Вячеслав Шалыгин

Разведчики

Пролог

Наше время, Москва

«…Последней, но при этом самой успешной операцией германского подводного флота и авиации считается уничтожение кораблей, подводных топливопроводов, а также искусственных гаваней союзников у берегов Нормандии в 1944 году. В результате высадка англо-американских войск во Франции была сорвана, открытие второго фронта вновь забуксовало, и Красной армии потребовалось приложить немало усилий, чтобы все-таки загнать нацистов в границы их логова и вырвать зверю наиболее опасные зубы. В частности, в феврале 1945 года в Кенигсберге захватить нацеленное на Москву «оружие возмездия», новейшую двухступенчатую баллистическую ракету ФАУ-2А10. Помимо увеличенной дальности полета, ракеты нового поколения принципиально отличались тем, что несли ядерные боеголовки, созданные немецкими учеными в нескольких экземплярах.

В результате блестяще проведенной операции в Кенигсберге Советский Союз получил готовое баллистическое ядерное оружие, а чуть позже и лаборатории, чертежи, производственные линии, но главное – научно-технический персонал во главе с Вернером фон Брауном. Последовавшее освобождение к концу июля 1945 года почти всей Европы, кроме Испании, Португалии, части побережья Франции и северных стран, укрепило право Советского Союза диктовать партнерам свои условия.

Послевоенные отношения с Западом характеризовались как прохладные, но прагматичные и равноправные. Этому способствовал не только оказавшийся в сфере советского влияния экономический потенциал Европы. Сыграло свою роль наличие третьего центра силы – непобежденной Японии. В ответ на бомбардировку Хиросимы 6 августа 1945 года японцы сделали то, на что так и не решился Гитлер. 9 августа они запустили одну из трех полученных от нацистов ракет ФАУ-2А10 и уничтожили Лос-Анджелес. В результате противостояние Японии с США закончилось подписанием мирного договора.

К шестидесятым годам последствия Второй мировой войны были в целом преодолены, и конкурентная борьба трех объединений во главе с ядерными державами перешла в чисто экономическую плоскость. Провозглашенный в 1959 году новым советским руководством принцип «бить капиталистического конкурента его же оружием – взять лучшее от двух систем» уже к середине нового десятилетия принес ощутимые результаты.

В семидесятые годы к привычным дисциплинам мирового экономического чемпионата добавилось Большое космическое соревнование. Освоение Луны и подготовка к высадке на Марс отняли у Советского Союза и США немало сил, но при этом дали существенный толчок развитию науки и техники.

Стратегические успехи, высокий уровень жизни и социальное благополучие, как ни странно, несколько расслабили строителей коммунизма, особенно руководящую часть. Чтобы доказать нерушимость принципа социалистического равенства, оздоровить внутриполитическую атмосферу и вдохновить страну на новые свершения, в конце восьмидесятых была начата Государственно-партийная реформа. Существенно изменились принципы руководства страной, были изменены Конституция и Устав Партии.

Реформа проходила непросто и даже потребовала отказа от некоторых амбициозных внешнеполитических проектов в пользу доводки и шлифовки проектов внутренних. Вследствие этого в начале девяностых вперед вырвалась Япония, а Соединенные Штаты и Северо-Западная Европа, преодолев вызванный космической гонкой кризис, попытались занять вторую позицию. Но «красный» лагерь не отдал свое место, поскольку был усилен Китаем, показавшим фантастические темпы экономического роста и временно подменившим Советский Союз на внешнеполитическом посту.

На рубеже столетий Советский Союз закончил внутренние реформы и вернулся в активную международную жизнь. В начале десятых годов двадцать первого века «красный» лагерь вернул себе лидерство, в связи с чем Япония решила искать союза с Америкой и Северо-Западной Европой.

На смену трем центрам силы пришла двухполярная модель мироустройства. В результате этого соперничество сверхдержав, впервые со времен Второй мировой войны, трансформировалось в новое противостояние…»

Страница Интерактивной Советской Энциклопедии. Раздел «История и современность». Подраздел «Краткие рефераты».

Составлено по запросу пользователя: «истоки и современная модель послевоенного мироустройства» автоматически, программой «Авто-Р», 21.02.2022 года.

21 августа 1942 года, Северный Кавказ, Клухорский перевал

Штурмбаннфюрер СС Отто фон Штиль всегда считал, что горы – это нечто безжизненное и совершенно абсурдное. Нагромождение камней, покрытое выше определенной отметки вечным снегом. По этой причине Отто никогда не бывал даже в Альпах. Ну не имел он интереса ни к созерцанию вершин, ни к горному воздуху, который ценили все, а в первую очередь сам фюрер.

Казалось бы, такой бронебойный аргумент должен был все решить, но в случае фон Штиля на другой чаше весов лежали чисто медицинские показания. В горах Отто панически задыхался. Его, как человека образованного, пугал один простой факт: на высоте всего-то в километр было на целый процент меньше кислорода, чем на равнине. Катастрофа! И как можно употреблять в пищу недоваренные продукты? Ведь на высокогорье вода закипает не при канонических ста градусах, а гораздо раньше.

Нет! Всяким там горам штурмбаннфюрер предпочитал море. Домик на средиземноморском побережье представлялся ему наилучшим вариантом для отдыха. Собственно, фон Штиль имел такой домик на Лазурном Берегу, но наведывался туда крайне редко. И чем выше поднимался по служебной лестнице, тем реже. А ироничная судьба с новых ступенек этой лестницы открывала ему виды то на мрачные польские леса, то на унылые украинские степи, то на пугающие и потому ненавистные горы. Спрашивается, за что?

Впрочем, даже такие вот командировки в неприятные и дикие места были полезны. Во-первых, для расширения кругозора, а во-вторых, для поддержания авторитета боевого офицера. В-третьих, хотелось надеяться, что рано или поздно найдется в них польза и для специальных исследований фон Штиля.

Особенно важен был последний из перечисленных пунктов. В войсках СС штурмбаннфюрер фон Штиль больше числился, чем служил в общепринятом понимании. На самом деле он выполнял весьма специфичные задания самого рейхсфюрера. Так что все к лучшему. Такой вывод вернул Отто в состояние душевного равновесия, и он перестал обращать внимание на близкий край обрыва или слепящее солнце, многократно отраженное снежными шапками и глянцем близкого ледника.

Бронемашина уверенно двигалась вверх, но какое-то время подъем определялся только по звуку – мотор броневика гудел все напряженнее и громче. Чуть позже заложило уши – пришлось сглотнуть, а уклон начал пугать. Вот только в этот момент пришло окончательное понимание, куда на этот раз забросила судьба. В какую задницу мира.

Дорога ближе к перевалу постепенно менялась, становилась не только круче, но и значительно уже. Еловый лес остался позади, уступив место кустарникам, кажется, можжевельнику, а затем и вовсе карликовым растениям, словно в приполярной тундре. Главными отличиями от настоящей тундры были выраженный перекос ландшафта и лежащие почти вровень с дорогой облака.

На обочинах все отчетливее стали проступать следы недавних боев. Зелень больше не скрывала воронки, опаленные камни, обломки техники, тысячи стреляных гильз и трупы. Сотни трупов. Большинство в русской форме, но кое-где до сих пор оставались и тела в фельдграу. Слухи о специальной экипировке егерей оказались несколько преувеличены. Многие солдаты были одеты в обычную полевую форму. Здесь, на высокогорье, – еще и в шинели.

Зрелище было неприятное. Отто понимал, что на войне как на войне, потери несут обе стороны, но возмутило его не количество погибших соотечественников и не то, что похоронные команды до сих пор не подтянулись к передовым позициям. Покоробило Штиля отношение самих егерей к павшим товарищам. Хотя бы сложить в сторонке тела арийских героев им было вполне по силам.

Впрочем, вскоре и этот раздражающий момент исчез. Машина миновала участок, где три дня назад развернулись основные боевые действия, и вырулила на относительно горизонтальную площадку – собственно седло перевала. Холодное мертвое царство осталось позади и внизу, что символично. На миг Отто даже почувствовал себя античным персонажем, вернувшимся из Аида.

На перевале кипела жизнь. Во всех смыслах. Подвешенные над кострами котелки курились паром, люди были живые, техника целой, и не наблюдалось мертвенного уныния, как на подступах к этому штабному лагерю.

Холод, правда, никуда не делся, зелень окончательно уступила место притоптанному снегу, воздухом нельзя было надышаться, а сердце колотилось наперегонки с цилиндрами в воющем моторе бронемашины, но Штиль все равно выдохнул с облегчением. В штабе дивизии он почувствовал себя намного комфортнее, чем на мертвой дороге, а главное – в безопасности. А что до нехватки кислорода и жуткого холода – пустое, небольшие временные трудности. Задерживаться здесь штурмбаннфюрер не собирался.

Радиосвязь с 1-й горнострелковой дивизией была устойчивой, поэтому Штиля встретили не вопросительными взглядами, а как долгожданного и уважаемого гостя. Молодой офицер без лишних разговоров провел его прямиком в палатку к генерал-майору Хуберту Ланцу.

На дежурные церемонии тоже не ушло много времени. Офицеры ограничились партийными приветствиями, пожали друг другу руки и обменялись парой вежливых фраз о дороге и самочувствии. Знакомиться им не пришлось. Ланц и фон Штиль встречались в Берлине еще до войны.

– Ваши успехи впечатляют, мой генерал, – заметил Отто. – Перед отъездом я услышал отличную новость. Вы установили флаг на Эльбрусе?

– Это сделали мои солдаты, а не я лично. Флаг поднял отряд капитана Грота. – Ланц жестом предложил пройти во второй отсек палатки, задернутый плотным брезентом. – Перейдем к делу, Отто?

– Да, так будет лучше. – Фон Штиль кивнул.

Адъютант Ланца отдернул полог и, как только генерал и штурмбаннфюрер вошли в смежный отсек, задернул брезент. Штиль успел заметить, что движения адъютанта резковаты и он даже не бросил взгляд внутрь отсека, словно чего-то опасаясь. Похоже, то, ради чего Отто прибыл в дивизию Ланца, успело обрасти если не легендами, то хотя бы тревожными слухами.

– Итак, вы сообщили в известную нам обоим организацию о весьма интригующем трофее, – обводя взглядом отсек, сказал Штиль. – Где же он?

В отсеке не было ничего, кроме трех раскладных кресел, на одном из которых…

«Что за шутка?! – мысленно возмутился фон Штиль. – Это и есть трофей? Они издеваются?!»

– Трофей перед вами, штурмбаннфюрер. – Генерал заложил руки за спину, качнулся на каблуках и подбородком указал вперед.

– Это? – Отто обернулся к Ланцу в полнейшем недоумении. – По радиосвязи вы говорили о чем-то другом, как мне показалось.

– Я не мог говорить открыто, но могу сделать это сейчас. Впрочем, гораздо лучше все объяснит мой офицер, принимавший участие во всех… скажем… этапах.

– Этапах чего?

– Минуту терпения, Отто. – Генерал обернулся. – Капитан, войдите.

Брезент вновь резко сдвинулся в сторону и так же резко закрылся за спиной у габаритного загорелого офицера в полной боевой выкладке. Отто вновь почувствовал раздражение от недопонимания ситуации и на приветствие офицера ответил вялым всплеском руки. Но больше ничем своего неудовольствия фон Штиль не выдал. Его будто бы одернуло изнутри какое-то шестое чувство, инстинкт самосохранения.

В голубых глазах у вошедшего капитана было не меньше льда и смертельной угрозы, чем на этом перевале и на горной дороге, по которой, задыхаясь, приползла машина с Отто. Мысль зацепилась за слово «машина». Капитан чем-то напоминал тот самый броневик: такой же мощный и грозный… просто машина смерти, а не человек. И эти глаза… этот ледяной взгляд настоящего арийца, высшего существа, безжалостного и всемогущего…

«Нет, он не машина смерти. Он ангел смерти».

– Мой генерал. – Капитан перевел взгляд на Ланца и коротко кивнул.

– Знакомьтесь, господин штурмбаннфюрер. Капитан Харальд фон Хиршфельд, командир 2-го батальона 98-го горно-егерского полка вверенной мне горнострелковой дивизии вермахта «Эдельвейс». Харальд, штурмбаннфюрер Отто фон Штиль уполномочен забрать наш трофей и хочет услышать его историю из первых уст.

– Я скверный рассказчик… но постараюсь. – Хиршфельд взглянул на Штиля, как тому показалось, с иронией. Будто бы посочувствовал новому «куратору» странного трофея.

– Рассказывайте с момента, когда вы отправили группу Нойхаузера в обход, Харальд, – приказал Ланц и вальяжно, насколько это было возможно, развалился в раскладном кресле.

– Да, мой генерал. Когда стало ясно, что в лоб русских не пробить, мы оставили на главном направлении боевую группу капитана Пессингера, а группу обер-лейтенанта Нойхаузера отправили по тропе, о которой противник не догадывался.

– Противник не знал, а вы знали? – Штиль вновь перевел недоверчивый взгляд на генерала.

– Впервые я приехал в эти места еще в тридцать шестом. – Ланц скрыл улыбку. – Люблю эти горы. Домбай, Эльбрус… весь Северный Кавказ для меня – это что-то вроде дальнего поместья. Мне знаком каждый камень и очень многие обитатели. Возможно, после войны я здесь поселюсь, возраст позволяет попросить отставку, а звание – выбрать место. Надеюсь, вы понимаете меня правильно, штурмбаннфюрер.

– Я наслышан, что вы превосходный альпинист, генерал.

– Благодарю. Но еще я довольно общительный человек. Особенно когда это выгодно рейху.

– Что это значит? – Штиль едва заметно поморщился, обозначая, что предпочел бы более прямой разговор, без иносказаний и намеков.

– До войны я завел в этих местах множество друзей. По местным обычаям, близкие друзья именуются кунаками. Так вот, по секретной тропе группу Нойхаузера провел мой самый старый и верный кунак.

– Все понятно. – Штиль нервно кивнул капитану. – Дальше, пожалуйста. Ближе к сути.

– Ближе некуда, господин штурмбаннфюрер, – спокойно парировал фон Хиршфельд. – Проводник вывел нас во фланг русским, и мы сбросили их с перевала. Но в последний момент русские устроили прощальный салют, взорвали мины. Нойхаузер успел доложить по радиосвязи, что нашел нечто интересное, но затем его вместе с группой и проводником смело лавиной.

– Я просил…

– В этом и заключается суть, – дерзко перебил фон Штиля капитан. – Дослушайте, пожалуйста…

Путь вниз показался Отто фон Штилю вдвое короче. Наверное, потому, что, погрузившись в размышления, он больше не смотрел в окошко. Всю дорогу он задумчиво пялился на манжеты своего кожаного пальто и лишь пару раз обернулся, чтобы бросить взгляд на трофей. История добытого доблестными егерями трофея погрузила штурмбаннфюрера в нечто вроде транса. Если все, о чем поведали Ланц и Хиршфельд, произошло в действительности и трофей является тем, о чем Отто подумал в ту секунду, когда капитан закончил свой рассказ… перед рейхом в целом и фон Штилем в частности открывались невероятные перспективы.

Даже в первом мысленном эскизе, штрихами и крупными мазками, воображение рисовало грандиозную картину. Недаром Отто, едва осмыслив сказанное капитаном фон Хиршфельдом, воодушевился и пообещал обоим собеседникам высокие награды. Никакого права на это он не имел, просто предположил, что добытое стоит таких наград, но прозвучало это все равно весомо.

– Если все обстоит так, как вы рассказали, господа, вы оба получите по Железному кресту с дубовыми листьями… и это будет только первой, самой скромной наградой.

Фон Штиль отлично понимал в тот момент, что, пока не будет проведена тщательная проверка, пока трофей не будет исследован досконально, выводы делать не следует, но кто может запретить надежду? Как человек, связанный с Аненербе, очень серьезной и могущественной исследовательской организацией, Отто был обязан придержать коней до окончания проверки. Он и осаживал себя, как мог, но в душе надеялся, что все обстоит именно так, как ему показалось в первую секунду.

И еще он надеялся, что интуиция не подвела его, как не подводила до сих пор. Ведь именно благодаря острейшей интуиции Отто фон Штиль достиг определенных успехов не только на службе в ведомстве Гиммлера, но и в организации, которая отправила штурмбаннфюрера в гости к генерал-майору Ланцу.

Эта двойная надежда запросто перевешивала все опасения. Отто чуял, что везет в Берлин настоящее сокровище. Трофей трофеев…

«Рыцарским крестом Железного креста с дубовыми листьями генерал-лейтенант Хуберт Ланц (№ 160), командир 1-й горнострелковой дивизии, и капитан Харальд фон Хиршфельд (№ 164), командир 2-го батальона 98-го горно-егерского полка, были награждены одновременно 23.12.1942 года…»

Архивная справка

Глава 1

Наше время, Москва

«…Сортировка информации по комбинации нескольких признаков отличается от простой сортировки тем, что поиск и распределение данных производятся интуитивно, почти как это происходит в сознании у человека. Новейшая программа советских ученых-практиков позволяет выделить главное или обобщить информацию – в зависимости от поставленной цели, за считаные секунды. Вы сможете почти мгновенно принимать решения, над которыми размышляли раньше сутками. С помощью бесплатного демонстрационного примера вы можете убедиться, что программа работает именно так, как мы утверждаем. Хотите проанализировать какую-то информацию и обобщить? Хотите выделить красную нить в потоке событий? Хотите увидеть то, что лежит на втором или третьем дне? Наша программа поможет вам в этом! «Мысленная сеть» модификации 4.1 – думающий помощник для думающих людей…»

Из рекламной рассылки на электронную почту

Дождь угомонился еще вечером, но распогодилось только к утру. На какое-то время небо сделалось бархатистым, с серебряным звездным отливом и лунной брошью, но затем померкло. Благородный бархат застирался, а из всех звезд на нем осталась только обожаемая поэтами Утренняя звезда, которая на самом-то деле вовсе не звезда, а планета Венера. Ее огонек все еще тлел рядом с той самой лунной брошью. Спутница Земли, пока не исхудавшая после полнолуния, но уже неровная, сопротивлялась рассвету дольше всех. Но в конце концов тоже исчезла.

В другие дни этот эпизод уступил бы сцену более красочному – восходу, но сегодня второй акт не состоялся. Нет, солнце взошло, все как полагается. Только увидеть это из той точки пространства, где находился Леонид Зимин, не представлялось возможным.

Во-первых, мешал поднявшийся над землей густой, как сметана, туман. Во-вторых… ну а что тут во-вторых? Мешали новые высотки? Да, мешали. Но сегодня сквозь туман не просматривались даже эти высотки. Леонид не видел даже макушки ясеня, который рос в пяти метрах от его окна. Так что нечего добавить.

Где-то там, за туманом, пришел и тут же ушел рассвет, даже не поздоровался, и зрелое утро рисковало разделить с ним эту участь. Нет, обычно любой туман часам к десяти исчезает. Но как знать, произойдет ли это сегодня.

Леонид отвел взгляд от окна и вернулся к утренним мелочам. Яичница приготовилась, оставалось снять сковородку с огня и подержать немного на весу, прежде чем выложить содержимое на тарелку. Фокус простой. Яичница, остывая, впитывала масло и набухала, становилась пышной и симпатичной. Как Алена, бывшая жена.

Леониду пришло в голову, что он никогда не сравнивал людей с блюдами. Наверное, потому, что сквозило в этом нечто людоедское. С другой стороны, почему бы не сравнить кого-то с милым пельмешком, например, или сдобной булочкой? Или с черствым сухарем. Довольно распространенные метафоры.

Леонид попытался подобрать сравнение для себя и озадаченно застыл. Сухарь? Поэтому Алена и ушла, не сумела разгрызть? Нет, ушла она по другой причине. Да и сухарем Леонид не был, разве что внешне.

Нет, даже внешне не был. Выглядел он не слишком упитанным, но и не сухим. Скорее этаким поджарым спортсменом-любителем из тех, что до самой смерти бегают по утрам в растянутых трениках и нелепых шапочках с гребешком и обливаются водой вне зависимости от сезона.

«По итогам прошедшей в Берлине конференции была принята резолюция…»

Телевизор включился сам, по таймеру. Леонид не любил будильники, пусть даже новые технологии предлагали установить вместо противного звона любую мелодию. Но и внутренним часам он не доверял. Негромкое бормотание новостного канала в такой ситуации представлялось оптимальным вариантом.

«Председатель Коммунистической партии Германии товарищ Ангела Меркель выразила надежду на дальнейшее укрепление тесных дружеских связей между Германской Демократической Республикой и Советским Союзом. В ответном слове генеральный секретарь ЦК КПСС, президент СССР товарищ Владимир…»

Леонид щелкнул пальцами, и канал переключился. Слушать официальную хронику с утра – увольте, сначала хотя бы завтрак. И нет тут никакого противоречия. Просыпаться под бормотание новостного канала – это вовсе не значит, что под государственные новости. Вообще-то к этому времени новости обычно заканчивались и начинались какие-нибудь аналитические или просветительские программы. Это сегодня «телевизионные деятели искусств» почему-то вышли из регламента. Интересно почему? И почему вдруг снова тишина?

Сообразив, что второй канал молчит, Леонид обернулся. На экране телеобоев, то есть вдоль всей правой стены столовой, выстроились в ряд семь объемных цветных столбов. Как из учебной программы по физике. «Каждый охотник желает знать…»

Между столбами змейкой просачивалась бегущая строка: «Уважаемые зрители, на канале профилактика, приносим извинения за неудобства».

Леонид жестом сменил программу, но получил новую заставку, теперь интерактивную, в виде несложной игры в лопающиеся пузырьки. Поводив пальцем, он выстроил несколько линий и вновь сменил канал. Угадайте, что он увидел?

Очередные извинения за доставленные неудобства были подкреплены картинкой электронной версии газеты «Правда», причем ее позволялось листать так же, как в Интернете, вот только уйти на другие страницы Всемирной сети оказалось невозможно.

Леонид для приличия покрутил новостную ленту.

«Фермерское объединение имени Калинина досрочно выиграло социалистическое соревнование за 2022 год с кластером совхозов Ульяновской области…»

«Автоматические системы госприемки ГОСТ-1100 внедрены на всех предприятиях государственного сектора – знаменитое советское качество поднято на новую ступень. Чем ответят японцы?..»

