городом были связаны мессианские ожидания и надежды христиан на спасение.

В средневековом обществе паломничество вообще считалось благочестивым делом. Примечательно, что еще в раннее Средневековье его рассматривали как покаянное действие, а потому оно могло стать основанием для получения индульгенции — считалось, что поездки к святым местам очищают от грехов. Такое представление постепенно утвердилось в средневековом обществе, и многие знатные сеньоры, совершившие тяжкие грехи — среди них, например, нормандский герцог Роберт Дьявол — неоднократно совершали путешествие в Палестину с целью искупления грехов. Трудности, которые испытывали пилигримы, желавшие достичь святых мест, рассматривались как важная духовная «составляющая» паломничества. Всякое путешествие к святыням интерпретировалось как символический путь к Богу, а пути паломников в Средние века часто уподоблялись поискам ветхозаветными евреями Земли Обетованной или восхождению Христа на Голгофу. Не случайно в Средние века статус паломников был достаточно высок — во время путешествия они находились под защитой Церкви и пользовались определенными привилегиями. Призвав участников будущей экспедиции дойти до Иерусалима, папа Урбан II тем самым связал цель крестового похода с издавна существовавшей религиозной практикой, обычной и понятной для западных христиан.

По сути дела, западные христиане посещали Иерусалим с самых первых веков христианства, о чем свидетельствуют многочисленные путеводители в Святую Землю и записки пилигримов. Паломничества идут непрерывным потоком вплоть до мусульманского завоевания Сирии и Палестины в середине VII в., когда Средиземное море покрылось арабскими судами. Затем полна путешествий несколько спадает, но жажда увидеть святые места не иссякает, и средневековые люди продолжают посещать паломнические центры. Более того — уже в эпоху Каролингов у латинской Церкви в Палестине появляются свои обители, и тогда же рождается легенда, согласно которой Карл Великий с 800 г. становится официальным патроном Иерусалима и в знак этой почести получает ключи от св. Гроба и знамя Иерусалима.

В середине XI в., незадолго до начала крестоносного движения, появляется и совершенно новый вид паломничества — коллективные, массовые, — как, например, путешествие в Иерусалим в 1065 г. под руководством епископов Бамберга, Майнца и Регенсбурга, в котором участвовали 12 тысяч человек. Примечательно, что в этих благочестивых странствиях пилигримов нередко сопровождали вооруженные рыцари. Заметим, что и в конце XI в. поток паломников к Иерусалиму не прекратился, хотя новые мусульманские завоевания — на этот раз турок-сельджуков — заставили пилигримов изменить свой маршрут: отныне они вынуждены предпочитать традиционному сухопутному маршруту через Малую Азию и Сирию морской путь — от Константинополя, Александрии или Кипра вдоль побережья, контролируемого Византией. Но Святая Земля по-прежнему как магнит притягивает новых путешественников, желающих прикоснуться к самым важным христианским святыням и реликвиям…

Никогда не прекращавшиеся паломничества в Святую Землю создали атмосферу религиозного воодушевления, в которой призыв Урбана II оказался понятен. Папа требовал от мирян, принимающих крест, не только освободить восточных христиан от мусульманского гнета, и тем самым проявить любовь к ближнему, но и отвоевать патримоний Христа — священный город Иерусалим, Гроб Господень и другие святыни, связанные с Христом, и таким образом выразить свою любовь к Богу. Наверное, неслучайно накануне крестового похода появилась приписанная папе Сергию IV фальшивая энциклика, которая напоминала христианам о разрушении Гроба Господня халифом Аль-Хакимом в 1009 г. и о необходимости защиты наследства Спасителя. Стремясь убедить своих слушателей в необходимости экспедиции на Восток, папа в своей речи на Клермонском соборе живописал картины осквернения святых мест неверными, рассказывая о глумлениях мусульман над главными христианскими святынями: «Иерусалим, пуп земли… почти земной рай. Наш Искупитель… освятил ее своими страстями, искупил ее смертью своей и прославил своим погребением… И этот царский город, находящийся в центре мира, ныне захвачен врагами и порабощен теми, кому неведомы пути народа Бога. Он страстно желает быть свободным и непрестанно молится о том, чтобы вы пришли ему на помощь».[6]

***

Очень важно иметь в виду, что Клермонский собор, на котором папа объявил о крестовом походе, был созван как собор «божьего мира» (pax Dei). Как известно, широкое движение в защиту мира возникло в Западной Европе как реакция на волну самовластия и беззакония, захлестнувшую общество в начале XI в. К этому времени на христианском Западе сложился особый привилегированный слой рыцарей (milites), для которого открытое насилие стало главным способом утверждения его нового статуса. Одновременно с этими процессами в Европе зарождается специфическая форма «мира» — «божий мир», призванный обуздать насильнические инстинкты военной аристократии. Само понятие «pax Dei» впервые ввел клюнийский аббат Одилон, и все те же клюнийские реформаторы немало поработали над созданием религиозных учреждений мира, общее руководство которыми взяли на себя римские папы.

Движение «божьего мира» было неразрывно связано с клюнийской реформой. Известно, что с распадом империи Карла Великого центральная политическая власть во Франции существенно ослабела. Король, как и представители его власти на местах — графы и другие высшие должностные лица, — постепенно утратили контроль над вверенными им провинциями. Только местные кастеляны, управлявшие замками и контролирующие прилегающую к ним территорию, вместе с отрядами вооруженных воинов-рыцарей — олицетворяли власть в регионе. Именно они собирали подати и вершили суд над проживающими там людьми. И так как они были предоставлены сами себе, и все совершалось по их произволу, то в средневековом обществе процветали разбой и бесправие. Рыцари грабили местное население и разоряли окрестные деревни; нередко их добычей становились и владения церквей и монастырей. Перед лицом насилия и социальной анархии средневековая Церковь оказалась совершенно бессильной, она не чувствовала себя в безопасности и потому не могла ь подобных условиях осуществлять свою деятельность. И она предприняла огромные усилия, чтобы изменить ситуацию. То была попытка заменить слабый контроль центральной власти санкциями Церкви, сдержать насилие, выразив всеобщее неодобрение и возмущение акциями рыцарства.

Движение «божьего мира» возникло в южной Франции в конце X в. Теперь уже не институты каролингской власти, как прежде, а собрания свободных людей пытались решать проблемы общества. Эти ассамблеи свободных людей добивались того, чтобы оградить от насилия и произвола клириков и мирян — например, занятых мирным трудом крестьян, духовных лиц и людей, находившихся под покровительством Церкви, — например, паломников. Время действия «божьего мира» распространялось на церковные праздники или периоды сельских работ. Рыцари должны были приносить обет — соблюдать соответствующие условия; эти обеты часто подтверждались клятвой, выдачей заложников и другими гарантиями; нарушившие «божий мир» отлучались от церкви.

Совершенно очевидно, что движение «божьего мира» было открыто направлено против агрессии воинского класса. Однако следует иметь в виду и то, что на службе у Церкви — в монастырях и епархиях — тоже состояли рыцари, и она сама часто была готова во имя «божьего мира» организовать военные походы против тех, кто нарушал его условия. Осуждая насилие, творимое рыцарями, прелаты исходили из того, что, хотя рыцарство невозможно исправить, но можно привлечь его к защите Церкви. Такие цели были шире задач «божьего мира», которые ставило перед собой клюнийское движение, — реформаторы желали облечь воинов новой миссией и внедрить в среду мирян монашеские ценности.

***

В этом большую роль сыграли идеи Августина Блаженного о войне. Как известно, величайший западнохристианский мыслитель разделил все войны на справедливые и несправедливые, ведущиеся в целях грабежа и обогащения. В соответствии с этими представлениями справедливыми войнами считалась те, которые предпринимались ради защиты и обороны, с целью отражения агрессии или возвращения незаконно захваченных владений. Клюнийские прелаты как раз и стремились навязать мирянам, прежде всего рыцарству, такие функции, которые могли бы включать и ведение войны с целью защиты Церкви, т. е. справедливой войны. Подобные цели ставили перед собой и понтифики, возглавлявшие римскую церковь. В XI в. под эгидой папства велись т. н. войны св. Петра — святого апостола, считавшегося первым римским папой. Эти вооруженные операции во имя служения Церкви проводились как внутри христианских стран, где папы стремились поддержать порядок и справедливость, так и за пределами христианского мира, где они были направлены, в частности, на борьбу с мусульманами, как, например, в Испании, где в военных экспедициях часто участвовали французы, пользуясь все возрастающей популярностью паломничества к гробнице св. Иакова Компостельского (основная дорога в Компостелу шла через Францию). Папы порой подвергались жесткой критике за попытки сакрализации войны, но идея справедливой войны, ведущейся в защиту Церкви и в интересах христианства, постепенно пробивала себе дорогу. А в 1063 г. папа Александр II впервые пожаловал индульгенцию сражавшимся в Испании и, похоже, предоставил им право нести «знамя св. Петра» (vexillum sancti Petri), которое стало своеобразным папским одобрением военной авантюры. Примерно в это время развивается и практика благословения воинов, оружия и боевых знамен, а также культ святых воинов. «Служба св. Петру» (servitium sancti Petri) становится одним из способов оправдания войны, когда ратный труд рыцарей в войне за интересы Церкви оправдывался и наделялся новым позитивным смыслом.

Во время борьбы за инвеституру, которая вовлекла папу Григория VII в военный конфликт с королем Генрихом IV, понтифик предпринял дальнейшие шаги на пути легитимации войны в защиту Церкви. При этом он опирался на созданный им кабинет мыслителей, самым значительным из которых был, пожалуй, сторонник папы епископ Лукки Ансельм. Около 1083 г. появляется его труд «Собрание канонов» (Collectio саnonum), возможно, написанный по заказу понтифика. В этом трактате известный прелат обосновал принципы христианской священной войны, основываясь прежде всего на трудах св. Августина. Из сочинений этого отца Церкви епископ Лукки извлек очень важную мысль о том, что не только война может быть справедливой, но и что она может быть санкционирована Богом, который способен выступать на стороне тех, кого он избрал орудием применения насилия. Эта идея в принципе была хорошо знакома средневековым христианам, так как она присутствует уже в ветхозаветных псалмах, где говорилось о войнах еврейского народа против своих врагов. Ее актуализация на христианском Западе свидетельствовала о постепенной эволюции церковных представлений от идеи «справедливой войны» (helium justum) к идее «священной войны» (helium sacrum), возглавляемой Богом.

Пытаясь оправдать войну в интересах христианства, Григорий VII стремился заручиться поддержкой мирян, желая создать свой личный военный корпус из рыцарей средневекового Запада, которые бы несли военную службу в пользу Церкви. Этих воинов в средневековой Европе было принято называть «верными св. Петра» (fideles sancti Petri) или «рыцарями св. Петра» (milites sancti Petri), точно так же как служивших у епископа вассалов в свою очередь чаще всего называли «верными» (fideles) святого патрона его епархии. Вообще в это время не только понтифики и клюнийские реформаторы, но и прелаты по всему средневековому миру стали обращаться к мирянам за военной помощью, часто побуждая местных сеньоров защищать Церковь с оружием в руках. Потому именно в интересах клира, как и папства, было оправдать применение насилия. С одной стороны, прелаты горячо желали изменить нравы рыцарей и привести их в соответствие с принципами христианской этики, с другой — они прекрасно понимали, что вряд ли смогут кардинально изменить привычный для военной аристократии образ жизни. Церковь стремилась примирить новую идеологию с военными и героическими идеалами рыцарства, а для этого разъяснять новые идеи и взгляды на языке повседневной жизни — языке, который могли понять обычные миряне — прежде всего рыцари.

Церковь — особенно клюнийские прелаты — умела говорить на этом языке, поскольку учитывала некоторые особенности социального облика рыцарства — такие, как роль в этой среде родственных связей и семейного клана, интересы которого объединялись вокруг наследственного владения, патримония. Или такие важные черты их жизненного уклада, как кровная месть, когда родня была всегда готова защитить родственника или отомстить за него. Не менее значимыми в жизни рыцарства были сеньориально-вассальные отношения: основанные на принципах взаимной верности и осознаваемые почти как семейные — они налагали обязательство вендетты на индивида, который должен был защищать своего сеньора или вассала, если на его землю совершено нападение или ему нанесено оскорбление. Прелаты стремились использовать образы повседневной жизни и феодальную терминологию, сравнивая любовь к Богу с вассальной верностью и рассматривая крестовый поход как военную службу Христу, подобную той, какой вассал был обязан своему сеньору. Так, с помощью понятных образов разъясняли реформаторы рыцарям смысл клюнийской программы.

Призывы реформаторов к мирянам чаще всего оставались без ответа. Вряд ли многие из них оставили прежний образ жизни и стали «верными св. Петра», и, похоже, только с проповедью крестового похода послание Церкви было услышано. Хотя в разных регионах в светском обществе все еще господствовали кастеляны и их рыцари, но реформаторское движение начало постепенно влиять на мирян. Пик насилия, вызвавший движение «божьего мира», приходится на 20-е гг. XI в. А затем происходит существенный сдвиг — к концу XI в. знать и рыцарство все больше привлекают церковные идеи и благочестивая практика. Известно, что течение всего XI в. в средневековой Европе быстро растет число новых клюнийских монастырей, и этот процесс был бы невозможен без пожалований Церкви мирян, пусть сами они и не думали обращаться в монашество. Весьма примечательно, что именно в это время общество постепенно осознает, насколько важно для него участвовать в добрых делах Церкви. И это растущее благочестие стало своеобразным ответом на усердные попытки реформаторов изменить нравы мирян.

Клермонский собор, который распространил «божий мир» на все подвластные Церкви земли, был последней попыткой папы поставить агрессию воинов на службу Церкви. Сам Урбан II происходил из рыцарского рода Шампани и хорошо знал нравы феодалов. На соборе понтифик призывал знать и аристократов прекратить братоубийственные войны. По его словам, рыцари уподобляются «врагам Бога» (inimici Dei), участвуя в войнах, вызванных враждой между членами разных семейных и феодально-аристократических кланов. Он увещевал воинов положить конец файде — вражде между феодальными родами, перестать проливать кровь единоверцев и обратить свое оружие против неверных — освободить восточных христиан. «Ужасно, братья, ужасно, что вы вздымаете разбойные руки против христиан, — говорил папа в своей речи. — Куда меньшее зло — поднять меч на мусульман».[7] Урбан II также призывал рыцарей отмстить неверным за глумление над христианскими святынями и изгнать мусульман из наследственного владения Христа — Святой Земли: «Идите к Святому Гробу и отнимите эту землю у нечестивой расы».[8] Прекратив взаимную вражду, рыцари должны были стать «друзьями Бога» (amici Dei) и служить Христу: «Пусть же станут отныне рыцарями Христа те, кто был всего лишь разбойником! Пусть же теперь с полным правом ведут борьбу с варварами те, кто сражался против своих братьев и родичей».[9] Побуждая рыцарей отправиться на Восток, папа намекал и на материальные выгоды: крестоносцы, покидая тесное и бедное пространство Европы, могли рассчитывать на вознаграждение за участие в экспедиции. Обращаясь к мирянам, Урбан II говорил: «…ваша страна со всех сторон окружена морями и горами и не может содержать большое количество людей. Она не переполнена богатствами и едва ли может обеспечить пропитание даже тем, кто ее возделывает. Вот почему вы сражаетесь друг с другом. Так что давайте прекратите все файлы и идите по пути к Гробу Господню, отберите землю у нечестивой расы и заберите ее себе — эта земля была дана Богом сынам Израилевым, она истекает млеком и медом» (Исх. III, 8).[10]

Но то, что предлагал папа в своей проповеди рыцарям, было на самом деле совершенно необычной войной, участие в которой сулило прежде всего духовные блага. Согласно одному хронисту, папа, призывая верующих отправиться в вооруженный поход на Восток, произнес знаменательные слова: «Я говорю это тем, кто здесь присутствует, передаю отсутствующим, но повелевает Христос!»[11] Стало быть, эта война не только велась в защиту Церкви, но провозглашалась от имени Бога и была им санкционирована — то была священная война, военная служба идеальному сеньору — Христу, и она была для рыцарей и мирян шансом заслужить спасение, участвуя в военных действиях против врагов Бога. Очень хорошо объяснил исключительные черты новой войны французский хронист Гвиберт Ножанский. Он обосновал принципиальное отличие священной войны от прежних, также справедливых войн, которые велись в защиту родины или Церкви, с целью отразить нападения варваров или язычников и которые, по мнению хрониста, перестали воодушевлять верующих: «Вот почему Бог в наши дни вызвал к жизни священные битвы (praelia sancta), где рыцари и странники, вместо того чтобы убивать друг друга наподобие древних язычников, могли найти новые способы заслужить спасение: они уже не были вынуждены полностью отрекаться от мира, усваивая, как водится, монашеский образ жизни или какое-то иное занятие, связанное с религией, — но они могли в определенной мере обрести благодать Божью, сохраняя свое обычное состояние и выполняя свойственные им дела в миру».[12] И действительно, это было самым большим новшеством — папа в своей проповеди указал мирянам новый путь спасения. Ранее считалось, что только монахи могут служить Богу, принимая крест (крест был символом монашеской жизни) и подражая Христу и тем самым спасая свою душу. Отныне средневековые люди могли стяжать спасение трудами — приняв участие в военно-религиозной экспедиции, не уходя, как прежде, в монастырь. Урбан II побудил мирян следовать Христу так, чтобы они могли не разрывать с прежним укладом жизни. Тем самым клюнийские реформаторы выполнили свою задачу — они перенаправили рыцарскую агрессию на войну против иноверцев, ведущуюся во имя любви к Богу — т. е. священную войну, дающую христианам новое средство спасения.

Папа облек обещание спасения в очень точную юридическую формулу — индульгенцию. Вооруженное паломничество в Иерусалим, военная служба Христу рассматривались как заслуга и были достойны небесного вознаграждения — тот, кто уходил в Святую Землю, получал отпущение грехов: «Кто отправится в эту войну и расстанется с жизнью… все их грехи будут прощены в тот же миг. Я обещаю это в силу власти, которой меня наделил Господь»,[13] — говорил папа на Клермонском соборе. Относительным новшеством объявленного Урбаном II предприятия был крест, который, как известно, поначалу был знаком паломнического путешествия в Иерусалим. Теперь крест, нашитый на плече крестоносца, становился своего рода знаком, посредством которого Господь наделял воина Царствием небесным. Как распорядился папа Урбан II, раздававший кресты во время своей проповеди, те, кто принял его, тем самым давали обет пойти воевать на Восток и должны были безотлагательно направиться к Гробу Господню. Как и в свое время паломникам, обещавшим принять участие в походе воинам предоставляли определенные светские привилегии — в частности, канон Клермонского собора ставил персону и имущество рыцаря под защиту «божьего мира» (паломники тоже под этой защитой), который длился до его возвращения.

Итак, в самой идее крестоносного движения не было почти ничего нового: война под главенством Бога уже упоминалась григорианцами, помощь восточным христианам уже подразумевалась ранее, и папа даже готов был возглавить экспедицию в Иерусалим с целью их защиты, индульгенции за победы над неверными давались и прежде, покаянные паломничества в Иерусалим, частично одетые бронею, также происходили в прошлом, да и традиция давать кресты паломникам тоже существовала. Но все же новым в речи папы Урбана II был, видимо, синтез всех этих идей. Крестовый поход — это война, которая была объявлена папой от имени Христа, ее участники рассматривались как пилигримы, наделенные соответствующими привилегиями, они также принимали обеты и получали индульгенции.

Связанные с Клермонским собором нововведения так или иначе вписывались в программу реформаторского движения XI в., клюнийской реформы, целью которой было достижение, пусть даже хрупкое, единства рыцарства и Церкви. Сами церковные представления об искуплении и небесном воздаянии были истолкованы папой при помощи феодальной терминологии и облечены в четкие понятия вознаграждения за ратный труд. Откликнувшись на призыв римского понтифика, рыцари ставили на службу христианскому идеалу воинские доблести. Потому военно-религиозную экспедицию, начало которой объявил Урбан II в 1095 г., можно в целом рассматривать как свидетельство запоздалого восприятия клюнийских преобразований, смысл которых в течение долгого времени пытались внушить своей пастве аббаты.

Глава 2

Как восприняли призыв папы римского средневековые миряне

После Клермонского собора папа еще продолжал проповедовать по регионам Франции и посылать письма в разные города. Весть о походе очень быстро распространилась по Европе и была встречена с необычайным религиозным воодушевлением. Хронисты рисуют картину полного единодушия и энтузиазма. Призыв Урбана II явно превзошел все его ожидания — желанием отправиться в поход загорелось все общество. Сначала герцоги и графы, потом рыцари и кастеляны, к которым прежде всего обращался в своей проповеди папа, а потом и простолюдины, клирики и даже старики, женщины и дети — все нашивали кресты на свои одежды и горели желанием отправиться в Святую Землю. Урбан II совсем не ожидал такого исхода и даже пытался ограничить число участников: он отсоветовал монахам участвовать в походе, он велел мирянам не присоединяться к крестоносной экспедиции без благословения приходского священника, а клирикам — без разрешения епископов и аббатов, и он предписал молодым людям перед отправлением на Восток получить разрешение у их жен.[14] Папа также стремился не допустить участие в крестовом походе непригодных к сражению мирян: «И мы не… советуем, старикам или немощным и неспособным к обращению с оружием вступать на этот путь. Женщины никоим образом пусть не отправляются в путь, если только не в сопровождении супругов и братьев или других законных гарантов».[15] Известно, что, стремясь получить индульгенцию, к походу присоединялись и воры, и насильники, и беглые монахи, желавшие получить отпущение грехов, но нельзя отрицать, что в основном мотивы примкнувших к первому походу на Восток были религиозными. Торжественно обещая участвовать в крестовом походе, миряне выражали свою любовь к Богу, становясь в буквальном смысле последователями Христа. Нашивая на одежду крест в знак обета, они считали этот жест ответом на слова Христа: «Кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть моим учеником» (Лк 14:27). Не случайно один из хронистов Первого крестового похода именно так описывает начало крестоносного движения: «Когда приблизилось уже время, к которому Господь Иисус ежедневно привлекал внимание людей Своих, в особенности же — в Евангелии, где говорит: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф 16, 24), то было великое движение по всему галльскому краю, так что если кто-либо с чистым сердцем и ясным разумом серьезно желал следовать за Богом и верно хотел нести за Ним крест, он мог скоро, без отлагательства, отправиться к Святому Гробу».[16]

Судя по сообщениям современников, призыв папы Урбана II участвовать в новой войне и тем спасти свою душу вызвал бурную реакцию общества. Так, французский хронист Гвиберт Ножанский рисует почти неправдоподобную картину, рассказывая о резкой и неожиданной смене нравов: до этого во Франции процветали разбой, грабежи и поджоги, на больших дорогах рыскали разбойники и вооруженные банды, везде шли драки и бои, и вдруг «эти настроения удивительным и непостижимым образом совершенно поменялись…и все поспешно обращались с мольбой к епископам, чтобы те осенили их крестом в соответствии с данным римским папой предписанием».[17] Приглашение понтифика отправиться в Святую Землю сражаться против неверных отвечало жажде спасения, охватившей все общество, и прежде всего рыцарей, чьим призванием была война. Типичной была реакция Танкреда, будущего участника Первого крестового похода: по словам прославившего его хрониста, герой разрывался между рыцарским призванием и благочестием, между «Евангелием» и «миром» — эти противоречия раздирали его и лишали мужества. «Но после того, как но суждению папы Урбана всем христианам, которые будут сражаться с язычниками, предоставлялось отпущение грехов, тогда наконец… пробудилось рвение мужа, силы прибавились, глаза расширились, смелость удвоилась… Ведь опыт оружия был призван на службу Христу, двойной повод для сражения невероятно вознес мужа».[18] Миряне откликнулись на проповедь Урбана II и готовились к походу, который был запланирован уже на следующий год. Как сказал папа на соборе, «пусть ничто не удерживает отправляющихся воинов, пусть они заложат свои земли, соберут деньги, и пусть пройдет зима, и весной они отправятся в путь».[19] Но у большинства рыцарей еще не было никакого опыта участия в заморских экспедициях; они должны были обеспечить себя вооружением и припасами, и для этого продавали свою собственность. В предыдущие годы Западная Европа была охвачена недородом, и только 1096 г. принес богатый урожай — и это, конечно, рассматривалось как добрый знак крестоносцам. Но еще до того многие продали за бесценок все, что у них было, ради того, чтобы отправиться в экспедицию на Восток. До нас дошло немало хартий (в основном из юго-западной Франции), в которых зафиксированы имущественные сделки знати, и благодаря этим документам мы можем судить о поведении будущих крестоносцев. Эти грамоты говорят о том, что миряне были горячо воодушевлены представившейся им перспективой крестового похода. Чтобы снарядить экспедицию на Восток, рыцари и знать закладывали все, что у них было, Церкви, причем именно локальным церквам. Они жаловали свои земли и имущество преимущественно тем монастырям и церквам, с которыми были связаны на протяжении всей своей жизни. В эти религиозные учреждения они отдавали детей, там крестились, венчались, там завещали хоронить своих родных и себя. Как раньше они поддерживали своими пожалованиями приходские церкви, так и теперь из благочестия оставляли свои земли монастырям в обмен на финансовую поддержку похода. Так, один из будущих лидеров крестового похода Готфрид Бульонский заложил свои замки епископам Льежа и Вердена в обмен на материальную помощь. Многие из крестоносцев отказывались от своих прежних притязаний на земли и были поддержаны церквами и монастырями, получив от них денежные суммы. Часто эти отказы совершали те самые кастеляны, которые прежде силой захватили церковную собственность. Подобно пилигримам, отправляющимся в далекое путешествие, будущие крестоносцы мирились со своими соседями, улаживали ссоры и имущественные споры, особенно с церковными институтами. В хартиях можно видеть, как связаны между собой грандиозные идеи Церкви и религиозные мотивы маленьких людей — их благочестие, надежды и страх. Эти люди каялись в грехах и признавали себя преступниками, грабившими Церковь, вспоминали о своих дурных поступках и стремились изгладить нанесенный ущерб. Сохранившиеся грамоты часто содержат описания картин загробного мира, в них миряне, почти буквально повторяя слова папы, говорят о своем желании сокрушить язычников, освободить восточную церковь. Они явно охвачены жаждой спасения. Их главное желание — искупить свои грехи. Потому, говоря о мотивах участия в походе, стоит признать, что добыча и материальные ценности не были на первом плане у будущих участников экспедиции, во всяком случае у простых мирян.

Долгое время существовало мнение, согласно которому крестоносцы были обуреваемы жаждой добычи и материального обогащения. Якобы поскольку в это время в Западной Европе действовал принцип майората, то именно младшие сыновья, лишенные наследства, должны были искать средства к существованию, и именно они направились с этой целью на Восток. Но, во-первых, майорат был широко распространен преимущественно в северной Франции, в то время как в других регионах — Италии, Германии, Бургундии и др. — наследство, как правило, делилось между всеми потомками. А во-вторых, хартии показывают, что очень часто как раз старшие сыновья закладывали имущество с тем, чтобы отправиться в Святую Землю. И вряд ли они стремились туда с тем, чтобы завоевать для себя земли и нарезать побольше сеньорий — было бы весьма странно, если бы они стали закладывать и продавать свое имущество ради весьма смутных и далеких перспектив поселения на Востоке…

С другой стороны, рыцари не были чужды и мирских мотивов, и многие из них могли видеть в крестовом походе способ решения своих материальных проблем, на что намекал папа в своей речи, когда предлагал им отобрать плодородные земли у неверных. Вот всего лишь один пример. В одной хартии 1096 г. некий рыцарь Ашар из замка Монмерль (на Соне) отдал все свои земли аббатству Клюни и получил для снаряжения похода четырех мулов и 2000 лионских су.[20] Судя по грамоте, он не намеревался вернуться домой (несчастный погиб под Иерусалимом в 1099 г.), так как предполагал прочно обосноваться в Святой Земле. Зачастую материальные мотивы парадоксальным образом уживались с идеализмом — чувством вины, жаждой искупления грехов. Вообще дошедшие до нас хартии свидетельствуют об искреннем благочестии рыцарей, которые не только заботились о материальной стороне похода, но и желали обеспечить заступничество церкви и заручиться поддержкой Бога в своем путешествии на Восток. Клирики и монахи монастырей и приходских церквей обещали молиться за крестоносцев, в случае смерти хоронить их и читать заупокойные мессы, поминать усопших воинов во время литургии. Грамоты рассказывают о том, как крестоносцы просили монастыри и аббатства обеспечить им литургическую поддержку, предлагая взамен ежегодные ренты и материальные ценности. Один из главных лидеров похода, близкий папе сеньор Раймунд Сен-Жильский перед отправлением в Святую Землю попросил клириков, чтобы на его родине в соборе в Ле Пюи-ан-Велэ перед алтарным образом Богоматери постоянно горела свеча при его жизни, и чтобы после его смерти раз в год монахи служили по нему заупокойную мессу и денно и нощно молились о его душе.[21] Готовность знати отдавать Церкви свои земли и имущество в обмен на ее покровительство, конечно, говорит о религиозном и покаянном характере крестового похода и надеждах верующих на загробное воздаяние. Крестоносцы действовали в основном по мотивам идеалистическим, которыми также руководствовались их семьи, готовые пожертвовать своими интересами ради помощи отправлявшимся на Восток воинам. Родственники — братья, сестры, отцы, матери — и продавали и закладывали свое имущество для того, чтобы снарядить в поход члена своей семьи. Конечно, не обходилось и без конфликтов, но в основном помощь участнику экспедиции со стороны семьи была гарантирована — родня давала согласие на сделки с собственностью. Кузены, дяди, племянники жертвовали из своих патримониев, поскольку их родственники, спасая свою душу, уходили на Восток сражаться за святое дело, а это было очень почетно для рыцарских семей. Целый век рыцари, сеньоры и кастеляны вредили Церкви, грабили ее владения — Церковь организовала движение «божьего мира» с целью обуздать их агрессию, направляла против них инвективы, всячески пыталась изменить их образ жизни, прекратить конфликты семейных и аристократических кланов. И в конечном счете она добилась своих целей. Рыцари восприняли церковные идеи, они стали намного благочестивее. Теперь же папа римский давал им шанс — совершить заслуживающий награды благочестивый акт — отправиться в Святую Землю воевать во имя Христа. Такая цель отвечала их потребности в благочестии, и они горячо отзывались на призыв понтифика. Но их представления о крестовом походе все же расходились с идеями папы. Тот на Клермонском соборе говорил о любви к Христу, чье наследство оказалось во владении неверных, о любви к братьям — восточным христианам, единоверцам, находящимся под ярмом мусульман, — а рыцари проводили аналогии со своим родом и патримонием своего сеньора и по привычке вспоминали о своих обязанностях отмстить за несправедливости к своему сеньору и своим родственникам. И потому крестовый поход был для них чем-то вроде вендетты. Известно, что перед взятием Иерусалима 8 июля 1099 г. крестоносцы устроили религиозную процессию к Масличной горе, где священники читали им проповедь. В ней неслучайно прозвучал призыв отмстить за Христа — обесчещенного, распятого, изгнанного из своего патримония — подобно тому как они мстили бы за своего родича, если бы тому нанесли оскорбление: «Я говорю отцам и сынам, и братьям и племянникам: если кто-то из посторонних наносит побои кому-то из вашей родни, неужели вы бы не отмстили за кровопролитие вашего родственника? Насколько сильнее вы должны мстить за своего Бога, Отца своего, Брата своего, кого, как вы видите, проклинали, изгнали из его владений, распяли…»[22]

Так восприняли призыв папы на Клермонском соборе рыцари, которые станут основной силой крестового похода.

***

Мы уже знаем, что, согласно хронистам, рассказавшим о проповеди Урбана II на Клермонском соборе, папа в своей речи обращался преимущественно к военной аристократии. Пожалуй, только в записи Фульхерия Шартрского в речи папы звучат слова, позволяющие предположить, что понтифик имел в виду и более широкую аудиторию: «Призываю вас обязать всех франков, пеших и рыцарей, богатых и бедных, поспешить помочь почитателям Христа и изгнать из подчиненных Христу регионов нечестивую расу».[23] Как бы то ни было, хорошо известно, что простой народ не менее горячо, чем рыцари, откликнулся на призыв отправиться в Святую Землю. Причем пуститься в путь были готовы не только жители Франции или Центральной Италии, но и Германии, находившейся в это время под интердиктом папы (события, как мы помним, происходили в разгар борьбы за инвеституру). Похоже, стимулом для простолюдинов была не только и не столько проповедь папы, сколько другие обстоятельства, на которые прозрачно намекает один немецкий хронист: «…иные признавались, что были призваны к Земле Обетованной какими-то недавно появившимися пророками либо знаками небесными и откровениями; другие были побуждаемы к таким обетам всякими неудобствами жизни».[24] Каждое из указанных здесь обстоятельств может быть проиллюстрировано фактами. Действительно, многие средневековые историки говорят о том, что как только слухи о Клермонском соборе достигли ушей христиан, так везде, во всех краях появились говорящие на разных языках люди, которые провозглашали себя апостолами и проповедниками Христовыми и обещали сражаться за Христа против врагов Креста. К таким народным проповедникам принадлежал, например, французский монах Петр из Амьена воплощавший ожидания простых мирян от крестового похода. Своими речами Отшельник (таким было его прозвище) увлекал всех: епископов, аббатов, клириков, монахов, знать и — главное — весь народ, причем как добрых мирян, так и злодеев — убийц, воров, клятвопреступников, разбойников, которые не преминули примкнуть к его свите. Петр Амьенский проповедовал во всех замках и городах Германии и Франции, возбуждая верующих, сбегавшихся на его проповеди и заваливавших его дарами, которыми он щедро делился с народом. Обладая изумительным даром красноречия, он мог повести за собой толпы людей. Его принимали за святого, люди вырывали клочья из шерсти осла, на котором он передвигался, и благоговейно хранили их как реликвии. Видимо, проповедь Петра из Амьена отвечала представлениям простонародья о чуде. Благодаря ему появилась и новая народная версия о событиях, положивших начало крестовому походу: будто бы Петр Отшельник совершил паломничество в Иерусалим и стал свидетелем того, как неверные глумятся над христианскими святынями, устраивают в церквах стойла для скота, притесняют христиан и обдирают святых паломников. Якобы через Петра патриарх Иерусалима, с которым монах вел долгие беседы. передал западным христианам просьбу о помощи, а в церкви Гроба Господня народному проповеднику было видение: сам Христос вручил ему божественного происхождения письма, скрепленные печатью Честного Креста, и просил, чтобы Петр рассказал о бесчинствах язычников и побудил христиан отправиться в Иерусалим с целью очистить оскверненные святыни. Посетив Святую Землю, Петр Отшельник встретился с папой в Риме, показав ему письма и рассказав о бесчинствах неверных в Святой Земле. Будто бы только тогда под впечатлением рассказанного папа созвал собор и объявил о крестовом походе, а Петр подхватил его инициативу и начал проповедовать мирянам.

Впрочем, и без того отклик народа на призыв освободить Иерусалим и Гроб Господень не заставил себя ждать. Реакция простолюдинов на события была спонтанной и необычайно горячей. Именно этим безоружным мирянам, равно как и старикам, детям и больным, Урбан II в своих письмах не советовал идти в поход, справедливо полагая, что они будут бременем для армии крестоносцев. Но простые люди были охвачены жаждой спасения, как уже говорилось, не меньше, чем рыцари и знать. Присоединяясь к крестовому походу, они, привлеченные обещанием папы отпустить грехи, стремились как можно быстрее попасть в рай. Именно они, по словам Гвиберта Ножанского, «подковав волов вместо лошадей и запрягая их в двухколесные повозки, на которые они грузили свой скудный скарб и малолетних детей», отправлялись в путь, а их чада, завидев замок или город, с живостью спрашивали: «Не Иерусалим ли это?»[25] Обычные миряне жаждали увидеть святой город, где, как считалось в Средние века, в конце времен в долине Иосафата состоится Страшный суд, и сбудется предсказанное в Апокалипсисе пророчество о нисхождении небесного Иерусалима на земной город (Отк. 21:1–2). Охваченные милленаристскими настроениями, они были готовы ожидать пришествия Господа, которое, согласно средневековым представлениям, наступит, когда будут «отмерены времена и народы» и иноверцы будут обращены в христианство. Изумленные современники событий рассказывали, как через земли христианской Европы толпами шли крестьяне и бедняки, «как будто неслыханная глупость овладела этими безумствующими людьми, так как они, оставив надежное ради ненадежного, напрасно покидали место рождения, устремляясь… к Земле Обетованной, отказываясь от своего имущества и с вожделением взирая на чужое…»[26]

Как уже говорилось, в те годы свирепствовали засуха, неурожай, следствием чего был массовый голод, и даже самые богатые миряне терпели материальный недостаток и были вынуждены экономить свои запасы зерна. Но как только весть о походе на Восток разнеслась по городам и деревням средневекового Запада, так «недостаток зерна превратился в его изобилие».[27] Все стали готовиться к походу, запасаться провизией, изыскивать финансовые средства, и, подобно рыцарям, простолюдины ради похода в Иерусалим готовы были очень дешево продать все, что у них было. «Многие из тех, кто не помышлял об отъезде, и сегодня еще смеялся над теми, кто за бесценок продавал свое имущество… назавтра, внезапно охваченные тем же желанием, за несколько монет сбывали все свое добро и отправлялись вместе с теми, кого они только что высмеивали», — рассказывает хронист.[28] Некоторые прибегали к хитрости — как, например, один монах, который нарочно выжег крест на лбу, утверждая, что «ангел запечатлел этот знак во время видения»[29] — так ему удалось ввести в заблуждение простых мирян, которые поспешили осыпать его дарами и таким образом невольно финансировали его поход в Святую Землю.

Накануне крестового похода спутниками голода и засухи были также эпидемии. В это время в западной Франции свирепствовала эпидемия эрготизма — болезни, вызванной потреблением пораженного спорыньей (особым грибом) хлеба, обычно ржаного. Этот недуг, получивший название «священный огонь» (ignis sacer), вызывал судороги и тяжелые психические расстройства.[30] Такие эпидемии во Франции и в прежние годы часто приводили к массовым паломничествам. Своим визитом в этот край папа Урбан II облегчил страдания бедняков и не напрасно ожидал массового энтузиазма: толпы простолюдинов были готовы сняться с нажитых мест и отправиться в путешествие на Восток. Крестовый поход казался многим, терпящим «неудобства жизни», единственным спасительным средством, путем решения всех проблем.

Общая истерия усиливалась благодаря эсхатологическим ожиданиям. Идея того, что конец света близок, в этот момент прочно завладевает народным сознанием. Многочисленные видения и знамения подтверждали, что мир переживает последние времена: у людей сами собой на теле возникали стигматы, на небесах появлялись таинственные знаки — кровавые облака или необычные огни, а также кометы с огненными хвостами, на земле наблюдали массовые отлеты птиц, бабочек, отплыв рыб, тучи кузнечиков, как бы предвещавшие необычные миграции людей. Эти природные явления, прежде всего движение небесных светил — падение звезд, метеоритные дожди, лунные затмения и пр. — воспринимались простолюдинами как знамения Бога.[31] Эсхатологические ожидания проявились также в распространившихся тогда предсказаниях об императоре последних дней, который перед концом света придет в Иерусалим, чтобы возложить корону и скипетр на Масличную гору, после чего начнется эсхатологическая битва добра и зла…[32]

Как видим, призыв папы простолюдины восприняли несколько иначе, чем рыцари и знать. И это не случайно — ведь у разных социальных групп были совершенно несходные представления о том, что происходило в конце XI в. в Западной Европе. И мы еще не раз убедимся в том, что крестовый поход никогда не был единым движением и что взгляды на эти события могли быть самыми разными.

Глава 3

«Дорога к Гробу Господню»

После Клермонского собора, на котором прозвучал призыв Урбана II сражаться с неверными, тысячи христиан отправились на Восток. Эти люди не называли себя крестоносцами и отнюдь не сознавали, что принимают участие в Первом крестовом походе, который они называли не иначе как «паломничество» (peregrinatio), или «путь в Иерусалим» (iter Hierosolymitanum), или же «дорога к Гробу Господню» (via sancti Sepulchri). Для них это была совершенно уникальная экспедиция, связанная с теми событиями, которые происходили в Византии и Священной Земле. Они отправились осенью 1096 г., а закончился военный поход в 1099 г. взятием Иерусалима. Участниками экспедиции были простые грубые воины, а то и простолюдины, и, как мы видели, их представления о походе существенно расходились с теми идеями, которые были сформулированы высшим клиром. Можно сказать, что, судя по хроникам, опыт претворения этих идей в жизнь, как и опыт перенесенных крестоносцами во время перехода по Малой Азии, Сирии и Палестине трудностей изменил их восприятие событий. Именно во время этой первой экспедиции они осознали значимость предпринятого похода как войны, ведущейся от имени Бога, и стали отождествлять себя с «войском Христовым», с целями, поставленными перед ними. Видимо, на Клермонском соборе были высказаны некие общие идеи, и в самом начале крестоносного движения концепт священной войны был еще в самом зародыше. Однако уже после Первого крестового похода пережитый опыт участников первой экспедиции был обобщен в трудах известных прелатов — Гвиберта Ножанского, Роберта Реймсского (Роберта Монаха) и др., опиравшихся на сведения очевидцев, и тогда в ретроспективе эта первая экспедиция стала тем, чем она является сегодня — Первым крестовым походом. К ее истории мы сейчас обратимся.

***

«Пусть ничто не задерживает отправляющихся воинов, пусть они заложат свои земли, соберут деньги и, когда пройдет зима, отправляется в путь весной», — так говорил папа на Клермонском соборе.[33] Потом он объявил, что крестоносцы должны будут отправиться в поход в день Успения Богоматери 15 августа 1096 г. Папа полагался на несколько тысяч рыцарей — но вопреки ожиданиям началась миграция почти 40 тысяч крестоносцев, большинство из которых не были вооружены, причем среди них были женщины и дети, старики и калеки. Первым был поход простолюдинов под руководством французского рыцаря Готье Неимущего и народного проповедника Петра Отшельника. За этой кампанией прокатились еще несколько волн миграций, которые стали прелюдией к крестоносному движению, — походы под руководством священника Готшалка, рыцаря Эмихо фон Лейнингена и др. Эти экспедиции были плохо подготовлены и организованы. Вопреки указанию папы, толпы простолюдинов во главе с рыцарем Готье и монахом Петром из Амьена отправились в путь уже весной 1096 г., еще до хорошего урожая, когда и Византия еще не успела подготовиться к встрече с крестоносцами. Переходя через Балканы, следуя хорошо знакомым путем, еще ранее проложенным паломниками, участники народного похода чинили бесчинства и рыскали в поисках еды. Они наводили ужас на окрестное население, а в Земуне и Белграде вступили в вооруженный конфликт с местными жителями, который закончился кровопролитием христиан. В начале августа 1096 г. остатки отрядов бедноты прибыли в Константинополь, где они продолжали смело творить безобразия вплоть до срывания крыш дворцов, и во избежание дальнейших эксцессов император Алексей I поспешил переправить крестоносцев через Босфор в созданный для них лагерь. Но они, не послушав своих вождей, отправились к Никее и, осажденные в захваченной ими крепости Ксеригордон, были перебиты турками. Такова канва событий Первого «народного крестового похода». Что же заставило тысячи людей решиться на столь необдуманную экспедицию?

Участники похода простолюдинов были захвачены идеей конца света. Их вдохновляла уверенность в том, что они живут накануне Страшного суда, и до этого момента все неверные должны быть либо обращены в христианство, либо умерщвлены. И потому их поход сопровождался серией еврейских погромов, волна которых прокатилась по рейнским городам — Шпейеру, Майнцу, Кельну, Ксантену, а затем Мецу и Регенсбургу. Эти первые крестоносцы пытались насильственным путем обратить евреев в христианство, и они убивали не желавших креститься, полагая, что таким образом приближают Апокалипсис. Возможно, что, например, возглавивший один из отрядов Эмихо фон Лейнинген, отправившийся на войну вслед за Петром Отшельником и Готье Неимущим, чудовищно жестокий на расправу с евреями, руководствовался подобными эсхатологическими представлениями — ему было видение о том, что именно он станет «императором последних дней» и что сам Иисус возложит ему корону на голову. Крестоносцы действовали вопреки каноническому праву, строго запрещавшему насильственное крещение. Местные епископы пытались защищать евреев, пряча их в своих дворцах или соседних деревнях, но им не удавалось остановить разъяренную толпу. Многие участники похода простолюдинов считали евреев врагами Церкви, полагая, что на Востоке нужно бороться против турок, а внутри христианского мира — против евреев, которые распяли Христа. Именно так они и понимали цель крестового похода — отомстить иудеям, очистить путь к Иерусалиму. Эти темные бедняки не понимали, почему, если их призывали идти в далекие земли воевать против неверных, не нужно преследовать евреев. Если они должны были мстить за оскорбление Христа, у которого четыре с половиной века назад отняли его владения, почему бы, — размышляли они, — не отмстить за казнь Иисуса — оскорбление, которое нанесено ему лично. Они вспоминали не только о мусульманском завоевании Палестины в VII в., но и о том, что происходило 1000 лет назад. В идее крестового похода, как она интерпретировалась простолюдинами, своеобразно сочетались эсхатологические представления, с одной стороны, и жажда мести — с другой.

Вслед за народным крестовым походом последовал поход баронов, которые отправились в путь осенью 1096 г. Их возглавляли герцог Готфрид Бульонский со своими братьями Эусташем Булонским и Бодуэном Булонским, граф Тулузы Раймунд Сен-Жильский, князь Боэмунд Тарентский с племянником Танкредом, а также брат французского короля Гуго де Вермандуа, герцог Нормандский Роберт по прозвищу Куртгёз (Короткие Штаны), его тезка граф Фландрский и др. Большинство баронов пошли в поход по т. н. Эгнатиевой дороге, начинавшейся в г. Диррахий — порту на побережье Адриатического моря — к Константинополю. Готфрид Бульонский отправился в путь через Балканы по т. н. Военной дороге (Via militaris), по которой уже прошли участники похода простолюдинов. Переход его войска через Центральную Европу был благополучным. Герцог заключил договор с венгерским королем Кальманом I, который обеспечил войско в пути, далее крестоносцы опирались на поддержку Византии. Уже весной 1097 г. крестоносцы оказались в Византии, где их принял император Алексей I. Он, видевший в западных рыцарях исключительно наемников, убедил крестоносцев принести ему вассальную присягу и связал их обещанием вернуть Византии земли, которые им предстояло отвоевать у турок-сельджуков. Реакция крестоносных вождей на предложение императора была разной: норманнский вождь Боэмунд Тарентский охотно согласился, рассчитывая приобрести владения на Востоке; Раймунд Сен-Жильский отказался, сославшись на то, что его сюзереном является лишь Иисус Христос, которому он служит как верный вассал. С помощью византийцев крестоносцы уже 19 июня 1097 г. завоевали Никею — город в Малой Азии, а спустя несколько недель в битве при Дорилее 1 июля 1097 г. рассеяли армию никейского султана Кылыч-Арслана и стали продвигаться в глубь полуострова. Здесь начались первые серьезные трудности крестоносцев: они страдали от жаркого климата, недостатка воды и провианта, теряли людей и лошадей. С горькой усмешкой хронист Фульхерий Шартрский рассказывает, как рыцари вынуждены были оседлать быков, а свой «скарб, одежду, хлеб и всякого рода необходимые паломнику пожитки грузить на баранов, свиней и собак».[34] У Гераклеи брат Готфрида Бульонского Бодуэн вместе с Танкредом отделился от общего войска и последовал в Киликию, откуда первый направился к Эдессе — армянскому княжеству, где местные восточные христиане, искавшие союзников в борьбе с турками, встретили его чуть ли не как освободителя, и очень скоро Бодуэн стал правителем первого государства крестоносцев — графства Эдесского. Так возник первый прочный бастион на латинском Востоке.

Тем временем основная часть войска после длительных испытаний выбралось в Киликию, где крестоносцы могли опираться на помощь местных христиан. Перед ними открылся прямой путь на юг, в Сирию — их ближайшей целью должна была стать Антиохия. Завоевание этого города стало, пожалуй, самым грандиозным эпизодом крестоносной эпопеи. Именно этим событиям будут посвящены эпические сказания, песни, хроники и письма. Почти полтора года (с осени 1097 г. до зимы 1098 г.) крестоносцы провели под стенами древнего города на реке Оронт. Осада города унесла тысячи жителей, многие погибли от голода и чумы. Несмотря на помощь продовольствием и фуражом, которую время от времени поставляли сирийцы и армяне, обеспечить всю армию не удавалось, в частности, из-за высоких цен на продукты. Рыцари продавали свои доспехи и лошадей ради куска хлеба. С целью утолить голод многие поедали кору и листья деревьев, потроха и высушенные шкуры животных.[35] Недостаток пресной воды и отсутствие элементарной гигиены провоцировали болезни. Зимой 1098 г. жажда достигла таких размеров, что крестоносцы пили кровь лошадей и вьючных животных. В армии появились дезертиры, в том числе среди вождей — в самом начале июня 1098 г. известный крестоносец Стефан Шартрский покинул Антиохию со своим войском. Лишь благодаря изворотливости Боэмунда, нашедшего в городе предателя, удалось овладеть одной из 450 башен неприступной цитадели, и при таких благоприятных обстоятельствах крестоносцы 28 июня 1098 г. вошли в город. Но едва вступив в Антиохию, они оказались осажденными подоспевшим войском мосульского правителя Кербоги. К счастью для крестоносцев, они одержали победу над мусульманской армией, и это удалось им во многом благодаря приливу религиозных чувств, вызванных находкой драгоценной реликвии — копья св. Лонгина, которым был прободен бок Спасителя. Под Антиохией вспыхнули споры между Боэмундом Тарентским и Раймундом Сен-Жильским о праве владения городом. В конце концов Боэмунд решил остаться здесь, чтобы создать свое княжество, а Раймунд позже попытается вознаградить себя за счет Триполи, где создаст еще одно латинское государство.

Покинув Антиохию, крестоносцы продолжают набеги на окрестности и, недооценив противника, не сумев защитить линии снабжения, терпят новые лишения. В ноябре 1098 г. в поисках добычи они пытаются завладеть Маарой — городом в Сирии. Во время осады истощенные до крайности «тафуры» — странная банда нищих бродяг во главе с «уроженцем из Нормандии, который отнюдь не был человеком темного происхождения, но тем не менее, будучи рыцарем, опустился до статуса пехотинца», — принялась на виду у всех жарить трупы мусульман, чем привели в неописуемый ужас как христиан, так и своих военных противников, узнавших о том, что «в армии франков есть люди, которые жадно поедают плоть сарацин».[36] Покончив с этими эксцессами, крестоносное войско постепенно продвигалось вдоль средиземноморского побережья, задержавшись почти на полгода, осаждая Триполи, и только благодаря возмущению простых воинов, их волевым усилием было возвращено на путь к главной цели — Иерусалиму. Уже в начале июня 1099 г. уменьшившаяся в несколько раз армия стояла под стенами священного города. Цель их трехлетних скитаний была достигнута… После неудачной попытки штурма крепостных стен Иерусалима крестоносцы приняли решение готовить осаду города. Неожиданную помощь оказал им прибывший в Святую Землю генуэзский флот — он доставил все необходимое для сооружения осадных машин. В результате непродолжительной военной операции, длившейся с 7 июня по 15 июля, город был взят.

Картина захвата Иерусалима была ужасающей: торжествующее христианское войско буквально потопило мусульман и евреев в их собственной крови. Весь гнев, который накопился за долгие месяцы мучительного похода, был обращен на «врагов Бога», сокрушить которых призывал папа на Клермонском соборе, все алчные инстинкты крестоносцев при виде богатой добычи пробудились с полной силой… Но рядом со зверствами и проявлениями самых грубых инстинктов необъяснимым образом уживалось благочестие. После завоевания города Готфрид Бульонский, «сняв кольчугу и надев власяницу, босым покинул стены города и со смирением обошел вокруг города, а затем через Золотые врата, что напротив Масличной горы, он предстал перед Гробом Господним, и, беспрестанно проливая слезы, молясь и вознося осанну, благодарил Бога за то, что удостоился увидеть то, что всегда более всего желал увидеть».[37] Вид освобожденного Иерусалима вызывал у многих крестоносцев прилив религиозных чувств — начались коллективные литании, покаянные процессии, крестные ходы, напомнившие воинам об изначальном смысле их похода, который по существу был паломничеством к святым местам. Итак, цель экспедиции была достигнута, путешествие завершено. Согласно обычаю христианских пилигримов, рыцари окунулись в водах Иордана и собрали пальмовые листья в Иерихоне. Выполнив данный ими обет, многие крестоносцы вернулись домой. В Иерусалиме оставалось всего лишь несколько сотен рыцарей во главе с Готфридом Бульонским, который из благочестия отказался стать правителем нового основанного крестоносцами государства — Иерусалимского королевства — и принял титул «защитника Гроба Господня». Успехи западноевропейских крестоносцев были грандиозными — они завоевали Иерусалим, создали несколько государств, вассальных по отношению к Иерусалимскому королевству — Антиохийское княжество, графства Эдессы и Триполи…

Легкие победы христиан можно было бы объяснить слабостью их врагов — ведь в то время на Ближнем Востоке шла постоянная борьба между арабами, распространявшими свою власть на Египет и часть Палестины, и турками-сельджуками, которые владели остальными ближневосточными землями — мусульманский мир был существенно раздроблен. Однако, не взирая на политические реалии, крестоносцы были склонны объяснить свои победы исключительно божественным вмешательством. В самом деле, каким образом столь малочисленное и плохо обеспеченное войско сумело завоевать огромные территории? В письме, посланном крестоносцами из Антиохии на Запад в январе 1098 г., говорилось: «Как так — один против тысячи? Там, где у нас граф, у них 40 королей, где у нас войско — у них легион, где у нас рыцарь — у них герцог; где у нас пехотинец — у них граф, где у нас крепость — у них королевство. Мы не полагаемся ни на численность армии, ни на наши силы, но мы доверяем защите Христа и верим в справедливость, находясь под прикрытием Георгия и Теодора и Деметрия и блаженного Власия — сопровождающих нас воинов Христа».[38]

Во время перехода по Малой Азии и Сирии их переполняло чувство удивления. Свой грандиозный и поразительный успех они могли объяснить только волей Господа. И эту волю крестоносцы, дикие, невежественные воины, совершавшие во время похода акты насилия и зверства, часто обуреваемые алчными инстинктами и жаждой добычи, видели во всем. Она проявлялась во время похода в многочисленных чудесах. Часто это были небесные знаки: кровавые небеса, метеоритные дожди, падающие звезды и другие природные явления. Их описаниями заполнены хроники этой экспедиции, названной позднее Первым крестовым походом: в октябре 1097 г. крестоносцы наблюдали падение кометы, в июне 1098 г. они были свидетелями того, как на мусульманский лагерь упал метеорит, во время осады Антиохии в конце декабря 1097 г. произошло землетрясение. Пятого июня 1099 г., когда крестоносцы уже были в Иерусалиме, они со страхом и удивлением наблюдали лунное затмение… Все эти события рассматривались как знаки побед крестоносцев, настоящих и грядущих, побед, в которых они были уверены, так как чувствовали себя «избранниками Бога».

Чудо Святого Копья. Хроника Гийома Тирского (Ms. fr. 22495, f. 61v)

По пути к Иерусалиму рыцари постоянно находили все новые христианские реликвии. Их обретение крестоносцы тоже рассматривали как знак божественной помощи. На самом деле, многие из участников похода несли с собой в поход реликвии, веря в их чудодейственную силу. Известно, что у Готфрида Бульонского был реликварий с мощами св. Симеона, а у сопровождавшего армию папского легата Адемара де Монтейля был кусочек Древа Животворящего Креста. Во время пребывания в Константинополе крестоносцы имели возможность своими глазами увидеть ценнейшие реликвии, прежде всего связанные с Иисусом Христом, а также мощи самых известных святых — этот контакт с Византией, несомненно, усилил их благочестие. В «царском городе» (Urbs Regia) крестоносцы разными путями обзавелись реликвиями, благодаря чему, например, Роберт Фландрский стал обладателем ценнейшей святыни — руки св. Георгия, и потому получил прозвище «сына святого Георгия». Продвигаясь по Сирии, крестоносцы находили все новые и новые реликвии — палец св. Андрея, копье св. Лонгина и др. Особенно благодатной в этом отношении была Палестина. Вся Святая Земля была для крестоносцев святыней, запечатлевшей контакты с Христом, пророками и апостолами. Один из центральных эпизодов Первого крестового похода — чудесное обретение вышеупомянутого копья св. Лонгина. В многочисленных, длившихся месяцами видениях ев. Андрей являлся скромному провансальскому воину-монаху Петру Варфоломею, указывая место захоронения копья в церкви Св. Петра в Антиохии. В самый трудный момент сражения за Антиохию Петр Варфоломей поведал о реликвии Раймунду Сен-Жильскому — ведь апостол Андрей предназначал ее именно этому вождю крестоносцев, обещая, что несущий в битве копье будет непобедим. Рассказы Петра Варфоломея не были приняты на веру всеми, и он должен был подвергнуться зверской архаической пытке — «божьему суду», связанному с испытанием огнем. Взяв копье, Петр в одной тунике бесстрашно вошел в огонь и, на мгновение задержавшись в центре пламени, вышел из него живым. Через короткое время после испытания он скончался от ожогов и ран, которые нанесли ему толпы фанатиков, желавших дотронуться до него или оторвать кусочек его рубашки. Тем не менее последовавшая вскоре за обретением реликвии победа над турками была приписана именно действию Святого Копья. В глазах крестоносцев эта важнейшая находка была знаком свыше, проявлением помощи Бога христианам.[39]

Пожалуй, самая драгоценная реликвия, сулившая им помощь Бога, была обнаружена в Палестине уже после взятия священного города. Это частицы Древа Честного Креста, которые были найдены будущим патриархом Иерусалима Арнульфом де Шоком в Иерусалиме в церкви Гроба Господня, и уже в следующем бою он нес эту реликвию перед войском. Честной Крест сопровождал крестоносцев во многих сражениях, его присутствие символизировало поддержку Бога и вызывало огромное религиозное воодушевление воинов. Во всех событиях, связанных с обретением этих драгоценных святынь, крестоносцы видели волю божественного Провидения.

Чудесная власть Бога проявлялась также в многочисленных видениях. В походе крестоносцам часто являлись Христос, Богоматерь и святые Петр, Андрей, а по мере перехода через бывшие владения Византии в Малой Азии также греческие святые — блаженные Георгий, Деметрий, Теодор. Эти видения были то утешительными, то грозными. Святые советовали и отдавали распоряжения, упрекали и ободряли. Через своих посредников — иногда святых, а иногда и погибших во время пути крестоносцев — Бог порицал участников похода за неправедное поведение, требуя очищения от грехов, либо ободрял, обещая в битвах выступить на их стороне.[40] Крестоносцы устраивали покаянные процессии, коллективные литании, совершали богослужения с тем, чтобы заслужить одобрение Бога. И святые, как уже упоминалось, поддерживали участников похода в сражениях. Так, по рассказам хронистов, в битве при Дорилее войско крестоносцев вели два всадника в блестящих доспехах — то были ев. Деметрий и св. Георгий. В битве за Антиохию 28 июня 1098 г. «спустились бесчисленные войска на белых конях и с белыми знаменами», «предводителями его были св. Георгий, блаженный Деметрий и блаженный Теодор» — то была «помощь Христа», посланная им крестоносцам.[41]

Осада Иерусалима крестоносцами. На переднем плане — Готфрид Бульонский. Хроника Гийома Тирского (Ms. fr. 22495, f. 69v)

В самый критический момент осады Иерусалима в 1099 г. «с Масличной горы спустился рыцарь… который начал махать своим блестящим щитом и подавать знаки» крестоносцам вернуться и продолжать битву[42] — их дальнейшие действия и решили исход сражения. Явления святых усиливали благочестие рыцарей и убеждали их в том, что Бог на их стороне. Победы над мусульманами они приписывали помощи Бога. Именно такими словами — «победил Господь» (Deus vixi) — хронисты описывают военные успехи участников похода.

Примечательно, что описывающие события Первого крестового похода хронисты (как правило, это были сопровождавшие войско клирики) с какого-то момента называют крестоносцев уже не просто «верными святого Петра», как обычно назывались до того сражающиеся за Церковь воины, — а прежде всего «рыцарями Христовыми» (milites Christi), и новый термин совершенно не случаен. Действительно, в крестовом походе речь шла уже не о «войнах св. Петра», а о войнах, которые ведутся от имени Христа.

Записавшие события свидетели часто рассказывают, как крестоносцы отдавали в боях свою жизнь за Христа, как они умирали от голода и болезней, погибали в плену, где их мучили иноверцы, заставляя отречься от христианской веры. Таким мучеником был французский рыцарь Рейно (скорее всего, вымышленный персонаж), отказавшийся перейти в ислам и принявший смерть от врагов, — его подвиг был воспет в «Антиохийской песни» — одном из самых ярких произведений эпоса крестового похода. Во время перехода по Малой Азии, а затем Сирии, по мере того как воины все больше осознавали, что участвуют в божественном мероприятии, в крестоносном войске постепенно вызревает идея мученичества. Самый импульсивный и чувствительный хронист — Раймунд Ажильский — в своей хронике описывает, как духи покойных крестоносцев, подобно святым, являются в видениях участникам похода с советами и увещеваниями и заверяют, что после смерти они оказались в раю и служат Христу.[43] Павших в этой войне рыцарей современники событий рассматривали как мучеников — считалось, что они попадают в рай и, подобно монахам, обретают «небесный Иерусалим».

В пути к Иерусалиму крестоносное войско помимо папского легата — епископа Ле Пюи Адемара — сопровождало несколько десятков священников из самых разных регионов, в армии практиковалась почти монашеская дисциплина. Подчиняясь ей, крестоносцы проявляли свое благочестие. Перед каждой битвой крестоносцы причащались и исповедовались. Во время сражений клирики молились за победу и благословляли службу воинов. Когда войска отвоевывали какой-то храм или церковь у мусульман, крестоносцы совершали торжественные церемонии, освящая эту церковь, восстанавливая иконы и алтари и возобновляя церковную службу, как это было, например, в случае с церковью Св. Петра в Антиохии.

Путь рыцарей к Святой Земле был отмечен и литургическими ритуалами. Воины непрерывно постились: в июне 1097 г., незадолго до отхода в Никею, после землетрясения в конце 1097 г., в конце июня 1098 г. перед битвой у стен Антиохии, перед тем как совершить крестный ход вокруг Иерусалима в июле 1099 г. Под руководством священников крестоносцы устраивали религиозные шествия: накануне сражения с Кербогой они совершили трехдневную покаянную процессию, когда они босиком с крестами в руках обходили церкви с пением религиозных гимнов. Сразу после взятия Иерусалима 15 августа 1099 г. состоялась большая церковная процессия: воины, неся кресты, направились сначала к церкви Гроба Господня, затем — к храму Господа.

В армии не только неукоснительно соблюдались литургические обряды, но и царила суровая дисциплина — распущенность нравов, грехи прелюбодеяния и разврат жестоко карались. Часто в назидание всему войску устраивались суровые публичные наказания согрешивших воинов — их прижигали раскаленным железом, секли плетью. Крестоносцы таким образом доказывали, что они любят Бога и что они послушны ему. Молитвой, покаянием и постом они стремились умилостивить Бога. Крестоносцы по существу вели монашеский образ жизни. По словам французского хрониста Бодри Дольского, еще не было прежде такого, чтобы «столько князей, герцогов, рыцарей и пехотинцев сражались без предводителя» — в армии крестоносцев «никто не приказывал и не возвышал себя над другими — все вдохновлялись Духом Святым, «который веет, где хочет» (Ин 3:8)»,[44] все руководствовались только горячим желанием обрести для себя спасение.

Тяготы, которые крестоносцы претерпели во время своих трехлетних скитаний по Малой Азии, Сирии и Палестине, рассматривались ими в ветхозаветном смысле как испытание, посланное Богом. Церковные писатели стремились придать этим испытаниям символический смысл. «Верю, — писал французский хронист Фульхерий Шартрский, — что, будучи избраны Богом, ранее испытанные в столь больших несчастьях, они очистились от своих грехов, подобно тому как золото пробуется три раза и очищается семь раз».[45] «Золото, испытанное огнем» — этот образ стал символом страданий мирян, принявших обет сражаться за Христа. Пройдя через горнило этих испытаний, крестоносцы очищались и искупали грехи. Как писал Гвиберт Ножанский, «никогда и ни в какую эпоху не было так, что столь крупные государи подвергали свои тела таким мучениям только в надежде обрести небесное вознаграждение».[46]

На Клермонском соборе папа призывал крестоносцев освободить восточных христиан и Иерусалим. Так они должны были проявить свою любовь к ближнему и любовь к Богу. В письмах, которые участники похода посылали папе и другим прелатам и государям, крестоносцы рассказывали о том, как они освобождают восточнохристианские земли и как те помогают своим братьям по вере. Но все же главная цель похода заключалась в освобождении Иерусалима. Еще раз напомним, что небесный Иерусалим в монашеской культуре рассматривался как образ рая, символ спасения, как истинная цель религиозной жизни. Во время первой крестоносной экспедиции ее жаждущие спасения участники отождествили небесный Иерусалим с целью похода. Они сражались за земной Иерусалим, но тем самым приближали небесный. Еще в сентябре 1098 г. вожди крестоносцев в письме к Урбану II призывали папу присоединиться к экспедиции и «открыть им врата обоих Иерусалимов».[47] Стремясь вписать все события в контекст истории Спасения, крестоносцы датам и числам также придавали символическое значение. И им было очень важно, что священный город был завоеван 15 июля 1099 г. — в день «разделения апостолов» для благовествования (праздник, отмечавшийся западной христианской Церковью), — и что они ворвались в Иерусалим в три часа дня — тот же час, когда Иисус Христос умер на Кресте. Освобождение города — кульминация крестового похода. Завоевав земной Иерусалим, они достигли цели своего путешествия и выполнили завет Богу, тем самым стяжав спасение души.

Лучше всего представления самих крестоносцев об этой первой экспедиции иллюстрирует рассказ хронистов о видении Стабулона — камергера герцога Готфрида Бульонского. Еще до крестового похода Стабулону привиделась золотая лестница до небес, по которой Готфрид поднимался вместе со своим кравчим, державшим в руках зажженную лампаду. Достигнув середины лестницы, «кравчий оступился и покатился вниз, между тем как лампада погасла». Тогда Стабулон вновь зажег ее и сам стал подниматься по лестнице. Когда они с герцогом добрались до самого верха, то были вознаграждены — они увидели «небесный чертог, в котором для избранников Божьих был накрыт стол со сладчайшими яствами». С точки зрения хронистов, эта история рассказывала о пути к Иерусалиму, т. е. к небесным вратам. Лестница из золота означала, что к этим вратам следует приблизиться «со смирением и чистым сердцем». Погасшая в середине пути лампада и неудача кравчего — намек на то, что слуга Готфрида Бульонского свернул с истинного пути (и действительно, он покинул герцога в час испытаний под Антиохией) и не смог занять место за столом, где сидели святые. Готфрид же вместе со Стабулоном удостоились созерцать Гроб Господень — а это и есть те самые сладкие яства, вкусить которые желают все праведники.[48] Как видим, крестовый поход воспринимался крестоносцами как средство к спасению души, как путь к святости.

Чудеса, видения, обретение реликвий, победы в сражениях, в которых им помогали Бог и святые, укрепляли убеждение крестоносцев в том, что они участвуют в божественном мероприятии. Подобно скитавшимся в поисках Земли Обетованной древним израильтянам или защищавшим свою веру Маккавеям — богоизбранному народу, — участники экспедиции выполняли великую религиозную миссию, причем, как они считали, более важную, чем та, которой были облечены ветхозаветные евреи. Крестовый поход отныне интерпретировался как «деяния Бога через франков» — так, собственно, назывался труд Гвиберта Ножанского — одного из самых известных хронистов, создававших версию событий по горячим следам. По мнению рыцарей, они участвовали в священной войне, где за них сражался Господь, а их поражения и несчастья были посланными небом испытаниями. В этой военно-религиозной экспедиции они искали спасения через мученичество и покаяние. Во время похода они вели монашеский образ жизни и в то же время сражались за Христа. Собственно, именно такую роль искали клюнийские реформаторы для мирян. Судя по первому опыту крестоносного движения, можно считать, что Церкви удалось навязать мирянам монашеские ценности и что предложенные папой Урбаном II идеи были восприняты крестоносцами. На Клермонском соборе папа проповедовал рыцарям о любви к Богу и к ближним. Сначала все эти идеи отождествлялись ими с семейными и сеньориальными отношениями — крестовый поход мыслился как некий род вендетты против неверных, отобравших у Христа его владения и угнетающих его детей. Но по мере того, как крестоносцы осознавали грандиозность мероприятия, в котором участвовали, они постепенно преисполнились уверенностью в том, что крестовый поход — дело Бога и что они осуществляют его интенции. В какой-то степени народное благочестие даже опережало официальную. Церковь. Позднейшие историки — Гвиберт Ножанский, Роберт Реймсский, Бодри Дольский — в своих трудах рассказали о чудесном проявлении божественной власти в войне, которую вели за христианских братьев и возвращение Иерусалима крестоносцы — народ Бога. Необычные события были вписаны в контекст истории Спасения, а крестовый поход стал актом Провидения. Церковные писатели создали весьма тонкую интерпретацию тех форм народного благочестия, которые породил Первый крестовый поход, и свели в единую систему различные элементы, которые присутствовали уже в проповеди Урбана II — идеи священной войны и паломничества, соединенные с монашескими ценностями рыцарские идеалы, идеи мученичества и покаяния. Так постепенно кристаллизовалась идеология крестовых походов. Согласно этой системе взглядов, крестоносцы являются воинами Христовыми, которые реализуют интенции Бога и освобождают Иерусалим, крестовый поход есть правое дело, в защите которого проявляется любовь к Богу, и участие в нем рассматривается как заслуга, а образ жизни крестоносца сродни монашеской жизни.

Так или иначе военно-религиозная экспедиция 1096–1099 гг. станет для средневекового общества тем образцом, в сравнении с которым будут интерпретироваться последующие крестоносные экспедиции. О Первом крестовом походе будут слагать песни, прославлять подвиги его участников, и память об этих уникальных в глазах средневековых мирян событиях будет яркой и долговечной. С судьбой Иерусалимского королевства и вассальных государств (графства Триполитанского, княжества Антиохии и графства Эдессы), созданных в результате Первого крестового похода, связано дальнейшее крестоносное движение.

Глава 4

Папство и священная война

Итак, мы изучили идеи, которыми вдохновлялись участники первой военно-религиозной экспедиции. Для того чтобы идти дальше, нам необходимо более пристально рассмотреть институт крестового похода и попытаться проследить процесс его возникновения. Как мы видели, этот институт был создан прежде всего папством и представлял собой своеобразное сочетание идеи священной войны, выпестованной западной Церковью, — с одной стороны, и практики паломничества, которая была давно хорошо известна средневековому обществу, — с другой. Хотя апологеты крестоносного движения нередко видели в нем инструмент мира, а походы в Палестину, как и многие другие экспедиции, происходившие на Западе, рассматривали как паломничество, крестовый поход был по существу войной, и сама его идея подразумевала возможность применения насилия. Как известно, христианское общество характеризуется дуализмом светской и церковной власти, и это разделение властей в средневековом обществе было явлено весьма отчетливо. Война относилась к сфере мирской власти, и она входила в обязанность светских государей — королей и императоров. Тогда как же папе удалось возглавить военную экспедицию и встать во главе крестового похода? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется в более широком историческом контексте, с точки зрения взаимодействия мирской и духовной власти рассмотреть, как выкристаллизовалась идея священной войны и как в этой связи развивалась идеология папской власти.

***

Как известно, отношение христианства к войне и насилию было чрезвычайно сложным и неоднозначным. Иисус проповедовал религию любви для всех, и его последователи равнодушны к земным раздорам, которые учитель христиан осудил словом и делом. В Нагорной проповеди Христос совершенствовал закон Моисея, расширяя идею любви к ближнему на все человечество и защищая моральные представления, в соответствии с которыми не только убийство является недопустимым, но даже враждебность и гнев следует искоренять. В последующие века христиане следовали этому учению и практиковали отказ от насилия: они не уклонялись от преследования властей и отказывались от военной службы, дабы не убивать себе подобных. Как писал Ориген (ум. 254), их молитвы более полезны империи, чем их оружие. При этом христиане должны были оставаться лояльными подданными Римской империи, к чему призывал еще св. Павел, в частности, в «Послании к римлянам» (13:1): «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога… ибо начальник есть Божий слуга… он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель и наказание делающему зло». Когда империя была языческой, христиане могли внешне проявлять благожелательность по отношению к государственной власти, но не служить ей с оружием в руках. С обращением Константина в христианство (312) ситуация стала принципиально иной. Отныне власть покровительствовала Церкви, христиане призывались уважать государство, а значит, должны были принять официальное насилие. С этого времени от них ожидали, что они будут проливать свою кровь за империю. Церковь даже отлучала мирян, отказывающихся брать в руки оружие, как об этом свидетельствует, например, постановление на соборе в Арле (314). И она должна была найти теологические основания для такого радикального изменения взгляда на войну. Это было сделано Блаженным Августином (ум. 430), который возродил теорию справедливой войны (bellum justum) как некий моральный принцип.

С точки зрения знаменитого богослова, «справедливыми называются войны, участники которых мстят за несправедливость — например, когда народ или государство, с которым предстоит воевать, не стали карать своих людей за совершенное ими зло или возвращать то. что было неправедным образом захвачено».[49] Августин не разрабатывал полной теории справедливой войны (это будет сделано в XII–XIII вв., прежде всего в «Декрете Грациана» — важнейшем своде канонического права), но общие ее контуры были определены именно им, а его идеи на этот счет дошли до нас через посредников — прежде всего Исидора Севильского (560–636)[50] и других учителей Церкви. Критерии, по которым справедливую войну отличали от несправедливой, были следующие: ее должна объявлять законная власть (auctoritas principis) — т. е. война поручается правителю, который печется о благе народа или государства, а не защищает собственные права как частное лицо; во-вторых, должна существовать «справедливая причина» (causa justa) для ее ведения — т. е. эта война преследует цель защиты от насилия и возмещения принесенного ущерба; и, в-третьих, ее участники должны руководствоваться «правильными намерениями» (recta intentio) — иными словами, воины не должны иметь никаких личных мотивов для ведения войны, которая должна быть единственно возможным способом устранения несправедливости и исключать любые другие мотивы.[51] Итак, с того момента как христианство было признано официальной религией, христиане тоже должны были участвовать в войнах империи, которые она вела тогда против варваров. Эта война считалась справедливой, так как велась по приказу законной власти, с целью защиты безоружных и слабых и не из личной мести или ради выгоды — т. е. удовлетворяла всем критериям справедливой войны.

***

С падением Рима в 476 г. государство пришло в упадок, но идея Империи не угасла. Отныне разрушенное единство всемирной Римской империи — государственной власти — заменялось единством всемирной католической (т. е. всеобщей, вселенской) Церкви — духовной властью. Под впечатлением от захвата Рима св. Августин написал трактат «О граде Божьем» (413–426), в котором по существу описал новую форму социально-политического устройства — средневековой теократии. В своем произведении учитель Церкви впервые ясно сформулировал «идеал всемирного божеского царства, которое все в себе объемлет — и церковь, и государство, являя в видимом земном отражении образ божественного всеединства».[52] Речь шла об объединении всего человечества в единый церковный организм, но в этом важнейшем для Средневековья религиозно-политическом идеале был заложен некий дуальный принцип. Как сообщество избранников, «царство не от мира сего» (Ин 18:36) Град Божий, противопоставляемый Граду Земному, отождествлялся с Церковью и потому должен был управляться властью духовной. С другой стороны, он олицетворял собой и государство и потому должен был управляться властью мирской. В идее речь шла о единой теократии, гармонии «священства» и «царства», но, как мы увидим, царская и святительская власти с трудом могли ужиться рядом.

После распада империи Римская Церковь одна представляла собой единящее, централизующее начало. В это время именно папа оставался первым лицом в Риме, главным представителем христианских народов не только в церковном, но и в политическом отношении. Отныне тот авторитет, которым обладал Рим в течение веков, сосредоточился на римском понтифике. Как известно, варвары, разрушившие Римскую империю, сами обратились из язычества или арианства в католическую веру. Обращение франков в христианство при Хлодвиге (в середине 90-х гг. V в.) имело очень важное значение для папского авторитета и положило начало союзу меровингской монархии и Церкви, также нуждавшейся в поддержке мирской власти. В это время война оставалась важной политической реальностью. Военные ценности были важны и для создаваемой франками социальной системы, основанием которой стала ратная служба сюзерену. При этом отношения в обществе строились на провозглашенных Церковью принципах, и именно христианская Церковь и религия играли господствующую роль в феодальной идеологии. В это время справедливая война уже не та, которую ведет Империя против «варваров-язычников», но та, которую провозглашает Церковь устами епископов и прежде всего папы.

Как известно, в VIII в. Европа подвергается новым опасностям — нашествиям язычников и мусульман. На юге это арабо-берберы, которые в 711 г. начинают завоевание Пиренейского полуострова и совершают набеги по всему югу Франции до Луары, пока не терпят поражение в битве у Пуатье в 732 г.; в конце века на северо-западе Европы учащаются нападения норманнов. Война является жизненной необходимостью, и ее значение существенно повышается, особенно когда идет речь о борьбе против неверных. В тот момент война в защиту интересов папства также оправдывается в соответствии с принципами августиновской теории: именно тогда происходят конфликты папы с лангобардами, а в 739 г. Григорий III, осажденный в Риме врагами, даже взывает о помощи к франкским правителям. Все эти обстоятельства способствуют дальнейшему развитию идеологии справедливой войны (bellum justum). Уже в тот период распространяется практика литургических благословений королей, сражающихся против врагов христиан, а также молитв во имя военных побед.

Середина VIII в. была важной вехой в укреплении позиций папства, которое заключает новый союз с франкской монархией, где Каролинги уже сменили Меровингов. Об этом свидетельствует договор Пипина Короткого — первого представителя Каролингской династии — и папы Стефана II. Понтифик помазал на царство франкского правителя и двух его сыновей, в ответ на что государь признал за ним светскую власть над Италией. Договор, подписанный в 754 г., был составлен на основании подложного «Константинова дара», фальсификация которого была частью сделки между бывшим майордомом Пипином III (Коротким), желавшим закрепить официальный статус короля франков, и папским двором. Лежащие в основе договора идеи — прекрасная иллюстрация того, как развивалась в это время политическая мысль папства. В упомянутом документе римский император Константин по договору уступает папе Сильвестру Латеранский дворец, герцогство Рима и даже Италию и все западные провинции Римской империи. Вряд ли Пипин предоставил такую дарственную грамоту франкскому правителю, но точно известно, что после двух военных кампаний против лангобардов тот пожаловал папе 22 города из Равеннского экзархата и т. н. Пентаполь — пять восточноитальянских прибрежных городов, главным из которых была Анкона. В тексте сказано, что он их «возвращает» (restituit), хотя эти территории никогда ранее не принадлежали папам. Прибавленные к прежним владениям понтифика, они составили основу светских владений папы — Папского государства, т. н. патримония св. Петра. Слово restituit, употребленное в документе, несомненно, свидетельствует о том, что у римской курии были серьезные территориальные притязания. Отраженная в фальшивой грамоте идея сюзеренитета над западными землями была чрезвычайно важна для папской курии, так как она позволяла папе вмешиваться в политические дела Запада уже не только в качестве духовного вождя католицизма, но и в качестве управляющего от имени св. Петра новыми папскими территориями. Таким образом, папа постепенно превращался в светского государя.

Сильная власть Карла Великого (768–814) — следующего правителя династии Каролингов — пока еще не позволяла папе извлечь все выгоды из новой ситуации. Франкский правитель сам себя рассматривал как защитника (defensor) церкви св. Петра и управляющего новым папским государством и обязывался защищать, в том числе оружием, папские земли и интересы христианства. Таким образом война — на этот раз в защиту Рима и Церкви — снова оправдывалась. Как известно, Карл Великий предпринимал многочисленные походы против мусульман, а также саксов, лангобардов, аваров и др. Эти войны было невозможно рассматривать в соответствии с августиновской классификацией как «справедливые», так как в них речь не шла ни об отвоевании ранее принадлежащих территорий, ни об обороне. Но они велись в целях расширения (dilatatio) Империи — связанной с католической Церковью универсальной светской организации — и при этом сопровождались обращением в христианство ряда народов (саксов, бретонцев и др.), что давало возможность представить войны как миссионерские и отвечающие задачам христианской Церкви. Сам Карл Великий изображался при этом как «Новый Давид», который расширял созданное им государство, убежденный в своей божественной миссии, как если бы он расширял границы «царствия Божия» и служил провиденциальным целям Церкви.

В то время как главный светский государь средневекового Запада Карл Великий предпринимал походы против соседних народов, главный духовный владыка западных христиан Лев III (795–816) боролся с мятежом, устроенным кланом его предшественника папы Адриана I (772–795). В этой сложной ситуации Карл Великий оказал папе существенную поддержку, и в 800 г. в благодарность за помощь Лев III короновал его императором в соборе Св. Петра. Тем самым благодаря папе Римская империя была восстановлена, а Карл Великий занял место византийского императора по отношению к папе — произошел «переход империи» (translatio imperii) с Востока на Запад. Карл стал светским главой западнохристианской Церкви и таким образом укрепил духовную власть папы. Считалось, что римский император и папа олицетворяют два меча, «которые Бог ниспослал на землю для защиты христианства». Учение о двух мечах, впервые разработанное папой Геласием I (V в.) в духе августиновской традиции, было основано на аллегорическом толковании Евангелия от Луки. Согласно новозаветной максиме (Лк 22:36–39), Христос перед Страстями повелел, чтобы в церкви было два меча, две власти. Он не довольствовался одним мечом, одной только властью. В ответ на заявление апостолов: «Господи, здесь два меча» — он сказал: «Довольно». Согласно этой теории, две власти управляют миром — власть священства (духовный меч; и власть государя (светский меч). Власть духовенства признавалась выше светской, так как пастыри отвечают за спасение душ мирских правителей, но считалось, что совместными усилиями «священник» и «царь» должны водворять «царство Божие» на земле. Теория «двух мечей» была достаточно гибкой, чтобы давать широкий простор для разных интерпретаций. В 800 г. коронованный императором Карл Великий, проникнутый своей божественной миссией, представлялся единым лидером христианского народа, всей общности христиан, заступником Церкви и Святого Престола. Примечательно, что примерно в то же время, согласно легенде, патриарх Иерусалима передал франкскому государю ключи от Гроба Господня, призывая его защитить «святые места».

В IX в. империя Каролингов, которую постигают новые превратности судьбы, вынуждена продолжать оборонительные войны. В ту эпоху венгры и норманны, тогда еще язычники, совершают свои набеги по всей Европе. Именно в то время в христианских церквах читают молитву «Господи, избавь нас от ярости норманнов» (Libera nos de furore Normannorum). Они же грабят монастыри, хранившие сокровища и реликвии, опустошают деревни, сея повсюду страх и проливая кровь. В свою очередь сарацины, несмотря на то что они были отброшены за Пиренеи, продолжают свои рейды по христианской Европе. В течение IX в. они завоевывают Сицилию, а в 846 г. даже грабят Рим и расхищают ценности собора Св. Петра. Реальная угроза Святому Престолу заставляет папу Льва IV (847–895) призвать на помощь Каролингов. Стоит обратить внимание на то, что в обмен на поддержку папа пообещал царство небесное (regna ccelestia) сражающимся за Римскую Церковь ратникам в войне, которая названа «войной Господа»: «Всемогущий знает, что если кто-то из вас положит свою жизнь, то примет смерть за истину веры, спасение отечества и защиту христианства и получит от Господа упомянутую награду».[53] Несколько позже, в 879 г., папа Иоанн VIII, который всемерно поощрял борьбу против сарацин, угрожающих Риму из южной Италии и Сицилии, в ответ на запрос франкских епископов о том, можно ли давать индульгенцию о прощении грехов (indulgentia delictorum) павшим в сражениях против язычников и неверных, защищая Церковь и христианскую религию, сообщает следующее: «Те, кто примет смерть с благочестием в войне католической религии, обретут покой вечной жизни».[54] Так понтифики призывали рыцарей сражаться против язычников и неверных, угрожающих Церкви и патримонию св. Петра, и обещали за участие в таких военных кампаниях духовное вознаграждение. Папство в целом отождествляло свои интересы с интересами всего христианства. Сражения, которые велись на его стороне, освящались, участникам предоставлялось духовное вознаграждение, а павшие в бою наделялись статусом мученика — так в теории bellum justum развивались доктринальные элементы, характерные для идеологии священной войны.

В тот же период, когда Церковь стремится благословить борьбу Европы против мусульман и норманнов, в понтификат Николая I (858–867) предпринимаются попытки обосновать верховенство папской власти над светской, развивать идеологию папской теократии. Именно этот папа впервые стал опираться на т. н. Лжеисидоровы декреталии — составленный ок. середины IX в. сборник папских (в основном фальшивых) грамот — писем и постановлений церковных соборов, включающий и документ, повествующий о Константиновом даре. В этом собрании документов, приписываемых виднейшему испанскому отцу Церкви Исидору Севильскому и иллюстрирующих господство понтификов в церковных и мирских делах в прошлом, папы станут искать подтверждения своих идей. Но в IX–X вв., когда Европа была политически нестабильна и истощена постоянными внешними и внутренними войнами, эти идеи было сложно осуществить на практике.

В первой половине XI в. папы переживают трудный период, им приходится в целях поддержания своей власти постоянно бороться против неугомонной аристократии. В Италии, где сохраняется политическая нестабильность, они нуждаются в поддержке светской власти — «светского меча». Так, в 960 г. папа Иоанн XII (955–963) обратился к правителю Восточнофранкского королевства Оттону (будущему Оттону I Великому) с просьбой о защите от нападений короля Италии Беренгария II Иврейского и обещал ему за поддержку императорскую корону. Победив папского противника, Оттон в феврале 962 г. был помазан папой Иоанном XII на царство и коронован императором. Тем самым на месте прежнего Восточно-франкского королевства, которое отныне окончательно обособляется от Западно-франкского, была создана Священная Римская империя. По милости папы (favor apostolicus), германское королевство превратилось в Империю, претендовавшую не меньше, чем на преемственность античной Римской империи и Франкской империи Карла Великого. Новая империя пыталась стать универсальным государственным образованием, объединяющим весь европейский христианский мир и служащим трансцендентным целям Церкви, а значит, выступала в роли соперника папства и со временем вступила с ним в борьбу за верховенство во всемирной христианской res publica. Однако в этот момент папы, которые постоянно ощущали угрозу, ввиду сложной обстановки в Италии, нуждались в поддержке императоров, облеченных миссией защиты Римской Церкви. Оттон I не только на время избавил папу от влияния аристократов, но и подтвердил привилегией от 13 февраля 962 г. права папы как светского государя на все владения, которые предоставлялись св. Петру и его наместнику. Но, оказав поддержку папе, император вместе с тем подчинил его своей власти, как это уже было при Карле Великом и франкских правителях. Сакральный характер императорского титула позволял Оттону I и его преемникам контролировать сферу духовной власти. Растущая зависимость папства и высшего клира от императора выразилась, в частности, в том, что до конца XI в. право инвеституры — назначения на церковные должности и введения в сан — находилось в руках представителей Саксонской династии, и прелаты должны были приносить государю Священной Римской империи клятву верности и ленную присягу. Так Оттонам удалось временно подчинить своему влиянию церковную власть. С этого момента начинается упадок папской власти, который был преодолен лишь с возникновением в конце X в. клюнийского движения, направленного на укрепление престижа Церкви и ее самостоятельности по отношению к светской власти.

В X в. ситуация внутри христианского мира характеризуется нестабильностью, особенно в западной его части. И речь уже не идет о нашествиях язычников и неверных, которые практически прекратились, а об общей политической нестабильности, отчасти вызванной и ими. В Западно-франкском королевстве последние Каролинги не справляются с норманнскими завоеваниями, демонстрируя свою слабость и тем самым возбуждая алчность аристократии. Династия Робертинов, сменившая Каролингов, достигла расцвета в первой половине X в. при Роберте I (922–923) и его преемниках. Им удалось установить свою власть в большей части северной Франции, а также добиться успехов в борьбе с норманнами — так, в 888 г. правитель королевства Эд (888–898) сумел организовать успешную оборону Парижа. Но влияние Робертинов пошло на спад в период правления происходившего из этого рода короля Гуго Капета (987–996) (с этого времени представители династии называются Капетингами). В государстве начинается настоящая эпоха феодальной анархии. Как следствие, в церковной идеологии происходят определенные сдвиги, что приводит к сакрализации определенных видов войн и воинов. В это время в христианской Европе происходят военные конфликты самого разного рода — как внутренние, так и внешние.

Как уже говорилось прежде, к концу X в. значительно укрепился слой рыцарей (milites) — близко стоящих к знати элитных профессиональных воинов, утверждающих свое господство путем вооруженной агрессии. Именно тогда на христианском Западе, в частности в Западно-франкском королевстве, при их участии ведутся многочисленные частные войны, в связи с чем Церковь организует — в интересах общества и своих интересах, ибо она также нередко становилась жертвой этих конфликтов, — движение «божьего мира», направленное на обуздание рыцарской агрессии. Начавшееся в Аквитании, оно постепенно распространилось на соседние регионы и Восточнофранкское королевство. Помимо того, что это была — конечно, иллюзорная! — попытка ограничить размах частных войн, в целом институты «божьего мира» так или иначе способствовали морализации войны, которая становилась уделом профессионалов, а Церковь из жертв milites превращалась в их судей и таким образом укрепляла свой авторитет.

Другим видом войн в этот период была Реконкиста, которая велась под руководством королей Арагона, Наварры и Кастилии и которую папство и Церковь, в частности клюнийское движение, возникшее как реакция на растущее вмешательство светской власти в церковные дела, всемерно поддерживали. Папы также симпатизировали рассматриваемым как справедливые войны походам норманнов в Сицилию против мусульман, создавших в X–XI вв. на острове свое государство, и предоставляли норманнским вождям знамя св. Петра (yexillum sancti Petri). На этих отвоеванных у неверных землях, некогда принадлежавших христианам и потому рассматривавшихся как «земли св. Петра», понтифики вводили римскую литургию и утверждали (возможно, на основании Константинова дара) сюзеренитет Святого Престола. Так, в 1059 г. в Мельфи папа Николай II передал земли Апулии князю Ричарду Капуанскому и графу Роберту Гвискару в качестве феода за вассальную службу, тем самым осуществив светскую инвеституру. В 1068 г. вассалом папы Александра II (1061–1073) стал король Арагона Санчо Рамирес, победивший еще в 1064 г. мусульман в битве при Барбастро, участникам которой понтифик пожаловал индульгенцию: властью свв. апостолов Петра и Павла он снял с них покаяние и дал отпущение грехов (remissio peccatorum). И это еще одно свидетельство дальнейшей сакрализации войны и все большего расширения светской власти понтификов.

Вообще Константинов дар мог служить обоснованием для притязаний Святого Престола на высший сюзеренитет во всей Европе. Но при этом для обеспечения верховной власти в землях патримония св. Петра папство нуждалось в защите, в том числе вооруженной помощи. Начиная с эпохи Каролингов император носил титулы защитника (defensor) Римской Церкви и воина св. Петра (miles sancti Petri), и в этих почетных званиях отражены, с одной стороны, обязательство государя оказывать вооруженную помощь, с другой — притязания на царскую теократию. Как уже упоминалось, поддержка со стороны светской власти была сомнительной и ставила Святой Престол в зависимое положение. Во второй половине XI в. на почве клюнийского движения начинается григорианская реформа с целью «освобождения Церкви» (libertas Ecclesiae). Как мы помним, речь шла о том, чтобы освободить ее от владычества мирской власти — ситуации, в которой светские правители назначали епископов, вмешивались в выборы пап и вообще существенно зависели от императора. И, конечно, это движение затрагивало интересы государей и прежде всего императора. Оно породило известный конфликт «царства» и «священства», противоборство царской и святительской теократии, в развитии которого было немало неожиданных поворотов. Желая освободиться от протектората светской власти и в первую очередь императора, церковные учреждения, монастыри и епископы уже давно доверили защиту представителям региональной аристократии, ставшим их заступниками (advocati), и рекрутировали с ее помощью воинов, сражавшихся под знаменем святого патрона местной церкви. Этот процесс, особенно широко распространенный, как мы видели, в XI в. во Франции, повышал значение военных экспедиций, ведущихся за местные церкви и от их имени, и освящал участие в таких походах ратников, воевавших под их флагом. Рыцари, участвовавшие в подобных экспедициях, получали литургические благословения, которые раньше Церковь предназначала для королей, отправлявшихся на войну — теперь благословлялись нанимаемые ею для своей защиты воины, их знамена и оружие.

Папство, которое в свою очередь нуждалось в защите и в военной силе, в связи с обострением отношений между светской и духовной властью также перестает опираться на армию императора — официального защитника (defensor) Церкви. Подобно епископам и монастырям, оно изыскивает другие способы заручиться военной поддержкой Церкви. И, подобно им, понтифики стремятся увеличить число служащих апостольскому престолу вассалов — «верных св. Петра» (fideles sancti Petri) — за счет высшей аристократии и светских государей и благодаря им обеспечить себе вооруженную защиту. В самом деле, в этот период многие средневековые государи провозглашают себя «верными св. Петра» — в частности, вассалами папы Григория VII, пожалуй, самого видного деятеля клюнийского движения. Только во Франции это графы Прованса, Тулузы, Бургундии и Савойи, а в других местах еще и норманнские государи Сицилии и Апулии, а также правители Арагона и других государств — в частности, Польши, Венгрии и даже Киевской Руси. Григорий VII также добивался, хотя и безуспешно, подчинения апостольскому престолу английского короля Вильгельма I, который был многим обязан папам — ведь завоевание им Англии в 1066 г. было совершено с благословения папы Александра II (1061–1073), пославшего будущему королю знамя св. Петра (vexillum sancti Petri). Во второй половине XI в. папская курия превращает многих светских властителей в своих вассалов и распространяет права протектората св. Петра на новые территории, так по существу становясь вместо императора всемирным сюзереном. Основой притязаний пап обычно служил «Константинов дар» — с помощью этого документа, как и «Лжеисидоровых декреталий», папы в целом оправдывали свои права на светскую власть. Речь шла, конечно, в основном о тех территориях, которые в прошлом входили в состав Западной Римской империи. В 1073 г. понтифик Григорий VII, благословляя поход в Испанию французского полководца Эбля II де Руси, обещал участникам дать им в лен от папского престола земли, которые они отвоюют у мусульман. В том случае, когда с помощью Константинова дара было невозможно обосновать папские притязания, правители, как считалось, жаловали курии свои земли в дар — как, например, это сделал великий князь киевский Изяслав Ярославич. Так обосновывались светские права пап, утверждался протекторат св. Петра, наместника Иисуса, над всем христианским миром. Папа оказывал светским государям свою поддержку, а те были обязаны ему «службой св. Петра».

Однако поскольку эти вассалы находились весьма далеко от Святого Престола, а папство нередко нуждалось в непосредственной вооруженной помощи на местах, то понтифики прибегали и к непосредственному рекрутированию наемников, «рыцарей св. Петра» (milites sancti Petri), для защиты Святого Престола, будь то от норманнов Сицилии, наемников Византии или даже самого правителя Священной Римской империи. Вот почему в середине XI в. папа Лев IX (1049–1054) сам отбирал на территориях Империи воинов, армию которых он повел против своих тогдашних противников — к тому времени уже обратившихся в христианство норманнов. В битве при Чивитате, которая состоялась 17 июня 1053 г., папская армия была разгромлена наголову норманнами под началом Роберта Гвискара, а сам папа попал в плен. Следует сказать, что и до этих событий многие папы выступали в роли военных лидеров. Но сражение при Чивитате знаменует важный этап на пути сакрализации войны. Примечательно, что позднейшие средневековые писатели называли участвовавших в сражении папских воинов «рыцарями Христовыми» (Christi milites) и «войском святых» (sanctorum exercitum), а также рассказывали, что в разгар событий самому папе Льву IX было чудесное видение, в котором ему явились павшие в бою воины «в белых одеяниях и с пальмовыми ветвями в руках». Это означало, что принявшие в сражении смерть стали мучениками и были удостоены небесной награды и так из побежденных стали победителями.[55] Примечательно, что «рыцарями Христовыми» и мучениками стали воины, которые воевали против своих единоверцев.

Наконец, уже со второй половины XI в. понтифики начинают освящать действия своих сторонников в гражданских войнах, которые ведутся в Италии и противопоставляют пап их противникам, тем самым предвосхищая будущие крестовые походы против врагов папы. Так, например, Святой Престол активно поддержал движение проклюнийской миланской татарин — возникшего в XI в. в североитальянских городах религиозного движения, отстаивавшего интересы григорианской реформы. Папа Григорий VII добивался отмены инвеституры в Милане, поскольку там ломбардская знать поддерживала германского короля Генриха IV и выступала против независимости Апостольского Престола. Широкие слои населения, выступавшие против засилья местных сеньоров и духовенства, оказались на стороне папы. Один из поборников патарии, рыцарь Эрлембальд, убитый в 1075 г., был признан Церковью мучеником веры. Он был среди тех, кто сражался против христиан за дело римского понтифика (а не против язычников в защиту христианства), и тем не менее его называли «рыцарь Христов» (miles Christi) и ему было обещано то небесное вознаграждение, которое причиталось тем, кто погиб в войне, освященной папской властью…

Итак, в течение всего XI в. и особенно во второй его половине, в эпоху григорианской реформы, учащаются случаи вмешательства понтификов в светскую сферу, особенно сферу войны. Церковь пытается регулировать частные войны, от которых страдает все общество, в том числе она сама, и вводит институты «божьего мира» и «божьего перемирия». Папство благословляет войны, преследующие цель возвращения бывших христианских земель у неверных: в этих военных кампаниях понтифики обещают отпущение грехов оставшимся в живых и небесную награду павшим в битве. Причем речь идет не только о кампаниях против неверных: те же самые привилегии предоставляются участникам экспедиций, которые велись ради расширения или защиты папских владений. Таким образом, войны, предпринятые за интересы христианства, и, в частности, за интересы Святого Престола, достигают в тот момент наивысшей степени сакрализации: с этой точки зрения крестовый поход отнюдь не был такой уж радикальной новацией. Отправляющимся на Восток воинам будут жаловать те же самые привилегии и сулить те же самые обещания, которые в связи с разными обстоятельствами уже давали прежде ратникам, сражавшимся за христианскую Церковь и Святой Престол.

Сама идея священной войны, которая собственно и привела к крестовому походу, была результатом сочетания двух важных факторов: с одной стороны, рассмотренных выше военных кампаний, начавшихся на христианском Западе, с другой — процесса укрепления папского авторитета в результате успехов клюнийской реформы. Эта идея была прежде всего тесно связана с религиозными и политическими планами папы Григория VII (1073–1085), одного из самых ярких подвижников реформаторского движения, который притязал не только на верховенство в Церкви, но и на верховенство над светскими государями. Мы видели, что уже в течение XI в. папство стремилось распространить влияние в мирской сфере, подчинив своему сюзеренитету крупных сеньоров и поставив светских государей на службу Риму, расширяя на основе Константинова дара владельческие права вотчины св. Петра, обосновывая свои притязания с помощью «Лжеисидоровых декреталий». В уже упоминавшемся сочинении «Диктат папы» Григорий VII обосновал притязания папской власти на всемирную теократию: в 27 главах этого документа утверждалось, что Римская Церковь, и только она, создана Иисусом Христом, она никогда не ошибается и не ошибалась; вся власть — не только духовная, но и светская — исходит от римского понтифика: он имеет право вмешиваться во все дела и всех судить, будучи сам неподсудным, он распоряжается коронами, низлагает государей и епископов, освобождает подданных от присяги правителю, издает законы для всего христианского мира и пр.

По существу, римский первосвященник стремился создать универсальную папскую теократию (если не иерократию) во главе с папской курией, куда должны были войти все христианские государства. Понтифик мечтал о расширении границ римско-католического мира и о распространении католической веры на новые территории, а также о привлечении к единению греков-схизматиков — примирению западной и отпавшей от католической веры восточной церкви — и борьбе с еретиками. Те войны против неверных и язычников, которые освящались в IX–XI вв. Апостольским Престолом, часто сопровождались распространением латинской литургии на завоеванных землях и во многом служили подобным целям. Григорий VII пытался осуществить давнишний религиозно-политический идеал Средневековья — обеспечить идею царства Божьего на земле, объединить человечество во всемирную христианскую республику (res publica Christiana). Но вопрос стоял о том, кто должен вести христиан к этой цели и кто должен стоять на вершине христианского общества — тот, кто стоит у кормила духовной власти, или тот, кто возглавляет светскую власть, «царь» или «священник», т. е. — папа или император. Этот вопрос, как мы знаем, приобрел особое значение во время борьбы за инвеституру в разгар конфликта германского короля и императора Священной Римской империи Генриха IV и римского понтифика Григория VII — конфликта, разделившего средневековое христианское общество на две партии — сторонников императорского и папского лагеря. Собственно, сама проблема инвеституры — чрезвычайно важная, поскольку выборы епископов были мощным средством управления аристократией — понималась обеими партиями как частный аспект более общей и важной проблемы, касающейся взаимоотношений «священства» и «царства», духовной и светской власти. У обеих партий был общий идеал всеобщего мира и единства христианства, создания вселенской Церкви, но разные представления о том, как осуществить эту цель на земле. Согласно теории двух мечей, церковная и мирская власть — «священство» и «царство» — должны править в обоюдной взаимосвязи, но на почве средневековой теократии возникало двоевластие. С точки зрения папской партии, религиозно-политическое единение народов возможно лишь под властью понтифика. И той же задаче объединения человечества во всемирную res publica Christiana была подчинена идея Священной Римской империи — главой в этой республике, представителем ев. Петра, как считали сторонники этой партии, является император, которого, с их точки зрения, понтифики обязаны чтить как помазанника, получившего власть от Бога непосредственно, а не от Апостольского Престола, как считали сторонники папы. И поскольку, — говорили сторонники светской власти — Империя испокон веков служила провиденциальным целям, высшим целям христианской теократии, что подтверждают примеры Константина Великого, Карла Великого и др., — то и право инвеституры должно быть у императора, и он должен распоряжаться епископскими кафедрами…

В спорах со светской властью папская партия опиралась на теоретические идеи, возникшие еще в первые века истории христианства — такие, как, например, идея «власти ключей», т. е. примата власти римского понтифика, его верховенства над другими христианскими патриархами. Основанием для признания главенства папы служило обещание Христа, данное им св. апостолу Петру: «И Я говорю тебе: ты — Пётр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; И дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то и будет связано на небесах, что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Мф 16:18–19). Иными словами, речь шла о власти, переданной Спасителем св. Петру, и его праве «решать» и «вязать» дела Церкви, т. е. о праве отпускать или оставлять грехи, которое реализовалось при совершении исповеди. Таким образом, клиру были переданы средства спасения христиан — оно отвечало за христиан на Страшном суде, а папа в качестве вселенского пастыря говорил и действовал как наследник св. Петра. В теории папа обладал «полнотой власти» (Ин 1:16), под которой подразумевалась высшая власть понтифика в религиозных делах.

С точки зрения григорианских публицистов, в силу «власти ключей», данной преемнику апостолом, папа господствует не только над Церковью в узком смысле слова, но и над всем зданием «божеского царства», которое включает в себя и государство, но лишь как подчиненную, низшую область. И потому, как считалось, у папы есть не только святительские, но и царские функции — он источник всякого закона и всякой власти на земле.[56] Можно легко заметить, что в таких рассуждениях исчезали границы между светской и духовной властью на земле. И это неслучайно: ведь в самом теократическом идеале, как уже говорилось, было заложено некое противоречие — вместо единой теократии, вместо солидарности «священства» и «царства» возникает двоевластие, разлад между мирской и духовной властью, когда папство присваивает себе права светской власти (о чем выразительно свидетельствует «Диктат папы»), а «царство» облекается в «священство». Во время борьбы за инвеституру папа практически переступил границу, разделяющую духовную юрисдикцию от светской. Понтифик яростно вторгся в сферу светской власти, низложив в 1077 г. Генриха IV и освободив его подданных от повиновения ему. То была действительно крайняя политическая акция. Борьба закончилась тем, что Григорий VII был изгнан императором из Рима и в 1085 г. умер в ссылке. Его преемником стал сначала папа Виктор III, а затем Урбан II, который был известен как последовательный григорианец.

Конфликт между «священством» и «царством» достиг акме на Клермонском соборе в 1095 г., когда папа фактически встал во главе «христианской республики», призвав освободить восточных христиан. Если Григорий VII низложил императора, го Урбан II вообще взял на себя обязанность светского государя, объявив крестовый поход. Итак, начавшееся во время григорианской реформы жесткое противоборство светской и духовной власти, собственно, и породило крестовый поход и в то же время предвосхитило создание в более позднее время централизованной папской монархии, которая будет использовать его как инструмент своей власти.

Наметим лишь пунктиром последующие стадии развития политической власти папства. Высказанные григорианскими реформаторами идеи папской власти получили дальнейшее развитие в XII в., в частности, в сочинениях св. Бернара Клервоского. Знаменитый цистерцианский аббат, один из организаторов и проповедников крестового похода, настаивал на том, что папа не просто последователь св. Петра — поскольку законы земного и небесного царства были даны апостолу самим Христом, то и сам папа становился викарием Христа. В своем трактате «De considerstione» написанном специально для его ученика, папы Евгения III, благословившего Второй крестовый поход, св. Бернар дал новую интерпретацию теории двух мечей, основываясь не только на толковании Евангелия от Луки (Лк 22, 36–38), но и на новозаветном рассказе из Евангелия от Иоанна (Ин. 28, 10–11), в котором Иисус Христос призывает апостола Петра, поднявшего руку на раба первосвященника, «вложить меч в ножны». Обращаясь в этом сочинении к своему ученику Евгению III, св. Бернар так пояснял отношения между духовной (папской) и светской (императорской) властями: «Сказал Господь: «Вложи меч в ножны» — значит, меч твой, хотя и не в твоих руках. Ведь он не сказал им в ответ: «Господи, здесь два меча» — «Слишком много», — он сказал: «Достаточно». Итак, оба меча, духовный и светский, принадлежат Церкви; первый вынимается Церковью, а второй — от имени Церкви; первый — рукой священника, а второй — рукой воина, хотя, на самом деле, по указанию священника и приказу императора».[57] Таким образом, в интерпретации св. Бернара Клервоского мирскую власть светский государь получает от папы и потому является всего лишь должностным лицом, который по призыву понтифика вынимает меч из ножен. Как видим, папство само претендовало на верховную роль в христианском мире и видело в императоре лишь свою креатуру, защитника понтификов и противовес Константинополю. Между тем и императоры по-прежнему были склонны считать себя универсальными правителями и наследниками римских цезарей, а начиная с середины XII в. стали обосновывать эти свои притязания, опираясь на римское право. Именно такие амбиции были у предводителя Третьего крестового похода Фридриха Барбароссы, короля Германии (1152) и императора (1155), при котором Священная Римская империя достигла наивысшего расцвета. Его трения с римским папой Адрианом IV (1154–1159) проявились, например, в 1155 г., когда он отказался выполнить некоторые обряды коронационного ритуала и был уличен в отсутствии почтения к апостолам Петру и Павлу. Примечательно, что и сам проводимый папой ритуал коронации германского короля императором Фридрих I рассматривал не как дар пап, но как свое законное право. После смерти Адриана IV в 1159 г. император, подобно своим предшественникам, пытался вмешиваться в выборы пап и помешать своему врагу — будущему папе Александру III (1159–1181) занять папский престол, но потерпел крах.

В XIII в. происходит новый виток противоборства «священства» и «царства». Начало XIII в. — время правления Иннокентия III (1198–1216) — было настоящим апогеем развития папской монархии. Именно этот папа претворил в жизнь высказанные ранее идеи, прежнюю абстрактную теорию папской власти и стал истинным «викарием Христа». Никогда еще власть понтифика не стояла на такой высоте, как во время его правления. Он был настоящим посредником между Богом и двумя ветвями власти — светской и духовной. Неслучайно, характеризуя папскую власть, современники сравнивали ее с солнцем, отраженным светом которого представлялась власть мирская, или использовали метафоры «души» и «тела». Понтификат Иннокентия III был образцом успешного и эффективного правления. Папа стоял над вверенной ему Церковью, он полностью контролировал светских государей и обладал всей полнотой папской юрисдикции. Как и прежде, в XIII в. отношения Святого Престола со Священной Римской империей были напряженными. Новый претендент на императорскую корону Фридрих II Гогенштауфен, будучи сыном Генриха VI и королевы Сицилии Констанции, считался наследником не только Германии, но и Сицилии, которую папы всегда воспринимали как часть патримония св. Петра, что создавало дополнительные трения в отношениях между светским и духовным государями. В глазах папы Фридрих II, хотя и был избранным германским королем, но только понтифик путем коронации мог сделать его императором — ведь именно папы перенесли Империю из Константинополя на Запад в лице Карла Великого. Папа Иннокентий III по традиции видел в императоре лишь помощника Святого Престола в осуществлении универсальных целей Церкви. Борьба за верховенство в «христианской республике» продолжилась, и в ней, как мы увидим, Иннокентий III и его преемники прибегали к всегдашним мерам — отлучению, интердикту и даже низложению государя, преступая таким образом границы, разделяющие духовную и светскую власти. В конечном итоге к середине XIII в. растянувшийся на века конфликт «священства» и «царства» завершился падением Гогенштауфенов. Борьба двух важнейших в средневековом обществе институций, составлявших на самом деле нерасторжимое целое — Империи и папства — и сражавшихся за верховенство в христианском мире, закончилось. Империя перестала играть роль универсального общеевропейского фактора — она стала германским делом, а Европа как единое церковное государство завершила свое существование. Идея христианской теократии, столь характерной для Средневековья, миновала свой расцвет и пришла в упадок.

Отныне папство в своей борьбе за укрепление власти сталкивалось уже не с Гогенштауфенами, которые были его креатурой и одновременно универсальной силой средневекового общества, но с королями. Но если императоры разделяли с папством общие ценности — о едином церковном государстве, его провиденциальных целях и пр., — то правители династических монархий их откровенно отвергали. Политика понтификов, которая зиждилась на принципах универсальной христианской монархии, была неприемлемой для национальных монархий.

Начало XIV в. отмечено новыми столкновениями и между папством и светской властью — французской династией Капетингов, которая враждовала с понтификами подобно тому, как ранее боролись против них Гогенштауфены, — но теперь этот конфликт не имел даже отдаленного сходства с прежними коллизиями «священства» и «царства». Спор возник по поводу прав французского короля Филиппа IV собирать налоги с Церкви. Действия монарха вызвали жесткую реакцию папы Бонифация VIII, но на сей раз конфликт кончился полным поражением папы. Изданная в 1302 г. в связи с событиями папская булла Unam sanctam повторяла прежние папские аксиомы — в ней была высказана идея верховенства папской власти, со ссылками на теорию двух мечей, обосновывалась необходимость подчинения римскому первосвященнику ради спасения души, перечислялись все притязания папства, и пр. Это была поистине лебединая песня средневекового папства. Булла не возымела желаемого действия — на созванной Филиппом Красивым ассамблее 1302 г., впервые представлявшей все сословия, король потребовал суда над папой. В ответ Бонифаций VIII, подобно Григорию VII или Иннокентию III, грозился отлучить французского короля и освободить его подданных от присяги, но в результате — какой контраст! — был захвачен злейшими врагами из сеньориального дома Колонна в своей резиденции в Ананьи, где вскоре скончался после нанесенных ему оскорблений. Изложенные события знаменовали начало длительного процесса упадка папской власти…

На протяжении этой сложной эволюции папства, его борьбы за верховенство над мирскими государями, крестовый поход, как мы увидим, всегда оставался важнейшим средством расширения влияния Святого Престола, укрепления его политического авторитета. В это время только папа, используя свою «законную власть» (auctoritas principis) и опираясь на августиновскую идеологию справедливой войны, мог объявлять поход; организовывать проповедь; отпускать, основываясь на «власти ключей» (potestas clavium), грехи крестоносцам и во время очередной крестовой кампании возглавлять «христианскую республику». Как мы надеемся показать, эпоха крестовых походов была отмечена невиданным ростом власти понтификов, которые стремились осуществить идею единства христиан. Растущее влияние папства проявилось в это время во многих сферах жизни средневекового общества, и апогей крестоносного движения во многом совпадает с расцветом папской власти.

Глава 5

Западная Европа и латинский Восток в XII веке

Задуманный в конце XI в. папой Григорием VII план — организовать вооруженное паломничество на Восток с целью освобождения восточных христиан — удался. Важнейшим результатом Первого крестового похода, ставшего побочным продуктом клюнийской реформы, было завоевание Иерусалима, который отныне находился в руках христиан. После этого, казалось, не было нужды сражаться против неверных и оправдывать новые экспедиции на Восток. Впрочем, в 1101 г. произошла еще одна военная экспедиция, направленная против турок-сельджуков, в которой приняли участие многие рыцари, не выполнившие обет крестоносца в первой экспедиции и присоединившиеся к армиям воинов из Ломбардии, Франции и Священной Римской империи. То был своего рода арьергардный крестовый поход, впрочем, закончившийся бесславно. В памяти средневековых мирян все равно остались сиять события 1095–1099 гг. Победы крестоносцев во время этой экспедиции объяснялись, как мы видели, раздробленностью мусульманского мира — противоречиями между династией арабских халифов Фатимидов, контролировавших Египет и часть Палестины, с одной стороны, и династией тюркских эмиров Сельджукидов, которая накануне крестовых походов развалилась на соперничающие княжества, — с другой. Однако в начале XII в. ситуация на Ближнем Востоке принципиально изменилась. Инициативу взяли в свои руки сельджукские эмиры — атабеки Мосула, попытавшиеся объединить в борьбе с франками весь мусульманский мир. Во второй декаде XII в. эту борьбу возглавляет сельджукский военачальник Имад-ад-Дин Зенги, который стал основателем новой династии, правившей в ряде областей Сирии и Месопотамии в конце XI — середине XIII вв. Зенгиды проводят ряд удачных военных операций и в 1144 г. захватывают оставшуюся без защитников Эдессу. Это событие получило широкий резонанс как в мусульманском, так и прежде всего в христианском мире.

Западные христиане были потрясены случившимся и сразу же начали готовиться к новой экспедиции. 1 декабря 1144 г. папа Евгений III обнародовал свою знаменитую буллу Quantum praedecessores. Но случилось нечто необычное: инициативу в организации похода перехватил французский король Людовик VII, желавший принять обет крестоносца, дабы искупить свои неправедные деяния: в Бурже в декабре 1145 г., во время рождественских праздников, он объявил о своем намерении отправиться в Святую Землю. Его советник Сугерий холодно отнесся к его планам, и тогда король решил заручиться поддержкой знаменитого цистерцианского монаха и богослова св. Бернара Клервоского. Тот же заявил, что выскажет свое мнение только после того, как спросит совета у папы Евгения III, который, как мы уже знаем, был его учеником. Понтифик одобрил планы нового похода, и в результате 1 марта 1145 г. папская булла была переиздана. По существу это был первый настоящий папский документ, выпущенный в связи с крестоносным движением, и именно он послужил образцом для всех последующих энциклик — папских посланий. Булла, в которой понтифик обращался к королю, рыцарству и народу Франции, получила свое название по первым строкам текста. В них Евгений III сообщал: «Столько предшественники (Quantum praedecessores) наши, римские папы, трудились ради освобождения восточных христиан, мы узнали из их рассказов и записанных ими актов…»[58] Папа напоминал о первой крестоносной экспедиции и о «рвении предков» (strenuitas patruum), которые прославились своими подвигами, освобождая Гроб Господень и другие святыни, — он призвал мирян подражать примеру первых крестоносцев и защищать христианские приобретения на латинском Востоке. В папском документе были определены цели будущей экспедиции: как и в Первом крестовом походе, это борьба против неверных, захвативших христианские земли, а также защита восточной Церкви. Как и Урбан II в проповеди на Клермонском соборе, понтифик в своей булле не преминул рассказать об осквернении христианских святынь и попрании реликвий. Напомнив об убийстве архиепископа Эдессы и многих прелатов, Евгений III представил будущий поход как справедливую войну (helium justum), ведущуюся в ответ на агрессию иноверцев, представлявших угрозу святой Церкви и всему христианству. Сам же факт падения Эдессы он интерпретировал как наказание христиан за их неправедные деяния и решившим отправиться на Восток обещал отпущение грехов, подчеркивая тем самым спасительный характер экспедиции. Вместе с тем в булле нет ни слова о крестовом походе как каком-то новом церковном институте или новом движении. После событий в Эдессе папа Евгений III мучительно искал ответ на угрозу христианскому латинскому Востоку, по-видимому, и нашел его в том, чтобы повторить призыв Первого крестового похода.

Как и в 1095 г., дело пропаганды крестового похода было поручено специальным представителям папы и его легатам. Новую военную экспедицию на Восток проповедовали в основном цистерцианские монахи, и прежде всего сам св. Бернар Клервоский. Его призывы к мирянам имели почти такой же успех, как речи Урбана II в Клермоне пол века назад. 31 марта 1146 г. на ассамблее в Везле он предлагал французским рыцарям принять крест. Как признавался сам св. Бернар в письме к Евгению III, после его проповеди во Франции «города и замки опустели»[59] — тысячи людей присоединились к крестоносной армии. Далее аббат Клерво продолжил проповедь в Германии, где в Шпейере ему удалось убедить короля Конрада III возглавить экспедицию на Восток. Как и во время Первого крестового похода, в разгар крестоносной пропаганды появились народные проповедники — в частности, некий бывший монах Рудольф, воодушевивший отправиться в поход сотни безоружных и неспособных сражаться людей.

Организация и финансирование похода в целом по-прежнему оставались частным делом. Участникам экспедиции были предоставлены индульгенции, а также светские привилегии — освобождение от долговых обязанностей, защита имущества и пр., похожие на те, что обычно давали паломникам в Иерусалим — но их объем впервые подробно и четко описывался в папской булле Quantum praedecessores. Для подготовки крестоносной экспедиции были привлечены огромные средства, и всем казалось, что столь крупное предприятие предвещает победу.

Как и в прежнем походе, Святая Земля считалась главным направлением военно-религиозной экспедиции. Отвечая на призыв папы, крестоносцы шли на Восток отвоевать у неверных незаконно захваченные земли. Но неожиданно в 1147 г., уже когда организация очередного похода была в самом разгаре, несколько немецких и датских крестоносцев пожелали вести военную кампанию не на Востоке против сарацин, а в северо-восточной Европе против вендов — славянских племен, живших на землях между Эльбой, Одером и Траве, т. е. изменить традиционное направление крестового похода. Сначала крестоносцы собирались в Иерусалим, но в последнюю минуту отказались идти в Святую Землю, сославшись на то, что у них под боком живут приверженные идолопоклонству языческие племена, против которых они и намерены сражаться.

Нельзя сказать, что вопрос об изменении направления экспедиции в этом случае встал впервые. Известно, что уже во время Первого крестового похода папа Урбан II отсоветовал испанцам участвовать в нем и обещал им индульгенции на тех же условиях, что и крестоносцам, отправлявшимся в Иерусалим. В 1100 и 1101 гг., во время т. н. арьергардного крестового похода, папа Пасхалий II запретил испанцам пойти в Святую Землю и пожаловал индульгенции тем, кто остался дома и сражался против мавров. Точно так же папа Каликст И в 1123 г. обещал участникам похода против мусульман в Испании то же отпущение грехов, что и участникам экспедиции на Восток. Таким образом, уже в самом начале крестоносного движения воюющим в Испании рыцарям давались индульгенции, полагавшиеся участникам крестового похода в Святую Землю. И, может быть, потому св. Бернар Клервоский, отвечавший за проповедь св. Креста, увидел некие параллели между военными кампаниями в Испании и походом против вендов и поддержал инициативу немцев. Похоже, что он действовал по своему усмотрению и только потом сообщил папе Евгению III.

Но тот не стал противодействовать инициативе немецких крестоносцев и даже назначил им в сопровождение папского легата — немецкого кардинала Теодвина. Примечательно, что папа также выпустил специальную энциклику Divina dispensatione («По божественному устроению»), в ней он предоставил участникам похода, которых он называл «рыцарями Христовыми», те же индульгенции, что давались участникам походов в Святую Землю и Испанию, — тем самым он приравнял поход против вендов к этим экспедициям. Он поступил так, несмотря на то, что северо-восточная Европа отнюдь не была частью христианского мира, res publica Christiana, — там не было ни святынь, которые следовало бы защищать, ни христианских территорий, которые нужно было отвоевывать, и вряд ли славяне чем-то угрожали христианству. Тем не менее Евгений III, опираясь также на мнение Бернара Клервоского, интерпретировал этот поход как оборонительную войну против язычников, якобы представлявших опасность для христианской Церкви и которых поэтому следовало подчинить христианской вере. По существу экспедиция против вендов была миссионерским крестовым походом. Считалось, что война в этих землях велась в защиту (defensio) христианской Церкви, а обращение язычников преследовало цель расширить границы христианского мира (dilatio).

Любопытно, что поход против вендов, в котором участники получали индульгенции и прочие привилегии, не был единственным исключением из правил. Во время экспедиции 1147 г. папа распространил такие же привилегии на испанцев, участвовавших в отвоевании Альмерии у мусульман. В то же время англо-фламандская морская экспедиция, отправившаяся в Святую Землю, по пути остановилась у португальских берегов и помогла португальскому королю, известному под именем Афонсу Энрикиш I, отвоевать у мавров Лиссабон. Посвященная этим событиям хроника «Об отвоевании Лиссабона» (De Expugnatione Lyxbonensis) рассказывает о том, что епископ Порту в своей речи убеждал крестоносцев отклониться от первоначальной цели — похода в Иерусалим, ссылаясь на то, что нужно помогать братьям по вере и что такая война будет вестись с «честными намерениями» (recta intentione)[60] — т. е. будет справедливой. С успехом отвоевав Лиссабон, крестоносцы продолжили путь к Гробу Господню. Все эти отклонения от первоначальной цели отнюдь не составляли заранее продуманный амбициозный план, скорее то была реакция на возникающие по ходу дела обстоятельства. Но интересно, что ничего странного в том, что одна армия была направлена на Восток, другая — в Испанию, третья — к славянам, современники не видели, и в папских документах все эти походы в разных направлениях рассматриваются как одна военная кампания, объединенная общими целями (de universe opere) — по мысли папы, крестовый поход должен был обнимать усилия всей христианской Европы.

И все же направление в Святую Землю считалось главным вплоть до XIII в., как об этом свидетельствуют основные маршруты крестовых походов. Неслучайно и крестоносная экспедиция 1147–1149 гг. по-прежнему рассматривалась как паломничество. Хронисты, прежде всего капеллан Людовика VII Эд Дейльский, описывают его как «путешествие к Гробу Господню» (via sancti Sepulchri) или как «путь святого паломничества» (sacrosanctae peregrinationis iter), а его участники именуются «паломниками» (peregrini). Летом 1147 г. немецкий король Конрад III, а вслед за ним французский король Людовик VII, в сопровождении своей супруги Алиеноры Аквитанской, отправились в путь по т. н. Военной дороге (Via militaris). Переход крестоносцев через Балканы провоцировал новые конфликты с местным населением и обострил напряженные отношения с византийским императором Мануилом I Комнином, которому оба западных государя отказались принести присягу. Однако без поддержки Византии переход через Малую Азию оказался чрезвычайно трудным. К тому же, не сумев договориться, немцы и французы двигались раздельно. Ситуация осложнилась тем, что в игру включился сицилийский король Рожер II, который использовал сложное положение Византии, чтобы грабить ее владения. С целью обезопасить империю по всем ее границам византийский правитель даже был вынужден заключить мирный договор с турками-сельджуками. После сокрушительного поражения, которое Конрад III потерпел от мусульман под Дорилеей осенью 1147 г., он, помирившись с императором Мануилом I, на византийских кораблях достиг Акры. В то же время Людовик VII продвигался вдоль византийских берегов и после значительных потерь — его армия сократилась в походе почти на три четверти — морем переправился в Антиохию.

Основные маршруты крестовых походов 1095–1272 гг.

Уже в этом походе обнаруживаются противоречия между восточными франками и крестоносцами — так, Людовик VII отказывается от планов антиохийского князя Раймунда де Пуатье завоевать Алеппо (Халеб), и современники объясняют неудачи крестоносцев тем, что прибывающие из Европы крестоносцы редко прислушиваются к советам заморских франков. Судя по тому, как в дальнейшем развивались события, желание европейских монархов исполнить обет паломничества действительно возобладало над стремлением помочь латинскому Востоку. В мае 1148 г. Людовик VII прибыл в Иерусалим, где встретился с Конрадом III, уже достигшим цели паломнического путешествия. Французский монарх поклонился Гробу Господню и обошел все местные святыни. Исполнив обет, часть крестоносцев вернулась в Европу, в то время как оба государя, отвергнув прежние умеренные планы, дали иерусалимскому королю Бодуэну III (1143–1163) вовлечь себя в военную авантюру — борьбу за город Дамаск, которая оказалось неудачной — на помощь единоверцам пришел сын Зенги Нур-ад-Дин, снявший осаду крестоносцев. Но и после этих событий Людовик VII еще долгое время оставался в Святой Земле, где посещал церкви и монастыри и раздавал милостыню.

Крестовый поход, начинавшийся на волне религиозного энтузиазма, закончился полным провалом. Это была первая серьезная неудача западных христиан на Востоке, которая, особенно в сравнении с эйфорией после Первого крестового похода, произвела на современников огромное впечатление, вызвав их осуждение и неодобрение.

Мнения разделились: одни говорили о том, что изначально в затее похода не было ничего хорошего и что его вдохновили лжепророки, и поскольку крестоносцы действовали вразрез с божественными планами, то потерпели поражение. Другие полагали, что намерения крестоносцев были благими и соответствовали божественным предначертаниям, но участники похода были наказаны за грехи. Третьи находили естественные причины провала: трудности экспедиции, болезни, голод. Немало было и тех, кто во всем обвинял греков — как, например, хронист Эд Дейльский. Но всю вину за провал экспедиции взял на себя св. Бернар Клервоский. В своем сочинении «О созерцании» (Dе consideratione) он не пытался искать причины провала, но, цитируя Священное Писание (Мф 5:45), объяснял, что простым смертным не дано вникнуть в божественный замысел, ибо Господь «посылает дождь на праведных и неправедных» и «пути Господни непостижимы».[61]

***

На двенадцатое столетие по существу приходится всего лишь одна-единственная масштабная крестоносная экспедиция 1147–1149 гг., которая, как мы видели, уже тогда была направлена отнюдь не только в Палестину, но и в пиренейские страны, и в северо-восточную Европу. Между 1101 г., когда состоялся арьергардный крестовый поход, и 1187 г., когда утрата христианами Иерусалима вызовет новый мощный всплеск религиозного энтузиазма, никаких существенных изменений в крестоносном движении, если разобраться, не происходило. Правда, в течение всего этого времени западные христиане должны были охранять Святые места и латинские владения на Востоке, а также отвоевывать новые территории. И в этом им, несомненно, помогали духовно-рыцарские корпорации, возникшие в первой четверти XII в. — ордены тамплиеров и госпитальеров, которые поначалу посвящали себя заботе о паломниках и их защите, а затем приобрели военные функции. Члены этих орденов, будучи воинами, принимали монашеский обет и сражались за христианскую Церковь. По существу, в их деятельности нашла свое воплощение изначальная идея крестового похода, связанная с клюнийской реформой — соединение рыцарского и монашеского идеалов, сочетание рыцарских военных, присущих мирянам ценностей, с одной стороны, и монашеских представлений — с другой. Такой идеал воина и монаха был воплощен в ордене тамплиеров, воспетых св. Бернаром Клервоским в его сочинении «Похвала новому рыцарству». Во многих сферах братья действовали совместно с крестоносцами, но, в отличие от последних, обладавших временным статусом паломника, должны были выполнять свои обязанности пожизненно. Впоследствии тамплиеры и госпитальеры станут главной военной силой государств крестоносцев. В XII же веке ордены были важным связующим звеном между Западной Европой и латинским Востоком, а их создание можно рассматривать как единственное в этот период новое явление крестоносного движения.

Фактором развития последнего была, несомненно, поддержка франкских поселений на Востоке — Иерусалимского королевства и его вассальных княжеств. В течение века в государстве крестоносцев сменилось восемь правителей — от Готфрида Бульонского (1099–1100) до Бодуэна IV (1174–1187), и все их усилия были направлены на обеспечение безопасности внешних границ. Папы пытались помогать латинянам справляться с ситуацией на Востоке, которая с каждым годом становилась все труднее. Итоги неудачной экспедиции 1147–1149 гг. только способствовали дальнейшей пропаганде джихада. После смерти Имад-ад-Дина Зенги его сын Нур-ад-Дин продолжил политику отца и укрепил свои позиции в Эдессе. В 1149 г. он отбил у Антиохийского княжества крепости на правом берегу Оронта, а в середине XII в. Дамаск, Шейзар и др. и подчинил своей власти почти всю Сирию. Нельзя сказать, что в это время папы не пытались организовать новые экспедиции. Так, в 1150 г. Евгений III планировал новую крупную военную кампанию, и св. Бернар Клервоский согласился стать ее духовным вождем. Но идея вызвала неодобрительную реакцию и критику общества, которое еще не могло забыть неудач Второго крестового похода. В разные годы папство было вовлечено в ряд других планов подготовки новых походов — в 1157, 1165, 1169 и даже 1181 гг. — им так и не суждено было осуществиться. Тем не менее Апостольский Престол пытался поддерживать Святую Землю и предоставлял индульгенции западным христианам, которые были готовы защищать латинские владения на Востоке. Так, понтифик Александр III (1159–1181) в 1169 г. выпустил буллу «Inter omnia», в соответствии с которой индульгенции раздавались тем, кто был готов нести военную службу в Палестине в течение двух лет. Впоследствии папа даже согласился, обещав частичную индульгенцию, сократить срок службы до одного года, лишь бы рыцари помогали франкам латинского Востока в непрерывной войне против мусульман. Александр III непрестанно напоминал о том, как важно, чтобы христиане защищали Святую Землю — наследие Христа, и военная служба рыцарей на Востоке рассматривалась им как их воздаяние за искупительную жертву Спасителя.

В середине XII в. возникали постоянные миграционные волны с Запада на Восток, но значительной экспедиции не происходило. Небольшие группы рыцарей, часто объединенные узами родства или дружбы и (или) вассально-сеньориальными отношениями, отправлялись воевать в Восточное Средиземноморье против мусульман, и иногда они действовали по призыву папы и принимали обет крестоносца. Наряду с этим не прекращался поток пилигримов в Святую Землю. Двенадцатое столетие вообще считается золотым веком паломничества. Ведь в результате Первого крестового похода Гроб Господень и другие святыни стали более доступны христианам, а многие святилища на Востоке были восстановлены. К тому же возникшие в это время на Востоке франкские поселения и духовно-рыцарские ордена гарантировали безопасность паломникам. Все это и вызвало всплеск новых благочестивых путешествий. Известно, что некоторые из крупных паломничеств были вооруженными (например, такое путешествие в Иерусалим осуществил в 1172 г. саксонский герцог Генрих Лев), но средневековые тексты — как хроники, так и хартии — не проводят четкой границы между крестоносцами и паломниками, называя всех пилигримами (peregrini). Судя по всему, крестовый поход придал паломническому движению новое измерение, но не создал отдельно существующей традиции.

В 60—70-е гг. XII в., не дожидаясь нового общего похода, всё новые представители рыцарства и знати принимали обет крестоносца и отправлялись в Святую Землю. В это время ситуация на латинском Востоке серьезно обострилась. В течение долгого времени политика иерусалимских королей была нацелена на то, чтобы не допустить союза Египта с враждебной крестоносцам Сирией. Заручившись союзом с Византией, правители Иерусалимского королевства вели военные действия на стороне Египта против правившего в Сирии Нур-ад-Дина, а также его наместника Ширкуха, который действовал совместно со своим племянником Салах-ад-Дином (Саладином). Египет, искусно лавировавший между франками и сирийцами, долгое время никому не давал преимущества, но в 1169 г. Нур-ад-Дину удалось его завоевать, Ширкух стал везирем Египта, а после его смерти этот пост занял Саладин. После смерти Нур-ад-Дина Саладин объявляет себя его духовным наследником и в 1175 г. провозглашает себя правителем Египта и Сирии. Таким образом происходит объединение Сирии и Египта.

Объединенный под знаменем джихада мусульманский мир начинает наступление на христианские государства. Поначалу крестоносцам удается противостоять натиску мусульман, и в 1177 г. они под руководством молодого короля Бодуэна IV одерживают блестящую победу при Монжизаре. Но Саладин, истинный вождь джихада (само имя его означает «благочестие веры») полон решимости вести священную войну против крестоносцев до конца. Он пополняет армию — теперь его многочисленное войско объединяет сирийцев, курдов, туркменов и египетских мамлюков. Он проводит реформу флота — усовершенствует его администрацию, строит новые корабли и продолжает свое наступление. Тем временем борьба дворцовых группировок за власть, происходящая в конце жизни умирающего от проказы иерусалимского короля Бодуэна IV, существенно ослабляет Иерусалимское королевство. Победы вождя джихада вызывают тревогу христиан латинского Востока, которые безуспешно взывают к Западу о поддержке. И не дожидаясь помощи, латиняне в целях обороны созывают войско, в состав которого входят сотни рыцарей, а также несколько тысяч пехотинцев. Решающее сражение с мусульманами произошло у Хаттина, неподалеку от Тивериадского озера, где армия крестоносцев попала в окружение. Измученные жарой, франки потерпели сокрушительное поражение 7 июля 1187 г., король Ги де Лузиньян, магистр тамплиеров Жерар де Ридфор и цвет рыцарства попали в плен, крестоносцы потеряли главную христианскую реликвию — Честной Крест. Лишившись защитников, пограничные крепости королевства — Шатонеф, Сафет, Бельвуар, Крак-де-Монреаль — пытались сопротивляться мусуль-манам и в конце концов сдались на милость победителя.

Осада Иерусалима войсками Саладина. Хроника Гийома Тирского (Ms. fr. 68, f. 404)

Пользуясь великодушием Саладина, который европейскому воображению будет рисоваться как идеальный рыцарь, жители Иерусалима получили выгодные условия капитуляции — им было разрешено, взяв все свое имущество, почти без выкупа покинуть стены священного города. Итоги войны с мусульманской армией неутешительны: за христианами остались только Тир, который удалось отстоять крестоносцу Конраду Монферратскому, а также Бофор, Триполи, крепость Крак-де-Шевалье, Антиохия и Маргат. Главной утратой для христиан стал Иерусалим, завоеванный мусульманами. Эти события знаменуют новый этап в истории крестоносного движения.

***

Осенью 1187 г. весть о поражении крестоносцев в Святой Земле достигла Запада, и уже 2 октября папа Григорий VIII выпустил буллу. В ней он прежде всего откликнулся на поражение при Хаттине — о падении Иерусалима латинская Европа узнает только в конце октября 1187 г. Едва ли не самое эмоциональное из всех написанных по поводу крестовых походов папских посланий, булла получила название по первым словам текста, описывающего реакцию западных христиан на события, происходившие на латинском Востоке: «Услышав о суровом и страшном (Audita tremendi) суде, которым рука Господа поразила землю Иерусалима, мы и братья наши были охвачены таким ужасом и исполнены такими печалями, что едва знали, что предпринять…»[62] Булла живо и ярко рисует печальный исход битвы при Хаттине: захват иерусалимского короля, казнь тамплиеров и госпитальеров, взятие в плен и жестокое убийство клириков и мирян. Папа горько оплакивал утрату драгоценной реликвии — Честного Креста, а также резко осудил раздоры между европейскими государями и князьями, приводящие к расколу христианского мира. Суровый суд Бога, по мнению Григория VIII, не случаен: христиане как Запада, так и латинского Востока, совершили немало грехов и потому лишились Иерусалима — теперь они должны покаяться и обратиться к благочестивым деяниям. Таким делом папа считает новый поход в Святую Землю. Он призывает мирян беззаветно сражаться за веру и следовать примеру библейских Маккавеев, которые принесли в жертву борьбе за ветхозаветный закон не только все богатства, но и сами свои жизни. Будущим участникам крестового похода папа, как всегда, обещает полное отпущение грехов и райское воздаяние в загробном мире.

Дело проповеди новой экспедиции на Восток поручается известному французскому прелату Анри де Марси, епископу Альбано, который прежде всего стремится установить мир в Европе, что всегда являлось условием успешного крестового похода. Склонив германского императора Фридриха Барбароссу примкнуть к экспедиции, проповедник предпринимает отчаянные попытки уладить ссоры английского короля Генриха II Плантагенета со своим сыном Ричардом Львиное Сердце, поддерживающим французского монарха, и в конце концов ему удается убедить последних взять крест. Извлекая урок из битвы при Хаттине, монархи Англии и Франции желают мобилизовать все население своих стран для участия в походе и для этого решаются на неслыханное нововведение, т. н. саладинову десятину — 10 %-ный фискальный налог с движимого и недвижимого имущества, который были обязаны выплачивать те, кто не принимал обет крестового похода.

Уже начиная с 1188 г. западноевропейские правители отправляются в крестоносную экспедицию, выбирая преимущественно морской путь к Святой Земле. Только Фридрих I Барбаросса, — ему немецкий астролог предсказал «смерть от воды», что император «принял близко к сердцу и ничуть не забыл»[63] — идет по «Военной дороге» во главе самого многочисленного войска. Переход его армии через балканские провинции Византии поначалу сопровождался настоящими военными действиями против греков, а затем, заключив мир с византийским государем Исааком II Ангелом, Фридрих I быстро прошел по Анатолии. Но после успешного разгрома турок у Иконии в мае 1190 г. император утонул при переправе через мелкую реку в Киликии, тем самым оправдав пророчество.

Короли Англии и Франции приняли крест в 1188 г., но только в 1190 г. Ричард Львиное Сердце и Филипп II Август отправились в Геную и Марсель и дальше на Сицилию, где провели зиму. Тем временем вести о том, что деспот Кипра Исаак Комнин дурно обошелся с выброшенными во время бури на берег Кипра крестоносцами, побудили Ричарда Львиное Сердце при помощи Ги де Лузиньяна, известного французского рыцаря и короля Иерусалима (1186–1192), захватить этот остров, ставший на долгое время надежной базой латинян. Так были заложены основы Кипрского королевства, в котором будет править династия Лузиньянов.

Пожалуй, главным событием Третьего крестового похода была осада Акры, длившаяся два года (1189–1191). В течение этого времени христианские отряды поодиночке приходили к стенам приморского города, но никогда не объединяли своих сил. В осаде перевес получали то итальянцы — прежде всего Венеция, Генуя, Пиза, то немцы, французы или англичане — в зависимости от того, какой из народов в этот момент численно преобладал. Наконец, в июле 1191 г. к осаждавшим присоединились французский и английский короли, к Акре прибыл и австрийский герцог Леопольд V. Приход христианских государей существенно не поменял ситуации, так как им не удалось выработать общий план действий. А долговременная осада оказалась чрезвычайно трудной для крестоносцев, которые страдали от непривычного климата и болезней, уносивших сотни жизней людей. Эти потери побудили немецких пилигримов создать около Акры госпиталь для лечения раненых и больных, находившийся под покровительством церкви Св. Марии в Иерусалиме — так было положено начало будущему Тевтонскому ордену. Ситуация в армии была весьма напряженной и из-за постоянных раздоров английского и французского королей, отношения которых были близки к разрыву. Вскоре после взятия Акры Филипп II Август возвращается в Европу. Единственным руководителем крестового похода остается Ричард Львиное Сердце.

Вопреки всем сложностям армия крестоносцев одержала несколько блистательных побед над Саладином при Арсуфе (сентябрь 1191) и Яффе (август 1192). Поразительно, но боевые действия становятся поводом для установления рыцарских отношений между Ричардом I и Саладином, который передает королю свежую воду и фрукты во время его болезни, а когда узнает о гибели его боевого коня, посылает взамен другого. Контролируя утраченный христианами Иерусалим, Саладин также разрешает прибывшим в это время в Святую Землю паломникам беспрепятственно посещать Гроб Господень, но в конце концов в результате Третьего крестового похода священный город все же остается в руках мусульман. Его возвращение будет и впредь целью крестового похода. Несмотря на то что Иерусалимское королевство фактически прекратило свое существование, символически важный титул иерусалимского короля переходит от Ги де Лузиньяна сеньору Тира Конраду Монферратскому. 2 сентября 1192 г. между крестоносцами и мусульманами было заключено перемирие, по которому франки получили лишь узкую прибрежную полосу от Тира до Яффы и договорились о свободном проходе паломников в Иерусалим для поклонения святыням.

В результате событий Третьего крестового похода было воссоздано государство латинского Востока, столицей которого стала отвоеванная у мусульман Акра. Это т. н. Второе Иерусалимское королевство просуществует еще примерно столетие, вплоть до утраты Акры 1291 г. — события, которое будет кульминацией завоевательных походов мамлюков на Востоке. Таковы итоги крестоносной деятельности этого столетия.

***

Рассмотрев все происходившие в двенадцатом веке события, мы вряд ли можем говорить применительно к этому периоду о каком-то организованном и стройном крестоносном движении. На самом деле вплоть до экспедиции 1188–1192 гг., которая получит в трудах историков название Третьего крестового похода, оно выглядит как некая фрагментарная серия актов военной и религиозной деятельности, лишенная какой-либо связности: за весь этот период состоялся только один общий поход, который, как мы видели, включал самые разные направления. Параллельно происходили частные вооруженные и невооруженные паломничества, о которых нам неизвестно, были ли они предприняты по призыву папы или нет. Время от времени понтифики безуспешно пытались организовать новые экспедиции в Святую Землю, но их попытки были обречены на неудачу. Между тем Церковь была озабочена интересами христиан латинского Востока и стремилась оказывать им постоянную поддержку. XII век становится также свидетелем рождения и развития военно-рыцарских орденов, которым папы предоставляли многочисленные привилегии и пожалования. Эти разнообразные виды активности были, несомненно, связаны с между собой, но, кажется, в это время никто из теологов или знатоков церковного права пока еще не пытался объединить все подобные процессы в единый институт или хотя бы дать всем им общее наименование. Примечательно, что в течение XII в. крестовый поход описывается в текстах как «путь в Святую Землю» (via Sancti Sepulchri), а крестоносцы по-прежнему называются паломниками (peregrini). Только с середины 1190-х гг. — новое слово — «осененные крестом» (crucesignati) — появляется, в частности, в фискальных документах для обозначения тех, кто участвовал в военно-религиозных экспедициях на Восток и кто выполнял совершенно отличные от паломников функции и, соответственно, наделялся иными привилегиями. Т. н. Третий крестовый поход, который стал важным водоразделом в истории крестоносного движения, постепенно преобразует его практику. Изменения же в теорию крестового похода внес римский понтифик Иннокентий III, с именем которого связана совершенно новая эпоха в истории крестоносного движения.

Глава 6

«Дело креста» в XIII веке

В XIII в. крестоносная эпопея явно переживает свой апогей. То был золотой век крестовых походов. Само движение существенно меняется по своему характеру: оно приобретает невиданный размах, значительно расширяется его география, но при этом в него вносится порядок. Как мы уже знаем, поначалу крестовые походы были слабо организованными экспедициями, финансирование и подготовка которых были делом самих поддерживаемых своими семьями и сеньориальным кланом крестоносцев, опиравшихся также на помощь Церкви. В XII в. это зачастую экспедиции, военной организацией которых занимаются западноевропейские государи, в то время как назначенные папой проповедники побуждают мирян присоединиться к крестоносной армии. В XIII в. крестовый поход превращается в настоящий институт, когда проповедование, финансирование и организация этих экспедиций достигают совершенно нового уровня и превращаются в четкую и отлаженную систему. Эти изменения в крестоносном движении принято связывать с именем римского папы Иннокентия III (1198–1216), при котором папская власть, кажется, достигла своей вершины. Понтифик был настоящим «викарием Христа» и стремился господствовать не только в церковной, но и светской сфере. Именно его перу принадлежат самые известные буллы Quia maior (1213 г.) и Ad Liberandum (1215 г.), которые существенно изменили характер крестового похода и статус крестоносца. Суть в том, что Иннокентий III создал настоящий административный аппарат, с помощью которого он руководил всем движением, превратив крестовый поход в подлинное «дело креста» (negotium crucis), как отныне его стали называть — впервые эти военно-религиозные экспедиции стали обозначаться более точным термином. Созданная понтификом система организации крестоносного движения благополучно и почти без всяких изменений просуществовала вплоть до XVI в.

Какие же нововведения были сделаны Иннокентием III? По сути понтифик взял под свой контроль подготовку крестового похода — от проповедования, когда он объединил усилия папских легатов, с одной стороны, и провинциального клира — с другой, — до финансирования, когда он установил новые налоги в пользу крестовых экспедиций. В 1199 г. он обязал духовенство платить специальный налог — т. н. крестовую десятину. В соответствии с этим нововведением клирики должны были отдавать в пользу «крестового дела» 1/40 часть своего ежегодного дохода, а кардиналы — 1/10. Налог, размеры и сроки уплаты которого варьировались, стал, пожалуй, едва ли не основным источником финансирования крестовых походов. Кроме того, папа, закрепив уже существовавшую практику рекрутирования воинов, изыскал совершенно новые способы привлечения мирян к участию в военно-религиозных экспедициях. Вследствие этих нововведений крестовый поход постепенно утрачивает черты паломнического путешествия (уже само введение нового термина «negotium crucis» вместо «via Sancti Sepulchri» или «iter Hierosolymitanum» свидетельствовало о стремлении папства ослабить связь крестового похода со Святой Землей), и в нем все больше выявляются черты, которые сближают его прежде всего со священной войной. В этой метаморфозе важнейшую роль сыграло изменение условий обета крестоносца. Вначале это был по существу паломнический обет, согласно которому воин брал на себя обязательство отправиться в Иерусалим с целью воевать с неверными и освободить христианские святыни. Как только этот обет принимался, вступали в силу духовные и мирские привилегии воину. Но парадокс, возникший уже на ранних стадиях крестоносного движения, заключался в том, что для исполнения обета было вовсе необязательно воевать в Святой Земле — его можно было исполнить и на других театрах войны. Подобная практика «коммутации» — изменения условий обета — была, как мы видели, достаточно широко распространена уже в XII в., о чем свидетельствуют и вышеупомянутые походы против вендов в Прибалтику, и экспедиции в Испанию и другие регионы. Папы, по чьей инициативе проводился крестовый поход, предоставляли участникам этих военных кампаний точно такие же привилегии, как и тем крестоносцам-пилигримам, которые сражались на Востоке. Таким образом, изначально присутствовавший в обете крестоносца мотив паломничества, характерный для раннего крестоносного движения, постепенно становится юридической фикцией, которая служит для того, чтобы предоставить привилегии воинам, вербуемым папами для своих экспедиций. Еще до середины XII в. подобные изменения формы обета были в общем нежелательными, то именно во время понтификата Иннокентия III эта практика узаконивается папскими буллами и получает все большее распространение.

Благодаря возможностям коммутации обета, расширившимся вследствие этих преобразований, рекрутирование крестоносцев заметно облегчается. Теперь миряне могли исполнить обет крестоносца не только в другом месте, но и в другое время — т. е., например, отложить его. Однако нововведения Иннокентия III на этом не ограничиваются. Привлекая все новых крестоносцев, папа значительно упростил саму процедуру получения грамот об отпущении грехов: он предоставил полные индульгенции (прощение всех исповеданных грехов) всем, кто участвовал в крестовом походе — как тем, кто сражался лично за свой или чужой счет, так и тем, кто посылал вместо себя в поход другого. Кроме того, он разрешил мирянам выкупать обет крестоносца в соответствии с их финансовыми возможностями — т. е. внести определенную сумму денег и таким образом освободиться от налагаемых Церковью обязательств. Так и у неспособных сражаться (вспомним, каким бременем они были во время Первого крестового похода) появился шанс участвовать в походе. Но папа изыскал еще один способ привлечения к крестовому походу мирян — тем, кто в соответствии со своими средствами жертвовал в пользу похода денежные суммы, также жаловались соразмерные крестовые индульгенции.

Таким образом Иннокентию III удалось вовлечь в крестоносное движение буквально все слои населения. Более того — благодаря энергии понтифика negotium crucis стал частью повседневной жизни: были введены посвященные крестовому походу ежемесячные религиозные процессии, подаяния, проповеди и молитвы, в том числе включенные в мессы; в каждой приходской церкви появился сундук или кружка для сбора пожертвований, приносимых ради получения индульгенций.

В результате всех этих новшеств обет крестоносца и сопутствующие привилегии утрачивают свой изначальный смысл. Образно говоря, если еще в XII в. крестоносный обет подразумевал под собой исключительно деятельность, то в XIII в. — всего лишь статус. Из священной войны с религиозными лозунгами — изгнать неверных из святилищ Востока — крестовый поход превращается в институт для собирания денег на поддержку военных экспедиций, в которых был заинтересован Святой Престол, часто преследуя цели, далекие от тех, что ставились в Первом крестовом походе (впрочем, и тогда они не были вполне невинными). Политизация института крестового похода в XIII в. проявилась в двух направлениях: с одной стороны, мы наблюдаем расширение военной деятельности в других, помимо восточного, направлениях — таких, как Испания, южная Франция, Италия, Прибалтика и т. д., с другой — речь идет о борьбе против иных, помимо мусульман, противников — внутренних врагов католической Церкви (схизматиков и еретиков) и политических врагов папства. Как в таких случаях оправдывались крестоносные экспедиции, которые уже перестали быть паломничеством в Святую Землю, какими были мотивы участия в них мирян, как идеология священной войны приспосабливалась к политическим целям и как использовался институт крестового похода в XIII в. — об этом пойдет речь дальше.

1. Войны против схизматиков и еретиков

Начиная рассказ о крестовых походах против вероотступников, стоит вспомнить о том, что уже на ранних стадиях западная Церковь считала использование силы против еретиков вполне оправданным. Эта идея, в частности, присутствует в одном из самых известных памятников канонического права, созданном ок. 1140 г., — «Декрете Грациана». А уже на Третьем Латеранском соборе, состоявшемся в 1179 г., всем верующим было предписано бороться с ересью и защищать от нее христианство. На соборе утверждалось, что борьба с еретиками — правое дело и что участвующие в нем христиане должны получать индульгенции, пусть даже на первых порах неполные; причем этих верующих, сражающихся с вероотступниками, следует защищать «точно так же, как тех, кто идет к Гробу Господню».

Крестовый поход, к которому мы сейчас обратимся, изначально нацеленный на Палестину и Египет, но кончившийся взятием Константинополя, можно было бы рассматривать как следствие подобных мер. Это был и первый поход, в котором произошла существенная девиация от прежней модели — в нем папство, хотя и вопреки своему желанию, отклонилось от первоначальных целей. Вот как начиналась эта военно-религиозная экспедиция.

1.1. Крестовая экспедиция 1202–1204 гг.: изменение направления

Когда в 1198 г. Иннокентий III взошел на папский престол, организация нового крестового похода с целью отвоевания утраченного в 1187 г. христианами Иерусалима стала едва ли не главной целью его политики. Уже 15 августа 1198 г. была издана булла Post miserabile, в которой папа напоминал о том, что «после плачевной утраты Иерусалимского региона (Post miserabile Hierosolymitana regionum excidium), после достойного слез поражения народа христианского» Святая Земля — «наследие христиан» — находится в руках неверных, а «Гроб Господень осквернен и обесславлен нечестивыми». Понтифик призывал христиан защитить свои святыни и отправиться в новый поход.[64] Для успеха будущей экспедиции, как всегда, был необходим мир в Европе (о чем понтифики постоянно напоминали), и папа в своей булле призывал европейских государей кончить споры, нанесшие огромный вред еще делу экспедиции 1189–1192 гг., и обратить внимание на Восток. Впервые в истории крестоносного движения понтифик обязал прелатов оказать поддержку походу, прислав воинов или собрав денежные средства, а также в соответствии с введенными им новшествами, о которых мы уже говорили, обещал отпущение грехов и прочие привилегии тем мирянам, кто снарядит воина в экспедицию или пожертвует чем-то из своего имущества ради общего дела. Проповедь похода вел приходской священник Фульк из Нейи, известный своим красноречием (его часто сравнивали с Петром Отшельником) — он жарко обличал типичные для этого времени нравы христианского общества — алчность, стяжательство — и воспевал очистительные функции крестового похода. Священник начал проповедовать прямо на рыцарском турнире в Шампани, прервав пламенной речью рыцарскую забаву. Фульк из Нейи добился своей цели — сотни баронов и рыцарей Шампани и Фландрии примкнули к крестоносной армии. Как и в Первом крестовом походе, то были в основном сеньоры северной Франции, предводительствовал которыми граф Тибо III Шампанский. Хотя главной целью похода был Иерусалим, решено было сначала направить удар на Египет (Вавилонию), который к тому времени считался самым мощным оплотом мусульманского Востока. Потому участники этого похода оставляют традиционные пути крестоносцев в Святую Землю и решают переправиться через Средиземное море с помощью Венеции — с этой целью они посылают своих представителей в Светлейшую (Serenissima) республику для заключения договора. Дож Энрико Дандоло, 90-летний слепой правитель Венеции, требует за переправу через море неслыханную цену — 85 тысяч серебряных марок. Весной 1202 г. крестоносцы в состоянии выплатить только сумму в 50 тысяч. И тогда дож вынуждает рыцарей приступить к штурму далматинского города Задара, с тем чтобы за счет награбленной добычи расплатиться с долгами. В ноябре 1203 г. город взят и разграблен. Иннокентий III реагирует на события весьма жестко: он требует продолжить путь к Иерусалиму и грозит крестоносцам отлучением от Церкви. В это время во главе баронов стоит уже не Тибо III Шампанский, скончавшийся в пути, а Бонифаций I Монферратский, тесно связанный через своих родственников с семьей Исаака II Ангела — византийского императора, только что свергнутого с престола и ослепленного его братом. — Алексеем III. Предводительство Бонифация Монферратского, близкого гибеллинам и норманнам, придает походу особое направление. Именно с маркграфом Монферратским и другими феодалами ведет переговоры чудом сбежавший из византийской столицы сын Исаака Ангела Алексей. Он слезно молит крестоносцев помочь вернуть престол его отцу и сулит им за это невероятно щедрое вознаграждение, обещая также подчинение греческой Церкви латинской. 17 июля 1203 г. крестоносцы в первый раз штурмуют Константинополь и восстанавливают на престоле Исаака II Ангела вместе сыном— Алексеем IV. Однако Ангелы не имели возможности выполнить данные латинянам обещания. Терпение крестоносцев, ждущих награду за помощь грекам, таяло очень быстро, но едва ли не быстрее росло недовольство константинопольских жителей всевластием западных рыцарей. И вот в результате народного мятежа в начале 1204 г. отец и сын теряют престол, а византийский вельможа Алексей Дука, прозванный Мурзуфлом (букв, «насупленный»), ярый противник латинян, становится новым императором под именем Алексея V. Вскоре после этого Исаак II Ангел умирает в темнице, а его сына Мурзуфл приказывает задушить. Тем временем, не дождавшись уплаты за свою помощь, крестоносцы решают вознаградить себя сами — 14 апреля 1204 г. они вторично штурмуют византийскую столицу. Этот день стал роковым для Константинополя. «Царский город» был подвергнут беспощадному разгрому и грабежу. Захватив византийскую столицу, крестоносцы проявили по отношению к жителям невероятную жестокость, творя акты насилия и разбоя. Они также разграбили сказочные сокровища и богатства Константинополя, которые еще во времена Первого крестового похода вызывали у них зависть и восхищение. Очевидец событий, византийский историк Никита Хониат писал по этому поводу: «Итак, прекрасный город Константина, предмет всеобщих похвал и повсюдных разговоров, был истреблен огнем, унижен, разграблен и лишен всего имущества… бродяжническими западными племенами, большею частию мелкими и безвестными, двинувшимися против нас под благовидным предлогом небольшого уклонения от предпринятого будто бы пути на помощь Исааку Ангелу…»[65] После разгрома Константинополя награбленные в столице реликвии потоком хлынули в Европу, где теперь почти в каждом феодальном владении появились частицы драгоценных святынь, похищенных в Византии. Очень скоро слух о разграблении «царского города» дошел до Западной Европы. Гневно и резко отозвался на разгром Константинополя папа Иннокентий III. «Как теперь, — писал он в письме легату Петру, — привести греческую Церковь к церковному союзу и верности Святому Престолу, если она подверглась таким гонениям и испытала такие горести, что ныне она, и не без причины, ненавидит латинян пуще, чем псов».[66] Понтифик осознал весь ужас содеянного участниками, но оказался неспособен предотвратить беду средствами церковной власти. На самом деле, армии крестоносцев обычно сопровождали папские легаты, но папам и их представителям каноническое право настрого запрещало брать в руки оружие и тем самым делало их зависимыми от мирских правителей, которые — и лишь они — могли осуществлять военное командование. Как только армия двинулась в путь, у папы было мало возможностей контролировать поход, и руководство крестоносной экспедиции могло ускользнуть из его рук. Трагическая травестия крестового похода 1202–1204 гг. — красноречивое тому подтверждение. Впоследствии папа, смирившись с политическими итогами произошедших событий, извлек из создавшейся ситуации всю пользу для западной Церкви. Но нет сомнения, что этот поход стал, по словам понтифика, следствием «уклонения от пути», никак им не предвиденного, и что Иннокентий III отнюдь не обдумывал заранее план завоевания Константинополя и византийских земель.

Тем не менее стоит обратить внимание на то, как крестоносцы оправдывали военные действия против греков — своих собратьев по вере. Уже в 1203 г., когда поход сбился с пути, раздавались голоса рыцарей, которые ратовали за то, чтобы завоевать Византию. Высказываемые ими доводы передает участник событий хронист Робер де Клари: империя «не подвластна Святому Престолу», а император Константинополя «узурпировал трон, свергнув своего брата и ослепив его». Рассуждая таким образом, крестоносцы исходили из уже известных нам критериев справедливой войны, разработанных в теологии и каноническом праве. Один из их аргументов, как видим, заключался в том, что политические события, произошедшие в Константинополе, суть грех; усмотрев в этом злодеянии справедливое основание (causa justa) для решительных действий, латиняне считали себя вправе наказать греков, притом что оборонительный характер войны вовсе не был очевиден. По словам Робера де Клари, во время вторичного штурма Константинополя в апреле 1204 г. латинские священники «разъясняли пилигримам, что битва является законной, ибо греки — предатели и убийцы, и им чужда верность, ведь они убили своего законного сеньора, и они хуже евреев».[67] Другой довод в пользу штурма заключался в том, что, по мнению крестоносцев, греки если и не еретики, то схизматики, не подчиняющиеся Апостольскому Престолу, а значит, «враги Господа» (вспомним, что борьбу с вероотступниками Третий Латеранский собор приравнял к войне против неверных в Святой Земле). Вот как участник событий Жоффруа де Виллардуэн передает слова священника, обращающегося к рыцарям: «Война с ними (греками — С. Л.) будет правильной и справедливой, и если вы намереваетесь землю сию завоевать и подчинить Риму, то будет вам от наместника апостола прощение…».[68] Действительно, всем участникам штурма было обещано отпущение грехов, а перед битвой воины исповедались и причащались. Так, опираясь на привычные представления о справедливой войне, крестоносцы пытались оправдать свои действия, хотя в теории решение о войне мог принять только папа. В крестовом походе 1202–1204 гг. рыцари преступили границы своей власти, и уже потому папа был отнюдь не на их стороне. Особенно его возмутило то обстоятельство, что священники освободили участвовавших во взятии Константинополя воинов от обета крестоносца и обязательств продолжить путь к Иерусалиму. Тем не менее теперь ему оставалось признать существующее положение дел. После взятия столицы на территории Византийской империи были образованы латинские государства точно так же, как это в свое время было сделано в Палестине после Первого крестового похода. Самым обширным из них стала Латинская империя, от которой зависели другие владения франков и венецианцев. На оставшихся не завоеванными крестоносцами византийских землях были созданы греческие государства, сильнейшим из которых стала Никейская империя. После всех этих изменений открывается и совершенно новое направление крестоносной деятельности: походы против греческих государств в защиту Латинской империи и других франкских владений, границы которых атакуют то болгары, то греки. Сам же папа Иннокентий III, вначале резко осудивший разгром Константинополя, затем стал поддерживать походы против византийцев, полагая, что крестовый поход в «Романию» (так в латинской Европе называли Византию) может быть промежуточным этапом на пути крестоносцев в Святую Землю. Понтифик также считал, что эти крестоносные экспедиции помогут привести византийцев к послушанию и подчинению Святому Престолу, что было частью давнишнего проекта папства, стремившегося к абсолютной гегемонии в средневековой Европе. В дальнейшем римские папы — Гонорий III, Григорий IX и др. — будут вербовать для походов против греков новых воинов и точно так же жаловать им духовные и светские привилегии и отпускать им грехи, как это было во время походов на Восток. Вот так парадоксальным образом военные походы против единоверцев были приравнены к крестовым походам в Святую Землю.

1.2. Альбигойские крестовые походы

Весьма красноречивым примером того, как в XIII в. понтифики, на этот раз уже планомерно и сознательно, использовали крестовый поход в качестве инструмента для борьбы с врагами внутри Церкви — является война папства против альбигойской ереси (центр движения — г. Альби) — ереси катаров, идеями которых были захвачены практически все слои общества цветущих городов Лангедока: рыцари, купцы и правители региона, в том числе граф Тулузы Раймунд VI, правнук Раймунда Сен-Жильского, героя Первого крестового похода. В 1207–1208 гг. Иннокентий III направил своих прелатов в южную Францию проповедовать крестовый поход против альбигойцев. После того как папский легат Пьер Кастельно, посланный в Прованс привести еретиков к повиновению, был убит альбигойцами, папа ужесточил меры борьбы против еретиков. В своем письме Филиппу II Августу он живописал ужасы ереси и призывал французского короля защитить христианство. Иннокентий III считал, что избавиться от ереси можно только радикальным способом, подобным тому, «каким доктор ножом отрезает рану», т. е. начать против них военные действия. С точки зрения папы, еретики были такими же врагами Церкви, как мусульмане, ибо они представляли угрозу христианству, единству западнохристианского мира и тем самым Святой Земле. Считалось, что борьба против схизматиков и еретиков ведется ради сохранения единства христианской Церкви. Тем, кто выступит против альбигойцев, папа Иннокентий III обещал не только привилегии крестоносцев, но и земли, которые участники будущего похода захватят у еретиков, тем самым узаконив «право наделения трофеями» рьяных католиков. Прельщенные этими обещаниями, многие французские рыцари охотно присоединились к войску под главенством графа Симона IV де Монфора. В 1209 г. крестоносцы взяли сначала Безье, затем Каркассон. Военные экспедиции сопровождались разрушением крепостей Лангедока и жестокой расправой с еретиками. Именно во время осады Безье предположительно папским легатом Арнольдом Амальриком была произнесена ставшая крылатой фраза: «Убивайте всех, Господь распознает своих!» В решающей битве при Мюре в 1213 г. крестоносцы победили объединенную армию крупнейшего феодала Лангедока Раймунда VI Тулузского, но конфликты между папством и альбигойцами продолжались вплоть до середины 20-х гг. XIII в., так как сопротивление еретиков не прекращалось, и потому все новые рыцари привлекались для крестовых походов против этих «врагов Церкви». Примечательно, что участие в таких экспедициях рассматривалось как некий род военной службы, срок которой ограничивался 40 днями. Борьбу против еретиков папство рассматривало как войну оборонительную и в качестве таковой оправдывало ее, считая угрозу еретиков «справедливым основанием» (causa justa) военных действий. К тому же стратегия действий относительно еретиков была обоснована на Четвертом Латеранском соборе 1215 г., где был принят канон «Excommunicamus» («Отлучаем»), согласно которому еретиков следует отлучать от Церкви и предавать светскому суду, а их имущество изымать. Это постановление обязывало светских государей под страхом апостольского проклятия очищать свои земли от еретиков. Если мирской правитель находился под отлучением более года, то папа освобождал его вассалов от клятвы верности сюзерену и разрешал ортодоксальным христианам захватывать его земли и освобождать их от вероотступников. Кроме того, рьяные католики, выступавшие агентами папской власти, наделялись теми же привилегиями, что и идущие в Святую Землю крестоносцы.[69] Именно такие привилегии и получили на основании канона «Excommunicamus» участники альбигойских крестовых походов. И на том же соборе в силу названного постановления Симон IV де Монфор был объявлен собственником отвоеванных у южно-французских феодалов-еретиков владений, что дало ему возможность существенно округлить свою вотчину. Не только крупные сеньоры, но и государи извлекли из войн против альбигойских еретиков практическую пользу: так, Людовик VIII в результате похода 1226 г., в котором он сам возглавил крестоносное войско, присоединил к французской короне часть земель Лангедока.

Нет сомнения, что альбигойские крестовые походы органично вписывались в совершенно новое направление деятельности латинской Церкви. Ведь в XIII в. происходил не только процесс институциализации крестового похода — этот период в средневековой истории был прежде всего отмечен созданием новых структур власти и институтов порядка, которые стали весьма характерными для формирующегося в это время нетолерантного «общества преследования» (persecuting society), как его стали именовать с легкой руки историка Роберта Мура.[70] Неслучайно именно в 1215 г., в разгар борьбы с южнофранцузскими еретиками, папа Иннокентий III создал церковный суд — инквизицию (от лат. inquisitio — разыскание) для расследования преступлений вероотступников. Интересно, что даже церковный трибунал, которому в дальнейшем было поручено «обнаружение, наказание и предотвращение ересей», был учрежден в Южной Франции Григорием IX в 1229 г. вскоре после завершения военных экспедиций против еретиков.

Примечательно, что в течение XIII в., по мере того как расширяется театр крестоносной войны и возникает необходимость оправдать действия Церкви, расширяющей сферу своего влияния, знатоки канонического права, прежде всего знаменитый итальянский знаток права Гостензий (Hostiensis) (1200–1271), вводят новые термины для обозначения деятельности крестоносцев — «крестовый поход (крест) по ту сторону (Средиземного) моря» (crux transmarina) и «крестовый поход по сю сторону моря» (crux cismarina).[71] С помощью этих новых понятий разграничиваются, с одной стороны, кампании, направленные на завоевание Святой Земли, а также походы против язычников северо-восточной Европы или мусульман Испании (crux transmarina), и крестовые походы против еретиков, начавшиеся в XIII в. против оппонентов папства и внутренних врагов Церкви (crux cismarina). Вместе с тем Гостензий и другие знатоки права признавали, что главные крестоносные экспедиции были направлены, конечно, в Святую Землю.

2. Крестовые экспедиции на Пиренейском полуострове

Важным примером «внешних крестовых походов», или crux transmarina по классификации Гостензия, были походы против мавров в Испании. Как мы помним, папы всегда придавали большое значение борьбе против неверных на Пиренеях и нередко приравнивали Реконкисту к крестовому походу, предоставляя сражавшимся там воинам те же индульгенции, что и рыцарям, воевавшим в Святой Земле. Хотя борьба испанцев против мавров была скорее связанной с крестоносным движением национальной войной и не затрагивала весь христианский Запад, но все же это была война христиан против неверных, как и священная война на Востоке. Со временем в этой борьбе большую роль стали играть возникшие в XII в. военно-монашеские ордена Алькантара, Калатрава и Сантьяго, которым покровительствовали испанские короли и папы, предоставлявшие им духовные и светские привилегии. Эти ордены участвовали в сражении 7 июля 1212 г. при Лас-Навас-де-Толоса, где объединенные силы испанских и португальских христиан под эгидой кастильского короля Альфонсо VIII, его соперника Санчо VII Наваррского и короля Арагона Педро III нанесли сокрушительное поражение армии мусульманского государства Альмохадов, существовавшего в Испании и Северной Африке. Битва стала переломным моментом в Реконкисте, которая, с тех пор как папы обратили на нее внимание, уже не сводилась просто к процессу отвоевания земель у неверных.