«В ответ на учения НАТО армии стран Варшавского договора проводят совместные учения с войсками Красного Востока: Китая, Кореи, Вьетнама, Кампучии, Лаоса и Малайзии…»

«Новое обострение ситуации на границе Соединенных Штатов и Калифорнийской республики; президент Калифорнии Сталлоне призывает ООН принять резолюцию, осуждающую…»

Опять политические новости. Леонид вздохнул, особым жестом переключил телевизор на внутреннюю сеть дома и набрал на объемной проекции нужный номер. Сосед из семьсот двадцать пятой ответил, но на разговоры надеяться не приходилось, он уже стоял в коридоре. Камеры в квартире у соседа стояли хорошие, производства рижского завода «ВЭФ», поэтому объемная картинка получалась просто изумительная. Казалось, что соседская прихожая начинается вот прямо здесь, в столовой у Леонида.

– Сегодня пораньше убегаю, извини, Леня. – Сосед пригладил свой принципиально не редеющий и не седеющий ершик на макушке. А ведь ровесник! Прав был академик Лысенко, пусть его и разоблачили как шарлатана, «продажная девка империализма» эта генетика. – Начальник не с той ноги встал. Вечером встретимся, лады?

– Договорились. – Леонид кивнул и тоже провел рукой по макушке. Изрядно просветлевшей, и это всего-то к тридцати. – Один вопрос, Никита. Что сегодня за профилактика по всем каналам, не знаешь?

– Не знаю. – Сосед обулся и повесил на гвоздик обувную ложку. – Союзмультфильм-ТВ работает. И по Первому новости идут. Ты полистай еще. Давай, пока!

Леонид вернул телевизионную картинку Первого канала. Политические новости, к счастью, закончились, начался обзор спортивных и прочих событий. Для завтрака самый лучший фон, особенно если ты вообще не интересуешься спортом.

«Две тысячи двадцать второй объявлен годом здоровья, поэтому спорту и профилактике заболеваний уделяется повышенное внимание. Все сотрудники государственных учреждений и силовых ведомств проходят тотальный медосмотр. Приятным бонусом для всех становится бесплатная витаминизация… рассказывает начальник госпиталя МВД…

– Витамины, особенно в межсезонье, – это основа здоровья. Профилактический медосмотр у нас всегда завершается приятным сюрпризом. Всем желающим мы выдаем витамины, либо ставим капельницы.

– Вы проводите осмотр исключительно своих сотрудников?

– Вовсе нет. В рамках программы «Год здоровья», воспользоваться этой услугой в нашем госпитале могут граждане любого рода занятий…»

Новость о годе здоровья имела к спорту вроде бы косвенное отношение, но, если задуматься, лежала в основе. Ведь ради чего люди занимаются спортом, если по большому счету? Ради здоровья.

Блок сюжетов о здоровье продолжился репортажем со станции переливания крови. Несколько автобусов привезли целый батальон военнослужащих. За всех ответ держал какой-то бравый майор.

«– Это наша традиция. Сдаем кровь, как и положено, раз в полгода. Народ и армия едины, и мы понимаем, что на наших плечах лежит ответственность не только за внешнюю оборону страны. Мы должны помогать, чем способны, и внутри страны.

– Донорам выдают шоколад?

– Да. – Майор сурово улыбнулся. – В наших пайках он тоже есть, поэтому мы отдаем шоколад в школьные столовые. Нам достаточно, что каждому донору потеря крови частично восполняется витаминным коктейлем…»

Леонид ковырнул вилкой остывающую яичницу. Ораторы из военных выходили редко. И завтрак с Первым каналом становился приятным, только когда начиналась утренняя гимнастика с Алиной Караваевой. Жаль, что дальше остужал настроение прогноз погоды от метеоцентра с пугающим названием «Деймос»[1].

«Еще «Фобосом»[2] себя назвали бы, вообще была бы веселуха! – подумалось Леониду. – И рекламу им: вы до сих пор не боитесь погоды? Мы вас научим!»

Завтрак закончился под звуки гимна. Ночной блок программ сменился утренним. То есть опять начались новости.

Леонид вздохнул и выключил телевизор. Отправляться на работу не спешил. На сегодня планировалась трудовая вахта в Ленинской библиотеке, которая открывалась только в восемь. То есть в запасе оставался час с лишним. В принципе, Леонид мог потратить время на дуракаваляние в Сети: почитать «сводки с полей», пробежаться по лентам форумов, оставить десяток-другой комментариев под новостями из жизни виртуальных друзей. Но «внутренний комсомолец» требовал потратить время с пользой.

Леонид переместился из столовой в кабинет, уселся в потертое, но крепкое импортное кресло и включил компьютер. Старенькая «Вега-1020» очнулась нехотя и даже чем-то скрипнула, словно укоряя владельца за нещадный график эксплуатации.

«Только в полночь перевел меня в режим сна и опять за работу? Совесть есть? Почему же не пользуешься?»

Леонид в который раз мысленно пообещал себе, что с ближайшей получки купит для работы новый компьютер, посерьезнее, может быть даже дорогущий «Горизонт», а уставшую «Вегу» оставит исключительно для пасьянса, и открыл рабочую папку.

Материала для большого исторического исследования набралось уже предостаточно. В распоряжении Леонида имелись копии реальных документов, записи неформальных бесед, протоколы собраний, отчеты, сводки, выдержки из электронных журналов, газетные вырезки. Еще поднакопился приличный объем звуковых дорожек интервью, фотографий, плюс кадры хроники, несколько объемных видеозаписей, подаренных киношниками, и дюжина плоских фильмов, снятых реконструкторами-любителями.

Не хватало всего одной детали. Небольшой, но очень важной. Пожалуй, даже более важной, чем весь остальной материал.

Как раз за этой деталью Леонид и собрался в «Ленинку». Да, прямиком в специальный зал, куда без пропуска, завизированного КГБ, не войти, будь ты сам президент. Хотя нет, президент войдет, он ведь главнокомандующий всеми силовыми структурами, включая КГБ. А вот председатель Совмина, например, без пропуска – давай, до свидания.

Чего стоило начальству Леонида выбить этот пропуск – история умалчивает. Ушло на все про все больше месяца. Лишь когда начальство догадалось «прикрутить» тему исследования к столетию образования СССР, учитывая, что исследование было о Великой Отечественной, следовало сказать не «прикрутили», а «притянули за уши», и это дело завизировал Московский горком партии, двери специального зала Ленинской библиотеки со скрипом приоткрылись.

«Интересно, что там приготовлено в ответ на мой запрос? Пообещали, что подберут больше двух десятков документов. Насколько они расширят мои прежние знания? Есть ли среди прочих главный документ, именно тот, который мне нужен?»

Леонид открыл нечто вроде конспекта своего исследования со списком оставшихся вопросов. Постепенно список становился короче, а «шапка» претерпевала изменения, но суть оставалась прежней, поскольку она же была заявлена темой исследования. Как говорится, «взвешена, отмерена… завизирована».

Леонид вновь пробежал взглядом по тезисам.

«Немецкое секретное оружие: двухступенчатая межконтинентальная баллистическая ракета с ядерной боеголовкой ФАУ-2А10. ТТХ в сравнении с ФАУ-2 и возможности модификации.

Провал разведки союзников, не сумевшей отследить передачу Германией в 1944 году трех снаряженных экземпляров ФАУ-2А10 милитаристам Японии для испытаний.

История предотвращения ядерной развязки Второй мировой войны на территории Европы. Успешная операция советской военной разведки в феврале 1945 года, захват ядерного оружия в Кенигсберге. Предотвращение запуска нацеленной на Москву двухступенчатой баллистической ракеты с ядерной боеголовкой ФАУ-2А10.

Катастрофический ответ на удар Соединенных Штатов по Хиросиме в августе 1945 года. Ядерный удар Японии по Калифорнии и его последствия.

Мирный договор с Японией и капитуляция Германии…»

Конспект обрел почти окончательный вид. Во всяком случае, на данный момент ничего менять Зимин не собирался. По всем пунктам Леонид провел серьезный анализ, собрал множество данных.

Особенно о последствиях ядерного удара по Лос-Анджелесу. С этим вообще не возникло проблем. О современных последствиях – вялотекущем пограничном конфликте между отделившейся в сорок шестом году Калифорнией и США говорили во всех новостных передачах всех каналов почти ежедневно. Семьдесят семь лет прошло, а Штаты не могли успокоиться, хоть ты тресни, что Калифорния сказала: «На хрен мне объединение, которое не может защитить» – отделилась.

Может быть, поэтому Леонида уже тошнило от новостей. Из-за перебора информации по одной и той же теме.

Собственно, в исследовании оставался неясным только один момент. Как наши военные разведчики сумели захватить немецкий пусковой комплекс с готовой к старту ядерной ракетой ФАУ-2А10? Оборону объектов в Кенигсберге немцы выстроили такую, что прорваться было попросту невозможно. То есть совсем никак. Даже если бросить все силы двух фронтов на один участок. Для примера: чтобы сорвать высадку союзников в Нормандии, немцам потребовалось на порядок меньше совокупной военной мощи, чем было сосредоточено в системе фортов Кенигсберга, в так называемой его «ночной рубашке». А уж Форт-3, где находилась стартовая площадка, нацисты охраняли даже серьезнее, чем фюрера.

И все же наши сумели. Как?

Всего один вопрос, но для исследования очень важный. Ведь в доступных источниках ничего об этом не говорилось. «Блестящая операция, военная разведка, совершенно секретно»… вот и все комментарии.

«А ведь подвиг был беспрецедентный. Разве справедливо, что его замалчивают?»

Леонид взглянул на часы.

«Все, время высидел, можно двигаться».

Он свернул объемную экранную проекцию и вновь «уложил» компьютер «баиньки». Засыпая, «Вега» опять подозрительно скрипнула. Но теперь показалось, что с благодарностью…

Сегодня Леонид решил добираться общественным транспортом. Искать стоянку в центре – себе дороже. Проходя мимо скучающего черного «Орла», Леонид похлопал машину по капоту и проронил только им двоим понятное «завтра бахнем».

Автомобиль, вернее, его бортовой компьютер опознал владельца и подмигнул светодиодными фонарями. Почти сразу на личный телефон Леонида пришло сообщение в диалоговой программе «Разговорчики». Абонент по прозвищу Железный Орел прислал сообщение: «До Бахи[3] дальше, чем до Пекина задним ходом, лучше нюрбургрингнем»[4].

Леонид усмехнулся. Машина ему досталась разговорчивая. Искусственный интеллект «Орла» прогрессировал, как советская космонавтика, день ото дня. Продавцы в магазине утверждали, что это напрямую зависит от владельца. Если побольше разговаривать с машиной, она будет набираться опыта, можно даже сказать – умнеть. Ну и в Сеть ее надо иногда выгуливать. Не только чтобы изучить дорожную обстановку, а просто так, поездить виртуально по разным страницам, для общего развития.

Леонид, похоже, говорил с машиной даже больше, чем следовало. А доступ в Сеть он вообще не ограничивал. «Орел» всегда стоял в зоне действия домашнего раздатчика сигнала, платить лишние деньги за самообразование машинного компьютера не приходилось. Бонусом стала связь через тот же раздатчик с другими компьютерами Леонида: с домашним, с «Вегой» и с «Электроникой», которая только называлась личным телефоном, а по сути являлась именно компьютером. Только маленьким, с наручные часы.

Проходя через турникет метро, Леонид приложил «Электронику» к считывателю и, почти не сбавляя ход, двинулся к эскалатору. Да, пользоваться личным телефоном как электронным кошельком давно считалось пережитком прошлого, двадцатым веком, но на вживление микропроцессора Леонид все никак не решался. Он как бы застрял в промежутке между гражданами прогрессивными, на лету схватывающими все новые веяния в советской науке и технике, и теми, кто до сих пор таскал в кармане громоздкие телефоны вроде «Ермака», «Хазара» или импортного «Самсунга».

Впрочем, Леонид не беспокоился, что станет объектом насмешек. В Москве мало кто на кого обращал внимание. Сюда со всего мира съезжалось человечество самых разных уровней прогрессивности. Некоторые товарищи, а иногда и господа, вовсе не имели ничего электронного в кармане, на запястье или внутри него. Таким гостям столицы прямо на вокзалах или в аэропортах выдавались бесплатные примитивные «звонилки» с дополнительной функцией кредитных карточек.

Очутившись на эскалаторе, Леонид привычно скользнул взглядом по сводам тоннеля. Вдоль эскалатора по телестенам наклонного тоннеля вот уже который день вместо рекламы плыли красочные картинки: подборка плакатов за всю столетнюю историю Советского государства. Реклама тоже присутствовала, куда без нее, проклятой, но только бегущей строкой или всплывающими узкими окнами.

Это выглядело забавно. Плакат довоенных времен и под ним реклама «Пепси». Или же патриотическая картина из пятидесятых, с борцами за урожай на фоне собственно урожая, а внизу реклама дамских духов «Шанель».

Интересно, чем реально пахли целинные труженицы на поле урожайной битвы?

«Ешьте плоды фейхоа, они питательны и полезны». «Летайте самолетами Аэрофлота». «Отдыхайте в здравницах Крыма». «Занимайтесь физической культурой». Из этих призывов конца пятидесятых только первый имел хоть какое-то оправдание. Народу требовалось показать на рисунке и обосновать смысл употребления экзотического юго-восточного плода. Все остальное в те времена, за пару лет до внедрения Новейшей Экономической Модели, было безальтернативным и вожделенным по определению, а потому не требовало напоминаний или призывов.

«Фейхоа. – Леонид усмехнулся. – Сойдет за новое ругательство. Какого фейхоа?! По-моему, неплохо звучит».

Взгляд снова скользнул по рекламе и плакатам. Совпало только однажды. Плакат из семидесятых, посвященный покорению дальнего по тем временам космоса – Луны, сопровождала современная виртуальная растяжка по нижнему краю. «Объявлен очередной, 57-й набор в отряд гражданских космонавтов по Программе освоения Луны. Требования к соискателям – на странице Постоянной Лунной экспедиции. Море Спокойствия ждет!» И электронный адрес.

Про Четвертую Марсианскую экспедицию реклама умалчивала. Оно и понятно. Хотели подгадать к столетию образования СССР. Пока все шло по плану, но заранее об этом трубить не резон. Не из суеверий, что за вздор. Просто в советских СМИ так принято: сначала факт, потом резонанс, а не наоборот, как у буржуев. Там иногда шумиха поднимается и вовсе без факта, лишь бы чем-то развлечь обывателей.

Расчетное время прибытия на Марс – девятнадцатого декабря, значит, числа двадцать первого, незадолго до праздника, и объявят, если не будет сбоя, как в момент высадки Второй экспедиции. Тогда посадочный модуль сел на Красную планету жестко и в сотне километров от расчетной точки. Все выжили, но потребовалась почти неделя, чтобы перетащить грузы, а затем и сам поврежденный модуль в базовый лагерь.

Леонид покинул эскалатор и вошел в вагон. Едва слышно и все равно как-то хищно пшикнули двери, запах перрона сменился приятным ароматом кожаных сидений, нового пластика и чего-то еще… едва уловимого, но прямо-таки радующего.

«Чуть-чуть закиси азота?»

Леонид усмехнулся. Глупая мысль, конечно. Зачем исподтишка веселить газом тех, кто и так доволен жизнью? Эти ухищрения сейчас к месту на той стороне океана. Там снова кризис… который уже… третий с начала века или четвертый? Вот уж не позавидуешь и пожелаешь держаться, хоть они и буржуи… чисто по-человечески.

Внутри вагонов никакой рекламы не высвечивалось, но этого и не требовалось. Народ почти поголовно пялился в телефонные экраны. Исключение составили две категории: те, у кого телефоны слишком старые, и те, кто пытался выглядеть модным. Обе эти категории читали книги. Одни – электронные, на экранчиках своих примитивных устройств, а другие – в натуральном виде.

С некоторых пор это стало считаться высшим пилотажем: прийти куда-нибудь с настоящей бумажной книгой в кармане и демонстративно листать ее, пока все остальные залипают, словно мухи в сиропе, в электронной сети. В чем тут особый скрытый смысл, Леонид не понимал. Видимо, перерос этакие спектакли. В смысле – вырос из них.

Выйти из метро через нужный павильон всегда было для Леонида проблемой, но сегодня он угадал, вышел напротив памятника Достоевскому.

Даже с десяти метров огромный памятник не выглядел внушительным, поскольку терялся, как и вся прочая архитектурная мелочь, включая кремлевские стены и башни, на фоне захватывающего дух строения – Дворца Советов. Говорят, война внесла свои коррективы в смету строительства этого колосса, и вместо запланированных архитектором Иофаном четырех сотен метров в высоту его взметнули всего на триста пятьдесят, но и этого оказалось достаточно, чтобы каждый раз, поднимая взгляд на это грандиозное строение, человек ощущал, как у него замирает сердце и холодеют пятки. В сравнении с Дворцом Советов остальные двадцать «сталинских» высоток из Ожерелья Победы, как их называли в прессе, а также здание МГУ и даже современные свечки и спирали Москва-Центра выглядели игрушками.

Леонид коротко выдохнул и опустил взгляд к библиотечному парадному подъезду, над которым алел видеоплакат с золотыми буквами: «Ленинские чтения, посвященные образованию Советского государства. Создание СССР как окончательная победа Великой Октябрьской социалистической революции. С 1 августа ежедневно с 17.00 до 21.00. Вход свободный».

Леонид прикинул и понял, что начиная с 1 августа, то есть с завтрашнего дня, на самом деле свободный вход в библиотеку будет перекрыт аж до 30 декабря. Разве что в один из залов. А во все прочие будут запускать не как обычно, по читательским билетам, а строго по пропускам. А то и строже будет, все прочие залы вообще закроют от греха подальше. Кому очень надо, идите виртуально на официальную страницу. А с живыми книгами или документами поработаете после праздника. Не облезете.

Так называемые усиленные меры безопасности принимались всегда, везде и каждый раз, если намечался праздник или крупное мероприятие. Даже в небольших учреждениях. Что тут говорить о главной библиотеке страны, в которую на такое мероприятие, как Ленинские чтения, будут ежедневно приходить тысячи человек. И это считая только своих, а сколько будет туристов! Одних товарищей из Китая устанешь пересчитывать. У них идеологический туризм – любимое занятие.

Столь раннего посетителя в вестибюле библиотеки встретил сначала наряд милиции, а затем охранники в штатском и строгие тетеньки за турникетом. Направляйся Леонид в обычный зал или будь у него вживлен чип, процедура допуска в святая святых прошла бы намного быстрее. А так пришлось десять минут переминаться с ноги на ногу, ожидая, пока неторопливые служители печатных муз проверят все данные.

Наконец у бдительных церберов все сошлось, и одна из строгих тетенек проводила Леонида в спецзал. Она же выдала ему карточку посетителя и приготовленную стопку серых папок. И даже улыбнулась, пусть и дежурно:

– Успехов в работе, товарищ Зимин.

Леонид встретился с ней взглядом и вдруг отметил, что никакая она не «тетенька». Молодая и симпатичная брюнетка с голубыми глазами – очень эффектное сочетание.

Просто серая библиотечная униформа добавляла ей с десяток лет, это минимум.

– Разрешите вопрос… э-э… – Взгляд опустился к значку на лацкане форменного жакета. – Варвара Александровна…

– Слушаю вас. – Библиотекарь откинула прядь волос, почему-то выпавшую из строгой прически. Случайность или намеренное нарушение? Зачем? Чтобы не выглядеть совсем уж казенной куклой?

– Если мне понадобятся еще какие-то документы…

– Оцифрованные варианты вы сможете найти во внутренней сети библиотеки. Только не вздумайте их копировать. Вы можете использовать копии тех документов, которые вам выданы. Все остальное разрешается прочитать и запомнить, в крайнем случае законспектировать, не более того. Письменные принадлежности – в ящике стола.

– Если я изложу свою интерпретацию, не подкрепляя хотя бы ссылкой на документ…

– Пострадает достоверность. – Варвара Александровна кивнула. – Понимаю, но таковы правила.

– Я смогу взглянуть хотя бы на оригиналы, а не цифровые копии?

– Зачем? – Библиотекарь удивленно вскинула брови. – Впрочем, как пожелаете. Вам выделено рабочее место как раз напротив стеллажа, где хранятся нужные документы. Все папки датированы. Синяя тоже. Если возникнут еще вопросы, обращайтесь, я на сегодня ваш куратор.

Варвара Александровна указала на свой значок и еще раз улыбнулась. Леонид поднес «Электронику» к значку, и умный приборчик отсканировал объемный код, нанесенный чуть ниже имени служащей. Кроме плоского фото, фамилии, имени-отчества, года рождения, семейного положения и подтверждения очевидного – пола, на экране появилась строчка с должностью, званием по табели о рангах госслужащих и номером личного телефона.

Заинтересовали Зимина четыре цифры и два слова: год рождения и семейное положение «не замужем». Ну как заинтересовали… просто невольно принял к сведению. Без всякой задней мысли. Наверное.

– Спасибо. – Леонид свернул экранную проекцию и откланялся.

* * *

Устроиться за столом оказалось нетрудно. Библиотечное рабочее место мало чем отличалось от домашнего. Румынский стол, советский компьютер почти такой же модели, как дома, и удобное китайское кресло, похожее на домашнее даже веселенькой расцветкой – желтые и красные звездочки на лиловом фоне. В строгом интерьере государственной библиотеки кресло выглядело чужеродно, однако, как заметил Леонид, это не считалось исключением из правил. Почти все прочие кресла имели схожий вид. Наверное, в этом таился какой-то скрытый смысл. Может быть, яркие цвета психологически разгружали сотрудников, вынужденных целыми днями созерцать скучноватые однообразные интерьеры госучреждения и ряды унылых серых папок на стеллажах?

«Серых. – Леонид почему-то споткнулся на этой характеристике и обвел взглядом стеллажи. – На девяносто процентов. Кое-где стоят бежевые и несколько синих. Всего-то с десяток, не больше. Стоп. Почему Варвара Александровна отдельно упомянула синюю папку? Она сказала, что все папки пронумерованы. Потом взяла мизерную паузу и добавила, что синяя – тоже. Что это значит? Какой-то намек?»

Леонид переложил выданные ему папки с места на место – поочередно, неспешно, внимательно изучая титульные листы и сопроводительные записки. Все было не то! Девять из десяти папок содержали информацию, которую Зимин давно получил из открытых источников. Лишь в одной содержалось кое-что новое, но не по теме. Леонид полистал документы из чистого любопытства или для расширения кругозора, можно сказать и так, закрыл последнюю папку, разочарованно вздохнул и опять поднял взгляд к стеллажу.

«Можно читать, нельзя копировать, – нужный год и месяц отыскался без труда, – а выносить? Не запрещено, значит, разрешено? Или об этом она не сказала, потому что запрещено по умолчанию? Вон та полка… четвертая снизу. И на ней действительно стоят не только серые, но еще две бежевые и одна синяя папка. Воспользоваться подсказкой очаровательной Варвары Александровны? Надеюсь, это не провокация, не проверка на вшивость?»