С одной стороны, папы считали борьбу против мавров таким же серьезным делом, как крестовый поход в Святую Землю, и убеждали испанцев воевать на родине, с другой — намного более важным направлением считали военно-религиозные экспедиции на Восток. Так, в 1215 г. на Четвертом Латеранском соборе Иннокентий III, решив сосредоточиться на делах Святой Земли, отказал испанскому епископу в просьбе распространить крестовый поход на войну в Испании и даже отозвал крестовые индульгенции, предоставленные участникам войны против мавров на Пиренеях, как и тем, кто воевал против еретиков в Провансе. Папы продолжали предоставлять индульгенции лишь тогда, когда испанские правители прекращали междоусобицы и возобновляли борьбу против мавров. Правители же христианских испанских государств были заинтересованы в том, чтобы духовные и светские привилегии жаловались регулярно, а также в том, чтобы использовать доходы от церковного налогообложения, в частности «королевские трети» (tercias reales) — специальный побор с духовенства в пользу кастильской короны, который составлял 1/3 (а точнее 2/9) взимаемой с клира десятины. Кажется, именно испанские короли довольно рано поняли, что Церковь может быть источником дохода, и в борьбе против неверных стремились опереться на ее помощь. И действительно, так или иначе в течение XIII в. папы поощряли Реконкисту в Арагоне и Кастилии. Так, арагонский король Хайме I Завоеватель (1213–1276) в 1229 г. начал завоевание Балеарских островов, которое завершилось в 1230 г. созданием христианского государства Майорка. Папа Григорий IX (1227–1241) отправил в эту экспедицию своего легата, поддержал ее крестовыми индульгенциями, проповедями, убеждал клир и мирян оказать походу финансовую помощь. Все эти действия пап так или иначе повторялись во время военных кампаний христианских правителей против мавров. Вслед за Балеарскими островами Хайме I поставил целью захватить мусульманское государство Валенсию. В мае 1238 г. во главе большого войска, в которое входили крестоносцы из Франции и Англии, король подошел к столице тайфы и в результате успешной осады взял город. После этого правитель Арагона принялся покорять окрестные земли. Наконец, когда в 1248 г. пала Хатива, мощная крепость, стоявшая на холме, завоевание Валенсийского государства было закончено. В 1266 г. объединенными усилиями кастильского правителя Альфонсо X Мудрого и Хайме I у мусульман была отвоевана Мурсия — важная провинция на юго-востоке Пиренеев, которая вскоре была включена в состав Арагонского королевства.

В Кастилии папы также всемерно поддерживали испанских правителей в их борьбе за возвращение принадлежавших христианам территорий. Здесь наибольшие успехи Реконкисты пришлись на правление Фернандо III (1217–1252), короля Кастилии и Леона. Воспользовавшись междоусобными войнами в Аль-Андалусе, кастильский государь нанес мусульманам ряд существенных поражений. Так, в 1236 г. он собрал армию крестоносцев и при поддержке папы Григория IX, предоставлявшего испанцам крестовые индульгенции, отвоевал у мавров важнейший город мусульманской Испании — Кордову. Следующим важным шагом стало отвоевание Севильи. Поход Фернандо III против столицы мусульманской Испании поддержал папа Иннокентий IV (1243–1254), разрешив правителю воспользоваться «королевскими третями». Осада Севильи длилась почти 16 месяцев — с июля 1247 по ноябрь 1248 г. — и завершилась победой испанцев. Она стала одной из самых крупных военных операций времен Реконкисты, в которой также участвовал кастильский флот. Вслед за этой успешной кампанией кастильцами были подчинены многие города южной Андалусии, включая один из важнейших южных портов Кадис, завоеванный в 1262 г. К концу XIII в. христиане отвоевали у мусульман большую часть Пиренейского полуострова. Реконкиста была в общем и целом завершена. Под властью арабов оставался лишь Гранадский эмират, продержавшийся до XV в. На протяжении всего Средневековья римские понтифики пожалованием крестовых индульгенций и финансовой помощью способствовали успеху христианских королевств Испании в их борьбе против мавров и санкционировали проводимые там военные экспедиции как крестовый поход.

3. Крестовые походы в Прибалтику

К «крестовым походам по ту сторону моря» (crux transmarina) знаток права Гостензий, конечно бы, отнес и военно-религиозные экспедиции XIII в. в балтийском регионе, начатые миссионерским крестовым походом против вендов еще в XII в. и направленные на расширение границ (dilatio) западнохристианского мира. Таким был, например, Ливонский крестовый поход, который был инициирован крестоносцами в 1198 г. и закончился завоеванием в начале XIII в. немцами и датчанами территорий современных Эстонии и Латвии и крещением местных жителей — ливов, латгалов, эстов и других балтийских племен. Ливония — средневековая историческая область, названная так по имени одного из проживавших в ней племени — ливов, — не была частью христианского мира, и потому поначалу невозможно было вести речь о справедливой войне (bellum justum), каковой в принципе являлся крестовый поход — т. е. об отвоевании земель, законно принадлежавших христианам. Тем не менее уже в булле 1199 г. папа Иннокентий III изобразил дело таким образом, что будто составлявшие большинство язычники преследовали меньшинство — принявших к тому времени христианство эстов, ливов и др., и армия была прислана для защиты новых обращенных, а также для борьбы с вероотступниками. Так была обоснована справедливая цель (causa justa) этой военной экспедиции. Ливонский крестовый поход стали интерпретировать как оборонительную войну против язычников и схизматиков, угрожавших христианской Церкви. Соответственно, тем, кто «защищал Ливонскую церковь» — а это были поначалу немецкие воины, а затем рыцари основанного в 1202 г. в г. Риге Ордена меченосцев — давались духовные и материальные привилегии крестоносцев. С другой стороны, те из мирян, кто не мог достичь Иерусалима из-за скудости средств или физической немощности, также могли коммутировать свой обет и сражаться против язычников в Ливонии. Благодаря этому Ливония ставилась как бы в один ряд со Святой Землей, а заслуги участвовавших в этом походе рыцарей были приравнены к заслугам тех, кто воевал против мусульман на Востоке.

К тому же очень скоро Ливония была признана «уделом Богоматери» (terra Mariana) и стала рассматриваться как часть христианского мира: в 1207 г. она вошла в состав Священной Римской империи, а в 1215 г. Иннокентий III объявил ее владением Святого Престола. События, происходившие в средневековой Ливонии, история обращения в христианство ливов, леттов, эстов и других балтийских племен были впоследствии подробно описаны в «Хронике Ливонии» летописца Генриха Латвийского. Его сочинение дает читателю представление о том, как за короткий период — с 1180 г. по 1227 г. — усилиями рыцарских орденов, немецких епископов и других западных прелатов этот языческий край удалось втянуть в орбиту западного мира и латинского христианства. В 1237 г. орден меченосцев стал отделением Тевтонского ордена в Ливонии и превратился в Ливонский орден, который начал завоевательные походы против Литвы и Руси. Именно немецкие крестоносцы этого ордена наряду со шведскими и датскими рыцарями совершали нападения на Русь и пятого апреля 1242 г. были разбиты на льду Чудского озера.

Другим таким примером, когда крестовый поход служил целям внешней экспансии западного христианства, может служить т. н. Прусский крестовый поход XIII в. — серия кампаний главным образом немецких крестоносцев с целью христианизации балтийских племен пруссов. Эти военные экспедиции были также интерпретированы как «справедливая воина»: они рассматривались прежде всего как ответ на существующую для Церкви угрозу, исходящую от язычников. И в самом деле, крестоносцы были призваны на помощь поляками после неудачных военных экспедиций польских князей против язычников и многочисленных набегов пруссов на пограничные польские земли. В дальнейшем в Прусском крестовом походе активно участвовали прежде всего рыцари Тевтонского ордена, которые под предлогом обращения балтских племен в христианство подчиняли своей власти их земли. Речь в общем опять шла о миссионерской деятельности среди пруссов и колонизации земель юго-восточной Прибалтики, для чего и использовался институт священной войны. Уже в 1218 г. папа римский Гонорий III издал буллу, приравнивающую военные экспедиции в Пруссию к крестовым походам в Палестину. В 1230 г. великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца получил от римского папы Григория IX официальное благословение на крещение язычников. Участники походов в Пруссию, активно начатых примерно в то же время и завершившихся в конце XIII в. подчинением земель пруссов Тевтонскому ордену, наделялись папскими духовными и светскими привилегиями, которые обычно предоставлялись крестоносцам. В 1226 г. Фридрих II Гогенштауфен издал т. н. Золотую буллу Римини, согласно которой император разрешал рыцарям ордена действовать свободно в Пруссии и передавал им в собственность все земли, уже завоеванные ими и те, что в будущем им предстояло завоевать. Сюда, на восток, из Священной Римской империи прибывали немецкие колонисты, которые селились в замках и крепостях — опорных пунктах колонизации, важнейшими из которых были поначалу Мариенбург, а затем Кенигсберг. Петр из Дусбурга, священник Тевтонского ордена, описал в своей «Хронике Земли Прусской» (начало XIV в.), как крестоносцы отвоевывали все новые и новые территории и пытались огнем и мечом крестить местных жителей. Под власть ордена попала вся Пруссия, земли которой были розданы крупной знати и рыцарям. Сами пруссы были насильственно обращены в христианство, но при этом также наделены землей и определенными правами. В результате было создано настоящее орденское государство (Ordensstaat), поделенное на епархии и управляемое из Мариенбурга великим магистром ордена. Так была осуществлена задача христианизации и экономической колонизации крупного края в Прибалтике.

Вообще на примере балтийских военно-религиозных экспедиций можно видеть, как инструмент священной войны использовался и Церковью, и светскими властями для расширения границ западнохристианского мира и экономического развития. Похоже, что крестовый поход не существовал вне этих потребностей общества.

4. Крестовые походы против светских государей

В качестве крестоносных экспедиций другого вида — «крестовые походы по сю сторону моря» (crux cismarina) можно рассматривать военно-религиозные экспедиции против светских государей, являвшихся врагами папства. На самом деле, речь идет о давнишнем и уже хорошо нам известном конфликте между «священством» и «царством», вечном противоборстве духовной и светской власти, столь характерном для латинской Европы начиная уже с клюнийской реформы. И как мы видели, уже во время клюнийского движения папы освящали вооруженную борьбу своих сторонников против оппонентов Святого Престола. Но Иннокентий III заложил прочную традицию подобных походов — начиная с его понтификата папы регулярно используют институт священной войны для борьбы против германского императора и его сторонников — гибеллинов. В XIII в. некоторые прелаты справедливо высказывали сомнения в правомерности подобных военных кампаний, не мотивированных борьбой с «неверными». Тем не менее тот же Гостензий предложил считать, что между еретиками и схизматиками, с одной стороны, и «непослушными» — с другой, не было никакой разницы, и, стало быть, война против последних является законной и справедливой.

Один из первых походов, правда, еще довольно вялый и нерешительный, Иннокентий III организовал против служившего у правителя Священной Римской империи Генриха VI вассала Марквардта фон Анвейлера. После смерти императора в 1198 г. этот полководец и государственный деятель поддерживал вдову своего сюзерена Констанцию в ее притязаниях на Сицилию, которую также желали опекать римские папы. Иннокентий III, готовивший в то время поход 1202–1204 гг., расценил действия Марквардта как нарушение мира в Европе, необходимого для борьбы с врагами Церкви. С его точки зрения, бывший вассал покойного императора таким образом пособлял мусульманам, мешая организации похода. Вот почему папа пожаловал всем, кто выступал против Марквардта и его людей, такое же отпущение грехов, как и тем, кто воевал против неверных в защиту латинского Востока. Подобные оправдания в терминах защиты мира и христианства на самом деле будут характерны для всех призывов пап к крестовым походам против светских властей на Западе.

Как известно, интересы понтификов и императоров пересекались преимущественно в Италии, которую папы, опираясь на «Константинов дар» и лжеисидоровы декреталии, привыкли рассматривать как свою вотчину. Более того, поскольку папа, наместник апостола Петра, считался викарием Христа, то существовавшее в Центральной Италии и возглавляемое римским понтификом Папское государство вообще мыслилось как «наследие Бога». С точки зрения понтификов, придававших таким образом священный ореол войнам против императора, патримоний св. Петра по значимости был сопоставим со Святой Землей, ибо Иерусалим в принципе и был символом Церкви.

Самым крупным конфликтом между «священством» и «царством», духовной и светской властью, в XIII в. было, конечно, противоборство Фридриха II, императора Священной Римской империи и короля Сицилии, с одной стороны, и папами, которые привыкли рассматривать государя как свою креатуру, — с другой. Для организации крестового похода на Восток суверены Святого престола желали использовать Сицилию, которая могла стать важной материальной основой похода, располагая мощным портом и морским флотом. Фридрих II, рано принявший обет крестоносца, медлил с его исполнением и тем самым вызывал жесткую реакцию понтификов вплоть до отлучения от Церкви. Когда в 1228 г. он наконец, не сняв с себя анафемы, вступил в поход в Святую Землю, папа Григорий IX воспользовался его отсутствием, чтобы вторгнуться в Сицилийское королевство. Началась настоящая война. Напряженность в отношениях между светской и духовной властями удалось снять лишь заключением мира в Сан-Джермано в 1230 г., но в конце 30-х гг. XIII в. конфликт вступил в новую фазу. В 1239 г. папа обвинил императора в том, что тот не помогает Святой Земле и Латинской Романии, и на этом основании вновь отлучил его от церкви. Конфликт между ними достиг такой силы, что в 1241 г. Фридрих II привел свои войска в долину Тибра. Он прямо угрожал Риму, а запертый в городе папа Григорий IX вынес на всеобщее обозрение святые мощи, раздал кресты верующим и призвал их сражаться под давним лозунгом папства — во имя освобождения Церкви (libertas Ecclesiae). Папский легат проповедовал настоящий крестовый поход против Фридриха II, и всем, кто принял крест, были пожалованы такие же индульгенции, как и отправляющимся в Святую Землю крестоносцам. Но и на этом дело не кончилось. В 1245 г. в Лионе был созван церковный собор с тем, чтобы низложить императора, а в 1248 г. против него же объявлен новый крестовый поход, целью которого было овладение Сицилийским королевством. После смерти Фридриха II в 1250 г. оппозицию в южной Италии возглавил его сын Конрад IV (1250–1254). Войну против папства продолжил его сводный брат Манфред (1254–1268), а позже и сын Конрада IV Конрадин (1254–1268). Папы сражались с ними с такой же яростью, как и с их отцом и дедом.

В своей борьбе против императора и его преемников понтифики прибегли к введенному еще Иннокентием III и подтвержденному каноном Четвертого Латеранского собора принципу «наделения трофеями». Так, используя Карла I Анжуйского, брата французского короля Людовика Святого, в конфликте против Гогенштауфенов, папы предложили принцу в качестве «трофея» — вознаграждения за участие в крестовом походе против врагов папства — Сицилийское королевство и титул короля, а также пожаловали все полагающиеся крестоносцу привилегии. Помощь анжуйцам рассматривалась папством как еще один шаг на пути утверждения сюзеренитета над Сицилией. Под эгидой Святого Престола Карл I Анжуйский развернул наступление на Гогенштауфенов в южной Италии и Сицилии. В марте 1266 г. в битве при Беневенто сын Фридриха II Манфред был разгромлен и погиб, после чего французский принц подчинил себе Сицилию и начал хозяйничать в Италии. Однако гибеллины не смирились с ситуацией и на этот раз объявили королем Сицилии внука Фридриха II Конрадина, у которого было немало приверженцев даже в Риме. Конфликт вступил в новую фазу. В 1268 г. Конрадину удалось разгромить войска Карла Анжуйского в долине реки Арно. Но в том же году папский ставленник предпринял решительное наступление на Сицилию, поддержанное активной проповедью крестового похода, благодаря которой армия принца пополнялась все новыми и новыми воинами. В августе 1268 г. битве при Тальякоццо армия Конрадина была разгромлена, а самого короля и его близких и сторонников ждала жестокая казнь. Но и этим дело не кончилось. После победы Карла I Анжуйского практически вся Южная Италия, включая Сицилию, оказалась под его властью, которой он воспользовался по своему усмотрению, вводя французские образцы правления и ущемляя интересы итальянцев новыми поборами и налогами. В результате недовольные господством Анжуйской династии сицилийцы в 1282 г. подняли мятеж против ненавистных французов — этот эпизод известен в средневековой истории как «Сицилийская вечерня» — и предложили сицилийскую корону правителю Арагона Педро III — родственнику Манфреда, супругу его дочери Констанции Гогенштауфен. В связи с этими событиями в 1285 г. новый папа Мартин IV (1281–1285) организовал очередной крестовый поход теперь уже против арагонского короля, поддержав анжуйцев индульгенциями. Длительная война между французами и Арагонским домом завершилась лишь в 1302 г. подписанием мира в Кальтабелотте, по которому собственно Сицилия оказалась по существу в руках арагонцев. По условиям этого мира сам остров, теперь уже независимый от материка, превращался в папский фьеф, держателем которого была арагонская корона, а материковая часть передавалась анжуйцам. По существу после 1302 г. можно говорить о двух независимых государствах — Неаполитанском (с Анжуйской династией) и Сицилийском (с арагонским домом).

Во время долгих сицилийских войн папство, поддерживая своих сторонников, начало регулярно облагать Церковь поборами в пользу крестового похода. Так, на Лионском соборе 1274 г. было принято решение о сборе «крестовой десятины» в течение шести лет, и большая часть собранных в этот период денег пошла на папские войны. Перераспределение средств, предназначенных для Святой Земли, в пользу политических походов вызвало недовольство мирян, и особенно латинских государств, но механизм использования «крестовых денег», как и самого института крестового похода, в интересах папской политики уже был запущен. Поразительно, но со временем папы стали использовать инструмент крестового похода даже в борьбе против своих же собратьев — церковных иерархов! Об этом свидетельствует, например, конфликт рода Каэтани, к которому принадлежал избранный в 1294 г. папа Бонифаций VIII (1294–1303), с одной стороны, и древнего римского рода Колонна, из которого вышли многие влиятельные кардиналы и соперники этого понтифика — с другой. Вскоре после вступления на Святой Престол Бонифаций VIII объявил официальный крестовый поход против семьи Колонна и при этом почерпнул средства для него из тех самых источников, из которых обычно финансировались военно-религиозные экспедиции на Восток. В результате похода действующего понтифика земли представителей рода Колонна были захвачены, их главный город — Палестрина — разрушен, а сами они попали в плен, где их ждала жестокая расправа.

Надо сказать, что «внутренние» крестовые походы, организуемые папами, привлекали многих мирян, как из Италии, так и из Испании и других государств — и это неудивительно, ведь папы предоставляли участникам этих экспедиций все те же духовные и мирские привилегии и таким образом мотивировали все новых участников. В XIII в. можно было не тратить деньги и время для того, чтобы отправиться на Восток, с целью получить отпущение грехов и другие привилегии, для этого было достаточно принять участие в войне против врагов папы, причем не обязательно сражаться, а просто послать определенную сумму денег.

5. Крестовые походы в Святую Землю

Несмотря на невиданное расширение крестоносной деятельности, Иерусалим оставался главной целью западных христиан. Об этом свидетельствует и суждение Гостензия, го, что настоящие крестовые походы были направлены именно в Святую Землю, «по ту сторону моря» (crux transmarina). К ним мы сейчас и обратимся.

Отметим, что к началу XIII в. ситуация на латинском Востоке существенно изменилась. После смерти Саладина новые представители династии Айюбидов были, с одной стороны, заинтересованы в сохранении хороших отношении с франками — в частности, ради выгодной для Египта торговли с итальянскими городами, с другой — стремились, несмотря на внутриполитические конфликты, сохранять единство и стабильность мусульманского мира, опираясь при этом на ортодоксальный суннизм и семейные традиции. Что касается жителей государств крестоносцев, то это было уже не первое поколение европейцев, осевших на этой земле и скорее склонных поддерживать существующее положение дел. С язвительным и негодующим укором отзывался об этих «пуленах», как их называли (букв. «Жеребцы»), проповедник крестового похода епископ Жак де Витри: «Воспитанные в роскоши, изнеженные и женоподобные, они привыкли больше к баням, чем к битвам, они склонны к распутному и беспорядочному образу жизни… Толпы сарацин, бывало, спасались бегством при виде их отцов, даже если те были в меньшинстве. Лишь заслышав шум, возникавший при их появлении, сарацины поспешно убегали, но трусливых потомков этих христиан они боятся не больше, чем женщин…»[72] Действительно, если в XII в. христиане Иерусалимского королевства и других латинских государств проводили время в набегах на мусульманские территории, то в XIII в. они очень часто заключали долговременные договоры о мире и иногда даже уступали наследникам Саладина какие-то территории.

Однако установившееся на латинском Востоке равновесие нарушил новый крестовый поход, который был объявлен на Четвертом Латеранском соборе 1215 г. На самом деле, папа Иннокентий III уже давно планировал военно-религиозную экспедицию, дабы уничтожить империю Айюбидов и вернуть Иерусалим. Во многом виновные в отклонении от первоначальных целей крестового похода, понтифики по-прежнему призывали средневековых мирян освободить священный город.

И, как ни странно, несмотря на распыление средств на политические мероприятия, папство по-прежнему рассматривалось в средневековой Европе как единственная сила, которая могла помочь Востоку. Утратив в крестовом походе 1189–1192 гг. Иерусалим, западные христиане не перестают размышлять над тем, как бы отвоевать у неверных священный город. «Поскольку ныне существует еще большая необходимость (Quia maior пипс instat necessitas) помочь Святой Земле в ее нужде», то новый крестовый поход неизбежен — так в апреле 1213 г. обращался Иннокентий III к мирянам в уже упомянутой булле Quia maior.[73] В 1215 г. этот довод вновь прозвучал в булле Ad Liberandum, где папа взывал к «освобождению Святой Земли из рук нечестивых» (Ad Liberandum terram sanctam de minibus impiorum) и помощи «друзьям» — христианам, оказавшимся под мусульманской властью. Побуждая мирян отправиться на Восток, папа использовал уже испытанные средства, осмысляя участие в крестовом походе в хорошо знакомых его аудитории терминах вассально-сеньориальных отношений: подобно тому, — увещевал он свою паству, — как рыцари помогают изгнанному из его владений сюзерену восстановить справедливость, так они должны помочь и Иисусу Христу — «королю королей» (rex regum), даровавшему им душу и тело, искупившему их своей кровью, вернуть его патримоний — Святую Землю. Задача возвращения Иерусалима из рук неверных в это время со всей остротой встала перед христианами Западной Европы, и ее осуществление мыслилось как испытание благочестия. Христос, — говорил Иннокентий III, мог бы и предотвратить завоевание Святой Земли, и сам освободить ее, но желает дать мирянам возможность спастись и пройти через горнило испытаний, подобно тому как выплавляется «золото в печи» (aurum in fornace), и искупить свои грехи.[74] По существу булла Quia maior и др. повторяла пропагандистские лозунги прежних экспедиций в Палестину: о спасении души, о помощи живущим на Востоке христианам, о Святой Земле как патримонии Иисуса Христа, об испытании благочестия верующих и пр. Но сама возможность стяжать спасение и искупить грехи становится в XIII в. все более доступной благодаря вышеупомянутому упрощению процедуры получения индульгенций, о котором говорилось и в этих буллах. Эти обстоятельства придавали крестовым походам на Восток принципиально иной характер. Новым было и финансирование крестового похода за счет церковного налогообложения — в 1215 г. во Франции было решено взимать в пользу «крестового дела» 1/20 ежегодного дохода клириков в течение трех лет, а затем 1/10 в течение пяти лет.

Формальным поводом для похода, о котором говорилось в булле Quia maior, послужило то, что в 1210 г. египетский султан построил на Фаворской горе крепость, откуда собирался контролировать Акру — столицу Второго Иерусалимского королевства. Иннокентию III, вдохновившему крестовый поход, не было суждено увидеть его в действии — в разгар кампании он скончался. Но ему удалось — в том числе благодаря успешной деятельности проповедников, прежде всего Оливера Схоластика, епископа Падерборна (ум. 1227), — создать крупную коалицию крестоносных сил, в которой помимо венгерского короля, австрийского и баварского герцогов участвовали брабантские князья. В Святой Земле они присоединились к армии королей Иерусалима и Кипра, поддерживаемых рыцарскими орденами тамплиеров и госпитальеров. Вначале поход направился в Сирию. При приближении крестоносцев мусульманские воины разрушили стены и крепостные сооружения Иерусалима, а жители покинули город, опасаясь повторения Первого крестового похода — память о свирепой расправе крестоносцев над иноверцами была все еще жива! В Сирии военная кампания не была удачной, и после колебаний между Акрой и «Вавилонией», под влиянием иерусалимского короля Жана де Бриенна было решено направить удар на Египет. В 1218 г. начинается борьба за важнейшую египетскую крепость — Дамиетту. Осада протекала в необычной атмосфере совершенно новых настроений и представлений, свидетельствующих об исчерпании веры в возможности крестового похода. В лагере множатся слухи о возможной помощи крестоносцам загадочного правителя находящегося в Центральной Азии христианского государства — «пресвитера Иоанна», легендарная фигура которого станет символом надежд западных христиан взять военный реванш над исламом. С другой стороны, примкнувший к крестовому походу религиозный подвижник Франциск Ассизский пытается достичь цели крестоносцев другим способом — он ведет мирные беседы с египетским султаном Аль-Камилем и пытается обратить его в христианство. Здесь, в восточносредиземноморском городе, знаменитый монах и основатель нового ордена намечает один из возможных путей изменения крестоносных идей. Сюда же, в Дамиетту, прибывает и папский легат Пелагий — духовный вождь вдохновленного папством крестового похода, которому было суждено сыграть в его событиях роковую роль. Благодаря военной дисциплине тамплиеров крестоносцам удалось взять город, и после этой блистательной победы султан соглашался уступить крестоносцам всю территорию Иерусалимского королевства кроме Трансиордании, а также на определенных условиях — Иерусалим. Но по инициативе Пелагия, рассчитывавшего на еще более значительные уступки, крестоносцы начали продвигаться в глубь Египта, в сторону Каира, и на этом пути удача отвернулась от них. Из-за разлива Нила войско, буквально гибнущее от наводнения, оказалось отрезанным от своей базы, и лишь ценой больших уступок Жану де Бриенну удалось вывести христиан из Египта. Все предыдущие, стоившие трех лет напряженного труда завоевания оказались напрасными: от Дамиетты и прежних выгодных условий крестоносцам пришлось отказаться и принять унизительные условия: египтяне соглашались только на восьмилетнее перемирие и передачу частиц Честного Креста.

Неудачи крестового похода, катастрофу в Дамиетте папство вменило в вину германскому императору Фридриху II, который обещал, но не пришел на помощь крестоносной армии. Ни Иннокентий III, ни сменивший его Гонорий III (1216–1227), дававшие ему постоянные отсрочки, так и не дождались его выступления в поход. На самом же деле Фридрих II очень интересовался Святой Землей, но его мотивы были абсолютно мирскими — он желал укрепить свои позиции на Востоке, и именно здесь, как и в южной Италии, опять столкнулись интересы Империи и Папства. Последовавшие события, по традиции не совсем правильно называемые Шестым крестовым походом, было бы вернее рассматривать в рамках истории давнишнего конфликта между «священством» и «царством». Свои претензии на латинские владения на Востоке конфликтующий с папой император Фридрих II подкрепляет женитьбой на наследнице иерусалимской короны Изабелле Иоланте де Бриенн (Изабелле II) и в 1227 г. наконец отправляется в поход, из которого вынужден вернуться — из-за болезни. Новый папа Григорий IX (1227–1241) распекает его за измену обету крестоносца и даже отлучает от Церкви. И только в июне следующего года император вновь отправляется в поход, но, прибыв на Восток, он, поклонник арабской мудрости, известный своим терпимым отношением к исламу, вместо военных действий сразу же начинает мирные переговоры с египетским султаном Аль-Камилем. В результате зимой 1229 г. император добивается десятилетнего перемирия и заключает договор, по которому Иерусалим вместе с Вифлеемом и Назаретом и рядом других территорий отдают христианам, а мусульманам в Иерусалиме оставляют только квартал, где находятся их святыни (мечеть Омара и Аль-Акса). Парадоксальным образом цель крестового похода — возвращение священного города, несправедливо, как считалось, захваченного мусульманами у христиан, — была достигнута не обычным военным, а дипломатическим путем. Неудивительно, что западные христиане восприняли заключение мира как «сговор с неверными». Кроме прочего, Фридрих II дал султану слово прекратить крестоносную войну, и это обещание вообще вызвало настоящую бурю негодования. Папа вновь подвергает «крестоносца» отлучению и направляет в его южноитальянские владения целую армию, обещая воинам, выступившим против императора, индульгенции — правда, частичные, — а на Святую Землю накладывает интердикт. На городских площадях средневекового Запада проповедники проклинают имя Фридриха II, его объявляют чуть ли не Антихристом, а на Востоке военно-рыцарские ордены (кроме тевтонцев) и весь латинский клир отказываются принять условия подписанного им договора. В довершение всего патриарх Иерусалима Герольд не признает успеха императора и даже отказывается вступить в «завоеванный» таким путем священный город. Что и говорить, «крестовый поход» Фридриха II был весьма своеобразным: скорее это было путешествие на Восток пилигрима и эстета. Уже после договора, по которому муэдзинам было разрешено призывать народ на молитву, те из почтительности к императору не решаются воспользоваться предоставленным им правом, но Фридрих II с упреком сообщает вызванному им кади: «Побуждаемый отправиться в путешествие, я желал воспользоваться случаем, чтобы услышать, как эти люди призывают на молитву на своем горячем языке, произнося имя Аллаха в ночной тиши, под звездным небом».[75] Святость земли Христа затемнялась чарами Востока в глазах императора, чье сознание отнюдь не было всецело занято верой. Зная о всех этих деталях, вправе ли мы считать экспедицию правителя Священной Римской империи в Святую Землю крестовым походом?

Невзирая на реакцию всего церковного мира, Фридрих II, отныне не только император Германии, король Сицилии, но еще и иерусалимский король, в присутствии светских рыцарей, вопреки воле патриарха, сам на себя возложил в церкви Гроба Господня корону, а на пир пригласил мусульманских вождей. Новый король восстановил Иерусалимское королевство, но спровоцировал в нем настоящую гражданскую войну. Игнорируя мнение высшей аристократии, решения представляемой ею курии — Высшего Суда (Haute Соur), Фридрих II столкнулся с оппозицией иерусалимской знати, возглавляемой известным сеньором Жаном Ибелином. Очень скоро вельможи латинского Востока изгнали с Кипра наместника императора, но конфликты между баронской и императорской партиями в Иерусалимском королевстве на этом не кончились.

Вынужденный вследствие конфликта с баронами покинуть в 1229 г. Святую Землю, Фридрих II не успел укрепить стены священного города, и, когда в 1239 г. истекли сроки перемирия, папа Григорий IX, беспокоясь о судьбе Иерусалима, объявил новый крестовый поход (странным образом он не учитывается в истории крестоносного движения). Император просил отложить поход, желая вести переговоры с египетским султаном и опасаясь, как бы мусульмане не использовали действия западных христиан как повод для захвата Иерусалима. Но к мнению открытого ослушника Церкви не прислушались ни прелаты, ни светские государи. Во главе новой экспедиции в Святую Землю встал граф Тибо IV Шампанский. Папа Григорий IX вначале побуждал его изменить условия крестоносного обета и отправиться защищать Латинскую Романию, но тот настоял на своем. То был известный рыцарь, славного происхождения (его отец Тибо III был предводителем крестового похода 1202–1204 гг.), трувер, сочинявший песни о крестовом походе, — словом, настоящий романтик, но совершенно лишенный политического чутья. Поход графа Шампани был внезапным и стремительным. Осенью 1239 г. крестоносная армия уже высаживалась у берегов Акры. В ответ на эти действия Айюбиды столь же быстро совершили марш на Иерусалим и разрушили башню Давида — главную цитадель города. В это время мусульманский мир был раздираем распрями между сирийскими и египетскими ветвями династии Айюбидов, и представлялась возможность сыграть на этих противоречиях. Но не желая вступать в сделки с мусульманами, гордый и честолюбивый граф Шампанский, приверженный идеалам рыцарской чести, двинулся на юг, желая напасть на Аскалон и Газу. Из-за разрозненных действий крестоносной армии военная кампания в целом была неудачной, несмотря на то что крестоносцам удалось удержать Иерусалим. Вслед за Тибо IV Шампанским в крестовый поход отправился английский принц Ричард Корнуоллский, в свою очередь поддерживавший партию Фридриха II. Богатый и знаменитый сеньор, племянник Ричарда Львиное Сердце, он по прибытии в Святую Землю был встречен христианами с энтузиазмом. Жаждавший славы крестоносец начал энергичные военные действия, но, получая лишь слабую помощь отвыкших воевать латинян, был вынужден заключить договор с египетским султаном, по которому восстанавливались условия договора 1229 г. и Иерусалимскому королевству возвращались некоторые территории. Беда крестоносцев той поры заключалась в том, что руководящие крестоносным движением силы не могли добиться единодушия в разработке его стратегии и целей, и у каждой партии, причастной к «крестовому делу» — христиан Запада, баронов Иерусалимского королевства, тамплиеров и госпитальеров, Венеции и Генуи, — было свое мнение о том, как и куда вести поход, ориентироваться ли на сирийских или египетских Айюбидов и какую стратегию избрать. Уже весной 1241 г. Ричард Корнуоллский отправился домой, посетив по дороге Италию, где в это время с новой силой развернулась война между понтификом и императором. В тот момент папа считал своими главными врагами не мусульман на Востоке, но Империю и Гогенштауфенов, и борьба с ними, как это уже часто бывало, заслоняла интересы крестового похода на Востоке.

Между тем над Святой Землей собирались грозные тучи. Из глубины Центральной Азии в западном направлении двигались пока еще не известные христианскому Западу монгольские завоеватели, которые, опустошив Восточную Европу и отбив у сельджуков Анатолию, оказались почти на границе северной Сирии. Новый папа Иннокентий IV с 1245 г. посылал к монголам миссии — сначала францисканца Джованни Плано Карпини, затем доминиканцев — Асцелина и Андре де Лонжюмо. Понтифик желал собрать сведения о загадочном народе и размышлял о перспективах заключения с ним договора. Тем временем разгромленные монголами и вытесненные из Средней Азии хорезмийские племена выдвигаются в регион Ближнего Востока и поступают на службу к египетскому султану Айюб-ас-Салиху. В 1244 г. по его приглашению они захватили по существу беззащитный Иерусалим и разрушили его до руин. Хорезмийцы подвергли священный город такому варварскому разграблению, после которого он уже не мог оправиться, практически прекратив свое существование и став ненужным ни христианам, ни мусульманам. Соединившись с египтянами, хорезмийцы в октябре 1244 г. в битве при Да Форби уничтожают собравшуюся в Газе армию крестоносцев и Айюбидов Дамаска и Керака, а затем египетский султан последовательно захватывает Аскалон, восточную Галилею, наконец, Дамаск и начинает борьбу за контроль над Сирией со своими сородичами — сирийскими Айюбидами.

В 1245 г. папская курия созывает новый собор в Лионе, на котором обсуждается план новой военно-религиозной экспедиции в защиту Иерусалима. Но необходимый для организации экспедиции на Восток мир, о важности которого столько раз говорили папы, в средневековой Европе не соблюдается. В это время силы христианского Запада разобщены: не угасает вечный конфликт между «священством» и «царством» — новый папа Иннокентий IV, озабоченный борьбой против Фридриха II, забыв о Святой Земле, опять проповедует крестовый поход против Империи; в Англии король Генрих III пытается прекратить междоусобицы и ограничить власть баронов…

Скорее всего, планы похода на Восток так и не осуществились бы, если бы не верный обету крестоносца французский король Людовик IX, прозванный Святым. Только он, кажется, способен был еще воскресить былое религиозное воодушевление и возродить идеалы крестоносного движения во всей их чистоте, только на него и могла рассчитывать Палестина. Именно правитель Франции, известный своим благочестием, образец правосудия в глазах своего народа, еще при жизни прославившийся как святой, возглавил крестоносное войско. Король принял обет крестоносца еще в декабре 1244 г., в 30-летнем возрасте, во время тяжелой болезни, поклявшись, что, если выздоровеет, принять участие в походе в Святую Землю. Людовик IX, стремившийся стяжать спасение души, долго готовился к походу, совершая богоугодные дела. Его благочестие проявилось, в частности, в почитании Страстей Христовых и поклонении христианским реликвиям. В 1239 г., заплатив венецианским кредиторам правителя Латинской империи Бодуэна II де Куртенэ, он получил драгоценное собрание реликвий, жемчужиной которого был терновый венец Спасителя. Ради сохранения этих сокровищ он построил в центре Парижа базилику Сент-Шапель, освященную как раз накануне его отправления в Святую Землю. Накануне крестового похода монарх очищается от грехов: отказывается от внешнего великолепия, королевских пиров и роскоши, молится и постится. Иннокентий IV не случайно назовет Людовика Святого «крестоносцем на древний лад» — поведение короля соответствовало изначальным крестоносным идеалам. В октябре 1245 г. король на парижской ассамблее, собравшей всю знать Франции, получает одобрение на поход со стороны баронов и прелатов. По всей стране крестовый поход проповедует назначенный папой кардинал Эд из Шатору, который отправится в путь вместе с королем. Целью этого похода было разбить Айюбидов в Египте и Сирии, а также отвоевать Иерусалим. Крестоносцы попросили монголов стать их союзниками против мусульман. Гуюк, великий хан (каган) Монгольской империи, ответил послам папы, что для этого европейцы должны признать его власть, что, разумеется, было для христиан неприемлемым условием. Отъезд, назначенный на 1247 г., состоялся только в августе 1248 г. 25 августа Людовик Святой во главе огромной армии, насчитывавшей 25000 воинов, включая почти семь тысяч рыцарей, отправился на Восток из южного порта Эг-Морт. В сентябре крестоносцы прибыли на Кипр, где зимовали до мая 1249 г., прежде чем переправиться в Египет. Но экспедиция Людовика Святого с точностью до деталей повторила ошибки и неудачи крестового похода 1217–1221 гг. Сначала (5 июня 1249 г.) они завладели Дамиеттой, но не сумели воспользоваться плодами победы: в связи с начавшимся разливом Нила крестоносцы должны были задержаться в крепости до сентября, при этом отвергнув предложение султана вернуть Иерусалим, Аскалон и восточную Галилею в обмен на снятие осады и возвращение домой. Невзирая на трудности похода по незнакомой и враждебной местности, христианская армия продолжила наступление на Каир. Около города Эль-Мансура в феврале 1250 г. ее ждало сокрушительное поражение. Во время первой атаки, решившей судьбу сражения, погиб брат Людовика Святого, молодой принц Роберт д’Артуа, смерть которого горько оплакивал король. Очень скоро — в апреле 1250 г. — измученные эпидемиями и постоянными атаками летучих отрядов египетского войска крестоносцы были вынуждены сдаться в плен. Знатные рыцари были брошены в тюрьму — мусульмане требовали за них выкуп; простые воины, отказавшиеся принять ислам, были обезглавлены, а сам король чуть не был убит мамлюками, которые именно в этот момент сместили Айюбидов с престола и захватили власть в Египте. Людовик Святой был вынужден пойти на условия египтян: отдать им Дамиетту и обещать колоссальный выкуп за свою жизнь. Только ценой этих усилий он смог получить свободу и отправиться во франкскую Сирию, где он пробыл до 1254 г. Оставшись на Востоке вместе со своим верным сенешалом Жаном де Жуанвилем, Людовик Святой укреплял пока еще находившиеся в руках крестоносцев замки в Акре, Цезарии, Яффе и Сидоне, вел переговоры об освобождении христианских пленников, за которых заплатил 400 тысяч безантов, стремился сглаживать конфликты между франками Востока. Пытаясь нащупать возможности союза с монголами, которых мечтавшие о помощи крестоносцы нередко отождествляли с христианами царства пресвитера Иоанна, Людовик Святой в 1251 г. послал в Каракорум фламандского монаха Гийома де Рубрука — но надежды на союз с монголами оказались призрачными. В конце концов в 1254 г. французский король, исполнив свой долг в Святой Земле, вернулся домой.

Однако то было временное возвращение. Король не мог забыть о провале крестоносной экспедиции, испытывая чувство долга не только перед теми рыцарями, которых он привел в Дамиетту, но и перед всеми христианами Востока. Христианский монарх был одержим идеей покаяния, он намеревался произвести глубокую религиозную реформу, о чем свидетельствует серия изданных им ордонансов, включая и объявленный в 1268 г. указ о богохульстве. Только очищенные от грехов король и его народ смогли бы, по его мнению, предпринять новую военнорелигиозную экспедицию на Восток. Людовик Святой становится своего рода эсхатологической фигурой, индивидуальное спасение которого, как и коллективное спасение его народа, было возможно лишь через новый крестовый поход.

Однако в конце 60-х гг. XIII в. ситуация еще менее благоприятна, чем в 1248 г. Его ближайшее окружение отторгало идею крестового похода, и даже его верный друг Жан де Жуанвиль полагал, что совершил бы смертный грех, вновь отправившись в экспедицию на Восток. Но французский король не считал себя свободным от обета крестоносца. Ведь ситуация «за морем» все время ухудшалась, так что христианские владения в Палестине становились все более уязвимыми для внешних врагов. Новое наступление монголов, искавших союза с сирийскими христианами, вызвало жесткую реакцию мамлюков, которых отныне возглавлял султан Бейбарс. Его экспансия имела тяжелые последствия для крестоносцев, и очень скоро крепости Арсуф, Цезария, Сафет и др. оказались в руках мамлюкского правителя. Яффа и Антиохия покоряются ему после непродолжительной осады. Кроме Акры, Сидона и Триполи уже почти ничего не остается в руках христиан на сирийском побережье. Реагируя на изменение ситуации, римская курия — папы Урбан IV, Климент IV — размышляют о подготовке новой экспедиции на Восток. Римские понтифики отчасти делали ставку на брата Людовика Святого Карла I Анжуйского, короля Сицилии, по существу ставшего наследником норманнской и гибеллинской политики, которую проводили Фридрих II и Гогенштауфены. Именно французскому принцу по договору с последним правителем Латинской империи Бодуэном II де Куртенэ поручалась задача восстановления Романии, с перспективой воцарения в ней, а в 1269 г. Мария Антиохийская (ум. ок. 1307), наследница (по материнской линии) иерусалимской короны, передавала ему и права на Палестину. И поход поначалу принимал весьма близкое гибеллинам и норманнам направление, предусматривавшее уже испытанный путь соглашений и захвата Византии. Но Людовик Святой, крестоносец «на древний лад», воспротивился такому ходу событий. Он намеревался идти в Святую Землю помогать христианам латинского Востока. Его план заключался в том, чтобы высадиться в Тунисе, а оттуда вести наступление на Египет и Палестину. В последний раз король с большим трудом — религиозный пыл средневековых мирян уже изрядно остыл — собрал войско, состоявшее преимущественно из французских рыцарей, с тем чтобы совершить «переход за море» (passagium ultramarinum). 1 июля 1270 г. армия покинула на кораблях порт Эг-Морт, а в середине месяца крестоносцы были уже в Северной Африке и приступили к осаде Туниса. Она была затяжной и крайне неудачной — крестоносцы испытывали огромные трудности и лишения: сначала в лагерь пришел голод, затем его сразила повальная эпидемия чумы. Эта болезнь унесла и жизнь французского короля. Его брат Карл I Анжуйский подписал выгодное для Сицилии соглашение с мусульманами и увез значительную часть крестоносцев обратно в Европу.

Вслед за Людовиком Святым на Восток прибыл английский принц и будущий король Эдуард I, у которого не было ни достаточных средств, ни войск, чтобы вести войну. Однако благодаря его экспедиции, которую иногда рассматривают как отдельный крестовый поход, христиане добились еще несколько лет мира для Иерусалимского королевства. И все же экспансия мамлюков была неизбежной: в 1270 г. Бейбарс укрепил Египет, ожидая вторжения Людовика Святого. В 1271 г. он взял Монфор — резиденцию Тевтонского ордена; в апреле 1271 г. пала знаменитая крепость Керак-де-Шевалье. Затем, начиная с 80-х гг. XIII в. мамлюки еще более уверенно возобновляют движение в глубь территории: они захватывают Триполи, Латтакию, важнейшие крепости крестоносцев, а в 1291 г. падает последний оплот крестоносцев — Акра.

После крестового похода Людовика Святого уже некому было вдохновлять мирян на новый подвиг, и крестоносное движение вступает в совершенно новую фазу. А своим современникам венценосный правитель запомнился как «идеальный крестоносец». Как ни парадоксально, французского короля, возродившего первоначальные идеалы крестоносного движения, организатора «анахронистичных» крестовых походов, можно было бы считать «идеальным крестоносцем» именно потому, что он потерпел поражение. Людовику Святому довелось испытать два самых главных несчастья, выпавших на долю крестоносца: плен и смерть в крестовом походе. В средневековом обществе, где Страсти Христовы рассматривались как символ победы над земным миром, перенесенные несчастья придали облику короля тот ореол, какой бы никогда не сообщили ему победы. Хотя Церковь и не признала его мучеником крестового похода (он был канонизирован в 1297 г. по другим мотивам), в глазах современников благодаря своим страданиям он уподобился Христу. Людовик Святой в историческом воображении остался последним крупным крестоносцем, который отстаивал религиозные цели и после которого крестоносная авантюра угасла.

6. Сколько же всего было крестовых походов?

Рассмотрев здесь некоторые примеры крестоносного движения XIII в., мы неизбежно должны будем задаться многими вопросами. Как совместить столь разные по целям и задачам мероприятия?

Можно ли все эти столь неоднозначные события подвести под общий знаменатель? Сколько же всего было крестовых походов?

Мы видели, что гибкость крестоносного обета, превращение крестового похода в институт позволили применять этот инструмент в самых разных сферах. Приведенный выше обзор событий убеждает в том, что принятая ныне периодизация, согласно которой было восемь крестовых походов, выглядит сомнительной, даже если мы будем рассматривать только походы в Палестину. Ведь в ней, как мы убедились, не учитываются некоторые важные военные кампании — как-то поход баронов 1239 г. или поход будущего английского короля Эдуарда I в 1271 г. Что же касается военно-религиозных экспедиций в другие регионы — такие, как Прибалтика, Византия или Италия, — то они вообще не вписываются в ныне существующую схему классификации. Как же изучать крестоносное движение? И что считать крестовым походом?

На самом деле, уже давно в интерпретации этого феномена историки разделились на два лагеря. Одни полагают, что в дефиниции крестового похода центральное значение имеет цель экспедиции. Истинный крестовый поход, по их мнению, должен быть направлен на Восток с целью помочь христианам и освободить Святую Землю и Гроб Господень. Историки из этого «лагеря» (Ганс Эберхард Майер, Жан Флори и др.) говорят о центральном значении Иерусалима как военной и спиритуальной цели крестового похода и главной характеристике крестовой индульгенции. С точки зрения этих «традиционалистов», как их принято называть, крестовый поход не является таковым, если он направлен не на Восток, а, например, в Испанию или Северную Европу, а также против еретиков и схизматиков, даже если к этим походам причастен папа, предоставляющий участвующим в нем воинам индульгенции. Другую точку зрения представляют «плюралисты» (Джонатан Райли-Смит, Норман Хаусли и др.), пересматривающие традиционный взгляд и которых мы даже вправе называть за это «ревизионистами»: для них важнее всего то, по чьей инициативе и как осуществляется поход. По их мнению, именно санкция папы, ратификация им этой экспедиции — вот что определяет крестовый поход. Стало быть, это понятие обнимает все военные кампании, которые планировали папы и в связи с которыми они выпускали индульгенции — будь то походы в Святую Землю против неверных или против еретиков, язычников или политических противников папства в других регионах. Разница между «традиционалистами» и «плюралистами» состоит также в том, что первые считают, что крестовые походы кончились с падением Акры в 1291 г., когда западные христиане утратили последние владения на Востоке, а вторые включают в периодизацию крестовых походов и происходившие в позднее Средневековье военно-религиозные экспедиции, за участие в которых папы давали индульгенции. «Плюралисты» по существу доводят крестовые походы до начала Нового времени, расширяя крестоносное движение в географическом и хронологическом планах.

С одной стороны, точка зрения «плюралистов» достаточно уязвима: ведь ее сторонники разделяют узкое куриальное представление о крестовом походе, они отождествляют его с папской политикой, которую на самом деле по-разному воспринимали в разных регионах и в разное время. С другой стороны, такой взгляд имеет право на существование: ведь нельзя не учитывать, что участники экспедиций, направленных не на мусульманский Восток, но в другие регионы, могли отождествлять эти походы со священными войнами и, осенившись крестом, считать себя такими же крестоносцами, как и те, кто отправился в Святую Землю 1095 г. И мы не можем отказать им в праве называться crucesignati только потому, что их цели не совпадали с целями первых крестоносцев.

7. «Народные крестовые походы»

В рамки теории «плюралистов» и «традиционалистов» невозможно вписать ряд спонтанных движений, датируемых XIII в. и раньше, которым был присущ целый ряд специфических черт. Речь идет о т. н. народных крестовых походах, где папа не руководил участниками и не раздавал индульгенции, но где в полной мере проявились некоторые присущие крестоносному движению психологические черты. И об этих экспедициях стоит упомянуть, заключая этот раздел. Как мы видели, уже в Первом крестовом походе «бедняки» с особым религиозным воодушевлением откликнулись на призыв папы — они не так сильно зависели от земных вещей и, похоже, вплоть до XIV в. сохраняли тот изначальный идеал крестоносного движения, от которого, как мы видели, постепенно отошли «сильные мира сего». По мере того как превращение крестового похода в институт вытесняло бедноту из рядов крестоносцев, формировался некий новый ее идеал, практикуемый отрядами, состоявшими из безоружных паломников, называвших себя «избранниками Бога». Для таких крестоносцев чудеса и знамения божьи значили больше, чем официальные проповеди священников. Веру этих мирян поддерживали самые разные пророчества, будь то миф об «императоре последних дней» или легенда о «пресвитере Иоанне». Возможно, их верования также оказывали существенное влияние на большую часть крестоносной армии — ведь они не противоречили тем идеалам бедности и чистоты, о которых говорили в своих проповедях прелаты.

Но еще после поражения крестового похода 1147–1149 гг. в народе возникают представления о том, что причиной неудач крестоносного движения являются грехи сильных мира сего: они предаются сладострастию и чревоугодию, склонны к гордыне, все время ссорятся и пр. Мы уже успели убедиться в том, что чем больше проповедники прославляют бедность, тем большую роль в организации военно-религиозных экспедиций играют деньги, особенно в XIII в. И постепенно крестовый поход бедняков, исповедующих идеалы чистоты и бедности, отделяется от официального. Возникает типичное для этого времени представление: если богатые и гордые представители власти потерпели поражение в крестовом походе, то освободить Святую Землю смогут смиренные бедняки и, быть может, даже самые слабые и отверженные от мира — дети.

И вот в начале 1212 г. тысячи простолюдинов (среди которых действительно могли быть дети и подростки) из Германии и Франции собрались в войско для завоевания Гроба Господня в Иерусалиме. Поход был поддержан орденом францисканцев. Участники экспедиции искренне верили в то, что море расступится перед ними и они перейдут через него подобно тому, как ветхозаветные евреи преодолели Чермное море. Немецкие крестоносцы, претерпев серьезные лишения, с огромными трудностями пересекли Альпы по пути в Италию, а затем их войско рассеялось. Французские участники экспедиции отправились в Марсель с целью переправиться через Средиземное море на кораблях и, согласно средневековым преданиям, стали жертвами судовладельцев, продавших их в рабство сарацинам.

В середине XIII в. началась следующая волна народных движений — т. н. крестовый поход пастушков, нередко сопровождавшиеся явлениями Иисуса, Девы Марии и святых, которые призывали бедный люд помочь собратьям по вере в Палестине. Так, во время пленения Людовика Святого в 1251 г. некие пастушки, называвшие себя «пастырями божьими», под руководством бывшего монаха отправляются в Святую Землю вызволять своего короля из плена. Их продвижение по северной Франции было отмечено беспорядками и еврейскими погромами и закончилось столкновением с властями и массовыми арестами.

Другой «крестовый поход пастушков» относится к несколько более позднему времени. В 1320 г. в том же регионе после очередных неурожаев и голодовок возникает новое движение: французские крестьяне отправляются в Иерусалим воевать с неверными. По пути к ним примыкают все новые и новые «бедняки», желающие искупить грехи мира сего. И хотя их поход позже вылился в грабежи и погромы и расправой с ними королевского войска, изначальное движение вызывало симпатии народа, что свидетельствует о живучести в народной среде тех крестоносных идеалов, от которых большая часть общества к этому времени отвернулась. Примечательно, что «народные крестовые походы» возникают в середине XIII в., когда на исторической сцене появляется францисканский орден, проповедующий апостольскую бедность и любовь к ближнему. Идеи и настроения крестовых походов пастушков в общем достаточно близки францисканским идеалам бедности, представлениям о бедняках как «избранниках Бога» и «народе Бога», и это своеобразное крестоносное движение может быть более понятным в подобном контексте.

***

Все приведенные здесь примеры из истории крестоносного движения XIII в. свидетельствуют о том, что действительность крестового похода была чрезвычайно разнообразной. Широкое применение института «священной войны», связанного с духовными и материальными привилегиями, изначально относившимися к вооруженному паломничеству в Святую Землю, привело к тому, что в сферу крестоносной деятельности оказались вовлечены очень многие регионы и группы людей. В XIII в. «крестовое дело» (negotium crucis) распространилось на все части Европы, признававшие папскую власть. «Врагами креста» оказались мусульмане, альбигойцы, греки, итальянцы, славяне, прибалты, еретики, мятежники, политические противники пап и пр. За расширением крестоносного движения на самом деле просматриваются важные изменения, происходившие в средневековом обществе в XIII в.: такие, как, например, внешняя экспансия западного христианства, его выход за свои границы (например, колонизация Прибалтики), а также внутреннее развитие структур власти и институтов порядка, благодаря которым и состоялась институциализация крестового похода; борьба папства и императора и пр. Можно полагать, что в действительности крестовые походы в XIII в. поддерживались христианским Западом в той мере, в какой они отвечали запросам общества. В этом контексте часто задаваемый вопрос о том, сколько же было крестовых походов, представляется не столь уж значимым. Крестоносное движение существовало лишь в связи с теми средневековыми социальными и политическими процессами, для которых священные войны были целесообразны. Как мы видели, речь шла о самых разных явлениях — таких, как борьба «священства» и «царства», экономическая экспансия средневековой Европы, рождение «репрессивного общества», Реконкиста и пр. Крестовые походы, о которых здесь говорилось применительно к XIII в., были скорее порождением этих процессов, чем самостоятельным явлением.

Глава 7

«Осень крестового похода»

После победы ислама над христианством в 1291 г. крестовые походы отнюдь не кончились, как это принято считать, — напротив, наступает новый этап крестоносного движения, который итальянский историк Франко Кардини образно назвал «осенью крестового похода» (Vautunno della crociata). Крестоносная эпопея и не могла так быстро завершиться, — ведь крестовый поход породил множество различных институтов и государственных образований, которые не исчезли с окончательной утратой Иерусалима и служили напоминанием об ушедшей эпохе. Почти до середины XV в. существовало Ахейское княжество — государство франкской Греции, возникшее после крестового похода 1202–1204 гг., до конца XV в. доживало Кипрское королевство с династией заморского рода Лузиньянов. Оставались еще рыцарские ордены, вызванные к жизни крестовым походом — госпитальеры, тамплиеры (участь последних станет весьма печальной), северные ордены тевтонцев и присоединившихся к ним меченосцев, продолжавшие воевать на берегах Балтийского моря. В это время прежние традиции крестоносного движения продолжают существовать, но возникают и новые явления, которые становятся отличительной чертой «поздних крестовых походов», как их иногда называют, продолжавшихся до конца XVI в. К ним мы сейчас и обратимся.

1. От Лионского собора 1274 года до битвы при Никополе 1396 года: старые традиции и новые задачи

Когда в 1291 г. пала Акра, христиане еще не знали, что Палестина была утрачена навсегда. Крестоносное движение при этом не только сохранилось, но и продемонстрировало свою способность к выживанию и приспособлению к совершенно новым условиям. Победы мамлюков не смогли похоронить надежды на отвоевание Иерусалима и идея возвращения Святой Земли долго будет витать в сознании западных христиан. Более того, неудачи и поражения заставили их радикально переосмыслить опыт крестового похода, и, дабы больше не совершать ошибок прошлого, они стремились пересмотреть способы его организации и финансирования. Новые идеи и методы предлагались уже на Лионском соборе 1274 г., участники которого горячо обсуждали дела Святой Земли. В связи с этими дискуссиями созвавший церковный собор римский папа Григорий X просил присылать ему предложения по организации нового «перехода за море» (passagium ultramarinum), как с середины XIII в. стали называть походы на Восток. Так появились сочинения «О возвращении Святой Земли» (De recuperatione Terrae Sanctae) — по существу это был новый литературный жанр, основу которого составили трактаты, повествующие о том, как отвоевать у неверных Иерусалим и христианские святыни. В этих сочинения (их насчитывают более двух десятков), писавшихся в течение первой половины XIV в. разными авторами — монахами (Гайтон), купцами (Марино Сануто из Торчелло) и даже средневековыми государями (среди них — кипрский король Анри II и неаполитанский король Карл II Анжуйский), есть немало общего. Многие все так же считали возможным заключить альянс с монголами — победы, одержанные в 1299 г. в Сирии над мамлюками ильханом Газаном ибн Аргуном, симпатизировавшим крестоносцам, вселяли надежду в сердца западных христиан. Другие призывали создать общехристианскую коалицию во главе с папой или христианским государем или же объединить все военные ордены. Но почти все авторы сходились на том, что ключ к Иерусалиму находится в Каире, а значит, чтобы вернуть священный город, нужно сперва путем экономической блокады мамлюкских территорий поразить главную цель — Египет. Военные действия предполагалось вести в два этапа: сначала захватить плацдарм, высадившись в Армении или на Кипре, а затем оттуда атаковать Египет и вести наступление в направлении Сирии и Палестины с целью завоевания Иерусалима.

Одно из первых таких сочинений, которое так и называлось «Как может быть возвращена Святая Земля» (Quomodo Terra Sancta recuperari potest), было написано известным проповедником-миноритом Фиденцием Падуанским еще до завоевания Акры мамлюками. Францисканский монах предлагал папе организовать торговую блокаду Египта, использовав для этого корабли всех христианских государств, и одновременно отправить крестоносную армию в Сирию, где бы она соединилась с монголами, поставив Египту условием снятия блокады возвращение Иерусалима. Примерно в то же время одноименный трактат на эту тему вручил папе Григорию X знаменитый каталонский теолог, философ и поэт Рамон Льюль: в практической части своего труда он советовал будущим стратегам использовать в качестве плацдарма Киликийскую Армению, чтобы блокировать порты Северной Африки, прежде всего Египта. А в 1307 г. по заказу другого папы — Климента V — Гайтон (Хетум из Корикоса), армянский принц в изгнании, известный историк, написал еще один текст — «Соцветие восточных историй» (La Flor des Estoires d Orient). В этом трактате, который был выдержан в триумфальных тонах, принявший монашеский постриг государь призывал западных христиан воспользоваться царящим в Европе миром и слабостью мусульман, чтобы организовать новый passagium, создав стратегическую базу на Кипре.

Но, наверное, самое известное сочинение этого жанра принадлежит перу венецианского купца, географа и путешественника Марино Сануто из Торчелло (ум. в 1338 г.). В своей «Книге тайн верных Христа» (Liber Secretorum Fidelium Crucis), автор, как и его предшественники, предлагал изолировать Египет, а затем начать наступление на страну с моря, продолжив военные действия в Сирии и Палестине. Эти идеи Марино Сануто на протяжении десятилетий пропагандировал при дворах пап и королей, благодаря чему его трактат приобрел широкую известность.

Во всех перечисленных проектах крестовый поход рассматривался как сугубо профессиональное мероприятие под руководством опытных и умелых военных предводителей. Это был совершенно новый взгляд на организацию военно-религиозной экспедиции.

Но на деле этим планам не суждено было свершиться — ведь по самым разным поводам сочинители проектов высказывали противоречивые мнения, да и между ними самими, с одной стороны, и папами и королями, которым они адресовали свои тексты, — с другой, не было согласия по многим вопросам. Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Молэ, вызванный в 1306 г. с Востока папой Климентом V для обсуждения passagium, высказывался против идеи захвата плацдарма и проведения крестового похода в два этапа, предлагая сразу высадить 15-тысячную армию в Палестине. Когда в 1332 г. доминиканский монах Гийом Адам предложил в своем трактате, описывавшем «маршрут крестового похода» (Directorium ad passagium faciendum), достичь Святой Земли старым испытанным способом — пройдя через Балканы и Малую Азию и по дороге отвоевав Константинополь у греков-схизматиков, — французский король Филипп VI решительно отверг идею сухопутного маршрута крестоносной экспедиции. Разработке единого плана препятствовали личные интересы и представления заинтересованных лиц. Так, обретавшиеся еще при дворе Филиппа IV Красивого знатоки права (легисты), также разрабатывавшие свои проекты, в дискуссиях о грядущем крестовом походе постоянно напоминали об особых заслугах Франции перед христианством и полагали, что только французский монарх может возглавить крестовый поход, а значит, именно ему нужно передать все предназначенные для экспедиции средства. Это мнение выразил в своей небольшой записке о крестоносных планах королевский чиновник Гийом Ногаре. Другой легист — Пьер Дюбуа в еще одном трактате о «новом обретении Святой Земли» (De recuperatione Terrae Sanctae), предлагая свои способы возвращения святых мест, призывал все европейские нации объединиться вокруг Церкви и создать своего рода «христианскую республику» (res publica Christiana), которую должен возглавить непременно французский государь. Таким образом, в сочинениях легистов крестовый поход оказывался частью политических планов Капетингов. Из-за такого разнообразия точек зрения между поборниками крестоносного движения постоянно разгорались споры, а едва сложившиеся союзы вновь распадались, и проекты оставались только на бумаге. Тем не менее существование многочисленных планов «возвращения Святой Земли» свидетельствует о том, что интерес к крестовому походу не только не ослаб, но даже, напротив, существенно возрос. Создатели подобных планов демонстрируют профессиональный подход к подготовке экспедиции на Восток, собирая разнообразные данные о врагах христиан, детально обсуждая проблемы логистики, военную и финансовую стороны похода и др.

Отметим, что вынашиваемые средневековыми писателями проекты новых экспедиций не осуществлялись из-за традиционной проблемы: крестоносному движению постоянно не хватало руководителя. Средневековые миряне поначалу возлагали надежды на английского государя Эдуарда I (1272–1307), искреннего энтузиаста крестового похода, — на Лионском соборе было решено передать «крестовые деньги» именно ему. Однако английского монарха отвлекали домашние дела: в 1295 г. он вступил в борьбу с Филиппом IV за Гасконь — конфликт разрешился в 1303 г, но оказался чреват тяжелыми последствиями. Французский король Филипп Красивый, внук Людовика Святого, интересовался крестовым походом значительно меньше, чем его великий предок, и предпочел сначала выяснить отношения с папой. Его ссора с Бонифацием VIII, начавшаяся с незначительных споров о церковном налогообложении, в 1301–1303 гг. переросла в дискуссию о том, какая власть важнее — светская или духовная. Понтифик заявил о верховенстве «священства» над «царством», издав в 1302 г. знаменитую буллу Unam sanctат, в которой он, опираясь на теорию «двух мечей», обосновывал притязания папства. Но, как мы уже знаем, к тому времени соотношение сил между мирской и церковной властями резко изменилось. В результате конфликта Филипп IV вошел в сговор с ярыми врагами папы — семьей Колонна— и захватил действующего понтифика в его резиденции в Ананьи. Разумеется, в столь беспокойное время не было и речи о том, чтобы организовать новый «переход за море». Только с избранием следующего папы — Климента V (1305–1314) появились новые надежды на крестовый поход, но после конфликтов с французским монархом понтифики в немалой степени утратили свое влияние в политике, а в 1309 г. должны были переехать в Авиньон, который оставался их резиденцией вплоть до 1378 г., пока длилось т. н. авиньонское пленение пап.

С начала XIV в. в организации крестоносных экспедиций происходят важные изменения. Они касаются прежде всего военной сферы. Европейские монархи все чаще прибегают к найму рыцарей по контракту, что позволяет им осуществлять более жесткий контроль над военными силами. Известно, что еще Людовик IX, покидая Святую Землю в 1254 г., оставил там целый гарнизон под командованием шампанского рыцаря Жоффруа де Сержина, который, исполняя обязанности сенешала и регента, в течение 15 лет защищал Иерусалимское королевство и за свою службу получал для себя и своих ратников жалованье от французского монарха. Возможно, французский монарх подал хороший пример, во всяком случае в XIV в. практика службы за денежное вознаграждение получает широкое распространение. Именно тогда короли западноевропейских государств — Эдуард I, Карл IV и Филипп VI — предпочитают воинов-контрактников прежним огромным крестоносным армиям, в которых часто сражались непрофессиональные бойцы. И это не единственное новшество. В XIV в. появились и другие — так, организаторы крестовых походов все чаще привлекают морские силы Запада и создают крупные военные коалиции христианских государств, они также все больше внимания уделяют различным аспектам военной тактики.

Серьезная реформа произошла в это время и в сфере финансового обеспечения крестового похода. Лионский собор 1274 г. не только постановил собирать десятину в пользу крестового похода, но и в общем заложил основу весьма эффективной системы налогообложения, которая обеспечила бесперебойное финансирование крестоносных экспедиций. Действовавший в то время папа Григорий X (1271–1276) предложил четкую организацию взимания поборов с Церкви, разделив весь западный христианский мир, подвластный апостолической власти, на 26 податных округов; он также разработал ясные критерии оценки облагаемых налогом доходов клира. Эффективность созданной системы церковного налогообложения оправдалась уже в происходивших в конце XIII в. войнах против гибеллинов в Сицилии. На Вьеннском соборе 1311 г., где папа призывал английского и французского королей отправиться в крестовый поход, а кипрский король Анри II Лузиньян обнародовал еще один проект об отвоевании Святой Земли, было решено передать в распоряжение Эдуарда II и Филиппа IV крестовую десятину, которую снова предполагалось собирать в течение шести лет. В начале XIV в. на организацию крестового похода собирались огромные деньги, для чего нанимались целые армии сборщиков и чиновников, которые занимались их распределением, но, несмотря на это, экспедиции в Святую Землю организовать не удалось. Причина кроется в том, что создавшаяся на христианском Западе политическая ситуация не позволяла передать их правителю, который мог бы возглавить поход. «Крестовые деньги» собирались во всех христианских странах, но властители, позволявшие взыскивать денежные суммы на своих землях, стремились использовать их в своих целях и препятствовали передаче средств другим государям, желавшим организовать экспедицию в Святую Землю. В результате собранные на passagium деньги оседали в сундуках пап и светских государей, тратились на крестовые походы понтификов против врагов апостольского престола или покрывали военные нужды западных правителей.

Разумеется, влияние перечисленных трудностей на крестоносное движение было понятно лишь папам и королям, пытавшимся организовать passagium в Святую Землю, большинство средневековых мирян воспринимало это лишь как отсутствие порядка и неискренность западных государей, заявлявших о своем желании отправиться в поход. В начале XIV в. один за другим возникали планы новых экспедиций — спасти Святую Землю, защитить от мамлюков Киликийскую Армению, поддержать Латинскую Романию и пр. Но ни одна из этих экспедиций так и не состоялась. Только в 1309 г., в соответствии с буллой папы Климента V, был организован заметный «частный переход за море» (passagium particulare) под руководством госпитальеров, в результате которого орден закрепил свои позиции на острове Родос. Поход вызвал порыв народного благочестия — несколько десятков тысяч простых мирян из Англии, северной Франции и Германии прибыли весной к папе в Авиньон с требованием «общего перехода» (passagium generate), в котором бы участвовал весь христианский мир. Эпизод свидетельствует о том, что религиозный энтузиазм к тому времени совсем не иссяк — даже наоборот. Ведь именно в то время утвердилось мнение, что каждый христианин должен принять крест, и мечтающих участвовать в будущей экспедиции было так много, как никогда.

Но по мере развития событий западные христиане убеждались в том, что одного энтузиазма для организации экспедиции мало. Пытаясь спасти мероприятие от провала, королевские чиновники предлагали даже крайние меры: уже упомянутый Гийом Ногаре настаивал на упразднении могущественного и богатого ордена тамплиеров как одном из средств финансирования похода. Его критика ордена в это время приобретает зловещую окраску, ибо на том же Вьеннском соборе 1311 г. тамплиерам предъявляют обвинения в ереси, предательстве христианского дела и всяческих прегрешениях и упраздняют их орден, а их несметные сокровища, ставшие предметом всеобщей молвы, решено передать госпитальерам; однако в конечном счете эти ценности пополнили главным образом казну французского короля. Падение ордена тамплиеров произвело гнетущее впечатление на большинство средневековых христиан. Но были и те, кто считал, что тем самым выявлены виновники катастрофы 1291 г., и теперь настало время объединить все военно-духовные ордены. Эта тема, как мы уже говорили, часто звучит в проектах «возвращения Святой Земли»: в них подчеркивается важность нового религиозного ордена, который бы взял на себя задачи крестоносного движения — об этом писали и Рамон Льюль, и Пьер Дюбуа, и др. Надо сказать, что в течение XIV в. и позже, в XV в., сама идея получила свое воплощение: появилось немало новых орденов — например, учрежденный кипрским королем Пьером де Лузиньяном Орден Меча или орден Золотого Руна, у истоков которого стоял бургундский герцог Филипп Добрый. Известный крестоносец, а впоследствии канцлер Кипрского королевства Филипп де Мезьер (1327–1405), на склоне лет также грезил о создании нового ордена — Страстей Христовых, который бы заменил собой прежние утратившие значение ордены и объединил бы рыцарей Христа в общей цели возвращения священного города и распространения католической веры.

Упраздняя пришедшие в упадок ордены, французские монархи мечтали о повторении славных подвигов Людовика VII, Филиппа II Августа и Людовика Святого. Светские правители Франции и Англии объявляли о своем решении принять участие в крестовом походе в обстановке рыцарского великолепия и роскоши. Так, в 1313 г. по случаю принесения обета крестоносца Филиппом Красивым в Париже состоялся настоящий рыцарский праздник. Он пришелся на День Святой Троицы и продолжался в течение восьми дней. Король произнес клятву крестоносца вместе со своими братьями и сыновьями, и это событие отмечалось с особым торжеством. Семейные традиции аристократических родов Англии и Франции не могли не вызывать эмоциональную реакцию представителей высшей знати на готовившиеся папами и королями проекты, и во времена Эдуарда I, и Филиппа IV, и позже всегда находились желавшие принять крест.

Правившие после Филиппа Красивого французские короли — Филипп V, Карл IV, Филипп VI — принимают обет крестоносца, но так и не отправляются в поход. Правда, крестовый поход становится частью идеологии и политики французских и английских королей и поводом для введения новых поборов и налогов. Французские монархи собирают денежные средства для очередного passagium, искренне желая восстановить прежние традиции, но после тяжелого кризиса 1314–1317 гг., поразившего хозяйство страны, организация новой экспедиции становится все труднее. В 20-е гг. XIV в. идея нового крестового похода буквально витает в воздухе — французский король Филипп VI (1328–1350) близок к ее осуществлению: в 1336 г. он разрабатывает разные планы, о которых сообщает папской курии, ожидая от папы помощи в сборе средств, но политическое влияние понтификов к этому времени весьма невелико, и финансирование экспедиции буксует. К тому же приближающаяся. Столетняя война препятствует отъезду короля.

В конце концов Филиппу VI так и не удалось осуществить свой замысел, и подготовленные для крестового похода корабли были посланы в Ла-Манш для участия в военных действиях против англичан. Начавшаяся Столетняя война (1337–1453) слишком сильно отвлекла французов от крестового похода. Римские папы, пребывая в «авиньонском пленении», вынуждены были заниматься восстановлением своей власти и также отложили планы отвоевания Святой Земли на долгие годы. Задача recuperatio, возвращения Иерусалима и христианских святынь, на долгое время была забыта и перестала рассматриваться как важная часть политики христианского Запада. Но сама идея не прекратила существовать, она оставалась весьма значимой, например, для знатоков церковного права, которые использовали ее для определения духовных и светских привилегий крестоносцев. И во второй половине XIV в. она еще будоражила воображение средневековых христиан и обсуждалась при европейских дворах. Величайший фантазер Филипп де Мезьер в написанном в конце жизни «Видении старого паломника» рассуждал о новом обретении Святой Земли. Однако, как мы увидим, в XIV–XVI вв. новые идеи и подходы, возникшие после поражения 1291 г., созревшие в процессе переосмысления опыта крестового похода в Святую Землю, вдохнули новую жизнь в крестоносное движение, которое отныне разворачивается на других фронтах. Крестовый поход адаптируется к другим целям и задачам, продиктованным изменяющимися обстоятельствами, демонстрируя необычайную жизнеспособность.

***

Правда, середина XIV в. оказалась крайне неудачным для крестовых экспедиций периодом. Затянувшаяся Столетняя война, разорение флорентийских банкирских домов Барди и Перуцци, которые предоставляли финансовую помощь папам и королям, Черная Смерть 1348 г. (эпидемия чумы, прокатившаяся по всем континентам) — все эти явления негативно сказывались на ходе крестоносного движения. Тем не менее крестоносный энтузиазм проявлял себя в самых разных формах, в том числе и совершенно традиционных.

Пока французские и английские монархи и их союзники завязли в одной из самых долгих средневековых войн и уже не помышляли о крестовом походе, засевшие в Авиньоне папы пытались решать свои проблемы старым испытанным способом. Надо сказать, что во время «Авиньонского пленения» понтифики практически утратили контроль над «патримонием св. Петра» и теперь, оказавшись в ссылке, они, конечно, желали вернуть былое господство в Папском государстве и снова утвердиться в Италии. Им было очень важно сохранить стабильность в Северной и Центральной Италии и для этого покончить с бесконечными войнами, которые вели между собой итальянские сеньоры, захватывая друг у друга северные города. Сеяли раздор в этом регионе в основном гибеллины — мятежно настроенные по отношению к папе аристократические фамилии Милана, Вероны, Мантуи, Лукки и др. Создавая свои региональные государства, они также были не прочь включить в них города Папского государства. По традиции, верными папе оставались только гвельфские силы — Неаполь или Флоренция. И вот чтобы противостоять гибеллинам и обеспечить себе условия для возвращения в Папскую область, понтифики были вынуждены вести против них крестовые походы. На самом деле, эти войны мало чем отличались от тех войн против светских государей, которые папы вели в XIII в., например, против Гогенштауфенов. Разница была лишь в том, что тогда военная кампания велась на юге Италии, а теперь — на севере и в центре страны. И как «крестовая десятина», утвержденная Лионским собором, была потрачена на «сицилийские войны», так большая часть денежных средств, собранных по решению Вьеннского собора 1311 г., расходовалась на войны авиньонских пап против гибеллинов в Италии. Как и в предыдущую эпоху, походы сопровождал папский легат, который брал на себя руководство армиями наемников, воевавших на стороне курии против гибеллинов, привозил деньги (прежде всего «крестовые десятины») для оплаты их услуг и папскими буллами пытался привлечь мирян воевать. Такие буллы по-прежнему приравнивали участие в этих экспедициях к крестовым походам в Святую Землю, предоставляя воинам обычные индульгенции, а также мирские привилегии. В 20—30-е гг. XIV в. легатом понтифика был кардинал Бертран Ле Пуже, который с оружием в руках пытался восстановить власть папы на северо-итальянских территориях, прежде всего в Ломбардии. В 50-е гг. XIV в. другому папскому легату, могущественному кардиналу Хилю де Альборносу, удалось благодаря энергии и военному таланту полностью восстановить власть понтифика на западе Папской области. Но позже помимо беспокойных итальянских государей у папы появился новый враг в лице наемных войск, которые Святой Престол поначалу использовал для своей борьбы в Италии против политических врагов. Кончив сражаться против гибеллинов на стороне пап, подобные банды — т. н. рутьеры (routiers) — нередко обращали оружие против бывших нанимателей, тем самым подрывая политический порядок и стабильность в Италии. Особенно они активизировались после заключения мира в Бретиньи в 1360 г., когда временное прекращение крупных боевых действий в ходе Столетней войны заставило бродячие военные дружины в поисках наживы рыскать по дорогам и предлагать свои услуги кому угодно. Папы даже пытались объединить силы гвельфов и гибеллинов, дабы прогнать наемников из Италии, а в 1361 г., объявили против них полномасштабный крестовый поход, и крестоносцам, желавшим бороться с этим злом, раздавали индульгенции.

Несмотря на попытки стабилизировать ситуацию в Центральной и Северной Италии, папам лишь отчасти удалось вернуть контроль над патримонием св. Петра, и в 1378 г., дабы совсем не утратить власть над Папской областью, последний авиньонский папа Григорий XI (1370–1378) вернулся в Рим, где вскоре скончался. После его смерти по поводу выборов нового папы завязалась жаркая дискуссия, которая привела к расколу в западной Церкви. Во время обсуждения кандидатур на Святой Престол христиане Рима потребовали избрать новым папой римлянина или хотя бы итальянца, и под их давлением предпочтение было отдано Урбану VI. Однако авиньонский клир объявил выборы недействительными и признал папой француза Климента VII. Так началась т. н. Великая схизма, продолжавшаяся вплоть до 1417 г., когда в течение почти 40 лет одновременно выбирались папы от той и другой стороны, а в 1409 г. церковный собор в Пизе, низложив обоих пап — римской и авиньонской линий, — выбрал еще и третьего. Соперничавшие между собой партии — папы и их сторонники — вели друг против друг крестовые походы. Так, в 1383 г. Генрих Деспенсер, воинственный епископ Норвича, получил разрешение королевского совета на крестовый поход во Фландрии, дабы помочь выступившим против Франции мятежникам, которые были сторонниками «итальянского» папы — Урбана VI. И такие экспедиции повторялись не раз. Неудивительно, что «Великая схизма» (раскол западной Церкви) нанесла папству немалый моральный ущерб. Взаимные анафемы, произносившиеся понтификами, военные действия, которые их союзники вели друг против друга — все это способствовало падению престижа папства. К тому же нарастающими темпами происходило обмирщение пап, начавшееся еще во время «авиньонского пленения» — роскошь папского двора впечатляет современников, которые также отмечают невиданный рост доходов папства, вводившего в свою пользу регулярные поборы (такие, как аннаты, сполии и пр.). Как и раньше, средневековые миряне порицали пап и за то, что они распыляют средства, предназначенные для крестоносных экспедиций в Святую Землю, тратя их на борьбу с мятежниками. Последний из антипап Великого западного раскола Иоанн XXIII в 1409–1412 гг. направил крестовый поход против злейшего врага понтификов — короля Неаполя Ладислава, безуспешно пытавшегося установить свою власть в Папской области и даже в Риме. Иоанн XXIII выпускал буллы против своего противника и раздавал индульгенции сражавшимся против государя крестоносцам. Через несколько лет после этих событий — в 1414 г. — был созван очередной церковный собор в Констанце (1414–1418), который наконец-то положил конец схизме, избрав нового папу — Мартина V (1417–1431).

Рассмотренные здесь крестовые походы, как можно понять, вписываются в старую традицию крестоносного движения — «внутренних походов» Церкви (crux cismarina). В XIV в. их оправдывали точно так же, как в прошлом столетии: крестовый поход внутри христианства с целью достичь мира и стабильности, как считалось, необходим для организации экспедиции на Восток, или, как писал по поводу борьбы против Висконти папа Григорий X: «Крестовый поход против тиранов есть подготовка к «переходу за море» (depositio tyrannorum est dispositio passagii). Тем не менее многие миряне считали эти войны несправедливыми. Среди них были западные правители (Эдуард I, французские короли начала XIV в.), которых воодушевляли авторы вышеупомянутых проектов — будь то Марино Сануто, желавший перераспределить средства в пользу Святой Земли, или Филипп де Мезьер, считавший отвоевание Иерусалима долгом каждого христианина. Критиковал эти походы и клир, с которого собирали «крестовую десятину», предназначенную для походов в Святую Землю, но тратившуюся на куриальные планы, и даже сами политические враги папы, которые подчас заявляли о том, что на приемлемых условиях они бы, возможно, заключили с понтификами мир и отправились бы в крестовый поход на Восток. В целом «внутренние» крестовые походы XIV в. действительно обернулись против крестоносного движения, потому что, как мы видели, в них само папство, направлявшее крестовый поход, и сами крестоносцы — участники похода — становились объектом «священной войны».

Более престижным по сравнению с crux cismarina направлением крестоносного движения в XIV в., как и прежде, была борьба против неверных, которая происходила на самых разных военных театрах, в том числе на Пиренейском полуострове. К середине XIII в. в результате успехов Реконкисты христианские государства, в том числе наиболее могущественное среди них — королевство Леона и Кастилии — существенно расширили свои владения. Кастильская корона занимала на полуострове доминирующее положение, и ее позиции в это время были, несмотря на противодействие местной аристократии, весьма крепки. Другие христианские государства — Арагон и Португалия — были склонны, опасаясь возвышения Кастилии, поддерживать оппозицию кастильскому королю и даже препятствовали ходу Реконкисты. Но эти сложные отношения не мешали трем христианским государствам регулярно совершать нападения на главный оплот мусульманских сил, остававшийся на Пиренейском полуострове — Гранаду, опиравшуюся на поддержку своих единоверцев в Северной Африке — правителей Марокко из династии Маринидов. Авиньонские папы поощряли борьбу пиренейских христиан с маврами, наделяя ее участников индульгенциями и предоставляя в распоряжение ведущих войну во имя Христа королей «крестовую десятину» и уже упоминавшиеся «королевские трети» (tercias reales). Часто и сами испанские и португальские правители, не желая обанкротиться, обращались к папам с просьбой наделить их экспедиции статусом крестового похода. Таким был Альфонсо XI Кастильский (1325–1350), пожалуй, один из самых успешных деятелей Реконкисты, сумевший усмирить своевольную знать и объединить христианские силы. 30 октября 1340 г. в битве при Саладо испанский монарх в союзе с португальским королем Афонсу IV нанес сокрушительное поражение маринидскому султану, попытавшемуся вторгнуться на Пиренейский полуостров. В этой военной кампании, проведенной под руководством кардинала Хиля де Альборноса, кастильского государя активно поддержал авиньонский папа Бенедикт XII: поход был объявлен папской буллой, его проповедовали среди мирян кастильские епископы, новоявленные крестоносцы получали индульгенции за личную службу или финансовую помощь походу, а перед сражением Альфонсо XI было послано папское знамя.

Священная война против мавров продолжилась и позже. В 1342–1344 гг. кастильский король при помощи флотов Арагона и Генуи вел длительную осаду Альхесираса — захваченного Маринидами важного порта на юге Испании. Как и прежде, в связи с экспедицией были выпущены крестовые буллы, привлекшие рыцарей из разных стран Европы, а королю были предоставлены доходы от церковного налогообложения. Поход под началам того же кардинала Хиля де Альборноса завершился завоеванием города. Воодушевленный победами, Альфонсо XI в 1349–1350 гг. во главе большой армии приступил к осаде Гибралтара, но на этот раз крестоносцев постигла неудача — эпидемия чумы погубила все кастильское войско, включая самого короля, и кастильцы отступили. Тем не менее угроза со стороны Марокко была пресечена, и через некоторое, время христианские государства опять погрязли в междоусобицах, и к тому же оказались вовлечены в военные конфликты, разгоравшиеся в центре европейского континента во время Столетней войны.

Конечно, борьба против неверных продолжалась в XIV в. и на других военных театрах, и для папства, как и для всей христианской Европы, самым важным было направление на Восток. На примере развернувшихся там вооруженных экспедиций мы видим, как надежды на новый крестовый поход, о котором начали говорить уже со времен Лионского собора 1274 г., не только порождают фантазии, но и воплощаются в реальных делах. Правда, если создаваемые на рубеже XIII–XIV вв. проекты «возвращения Святой Земли» все еще, как мы помним, ориентированы на Египет, то настоящие крестоносные экспедиции направляются в Малую Азию и на Балканы, где начинаются завоевания османских турок. Со временем папство обретает новую роль в борьбе с османами, почти целиком копируя модели походов в Святую Землю. Институт «крестового дела» (negotium crucis), разработанный в прежние века и достигший своего акме в понтификат Иннокентия III, продолжает действовать в новой ситуации, сложившейся на Востоке. Постепенно происходит как бы географическое перемещение целей крестового похода на восточном направлении. И уже не Сирия и Палестина, как в XII в., и даже не Египет, как это часто было в XIII в., а Малая Азия, Эгейское море, Балканы, а позже, как мы увидим, еще и Центральная Европа становятся театром военных действий — ведь именно там находились враги папства — турки-османы, в XIV в. начавшие свою экспансию в западном направлении. Как и в походах в Святую Землю, в новых экспедициях участникам военных действий предоставлялись духовные привилегии. По существу, индульгенция была тем общим элементом, благодаря которому можно было оправдать новое направление крестоносного движения, связав, с одной стороны, походы на Восток, подготовленные в свое время Урбаном II, Иннокентием III и пр., и с другой — крестовые походы против турок, организованные папами в XIV в. и позже. Поддерживающие поход миряне также приобретали грамоты об отпущении грехов за определенные суммы, и благодаря средствам от продажи индульгенций и «крестовым деньгам» удавалось осуществлять большие военно-религиозные экспедиции. В таких походах, направленных на актуальные для XIV в. цели, проявились и некоторые новые тенденции крестоносного движения. В это время основной его формой становится создание крупных союзов, антитурецких лиг, объединявших в своих рядах государства латинской Европы, заинтересованных в борьбе против турок-османов и возглавляемых римским понтификом. Похоже, что высказанные прежде в трактатах «О возвращении Святой Земли» идеи образования общехристианской лиги под руководством папы постепенно находят здесь свое применение. Союзы, о которых идет речь, нередко используют мощь морских сил христианского Запада, господствовавшего в Средиземном море. Вообще в позднее Средневековье крестовый поход переместился на море. Крупные морские лиги объединялись ради создания единого флота — такие обширные коалиции вполне соответствовали новым общим задачам крестоносного движения, участвовали же в них чаще всего стоявшие перед непосредственной турецкой угрозой государства — Кипр, Венеция, орден госпитальеров и др. Надо сказать, что объединение разных стран латинского Запада ради общих интересов — борьбы против иноверцев — помогало преодолевать конфликты и расколы, столь характерные для христианского общества того времени. Папские легаты, как правило, сопровождали эти экспедиции, а средства для их организации черпались из обычных источников финансирования крестовых походов. Папы очень рассчитывали, что объединявшие разные страны походы вернут крестоносному движению былой размах. В течение 1344 г. на латинском Западе был создан подобный союз — морская лига «всех островов Архипелага», готовая сражаться против турок, и папа Климент VI (1342–1362) специальной буллой объявил крестовый поход, обещав всем, кто будет сражаться против мусульман или помогать денежными средствами, индульгенции. В октябре того же года крестоносный флот при поддержке госпитальеров завоевал важнейший в Малой Азии торговый порт Смирну — это была крупная победа над турками. А в 1366–1367 гг. в крестовом походе под руководством графа Савойского Амадея VI христиане отвоевали у турок Галипполи. Завоеванные территории планировалось использовать как стратегические базы для более крупных крестоносных экспедиций. Кажется, сформулированные в трактатах начала XIV в. идеи о ведении священной войны в два этапа и создании для этого плацдармов реализуются на практике.

Вот еще один такой пример — крестовый поход 1365 г., в результате которого христианами был захвачен главный порт Египта — Александрия. Как мы помним, идея завоевания Египта как первый этап священной войны против неверных присутствовала почти во всех сочинениях жанра «возвращения Святой Земли». В середине XIV в. идея возвращения Земли Обетованной часто обсуждалась при королевских дворах Европы. Этой темой не случайно интересовался кипрский король Пьер де Лузиньян (1358–1369), которому перешел титул иерусалимского короля, а вместе с ним и честолюбивые планы возвращения Иерусалима. Созданный же им в 1347 г. Орден Меча вообще должен был, как считалось, возродить первоначальные крестоносные идеалы. Поэтому когда в 1363 г. папа Урбан V призвал христианских монархов принять крест, кипрский правитель ответил на это с энтузиазмом. В течение нескольких лет он в поисках поддержки посещал европейских государей и понтификов во Франции, Италии, Германии и Чехии и готовил новую крестоносную экспедицию. С огромным воодушевлением отнесся к идее крестового похода французский король Иоанн (Жан) II Добрый (1350–1364), который собирался возглавить священную войну. Но после битвы при Пуатье (1356) французский монарх оказался в английском плену, где и скончался в 1364 г. И далее Пьер де Лузиньян действовал на свой страх и риск — в октябре 1365 г. он отправился на кораблях с острова Родос, лично командуя флотом и экспедиционным корпусом, и, высадившись в Александрии 9 октября, в течение трех дней завоевал город, представлявший собой мощную крепость и морские ворота Египта, важнейший плацдарм на пути к Святой Земле — главной цели любого крестового похода.

Но не стоит преувеличивать идеализм кипрского короля — не исключено, что, нападая на порт, он желал всего лишь расправиться с давним соперником кипрского города Фамагусты. Известие о взятии Александрии было встречено в Европе с ликованием — западным христианам казалось, что вернулись былые времена славных походов. Однако энтузиазм очень скоро угас, как только стало известно, что сразу после успешной операции Пьера де Лузиньяна мамлюки прогнали христиан из Александрии. Крестоносцы, разумеется, готовились в ответ развернуть очередную военную кампанию. Но в конечном итоге их планы оказались иллюзорными, и по разным причинам.

Дело в том, что в целом идея отвоевания Святой Земли и борьбы с мамлюками противоречила реальным задачам латинской Европы, состоявшим в борьбе с турками-османами, которые уверенно продолжали свою экспансию в Малой Азии и юго-восточной Европе. Как выяснилось, иллюзией был и сам конкретный план завоевания Александрии — ведь он приходил в противоречие с экономическими интересами итальянских морских городов-республик, отнюдь не заинтересованных в прерывании торговых связей с Египтом. В результате венецианцы, ранее помогавшие походу, просто отказались предоставить крестоносцам свой флот, более того — они пустили слух о сговоре киприотов с мамлюками, и надежды на организацию нового похода рухнули окончательно.

Примечательно, что в другой экспедиции, направленной в 1389–1390 гг. против важнейшего порта Магриба — Махдии, — интересы крестоносцев и итальянских торговцев совпали. Генуэзские купцы стали инициаторами крестового похода и нашли поддержку у французского короля Карла VI (1380–1422), только что получившего передышку в Столетней войне и увлекшегося новой авантюрой. Махдия была выбрана не случайно — генуэзцы были кровно заинтересованы в том, чтобы контролировать этот мусульманский порт. И вот в 1390 г. в сторону Магриба отправился огромный соединенный франко-генуэзский флот. Казалось, шансы на победу были велики, однако повторилась прежняя ситуация — крестоносцы сначала захватили порт, но не смогли удержать его и были вынуждены вернуться.

На примере крестовых походов в Александрию и Махдию мы видим, как в планах их участников причудливо переплетались материальные интересы и расчетливые соображения — с одной стороны, и старые идеалы и благочестивые порывы отвоевать Святую Землю — с другой. Не следует думать, что эти порывы были неискренними и что вера в религиозные цели была полностью утрачена. Рыцарские представления и ценности крестоносного движения продолжали существовать, но условия для их проявления кардинально изменились. Об их живучести свидетельствовали многие общественные явления XIV в., и в том числе тот модус взаимоотношений между рыцарями, который в это время сложился в северных орденах.

***

После победы ислама над христианством в 1291 г. военнорелигиозные экспедиции рыцарей Тевтонского ордена и Ливонии продолжались и на севере. Теперь они были направлены против литовских язычников, якобы угрожавших христианской Церкви. Папство рассматривало эти экспедиции как важный театр крестоносного движения и достойное после утраты Святой Земли дело. Участники войн, разумеется, получали индульгенции и ощущали себя крестоносцами (crucesignati). Еще в 1245 г. папа Иннокентий IV предоставил ордену право самому вербовать добровольцев для прусских крестовых походов — без папских булл и публичных проповедей, и с этого времени орден вел непрекращающийся крестовый поход. Таким образом, прежние крестоносные традиции не прерывались и в этот период. В XIV в. между литовцами и тевтонскими рыцарями шла борьба за Жемайтию — обширную область, достигавшую Балтики и вклинившуюся в земли между Пруссией и Ливонией. Эта война была чрезвычайно жестокой, и примеры брутальной расправы с противником, причем с обеих сторон, хорошо известны из хроник. Рыцарей в ордене было немного — всего лишь около тысячи, и они вели против Литвы небольшие походы — т. н. Reisen (рейды). Климат и ландшафт региона создавали много препятствий для крестоносцев: между Литвой и Пруссией находились густые леса и болота, а холодные снежные зимы, весеннее таяние снегов и осенняя хлябь не позволяли проводить полномасштабные военные кампании. Тем не менее крестоносные экспедиции в Пруссию и Ливонию приобрели необычайную популярность. Почему же?

Все дело в том, что в XIV в. эти походы были окружены ореолом рыцарственности. Рыцарский дух всемерно поддерживался великим магистром ордена Винрихом фон Книпроде (1351–1382), который приглашал в Пруссию крестоносцев из Западной Европы. В то время представители знатных домов Англии, Франции, Эльзаса, Австрии и Чехии поколениями участвовали в крестовом походе против литовских «сарацин». Посуху и по морю добровольцы прибывали в Пруссию — и не только за индульгенциями, но и за тем, чтобы поучиться рыцарским добродетелям. Среди тех, кто приезжал сюда за славой, честью и военной выучкой, были такие видные аристократы, как, например, известный французский полководец Жан ле Менгр II по прозвищу Бусико или маршал Англии Томас де Бошан — оба известные участники Столетней войны. Рыцарские идеалы и ритуалы в орденском государстве всячески поощрялись. При Винрихе фон Книпроде установился известный аристократический ритуал — обед «за почетным столом» (Ehrentisch) — его великий магистр, подобно легендарному королю Артуру, устраивал в честь 12 самых храбрых рыцарей. Праздники и обеты, которые давали приезжавшие в Пруссию аристократы, оживляли атмосферу рыцарства Круглого стола, а участие в военных действиях против язычников возрождало традиции священной войны. Все это говорило о том, что крестоносное движение было чрезвычайно живучим и общество умело приспособить старые идеалы к новым обстоятельствам…

XIV век завершился, быть может, одной из самых значительных крестоносных экспедиций, итогом которой стало сражение при Никополе. В походе принимали участие представители западной аристократии и рыцарства, в том числе и те, кто побывал в Пруссии в гостях у Тевтонского ордена. Военная экспедиция была реакцией всей христианской Европы на растущую экспансию турок-осман. После победы над сербами на Косовом поле в 1389 г. османы продолжают экспансию на Балканах и создают серьезную угрозу странам христианской Европы, вплотную приблизившись к границам Венгрии. Все эти события кладут конец антивизантийским настроениям в Европе и заставляют западных и восточных христиан объединить свои усилия в борьбе с турками. В это же время наступил и краткий перерыв в Столетней войне, и достигнутое перемирие позволило Франции и Англии участвовать в общехристианской коалиции. К ней примкнули и итальянские морские республики — Венеция и Генуя, а также орден госпитальеров. Папство равно оказало поддержку европейскому союзу, пусть даже авторитет понтификов во времена Великой схизмы не был столь высок. Тем не менее в Риме крестовый поход объявил папа Бонифаций IX (1389–1404), а в Авиньоне — антипапа Бенедикт XIII (1394–1423), который пожаловал французским крестоносцам индульгенции. В духе времени и высказанных в трактатах о Святой Земле идей крестовый поход планировалось осуществить в два этапа: предполагалось, что сначала крестоносное войско во главе с герцогом Ланкастерским Джоном Гонтом, правителем Бургундии Филиппом Храбрым и герцогом Людовиком Орлеанским захватит плацдарм на Балканах, а затем армия крестоносцев во главе с английским и французским королями будет вести полномасштабные военные действия. К началу экспедиции в 1395 г. амбициозные планы расстроились из-за отказа упомянутых государей и полководцев участвовать в экспедиции, и вождем похода стал сын Филиппа Храброго Жан Бесстрашный, французскую знать возглавил маршал Бусико. Весной 1396 г. крестоносные войска прибыли в распоряжение венгерского короля и будущего императора Сигизмунда. Рыцари планировали вытеснить турок с Балкан, двинуться на помощь к Константинополю, а затем, пройдя через Геллеспонт, пересечь Малую Азию и Сирию и приступить к осуществлению сверхзадачи — освобождению Иерусалима и Гроба Господня. Но 25 сентября крестоносная армия, объединившая силы Сигизмунда, Французского королевства, госпитальеров и Венецианской республики, встретилась с армией султана Баязида I неподалеку от болгарского города Никополя. Битва была проиграна, возможно, из-за спесивого и необдуманного поведения французских рыцарей, которые принесли стратегические соображения в жертву своей жажды славы и доблестей. Так или иначе надежды на победу над турками были разбиты, а после того как Жан Бесстрашный вместе с сотнями христианских рыцарей попал в плен, никто уже не помышлял о новом походе. Поражение вызвало горестную реакцию всего латинского мира, и Филипп де Мезьер написал по этому поводу «Жалостливое и утешительное письмо» (Epistre lamentable et consolatoire), оплакивая участь христиан.

Крестоносная экспедиция, завершившаяся сокрушительным поражением у Никополя, была важной вехой в истории крестоносного движения, последней попыткой победить турок на суше силами общехристианской коалиции, объединившей ряд европейских государств. Это событие имело огромный общественный резонанс в христианской Европе и привело к резкому изменению настроений средневековых мирян. Начинается новый этап в истории крестовых походов.

2. Пятнадцатый век: закат крестоносного движения

В XV в. крестоносное движение, несмотря на появление новых проектов и идей, во многом утратило ту широту и масштаб, которые были так присущи предшествующему столетию. Тем не менее в орбиту движения вновь вовлекаются крупные европейские державы, которые определяют политику в этой сфере.

К концу XV в. постепенно угасает деятельность Тевтонского ордена — одного из важнейших крестовых институтов. Еще в конце XIV в. у орденских братьев появился еще один очень серьезный противник — поляки, которые выступили на стороне литовцев в их борьбе против ордена. Как и у Великого княжества Литовского, у Польского королевства были материальные претензии к орденским братьям. Если борьба ордена с литовцами шла за Жемайтию, то поляки, воюя с тевтонцами, желали вернуть отнятую у них рыцарями еще в начале XIV в. Померелию (Восточную Померанию). В 1385 г. произошло важное событие — было заключено соглашение о династическом союзе между Великим княжеством Литовским и Польшей, по которому литовский великий князь Ягайло, вступив в брак с польской королевой Ядвигой, провозглашался польским королём под именем Владислава II Ягелло (т. н. Кревская уния). Новый правитель Польши обещал папе обратить своих подданных в христианство — что он и сделал, тем самым лишив тевтонцев религиозных оснований для того, чтобы вести войну против литовцев. Если в теории, о которой уже не раз упоминалось, война против язычников имела законное основание (causa justa) и могла рассматриваться как справедливая (bellum justum), то воевать против ортодоксальных католиков было с точки зрения существовавших канонов неприемлемо. Но в глазах Ордена крещение литовцев было всего лишь ходом в политической игре. Тевтонцы не восприняли серьезно обращение недавних идолопоклонников в христианство и по-прежнему рекрутировали рыцарей для своих походов против «неверных». Военные экспедиции против литовцев продолжались. В 1406 г. ордену удалось подчинить Жемайтию, что вызвало настоящий мятеж литовцев против Ордена. Литва в союзе с Польшей готовила тевтонским рыцарям удар. И вот 15 июля 1410 г. объединившаяся армия польского короля Владислава II Ягелло и литовского князя Витовта нанесла рыцарям у селений Грюнвальд и Танненберг в Восточной Пруссии сокрушительное поражение. На стороне польско-литовского союза сражались войска из славянских земель — русские, украинские и белорусские, а также отряды во главе со знаменитым чешским полководцем Яном Жижкой и др. Поражение поставило крестоносную деятельность ордена в сложную зависимость от христианской Европы, пусть даже условия заключенного по итогам битвы Первого Торуньского мира были достаточно мягкими для тевтонцев — поляки не вернули себе Померелию, а Жемайтия лишь уступалась Витовту и Владиславу II пожизненно, но потом возвращалась ордену. Через несколько лет на Констанцском соборе 1414–1418 гг. по поводу религиозных войн в Пруссии разгорелась ожесточенная дискуссия, в которой принимали участие как поляки с литовцами, так и орденские рыцари. Жемайты на соборе жаловались на беспощадность рыцарей, а орденские братья — на неискренность поляков в вере и попытки нарушения мира. В конце концов тевтонцам не удалось убедить западных христиан помогать в их борьбе против своих врагов, и с этих пор приток новых воинов в орден практически прекратился.

Однако война орденских братьев и Польского королевства за территории в Восточном Поморье еще продолжалась в середине XV в. Она завершилась подписанием Второго Торуньского мира, по которому орден утратил свои западные владения вместе с Мариенбургом и становился вассалом Польши. После этого Тевтонский орден вступает в эпоху затяжного кризиса. Остатки рыцарей бегут на север в Ливонию, где ведется война Ливонского ордена против Новгорода и Пскова. Папство пыталось реанимировать священную войну в этом регионе и поддерживало рыцарей крестовыми буллами, но возглавляемые Ливонским орденом (отделением Тевтонского ордена) военные походы этого времени — всего лишь бледное отражение прежних крестоносных экспедиций.

Конечно, основные события происходят в это время на Балканах и в Центральной Европе. В середине XV в. Европа по-прежнему пытается собирать силы перед лицом турецкой угрозы. Османская экспансия была на короткое время прервана завоеваниями монгольского полководца Тимура (Тамерлана), который нанес серьезное поражение турецкому султану Баязиду I в битве при Анкаре в 1402 г. Но в целом турки успешно продвигались на Балканском полуострове, и папа Евгений IV (1431–1447) изо всех сил пытался организовать новую экспедицию против Османской империи. В 1443 г. понтифик объявляет крестовый поход, в котором участвуют польские и венгерские крестоносцы, пытавшиеся преградить путь османов в Центральную Европу. В битве при Нише венгерский полководец Янош Хуньяди (ум. 1456) в союзе с войсками последнего правителя Сербии Георгия Бранковича и польского короля Владислава III Варненчика (1424–1414) одержал победу над османскими войсками. Однако окончился поход битвой при Варне в 1444 г., где турки наголову разбили европейскую армию во главе с венгерским полководцем Яношем Хуньяди и Владиславом III, погибшим в этом бою. После этого поражения, а также последовавшего за ним еще одного разгрома славянской армии в 1448 г. на Косовом поле нечего было и думать о том, чтобы восстановить христианскую власть на Балканах. К тому времени Византия оказалась практически вытесненной из всех ее бывших владений — у греков остается только Константинополь с прилегающими к нему окрестностями и юго-восток Пелопоннеса. Но вскоре пробил час и византийской столицы — в мае 1453 г. Константинополь захвачен турками под предводительством султана Мехмеда II. Победа над Византией обеспечила туркам господство в Восточном Средиземноморье, и в течение последующих десятилетий Албания и Греция подчиняются османской власти, а Валахия превращается в зависимое от Османской империи вассальное государство.

В связи с этим папы предпринимают неимоверные усилия для продолжения борьбы против неверных. Сама идея крестового похода на Востоке в тот период приобретает особый оттенок — речь идет уже об оборонительной «справедливой войне» (helium justurri) всей христианской Европы против турок-османов. На этом пути христиане достигают некоторых успехов: летом 1456 г. благодаря умелым действиям Яноша Хуньяди, помощи католической Церкви и особенно францисканского монаха Иоанна Капистрано удалось снять осаду Белграда, что на время остановило наступление турок. В 1463 г. увенчалась успехом попытка папы Пия II (в миру — известного итальянского гуманиста Энеа Сильвио Пикколомини) уговорить правителя Албании Скандербега разорвать мир с османами, в результате чего албанцы наносят Мехмеду II ряд ощутимых поражений. Несмотря на эти достижения, движение сопротивления турецкой экспансии не приобрело должного размаха. Финансовые средства и военное снаряжение, время от времени посылавшиеся на театр военных действий, были явно недостаточны. Планы организации антиосманской коалиции, которая бы соединила морские силы Запада и сухопутные армии балканских стран, так и не удалось осуществить. По-прежнему сказывалось и отсутствие руководящей силы, которая бы объединила христианские государства. Папы, чьи финансовые и административные ресурсы были в принципе ограничены, уже не пользовались, как в ранних крестовых походах, необходимым для создания общеевропейских союзов авторитетом. Великая схизма ослабила западную Церковь и подорвала могущество папства, постепенно утратившего свое влияние на мирских правителей. Высказанные в начале XIV в. идеи о независимости светской власти и праве государей распоряжаться своими ресурсами и подданными стали реальностью. В то время христианские правители порой даже не присылали своих представителей на церковные соборы, где обсуждалась борьба с турками. Неудивительно, что когда на церковном соборе в Мантуе в 1459 г. папа Пий II произнес длинную речь о бедствиях Византии и призвал светских государей к «всеобщему походу» против османского нашествия, а потом даже выпустил буллу крестового похода, то не встретил ожидаемого отклика на свою инициативу. Разочаровавшись, папа написал письмо Мехмеду II, в котором предложил султану прекратить войну и по примеру Константина Великого принять христианство. Тогда, по словам папы, султан сможет «расширить свою власть над христианами и прославить свое имя», и — обращается понтифик к Мехмеду II — «не будет на земле государя, который бы тебя превзошел славой и который мог сравняться с тобой могуществом… Мы назовем тебя правителем греков и Востока, и то, что ты получил силой и чем незаконно владеешь, будет принадлежать тебе по праву, и христиане будут тебя почитать».[76] Разумеется, это письмо было скорее упражнением в риторике, чем реальным политическим шагом. Так или иначе после смерти папы новые призывы к крестовым походам против турок раздавались весьма редко. Правда, в 1464 г. Пий II опять призвал знать к участию в походе и даже почти подготовил военно-религиозную экспедицию. 18 июня 1464 г. в соборе Св. Петра он сам, дабы подать пример, принял крест и затем совершил утомительное путешествие из Рима в Анкону, куда должен был прибыть венецианский флот. Здесь в ожидании крестоносцев он и встретил свою смерть, так и не узнав, что его экспедиции не суждено было отправиться в путь. То была последняя в XV в. широкомасштабная попытка папства создать обшехристианскую коалицию для борьбы с турками…

Что касается возможностей светской власти инспирировать новый поход, то изгнанные в результате турецкой агрессии из своих стран монархи — как, например, последний византийский деспот Морей Фома Палеолог (ум. 1465), — посещавшие в поисках помощи королевские дворы Европы, строили немало новых проектов, ради осуществления которых даже собирались крестовые деньги и продавались индульгенции, но и эти попытки не принесли ощутимых плодов.

На ситуацию, в которой оказалось крестоносное движение в XV в., влияли разные факторы, в том числе финансовые и политические. Как и в XIV в., нужные для похода средства было трудно собрать из-за сложных политических взаимоотношений между европейскими государствами — например, Францией и Бургундией или Венецианской республикой и ее соперниками. Каждая страна горячо поддерживала на словах военную экспедицию против турок, но противилась ее организации, опасаясь возвышения политических противников.

Еще более важно то, что к тому времени крестовый поход вызывал у средневековых мирян не столько энтузиазм, сколько раздражение. В их сознании они связывались исключительно с проповедями крестовых булл и продажей индульгенций, которая подчас приводила к скандалам. В этот период, предваряющий Реформацию, критика института крестового похода, церковных поборов и папской власти все чаще раздается в разных уголках Европы.

Такие умонастроения ярко проявились во время крестовых походов против гуситов в Чехии. Эти экспедиции папство регулярно предпринимало в 1420–1431 гг., но, как мы увидим, все они оказались крайне неудачными. Предыстория же этих событий такова. В конце XIV в. в Чехии, где царствующая в стране Люксембургская династия заняла престол Священной Римской империи, начиналось настоящее религиозное брожение, отчасти связанное с подъемом национальной культуры. Его представляли проповедовавшие на народном языке чешские священники, призывавшие народ к благочестию, а Церковь — к очищению. Ключевой фигурой этого движения стал Ян Еус, на взгляды которого существенно повлияли сочинения английского богослова XIV в. Джона Виклифа — противника папства, отрицавшего посредническую роль Церкви и признававшего в качестве авторитета только Священное Писание. Запрет произведений Виклифа в Чехии привел к тому, что ученые дискуссии о его сочинениях, инициируемые Яном Гусом, привели к радикальному пересмотру католической веры чешскими богословами. В конечном итоге взгляды их учителя были резко осуждены, а сам он казнен 6 июля 1415 г. Эта казнь, безусловно, сделала из Яна Гуса мученика и вызвала протест народа и верховной власти Чехии. Конфликт между сторонниками чешского проповедника, с одной стороны, и Римской Церковью и государством, в котором немецкая нация составляла меньшинство — с другой, приобрел окраску борьбы за национальное самоопределение. Гуситские идеи начали распространяться и в немецких землях, и нужно было срочно принимать меры. Распутывать сложную ситуацию пришлось императору Священной Римской империи Сигизмунду I Люксембургу, который сменил своего брата Вацлава IV на чешском престоле. Известный крестоносец, участник Никопольского сражения, император тем не менее считал борьбу с еретиками не менее важной, чем войну с турками. Желая разом решить все проблемы, Сигизмунд обратился за помощью к немецким князьям, но реакция тех была пассивной, и тогда король принял предложение папы Мартина V и сторонников решительных действий — их было немало при его дворе — о том, чтобы придать военной кампании против гуситов статус крестового похода. Итак, весной 1420 г. понтифик выпустил буллу крестового похода. Во главе огромной крестоносной армии Сигизмунд вторгся в пределы собственной страны. В результате он был разбит под Прагой на Витковой горе, а когда после поражения заявил о своем желании вести переговоры с победителем, гуситы сформулировали свои требования. К этому времени в их среде по существу было два течения: одни (чашники) были сторонниками того, чтобы сохранить церковные обычаи, которые не противоречили прямо Священному Писанию, другие — более радикальные (табориты — от имени горы Табор, где находился их центр) — выступали за безусловный отказ от всего, что не согласуется со Священным Писанием. Несмотря на уже существующие разногласия, чашники и табориты объединились и в мае 1420 г. выставили т. н. четыре пражских статьи в народном манифесте. Они требовали свободы проповеди (на народном языке), лишения владений обретающихся в смертном грехе священников, наказаний за смертные грехи, к которым они относили и вымогательство Церкви, в частности продажу индульгенций — главного источника «крестовых денег». Наконец, они выступали за отмену введенного Римской Церковью обычая, в соответствии с которым миряне причащались только хлебом, в отличие от священников, которые причащались и хлебом, и вином — т. е. они требовали предоставления чаши (отсюда и их название). Переговоры не увенчались успехом, «четыре пражских статьи» были объявлены в Чехии законом, а Сигизмунд лишился престола и был изгнан из Чехии. Два последующих крестовых похода против гуситов в 1421 и 1422 гг. также завершились их победой, во многом благодаря талантам военного предводителя Яна Жижки. Такой же успех ждал гуситов и в третьем крестовом походе, состоявшемся уже после смерти их полководца. В 1427 г. гуситы перешли от оборонительных действий к наступательным и совершали рейды в Силезию и Саксонию. В том же году под руководством немецких князей состоялся четвертый, а в 1431 г. — пятый, последний поход против гуситов, которым руководил папский легат Джулио Чезарини, и вновь крестоносцы потерпели сокрушительное поражение. Этот поход был последней попыткой применения силы перед тем, как Церковь и император перешли к переговорам на созванном папой Мартином V Базельском соборе, начавшемся в 1431 г. Но эти переговоры не удовлетворяли радикально настроенных таборитов и только обострили прежние разногласия, и очень скоро новый конфликт вылился в военное сражение при Липанах в мае 1434 г., в котором табориты были наголову разбиты. После долгих тщетных дискуссий между папством и гуситами 30 ноября 1433 г. стороны пришли к обоюдному соглашению — были приняты т. н. Пражские компактаты, в силу которых собор разрешал желающим причащение под обоими видами. Остальные же три пражские статьи были признаны лишь номинально, с уничтожавшими их смысл оговорками. Но и это событие не поставило последнюю точку в истории гуситского движения — оно продолжается до середины XV в. Крестовые походы против гуситов, организованные папством, были единственным примером борьбы против «ереси» в позднее Средневековье. Они завершают историю военно-религиозных экспедиций, направленных против схизматиков и вероотступников и оправданных с канонической точки зрения, но порождавших споры в средневековом обществе. Эти походы были крайне непопулярны в христианской Европе, и именно они во многом подорвали веру в крестовый поход, в то время как критика церковных порядков гуситами предвосхитила идеи Реформации.

***

Совсем по-другому, чем на севере и востоке Европы, развивались события в Испании и Португалии. Крестоносное движение там было успешным, и, сравнив его с антитурецкими и антигуситскими походами, можно было бы показать, в чем состояло преимущество экспедиций, которые происходили на Пиренейском полуострове. В XV в. мы можем наблюдать преемственность в содержании и формах священной войны в этом регионе. В Арагоне в 1410 г. регент Кастилии и будущий король Арагона Фернандо I Справедливый (ум. 1416) отвоевал город Антекера во время войны с Гранадским эмиратом, санкционированной и поддержанной папством. Традицию борьбы с маврами продолжали и кастильские короли, которых вообще рассматривали как щит христианства против ислама. Король Энрике IV (1454–1474), например, начал свое правление с объявления священной войны против мусульман. Кастильская армия дошла до стен Гранады и овладела Гибралтаром, но закрепиться на этой территории не удалось (кастильцы окончательно утвердились в Гибралтаре лишь в 1462 г.). Эта военная кампания рассматривалась как крестовый поход. Весной 1456 г. папа Каликст III (1455–1458) предоставил участникам экспедиции «крестовые индульгенции»: тем, кто сам сражался против неверных или платил крупную сумму в золотых монетах, отпускались все грехи в их смертный час. Используя институт крестового похода, испанские правители медленно, но уверенно отвоевывали у мавров территории, которые, как считалось, по праву принадлежат христианам. Последняя фаза Реконкисты на Пиренейском полуострове наступила в 1469 г., когда был заключен брак Католических королей — Фернандо II Арагонского и Изабеллы I Кастильской, положивший конец длительному соперничеству и династическим распрям и объединивший королевства Леона и Кастилии, с одной стороны, и Арагона — с другой. Если на севере Европы династический брак Ядвиги и Ягайло, как мы видели, ознаменовал упадок Тевтонского ордена, то брак пиренейских правителей, напротив, способствовал оживлению крестоносного движения. Религиозное воодушевление здесь удачно сочеталось с национальным подъемом. Усилия Католических королей были направлены на организацию самого крупного в XV в. крестового похода, целью которого стало отвоевание последнего и самого мощного оплота мусульман на Пиренейском полуострове — Гранады. Завершение Реконкисты и объединение Испании были самым главным делом жизни Католических королей. Эта важная стратегическая задача требовала сосредоточения крупных военных сил, создания запасов продовольствия и снаряжения, мобилизации человеческих ресурсов. И, конечно, для ее осуществления были нужны немалые финансовые средства. По свидетельству современников, королева Изабелла, заинтересованная в неуклонном ослаблении позиций Гранадского эмирата, беспрестанно заботилась о том, чтобы отыскать деньги и для борьбы с маврами. Важным источником финансирования организуемых королевской властью экспедиций против мусульман были «крестовые десятины» и доходы от церковного налогообложения и продажи индульгенций. На этом этапе Реконкиста по-прежнему приравнивалась к крестовому походу, и римские понтифики выдавали участникам военных действий такие же грамоты об отпущении грехов, как и, например, сражающимся против турок. Борьба против мавров на Пиренеях, с одной стороны, и война против Османской империи в Малой Азии и Эгейском море — с другой, вообще мыслились как разные направления единой военной кампании, ведущейся христианским миром против неверных, и собранные на крестовый поход средства тратились иногда одновременно (как, например, в 1482 г.) на оба фронта, хотя всегда в большем объеме в пользу Испании. И это не случайно. Ведь в целом Реконкиста на Пиренейском полуострове была намного успешнее антитурецких кампаний: уже в 1482 г. один из главных полководцев католических королей маркиз кадисский Родриго Понсе де Леон захватил мавританскую крепость Альхаму, в 1487 г. кастильцами взята Малага, в 1489 г. — Альмерия, и тогда же в результате длительной осады христиане отвоевали Басу — город в гранадской провинции.

Слагаемые успеха крестоносного движения в Испании были разными. Конечно, главную роль в этом сыграли Фернандо II Арагонский и Изабелла I Кастильская, которые по существу возглавили Реконкисту. Дело также заключается в том, что с самого начала экспедиций против Гранадского эмирата папы, как это не раз бывало, передавали испанским монархам право проповедовать «крестовую буллу» и продавать индульгенции. Она получила название «Булла (святого) крестового похода (Bula de la (santa) cruzadci) и со временем превратилась в самую настоящую статью государственных доходов Испании. В соответствии с этой буллой индульгенции стоили очень недорого: всего лишь за два реала можно было приобрести грамотку (buleta), даровавшую прощение грехов, предоставляемые крестоносцам привилегии были весьма щедрыми, и светские власти поддерживали проповедующих буллу священников. Но самое главное — испанцы точно знали, что собираемые средства тратились на борьбу против неверных — вести о войне против мавров и о военных победах христиан приходили регулярно. Продажа индульгенций (а значит, и финансовая поддержка экспедиций) в то время достигла неожиданно грандиозного размаха. Кажется, прав был один из папских представителей, который, правда, по другому поводу, сказал следующие слова: «Люди, конечно, поверят, что можно за сходную сумму обрести вечное спасение, если увидят, что покупатели индульгенций всерьез сражаются за Христа, а не делают вид, что воюют».[77] И действительно, испанцы давали пожертвования в пользу крестового похода, так как они знали, что принимающие обет крестоносцы воевали во имя христианской Церкви и их родной страны. Это сочетание религиозного энтузиазма и патриотизма дало свои результаты и обеспечило необычный для того времени успех проповеди священной войны. В результате Гранада была отвоевана у мусульман, и Реконкиста завершилась окончательно и успешно.

3. Шестнадцатый век: борьба против османской экспансии

В XVI в., когда Османская империя мощно расширяет свои границы за счет присоединения все новых территорий христианских государств, папство поддерживает европейских монархов, прежде всего Габсбургов, в их борьбе против турок. Примечательно, что и в это время война с Османской империей мыслится западными христианами как часть более общей и важной задачи — освобождения Святой Земли и Иерусалима. Еще на Пятом Латеранском соборе (1512–1517), который стал последним собором накануне Реформации, папа Лев X (1513–1521) призывал к новому крестовому походу ради осуществления этой сверхзадачи. Примирив на время враждующих в т. н. Итальянских войнах государей и объявив о мире в христианской Европе, папа, справедливо опасавшийся захватнической политики турецкого султана Селима I (1512–1520), мечтал о новой крестоносной экспедиции. Следуя традиции, он даже предложил облагать духовенство десятиной в течение трех лет, но прелаты не соглашались собирать «крестовые деньги» до объявления крестового похода. Правда, французский король Франциск I (1515–1547) откликнулся на обращение папы и даже стал собирать с духовенства налог в пользу крестового похода, и, обрадовавшись, папа Лев X отправил письма английскому государю Генриху VIII, германскому императору Максимилиану I, правителю Испании Карлосу I (будущему императору Священной Римской империи) и португальскому королю Мануэлу I Счастливому с призывом примкнуть к французскому монарху. Но хотя главы европейских держав и относились с воодушевлением к идее крестового похода, фигура Франциска I не вызывала у них никакого энтузиазма. Как следствие, светские государи не поддержали папу, и надежды на новую экспедицию постепенно угасли. Между тем в уже в 1517 г. Сирия, Египет и Палестина стали частью Османской империи, а вскоре после этого турки захватили Белград (1521) и затем вплотную подошли к западным границам христианского мира.

Как и в предыдущем столетии, более успешным крестоносное движение было на Пиренейском полуострове. После побед Католических королей над Гранадой Реконкиста в пиренейских странах была завершена, и началась экспансия на севере и западе Африки. В этой связи папы постоянно возобновляли bula de la cruzada и передавали королям доходы от церковного налогообложения. В крестовых экспедициях XV–XVI вв. участвовала и Португалия. Еще в 1415 г. взятие Сеуты португальским инфантом Энрике Мореплавателем было приравнено к крестовому походу, и дальнейшие завоевания португальцев в Магрибе и на западном побережье Африки, в которых активно участвовал духовно-рыцарский Орден Христа, также были поддержаны папскими буллами и санкционировались как крестовый поход, соответствующий всем известным критериям «справедливой войны» (bellum justuni). Вслед за Португалией и Кастилия начала продвижение в западном направлении. В 1510 г. кастильцы взяли Триполи и подошли к Тунису — его еще Людовик Святой в своем последнем походе считал промежуточным пунктом на пути к Иерусалиму, который по-прежнему рассматривался как главная цель, сверхзадача похода. Мечты о возможном завоевании священного города оживили мистические и эсхатологические настроения, которые были свойственны еще средневековым христианам. Но в действительности эти экспедиции лишь привели Запад к конфликтам с ближайшими союзниками турок-осман — берберами. Противостояние мусульманского и христианского мира стало еще более сложным и неоднозначным.

После смерти Католического короля Фернандо Кастилия и Арагон в 1516 г. оказались под властью Карла Габсбурга, который в 1519 г. был провозглашен императором Священной Римской империи. Карл V Габсбург видел цель своего правления в создании универсальной христианской монархии, мыслил себя защитником христианства, и неслучайно ему приписывали эсхатологическую роль, называя его то «императором последних дней», то вторым Карлом Великим. В самом деле, после нанесенного турками в 1526 г. удара Венгрии и захвата венгерской столицы Буды на Карла V стали возлагать надежды как на защитника Центральной Европы от турок-османов, а после безуспешной осады Вены турками в 1529 г. и вторичной попытки Сулеймана I Великолепного взять город в 1532 г. император, кажется, утвердился в этой роли. Его военная деятельность представлялась как борьба во имя интересов христианства и напоминала современникам о славных походах XII–XIII вв. Так, кампания в Тунис в 1535 г., в которой папа Павел III жаловал сражавшимся там воинам индульгенции, считалась настоящим крестовым походом и сравнивалась с экспедициями Людовика Святого. Сам же император отпраздновал свою победу над Тунисом в Риме, торжественно войдя в вечный город и проведя настоящий античный триумф, как если бы речь шла о победе древних римлян над Карфагеном. Он пытался вписать свою победу над Тунисом в классическую героическую традицию. На деле его военные кампании всегда были тесно связаны с династическими интересами, на почве которых, собственно, и развивалось соперничество Габсбургов с другой европейской державой — Францией, которая вскоре после победы в Тунисе заключила союз с Османской империей. Конечно, эти конфликты существенно ослабляли позиции христианской Европы и крестоносного движения перед лицом турецкой угрозы.

Именно тогда, когда христианская Европа должна была объединиться в борьбе против турок, западная Церковь переживала величайший в мировой истории конфессиональный раскол. Религиозные реформаторы восстали против власти папы, католической Церкви и Священной Римской империи, возглавляемой Карлом V. В 1529 г., в разгар турецкой осады Вены, Мартин Лютер издал свой знаменитый трактат «О войне против турок» (Vom Kriege wieder die Turcken), в котором доказывал, что крестовый поход под эгидой папства есть величайшее зло, а идея священной войны не находит подтверждения в Священном Писании. Духовные лица, по мысли Лютера, вообще должны отстраниться от каких бы то ни было войн, в том числе и крестовых походов, ибо призвание клириков — молитвы, точно так же, как битвы — жизненное дело воинов, а политика — назначение светских государей. Вслед за Лютером Эразм Роттердамский в своем «Наиполезнейшем рассуждении о войне с турками» (Ultissima consultatio de bello Turds inferendo) (1530) доказывал, что защита от турок — дело государства, а не священников и что средства на войну должны быть получены путем сокращения расходов королевских дворов, а не путем продажи индульгенций, как это было во время крестовых походов.

Критикуя идею священной войны, и Лютер, и Эразм Роттердамский при этом не были склонны радикально отрицать необходимость войны против турок. Лютер, например, оправдывает ее в терминах «справедливой войны» (bellum justum) — с его точки зрения, она возможна как оборонительные действия, направленные против врагов, посягнувших на родные земли. Точно так же Эразм Роттердамский, хотя и с неудовольствием, поддерживал войну против османов, считая ее общехристианским делом. Борьба против турок и защита христианской Европы, по-видимому, осознавалась в позднесредневековом обществе как самая важная задача, и это обстоятельство сближало католиков и протестантов. Примечательно, что когда антитурецкие католические лиги одерживали победы над врагом в Средиземном море, это приветствовалось как в католическом, так и в протестантском лагере. Конфессиональное единство, пусть и хрупкое, все-таки существовало. Но в целом Реформация скорее ослабила сопротивление туркам из-за внутренних церковных конфликтов и непримиримого отношения друг к другу.

Между тем к середине XVI в. борьба между христианами и турками за господство в Средиземном море достигла апогея. В 1538 г. турки нанесли сокрушительное поражение объединенному флоту христианской Европы в битве у г. Превеза (северо-западе Греции) и продолжили экспансию — в 1551 г. захватили Триполи, в 1569 г. — Тунис, а в следующем году приступили к завоеванию Кипра. В ответ на это под эгидой папы Пия V была создана т. н. Священная лига, главными участниками которой были Святой Престол, Венеция и Испания. Папа объявил о священной борьбе за католическую веру. Речь шла о полномасштабной военной операции против турок в Средиземном море. Пий V (1566–1572) был первым папой, избранным после Тридентского собора 1545–1563 гг. К тому времени католическая церковь извлекла уроки из борьбы с реформаторами и пыталась реорганизовать крестоносное движение в соответствии с требованиями времени. В этом походе папа Пий V проявил себя истинным лидером крестоносного движения, подобным Урбану II. Для создания флота были привлечены огромные средства, полученные от церковных налогов. По настоятельному требованию испанского монарха Филиппа II папа даже возобновил прежнюю «крестовую буллу» (Bula de la cruzada) и соответствующую продажу индульгенций, в принципе к началу Контрреформации запрещенную на церковных соборах. Сама подготовка к предстоящей экспедиции проходила в духе крестового похода: произносились слова и совершались жесты, характерные для священной войны: перед отправлением флота папа передал военному предводителю Хуану Австрийскому папское знамя, накануне и во время кампании исполнялись молитвы, посты и милостыни. В начале октября соединенный христианский флот вошел в Коринфский залив, и 7 октября 1571 г. произошло крупнейшее морское сражение — битва при Лепанто, в которой туркам было нанесено сокрушительное поражение. Как это часто бывало в крестовом походе, современники увидели символический смысл события в том, что оно произошло в праздник Девы Марии Розария. То была знаменательная победа Креста над Полумесяцем, и казалось, блистательная победа стала переломным моментом в долгой борьбе, которая противопоставляла христиан мусульманам. Однако вскоре после поражения турки быстро восстановили свой флот, и их экспансия в центральном Средиземноморье была приостановлена лишь на весьма короткий срок. Тем не менее не стоит отрицать огромного морального значения победы христиан.

В целом, к концу XVI в. ситуация, в которой оказалась христианская Европа, выглядела скорее плачевной: все государства и страны, так или иначе связанные с крестовым походом — Кипрское королевство, Латинская Романия, Ordensstaat, Ливония и пр., к тому времени либо исчезли сами по себе либо были уничтожены турками. Пожалуй, только в габсбургской Испании крестоносная деятельность продолжалась. Здесь по-прежнему произносились проповеди по поводу священной войны против неверных, а война с турками шла с перерывами до конца царствования Филиппа II (1556–1598). Крестоносное движение на этом этапе ассоциировалось с внешней политикой Габсбургов, и папы продолжали поддерживать испанского правителя в его кампаниях в Средиземноморье, Северной Африке и других чрезвычайно важных для Испании регионах, поскольку, как считалось, эти войны защищали интересы католической Церкви и таким образом оправдывались. Конечно, в Испании живучесть традиций крестоносного движения объяснялась как приверженностью светских государей и прелатов католицизму и прежним религиозным ценностям, так и связью государственной казны с доходами от крестового похода — как мы знаем, hula de la cruzada со временем стала составлять важную статью испанской государственной казны. Поразительно, что начиная с 1511 г. папы стали проповедовать эту буллу даже в Новом Свете, когда конкистадоры покоряли земли индейцев, причем сами эти завоевания интерпретировались как священная война, которая поможет расширить границы христианского мира и распространить христианскую веру по всему свету.

Впрочем, эти факты не покажутся нам столь необычными, если мы вспомним о том, что уже начиная с конца XV в. в связи с экспедициями испанских и португальских мореплавателей мессианские и апокалиптические настроения в Европе резко обострились. Совершенные мореплавателями путешествия, которые привели к открытию Нового Света, освоению западных берегов Африки и пр., рассматривались как часть апокалиптического сценария: считалось, что перед концом света все народы мира должны будут обратиться в христианство, а Иерусалим будет отвоеван христианами, что необходимо для второго пришествия Христа. Так, Христофор Колумб осознавал провиденциальную роль своих экспедиций, рассматривая их как подготовку к завоеванию Гроба Господня, а король Мануэл I Счастливый (1495–1521), расширявший португальские владения, считал, что так приближает «царство Христа», и мечтал о завоевании Иерусалима, воображая себя «императором последних дней»…

Не забудем о том, что в XVI в. традиции крестового похода продолжили не только страны Пиренейского полуострова, но и госпитальеры: утратив в 1522 г. в войне с турками Родос, они переселились на Мальту, где еще два века сражались с турками в центральном Средиземноморье. Потому мы можем наблюдать отдельные всплески крестоносного движения и в более позднее время. Во время завоевания Крита турками в 1645–1669 гг. защитникам венецианской колонии выдавались индульгенции, и папы поддерживали флот Венецианской республики и орден госпитальеров, участвовавший в боевых действиях. После неудачной осады турками Вены в 1683 г. под эгидой папы Иннокентия XI была создана очередная Священная Лига, в которую вошли Венеция, Священная Римская империя и Польша. Эта лига ставила своей задачей борьбу с турками, и известно, что вплоть до 1699 г. папство поддерживало эти войны проповедями, крестовыми десятинами и возрождало крестоносный дух. Но, конечно, прежнего размаха и масштаба крестоносное движение уже не достигало.

Глава 8

Критика крестового похода и упадок крестоносного движения

Рассмотрев различные этапы крестоносного движения, мы можем теперь поразмышлять о том, как в целом средневековое общество воспринимало крестовые походы. Каким было отношение разных общественных групп к этому институту? Как оно изменялось с течением времени? И с какого момента можно говорить об упадке института крестового похода?

Как мы помним, во время первой экспедиции средневековое общество было охвачено жаждой спасения, и идея крестового похода была воспринята с огромным религиозным воодушевлением. Но едва ли не с первых шагов крестоносного движения начинается и его критика. Еще хронисты Первого крестового похода писали о том, что скептически настроенные современники событий с изумлением и жалостью взирали на собиравшихся в поход родственников или соседей. Как известно, первая экспедиция была поразительно удачной — она принесла ощутимые результаты и вызвала всплеск энтузиазма. Но в дальнейшем, по мере того как крестовые походы терпели все новые и новые поражения, а религиозные цели заслонялись земными, все больше людей сомневались в целесообразности этих военных кампаний и склонялось к мысли о том, что они были отнюдь не угодны Богу, а участвовавшие в них миряне руководствовались далеко не только благочестивыми соображениями. Еще в 1147 г., в разгар Второго крестового похода, вюрцбургский хронист написал о крестоносцах следующие строки: «У разных людей были разные мотивы. Ведь одни, жаждущие нового, шли узнать новые страны, другие, гонимые нуждой и бедствиями, претерпеваемыми дома, были готовы сражаться не только против врагов Креста Христова, но также против друзей христиан, если только представится случай избавиться от нищеты…» Среди причин, заставивших людей отправиться в далекую экспедицию в Святую Землю, хронист упоминает и невозможность расплатиться с долгами, и страх заслуженных кар за совершенные преступления, и просто желание уйти от жизненных проблем. Однако, по мнению средневекового писателя, «с трудом можно было найти тех немногих», кто действительно был «побуждаем любовью к Богу и желанием проливать кровь ради святая святых».[78]

Без сомнения, тот энтузиазм, с которым отправились в поход первые крестоносцы, заметно ослабевает уже в течение XII в., но, как мы имели возможность убедиться, отнюдь не сходит на нет — на самом деле, он имеет свои ритмы, зависящие от разных причин.

Спад настроений, который мы можем наблюдать в истории крестоносного движения, отчасти связан с изменениями самой природы крестового похода, о чем уже не раз приходилось говорить. Уже в XIII в., как мы помним, благодаря нововведениям Иннокентия III появилась возможность выкупить обет крестового похода. С этого времени многие из средневековых мирян считали за лучшее не предпринимать утомительное путешествие в Святую Землю и не подвергать себя опасности, участвуя в боевых действиях, но приобрести статус крестоносца, заменив исполнение обета выплатой соответствующей суммы денег. Подобные настроения отразились в сочинении известного трувера Рютбефа (1230–1285) «Спор крестоносца с не-крестоносцем» (Desputoison du Croisi et du Descroise). Оно представляет собой настоящие словесные прения между принявшим обет и отправляющимся в поход воином, с одной стороны, и не желающим участвовать в военных действиях мирянином, считающим за лучшее выкупить свой обет — с другой. Отказавшийся принять крест (decroise) предпочитает сохранить свое наследство вместо того, чтобы потратить его на крестовый поход и тем самым довести своих детей до нищеты. Он также полагает, что отправляться в Святую Землю не имеет смысла, так как можно оставаться благочестивым верующим, не покидая пределы своей страны: «Если Бог присутствует в мире, — говорит герой Рютбефа, — то, конечно, Он пребывает во Франции, и нет никакой надобности искать Его где-то за морем, среди враждебных Ему людей».[79] Отказываясь участвовать в войне, «не-крестоносец» с сарказмом отзывается о папских сборщиках денег в поддержку крестового похода: клирики, призывающие мирян отмстить за поругание Господа в Святой Земле, — говорит мирянин, — имеют с этого хорошую прибыль. Хотя в конце диалога уклоняющийся от обета крестоносца все-таки уступает аргументам своего оппонента и отправляется в путь — поэт, приверженец Людовика Святого, создал свое произведение за несколько лет до экспедиции короля, — но произведение Рютбефа свидетельствует о неоднозначном отношении западных христиан к крестовому походу в это время.

Как мы видели, благодаря преобразованиям Иннокентия III с XIII в. крестовый поход постепенно утрачивает связь с паломнической традицией и превращается исключительно в священную войну. В связи с этим первоначальная цель крестоносцев — защита и обретение Гроба Господня — отодвигается на задний план и подменяется другими, более важными для папской курии. Большую роль в этом сыграла практика коммутации (замены) обета крестоносца, когда папы предлагали крестоносцам сражаться не в Святой Земле, как того требовали условия обета, а в других местах, и при этом соблазняли воинов все теми же духовными и светскими привилегиями. Подобная практика нередко вызывала протесты со стороны будущих участников крестового похода. Так, например, в 1238 г. известные крестоносцы — графы Бретани и Бар-ле-Дюка — отказались вместо крестового похода в Святую Землю принять по призыву папы Григория IX участие в войне против греков — врагов Латинской империи — и помогать императору Бодуэну II де Куртенэ. В следующем году барон Ричард Корнуоллский и другие английские крестоносцы приняли решение отправиться в Иерусалим и жестко и решительно отвергли всякие предложения папы коммутировать их обеты и направить их на борьбу с греками.

На самом деле, начиная с XIII в. благодаря «коммутации», изменению условий обета крестоносца, у Церкви появилась возможность организовать крестовый поход против еретиков, схизматиков, а также — политических противников папства. Святой Престол оправдывал эти экспедиции, ссылаясь, как мы помним, на то, что враги папства наносят материальный ущерб Церкви и мешают организации экспедиции в Святую Землю, нарушая мир в Европе. Но уже тогда очень многие выражали свое недовольство подменой такой высокой цели крестового похода, как защита и обретение Гроба Господня, другими, более важными для папской курии. Современники возмущались тем, что папы превратили поход в оружие для войны против своих врагов — например, Гогенштауфенов и их сторонников — гибеллинов, которые были такими же христианами, как они сами. Известный английский хронист XIII в. Мэтью Пэрис в своей хронике писал о том, что во время проповеди похода против сына Фридриха II Манфреда, когда за участие в этой экспедиции была обещана такая же индульгенция, как за участие в крестовом походе в Святую Землю, англичане «были удивлены тому, что им предлагали за пролитие крови христиан столько же благ, сколько и за убийство неверных».[80] Среди критиков папских войн были и французские легисты — Пьер Дюбуа и Гийом Ногаре, и средневековый схоласт Марсилий Падуанский, и даже великий Данте. Все они были склонны рассматривать крестовые походы против христианских правителей как злоупотребление «властью ключей» (potestas clavum). Средневековые миряне были также недовольны тем, что папы тратили на борьбу против своих политических противников огромные денежные средства, предназначенные на экспедиции в Палестину. Так было в XIII в. во время сицилийских войн против Гогенштауфенов, и то же самое повторилось в XIV в., когда авиньонские папы боролись против гибеллинов в северной и центральной Италии. Как мы видели, в это время папские крестовые походы критиковали как простые миряне, так и западные государи, желавшие отправиться в Святую Землю, и даже клир, на который ложилось непосильное бремя сбора денег на крестовый поход.

Войны против еретиков вызывали у мирян не менее резкое недовольство. С вероотступниками, которые рассматривались как внутренние — а значит, самые опасные враги христианства, понтифики расправлялись весьма жестко. Потому не удивительно, что, например, практика альбигойских крестовых походов в целом осуждалась обществом — это, в частности, отразилось в творчестве трубадуров, которые в своих сирвентах бичевали жестокость и бессмысленность папской экспедиции в Лангедок. Одним из таких трубадуров был Гийом Фигейра (ок. 1215–1240). Он стал свидетелем ужасов крестовых экспедиций против еретиков, присутствовал при осаде Тулузы Симоном IV де Монфором и, скрываясь от преследований, должен был бежать в Ломбардию, где нашел убежище у императора Фридриха II, сторонником которого он и стал. В сочиненных им стихах трубадур воспевал цветущий Лангедок, каким он был до крестового похода, и порицал моральные недостатки клириков и империалистские претензии пап. Главными мотивами военно-религиозных экспедиций против еретиков, по его мнению, были жадность и корыстолюбие римской Церкви и папства. Поэт также подверг суровой критике крестовые походы в Латинскую Романию и вообще возмущался тем, что многие военные экспедиции были направлены против греков — собратьев по вере. В позднее средневековье новые войны, которые римская Церковь в союзе с немецкими князьями развязала против гуситских «еретиков», осуждались средневековым обществом не менее сурово, особенно из-за той жестокости, которую власти, допускавшие массовое кровопролитие, проявляли в отношении своих жертв. То обстоятельство, что гуситские крестовые походы терпели одно поражение за другим, только усиливало их критику. Как и раньше это бывало в истории крестоносного движения, миряне обвиняли их зачинщиков еще более горячо, полагая, что Господь не одобрил это дело.

На христианском Западе было немало мирян и клириков, которые резко отзывались о папских военных экспедициях против своих врагов. Однако эта критика резко сужается, если мы будем иметь в виду, что в целом упреки современников в тот период касались лишь отдельных походов и связанной с ними порочной практики. Сам же институт крестового похода пока еще не подвергался осуждению. Даже известный английский богослов и религиозный реформатор Джон Виклиф, который резко осуждал экспедиции пап против светских государей — в их числе поход епископа Норвича Генриха Деспенсера, предпринятый в 1382–1383 гг. во Фландрию, — при этом отнюдь не выступал против других походов, например, тех, которые были направлены в Святую Землю.

Вообще, несмотря на острую критику, многие походы, в том числе против светских правителей и еретиков, были достаточно популярны и привлекали немало мирян, которые с искренним энтузиазмом участвовали в таких экспедициях и получали за это индульгенции и прочие привилегии. В XIII в. те, кто присоединился к направленному к Святой Земле крестовому походу Людовика Святого, могли с тем же воодушевлением сражаться позже на стороне его брата Карла Анжуйского в сицилийских войнах. Участники экспедиций против гибеллинов в XIV в. не считали их менее престижными, чем войны того же времени против турок или крестовые походы в Испанию. И даже те, кто вместе с Яном Гусом осуждал возглавляемый папой поход 1412 г. против Ладислава Неаполитанского, могли в то же время поддерживать войны против гуситов. Оценку средневековыми христианами «внутренних крестовых походов» трудно назвать однозначной. Было бы упрощением говорить о каком-то едином и цельном мнении о них западнохристианского мира.

Все же походы против еретиков и светских государей пап имели совсем иной, даже с канонической точки зрения, статус, чем, например, экспедиции в Палестину, которые воплощали изначальные религиозные идеалы, связанные с паломничеством. Такие походы считались более заслуженными, чем направленные против светских государей папские войны, которые порождали вечные споры. Вплоть до конца XV в. Святая Земля занимала важное место в воображении западных христиан. Даже когда все самые важные христианские реликвии оказались на Западе и в Европе возникли многочисленные местные центры паломничества, где средневековые миряне могли поклоняться новым святыням, образ Иерусалима не померк, как и не прекратились паломнические путешествия на Восток. Палестина по-прежнему рассматривалась как «наследственное владение» Христа, а задача отвоевания у мусульман Гроба Господня считалась главным долгом христианина. Этой цели, как считалось, были подчинены все другие крестовые походы, которые велись на юге и на севере Европы. Даже борьба христианской Европы против турок рассматривалась как этап на пути решения сверхзадачи — возвращение Иерусалима, захваченного мамлюками. Мечта об отвоевании священного города помогала сосредоточиться на спиритуальном, моральном и искупительном аспекте войны против неверных.

Тем не менее в глазах современников святое дело крестового похода часто портили папы, использующие священную войну как повод для сбора денег. Со временем не только денежные поборы, но и насилие, с которым неизбежно были связаны военные действия, становится объектом критики.

Священное насилие как таковое критиковали уже вальденсы, катары и другие еретики — инквизиторы не случайно интересовались их отношением к крестовому походу. Но осознание того, что применение насилия в военно-религиозных экспедициях принесло огромный вред христианской вере, постепенно происходит и в лоне самой ортодоксальной Церкви. Еще в середине XII в., в разгар Второго крестового похода, знаменитый клюнийский аббат Петр Достопочтенный в своем сочинении «Против секты сарацин» предлагал бороться против иноверцев «не оружием, но словом», побуждая их принять христианскую веру. Его призывы были услышаны много позже. В 1219 г., во время Пятого крестового похода, св. Франциск Ассизский, как мы помним, пожелал проповедовать Евангелие неверным и ради этого встречался с султаном Аль-Камилем, которого пытался склонить к христианству своими пламенными речами. С тех пор учение о мирном обращении иноверцев в христианство получает все большее признание, особенно во францисканской среде. В XIV в. известный средневековый ученый монах Рамон Льюль (ум. 1315) высказывал подобные идеи, в частности, в своем полемическом трактате «Книга о конце» (Liber de fine) и стремился воплотить их на практике. Идею миссии одобряли и доминиканские монахи — среди них были и испанский теолог и знаток церковного права Рамон Пеньяфорт (ум. 1275), пытавшийся убеждать мусульман и евреев в истинности христианства своими проповедями, и доминиканский монах Гийом Триполитанский, изучавший в своем трактате «О статусе сарацин» (De statu Sarracenorum) ритуалы и верования мусульман с целью склонить их к христианству. Невероятно, но планы миссионерской деятельности все же чаще всего сочетались с идеями крестового похода. Францисканец Рамон Льюль, писавший о необходимости миссии, является автором и вполне традиционного трактата «О возвращении Святой Земли», а Рамон Пеньяфорт, выступавший против насильственного обращения иноверцев, вместе с тем проповедовал крестовый поход в Испанию. Хотя миссионерские идеи все больше укоренялись в западнохристианском обществе, нельзя сказать, что их распространение привело к отказу от применения силы в отношении иноверцев. К началу XIV в. стало ясно, что миссия не удалась, а расширение знаний о мусульманском мире вряд ли сделало средневековое общество более толерантным. Именно тогда известный доминиканский монах, епископ Смирны Гийом Адам пишет свое сочинение «О способах искоренения сарацин» (De mode Sarracenis extirpandi), в котором обвиняет мусульман во всевозможных проступках — от коварства до «содомского греха», и, надо сказать, его негативные взгляды разделяют многие западные христиане. Все эти примеры убеждают нас в том, что идеи миссии сами по себе не могли вытеснить крестовый поход.

В начале XIV в. критике подвергается, как мы видели, не только идея священного насилия, но и идея руководства Церковью крестовыми походами. Эта критика идет, конечно, со стороны светской власти, и ее высказывают прежде всего идеологи светских государств. Стремясь умерить притязания папства на мирскую власть, представители средневековой политической мысли настаивают на создании новой «христианской республики» (res publica Christiana), в которой Церковь, объединив свои цели с государственными, предоставила бы государству, в частности, капетингской монархии, возглавить крестоносное движение — таково содержание политических проектов Пьера Дюбуа и Гильома Ногаре. Но чтобы светская власть, а не папа возглавила военно-религиозные экспедиции, нужны были радикальные изменения. Крестовый поход, как нам известно из предшествующего изложения, был инструментом папской власти и рассматривался как обязанность «викария Христа». Заместить папу как руководителя крестоносного движения означало бы изъять из сферы его власти финансовые институты крестового похода и тем самым подорвать его влияние. Именно это мы и наблюдаем в позднее Средневековье — деятельность по организации крестовых экспедиций действительно постепенно перемещается в светскую область. В это время происходит расширение власти династических государств, укрепляется их суверенитет и контроль над военной деятельностью государства, в том числе крестоносной. Рост могущества светских государств нередко препятствует организации крестовых походов. Так, монархи могли помешать продаже индульгенций или взиманию поборов на крестовый поход, могли не поддержать крестовую проповедь, как это сделал в 1345 г. занятый конфликтом с англичанами Филипп VI, или запретить использовать военные силы своих государств — так поступила Венеция в 1366 г., не разрешив Пьеру де Лузиньяну использовать ее флот. Укрепляя власть, светские правители стремятся прежде всего утвердить свои права облагать подданных налогами. Папству становится все труднее собирать «крестовые деньги» с государств, которые не вовлечены в крестовый поход, — те рассматривают это как посягательство на свою верховную власть и казну. Постоянные споры между папами и монархами о «крестовой десятине» приводят к тому, что право ее сбора со временем передается светской власти, и монархи черпают из этого источника не меньше, чем папы, хотя современники склонны обвинять в растратах именно Святой Престол.

Постепенно светские государи, используя церковные поборы, стремятся сами направлять борьбу против неверных. Это хорошо видно на примере Испании, где даже право собирать деньги на экспедицию, предоставляемое в соответствии с крестовой буллой (bula de la cruzada), со временем передается королям. Тем не менее крестовый поход остается ключевым атрибутом папской власти — в частности, средством противостояния возникшему после Великой схизмы соборному движению, которое ставило авторитет вселенских соборов выше папского. Критика светскими государями крестового похода касалась, как и в других случаях, не самого института, но преимущественно идеи руководства папой военно-религиозными экспедициями.

Несмотря на голоса критиков, в позднее Средневековье крестоносное движение по-прежнему успешно существует, и его все так же поддерживает рыцарство — более того, четырнадцатое столетие было «золотым веком» рыцарских крестовых походов. Именно тогда крестоносная деятельность оказывается очень тесно переплетенной с традициями рыцарской культуры. Та задача, которую ставило папство еще в начале движения, — создать, пусть весьма призрачное, — единство Церкви и рыцарства, как мы видели, осуществлялась по мере развития крестоносной эпопеи. Крестовый поход действительно стал местом встречи религии и класса воинов-феодалов — участие рыцаря в военно-религиозной экспедиции в средневековых текстах интерпретировалось в терминах феодального строя: Господь олицетворял для крестоносца идеального сюзерена, на службе у которого он обязан был всем пожертвовать и сражаться за его патримоний — Святую Землю, тем самым искупая свои грехи и обретая спасение души. Крестоносные идеи и представления постепенно становятся важным элементом системы ценностей западноевропейского рыцарства и аристократии, а исполнение обета крестоносца превращается в неотъемлемый атрибут поведения истинного рыцаря. Отныне крестовый поход неразрывно связан с рыцарской идеей, что и обеспечило в дальнейшем огромную жизнеспособность этого института.

О связи крестового похода с куртуазней в позднее Средневековье свидетельствуют многие факты. Так, военно-религиозные экспедиции, которые до начала XV в. происходили в Пруссии, где Тевтонский орден сражался против язычников — литовцев, — становились, как мы видели, поводом для проявления рыцарской доблести. Приезжавшие из самых разных уголков Европы аристократы получали индульгенции за помощь Тевтонскому ордену в военных походах и вели рыцарский образ жизни, участвуя в пирах, турнирах, охоте и прочих рыцарских забавах. Традиции крестоносного движения тщательно поддерживались в Бургундии, откуда был постоянный приток добровольцев на литовский театр военных действий. При бургундском дворе рыцарские праздники и обеты, связанные с крестовым походом, были частью повседневной жизни вплоть до середины XV в. Примером грандиозной игры в рыцарство стал состоявшийся в Лилле в феврале 1454 г. пышный «пир Фазана», задуманный в связи с планами Филиппа Доброго, герцога Бургундского, организовать крестовый поход с целью спасти Константинополь от турок. Как известно, на этом празднике, представлявшем собой череду театрализованных зрелищ, рыцарских поединков и пиршеств, герцог Бургундии произнес над птицей свой знаменитый обет — сразить «Великого турка» — султана Мехмеда II, завоевавшего Византию. Это пиршество было, конечно, рыцарской игрой, но примечательно, что многие из тех, кто присутствовал на «обете Фазана», позже воевали против турок и мавров.

Связь крестового похода с куртуазней подтверждается существованием многочисленных рыцарских орденов, которые возникали в связи с крестоносными проектами — орден Золотого Руна, орден Страстей Христовых, орден Христа. Так, основанный кипрским королем Пьером де Лузиньяном орден Меча сыграл немалую роль в планах крестового похода. Военно-религиозная экспедиция в Александрию 1365 г., организованная по инициативе короля, мыслилась как истинное рыцарское предприятие, в котором участники имели возможность проявить свои воинские доблести, подражая христианским героям — Карлу Великому, королю Артуру и Готфриду Бульонскому. После смерти кипрского монарха рыцари ордена Меча охраняли остров от мусульманских атак, продолжая крестоносные традиции.

Мы видели, что военно-религиозные экспедиции XIV в. были исключительно рыцарскими походами. Та важная составляющая, которая была характерна для начальных этапов крестоносного движения — покаянное паломничество, — в позднее Средневековье почти полностью утратила свое значение. Крестовый поход стал важным элементом рыцарской культуры и вместе с тем перестал быть паломническим путешествием во искупление грехов, каким был прежде, и теперь он чаще всего отождествлялся с рыцарской доблестью (proesce).

В XIV–XV вв. крестовые походы происходили в основном на периферии крестоносного движения: в северной Африке, на Балканах, в Испании, Литве. Расширение сферы военных действий было привлекательным для рыцарей, которые имели возможность проявлять доблесть на разных театрах войны. Многие представители высшей знати в это время были буквально одержимы идеей крестового похода. Выдающийся французский полководец Жан II ле Менгр по прозвищу Бусико в 80—90-е гг. XIV в. регулярно посещал Пруссию для участия в «рейдах» (Reiseri) тевтонцев, в 1388–1389 гг. ездил в Святую Землю, а в 1396 г. возглавлял армию крестоносцев в сражении при Никополе. Фламандский рыцарь Жильбер де Ланнуа, член Ордена Золотого Руна, сражался в начале XV в. сначала в Гранаде, потом в Пруссии, и при этом совершал паломнические путешествия в Сирию и Палестину. Участие в войнах крестоносцев было действительно честью для рыцарства и знати, и крестовый поход не мог быть случайным выбором в их политическом меню. Тот же Филипп Добрый принял обет крестоносца и, хотя так и не отправился в Святую Землю, но относился к этим обязательствам очень серьезно: посылал на Восток крупные денежные суммы и воинов, защищал рыцарские ордена и вел переговоры с папой Пием II о планах экспедиции. Его дед Филипп Храбрый организовал крестовый поход, а отец Жан Бесстрашный, участвовавший в тяжелой битве под Никополем в 1396 г. и испытавший муки плена, считался идеальным крестоносцем.

Конечно, энергия рыцарства в это время нередко уходила в довольно хаотичную крестоносную деятельность и символические жесты, что мы видим на примере того же бургундского двора. Вдохновленные рыцарскими идеалами, крестоносцы этого времени не всегда считались с реалиями: экспедиция против мавров в Махдию была организована в 1390 г., когда главной опасностью для Европы была турецкая агрессия на Балканах. Никопольское сражение ярко продемонстрировало разрыв между рыцарскими идеями и действительностью. Но так или иначе крестовый поход рассматривался аристократией как личное обязательство Христу, это было делом чести и престижа, мерилом достоинства.

Подобные представления были типичны для рыцарства и знати, и их, несомненно, разделяла высшая аристократия. Примечательно, что в это время отношение светских правителей к крестовому походу проявлялось в растущем интересе к истории этих событий. Неслучайно в позднее Средневековье папы часто обращались к монархам с призывом участвовать в экспедиции, эксплуатируя тему Gesta Dei Francos и напоминая о предках-крестоносцах. Английским королям постоянно приводили в качестве примера Ричарда Львиное Сердце, французским — славные деяния Капетингов. Каждый крупный государь сознавал значение прошлого и стремился создать собственную крестоносную генеалогию. Филипп Добрый считал себя потомком Готфрида Бульонского, а его племянница герцогиня Мария Клевская (ум. 1487) возводила свой род прямо к «Рыцарю Лебедя» — легендарному предку сиятельного крестоносца. Французские монархи — Филипп VI, Карл VIII — находились под обаянием Людовика Святого, подвиги которого они желали воскресить в своих делах. В связи с интересом к прошлому при дворах европейских государей распространялись различные интерпретации крестового похода, основанные главным образом на хрониках Гийома Тирского и Жака де Витри. Средневековые аристократы зачитываются сочинениями Марино Сануто, чей проект «о возвращении Святой Земли» начинается рассказом о событиях с 1098 по 1281 г., а также трактатом армянского историка Гайтона (Хетума из Корикоса), описавшего историю мусульманских завоеваний. Библиотеки Европы заполнялись сочинениями о крестоносном прошлом, иллюминированными рукописями хроник крестовых походов. В центре внимания поэтов и художников — Первый крестовый поход и его герои: Готфриду Бульонскому и его предкам посвящаются эпические сказания, он изображается на фресках королевского дворца Сен-Поль в Париже и на гобеленах, украшающих покои бургундских герцогов. Крестовый поход начинают рассматривать и в исторической ретроспективе — в 30-е гг. XV в. итальянский аристократ Бенедетто Аккольти пишет историю первой крестоносной экспедиции на латинском языке. Институт крестового похода исчезает, но связанные с ним идеи, ценности и установки продолжают существовать и становятся частью культуры.

В то время как рыцарская культура и рыцарские ценности завоевывают средневековое общество, а события крестовых походов уходят в прошлое, сфера крестоносной деятельности значительно сужается. Важным водоразделом в этом смысле можно считать конец XV в. Политические обстоятельства к тому времени существенно изменились. К этому времени закрылись все основные крестоносные «фронты»: закончились походы в Литве на севере Европы, на юге с завоеванием Гранады завершилась Реконкиста. К тому же с момента заключения мамлюкско-кипрского мира 1370 г. быстро таяли надежды элиты на возвращение Святой Земли. А светские государи в это время были поглощены династическими войнами и вели себя независимо от Церкви, распоряжаясь своими армиями и ресурсами — со временем война становится делом государства.

Примечательно, что, несмотря на постепенный спад крестоносного движения в позднее Средневековье, простые миряне продолжали проявлять в отношении крестового похода огромное религиозное воодушевление, и эта энергия постоянно выплескивалась во время очередных военных кампаний. Как известно, Церковь, стремясь ввести эти эмоциональные всплески в определенное русло, предлагала христианам выражать свой энтузиазм денежными пожертвованиями, за которые сулила им индульгенции. Однако для простолюдинов до сих пор было очень важно личное участие в экспедиции, еще и потому, что крестовый поход для них не утратил свою связь с традицией покаянного паломничества. Эта черта была характерна для экспедиции 1309 г., когда толпы бедняков, охваченные покаянными настроениями, требовали от папы Климента V организовать большой passagium в Палестину. Точно так же в разгар т. н. крестового похода пастушков в 1320 г. толпы мирян желали достичь средиземноморских портов, чтобы продолжить путь к Земле Обетованной и отвоевать Гроб Господень у неверных. Примечательно, что крестоносный энтузиазм со временем стал проявляться и за пределами темы возвращения Святой Земли. Когда в XIV в. открылся новый крестоносный «фронт» и борьба с неверными стала отождествляться с войной против турок-османов, рвение народа в отношении новых противников Церкви не ослабло. Но если раньше лозунгами священной войны было отвоевание у неверных патримония Иисуса Христа — Святой Земли, то теперь приводились другие основания для крестового похода против турок. Хотя те и не владели «вотчиной Христа», но рассматривались как Его враги, которые порабощают христиан. Поэтому, например, военно-религиозная экспедиция 1344–1346 гг. против турок, направленная в малоазийский порт Смирну, вызвала прилив народного энтузиазма в городах северной Италии. Авиньонский папа Климент VI, поначалу чрезвычайно напуганный этим, был вынужден санкционировать участие тысяч людей, которые в порыве религиозных чувств приняли обет крестоносца и присоединились к экспедиции. Чувство личной сопричастности «святому делу» было очень важно для мирян, и никакая индульгенция, приобретенная за деньги, не могла заменить непосредственного участия в священной войне.

Разве не подтверждает это состоявшаяся в 1456 г. военнорелигиозная экспедиция Иоанна Капистрано? Этот францисканский монах проповедовал крестовый поход против турок в землях Восточной Европы, и хотя мог изъясняться в этих странах только на непонятной народу латыни, сумел возбудить величайший энтузиазм у мирян, охваченных настроениями покаяния — он самостоятельно собрал войско в 60 тысяч человек, повёл его в Венгрию и во многом способствовал снятию осады Белграда турками в 1456 г. Кажется, папы умели ценить такие настроения народа и понимали, что люди проявляют религиозный энтузиазм до тех пор, пока сами сражаются в крестовом походе. Неслучайно, когда в 1464 г. папа Пий II призывал к новому походу, он собирался лично возглавить его, так как, по его словам, люди ответят на призыв, если узнают, что сам понтифик пойдет в поход, желая спасти свою душу. И действительно, к папе Пию II в Анкону, откуда он намеревался отправить экспедицию, направлялись многие добровольцы.

Но крестовый поход в это время все меньше отождествляется с военной деятельностью, и все больше — с «продажей» индульгенций. Не прибегая к этому способу сбора средств, Церковь не могла организовать военно-религиозную экспедицию. То был последний финансовый институт, который оставался в распоряжении папства. Крестоносное движение в Европе позднего Средневековья напоминает о себе настоящей армией бюрократов, занятых собором денежных средств и распространением индульгенций, без чего оно бы не могло существовать.

Ирония судьбы заключается в том, что именно тогда, когда турки-османы начинают угрожать Европе, крестовый поход вырождается в чисто финансовое мероприятие — сбор средств на священную войну путем пожалования индульгенций за условную плату. Как это произошло? Поначалу, как уже говорилось, папы со времен Иннокентия III давали полное прощение грехов только тем из христиан, заменявших свое неучастие в крестовом походе выплатой денег, кто полностью возмещал расходы на годовое обеспечение воина. Впоследствии этот срок был сокращен, а потом полную крестовую индульгенцию можно было получить в обмен на различные материальные пожертвования и участие в церковных мероприятиях. Неудивительно, что проповедники крестового похода, ранее вербовавшие христиан в крестоносную армию, впоследствии по существу занялись сбором средств на экспедицию, причем сам этот процесс был упрощен до крайности. Со временем курия стала разрешать папским сборщикам просто договариваться с верующими о сумме взноса, уплата которого освобождала мирян от временных наказаний за грехи, включая даже наказания чистилища, которых так боялись средневековые христиане. Внеся определенную сумму, мирянин мог приобрести папскую «разрешительную грамоту», которая давала ему право исповедоваться перед любым священником и получить у него полное отпущение грехов. Подобная практика стала быстро распространяться во время Великой схизмы, когда папский авторитет существенно ослаб. В XV в. она вообще стала постоянной, положив начало настоящей коммерциализации индульгенций, в чем критики крестоносного движения опять-таки обвиняли прежде всего пап.

Когда же в 1476 г. папа Сикст IV выпустил буллу, в соответствии с которой стало практически возможным выкупать пребывающие в чистилище души умерших, деньги потекли в папскую казну потоками, и грамоты об отпущении грехов шли в народе нарасхват. Отныне в углу каждой церкви появились деревянные обшитые железом сундуки, куда складывались вырученные от продажи индульгенций денежные средства. Римская курия создала настоящую систему распространения папских «разрешительных грамот», опираясь на своих агентов — квестариев, которые путешествовали с реликвиями и письменными копиями буллы об индульгенции. Эти агенты, среди которых были прежде всего представители монашеских орденов, чаще всего францисканцы, нередко злоупотребляли своим положением, прибегая к вымогательству и заставляя мирян ходить на проповедь под страхом церковного отлучения, фальсифицировали буллы и реликвии. Иногда с целью извлечь деньги они обманывали простецов, уверяя, что индульгенция дает шанс немедленного попадания в рай. Кроме прочего сборщики средств нередко игнорировали папские приказы прекратить проповедь и передать деньги и вовлекали курию в бесконечную переписку. Бывали и случаи, когда продавцы индульгенций исчезали вместе с деньгами, собранными от пожалований мирян. Поскольку индульгенции выдавались папой, то весь гнев христиан по поводу злоупотреблений обращался против Рима. Святой Престол обвинялся в алчности, корыстолюбии и стремлении собирать деньги в свою пользу — ведь, как мы видели, собранные средства тратились нередко не на крестовые походы против неверных, а на нужды духовных и светских государей. Да и на продаже индульгенций действительно имели возможность нажиться все, кто был вовлечен в этот процесс: и светские правители, которые получали часть выручки за разрешение проповедовать буллу в их владениях, и проповедники, и квестарии и др. Так в процессе сбора средств на поход деньги «прилипали» к рукам прелатов, герцогов и князей, и со временем проповедь и сбор пожертвований в пользу крестового похода превращались в настоящий фарс, подрывавший доверие людей к папской власти. «Сколько раз, — с неподдельным сарказмом писал Эразм Роттердамский в своем «Наиполезнейшем рассуждении о войне с турками» (Ultissima Consultatio de bello Turcis inferendo), — нам объявляли о крестовом походе, о возвращении Святой Земли, мы видели красный крест на папской тиаре, красный сундук; сколько раз мы посещали торжественное собрание, где нам рассказывали о щедрых обещаниях, блистательных деяниях, больших надеждах, — но единственным победителем оказывались деньги. Пословица говорит, что непристойно дважды натыкаться на тот же камень; но как мы можем доверять таким обещаниям, сколь бы прекрасны они ни были, если нас обманывали более 30 раз, если нас так часто и совершенно в открытую вводили в заблуждение?»[81] Стоит ли удивляться, что средневековые миряне, которым предлагали помочь финансированию крестового похода, со временем начали проявлять осторожность на грани с цинизмом, не желая, чтобы их грубо обманывали. Практика таких поборов, злоупотребления при продаже индульгенций с самого начала осуждалась и сурово порицалась в средневековом обществе — о ней с иронией отзывались и английский хронист Мэтью Пэрис, и его соотечественник, поэт Уильям Ленгленд. Фигура жуликоватого странствующего монаха — продавца индульгенций — не случайно появляется в сочинениях писателей и поэтов Средневековья и Ренессанса — Чосера, Боккаччо и Рабле. Во времена Эразма Роттердамского сборы Церкви на крестовый поход все чаще отождествляли с вымогательством денег на далекие от борьбы с неверными цели, а сами крестоносцы стали ассоциироваться с разбойниками, которые за деньги покупали прощение грехов, чтобы потом воевать за свои корыстные интересы. Такое отношение различных общественных групп — в том числе и самой Церкви, часто выступавшей против сбора «крестовой десятины», — к военно-религиозным экспедициям, конечно, подрывало существование института крестового похода.

Разумеется, этот институт никто не упразднял. Парадоксальным образом ритуал благословения крестоносца до сих пор упоминается в римских богослужебных книгах, хотя он, понятно, давно вышел из употребления. Но дело в том, что крестовый поход — это не только социальный институт и, конечно, не только череда военных экспедиций, хотя предшествующее изложение канвы событий могло создать такое о нем впечатление. Крестовый поход — это также определенная идеология, известная система взглядов и воззрений, которая именно в позднее Средневековье переживает самый глубокий и, похоже, самый острый кризис. И сильнейший удар по крестовому походу наносит Реформация, которая кладет конец всем идеям и практикам, связанным с этим институтом. Предметом самой жесткой критики христианских богословов, начавших это широкое общественно-политическое движение, стало учение об индульгенциях, которое было, пожалуй, важнейшей составляющей крестоносной идеологии. В западной Церкви, исходившей из учения о возможности оправдания грешника при помощи «добрых дел», участие в крестовом походе — личное или, как в позднее Средневековье, опосредованное, в виде материальной поддержки — рассматривалось как заслуга, за которую ожидалась награда — духовные блага, прощение грехов, предоставляемое по индульгенции. Лютер же отрицал действенность добрых дел в стяжании индивидом спасения и вообще ставил под сомнение существовавшую в западной Церкви традицию, связанную с духовными привилегиями пилигримам и крестоносцам. Зачинатель Реформации утверждал, что папа на самом деле не обладает «властью ключей» (potestas clavium) и что Римская Церковь, предоставляя индульгенции, тем самым ставит собственную волю рядом с волей Божией: «Те, кто верит, что индульгенции гарантируют спасение, будут навечно осуждены вместе со своими учителями». В «95 тезисах» Лютер говорил о том, что отпущение грехов можно получить только оправданием веры во искупление Христа, и оно не может быть куплено на деньги, как мирская услуга.

В эту эпоху, как мы помним, прозвучала и самая резкая критика идеи священной войны. В своем знаменитом сочинении «О войне против турок» (Vom Kriege widder die Tiircken) Лютер осуждал пап и священников за то, что они поощряли военные действия против «еретиков», пусть даже его критика была весьма сдержанной, ввиду турецкой опасности. По мнению христианского богослова, крестовый поход есть величайшее зло, а идея священной войны, которую он старательно развенчивает, абсолютно противоречит самому учению Христа и бесчестит Его имя. Отныне общество христиан более не рассматривается как res publica Christiana, враги которой суть враги Христа; и, по мысли Лютера, крестовый поход это отнюдь не армия Христа против «еретиков». Полагая, что политика является сферой компетенции исключительно светской власти, протестанты передавали военные дела светским государям — тем самым вмешательство папства в светскую власть, против которого, как мы помним, возражали еще средневековые государи, прекращалось. Известны слова реформатора, которые потом не раз будут цитироваться: «Если бы я, будучи воином, увидел стяг священника или знамение креста, то, даже если бы это было Распятие, я бы бежал с поля боя, как если бы меня преследовал дьявол».[82] Такому воинственному клирику, как Генрих Деспенсер, было явно не место в протестантской Европе.

Итак, Реформация оспорила духовную власть папства и вместе с ней похоронила и сам институт крестового похода, который в большой степени был творением пап. Существенно, что реформаторы пересмотрели многие социальные и культурные традиции, которые были столь важны для формирования идеологии крестоносного движения. Так, под сомнение была поставлена практика паломничества — изначально важнейшая составляющая крестового похода (Лютер отрицал роль паломничества, как и других «добрых дел», в стяжании спасения), монашеские идеалы, повлиявшие на традиционные формы благочестия крестоносцев (Лютер проповедовал отмену монашества), таинство покаяния, лежавшее в основе крестовой индульгенции. Средневековая ментальность, присущая средневековому обществу система взглядов, которая так ярко проявилась в крестоносном движении, оказывается несовместимой с идеями Реформации. Видимо, с этого времени можно говорить и о настоящем упадке крестоносного движения…

Как ни парадоксально, но даже такие серьезные перемены отнюдь не означали, что крестовые походы закончились раз и навсегда. Как мы видели, в Испании, которая стала настоящим оплотом католичества, крестоносное движение в эпоху Контрреформации продолжало существовать и даже процветало, а крестовые индульгенции и крестовые сборы не прекратятся и в XVII в.