Леонид отогнал крамольные мысли о выносе секретных документов и скрытой проверке, поднялся и подошел к стеллажу. Сразу брать синюю папку не стал. Выбрал для начала серую, датированную третьей неделей октября 1944 года, затем бежевую за первую неделю ноября и, наконец, вытянул синюю.

Основная датировка на ней выглядела обычно – как раз промежуток между первой и второй, конец октября 1944-го. А вот перечень содержащихся документов пестрил существенным разбросом датировок. Если верить этой описи, здесь хранились документы и за октябрь 1944-го, и за декабрь, и за февраль 1945-го. Это наводило на мысль, что документы объединены по другому признаку. По какому?

«Сейчас выясним. – Леонид вернулся за стол. – Будем читать и запоминать, как требуют правила. Жаль, не одарила природа фотографической памятью».

Первое знакомство с содержимым папки вызвало у Леонида смешанные чувства. Он понял, что наткнулся на нечто исключительное, но в чем конкретно заключается особая ценность документов, до него никак не доходило. Что-то постоянно ускользало, какое-то связующее звено между всеми этими странными рапортами, записями дневникового формата, справками, листами, вырванными из рукописных журналов, страницами машинописного текста без заголовков и газетными вырезками. Лишь когда Леонид обратил внимание на рукописные пометки на полях и сообразил, что в большинстве своем они сделаны одной рукой, в голове забрезжил намек на озарение.

Леонид вернулся к титульному листу и начал просматривать документы заново, вчитываясь во все, что было написано на полях, а иногда в буквальном смысле между строк. Очень скоро новый подход принес свои плоды – наметившееся озарение… скрылось в мутной дали! Как сегодняшний рассвет, который наступил, но где-то там, за пеленой утреннего тумана.

Нет, с газетными вырезками, журнальными листами и рапортами Леонид разобрался. Они как бы создавали фоновую картину героического времени. Но вот с машинописным текстом, обильно украшенным комментариями от руки, возникла серьезная проблема. Леонид взял один из листов, как наиболее красочный образец, и уставился на него, пытаясь осознать, что же конкретно видит.

Написанные от руки комментарии не только отказывались стыковаться с машинописным текстом, они не складывались в предложения и на полях. Да и машинописный текст больше походил на стенограмму заседания в сумасшедшем доме, исписанную каракулями невменяемого редактора. То есть оба текста казались полнейшим бредом.

Дополнительной сумасшедшинки опусу придавал тот факт, что «редактор» строчил свои комментарии разными карандашами. Местами он использовал простой, местами – химический, а кое-где синий. В глаза эта странность не бросалась, но была все-таки заметна. А умалишенная машинистка, набиравшая печатный текст, ставила не к месту точки и незакрытые скобки. Тоже непонятная деталь.

«И это хранится в специальном архиве? Скорее место этой папки в музее психиатрии, а не здесь. Или в отделе ребусов и кроссвордов».

Леонида вдруг окатило горячей волной. Озарение все-таки пробилось сквозь туман и оказалось жарким, как июльское солнце. И таким же ярким. Захотелось даже зажмуриться.

«Ребус! Как же я сразу-то… Ребус! Шифр! Вот в чем подвох! Здесь несколько групп слов. Надо выстроить их в определенном порядке, и текст обретет смысл. То есть нужно найти ключ».

Леонид взял из ящика стола чистую бумагу и ручку. Чтобы найти ключ к шифру, ему требовалось определить первое слово.

«Вернее, сначала надо понять, какую группу считать первой: машинопись, рукописный текст простым карандашом, химическим или синим, то есть цветным. Если по алфавиту, сначала идет буква «м», машинописный текст».

Леонид выстроил первую строчку по найденной формуле, но получился все тот же бред.

«Чего-то не учел? Чего? Почему, интересно, имеем три варианта карандашных групп, но только один машинописный? Стоп. А если взять слова с неуместными точками посередине и скобками в начале? Тогда первое слово будет машинописное, затем простой карандаш, слова со скобками, с точками, химический карандаш и цветной. Так? Нет?»

Леонид списал выбранные слова и удивленно уставился на бумагу.

«Сосновый лес удобен по всем статьям…»

Пожалуй, эта фраза выглядела вполне осмысленной!

«Дышится легко, видится далеко, слышится отчетливо…»

Леонид мысленно себе поаплодировал. Шифр оказался несложным, но ведь раньше заниматься расшифровкой Зимину не приходилось, никаких правил и хитростей этого дела он знать не знал. Да что там, даже ребусы не любил разгадывать. И вдруг все получилось практически с первой попытки. Новичкам везет? Леонид снова склонился над зашифрованным документом и выбрал кусок текста чуть ниже.

«Капитан Филин остановился, жестом приказал группе «замри» и прислушался. Где-то вдалеке, не понять на каком направлении, рокотали моторы. Большие моторы, тяжелые, мощные…»

Глава 2

Октябрь 1944 года, Восточная Пруссия, участок 3-го Белорусского фронта

Из журнала боевых действий 28-й армии:

«…ВЫВОДЫ:

1. Противник, опираясь на заранее подготовленные рубежи и усиленно совершенствуя их в инженерном отношении, обороняется на подступах к Гумбиннен. Не проявляя активности живой силой, противостоящие войскам армии части противника оказывают упорное сопротивление действиям наших отрядов, ведут методический артиллерийский и минометный огонь и огневые налеты по нашим позициям.

2. Армия обороняется на достигнутых рубежах, имея в первой линии два стрелковых корпуса, с задачей не допустить прорыва пехоты и танков противника, измотать и уничтожить атакующего противника в оборонительных боях на подготовленных рубежах, в готовности всеми силами перейти в решительное наступление.

Производя частичные перегруппировки сил, войска армии на отдельных участках ведут активные действия по улучшению своих позиций.

3. В соответствии с планом обороны армии войска выполняют оборонительные работы с целью создания глубоко-эшелонированной траншейной обороны.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Отчетные карты действий войск 28-й армии за октябрь 1944 года…»

Сосновый лес удобен по всем статьям. Дышится легко, видится далеко, слышится отчетливо. Последний аргумент мог бы стать минусом, ведь хорошо слышишь не только ты, но и враг. Каждое слово, треск сучьев под ногами, даже шорох или отзвук шумного выдоха разносятся очень далеко. Но если молчать, дышать ровно и ступать по сосновым корням, удается идти почти бесшумно. И на мину при таком способе передвижения не нарвешься. Тоже, получается, не нашумишь без нужды.

Но главное преимущество соснового леса – сами сосны. В здешних местах они качественные: толстые, высокие, прямые – корабельные. Укрываться за такими деревьями надежно. Факт.

Капитан Филин остановился, жестом приказал группе «замри» и прислушался. Где-то вдалеке, не понять на каком направлении, рокотали моторы. Большие моторы, тяжелые, мощные. Филин улавливал даже не столько рокот, сколько колебания земли. Упругие колебания, солидные, такие, что бьют в пятки и отдаются где-то в глубине живота.

Танки? Филин незаметно кивнул, отвечая самому себе на мысленный вопрос. Они самые. Другой вопрос: из какого вражьего соединения эти танки? Точно напротив позиций дивизии, в которой служил Филин со товарищи, дислоцировалась 1-я танковая и 131-я пехотная дивизии противника. И где-то здесь же, по расчетам штаба, только чуть глубже, стоял в резерве танковый корпус СС «Герман Геринг». Запросто могли рокотать танки этого самого резерва. Запросто. Понятно, что, пока не увидишь глазом, сведения недостоверные, в рапорт не впишешь, но самому себе можно сказать.

Филин обернулся, взглядом отыскал старшину Бадмаева и жестом указал направление. Не совсем по намеченному маршруту, но и не слишком далеко в сторону. Приемлемо. Да и какой выбор? Если за лесом идет сосредоточение механизированных частей противника, а разведка это пропустит – грош ей цена.

Основные ориентиры капитан запомнил хорошо, но все-таки достал карту.

Итак. Прямо за лесом проходит железная дорога, а чуть правее располагается небольшая станция; ничего особенного, несколько заброшенных домов, пара запасных путей да водонапорная башня. Когда-то это был крупный разъезд, но после реконструкции «железки» в середине тридцатых основная ветка пролегла севернее, а эту оставили как вспомогательную. Казалось бы, расточительно, однако уже тогда практичные немцы знали, что пригодится дополнительный путь на восток. Одного не просчитали, что сгодится ветка и как путь на запад, когда Красная армия погонит захватчиков штыком и гранатой обратно в их логово.

Взгляд скользнул по карте и остановился на пунктирной линии. Ею была отмечена граница Восточной Пруссии, то есть Германии. И граница эта пролегала восточнее линии фронта. Не так чтобы намного, но все-таки.

«Три года топали. – Филин вздохнул и закрыл планшет. – Так и не сфотографировал меня Курочкин у пограничного столба. Жаль. Других-то особых примет, что тут Германия, не осталось, все вывески посбивали, а где фрицы пока – там Курочкина с его «лейкой» уже не будет. Шальная пуля не спросила, нашла лейтенанта в первый же день наступления. Судьба».

Старшина Бадмаев вдруг немного присел и поправил капюшон маскхалата, словно собираясь высвободить из-под завязки левое ухо. Капитан уловил движение подчиненного боковым зрением, но не стал оборачиваться. За линию фронта со старшиной он ходил не один десяток раз и выучил все повадки бурятского охотника. Если Бадмаев напрягся, значит, что-то учуял. Существенное что-то. Вот и достаточно. А что там конкретно уловил старшина, «выяснится самостоятельным образом», если выражаться на манер начальника разведки подполковника Васнецова. Мужика толкового, умного, только больно охочего до изящной словесности, как он сам это дело называл.

Филин все-таки покосился, но не на старшину, а на третьего члена группы, на ефрейтора Покровского. Боец тоже заметил, что Бадмаев сделал стойку, как собака, взявшая верховой след. Но озадачиваться Покровский не спешил, срисовывая поведение с командира.

Покровский в группе появился недавно и пока притирался, используя старый надежный метод «делай, как командир». Филина это устраивало. Да и по всем прочим статьям Покровский был нормальным бойцом, вполне годным для разведки. На фронте третий год, молодой, выносливый, котелок варит. Смущали пока лишь два обстоятельства: это вот упорное желание работать третьим номером и отдаленная родственная связь с упомянутым подполковником Васнецовым. Филин сразу сказал начальству, что нянчить племянничка, или кем он там доводится, не намерен, на что получил твердое указание «работать на результат, а не на продвижение по службе ценных для начальства кадров».

– Хотел бы его опекать – пристроил бы в штаб. – Взгляд у подполковника в тот момент был строгий, честный и даже без обычной ироничной искорки в глубине. – История долгая, семейная, поэтому поверь моим финальным умозаключениям. Алексею надо войти в жизнь трудным путем.

– Путь может и оборваться, – с обычной своей прямотой заметил Филин. – Разведка дело опасное.

– На фронте везде опасно, даже в медсанбате. – Васнецов как-то странно усмехнулся, с какой-то скрытой горечью. – А рядом с тобой, Никита, пусть и в разведке, может быть и безопаснее.

– Не перехвалите.

– Тебя перехвалить – проще лом перекусить. Так что забудь, кем ефрейтор Покровский мне приходится. Он парень подготовленный, надежный, исполнительный. На этом наборе аргументов и сойдемся.

На этом и сошлись. И что интересно, Филин получил ровно то, что пообещал ему подполковник Васнецов. Вот только забыть о родстве Лехи и начальства никак не получалось. Обычно все лишнее Филин выбрасывал из головы с завидной легкостью, а тут – никак. Может, потому, что имел особого рода подозрение?

Нет, не такое, что впору писать рапорт в Смерш. Просто у «племянничка» фамилия была не Васнецов, а Покровский. Как у начальника штаба фронта. И внешне Леха напоминал начштафра очень сильно. Куда как сильнее, чем Васнецова. Все эти родственные игры не касались Филина напрямую, да и косвенно не сильно трогали, но выкинуть интригу из головы он не мог.

Старшина Бадмаев чуть подался вперед, сделал пару бесшумных шажков, одновременно приседая еще ниже, опустился на четвереньки, затем и вовсе лег на живот и пополз в заросли. Вообще-то Филин не отдавал приказа «посмотреть, что там впереди», но тут выпал особый случай, капитан мог не сомневаться. Если пожилой, по меркам двадцатипятилетнего капитана, и коренастый охотник Ашир Бадмаев вдруг становился юрким, как змея, и уползал, не спрашивая разрешения, значит, дело того стоило. Чаще всего из таких вот пластунских рейдов старшина возвращался с «языком».

Филин жестом приказал Покровскому замереть на месте, а сам прошел чуть вперед, почти до точки, где исчез Бадмаев.

Тяжелое колебание воздуха и легкое сотрясение земли на новой позиции ощущались иначе. Это был не рокот танковых моторов, нет. Где-то за деревьями действительно двигалось нечто тяжелое и лязгающее металлом, но только не на гусеничном ходу.

На рельсовом! Филина вдруг словно осенило. Поначалу его обмануло отсутствие паровозного пыхтения и перестука колес на рельсовых стыках. И этот звук, похожий на гул тяжелых моторов, тоже сбил с толку. Кстати, странный моторный звук никуда не делся, но зато с железной составляющей гула Филин определился окончательно и бесповоротно. Вдоль леса по ту сторону поредевшего частокола деревьев очень медленно, а потому почти без перестука двигался тяжелый состав.

Бронепоезд? Они еще ходили где-то, Филин слышал такие байки, но своими глазами видел бронепоезд только в сорок первом, да и то это был наш, а не фрицевский. Вернее, то, что от него осталось после авианалета – обгоревший остов под откосом.

– Командир, – послышался шепот Бадмаева из зарослей. – Смотреть надо. Ползи давай иди.

С русским языком у Ашира сложились свои отношения, но Филин давно научился понимать словесные «заходы» Бадмаева. Капитан без лишних вопросов улегся на хвойную подстилку и пополз по едва заметному следу старшины.

Бадмаев выбрал единственно верный и предельно скрытный путь. Валежник и неведомая капитану трава зонтичного вида отлично маскировали сверху. Проползать под этими грудами веток и все еще зелеными, несмотря на зрелую осень, «лопухами», если максимально прижиматься к земле, получалось так, что ни один «лопух» не шевельнется. Качественная маскировка. Да, старшина выбрал, как всегда, лучший подход к цели.

Едва Филин поравнялся со старшиной, тот раздвинул траву впереди и кивком указал в просвет. Капитан увидел железную дорогу и поезд. Нет, не бронепоезд. Это оказался вроде бы обычный немецкий состав, разве что из пятнисто окрашенных цельнометаллических вагонов. Причем на крыше каждого торчали какие-то короткие трубы метрового диаметра, по две на каждую крышу, а между вагонами, кроме обычных сцепок, протянулись дополнительные провода и шланги.

Филин прислушался. Состав все еще двигался, но земля и воздух больше не сотрясались. Остался лишь гул непонятного тяжелого мотора. Хотя нет, вблизи стали слышны еще кое-какие «напевы». Что-то поскрипывало и не слишком басовито гудело, а еще посвистывали какие-то вентиляторы.

Взгляд капитана вновь поднялся к широким коротким трубам на крышах вагонов. Вентиляторы, если Никита правильно определил, крутились внутри этих труб. А гудело, как холодильная витрина в универсаме, что-то внутри вагонов.

Вагоны с охлаждением? Филин вырос в очень маленьком сибирском городке, единственным предприятием в котором была узловая станция, так что в железнодорожной технике капитан более-менее разбирался и о существовании вагонов-холодильников слышал. Не видел, но хотя бы слышал. И о таких чудесах, как локомотив на дизельной тяге, он тоже слышал. И вот теперь увидел. Это стало новым открытием – состав тянул именно такой локомотив. Сомнения улетучились, когда ветер донес запах дизельного выхлопа.

– Впереди тепловоза платформа с пулеметами, – шепотом и на удивление верно подбирая слова, доложил Бадмаев. Впрочем, дальше он «исправился». – Пять вагона, потом платформа и три вагона окна есть. Еще десять железный вагона и снова окна один. А последний вагон товарняк, только крыша нету. Зенитка есть четыре штука. Большой поезд.

– Тепловоз? – Филин удивленно взглянул на старшину. – Ты уже видел такие? В тайге у себя?

– Читал мало-мало. – Ашир ответил серьезно и вновь кивком указал на поезд. – Вагон гудит. Холодильник, да?

– Похоже на то, – шепнул Филин и едва заметно пожал плечами. – За трупами приехали. Мы им полную загрузку обеспечили. И еще больше будет, когда опять в наступление пойдем. Коротковат состав.

– За трупами не так ехать. – Бадмаев в сомнении качнул головой. – Тут охрана – эсэсовцы. Много штука. Зенитка есть, пулемет, граната на палках. И дышать мертвым надо нету.

– Что значит – дышать? – Никита удивленно вскинул бровь.

– Дырка крыша труба. Это чтобы воздух заходил. Нет? Да? Зачем мертвым трупам воздух?

– А ведь ты прав, Бадмаич, – помедлив, согласился капитан. – Детали подсекаешь качественно. И соображаешь. Хвалю.

– Служу трудовому народу, – совершенно непонятно, с иронией или на полном серьезе ответил старшина.

– То есть слишком умным прослыть тебе невыгодно. – Капитан ухмыльнулся. – Хитер басурманин.

– Почему?

– Уже давно «служу Советскому Союзу» положено говорить, забыл? – Филин легко толкнул старшину локтем. – Отходим.

С моментом отхода Филин угадал. Как раз в тот момент, когда разведчики врубили задний ход, двери в вагонах с окнами как по команде открылись, и на черную насыпь старой железнодорожной ветки посыпались солдаты в черной униформе. У капитана мелькнула мысль о весенней пашне и прилетевших грачах.

«Общение с творческими личностями вроде Васнецова даром не проходит. – Никита отогнал лишние мысли, притормозил и попытался подсчитать количество «грачей», хотя бы в десятках. – Под две сотни точно. Прав Бадмаич, не труповозка это. Что-то другое. Что? Леший знает. Но сто к одному – секретное».

Эсэсовцы разделились на две большие группы: одна встала вокруг поезда оцеплением, а другая двинулась в лес. Не по цели, это стало понятно сразу, скорее прочесать на всякий случай, но Филину все равно пришлось окончательно переключиться с умственной работы на физическую и скрыться от «грачей» в зарослях. Пока не заклевали…

Ефрейтор Покровский встретил товарищей укоризненным взглядом, но быстро сообразил, что объяснительные разговоры будут позже, а сейчас надо быстро и бесшумно уносить ноги. Эту часть курса подготовки разведчика Леха успел освоить на пять баллов, поэтому не подвел старших товарищей. А между тем Филин ощущал печенкой, что Покровского распирают какие-то ценные мысли или наблюдения.

«Ничего, потерпит».

Лишь когда группа проползла по той же ложбинке, которая обеспечила им скрытный переход через линию фронта, и успешно кувыркнулась в наши окопы на передке, капитан дал команду пять минут отдышаться и вопросительно взглянул на Покровского.

– Егеря, – выдохнул ефрейтор и, стянув капюшон, ладонью изобразил козырек над бровями. – На Кавказе видел таких. Форма, эмблемы… горные стрелки… дивизия «Эдельвейс».

– Здесь? – Филин поморщился. – Какого рожна?

– А я почем знаю? – Леха утер со лба пот. – Шли быстро, на восток. И тихо так… ну, как вы умеете. Даже тише. Даже не пыхтели.

– Быстро и не пыхтели? – Филин усмехнулся. – И тебя не заметили?

– Я… не понял, – вдруг признался Покровский.

– Что значит – ты не понял? – Капитан подался к Лехе, уставился ему в глаза и понизил голос: – Заметили или нет?

– Вот так прошли. – Ефрейтор стушевался, отвел взгляд и указал на Бадмаева. – Шагах в пяти. Я остолбенел просто. Неожиданно все получилось. Стрелять – не стрелять… пока соображал… они ушли. Думаю, начну палить, выдам себя, а там и вас накроют. Потом за нож схватился, да поздно.

– Как мимо столба прошли?

– Так точно.

– Ножку никакая собака не задрала, на столб помочиться?

– Товарищ капитан! – Покровский резко побагровел. – Я ж говорю, начал бы стрелять, всем… конец! Так я подумал. Или считаете, забздел?!

– Сколько их было?

– С десяток!

– А если честно?

– Да что вы меня… за сявку держите?! У меня пять боевых наград и два ранения! Да я…

– Отставить. – Филин крепко сжал Покровскому плечо. – Язык за зубы и дыши носом. Глубоко дыши, это приказ. Десять вдохов и медленных выдохов. Делай раз! Два-а! Раз… два!

Покровский послушно выполнил приказ и на десятом вдохе-выдохе успокоился, во всяком случае, сделался не багровым от гнева, а обрел вполне приличный цвет лица.

– В рапорте ни слова об этом, понял? – совсем тихо сказал Филин. – И устно дяде своему тоже не говори. Надо будет, я сам скажу.

– Не дядя он мне, – буркнул Покровский.

– Все равно – молчок. Скажу, что сам видел егерей или кого-то вроде них.

– Спасибо, товарищ капитан. За мной должок. Отквитаю.

– Это ты брось. – Филин разжал хватку и похлопал ефрейтора по плечу. – Уверен, что «Эдельвейс» это был?

– У них эмблемы… белый цветок на зеленом фоне и ботинки горные. И оружие не такое, как у всех фрицев, облегченное. А еще очки у всех. Темные такие, знаете, сбоку закрытые, чтобы снег не слепил.

– Очки? – Филин коротко взглянул вверх. – Пасмурно. Да и какой тут снег?

– Для форсу, может? – Покровский пожал плечами.

– Ладно, Леха, разберемся с этими егерями. Бадмаев, отдохнул? Тогда, группа, подъем. В штаб, за мной, бегом марш…

Подполковник Васнецов выслушал рапорт Филина внимательно, но с каким-то очень уж необычным спокойствием, почти равнодушием. Будто бы знал все наперед и теперь лишь получал подтверждение своих сведений. В глубине души Никите стало даже немного обидно.

«А если там, в странном поезде, новейшее немецкое оружие, и они применят его сегодня или завтра? Все успехи наступления псу под хвост? Есть такой риск? Есть. Факт. И отчего ж тогда Васнецов спокоен, как слон персидского падишаха? Может, на «Эдельвейс» отреагирует?»