Часть II

В предыдущих главах мы изучали, как возникшая в конце XI в. крестоносная идея воплощалась на практике, как она видоизменялась под влиянием исторических факторов и как крестовый поход стал институтом, пережившим периоды своего расцвета и упадка. Теперь настало время поближе рассмотреть сам этот институт и изучить структуры крестоносного движения. Для этого нам необходимо узнать, как осуществлялась крестоносная экспедиция, как средневековые миряне становились крестоносцами, как они собирались в поход и с какими трудностями им приходилось сталкиваться и, наконец, какими были практические результаты крестовых походов.

Глава 9

Как организовать крестовый поход

Каким образом идея крестового похода воплощается на практике? Решение о нем принимается на церковном соборе, а инициатива его созыва принадлежит римскому папе, который является истинным духовным руководителем экспедиции, хотя светские государи, играющие важную роль в военной организации экспедиции, иногда опережают папу, как это было в случае с известным королем-крестоносцем Людовиком VII и его еще более знаменитым правнуком Людовиком Святым. Все же именно папа определяет дату крестового похода и объявляет о нем в булле, обращаясь ко всему христианскому миру с призывом в нем участвовать. Вот как в 1215 г. в известной булле Ad Liberandum Иннокентий III увещевал клириков распространить весть о новой экспедиции: «Пусть прелаты расскажут всем о предстоящем крестовом походе, пусть они заклинают во имя Господа королей, князей, маркизов и баронов в городах и селах предоставить — во искупление грехов — достаточное число бойцов».[83]

И все же самый первый крестовый поход еще не был объявлен буллой. Во время проповеди на Клермонском соборе папа Урбан II просто обратился к мирянам с призывом отправиться в Святую Землю. Однако последовавшие за тем крестоносные экспедиции объявлялись в папских документах — буллах и энцикликах. Образцом служила изданная в декабре 1145 г. папой Евгением III фактически первая настоящая булла крестового похода, начинавшаяся словами: «Как много наши предшественники (Quantum praedecessores), римские папы, трудились ради освобождения восточных христиан, мы узнали из их рассказов и записанных ими актов».[84] Вначале в ней объяснялось, зачем нужен крестовый поход, затем следовало увещевание верующих принять крест, после чего упоминалось о пожаловании крестоносцам различных духовных и мирских благ. Примерно такой была структура и последующих крестовых булл. Конечно, для успеха экспедиции было важно донести папский документ до возможно большего числа мирян, но на первых порах, пока церковно-административные структуры христианского Запада еще не были прочными, буллы не имели широкого хождения в обществе. Только при Александре III (1159–1181) их начали систематически распространять по местным церквам. Для этого в папской канцелярии стали изготовлять копии, которые затем передавались по разным уровням церковной иерархии — от архиепископов к епископам и т. д.

Но только объявления буллы, в которой перечислялись привилегии будущим крестоносцам, было недостаточно — перед папством вставала задача организовать «проповедь креста», дабы распространить призыв к походу среди возможно более широких слоев общества и таким образом обеспечить рекрутирование воинов.

1. Проповедь крестового похода

Действительно, всякий крестовый поход начинался с проповеди, она была как бы его голосом. Поначалу папы сами пропагандировали священную войну и привлекали к участию в ней новых воинов. Известно, что Урбан II вслед за проповедью на Клермонском соборе совершил туры по западной и южной Франции, убеждая христиан присоединиться к экспедиции в Святую Землю. Но и позже папы напрямую обращались к верующим: так, в 1216 г. Иннокентий III самолично проповедовал поход в центральной Италии: в Орвието, где он призывал мирян освободить Иерусалим, народу собралось не меньше, чем 120 лет назад в Клермоне, и папе пришлось держать речь на открытом воздухе. Нередко понтифики проповедовали непосредственно на церковных соборах — образцом был опять-таки Клермонский собор: в 1245 г. на Первом Лионском соборе Иннокентий IV в своих речах говорил о крестовом походе, а в 1274 г. — Григорий IX на Втором Лионском соборе прямо призывал пойти в Святую Землю.

Если папы не сами занимались пропагандой крестового похода — а у них, конечно, не было возможности часто появляться на публике и произносить речи, — они поручали это другим клирикам, которые, однако, могли делать это только по указанию понтификов. Даже рукоположенные аббаты и монахи не имели право произносить проповеди за пределами своего монастыря, если только не по поручению папы или епископа. В самом деле, на протяжении всего крестоносного движения папы стремились всячески контролировать проповедническую деятельность, как и рекрутирование участников экспедиции. Кажется, им следовало бы радоваться энтузиазму новых крестоносцев, но так было не всегда. Как уже не раз говорилось, в Первом крестовом походе Урбану II по известным причинам приходилось скорее ограничивать пыл мирян, а в 1198 г. папа Иннокентий III был отнюдь не в восторге от желавших присоединиться к Четвертому крестовому походу откликнувшихся на проповедь европейских государей, которые в предыдущем походе своими дрязгами и конфликтами сильно мешали крестоносному движению.

Несмотря на старания Святого Престола, процесс проповеди никогда полностью не контролировался папой. Уже на первых этапах крестоносного движения появилось немало народных проповедников. Самым знаменитым был, бесспорно, Петр Отшельник, который в 1095–1096 гг. пользовался большим успехом в северной Франции и рейнских землях и привлек к себе целые армии бедняков, впоследствии либо погибших в пути, либо истребленных турками в Малой Азии. Его красноречие и способность довести простолюдинов до крайней религиозной экзальтации вошли в легенду. У Петра Отшельника было немало последователей, которые подражали ему: например, цистерцианский монах Рудольф, влияние которого в рейнских землях столь сильно встревожило организатора и проповедника Второго крестового похода Бернара Клервоского. Или некий юнец Николай, который стал инициатором т. н. Детского крестового похода 1212 г. Или же, скажем, венгерский монах-цистерцианец Яков, который в 1251 г. проповедовал крестовый поход пастушков (пастырей божьих). Эти проповеди часто носили мессианский характер, сопровождались чудесами и видениями, а обращенные к простому народу речи отражали надежды на небесное воздаяние обездоленным беднякам. Такие представления были вообще типичны для происходивших в эпоху крестоносцев народных движений, которые время от времени выливались в походы к Земле Обетованной, отождествляемой с раем для бедняков.

Более весомую роль в крестоносном движении играли, конечно, официальные проповедники. Речь идет прежде всего о епископах, которым папа посылал письма с приказами проповедовать крестовый поход или помогать его пропагандировать посланникам папы — специально назначенным им представителям. Так, в 1096 г. папа Урбан II поручил будущему основателю аббатства Фонтевро Роберу д’Арбрисселю проповедовать крест в долине Луары. В XII в. самым известным посланником папы был Бернар Клервоский, папа Евгений III направил его проповедовать Второй крестовый поход во Францию, но из-за успеха народного лидера Рудольфа знаменитый аббат должен был распространить свою проповедь на Германию. Св. Бернар не считался папским легатом и потому не был наделен полномочиями действовать так, как если бы он был папой, но успех его проповеди, обаяние его личности и его влияние придавали речам аббата огромный вес.

Следует сказать, что уже тогда проповедники умели искусно воздействовать на аудиторию, используя самые разные приемы. Так, во время Клермонского собора с последними словами проповеди Урбана II будущий легат Адемар де Монтейль приблизился к папе, чтобы взять из его рук матерчатый крест — вряд ли этот жест был спонтанным. А св. Бернар, пропагандируя Второй крестовый поход в Везде, повелел построить специальные деревянные подмостки взойдя на которые он вместе с принявшим обет Людовиком VII призывал присутствующих пойти в Святую Землю и раздавал кресты. Проповедь св. Бернара, кстати, неслучайно прочитанная в Страстную Пятницу, отнюдь не была громом с ясного неба — она тщательно продумывалась заранее, да и сам французский король давно готовился к тому, чтобы объявить о своем намерении стать крестоносцем.

Но вообще в первых походах проповедническая деятельность была еще достаточно беспорядочной, и проповеди читались от случая к случаю. Можно сказать, что только во время правления папы Иннокентия III в деле организации пропаганды крестового похода произошли существенные изменения. И в этой сфере знаменитый понтифик тоже стал реформатором. Он создал совершенно новые церковные структуры, соединив использование специальных представителей папы, с одной стороны, и провинциального клира, на который он имел возможность опираться, — с другой. Когда в 1198 г. Иннокентий III провозгласил Четвертый крестовый поход, то послал во Францию папского легата, а также добровольца, которому предоставил свободу действий — известного своим красноречием проповедника Фулька из Нейи. Кроме того, перед походом по распоряжению Иннокентия III во всякой церковной провинции из высшего клира избирались по два представителя, которые посещали города и деревни, проповедуя крестовый поход, причем каждого из них сопровождал один тамплиер и один госпитальер. В 1213 г. в связи с подготовкой очередной экспедиции Иннокентий III ввел еще более изощренную систему: почти в каждую церковную провинцию он направил в качестве своих посланников небольшую группу клириков, в основном епископов, наделив их властью легатов. Те должны были проповедовать, принимать обеты крестоносцев, собирать пожертвования в пользу Святой Земли, назначать своих представителей в каждом диоцезе и во всем исполнять волю папы. Пожалуй, среди наиболее успешных представителей Иннокентия III были схоласт из Кельна Оливер и французский епископ Жак де Витри — оба проповедовали во время Пятого крестового похода.

Введенная Иннокентием III практика, когда некоторым проповедникам — исполнителям воли папы — предоставляли права легата и широкие полномочия, продолжилась и после его смерти. Такими правами римская курия наделила, например, Эда из Шатору, который в 40-е гг. XIII в. пропагандировал крестовый поход во Франции и Германии; такой же властью она облекла и Оттобуоно Фиески (будущего папу Адриана V), проповедовавшего в 1265 г. во Фландрии, Гаскони, Британии и Ирландии — тот сам назначал проповедников и сборщиков пожертвований и привлекал к «делу креста» братьев из местных монашеских орденов. И в более поздний период папы постоянно назначали проповедниками своих легатов и нунциев. По-прежнему дело «проповеди креста» поручалось местным клирикам — как правило, епископам, но все чаще и религиозным орденам — поначалу это были цистерцианцы, а начиная с 30-гг. XIII в. — доминиканцы и особенно францисканцы. Именно на них курия со временем стала больше всего возлагать свои надежды, и неспроста. Ведь орденские братья уже в силу своей апостольской миссии были профессиональными проповедниками. К тому же в своей деятельности они всегда могли опереться на существовавшие повсюду орденские общины. В одиночку и группами в количестве до 50 человек францисканцы и доминиканцы свободно передвигались из города в город и проповедовали крест.

С целью организовать успешную проповедь папы отправляли местным прелатам инструкции, предписывая распространять крестовую буллу, обеспечить присутствие верующих на проповеди, устраивать религиозные шествия, побуждать мирян давать подношения в пользу крестового похода и пр. Текст самой буллы, как правило, прикрепляли к стенам кафедрального собора или церкви, иногда его зачитывали в публичных местах сами проповедники или представители светской власти, которые часто поддерживали Церковь в этой ее деятельности. С целью привлечения максимально широкой аудитории проповедовали чаще всего в церквах во время мессы. Вообще чтение проповеди часто сопровождалось литургическими актами — молитвами, религиозными процессиями, а иногда и выставлением реликвий на всеобщее обозрение. Со времен Иннокентия III посещавшим проповедь давались индульгенции. С годами возникла традиция, когда после проведения всех мероприятий в курию отсылался нотариально заверенный акт о том, что проповедь состоялась. Чаще всего проповедовали по церковным праздникам — на Пасху, Рождество и, конечно, 3 мая — в день Обретения Честного Креста или в 14 сентября — в день Воздвижения Животворящего Креста и в другие памятные даты. Проповедники совершали туры по церковным провинциям и произносили речи, стремясь завербовать новых участников крестового похода. Эти речи редко были спонтанными — напротив, они были тщательно заготовлены, их цель состояла в том, чтобы воздействовать на широкую аудиторию. Поначалу проповеди были достаточно однообразны — со времен Клермонского собора они мало изменились: папы, епископы, орденские братья избирали одни и те же темы, основу любой речи всегда составляла папская булла. Но с начала XIII в., когда в организации крестового похода происходят глубокие изменения, проповедь становится более разнообразной. В то же время появляются первые пособия для выступающих перед народом ораторов, собрания образцовых речей и кратких нравоучительных примеров (exempla) для наставления мирян. В 60-х гг. XIII в. известный доминиканский монах Гумберт Романский составил руководство для новичков под названием «О проповеди Креста» (De praedicatione crucis) — настоящий учебник, определяющий обязанности распространявших крестовую буллу клириков, содержащий материал для их нравоучений, главным образом exempla. Самой своей деятельностью Гумберт Романский доказал, что с помощью хорошей проповеди, привлекая exempla, возможно преодолеть апатию по отношению к крестоносному движению. Вооруженные соответствующими пособиями, клирики были теперь намного лучше, чем их предшественники, подготовлены к своей деятельности. Отныне благодаря широкому распространению крестовых булл и деятельности местных проповедников призыв к крестовому походу достигал во все концы христианского Запада. По существу мало кто мог в это время оставаться в стороне от крестоносной пропаганды. Эти успехи, несомненно, свидетельствовали о росте влияния римской курии и папской власти.

В позднее Средневековье, когда проповедники крестового похода в силу известных причин, о которых прежде говорилось, стали преимущественно сборщиками денег за сбытые верующим индульгенции, и сама проповедь изменилась. Об этом мы можем судить, например, по текстам известного французского прелата Раймунда Пероди (1435–1505) — кардинала и папского легата, — как и по рассказам о его деятельности. Между 1486 и 1504 гг. он по поручению папы Иннокентия VIII (1484–1492) проповедовал в Германии крестовый поход против турок. По свидетельству современников, Пероди с целью оживить дело ввел немало новшеств: советовал распространять папские буллы не только в крупных городах, но и в провинции, искусно использовал для этого францисканских монахов, как это делали папские легаты еще в XIII в., умело назначал подходящих проповедников, часто выбирая их из местных уважаемых людей — университетских профессоров и богословов. Одна из самых удачных проповедей была проведена им весной 1488 г. в Эрфурте. Сохранившееся в немецкой хронике описание дает представление о том, как происходили в позднее Средневековье подобные действа. Вот что пишет хронист: «В церкви Богоматери был установлен большой крест, внесены папские знамена, а рядом поставлен большой сундук. Все, кто исповедовался, получали полное прощение всех своих грехов, и всякий христианин после исповеди опускал в сундук свое денежное пожертвование, в том числе в пользу уже умерших людей. Раздавали грамоты о прощении грехов, которые стоили несколько грошей. В этот день столько людей исповедалось и столько грамот было роздано, что трудно и сосчитать. Было также решено, что проповедь об индульгенции будет ежедневно читаться в церкви известными учеными докторами, как клириками, так и мирянами. Священники исповедовали с утра до ночи и смертельно устали от слушания исповедей и чтения проповедей. Индульгенцию проповедовали в течение пяти недель, и таким образом было собрано огромное количество денег на крестовый поход».[85]

Как мы можем воочию убедиться, в позднее Средневековье проповедь действительно стала не только способом рекрутирования новых воинов, но и методом собирания денежных сумм для крестового похода. Но так было не всегда. Как же решалась проблема финансирования будущей экспедиции на протяжении всей истории крестоносного движения? К этой теме мы сейчас и обратимся.

2. Финансирование крестового похода

Войны, как известно, — чрезвычайно дорогостоящее мероприятие, и крестовый поход не исключение. Чтобы составить самое приблизительное представление об этом, можно привести только два примера. Первый связан с английским королем Ричардом Львиное Сердце. Собирая средства на крестовый поход 1189–1192 гг., этот предводитель крестоносцев был готов принести в жертву своей цели две цветущие страны — Англию и анжуйскую Францию. Король нещадно выколачивал «саладинову десятину» из своих подданных, учел и реализовал сокровища своего отца (это дало невиданную по тем временам сумму в 100 тысяч фунтов золота и серебра!), за крупную плату отдавал города, замки и даже феодальные права — например, сюзеренитет над Шотландией; продал даже целое графство Нортгемптонское и, по его собственным словам, «продал бы и Лондон, если бы нашелся покупатель».

Другой пример — Людовик IX. Согласно королевским счетам, только на свой первый поход король потратил 1 537 570 турских ливров, что было равно приблизительно шести годовым доходам французского государства. Сюда входили расходы на обеспечение государя и его свиты, траты на содержание армии и ее транспортировку, а также на строительство фортификационных сооружений в Палестину и — не в последнюю очередь — выкуп короля из мусульманского плена, куда он попал вместе со своей армией в 1250 г.

Но в счетах не были учтены многие другие важные расходы — так, Людовик Святой субсидировал больше половины сопровождавших его крестоносцев, заключив с ними различные сделки и передав им дары, займы и прочие пожалования. В названной сумме не приняты во внимание и расходы на строительство нового королевского порта в Эг-Морте, откуда король намеревался отправиться в Святую Землю. Сегодня историки оценивают траты Людовика IX приблизительно в три миллиона ливров — а это 12-кратный годовой бюджет средневековой Франции! А ведь еще нужно иметь в виду расходы на крупных феодалов — как-то: французских принцев Карла Анжуйского или Роберта д’Артуа, братьев сиятельного крестоносца — или блестящих вельмож меньшего ранга — как, например, сенешала короля Жана де Жуанвиля, а также их свит. Неудивительно, что крестовые походы постоянно опустошали казны европейских монархов.

Организация экспедиции на Восток оборачивалась огромными тратами как для крестоносного войска, так и для индивидуального крестоносца. Разумеется, серьезной материальной подготовки требовала армия: нужно было снарядить ее, обеспечить припасами, военным оборудованием, включая средства на строительство осадных башен, транспортировать ее на другой берег Средиземноморья, покрыть ее расходы в пути и пр. Но и каждый отдельный крестоносец нуждался в продовольственных и иных запасах, а также средствах передвижения — таких, как мулы и лошади, военном снаряжении и пр. Конечно, крестоносцы могли рассчитывать на акты щедрости со стороны близких, семьи, друзей, а иногда даже своих сеньоров. Однако для участия в походе нужны были прежде всего денежные капиталы, а ими средневековые миряне зачастую не располагали. Где же взять деньги? Самый быстрый способ получить их — продать свое имущество. К такому средству решения проблемы прибегали первые крестоносцы, продавая движимое и недвижимое имущество: города, замки, леса, скот. Причем, судя по хартиям, чаще всего они передавали собственность церковным учреждениям, с которыми ранее вели судебные споры. Сам Готфрид Бульонский, как мы помним, в 1096 г. продал графство Верден. А в 1101 г. виконт Буржа, дабы финансировать поход, вынужден был за огромные деньги передать свои владения (включая сам город Бурж) французскому королю Филиппу I. И позже крупные феодалы часто прибегали к подобным мерам. Уже не раз упомянутый Ричард Корноуллский, собираясь в 1236 г. в крестоносную экспедицию, вырубил и продал все принадлежащие ему леса. Другой известный крестоносец — граф Гуго IV де Сен-Поль — накануне крестового похода 1202–1204 гг. разрешил нескольким городам, расположенным в пределах его владений, создать свое самоуправление — коммуну — и обрести частичную политическую самостоятельность. В обмен на эти вольности города обязались выплатить бывшему феодальному сеньору крупную сумму денег, на которую он и финансировал свое участие в крестоносной экспедиции.

Но чтобы собрать деньги на поход, не обязательно было продавать все свое имущество, оставалась еще возможность прибегнуть к займам. В начале крестоносного движения, когда финансирование еще не стало публичным институтом, кредиторами могли быть отдельные индивиды. Известен пример герцога Нормандии Роберта III, который в 1096 г., желая добыть средства для участия в Первом крестовом походе, отдал герцогство в залог своему брату, английскому королю Вильгельму II Рыжему под ссуду в 10 000 марок. Подобных случаев было немало, но все же в роли главного кредитора, особенно на первых этапах движения, выступала Церковь. В самом деле, монастыри и аббатства, обладая большими богатствами, могли предоставить будущим крестоносцам необходимые для экспедиции денежные суммы. Неудивительно, что на начальных этапах крестоносного движения самый надежный и распространенный способ финансировать поход заключался в том, чтобы заложить собственность Церкви. Первые крестоносцы отдавали религиозным учреждениям самые разные виды имущества — земли, дома, мельницы, виноградники и даже участки на кладбищах. Охваченные жаждой спасения, миряне тогда легко расставались с собственностью, получая в обмен не только денежные средства, но и литургическую поддержку, столь необходимую им во время столь опасного и трудного путешествия: прелаты обещали молиться за крестоносца во время его странствований, организовать похороны в случае его гибели, служить по нему заупокойные мессы; они также брали на себя обязательства защитить близких рыцаря. Несомненно, монастыри и церкви, особенно клюнийские, существенно обогащались в начале крестоносного движения. Они становились собственниками земли заемщика в том случае, если тот оставался в Палестине или умирал в пути или в бою или же просто не появлялся на родине в течение семи лет. Если же он все-таки возвращался, то должен был сначала отдать займ, а потом церковное учреждение либо частично восстанавливало крестоносца в правах собственности, либо принимало его в статусе монаха. Так или иначе Церковь с самого начала помогала мирянам участвовать в крестовом походе. Чтобы доставить средства финансирования крестоносцам, монастыри и аббатства часто сами опустошали свои сокровищницы, продавая литургические сосуды, кадила, канделябры и пр. Нередко они вынуждены были это делать еще и под давлением собиравшихся в крестовый поход западноевропейских монархов, которые постоянно требовали от Церкви все больше денег. Так, желая финансировать свою экспедицию, французский король и предводитель Второго крестового похода Людовик VII регулярно изымал драгоценные вещи из сокровищниц церквей — только от аббатства Флёри он потребовал 1000 серебряных марок, так что святые отцы вынуждены были продать церковную утварь, дабы соответствовать притязаниям государя.

Конечно, Церковь лишь на первых порах играла главную роль кредитора крестоносцев. По мере развития средневекового общества, роста его экономики появились и другие заимодавцы — такие, как, например, торговые компании южной Франции и Италии, которые в Средние века охватили своей деятельностью всю Европу. Считается, что огромная нужда крестоносцев в наличных деньгах даже повлияла на развитие кредитной системы Италии. В разное время финансовую поддержку крестовому походу оказывали крупные флорентийские дома Барди, Перуцци, Спини, Аччайуоли и др. Купцы и банкиры предоставляли займы на «крестовое дело» папам, государям, а также духовно-рыцарским орденам. В позднее Средневековье итальянские компании выполняли и другую важную функцию — перемещали денежные средства из местной сокровищницы или домов тамплиеров в Лондоне и Париже в папскую казну или на крестоносный фронт. Общество и экономика средневековой Европы постоянно менялись, и это сказывалось на характере финансирования крестоносных экспедиций.

Вообще, собирая средства на военно-религиозные экспедиции, Церковь и папство могли рассчитывать на достаточно широкую поддержку средневековых людей. Ведь крестоносцы, как считалось, воевали за интересы Церкви и всего христианского мира, а значит, следовало поддерживать тех, кто рискует своей жизнью ради общего блага. Крестовый поход рассматривался как богоугодное дело, и помогавший «делу креста» (negotium crucis) тем самым служил Богу. Церковь исходила из представления о том, что это дело касается всех верующих, и все христиане должны быть в него вовлечены. Поэтому нередко прелаты напрямую обращались к мирянам с просьбой поддержать крестовый поход пожертвованиями. Суммы от милостыни и различного рода даров в пользу крестового похода пополняли церковную казну, из которой черпали крестоносцы. Во время общих «переходов через море» (passagium ultramarinum) в каждой церкви помещалась кружка для сбора пожертвований, которую потом сменил сундук. Постепенно крестоносная милостыня, как и многие другие практики крестового похода, превратилась в настоящий институт — с середины XII в. за пожалование денег и имущества в пользу военно-религиозной экспедиции папы давали частичные — соразмерно вкладу — индульгенции. Кроме того, понтифики поощряли верующих в их желании осуществлять посмертные дары в пользу Святой Земли. Денежные суммы, полученные по завещаниям, также использовались на «дело креста». При Григории IX источником средств на поход стали также взимаемые с мирян штрафы за богохульство.

С течением времени появилась еще одна возможность финансировать крестовый поход, о которой уже упоминалось — выкупать обет крестового похода (votum crucis). Вводя эту новую меру, Церковь, идя навстречу набожным мирянам, предложила поддержать крестоносную экспедицию деньгами. Подобная мера позволяла решить и другую давнишнюю проблему, созданную для Церкви теми верующими, которые в эмоциональном порыве принимали обет крестового похода, а потом сожалели о сделанном. Было решено, что всякому желающему придется выплатить за освобождение от обета столько денег, сколько бы он потратил, если бы сам отправился в крестовый поход. Уже в соборных постановлениях относительно Пятого крестового похода и в папских буллах (например, Quia maior 1213 г.) говорится об этих новых возможностях участвовать в походе оказывая ему финансовую поддержку.

С развитием средневекового государства и папской монархии, укреплением и централизацией аппарата управления происходят и важные изменения в системе финансирования крестоносного движения — миряне и клир начинают облагаться поборами в пользу крестового похода. В этом отношении система налогообложения могла опереться на феодальное право. Ведь, согласно средневековым правовым обычаям, уходивший в военный поход сеньор мог требовать финансовую помощь от своих вассалов подобно тому, как он требовал денег от вассалов в случае необходимости выкупа, выдачи замуж дочери или посвящения сына в рыцари. За такой же помощью он мог обращаться и к крестьянам, и к горожанам, живущим в его непосредственных владениях. Именно на этом праве основывался, например, Людовик Святой, когда в конце 40-х гг. XIII в. выбил из городов королевского домена для нужд крестового похода огромную сумму в 274 000 турских ливров.

Но вообще поборы с мирян для финансирования заморских экспедиций, хотя и нерегулярно, взимались уже на протяжении XII в. Так, в 1166 г. французский король Людовик VII и английский монарх Генрих II Плантагенет ввели с этой целью налог на имущество своих подданных и собрали немало денег. Попытки европейских монархов взимать поборы на нужды крестового похода предпринимались в дальнейшем в 1183 и 1185 гг. и, наконец, в 1188 г. Генрихом II Плантагенетом и Филиппом II Августом была введена т. н. саладинова десятина, которую должны были в течение года платить со своих доходов и движимого имущества все те, кто не присоединялся к крестоносной армии. Французский монарх попытался сделать побор постоянным, но, встретив сильнейшее недовольство подданных, был вынужден раз и навсегда отменить десятину.

Как мы уже знаем, со временем не только миряне, но и клирики стали облагаться налогами в пользу крестового похода, причем церковное налогообложение, в отличие от светского, приобрело характер системы. Впервые поборы с духовенства попытался ввести в 1199 г. папа Иннокентий III. Сначала папский легат Петр Капуанский потребовал от клира отдать на «дело креста» 1/30 часть своих доходов, но понтифик снизил ставку до 1/40, причем сам отправил в Иерусалим 1/10 часть своих доходов, предписав кардиналам сделать то же самое. В дальнейшем объем и сроки уплаты этого церковного налога, получившего название «крестовой десятины», варьировались. Так, на Четвертом Латеранском соборе 1215 г., принявшем постановление относительно организации Пятого крестового похода (1217–1221), было решено в течение трех лет собирать с клириков на нужды крестоносного движения 1/20 часть их доходов. Исключение было сделано лишь для некоторых монашеских и духовно-рыцарских орденов, уклоняющимся же от уплаты грозило церковное отлучение. Затем поборы возобновлялись несколько раз: в 1263 г. папы потребовали от духовенства Франции и Англии в течение пяти лет платить 1/100 своих доходов, в 1274 г. на Лионском соборе папа Григорий X обязал клир в течение шести лет передавать на «дело креста» 1/10 своих поступлений, и постепенно «крестовая десятина» стала взиматься регулярно, несмотря на протесты прелатов. Разумеется, система финансирования крестового похода совершенствовалась с развитием общества, и введение поборов с клира стало возможно лишь благодаря развитию церковной бюрократии и администрации. Внедренная система налогообложения духовенства ставила Церковь перед проблемой организации сбора средств. Для успеха предприятия необходимо было тщательно посчитать доходы прелатов, взыскать их и передать по назначению. Сразу со всей остротой встал вопрос: кто будет оценивать доход и кто будет собирать налоги. Сначала всем этим занимались сами клирики, но, понятно, они нередко стремились утаивать свой доход и таким образом уменьшать размеры поборов. Потому неудивительно, что с 1220 г. папа Гонорий III начал напрямую вмешиваться в процесс взыскания церковных налогов — он назначил папских легатов в Англию, Германию, Италию и Испанию, которые контролировали местных прелатов. Папская курия использовала умение рыцарских орденов, прежде всего тамплиеров, хорошо подсчитывать и перемещать денежные массы. Со временем в целях регулярного налогообложения была создана настоящая финансовая администрация, состоявшая, как правило, из епископов и папских легатов, которым в свою очередь помогали тамплиеры и госпитальеры. Собранные деньги поначалу отдавались принявшим обет новым крестоносцам, отсылались в Святую Землю или переправлялись духовно-рыцарским орденам. Но нередко случалось так, что деньги собирали для местных крестоносцев, а отправляли их по указанию курии в другие регионы, что, конечно, вызывало недовольство мирян.

Вообще когда речь шла о финансировании похода, то «крестовая десятина» передавалась, как правило, светским правителям и знати. Нередко все население облагалось налогами ради помощи отдельным крестоносцам. Простые же верующие чаще всего принуждались выкупать обет крестового похода. Но и к полученным от выкупов деньгам доступ также имели прежде всего знатные крестоносцы. В том, что Ричард Корнуоллский, один из самых богатых людей в Европе, в течение нескольких лет после возвращения из «баронского похода» 1239 г., пользовался этими средствами, было что-то чрезвычайно несправедливое.

Начиная с середины XIII в. сложилась существовавшая на протяжении всего Средневековья практика, когда «крестовые деньги» пересылались давшим обещание пойти в поход королям (например, 1/20 доходов духовенства была отдана Людовику IX в 1245 г.), а когда они вопреки своим обетам оставались дома, то должны были возвращать полученные денежные средства Риму. Но добиться этого от светских государей по понятным причинам было трудно. Тем не менее система церковного налогообложения продолжала достаточно успешно функционировать. Еще больший порядок в ее работу внес папа Григорий X, когда в 1274 г. поделил весь западный христианский мир, подвластный апостольскому престолу, на 26 податных округов, назначив во главе каждого своих сборщиков, которые сами подыскивали себе помощников и заместителей. Тогда же были созданы настоящие руководства для оценки доходов клириков, сбора средств и их перемещения, что значительно облегчило труд сборщиков. В более общем плане все эти реформы весьма поспособствовали дальнейшему развитию церковного административного аппарата. В XIII–XIV вв. в сфере налогообложения в целом усиливаются тенденции централизации. Начиная с понтификата Бонифация VIII крестовые налоги отправляются в Апостольскую палату (camera apostolica), ведавшую финансовыми делами курии. Эта инстанция все в большей мере контролирует сбор средств, несмотря на то что клирики на местах нередко выступают против «крестовой десятины». В то же самое время светские правители Англии и Франции и других стран стремятся поживиться за счет церковных налогов и оспаривают у пап свои права зачерпнуть часть средств из этого источника. Но та ситуация, которая сложилась в Испании, где сначала кастильским правителям, а затем испанским монархам передавались «королевские трети» (tercias reales) — на деле 2/9 доходов от церковного налогообложения — была, конечно, исключительной.

В позднее Средневековье крестовая десятина была, пожалуй, самым главным источником финансирования похода. Но со временем важную роль стал играть и другой, не менее значимый источник. Дело в том, что, как только неучастие в крестовом походе начали возмещать деньгами, крестовые индульгенции постепенно стали источником пополнения папской казны, и как только они стали товаром, они были выставлены на продажу. И тогда среди сборщиков средств на крестовый поход появилась уже знакомая нам фигура странствующего проповедника, предлагавшего отпущение грехов за финансовую помощь очередной экспедиции. «Продажа» индульгенций в это время отдавалась на откуп посланникам Святого Престола, которые платили фиксированную сумму папской курии и в свою очередь использовали уже упоминавшихся специальных агентов — квестариев, продававших в розницу грамоты об отпущении грехов (с середины XV в. грамоты стало легко распространять благодаря книгопечатанию). Проповедники превратились в эффективных сборщиков денежных средств на крестовый поход, и финансовый характер булл вышел на первый план. Оценка объема денежных средств, которые могли быть получены при продаже индульгенций, не представляется возможной. Успех предприятия в конечном итоге был обусловлен произведенным проповедью эффектом, тот же зависел от многих факторов — таких, как красноречие самого оратора, отношение к проповеди светских властей, количество проданных прежде индульгенций и пр. Ясно одно — в позднее Средневековье папство могло собирать средства на военно-религиозную экспедицию чаще всего именно таким способом. Известно также, что, когда Европа оказалась перед лицом турецкой угрозы, проповеди и сопутствующая им продажа крестовых индульгенций имели определенный успех в самых разных странах — например, в Бургундии в XV и испанских Нидерландах в XVI в. В 1501–1506 гг. путем продажи «разрешительных грамот» крупные суммы денег были собраны на крестовый поход в Германии. Так или иначе в позднее Средневековье проповедь по существу превратилась в финансовое мероприятие.

Изменения в эту сторону особенно явственно проявились в Испании, где на протяжении веков действовала т. н. крестовая булла (bula de la santa cruzada), в соответствии с которой индульгенции и другие привилегии предоставлялись в обмен на материальную (чаще всего в виде денежных сумм) помощь в борьбе против неверных, причем, как мы уже не раз видели, папы жаловали индульгенции как тем, кто сражался на войне, так и тем, кто покрывал военные расходы, предлагая свои финансовые пожертвования. Сбор этих денежных средств и распоряжение ими папы регулярно передавали испанским правителям. Те же были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы воспользоваться этим правом, и нередко сами обращались к понтификам с просьбой предоставить им возможность покрывать таким образом расходы на войны против мусульман, которые приравнивались к крестовым походам. В конце концов доходы от крестовой буллы стали пополнять казну испанских монархов. Именно на этот источник финансирования, как и на «королевские трети» (tercias reales) церковного налогообложения, могли всегда рассчитывать испанские крестоносцы. Так было и при католических королях в XV в., и во времена испанских Габсбургов в XVI в., когда Испании удалось в ее борьбе против Реформации возродить «буллу святого крестового похода».

Глава 10

Кто такие крестоносны

Выяснив, как в Средние века обеспечивалась организация крестового похода, мы теперь обратимся к другому вопросу: кто такие крестоносцы? Считалось, что крестоносцем средневековый мирянин становился тогда, когда приносил «обет креста» (votum crucis). Это отнюдь не означает, что все, кто участвовал в крестовом походе, непременно принимали этот обет. Тем не менее принесение обета сообщало средневековому мирянину соответствующий статус. Что же это был за обет?

1. Обет крестоносца

«Обет креста» был введен на Клермонском соборе папой Урбаном II, когда он воодушевил всех своей речью и распределил кресты между теми, кто пожелал отправиться в поход в Святую Землю. Реакция собравшихся на проповедь мирян была мгновенной: все стали нашивать их на одежду. Знак креста (signaculum), как считал папа, должен был быть на правом плече (так нес крест на Голгофу Христос), но мог также помещаться между плечами, на груди или на лбу. «Те, кто вознамерился отправиться в это святое паломничество… пусть несут знак Креста Господня на лбу или на груди. У тех же, кто пожелает после исполнения обета вернуться, пусть будет знак на спине между лопаток»,[86] — говорил Урбан II в своей речи. Крест прикрепляли к одежде, но некоторые особо фанатично настроенные крестоносцы могли выжигать или высекать его на теле — как это сделал во время Первого крестового похода один монах, не имевший возможности финансировать свой поход: «Дабы придать обману правдоподобие, (он) рассказал, что ангел явился ему в видении и запечатлел крест на лбу»,[87] после чего жаждавший чудес народ засыпал хитреца дарами. Кресты, подобно стигматам Христа, могли таинственным образом появляться на телах крестоносцев — так, когда во время Первого крестового похода, в 1097 г. в порту Бриндизи произошло кораблекрушение и на берег вынесло трупы утонувших крестоносцев, «на телах некоторых, а именно над лопатками, были обнаружены знаки креста».[88]

Знак креста, который воин не имел права снимать, пока не совершит обета, имел практически универсальную — четырехконечную — форму; правда, у воевавших в 1147 г. против вендов рыцарей его заменяло изображение креста на шаре. Чаще всего значки были матерчатыми — из золотой нити, шелка или другой ткани, но могли быть деревянными и медными или железными; в позднее Средневековье кресты носили также вокруг шеи на веревке. Их цвет варьировался. В Третьем крестовом походе военные ополчения разных наций пожелали иметь отличающие их друг от друга знаки: фламандцы — зеленые, англичане — белые, французы — красные. Кресты двух тонов — белые и красные — носили участники военно-религиозной экспедиции 1265–1266 гг. против Манфреда. Все же предпочтительным цветом эмблемы на протяжении долгого времени был красный.

Отличительный знак крестоносца — крест — знаменовал прежде всего религиозные намерения крестоносцев и в таком качестве был понятен всем окружающим. Гвиберт Ножанский рассказывает, что вскоре после Клермонского собора в какой-то из морских портов Франции из далеких стран прибыли желавшие присоединиться к походу в Святую Землю «неизвестно из какого народа люди, говорившие на непонятном языке». Скрестив пальцы, эти люди изображали крест и таким образом «из-за недостатка слов показывали, что они желали отправиться в путь за дело веры»[89] — такой язык жестов был доступен всем.

Всякий, кто желал стать крестоносцем и отправиться в Иерусалим, получал крест как отличительный знак. Во время Второго крестового похода, в ответ на горячую проповедь Бернара Клервоского поднялись крики: «Кресты! Кресты!» — и не успел аббат «скорее рассеять, чем раздать» заранее приготовленную связку крестов, как ему «пришлось разодрать свою одежду на кресты и рассеять их» среди собравшихся.[90]

«Осененные крестом» (crucesignati) — так начиная с конца XII в. называли отправляющихся в Святую Землю. Крест был наглядным символом принесения обета, который связывал крестоносца с провозглашенными Христом в Новом Завете принципами: «Если кто хочет идти за мною, отвергнись себя и возьми крест свой, и следуй за мной» (Мф 16:24) или «кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть моим учеником» (Лк 14:27). Принимавший крест следовал новозаветному призыву: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф 19:29). В мистическом плане крест означал Христа, Его Страсти, Его Воскресение и в целом христианскую Церковь. Но это был также символ покаяния, посредством которого крестоносец получал отпущение грехов, ставшее возможным благодаря Распятию и Воскресению Христа. Крест рассматривался и как талисман, который защищал от дьявола и земных врагов: носившие его на одежде крестоносцы верили, что этот знак является залогом их победы над врагами Христа. Символика креста была чрезвычайно богатой: он мог быть военной эмблемой или мистическим символом, знаком покаяния или талисманом.

Но главное — получение креста из рук священника было публичным подтверждением статуса крестоносца. Еще на Клермонском соборе Урбан II распорядился, что тот, кто возьмет крест, уже не сможет отказаться от участия в экспедиции, раскаявшись в своих намерениях и страшась расставания с близкими. Принятие креста связывало человека обетом, который он должен был исполнить под страхом апостольского проклятия и церковного отлучения — непременно достичь Иерусалима в рамках общего похода (passagium generate) в Палестину и посетить Гроб Господень. Обет крестоносца (votum crucis) на самом деле был существенно похож на паломнический: как и пилигриму, крестоносцу следовало подтверждать свершение обета, предъявляя вещественные доказательства — он должен был принести пальмовые ветви, собранные в Иерихоне в саду Авраама, а позже, в конце XII в., папа Иннокентий III требовал еще и письма от короля или патриарха Иерусалима или от великого магистра ордена тамплиеров или госпитальеров. Раз приняв votum crucis, необходимо было уже идти до конца. В XIII в. Иннокентий III неслучайно говорил о наследственном характере обета — передаче невыполненного обязательства потомкам крестоносца. В начале XII в. забывшие о своем долге крестоносцы объявлялись вероотступниками, их лишали наследства, им запрещали посещать церкви, открыто выказывали им свое презрение. В 1099 г. дезертировавшим из армии крестоносцев участникам похода папа Пасхалий II обещал снять отлучение только в одном-единственном случае: если они вернутся в Святую Землю и выполнят свои обязательства, поклонившись Гробу Господню. Контролировать ситуацию было совсем нетрудно — списки принявших крест регулярно составлялись и всегда были под рукой в церквах, поскольку благословение и разрешение священника или епископа было совершенно необходимо отправлявшемуся в крестовый поход мирянину или клирику.

Обет отнюдь не принимался спонтанно, будущий крестоносец должен был пройти через несколько стадий: размышление (deliberatio), намерение (proposition) и собственно обет (votum). Главным мотивом принесения обета были покаянные настроения и жажда спасения. Ими руководились как простые миряне, так и высшая знать. Известно, что французский король Людовик VII стал крестоносцем, дабы искупить свой грех: в 1143 г. во время войны с графом Шампани Тибо II он живьем сжег в городе Витри 1300 мирных жителей. Принося обет, монарх надеялся загладить свою вину. Иногда обет произносился под влиянием страха смерти, болезни или каких-то драматичных обстоятельств. Так было в случае с королем Людовиком Святым, правнуком Людовика Святого: тяжело больной, он был при смерти и чудом остался в живых: «И едва он смог разговаривать, как потребовал, чтобы ему принесли крест, что и было исполнено. Когда королеве, его матери, сказали, что к нему вернулась речь, она обрадовалась этому так, как только возможно. А когда она узнала, что он принял крест, о чем он сам ей сказал, то впала в такую глубокую скорбь, как если бы увидела его мертвым».[91]

Решившись стать крестоносцем, мирянин должен был совершить литургический обряд принятия «обета креста» (votum crucis). Этот ритуал не был универсальным и отличался огромным локальным своеобразием — далеко не всегда существовавшие в разных регионах обряды совпадали с тем образцом, который был дан папой. Но что действительно важно: церемония взятия креста была знаком нового юридического статуса мирянина, как бы внешним проявлением принятых им внутренних обязательств. Она придавала торжественность и публичность непостижимому изменению статуса мирянина, который в результате принесения им обета становился крестоносцем.

Литургический обряд принесения обета был тесно связан с ранее существовавшей церемонией отправления в путь паломника. Ведь крест был также знаком паломнического путешествия в Иерусалим — его нашивали на суму и шапку пилигрима. Существовал и обряд благословения паломника, весьма похожий на церемонию принятия креста — до конца XII в. знатоки канонического права практически не отличали обет крестоносца от обета паломника, и только около 1200 г. они начинают упоминать церемонию принятия креста отдельно. Именно тогда в каноническом праве оформляется теория обета крестоносца. Судя по источникам того времени, votum crucis был настоящим ритуалом, исполненным многозначных смыслов и включавшим различные символические слова и жесты, но в разных регионах он исполнялся по-разному.

Обряд принятия креста (г. Безансон. Муниципальная библиотека. Ms. 138, f. 156v)

Принятие обета могло быть частным событием, которое происходило в приходской церкви в присутствии священника. Но эта церемония могла быть и публичной и совершаться при дворе духовных или светских правителей. Центральный ее момент — передача креста воину в знак признания им обета. Ритуал, как правило, сочетался с мессой (иногда специальной литургией Честного Креста), возможно, исповедью крестоносца, необходимой для получения прощения грехов, и чтением псалмов. Важной частью обряда было благословение креста, посоха и сумы — инсигний (внешних отличительных знаков) крестоносца. Обычно эти предметы — крест (signaculum), как и посох и сума (vestimenta), — помещались на алтарь, дабы подчеркнуть святость ритуала, а крестоносец простирался перед ним (тем самым имитируя форму креста); затем священник, окропив крест святой водой, возлагал его между плеч принимающего обет — тот же в этот момент торжественно произносил клятву — и передавал ему посох и суму. Новый крестоносец совершал обход церквей с просьбой молиться о нем, поклонялся реликвиям, и перед самим отправлением в поход просил благословения священника. Примерно так описывается ритуал принятия креста в литургических книгах, начиная с конца XII в.

Паломники у стен Никеи

Но, скорее всего, обряд принятия креста и получение посоха и сумы изначально были разведены во времени и в пространстве. Так, французский хронист Эд Дейльский описывает, как перед крестоносной экспедицией 1147–1149 гг. 25-летний Людовик VII принял обет крестоносца. 31 марта 1146 г. на торжественной ассамблее в аббатстве Везле французскому королю вручили присланный папой Евгением III крест, затем монарх прослушал проповедь Бернара Клервоского, во время которой тот призвал христиан отправиться в Святую Землю. По возвращении в Париж монарх больше, чем через год, завершил ритуал. Как истинный благочестивый король, Людовик VII «совершил благое деяние, которому стоило бы подражать»: он сначала обошел все монастыри и церкви в Париже и посетил лепрозорий, а затем 11 июня 1147 г. направился в аббатство Сен-Дени, где уже находилась вся высшая знать и где папа Евгений III праздновал Пасху. Там же государь «встретил уже собравшихся папу, аббата, монахов», которые приветствовали его, после чего государь, «смиренно простершись на земле, почтил своего патрона» и святые реликвии аббатства, возложил на алтарь орифламму — знамя французских королей, которое затем получил вместе с сумой паломника из рук благословившего его папы. После завершения обряда французский король вышел из аббатства Сен-Дени новым крестоносцем.[92]

Как и в случае паломничества, принявший обет мирянин временно приравнивался по своему статусу к мирским церковнослужителям или к тем, кто принимал обеты послушания, бедности и целомудрия с целью вступить в религиозный орден — т. е. готовился стать монахом. Но, в отличие от монашеского, статус крестоносца был временным: он действовал максимум три года — срок, в течение которого, как считалось, мирянин имел возможность совершить поход в Святую Землю и вернуться домой. Крестовый поход, как уже говорилось, предлагал христианам путь спасения, который они могли заслужить участием в крестоносной экспедиции, не уходя в монастырь и не отрекаясь от мира.

Как мы помним, во время Первого крестового похода желающих принять обет крестового похода и присоединиться к армии крестоносцев было так много, что папе Урбану II пришлось охлаждать их религиозный пыл. Понтифики пытались предотвратить участие в крестоносных экспедициях не умеющих владеть оружием и несостоятельных в финансовом отношении — бедных и немощных, слишком старых и слишком юных, а также монахов и монахинь, принявших клятву не покидать обитель, людей несвободного статуса и пр. Вплоть до понтификата Иннокентия III желающие участвовать в походе христиане должны были непременно исповедоваться в грехах и проверялись священником на пригодность к участию в боевых действиях.

Примечательно, что Церковь могла не только запретить пойти в крестовый поход, но и обязать участвовать в нем. Как ни парадоксально, в некоторых случаях «обет креста» налагали на мирян за различные злодеяния: преступления против Церкви (святотатство, колдовство, ересь), нелегальную торговлю с мусульманами, поджоги, акты насилия и т. д. Для тех, кому грозили унизительные публичные наказания, членовредительство, штрафы или — тем более — смертный приговор, обет крестового похода, каким бы обременительным он ни был, представлялся желанной альтернативой. И таких примеров было немало. Неслучайно в текстах XIII в. — Жака де Витри и Бурхарда Сионского — можно найти жалобы на многочисленных среди крестоносцев преступников, заполонивших Святую Землю.

Обет крестового похода налагал на христианина строгие обязательства, и Церковь действительно поначалу строго следила за неукоснительным исполнением принятых крестоносцем обязательств, разрешая отсрочку или освобождение от них лишь в исключительных случаях. Однако уже начиная с понтификата Александра III (1159–1181), каноники рассматривают возможность для христианина ослабить условия обета крестоносца. Поначалу освобождение от обязательств обета, которое давалось только папой, осуществлялось на весьма жестких условиях. Основанием для поблажек могли послужить болезнь, немощность, скудость средств, а также необходимость защиты своих владений. В подобных тогда еще весьма редких случаях крестоносцу разрешалось нанять вместо себя другого, изменить условия (коммутировать) обета или выкупить его, возместив расходы на обеспечение воина. В понтификат Иннокентия III ситуация изменилась: Святой Престол разрешил свободно выкупать обет и коммутировать его. Примечательно, что, благодаря нововведениям, мирянам стало намного легче не только освобождаться от votum crucis, выкупая его или посылая другого воина вместо себя, но и принимать обязательства крестоносца. Ведь папа призвал проповедников крестового похода разрешать это делать всем желающим, не проверяя их на боеспособность и даже не требуя, как раньше, получения разрешения на участие в походе со стороны супруги или стоящих выше в иерархии лиц (сеньора или аббата). Тем самым Церковь старалась создать для всех верующих равные возможности, считая, что все христиане должны быть причастны крестоносному движению. Иннокентий III полагал, что собранные во время крестовой проповеди средства, как и церковные налоги, помогут финансировать личное участие в крестоносной экспедиции всех желающих. Но на деле приоритеты организующей поход и стремящейся избавиться от непрофессиональных воинов знати противоречили желанию набожных мирян лично участвовать в походе. К середине XIII в. бедных или немощных крестоносцев, которым разрешали принять крест, уже на следующий день принуждали выкупать свои обеты и именно таким образом оказывать крестовому походу преимущественно денежную поддержку.

Подобно тому как с конца XII в. освобождение от обета путем выкупа становится все более частым явлением, коммутация votum crucis — т. е. изменение его условий — также превращается в широко распространенную практику. Как известно, она могла приобретать самые разные формы: при Иннокентии III крестовый поход в Святую Землю мог быть заменен на военную экспедицию против еретиков, но также наоборот, а при Григории IX и Иннокентии IV крестоносцы изменяли условия обета крестового похода в Святую Землю, участвуя в защите Латинской империи или присоединяясь к борьбе папства против Фридриха II и гибеллинов.

Так или иначе в идеале всякий мирянин, желавший стать крестоносцем, должен был принимать votum crucis. Важнейшая его черта заключалась в том, что, как только обет принимался, крестоносец начинал пользоваться различными духовными и мирскими привилегиями, о которых речь пойдет ниже.

2. Привилегии крестоносца

Благодаря «обету креста» воин наделялся особым статусом, в соответствии с которым он мог пользоваться различными духовными и материальными привилегиями. Из духовных самой главной была, несомненно, индульгенция. Она могла быть пожалована только папой или кем-то из его посредников — чаще всего епископами. Об индульгенциях всегда говорилось в энциклике — папском документе, объявлявшем крестовый поход. В отличие от других привилегий крестоносца, о которых речь будет позже, индульгенция, видимо, не была автоматическим следствием принятия обета. Знатоками церковного права обсуждался вопрос о том, с какого момента она начинала действовать — сразу после принятия креста или тогда, когда крестовый поход завершен — т. е. исполнено деяние, ради которого обет принесен. Точный ответ важно было знать для того, чтобы решить вопрос о небесном воздаянии для крестоносцев, которые, например, умерли прежде, чем исполнили обе», или даже до того, как приступили к его исполнению. В XIII в., следуя точке зрения Фомы Аквинского, считали, что если индульгенция предоставлялась тем, кто брал крест ради помощи Святой Земле, то для ее действия было достаточно принятия обета; если же индульгенция жаловалась тем, кто сам шел за море, то необходимо было совершить поход, прежде чем она начнет действовать.

Вообще под индульгенцией понимали освобождение от временного наказания за грехи, в которых грешник уже покаялся и вина за которые прощена в таинстве исповеди. Согласно официальному учению, после исповеди, отпущения греха и исполнения искупительного действия, необходимого для примирения покаявшегося с Богом и Церковью, последняя от имени Бога освобождает грешника от всех или части наказаний, являющихся неизбежным следствием греха. Отпущение применялось не только по отношению к каноническому наказанию, наложенному самой Церковью, как правило, священником во время исповеди грешника, но и к временным карам, наложенным Богом в посюстороннем и потустороннем мире. Основанием для индульгенции признавались некоторые дела — например, паломничество или молитва в определенной церкви.

На учение об индульгенции повлияло представление о разграничении вины и наказания, полагающегося за вину, разработанное в трудах теологов XII в. — Гуго Сен-Викторского, Петра Ломбардского и др., а также сформировавшееся позже учение о «сверхдолжных» заслугах Христа, Богоматери и святых, составляющих «сокровищницу Церкви» — некий запас благодати, из которого папа мог черпать в пользу кающегося грешника.

Теория индульгенций развивалась с крестовыми походами, и для ранних грамот характерна и неточность терминов, и нечеткая формулировка целей. Так, из папских текстов было не совсем ясно, давалось ли прощение грехов всем участникам похода, или только тем, кто отдаст жизнь за Христа — ведь, согласно хронистам, на Клермонском соборе папа сказал: «Всем, кто отправится на эту войну и… расстанется с жизнью, все их грехи будут прощены в тот же миг»,[93] в других же источниках об этом условии не говорится. Также не совсем ясно, шла ли речь о прощении всех грехов и полном примирении кающегося грешника с Церковью и Богом или только об освобождении от тяжелых обязанностей епитимьи, которая на христианском Западе включала как устную исповедь кающегося священнику, так и наложенное Церковью искупительное действие.

Как известно, первая индульгенция была дана папой Александром II в 1063 г. воинам за участие в осаде Барбастро — в ней он объявил: «властью свв. апостолов Петра и Павла мы снимаем покаяние и отпускаем грехи».[94]

Как же обстояло дело с индульгенцией, которая предоставлялась крестоносцам? С одной стороны, Урбан II в письме к жителям Фландрии от 1095 г. (и др. текстах) сообщает об отпущении грехов (remissio peccatorum). В то же время в папских документах говорится и о снятии епитимьи. Так, второй канон Клермонского собора объявляет: «Если кто только из благочестия, а не из стяжания славы и денег отправится в Иерусалим для освобождения Церкви Господа, то его поход должно посчитать за покаяние».[95] Здесь, как видим, речь идет просто об освобождении Церковью от наказания, наложенного за грех, в обмен на исполнение другого покаянного акта. Соборные каноны, в том виде, в каком они до нас дошли, не очень достоверны, но в данном случае они перекликаются с письмом папы болонцам в сентябре 1096 г., где он, правда, говорит уже о полном прощении грехов: «Тем, кто пойдет в поход не из влечения к выгоде, но единственно ради спасения своей души и освобождения Церкви (libertas Ecclesiae)… мы милостью всемогущего Бога и властью всех архиепископов и епископов Галлии… полностью снимаем покаяние за грехи, в которых они откровенно и полностью исповедались».[96] Похоже, в это время ясного представления об индульгенции не было, о чем свидетельствуют и колебания преемника Урбана II — папы Пасхалия II, который в своих письмах делает акцент то на снятии искупительного действия, то на отпущении грехов. Но постепенно на церковных соборах и в текстах теологов утверждается идея того, что благодаря «власти ключей», дарованной Христом св. Петру (Мф 16:19), папа как преемник апостола и наместник Христа на земле может предоставлять христианам полную индульгенцию (indulgentia plenaria) — полное отпущение грехов. Эта тенденция отразилась в уже не раз упомянутой булле Quantum praedecessores, изданной папой Евгением III по случаю Второго крестового похода 1147–1149 гг. И хотя он ссылался в этой булле на созданный его предшественником Урбаном II прецедент, по существу Евгений III пошел дальше и предложил более ясный взгляд на индульгенцию: «Тот, кто предпримет это святое путешествие и завершит его или примет в нем смерть, получит отпущение всех грехов, в которых он исповедался со смирением и сердечным сокрушением, и обретет вечное вознаграждение».[97]

Наконец, в 1181 г. папой Александром III была издана булла Cor nostrum: в ней говорилось об индульгенции, предоставляемой Апостольским Престолом рыцарям, которые несли двухгодичную военную службу в Святой Земле: «Милосердием Иисуса Христа и властью святых апостолов мы жалуем им отпущение грехов за все преступления, в которых они исповедались со смирением и сердечным сокрушением».[98] Это был еще один шаг на пути к созданию четкой концепции индульгенции. С этих пор все папские энциклики акцентируют скорее отпущение грехов, чем снятие кары, а начиная с Иннокентия III прибавляют фразу о «вечном спасении и вознаграждении праведников». Так постепенно выкристаллизовалась форма полной индульгенции. Ее можно обнаружить в одной из проповедей Жака де Витри: «Крестоносцы, которые с сокрушенным сердцем исповедались, служат Богу и потом погибают на службе Христа, рассматриваются как истинные мученики, освобожденные от простительных и смертных грехов и от наложенного покаяния, избавленные от кар за грех в этом мире, от наказаний чистилища в том мире, защищенные от мук геенны, увенчанные славой и честью в вечном блаженстве… Никоим образом не сомневайтесь в том, что это паломничество не только даст вам отпущение грехов и награду вечной жизни, но оно для ваших жен, сыновей, родственников, живущих или мертвых, существеннее, чем все то хорошее, что бы вы ни сделали для них в этой жизни. Это полная индульгенция, которую высший понтифик, в соответствии с властью ключей, дарованной ему Господом, предоставляет вам».[99]

Как видим, Жак де Витри, а вслед за ним другие проповедники XIII в. считали, что эффект крестовой индульгенции распространяется на жен и детей крестоносцев, и несколько позже, при папе Иннокентии IV (1243–1254), подобная практика получила официальное одобрение римской курии. Точно так же отраженное в проповеди Жака де Витри мнение теологов о том, что Церковь в принципе может давать отпущение грехов мертвым, очень долгое время оставалось лишь частной точкой зрения.

Лишь в 1457 г. папа Каликст III (1455–1458) в изданной по поводу крестового похода в Испании булле впервые пожаловал крестоносцам индульгенцию, по которой грехи отпускались живым и мертвым, души которых обретаются в чистилище. Но еще какое-то время такого рода индульгенции оставались исключительной особенностью Испании. Только в 1476 г. папа Сикст IV выпустил буллу, в соответствии с которой от временного наказания за грехи могли освобождаться как живые, так и мертвые.

Но в целом настоящая крестовая индульгенция, даровавшая полное отпущение грехов, сформировалась, по-видимому, в XIII в. — она уже не являлась духовным вознаграждением за покаянный акт, но стала гарантией божьей благодати — именно в таком виде она предстает в проповеди Жака де Витри и так существует на протяжении долгого времени.

На каких основаниях могла быть пожалована крестовая индульгенция? Следует отметить, что в папских буллах условия ее получения в большой степени разнились. Поначалу полная крестовая индульгенция предоставлялась только тем, кто совершал вооруженное паломничество в Святую Землю. Неслучайно именно потому некоторые крестоносцы полагали, что если они умрут, не достигнув Иерусалима, то не смогут получить разрешительной грамоты. Впоследствии, как мы знаем, индульгенции стали выдавать за ратный труд воинам на разных фронтах, и ее получение уже было не так жестко связано с паломничеством в Иерусалим. Более точно условия предоставления индульгенции были определены папой Иннокентием III, который, как мы уже говорили, хотел предоставить христианам равные шансы на участие в крестовом походе и духовное вознаграждение. Согласно папским буллам, тот, кто с благочестивым намерением лично участвует в экспедиции, получает полное прощение за исповеданные грехи, как и тот, кто исполнит чужой обет или оплачивает расходы посланного вместо себя воина. Частичные индульгенции, рассчитанные на определенный срок — дни, недели или месяцы, сходные с теми, что прежде предоставлялись за пожертвования на благотворительную деятельность — получали миряне, которые оказывали материальную поддержку крестоносному движению, посещали крестовые проповеди, литургии и религиозные процессии или платили налоги в пользу крестового похода. Так, например, индульгенция на 100 дней выдавалась верующим только за то, что они приходили на проповедь крестового похода и исповедались священнику в грехах. В идеале такого рода индульгенции должны были соответствовать размерам материальной помощи и благочестию кающегося. Однако с течением времени, даже несмотря на попытки ограничить эту практику, полная крестовая индульгенция стала предоставляться всем тем, кто оказывал такую поддержку «дела креста», за которую первоначально давались лишь частичные индульгенции. Поначалу Церковь отнюдь не собиралась извлекать материальную выгоду из религиозного энтузиазма верующих. Папы полагали, что все, кто неспособен — в силу немощности, старости и пр. — лично участвовать в крестовом походе, могут тем не менее оказать экспедиции финансовую поддержку и таким образом рассчитывать на духовное вознаграждение. Но этот план всеобщего участия в крестоносных экспедициях невольно давал повод для различных злоупотреблений. Те, кто имел все возможности — физические и финансовые, — присоединиться к крестоносной армии, заменяли свое участие подношением Церкви. С другой стороны, как уже отмечалось, недееспособные crucesignati поощрялись, если не принуждались, выкупить обет и вознаграждались за это полной индульгенцией. Неудивительно, что уже с середины XIII в. в том числе под давлением знати проповедники, которые помимо своей основной деятельности занялись также коммутированием обетов, перенесли акцент с рекрутирования личных участников в крестовом походе на сбор финансовых средств.

Богословы и канонисты пытались препятствовать тому, чтобы индульгенции стали банальным средством поборов с верующих и удобным для циников способом избежать епитимьи, наложенной священником. Церковные ученые подчеркивали ограниченность возможности священников и епископов снимать епитимью и настаивали на том, что индульгенции действенны лишь в том случае, если кающийся физически не в состоянии исполнить покаянный акт. Подобные представления были в значительной степени подорваны в середине XIV в., когда стала распространяться выше упомянутая концепция сокровищницы добрых дел, которая окончательно оформилась к середине XIV в. — в понтификат Климента VI (1342–1352). Согласно этой теории, папа и его представители могли благодаря «власти ключей» расходовать сокровищницу заслуг Христа и торжествующей Церкви (святых и мучеников) и именно так всемерно облегчить искупительные наказания грешнику. Это учение создало теологическую основу для пожалования индульгенции практически любому грешнику, который «полностью и с сокрушением сердца» исповедался в своих грехах — о его личном удовлетворении Богу за грех речи не было — ведь, как считалось, Христос и святые уже пострадали за него. В дальнейшем распространение этой теории привело к тому, что полную индульгенцию стали предоставлять практически в обмен на материальное пожалование Церкви. Позднесредневековые папы вообще сделали полную индульгенцию доступной для всех. Это произошло в 1300 г., когда папа Бонифаций VIII впервые ввел юбилейную индульгенцию, которой вознаграждались за паломничество в Рим и посещение святых мест. Все это способствовало тому, что индульгенция начала отделяться от крестового похода.

***

Кроме духовных привилегий, к каковым относилась индульгенция, давший обет крестового похода мирянин мог рассчитывать на целый ряд материальных привилегий. Уже на Клермонском соборе папа Урбан II говорил о защите Церковью участников крестового похода — согласно канону этого собора, персона и имущество крестоносца ставились под защиту «божьего мира» (pax Dei), пока он не вернется из похода. На той же церковной ассамблее папа грозил анафемой всем, кто будет причинять ущерб жене и детям воина, а также его собственности. Эта анафема действовала в течение трех лет — столько времени, как считалось, необходимо, чтобы дойти до Иерусалима и вернуться домой.

С целью защиты крестоносца от насилия Церковь предоставляла своим воинам судебные и имущественные привилегии, очень похожие на те, которыми ранее пользовались паломники в Святую землю. Эти привилегии крестоносцев формировались постепенно в течение XII в. Впервые они фиксируются в уже упоминавшейся булле Quantum praedecessores, изданной в 1145 г., в конце XII в. они фигурируют в постановлениях французского и английского монархов, а также папы Иннокентия III — прежде всего в его булле Ad Liberandum 1215 г. Уже к XIII в. права крестоносцев составляют настоящую систему, которая получила название «привилегия Креста» (privilegium crucis). Она вступала в силу с того момента, как мирянин произносил обет крестоносца.

Почему эта система была так необходима? Понятно, что, стремясь исполнить обет крестового похода, крестоносец сталкивался с массой практических проблем. Оставляя на неопределенный срок свои земли и семью, он должен был иметь гарантию, что во время путешествия в Святую Землю он не утратит принадлежащую ему собственность, а его семья останется целой и невредимой и не будет ущемлена в своих правах. Урбан II неслучайно грозил анафемой врагам крестоносцев. В сохранившихся до наших дней средневековых грамотах зафиксированы многочисленные случаи актов насилия в отношении членов семей крестоносцев, особенно женщин и детей, попыток завладеть родовым фьефом. Разумеется, участники крестоносных экспедиций не могли не испытывать тревогу за судьбу своих близких.

С другой стороны, во время трудного похода через опасные земли крестоносцу нужно было обеспечить свою личную защиту. Надо сказать, что подобные гарантии, хотя и не вполне четко сформулированные, Церковь и раньше предоставляла паломникам и путешественникам, желая оградить их от всяческих эксцессов в пути. Мы опять убеждаемся в том, что статус крестоносца мало чем отличался от статуса пилигрима, и вплоть до конца XII в. средневековое право не рассматривало его отдельно. Следуя уже существующей традиции, западнохристианская Церковь ставила имущество и личность участника крестового похода под защиту св. Петра и Святого Престола. Часто отдельные крестоносцы получали охранные письма от папы, обеспечивавшие им личную безопасность, а нападавших на направлявшихся в Святую Землю воинов Церковь подвергала отлучению. Нередко и монархи — например, английские короли — давали крестоносцам специальные письма, которые обеспечивали их защиту в пути и гарантировали им помощь представителей власти. Таким образом, как прежде всего Церковь, так и светские государи защищали крестоносца. Также и его семья — жена и дети — находились, как считалось, под покровительством св. Петра и потому пользовались поддержкой местных прелатов.

Что касается собственности крестоносца, то здесь главный принцип заключался в том, чтобы обеспечить неприкосновенность его владений — епископы диоцеза несли ответственность за земли и все имущество воина вплоть до его возвращения. V крупных деятелей крестоносного движения мог быть специальный представитель, который охранял их земли и защищал их интересы — т. н. опекун крестоносцев (conservator crucesignatorum). У Людовика VII, например, в такой роли выступал его советник, знаменитый аббат Сугерий.

Кроме того, каждый участник крестового похода обладал определенным набором конкретных юридических привилегий. В общем, смысл этих исключительных прав заключался в том, чтобы вывести крестоносцев из компетенции светского суда. Изначально воины получали право судиться только в церковном суде и таким образом обладали своего рода судебным иммунитетом. В средневековом праве эта привилегия (privilegium fori) обычно предоставлялась прежде всего клирикам и паломникам, а также вдовам и сиротам (personae miserabiles), и участники крестового похода приравнивались к тем и другим по своему юридическому статусу. Однако светский суд постоянно стремился ограничить действие церковного суда в отношении крестоносцев — клерикальный иммунитет от преследований в светском суде был предметом препирательств между папством и светской властью — ив конце концов власти пришли к мнению, что юрисдикционный иммунитет «воинов креста» касался только их личной собственности и движимого имущества, в то время как вопросы, касавшиеся их феодальных держаний, а также уголовные дела, должны рассматриваться в светском суде. Во всяком случае исключительный статус крестоносца выражался в том, что до его возвращения запрещались все судебные процессы по поводу его собственности. Участники военно-религиозных экспедиций могли не отвечать на судебные иски и получить отсрочку в расследовании судебного дела (essoin). Этот срок мог быть самым разным — от одного года и одного дня до нескольких лет, а иногда вообще не был точно определен. Если же крестоносец участвовал в каком-то судебном деле, то имел право на очень быстрое его рассмотрение, нередко благодаря вмешательству светских властей или папы. Важно и то, что участник крестового похода получал отсрочку в исполнении вассальных обязательств.

Помимо судебных, крестоносец обладал рядом других привилегий, которыми прежде пользовались паломники: в частности, он получал отсрочку в погашении долгов и освобождался от уплаты процентов по долгам. Как говорится в булле Евгения III Quantum praedecessores, «те…, кто обременен долгами и с чистым сердцем предпринимают столь святое путешествие, не должны уплачивать проценты за прошедшее время, и если они сами или кто-либо еще за них обязан присягой или клятвой в каком-либо деле, связанном с процентами, то мы своей апостольской властью их освобождаем от нее».[100]

Важнейшая привилегия крестоносца состояла в том, что он мог свободно распоряжаться пожалованными ему сеньором или доставшимися по наследству его семье фьефами — собственностью, которая в Средние века считалась неотчуждаемой. Так, согласно все той же булле Quantum praedecessores 1145 г., «воинам Христа» разрешалось, в том случае, если их сеньоры или члены семьи не могут или не желают им дать денег на крестовый поход, отдавать в заклад за деньги свои земли и другие владения церковным учреждениям и лицам и просто верующим (включая самих родственников), заранее предупредив об этом своего феодала или близких. Этим правом, как мы помним, воспользовался герцог Нормандии Роберт III, заложив своему брату герцогство Нормандии за крупную сумму.

Чтобы собрать необходимые для участия в экспедиции денежные суммы, будущие крестоносцы закладывали не только земельную собственность, но и полагавшиеся им выплаты. Так, клирикам, желавшим отправиться в крестоносную экспедицию и в связи с этим освобождавшимся от крестовых налогов, Церковь предоставляла возможность отдавать в залог прибыль от своих бенефициев — доходных церковных должностей. Вот пример: в 1208 г. папа Иннокентий III позволил участвовавшим в альбигойском крестовом походе священнослужителям заложить доходы от бенефициев на два года. Изданная в 1215 г. булла Иннокентия III Ad Liberandum продлевала срок таких залоговых операций на три года.

Крестоносцам постоянно предоставляли различного рода поблажки: так, в соответствии с той же буллой папы Иннокентия III они освобождались от пошлин и королевских налогов, а в 1188 г., накануне Третьего крестового похода, их даже освободили от «саладиновой десятины» — 10 %-ного налога с имущества, который платился всеми верующими в поддержку крестового похода.

«Привилегию креста» дополняли права крестоносца иметь собственного исповедника, а также вступать в сделку с отлученными от Церкви и даже получать причастие в регионах под интердиктом. Крестоносец мог иногда менять исповедника, а тот мог освобождать его от отлучения. Надо сказать, что циники нередко пользовались подобными уступками, которые предоставлялись им по статусу, для того, чтобы освободиться от власти местной церковной юрисдикции.

Можно предположить, что участие в крестовом походе, благодаря которому на средневекового христианина распространялись различные льготы и привилегии, способствовало его социальному возвышению. И действительно, вернувшиеся из экспедиции крестоносцы продолжали пользоваться не только особым юридическим статусом, но и уважением в обществе. Так, граф Фландрии Роберт I, возвратившийся из Первого крестового похода на родину в 1099 г., весьма ценился в аристократических кругах — возможно, еще и потому, что был наряду с другими знаменитыми крестоносцами воспет в «Антиохийской песни». До конца жизни он почитался как иерусалимлянин (Hierosolimitanus), и это было очень высокое звание. Точно так же Боэмунд Тарентский, возвратившийся в 1106 г. домой, был принят как настоящий герой, так что французский король Филипп I даже выдал за него свою дочь.

Но говоря о в целом высоком статусе крестоносцев и предоставленных им преимуществах в разных сферах жизни, невозможно обойти тему нарушения их прав, как и тему злоупотреблений привилегиями. Частыми были случаи, когда светские власти не давали крестоносцам воспользоваться своими правами, пытались нарушать их судебный иммунитет — ив конце концов, как мы видели, властям удалось ограничить их привилегии. Но бывало и так, что мирянин принимал крест только для того, чтобы избежать какого-то наказания, назначенного светским судом, а иногда крестоносцы, пользуясь своим исключительным статусом, чинили произвол. Неслучайно в 1246 г. французский король Людовик Святой жаловался папе Иннокентию IV на то, что многие принявшие обет крестоносцы, пользуясь безнаказанностью, занимаются грабежом и разбоем и предаются всяческим грехам. Это были досадные недоразумения. Ведь главный принцип, которым руководствовалась Церковь, вводя крестоносные привилегии, все же заключался в том, чтобы признать серьезность и важность принимаемого крестоносцем обета и поощрить его выполнение.

Глава 11

Как достичь Святой Земли

Принявшим обет крестоносца мирянам, отправлявшимся воевать против сарацин в Святую Землю, нужно было затратить огромные средства для подготовки своей экспедиции, обеспечить себя необходимыми продовольственными запасами и денежными суммами, а также средствами передвижения. Участники первых экспедиций выбирали менее дорогостоящий путь по суше. Сухопутных маршрутов было два: один из них пролегал через Балканы по старому римскому тракту, который назывался «Военной дорогой» (Via militaris). Выбиравшие этот путь крестоносцы двигались сначала вдоль побережья Дуная, далее через Венгрию и византийские провинции, минуя Белград, Софию, к Адрианополю, и оттуда следовали в Константинополь. По «Военной дороге» шли в 1096 г. участники народного крестового похода — Готье Неимущий и Петр Отшельник, затем войско Готфрида Бульонского. Участники Второго крестового похода также выбрали этот путь — летом 1147 г. король Германии Конрад III и вслед за ним французский монарх Людовик VII отправились по Via militaris. Этот же путь избрал и Фридрих I Барбаросса в Третьем крестовом походе.

Другой сухопутный маршрут шел по т. н. Эгнатиевой дороге (via Egnatia), которую также проложили еще в римские времена — она связывала порт Диррахий (совр. Дюррес) на Адриатическом море и Фессалоники на Эгейском море и соединялась с «Военной дорогой» около Адрианополя. Крестоносцы, выбиравшие эту дорогу, на пути к Константинополю пересекали современные Албанию, Македонию и Грецию. До Диррахия — к началу Эгнатиевой дороги — они добирались разными путями. Большинство паломников прибывали туда из Апулии, из важнейших портов Сицилийского королевства норманнов — Бриндизи и Бари, переплыв через залив Отранто, соединяющий побережья Италии и Албании. Лишь Раймунд Сен-Жильский во время Первого крестового похода добрался до Диррахия посуху, пройдя вдоль адриатического побережья, миновав Метрик) и Далмацию.

Участники первых трех крестовых походов неслучайно выбрали сухопутный маршрут через византийские земли — ведь Восточная империя обещала снабжать крестоносное войско продовольствием. Но в первой экспедиции беднота отправилась в путь весной 1096 г. еще до того, как Византия подготовила запасы. В Венгрии, которая стала доступной для западных паломников благодаря крещению народа при Иштване I Святом, бедняки в поисках добычи занимались грабежом и устраивали кровопролитные конфликты, вследствие которых местные жители стали воспринимать крестоносцев как разбойников. Поэтому следующий за ними по «Военной дороге» Готфрид Бульонский был вынужден оставить венгерскому королю в заложниках своего брата ради того, чтобы беспрепятственно пройти по Венгрии и продолжить путь по византийским землям. После нелегких объяснений с крестоносцами Алексей I Комнин гарантировал Готфриду Бульонскому, как и шедшим по «Эгнатиевой дороге» вождям Первого крестового похода, безопасность и право закупки продовольствия. Алексей I, хотя и обещает поддержку крестоносцам, но далеко не всегда выполняет взятые на себя обязательства — так же будут поступать и прочие государи Восточной Римской империи. Во Втором крестовом походе местные жители порой не желают торговать с крестоносцами либо завышают цены, а иногда соглашаются лишь на то, чтобы спускать воинам с крепостных стен корзины с едой на веревке.[101] При обмене денег паломники, путешествующие с запасами денег, многократно проигрывают и не могут приобрести необходимое. Поиски еды становятся наваждением. Обманутые в своих ожиданиях крестоносцы рыскают в окрестностях и обирают местных жителей, чем вызывают недовольство византийских властей. Во время Третьего крестового похода воины Фридриха I не находят обещанных запасов воды и продовольствия и начинают грабить города и крепости Болгарии и Греции.[102] Напряженность в отношениях между Византией и империей растет с каждой новой экспедицией.

В пути крестоносцы преодолевают огромные расстояния — только по Балканам им предстояло пройти примерно 1000 км. Они должны были пересекать незнакомые им земли, приспосабливаться к непривычным природно-климатическим условиям, которые подчас вызывали у них страх и панику. Первые крестоносцы страдали от туманов и душного климата Далмации, блуждали в густых лесах Болгарии — даже в Третьем крестовом походе, двигаясь по уже давно проложенному маршруту, воины Фридриха I буквально прорубали путь топорами. Выбирая «Эгнатиеву дорогу», паломники пересекали горные ущелья и скалы в Македонии и Греции, где люди и лошади падали в пропасть, а в Албании крестоносцы с риском для жизни вброд переплавлялись через бурные реки — Девол, Шкумбрини и др. Судов практически не было, навигация на реках была очень слабо развита, мосты были редкостью — только через Дунай можно было переправиться по мостам. В Центральной Европе переходящим через Саву и Драву крестоносцам приходится строить плоты из местного дерева. Очевидно, естественных препятствий было чрезвычайно много, и потому неслучайно все жаловались на медленность передвижения. Только за четыре месяца (август-декабрь 1096 г.) Готфрид Бульонский добрался из Мозеля до Константинополя. Людовик VII отправился в поход из Меца в июне 1147 г. и лишь через пять месяцев (в октябре) оказался в Византии. Еще медленнее шла армия Фридриха I — немецким рыцарям удалось добраться от Регенсбурга до Дарданелл за 10 месяцев (май 1189—март 1190 г.). Несколько быстрее передвигались крестоносцы по «Эгнатиевой дороге»: переход от Диррахия до Константинополя занял в Первом крестовом походе приблизительно два месяца (март-май 1097 г.). К тяготам пути прибавляются голод и болезни, а также бесконечные нападения враждебно настроенных местных жителей. Печенеги и половцы, как и далматинские славяне, осаждают войска первых крестоносцев, в Третьем крестовом походе войско Фридриха I на протяжении всего пути осыпают отравленными стрелами влахи и болгары. «Не все выдерживали испытания, многие возвращались назад, многие заболевали в пути и прощались с жизнью, и повсюду, и везде были видны, могилы наших паломников», — писал хронист Первого крестового похода Фульхерий Шартрский.[103]

В Константинополе, куда наконец прибывают по «Военной» и «Эгнатиевой» дорогам участники крестового похода, византийский морской флот обеспечивал их переправу через проливы Босфор и Дарданеллы, и далее их путь шел через Малую Азию, Сирию и Палестину — к священному городу Иерусалиму. А для этого надо преодолеть расстояние еще почти в 1000 км. И опять нужны запасы продовольствия и еды еще на несколько месяцев. Тяготы пути здесь только увеличиваются — воинам предстоит пресекать горные хребты Малой Азии, где они несут новые потери. Крестоносцы проходили через крупные города Дорилею, Иконий — по территориям, принадлежавшим туркам, и часто подвергались их нападениям. На этом пути участники Первого крестового похода понесли большие потери в сражениях с турками, к тому же большая часть войска погибла от голода и жажды. И уже во Втором крестовом походе французский король Людовик VII и немецкий император Конрад III предпочитают идти вдоль морского побережья, где их могут снабжать византийские суда. Но и здесь их подстерегали трудности — на пути между Атталией и Лаодикеей армия турок-сельджуков пряталась в горах, и вследствие вражеских нападений войско крестоносцев сократилось в несколько раз. В результате Людовик VII был вынужден пересесть на византийские суда, чтобы достичь Антиохии.

Трудности и лишения, которые приходилось испытывать крестоносцам на пути к Святой Земле, приводили к тому, что, еще не дойдя до цели, армия теряла большую часть своих воинов. Потому к концу XII в. измученные трудностями крестоносцы начинают предпочитать сухопутному сообщению морское. Путь через море был в общих чертах известен уже первым паломникам в Палестину и купцам, которые, как правило, начинали свое путешествие в Святую Землю из портов южной Италии — Бари, Салерно, Тарент, Амальфи. С конца XI в. морским путем пользуются крестоносцы из Северной Европы — они добираются до Святой Земли, огибая Пиренейский полуостров, где в случае необходимости они могли высадиться — так, в 1147 г. во время подобного десанта силами английского и фламандского флота был взят город Лиссабон.

Значение морского пути, несомненно, возросло в связи с образованием государств крестоносцев. Молодым латинским колониям необходимо было поддерживать связь с метрополией, и в выполнении этой задачи первостепенное значение имели морские коммуникации, которые были проложены итальянскими городами — Пизой, Венецией и Генуей. По мере организации жизни на Леванте связи между Италией и завоеванными крестоносцами портами только укрепляются: постепенно в морские перевозки грузов и людей вовлекаются крупные города — Тортоза, Хайфа, Акра, Триполи, Бейрут и Тир.

Крестоносцы в общем могли опереться на богатый опыт морских путешествий, но суеверный страх перед морем и бурями, а также боязнь пиратских нападений очень долгое время останавливали западных христиан. Только во время Третьего крестового похода морской путь, более дорогостоящий и опасный, становится преобладающим. Его выбирают прежде всего западноевропейские государи — участники похода Филипп II Август и его соперник Ричард Львиное Сердце. Сначала французский монарх, перейдя через Альпы, прибывает в Геную, затем английский король во главе собственной эскадры приплывает из Ла-Манша в Марсель, после чего сначала Филипп II, а затем Ричард I огибают побережье Италии по волнам Средиземного моря и оказываются в Мессине. Но для морских путешествий необходимо иметь в своем распоряжении флот. И Ричард Львиное Сердце заранее об этом позаботился. В целях подготовки к крестовым походам в англо-нормандских доках были построены 100 грузовых судов и 14 быстроходных парусно-весельных кораблей — т. н. дромонов, каждый из которых вмещал по 40 рыцарей и множество пехотинцев, 40 боевых коней и провиант. Но английский король, пожертвовавший все свои средства на крестоносную экспедицию, — это скорее исключение. Участникам крестовых походов, выбиравшим морской путь (в том числе монархам), приходилось в этом случае обращаться к итальянским морским республикам. Так, Филипп II Август в феврале 1190 г. заключил договор с генуэзцами: они предоставляли королевскому войску корабли, на которых могли быть размещены 650 рыцарей, 1300 оруженосцев, 1300 лошадей; Генуя также обеспечивала провизию и фураж, и за все французский король должен был заплатить 5850 серебряных марок.

Переправа через море — ключевая проблема крестоносцев. Как мы знаем, она со всей остротой встала перед участниками Четвертого крестового похода. Чтобы добраться до берегов Святой Земли, они заключили сделку с Венецией — морской державой, обладавшей своим флотом. На венецианских кораблях предполагалось перевезти огромное войско: 4 500 рыцарей, 9 000 оруженосцев и около 20 тысяч пехотинцев. Для выполнения этой задачи итальянская республика обещала построить десятки кораблей. Чем кончилась сделка с венецианцами, слишком хорошо известно.

Вожди крестоносных экспедиций все больше убеждаются в том, что без собственного флота транспортировать войско и запасы провианта не представляется возможным. Эту проблему осознал уже французский король Людовик Святой, который в 1240 г. основал порт Эг-Морт и принялся строить морские корабли и суда, чтобы переправляться на них через Средиземное море. Именно из этого порта король отправляется в экспедицию — в 1248 г. в Египет, а затем в 1270 г. — в Тунис. Успешное решение транспортной проблемы позволило создать и систему обеспечения войска. Уже в первой экспедиции Людовика Святого базой крестоносцев служил остров Кипр, где по приказу короля были размещены колоссальные запасы съестных припасов и денежных средств. Жан де Жуанвиль, сенешал короля и автор его первого жизнеописания, пишет в своем сочинении об «огромных бочках с вином» и «холмах пшеницы и ячменя».[104]

По существу, инициатива Людовика Святого была первой попыткой французской монархии наладить постоянные морские коммуникации. Долгое время только Венеция, Генуя и Пиза располагали крупными морскими арсеналами, где строились военные и торговые корабли, на которых крестоносцы переправлялись через Средиземное море. На верфях Лигурии и Адриатики создавались как военные дромоны, так и торговые и военно-транспортные суда — т. н. нефы, имевшие округлую форму корпуса и снабженные парусами и рядом мачт. Венцом венецианского кораблестроения были галеры — длинные парусно-весельные суда, предназначавшиеся для торговых рейсов, но часто в силу их маневренности используемые в военном флоте. Решить проблему перевозок через море крестоносцам помогала также крупнейшая средневековая морская держава — Византия, которая обеспечивала переправу западных воинов через проливы. Византийцы также познакомили латинский Запад с новыми видами кораблей — например, парусным судном, приспособленным для транспортировки животных.[105] В латинской Европе оно получило название «юиссье» (huissier) и представляло собой корабль с глубоким трюмом, в который по перекидному мостику через специальную дверцу (huis — старофр. дверь) в кормовой части вводили лошадей. На всех этих судах можно было перевозить к берегам Восточного Средиземноморья сотни рыцарей и пехотинцев, десятки боевых коней, а также вооружение и провиант.

Вскоре не только государи и купцы, но и отдельные паломники выбирают морской путь, прибегая к услугам средиземноморских портов. Важную роль в перевозке пилигримов со временем стали играть тамплиеры и госпитальеры, обладавшие собственным флотом. Именно члены духовно-рыцарских орденов предоставляют суда и организуют поездки из Марселя, Арля, Сен-Жиля, а также портов Апулии — Бари, Бриндизи — в Святую Землю. На каждом таком корабле рыцари перевозили до 1500 паломников. Итальянские и провансальские города создавали для этих рейсов благоприятные условия. Так, в 1233 г. коммуна Марселя передала тамплиерам и госпитальерам право пришвартовывать свои корабли в порту. Дважды в год — как правило, на Пасху и осенью — тамплиеры и госпитальеры организуют переправу через Средиземное море из Марселя. Со временем крестовый поход начинают называть «переходом через море» (passagium ultramarinum), и уже само наименование свидетельствует о том, какое важное значение в крестоносных экспедициях приобрел морской путь. Благодаря развитию коммуникаций, хорошей ориентации в море, время, затраченное на путь к Святой Земле, сокращается: в конце XII в. путешествие от Марселя или Бриндизи до Акры составляло примерно от 15 до 25 дней. Так, Филипп II Август покинул Мессину 30 марта 1189 г. и 20 апреля уже был в Акре. В 1248 г. Людовик Святой за 23 дня добрался из Эг-Морта до Лимассола на Кипре. Морские путешествия становятся все более частыми, и неслучайно средневековые хронисты называли Средиземное море «нашим морем» (Mare nostrum).

С середины XIII в. «переход через море» (passagium ultramarinuni) становится регулярным явлением, причем различали т. н. общие переходы (passagium generate), когда паломники присоединялись к большим крестоносным армиям, и «частные» походы (passagium particulare), когда они исполняли обет, путешествуя небольшими группами. Как видим, практика крестовых походов была чрезвычайно разнообразной. В любом случае крестоносцу нужно было сначала заключить контракт с судовладельцами в одном из портовых городов — Генуе, Венеции или Марселе. Морской путь в Святую Землю могли позволить себе лишь очень состоятельные миряне — ведь даже самые скромные паломники должны были платить немалые суммы. Если предводители больших походов — такие, как Филипп II Август или знатные бароны, — заранее оговаривали в общем контракте с судовладельцами число пассажиров, товаров и лошадей, то обычные крестоносцы покупали места. Самые удобные находились у носа корабля — это каюта «парадиз», а также специальные надстройки у носа и кормы (т. н. castellum); остальные места располагались между кормой и мачтой, в то время как багаж размещался в подводной части судна. Крестоносцы должны были заранее запастись на время путешествия пресной водой и провизией — от муки до мальвазии. На кораблях была и бортовая кухня, но из-за дороговизны она была доступна только для самых богатых. В морском путешествии крестоносцы испытывали повседневные трудности, которые живо описал в своих записках доминиканский монах Гийом Адам: «Внезапные изменения воздуха, зловоние моря, грубая и безвкусная пища, дурно пахнущая испорченная вода… теснота и масса других вещей, которые порождают… всяческие болезни…»[106] Условия жизни обычных паломников на корабле ужасающие: питьевой воды и еды не хватало, спали валетом между кормой и мачтой, часто люди и животные вперемешку, ночью путников беспокоили крысы. Но самая главная беда, по свидетельству Гийома Адама, — изнуряющие тело и душу морские бури. Корабль трещит под натиском волн, слышится ржание лошадей, между пассажирами вспыхивают ссоры. Чтобы подбодрить себя, путники поют католический гимн «Приди, дух животворящий» (Veni Creator Spiritus)…

Крестоносцы, отправлявшиеся в Святую Землю, должны были не только обеспечить средства транспорта, но и поддерживать свое существование во время похода, а для этого запастись как провиантом, так и денежными средствами. Как они перемещали эти средства? Драгоценности и деньги на экспедицию собирали в Европе и в поход их брали с собой, чтобы закупать провизию и оплачивать перевозки. Известно, что, когда крестоносцы шли через Балканы, они везли с собой свои сокровища в специальных вагончиках.[107] Такой способ перемещения денег был весьма ненадежным, так как драгоценную поклажу приходилось постоянно защищать от нападений грабителей. Позже, с возникновением духовно-рыцарских орденов, проблема транспортировки денег, а также их обмена стала решаться проще. Благодаря финансовой деятельности рыцарских орденов деньги можно было оставлять в одном месте и получать их в другом. По существу, тамплиеры стали изобретателями своего рода «векселей» — благодаря им можно было путешествовать, имея на руках только кусок пергамента с отпечатком пальца. Предъявляя этот «чек», паломник мог получить сумму из отданных им на хранение тамплиерам денег. Орденские братья сберегали вверенные им знатью суммы в своих командорствах — находившихся на Востоке и Западе административных центрах — и перемещали их повсюду, в том числе за море. Если денежная сумма по «чеку» исчерпывалась, родственники и близкие на родине могли ее пополнить. Благодаря таким операциям денежные средства крестоносцев оказывались недоступными для воров и разбойников. Поскольку храмовники получали многочисленные привилегии и значительные пожалования от Церкви и мирян, у них всегда находились наличные деньги на оплату счетов, а за каждую операцию они взимали небольшую сумму.

Крестоносцы постоянно нуждались в деньгах, которые могли им понадобиться не только на оплату закупок и средств транспорта, но и на вербовку новых рыцарей в их войско. Начиная с 1170 г. английский монарх Генрих II Плантагенет по примеру других западных государей с каждым «переходом за море» посылал в Святую Землю тамплиерам и госпитальерам немалые денежные средства. Он сам собирался отправиться на Восток воевать против неверных и намеревался зачерпнуть из этого источника. Впоследствии он передал все свои сокровища иерусалимскому королю Ги де Лузиньяну с тем, чтобы тот мог нанять воинов и сражаться против сарацин, которые в то время угрожали Иерусалимскому королевству. В 1250 г. во время крестового похода сенешал французского короля Людовика Святого Жан де Жуанвиль обращался к тамплиерам с просьбой выдать 30 тысяч ливров для выкупа христианских пленников.[108] Задолго до него, в 1148 г., денежную помощь у храмовников стремился получить французский монарх Людовик VII.[109] Такого рода сделки, несомненно, способствовали развитию кредитных операций в средневековой Европе, а успешная финансовая деятельность, основанная на богатстве тамплиеров, позволила решить многие проблемы организации крестовых походов.

Впоследствии, в эпоху поздних крестовых походов, вся система снабжения, транспортировки продовольствия и денежных средств подверглась коренному переустройству. Главная тенденция этих изменений заключается в том, что с укреплением национальных государств все разнообразные аспекты организации крестоносных экспедиций — от логистики, средств транспорта до обеспечения крестоносной армии продовольствием и денежными средствами — становится делом национальных монархий, предметом исключительной заботы европейских государей, а сам крестовый поход все больше приобретает профессиональные черты.

Глава 12

Военно-политическая система и «колонизация» земель в государствах крестоносцев

Главным практическим результатом крестовых походов было, несомненно, образование государств крестоносцев. Эти эфемерные королевства и княжества были созданы латинянами почти «на пустом месте», путем перенесения западных институтов в совершенно иную социальную среду. В политических порядках и общественном строе крестоносных государств мы наблюдаем смешение различных элементов — западнохристианских, восточнохристианских и мусульманских. Этот синтез общественных отношений происходил в различных регионах — на латинском Востоке и во франкской Греции — по-разному. Вначале рассмотрим, как шел процесс адаптации крестоносцев к новому жизненному укладу в Святой Земле.

***

Как только был взят Иерусалим в 1099 г., крестоносцы приступили к созданию государственных учреждений, которые бы помогли сохранить завоеванное и преодолеть анархию и беспорядок, царившие в армии. Им предстояло основать новые политические институты на чужеродной почве Сирии и Палестины, обладавших тысячелетней историей и богатейшими культурными традициями. Латиняне перенесли на эту почву феодальные обычаи своих стран, прежде всего северной Франции. Первый правитель созданного крестоносцами Иерусалимского королевства — Готфрид Бульонский (1099–1100) — из почтения к Спасителю отказался от короны в городе, который был «наследством Иисуса Христа», и принял скромный титул «защитника Гроба Господня». Он собрал «мудрых людей», поделившихся своими знаниями о правовых традициях, существовавших у них на родине, и велел выбрать рыцарям и прелатам из этих рассказов самые лучшие и пригодные для крестоносцев постановления, или ассизы. Так возник удивительный правовой свод — «Иерусалимские ассизы», который действовал в Леванте на протяжении двух столетий и повлиял на право многих государств крестоносцев. В нем зафиксированы постановления Высшего Суда (Haute Соиг), представлявшего интересы высшей знати, и распоряжения Суда горожан (Соиг des Bourgeois), разбиравшего дела купцов и незнатных рыцарей. Свод долгое время существовал исключительно в устной традиции, и его кодификация произошла только в XIII в. в Кипрском королевстве, где прекрасно знавшие юридическую традицию крупнейшие феодалы — Жан I Ибелин, Филипп Новарский и др. — зафиксировали ассизы в письменной традиции. Привитые на восточной почве феодальные обычаи практиковались как в главном государстве — Иерусалимском королевстве, так и в зависевших от него графстве Эдессы (первым правителем которого был брат Готфрида Бодуэн I (1100–1118), княжестве Антиохии (где начиная с Боэмунда Тарентского (1098–1111) царствовала целая норманнская династия) и графстве Триполитанском (его основателем стал герой Первого крестового похода Раймунд Сен-Жильский (ум. 1105), породивший династию Боэмундов и Бертранов). Но зависимость этих государственных образований от Иерусалима была номинальной — латинский Восток был по существу настоящей «феодальной республикой», в которой воплощались в жизнь все самые смелые планы рыцарской вольницы. Ситуация осложнялась тем, что государства крестоносцев существовали в условиях постоянной внешней опасности. В самом деле, Иерусалимское королевство, как и другие владения крестоносцев на латинском Востоке, походило на осажденную крепость, окруженную со всех сторон мусульманскими государствами. Ввиду такой ситуации, особое значение приобретала военно-политическая организация общества: ближние вассалы — т. н. лигии (hommes liges) — приносили сюзерену особый оммаж, предусматривавший более тесную, чем в обычном оммаже, связь с сеньором; военная служба в пользу короля не ограничивалась 40 днями, как в Европе, но фактически была бессрочной и требовалась всегда и везде — неслучайно на протяжении всего существования государств крестоносцев на латинском Востоке не прекращались споры иерусалимских рыцарей по поводу срока и объема службы. Кроме того, в отличие от латинского Запада, рыцари на Востоке должны были выполнять свои обязанности начиная с 15-летнего и вплоть до 60-летнего возраста.

Государства крестоносцев латинскоrо Востока

С самых первых дней существования крестоносцев в Святой Земле королям приходилось, с одной стороны, защищать молодое государство и для этого укреплять центральную власть, с другой — удовлетворять потребность рыцарей в земельных наделах и раздавать все новые и новые фьефы и так платить им за службу. И это противоречие было чревато далеко идущими последствиями для общества государств крестоносцев. Королевский домен в Иерусалимском королевстве был поначалу довольно значительным и включал в том числе четыре крупных города — Иерусалим, Тир, Наблус и Акру, но по мере истощения своего фонда король должен был прибегать к пожалованию рыцарям не только земельных, но и рентных фьефов — как правило, доходов с городского имущества, прибылей от ярмарок, ремесленных и торговых лавок. В силу развитых на Востоке товарно-денежных отношений и городской экономики эти фьефы занимали существенное место в структуре доходов иерусалимских феодалов, а местом их резиденции зачастую становился город, где они владели различными видами собственности. Самым же крупным собственником в государстве крестоносцев был король. Он обладал определенными регалиями — правами чеканить монету, вершить суд, строить суда, а также собирать налоги. В городах, где в основном жили феодалы, король контролировал рынки и порты через особые инстанции королевской власти, упомянутые в «Иерусалимских ассизах», — «Суд Рынка» (Сот de la Fonde) и «Суд Цепи» (Cour de la Chaine — гавань закрывалась на цепь, откуда и название), где королевские чиновники следили за порядком, взимали торговые и транзитные пошлины в пользу центральной власти. Но всех этих доходов явно не хватало для обеспечения стабильности позиций короля, который часто испытывал финансовые затруднения. Не мог король опереться и на административный аппарат Иерусалимского королевства, который также был достаточно слабым. Существовавшая в государствах крестоносцев должностная иерархия, заимствованная из капетингской Франции, была представлена сенешалом, ведавшим придворным церемониалом, коннетаблем, который был военным предводителем, маршалом — помощником коннетабля, выполнявшим чрезвычайно важную для военного государства функцию, обеспечивая рыцарей боевыми конями (т. н. restor), — и камергером. Но и эти созданные на латинском Востоке структуры не обеспечивали прочность королевской власти — они застыли в своем развитии на очень ранней стадии.

Неудивительно, что король часто оказывался совершенно беспомощным перед лицом феодальной корпорации, имевшей к тому же полную поддержку Высшего Суда (Haute Cour), без санкции которого иерусалимские правители уже с середины XII в. не могли сделать ни шагу. Короли — Бодуэн II (1118–1131), Фульк Анжуйский (1131–1143) — пытались противостоять феодальным мятежам, опираясь на политические институты и правовые порядки Иерусалимского королевства, но рыцарство и знать в конечном счете использовали их против центральной власти. Так случилось и с принятой в конце 60-х гг. XII в. «Ассизой верности», когда иерусалимский правитель Амори I (1163–1174), стремясь укрепить центральную власть и ограничить злоупотребления знати, превратил всех арьер-вассалов в своих непосредственных вассалов, дав им возможность в случае конфликта со своим сеньором обращаться к сословному «суду равных», но введенную королем ассизу крупные феодалы стали применять против него самого. Вассальная иерархия, достигшая в Иерусалимском королевстве наиболее зрелых форм развития, закрепляла верховенство феодалов, и король в этой ситуации оказывался всего лишь «первым среди равных» (primus inter pares). К тому же в противовес интересам центральной власти, но зато в интересах феодальных династий «Иерусалимские ассизы» предоставляли право наследования фьефа не только мужским наследникам, но и дочерям и вдовам, которые в этом случае должны были, как и рыцари, обеспечить службу за фьеф и для этого выйти замуж за одного из троих предложенных им кандидатов (т. н. брачная служба — service de mariage). Важно, что и право приобретать рыцарский фьеф и другие права были закреплены только за рыцарями, которые пользовались исключительным юридическим статусом. Как писал знаменитый сеньор и знаток права Жан I Ибелин, социальное положение военной элиты обусловлено «честью и привилегиями, которые рыцари и рыцарство имеют и должны иметь перед всеми прочими людьми».[110] В силу всех этих причин для Иерусалимского королевства, может быть, в еще большей степени, чем для других государств латинского Востока, были характерны жесткие, почти непреодолимые сословно-правовые грани, вследствие чего знать превратилась со временем в замкнутую наследственную корпорацию, противостоящую королевской власти. Крупнейшими феодалами в Иерусалимском королевстве были четыре барона — сеньоры Сидона, Яффы, Галилеи и Заиорданья. У каждого из них, судя по ассизам, было по сто вассалов и, кроме того, они оспаривали королевские привилегии, претендуя на право чеканить монету, иметь свою печать и вершить собственный суд. Эти бароны наряду с примерно двумя десятками сеньоров, владевших крупнейшими фьефами (Бланшгард, Ибелин, Арсуф и др.), вели себя совершенно независимо от центральной власти. В течение XII в. в государстве крестоносцев вся власть и богатство сосредотачиваются в руках нескольких семейств — в основном незнатные и неродовитые пришельцы из Западной Европы, осевшие в Святой Земле, они предоставлены сами себе, враждуют между собой и делят власть. В XIII в., когда иерусалимские короли вообще часто жили за пределами Святой Земли — как, например, Фридрих II Гогенштауфен или Карл I Анжуйский — эти феодальные сеньоры целиком погружаются в затяжную политическую борьбу, одним из важнейших эпизодов которой стали т. н. ломбардские войны между Фридрихом II и сеньориальном родом Ибелинов (1228–1243).

Удалось ли франкам создать в Сирии и Палестине жизнеспособные институты? В экономической деятельности государств крестоносцев влиятельной была роль итальянских (наряду с провансальскими) городов, особенно таких морских республик, как Генуя, Венеция, Пиза. Именно море было самым удобным путем повседневных сношений латинского Востока с Западом, оно связало Палестину с Европой. Итальянские купцы и их колонии обеспечили молодым латинским государствам морские торговые коммуникации. Города-республики поддерживали крестоносцев уже в дни осады Антиохии и Иерусалима (как, например, Пиза), а после завоевания священного города помогали иерусалимским правителям завоевывать побережье. Их мотивы участия в крестоносном движении отличались от тех, что побуждали вождей крестоносцев и тем более простых воинов. Итальянцы не собирались создавать свои сеньории на Востоке, они не стремились к политическому суверенитету, но зато желали в каждом отвоеванном городе иметь свой квартал, улицу, церковь или хотя бы печь или мельницу. Итальянским городам предоставлялись также немалые таможенные и юридические привилегии, причем львиная доля из них доставалась Венеции. Так, после завоевания Тира в 1123 г., в соответствии с пактом, заключенным иерусалимским патриархом Вармундом, помогавшие крестоносцам расчетливые венецианцы получили Уз Тира, а также квартал в городе Акра, а еще привилегии на иерусалимском рынке, и к тому же права иметь свои меры и веса, избирать официального представителя своей общины, и многое другое. Дважды в год венецианцы и генуэзцы совершали рейсы к сирийскому или египетскому побережью и вносили свою лепту в левантийскую торговлю. Налаженные ими торговые отношения представляли собой едва ли не единственный ощутимый результат крестоносного движения.

Но при этом итальянские купцы являлись всего лишь «гостями» на латинском Востоке и не были глубоко интегрированы в жизнь государств крестоносцев. Что касается местных франкских купцов и жителей городов, то их участие в экономической жизни Иерусалимского королевства было в целом ограниченным, хотя их интересы представлял Суд горожан, постановления которого записаны в «Иерусалимских ассизах».

Насадив на Востоке свои политические институты, франки по большей части не изменили существовавший там хозяйственный строй. При крестоносцах крестьяне, преимущественно мусульманского и сирийского происхождения, платили ежегодно подушную подать и три раза в год — натуральный оброк, отдавая сеньору часть урожая (от 1/4 до 1/2 — в зависимости от характера культуры). Барщина практически не существовала, поскольку домен был незначительным — большинство феодалов жили в городах. Вместо барщины латиняне по примеру Византии обязали местных крестьян выполнять работы по перевозке продуктов, платившихся в качестве натурального оброка, и участвовать в общественных работах — например, строительстве и ремонте дорог. Франки нисколько не изменили традиционные методы хозяйствования, сохранив как структуру надела, так и набор выращиваемых культур — виноград, оливки, сахарный тростник. Примечательно, что в деревенской администрации они даже оставили прежнюю должность раиса — деревенского старосты, который чаще всего выбирался из сирийцев. В городах же, благодаря тому, что с определенного времени крестоносцы отказались от своей обычной практики вырезать все население завоеванных земель, усилиями мусульман развивались такие ремесла, как текстильное, гончарное, красильное, стеклодувное. В результате контактов с мусульманским населением европейцы даже заимствовали некоторые технологии — в частности, в стеклоделии и шелкоткачестве. Но местные порядки усваивались крестоносцами плохо. Один из немногочисленных примеров влияния мусульманских институтов на латинские — существование «Секрета»: этот административный орган, игравший роль казначейства и архива, где хранились списки фьефов, явно напоминает восточное ведомство — «диван». В общем же колонизация крестоносцами Сирии и Палестины была довольно поверхностной. Корни, которые пустила европейская цивилизация, не были глубокими, и государства крестоносцев оказывались непрочными и беззащитными перед лицом внешней опасности — ведь слой завоевателей был немногочисленным, а центральная власть не находила никакой опоры среди населения.

***

В защите рубежей государств крестоносцев на латинском Востоке их правители могли рассчитывать преимущественно на духовно-рыцарские ордены. Речь идет прежде всего о возникших в XII в. орденах тамплиеров и госпитальеров, защищавших латинские владения в Сирии и Палестине, а также о созданных после Третьего крестового похода при поддержке Гогенштауфенов орденах тевтонцев, которые вскоре ушли из Святой Земли воевать против пруссов и ливов на севере Европы. Эти военные организации различались по своим обычаям и внешнему виду. Орден тамплиеров, или храмовников, был основан в 1118 г. рыцарями Шампани, оборонявшими паломников, их резиденция находилась в крыле королевского дворца в Иерусалиме (там, где раньше был храм Соломона, а позже мечеть Аль-Акса), а их отличительным внешним знаком была белая мантия с красным крестом. Тамплиеры, или храмовники, принимали обеты защищать Святую Землю и в этом смысле походили на крестоносцев. Братья ордена госпитальеров, или иоаннитов (их изначальная резиденция — госпиталь (странноприимный дом) св. Иоанна Иерусалимского) принимали обеты послушания, целомудрия и должны были ухаживать за больными паломниками. Лишь постепенно иоанниты превратились в военный орден, продолжавший при этом осуществлять первоначальную благотворительную деятельность. Их орденским одеянием была черная мантия с белым крестом. Другие ордена, как-то Немецкий (Тевтонский) орден св. Марии, члены которого носили белую мантию с черным крестом, — сражались и одновременно заботились о больных. Они набирали в свой орден рыцарей только по национальному признаку и потому получили название «тевтонцев» (т. е. «немцев»). Остальные ордена — тамплиеры и госпитальеры, как и лазариты (орден св. Лазаря, внешним отличительным знаком которого был зеленый крест на белой мантии, возник на основе госпиталя для прокаженных), вербовали новых воинов во всех западнохристианских странах. Независимо от различий в обычаях и уставе, все эти рыцарские сообщества были едины в своем рвении защищать Церковь против неверных. То был совершенно новый вид рыцарской корпорации, порожденный крестовым походом, ее члены с самого начала были тесно связаны с крестоносным движением и вдохновлялись его идеалами. В самом деле, в деятельности орденов нашла свое воплощение изначальная идея крестового похода — соединение рыцарского и монашеского идеалов, сочетание рыцарских военных, присущих мирянам ценностей, с одной стороны, и монашеских представлений — с другой. Именно такой идеал воина и монаха был воплощен в ордене тамплиеров. Цельный и чистый, каким он поначалу, видимо, и был, образ этих рыцарей был воспет св. Бернаром Клервоским в его сочинении «Похвала новому рыцарству», посвященном тамплиерам: «Новый род воинства, как слышно, родился, ныне на земле, новый и неведомый прежним временам. Неутомимо борется он двойным оружием: против плоти и крови — мечом, против внутренней неправды — духом».[111] Общая черта всех орденов заключалась в том, что все они были религиозными институтами: вступающие в них братья приносили обеты и следовали определенному уставу и канонической дисциплине, и в этом смысле напоминали монашеские конгрегации. Но, в отличие от последних, часть принятых в религиозный орден братьев были воинами. На первый взгляд, ничего необычного в этом не было — ведь в Средние века, как мы видели, любое церковное учреждение могло нанимать обязанных военной службой вассалов для защиты своей территории, но оттого оно не становилось военным орденом. Однако военно-монашеский орден нового типа представлял собой корпорацию сражающихся братьев, и именно эти братья-миряне, а не священники (братья-капелланы), как это было обычно в религиозных орденах, пользовались наибольшим влиянием и занимали крупные и мелкие должности. В задачу рыцарей орденов входила защита христианской веры и святых мест, отвоевание христианских территорий. Во многих сферах братья действовали совместно с крестоносцами, но, в отличие от них, обладавших временным статусом паломника, должны были выполнять свои обязанности пожизненно. Как считалось, братья военных орденов «светским мечом» защищали церковь Христа против ее врагов, особенно против тех, кто находился вне Церкви — т. е. против мусульман в Сирии, против мавров в Испании, против язычников в Пруссии, Ливонии, а также против схизматиков в Греции и против еретиков, рассеянных по всей Церкви.

Ордены представляли собой настоящие военные организации с разветвленной иерархической структурой и строгой дисциплиной. Система их внутреннего устройства, которую выработали тамплиеры и госпитальеры, послужила образцом для других рыцарских корпораций. Во главе них стоял великий магистр, которому помогали великие оффициалы на местах, наставлявшие братьев-капелланов, рыцарей и сержантов. Орденские дома (командорства), которые возникают повсюду — и в Святой Земле, и в Западной и Северной Европе, и во франкской Греции, — объединялись в приорства, а те, в свою очередь, в «языки», или провинции. Командорства должны были предоставлять центральному руководству деньги и людей в случае войны. Некоторые из орденов, как-то: тамплиеры и госпитальеры — подчинялись непосредственно папе и обладали многочисленными привилегиями и богатствами вследствие пожалований, которые осуществляли в их пользу Церковь и светские государи Запада и латинского Востока. Располагая крупной собственностью по обе стороны моря, тамплиеры с середины XII в. начинают играть роль «банкиров» средневековой Европы, занимаясь кредитными операциями. Благодаря своему богатству, они могли лучше, чем латинские бароны, мобилизовать ресурсы для ведения боевых действий. Именно духовно-рыцарские ордена были основной, а в XIII в. едва ли не единственной военной силой в государстве крестоносцев. На протяжении существования государства крестоносцев ордены обеспечивали постоянное присутствие в Святой Земле армии и флота. В XII в. тамплиеры и госпитальеры могли выставлять армию в 500 рыцарей, находящихся в полной боевой готовности. И они все больше привлекались правителями латинского Востока к охране, содержанию и строительству военных крепостей и замков. Уже в середине XII в. им принадлежат знаменитая крепость Крак-де-Шевалье и ближайшая к ней Кастель Блан, замки Тортоза и Бельвуар и многие другие цитадели в Сирии и Палестине. В XIII в. рыцари получают новые замки в Ливане и Сирии — Маргат, Сидон, Бофор и др. В это время ордены охраняют и построенные франками в Палестине крепости — например, тамплиеры защищают Шато-Пелерен, — в то время как рыцари-тевтонцы контролируют выстроенную ими крепость Монфор, ставшую их первой резиденцией. С середины XIII в. эти замки и крепости, охраняемые храмовниками и иоаннитами, создавали главную линию фортификации Святой Земли, и в го время только духовно-рыцарские ордена сдерживали экспансию мамлюков, изо всех сил защищая латинские владения и последний оплот христиан на Востоке — город Акру. Несмотря на попытки военно-монашеских орденов охранять границы латинских владений, центробежные силы в целом возобладали на латинском Востоке над центростремительными, что в конечном итоге привело к краху эфемерных государств крестоносцев в конце XIII в. Только Кипрское королевство, которое явилось побочным продуктом Третьего крестового похода, продержалось еще два столетия, достигнув своего расцвета во время правления династии Лузиньянов, но в 1489 г. перешло Венеции, чтобы в 1570 г. оказаться в руках Османской империи.

***

Совсем другую картину представляет собой Латинская Романия — так называли на христианском Западе владения крестоносцев и итальянских морских республик на территории бывшей Византийской империи. Как известно, после завоевания Константинополя греческие земли были разделены в основном между венецианской олигархией и французскими баронами. В результате на месте Византии появилась Латинская империя (в ее состав вошли Константинополь, часть Фракии и острова в Эгейском море) во главе с избранным императором Бодуэном Фландрским, Фессалоникское королевство в северной Греции, где правителем стал Бонифаций Монферратский, а также вассальные от Фессалоникского государства Ахейское княжество (Морея), где правили шампанские сеньоры, Афинское герцогство, основателями которого были бургундцы, и др.

Латинская Романия

Обширные владения получили венецианцы — целый квартал в византийской столице, часть прибрежья Ионического и Адриатического морей, несколько крупных островов, среди которых Крит, Эвбея и др. На островах Эгейского моря венецианцы образовали герцогство Наксосское, или герцогство Архипелага, зависевшее от Латинской империи. Так Греция и острова Архипелага покрылись феодальными княжествами. Но со всех сторон франкские владения были окружены недавно образованными греческими государствами, где правили изгнанные византийские государи: Эпирский деспотат на Балканах, Трапезундская и Никейская империи в Малой Азии. На севере крестоносцам угрожал грозный сосед — царь Болгарии Калоян.

В лице завоевателей, число которых было сравнительно невелико, и завоеванных встретились две совершенно разные культуры, два различных типа организации общества и Церкви. Предстояло обустроиться на чужой земле, создать «новую Францию» (nova Francia), как назвал образованное крестоносцами государство римский папа Гонорий III. Новые порядки было трудно организовать в Сирии и Палестине с их многовековой культурой, но еще труднее это было сделать в завоеванной Византии, где в течение тысячи лет соблюдались хотя и те же христианские, но чуждые латинской Европе традиции.

И все же западный мир еще раз продемонстрировал свою живучесть и способность подстроиться к инородной системе. Византийской идее государственной организации, вертикальным связям византийского общества, где император находился на вершине социальной пирамиды, в Латинской Романии предпочли горизонтальные связи, принципы рыцарской корпорации — система вассально-ленных отношений была пересажена ими на местную почву. Кресюносцы постепенно утвердились в завоеванных областях, вводя всюду феодальные порядки, отчасти раздавая земли в лен западным рыцарям, отчасти сохраняя их как лены за их прежними владельцами. В отличие от латинского Востока, где франкские рыцари целиком и полностью вытеснили прежнюю элиту, в «Романии» местные феодалы — архонты — частично пополнили верхушку общества. «Прививка» западных институтов состоялась: в латинской Греции правящий слой был организован в соответствии с принципами западноевропейской феодальной иерархии, но при этом замкнутой наследственной и строго сословно обособленной корпорации, подобной той, которая была в Иерусалимском королевстве, не сложилось. Отношения внутри построенного франками общества регулировались «Ассизами Романии», представлявшими, с некоторыми изменениями, список с «Иерусалимских ассиз».

Но франки не только насаждали в Греции свои институты, они, как и первые крестоносцы, находились под магическим обаянием древней империи и с воодушевлением перенимали церемонии византийского двора. Сразу после завоевания Константинополя в мае 1204 г. особая коллегия, в состав которой входили поровну венецианцы и крестоносцы, избрала императором графа Бодуэна I Фландрского (1204–1205), предпочтя его лидеру похода Бонифацию I Монферратскому, который стал первым королем Фессалоники. В день коронации, как рассказывает хронист Робер де Клари, епископы и знать повели императора в соборную церковь Св. Софии, где его нарядили в богато украшенные одежды, купленные ещё императором Мануилом I Комниным за 62000 серебряных марок: пурпурные сапожки, хитон с золотыми пуговицами, широкую пурпурную хламиду, обшитую жемчугом и драгоценными камнями. Поверх хламиды «его облачили в великолепную накидку, всю изукрашенную богатыми драгоценными камнями, и орлы, которые были пришиты к ней, сделаны были из драгоценных камней и так сверкали, что казалось, будто все платье пламенеет».[112] Блестящий титул императора, о котором мечтали многие западные правители, честь принять перед алтарем венец и взойти на трон византийских императоров достались молодому графу Бодуэну за его любезный нрав. Коронование и помазание первого императора было проведено по обряду Восточной Римской империи. Наряду с церемониалом латиняне заимствовали и другие внешние формы императорской власти, они также проявляли интерес к византийской титулатуре, а в своем образе жизни стремились подражать византийской роскоши.

Если политическую структуру завоеванной страны крестоносцы в какой-то степени изменили, перенеся в Грецию свои институты, то ее систему хозяйствования они в основном сохранили прежней — так же это было и на латинское Востоке. В Романии византийские аграрные порядки оставались примерно такими, какими они были еще во времена Комнинов и Ангелов. В деревнях продолжали жить зависимые греческие крестьяне — парики, теперь называвшиеся вилланами. Этой категории населения были оставлены их земли и повинности: землепашцы платили традиционную византийскую подушную подать — акростих — и выполняли ангарии — отработочные повинности. С латинским господством появились и новые ограничения в их имущественных и судебных правах, возросла их личная зависимость от сеньора, но в целом завоевание Греции крестоносцами существенно не изменило жизнь местного населения.

В большинстве случаев византийское население сохранило свои законы и обычаи, прежнее самоуправление и, наконец, относительную свободу религии. Но греческое население продолжало крепко держаться своей веры: греки не только соблюдали свои обряды, но и отказывались платить введенную франками десятину, неизвестную православной традиции. В церковных делах отношения завоевателей и завоеванных складывались совсем не просто. Первый латинский патриарх Константинополя Томмазо Морозини (1204–1211) был неприязненно настроен по отношению к восточным христианам и даже пытался запретить греческое богослужение в Константинополе. Но более дальновидные политики Латинской Романии — такие, как папа Иннокентий III или преемник Бодуэна I Фландрского император Генрих I — стремились примирить интересы православного населения и духовенства, с одной стороны, и западных прелатов, и баронов — с другой. Так или иначе церковь в Романии возглавлял латинский патриарх, а высшая духовная иерархия состояла преимущественно из католиков, в то время как сохранявшие свои обычаи византийцы чаще всего были неприметными священниками и диаконами. Положение греческих клириков в Латинской Романии было в общем неполноправным: они облагались податями — например, платили акростих, а в некоторых случаях латинские феодалы даже принуждали священников выполнять ангарии. К тому же православному духовенству и монашеству не удалось добиться создания в Константинополе греческого патриаршества. Все это вызывало их враждебное отношение к латинским господам — греческие церковнослужители были настроены к франкам оппозиционно, в отличие, скажем, от византийской светской аристократии, склонной искать компромиссы с иноземной властью.

В целом полноправие в этом государстве крестоносцев было только у франков, которые жили достаточно обособленно и не смешивались с местным населением. Знать Латинской Романии сочеталась браками только с представительницами европейских рыцарских родов. Пример тому — Морейское княжество, которое можно рассматривать как типичный образец колонизации крестоносцами европейского Востока. По словам каталонского хрониста Рамона Мунтанера, «знатнейшие рыцари всего мира были в Морее», и все они были самой знаменитой крови; они выбирали себе жен из знатнейших домов Франции, и у них говорили «столь же хорошим французским языком, как в Париже».[113] Т. н. газмулы — зачастую незаконнорождённые дети, появившиеся на свет в результате связей западноевропейских рыцарей или итальянских купцов с местными женщинами греческого (иногда албанского) происхождения, пользовались презрением как у латинян, так и у чистокровных греков.

Как уже упоминалось, греческая феодальная аристократия частично слилась с господствующим классом Романии, византийские землевладельцы приносили латинским феодалам оммаж по западному образцу и несли военную службу, они были готовы получать латинские звания и участвовать в системе управления «новой Францией». Греки не занимали высших позиций при дворе, в армии, на государственной службе. На самом деле, перед ними стояла альтернатива — исчезнуть или занять второстепенное положение. Потому они часто играли роль переводчиков в имперской казне, а в армии франков — военных советчиков. Византийские торговцы нередко объединялись с генуэзскими и особенно венецианскими купцами, игравшими главную роль в торговле. Итальянские города — Венеция и Генуя — покрыли своими коммерческими учреждениями все греческое побережье. И, конечно, в это время происходило взаимодействие культур — пришельцы насаждали свои законы, обычаи и нравы, и французская культура даже отчасти вытеснила классическую греческую. Надо заметить, что латиняне перенесли в Византию не только архаическое феодальное право, но и рыцарские институты и обряды, которые продолжали существовать здесь даже тогда, когда на латинском Западе их последний час пробил. По этой причине в Латинской Романии еще долго поощрялись рыцарские идеи и представления, развивался настоящий культ рыцарства и аристократии.

Несмотря на главенствующие позиции в политической структуре, положение немногочисленной прослойки западных феодалов в завоеванной Византии было весьма шатким. Со всех сторон Латинскую империю теснили греки и болгары, да и в самих государствах крестоносцев постоянно происходили распри внутри господствующего класса, а также между французами и венецианцами. Для того чтобы противостоять центробежным силам, необходима была, как и на латинском Востоке, жесткая военная организация: фьефы раздавались прежде всего с целью обеспечить военную службу, сроки которой четко определялись. Для контроля над населением франки 50 лет строили крепости: венецианская Кандия на Крите, французские форты Клермон (Хлемуци), Кларенца и Модон в Морее и др. должны были обеспечивать защиту латинского населения. Центральная власть сосредотачивалась в Константинополе, где правил латинский император. Но хотя крестоносцы покрыли всю греческую землю, как мозаикой, своими владениями, их государство было эфемерным, а периоды правления западных властителей — короткими и бесплодными.

Первый император Бодуэн I Фландрский (1204–1205) царствовал недолго и кончил свою жизнь в болгарском плену. Его преемнику и брату Генриху I (1206–1216), сильному и мудрому правителю, удалось наладить отношения между греками и латинянами и укрепить государство, но после его смерти крестоносцев постоянно преследуют неудачи. Пьер де Куртенэ (1216–1217), внук Людовика VI (Толстого), не успел взойти на престол, как был взят в плен деспотом Эпира. Его супруга Иоланта (1217–1219) ненадолго стала регентом Латинской империи, а затем власть в свои руки взял их сын Роберт, бездарный и не любимый своими подданными правитель. Этот период отмечен попытками укрепить положение шатающейся империи путем союзов то с греками, то с болгарами. Только когда в 1228 г. Роберта сменил на троне малолетний брат Бодуэн II Фландрский, регентом которого вплоть до 1237 гг. был иерусалимский король Жан де Бриенн, Латинская Романия получает какую-то передышку — временный правитель обороняет границы государства и храбро сражается то с болгарами, то с никейцами. Но по мере развития событий центробежные силы в государстве одерживают верх: все сильнее проявляет себя своеволие баронов, все чаще ведутся споры между крестоносцев из-за выбора патриарха, происходят постоянные конфликты между венецианцами и генуэзцами. Мечты пап о том, что Латинская империя будет помогать Святой Земле, давно ушли в прошлое — государство крестоносцев доживает последние годы и существует во многом благодаря ссорам греческих государей. Долгим и неудачным было самостоятельное правление Бодуэна II де Куртенэ (1237–1261). Испытывая нехватку в средствах, он ездил по европейским дворам и собирал деньги на нужды государства, для чего раздавал драгоценные реликвии Константинополя и даже заложил терновый венец венецианцам, у которых его выкупит Людовик Святой. Между тем оставленный без военной помощи Константинополь был при помощи генуэзцев отвоеван греками, и 15 августа 1261 г. никейский император Михаил VIII Палеолог вошел в город. Тем самым была решена судьба всей Латинской империи — на ее развалинах было восстановлено византийское государство. После отвоевания греками Константинополя Бодуэн II возвращается в Европу и призывает европейских монархов восстановить латинское господство в Греции, раздавая в лены еще не отвоеванные у греков провинции. Так, Карлу Анжуйскому он предлагал Ахейское княжество и Эпир и другие владения и этими обещаниями подпитывал его антивизантийские проекты и сеял семена будущих походов. Римские папы и западные государи не оставляли надежд на восстановление Латинской империи, и императорский титул сохранится за представителями рода Куртенэ вплоть до конца XIV в. Осколки Латинской Романии (Морея, Афинское герцогство) будут еще некоторое время существовать на греческих землях, пока в XV в. последние остатки «новой Франции», поглощенные турками, не исчезнут с лица земли.

В образовании государств крестоносцев можно видеть осязаемые результаты крестоносного движения. На сирийском побережье и в греческих землях в XII–XIII вв. возникли новые латинские государства. Но, как мы могли убедиться, окруженные со всех сторон внешними врагами, они были не столь долговечными из-за слабости и неразвитости колонизационных институтов. Возможно, самое жизнеспособное латинское владение крестоносцы основали не в Сирии или Греции, а в Восточной Европе, где рыцари Тевтонского ордена захватили земли пруссов, воевали с поляками и в конце концов создали Ordensstaat — католическое государство со столицей в Мариенбурге (Мальборке), наследником которого стало впоследствии герцогство Прусское. Впрочем, как и всегда, в истории крестовых походов невозможно поставить последнюю точку.

Глава 13

Культура государств крестоносцев

Говоря о практических результатах крестоносного движения, мы должны признать, что крестовые походы были, конечно, преимущественно военным мероприятием. Созданные на латинском Востоке и во франкской Греции государства должны были в первую очередь защищать свои границы. Однако это не означает, что их существование оказалось бесследным для истории культуры. На самом деле, в этих регионах мы можем наблюдать сложные и в высшей степени своеобразные процессы взаимодействия разнородных обществ, контакты между западнохристианской цивилизацией, с одной стороны, и мусульманской, а также византийской православной культурами — с другой. Этот опыт взаимного влияния цивилизаций был, конечно, очень разным в сирийско-палестинских государствах франков и в Латинской Романии.

***

Как мы видели, в латинских государствах Востока уже в XIII в. обнаружилось некое противоречие интересов между европейскими крестоносцами и местными жителями, пустившими корни в Сирии и Палестине. Известный французский прелат и проповедник Пятого крестового похода Жак де Витри возмущался нравами этих ассимилировавшихся франков, которые были совершенно равнодушны к пропаганде новых крестовых экспедиций и предпочитали жить с мусульманами в мире.

Он называет осевших на Востоке христиан «пуленами» (букв, «жеребцы») и обвиняет их в любви к роскоши и распутном образе жизни.[114] Став епископом крупного порта Акры и наблюдая нравы «пуленов», он описывает атмосферу безнравственности, царящую в городе, где, по его мнению, нашли пристанище многочисленные преступники, прибывшие туда из Западной Европы. И это отнюдь не преувеличение — действительно, уже в XIII в. светские суды христианского Запада нередко приговаривали преступивших закон мирян к временному или вечному изгнанию в Святую Землю. Известный немецкий доминиканец Бурхард Сионский, который путешествовал по Востоку в середине XIII в. сетовал на то, что на христианском Западе крест часто принимали те, кто желал избежать смертной казни, и потому в Палестину прибывали из разных стран нечестивцы, которые «меняли лишь климат, но не образ мыслей».[115] Идеология крестового похода не имела никакого влияния на этих мирян.

Возникает вопрос: если франки-пулены были столь глухи к крестоносной пропаганде, то как же складывались их отношения с местным населением? Судя по всему, им удалось установить контакты и с мусульманами, и с восточными христианами. Латиняне, как мы видели, не затронули кардинальным образом существовавшие при исламских правителях социально-экономические порядки и сохранили прежний строй в деревне и городе. Благодаря этому они смогли просуществовать в инородной среде на протяжении двух сотен лет.

Источники также сообщают немало сведений о взаимоотношениях крестоносцев и местных христианских общин — греческих, сирийских, армянских и др. Конечно, в Сирии и Палестине были созданы новые структуры латинской Церкви, но система местных епархий и власть греческих прелатов была по существу сохранена, хотя номинально вместо местных епископов назначались латинские. В целом же отношение франкских властей к местным восточным христианам — как грекам, соблюдавшим византийский обряд, так и представителям древних восточных церквей — яковитам, несторианам и маронитам — было достаточно терпимым, особенно в сравнении с прежней византийской администрацией. Более того — в XII в. Римской Церкви удалось заключить унии с рядом восточнохристианских общин — ливанскими маронитами и армянскими монофизитами. Хотя к конкретным результатам эти союзы не привели, но в целом способствовали более глубокому знакомству средневекового Запада с христианским Востоком. В государствах крестоносцев, созданных в Сирии и Палестине, различные конфессиональные общины успешно сосуществовали друг с другом и сотрудничали в разных сферах жизни, не предпринимая попыток к сближению.

Вместе с тем нам известно, что франки поддерживали дружественные отношения не только с единоверцами, но и с мусульманами. Так, об этом повествует в своих записках эмир Шейзара Усама ибн Мункыз — среди его друзей были тамплиеры, которые проявляли к мусульманам намного большую терпимость, чем, например, вновь прибывшие на Восток крестоносцы. В известном эпизоде эмир рассказывает, как в бывшей мечети Аль-Акса, где его друзья-храмовники предоставили ему маленькое помещение для того, чтобы он мог молиться Богу, какой-то франк грубо повернул его лицом к Востоку с требованием молиться по христианскому обычаю — и тамплиеры тут же образумили невежественного рыцаря.[116] И все же, ценя дружелюбие крестоносцев, Усама жестко отказывается от предложения послать своего сына в «страну франков» учиться рыцарским обычаям, полагая, что «плен не был бы для него тяжелее».[117] В глазах эмира Шейзара франки оставались варварами, обычаи и нравы которых вызывали у образованных мусульман ужас и отвращение. И об этом свидетельствует другой пассаж из сочинения Усамы ибн Мункыза, в котором он описал сеанс лечения у франков: рыцарю, у которого, как сообщает мусульманский писатель, был нарыв на ноге, франкский врач, недолго думая, отрубил конечность, а над пожилой женщиной, болевшей «сухоткой», тот же лекарь произвел ритуал экзорцизма — он надрезал ей бритвой голову так, что обнажилась кость, после чего «пациентка» через некоторое время испустила дух.[118]

Известно, что мусульманская культура в это время действительно значительно превышала западную христианскую, и это превосходство проявлялось во многих сферах. Так, в отличие от европейских городов, почти все города латинского Востока имели как бани, так и внутренний водопровод. Потому неудивительно, что крестоносцы заимствовали у мусульман некоторые элементы быта и повседневной жизни — начиная от бань и ковров и кончая одеждой. Перенимая восточные привычки, франки, конечно, подвергались внешней ориентализации, о которой писали в своих сочинениях многие хронисты крестовых походов. Так, Жак де Витри в своей «Иерусалимской истории» повествует о все тех же «пуленах», предпочитавших «бани битвам», и об их женах, которых мужья держат взаперти: лишь раз в год они ходят в церковь, редко их выпускают на прогулки, а в остальное время общаются с сарацинскими и сирийскими женщинами, обучаясь у них магии и колдовству.[119]

Но, конечно, самый яркий рассказ об ориентализации франков принадлежит Фульхерию Шартрскому: «Поглядите кругом и поразмыслите над тем, как в наши дни Господь превратил Запад в Восток, — пишет хронист, — …тот, кто был римлянином или франком, стал здесь галилеянином… кто жил в Реймсе или Шартре, стал гражданином Тира или Антиохии. Мы уже забыли места нашего рождения. Одни приобрели здесь по наследственному праву дома и слуг. Другие женились на местных женщинах — сирийках, армянках, а то и крещеных сарацинках. У кого-то есть тесть или зять из местного народа, а у кого-то — приемный сын или усыновитель, есть также и внуки и правнуки. Один возделывает виноградник, другой — пашню. Слова и самые красноречивые выражения из разных языков смешиваются в их беседе. Как сказано в Писании, лев и осел будут есть солому вместе (Ис 11:6). Чужак здесь стал туземцем, а пилигрим — оседлым…»[120]

Выразилось ли влияние Востока только такой, по-видимому, поверхностной ассимиляцией, можно ли говорить также и о взаимном культурном обогащении? Справедливости ради стоит напомнить, что и в период крестовых походов европейцы знакомились с достижениями культуры и техники более развитого Востока. Вот всего лишь несколько примеров. На латинском Востоке крестоносцы освоили некоторые технологии в сфере стеклоделия, в частности, благодаря ремесленникам, работавшим в Тире, где был замечательный песок, а потому производство стекла достигло здесь высокого уровня развития.[121] Секреты стеклодувного ремесла впоследствии заимствуют венецианцы для изготовления своих ставших известными всему миру зеркал, ваз и сосудов. Крестоносцы познакомились и с разными видами текстильного ремесла и стали использовать в быту новые для них ткани — шелк из Дамаска, парчу из Багдада, а также тонкую хлопчатобумажную ткань из Мосула, позже получившую название муслин. Знаменитый хронист Жан де Жуанвиль в составленном им жизнеописании Людовика Святого рассказывает о приобретенных им в Триполи великолепных тканях — камелотах, которые он послал супруге Людовика IX Маргарите Прованской — благочестивой королеве, поначалу принявшей их за реликвии.[122]Помимо ремесел крестоносцы заимствовали и некоторые агрикультуры — например, во время пребывания на Востоке они научились выращивать сахарный тростник. Но, конечно, франков, которые были прежде всего людьми действия, интересовали в первую очередь достижения иноверцев в военной сфере: как и мусульмане, военачальники латинского Востока стали использовать почтовых голубей для передачи важных известий. В эпоху крестовых походов латиняне взяли на вооружение и другое изобретение Востока — «греческий огонь» — так называлась горючая смесь из сырой нефти, серы и других компонентов, которая использовалась во время осадной войны.

Считается, что государства крестоносцев не создали ничего значительного в интеллектуальном плане. И действительно, как уже говорилось, в силу самих внешних обстоятельств крестоносцы предпочитали военное дело теологии и философии. Но хотя в обмене знаниями между Востоком и Западом латинские государства играли весьма скромную роль, именно в эпоху крестовых походов в Антиохии существовал крупный центр, где выполнялись переводы с арабского и других языков. И к тому же там работали известные латинские ученые — например, знаток арабских и греческих текстов Аделард Батский, переводчик Стефан Пизанский, который в 20-е гг. XII в. осуществил перевод некоторых важных арабоязычных сочинений, в том числе «Королевской книги» Аль-Маджуси, представлявшей собой обширный компендиум практических медицинских знаний. Там же, в Антиохии, трудился в XIII в. и средневековый ученый Филипп Триполитанский, с именем которого связан перевод едва ли не самого известного из приписываемых Аристотелю сочинений «Тайна тайных» (Secretum Secretorum). Конечно, эти достижения выглядят не столь значительными, как, например, деятельность в это же время ученых и переводчиков в мусульманской Сицилии или Испании, где в «Толедской школе переводчиков» уже в середине XII в. под руководством Петра Достопочтенного был переведен Коран, но все же и центр в Антиохии оставил заметный след в истории средневековой культуры.

Говоря об интеллектуальной жизни государств латинского Востока, невозможно не вспомнить о том, какой глубокий и незаурядный интерес проявляли крестоносцы к истории и праву. Известным историком был живший на Востоке Фульхерий Шартрский (ум. 1127). Его детально описывающая события Первого крестового похода и первые десятилетия истории Иерусалимского королевства хроника стала важнейшим источником по истории крестовых походов. Знаменитым хронистом, работавшим на Востоке, был, безусловно, Гийом Тирский (ум. 1186) — архиепископ города Тира, канцлер Иерусалимского королевства и придворный историк иерусалимского короля Амори I. На основании сочинений своих предшественников Гийом создал самую обширную хронику крестовых походов, которая стала основой для многочисленных исследований истории крестоносного движения. Помимо хроники он написал огромный труд — «Историю восточных правителей», посвященную исламу, но, к сожалению, до нас не дошедшую. Исторический материал из хроники тирского архиепископа заимствовал для своих сочинений Жак де Витри — известнейший проповедник середины XIII в., но также и самый образованный историк и географ латинского Востока. В Святой Земле Жак де Витри провел около 15 лет, и именно там примерно в 1217 г. он начал писать свое знаменитое произведение — «Иерусалимскую историю». В первой ее части — «Восточной истории» — собраны обширнейшие сведения о географии и истории Востока, в ней рассказы о реалиях переплетаются с фантастическими небылицами. Вторая часть — «Западная история» — повествует о состоянии западного общества, погрязшего, по мнению автора, в грехах и неспособного сражаться против неверных и расширять границы христианского мира. «Иерусалимская история» в целом — это настоящая энциклопедия жизни средневекового Востока: Жак де Витри сообщает о населяющих его мусульманских и восточнохристианских народах, исповедуемых ими верованиях (т. е., с его точки зрения, ересях), их ритуалах, быте и нравах. Жанр этого сочинения не поддается определению, так как это и записки паломника, и бестиарий, и средневековая энциклопедия, и «книга чудес».

Надо сказать, что на латинском Востоке работали не только историки, но и целая школа правоведов. Это знатнейшие бароны и рыцари Иерусалимского королевства: Рауль Тивериадский, Жан I Ибелин, Филипп Новарский и др. в свободное от ратных дел время тщательно изучали и фиксировали в письменной традиции те постановления заседаний Высшего Суда, о которых им рассказывали очевидцы, а также те, на которых они и сами присутствовали. Так родился классический свод феодального права — «Иерусалимские ассизы» — быть может, самый важный памятник средневекового права.

Кроме истории и права, в государствах крестоносцев существовала литература. Известно, что сопровождавшие армию труверы воспевали подвиги крестоносцев. Так уже во время осады Антиохии появились стихотворные циклы эпоса крестового похода — «Песнь об Антиохии», за которой последовали песни «Пленники», «Завоевание Иерусалима» и др. Все эти эпические сочинения, хотя и возникли на Востоке и воспевают разворачивавшиеся в Сирии и Палестине события, но являются памятниками классического французского эпоса. Да и вообще вся культура, которую создали в своих государствах крестоносцы, была преимущественно западного характера. И это не удивительно — ведь заказчиками произведений искусства были светские и церковные власти латинских государств.

Но важно иметь в виду, что под началом латинских властей очень часто работали не только западные, но и восточные мастера. Потому многие памятники, созданные крестоносцами, представляют собой образцы смешения культур. На их примере мы можем наблюдать, как постепенно западная цивилизация подпадает под влияние сирийской, арабской, византийской.

Так, главную на латинском Востоке христианскую святыню — храм, возведенный в XI в. византийцами над Гробом Господним, — крестоносцы перестроили в западном стиле, объединив все святые места, связанные со смертью и Воскресением Христа под одной кровлей. Декорирование мозаиками другого важнейшего для Святой Земли храма — церкви Рождества Христова в Вифлееме — было осуществлено около 1169 г. западными и греческими мастерами под началом иерусалимского короля Амори I (1163–1174), византийского императора Мануила Комнина (1143–1180) и латинской Церкви. Восстановленная крестоносцами на руинах византийского храма церковь Благовещения в Назарете была внутри и снаружи отделана северофранцузскими мастерами, которые украсили ее колоннами с романскими капителями, а порталы — скульптурами. Повсюду в Сирии и Палестине возводились церкви в романском и готическом стиле — будь то церковь Св. Марка в Тире («сестра» венецианской базилики) или собор Богоматери в Тортозе и церковь Иоанна Крестителя в Бейруте и др. За пределами Иерусалима латиняне создавали памятники военной архитектуры, следуя византийским и отчасти арабским моделям: в эпоху крестовых походов возникли крепости Крак де Моав и Монреаль в Трансиордании, Шато де Пелерен около Тортозы и Крак де Шевалье около Триполи, замок Маргат около Лаодикеи и знаменитый замок Ибелин около Яффы, в строительстве которого участвовали греческие, арабские и сирийские ремесленники.

Помимо памятников архитектуры государства латинского Востока оставили произведения живописи, преимущественно книжной миниатюры. Вот только несколько примеров. Так, при церкви Гроба Господня существовал скрипторий, где изготовлялись литургические книги, самой известной из которых, несомненно, является иллюминированная псалтырь королевы Мелизанды (середина XII в.), созданная под существенным влиянием византийского искусства. В Акре по инициативе французского короля Людовика Святого было основано художественное ателье, в котором западные мастера трудились над иллюминированием рукописей исторических и литургических сочинений. Именно из этого ателье вышла знаменитая Библия Сен-Жан д’Акр (называемая также Арсенальной, поскольку хранится в библиотеке Арсенала города Парижа), свидетельствующая о заимствовании готическими мастерами элементов восточного, прежде всего византийского стиля. В том же ателье были созданы первые иллюминированные рукописи известнейшей хроники Гийома Тирского — и весьма примечательно, что некоторые из них были написаны в восточном стиле.

Художественные проекты, разрабатываемые в государствах крестоносцев, свидетельствуют о разнообразии искусства латинского Востока и о разносторонних культурных влияниях, которые испытывало общество крестоносцев. Латинские государства Сирия и Палестина стали тем тигелем, в котором переплавлялись самые разные культурные традиции. При этом именно Запад в этом культурном обмене оказался стороной воспринимающей и заимствующей — Восток, похоже, ничего не получил взамен.

***

Другим примером, быть может, еще более сложного взаимного влияния культур является франкская Греция. Как и в свое время в Палестине и Сирии, встреча двух цивилизаций в Латинской Романии произвела смешение восточных и западных идей и обычаев. Византия наложила глубокий отпечаток на латинские княжества: как мы уже знаем, западные государи, обосновавшиеся на греческих землях, заимствовали местный придворный церемониал и обряды коронации, желали подражать византийскому образу жизни, — надо заметить, что греческая культура в это время еще не исчерпала свою силу ассимиляции.

Конечно, было и обратное влияние Запада на Восток. Некоторые франкские традиции очень быстро привились к византийской почве, точно так же, как и эллинизм повлиял на крестоносцев, смягчив грубые нравы западных завоевателей. Рыцарская культура, принесенная с Запада, пустила прочные корни в Греции. Рыцарские забавы — турниры, охота, праздники, во время которых происходили состязания менестрелей, — стали частью повседневной жизни Латинской Романии, а куртуазная литература — главным развлечением франкской знати. Еще при первых Виллардуэнах, правивших в Ахейском княжестве, двор в их столице Андравиде стал одним из самых известных в Европе и считался не менее блестящим и галантным, чем двор французского короля. Сюда отправляла знать своих сыновей учиться утонченным нравам и рыцарским обычаям. Французские завоеватели принесли в Ерецию свое искусство слагать песни и поэмы. Поэты из Южной Франции — трубадуры — творили при дворе ахейских князей, которые и сами занимались литературным творчеством. В Фессалоникском королевстве при Бонифации I Монферратском (1204–1207) подвизался поэт Раймбаут де Вакейрас, который писал кантоны и стихотворные поэмы и заслужил славу лучшего трубадура. В Константинополе при первых правителях Латинской империи одним из первых лиц в государстве был французский трувер Конон де Бетюн, сочинявший песни, посвященные крестовому походу. В Фессалонике, Андравиде и других городах греческий народ мог наблюдать рыцарские турниры, слышать песни менестрелей. Неудивительно, что рыцарская культура оказала влияние на художественную фантазию греков, а рыцарский идеал воздействовал на зарождающуюся народную поэзию греков. Постепенно эллины отказываются от подражания классическому греческому роману и берут за образцы французскую литературу, вдохновляясь известными на Западе сюжетами. Так в XIII–XIV вв. появился на свет новый жанр — византийский рыцарский роман: на греческом разговорном языке написаны «Троянская война», «Либистр и Родамна», «Белтандр и Хрисанца» и др. В этих произведениях мы обнаруживаем весьма типичные для западноевропейского романа мотивы: истории о странствующих рыцарях, прекрасных принцессах, турнирах и путешествиях героев на Восток. Под влиянием Запада в византийской литературе рыцари Круглого Стола постепенно вытесняют героев Илиады. Даже Ахиллес превращается в греческом романе «Троянская война» в христианского паладина, скитающегося по свету с двенадцатью товарищами в поисках славы и подвигов. И все же невозможно говорить о том, что французская культура вытеснила классическую Ерецию, так как общий колорит остается в этих романах византийским, благодаря присутствию античных образов и классическим описаниям природы, а также рассказам о чисто византийских нравах.

Примером смешения культур в Латинской Романии могут служить не только литературные, но и исторические сочинения — например, созданная в Ахейском княжестве на рубеже XIII–XIV вв. стихотворная «Морейская хроника». Написанная на среднегреческом и переведенная на французский, итальянский и каталанский, она рассказывает о феодальных порядках, заведенных в Греции франкскими феодалами.

Влияние западной культуры не ограничивалось сферой литературы, но проникало и в искусство. Так, франки пытались привить Греции свой стиль в архитектуре. Латинские бароны и венецианские патриции, беря в качестве образцов памятники Палестины, воздвигали в западном стиле замки и крепостные сооружения, которые и ныне встречаются повсюду на Пелопоннесе. Ахейское княжество защищали крепость Кларенца и замок Хлемуце (Клермон), построенный западными зодчими по заказу династии Виллардуэнов. На юге Пелопоннеса латинские правители возвели крепость Мистру, охранявшую расстилающуюся перед ней равнину Спарты. В Фивах, которые стали столицей Афинского герцогства, на месте древнего акрополя — Кадмеи — правившая франкская династия построила мощный замок. В городах Кандии на Крите и в Модоне на юге Греции воздвигли свои форты венецианцы. В строительстве крепостей крестоносцы как в Сирии и Палестине, так и в Латинской Романии, следовали византийскому образцу: их форты воздвигаются на открытой местности, в плане представляют карэ, с круглыми угловыми башнями и оборонительными сооружениями спереди. Все эти крепости имели важное военно-стратегическое значение. Франки создавали их на скорую руку и мало заботились об эстетической стороне.

Более изысканному вкусу отвечали построенные западными баронами на византийской земле дворцы и немногочисленные готические церкви. Самым выразительным примером могут служить прекрасный княжеский замок ахейских правителей в Андравиде, стены которого были украшены фресками, изображающими рыцарские подвиги франков, и выстроенная там же готическая церковь Св. Софии. Готический стиль распространялся в Греции и в связи с деятельностью монашеских орденов, прежде всего прибывших сюда доминиканцев и францисканцев, но также цистерцианцев. И неслучайно со временем некоторые западные элементы появляются в декоре местных соборов и церквей. Так благодаря памятникам архитектуры латинская культура оставила свой след в Греции…

Несмотря на взаимодействие франков и греков в различных сферах социальной жизни, духовной близости между латинским Западом и греческим Востоком так и не возникло. Культура греков оставалась глубоко чуждой латинянам, которые в общем вели себя в Византии как примитивные завоеватели. Лишь благодаря случайности крестоносцы завоевали блестящую цивилизацию, но, находясь на почве древней Эллады и средневековой Византии, они совершенно не осознавали значения эллинской и византийской культуры. Со времен Первого крестового похода Константинополь был для крестоносцев прежде всего средоточием сказочного богатства и бесценных реликвий, которые стали их добычей во время Четвертого крестового похода. Но в отношении других греческих культурных ценностей западные рыцари проявляли самое грубое невежество — они были неспособны понимать и ценить византийскую культуру. Великие города Греции, хотя и пришедшие в это время в упадок — Фивы, Спарта, Коринф, — их мало интересовали. Ни выдающиеся художественные достижения Византии — ее искусство и литература, ни наука Греции не были им известны. Имена Гомера или Софокла, Платона или Аристотеля им в общем мало что говорили. Если Иерусалим был для крестоносцев священным городом, колыбелью христианства, то оценить роль Константинополя или Афин они были не в состоянии. Только когда окончательно отуречится византийская столица, а город эллинской мудрости — Афины — впадет в полное забвение, западные христиане станут исследовать сокровища греческой и византийской цивилизации. Но это произойдет спустя несколько столетий после завоевания франками византийских территорий…

Благодаря контактам сама Византия, конечно, изменилась, но лишь внешним образом. Хотя высшие слои греческого общества, уже давно познакомившиеся с рыцарскими идеями и нравами, усвоили некоторые обычаи франков, но то была скорее внешняя ассимиляция. Само это обстоятельство становится еще более очевидным, если мы будем рассматривать те настроения, которые господствовали среди народа и поддерживавшего его духовенства. Надо сказать, что простые люди и Церковь Византии с самого начала отторгали латинскую культуру. И это не случайно. Ведь не только для франкских баронов, но и для западных прелатов Византия была чужой страной: когда крестоносцы пришли в греческие земли, они забрали у византийского духовенства старые приходы, повсюду назначив западных епископов и учредив латинские монастыри.

Заняв влиятельное положение в латинской Романии, западная Церковь надеялась на заключение унии. Но народ с полным безразличием относился ко всяким попыткам сблизить его с Западом и боялся союза с западной Церковью. Быть может, сознавая это, латиняне строили сравнительно мало новых церквей. Страдая от притеснений франкских баронов и венецианских купцов, местные жители с одинаковой ненавистью относились к чужеземцам, захватившим власть в Греции: будь то фламандцы и французы, правившие в Константинополе, шампанцы, обосновавшиеся в Ахейе, бургундцы в Афинах или венецианцы на Крите.

Да и сама греческая Церковь, страдавшая от своего неполноправного в государствах крестоносцев положения, тоже питала к латинянам откровенную неприязнь. Франкская «колонизация» в Греции, как и в Сирии и Палестине, была, в сущности, чрезвычайно поверхностной: крестоносцы представляли собой замкнутую корпорацию рыцарей и священнослужителей, совершенно не адаптированных к греческой цивилизации и не находивших поддержки у местного населения: греки никогда не перенимали языка завоевателей, и все попытки латинизировать жителей завоеванной Византии были обречены на неудачу. Франки и греки были разделены слишком глубокой пропастью — совершенно разными религией, культурой, нравами. Создание и длительное существование западных государств на греческих землях в целом усугубило ту взаимную неприязнь, которая уже давно существовала между византийцами и латинянами. Этот фактор сыграет важную роль в дальнейшей истории византийских земель.

Часть III

Крестовые походы были бесконечной священной войной, которая вовлекла в свою орбиту прежде всего исламский и восточнохристианский миры. Хотя в теории западные христиане вели в Святой Земле оборонительную войну и изначально желали помочь восточным братьям по вере и защитить христианские святыни, на деле крестовые походы привели к углублению пропасти между христианами и мусульманами и к еще более решительному разрыву с греко-православной Церковью.

Глава 14

Византия и крестоносцы

С самого начала Византия играла важнейшую роль в крестоносном движении: как мы помним, именно ради помощи ей была предпринята первая военно-религиозная экспедиция на мусульманский Восток. Но по сути крестоносная идея не вызывала никакого сочувствия у византийцев, так как походы западных рыцарей были в целом не в интересах Византийской империи и даже наносили ей урон. Византия вовсе не собиралась примкнуть к крестовому походу — греки только желали обратить его к своей пользе и стремились к тому, чтобы с помощью крестоносцев вернуть под власть императора захваченные турками земли. В первых трех походах Византия является и союзницей, и препятствием на пути крестоносцев, и это ее двойственное положение приводит к тому, что в 1202–1204 гг. она становится мишенью западных рыцарей. В XIV в., в период поздних крестовых походов, когда Запад начинает осознавать турецкую опасность и стремится защитить христианский мир, Византия снова становится активным партнером западных христиан, но к этому времени она уже превратилась в слабеющую державу, которая неумолимо утрачивает свои позиции.

Отношение крестоносцев к Восточной Римской империи было весьма непростым. С одной стороны, византийцы были «друзьями» (amici), ради освобождения которых и предпринимался Первый крестовый поход, с другой — греки оставались для крестоносцев схизматиками: они — те, кто не подчиняется Святому Престолу. Надо сказать, что Византия, вторая половинка античного Рима, занимала промежуточное положение между исламом и западным христианством: мусульмане для византийцев — хорошо известные враги, но порой и союзники, и Запад с самого начала крестоносного движения подозревает Константинополь в двойной игре. На этом фоне Византия в ущерб западным христианам подчеркивала свое превосходство как истинной наследницы Рима. В глазах греков именно Восточная империя получила из рук Рима единственно правильную религию, в то время как универсалистские притязания папства представляются им необоснованными, впрочем, как и претензии западных государей на императорский титул. Вместе с тем крестоносцы в ее глазах хотя и варвары, но все же исповедующие христианство. Они — «братья» по вере и подданные всеобщей христианской империи, во главе которой стоит, конечно, Константинополь. Сквозь призму такого взгляда Греческая империя судит о варварстве и религиозных «заблуждениях» крестоносцев.

В эту эпоху Византия, пожалуй, самое богатое и процветающее государство в Европе, объединившее обширные территории в Греции, на Балканах и Малой Азии. Роскошь и блеск византийского двора, пышность придворного церемониала, обилие реликвий в Константинополе — «царском городе», образованность и утонченность нравов византийской знати, уровень культуры и научных знаний — все это производило впечатление на латинский Запад, который существенно отставал от греческого Востока. Потому византийцы с презрением и опаской относились к латинянам — варварам в их глазах, а те с жадностью и завистью взирали на Восточную Римскую империю.

Смотревшие свысока на христианский Запад греки привыкли воспринимать западноевропейских рыцарей прежде всего как наемников. Действительно, император часто пользовался услугами западных воинов, которые в составе особых войск сражались против турок-сельджуков или печенегов, а также подавляли мятежи славян. При этом греки считали латинян, особенно норманнов, которые были им лучше всего известны, не менее опасными, чем турки. В самом деле, еще до крестового похода, во второй половине XI в., норманны сумели подчинить своему господству южноитальянские владения Византии включая Калабрию и Апулию, последнюю точку в завоевании которой поставило взятие Бари в 1071 г. После этого греки стремились предотвратить угрозу нападения воинственных северян, заключая с ними соглашения и приглашая их на военную службу, обещая им высокое жалованье и должности. Однако деятельность норманнов не ограничивалась военной сферой. Они также поддерживали находившиеся под их покровительством приморские города в их торговом соперничестве с империей; к тому же защищали латинскую церковную культуру от греческого влияния и, похоже, под влиянием союза с папством лелеяли в уме свою церковно-политическую программу. Неслучайно еще во время Первого крестового похода Боэмунд Антиохийский писал папе Урбану II об успехах латинского войска: «Мы одолели турок и язычников, но не можем одолеть еретиков и схизматиков».[123] Византийцы в общем имели полное основание полагать, что под лозунгом освобождения Святой Земли крестоносцы, во всяком случае норманны, желали на самом деле подчинить себе Византию. Во время Первого крестового похода появление норманнских вождей — Боэмунда Тарентского и его племянника Танкреда — пугает греков: ведь еще совсем недавно, в начале 80-х гг. XI в., норманны воевали с греками, и отец Боэмунда Роберт Гвискар во главе сильной армии угрожал грекам, сойдясь с ними в сражении при Диррахии в 1084 г. Анна Комнина, дочь византийского императора Алексея I, в своем сочинении, прославлявшем ее отца — «Алексиаде», неслучайно писала о том, что у крестоносцев были самые разные намерения: «Люди простые, искренние хотели поклониться Гробу Господню и посетить Святую Землю», а вожди, прежде всего норманнские, «таили в себе намерение: не удастся ли им в придачу к остальной наживе попутно захватить и сам царственный город».[124]

Дальнейшие факты только подтверждали правомерность опасений византийской принцессы: после возвращения из Святой Земли вождь норманнов Боэмунд Антиохийский в 1106 г. активно пропагандирует новый крестовый поход — против Византии, а во время крестового похода 1147–1149 гг. норманнский правитель Сицилии Рожер II, пользуясь трудностями Византии, наблюдающей за передвижением крестоносных войск, осаждает империю с моря. Влияние прогибеллинских и про-норманнских сил в армии крестоносцев сыграло определенную роль и в трагической девиации крестового похода 1202–1204 гг. А в начавшемся в 1270 г. крестовом походе Людовика Святого норманнские амбиции в отношении Византии разделял и один из самых значительных предводителей экспедиции — Карл Анжуйский. Примеры можно продолжить.

Как бы то ни было, Византия всегда была для крестоносцев важным транзитным пунктом на пути в Священную Землю. С начала Первого крестового похода западные лидеры договариваются с византийским императором об обеспечении войск продовольствием и фуражом во время передвижения по балканским владениям империи, о переправе крестоносцев на византийских судах через проливы и о всяческой помощи крестоносной армии. С самых первых шагов крестоносного движения отношения между крестоносцами и Византией, как было сказано, принимают напряженный характер. Уже во время похода 1096 г. прибытие фанатичных западных воинов вызывает серьезное беспокойство греческого императора: ведь он ожидал наемников, но то, что он видит, ни на что не похоже. Он уговаривает рыцарей поступить к нему на службу, рассчитывая обязать их клятвой верности и обещанием вернуть земли, некогда принадлежавшие Византии, он также готов хорошо заплатить за их службу и осыпает их щедрыми подарками, но блеск и пышность византийского двора только разжигают алчность и зависть крестоносцев. При этом дворе с его церемониями и строгим чинопочитанием западные воины производили впечатление неотесанных и плохо воспитанных непрошеных гостей, которые постоянно нарушали этикет и, едва покинув императорский дворец, чинили бесчинства и грабежи. Византийские власти с трудом налаживают ненадежные отношения с латинянами и в дальнейшем предпринимают меры для собственной защиты. Уже во время крестового похода 1147–1149 гг. византийскому императору Мануилу Комнину приходится заключить договор с турками-сельджуками с тем, чтобы обезопасить свою страну от возможных нападений идущих в Святую Землю крестоносцев, а во время крестового похода 1189–1192 гг. Исаак II Ангел даже вступил в союз с «врагом Креста» — Саладином. Оскорбленный этим известием, германский император Фридрих I чуть не захватил византийскую столицу. Продвижение западных воинов по византийским землям в каждом походе сопряжено с большими трудностями: рыцари часто жалуются на то, что император не обеспечивает их необходимым продовольствием, а то и вообще чинит всякие препятствия. Все эти и многие другие обстоятельства дают западным христианам основание для того, чтобы подозревать византийского государя, а заодно и всех греков, в «коварстве» и «предательстве». Эта тема — чистейшая легенда, возникшая еще во время Первого крестового похода, во многом благодаря враждебному отношению к грекам норманнов и искусственно ими подогреваемая, постепенно становится важной составляющей крестоносной идеологии: именно «вероломством греков», как и «волей Господней» и грехами предводителей крестового похода, средневековые миряне были склонны объяснять неудачи крестоносцев.

На этом фоне отношения между Византией и государствами латинского Востока выглядят на первый взгляд более дружественными. В их истории наблюдаются не только периоды противостояния, но и сближения. Например, считающийся самым «прозападным» византийский император Мануил I Комнин (1143–1180) в середине XII в. воевал вместе с крестоносцами за интересы латинского Востока и, объединив усилия с Иерусалимским королевством, совершал походы на фатимидский Египет. Однако это не мешало императору бороться против западных христиан за Антиохию, которую византийцы продолжали считать своей территорией.

Можно предположить, что наиболее часто конфликты крестоносцев с Византией возникали на их пути к Святой Земле. И когда Восточная империя вновь сталкивалась с ними во время крестовых экспедиций XII в., взаимное раздражение и недовольство греков и латинян только нарастали. Со стороны грубых воинов все те же высокомерные требования, те же грабежи и насилие, со стороны греков все те же меры, часто недостойные, чтобы отделаться от неудобных посетителей. Все больше затруднений в общении между императором и латинянами по части этикета, и все больше крестоносцы укрепляются в мысли о том, что пора расправиться с этим ненадежным союзником. Уже в армиях Людовика VII и Фридриха I зреют замыслы разделаться с Византией, а после неудачного крестового похода 1147–1149 гг. советник французского короля Сугерий откровенно обсуждает планы военной экспедиции против Греческой империи. Когда же в течение крестоносной эпопеи к этой неприязни и взаимному непониманию прибавилось представление о богатстве и слабости дряхлеющей Империи, крестоносцы уже не могли противиться искушению.

Вечное соперничество и вражда между греками и латинянами находят свое разрешение в крестоносной экспедиции 1202–1204 гг., завершившейся взятием и разграблением Константинополя. Так поразительным образом крестовый поход, изначальная идея которого заключалась в освобождении и защите восточных христиан, в начале XIII в. приводит к военному конфликту между латинянами и Византией. Западные рыцари обвиняют греков-схизматиков в предательстве крестоносного дела, в противоправных действиях и узурпации власти законного правителя и так оправдывают войну против Византии. Греки же окончательно убеждаются в разбойничьем характере крестового похода, в котором венецианцы в своих целях используют алчность крестоносцев, жаждущих заполучить византийские богатства. Сам факт разграбления величайшей столицы мира произвел неизгладимое впечатление на греческий мир и способствовал дальнейшему отчуждению. Именно в 1204 г. политические факторы, наложившись на церковные, в совокупности привели к подлинному расколу христианской Церкви на западную и восточную.

Можно считать, что все же главной причиной фатальных противоречий крестоносцев и Византии было то изначальное непонимание, которое встретила у греков сама идея крестового похода. В начале крестоносной эпопеи их рассказы о притеснениях восточных христиан и насильственных действиях турок, имевшие цель привлечь внимание к проблемам Византийской империи, их постоянные обращения за помощью к папству и рыцарству были восприняты на Западе совсем не так, как того желали византийцы. Западные христиане использовали представившийся им повод для объявления священной войны против иноверцев, что империя отнюдь не имела в виду. Греки не понимали великого порыва религиозного энтузиазма, с каким Запад откликнулся на призыв Урбана II, и видели в крестовом походе только политическое предприятие. Примечательно, что если войны византийского императора Ираклия I против персов, в результате которых он в 628 г. вернул главную христианскую святыню — Честной Крест, — рассматривались в латинской традиции как предтеча крестоносного движения, то в самой Византии их никогда не воспринимали как священную войну. Вообще идея справедливой войны в защиту христианства против нападений или угроз неверных, ради отвоевания незаконно захваченных у христиан святых мест была совершенно чужда Византии. Восточная империя по существу не отошла от представлений, существовавших еще в античном Риме, где не делалось различий между справедливыми и несправедливыми войнами, так как все войны велись либо против варваров, либо против мятежников, а значит, с точки зрения римлян, все были справедливыми. Византия восприняла эту идею, но с обратным знаком: христианская империя тоже не делила войны на законные и незаконные, но при этом считала все военные действия злом. На Западе же эти представления вытеснили новые, более практичные идеи, в основе которых лежало учение о праве христианского общества на войну, и в этом смысле западная Церковь оказалась гибче, чем более суровая и жесткая Церковь Византии. Греки были скандализованы западными представлениями о том, что война может быть священной, что убийство людей допустимо рассматривать как благочестивое дело, а кровопролитием можно спасти душу. В отличие от христианского Запада, в Византии не отступали от евангельских принципов, запрещавших христианам проливать кровь, как и от ветхозаветной заповеди «Не убий». Характерное же для идеологии крестового похода представление о том, что умерший на поле боя может заслужить венец мученичества, вообще вызывало отвращение греков. Эта идея порождала у них ассоциацию с понятием джихада у мусульман, которые были главными врагами Византии. В X в. отличившийся своими победами над арабами полководец и император Никифор II Фока пытался внедрить представление о священной войне в сознание византийцев: он просил константинопольского патриарха почтить память погибших в войне против неверных и увенчать их венцом мученичества, но встретил сухой и решительный отказ. С точки зрения греческого клира, лишение неверного жизни есть грех, от которого надо очиститься. Воин, совершивший убийство, должен понести наказание, даже если убивает во имя благого дела. В Византии следовали «канону» Василия Великого, который призывал в течение трех лет отказывать в причастии тому, кто убил врага на войне. Клириков же, обагривших руки кровью, подвергали интердикту. Возможно, что на практике эти принципы даже и нарушались, но в любом случае первоначальные идеи, высказываемые отцами Церкви, запрещавшими христианам брать оружие в руки, были чрезвычайно крепки в Византии.

Лучше всего отвращение греков к самому духу крестового похода иллюстрирует яркий эпизод «Алексиады» Анны Комниной, где она с негодованием рассказывает о некоем латинском священнике, который лично участвовал в бою во время морского сражения и метал стрелы против византийских воинов. «Мы руководствуемся канонами, законами и евангельской догмой, — пишет византийская принцесса, — но… варвар-латинянин совершает службу, держа щит в левой руке и потрясая копьем в правой, он причащает телу и крови Господней, взирая на убийство, и сам становится «мужем крови», как в псалме Давида». «Таковы эти варвары, одинаково преданные и Богу и войне», — заключает она свой рассказ.[125] Конечно, это слишком поспешное обобщение, и то, что она имела возможность наблюдать, было скорее редкостью — ведь западное каноническое право в принципе запрещало духовным лицам брать в руки оружие. Тем не менее описанный ею эпизод — еще одно подтверждение того, какая громадная пропасть существовала между представлениями греков и латинян.

Итак, в силу совершенно отличных от западных культурных традиций, идея священной войны вызвала в Византии отторжение, а религиозные намерения крестоносцев остались непонятыми. Возможно, западные христиане и византийцы достигли бы некоторого взаимопонимания, если бы получше узнали друг друга. Но на Западе не владели греческим языком, а в Константинополе латынь считали варварским, «скифским» языком, невозможным для общения и письма. К этому следует добавить религиозные разногласия, усугубленные схизмой 1054 г.: латиняне, с точки зрения греков, не понимают никейский символ веры, они заблуждаются, утверждая, что Святой Дух нисходит не только от «Бога-Отца», но и «от Бога-Сына» (filioque), причащаются опресноками, у них клирики соблюдают целибат и носят тонзуру; у них другие праздники и обычаи и пр. Эти культурные различия между греками и латинянами только усугубляли ту взаимную антипатию, которая стала постоянным спутником крестовых походов и затрудняла всякое соглашение между греческим Востоком и латинским Западом.

К тому же помимо воинов-крестоносцев византийцы имели дело и с другими латинянами — итальянскими купцами. Венеция, Генуя и Пиза — большие торговые города — вскоре после Первого крестового похода интенсивно осваивают Восточное Средиземноморье и почти во всех византийских городах создают свои коммерческие учреждения. Венеция господствует на островах греческого Архипелага, Генуя — в Черном море, и обе стремятся к главенствующему положению в Константинополе, где византийские императоры предоставляют целые кварталы городам-республикам и одаривают их щедрыми привилегиями. Все это, конечно, способствует своеобразному смешению цивилизаций, но проникновение латинской культуры затрагивает лишь верхушку греческого общества. В целом же соперничество греков и латинян в экономической области, засилье чужеземцев в сфере торговли и ничем не ограниченный произвол итальянских торговцев вызывают протест византийцев. Это недовольство, помноженное на религиозные контроверзы, время от времени приводит к вспышкам гнева, как, например, 2 мая 1182 г., когда византийская чернь устроила в латинском квартале Константинополя жестокий погром, разрушив не только дома богатых латинян, но и церкви, больницы и богадельни. Похоже, это была небольшая прелюдия к тому народному мятежу, который охватит греческую столицу в начале 1204 г., когда простые византийцы восстанут против власти западных рыцарей и их ставленников — восстановленных западными рыцарями на престоле Исаака II Ангела и его сына Алексея III, и все в конечном итоге завершится полным разгромом Константинополя крестоносцами.

С этих пор отношения между Византией и крестоносцами становятся еще более сложными и противоречивыми и в общем безнадежными. После крестового похода 1202–1204 гг., в принципе осужденного Иннокентием III, папы постепенно укрепляются в мысли о том, что греки не только схизматики, но и еретики и враги Церкви, а стало быть, крестовый поход против них вполне правомерен, тем более в целях защиты Латинской империи — этого слабого государства крестоносцев, возникшего на обломках Византии. Однако, как мы видели, походы против византийцев не были очень популярны, да и войны с германским императором и гибеллинами существенно отвлекали внимание Святого Престола; и со временем папы оставили идею крестового похода в Романию ради нового проекта — заключить унию с греческой Церковью. Греки же тем временем не оставляют надежду вернуть Константинополь и восстановить разрушенную крестоносцами Византийскую империю, что в 1261 г. удается никейскому императору Михаилу VIII Палеологу — тем самым Латинская империя прекращает свое существование. Такой поворот событий заставляет папство, желавшее подчинить город латинскому влиянию, изменить свою политику, и вот в 1274 г. римский понтифик Григорий X созывает в Лионе церковный собор, на котором пытается объединить восточное и западное христианство. Собор провозглашает формальную унию, которую, однако, не поддерживают греческие прелаты: ведь Запад предлагал лишь незначительную помощь в обмен на полное подчинение римским догмам, а это не устраивает восточную Церковь. Надо признать, что византийцы вообще были противниками соединения Церквей, считая, что за внешне бескорыстной помощью латинян скрываются сугубо политические интересы. В самом деле, в это время многие правители христианского Запада — от представителей Гогенштауфенов до французского принца и в то время сицилийского короля Карла Анжуйского — лелеяли честолюбивые мечты любыми средствами восстановить Латинскую империю и отвоевать византийские территории. А духовные вожди крестоносцев — папы — думали о том, чтобы, воспользовавшись затруднениями греков, побудить их к союзу с Римом и подчинению византийской Церкви Риму. После Лионского собора папы еще возлагали надежды в этом смысле на Михаила VIII и пытались вести гибкую политику в отношении Византии. Но следующий за Григорием X римский папа Мартин IV, весьма слабый, оказался креатурой Карла Анжуйского, желавшего осуществить прежние антивизантийские проекты норманнов и силой подчинить Византию своему господству. Король Сицилии даже заключил с изгнанным латинским императором Бодуэном II де Куртенэ договор, по которому последний передавал ему право на верховную власть над всеми владениями крестоносцев в прежней Латинской империи, выговорив себе лишь Константинополь и несколько островов в греческом архипелаге. Однако Мартину IV так и не удалось организовать новый крестовый поход, а Карлу Анжуйскому — использовать индульгенции для завоевания Византии: помешала Сицилийская вечерня 1282 г. Тем не менее антивизантийские тенденции в европейской политике продолжают существовать и в XIV в. — ведь, несмотря на падение Латинской империи, титул ее правителя сохранялся, и его примеривали на себя западные государи.