На сообщение о егерях Васнецов отреагировал почти с тем же «энтузиазмом». Всей разницы – проронил пару фраз в ответ:

– С Кавказа их вывели еще год назад, после того, как мы Нальчик освободили. Где они теперь, точно не скажу. В Европе где-то. Так я слышал.

– Получается, так, да не так?

– А что не так? – Васнецов задумчиво уставился на карту. – Я ж сказал: в Европе. А мы как раз в нее и вошли. С горами в данной местности туго, но ситуации бывают всякие. Иногда особые подразделения требуются и в непрофильных районах.

– У немцев других особых не осталось? «Бранденбург-800», например.

– Ты что, за линией фронта фашистской пропаганды наслушался? – Васнецов понизил голос, выразительно округлил глаза и исподтишка указал на левую стену своего кабинета. За этой стеной находился кабинет начальника политотдела. – Нет такого полка давно. Вернее, есть, только теперь это обычная пехота. Теперь в смысле особых операций вся надежда у Гитлера на эсэсовцев да на всяких горных стрелков. Ну, может, еще на кого-то. Нам это все интересно постольку-поскольку.

– Так я и доложил… эсэсовцы поезд охраняют.

– А егеря?

– А егерей мы видели в лесу. Они параллельно «железке» двигались… я ж говорил…

– На восток, я помню. – Васнецов постучал тупым концом карандаша по отметке у самой линии фронта с немецкой стороны. – Вот сюда предположительно. Аккурат в наш район.

– Ну да. Но ведь это просто пехота. Егеря или нет, что у них при себе, ротные минометы от силы? Танков мы не нашли. За артиллерию не скажу, так глубоко мы не заходили…

– Танки вот здесь. – Васнецов ткнул в отметку на приличном удалении. – Напротив позиций 5-й армии большой резерв припрятан. Прикрывают удобный путь на Кенигсберг. Наш участок не такой торный, зато вот здесь, на стыке с левыми соседями, прикрыт противником слабо, потому и заинтересовал командование.

– И что вам не нравится?

– Вот это и не нравится, Никита. Лес да буераки – не тот рельеф, чтобы немец решил, что нам тут не пройти. Еще не по таким кушарям проползали. И вдруг, поди ж ты, ни укреплений, ни минных полей толковых, ни какой другой эшелонированной обороны. Везде есть, да в десять рядов, серьезнее, чем у Маннергейма была, а тут пусто. Будто бы заманивают нас.

– Или наоборот.

– Или наоборот. – Васнецов кивнул. – Блефуют.

– Что делают?

– На понт берут. Делают вид, что ловушка тут, а на самом деле и впрямь не имеют достаточных сил, чтобы все прикрыть. Имея одни шестерки, изображают лицом, что тузы на руках.

– А-а, теперь понятно. Теперь буду знать, как это по-умному.

– Вот и хорошо. – Васнецов вздохнул. – Иди отдыхай.

– А как же с поездом, Андрей Михайлович? Доложите?

– Доложу, иди. – Подполковник, не отрывая взгляда от карты, махнул рукой. – Вот если бы зайти отсюда, да во фланг… и отрезать фрицев. Все тогда, аллес капут, дорога открыта.

– Вы так и предложите. – Филин притормозил.

– Кто будет меня слушать? Я кто, командующий фронтом? – Васнецов встрепенулся. – Ты еще здесь? Кру-гом! Шагом марш отдыхать!..

Палатка разведчиков стояла в общем ряду, но выделялась тем, что поблизости был сооружен небольшой, покрытый маскировочной сетью навес, под которым стоял стол и две лавки. Бадмаев и Покровский пробыли в штабе считаные минуты, начальство сразу обозначило, что ему будет достаточно рапорта командира группы. Поэтому возвращения Филина бойцы ждали не на крылечке штаба, а в «расположении», под этим самым навесом. Покровский, пытаясь одолеть сонливость, чистил оружие, но больше клевал носом, а Бадмаев караулил кашу для командира – заботливо кутал котелок в телогрейку.

Завидев капитана, бойцы взбодрились. Старшина снял с котелка «шубу» и жестом пригласил командира к ужину.

– Все нормально? – исподлобья взглянув на Филина, спросил Покровский.

– Как посмотреть, – буркнул капитан, усаживаясь за стол. – В масштабах Генштаба – да. Вы поели?

– Пузо сыто. – Бадмаев поставил рядом с котелком открытую банку тушенки, положил на стол ложку и большой ломоть хлеба. – Чай нести пойду.

– Неси. – Филин кивнул.

– Васнецов озадачился насчет поезда? – проводив старшину взглядом, спросил Покровский.

– Не сходится у него что-то. – Филин выложил полбанки тушенки в кашу, перемешал и принялся уплетать за обе щеки. – Сомневается.

– Не поверил? – Покровский удивленно вскинул брови и уставился на командира. – Надо было фотоаппарат с собой взять? А про егерей он что сказал?

– То же самое, – неразборчиво из-за набитого рта ответил Филин.

– То есть, пока гром не грянет, штаб не перекрестится?

– Разберутся. – Филин поморщился. – Мы свою задачу решили. Где Бадмаич с чаем?

Капитан обернулся в сторону полевой кухни… и вдруг свалился на землю, опрокинув заодно лавочку. Свалился не потому, что внезапно сделался неуклюжим. Его сбросил Покровский. Ефрейтор, словно заправский футбольный вратарь, прыгнул через стол и свалил командира на пожухшую траву.

В следующее мгновение метрах в десяти рвануло так, что Филин едва не расстался с принятой только что пищей. Уши заложило ватой, и капитан какое-то время не слышал, а только ощущал взрывы. А еще он чувствовал барабанящий по спине дождь из комьев земли.

Чуть позже звуки просочились сквозь «вату», и Никита услышал подтверждение того, что и сам уже понял. Кто-то неподалеку истошно вопил «Мины!». Затем сквозь грохот взрывов пробился заунывный вой накрывающих расположение полка крупнокалиберных мин, командные выкрики и топот.

Прикрывший собой командира Покровский отполз в сторону, и Филин приподнялся, пытаясь оценить обстановку. Плотность огня была такая, что убраться из опасной зоны представлялось абсолютно невозможным. Несколько бойцов попытались рвануть короткими перебежками, от воронки к воронке, в сторону леса, но добежал до деревьев один из десятка.

Капитан вновь прижался к земле и пополз к ближайшей воронке. Ефрейтор Покровский съехал в неглубокую рытвину тремя секундами позже.

– Наш прокол! – крикнул Алексей. – Как мы не заметили, что фрицы подтянули минометы к передку? Это ж сто двадцать вторые лупят, колесные, их в окопах не спрячешь!

– Зарядом номер шесть могут издалека бить! – тоже пытаясь перекричать грохот, ответил капитан. – Километров с пяти запросто! А мы глубже трех не забирались!

– Почему по второй линии бьют?

– Почем знать? Может, на переднем крае такая же история. Бадмаича видишь?

– Нет пока! Да вы не волнуйтесь, товарищ капитан, он вперед меня мины услышал. Я ж сначала засек, как он кружки с чаем бросил. Потом уже я на вас прыгнул. Что делать будем?

– Стихнет, к передку поползем, если другой команды не поступит. Не нравится мне этот артналет на ночь глядя. Не вписывается он.

– Куда?

– Никуда.

– Васнецов не зря сомневался, думаете?

– Ничего пока не думаю. – Филин выглянул из воронки. – Слышишь?

– Поутихло?

– Нет. Со стороны передка. Пулеметы заработали… все сразу, похоже. И минометы, теперь наши, восемьдесят вторые.

– Фрицы в атаку пошли?

«Отбой тревоги, строиться!» – донеслось издалека.

Многочисленные воронки тут же зашевелились. Люди выползали из спасительных выбоин в земле и, все еще инстинктивно пригибаясь, выстраивались неподалеку от разрушенного лагеря. Покровский быстро отыскал разбросанные взрывной волной автоматы, выудил вещмешки из-под дырявого брезента завалившейся палатки и вопреки инстинктам выпрямился. Несколько секунд вертел головой, а затем шумно выдохнул и махнул рукой.

– Бадмаев, мы здесь!

– Сюда иду! – донеслось в ответ. – Дырка крови нету?

– Целые!

– Лопатка давай бери! – Старшина присоединился к товарищам на удивление быстро, хоть и шел, казалось, вразвалочку. – Копать надо. – Он указал на ближайшую воронку.

– К передку пойдем, с первой ротой, – сказал Филин.

– Передок сам идет. – Бадмаев указал стволом автомата за спину. – Мало-мало время здесь будет.

– Ты увидел что-то или услышал? – насторожился капитан.

– Сам смотри давай. – Старшина расчехлил поданную Покровским лопатку и указал на привязанный к командирскому вещмешку футляр бинокля. – Много-много фрицы сюда идет. Пулеметы горячо уже, мины падать, гранаты бросать, а фрицы не делать стой, раз, два. Леха, давай копай иди.

– Навалились, значит, – сделал вывод из «рапорта» старшины Филин. – А поддерживает их что? Танки тоже идут?

– Танки нету. – Бадмаев помотал головой. – Машины совсем нету. Левой, правой только, марш, марш.

– Без поддержки и все равно прорываются? – удивился Покровский. – Что за ерунда?

– Отставить окапываться, – принял решение Филин. – Выполняем свою обычную боевую задачу. Изучаем обстановку на переднем крае и докладываем в штаб.

– Туда уже доложили. – Алексей кивком указал вправо. – По телефону.

Мимо лагеря в сторону передовой промчалась сначала машина связистов, а затем на территорию, не сбрасывая скорости в повороте, влетели два «виллиса». Из одного выпрыгнул подполковник Васнецов.

Филин отряхнул с гимнастерки землю, надел пилотку и направился прямиком к начальству.

– Доложи обстановку! – с ходу потребовал подполковник.

Филин набрал воздуха, чтобы ответить, но вместо него ответил кто-то в лесополосе, отделявшей лагерь от подступов ко второй линии окопов на передке.

«К бою!»

Рявкнул невидимый командир так, что перекрыл и грохот разрывов, и пулеметную чечетку, которые становились громче с каждой минутой. Да что там… с каждой секундой!

Построившиеся бойцы тут же ринулись к лесу, даже углубились в него, но спустя несколько секунд снова появились на опушке. Теперь спиной вперед. Солдаты пятились, непрерывно стреляя по невидимому пока противнику. И невидимый враг стрелял в ответ. Вокруг завжикали пули – одной с Васнецова сбило фуражку, и офицеры были вынуждены залечь.

– Копать! – непонятно, скомандовал или выругался Васнецов. – Что за чертовщина?! У нас две линии обороны, там пулеметов понатыкано, как иголок на еже, пушки, минометы… как могли немцы без артподготовки, поддержки танков и авиации прорваться?!

– Артподготовка была…

– Не смешите мое чувство юмора, Филин! – Васнецов поморщился. – Вижу, крупным калибром вспахано. Только это, сами понимаете, все равно что помочиться в пожар. Не артподготовка, а балаган!

– Фрицы! – крикнул Покровский.

– Огонь! – Филин прицелился в первого появившегося из леса немецкого солдата.

Дистанция была убойная, не больше ста метров, и стрелял Филин всегда с ювелирной точностью. В том, что все пули короткой очереди легли в цель, капитан не усомнился ни на миг. Более того, он отлично видел, как от груди фрица отлетели какие-то ошметки. Но солдат лишь притормозил, качнулся назад, а затем вновь двинулся прямиком на Филина.

Никита влепил в противника еще две очереди подряд, но вновь ничего не произошло.

– Они в доспехах, что ли?!

– Я! – Опять крикнул Покровский и выстрелил из невесть откуда взявшейся у него винтовки.

Тяжелая винтовочная пуля прошила немца насквозь. Враг приблизился достаточно, чтобы Филин увидел, как очередные «ошметки» полетели и вперед, и назад. Но солдат опять лишь покачнулся, теперь, правда, сильнее, и продолжил движение. Еще несколько десятков немецких солдат вышли из леса и тоже двинулись навстречу шквальному огню оставшихся в лагере бойцов и офицеров.

Филин окинул наступающую цепь взглядом и вдруг сделал странный вывод. В немецком строю не было ни одного офицера. А еще наступающие солдаты почти не стреляли. Их автоматы начинали тарахтеть, только когда немцы сближались с нашими на минимальное расстояние. Практически – стреляли в упор.

– На, получи! – вновь проявил себя Покровский. На этот раз он бросил в немца гранату.

Бросил ефрейтор хорошо, граната разорвалась под ногами у фрица, взрывная волна оторвала его от земли, немного отбросила назад, и он наконец-то рухнул навзничь. Вот только у Филина сложилось странное впечатление, что убить врага Покровскому не удалось. Немец довольно активно шевелился, словно пытаясь перевернуться и принять положение для стрельбы лежа. Нет, может быть, враг бился в агонии… как знать… но нехорошее подозрение все-таки у Филина появилось.

Он снова бросил взгляд на цепь и чуть дальше, на опушку леса.

– Вот они, офицеры, – невольно проронил капитан.

На опушке в нескольких местах появились немцы в камуфляже и в кепи вместо касок. Филин присмотрелся к ближайшему и заметил, что сбоку головной убор офицера украшает особая нашивка. Разглядеть ее в деталях не удалось, но капитан зафиксировал, что изображено там нечто белое на ярко-зеленом фоне. Пресловутый цветок эдельвейс?

Додумать у Филина не получилось. Немецкие командиры начали отдавать какие-то приказы, и солдаты открыли беглый огонь. Пришлось срочно менять позиции, снова укрываться в воронках.

– Гранатами огонь! – крикнул Васнецов и добавил нечто неразборчивое.

– Командир ранен!

Филин обернулся. Покровский снова очутился в гуще событий. Он помогал Васнецову достать из кармана перевязочный пакет. Подполковник стискивал от боли зубы, но ни за что конкретно не держался – определить, куда угодила пуля, не получалось.

– Отходим! – крикнул Филин. – Покровский, выноси командира! Бадмаев, ко мне!

– Огонь на себя надо! – заняв позицию рядом с Филиным, заявил старшина. – Стрелять дырка есть, убить нету! Граната хорошо. Снаряд лучше будет. Их держать без пушки нету. Большие пушки надо. Много-много.

– Я где тебе связь найду, чтоб огонь вызвать? – Филин отмахнулся. – Гранаты закончатся – уйдем.

– За нами пойдут. – Старшина осуждающе покачал головой.

– Работай, Бадмаич! Хватит хлопушками кидаться. Тащи нормальные «лимонки»!

– Окружают! – заорал вдруг Покровский.

Голос ефрейтора утонул в невероятном грохоте. Земля вокруг внезапно взметнулась в воздух и заполыхала. Фонтаны горящей почвы проросли настолько плотно, что прежний обстрел минами калибра сто двадцать два миллиметра показался действительно «балаганом».

Похоже, не только у старшины Бадмаева возникла мысль, что устранить необычную проблему можно только радикальным способом. В штабе, видимо, пришли к тем же выводам и отдали непростой, но необходимый приказ гвардейским артдивизионам. Участок немецкого прорыва оперативно накрыли «катюши».

Как успели настолько быстро сориентироваться, навести и принять решение? Для Филина ответ на этот вопрос остался покрыт мраком. Тем самым, что наступает даже средь бела дня, если гвардейские реактивные минометы начинают перепахивать и выжигать землю вместе со всем, что на ней имеется.

Глава 3

Наше время, Москва

«…К столетию окончательной победы Великого Октября – образованию Советского Союза, вся страна подводит итоги, рапортует о достижениях и показывает наглядные примеры торжества социалистических идеалов. Но если вы думаете, что эти примеры выражаются только цифрами прироста валового продукта, количеством квадратных метров введенного в строй бесплатного жилья или километрами построенных автодорог, вы ошибаетесь. Есть о чем рапортовать и работникам медицины, народного образования и сферы культуры.

Советский народ подходит к знаменательной дате здоровым, грамотным и всесторонне развитым. Система тотальной профилактики, вакцинации, витаминизации, бесплатного санаторно-курортного лечения и реабилитации позволяет нашим гражданам чувствовать себя отлично круглый год, а программы дополнительного образования позволяют легко осваивать новейшее оборудование, что в сумме многократно повышает производительность труда.

Весом и вклад работников культуры…»

Отрывок из передовицы газеты «Труд», надиктованной по радио

Радиокомпания «Москва» никогда не вещала на каких-либо частотах или в амплитудном диапазоне, но существовала столько, сколько себя помнил Леонид Зимин. В детстве он просыпался и засыпал под гимн из радиоточки, у которой была всего одна «крутилка», причем не имеющая функции выключения. Громкость убавлялась до минимума и только. Позже появился трехканальный приемник с двумя ручками и тремя клавишами. Можно было выбрать общий канал, музыкальный или «театр у микрофона».

Зимин всегда выбирал третий вариант. Это было нечто завораживающее. Нынешние аудиокниги могут сравниться с теми постановками лишь в редчайших случаях. И это не потому, что в детстве все было лучше: небо выше, деревья зеленее, вода мокрее. Тогда в радиопостановках участвовали лучшие актеры. Теперь же заманить кого-то из грандов на «озвучку» – редкая удача. Так утверждал один знакомый предприниматель, как раз занимающийся производством аудиокниг.

Позже радио по проводам, казалось бы, кануло в Лету, уступив место эфирным радиостанциям, а после – интернет-вещанию, но так лишь казалось. Радиокомпания «Москва» по-прежнему существовала. Более того, она переживала второе рождение, поскольку тоже вышла в Интернет.

Однако едва слышная трансляция, кусок которой уловил Зимин, шла вовсе не через Сеть. Бормотала натуральная радиоточка! Леонид сначала не поверил глазам, но вспомнил, где находится, и невольно восхитился. Учреждения советской культуры действительно участвовали в повышении производительности труда. С хорошим настроением работалось эффективнее. А что может поднять настроение лучше, чем приятные воспоминания из детства?

Леонид вернулся из короткого путешествия по розовым лужайкам лирического отступления, пробежал взглядом по тексту, отложил листок с рукописной расшифровкой, зажмурился и на какое-то время замер. На смену личным воспоминаниям вновь пришли нарисованные воображением картины фронтовой жизни. И смерти тоже. Печатное слово – не картинка, не сцена из объемного фильма и не звуковая дорожка радиопостановки, но подействовало сильно. Леонида будто бы самого накрыло грохочущим огненным шквалом и присыпало горящей землей.

Теперь ему стало понятно, почему история разведгруппы капитана Филина написана не в формате мемуаров, не от первого лица. Видимо, дальше речь шла о ком-то и о чем-то другом. Но что тогда в этих художественных записях станет связующим звеном для всех эпизодов? И кстати спросить, какого фейхоа выбран именно художественный формат? Какой смысл в других документах, если основной текст художественный, то есть наполовину, как минимум, вымышленный?

«Сначала следует спросить, почему текст зашифрован? Простецки, как говорится, от честных людей, но ведь зашифрован. Что это за военно-секретные выкрутасы?»

Леонид вновь придвинул прошитую стопку листов с текстом и расшифровал первую строчку на новой странице.

«Хорошо, когда твоя мама учитель русского и литературы. Дома есть своя небольшая библиотека…»

Лирическое отступление. Явно. О чем пойдет речь дальше, пока не понять.

– Товарищ Зимин.

Леонид настолько увлекся процессом, что перестал обращать внимание на окружающую действительность. Не заметил даже, как подошла очаровательная Варвара Александровна. Вздрогнув от неожиданности, Леонид поднял взгляд и снова замер.

Сотрудница библиотеки смотрела на гостя как-то иначе. Во взгляде прибавилось тепла, и улыбалась она теперь не дежурно, а почти искренне, как хорошему знакомому. Это выглядело очень мило и доставляло удовольствие, но одновременно настораживало. С чего вдруг такие перемены?

Леонид не спешил доверять окружающим. Это на плакатах и в стихах «человек человеку друг, товарищ и брат». В жизни все несколько иначе. Эти три понятия зачастую не имеют ничего общего.

Брат есть брат, семья превыше всего, одна кровь, ему можно доверять на девяносто процентов, и он порвет за тебя любого друга и товарища, не говоря уже о враге. Другу, если настоящий, проверенный десятилетиями, можно доверять процентов на семьдесят. Настолько же от него можно ожидать поддержки, если возникнут проблемы.

Почему девяносто и семьдесят? Люди, бывает, меняются, и зачастую не в лучшую сторону. На то они и люди, а не каменные изваяния.

А вот товарищу… доверия от силы на пятьдесят процентов и никаких ожиданий. Нет, это не антисоветчина, это простое жизненное наблюдение. В нем нет осуждающей нотки, все оправданно и вполне в рамках коммунистической морали. Ведь товарищ в первую очередь заботится о себе, во вторую – о семье, в третью – об интересах государства и только после всего этого – о других товарищах. И если последний пункт не стыкуется с предыдущими, товарищ не задумываясь примет «правильную» сторону.

Применительно к текущей ситуации… не следовало путать ситуацию с проституцией, как в анекдоте про Василия Ивановича и Петьку. То есть глупо думать, что товарищ Варвара резко сделалась другом просто так, из внезапно нахлынувшей личной симпатии. Скорее она приняла некое решение или получила ценное указание и теперь преследовала личные корыстные цели либо действовала в интересах государства. Первое обиднее, второе – тревожнее.

– Слушаю вас, Варвара Александровна.

– Просто Варвара, – и снова улыбка, теперь без дураков, на поражение.

Опасения подтвердились. Товарищ Варвара несколькими едва уловимыми телодвижениями дала понять, что интересуется Леонидом чуть больше, чем того требуют должностные инструкции. Проще говоря, начала слегка кокетничать. Совсем немного, этак интеллигентно, чтобы не спугнуть.

«А будь я попроще, она подмигивала бы более откровенно? Или расстегнула бы пару пуговиц на блузке? Что она задумала? Или что ей приказали? Нет! Не так надо формулировать вопрос. Почему она вдруг пошла на контакт второй степени? – Леонид мысленно прокачал варианты, и его осенило. – Неужели я первый, кто расшифровал записи?! Тогда в углублении контакта нет ее интереса, это идея кураторов из КГБ, точно. Если, конечно, она сама не из Конторы».

Версия, что простейший шифр поддался только Леониду, не выдерживала никакой критики. Но другие варианты в голову не приходили. Черт! В нее теперь вообще ничего не приходило, даже кровь! Вся отлила куда не следует. Все-таки два года холостяцкой жизни – это перебор. Алена ушла 8 марта 2020-го, дата примечательная, не забудешь. С тех пор Леонид сторонился женщин. И ничего вроде бы, привык за два года подменять всякие дурные мысли работой и не смотреть на сотрудниц или знакомых дам как на женщин. Ну, не в плане этикета, а в том самом смысле… в интимном.