В начале XIV в., когда Европа оказалась перед лицом новой угрозы — турецкой экспансии, антивизантийские настроения несколько ослабевают. К тому времени турки-османы уже захватили Болгарию, поглотили Малую Азию и угрожали проливам, и только Византия, несмотря на свою беспомощность, оставалась верным стражем Босфора и Дарданелл. На этом этапе папство благословляет войну против турок ради освобождения бывших византийских владений и оказывает помощь Византии, но эта помощь для нее более невыносима, чем господство неверных. Опять возобновляются попытки союза и унии с греками, и в 1439 г. на Ферраро-Флорентийском соборе провозглашается слияние греческой и латинской Церквей. Однако попытки заключить союз с Римом были снова обречены на провал: греческий народ опять с возмущением и негодованием воспринимает унию, сочтя ее предательством Церкви и родины. Разумеется, после неудачных попыток объединить церкви латинян уже мало интересовало, поглотят ли турки Византию. От Византийской империи оставался только Константинополь и полуостров Морея — со всех сторон государство было окружено турками. В это время весь мир сознает, что Константинополь скоро окажется добычей мусульман, но, похоже, только генуэзцы и венецианцы, у которых есть экономические интересы в византийской столице, размышляют о том, как защитить город. Другие думают о Константинополе примерно то же, что и кастильский путешественник Перо Тафур: греки в плачевном положении, но они «заслуживают еще худшего, если иметь в виду их черные грехи и пороки».[126]

Трагическое событие — взятие города турками в 1453 г., знаменовавшее окончательную смерть греческого государства, — хотя и было воспринято латинским Западом как постигшая христианство величайшая катастрофа, но далеко не у всех вызвало сочувствие к грекам. Латинский мир допустил гибель Византии в конечном счете потому, что видел в ней постоянного соперника и вероломного еретика-схизматика, упрекая ее в провале крестовых походов и в нежелании вступить в лоно католической Церкви. Несомненно и то, что одним из факторов падения Империи была та неприязнь греков по отношению к западным христианам, которую породил именно крестовый поход, — это чувство возобладало над враждебным отношением к мусульманам. Неслучайно накануне турецкого завоевания великий византийский полководец Лукас Нотарас произнес ставшую афоризмом фразу: «Лучше увидеть среди города царствующую чалму, чем латинскую тиару».[127] Ненависть к латинянам стала частью византийского сознания, а значит, и православия.

После падения Византии память о ней становится также важной частью культурного и политического воображения Запада. Однако если эпоха Ренессанса еще многое почерпнула у Византии — прямой преемницы Греции и Рима, если в XVII в. династия Бурбонов во Франции проявляла интерес к византийскому церемониалу и многое заимствовала из него для ритуалов придворной жизни, то в XVIII в. образ Византии в глазах европейцев, казалось, окончательно померк. Философы Просвещения стали изображать Восточную империю как олицетворение вероломства в политике и оплот мракобесия и деспотизма, и только через столетие в Европе пробудился интерес к одной из самых блестящих мировых цивилизаций, и тогда европейцы вновь открыли для себя великую культуру. И все же некоторые из созданных еще в эпоху крестовых походов стереотипных представлений о Византии дожили до современности.

Глава 15

Крестовые походы и ислам

Конечно, на протяжении веков западные христиане были прежде всего втянуты в орбиту постоянных конфликтов и контактов с исламским миром — арабами и турками. Здесь мы и постараемся посмотреть на крестовые походы глазами мусульман и вписать эти события, которые до сих пор рассматривались со стороны христианской Европы, в контекст истории мусульманского Востока.

Как ни парадоксально, крестоносные экспедиции в Святую Землю в целом воспринимались исламским миром скорее как незаметный эпизод на периферии мусульманского мира. Арабский термин для обозначения «крестоносной войны» (аль-хуруб ас-салибиййа), представляющий собой кальку с западных языков, вообще появляется только в середине XIX в., а позже была написана и первая книга об этих событиях на арабском. Скорее всего, религиозный смысл крестоносных экспедиций мусульманам, точно так же, как и византийцам, не был вполне ясен, хотя внешне крестовые походы должны были напоминать мусульманский джихад. Конечно, это только внешнее сходство, так как, в отличие от джихада — наступательной войны с целью покорения неверных, — крестовые походы, как мы видели, были в принципе войной оборонительной, по крайней мере на доктринальном уровне. Встретившись с крестоносцами на поле боя, мусульмане продолжали называть их привычным словом «франки», как они до того называли всех западных христиан и вообще всех европейцев. Похоже, поначалу мусульманский мир, поглощенный междоусобицами, не осознал всю важность военно-религиозных экспедиций христиан на Восток. Попытаемся восстановить историю христианско-мусульманских отношений на протяжении всего периода крестовых походов.

1. Ближний Восток в XI–XIII веках

Несомненно, успехи Первого крестового похода и образование латинских государств на Ближнем Востоке оказались возможны в большой степени благодаря сложной религиозной и политической ситуации на Ближнем Востоке. В самом деле, в это время в регионе враждовали две крупные политические и религиозные силы: на юге существовал халифат Фатимидов со столицей в Каире, власть этого государства — где исповедовался шиизм (одно из двух главных направлений в исламе) — распространялась на Египет и часть Палестины, к их владениям относились также крупные города Бейрут, Тир, Сидон и Акра. Остальные земли (северная Сирия и большая часть Палестины) находились во владении мощного государства Сельджукидов, образованного в середине XI в. в ходе завоеваний тюркского племени огузов и пришедшего в упадок к концу XI в. Сельджукские султаны считались поборниками суннизма (другого главного направления в исламе) и подчинялись аббасидскому халифу в Багдаде — этот правитель теократического государства рассматривался как политический и религиозный глава исламского мира, но на деле уже не обладал никакой властью.

Как известно, сунниты наряду с Кораном признают сунну — священное предание о жизни пророка, являющееся вторым по значению (после Корана) источником мусульманского вероучения и права. Они считают законной высшую политическую власть халифов, а имамами (предстоятелями на молитве) у них являются высшие духовные лица, избираемые из членов мусульманской общины (уммы). В шиитском же исламе имам выполняет обязанности посредника между Богом и человеком, и первым имамом был объявлен Али ибн Абу Талиба (зять Мухаммада), он и его потомки считаются единственно законными наследниками и духовными преемниками пророка. Шииты верят в то, что последний таинственным образом исчезнувший имам (двенадцатый, согласно шиитам-двунадесятникам, или седьмой в соответствии со взглядами исмаилитов) перед концом света вернется в образе Махди (своего рода мессии), с тем чтобы восстановить справедливость и обратить всех в ислам.

Надо заметить, что накануне крестовых походов религиозная ситуация на Ближнем Востоке была чрезвычайно сложной. Т. н. Великая Сирия (Сирия, Ливан и Палестина), где приходилось действовать участникам первой крестоносной экспедиции, не была единым исламским миром. Большинство мусульман были, конечно, суннитами, официально лояльными к аббасидским халифам. При этом суннитская и шиитская общины не были столь четко противопоставлены друг другу: многие сунниты сочувствовали шиитам, а многие шииты служили Аббасидам и Сельджукидам, и в крупных мусульманских городах приверженцы обоих направлений в исламе мирно жили бок о бок. Наряду с этим в городах и деревнях существовали и крепкие общины местных христиан: мелькиты, яковиты, несториане, марониты и др.

Весьма непростой на рубеже XI–XII вв. была в этом регионе и политическая ситуация — она характеризовалась нарастающей нестабильностью, связанной с распадом империи Сельджукидов. После смерти Малик-шаха в 1092 г. его наследники начали междуусобную войну за владения в Иране, Ираке и Сирии, и ни попытки старшего сына Беркиярука сохранить империю от распада, ни стремление аббасидского халифа Аль-Мустазхира контролировать процесс из Багдада не возымели желаемого эффекта. Приставленные править сельджукскими городами и провинциями военачальники — атабеки (букв, «отец-правитель» — так называли воспитателей малолетних сельджукских султанов), воспользовавшись ситуацией, отстраняли от власти своих воспитанников и начинали править единолично.

К концу XI в. Великую Сирию раздирали постоянные военные конфликты: сельджукские военачальники сражались с армиями египетских Фатимидов. Но и между сельджукскими правителями происходили междоусобицы: правителю города Алеппо и владевшему большей частью северной Сирии племяннику Малик-шаха Ридвану, находившемуся под влиянием ассасинов-исмаилитов, противостоял его младший брат Дукак, сидевший в Дамаске. В борьбе против Алеппо Дукака поддерживал сельджукский султан Яги-Сиан, правивший в Антиохии, которая совсем недавно (в 1084 г.) была отвоевана у византийцев. А с востока Ридвану угрожал мосульский атабек Кербога. Почти в каждом городе Великой Сирии был свой правитель-военачальник, и, как правило, представители этой военной элиты были турками-сельджуками или курдами.

Что касается Иерусалима, который считался целью крестовых экспедиций, то в 1071 г. важнейший для христиан город был отвоеван турками-сельджуками у шиитского Египта. Иерусалим был священным городом (аль-кудс) не только для христиан, но и для мусульман — он является дли них третьим по значимости после Медины и Мекки. По мусульманским представлениям, именно в Иерусалиме произойдет конец света, и там состоится всеобщее воскресение и Страшный суд — вот почему многие мусульмане желали быть похороненными в Иерусалиме. В этом городе находились важнейшие мусульманские святыни. Согласно исламскому преданию, в 619 г. пророк Мухаммад, ведомый архангелом Гавриилом, совершил ночное путешествие из Мекки в Иерусалим к «отдаленной мечети» (Аль-Акса) верхом на крылатом коне Бураке и вознесся на лестнице света к Аллаху (т. н. ми'радж). В конце VII в. по распоряжению халифа Абд Аль-Малика выступ скалы, с которого начал свое небесное восхождение пророк Мухаммад, был закрыт куполом, и в 691 г. под ним была выстроена мечеть Куббат ас-Сахра, которая наряду с Аль-Аксой является важнейшей мусульманской святыней. В 1098 г. с приближением крестоносцев Фатимиды, воспользовавшись трудностями турок-сельджуков, вернули себе священный город. Иерусалим хотя и был важнейшей тля мусульман святыней, но для Фатимидов не имел большого стратегического значения — их опорным военным пунктом был город Рам-ла, а их флот располагался в Аскалоне. За пределами палестинских городов Фатимиды с трудом контролировали ситуацию, и на палестинских дорогах, в том числе паломнических путях к Иерусалиму, рыскали бедуины и «туркоманы» (тюрки-огузы), грабившие купцов и паломников независимо от их религии.

Именно о нападениях этих кочевников на паломников рассказывали, сгущая краски, греки и западные путешественники, воздействуя на воображение западных христиан. А византийский император Алексей I накануне Первого крестового похода обращался к Западу за помощью в борьбе с султаном Кылыч-Арсланом I — правителем Румского султаната со столицей в Никее, образованного в 1077 г. в результате отторжения сельджуками у Византии ее малоазийских провинций. Кылыч-Арслану I в свою очередь угрожала туркоманская династия Данишмендидов, основанная в Восточной Анатолии вскоре после нанесшей грекам огромный урон битвы при Манцикерте в 1071 г. Подвластное мусульманским правителям население состояло в основном из православных греков, в лице которых крестоносцы нашли поддержку. Благодаря междоусобицам мусульманских правителей, крестоносцам удалось сначала взять Никею в 1097 г., а затем в 1098 г. осадить Антиохию. Хотя на помощь Яги-Сиану двинулись мусульманские войска из Алеппо, Дамаска и Мосула, их силы были разобщены, и крестоносцам удалось взять верх. Наконец, в 1099 г. фатимидский везирь Аль-Афдаль проиграл сражение за Иерусалим, и, возможно, кто-то из суннитов даже радовался поражению шиитов. Многие мусульмане не смогли сразу оценить все значение крестоносного движения и взятия христианами Иерусалима. Поначалу для них крестовые походы были лишь продолжением извечных конфликтов с Византией. Франков часто принимали за византийские войска, и никто не ожидал, что они сумеют удержаться в Палестине.

***

Но победы крестоносцев рано или поздно должны были вызвать реакцию мусульманского мира. В 1105 г. появился трактат дамасского правоведа и филолога Али ибн Тахир Аль-Сулами «Книга о джихаде» (Китаб аль джихад). В глазах автора триумф христиан являлся свидетельством упадка ислама и слабости халифата. Аль-Сулами знал о мусульманско-христианских конфликтах в Испании, Сицилии и северной Африке и вписал события крестовых походов в очень широкий контекст. С точки фения автора трактата, мусульмане повсюду терпят поражения по той причине, что пренебрегают своей обязанностью вести священную войну против иноверцев, и потому Аллах наказывает их за грехи. Джихад — понятие ислама, которое означает «усердие на пути Аллаха», «борьба за веру». Имеется в виду как внутренняя борьба — против собственных страстей и пороков, так и внешняя — защита ислама и в случае необходимости даже вооруженная борьба против врагов веры. Такую борьбу возглавляли праведные халифы, законность правления которых признавалась суннитами. Правда, в богословии шиитов только имам может объявить священную войну, а поскольку до конца света имам сокрыт, то они считают невозможным вести джихад в отсутствии «скрытого имама». Разумеется, идеологи джихада всегда подчеркивали выдающуюся роль Иерусалима в священной войне мусульман против врагов веры.

Идеи джихада были восприняты в мусульманском обществе не сразу, для этого должны были сложиться определенные предпосылки. Взаимоотношения мусульман и христиан развивались на Ближнем Востоке, конечно, непросто. Поначалу массовые убийства мусульман и евреев во время взятия Иерусалима в июле 1099 г., политика уничтожения местного населения во время завоевания территорий привели к тому, что многие города и деревни обезлюдели. Например, жители Рамлы сбежали из города при первом же известии о приближении крестоносцев, а для заселения опустевшего Иерусалима франкам даже пришлось приглашать христиан из Трансиордании. Со временем крестоносцы ввели более или менее рациональную политику управления: покоренные мусульмане платили подушную подать и облагались податями — настолько необременительными, что даже путешествующий в 80-х гг. XII в. по Востоку арабский поэт Ибн Джубайр был вынужден признать, что положение местных крестьян было в общем сносным. Тем не менее крестьянские волнения в государствах латинского Востока случались нередко: в 1130 г. вспыхнуло восстание против франкского владычества в районе Наблуса, в 1144 г. произошел бунт в южной Трансиордании. Многие мусульмане бежали из Иерусалимского королевства и других государств и оседали в Алеппо и Дамаске, где они образовывали целые кварталы, Именно эти беженцы и стали в конце концов пропагандистами священной войны против христиан. В 1117 г. они призвали ата-бека Иль-Гази из династии Артукидов править Алеппо и возглавить священную войну против крестоносцев. 28 июня 1119 г. у крепости Артах, в нескольких километрах от Антиохии, в т. н. битве на Кровавом поле новый правитель разбил объединенное войско регента Антиохии Рожера Салернского — это была одна из первых серьезных побед мусульман. Правда, сам Иль-Гази был всего лишь полководцем и не годился на роль духовного лидера, но зато сменившие его мусульманские правители проявили себя как настоящие вожди джихада. Так, Имад-ад-Дин Зенги (ум. 1146) — сельджукский военачальник, поначалу ата-бек Мосула, а затем с 1127 г. правитель Алеппо и основатель династии Зенгидов — сочетал военную борьбу против крестоносцев с религиозной деятельностью. К примеру, он поддерживал медресе — учебные заведения, открывавшиеся при мечетях, и обители суфиев (исламских мистиков) — ханаки — своего рода монастыри, которые были очагами мусульманского богословия. Цели джихада для мусульман отнюдь не ограничивались уничтожением латинских княжеств, но служили средством объединения всего мусульманского мира и вписывались в более широкий план нравственного возрождения ислама. Так или иначе Имад-ад-Дин Зенги добился крупных военных побед, и осенью 1144 г. ему удалось захватить столицу Эдесского графства, что, собственно, и приблизило Второй крестовый поход.

Движение джихада нарастало, и, похоже, идеи Аль-Сулами стали осуществляться на практике. Сын Имад-ад-Дина Зенги Нур-ад-Дин продолжил дело отца. В 1148 г., когда крестоносцы осадили Дамаск, мусульманский вождь со своим войском пришел на помощь единоверцам, в результате чего осада была снята. После смерти в 1154 г. последнего правителя Дамаска из династии Буридов Нур-ад-Дин стал сам править этим городом и, будучи единственным лидером мусульманской Сирии, целенаправленно стремился объединить под своей властью весь мусульманский Ближний Восток. Он уже лелеял планы отвоевать у христиан Иерусалим, но на пути к этой цели ему необходимо было завоевать Египет, и сельджукский вождь включился в сложную политическую борьбу, в которой участвовали фатимидский Египет, Иерусалимское королевство и Сирия. Ситуация складывалась непростая: египетские правители искусно лавировали между крестоносцами и Зенгидами, но в конце концов благодаря умелым действиям Ширкуха — военачальника Нур-ад-Дина, происходившего из курдского клана, Египет — последняя шиитская твердыня — был взят в 1169 г., а сам Ширкух назначен везирем страны. Так был завоеван фатимидский Египет, однако плодами этих успехов предстояло воспользоваться племяннику Ширкуха Юсуфу ибн Айюбу, позже известному под именем Салах-ад-Дина (Саладина), который в 1171 г. низложил последнего фатимидского халифа и, признав духовным главой мусульман суннитского халифа в Багдаде, стал основателем новой династии — Айюбидов. Салах-ад-Дину удалось завершить объединение Сирии и Египта (чего так опасались крестоносцы) и создать новый султанат, в котором суннизм был объявлен государственной религией. Новый мусульманский вождь рисуется современниками не только как воин и правитель, но и как образованный и богобоязненный человек: он был сведущ в науках и исламском праве, знал арабскую поэзию и был ревностным мусульманином, стремившимся изгнать франков из Святой Земли. У своих единоверцев он пользовался необычайным почитанием. Арабский писатель XII в. Усама ибн Мункыз называет его не иначе как «царь победоносный, благо мира и религии, султан ислама и мусульман, объединяющий слова истинной веры и поражающий поклонников креста».[128] Когда Салах-ад-Дин взял власть в свои руки, то прежде всего занялся расширением границ своего государства. Объявив себя духовным наследником Нур-ад-Дина, он лишил его наследников их владений — сначала Дамаска, затем других сирийских городов — Хамы и Хомса, а позже взял под свой контроль Алеппо (1183) и Мосул (1185). Он также укрепил позиции своего клана, раздавая богатейшие земли своим родственникам и союзникам. Тем временем работавшие в его канцелярии мусульмане-идеалисты (в их числе — описавший крестовые походы знаменитый историк Имад-ад-Дин Исфахани) и беженцы из Палестины, отстаивающие идеи джихада, рассылали по всему исламскому миру письма, в которых военные действия султана, в том числе направленные против мусульманских соседей, интерпретировались как священная война, целью которой является уничтожение государств латинского Востока. Так идеи джихада использовались для легитимации власти Салах-ад-Дина. В 80-е гг. XII в. он начинает активную борьбу против христиан и выступает против Иерусалимского королевства. В своей борьбе против неверных он опирается на созданную им мощную армию, состоявшую из тюркских и курдских профессиональных военных и мамлюков — солдат рабского происхождения. В июне 1187 г. он переходит через Иордан, видимо, с целью завоевать город Тивериаду в Галилее. Решающее сражение между мусульманами и крестоносцами произошло, как известно, около местечка Хаттин в июне 1187 г. и закончилось сокрушительным поражением латинян. Прямым следствием этого успеха было отвоевание Салах-ад-Дином 2 октября 1187 г. Иерусалима — священного для мусульман города. Это был грандиозный успех борцов джихада. Во все концы мусульманского мира отправляются послания, в которых султан похваляется возвращением Иерусалима. Однако Салах-ад-Дин вовсе не ожидал реакции христиан на свои победы, реакции, которая не замедлила себя ждать, и начавшийся в 1189 г. крестовый поход застал героя джихада врасплох. Со временем стало понятно, что победы Салах-ад-Дина слишком дорого обойдутся государству Айюбидов…

После смерти султана в марте 1193 г. его империя постепенно приходит в упадок, подтачиваемая постоянными междоусобицами наследников султана. Еще брат Салах-ад-Дина и его преемник султан Аль-Адиль (1200–1218), известный под именем Сайф-ад-Дина (Меч веры) сохраняет целостность и мощь государства и мудро правит Сирией и Египтом, поддерживая нейтралитет по отношению к крестоносцам. Но в 1217 г. те, нарушив сложившийся баланс сил, начинают новый крестовый поход, и уже в 1218 г. египетский султан узнает об осаде Дамиетты христианами. В разгар военной кампании Аль-Адиль умирает, и его сын Аль-Камиль (1218–1240), новый правитель государства Айюбидов, признанный своими братьями в Палестине и Сирии, предлагает взявшим в 1221 г. Дамиетту крестоносцам выгодные условия мира, от которых, как мы помним, те отказываются и в результате — к радости египтян — теряют завоеванный город.

Но в целом своей политикой Аль-Камиль скорее вызвал сильное недовольство мусульманского мира: ведь, как мы уже знаем, в 1229 г. он подписал с Фридрихом II договор, в соответствии с которым Иерусалим и Вифлеем передавались христианам, за исключением мусульманских святынь священного города — мечетей Куббат ас-Сахра и Аль-Акса. Вообще положение египетских Айюбидов становится непрочным. В 1240 г. к власти пришел сын Аль-Камиля Ас-Салих (1240–1250), который все еще управлял Сирией и Египтом. Почувствовав, насколько шаток его трон, султан, дабы обеспечить стабильность своей власти, стал все больше опираться на мамлюков — воинов рабского происхождения (чаще всего то были кипчаки, которых покупали в южнорусских степях). Нельзя сказать, что это было какое-то новшество: как мы знаем, уже в армии Салах-ад-Дина было немало мамлюков, но именно Ас-Салих стал сильно зависеть от них. Он также вступил в союз с хорезмийцами — вытесненным из Центральной Азии монголами народом, выходцами из Хорезма, военные силы которых султан использовал для устрашения соседей и обеспечения их лояльности. В 1244 г. хорезмийцы по приглашению Ac-Салиха прошли через Сирию и Палестину и вступили в Иерусалим, который, как известно, они полностью разрушили, оставив город в руинах. Осенью же 1244 г. в ранее упоминавшейся битве при Ла Форби султан, опять-таки в союзе с хорезмийцами, одержал победу в Сирии над своим дядей Ас-Салих Исмаилом, эмиром Дамаска и союзником крестоносцев. Так, нарушая семейные традиции, Ас-Салих начинает бороться со своими сородичами — сирийскими Айюбидами — и тем самым разрушает созданное Салах-ад-Дином государство.

Тем временем разрушение Иерусалима в 1244 г. вызывает ответную реакцию средневекового Запада — начинается экспедиция Людовика Святого, которая повторяет ошибки Пятого крестового похода: крестоносцы берут Дамиетту, но, не довольствуясь этим, решают идти в глубь Египта и утрачивают завоеванное. В разгар событий ас-Салих умирает, и мамлюки встают во главе сопротивления крестоносцам. В 1250 г. в битве при Эль-Мансуре крестоносцы были ими наголову разбиты, а французский король вместе своими рыцарями попал в плен. Тем временем сын ас-Салиха и его законный наследник Туран-шах, узнав о смерти отца, прибывает из своего иракского удела в Эль-Мансуру. Он пытается отодвинуть от власти своих соперников — мамлюков, входит с ними в конфликт и в конце концов погибает от их меча.

Так в 1250 г. мамлюки свергли Айюбидов и взяли власть в свои руки. Но никто тогда еще не предполагал, что они будут удерживать ее вплоть до начала XVI в. В первое десятилетие правления — с 1250 г. по 1260 г. — мамлюки столкнулись с угрозой монгольского нашествия. Монголы еще в 1241–1243 гг. завоевали всю Анатолию, а затем в 1256 г. приступом взяли крепость Аламут — оплот исмаилитов в Иране — и в 1258 г. под началом хана Хулагу (внука Чингис-хана) осадили Багдад, подвергнув блистательную столицу Аббасидского халифата неслыханному разгрому: дворцы и мечети были разрушены, библиотеки сожжены, уничтожен «Дом мудрости» — интеллектуальный светоч исламского мира, а последний багдадский халиф Аль-Мустасим Биллах — религиозный глава мусульманского мира — согласно преданию, был растоптан монгольскими конями. Следующими целями захватчиков были Сирия и Египет. Они осадили Алеппо, Дамаск сдался без боя, а правитель Сирии сбежал из страны, не будучи способен защитить страну. Однако в Египте монголы встретили яростное сопротивление мамлюков: 3 сентября 1260 г. при Айн-Джалуте (неподалеку от Назарета) между армией египетских воинов под командованием султана Кутуза и эмира Бейбарса — с одной стороны, и монгольским корпусом во главе с военачальником Китбукой — с другой, состоялось судьбоносное сражение, в котором монголы были наголову разбиты, и тем самым Египет был спасен. Правда, плодами победы Кутуза воспользовался Бейбарс, убивший соперника и ставший египетским султаном.

Несмотря на то что его путь к власти был залит кровью, Бейбарс (1260–1271) оказался могущественным правителем, который всемерно способствовал развитию Египта: строил мечети и дворцы, прокладывал дороги, развивал земледелие и торговлю и пр. Как и Салах-ад-Дин, он был ревнителем суннитского ислама и возродил Аббасидский халифат, пусть даже реальная власть продолжала оставаться у египетских султанов. Бейбарс называл себя покровителем трех священных мусульманских городов — Мекки, Медины и Иерусалима— и был горячим приверженцем джихада. Неслучайно под видом священной войны он отвоевывал латинские владения на Востоке. С 1265 по 1271 гг. он, как уже упоминалось прежде, отобрал у западных христиан самые мощные замки и крепости, принадлежавшие духовно-рыцарским орденам, а также Цезарию и Антиохию. После смерти Бейбарса в 1271 г. мамлюки продолжили наступления на латинские владения: в 1289 г. был взят Триполи — важнейший средиземноморский порт, находившийся во владении крестоносцев, а затем в 1291 г. мамлюки взяли Акру — последний оплот крестоносцев. Дабы предотвратить возможный реванш западных христиан, мамлюки срыли до основания все их города и крепости. Очень жестоко они расправились и с восточными христианами — прежде всего с маронитами, изгнанными из прибрежных городов во внутренние районы Ливана. Нетерпимость мамлюков по отношению к не-мусульманам во многом объяснялась их страхом перед монголами, которые в союзе с франками были вполне способны разрушить процветающее мусульманское государство.

2. Мусульманская Испания

Если к концу XIII в. западные христиане утратили почти все свои владения в Восточном Средиземноморье, то в Западном Средиземноморье в течение всего Средневековья складывалась принципиально иная ситуация. Как известно, в 711–714 гг. арабы и исламизированные берберы заняли почти весь Пиренейский полуостров и покорили христиан. Только на самом севере из-за непроходимой гористой местности сохранились несколько христианских анклавов, где со временем возникли независимые государства: Леоно-Кастильское, Наварра, Арагон, а на юго-западе полуострова в IX в. появилось христианское графство Португалия — все они боролись за отвоевание территорий у мусульман. Мусульмане назвали завоеванную страну Аль-Андалус (страна вандалов) и сделали Кордову своей столицей. Здесь в 756 г., через шесть лет после смены власти в Арабском халифате, представитель свергнутой династии Омейядов Абд-ар-Рахман I основал Кордовский эмират, который в 929 г был объявлен независимым от династии Аббаси-дов халифатом. Значительную часть населения Кордовского халифата составляли покоренные христиане, которых называли мосарабы (от араб, муста'риб — «арабизированный»). Наивысшего расцвета Кордовский халифат достиг в период правления выдающегося государственного деятеля Мухаммада ибн Абу Амира по прозвищу Аль-Мансур (латинизированное имя Альманзор) — «Победитель» (978–1002). Во время христианско-мусульманских конфликтов Аль-Мансуру удалось перехватить у христиан военную инициативу и принудить их платить арабам дань. В 997 г. он завоевал город Сантьяго-де-Компостела, в котором хранились мощи св. Иакова (Сантьяго), считавшегося покровителем Испании и борьбы испанцев против мусульман. Со смертью Альманзора произошли существенные изменения, которые привели к ослаблению Кордовского халифата. После 1031 г. государство распалось на ряд небольших мусульманских эмиратов — т. н. тайф (Толедо, Сарагоса, Валенсия, Бадахос, Мурсия, Севилья, Гранада, Малага и др.). Самым значительным из них был Гранадский эмират, где мусульманское владычество продлилось вплоть до 1492 г. Некоторые из этих тайф воевали с христианами, а другие предпочитали заключать с северными королевствами мир и платить дань в обмен на покой. Поначалу борьба христиан против мусульманского господства в Испании имела локальное значение, но постепенно это движение выходит за пределы Пиренеев. Подобные изменения были связаны с ростом значения религиозных путешествий к Сантьяго-де-Компостела, где в кафедральном соборе хранились мощи апостола Иакова. В ходе клюнийской реформы, обновившей многие религиозные институты, это святилище превратилось в важнейший паломнический центр христианского мира. В то время при поддержке клюнийского аббатства была создана целая сеть дорог («дорога св. Иакова»), которые вели к святыне прежде всего через Францию, а также Италию и Германию. Легенда об апостоле-воине — Сантьяго Матаморосе (Иакове Мавробойце), помогавшем христианам сражаться против неверных, сыграла существенную роль в Реконкисте. Постепенно воины из других стран, главным образом из Франции, начинают принимать участие в борьбе испанцев за возвращение территорий, и это участие всячески поощрялось Церковью. Так, в 1063–1064 гг., как уже упоминалось, французские рыцари вместе с испанцами отвоевали у неверных Барбастро, город в Арагоне. Папа Александр II поддержал их участие индульгенциями, выпустив специальную буллу (Eos qui in Hispaniam) и описывая осаду как богоугодное и оправданное Господом дело. Впоследствии эта булла стала образцом для папских документов, оправдывавших крестовый поход, так что эти экспедиции сыграли свою роль в подготовке крестоносного движения.

Вообще в ходе Реконкисты христианские королевства Испании часто искали покровительства Святого Престола, в освобожденных от мусульман городах принималась римская литургия (вместо местной мосарабской) и римские церковные обычаи, а близкие Риму прелаты занимали важные церковные посты. При этом Реконкиста была достаточно неровным и непоследовательным процессом, так как между самими христианскими государствами Пиренейского полуострова также существовали серьезные противоречия. Кажется, фигура национального героя Испании — Сида Кампеадора — отчасти воплощает сложности взаимоотношений внутри христиан испанского мира. Этот кастильский дворянин (его настоящее имя было Родриго Диас де Бивар), поссорившись с королем Альфонсо VI Храбрым, впоследствии воевал против христиан, служил у эмиров Сарагосы и Лериды, а в 1094 г. захватил власть в мусульманском городе Валенсия, где основал независимое княжество.

Конфликты между христианскими государями были обычным явлением на протяжении всего средневекового периода. Но в целом Реконкиста с переменным успехом развивалась, и границы христианских королевств все больше продвигались с севера на юг, и, наконец, в мае 1085 г. Альфонсо VI Храбрый взял Толедо. Город стал опорным пунктом Реконкисты, а с начала XII в. столицей Кастилии. Однако завоевание Толедо имело и иные последствия: реагируя на победы христиан, мусульмане Аль-Андалуса призвали своих единоверцев из северной Африки — т. н. альморавидов (от араб, аль-мурабитун): так в мусульманском мире называли поборников ислама — благочестивых воинов, боровшихся против неверных и живших в т. н. рибатах — пограничных крепостях, которые были и обителями борцов за веру, и форпостами мусульман в войне против язычников. 23 октября 1086 г. эти берберы одержали победу над Альфонсо VI около Саграхаса и к 1095 г. завоевали все тайфы на Пиренейском полуострове. В 1102 г. пала Валенсия — владение Сида Кампеадора. Всецело преданные идее священной войны, ревностные поборники суннизма, Альморавиды покорили арабскую Испанию и включили ее в свое государство с центром в г. Марракеш. С экспансией Альморавидов на Пиренеях по существу начался новый этап Реконкисты, приобретавший все более явный религиозный характер. В частности, в нем значительно усилилось участие пап, которые предоставляли участвующим в военных походах рыцарям полные индульгенции, подобные тем, какие жаловались крестоносцам. Так, во время завоевания Сарагосы Альфонсо I Воителем в 1118 г. помочь единоверцам были призваны воины из других стран, которым выдавались индульгенции. Возникшие в Испании в XII в. рыцарские ордены Алькантара, Сантьяго и Калатрава также поддерживали крестовые идеалы. Со временем Пиренеи превратились в настоящий театр крестоносной войны, и не случайно важным эпизодом Второго крестового похода были взятие осенью 1147 г. Лиссабона и отвоевание крепости Альмерия у Альмохадов — так называлась новая династия, которая пришла на смену Альморавидам.

Подобно Альморавидам, Альмохады (от араб, аль-муваххидун, букв. — единобожники) (1121–1269) были суннитскими реформаторами, но происходили из другого берберского племени. Основатель движения, мусульманский богослов Ибн Тумар (ум. ИЗО) создал настоящее теократическое государство, по образцу мединской общины пророка Мухаммада и выступал как религиозный и светский глава общины, а также законодатель и командующий войсками. Альмохады захватили все альморавидские земли в Северной Африке и вторглись в Испанию, а 9 июля 1195 г. одержали еще более значительную победу над христианами при Аларкосе, в которой было разбито войско короля Альфонсо VIII Кастильского (ум. в 1214 г.). Эти события произвели огромное впечатление на пиренейских христиан. После этого поражения они забыли о своих распрях и стали действовать против мусульман сообща. Результатом объединенных усилий христианских королевств Испании и их союзников из Европы стала победа в битве при Лас-Навас-де-Толоса 16 июля 1212 г., что было важнейшим поворотным пунктом в борьбе христиан против мусульман. После этого вооруженное сопротивление маврам только набирало силу. Поначалу Иннокентий III отказался приравнивать Реконкисту к крестовому походу, но потом папские индульгенции, предоставленные участникам военных кампаний, обеспечили новую волну успехов Реконкисты в середине XIII в. — среди прочего отвоевание Кордовы (1236), Севильи (1248), Валенсии (1248) и др. К концу XIII в. Реконкиста на Пиренейском полуострове была практически завершена. Из мусульманских владений оставался только Гранадский эмират, где правила династия Насридов. Это исламское государство было вынуждено постоянно лавировать между христианами и берберскими правителями Марокко — Маринидами. Успешные военные операции христианских государств в XIV–XV вв. (возвращение Альхесираса в 1344 г. и Антекеры в 1410 г.) привели к существенному ослаблению мусульманской власти на Пиренейском полуострове. В этих кампаниях, разворачивавшихся на пиренейских землях, участвовали крестоносцы из других стран — христианские рыцари Франции и Италии не раз пересекали Пиренеи, чтобы сражаться против мусульман. Ослабление Маринидов лишало Гранаду возможного союзника в борьбе против христиан. Но и сотрудничество Маринидов и Насридов не было столь уж плодотворным, так как Насриды постоянно подозревали Маринидов в желании закрепиться в Испании. В 1369 г. эмир Гранады Мухаммад V вернул себе недавно завоеванный христианами Альхесирас, но эта победа уже не имела существенного значения. В 1469 г. после того, как Фернандо II и Изабелла I сочетались династическим браком, был заключен союз между коронами Кастилии и Арагона, и дни Гранадского королевства были сочтены. Последний эмир Гранады Мухаммад XII Абу Абдаллах, известный как Боабдиль (1482–1483, 1485–1492), еще пытался как-то сохранить Гранаду, но его власть слабела с каждым днем. 2 января 1492 г. мусульманский правитель капитулировал, сдав город Католическим королям. Реконкиста была окончательно завершена. Место, с которого, по преданию, Боабдиль бросил последний взгляд на Альгамбру, прощаясь со своими владениями, ещё и поныне иногда называют «последний вздох мавра».

3. Мамлюкский Египет (1291–1517)

А что же происходило на Ближнем Востоке после завоевания власти мамлюками? Они, как известно, правили в Египте вплоть до начала XVI г. Мамлюки — специфическое военное сословие — составляли опору египетского государства. Они рекрутировались из юношей-рабов тюркского (кипчаки), а позже — кавказского (черкесы, абхазы, грузины и пр.) происхождения. Первая их династия (1250–1390) вела свое начало от тюрок (ее представителями были кипчаки из южнорусских степей) и получила название «бахриты» (от араб, бахр — море, большая река), так как казармы мамлюкских полков были расположены на одном из нильских островов. В каирской цитадели проходила подготовка будущих воинов, о методах которой нам известно из дошедшего до нас множества военных руководств (фурусийа). Физическое совершенствование сочеталось с религиозным обучением — мамлюков обучали арабскому языку и исламу — и воспитанием в духе беззаветной преданности султану. Военные упражнения заключались прежде всего в верховой езде, стрельбе из лука на полном скаку (одно из боевых упражнений — наездники верхом на лошади стреляли по надетой на шест бутылочной тыкве). Прошедшие жесткую школу военной выучки и дисциплины мамлюки были незаменимы в бою. С их помощью султаны вели войну, прежде всего против врагов веры — священную войну против крестоносцев. После могущественного Бейбарса, победившего крестоносцев, в Египте правил хан Калаун Аль-Мансур (1279–1290), сделавший ставку на черкесских мамлюков. Он продолжал политику укрепления египетского государства, заключая договоры с европейскими государствами и создавая благоприятные условия для развития торговли в Восточном Средиземноморье. Еще 100 лет после Калауна мамлюкский Египет существовал, опираясь на созданную его правителями общественную систему, основу которой составляли икта (условное земельное пожалование за военную службу) и откупная система налогов.

Что же касается религиозного строя, то еще в начале XIV в. в мамлюкском Египте проповедовались идеи джихада, сторонником которого был известный сирийский богослов Ибн Тамийя (1263–1328), ревностный реформатор, призывавший к соблюдению религиозных законов ислама во всей их строгости и полагавший, что отказ от священной войны является самым большим грехом мусульманина. Но в это время мамлюки предпочитают грабить христианскую Нубию и Киликийскую Армению, торговать с итальянскими морскими республиками и о джихаде не помышляют.

Катастрофический удар по режиму мамлюков нанесла Черная смерть — пандемия чумы, поразившая Азию и Европу в середине XIV в. В 1347 г. корабли из Черного моря занесли ее в Египет, до этого перенесший несколько волн голода, вследствие чего ущерб от эпидемии оказался особенно крупным — в результате эпидемии примерно треть населения погибла, Каир стал пустыней, а страна не вернулась к прежней численности даже в XV в.

С 1340-х гг. обострились отношения мамлюков с Кипром в борьбе за торговое преобладание в Восточном Средиземноморье: оба государства стремились контролировать юго-западное побережье Малой Азии, в частности Киликийскую Армению. С вступлением на кипрский престол Пьера де Лузиньяна в 1359 г. разразился настоящий конфликт между мамлюкским султанатом и Кипрским королевством. Результатом его явился крестовый поход 1365 г., направленный против Александрии. Город, отдаленный от Каира, находился под слабым контролем мамлюков, которые к тому же недооценили силы киприотов. В октябре 1365 г. флот Пьера де Лузиньяна отправился в путь с острова Родос, и вскоре кипрская армия была уже в главном морском порте Египта. Нападение на мамлюков было совершено 9 октября во время пятничной молитвы, слабо защищенный город был подвергнут чудовищному грабежу — погибли мечети, дворцы, библиотеки. События произвели тяжелое неизгладимое впечатление на мусульманский мир. После похода крестоносцев в Александрию султан Шабан II (1363–1376) арестовал европейских купцов и с целью возместить нанесенный крестоносцами ущерб предпринял неудачную попытку ввести колоссальные налоги на проживавших в Египте христиан. Война между мамлюками и киприотами затянулась, и только в 1369 г. между ними был подписан мир.

В то же время продолжалась затяжная (с середины XIII в.) война между Египтом и Киликийской Арменией, которая завершилась лишь в 1375 г. победой султанов — с тех пор Киликия управлялась мамлюкским наместником и местными князьями. Но хотя вожделенная страна была завоевана и экономические связи Египта, контролировавшего торговые пути, с Венецией тем самым укрепились, положение Египта становилось все более плачевным, прежде всего ввиду междоусобных войн, которые со временем стали настоящим бедствием страны. С 60-х гг. XIV в. мамлюкские султаны рекрутируют для своего войска все меньше кипчаков в южнорусских степях (практически все они вымерли во время чумы) и все больше приобретают рабов черкесского происхождения. Вторая половина века отмечена жестокой борьбой между двумя этими группировками внутри военного сословия мамлюкского Египта. В 1382 г. власть оказалась в руках у мамлюка черкесского происхождения Баркука (1382–1399), который сверг последнего представителя династии бахритов и основал новую династию бурджитов — их наименование произошло от башнеобразных казарм (бурдж) каирской цитадели. В правление Баркука у границ мамлюкской империи появились войска грозного среднеазиатского завоевателя Тимура, известного на Западе под именем Тамерлана. В 1400–1401 гг. он захватил мамлюкские владения в Сирии — сначала город Алеппо, а затем Хомс и Дамаск и уже нацеливался на Египет. От разгрома страну спасло лишь то, что Тимур отвлекся на пребывавший под властью монгольской династии Джалаиридов Багдад, который в очередной раз подверг беспощадному разгрому. А в 1402 г. в Ангорской битве Тимур разбил и войска османского султана Баязида I (1389–1402), на которого рассчитывал боровшийся с оппозицией, сменивший Баркука его сын Фарадж ан-Насир. Эти события только усугубили ситуацию в Египте, где постоянно зрели заговоры и происходили дворцовые перевороты, которые в течение всего XIV в. подтачивали государство. Только в начале XV в., во время правления султана Барсбая (1422–1438), наступил период относительной стабильности. Тот провел военные и административные реформы, и в результате в 1426–1427 гг. ему удалось завоевать Кипр, который отныне попал в вассальную зависимость от султаната. Барсбаю в целом удалось укрепить мамлюкское государство, но после его смерти начался неуклонный упадок Египта. В середине XV в. султанам, которые непрерывно сменяют друг друга на престоле, с трудом удается удерживать власть и подавлять мятежи. В 1485–1491 гг. происходит первая крупная война между мамлюками и турками. Она идет с переменным успехом, и обе стороны стремятся привлечь западные государства, прежде всего Венецию. В 1491 г. турки, ожидающие крестовый поход с Запада, заключают мир с мамлюками и отказываются в их пользу от Киликийской Армении. Хотя итоги конфликта и благоприятны для Египта, но мамлюкам все труднее нести издержки войны и справляться с внутренней оппозицией. К этому времени Египет, который после монгольского завоевания Багдада почти полностью контролировал торговые пути между Средиземном морем и Индийским океаном, утрачивает свои позиции в связи с открытием португальским мореплавателем Васко да Гама морского пути в Африку. Война Египта с Португалией за господство в Индийском океане только приводит к новым потерям. Между тем постоянно тлевший конфликт с турками переходит в свою активную фазу. 24 августа 1516 г. в районе Алеппо турецкий султан Селим I Грозный (1512–1520) нанес крупное поражение армии египетского султана и занял этот город. В этой битве турецкая артиллерия нанесла сокрушительный удар славившейся своей боевой силой мамлюкской коннице. После победы при Алеппо Селим I очень быстро захватил всю Сирию и Палестину. Уже в августе турецкий султан принял титул «служителя обоих священных городов» — Мекки и Медины, еще подчинявшихся Египту. Последний мамлюкский султан Туман-бей организовал героическое сопротивление, но 22 января 1517 г. около Каира произошло сражение, в котором победил Селим Грозный. Египет превратился в провинцию Османской империи, где стали управлять паши — турецкие наместники.

4. Османская экспансия в Европе и крестоносцы в позднее Средневековье

Итак, Египет подчинился туркам-османам, стремительное восхождение которых началось еще в конце XIII в. Ядром будущей Османской империи стал бейлик (феодальное владение) в Анатолии (Малой Азии), пожалованный сельджукскими властителями Румского (Иконийского) султаната османам — тюркскому племени огузов, которое оказалось вытесненным монголами из центральной Азии на запад. Первый легендарный правитель этой области, находившейся на границе с Византией, Осман I Гази (ум. 1324) сумел извлечь выгоду из тяжелого положения султаната, дабы расширить свои владения. Его преемник и сын Орхан I (1324–1359), пользуясь междоусобицами в Византии, продолжил расширять власть турок-османов в Малой Азии: в 1326 г. он отобрал у греков Бурсу (Прусу) — город на северо-западе Анатолии, которую пытался превратить в столицу исламского мира, а затем завоевал Никею и Никомедию. Эти первые успехи поднимающейся династии, похоже, не произвели должного впечатления на западных христиан, в чьих глазах большую опасность представлял приморский бейлик Айдын (на западе Анатолии) со столицей в Смирне. Именно туда и был направлен уже упомянутый крестовый поход 1344 г., во время которого госпитальеры захватили важный морской порт. Между тем мусульманская экспансия в западном направлении продолжилась в 1355 г.: в этом году тюрки, среди которых были и турки-османы, переправились через Дарданеллы и заняли полуостров Галлиполи, создав здесь важный военный форпост. Это послужило поводом римскому папе Урбану V призвать к новой военной экспедиции, которую возглавили граф Савойский Амадей VI и его союзники, принявшие обет крестоносца. В результате т. н. Савойского крестового похода (1366–1367) Амадею VI удалось отвоевать Галлиполи у османов и вернуть его византийцам, которые, правда, не смогли удержать эту территорию и позже уступили ее туркам.

Если первые представители Османской династии — Осман I и Орхан I — вели свои военные походы преимущественно в Малой Азии, то следующий правитель Мурад I (1359–1389) начал развивать совершенно новую завоевательную стратегию, действуя в основном на Балканах и участвуя в христианских междоусобицах и извлекая из них максимальную для себя выгоду. В 1369 г. турки-османы вторглись в Западную Фракию и захватили Адрианополь, а потом взяли Софию и Ниш. Мурад I был также тем, пожалуй, первым османским лидером, кто приступил к созданию регулярной пехоты янычар — воинов, считавшихся рабами султана и набиравшихся из юношей христианского происхождения. Эта пехота участвовала в сражении на Косовом поле в 1389 г., когда Мурад I вместе со своим сыном Баязидом разгромил стремившихся отстоять свою независимость боснийских и сербских правителей. Сам султан погиб на поле битвы: согласно преданию, легендарный сербский князь Милош Обилич проник в стан врага, убил султана и принял мученическую смерть, за что стал чтим сербской Церковью и был воспет в косовском эпосе.

Сын погибшего в Косовской битве султана Баязид I (1389–1402) продолжил турецкие завоевания на Балканах, сокрушив Болгарское царство и подчинив Македонию и Фессалию. В 1396 г. он разбил крестоносное войско в битве при Никополе, чем, как известно, нанес огромный урон престижу западноевропейского рыцарства. Баязид I стремился также укрепить позиции в Анатолии, что, однако, вызвало вмешательство среднеазиатского полководца и завоевателя Тимура, сумевшего за короткий срок создать огромную империю, границы которой простирались от Дели до Дамаска. В уже упомянутом Ангорском сражении 1402 г. Тимур не только разбил турок, но и взял в плен султана Баязида. В результате всех этих событий вся Анатолия оказалась под началом Тимура и начавшее складываться государство турок-османов временно распалось. Затем последовали затяжные междоусобицы сыновей Баязида I, сопровождавшиеся то и дело возникавшими крестьянскими волнениями, и только сын Баязида I Мехмед I (1413–1421) вышел победителем из этой сложной ситуации. Ему удалось вернуть территории, обретшие независимость во время походов Тимура, и к 1415 г. восстановить власть над анатолийскими бейликами.

Во время правления его сына Мурада II (1421–1444, 1446–1451) турки продолжили свое наступление на Балканском полуострове, и христианская Европа прилагала огромные усилия для борьбы с мусульманами. Поначалу крестоносное войско под руководством Яноша Хуньяди одержало победы на землях Венгрии и Болгарии, взяв в 1443 г. Ниш и Софию. Полководец нашел союзника в лице албанского князя Георгия Кастриоти (Скандерберга), который в это время поднял восстание против турок. Победы Хуньяди были встречены с восторгом на христианском Западе. Папа Евгений IV назвал эти военные кампании «большой резней неверных», свидетельствующей о милости Бога к крестоносцам.[129] Но в 1444 г. в сражении у Варны крестоносцы, как мы помним, потерпели сокрушительное поражение, сравнимое с разгромом при Никополе. Несмотря на неудачу, Янош Хуньяди и Скандерберг были полны решимости продолжать борьбу с мусульманами и лелеяли мечты о реванше. В 1448 г. объединенная армия Яноша Хуньяди, поддержанная папскими индульгенциями, перешла Дунай, чтобы объединить силы со Скандербергом, но в битве на Косовом поле, которое уже однажды, в 1389 г., стало роковым для сербско-боснийского войска, крестоносцы были разбиты Мурадом II. Тем самым судьба балканских народов была решена.

При сыне Мурада II Мехмеде II (1444–1446, 1451–1481) государство турок-османов стало настоящей империей, владения которой включали огромные территории Малой Азии и Балкан. Мощь и силу османской державы, к тому времени располагавшей солидным флотом и армией, использовал в своей политике новый султан, которого неслучайно прозвали Фатих (Завоеватель). Действительно, ему удалось присоединить целый ряд стран — Сербию, Албанию, Боснию, в результате чего османские турки окончательно закрепились на Балканах. Но, пожалуй, главным итогом правления Мехмеда II можно считать завоевание Византии. Вскоре после взятия Константинополя — события, которое было воспринято как величайшая катастрофа христианского мира, — Фатих завоевывает острова в Эгейском море (Лемнос и др.), а затем греческие города — Патры и Коринф, после чего к концу 1460 г. — Морейский деспотат и, наконец, в 1461 г. — Трапезундскую империю. Византийские владения практически перестают существовать. Если уже до этого просторы Эгейского моря бороздили османские суда, то отныне Черное море вообще становится турецким — через его проливы турки контролируют все торговые пути Запада и Востока.

В 1481 г. Мехмед II умер, и его преемником стал султан Баязид II (1481–1512), правление которого было отмечено его бесконечными междоусобными войнами с братом Джемом. Последний потерпел ряд поражений от Баязида II и сбежал на Запад — сначала он укрывался у госпитальеров на Родосе, а затем у папы Иннокентия VIII (1484–1492). Желая выкупить брата, султан подарил папе драгоценнейшую реликвию — копье св. Лонгина, которым был прободен бок Спасителя. Папа принял подарок от Баязида, но при этом не отпустил беглеца. Следует учесть, что в это время на Западе готовили новый крестовый поход и желали использовать турецкого принца как политический инструмент. Но планы крестоносной экспедиции провалились, и Джем встретил смерть в качестве заложника, причем при загадочных обстоятельствах.

Помимо войны с братом, у султана Баязида II были и другие заботы: а именно, пограничные конфликты: с одной стороны — с мамлюкским Египтом, и с другой — с династией Сефевидов, которая в тот момент пришла к власти в Иране и объявила шиизм государственной религией. На самом деле, турки, которые были суннитами, чрезвычайно опасались возвышения шиитов и потому готовы были на военные действия против них. Однако нанести Ирану сокрушительный удар удалось только следующему османскому правителю — султану Селиму I Грозному (1512–1520), который в битве при Чалдыране 23 августа 1514 г. окончательно разбил армию основателя династии Севефидов Исмаила I. Благодаря этой и другим своим военным победам Селим I упрочил позиции своей империи и почти удвоил ее размеры, завоевав Сирию и Палестину, а затем в 1517 г. и мамлюкский Египет. Он также покорил Хиджаз и вскоре принял титул «Служителя обоих священных городов» — Мекки и Медины, ещё подчинявшихся Египту. В общей сложности Селим I увеличил территорию своего государства примерно на 70 процентов.

И все же апогея своего развития Османская империя достигла во время правления его сына — знаменитого султана Сулеймана Великолепного (1520–1566). В период его правления Блистательная Порта добилась самых больших успехов в политической и военной организации государства, в связи с чем в Западной Европе её часто сравнивали с Римской империей. Самым главным соперником султана стал избранный в 1519 г. императором Священной Римской империи Карл V, принадлежавший к испанской ветви Габсбургов — ревностный католик, стремившийся создать настоящую христианскую империю и со всей серьезностью воспринимавший турецкую угрозу. Войны Габсбургов и Турции происходили в основном на территории Балкан. В 1521 г. турки осадили Белград, в 1526 г. в битве при Мохаче была уничтожена армия венгерского короля Лайоша II, а в 1529 г. Портой была предпринята первая попытка осады Вены. Успехами в Центральной Европе Сулейман Великолепный был во многом обязан своей отборной пехоте — любимым полкам янычар, приносившим неизменные победы в наземных сражениях. Но турецкая экспансия продолжалась и в регионе Средиземного моря: в 1529 г. глава османского флота Хайр-ад-Дин Барбаросса захватил Алжир, в 1534 г. турки завоевали Тунис, который, правда, в следующем году был оккупирован испанцами. Когда же в 1537 г. тот же османский адмирал захватил и разграбил множество островов, принадлежавших Венеции, реакция христианского Запада не заставила себя ждать: для борьбы с турецким флотом папа Павел III создал Священную Лигу, объединившую несколько христианских государств (Папскую область, Священную Римскую империю, Венецианскую республику, орден Мальтийских рыцарей и Испанию). 28 сентября 1538 г. около г. Превеза состоялось морское сражение, в котором, как мы помним, европейский флот был наголову разбит. После этой победы турки продолжили экспансию, и вскоре Оттоманская Порта уже контролировала значительную часть Средиземного моря. Правда, Блистательной Порте так и не удалось взять остров Мальта, который в 1522 г. Карл V передал изгнанным турками с Родоса иоаннитам. За 30 лет своего пребывания на острове рыцари построили мощные крепости, и, когда в 1565 г. огромная армия Сулеймана Великолепного осадила остров с целью его захвата, иоанниты с успехом отразили атаку турок.

Главным препятствием агрессивной политике «Великого турка», как называли Сулеймана на Западе, был Карл V, считавшийся непримиримым врагом ислама. Однако, как ни парадоксально, в своей борьбе против Габсбургов Сулейман Великолепный нашел союзника среди христианских государств. По иронии, судьбы им стала всегда принимавшая участие в крестовых походах Франция, которая увидела в универсалистских планах Карла V угрозу для своих интересов. В 1528 г. французский король Франциск I сделал решительный шаг — он заключил с Сулейманом союз против Габсбургов; и этот франко-турецкий альянс, союз Лилии и Полумесяца, вызвавший скандал в христианском мире, служил для Франции способом ослабления своих политических противников — Габсбургов.

«Великий турок» скончался в 1566 г. после почти полувекового правления в Османской империи. Но даже его кончина не помешала внушительной османской военной машине действовать еще долгое время. Придя к власти, наследник Сулеймана султан Селим II (1566–1574) сразу стал строить планы захвата Кипра. Владевшая островом Венеция обратилась за помощью к христианским державам, но создать коалицию не удалось. Турецкий флот показался у берегов Кипра в июле 1570 г. и начал военную кампанию, тяжелая осада острова продолжалась с перерывами в течение двух лет, и, наконец, в 1571 г. Кипр перешел туркам. Эти события произвели мрачное впечатление на христианскую Европу, но вместе с тем послужили стимулом к созданию коалиции христианских государств — Священной Лиги, объединенный флот которой в 1571 г. разгромил турок в уже упоминавшейся битве при Лепанто. Победа, которая была единодушно прославлена христианами — как католиками, так и протестантами, — стала неприятным сюрпризом для султана. Однако ресурсы Блистательной Порты были еще достаточно мощными. Османы быстро восстановили свой флот и еще долгое время совершали набеги по всему западному Средиземноморью, а в Центральной Европе сражались против своего главного противника — Габсбургов. И все же наследникам Сулеймана Великолепного не удалось сохранить былое величие Империи. К середине XVII в. наступательная мощь турецкой армии значительно ослабевает, и волна завоеваний явно идет на спад. С 1645 г. турки приступили к покорению Крита и в результате самой длительной в истории осады замка Кандии только к 1669 г. захватили весь остров. В это время государство и армия Империи переживали глубокий кризис. Государственный аппарат терял свою эффективность, с начала XVII в. шел постепенный процесс разложения корпуса янычар — ранее составлявших опору государственной власти, теперь он становится угрозой для султанского престола. Военные мятежи и дворцовые перевороты сменяют друг друга в Османской империи подобно тому, как это было в мамлюкском султанате. Серьезным становится отставание Османской империи в технической сфере. С конца XVI в. турецкая артиллерия не обновляется, ей противостоят хорошо вооруженные и дисциплинированные армии европейских государств. Слабое материальное оснащение армии нередко приводит турок к поражениям в вооруженных конфликтах. В 1683 г. турки в очередной раз приступают к осаде Вены и терпят полную неудачу — победа христиан по существу означает конец завоевательных походов Османской империи в Европе.

Часть IV

Глава 16

Образы крестовых походов в европейской культуре

Изучив историю крестоносного движения в различных ракурсах, мы можем в заключение попытаться проследить, как на протяжении веков воспринимались эти события в европейской культуре.

Крестовые походы — один из тех ярких исторических феноменов, который в наших представлениях определяет саму сущность западного Средневековья. Они были неразрывно связаны с самыми важными процессами, происходившими внутри средневекового общества, а сами эти события породили мифы и образы, которые существуют до сих пор. История восприятия крестоносного движения насчитывает уже без малого тысячу лет, и каждая эпоха интерпретирует его по-своему, обнаруживая в этом явлении новые, до определенного времени скрытые потенциальные смыслы. На протяжении целых столетий образы крестовых походов использовались в идеологии и общественно-политической борьбе, а вызванные к жизни крестоносным движением коллизии были предметом исторического осмысления во времена Реформации и Просвещения, в эпоху колониализма и модерна. Тема крестовых походов актуализировалась всякий раз в новом историческом контексте, появлялись все новые и новые интерпретации, отвечавшие на запросы общества. Невозможно даже в самом кратком виде осветить процесс создания образов крестовых походов, так как сам сюжет, по-видимому, никогда не будет исчерпан.

***

На самом деле, эта мыслительная работа начинается уже во время Первого Крестового похода, который вызвал настоящий литературный взрыв — создаются первые описания похода, хроники и литературные сочинения, повествующие о событиях и персонажах крестоносной эпопеи. С XI по XVI вв. историки и хронисты, теологи и политические деятели рассказывают о священной войне, которая в эту эпоху являлась важной чертой средневекового общества. Потому возникшие в этот период интерпретации событий являются скорее частью священной войны, чем историографией в полном смысле этого слова. Позже появятся исторические труды, чьи авторы будут пытаться дать оценку событиям, исходя из представлений и системы ценностей своей эпохи. Но с самого начала крестоносная эпопея была не только предметом размышлений средневековых историков и писателей, но и источником вдохновения для поэтов, художников и музыкантов.

Уже Первый крестовый поход, который можно считать своеобразным архетипом крестоносного движения, породил героические фигуры Готфрида Бульонского, Танкреда, Петра Отшельника, чьи деяния прославлялись в военно-героическом эпосе. Первые стихи о событиях стали складываться еще во время осады Антиохии: храбрость и религиозное воодушевление воинов, готовых принять мученическую смерть в борьбе с неверными, были воспеты в «Антиохийской песни», записанной в конце XII в., за ней последовала фантастическая поэма об экзотических приключениях христианских рыцарей, находившихся в плену у сарацин — «Пленники», а затем «Песнь об Иерусалиме», подробно рассказывающая об осаде крестоносцами священного города, завершившейся взятием Иерусалима и избранием Готфрида Бульонского правителем нового христианского государства. В середине XII в. средневековые поэты придумывают романтические легенды о жизни и деяниях герцога, а также его легендарном деде Элиасе — Рыцаре Лебедя, ставшем прообразом Лоенгрина. События крестовых походов находят отражение и в изобразительном искусстве — им посвящаются фрески в капелле тамплиеров в Крессак Сен-Жени и церкви Понсе-сюр-Луар, витражи базилики Сен-Дени и пр. Один из самых выразительных и впечатляющих своей достоверностью памятников этой эпохи — надгробная скульптура во францисканской церкви в городе Нанси, изображающая трогательную встречу графа де Водемона, вернувшегося из долгого крестового похода, и его супруги. Средневековая художественная фантазия развивается параллельно крестоносному движению и, похоже, реагирует на происходившие изменения. Так, в XIII в., по мере того, как энтузиазм по отношению к крестовым походам идет на спад, военно-героический эпос уступает место лирике. Эти новые мотивы звучат в творчестве провансальского трубадура Жоффре Рюделя, который в своих сирвентах воспевал любовь к далекой принцессе (amor de lohri). Согласно легенде, поэт, влюбившись в графиню Одиерну Триполитанскую — скорее в ее образ, нарисованный его фантазией, — отправился в Святую Землю, чтобы встретиться с дамой сердца, но, не выдержав тягот пути, скончался у нее на руках. В то же время, когда творил Рюдель, во Франции и Германии возникает совершенно новый жанр «песней о деяниях» (chansons de geste), в которых изображаются муки принявшего крест рыцаря, разрываемого между долгом, диктующим отправиться в Святую Землю исполнить обет крестоносца, с одной стороны, и чувством к возлюбленной и желанием остаться дома — с другой. Французы Конон де Бетюн, Ги де Куси, немцы Вальтер фон дер Фогельвейде и Тангейзер рассказывают о страхе крестоносца перед разлукой и опасностями морского путешествия, воспевают службу Иисусу Христу и любовь к Прекрасной Даме. Уже в эпоху Людовика Святого, когда совсем угас религиозный пыл крестоносцев, сочувствие и интерес к крестовому походу пытался оживить французский трувер Рютбеф с изумительной верностью передав в своих стихах ту искреннюю веру в идеалы движения, которая отличала первых крестоносцев и к тому времени была уже практически утрачена.

В XII–XIII вв. события крестовых походов вызвали мощный всплеск художественного творчества, а затем крестоносная история перестает быть предметом непосредственного отражения в литературе и искусстве, но связанные с ней образы находят в произведениях средневековых творцов косвенное преломление. Герои крестоносной эпопеи — Готфрид Бульонский и Роберт Гвискар — изображены Данте в «Божественной комедии» в раю, на пятом небе. В XIV–XV вв. процветает посвященная крестоносцам книжная миниатюра — от иллюстраций Жана Коломба к «Хожениям за море» (Passages d’Outremer) до иллюминированных рукописей Гийома Тирского, воспроизводивших историю крестоносного движения в визуальных образах. Внимание художников часто привлекает фигура св. Франциска, проповедующего Евангелие султану Аль-Камилю. Этот эпизод Пятого крестового похода был изображен Джотто в росписях капеллы Барди в церкви Санта-Кроче во Флоренции. Великий итальянец возвращается к этому сюжету, украшая фресками верхнюю церковь св. Франциска в Ассизи, где он запечатлел критический момент встречи христианского святого и мусульманского властителя: султан заставляет святого пройти испытание огнем, дабы доказать истинность свой веры. В XVI в. другое важное событие крестоносной эпопеи — битва при Лепанто — становится сюжетом картин венецианских художников, прежде всего Веронезе, который написал для дворца дожей картину, представлявшую собой аллегорию морской битвы, победу Креста над Полумесяцем. В других полотнах, написанных Веронезе для зала Большого Совета, он изобразил на самом деле бесславные события крестового похода 1202–1204 гг., но созданные его кистью художественные образы служили прославлению мощи и величия морской республики.

Тема крестовых походов кажется вечной, она постоянно будоражит воображение художников и поэтов в эпоху Возрождения. В это время великие писатели избирают сюжетом своих произведений завоевание и освобождение Святой Земли и снова придают этой эпопее былой блеск. Самое значительное произведение, которое было вдохновлено на закате Ренессанса крестоносными идеями, но потом само стало источником образов и мифов о крестовых походах — стихотворное сочинение Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим» (1575). В нем на фоне любовной интриги между христианским рыцарем Ринальдо и сарацинской волшебницей Армидой строится основной сюжет, посвященный подвигам крестоносцев. Рыцарская поэма представляла собой подробный рассказ о взятии Иерусалима и оказалась удивительно созвучной хроникам Первого крестового похода: в ней те же описания битв и сражений, молитв, религиозных процессий, те же видения и картины. Уже скоро после своего появления творение Торквато Тассо вызвало желание подражать его автору: в продолжение темы поэт и драматург Лопе де Вега пишет «Завоеванный Иерусалим» (1609), а композитор К. Монтеверди заимствует романтическую любовную коллизию поэмы для своей оперы «Танкред и Клоринда» (1624).

Примечательно, что Торквато Тассо прославлял крестовые походы в те времена, когда эта идея уже не вызывала благочестивых чувств и воодушевления. В своих стихах он рисует идеальную христианскую Европу, в едином религиозном порыве сражающуюся против неверных. Подобная героизация прошлого должна была воодушевить европейцев на борьбу с Османской Портой. Но ирония заключается в том, что именно тогда Европу, стоявшую перед необходимостью сражаться против турок, раздирали противоречия: то было время религиозных войн и ожесточенных идейных конфликтов между католиками и протестантами, которые осуждали крестоносное движение. В осмыслении феномена на первый план выходят исторические труды.

***

С особой силой протестантская критика крестовых походов прозвучала в сочинении английского писателя Джона Фокса — «Истории турок» (1566), а его идеи были подхвачены немецким гуманистом Матвеем Дрессером (ум. 1607) и другими современниками. Священные войны, значение которых Фокс не оспаривал, по его мнению, потерпели поражение по вине римских пап, использовавших крестоносное движение для укрепления своей власти. Крах крестовых походов стал также следствием пагубного католического учения, в котором дело спасения души превратилось в предмет торга. Сама цель крестоносцев завоевать священный город, как считает Джон Фокс, противоречила божественным предначертаниям, — ведь этот проект был неугоден Богу, желавшему разрушить земной Иерусалим. Протестанты старательно развенчивали идею священной войны, с точки зрения католиков, санкционированной Богом и ведущейся ради отвоевания христианских святынь.

Этой задаче было подчинено ставшее необычайно популярным сочинение английского священника и историка Томаса Фуллера — «История священной войны» (1639). По его мнению, крестовый поход был войной исключительно политической, ведущейся римскими папами ради собственных целей — например, ради возвышения над восточной Церковью. Крестоносное движение было, как считал Фуллер, пустой тратой времени и усилий. Освобождение Святой Земли, к чему продолжала призывать католическая Церковь в XIV–XV вв., было ложной целью, так как в то время христианам следовало сосредоточиться на другой, более важной цели — борьбе против турок. В своем труде английский историк также нападал на все те институты и учреждения католической Церкви, которые составляли главную опору крестоносного движения: он подверг жесткой критике католический клир и практику паломничества, высмеивал средневековую веру в чудеса и порицал суеверные обряды.

Дискуссия о природе и сущности крестоносного движения была весьма оживленной на протяжении XVI–XVII вв., а не-прекращающиеся дебаты о характере крестоносного движения заложили основы секуляризованной историографии крестовых походов. Благодаря постоянному столкновению мнений и позиций, протестантские историки создали свое видение истории событий, отнюдь не идеализируя историческое прошлое, но и не отвергая его.

Критика крестоносного движения несколько смягчалась по мере того, как отступала турецкая угроза. Но она же вызвала и реакцию католиков. Косвенным ответом на протестантскую версию крестоносного движения можно считать «Историю крестовых походов» (1675) французского историка-иезуита Луи Мэмбура. В отличие от протестантов, приверженный римско-католической Церкви писатель изображает крестовые походы как самое славное событие западной истории — с его точки зрения, то был подвиг веры, который совершили преданные католицизму благородные воины, в первую очередь французская знать. Выдающиеся крестоносцы идеализируются в книге историка, а их деяния превозносятся до небес — Готфрид Бульонский, Танкред, Раймунд Сен-Жильский и др. олицетворяли в его глазах славное героическое прошлое Франции. Со времен Мэмбура во французской историографии было принято превозносить заслуги Франции и ее государей в крестовых походах, а крестоносное движение стало предметом особой гордости французов. Труд клерикального историка был также настоящим панегириком королю-Солнцу Людовику XIV.

Восемнадцатый век создал свой образ крестовых походов — эпоха Просвещения внесла совершенно иные оттенки в восприятие этого исторического феномена. Подобно тому как протестанты, исходя из своей критики католической Церкви, бичевали алчность и амбиции римских пап, просветители, опираясь на дорогие им принципы рационализма и свободомыслия, считали крестоносное движение совершенно бессмысленным предприятием и порицали слепую религиозную веру и феодальный порядок, сделавшие возможными крестовые походы. Подобная интерпретация этого феномена нашла отражение в сочинении Вольтера «Опыт о правах и духе народов» (1756), включавшем и этюд по истории крестовых походов. С точки зрения французского философа, их причиной был паталогический фанатизм священников, который, «подобно эпидемии», распространялся в средневековом обществе: зараженные этой «болезнью» люди верили, что «идут защищать Иисуса Христа» и мстят за Бога. Эта фальшивая вера, наряду с политическими интересами, и была главным мотивом для крестоносцев, отправлявшихся в далекие и бесполезные экспедиции. В целом все мероприятие, по мнению философа, было пустым и затратным, и единственный его результат состоял в том, что «Восток стал могилой более двух миллионов людей».[130] Вместе с тем именно влиянием крестоносного движения, которое, как полагал Вольтер, расшатало основы феодального строя, философ объяснял возникновение в XII–XIII вв. коммунального движения. Взгляды просветителя на крестовые походы были вполне созвучны идеям нарождающейся Французской Революции и характерной для нее критике Средневековья и феодального строя.

Самое существенное влияние на дальнейшее развитие исторической мысли и оценки крестоносного движения оказал британский ученый Эдвард Гиббон, перу которого принадлежит шеститомная «История упадка и разрушения Римской империи» (1766–1788). В ней отражены типичные для эпохи

Просвещения взгляды, которые будут воспроизводиться в трудах позднейших историков на протяжении долгого времени. В оценке крестоносного движения Эдвард Гиббон исходил из представления об исторической нецелесообразности крестовых походов, противоречивших, по его мнению, «здравому смыслу». «Безрассудное желание завладеть каменной гробницей вызывает у нас скорбь и удивление»,[131] — писал он в своем сочинении о крестовых походах. Ученый полагал, как, впрочем, и Вольтер, что главной их причиной стал бессмысленный «дикий фанатизм», двинувший в путь бесчисленные толпы, которые «затопили Азию» и «обезлюдели Европу». Считая крестовые походы эпохой мракобесия, невежества и варварства, английский историк тем не менее полагал, что вопреки самому себе это движение способствовало позитивным изменениям: отток знати на Восток, ее обнищание подточили феодальное «готическое здание», и это в конечном итоге привело к освобождению от сеньориальной власти средневековых городов, которым предоставлялись хартии.

***

Если в XVI–XVII вв. протестанты развенчивали крестовые походы как неудачное мероприятие римской Церкви, а католики прославляли их как героическую эпоху, если в XVIII в. просветители, исходя из своих общественно-политических взглядов, критиковали крестоносное движение как проявление слепого фанатизма и варварства, то в XIX в. палитра мнений и суждений об этом историческом феномене стала еще более разнообразной. Новые интерпретации отражали происходившие в обществе изменения, связанные с расширением европейской колониальной экспансии, ростом национализма, а также ослаблением Османской империи, которая перестала представлять угрозу для европейского континента. В этом столетии Европа в своем развитии совершает гигантский рывок вперед: она постепенно начинает доминировать в разных сферах — политике, торговле, науке и индустрии — ив таком контексте переосмысляет свое прошлое. Принципиально иные оценки исторических явлений должны были соответствовать ее образу самой себя и отвечать чувству превосходства — так крестовый поход стал своего рода зеркалом, в которое смотрелась Европа. Новые взгляды на эту эпоху стимулировались также историческими событиями — такими, как, например, военная кампания Наполеона в Египте и Сирии в 1798–1801 гг. или завоевание Алжира в 1830–1847 гг. Переоценки истории вновь сопровождались всплесками восторженного отношения к крестоносному движению и сентиментальной ностальгией по тем его чертам, которые веку Просвещения казались смешными и отталкивающими. Созданные в XIX в. интерпретации этого исторического явления представляют собой странную смесь эмоций и разума, замешанную на энтузиазме, — здесь и идеи романтизма, и национализма, и колониализма, и либерализма. Возможно, впервые за всю историю восприятия крестовых походов писатели в начале XIX в. (Вальтер Скотт и др.), благодаря огромным усилиям своего воображения, попытались посмотреть на эти события глазами средневековых людей.

После жесткой критики эпохи Просвещения, после Великой Французской революции в Европе возрождается культ рыцарства, в связи с чем оживляется и интерес к крестоносному движению во Франции, Англии и других странах. Автор исторических романов на эту тему, шотландский поэт и писатель Вальтер Скотт восхищался рыцарством и рыцарскими ценностями, но его изображение крестоносцев трудно назвать лестным. В своем первом романе «Айвенго» (1819), который вдохновил композитора Россини на создание одноименной оперы (1826), писатель изобразил Англию времен Ричарда Львиное Сердце — знаменитого короля-крестоносца. В следующем романе — «Талисман» (1825) — действие вообще происходит во времена Третьего крестового похода в Палестину. Обычно Вальтер Скотт в выгодном свете представляет западноевропейских рыцарей, но при этом тамплиеры выглядят в его романах нетерпимыми и неискренними. Сарацин и евреев он часто изображает положительными героями, а самыми главными его персонажами являются Ричард Львиное Сердце и Саладин, соперничающие друг с другом в рыцарской храбрости и благородстве. В целом, отношение Вальтера Скотта к крестоносному движению не было однозначным, но «Айвенго» стал самым популярным историческом романом о крестовых походах.

Романтическая переоценка крестовых походов, которая являлась неким зеркальным ответом на критику просветителей, была типична для французских писателей эпохи Реставрации, одним из ярких представителей которой был зачинатель романтизма Франсуа Рене Шатобриан (1768–1848). Убежденный роялист и ярый противник революции, он создал клерикально-романтическую концепцию крестоносного движения, рассмотрев его как проявление извечного конфликта добра, воплощенного в христианстве, и зла — религии ислама. Уже в своем философском трактате «Гений христианства» (1802), прославляющем христианство как самую лучшую религию, Шатобриан называет крестовый поход историческим событием, «достойным эпической поэмы» и всяческого одобрения. В 1811 г. он публикует свою книгу «Путевые заметки. От Парижа до Иерусалима» (Itineraires de Paris а Jerusalem et de Jerusalem а Paris), написанную вскоре после путешествия по Востоку, во время которого он посетил Константинополь и Иерусалим, где был принят в рыцари Гроба Господня. В этом сочинении Шатобриан полностью оправдывал крестоносную деятельность: с его точки зрения, в этих войнах речь шла о том, какой религии господствовать: исламу — религии деспотизма, рабства и зла — или христианству — религии свободы и просвещения. По мнению французского писателя, крестоносцы, сражаясь против мусульман, спасали цивилизацию Европы от варварства: крестовые походы, «ослабив магометанские орды», помешали западно-христианскому миру «стать добычей турок и арабов»,[132] как это произошло с Грецией.

Такую же высокую романтическую оценку крестовые походы получили в творчестве французского историка Жозефа-Франсуа Мишо, автора шеститомной «Истории крестовых походов» (1812–1822). Позже он также издал «Библиотеку крестовых походов» (Bibliotheque des croisades) с выдержками из источников (1829). Монархист и сторонник аристократии, историк, как и в свое время Шатобриан, идеализировал крестоносную эпопею как самое героическое деяние Франции: для него крестовые походы являются порождением высокого религиозного и воинского энтузиазма. В «Истории крестовых походов» — настоящем гимне французской знати и рыцарства — Мишо в романтическом свете рисует вождей крестоносцев и французских королей — Людовика VII, Людовика Святого — и прославляет их подвиги. Вообще самым главным результатом крестоносного движения для него является «слава наших предков», которая и составляет «реальное благо нации». По его мнению, победы крестоносцев — это также «удивительный триумф, который заставлял самих мусульман уверовать в первенство франков». Ж.-Ф. Мишо был, пожалуй, первым писателем, кто, исходя из убеждения о превосходстве западных народов над мусульманами, интерпретировал крестовые походы как процесс распространения цивилизации в Азии и тем самым фактически обосновал систему господства развитых стран Запада над Востоком. Крестоносное движение, как он писал, привело к основанию в Сирии и Палестине «христианских колоний», благодаря чему западная культура утвердилась в далеких землях.[133]

Мы видим, как в трудах Мишо и других авторов намечается тенденция рассматривать крестовые походы как своего рода «протоколонии» именно в тот период, когда Франция и другие страны начинают активно развивать колониальную политику. В связи с этим история крестоносного движения становится чрезвычайно актуальным сюжетом. Устанавливая колониальное господство в Старом и Новом Свете, западные державы отныне будут ссылаться на историческое прошлое и необходимость способствовать развитию цивилизации. Со временем крестовые походы становятся неким прообразом экономической и политической гегемонии Европы, и сама идея того, что крестоносное движение сыграло свою роль в прогрессе западного общества, воспринимается как аксиома. Так к романтической ностальгии по крестоносной эпопее примешивалась колониальная идеология, которая надолго утвердилась в Европе.

Как бы то ни было, в связи с новыми интересами Запада энтузиазм европейского общества в отношении этой эпохи возрастал, и реабилитация крестоносного движения продолжилась. Уже к середине XIX в. в сознании большинства французов крестовые походы отождествляются со славным периодом в истории Франции. В период Июльской монархии французский король Луи-Филипп задумал проект, который стал важной вехой в процессе осмысления исторических событий. Французский монарх создал в Версале «музей истории» с «залой крестовых походов» (salle des croisades), открытой в 1840 г. Пять салонов Версальского дворца были украшены фресками, посвященными важнейшим военным сражениям, портретами самих крестоносцев, изображениями их гербов. Аристократы начинают искать крестоносцев среди своих предков, а парвеню Июльской монархии — придумывать несуществующие родословные. В этих поисках им помогают «академические мошенники» — профессиональные историки, специалисты по генеалогии, связанные со двором и знатью. Самым известным среди них был Эжен-Анри Куртуа, который изготовил сотни фальшивых хартий крестоносцев для представителей французской элиты. Так или иначе энтузиазм высшей знати в отношении своих крестоносных предков только подогрел интерес общества к истории средневековых военно-религиозных экспедиций.

В искусстве же XIX в. история крестовых походов стала неиссякаемым источником образов и тем, с помощью которых художники, писатели и музыканты выражали самые разные идеи. В операх Дж. Россини «Армида» (1817) и «Граф Ори» (1826), полотнах представителя дюссельдорфской школы Карла Фридриха Лессинга («Возвращение крестоносца» (1835) — самое знаменитое из них) отразились скорее романтические представления о крестовых походах, имевшие мало общего с исторической действительностью. С другой стороны, картины итальянского художника Франческо Айеца («Крестоносцы у стен Иерусалима», 1838–1850) и живописца батальных сцен Эмиля Синьоля («Взятие Иерусалима», 1847) представляли собой попытку иллюстрировать исторические события. Современники нередко прочитывали в посвященных этому сюжету произведениях близкие им смыслы. История крестовых походов также становилась для писателей поводом для размышлений о судьбе Европы — как, например, в романе «Танкред, или Новый крестоносец» (1847) Бенджамена Дизраэли. А опера Джузеппе Верди «Ломбардцы в Первом крестовом походе», поставленная впервые в 1843 г. в Милане, возбудила патриотические чувства итальянцев, которые в Святой Земле увидели Италию, в крестоносцах — самих себя, а в сарацинах — ненавистных им австрийцев. Со временем тема крестового похода завоевывает все новые области искусства, не избежала ее и драматургия: историческая пьеса Бьернсона, к которой Эдвард Григ написал оркестровую сюиту «Сигурд-крестоносец» — была посвящена крестоносной экспедиции 1107 г. История крестовых походов вряд ли была просто интеллектуальной модой — интерес к этим сюжетам не был случайным. В 1841 г., в тот самый момент, когда осуществлялся версальский проект увековечения этих событий в исторической памяти Франции, Эжен Делакруа создал свою знаменитую картину «Вступление крестоносцев в Константинополь», в которой он в благожелательном свете изобразил рыцарей под предводительством Бодуэна I Фландрского, выслушивающих мольбы жителей города о пощаде. А в 1877 г. было предпринято новое роскошное издание «Истории крестовых походов» Мишо, для него знаменитый иллюстратор Гюстав Дорэ создал серию из ста изумительных по точности исполнения гравюр, сделавших это сочинение историка еще более популярным.

Но к середине XIX в. чисто описательный метод Мишо, на котором был основан его величественный труд, оказавший огромное влияние на умы, изживает себя, а оценки крестоносного движения постепенно освобождаются от жесткого влияния политики и идеологии. Существенный перелом, ознаменовавший разрыв с этой традицией, произошел после того, как в 1841 г. немецкий историк Генрих фон Зибель опубликовал свой труд «История Первого крестового похода», положивший начало научному исследованию истории и прежде всего критике источниковедения крестовых походов. Зибель показал, что самые популярные хроники, на которые целиком полагались его предшественники, не могут рассматриваться как оригинальные источники, так как были написаны на основе более ранних сочинений. По мнению ученого, ключ к пониманию источников лежал в изучении самого процесса формирования историографической традиции крестовых походов — от первоисточников, запечатлевших факты, пересказанные очевидцами событий, к более поздним сочинениям, написанным на основе самых ранних текстов, и далее — к позднейшим легендам. Зибель не только впервые поставил исследование исторического феномена на научную основу — его книга была в то же время своего рода протестом ученого-аналитика против восторженного отношения к крестовым походам «романтической школы».

Между тем во Франции историки обратились к изучению источников по истории крестоносного движения, переработав издание Ж.-Ф. Мишо «Библиотека крестовых походов» и начав подготовку грандиозной серии под названием «Собрание историков крестовых походов» (Recueil des historiens des croisades, 1841–1906), включавшей все арабские, армянские и западные источники по крестоносной тематике. В разных странах ученые — австриец Р. Рерихт, немец Г. Хагенмейер, французы Г. Шломберже и П. Риан — в своих трудах задали совершенно новые стандарты изучения истории крестовых походов, создавая новые интерпретации, в основу которых был положен беспристрастный анализ источников. Тогда же французским историком Полем Рианом в 1875 г. было основано Общество латинского Востока, которое ставило задачей способствовать исследованиям по истории крестовых походов, и вскоре оно стало издавать «Журнал латинского Востока» (Revue de I’Orient latiri). В свою очередь в Германии в 1877 г. возникло «Немецкое общество по изучению Палестины» (Deutscher Verein zur Erforschung Palastinas), которое ставило сходные научные цели. Но, несмотря на качественно новый уровень осмысления исторического материала, даже основанные на «критическом методе» сочинения о крестоносном движении часто были несвободны от прежних предрассудков и стереотипов.

Начиная с середины XIX в. крестовые походы играют важнейшую роль в происходящем в Европе процессе конструирования национальных идентичностей и становлении национальных мифов. Неслучайно именно тогда в разных европейских столицах появляются памятники, связанные с почитанием национальных крестоносных традиций: В 1848 г. в Брюсселе был открыт памятник Готфриду Бульонскому — крестоносцу, который рассматривался как национальный герой и государственный деятель обретшей независимость Бельгии — этот памятник до сих пор украшает Королевскую площадь столицы. В 1860 г. у здания парламента в Лондоне была поставлена конная статуя Ричарда Львиное Сердце, крестоносца, также почитавшегося в качестве героя в Англии — стране, которой он на самом деле уделял ничтожно малое внимание. Во Франции не только для монархистов и бонапартистов, как мы видели, но даже для республиканцев память о крестоносном движении была важным способом самоидентификации нации.

В самых разных странах различным фактам, связанным с крестовыми походами, начинают уделять пристальное внимание, подчеркивая их значение для национальной исторической памяти. В России битва на Чудском озере 1242 г. — эпизод борьбы русских против Ливонского ордена — стала тем событием, которое породило весьма стойкий миф об Александре Невском — «защитнике православия и земли Русской». Сопротивление гуситов рыцарям-крестоносцам в свое время сплотила чехов, а память об этих событиях была чрезвычайно важна для осознания чешским народом общности своей культуры и истории. В Польше таким ключевым для формирования национального самосознания событием стала Грюнвальдская битва 1410 г., описанная в трудах историков и воспетая в произведениях искусства, — неслучайно в конце XIX в. писатель Генрик Сенкевич создает свой роман «Крестоносцы», посвященный борьбе поляков и литовцев против Тевтонского ордена в конце XIV — начале XV вв., а художник Ян Матейко пишет грандиозное историческое полотно «Грюнвальдская битва», являющееся ярким примером «романтического национализма» в искусстве. В Испании особое внимание уделялось борьбе против неверных, завершившейся отвоеванием у мавров Гранады, и достаточно рано память об этих событиях приобрела характер политического мифа испанского национального государства. В общем, наверное, не было такого явления в истории Европы XIX в., которое бы сыграло столь мощную роль в формировании национальных идентичностей, как крестовые походы.

В Германии политики и ученые, в середине XIX в. поддерживавшие национальное объединение страны, также обращались к примерам из прошлого, и подходящей фигурой им казался предводитель Третьего крестового похода Фридрих I Барбаросса, который стал неким символом нации. В этот период немецкое общество переживало пик своего увлечения этим историческим персонажем. Дело дошло до того, что в 70-е гг. XIX в. археологи занялись раскопками в Тире с целью обнаружить останки короля Германии, и только вмешательство академического сообщества положило конец этим абсурдным попыткам. Другой пример использования темы крестовых походов в политических целях — паломническое путешествие 1898 г. в Палестину кайзера Вильгельма II, в котором, по замыслу, он должен был повторить маршрут крестоносцев. Во время визита немецкий правитель освятил лютеранскую церковь, принял в дар от Турции участок земли на горе Сион и совершил ряд других символических действий, демонстрирующих культурные и политические интересы Германии на Ближнем Востоке. Все эти показательные акты были призваны сплотить немецкую нацию.

В XX в. «эксплуатация» исторического прошлого в националистических и политических целях приобрела в Германии зловещий оттенок. Во времена как Второго, так и Третьего Рейха память о рыцарях Тевтонского ордена, как известно, активно использовалась немецкой пропагандой, особенно для оправдания захватов территорий балтийских и славянских соседей Германии. Один из главных деятелей нацистской партии Гиммлер, создавая в конце 30-х гг. XX в. вооруженные формирования СС, рассматривал их как современный образец Тевтонского ордена, и действительно многое в этих войсках заимствовалось из внешней атрибутики и ритуалов средневековых рыцарей.

В Новейшее время образы крестового похода присутствовали не только в националистической пропаганде, но и, как и прежде, использовались для оправдания колониальных притязаний. Влияние политики на восприятие истории продолжало оставаться весьма ощутимым. На Версальской конференции в Париже в 1919 г. западные державы громко заявили о своих политических интересах, ссылаясь на исторический опыт крестовых походов. Правда, когда Франция стала обосновывать свои права на мандат в Сирии, перечисляя французские завоевания в Святой Земле, эмир Фейсал I задал ироничный вопрос: «Не будете ли Вы так любезны сказать, кто, собственно, победил в крестовых походах?» В этот период крестоносная эпопея все еще рассматривалась как военно-колониальное движение, предварившее победоносный передел мира западными державами.

Подобное отношение к крестовым походам отражалось даже в академических штудиях. Так, в период т. н. французского мандата в Сирии и Ливане (1923–1943) французские историки (например, Луи Мадлен) в своих трудах стремились показать эффективность французского (франкского) господства на Ближнем Востоке в эпоху крестовых походов и даже считали возможным говорить о единой франко-сирийской цивилизации и благотворном влиянии «левантийской Франции» на развитие Востока. Автор грандиозной и до сих пор непревзойденной «Истории крестовых походов и Иерусалимского королевства франков» (1934–1936), знаменитый ориенталист середины XX в. Рене Груссэ несколько страниц специально посвящает концепту «французские колонии», существование которых уже в XII в. он не подвергает никакому сомнению.

Но после Второй мировой войны система колониализма была сломлена, и преобладавшая в XIX–XX вв. вера в превосходство Запада была радикально подорвана. Соответственно изменилась и сама перспектива, в которой рассматривались крестовые походы: этот феномен более не изучался исходя из критериев прогресса, но осмыслялся в контексте того времени и той культуры, которая породила это явление. Тем не менее понятие «колония» до сих пор используется в исторических исследованиях для интерпретации феномена крестоносного движения. Оно приобрело новый смысл, благодаря работам Джошуа Правера, патриарха современной национальной историографии образованного в 1949 г. государства Израиль, и исследованиям его школы. Эти труды открыли уникальную перспективу в исследовании темы: израильские историки изучают крестовые походы на месте событий, привлекая материалы археологических раскопок. Как и французские историки, Правер считал, что государство крестоносцев целесообразно интерпретировать как «первый опыт европейской колонизации», но, в отличие от своих предшественников, характеризовал это общество как своего рода «апартеид» с присущей ему жесткой этнической, социальной сегрегацией. В подобном смысле понятие «колония» до сих пор используется в исторической литературе.

Имея в виду существование столь разных точек зрения на крестовые походы, мы не можем не сознавать, что сегодня изучение этой темы значительно усложнилось, так как историкам приходится иметь дело с многочисленными, часто стереотипными взглядами относительно этого исторического феномена, а также предрассудками, доставшимися нам от предшествующих эпох. Но оно усложнилось еще и потому, что благодаря открытиям в гуманитарной науке XX в. ученые начали изучать культуру прошлого, исходя из имманентно присущих ей критериев. Соответственно, исследуя крестовые походы, историки пытаются реконструировать характерные для этой эпохи представления средневековых людей, отраженные в исторических памятниках. Они желают посмотреть на это явление глазами современников, пытаясь изучать ментальность, мотивы и воззрения, которыми руководствовались средневековые христиане, принимавшие участие в тех разрозненных и часто слабо связанных между собой событиях, что сегодня принято обозначать как крестовые походы. Такой подход был характерен для исследовательского почерка выдающегося британского историка Джонатана Райли-Смита, чьи труды существенно обновили исследование традиционной темы.

Если же говорить в более общем плане о сегодняшнем взгляде на крестовые походы, то для современной эпохи, когда конфликты на религиозной почве и другие войны по существу фактически поставили под угрозу существование цивилизации, характерно резко негативное отношение к этому историческому феномену. Конечно, подобная оценка событий прошлого представляет собой такой же продукт своего времени, как и энтузиазм, присущий предшествующим столетиям. Ведь в суждениях об исторических фактах всегда проявляется господствующая в обществе система ценностей. А современный гуманизм признает допустимым убивать идеи, но не людей. Лучше всего о типичном для XX в. восприятии явления написал британский историк Стивен Рансимэн в своей трехтомной «Истории крестовых походов» (1951–1954), где в заключении он остроумно заметил: «Священная война сама по себе была не более чем длительным актом нетерпимости во имя Бога, что на самом деле является грехом против Святого Духа».[134] И ныне политическая пропаганда и идеология охотно использовала и продолжает использовать наследие крестовых походов в своих целях и манипулировать исторической памятью, прибегая к образам и риторике крестоносного движения. За примерами не надо далеко ходить…

Однако, рассматривая крестоносное движение, мы должны сознавать, что существующий сегодня грандиозный миф о крестовых походах был, как мы видели, порожден представлениями разных эпох: всякий раз отношение к этим событиям переосмысливалось, и каждую новую интерпретацию событий следует рассматривать в контексте своего времени. Сегодня чрезвычайно трудно отчленить эти позднейшие наслоения от первоначального ядра — тех реалий, которые стремятся реконструировать ученые. Плоды этих усилий мы видим в трудах историков и достижениях современной историографии. Но всякая историческая реконструкция, как не раз напоминал нам известный российский историк Арон Гуревич, есть на самом деле «определенная конструкция видения мира», относительно которой историки достигли консенсуса на основании изучения исторических источников. Потому наша интерпретация прошлого всегда является на самом деле конструктом настоящего. Каждая трактовка крестовых походов будет всегда окрашена в цвета своей эпохи, и единого мнения об этом историческом феномене быть не может. И как сказал видный британский историк Кристофер Тиерман: «Изобретение крестовых походов началось в 1095 г., и оно не закончилось вплоть до сегодняшнего дня».[135]

Но нас, конечно, эта тема интересует прежде всего в контексте русской культуры.

В нашей стране изучение крестовых походов началось уже в середине XIX в., когда появились как переводы трудов западных ученых по этой теме, так и первые самостоятельные исследования русских историков — И. Д. Ертова, Ф. Ф. Сидонского и др. Эти первые шаги в изучении темы получили позитивную оценку в рецензиях В. Г. Белинского. В них выдающийся литературный критик высказал, видимо, характерное для русской интеллигенции того времени суждение об эпохе крестоносного движения. С одной стороны, он с просветительских позиций критиковал крестовые походы, называя их «странным, диким, фантастическим и сумасбродным событием», «вполне достойным невежества и варварства Средних веков»,[136] с другой — придерживаясь близкого западным мыслителям XVIII в. взгляда на крестоносное движение, полагал, что крестовые походы, нанеся удар по католической Церкви и папству, способствовали торжеству духа свободы над феодальным порядком. По этой причине, как считал великий критик, крестовые походы «несмотря на все непорядки и нестроения, какие в них встречаются, много содействовали к развитию человеческого духа».[137]

Было бы, наверное, преувеличением полагать, что подобные суждения разделяло русское общество в целом. Скорее оно смотрело на эти события глазами православного мира, отношение которого к крестоносцам со времен Четвертого крестового похода (1204 г.) и разгрома Константинополя было, как известно, весьма эмоциональным. Позже к этому негативному аффекту примешалась политическая составляющая: ведь история крестовых походов вновь привлекла большое внимание в связи с т. н. восточным вопросом — комплексом международных конфликтов конца XVII — начала XX вв., касающихся контроля над святынями Палестины и сопряженных с борьбой великих держав за раздел слабеющей Османской империи. Именно в то время русский царизм, стремясь укрепить свои позиции на Ближнем Востоке, нередко использовал тему крестовых походов в политических интересах. Неслучайно выдающийся отечественный византинист Ф. И. Успенский, автор одного из первых обобщающих трудов по теме — «Истории крестовых походов», — полагал, что крестоносное движение — это прежде всего «эпизод борьбы между Западом и Востоком, борьбы, которая еще не кончилась и продолжается на наших глазах».[138] Русский историк даже считал возможным говорить о «тяжкой ответственности» перед «судом истории» крестоносцев, утративших для европейского влияния Малую Азию, Сирию и Палестину, и о той роли, которую в качестве компенсации за ошибки католиков должна сыграть Россия в решении «восточного вопроса».

Конечно, в последнем примере речь идет скорее об уже упомянутой манипуляции историческим прошлым, чем о научном анализе, но применительно к русской культуре, наверное, позволительно было бы говорить о глубинных философских и религиозных основаниях восприятия крестоносного движения. Ведь в идеологии крестовых походов наиболее яркое и полное воплощение получило учение католической Церкви. Многие характерные черты католицизма, проявившиеся в крестоносной идеологии — такие, как доктрина о Спасении, в основе которой лежит принцип юридических отношений с Богом, институт индульгенции, представление о «сокровищнице заслуг» и пр., интерпретировались русскими религиозными философами как проявление «формализма» и «юридизма» католичества и вызывали скорее реакцию отторжения и критику. Но это обстоятельство не отменяло глубокого интереса к самому историческому феномену и тем образам и идеям, которые оказались с ним связаны.

О том, что интерес к этому сюжету в русском обществе всегда существовал, свидетельствуют многие факты. Достаточно вспомнить о хранящейся ныне в Третьяковской галерее картине М. Врубеля «Принцесса Греза», посвященной возникшей в эпоху крестовых походов легенде о «далекой любви» (amor de lohn) трубадура Жоффруа Рюделя к триполитанской графине. В начале XX в. этот сюжет был хорошо известен благодаря написанной по мотивам драмы Э. Ростана «Далекая принцесса», которая была переведена на русский язык известной поэтессой Т. Щепкиной-Куперник и часто ставилась в московских театрах. Аналог живописного полотна — майоликовое панно «Принцесса Греза», до сих пор украшающее фасад гостиницы «Метрополь», — один из самых ярких символов русского модерна. Первым спектаклем «Русских сезонов» в Париже в 1909 г. стал балет «Павильон Армиды», вдохновленный поэмой Торквато Тассо и образами ее героев — Ринальдо и Армиды.

Если же теперь мы в своих рассуждениях о крестоносном мифе вернемся на почву истории, то должны будем признать: наш интерес к крестовым походам оправдан хотя бы потому, что частью русской истории являются относящиеся к XIII–XV вв. контакты и конфликты с Тевтонским орденом, Ливонским орденским государством, шведскими крестоносцами, когда, расширяя экспансию, силы средневекового Запада проникали на территорию Руси и воевали с Псковом и Новгородом и др.

Существенно еще и вот что: интерес в русской культуре к крестовым походам, в которых выразилась суть западного христианства, резко и отчетливо проявились определенные черты западной цивилизации, объясняется тем, что мы стремимся осмыслить это явление в контексте нашей истории и наших взаимоотношений с Западом. Русская культура изначально по своему типу была европейской. Вместе с христианством она восприняла византийские ценности, в XVI в. состоялась ее встреча с Западом, а с XVIII в. она осмысляла себя как часть европейской цивилизации и всегда стремилась в нее вписаться. Потому русская мысль всегда проявляла интерес к другой половинке христианства, к иной системе миросозерцания, которую она пыталась узнать и понять. В этом контексте российское общество интересовал кардинальный вопрос: какова роль исторического опыта крестовых походов для западноевропейской цивилизации и чем в этом отношении Россия отличается от Запада? Наверное, одно из немногих позитивных последствий этих событий заключается в том, что они мощно раздвинули интеллектуальные горизонты средневекового общества — в ту эпоху грандиозных миграций феодальная Европа впервые вышла за свои пределы, произошло открытие новых культур и конфессий, что существенно изменило систему представлений средневекового мира. Не это ли имел в виду Пушкин, когда в своей статье «О ничтожестве литературы русской» размышлял о том, почему «благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера…»? И мы сегодня продолжаем рассуждать на эту тему. Ведь на самом деле, погружаясь в историю крестовых походов — одного из самых важных явлений западного Средневековья, — мы познаем себя. Изучая прошлое, мы пытаемся понять самих себя.

Вместо заключения

Итак, нам пора подводить итоги… В этой книге мы пытались рассмотреть, как возникла идея крестового похода и как она воплощалась на практике, как она видоизменялась под влиянием различных исторических факторов и как крестовый поход стал институтом. Попутно мы обращались к различным аспектам крестоносного движения — таким, как проблемы материальной организации крестовых походов, повседневной жизни крестоносцев, колонизации земель в созданных западными христианами государствах, а также рассматривали, как складывались в эту эпоху отношения между латинской Европой, с одной стороны, и греческим или исламским миром — с другой.

Теперь настало время вернуться к тому вопросу, который был поставлен в начале нашего исследования: что же такое крестовые походы? Когда они закончились? Как мы можем обобщить многообразную практику крестоносного движения, определить некоторые общие его черты?

Как мы стремились показать на страницах этой книги, крестовые походы, инициатором которых изначально выступили римские папы, были в общем скорее расширением уже существующей общественной и религиозной деятельности, а не радикальным разрывом с ней — они были на самом деле одним из видов практиковавшейся ранее священной войны. Мы видели, что еще задолго до крестовых походов папы сакрализовали войны, которые они вели против неверных и язычников (норманнов, сарацин и пр.), и даже поддерживали военные кампании против врагов Святого Престола.

Мы также пытались доказать, что Первый крестовый поход, положивший начало крестоносному движению, был во многом продуктом реформаторского движения XI в., направленного на освобождение Церкви от влияния светской власти и объединение христианского мира под властью понтифика. Папе Урбану II, положившему начало крестоносному движению, удалось соединить две в общем несоединимые вещи — идею священной войны, с одной стороны, и широко признанную и почитаемую в средневековом обществе практику паломнических путешествий — с другой. Он попытался использовать чрезвычайно популярную среди средневековых мирян традицию паломничества и сделать ее орудием христианской экспансии. Вооруженная экспедиция в Святую Землю с целью освобождения восточных христиан, к которой понтифик призывал христиан, была приравнена к покаянному паломничеству, а участникам в такой экспедиции предоставлялись духовные привилегии (прежде всего в виде индульгенции), а также особые светские права. И хотя средневековые миряне, судя по всему, долгое время не проводили резкой грани между паломниками (peregrini) и крестоносцами, которые лишь в конце XII в. стали обозначаться четким термином crucesignati, именно связанные с вооруженным паломничеством привилегии обеспечивали исключительный статус тех, кто принимал обет крестового похода.

В дальнейшем первоначальная идея крестового похода претерпела значительные изменения под влиянием разнообразной практики. Как мы видели, на первых порах под крестовыми походами подразумевались священные войны, которые были направлены против неверных на Востоке и ассоциировались с Иерусалимом и возвращением святынь, но затем возникшая практика была распространена на другие регионы — Прибалтику, Италию, южную Францию, Балканы, Грецию и пр. Институт крестового похода оказался важным инструментом светской власти в руках папства, он стал служить религиознополитическим целям понтификов в их войнах со всеми видами врагов во всех мыслимых регионах — против прибалтов и славян, мавров и мамлюков, а также турок, греков и русских; против неверных и еретиков, мятежников и политических соперников пап. Со временем крестовый поход утратил черты паломничества, но уникальный статус крестоносца-паломника сохранился, как и те привилегии, которые были изначально связаны с походами в Святую Землю — прежде всего предоставление индульгенций. Эти привилегии были даже расширены и распространены на участников других военных экспедиций, которые отправлялись в самые разные уголки мира — куда только пожелает понтифик.

Общим во всех этих кампаниях было то, что их мог санкционировать только папа, и то, что они оправдывались как справедливые войны, которые ведутся в защиту интересов христианства и сохранения целостности христианской Церкви. Крестоносная идеология была таким образом тесно связана с идеей религиозно-политического единения всего христианского мира, создания вселенской Церкви, возглавляемой римским папой и противостоящей миру язычников. Крестовые походы созывались папой — духовным лидером западного христианства, в них участвовали крестоносцы со всех концов христианского мира, и, как считалось, эти походы служили делу христианства и христианской религии в целом. По сути в идеологии крестового похода были две неизменные составляющие — с одной стороны, это упомянутая идея объединения человечества в единый церковный организм, а с другой — покаянная практика средневековой Церкви. Идея христианского мира, отождествляемого с западной Церковью во главе с римским понтификом, взлелеянная григорианской реформой XI в. и достигшая апогея, быть может, в понтификат Иннокентия III, как мы видели, угасла вскоре после Реформации. Точно так же важнейшие для крестоносного движения представления — такие, как обоснованная в римском католическом учении вера в эффективность индульгенции, всеобщее признание покаянной практики — были также поколеблены новой идеологией, порожденной эпохой Реформации. Можно считать, что путь от григорианской реформы до Реформации знаменует начало и конец идеи и практики крестоносного движения.

Мы имели возможность убедиться в том, что крестоносная деятельность имела большой резонанс в западнохристианском обществе, однако на протяжении всего Средневековья оно так и не выработало четкой дефиниции этого феномена. Несмотря на признаваемую в каноническом праве власть папы объявлять крестовый поход и жаловать индульгенции, эти черты так и не слились в общее определение. Нет его и в «Декрете Грациана» XII в., который в Средние века рассматривался как важное руководство по теории и практике войны. И даже Иннокентий III, который попытался связать разные виды деятельности крестоносцев в единую систему, не дал этому явлению общего наименования. А крупнейший знаток канонического права Гостензий мог лишь утверждать, что крестовый поход был справедливой войной под руководством папы, соответствующей всем признанным критериям (auctoriats principi, causa justa, intentio recta), о которых здесь уже не раз говорилось. Тем не менее, как уже упоминалось, ученый-юрист различал crux cismarina (крестовые походы внутри христианства) и crux transmarina (крестовые походы против внешних врагов), полагая, что внутренние угрозы христианству серьезнее внешних, и соглашаясь с тем, что большее признание заслуживают военно-религиозные экспедиции в Святую Землю. Так или иначе, ни средневековые правоведы, ни богословы не оставили нам ясного определения крестового похода. Случайно ли это?

Однако речь идет не только о каноническом праве, но и о терминологии. Нам уже не раз приходилось говорить о том, какими разными и порой неточными словами описывалась крестоносная деятельность. В многочисленных источниках — папских документах, хартиях и нарративных текстах — крестовый поход называется то паломничеством (peregrinatio), то «делом Христа» (negotium Christi), но также «переходом через море» (passagium ultramarinum), а в позднее Средневековье просто «святым путешествием» (saint voyage) или «святым переходом» (sanctum passagium). Примечательно, что в папских грамотах речь идет преимущественно об эвфемизмах — «крест» (crux), «дело Креста» (negotium Crucis) — римская курия явно не желала использовать язык войны для описания крестового похода. С начала XIV в. папские документы все чаще употребляют латинско-итальянское слово «cruciata», которое позже — в XV в. — стало ассоциироваться, как и испанское слово «cruzada», со сбором средств на крестовый поход, вырученных от продажи индульгенций. В середине XV в. бургундский хронист Жорж Шателен впервые пустил в оборот в своей хронике слово «croisade», которое ближе всего современному термину «крестовый поход», тем не менее и в XVI в. писатели продолжают употреблять словосочетания «guerre sainte», «helium sanctum» (священная война), а отнюдь не словцо Шателена. Надо сказать, что христианские авторы используют иногда весьма архаичные термины (как, например, «peregrinatio»), которые создают впечатление мнимого единообразия, но, судя по всему, ни на латыни, ни на народных языках не было универсального термина для обозначения крестового похода. Как известно, язык отражает культуру, и потому неясность терминологии, несомненно, указывает на важную черту самого феномена. Все приведенные здесь и ранее сведения могут говорить только об одном — средневековые люди не воспринимали крестоносное движение как единое, и у них не было четкой дефиниции крестового похода.

Как и современники событий, историки также пытались найти определение крестового похода. Уже упоминалось о том, что в этом вопросе ученые разделились на т. н. традиционалистов и плюралистов. С точки зрения первых, настоящими крестовыми походами являются только те экспедиции, которые были направлены в Святую Землю. Однако, как мы могли убедиться, изучая крестоносную эпопею, в истории не существует чистых форм, и потому невозможно рассматривать те военные кампании, которые имели иные, чем Иерусалим и Святая Земля, цели, как девиацию от первоначального образца или как проявление упадка крестоносного движения. Это гем более неправомерно, что папы, ведущая роль которых в крестовых походах не подлежит сомнению, поощряли действия крестоносцев на разных военных театрах — на северо-востоке Европы, Пиренейском полуострове, Италии и пр. — и во многом сделали крестоносное движение рукотворным процессом. Традиционалистский подход, таким образом, не учитывает весьма очевидные вещи.

В отличие от традиционалистов, плюралисты в поисках дефиниции крестового похода фокусируют свое внимание на изучении природы явлений крестоносного движения и причин его изменения. Если для традиционалистов главное — направление крестоносной военной кампании, то для плюралистов важно, как она организована. Для них главными признаками крестового похода являются (и здесь они идут вслед за средневековыми знатоками канонического права) ратификация его папой и наделение участника экспедиции особым статусом крестоносца, который обеспечивался принесением воином обета и пожалованием ему индульгенций. Как мы пытались показать в этой книге, плюралистский подход позволяет более широко посмотреть на крестоносное движение и учесть самые разные виды крестоносной деятельности (некоторым из них в этой книге было уделено специальное внимание).

Но, как уже неоднократно говорилось, плюралисты не только увеличивают, но и уменьшают число крестовых походов, так как, согласно этой концепции, в их число не могут быть включены ни народные крестоносные движения, ни даже балтийские военные кампании, которые, уже начиная с середины XIII в., обходились без папской санкции. К тому же названный подход имеет и другой, не менее значительный изъян. Рассматривая крестовый поход как институт, который был, согласно принятому плюралистами определению, целиком церковным, они по существу игнорируют эмоции и оценки средневековых мирян — ведь для того, чтобы понять природу крестового похода, нам важно не только осветить политику папской курии, но и уяснить, как крестоносные экспедиции воспринимались самими современниками. Полагали ли, например, люди XIII–XIV вв., что крестовые походы против христианских светских властей (будь то Гогенштауфены или их сторонники — гибеллины) были необходимы и обоснованы? Признавали ли они законными крестовые походы, которые папы вели друг против друга? Согласны ли были с тем, что поскольку начиная с XIV в. турки угрожали Константинополю и западным христианам в Эгейском море, то военная кампания против турок была важнее, чем крестовый поход с целью возвращения Святой Земли? Допускали ли, что Реконкиста может разливаться в сторону Северной Африки и даже Нового Света? и пр. Однозначных ответов на эти вопросы у нас нет.

Если делать акцент на ратификации крестоносной экспедиции папской властью, как это определялось и в средневековом каноническом праве, то плюралисты без оговорок разделяют взгляд о верховенстве пап в крестовых походах, и это суждение трудно оспорить, даже учитывая не столь значительную роль папы в некоторых сферах крестоносной деятельности, особенно на поздних этапах. С самого начала, как мы стремились показать в этой книге, крестовый поход был, в общем, предприятием папства — именно у папы была главная власть (auctoriats principalis) в крестоносном движении, пусть даже с укреплением династических государств инициатива постепенно переходит в руки западных государей — в конечном итоге история крестовых походов тесно переплетается с историей папства, и именно в эпоху крестовых походов папская монархия достигла наивысшей точки развития. Но, как мы видели, многие военно-религиозные экспедиции, руководимые понтификами, — особенно те, что направлены против христианских властей, — не были популярны среди мирян и подвергались жесткой критике, и это позволяет судить о той пропасти, которая существовала между политикой Святого Престола и реакцией на нее средневековых христиан. Все же, несмотря на значительное расширение театра крестоносного движения, в сознании мирян самое важное место всегда занимал Иерусалим. И в XIV в., уже после падения Второго Иерусалимского королевства, для многих crucesignati Святая Земля оставалась главной целью, а то обстоятельство, что Иерусалимом в это время владели мамлюки, воспринималось ими как вопиющее безобразие. Что бы ни говорили плюралисты и какое бы они ни давали определение крестовому походу, но Святая Земля, Иерусалим, где находился Гроб Господень, где все было связано со Спасителем и Страстями Христовыми, неизменно рассматривались как самая высокая цель крестового похода и как сверхзадача почти любой крестоносной экспедиции. И вместе с тем крестовые походы направлялись не только в Иерусалим, но и в Испанию, Италию, южную Францию, Латинскую Романию, Прибалтику и пр. Как же позиционировали себя участники таких экспедиций по отношению к крестоносцам, направлявшимся в Святую Землю? Считали ли они себя такими же полноправными crucesignati? Об этом мы можем только гадать. Потому стоит, наверное, принять лапидарную формулировку британского историка К. Тиермана: «Крестовый поход означал разные вещи для разных людей в разное время».[139]

Практика крестоносной деятельности была столь разнообразной, что все попытки дать точное определение этого феномена не приводят к желаемому результату. Мы не обнаружили дефиниции крестового похода у средневековых богословов и правоведов, и, как мы видим, такого определения нет и у историков. И это отнюдь не проявление их беспомощности, поскольку, судя по всему, само изучаемое явление не поддается какой-то однозначной интерпретации.

Так, может быть, и не нужно стремиться давать четкую дефиницию этого явления и просто наблюдать изменчивый и пластичный процесс крестоносного движения? Похоже, что неопределенность институциональных и юридических признаков крестового похода была очевидна уже современникам. Эта неточность, как мы видели, проявлялась на всех уровнях: например, неясно формулировалась цель предоставляемой крестоносцам индульгенции, так как поначалу было непонятно, что отпускалось — грех или наказание за грех; достаточно произвольным был принцип переноса крестоносных привилегий, когда новые экспедиции приравнивались к крестовым походам в Святую Землю, притом что осуществление этой процедуры приводило к невиданному расширению крестоносного движения и размыванию его границ; неоднозначным был даже статус участников войн Креста — ведь, как уже говорилось, не все, кто воевал даже в Святой Земле, были в собственном смысле crucesignati, под которыми подразумевались воины, наделенные светскими и духовными привилегиями и участвующие в священной войне и пр. Можно привести много других примеров, свидетельствующих о сложной и изменчивой природе крестоносного движения.

Надо сказать, что сами современники явно легко относились к широкой интерпретации специфической формы священной войны, которая была связана с духовными и материальными привилегиями, возникшими в Первом крестовом походе. Создается впечатление, что средневековые люди, осознавая различие целей, мотивов и обстоятельств крестоносных экспедиций, не видели в крестовых походах единое монолитное движение. Сначала речь шла о походах в Святую Землю, военно-религиозных экспедициях на Пиренейском полуострове, затем крестоносная практика распространилась на север Европы, в XIII–XIV вв. проводились итальянские крестовые походы, направленные против гибеллинов в защиту Папского государства, а в XVI в. христианская Европа вела оборонительные войны против турок под руководством Габсбургов и пр. — все это очень разные явления, объединенные лишь идеей единства христианского мира и практикой пожалования индульгенций. Можно сказать, что сама теория крестового похода шла за практикой, чем и обеспечивалось развитие крестоносного движения. Крестовые походы принимали самые разные формы и вряд ли возможно подвести черту под всеми этими многоликими практиками.

Мы неизбежно приходим к выводу о том, что военно-религиозные экспедиции, которые мы называем крестовыми походами, не существовали сами по себе, они не были каким-то независимым движением. Мы можем говорить лишь о том, что крестовые походы существовали в той мере, в какой они отвечали потребностям времени. Не будучи самостоятельным и единообразным по форме, крестоносное движение, как уже говорилось, отражало тенденции развития общества средневековой Европы. Крестовый поход как институт был всего лишь средством для достижения целей, отраженным светом происходящих в самых разных сферах общественной жизни процессов и явлений — таких, как церковные и политические амбиции папства, благочестивая практика мирян, особенно знати; становление «преследующего общества» (persecuting society), экономическая экспансия в различных частях Европы, развитие культа рыцарства и аристократических кодексов чести, религиозные инициативы церковных реформаторов и пр. Крестовый поход был их творением, а не они — его. В соответствии с потребностями общества, крестоносное движение всякий раз перестраивалось, его природа менялась под влиянием различных общественных и политических факторов. В сущности говоря, крестовый поход не может быть определен в его собственных терминах, так как он — подчеркнем еще раз — существовал лишь в связи с требованиями меняющегося западного контекста. Как образно сказала об этом явлении замечательный историк-медиевист О. А. Добиаш-Рождественская, крестовый поход — это «переменная величина», и хотя крестоносное движение не покрывается «всем содержанием средневековой жизни», имея собственное содержание, но тесно с ним связано. «Его рассматривают как производную от экономического и социального развития Средневековья, от политической его эволюции. Он есть все это, но и нечто иное и большее, имеющее свою резонирующую среду, своих носителей, свои формы и краски».[140] Крестовый поход был изменчив, как Протей, — но не потому, что это было какое-то незначительное для средневековой Европы явление — наоборот! — а потому, что он отвечал разным чаяниям и нуждам общества. И именно оно воздействовало на крестовые походы и определяло их форму и судьбу.

Наконец, last but not least — на страницах нашего исследования мы пытались показать, что крестовый поход был синтезом самых разных и самых важных идей и практик средневекового общества, давно существовавших в христианской Европе, — таких, как идеи священной войны, мученичества, искупления грехов, рыцарская идея, а также традиция паломничества и покаянная практика. Один историк справедливо назвал крестовый поход зеркалом всего христианства. Действительно, в крестоносной идеологии наиболее яркое и полное воплощение получило учение католической Церкви, в ней нашла свое отражение система западнохристианского миросозерцания. Вообще жизнеспособность крестоносного движения обеспечивалась прежде всего существованием особой устойчивой системы ценностей, которая никак не могла быть просто религиозным флером, но являлась важной чертой средневекового мировоззрения. Можно считать, что сама идея крестового похода умерла только тогда, когда изменился весь строй религиозного мышления. В заключение повторим еще раз: последнюю точку в истории крестоносного движения поставили не столько победы ислама (военные успехи мамлюков в конце XIII в. или турецкая экспансия позднего Средневековья), сколько Реформация. Но даже и после XVI в., как мы видели, крестоносное движение продолжало существовать — например, в Испании; позже оно также поддерживалось деятельностью военно-рыцарских орденов — прежде всего госпитальеров, которые еще два века боролись против турок в Средиземноморье… Как знать, быть может, в будущем историки обнаружат и более поздние сведения о крестовых проповедях, принятии христианами креста, пожаловании воинам крестовых индульгенций и пр., и смогут рассказать о других, пока еще не известных нам, запоздалых традициях крестовых походов.

Библиография

Общая литература

1. Добиаш-Рождественская О. А. Эпоха крестовых походов. Запад в крестоносном движении. М., 2017 (5-е изд).

2. Добиаш-Рождественская О. А. Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце. Послесл. Б. С. Кагановича. М. 1991.

3. Заборов М. А. Введение в историографию крестовых походов (Латинская хронография XI–XIII веков). М., 1966.

4. Заборов М. А. Историография крестовых походов (литература XV–XIX вв.). М., 1971.

5. Mayer Η. Е. Geschichte der Kreuzziige. Stuttgart, 1965 (Пер. на англ.: Mayer Η. Е. The Crusades. Oxford, 1972).

6. Murray A. V (ed.) The Encyclopedia of the Crusades. Santa Barbara; Denver; Oxford, 2006. Vols. 1–4.

7. Richard J. Les croisades. P., 1996.

8. Riley-Smith J. (ed.) The Oxford illustrated history of the Crusades. Oxford, 1995. (Пер.: История крестовых походов. Пер. с англ. Е. Дорман. М., 1998).

9. Runciman S. A History of the Crusades. Cambridge, 1952–1954. Vols. 1–3.

10. Setton К. M. (ed.) A History of the Crusades. Madison, 1955–1989. Vols. 1–6.

Часть I

Глава 1. Как возникла идея крестового похода

1. Портных В. Л. Крестовые походы в Палестину (1095–1291). Аргументы для привлечения к участию. СПб., 2017.

2. Blake Е. О. The Formation of the «Crusading Idea» // Journal of ecclesiastical History. 1970. Vol. 21. P. 11–31.

3. Blumenthal U. R. Der Investiturstreit. Stuttgart, 1982.

4. Charanis Р. Byzantium, the West and the Origin of the First Crusade // Byzantion. 1949. Vol. 19. P. 17–36.

5. Cowdrey Η. E. J. Pope Urban II and the Idea of Crusade // Studi medievali. 1995. Vol. 36. № 2, P. 721–742.

6. Cowdrey Η. E. J. Pope Gregory’s Crusading Plan of 1074 // Outremer: Studies in the History of the Crusading Kingdom of Jerusalem presented to Joshua Prawer / Ed. B. Z. Kedar, Η. E. Mayer, R. C. Smail. Jerusalem, 1982. P. 21–40.

7. Cowdrey Η. E. J. The Peace and the Truce of God in the 11th century // Past & Present. 1970. Vol. 46. № 1. P. 42–62.

8. Erdmann C. Die Entstehung des Kreuzzugsgedankens. Stuttgart 1935 (nep. на англ.: Erdmann C. The Origin of the Idea of Crusade. Oxford, 1977).

9. Flori J. La Premiere Croisade. L’Occident chretien contre l’islam (aux origines des ideologies occidentales). P., 1992.

10. Gieysztor A. The Genesis of the Crusades: the Encyclical of Sergius IV (1109–1112) // Medievalia et Humanistica. 1948. Vol. 5. P. 3—23.

11. Gilchrist J. The Erdmann Thesis and the Canon Law // Crusade and settlement. Papers read at the first conference of the Society for the Study of the Crusades and the Latin East and presented to R. C. Smail / Ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 37–45.

12. Grabois A. Les pelerins occidentaux en Terre Sainte au Moyen age // Studi medievali. 1989. Vol. 30. P. 15–48.

13. Munro D. C. The Speech of Urban II at Clermont 1095 // American Historical |Review. 1906. Vol. 11. № 2. P. 275—293

14. Riley-Smith J. Crusading as an Act of Love//History. 1980. Vol. 6. P. 177–192.

15. Somerville R. The Council of Clermont and the First Crusade // Studia Gratiana. 1976. T. 20. P. 325–339.

16. Wilkinson J. Jerusalem Pilgrims before the Crusades. Warminster, 1977.

Глава 2. Как восприняли призыв папы римского средневековые миряне

1. Alphandiry Р., Dupront A. La Chretiente et l’idee de la croisade. P, 1995.

2. Bull M. Knighty Piety and the Lay Response to the First Crusade (The Limousin and Gascogny, c. 970—c. 1130). Oxford, 1993.

3. Constable G. Medieval Charters as a Source for the History of the Crusades // Idem Crusaders and Crusading in the 12th century. Farnham, 2016. P. 93—116.

4. Crozet R. Le voyage d’Urbain II et ses negotiations avec le clerge de France, 1095–1096 // Revue historique, 1937. T. 179. P. 270–310.

5. Duby G. Le chevalier, la femme et le pretre. P, 1984.

6. Flori J. Pierre l’Ermite et la Premiere croisade. P, 1999.

7. Richard J. Departs de pelerins et de crois6s bourgignons au XI siecle. A propos d’une charte de Cluny // Annales de Bourgogne. 1988. T. 60. P. 99—101.

8. Riley-Smith J. The Motives of the Earliest Crusaders and the Settlement of Latin Palestine, 1095–1100 // English Historical Review. 1983. Vol. 98. № 3. P. 721–736.

9. Rousset P. Les origines et les caracteres de la Ргегшёге croisade. Neucha-tel, 1945.

Глава 3. «Дорога к Гробу Господню»

1. Лучицкая С. И. Образ Другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб., 2001 (2-е изд. 2017).

2. Brundage J. Prostitution, Miscegenation and Sexual Purity in the First Crusade // Crusade and settlement… P 57–65.

3. Cowdrey Η. E. J. Martyrdom in the First Crusade // Crusade and settlement. Papers read at the first conference of the Society for the Study of the Crusades and the Latin East and presented to R. C. Smail / Ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 51–56.

4. Duncalf F. The Peasant’s Crusade // American Historical Review. 1921. Vol. 26. P 440–453.

5. France J. Victory in the East. A Military History of the First Crusade. Cambridge, 1994.

6. Lapina E. Warfare and the Miraculous in the Chronicles of the First Crusade. University Park: Pennsylvania State University Press, 2015.

7. Lobrichon G. 1099. Jerusalem conquise. P, 1998.

8. Morris C. Policy and Vision: the Case of the Holy Lance at Antioch // War and Government in the Middle Ages. Essays in Honour of J. O. Prestwich / Ed. J. Gillingham & J. C. Holt. Cambridge, 1984. P. 33–45.

9. Porges W. The Clergy, the Poor, and the Non-combatants on the First Crusade // Speculum. 1946. Vol. 21, No. 1. P. 1—23.

10. Riley-Smith J. The First Crusade and the Persecution of Jews // Persecution and Toleration (Studies in Church History). Oxford, 1984. P. 51–72.

11. Riley-Smith J. Death on the First Crusade // The End of Strife /Ed. D. M, Loads. L., 1984. P. 14–31.

12. Riley-Smith J. The First Crusade and St Peter // Outremer: Studies in the History of the Crusading Kingdom of Jerusalem presented to Joshua Prawer / Ed. B. Z. Kedar, Η. E. Mayer, R. C. Smail. Jerusalem, 1982. P. 41–63.

13. Tattersall J. Anthropophagi and Eaters of Raw Flesh in French Literature of the Crusade Period: Myth, Tradition and Reality // Medium Aevum. 1988. T. 57. P. 240–253.

Глава 4. Папство и священная война

1. Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. М., 2004.

2. Cowdrey Η. Е. J. Pope Gregory VII (1073–1085). Oxford, 1998.

3. Erdmann C. Die Entstehung des Kreuzzugsgedankens. Stuttgart, 1935.

4. Flori J. La guerre sainte. P., 2001.

5. Morris C. The Papal Monarchy: The Western Church from 1050 to 1250. Oxford, 1980.

6. Noth A. Heiliger Krieg und Heiliger Kampf in Islam und Christentum: Beitrage zur Vorgeschichte und Geschichte der Kreuzziige. Bonn, 1966.

7. Noble T. F. X. The Republic of St. Peter: The Birth of the Papal State, 680–825. Philadelphia, 1986.

8. Partner P. The Lands of St. Peter: The Papal State in the Middle Ages and the Early Renaissance. L., 1975.

9. Rist R. The Papacy and Crusading in Europe, 1198–1245. NY, 2009.

10. Russell F. C. The Just War in the Middle Ages. Cambridge, 1975.

11. Schramm P. E. Kaiser, Konige und Papste. Stuttgart. Stuttgart, 1968–1971. Bd. 1–4.

12. Ullmann W. The Growth of Papal Government in the Middle Ages: A study in the ideological relation of clerical to lay power. L., 1955.

Глава 5. Западная Европа и латинский Восток в XII веке

1. Constable G. The Second Crusade as Seen by Contemporaries // Idem. Crusaders and Crusading in the 12th century. Farnham, 2016. P. 229–301.

2. Constable G. Two Notes on the Anglo-Flemish Crusade of 1147–1148 // Ibidem. P. 302–311.

3. Eickhoff E. Friedrich Barbarossa im Orient. Kreuzzug und Tod Friedrichs

I. Tiibingen, 1977.

4. Gervers M. (ed.) The Second Crusade and the Cistercians. NY, 1992.

5. Gillingham J. Richard Coeur-de-Lion: Kingship, Chivalry and War in the Twelfth Century. L., 1994.

6. Grabois A. The Crusade of Louis VII: A Reconsideration // Crusade and settlement. Papers read at the first conference of the Society for the Study of the Crusades and the Latin East and presented to R. C. Smail / Ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 94—104.

7. Kedar B. Z. (ed.) The Horns of Hattin. Proceedings of the 2. Conference of the Society for the Study of the Crusades and the Latin East: Jerusalem and Haifa 2–6 July 1987. L., 1992.

8. Lyons, M. C. & Jackson D. E. P. Saladin: Politics of the Holy War. Cambridge, 2001.

9. O’Banion Р. J. What has Iberia to do with Jerusalem? Crusade and the Spanish route to the Holy Land in the Twelfth Century // JMH. 2008. Vol. 34. № 4. P. 383–395.

10. Phillips J. The Second Crusade: Extending the Frontiers of Christendom. L., 2007.

11. Purkis W. Crusading Spirituality in the Holy Land and Iberia c. 1095— c. 1187. Woodbridge, Rochester, 2008.

12. Tyеrman C. Were There Any Crusades in the Twelfth Century? // English Historical Feview. 1995. Vol. 110. P. 553–577.

Глава 6. «Дело креста» в XIII веке

Общие работы:

1. Brundage J. Medieval Canon Law and the Crusader. Madison, 1969.

2. Housley N. The Later Crusade, 1274–1580. From Lyons to Alcazar. Oxford, 1992.

3. Muldoon J. Popes, Lawyers, and Infidels: The Church and the Non-Christian World 1250–1550. Philadelphia, 1979.

4. Purcell M. Papal Crusading Policy, 1244–1291. Leiden, 1975.

5. Roscher H. Papst Innocenz III und die Kreuzziige. Gottingen, 1969.

6. Tyerman C. The Invention of the Crusades. Toronto, 1998.

О Четвертом крестовом походе:

7. Queller D. The Fourth Crusade: the Conquest of Constantinople 1201–1204, Philadelphia, 1977.

8. Madden Th. F.& D. E. Queller. The Fourth Crusade: The Conquest of Constantinople. Philadelphia, 1997.

9. Nicol D. M. Byzantium and Venice: A Study in Diplomatic and Cultural Relations. Cambridge, 1992.

Об альбигойских крестовых походах:

10. Costen М. The Cathars and the Albigensian Crusade. Manchester, 1987.

11. Mark G. P. A Most Holy War. The Albigensian Crusade and the Battle for Christendom. Oxford, 2008.

12. Marvin L. W. The Occitan Heresy: A Military and Political History of the Albigensian Crusades, 1209–1218. Cambridge, 2008.

13. Sumption J. The Albigensian Crusades. L., 1978.

О крестовых походах на Пиренейском полуострове:

14. O'Callaghan J. F. Reconquest and Crusade in Medieval Spain. Philadelphia, 2003.

15. Hillgarth J. N. The Spanish Kingdoms.1250–1516. Oxford, 1976. Vols. 1–2.

О северных крестовых походах:

16. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. Тексты, перевод, комментарий / Изд. В. И. Матузова, Е. Л. Назарова. М. 2002.

17. Christiansen Е. The Northern Crusades: the Baltic and the Catholic frontier, 1100–1525, L., 1980. (2ded. 1997).

18. Fonnesberg-Schmidt I. The Popes and the Baltic Crusade, 1147–1254. Leiden, 2007.

19 Murray A. V. (ed.) The Clash of Civilizations in the Medieval Baltic Region. Farnham, 2009.

20. Murray A. V (ed.) Crusade and Conversion on the Baltic Frontier. Aider-shot, 2001.

21. Urban W. The Livonian Crusade, Washington, 1981.

22. Urban W. The Prussian Crusade. Lanham, 1980.

23. Tamm M. How to justify a crusade? The conquest of Livonia and new crusade rhetoric in the early thirteenth Century // JMH. 2013. Vol. 39. № 4. P. 431–455.

О крестовых походах против светских правителей:

24. Баткин Л. М. Гвельфы и гибеллины во Флоренции // Средние века. М., 1959. Вып. 16. С. 23–48.

25. Housley N. The Italian Crusades: the Papal-Angevin Alliance and the Crusades Against Christian Lay Powers, 1254–1343, Oxford, 1982.

26. Housley N. The Later Crusade, 1274–1580. From Lyons to Alcazar. Oxford, 1992.

27. Kennan E. Innocent III and the First Political Crusade: A Comment on the Limitations of Papal Power // Traditio. Vol. 27. № 1. P. 231–249.

28. Strayer J. The Political Crusades of the Thirteenth Century // A History of the Crusades / Ed. К. M. Setton. 6 vols. Vol. 2: The Later Crusades, 1189–1311. Madison, 1969. P. 343–375.

О крестовых походах в Святую Землю:

29. Jordan W. С. Louis IX and the Challenge of the Crusade: A Study in Ruler-ship. Princeton, 1980.

30. Le Goff J. Saint Louis. P. 1996. (Пер.: Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой / Пер. с фр. В. И. Матузовой; коммент. Д. Э. Харитоновича. М., 2001).

31. Painter S. The Crusade of Theobald of Champagne and Richard of Corn-well, 1234–1241 // A History of the Crusades / Ed. К. M. Setton. Vol. 2: The Later Crusades. 1189–1311. Madison, 1969. P. 362–480.

32. Powell J. M. The Anatomy of a Crusade, 1213–1221. Philadelphia, 1986.

33. Richard J. Saint Louis, roi de France feodale, soutien de la Terre Sainte. P., 1983.

О «народных» крестовых походах:

34. Dickson G. The Advent of the «Pastores» // Revue beige de philologie et d’histoire. 1980. Vol. 66. № 2. P. 249–267.

35. Dickson G. The Children’s Crusade. Medieval Histiry. Modern Mythisory. L., 2010.

Глава 7. «Осень крестового похода»

Общие работы:

1. Housley N. (ed.) Reconfiguring the Fifteenth-Century Crusade. L., 2017.

2. Housley N. (ed.) The Crusade in the Fifteenth Century: Converging and competing cultures. L.; NY, 2018.

О проектах крестовых походов в начале XIV в.:

3. Rousset Р. Histoire d’une ideologie. La croisade. P. 1983.

4. Schein S. Fideles Crucis. The Papacy, the West and the Recovery of the Holy Land, 1274–1314. Oxford, 1991.

О крестовых походах на Восток:

5. Близнюк С. В. Короли Кипра в эпоху крестовых походов. СПб., 2014.

6. Близнюк С. В. Крестоносцы позднего Средневековья: король Кипра Пьер I Лузиньян. М., 1999.

7. Housley N. Crusading and the Ottoman threat: 1453–1505. Oxford, 2013.

8. Setton К. B. Lutheranism and the Turkish Peril // Balkan Studies. 1962. Vol. 3. P. 133–168.

О папской политике:

9. Housley N. The Italian Crusades: the Papal-Angevin Alliance and the Crusades Against Christian Lay Powers, 1254–1343. Oxford, 1982.

10. Menache S. Clement V. Cambridge, 1998 (2 ed. 2009).

11 Setton К. M. The Papacy and the Levant (1204–1571). Vol. 1: The Thirteenth and Fourteenth Centuries. Philadelphia, 1976; volume 2: The Fifteenth Century. Philadelphia, 1979.

12. Ullmann W. Origins of the Great Schism: A Study in Fourteenth-Century Ecclesiastical History. Hamden, 1972.

О крестовых походах на Пиренейском полуострове:

13. Edwards J. The Spain of the Catholic Monarchs, 1474–1520. Oxford, 2000.

14. Edwards J. Reconquista and Crusade in Fifteenth-Century Spain // Crusading in the Fifteenth Century: Message and Impact / Ed. N. Housley. Basingstoke, 2004. P. 163–181.

15. Goiii Gaztambide J. Historia de la bula de la cruzada en Espana. Vitoria, 1958.

О северных крестовых походах:

16. Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV века. Истоки конфликта. М., 2015.

17. Paravicini W. Die Preussenreise des Europaischen Adels Sigmarigen, 1989–1995. Bd. 1–2.

18. Urban W. The Samogitian Crusade, Chicago, 1989.

О рыцарстве и позднесредневековых крестовых походах:

19. Хейзинга Й. Осень средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. М., 1988.

20. Demurger A. Vie et Mort de l’ordre du Temple. P., 1989.

21. Iorga N. Philippe de Mezieres et la croisade au XIV siecle. P., 1896.

22. Keen M. Chivalry. Yale, 1984.

23. Menache S. The Templar order: a failed ideal? // The Catholic Historical Review, 1993. Vol. 79. P. 1–21.

24. Paviot J. Les dues de Bourgogne, la croisade et l’Orient (fin XIVe siecle— XVe siecle). P, 2003.

О гуситских крестовых походах:

25. Fudge Th. A. The Crusade against Heretics in Bohemia, Ashgate, 2002.

26. Tonzar D. Vznik a vyvoj novodobe husitske teologie a Cirkev Ceskoslovenska husitska Karolinum. Praha, 2002.

Глава 8. Критика крестового похода и упадок крестоносного движения

1. Aurell М. Des chrеtiens contre les croisades: ХIIе — XIIIe siecles. P., 2013.

2. Housley N. The Later Crusade, 1274–1580. From Lyons to Alcazar. Oxford, 1992.

3 Kedar B. Z Crusade and Mission: European Approaches Toward the Muslims. Princeton, 1984.

4. Throop P. A. Criticism of the Crusade: A Study of Public Opinion and Crusade Propaganda. Amsterdam, 1940.

5. Siberry E. Criticism of Crusading: 1095–1274. Oxford, 1988.

6. Tyerman C. Some Evidence of English Attitudes to the Crusade in the Thirteenth Century // Thirteenth Century Studies / Ed. S. Lloyd et al. Woodbridge, 1986. P. 168–174.

7. Tolan J. (ed.) Medieval Christian Perceptions of Islam: A Book of Essays. NY., 1996.

8. Workman Η. B. John Wyclif: A Study of the English Medieval Church. Oxford, 1926.

Часть II

Глава 9. Как организовать крестовый поход

О проповеди:

1. Гумберт Романский. О проповеди креста / Изд. В. Л. Портных. СПб., 2016.

2. Cole Р. The Preaching of the Crusades in the Holy Land 1095–1270. Cambridge; Mas, 1991.

3. Maier C. Preaching the Crusade. Cambridge, 1994.

4. Maier C. Crusade Propaganda and Ideology: Model Sermons for the Preaching of the Cross. Cambridge, 2000.

О финансировании похода:

5. Cazel F. A Financing the Crusades // Settton К. M. (ed.) A History of the Crusades: The Impact of the Crusades on Europe. Madison, 1989. P. 116–149.

6. Constable G. The Financing of the Crusades H Idem Crusaders and Crusading in the 12th century. Farnham, 2016. P. 93—116.

7. Gottlob A. Die Kreuzzugssteuern des 13 Jahrhunderts. Heiligenstadt, 1892.

8. Lunt W. E. Papal revenues in the Middle Ages. NY, 1934.

Глава 10. Кто такие крестоносцы

Общие работы:

1. Портных В. О. Крестовые походы в Палестину (1095–1291). Аргументы для привлечения к участию. СПб., 2017.

2. Constable G. The Cross of the Crusaders // Idem Crusaders and Crusading in the 12th century. Farnham, 2016. P. 45–92.

3. Markowski M. «Сrucesignatus»: its origin and early usage // JMH. 1984. Vol. X. № 1. P. 157–165.

О ритуале принятия креста:

4. Brundage J. Crucesignari: the rite for Taking the Cross in England // Traditio. 1966. Vol. 22. P. 289–310.

5. Gaposchkin C. From Pilgrimage to Crusade: The Liturgy of Departure, 1095–1300 // Speculum. 2013. Vol. 88. № 1. P. 44–91.

6. Pennington K. The rite for Taking the Cross in the Twelfth Century // Traditio. Vol. 30. 1974. P. 420–434.

О «привилегии креста»:

1. Bridrey E. La condition juridique des croises et le privilege de croix, P., 1900.

8. Villey M. La croisade. Essai sur la formation de la theorie juridique. P., 1942.

О крестовой индульгенции:

9. Bysted A. The Crusade Indulgence. Spiritual Reward and the Theology of the Crusades, c. 1095–1216. Leiden, 2015.

10. Paulus N. Geschiche des Ablasses in Mittelalter von Ursprung bis zur Mitte des 14. Jahrhunderts. Paderborn, 1922–1923. Bd. 1–3.

11. Purcell M. Papal Crusading Policy: the Chief Instrument of Papal Crusading Policy and the Crusade to the Holy Land From the Loss of Jerusalem to the Fall of Acre, 1244–1291. Leiden, 1975.

12. Schaefert R. Images, Jurisdiction and the Treasury of Merits // JMH. 1996. Vol. 22. № 2, P. 237–246.

Глава 11. Как достичь Святой Земли

1. Balard М. Les Transports des Occidentaux vers les colonies du Levant au Moyen age // Maritime Aspects of Navigation / Ed. K. Friedland. Koln, 1989. P. 3–25.

2. Dufourcq Ch.-E. L’impossible voyage en Terre Sainte // Les croisades / Ed. R. Delort. P., 1988. P. 21–32.

3. Mollat du Jourdain M. Les problemes navales de croisade // Cahiers de civilisation medievale. Poitiers, 1967. T. X. № 3–4. P. 345–359.

4. Richard J. Le transport d’Outremer des croises et des pelerins (XII–XV ss.) // Orient et Occident au Moyen age: contacts et relations (XII–XV ss.) L., 1976. P. 27–44.

5. Tafel G. L. F. Via Egnatia: Roman Military Roads Linking Illyria, Macedonia and Thrace. L., 1842 (reed. Variorum Reprints, 1972).

Глава 12. Военно-политическая система и «колонизация» земель в государствах крестоносцев

О латинском Востоке:

1. Лучицкая С. И. Источниковедческие особенности «Иерусалимских ассиз» // Средние века. М., 1988. С. 51–68.

2. Balard М. Les Latins en Orient (XIе — XVе siecle). P., 2006.

3. Forey A. J. The Military Orders. From the Twelfth to the Early Fourteenth Centuries. L., 1992.

4. Prawer J. The Latin Kingdom of Jerusalem: European Colonialism in the Middle Ages. L., 1972.

5. Prawer J. Crusader Institutions. Oxford, 1980.

6. Riley-Smith J. The Knights of St John in Jerusalem and Cyprus, c. 1050–1310. L., 1967

7. Richard J. Le royaume latin de Jerusalem. P., 1953 (Пер.: Ришар Жан. Латино-Иерусалимское королевство. Пер. с франц. А. Ю. Карачинского. Вступит, статья С. В. Близнюк. СПб., 2003).

О франкской Греции:

8. Карпов С. П. Латинская Романия. СПб., 2000.

9. Карпов С. П. История Трапезундской империи. СПб., 2017.

10. Arbel В., Hamilton В., Jacoby D. (ed.) Latins and Greeks in the Eastern Mediterranean after 1204. L; NY, 1989.

11. Chrissis N. G. Crusading in Frankish Greece. A Study of Byzantine-Western Relations and Attitudes, 1204–1282. Turnhout, 2013.

12. Chrissis N. G. & M. Carr, (ed.) Contact and Conflict in Frankish Greece and the Aegean, 1204–1453 / Ed. Nikolaos G. Chrissis & M. Carr. Farnham, 2014.

13. Jacoby D. Recherches sur la Mediterranee orientale du XIII au XV siecle. Peuples, societes, economies. L., 1979.

14. Lock P. The Franks in the Aegean, 1204–1500. L.; NY. 1995.

15. Longnon J. L’empire Latin de Constantinople et la Principaute de Moree, P., 1949.

Глава 13. Культура государств крестоносцев

1. Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа (XIII–XIV вв.). Тбилиси, 1979.

2. Карпов С. П. Латинская Романия. СПб., 2000.

3. Медведев И. П. Мистра. Очерки истории и культуры поздневизантийского города. Л., 1973.

4. Boase Т. S. R. Ecclesiastical Art in the Crusader States in Palestine and Syria // Seton К. M. (ed.) A History of the Crusades. Volume IV: The Art and Architecture of the Crusader States. Madison, 1977. P. 69–139.

5. Boase T. S. R. The Arts in Frankish Greece and Rhodes // Ibid. P. 208–250.

6. Bon A. La Moree franque. Recherches historiques, topographiques et archeologiques sur la principaute d’Achai'e. P., 1969.

7. Burnett Ch. Antioch as a Link between Arabic and Latin Culture // Occident et Proche Orient / Ed. A. van den Abeele. Turnhout, 2000. P. 1–78.

8. Folda J. Crusader Art: The Art of the Crusaders in the Holy Land, 1099–1291, Aldershot and Burlington, 2008.

9. Runciman S. Mistra: Byzantine capital of the Peloponnese, L., 1980.

Часть III

Глава 14. Византия и крестоносцы

1. Canard М. La guerre sainte das le monde islamique et dans le monde Chretien // Revue africaine. 1936. Vol. 79. № 2. P. 605–629.

2. Gill J. Byzantium and the Papacy. 1198–1400. New Brunswick, 1979.

3. Harriss J. Byzantium and the Crusades. Hambledon and London, 2003.

4. Laurent V. L’idee de guerre sainte et la tradition byzantine // Revue historique du sudest europeen. 1946. Vol. 23. P. 71–98.

5. Lemerle P. Byzance et la croisade // Relazioni del X Congresso Internazionale di Scienze Storiche, III: Storia del Medievo, Firenze, 1955. P. 595–621.

6. Lilie R. Byzantium and the Crusader States 1096–1204. Transl. J. C: Morriss & J. E. Ridings. Oxford, 1994.

Глава 15. Крестовые походы и ислам О Ближнем Востоке XI–XIII вв.

1. Eliseev N. Nur-ad-Din: un grand prince musulman de Syrie au temps des croisades, (1118–1174). Damas, 1967.

2. Hillenbrand C. The Crusades. Islamic Perspective. NY, 2000. (Пер.: Хилленбранд К. Взгляд с Востока. Мусульманская перспектива. Пер. А. Матвеев, А. Федоровский. СПб., 2008).

3. Mohring Н. Saladin. Der Sultan und seine Zeit, 1138–1193. Miinchen, 2005.

4. Sivan E. L’lslam et la croisade: Ideologic et propagande dans les reactions musulmanes aux croisades. P., 1968.

О мусульманской Испании:

5. Ведюшкин В. А., Попова Г. А. (отв. ред.) История Испании. Том 1. С древнейших времён до конца XVII в. М., 2012.

6. Defourneaux М. Les Franсais en Espagne au XIet–XII siecles. P., 1949.

7. Ferreiro A. The Siege of Barbastro, 1064—65: A Reassessment // JMH. 1983. Vol. P. № 2. P. 129–144.

8. Guichard P. et Soravia B. Les royaumes de tai'fas, R, 2007.

9. O’Callaghan J. F. A History of Medieval Spain. NY, 1983.

О мамлюках:

10. Irwin R. The Middle East in the Middle Ages: The Early Mamluk Sultanate 1250–1382. L., 1986.

11. Nicolle D. The Mamluks. 1250–1570. Oxford, 1993.

Об османской экспансии:

12. Петросян Ю. А. Османская империя: могущество и гибель. М., 2017 (2-е изд.).

13. Housley N. Crusading and the Ottoman threat: 1453–1505. Oxford, 2013.

14. Inalcik H. The Ottoman Turks and the Crusades, 1329–1451 // Settton К. M. (ed.) A History of the Crusades: The Impact of the Crusades on Europe. Madison, 1989. P. 222–275.

Часть IV

Глава 16. Образы крестовых походов в европейской культуре

1. Заборов М. А. Историография крестовых походов (литература XV–XIX вв.). М., 1971.

2. Constable G. The Historiography of the Crusades // Idem Crusaders and Crusading in the 12th century. Farnham, 2016. P. 3—44.

3. Dupront A. Le Mythe de Croisade. P., 1997. 4 vols.

4. Jaspert N. Ein Polymythos: Die Kreuzziige // Mythen in der Geschichte / Hg. H. Altrichter u.a. Romach, 2004. P. 202–235.

5. Rousset P. La Croisade. Histoire d’une ideologic. P., 1990.

6. Siberry E. The New Crusaders Images of the Crusades in the Nineteenth and Twentieth Centuries Aldershot, 2000.

7. Siberry E. Tasso and the Crusades: History of a legacy // JMH. Vol. 19. № 1. 1993 163–169.

Список сокращений

JMH — Journal of Medieval History

PL — Patrologiae cursus completus. Series Latina

RHC Hist. Occ. - Recueil des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux

Summary

The age of the crusades is one of the most important epochs in the history of humanity. And yet, so far we do not have a full and complete answer to the question of what exactly the crusades were. How did the idea of the crusade come about? Who were the crusaders? How many crusades were there in total? How did they impact on the medieval civilization? What caused the crusades to end? The author of this comprehensive study ponders over these and many other issues by placing the events in their social, political and intellectual context and by focusing on how crusading evolved in theory and practice. This book suggests a new and stimulating view of the popular topic.

Примечания

1

Это Фульхерий Шартрский, Роберт Монах, Гвиберт Ножанский и Бодри Дольский.

2

Roberti Monachi Historia Hiersolymitana // RHC. Hist. Occ. P., 1866. Vol. 3. P. 727.

3

Fulcherii Camotensis Historia Hiersolymitana / Hg. v. H. Hagenmeyer. Heidleberg, 1913. P. 133.

4

The Historia Ierosolymitana of Baldric of Bourgeuil. Boydell & Brewer, 2014. P. 6–7.

5

Epistulae ac chartae ad historiam primi belli sacri spectantes / Hg. v. H Hagenmeyer. Innsbruck, 1901. P. 129–136.

6

Roberti Monachi Historia Hiersolymitana// RHC Hist. Occ. P., 1866. Vol. 3. P. 729.

7

The Historia Ierosolymitana of Baldric of Bourgeuil. Boydell & Brewer, 2014. P. 9.

8

Roberti Monachi Historia Hiersolymitana… P. 728.

9

Fulcherii Carnotensis Historia Hiersolymitana… P. 136.

10

Roberti Monachi Historia Hiersolymitana…. P. 728.

11

Fulcherii Carnotensis Historia Hiersolymitana… P. 135.

12

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos et cinq autres textes / Ed. R. В. C. Huygens. Turnhout, 1996. P. 87.

13

Fulcherii Carnotensis Historia Hiersolymitana… P. 135.

14

Epistulae ac chartae ad historiam primi belli sacri spectantes… P. 137; Papsturkunden in Florenz / Hg. W. Wiederhold // Nachrichten der Gesellschaft der Wissenschaften zu Gottingen. Philologisch-Historische Klasse. Gottingen, 1901, S. 313–314.

15

Roberti Monachi Historia Hierosolymitana// RHC Hist. Occ. P., 1898. P. 729.

16

Anonymi Gesta Francorum / Hg. v. H. Hagenmeyer. Heidelberg, 1898. P. 102. Возможно, на этой новозаветной цитате была основана проповедь Урбана II на Клермонском соборе.

17

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos et cinq autres textes / Ed. R. В. C. Huygens. Turnhout, 1996. P. 120.

18

Radulfi Cadomensis Gesta Tancredi / RHC Occ. P., 1866. T. 3. P. 606.

19

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana / Ed. H. Hagenmeyer. Hedielberg, 1913. P. 137.

20

Richard J. Departs de pelerins et de croises bourgignons au XI siecle. A propos d’une charte de Cluny // Annales de Bourgogne.1988. T. 60. P. 99—101.

21

Histoire generale de Languedoc / Ёd. Cl. Devic et J. Vaissete. Toulouse, 1875. Cols. 747–748.

22

The Historia Ierosolymitana of Baldric of Bourgeuil. Boydell & Brewer, 2014. P. 108–109.

23

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana… P. 134–135.

24

Ekkehardi Uraugiensis Hierosolymita / RHC Hist. Осе. P., 1879. T. 5. P. 17.

25

Guiberti de Nogent. Dei Gesta per Francos… P. 120.

26

Ekkehardi Uraugiensis Hierosolymita… P. 18.

27

Guibert de Nogent. Dei Gesta… P. 119.

28

Ibid.

29

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos… P. 197.

30

Ekkehardi Uraugiensis Hierosolymita… P. 17.

31

Рассказы об этих видениях сохранились во многих хрониках. См., напр.: Guibert de Nogent. Gesta Dei… P. 134.

32

См. об этом: Alphandery P. et Dupront A. La Chretiente et l’idee de Croisade. P., 1995. P. 75–76.

33

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana / Hg. H. Hagenmeyer. Heidleberg, 1913. P. 137–138.

34

Fulcherii Carnotensis Historia… P. 202.

35

Картина голода крестоносцев во всех деталях обрисована в хронике Альберта Аахенского. См.: Albert of Aachen. Historia Ierosolimitana / Ed. S. Edgington. Oxford, 2007. Lib.IV. Cap. XXXIV. P. 298–300.

36

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos et cinq autres textes / Ed. R. В. C. Huygens. Turnhout, 1996. P. 310–311.

37

Albert of Aachen. Historia Ierosolimitana… P. 436.

38

Epistulae ac chartae ad historiam primi belli sacri spectantes / Hg. v. Hagenmeyer. P.; Innsbruck, 1901. P.147.

39

Рассказ о «чуде Святого Копья» сохранился во многих хрониках. См.: Raimundi de Aguilers Historia Francorum qui ceperunt Hierusalem// RHC Occ. T. III. P. 279–280. 283; Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana… P. 235–242; Radulfi Cadomensis Historia Hierosolymitana… P. 676–677; Albert of Aachen Historia Ierosolimitana… P. 378–379.

40

Об этом рассказывает в своей хронике Раймунд Ажильский. См.: Raimundi de Aguilers Historia Francorum… P. 158–159.

41

Petri Tudebodi Historia Hierosolymitana / Ed. R. Hill & J. Hill. Paris, 1977. P.111–112.

42

Guillaume de Tyr. Chronique / Ed. R. В. C. Huygens Turnhout, 1986. Vol. 1. P. 407.

43

Раймунд Ажильский оставил красочные описания визионерского опыта крестоносцев. См.: Raimundi de Aguilers Historia Francorum… P. 260–266, 279 etc.

44

The Historia Ierosolimitana of Baldric of Bourgueil / Ed. S. Biddlecombe. Woodbridge; Suffolk, 2014. P. 4.

45

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana… P. 226.

46

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos… P. 275.

47

Epistulae ac chartae… P. 164.

48

История кравчего рассказана несколькими хронистами, наиболее полно ее передает Альберт Аахенский: Albert of Aachen. Historia Ierosolimitana… P. 436–438.

49

Augustinus Hipponensis Quaestiones in Heptateuchum, VI, 10: «Iusta autem bella ea definiri solent quae ulciscuntur iniurias, in qua gens vel civitas quae bello petenda est, vel vindicare neglexerit quod a suis improbe factum est, vel reddere quod per iniurias ablatum est».

50

Isidoris Hispalensis episcopi Etymologiarum sive originum / Ed. W. M. Lindsay, Oxford, 1911. Lib. XVIII, I, 2: «Война является справедливой, если она ведется в соответствии с распоряжением власти и с целью вернуть свое добро или изгнать врагов» («iustum bellum est quod ex edicto geritur, de rebus repetitis aut propulsandorum hostium causa»), и она является несправедливой, если ведется из чувства гнева, а не по законной причине («Iniustum bellum est quod de furore, non de legitima ratione initur»).

51

Впоследствии эта дефиниция будет приводиться в «Сумме теологии» Фомы Аквинского. См.: Summa theologiae Secunda Secundae patris, q. 40, art.l.

52

Трубецкой E. H. Религиозно-общественный идеал западного христианства., 2004. С. 229.

53

PL. Vol. 115, col. 655–657: «quisquis in hoc belli certamine fideliter mortuus fuerit, regna illi coelestia minime negabantur. Novit enim Omnipotens, si quilibet vestrum morietur, quod pro veritate fidei, ac salvatione patria, ac defensione Christianorum mortuus; ideo ad praetitulatum praemium consequetur».

54

PL. Vol. 126, col. 816: «illi qui cum pietate catholicae religionis in belli certamine cadunt, requies eos asternae vitas suscipiet».

55

Vita S. Leonis // PL. Vol.165, col. 1117–1118: «Erant autem bene ornati, palmas in membris habentes, et per hoc eos victores esse intelligent, qui eos victos esse putabant»).

56

Трубецкой E. H. Указ. соч. С. 286–314.

57

S. Bernardi abbatis Claraevallensis De consideratione // PL. Vol. 182 col. 776.

58

PL. Vol. 180, col. 1064.

59

Prawer J. Histoire du royaume latin de Jerusalem. P., 1970. T. 1. P. 361.

60

De Expugnatione Lyxbonensis / Ed. C. W. David. NY, 1936. P. 83.

61

Bernardi Claraevallensis De consideratione ad Eugenium Tertium // PL. 182. Cols. 727–807. Особ. col. 803.

62

Historia de expeditione Friderici imperatoris / Ed. A. Chroust // MGH. Scriptores rerum Germanicorum. Nova series. B., 1928. Bd. 5. P. 6—10.

63

L’Estoire de Eracles empereur et la conqueste de la Terre d’Outrremer // RHC Hist. Осе. P., 1859. Vol. 2. P. 140.

64

PL.Vol. 214, cols. 30—312.

65

Никиты Хониата История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина. Пер. проф. В. И. Долоцкого под ред. проф. И. В. Чельцова. СПб, 1862. Т. 2. С. 337.

66

PL. Vol. 215, cols. 699–702 (Epistula CXXVI).

67

Робер де Клари. Завоевание Константинополя / Пер. и коммент. М. А. Заборова. М., 1986. С. 53.

68

Виллардуэн Жоффруа де. Взятие Кнстантинополя. Песни труверов / Пер. О. Смолицкой и А. Парина. М., 1984. С. 107.

69

Подробнее об этом: Russell J. The Just War in the Middlle Ages. Cambridge, 1975. P. 196.

70

Moore R. I. The Formation of A Persecuting Society: Power and Deviance In Western Europe, 950–1250. Wiley, 1990.

71

Henricus Seguisio cardinalis Hostiensis Summa aurea. Venetia, 1774. P. 1141–1142.

72

Jacobi de Vitriaco Historia Orientalis et Occidentalis / Ed. F. Mochus. Duaci, 1597. P. 133.

73

PL. Vol. 216, cols. 817–822.

74

Conciliorum cecumenicroum decreta / Ed. Joseph Alberigo et al. Bologna, 1971 (3d ed.). P. 267–271.

75

Цит. no kh.: Dufourcq Ch.-E. L’impossible voyage en Terre Sainte // Les Croisades / Ed. R. Delort. P., 1988. P. 29.

76

Pius II Epistola ad Mahumetem // Hg. R. Glei et al. Trier, 2001. P. 142, 144.

77

Housley N. The Later Crusades, 1274–1580: From Lyons to Alcazar. Oxford, 1992. P. 416.

78

Brundage J. The Crusades. A Documentary Survey. Wisconson, 1976. P. 121–122.

79

«Diex est nule part el monde, / II est en France, c’est sans doute». Oeuvres completes de Rutbceuf / Ed. E. Faral et J. Bastin. P., 1959. Vol. 1. V. 193.

80

Matthcei Parisiensis monachi Sancti Albani Chronica Majora / Ed. H.R. Luard. L., 1880. Vol. 5. P 521–522.

81

Opus epistolarum des. Erasmi Rotterdami / Ed. P. S. Allen et al. Oxford, 1992 (2d ed.). Vol. VIII. P. 384: «Toties per Pontifices Romanos acta est haec fabula, semper ridiculus fuit exitus…»

82

Luther Martin. Vom Kriege widder die Tiircken. Wittemberg, 1529, s. p.: «Widderumb wenn ich ein Kriegsman were/ und sehe zu felde ein Pfaffen oder Kreuz pannier/ wenns gleich ein crucifix selbs were/ so wolt ich dauon laufen / als iagt mich der Teuffel».

83

Conciliorum cecumenicroum decretal / Ed. Joseph Alberigo et al. Bologna, 1971. P. 267–271.

84

PL. Vol. 180, col. 1064.

85

Konrad Stolle Thuringisch-Erfurtische Chronik // Bibliothek des literarischen Vereins in Stuttgart. S/t, 1854. Bd.32. S. 663–666.

86

Roberti Monachi Historia Hierosolymitana // RHC Hist. Occ. P., 1866. T. III. P. 729–730.

87

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos et cinq autres. Turnhout, 1996. P. 197.

88

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana / Hg. H. Hagenmeyer. Heidleberg, 1913. P. 169–170.

89

Guibert de Nogent. Dei Gesta per Francos P. 89.

90

Eudes de Deuil. La Croisade de VII roi de France / Ed. H. Waquet. P., 1949. P. 22.

91

Жуанвиль Жан де. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / Изд. подгот. Г. Ф. Цыбулько, Ю. П. Малинин, А. Ю. Карачинский. СПб., 2007. С. 23.

92

Eudes de Deuil. La Croisade de Louis VII roi de France / Ed. H. Waquet. P., 1949. P. 21, 25.

93

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana… P. 135.

94

Epistulae pontificum Romanorum ineditae / Hg. S. Loewenfeld. Leipzig, 1885 (1959). P. 43, № 82: «Nos vero auctoritate sanctorum apostolorum Petri et Pauli et penitentiam eis levamus et remissionem peccatorum facimus, oratione prosequente…»

95

The Councils of Urban II. Vol. 1: Decreta claromontensia, Amsterdam, 1972. P. 74: «Quicumque pro sola devotione, non pro honoris vel pecunie adeptione, ad liberandam ecclesiam Dei Iherusalem profectus fuerit, iter illud pro omni penitentia ei reputetur…»

96

Epistulae et chartae ad historiam primi belli sacri / Ed. H. Hagenmeyer. Innsbruck. 1901. P. 137: «Sciatis autem eis omnibus, qui illuc non terreni commode cupiditate sed pro sola animae suae salute et ecclesie liberatione profecti fuerint, paenitentiam totam peccatorum, de quibus ueram et perfectam confessionem fecerint, per omnipotentis Dei misericordiam et… omnium paene archiepiscoporum et episcoporum qui in Galliis sunt auctoritate dimittimus…»

97

PL. Vol. 180, col. 1066: «…qui tarn sanctum iter devote acceperit et perfecerit, sive ibidem motruus fuerit, de omnibus peccatis suis, de quibus corde contrito et humiliato confessionem susceperit, absolutionem obtineat, et sempiternae retributionem fructum ab omnium remuneratore percipiet…»

98

PL. Vol. 200, col. 1294: «de Jesu Christi pietate, et de beatorum Petri et Pauli apostolorum auctoritate confisi, eis omnium suorum, de quibus corde contrito, et humiliato confessionem susceperint, absolutionem faciamus delictorum…»

99

Jacobi Vitriacensis Sermones vulgares / Ed. J. B. Pitra // Analecta no-vissima. Paris, 1888. Vol. 2. P. 112–113: «Unde et crucesignati qui vere contriti et confessi ad Dei servitium accinguntur, dum in Christi servitio moriuntur vel martires reputantur, liberati a peccatis venialibus simul et mortalibus ab omni penitentia sibi iniuncta, absoluti a репа peccatorum, in hoc seculo, a репа purgatorii in alio, securi a tormentis gehennae, gloria et honore coronandi in eterna beatitudine… Unde nullo modo dubiteris quod non solum vobis ad remissionem peccatorum et eterne vite premium valet hec peregrinatio sed etiam uxoribus, filiis, parentibus, tarn vivis quam defunctis, multum ponderit quidquid boni feceretis in hac via pro ipsis. Hec enim plena et integra indul-gentia quam vobis summus pontificus secundum clave a Deo sibi commissas concedit…»

100

PL. Vol. 180, col. 1065.

101

Об этом много пишет в своей хронике французский хронист — капеллан Людовика VII Эд Дейльский. См.: Eudes de Deuil. La Croisade de Louis VII… P. 35.

102

Эти трудности описал в своем сочинении немецкий хронист Ансберт. См.: Historia de expeditione Friderici imperatoris // Quellen zur Geschichte des Kreuzzugs Friedrichs I. Hg. von Anton Chroust. Berlin, 1928. P. 1—115, особенно c. 28–50.

103

Fulcheri Carnotensis Historia Hierosolymitana… P. 184.

104

Жуанвиль Жан де. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / Изд. подгот. Г. Ф. Цыбулько, Ю. П. Малинин, А. Ю. Карачинский. СПб., 2007. С. 37.

105

Хронист Гийом Тирский подробно описывает такое судно, которое греки собирались использовать для совместной византийско-франкской атаки против Египта в 1169 г. См.: Guillaume de Туг. Chronique, Turnhout, 1986. Vol. 2. P. 927.

106

Directorium ad passagium faciendum // RHC Documents armeniens. P., 1906. Vol. 2. P. 412–413.

107

Riley-Smith J. The First Crusade and the Idea of Crusading. L., 1986. P.42.

108

Жуанвиль Жан де. Книга благочестивых речений… С. 91.

109

История связывает этот эпизод с именем магистра храмовников Эврара де Бара. См.: Demurger A. Les Templiers, une chevalerie chretienne au Moyen Age. P., 2008. P. 611.

110

Livre de Jean d’lbelin. Cap. CXIV // Les Assises de Jerusalem ou Recueil des ouvrages de jurisprudence composes pendant le XIIIe siecle dans les royaumes de Jerusalem et de Chypre / Ed. par A. Beugnot. P., 184.

111

S. Bernardi abbatis De laude novae militiae ad milites temple // PL, 182. Col. 923. Cap. 1.

112

Робер де Клари. Завоевание Константинополя / Пер., статья и комм. М. А. Заборова. М, 1986 С. 69.

113

Chronique de Ramon Muntaner / fid. et trad par J. A. Buchon. P., 1827. Vol. 2. P. 315–316.

114

Jacobi de Vitriaco Historia Orientalis et Occidentalis / Ed. F. Mochus. Duaci, 1957. P. 133.

115

Burchard de Mont-Sion /Descriptio Terrae Sanctae / Ed. J. С. M. Laurent // Peregrinatores medii aevi quatuourio. Leipzig, 1864. P. 91.

116

Усама ибн Мункыз. Книга назидания / Пер. М. А. Салье. М., 1958. С. 211.

117

Усама ибн Мункыз. Указ. соч. С. 209.

118

Там же. С. 210.

119

Jacobi de Vitriaco Historia Orientalis… P. 133–134.

120

Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana… Lib. II, cap. XXX–VII: «Nam qui fuimus Occidentales, nunc facti sumus Orientales…»

121

Об этом «самом изящном виде стекла» (vitri genus elegantissimum) рассказывает в своей хронике Гийом Тирский. См.: Guillaume de Туг. Chronique / Ed. R. В. C. Huygens. Turnhout, 1986. Vol. 1. P. 589–590.

122

Жуанвилъ Жан де Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / Изд. подгот. Г. Ф. Цыбулько, Ю. П. Малинин, А. Ю. Карачинский. СПб., 2007. С. 142.

123

Epistulae et chartae ad historiam primi belli sacri spectantes / Hg. v. H. Hagenmeyer. Innsbruck, 1901. S. 164: «Nos enim Turcos et paganos expugnavimus, haereticos autem, Graecos et Armenos, Syros, Jacobitasque ex-pugnare nequivimus».

124

Анна Комнина. Алексиада. Пер. Я. Н. Любарского. СПб., 2010. С. 228. См. также с. 230.

125

Анна Комнина. Алексиада… С. 233.

126

Andanpas е viajes de Pero Tafur / Ed. J. M. Ramos. Madrid, 1934. P. 138.

127

Doukas. Decline and Fall of Byzantium to the Ottoman Turks / Transl. by H. J. Margoulios. Detroit, 1975. P. 210.

128

Усама ибн Мункыз. Книга назидания. Пер. М. А. Салье. М., 1958. С. 153.

129

Setton К. М. The Papacy and the Levant (1204–1571). Vol. 2. The Fifteenth Century. Philadelphia, 1978. P. 68.

130

Voltaire J.-M. Esssai sur les mceurs et l’esprit des nations et sur les principaux faits de l’histoire depuis Charlemagne jusqu’a Louis XIII. P., 1756. Vol.l. P. 585.

131

Gibbon E. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. L., 1776–1789. Vols. 1–6. Цит. по кн.: Егоров Д. H. Крестовые походы., 1914. Ч. 1. С.42–43.

132

Chateaubriand F.-R. de. Itineraire de Paris a Jerusalem et de Jerusalem a Paris. P., 1811. Vol. 2. P. 292.

133

Michaud J.-F. Histoire des croisades. P., 1840–1856. 6 vols. Vol. 6. P. 371.

134

Runciman S. History of the Crusades. Cambridge, 1964–1966. 3 vols. Vol. 3: The Kingdom of Acre and the Later Crusades. P. 480.

135

Tyerman C. The Invention of the Crusades. L., 1998. P. 126.

136

Белинский В. Г. Краткая история крестовых походов. Пер. с нем. СПб., 1845 (рец.) // Он же. Полное собрание сочинений. М., 1955. Т. IX. С. 57.

137

Белинский В. Г. Указ. соч. С. 59.

138

Успенский Ф. И. История крестовых походов. М., 2005 (1-е изд. 1901). С. 6.

139

Tyerman С. The Invention oft he Crusades. L, 1998. P. 23.

140

Добиаш-Рождественская О. А. Эпоха крестовых походов (Запад в крестоносном движении). М., 2003. С. 114–115.

Content

Светлана Игоревна Лучицкая
Крестовые походы
Идея и реальность

Введение

Часть I

Глава 1 Как возникла идея крестового похода

Глава 2 Как восприняли призыв папы римского средневековые миряне

Глава 3 «Дорога к Гробу Господню»

Глава 4 Папство и священная война

Глава 5 Западная Европа и латинский Восток в XII веке

Глава 6 «Дело креста» в XIII веке

Глава 7 «Осень крестового похода»

Глава 8 Критика крестового похода и упадок крестоносного движения

Часть II

Глава 9 Как организовать крестовый поход

Глава 10 Кто такие крестоносны

Глава 11 Как достичь Святой Земли

Глава 12 Военно-политическая система и «колонизация» земель в государствах крестоносцев

Глава 13 Культура государств крестоносцев

Часть III

Глава 14 Византия и крестоносцы

Глава 15 Крестовые походы и ислам

Часть IV

Глава 16 Образы крестовых походов в европейской культуре

Вместо заключения

Библиография

Список сокращений

Summary

Примечания