«За два года? Уже почти два с половиной! Да и смотреть на Варвару равнодушно просто невозможно! У моих сотрудниц не тот класс или что там… уровень притягательности? Короче говоря, все не то! От макушки до каблуков. А тут…»

Леонид вдруг очнулся и резко опустил взгляд. Он даже коротко выдохнул и склонился почти к самой поверхности стола. Происходило что-то непонятное. Ни с того ни с сего Зимин вошел в какой-то гормональный штопор и принялся обожествлять Варвару Александровну, которую еще минуту назад воспринимал исключительно ровно.

«Какого фейхоа?! Куда меня понесло? И с чего вдруг?»

Леонид медленно выпрямился и вновь посмотрел на Варвару. Не в глаза, в район подбородка. Она снова улыбалась, будто бы ничего не произошло.

– Хотите чаю или кофе? – Голос у нее сделался бархатным.

«Дьявольщина! – Леонид почувствовал, что его снова охватывает нездоровая дрожь. – Это гипноз? Ну не любовь же. Точно, гипноз. Она хочет подчинить меня или хотя бы деморализовать».

– Разве здесь можно? – Зимин скользнул рассеянным взглядом по бумагам.

– Здесь нельзя, но есть буфет. Хотите сделать перерыв?

– Я только начал… – Леонид осекся. – Да, пожалуй, кофе не помешает. Спасибо. Вы…

– Я составлю вам компанию, – закончила его мысль Варвара. – Можете оставить бумаги на столе, их никто не тронет. Идем?

Что оставалось делать? Леонид поднялся, одернул рубашку, свежую, но отглаженную по-холостяцки, без вдохновения, и пошел, словно привязанная лодка в кильватере красивой яхты. Сходство усиливали грациозные покачивания корпуса яхты ниже ватерлинии. Обтягивающая форменная юбка подчеркивала идеальные формы Варвары Александровны.

«Еще одна такая аллюзия, матрос Зимин, и вам каюк. – Внутренний голос походил на сочный бас мичмана Петракеева, самого колоритного персонажа на борту минного тральщика «Бесстрашный», приютившего в свое время Леонида на все три года срочной службы. – Надо встряхнуться. Не любовь же это с первого взгляда, на самом-то деле! Обычные чекистские фокусы. Они это умеют. Но почему именно я? Я ведь мог и вовсе не заявиться в этот спецархив. Просто попал под раздачу? Ничего личного, как говорят в буржуйских боевиках? Вот ведь угораздило!»

Буфет располагался за пределами особо охраняемой зоны, однако проблем не возникло ни при выходе из спецархива, ни по возвращении. Суровые тетеньки, охрана и милиция сделались расслабленно-лояльными и даже не взглянули на прицепленный к нагрудному карману пропуск.

И кофе в буфете подали не абы какой, растворимый, а натуральный. Правда, из кофемашины, а не сваренный вручную. Впрочем, для общепитовского заведения и это следовало считать высшим пилотажем.

– Сливки?

Столик был застелен ослепительно-белой скатертью, с которой почти сливались белоснежные чашки, сахарница и прочие кофейно-чайные причиндалы. Все в тон ровным красивым зубкам Варвары.

– У вас тут… весьма… на уровне, – промямлил Зимин, почему-то невольно краснея.

– Государственное учреждение культуры. – Варвара пожала плечами. – Наше министерство очень требовательно. В культуре нет мелочей, как и в медицине. Это ведь тоже здоровье граждан, только моральное.

– Моральное? – Леонид хмыкнул. – Не думал, что есть еще и такое здоровье.

– Классификация Всемирной организации здравоохранения определяет два вида: физическое и душевное, оно же психическое, но советская наука давно опередила косную западную систему и расширила понятие здоровья.

– Да, да, я понимаю. – Зимин уткнулся взглядом в чашку.

Пенка на поверхности кофе медленно плыла по часовой стрелке, образуя ближе к стенкам чашки орнамент, напоминающий дизайн олимпийской формы сборной СССР. Иностранные туристы называли его «русским узором» и скупали шмотки с такой раскраской тоннами. Естественно, в том, что пенка образовала «русский узор», не было никакой иллюзии или совпадения. Новейшие советские технологии, только и всего. При желании можно запрограммировать чашку так, что на поверхности налитого в нее напитка возникнет любая пенная надпись, например, «Слава КПСС», ничего сложного. Другой вопрос, не будет ли это выглядеть кощунственно и даже провокационно? Ведь пена – штука поверхностная, зыбкая и короткоживущая.

– Вы серьезно погрузились в свою работу, это делает вам честь.

– Простите меня, Варвара. – Леонид не поднял взгляд. – В этом история всей моей жизни. И побед, и поражений. Все из-за моей способности уходить в работу с головой.

– Разве такая целеустремленность может привести к поражению?

– В личном плане – запросто. – Зимин наконец решился коротко взглянуть Варваре в глаза.

Больше она вроде бы не «гипнотизировала». Во всяком случае, Леонид не завис. Но очарование никуда не делось. Видимо, уже подсел.

– У вас произошел разлад в семье? – Варвара будто бы спохватилась и вскинула руки. – Ой, простите! Лезу куда не следует.

– Ничего страшного. – Леонид вздохнул. – Я сам виноват. Мы прожили пять лет, и все это время работа была для меня на первом месте. Жена не выдержала и ушла.

– Как печально. – Варвара тоже вздохнула, но одновременно принялась накручивать на палец непослушный локон. – И как аморально. Разрушать ячейку советского общества из-за гипертрофированного эго.

– Нет, она… не была эгоисткой. Имелись другие нюансы.

– Простите еще раз, я вижу, вам эта тема неприятна. Лучше расскажите о работе, раз уж вы так ей преданы. Есть польза от наших документов?

– Да, конечно. – Леонид сделал очередной глоток и только теперь понял, что кофе очень даже хорош. Государственное снабжение культурных учреждений раскрылось с новой стороны. Раньше-то Зимин думал, что все лучшее у частников. Ну, кроме военной и космической продукции. – Придется серьезно потрудиться, но это мне только в радость.

– Что-то вам непонятно? Вы скажите, возможно, я помогу. Не сама, конечно, пришлю на помощь специалистов.

– О-о, не беспокойтесь, Варвара. Вы и так уже помогли. То, что я обнаружил в синей папке…

– А знаете, как эти документы попали в архив? – Варвара повела себя странно. Во-первых, перебила, что никак не вязалось с ее прежней деликатностью. А во-вторых, подалась вперед и округлила глаза, словно сигнализируя Леониду, что следует придержать язык и незаметно сменить тему.

«Незаметно для кого? Кругом полно жучков и нас подслушивают? Да что творится, черт побери?!»

– Думаю… – Зимин собрался с мыслями, – обыкновенно попали, как и все остальные, из архивов Министерства обороны. После того, как их рассекретили.

– Не угадали. – Варвара немного расслабилась и вернулась в исходное положение. – Почти вся полка привезена почтой СССР. Ровно десять посылок, без адреса отправителя, только со штемпелями почтамта Владивостока. Видели бы вы, сколько на них было наклеено марок!

– Наверное, ваша охрана здорово переполошилась, – Леонид улыбнулся.

– Это случилось еще в девяностых, тогда проблема терроризма не стояла так остро, как сейчас.

– Из Владивостока? – Зимин удивленно поднял одну бровь. – Не понимаю. Архив напрямую относится к боевым действиям под Кенигсбергом и не касается Японии. Как он попал на Дальний Восток?

– Версий может быть масса. Случайно был отправлен с другими бумагами не по адресу, завалялся в углу вагона, когда шла переброска войск на Японский фронт, был вывезен каким-то ветераном «на память». Почему отправитель не оставил свои данные, вот в чем вопрос!

– Благородный жест, например. Наследник того ветерана решил восполнить пробел в государственных архивах, но пожелал остаться неизвестным.

– Чтобы не замарали вознаграждением?

– Как вариант. Вполне державная гражданская позиция.

– Советская.

– Я это и сказал… мне кажется.

– Близко к этому. – Варвара вновь сменила выражение одних только глаз.

Теперь она словно пыталась подсказать Леониду что-то… что-то… непонятно что! Как угадать? И если не угадаешь, что будет? Облом и возвращение к формальному общению?

– Знаете, Варвара, – невесть откуда набравшись смелости, рискнул Зимин, – с вами так интересно поговорить, но за короткий перерыв на кофе нам не обсудить все темы…

Варвара медленно смежила веки. Зимин расшифровал ее безмолвный посыл как одобрение. Ура! Он понял подсказку правильно. Сегодня Леонид просто блистал проницательностью!

– Приглашаете на свидание, товарищ Зимин? – В голосе у нее промелькнули грубоватые нотки, но теперь Леонид не сомневался, что этого требовала обстановка.

На записи менее грубые нотки будут звучать неубедительно. А так все ясно и, между прочим, не предосудительно. Она не замужем, он разведен… уже два с половиной года – обалдеть!.. почему бы не закрутить служебный роман? Обществу нужны новые ячейки взамен разрушенных? Государству нужны новые кадры, которые рождаются в новых ячейках? Армии требуются еще солдаты, в конце-то концов?! Ну вот…

– Приглашаю. – Зимин отодвинул чашку. – «Красная пирамида» или «Неуловимые мстители»? Очень хорошие кафе.

– Слишком пафосно. – Варвара смешно и мило наморщила носик. – Вы любите футбол?

– Да, – не моргнув глазом, соврал Зимин и только после этого опомнился. – А при чем тут…

– Вы за кого болеете?

– За… – Боясь попасть впросак, Леонид замешкался.

– За ЦСКА? Я тоже, представляете! Значит, сегодня в семь тридцать на стадионе? Билеты у меня есть, купила на себя и подругу, но она заболела. Пойдете со мной?

– С вами хоть на керлинг.

– Отлично.

– Да. – Леонид уставился на Варвару в совершенном обалдении. Он уже не понимал, играет она или все это всерьез. И если играет, то на какую публику – на ту, что подслушивает, или на него. – Неожиданно, конечно, но отлично.

– Не думали, что я могу увлекаться футболом?

– Нет, почему… спорт он такой… ему все покорны… только неожиданно, что вы ходите на стадион. Не дома смотрите или в спортивном кафе, а прямо…

– В пекле? – Варвара усмехнулась. – Если подружимся, зимой свожу вас еще и на хоккей. А вы думали, библиотекари – это бесполые эфирные создания? Успехов в работе, товарищ Зимин. Вас пропустят обратно в зал, не волнуйтесь. А мне надо здесь задержаться. До свидания.

– До вечера?

– На всякий случай да. – Варвара пожала Леониду руку и выпорхнула из буфета…

За свой стол Зимин вернулся не сразу, потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться. И начал работу он тоже после существенной паузы. Сначала отгонял мысли о Варваре, затем боролся с ее необычным по тембру голосом, звучавшим в голове навязчиво, но все равно приятно, а когда первые два наваждения схлынули, началась неравная схватка со зрительной иллюзией, почти галлюцинацией. Образ Варвары стоял перед глазами и никак не желал улетучиваться. Леонид чувствовал себя влюбленным сопляком, стыдил себя за малодушие, но ничего не мог с собой поделать. От одного только имени Варвара начинало щемить сердце.

Справиться с бурей эмоций помогла, как обычно, работа. Зимин набросился на нее, как голодный лев на газель. Решительно придвинул почти чистый лист, занес над ним капиллярную ручку и… в который раз завис, словно опасаясь промахнуться, когда опустит руку, и сделать запись не на бумаге, а на голом столе. Нет, с листом все оказалось в порядке, он лежал там, где надо. Не на месте оказался зашифрованный текст. Сшитая толстыми белыми нитками пачка архивных машинописных страниц лежала не там, где ее оставил Зимин. Всего на пару сантиметров в сторонке, но не там.

Леонид перевел взгляд на стопку исписанных листов с расшифровкой. Их тоже перекладывали, это стало очевидно. В отсутствие Зимина кто-то внимательно изучил материал и наверняка сделал выводы. А возможно, и скопировал плоды трудов исследователя, изменившего Науке с волшебной девушкой Варварой. Что проще? Навел камеру личного телефона и щелкнул.

«Не для того ли Варвара увела меня в буфет? – Леонида словно умыло холодной отрезвляющей волной. – Бес мне в ребро, хоть и нет пока седины в бороде. Полное воздержание от чего бы то ни было губительно. Жизнь должна быть разнообразной и хотя бы изредка порочной. Тогда и проколов не будет. Что же ищет Варвара или ее товарищи из КГБ? Какую истину, упрятанную в этих документах? И почему не нашли ее до меня? Мозги сломать можно! Но главное – что дальше?»

Фантазия мгновенно нарисовала неутешительную, но вполне вероятную картинку. Варвара беседует с коллегами из Политического Управления КГБ, особой структуры, малопонятной даже другим сотрудникам Конторы, а затем в спецархив заявляются незапоминающиеся люди в штатском. Они отнимают у Зимина синюю папку, изымают «Электронику», обыскивают оторопевшего гражданина и вежливо просят оставаться в городе, а лучше строго дома и на работе, чтобы не пришлось его искать, «если потребуется консультация». Ошарашенный Леонид бредет домой и смотрит матч ЦСКА против немецкого «Байера» по телевизору, параллельно накачиваясь от разочарования коньяком. Нет, это хоккейный вариант. Накачиваясь пивом.

А утром… идет на работу. С разбитым сердцем. Все как обычно. Разве что причина трещины в сердечной глыбе зовется иначе. Не Алена, как последние два года, а Варвара.

Перспектива нарисовалась так себе. Но пока ничего подобного не произошло, не имелось и повода расклеиваться.

Леонид вынул из корпуса «Электроники» две горошины беспроводных динамиков, вставил в уши и буркнул «популярная классика FM». В голове зазвучали финальные аккорды старинной ламбады, а затем полилась знакомая с детства песня народного артиста СССР Юрия Антонова про белый теплоход. Душевное равновесие стремительно поползло к нормативной отметке.

«Что будет, то будет. Пока не случилось ничего страшного, надо работать. Глядишь, и обойдется. Кто знает, в чем мой шанс? Чего на самом деле хотят невидимые соглядатаи? Если рассуждать логически, они желают мне скорее успеха, чем поражения. Если б они хотели скрыть зашифрованный текст, какого фейхоа допускали бы меня до источника? Значит, им требуется расшифровка. Ну так я и занимаюсь расшифровкой. То есть нам по пути. На том и сойдемся пока. Короче говоря, спокойно, матрос Зимин. Делай молча что должен, а там будь что будет. Молча!»

Леонид сосредоточился на тексте и продолжил начатую еще до перерыва строчку.

«…поэтому даже в глухие беспросветные дни холодного безмолвия, когда вокруг на многие версты все заметено снегом и до школы не добраться, ты имеешь возможность читать…»

Глава 4

Ноябрь 1944 года, Восточная Пруссия, участок 3-го Белорусского фронта

«…В своей директиве командующему 28-й Армией от 28.10.1944 года командующий 3-м Белорусским фронтом указал:

«Противник, сосредоточив крупные танковые силы, по всем данным, намерен нанести нам ряд контрударов с целью отбросить войска фронта на прежние рубежи.

Для перемалывания контратакующего противника и подготовки к дальнейшему наступлению приказываю:

1. Временно перейти к обороне на занимаемых рубежах, имея передний край на линии: г.дв.Керрин, фл. Виркенвальде, г.дв.Гуддин, (иск) Зодинелен, Йодцунен, Грюнвайтшен, Жургупхен.

На этом рубеже создать неприступную, глубокую противотанковую, противовоздушную и противопехотную оборону, рассчитанную на отражение и уничтожение крупных сил танков и пехоты атакующего противника при поддержке массированной артиллерии и авиации».

Из директивы командующего 3БФ № 957/к

Хорошо, когда твоя мама учитель русского и литературы. Дома есть своя небольшая библиотека, поэтому даже в глухие беспросветные дни холодного безмолвия, когда вокруг на многие версты все заметено снегом и до школы не добраться, ты имеешь возможность читать. Дом томится в снежном плену, утренняя вылазка в уборную и за дровами превращается в чемпионат по классической борьбе – в роли противника дверь, подпертая наметенным за ночь сугробом, а тропа до колодца больше походит на узкий коридор здания без крыши. Но все это мелочи, когда дома есть книги. Сделав, что нужно, сидишь в уютной теплой тишине и читаешь.

«В тишине… такой, как сейчас. Нет, сейчас она другая. Там, дома, в снежном плену, было так тихо, что слышались удары сердца. А здесь тишина нанизана, как на шампур, на какой-то протяжный острый звук. Что-то пищит непонятно где, словно испорченная радиоточка. И вовсе не тепло и не уютно. Наоборот, холодно и неудобно. Почему? Отчего? Почему снег лежит не на крыше дома, а прямо на мне? Что с левой рукой, почему она не держит книгу? Почему она вообще не ощущается?»

Филин попытался шевельнуться, но что у него получилось, знал, наверное, только Бог. Только ведь его, как известно, для комсомольцев не существует. Или, наоборот, для него нет такой категории людей – не суть важно. Сам Никита не понял, шевельнулся он или нет. Он вообще не вполне понимал, способен ли шевелиться. Да что там! Он даже не понимал, жив ли еще!

«Мыслю, следовательно, существую, – припомнилась строчка из одной заумной книги в старорежимном оформлении. – Хорошо, если так. Но ведь шевелиться – это другая задача. Какие еще есть зацепки? Дышу? Тоже хорошо. В целом. А если не в целом… тяжело даже дышать, елы-палы! Как будто мешок с мукой сверху лежит. Надо собраться, приподняться, скинуть тяжесть. Руки-ноги, где вы?»

Руки отозвались, помогли, только это были не руки Никиты, а чьи-то еще. Они быстро сдвинули в сторону слой тяжелого снега – или это была земля, Филин пока не понимал, ухватили крепко, до боли, и без всякого почтения или хотя бы осторожности вытянули из неведомого капкана.

Почувствовав свободу, Никита сделал неглубокий вдох, втянул с воздухом земляные частицы и закашлялся.

– В рубашке родился капитан, – послышалось словно из какой-то железной трубы, со звонким многократным эхом. – Гимнастерка сгорела совсем, гляди. А на нем ни пузыря, ни ссадины. Опупеть какой счастливчик.

– Пупов не хватит за всех радоваться. Тут в одной воронке трое и все живы. Этот, правда, живее других, натюрлих.

– Чтоб у тебя язык отсох.

– А чего? Я могу и как союзнички говорят. Хочешь? О’кей, ит из гуд.

– Ну и чего тут союзнического? Опять «гут» фашистский.

– Темнота! Не «гут», а «гуд». По-английски.

– Хрен редьки не слаще. Ты английский шпион, что ли? Враг народа?

– Пошел ты, май френд, в жопу! Это по-американски. Жаргон пролетариата Североамериканских Соединенных Штатов, так тебе понятно?

– Так бы сразу и сказал, а то орешь на всю деревню.

– Соображать надо!

– Надо же, какой грамотный! Чего ж ты не военврач?

– А ты чего?

– Я-то из крестьян, мне только в зоотехники, а тебе, городскому, самое то в медицину было бы. А ты фрицевскими «гут-капут-натюрлихами» башку забиваешь. Самому не противно, нет?

Филину надоело слушать никчемную перепалку санитаров… или кем там были его спасители… и он снова попытался шевельнуться, а заодно открыть глаза.

Они открылись, руки их протерли, по-детски, кулаками, но Филину показалось, что все это сделал кто-то другой. Никита вспомнил, как бабушка извлекла однажды острую щепку ему из глаза – языком, а он после этого долго еще тер глаз, хотя больше ничего не мешало и не кололо. Остановиться и опустить руки не было сил. Хотелось тереть и тереть.

– Давай, капитан, умойся.

На лицо полилась вода, и Филин только в этот момент понял, что не видел ничего, хотя глаза были открыты. Умывание не только помогло восстановить зрение, но еще и взбодрило. Почти сразу вернулись ощущения и… черт! Лучше бы они не возвращались! Тело пронзила острая боль – от пяток до макушки. Никита имел две нашивки за ранения, и ему были знакомы эти ощущения. Только теперь казалось, что прострелено или сломано все, каждая косточка!

– Кто?! – неожиданно для себя прохрипел Филин.

– Я кто? – Один из санитаров усмехнулся. – Дед Пихто. А это моя бабка с автоматом.

– Отставить… шуточки… – Язык шевелился медленно и трудно, будто бы во рту было полно просроченной вязкой сгущенки. – Кто… выжил… еще?

– Ты молчи, капитан, – посоветовал второй санитар. – Вредно говорить. Контузия у тебя.

Филин попытался сфокусировать взгляд на бойцах. Получилось так себе. Во-первых, было не фонтан с освещением. Царили сумерки, не понять только, вечерние или утренние. Во-вторых, перед глазами плавала какая-то муть. Увидел капитан лишь два человекоподобных мутных пятна зеленоватого оттенка.

– Воды…

Санитары подались вперед, затем назад, и Никита почувствовал, что подается куда-то вместе с ними. Судя по внутренним ощущениям, его усадили.

Филин приготовился к новой болевой вспышке, но ничего такого не накатило. Тело оставалось непослушным, но боль исчезла, словно ее и не было вовсе. Немного ломило в затылке, но это не в счет.

Снова полилась вода. Чужая и в то же время, по факту, своя рука перехватила струйку и плеснула в глаза, а затем размазала воду по лицу. Ощущение холодной воды на лице сменилось новым – из внутренних уголков глаз по скулам потекло что-то теплое.

«Слезы или кровь?»

Филин опустил взгляд на руки. Крови он не увидел.

«Значит, слезы. Хорошо. Точно живой. И не раненый, если верить бойцам. А что контузия… ерунда. Голова не болит, не кружится, тошноты нет… оглушило просто».

– Проморгался? – Один из санитаров склонился и внимательно посмотрел Никите в глаза. – Зрачки одинаковые, глаза не прыгают… Слышь, Петрович, нет у него контузии.

– Слышь, профессор, не тебе решать. Тащим его в санбат, там разберутся. Носилки раскладывай.

– Погоди ты… – Первый санитар сунул Филину под нос флакон с чем-то едко пахнущим.

Никита невольно содрогнулся и отпрянул, но зелье подействовало. У капитана получилось резко и наконец-то глубоко вдохнуть, а в глазах прояснилось до вполне приличной четкости и прозрачности. И сумерки вроде бы немного отступили. Значит, все-таки приближалось утро.

Филин увидел двух бойцов с белыми повязками на рукавах, увидел выжженную, местами еще тлеющую землю, перевернутый искореженный «виллис» и два обугленных вражеских трупа. Еще три или четыре мертвых немца в поле зрения выглядели не настолько обгоревшими, но все как один оказались без голов и конечностей. На одном из них, как на кочке, сидел второй санитар.

А еще Никита увидел лежащих на носилках Бадмаева и Васнецова. Подполковника как раз собирались уносить еще два санитара. Взяли носилки они так, чтобы нести вперед головой, это обнадеживало.

– Бадмаич… – прохрипел Филин. – Слышишь меня? Живой?

– Дырка… нету, – тихо, но внятно ответил старшина. – Мало-мало… башка ударил.

– Молчите оба! – приказал первый санитар.

– Наши где? – Филин поерзал, усаживаясь поудобнее.

Удивительно, только с каждой секундой он чувствовал себя все лучше. Ему больше не требовалась помощь в виде понюшки нашатыря или умывания затхлой водой из солдатской фляжки. Противный звон в ушах становился все тише, перед глазами не осталось и следов мутной пелены, а тело вернулось хозяину почти целиком. Разве что левая рука все еще оставалась слабой и дрожала.

– Во дает, – проронил первый санитар, обращаясь ко второму. – Говорю же, нет у него контузии. Повезло в полный рост.

– Я задал вопрос, рядовой. – Филин добавил голосу строгости.

– Впереди. – Санитар кивком указал в западном направлении. – Километра на три продвинулись. Там старая железная дорога и полустанок какой-то. Аккурат до него одним махом рванули. А сейчас, наверное, еще дальше ушли.

– Слышал, Бадмаич?

– Поезд смотреть надо важно. Эти чотгор-шулмас[5] и поезд вместе. – Старшина обмяк, но не так, чтобы совсем, а просто выдохся.

– Это верно. – Филин оперся о плечо первого санитара и поднялся на ноги. – Тоже думаю, что как-то связаны эти неубиваемые фрицы с тем поездом.

Голова слегка кружилась, но стоял капитан достаточно твердо. Постояв пару секунд, Никита наклонился, выудил из-под слоя смешанной с пеплом земли почти не обгоревший ватник, затем нашел автомат – тоже вроде бы ничего, целый, оделся и забросил оружие на плечо, как мотыгу. Ощущение оружия в руке придало бодрости, и Филин внутренне «взвился», как те соколы из песни, орлом.

– Вы чего, товарищ капитан?! – Санитар не возмутился, а скорее изумился. – Вам в санбат надо!

– Бадмаева несите. Я сам. – Упреждая возражения санитаров, Филин махнул рукой. – Это приказ. Выполняйте.

– Есть. – Первый санитар пожал плечами.

Никита был уверен, что, если бы не субординация, боец покрутил бы пальцем у виска.

Санитары подхватили носилки со старшиной, но прежде чем они двинулись в тыловом направлении, Филин спросил о главном:

– Кого еще удалось откопать? Ефрейтора поблизости не находили?

– Никого. – Первый санитар взглянул на капитана виновато. – Выжгли тут гвардейцы все под ноль.

Филин нахмурился и отвернулся.

– Нету… тела, – прошептал Бадмаев. – Леха… жив.

Никита, не оборачиваясь, похлопал старшину по плечу и кивнул санитарам.

Бадмаев был прав. Пока не найдено тело, списывать Покровского со счетов не следовало. Хотя, если было прямое попадание, например, тела и не будет. Одни «клочки по закоулочкам», как в той сказке.

Мысль вдруг скользнула дальше, и в голове эхом повторились следующие слова Бадмаева: «Леха… жив». Старшина произнес их, как отдельное предложение. Уверенно так сказал. Почти заявил. Ашир будто бы откуда-то знал, что Леха жив, и поэтому здесь нет его тела.

Расспросить старшину капитан теперь не мог, бойцы-санитары с носилками уже скрылись из вида, поэтому пришлось просто отложить в голове, на крайней полочке, что судьба Покровского пока в тумане, и заняться главным вопросом. Точнее, вопросами: что за антинаучная мистика разгулялась на данном участке передовой и прилегающей местности? и есть ли тут действительно связь с тем поездом за линией фронта?

В первом приближении связь вроде бы имелась, вот и Бадмаев подтверждал. Но не потрогаешь – не узнаешь. Филину требовалось убедиться во всем лично: на глаз, на ощупь, а если потребуется, то и на зуб…

Так бывает с похмелья: бодрость духа и энергия в теле вдруг в один миг сменяются полным безразличием и ощущением какого-то фарша вместо мышц. Именно так, в один миг, резко. Шел себе, шел, почти насвистывал, как вдруг… раз!.. и накрыло медным тазом. Жизнь сделалась никчемной, тело покрылось липким потом, а вместо упругих мышц образовалась бумажная масса, хоть фигурки папье-маше лепи.

В такой момент наилучший вариант – лечь на травку, расслабиться, выдохнуть и прикрыть глаза на пять минут. Спать не обязательно. Главное – расслабиться.

Но это если с похмелья. Если дело в контузии, все сложнее. Что бы там ни заявлял будущий доктор, а пока что санитар из Отдельного медико-санитарного батальона, встряхнуло Филина изрядно, а значит, последствия просто обязаны сказаться.

Когда Никита вышел на тропу, по которой еще полдня назад разведгруппа улепетывала из немецкого тыла, его качнуло пару раз с такой силой, что Филин едва не встал на четвереньки. Все обошлось, но передвигаться капитан начал осторожнее, без ухарства, с учетом как его там… анамнеза, кажется. Филин дважды отлеживался по поводу ранений, поэтому кое-какие медицинские словечки запомнил. Анестезия, инфильтрация, гангрена… еще чего-то там. Расширять словарный запас Филину не хотелось. На госпитальной койке хорошо, сонно и сытно, но на свежем воздухе лучше.

Вокруг снова стояли корабельные сосны, воздух пронизывали ароматы смолы и увядающей травы, а мшисто-хвойная подстилка пружинила под ногами. А еще имелось холодное небо над головой и полное непонимание происходящего – внутри этой самой головы.

Низких утробных звуков больше не ощущалось, тут никакого сходства не прослеживалось, но Филин опять не знал, что там за деревьями. Танки вряд ли. Если только свои. Поезд?

«Да, поезд. Смотреть надо важно. Прав Бадмаич, очень важно его осмотреть! И обязательно изнутри».

Капитан невольно ускорил шаг. Организм отреагировал на это легкой тошнотой. Никиту едва не согнуло под ближайшим кустиком, но Филин взял себя в руки. Что съедено до огневого налета, провалилось. Мое. Точка.

На подступах к железнодорожной ветке атмосфера сгустилась до подобия газовой атаки. Нещадно чадили то ли какие-то резиновые изделия, то ли растекшийся неведомо из каких емкостей мазут. Ветер путался в соснах и до насыпи долетал на последнем издыхании, а потому черный дым большей частью метался над пятнистым составом. Прочь улетала едва ли десятая часть.

В обрамлении черных клубов загадочный состав выглядел и вовсе мистической придумкой американского писателя Эдгара Аллана По. Наряду с книжкой Жюля Верна про подводную лодку сборник рассказов этого сочинителя был настольной книгой Филина. Ну, после историй про Шерлока Холмса. Эти три книги так и лежали в одной стопке.

Возвращаясь к теме: загадочный поезд стоял на месте. Все рефвагоны оставались закрыты, пассажирские, наоборот, нараспашку, тепловоз дремал, а пулеметы и зенитки склонили стволы долу. Никакого личного состава выше рельс не наблюдалось. Большинство «грачей», похоже, улетело, а те, что остались, лежали теперь вдоль насыпи. Жареными кусками.

Это выглядело неприятно, но вполне объяснимо. «Катюши» ведь жахнули, что тут удивляться? Гвардейские реактивные минометы не разрушили железную дорогу и даже не скинули с нее тяжелые вагоны. Секретный подвижной состав был поврежден лишь частично. Зато для живой силы противника «катюши» устроили адский кошмар. Все равно, что гиперболоид инженера Гарина.

Осмотревшись, Филин вскарабкался на скользкую от мазута насыпь, уцепился, подтянулся и запрыгнул в ближайший вагон с окнами.

Комплексное гимнастическое упражнение было вроде бы простым, но организм отреагировал не штатно. В глазах потемнело, на темном фоне замелькали золотистые искры, в животе ухнуло, словно при резком спуске с крутой горки, а ноги подкосились. Филину пришлось вцепиться в поручень и на пару секунд замереть.

Когда в глазах прояснилось, Никита обнаружил, что перед ним стоит боец с автоматом. Стоит в метре и почти упирает ствол ППШ капитану в грудь. Еще один автоматчик стоял позади бойца и тоже целился в Филина, только прямо в лоб.

– Выпрыгнул, как черт из табакерки, – послышалось справа, из коридорчика, который отделял основное пространство вагона от тамбура. – Капитан… как там тебя… Лунь, Сова?

– Филин. – Никита чуть подался вперед и заглянул в коридор. – Майор Жданов? Комендатура?

– Так точно. Ты что тут делаешь, разведка? И почему в таком виде? Тебя будто бы из-под земли достали. Воины, отбой тревоги.

– Так и было. – Никита попытался разглядеть свое отражение в никелированном баке для кипятка, встроенном в стенку коридора.

– Так это с ваших позиций огонь на себя вызвали?

– С наших.

– И ты уцелел?

– Повезло, – Никита кивнул и поморщился. – Башка только трещит… и в глазах темнеет иногда.

– Доктор! – Майор Жданов обернулся и повторил громче: – Доктор, тут к вам пациент!

– Да я в порядке… – Филин осекся.

Строгий взгляд доктора, капитана медицинской службы, подействовал как команда «смирно», хоть по званию они были равны. Настолько синих и глубоких глаз Филин не видел никогда. Может быть, фокус заключался в том, что ветер наконец порвал черную дымовую завесу и в окошко пробились косые лучи утреннего солнца? Они весьма удачно подсветили лицо доктора. Особенно большие красивые глаза.

Не подумайте ничего дурного. Филин не сбрендил и не стал вдруг художником, чтобы воспевать красоту как таковую, невзирая на половую принадлежность субъекта. Доктор оказался молодой русоволосой женщиной.

В полковом медпункте Филин ее не встречал, значит, это была военврач из медсанбата или вообще из госпиталя. Почему она вдруг оказалась на передовой? И что здесь, собственно, делал майор Жданов, представитель комендатуры, которому тоже не полагалось разгуливать по передку? Неужели за те несколько часов, что Филин провалялся без сознания, фронт ушел настолько далеко? Здесь теперь что, глубокий тыл? Пока что все эти вопросы оставались без ответов.

– Пройдите сюда, товарищ капитан. – Оказалось, что голос у доктора тоже красивый. – Сюда, в купе.

Филин прошел в первое купе и осмотрелся, автоматически фиксируя детали. Впрочем, отвлекся он лишь на секунду. Магнит синих глаз притянул все его внимание.

– Контузило… маленько, – неожиданно для себя запнувшись, сказал Никита.

– Сами так решили? – Доктор вынула из кармана огрызок химического карандаша. – Голова кружится? Нет? Развернитесь к свету. Хорошо. Смотрите на карандаш. Теперь закройте глаза, ноги вместе и вытяните руки перед собой. Открывайте глаза. Головная боль, тошнота…

– Ничего нет. – Филин почему-то взбодрился и приосанился.

– А в тамбуре что было? В глазах потемнело?

– Откуда вы… Нет! Просто со света в темноту… глаза привыкали. Не сразу заметил бойцов. Или что, так не должно быть?

– Должно. Только света особого снаружи не было.

– Вот же… солнышко!

– Капитан, не морочьте мне голову. – Доктор вздохнула и посмотрела на Филина укоризненно. – И без ваших усилий ничего не понятно.

Доктор едва заметным кивком указала вглубь вагона.

– А что там? – Филин выглянул из купе.

Этот момент тут же засек Жданов. Он жестом приказал капитану замереть.

– Жить будешь?

– Какое-то время. – Никита кивнул. – Лет до ста точно. Что здесь было?

– Эсэсовцы. Твоя-то какая забота?

– Я этот эшелон обнаружил. Что в вагонах с вентиляторами, выяснили?

– Не лезь, капитан. Скоро Смерш тут будет.

– А вы кто?

– Не наш, а из штаба фронта. Чуешь масштаб? Теперь это их головная боль. Ты, если здоров, шуруй вперед, догоняй своих.

– То есть дело серьезное, – сделал вывод Филин. – Сам помощник коменданта на охране, фронтовой Смерш вызвали… только доктор не вписывается пока.

– Ты сильно умный, да? – Жданов скривился, не понять, с сочувствием или неприязненно.

– Просто любознательный.

– Может, тебя арестовать?

– Ухожу, ухожу. – Филин поднял руки ладонями вперед. – Совет хочешь?

– Нет, проваливай.

– Побольше солдат на периметр поставь, иначе вздрючит тебя фронтовой Смерш за такое несение службы. Сито у тебя тут, а не охранение. Будь здоров, товарищ майор.

– Исчезни уже. – В голосе у Жданова мелькнули доброжелательные нотки.

В отличие от некоторых штабных он не считал себя самым подкованным в любых вопросах военного дела. И к разведчикам относился с должным уважением. Филин не стал злоупотреблять благорасположением майора и, бросив прощальный взгляд на доктора, не без сожаления покинул вагон.

«Вот дурень! Надо было у Жданова спросить, как ее зовут хотя бы. Но теперь, если вернусь, майор начнет стрелять, это точно. Да и некогда тут бегать туда-сюда».

Пока Жданов не внял совету, у капитана имелась возможность заглянуть все-таки в загадочные вагоны. Этим Филин и занялся. Для начала он пробрался под вагоном на другую сторону насыпи, рысцой переместился к вагонам с вентиляторами и на несколько секунд замер в буферной зоне.

Кроме буферов, сцепки и вполне обычных тормозных шлангов, между подозрительными вагонами были протянуты еще два пучка проводов и резиновых трубок. Ну ладно, один кабель мог быть электрическим, а что подавали другие провода и трубки? Особенно заинтересовал Филина резиновый шланг, усиленный стальной сеткой.

Капитан выглянул из условного укрытия, повертев головой, убедился, что Жданов по-прежнему не спешит следовать совету, скользнул вдоль вагона и остановился у сдвижной двери. Заперта она была довольно условно, на висячий замок весьма хлипкого вида. Сбить его представлялось делом несложным, но Филин не хотел шуметь.

Капитан перебежал дальше и снова притаился в пространстве между вагонами. Впереди послышались голоса и топот сапог. Бойцы все-таки начали занимать посты.

Филин терял инициативу, но это его почему-то не беспокоило. Капитан поднял взгляд и понял, в чем дело. Краем глаза он заметил приоткрытую дверцу в торце следующего вагона. Запрыгнуть оказалось делом одной секунды. И на этот раз все прошло без сучка без задоринки: в глазах не потемнело, ноги не подкосились, руки тоже не подвели.

Внутри вагона светили дежурные лампы, что-то электрически гудело и едва слышно журчало. Будто бы какой-то насос гонял жидкость по трубам. Филин протиснулся между непонятными баками и агрегатами и прошел немного вперед, стараясь не запутаться в хитросплетении проводов и шлангов, местами брошенных поперек узкого прохода.

Вскоре проход чуть расширился, и Филин увидел слева и справа нечто вроде спальных полок, только по пять штук друг над другом. То есть на таких полках пассажиры могли путешествовать исключительно лежа. И еще капитан не совсем понимал, каким образом пассажиры поднимались на самый верх.

Но главное – полки только на первый взгляд выглядели полками. Если присмотреться… Филин достал карманный фонарик и посветил на один из лежаков среднего яруса. Это больше походило на… формочку. Да, на формочку для отливки оловянных солдатиков, на ее тыльную половинку. Только здесь эта половинка формочки имела натуральную величину, в смысле – величину среднего человеческого тела.

Филин представил, что ложится в эту люльку, и сделал вывод, что в ней должно быть удобно. Вот только смущали торчащие из некоторых мест гвозди… или это иголки?

Капитан склонился, взялся за один из «гвоздей» и потянул. Железка легко вышла из гнезда. Следом за ней потянулась резиновая трубочка. Определенно это были иглы. А над головной частью лежака нависала массивная металлическая запчасть, по форме как половина обруча, к которой были подведены электрические провода.

– Лечение умственных расстройств электричеством? – пробормотал Филин и хмыкнул. – Где-то я читал. Психушка на выезде?

– Хорошая версия, многое объясняет, – вдруг прошептал кто-то совсем рядом.

Никита схватился было за автомат, но вовремя одумался. Даже шепот у нее оказался красивый. Капитан обернулся и посветил фонариком в потолок, над тем местом, где стояла доктор с васильковыми глазами.

– Еще раз желаю здравия. Я капитан Филин, Никита…

– Очень приятно. Еремина Алевтина Дмитриевна. Можно просто Алевтина.

– Вы знаете, что это? – Филин обвел лучом фонарика ближайшие полки.

– Могу только догадываться. Пока не найду документацию, сказать что-то конкретное будет трудно.

– Но вы согласны, что это медицинское оборудование?

– Не знаю.

– Но ведь вас сюда привезли зачем-то? Кто привез? Жданов? То есть нечто натолкнуло его на мысль, что это оборудование имеет отношение к медицине, и он вызвал доктора, вас. Почему, кстати, именно вас?

– У меня ощущение, что Смерш уже приехал. – Еремина покачала головой. – Вы в милиции до войны не служили? Очень уж дотошно расспрашиваете.

– Не служил. Так почему именно вы?

– Я заведую рентгенотделением в госпитале. Разбираюсь немного в медицинских аппаратах. Но это не чисто медицинская техника. Вот эти приборы из области электротехники, радиосвязи… не могу сказать точно. Товарищ Стасенко поспешил с выводами, ему надо было вызвать связистов.

– Ах, вот кто тут распоряжается! – Филин усмехнулся. – С каких это пор замполиты руководят изучением научных трофеев? Вышел такой приказ?

– По-моему, ваш командир просто сплавил его, чтобы товарищ Стасенко не путался под ногами.

Филин вновь усмехнулся, погрозил доктору пальцем, а затем приложил все тот же палец к губам. Алевтина пожала плечами: «Мне все равно, замполитов не боюсь», но все же кивнула.

– На удивление оперативно сработал замполит. – Филин еще раз осветил лучом фонарика ближайшие полки. – Это ведь надо было сообразить, принять решение, согласовать, вызвать вас, привезти сюда… и все за шесть часов?

– Шесть часов? – Алевтина удивленно вскинула брови – между прочим, не подведенные, но при этом идеальной формы и в меру темные. – Все-таки надо уложить вас на обследование, капитан. Этот участок был занят вчера утром, а меня откомандировали сюда вечером. Пока ехали, потом пережидали – немцы дважды пытались вернуть этот полустанок, ночь прошла.

– Постойте, я, получается… сутки провалялся?! Даже больше?!

– Или где-то проваландался, – вдруг прозвучало из полумрака вагона. – На самовольное оставление части в условиях боевых действий походит. Как считаете, капитан Филин?

Под ближайшую лампу вразвалочку вышел упитанный подполковник. Это мягко говоря, упитанный. Начальник политотдела дивизии товарищ Стасенко. Фигура теоретически авторитетная, но практически никем не уважаемая за склонность к пустословию, мелочность и бесхребетность.

– Это вы, товарищ подполковник, у санитаров спросите, которые два часа назад меня откопали. – Филин смерил подполковника ироничным взглядом.

В форму замполит вырядился почему-то не в полевую, а в повседневную и сапоги начистил до блеска. И не замарал нигде. Он будто бы не пришел сюда, а прилетел.

«Прошелся бархоткой перед тем, как запрыгнуть в вагон? Перед доктором выкаблучивается? Тоже мне франт. Лучше б жрал поменьше».

– А у Васнецова с Бадмаевым уточните, – продолжил Филин, – сколько кило земли поверх нас троих лежало, и как они считают, смог бы я выбраться, погулять денек, а потом снова зарыться на ту же глубину?

– Ладно, остынь. – Стасенко смягчил интонации. – Вот вечно ты ерепенишься, Филин. Чего тебе неймется? На грубость хочешь нарваться? Без пенделей как без пряников?

– Я с детства такой: энергичный и любознательный. Поэтому в разведке и служу. А у вас какое оправдание?

– Опять дерзишь? Хочешь до цугундера договориться?

– Какая подначка, такая и сдачка. Можете влепить мне выговор с занесением в личное дело. Или рапорт в Смерш напишите. Что вам больше нравится?

– А-а! – Подполковник сморщился, как от лимона, и махнул рукой. – Чумовой ты, Филин! Столько медалей мимо тебя пролетело из-за языка твоего бескостного, взвод можно наградить. И премиальных профукал… два кармана. Не жалко тебе?

– Не-а. – Филин усмехнулся. – Можете смеяться, но я за Родину воюю, а не за деньги с медалями. А вы?

– Уф-ф. – Стасенко снял фуражку и утер платком лысину. – Забодал ты меня. Смершевцам только не говори про свою подземную лежку. Не поверят. Сутки в отключке, считай, заживо похоронен был, а теперь вон что, живой и бодрый. Эти товарищи в божьи чудеса не верят. Так, товарищ Еремина?

– Мне-то откуда знать, товарищ Стасенко? В госпитале все в одно чудо верят – в исцеление. От хирургов и других врачей его ждут.

– Во-от! – протянул подполковник Стасенко многозначительно и поднял к потолку палец. – Никакого религиозного мракобесия, чистая наука! Все в полном соответствии с марксистско-ленинской теорией, а также сталинской практикой. Без ложных надежд на опиум для народа и спасительные свойства культовых талисманов и оберегов, вроде крестов, ладанок и образов. Вы согласны, товарищ капитан?

– Крестики – это не талисманы и не обереги, а просто символы веры. – Филин пожал плечами. – Напоминание такое. Задумал человек дурное, взялся за крестик и вспомнил, что религия ему этого не позволяет. Недаром же и среди атеистов распространена уловка «нарисовать крестик на память». Но насчет науки согласен. Она шагает вперед семимильными шагами.

Капитан похлопал по ближайшей полке.

– Наша наука не хуже ихней. – Подполковник уловил намек. – Или вы, товарищ капитан, обратный ход рассуждений предпочитаете?

Он с подозрением прищурился и уставился этаким «проницательным», как ему казалось, взглядом на Филина.

– «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». – Капитан развел руками. – Дайте товарищу Ереминой немецкие документы, и тогда мы поймем, кто кого на текущий момент хуже или лучше.

– «На текущий момент», значит. – Стасенко кивнул. – Я запомню, товарищ Филин, эту вашу уклонистскую оговорочку. Разберемся с этим трофеем, будьте любезны заглянуть ко мне на беседу.

– Слушаюсь, товарищ подполковник, – спокойно ответил Никита. – Если не получу новое задание, непременно загляну.

– Надеетесь, Васнецов защитит, как обычно? – Стасенко усмехнулся. – Ну-ну. Посмотрим. Кстати, вы не в курсе, куда исчез один ваш боец… ефрейтор Покровский?

– Два варианта. Либо куда и все остальные – на небо… в чисто научном смысле, разумеется, в виде пепла. Либо… воюет. Наши далеко продвинулись?

– Относительно.

– Вот там его и надо искать… относительно.

– Поищем. А пока вы свободны, капитан Филин. Здесь вам делать нечего.

– Как знать…

– Мне пригласить майора Жданова?

– Я тоже выйду, – сказала Еремина. – Душно здесь. Будут новости – я в машине. Разрешите идти?

– Ступайте. – Подполковник Стасенко раздраженно махнул рукой.

Филин выпрыгнул из вагона и помог Алевтине спуститься на землю, а дальше первой двинулась она. Где стоит машина, разглядеть капитан не смог, пусть уже вовсю светило пока еще в меру яркое и относительно теплое октябрьское солнце.

«Уже ноябрьское, – мысленно поправил себя Филин. – Тридцать первое я пролежал, как боров, под слоем грязи. Как только не окоченел? Земля тлела, это да, но ведь не сутки с гаком. И не задохнулся. Нет, Стасенко, напрасно ты столь решительно отвергаешь религиозное мракобесие. Без чудесного вмешательства тут не обошлось, вот те крест во все пузо, товарищ замполит».

– Сам предупреждал, что лишнего говорить не надо, и что? – Еремина вдруг обернулась и одарила капитана легкой улыбкой. Светлой, но почему-то грустной. – Еще немного – и довел бы несчастного Стасенко до психологической травмы. Ему и так трудно, никто его, похоже, всерьез не воспринимает.

Никита отметил очень неожиданный и благоприятный сдвиг в наметившихся отношениях. Алевтина обратилась к нему на «ты».

– А как можно воспринимать всерьез этот ходячий сборник лозунгов? – Филин усмехнулся. – Знаешь, и умные люди иногда говорят глупости. Это простительно. Но когда умничают глупцы… это невыносимо.

– Все равно поосторожнее. Он трусоват, в лоб не пойдет, но, если подвернется случай, обязательно отомстит за все обиды. Такие типы злопамятны.

– Ты не только врач, ты еще и психолог?

– Все врачи психологи. – Алевтина остановилась и вдруг взяла Филина за руку.

Сначала капитан вообразил невесть что, но в следующую секунду понял – доктор просто решила посчитать пульс.

– Что там? «Пустое сердце бьется ровно»?

– Ты начитанный, – Еремина посмотрела на капитана как-то странно, искоса, будто бы с опаской, но и с любопытством. – А ну, пробежимся?

– Не вопрос. – Филин рванул с места в карьер и вмиг очутился на десяток метров впереди.

Доктор тоже не стала изображать кисейную барышню и припустила за капитаном вполне профессионально, по времени примерно второго разряда.

Находись машина чуть дальше, забег мог бы продолжиться. Ни Филин, ни его соперница особо не запыхались. Но рядом с полуторкой оба затормозили, и доктор снова ухватила Никиту за запястье.

– Пятьдесят, – выдохнула Алевтина.

– Это хорошо?

– У меня… под сотню. А я, между прочим, бегом занималась. Область выигрывала. А ты каким видом спорта занимался?

– До войны? Никаким. Физкультурой в школе. Но с сорок первого… еще какой спортсмен. Мастер спортивного ползания и ворошиловский стрелок из всех видов оружия. А что не так?

– У тебя пульс… слишком медленный. В покое вовсе меньше сорока был. Может, от этого и в глазах темнеет.

– Меньше оборотов – меньше износ «пламенного мотора». – Филин улыбнулся. – Не так?

– Ты ведь не механизм. – Алевтина заглянула в машину. – Странно, где Ванечка? Здесь столько матценностей. Тиснет кто-нибудь лекарства, ему ж влетит.

– А правда, что новые лекарства, которые от всех инфекций лечат, из плесени делают?

– Правда, Никита. – Доктор повертела головой и негромко позвала: – Ваня! Ты где, Ваня?!

– Командир! – вдруг долетело откуда-то из-под вагонов. – Уходи, командир! Уходи!

Филин резко обернулся и увидел несущегося на всех парах, от насыпи прямиком к санитарной машине… ефрейтора Покровского. Собственной персоной. Впереди, похоже, что на ефрейторских пинках, буквально летел тощий рыжий боец, а следом бежали еще несколько солдат и один офицер – уже знакомый майор Жданов.

Сначала Никите показалось, что «комендачи» гонятся за Покровским и рыжим, но вскоре капитан понял, что вся компания бежит не за кем-то, а от кого-то или от чего-то. Филин схватился за автомат, но противника не увидел, как ни старался.

– Ноги в руки! – заорал Покровский совсем уж неприлично громко. – Сейчас рванет к чертям!

Это пояснение Филина устроило. Теперь уже он схватил доктора Еремину за руку и потащил за собой куда подальше. Алевтина попыталась притормозить, якобы чтобы дождаться Ванечку, – судя по всему, это был тот рыжий боец, но Филин не отпустил наивную и сердобольную докторшу. Ванечка Ванечкой, но, если у Покровского глаза становятся квадратными, а голос зычным, что иерихонская труба, дело серьезное, это точно.

За месяц с хвостиком совместной службы Филин хорошо изучил повадки подчиненного. И в том, что минное дело Алексей знает не хуже настоящего сапера, капитан успел убедиться. Если Покровский сказал, что сейчас рванет к чертям, рванет непременно и обязательно «к чертям».

Вытолкнув Алевтину вперед и придав ей нужное направление, капитан все же оглянулся, чтобы оценить обстановку. Почти все отбежали довольно далеко. Но доктор беспокоилась не напрасно, видимо, знала, насколько бестолков водитель ее машины. При любой мощности будущего взрыва убить теперь могло только одного отставшего воина из отряда Жданова, да еще как раз Ванечку, который решил завести свою полуторку.

Так и случилось. Вагоны рванули разом, и вот именно так, как предсказывал Покровский – ко всем чертям. Какие мины сработали, ведали только немецкие саперы. Но могущество взрывов оказалось таким, что обломки поднялись почти на высоту птичьего полета и разлетелись на полкилометра в разные стороны.

Взрывная волна легко подбросила санитарный грузовичок, перевернула через капот и отшвырнула метров на двадцать. Несколько десятков вырванных с корнями деревьев завалились, словно пародируя примятую траву, а две дюжины рельсовых обломков просвистели над головами, как запущенные подвыпившими кузнецами молоты. Все, кто пытался убежать, как бы далеко ни находились от железной дороги в момент детонации, потеряли опору под ногами и пролетели изрядное расстояние на манер подхваченных ветром осенних листьев.

Филин совершил этот увлекательный полет спиной вперед, поэтому сумел подметить, несмотря на дым, пыль и фонтанирующую землю, интересную деталь. Состав рванул не весь. Локомотив с пулеметной платформой, два пассажирских вагона и один «вагон-рефрижератор» уцелели. Тепловоз и вовсе остался на рельсах, а три уцелевших вагона просто завалились: пассажирские – назад, а вагон с неведомым советской науке содержимым – вперед. То есть лежал он с той стороны насыпи, где находился Филин со товарищи.

Ударная волна ослабела, и капитан совершил относительно жесткую посадку. Спиной ударился о землю, зато затылком обо что-то мягкое. Это уберегло Филина от новой отключки, но… стоило доктору Ереминой огромного синяка на таком месте, что неудобно говорить. Именно это место оказалось у Филина под головой.

Но насчет синяков и прочего бесплатного фронтового макияжа разговор состоялся чуть позже, когда Алевтина отошла от шока. Пока же доктор лежала ничком, оцепенев от боли в ушибленных местах, а капитан, тоже временно беспомощный, наблюдал за происходящим у насыпи и на ней.

Загадочно мощный взрыв не спровоцировал почти никакого пожара. Полыхал только устоявший тепловоз, снова дымил пропитавший насыпь мазут, трещал занявшийся бурелом, нехотя горели два вагона по ту сторону насыпи. Пожалуй, и все. Вагон с загадочным оборудованием даже не тлел. Лежал себе под откосом, почти не закопченный, только помятый.

Но бог с ним, с вагоном. Филин отчетливо видел человеческую фигуру, отделившуюся от силуэта вагона и теперь бредущую прочь. Капитан понимал, что такого не может быть, но мог поклясться комсомольским билетом, что это подполковник Стасенко! Тот самый идейный богоборец, полчаса назад именовавший любые чудеса религиозным мракобесием.

«И что он скажет теперь? – Филин скривил губы в ухмылке. – С другой стороны, не слишком ли много чудес на квадратный километр? Я ведь не видел, откуда на самом деле взялся Стасенко. Мы расстались в том самом вагоне, но был ли подполковник в нем, когда громыхнуло? И почему взорвалось либо загорелось все, кроме этого вагона? Даже вот так, навскидку, уйма вопросов. А сколько их будет, если задуматься?»

Филин услышал новые звуки и насторожился. Нет, моторизованные части фрицев обычно издавали другие звуки. Сейчас обиженно рычали маломощные моторы и подвывали простейшие трансмиссии. Приближалась колонна из трех полуторок. В тон им ворчало что-то поприличнее, но помельче, вроде «виллиса».

«Вот и Смерш, – решил Никита. – А почему нет? Сегодня все происходит очень быстро. И очень странно. Тоже все».

Глава 5

Наше время, Москва

«Настоящая русская баня, массаж, очищающие организм процедуры – витаминные коктейли и капельницы под профессиональным контролем дипломированных специалистов! Один сеанс, и вы словно заново родились! До конца месяца скидка пятьдесят процентов! Спешите! Наш телефон и адрес…»

Рекламная рассылка

Уникальный случай. «Электроника» пропустила мусорное сообщение. Впрочем, ее вины тут не было. Сообщение каким-то невероятным образом прошло по каналу экстренного оповещения. Так что разбирательство грозило не разработчикам защитной программы, установленной на «Электронике», а дежурным операторам экстренной службы «123». И это разбирательство наверняка устроят без помощи Леонида.

«Очищающие организм процедуры… – Зимин вздохнул – На самом деле неплохо бы».

Организм и впрямь запросил если не процедуры, то хотя бы новой передышки, но Леонид не позволил себе расслабиться. Чем глубже он погружался в тему, тем отчетливее понимал, что важна каждая деталь. Упустить что-то, прошляпить, заболтать представлялось плевым делом. Так что Зимин никак не мог. По-хорошему вообще требовалось подстраховаться. Как бы подстелить клееночку и пилить доставшиеся золотые гири над ней, чтобы не пропала ни одна пылинка драгоценного металла.

«И как это сделать? – Зимин покосился на камеры видеонаблюдения. – Сфотографировать хотя бы ключевые страницы? Засекут, хлопот не оберешься. Надо крепко подумать».

Организм все-таки вынудил хотя бы встать и размяться. И эта перемена положения в пространстве будто бы подстегнула решимость Леонида идти до конца, чего бы это ни стоило. Зимина снова будто бы гипнотизировала и вдохновляла на подвиги прекрасная Варвара. Пусть ее поблизости и не наблюдалось.

Леонид заглянул на телефон, как бы проверяя электронную почту. На самом деле Зимин заглянул не в почтовый ящик, а на страницу открытого военного архива. С одной стороны, это он сделал для прикрытия, с другой – действие оказалось на самом деле полезным для работы.

«Если нельзя документально подтвердить описанные в расшифровках события, пусть будут подтверждения хотя бы личностей действующих персонажей».

Листать документы не имелось ни сил, ни великой срочности, поэтому Леонид просто заполнил несколько форм поискового запроса и оставил свой адрес.

С запросами на офицеров и бойцов 28-й армии подполковников Васнецова и Стасенко, капитана Филина, старшину Бадмаева и ефрейтора Покровского проблем не возникло, архив принял запрос сразу. А вот с капитаном медицинской службы Ереминой вышла заминка. Архив просил указать подразделение, но из расшифровки Леонид не выудил таких сведений. Пришлось указать просто «госпиталь». Архив пару секунд покочевряжился, но в конце концов запрос принял.

Зимин вернулся за стол, сложил документы в стопку и медленно переложил их снова, по листочкам, словно знакомясь с синей папкой заново. Таким же образом, неспешно он перелистал прошитую пачку зашифрованных художественных записей.

Действия Леонида выглядели странновато, но не слишком подозрительно. Мало ли какие методы у исследователей? Есть же выражение «перелопатить кучу информации». Вот Зимин и «лопатил», снова и снова изучая бумаги, чтобы найти то, за что не зацепился взгляд при первом знакомстве с материалом.

Но все выглядело так, как рассуждал Зимин, если просто смотреть со стороны и не придираться к мелочам. Например, если не обращать внимания, что перекладывает бумаги и листает тетрадь Леонид исключительно левой рукой, а «Электроника» у него на запястье смотрит вниз, а не вверх.

Зимин изобразил на лице задумчивость и снова поднялся. Заложив руки за спину, он прошелся по залу, постоял напротив стеллажей и опять вернулся на временное рабочее место. «Электроника» к этому моменту заняла свое нормальное место на запястье – на тыльной стороне.

Смысл всей этой постановки был прост. Прежде чем перевернуть «Электронику» экраном вниз, Леонид включил ее фронтальную камеру в режим видеозаписи. То есть, она снимала видео все время, пока Зимин листал документы из синей папки. Снимала и сразу же отправляла в так называемое Облачное хранилище, не оставляя в телефоне ни копии, ни даже ее следов. Во всяком случае, так утверждала программа телефона. До сегодняшнего дня Зимин этой фишкой не пользовался. Когда же Леонид, поднявшись из-за стола повторно, заложил руки за спину, он выключил камеру, закрыл программу и вернул «Электронику» в обычное положение.

Выходка Зимина являлась грубейшим нарушением правил, что грозило серьезными последствиями, но Леонид не засомневался ни на секунду. Обоснование нахального и, между прочим, уголовно наказуемого поведения у Зимина имелось железное, как он сам решил.

«Все во имя истины. История обязательно должна войти в исследование, впереди куча работы, а времени очень мало. Продлить пропуск на завтра нереально, завтра начинаются Ленинские чтения, и лишних посетителей попросят перенести свои визиты на вторую декаду ноября. Но мое исследование не может ждать, оно тоже приурочено к столетию СССР. Поэтому и придется поработать над содержимым синей папки вне стен спецархива. Положить, так сказать, на алтарь науки свою репутацию. Хм… Нет, «положить на алтарь науки» звучит сомнительно, надо придумать другую формулировочку. Главное, чтобы тоже с пафосом. Интересно, примут такое рвение в качестве оправдания товарищи из КГБ, если накроют меня медным тазом?»

– Гражданин Зимин.

Леонид вскинул взгляд и понял, что ответ на мысленный вопрос получит прямо сейчас. Перед его столом почти бесшумно и словно бы ниоткуда возник солидный седеющий мужчина в строгом костюме. Еще два «строгих» появились слева и справа от стола. Зимин бросил на них по короткому взгляду. Эти товарищи выглядели не так солидно, зато отличались завидной «фактурой», как бойцы из президентского полка. Глаз на затылке Зимин не имел, но почти не сомневался, что позади него стоит еще один «фактурный человек в штатском».

– Майор Репин, Андрей Михайлович, Политическое управление КГБ. – Солидный товарищ раскрыл удостоверение и показал Зимину.

Леонид обмер и внутренне похолодел, но внешне постарался сохранять спокойствие. Получилось это или нет, осталось загадкой. Зеркала поблизости не наблюдалось, а по лицу майора Репина не получалось определить, верит он в напускное спокойствие Леонида или нет.

– Очень приятно. – Зимин привстал. – Леонид Зимин…

– Я знаю. – Репин взглядом указал на карточку посетителя, прикрепленную к нагрудному карману рубашки Леонида. – Нарушаем, гражданин Зимин?

– Что конкретно? – Леонид удивленно похлопал глазами, стараясь не переигрывать.

– Вас предупреждали, что копирование запрещено?

– Я не копировал.

– Ваш телефон был активирован и отправлял информацию. Позвольте взглянуть на аппарат.

Репин вновь обошелся одним только взглядом – указал на стол. Зимин покорно снял с руки «Электронику», положил на стол и включил в режим общей проекции.

– Вот, извольте. – Леонид пожал плечами. – Я сделал несколько запросов в открытый военный архив. Вот заполненные формы.

– Это было… – Репин взглянул на дорогие наручные часы – именно часы, а не сработанный под них телефон, – двадцать семь минут назад. А передача данных завершилась десять минут назад. И объем информации был передан совсем другой, никак не соответствующий поисковым формам. Скорее это был объем сотни фотографий хорошего разрешения. Или видеофильма. Что вы снимали, гражданин Зимин?

– Ничего не снимал, клянусь!

– Не разбрасывайтесь клятвами. – Майор едва уловимым кивком приказал одному из подручных изучить «Электронику».

Леонид почувствовал, как взмокли ладони. Одновременно во рту стало сухо, как в пустыне. И сердце заколотилось.

«Нет, дрянной из меня шпион. – Зимин нервно сглотнул. – Одна надежда, что программа Облачного хранения не подвела и следов действительно не осталось».

– Записей или фотографий на сегодня нет, – без особых интонаций доложил помощник Репина и указал на экран. – Загружено обновление. Окончание загрузки в тринадцать ноль семь. Одиннадцать минут назад.

– Загружено это не отправлено, ищи. – Репин недобро зыркнул на подручного и уставился на Леонида.

Выдержать изучающий взгляд майора оказалось непросто, но Зимин справился и мысленно себя похвалил. А помог в этом деле простой прием. Репин пялился на Леонида, а тот изучал свой внутренний мир, смотрел как бы прямо перед собой и вместе с тем никуда. Прием, известный любому, кто стоял в строю под строгим взглядом недовольного командира. Матрос Зимин стоял три года кряду, и было это не так давно, каких-то десять лет назад.

«Серьезные товарищи, – размышлял Зимин. – Сытые, холеные, видные. Даже странно. Чекисты ведь должны быть незаметными, а на этих гренадерах глаз сам собой задерживается. Или что, это какие-то выставочные экземпляры? Откуда они, как там сказал Репин… из Политического управления? А чем занимается Политическое управление КГБ? Ни разу не слышал. Хотя нет, краем уха что-то слышал, но ничего конкретного не припоминается. И название такое нейтральное, что не уцепишься».

Помощник Репина вновь пришел в движение. На этот раз он протянул «Электронику» своему начальству молча. Леонид «прояснил» взгляд и попытался прочитать выражение лица Андрея Михайловича.

Выражение лица осталось суровым, но интонации, когда Репин вновь заговорил, резко поменялись.

– Вышло недоразумение, товарищ Зимин. – Майор протянул «Электронику» владельцу и даже обозначил любезную улыбку. – Вы сами-то в курсе, что обновление операционной системы скопировало все данные из вашего телефона в Облачное хранилище?

– Все?

– Вот именно.

– Я не давал такого распоряжения. – У Леонида резко отлегло от сердца. – Разрешил только установить обновление. Вот так и доверяй этим частным конторам!

– Если один строит, а другой достраивает, хорошего дома не получится. Пользуйтесь государственными программами и все будет в порядке. И еще, возвращаясь к теме, в следующий раз оставляйте телефон на вахте. Во избежание наших новых встреч по поводу подобных недоразумений. Честь имею.

Формулировал Репин неплохо, но слегка старомодно. В нем вообще чувствовалась старая школа, хотя выглядел он лет на сорок пять, от силы на полтинник. И вот как раз этот момент не позволил Леониду поверить, что новых встреч удастся избежать.

Попасть в поле зрения чекистов просто, а вот покинуть это поле – очень трудно, практически невозможно. Особенно если твоим «куратором» становится представитель старой школы. Что ни говори, в прошлом веке любые программы подготовки кадров составлялись более тщательно и требования были строже. Зимин знал это по своему студенческому и преподавательскому опыту – в университете, а не в военном институте, но речь тут о системе образования в целом.

То есть Леонид мог быть твердо уверен, что теперь находится под колпаком. Известная фраза «Если у вас нет паранойи, это не значит, что за вами не следят», отныне и навсегда обретала для Зимина особый смысл.

Чекисты удалились практически так же, как и возникли – бесшумно и в неизвестном направлении, словно в фильме про магию. Леонид же рухнул в пригретое кресло и какое-то время приходил в себя. Собрав мысли и чувства в кучу, он включил «Электронику» и проверил, не напортачил ли в телефоне изучавший его гренадер.

Все оказалось в порядке. И кстати, не осталось никаких признаков копирования всего содержимого телефона в Облачное хранилище. Чекист выдал желаемое за действительное? Что ж, в этой версии имелась своя логика. Обновление программы, передача больших объемов информации в Облако, отсутствие явных следов… объяснение напрашивалось именно такое.

«Хотя есть и другая версия. Меня отпустили, чтобы проследить, куда я пойду, с кем встречусь и что буду делать с украденной информацией. Когда не за что зацепиться, такая практика самая эффективная».

Леонид оставил телефон в покое и попытался вернуться к работе. Поначалу дело шло со скрипом, но затем Зимин опять втянулся в процесс и поднял голову только в начале шестого. Стопка расшифрованных записей пополнилась тремя условными главами, но до описания каких-то ключевых событий Леонид так и не добрался.

«Все правильно сделал. Тут еще пыхтеть и пыхтеть. Даже если сидеть до закрытия библиотеки, ничего не получится. Работы дня на три как минимум. К тому же сидение до закрытия исключается. На стадионе ЦСКА через два часа будет ждать расчудесная Варвара. Какая тут, к дьяволу, работа?!»

Сдать документы дежурному администратору удалось за пару минут, а вот доказать, что расшифровка записей – это результат работы самого Зимина, то есть разрешена к выносу, получилось не сразу. Администратор долго читала записи, затем обсуждала тему с кем-то по телефону, отсылала фотографии отдельных страниц и снова читала. В результате у метро Леонид очутился только в четверть седьмого. Заскочить домой, чтобы переодеться и оставить рюкзачок с бумагами, он явно не успевал. Пришлось ехать прямиком на стадион…

Футбольная арена располагалась на равном удалении от трех станций разных веток метро, и пешая прогулка светила в любом случае. Но от метро «Полежаевская» навигатор вел через прохладную Березовую рощу, что в июльскую жару немаловажно, поэтому Леонид остановился на этом варианте.

Пересадка на «Лубянке» не отняла много времени, поэтому на путешествие метрополитеном ушло меньше сорока минут. Пешком до арены оставалось еще минут двадцать – тридцать. Матч начинался в половине восьмого, так что Леонид вполне успевал. Даже вразвалочку. И все-таки от метро он припустил почти рысью. Во-первых, Варвару еще предстояло найти в толпе болельщиков. Во-вторых, подгоняло неприятное ощущение слежки. Зимин понимал, что на самом деле за ним вряд ли следят, что это ощущение – следствие происшествия в библиотеке. Стресс немного ослабил свою хватку, и начался откат: на смену храбрости и решимости пришли сомнения и опасения. Все это Леонид понимал, но… сначала тротуар, а затем и парковые дорожки стелились под ноги быстрее и быстрее.

Когда между деревьями впервые мелькнули очертания громады футбольного стадиона, Зимин почти побежал. Не будь на аллеях безумного количества идущих попутным курсом болельщиков, Леонид точно установил бы рекорд в любительской спортивной ходьбе на полтора километра. Развеселые группы граждан в красно-синих буденовках и кепках со звездами двигались к арене нестройно, заставляя Зимина то и дело закладывать виражи и сбрасывать темп. В результате Леонид ничего не выиграл, только запыхался.

Хотя, может, и выиграл. Ощущение слежки значительно притупилось. То ли хвост потерял Зимина из вида в такой толпе, то ли это физическая нагрузка сняла напряжение и развеяла глупые страхи.

А еще до Леонида дошло, что искать Варвару не придется. Ведь у Зимина имелись все ее данные, полученные официально, через объемный код. Оставалось просто скомандовать «поиск субъекта в режиме личной встречи», и «Электроника» проложит маршрут с точностью до метра. И скорректирует его, если Варвара задумает куда-то отойти.

Выйдя на финишный отрезок – до арены оставалось метров сто, – Леонид включил поиск и выслушал первую подсказку телефона: «Один метр вправо».

Зимин хотел было возмутиться, но не успел. Из толпы болельщиков справа вдруг выделилась фигура в безразмерной футболке ЦСКА. Фигура резко подалась к Леониду и схватила его за руку.

– Цап-царап! – Варвара рассмеялась. – Испугался?!

– Напугала. – Зимин улыбнулся. – Тебя не узнать.

– Армейские болельщики никого не боятся. – Варвара взяла Леонида под руку и придала ему нужное направление. – Ты ведь теперь наш человек? Идем туда, вход в наш сектор там.

Зимин покосился на девушку и невольно задержал взгляд. Варвара выглядела совсем другой. Веселой, расслабленной, подвижной… настоящей. Ничего общего с фарфоровой куклой в серой униформе. Это смотрелось… здорово!

Леонид и сам вдруг почувствовал себя каким-то другим. Молодым, бесшабашным, романтически настроенным и… влюбленным, что уж тут скрывать. Черствая душа исследователя, конечно, пока царапала изнутри, но уже не так болезненно. Видимо, не до конца зачерствела, или же очарование Варвары подействовало на душу, как горячий чай на сладкий сухарь: окунули – он мгновенно превратился в мякиш.

Зимин не заметил, как Варвара протолкнула его мимо толпы к самому входу, как заняла позицию ведущего и потащила к трибуне, а затем вдруг резко сменила направление и утянула в какие-то подсобные помещения. Очнулся Леонид только в узком коридоре, который вывел парочку к решетчатой двери на старинном висячем замке. За дверью вновь колыхался жаркий воздух, а по ту сторону горячего марева опять зеленела Березовая роща.

У двери стоял коренастый гражданин азиатской наружности в униформе служителя арены. Завидев парочку, он брякнул связкой ключей, открыл замок и кивнул Варваре:

– Быстро-быстро давай.

– Через час вернемся, жди. – Варвара хлопнула азиата по плечу, выскользнула на улицу и махнула Зимину: – Не спи там!

– Мы… не будем смотреть футбол? – Леонид догнал спутницу уже под сенью деревьев.

– Догадливый кавалер у меня сегодня. – Варвара коротко рассмеялась и вдруг понизила громкость до шепота: – Ненавижу футбол! Но лучшего места, чтобы затеряться, не придумаешь.

– Метро, торговые центры, развлекательные парки… – Леонид пожал плечами. – И вообще, зачем нам теряться?

– Идем вон туда, там фонтаны. – Варвара вновь уверенно направила кавалера к цели. – Расскажи какую-нибудь забавную историю. У тебя ведь есть хотя бы одна такая?

– Ты ставишь меня в тупик. – Зимин обернулся и попытался поймать ее взгляд. – Что происходит?

– Ладно, я сама. – Варвара усмехнулась, достала из кармана джинсовых шорт устаревший, но хороший телефон «ВЭФ» и вывела на экран папку с фотографиями. – Вот смотри, здесь я живу, а это моя кошка.

– Кошка? – Леонид вскинул брови, но послушно перевел взгляд на «вэфовский» экран.

Никакой кошки на экране не оказалось. Зимин увидел обложку какого-то документа с немецкой надписью и орлом, сцапавшим свастику. Поверх картинки был наложен русский текст: «Это документы, которых нет в синей папке, но они имеют к ней прямое отношение. Они из немецкого архива. Взгляд с той стороны. Могу сбросить электронные копии, но только напрямую».

– Хорошая кошка… – с трудом втягиваясь в игру, сказал Зимин. – Но на картинке… не то. Надо живьем увидеть.

– Это что, тонкий намек? – Варвара снова разулыбалась. – Напрашиваешься в гости? Я подумаю, может, и приглашу. А пока… Вон там скамейка, прямо у фонтана. Там хорошо, не жарко. Идем.

Скамейка стояла слишком близко к фонтану, поэтому оказалась мокрой, но Варвару это не смутило. Она уселась без малейших колебаний и усадила рядом Леонида.

– Здесь особенное место. – Она заговорила немного другим тоном, как бы подсказывая Зимину, что соблюдать конспирацию временно не требуется. – Подслушать разговор мешает фонтан. Он шумит в каком-то особом режиме, что ли… или как это называется… с особой частотой? Я не разбираюсь. А еще тут какие-то коммуникации под землей, поэтому яма в плане связи. Сто метров в диаметре, но глубокая, как ленинградское метро. Телефоны не работают вообще. Представляешь, в Москве, почти в центре, а молчат, словно в глухой тайге.

– Телефоны даже в тайге работают. Если наши.

– Ну вот, а тут и наши не фурычат. Я все модели испытала. «Радиотехника» вроде бы еще тянула, но с такими помехами, что, считай, тоже не работала. Уникальное место.

– Шпионский оазис. – Леонид усмехнулся. – Может, скажешь, наконец, к чему вся эта конспирация?

– Давай возьмемся за руки, словно влюбленные на свидании. – Варвара положила руку со своим телефоном на запястье Зимину. У электронных приборов тоже получилось нечто вроде свидания – тесный контакт и обмен информацией в самом интимном и защищенном режиме. – Эй, Зимин! Ты и смотри на меня влюбленно – доигрывай, иначе ничего не скажу.

– Я и смотрю. – Леонид встретился с ней взглядом. – Просто боюсь утонуть…

– В фонтане?

– В глазах.

– Красиво, спасибо. – Варвара сказала это вполне искренне, как показалось. – Конспирация нужна, чтобы нас не выследило Политуправление.

– Полит… э-э… в смысле – Политическое управление КГБ?

– Оно самое. Познакомился с ним?

– Сегодня днем.

– Андрей Михайлович? – Варвара усмехнулась. – Куратор библиотеки от Политуправления.

– И что им нужно от тебя? Вернее, что ты скрываешь от них?

– Ну а что может скрывать советский человек от КГБ? – Варвара пожала плечами и усмехнулась. – Заговор.

– Ты плетешь антисоветский заговор? – Леонид невольно рассмеялся.

– Прекрати ржать. – Варвара слегка насупилась. – Моя цель – разоблачение заговора! Внутри КГБ!

– Круто взяла. – Леонид еще раз усмехнулся. – А при чем здесь я?

– В этом все дело! Ты занялся практически тем же, чем и я, только глубже копнул. Под самые корни заговора.

– С этого места можно поподробнее.

– У-у! Поподробнее! Если б я знала подробности! Это ты меня должен просветить насчет подробностей. Ты ведь расшифровываешь синюю папку.

– То есть ты ее не читала, но знаешь, что это корни твоего заговора?

– Не моего, а кого-то в КГБ. Я не читала зашифрованный текст. Но изучила все документы. Ты мне поможешь? Я ведь тебе помогаю.

– Тебе не кажется, что это несколько неравноценный обмен? Помогать в исследовании не то же самое, что разоблачать заговор. Да не в песочнице ясельной группы – «Маша подговорила Мишу отнять совочек у Яши», а в КГБ. Ты вообще понимаешь, что затеяла, «товарищ Че»? Дело явно посерьезнее латиноамериканской революции.

– Не веришь мне? – Варвара убрала руки и незаметно спрятала свой «ВЭФ» в карман. – Когда прочитаешь все, поверишь. Я не читала лично зашифрованный текст, но ты не первый, кто его расшифровал. Я читала кое-что из предыдущей расшифровки, поэтому знаю, что права. Завтра вечером встретимся здесь же и поговорим еще раз. Ты успеешь прочитать все до завтрашнего вечера?

– Вопрос – захочу ли я приходить?

– Даже так?! – Варвара удивленно взглянула на Леонида. – Я думала, у нас взаимная симпатия, почти чувство.

– Я тоже так думал. Но ты меня используешь в своих целях, ты сама это сказала. Только и всего.

– Использую, сказала, но не только и всего! Использование не исключает симпатии. Или у тебя иначе? Ты вот обиделся и что теперь, я тебе больше не нравлюсь?

– Нравишься.

– Тогда зачем ты… – Она осеклась и резко отвернулась, словно чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

– Прости. – Зимин взял ее за руку. – Я все прочитаю и приду. И если там действительно корни какого-то заговора, мы обсудим, что с этим можно сделать.

– Послать бы тебя. – Варвара проглотила слезы и снова сделалась раскованной и «поверхностно-активной». – Но я подожду еще сутки. Может, и выйдет у нас что-нибудь. Топаем обратно, первый тайм закончился, самое время незаметно вернуться…

Вернуться через служебный вход удалось без происшествий. Выйти по окончании матча – тоже. С толпой болельщиков парочка добрела до развлекательного центра «Авиапарк», где на полтора часа застряла в кафе, продолжая изображать воркующих влюбленных.

Наконец Зимин получил приказ вызвать такси, и конспираторы поехали к Варваре. В смысле – Леонид подвез ее домой. Классического «заглянем на чай» не получилось.

– До завтрашнего вечера фиг тебе, а не чай, Зимин. – Варвара чмокнула его в щеку и шепнула на ухо: – Это чтобы со стороны выглядело убедительно. Якобы соблюдаем приличия первого свидания. Пока!

– Я понял. – Зимин усмехнулся. – Конспирация не в ущерб морали. До завтра, революционерка Варя.

Глава 6

Ноябрь 1944 года, Восточная Пруссия, участок 3-го Белорусского фронта

«…Войска армии закрепляются на достигнутых рубежах, организуют прочную оборону в готовности к отражению атак пехоты и танков противника…

Противник (в течение суток) активности живой силой не проявлял, обстреливал наши позиции редким артиллерийско-минометным огнем, чередующимся с короткими огневыми налетами, и огнем шестиствольных минометов. На отдельных участках отмечается производство окопных работ. Отмечено 28 самолето-пролетов авиации противника на разведку и бомбежку боевых порядков наших частей…

Войска армии (в течение суток) активных наступательных действий не вели…

Части 50-й гвардейской отдельной дивизии отбивали контратаки противника, поддержанные танками и самоходными орудиями 162-го гвардейского стрелкового полка. В результате боя противник был несколько потеснен с занимаемого рубежа…

В течение дня войска первого эшелона… занимали прежние рубежи, приводили себя в порядок, совершенствовали занимаемые позиции, вели разведку и наблюдение за противником и к исходу дня занимали прежнее положение…»

Из сводки по 28-й армии…

Возглавлявший оперативную группу Управления контрразведки Смерш штаба фронта майор Золкин выглядел монументально. Именно так. Хоть скульптуры для парка отдыха с него лепи. Под метр девяносто, косая сажень в плечах и безупречно правильные черты лица. Будь он белоглазым каменным изваянием, Филин признал бы, что это произведение настоящего мастера. Но Золкин оставался живым, поэтому имел-таки один существенный недостаток – как раз те самые глаза. Серые и холодные, как лед. Ну не глаза, понятно, а взгляд майора казался холодным, но сути дела эта поправка не меняла. Золкин сверлил собеседников взглядом, словно ледяным буром, и взгляд этот замораживал все, до чего доставал. Кому душу, кому мозги, а кому язык.

Алевтина после беседы с майором замкнулась, отловленный в поле Стасенко, наоборот, источал всякую ересь неиссякаемым потоком, а ефрейтор Покровский отвечал односложно даже на вопросы, которые требовали развернутого ответа. Не поддался гипнозу этого удава только Филин. Он мысленно направил ледяной бур в сторону сердца и представил, как инструмент плавится, воткнувшись в «пламенный мотор». Нехитрая фантазия здорово облегчила капитану жизнь.

«Вот удивилась бы Алевтина, узнав, какие психологические уловки я применяю. – Филин даже загордился собой. – Откуда что берется? После чудесного воскрешения сам себя не узнаю».

Какое-то время грозный Золкин еще пытался давить и «сверлить», но, сообразив, что метод не работает, резко сменил тактику. Взгляд у майора остался ледяным, но буравчик исчез. Теперь смотреть ему в глаза казалось не колко. Просто бессмысленно. Все равно что всматриваться в озерный лед, под которым стоит омут неведомой глубины.

– А я ведь тоже с разведки начинал. – Голос у Золкина чуточку потеплел. – Полковая, затем армейская. Только в сорок третьем меня перевели.

– Намекаете на перспективы? – Филин все-таки попытался взглядом проникнуть под лед в глазах у майора.

Попытка сорвалась. Темная вода под ледяной коркой оказалась непроницаема.

– Вопросы здесь я задаю, – ровным тоном напомнил Золкин. – Мне почти все понятно, капитан. Понятно, что поезд взорвали диверсанты, и сделали они это дистанционно, с приличного расстояния. Мои подчиненные нашли в уцелевшем вагоне радиоприемник, связанный с детонаторами. Система новая, а потому редкая. Вы могли ее и не распознать. Но почему вы не проверили вагоны на предмет минирования? Взрывчатку-то распознать вы способны, не так ли? Вы три года на фронте, опытный разведчик, неужели не предположили, что такой важный трофей может быть заминирован?

– Я прибыл только час назад. До меня этим составом целые сутки занимались другие товарищи.

– Кто занимался?

– Не могу знать.

– Подполковник Стасенко, начальник политотдела дивизии? Почему именно он, а не трофейная команда или зампотех? Стасенко имеет какое-то отношение к науке и технике? Какое у него образование?

– Товарищ майор, это не ко мне вопросы, а к командиру дивизии или начштаба. Я ведь просто разведчик.

– В рапорте сказано, что этот состав обнаружила ваша группа… еще тридцатого числа. – Майор открыл бумажную папку с замызганными тесемками. – Это так?

– Так точно, было дело.

– Вы уверены, что это тот самый состав?

– Уверен.

– Кто-то может подтвердить?

– Ефрейтор Покровский, вы ж его допросили.

– Я не допрашиваю, а беседую с вами… пока. Вы указали, что поезд охранялся большим отрядом эсэсовцев. Так? И куда делся этот отряд?

– Охранялся. – Филин кивнул. – Они теперь кусками валяются вдоль насыпи. «Катюши» дали им прикурить.

– А поезд остался после огневого налета целым и невредимым?

– Осколками посекло и закоптило, это я видел, но стоял на рельсах, факт. Может, гвардейцы так и задумывали, только живую силу уничтожить?

– Вы ведь понимаете, что ни о какой точности стрельбы в случае «катюш» речь не идет. Разброс огромный. И все равно ни одна реактивная мина не попала в состав, все легли вокруг. Считаете, это случайно?

Филин отлично понимал, зачем Золкин плетет логические кружева. Майору требовалось не получить ответ и даже не спровоцировать Никиту, а запутать его, закрутить ему извилины, лишить способности мыслить критически.

– А вы считаете, огневого налета не было и все трупы рядом с поездом – результат какой-то другой операции?

– Вы уверены, что там есть трупы?

– Проверьте.

– Лес по обе стороны от насыпи горит, проверить невозможно. Что было в вагонах? Во время задания вы видели кого-то или что-то, кроме охраны?

– Видели немцев в камуфляже. Неподалеку от поезда, в лесу. Потом их же видели во второй линии атакующих частей противника.

– Частей, которые прорвались на вашем участке? – уточнил Золкин, и на губах у него заиграла нехорошая ухмылка. – Кто вызвал огонь на себя?

– У кого были такие полномочия, наверное. – Филин пожал плечами. – И рация.

– Вы уверены, что это вообще случилось?

– Иначе нас не накрыли бы. – Филин вдруг понял, что в чем-то Золкин прав.

Капитан припомнил свои размышления о том, как быстро сориентировались гвардейцы и как метко ударили действительно далеко не самые точные залповые реактивные системы. В спешке так не наведешь… наверное.

«Золкин копает под гвардейские дивизионы? Ерунда. В дивизионы «катюш» самые проверенные отбираются. Какая-то здесь другая хитрость имеется. Или вообще ничего не имеется и Золкин идет по ложному следу. Точнее сказать, сам его выдумывает, этот след».

– Вы сказали, что во второй линии наступали те самые немцы в камуфляже. Почему вы решили, что это они?

– У них на кепках были приметные нашивки. Белый цветок на зеленом фоне. Насколько понимаю, это знак егерей, горных стрелков.

– «Эдельвейс»? – Золкин на миг призадумался. – Интересно. Что делают горные стрелки в этой местности?

– Тоже так подумал. После сорок третьего их на фронте никто не видел.

– Откуда такие сведения? Это вам ефрейтор Покровский сказал?

– А при чем тут Покровский?

– Он ведь воевал на Кавказе, сталкивался с этими «эдельвейсами».

– Ну и что? Я много с кем сталкивался, но не отслеживаю боевой путь вражеских подразделений.

– Вот видите…

– Что тут видеть? Никакой связи нет, я уверен.

– Разве я сказал, что прослеживается связь? Вернемся к атаке. Кто шел в первой линии?

– Солдаты.

– Обычные солдаты?

– Нет, не обычные. Их было трудно уничтожить. Пули их не брали, гранаты – с трудом.

– Что значит «их не брали пули»? Они были в доспехах?

– Насколько я понял, нет. Но даже несколько очередей только вышибали из них какие-то ошметки. Крови я не видел.

– Вы понимаете, что несете ахинею?

– Я рассказываю, как было. А что это – ахинея или мракобесие, как выражается Стасенко, решать вам, товарищ майор.

– Может быть, вы просто увидели то, что вам подсказал страх?

– Думаете, меня можно напугать простой атакой?

– Не простой атакой, а очень мощной, как показывают другие выжившие свидетели.

– Покровский так сказал?

– Свидетели, – подчеркнул Золкин, – утверждают, что немецкие солдаты продолжали вести бой, даже потеряв конечности. Как такое может быть?

– Не знаю. Спросите у врачей. В сорок первом и начале сорок второго у захваченных «языков» я часто находил коробочки с таблетками. В основном это был «первитин», такой стимулятор…

– Я знаю, что это. «В основном»? Было что-то еще?

– В середине сорок третьего мы взяли офицера, у которого при себе имелся новый препарат. «Язык» рассказал, что это не наркотик, к нему нет привыкания и он не затуманивает рассудок. При этом он придает сил, смелости и существенно повышает болевой порог. Человек не чувствует боли, даже если получает тяжелое ранение.

– Чувствовать или не чувствовать – это половина проблемы. Если повреждение серьезное, человек погибает вне зависимости от ощущений. Вы же рассказываете, что немцы продолжали атаку, получив несколько очередей из автомата. Видите разницу?

– Конечно, вижу. Но объяснений у меня нет. Только факты.

– Хорошо. Подойдем к вопросу иначе. Вы допускаете, что атака этих «неубиваемых» немцев как-то связана с содержимым взорванного состава?

– Если в качестве связующего звена взять егерей из «Эдельвейса», допускаю.

– То есть найденное в уцелевшем вагоне оборудование может оказаться чем-то вроде лаборатории по превращению простых солдат в берсерков?

– В кого?

– Мне сказали, что вы довольно грамотный и начитанный человек. Неужели не читали? Скандинавский эпос…

– Только русские былины.

– Это довольно близко. Но не суть. Древние викинги, если по-русски – варяги, это слово вы наверняка слышали, могли входить в состояние берсерка. Это что-то вроде ярости, но не безумной, а с сохранением способности вести тактически грамотный бой. Что самое важное, эмоции подкреплялись объективными изменениями в организме. Увеличивалась сила, выносливость и почти не кровоточили полученные в бою раны. Похожий случай?

– Вроде того, – Филин пожал плечами. – Немцы известные экспериментаторы. Если не стеснялись держать солдат на стимуляторах, запросто могли и дальше пойти в своих опытах. Я только не понимаю, товарищ майор, почему вы обо всем этом со мной беседуете? В медицинской химии… или как лучше сказать… в фармакологии я не разбираюсь, хоть и начитанный.

– Вот мы и подошли к главному, капитан.

– К чему?

– К вашей роли, Филин, в этом заковыристом деле. К вашему заданию, полученному в абвере. – Золкин вдруг подался вперед и пронзил-таки капитана ледяным буром. Нет, теперь это оказался серый ледяной стилет, а не бур.

– Абвера ведь больше нет. – Филин едва заметно усмехнулся. – Что-то другое теперь вместо него. Или я ошибаюсь?

– От перемены вывески суть не изменилась. – Майор повысил голос. – Как мало времени понадобилось, чтобы тебя завербовать, я удивляюсь! Что тебе пообещали, Филин? Железный крест? Мешок золотых зубов, вырванных у евреев в концлагере?!

– Не пойму, кого вчера контузило…

Удар у Золкина оказался отменный, поставленный. Хлесткий, без замаха, точный и оглушающий. Именно оглушающий, поскольку метил майор Филину в ухо. Звон пошел, как от церковных колоколов, да не только в пострадавшем ухе, а внутри головы. Она будто бы превратилась в большой набат.

Но Филин усидел на шатком стуле. Удивительно, но факт. И это, похоже, удивило не только Никиту. Золкин потер кулак и внезапно опять сменил гнев на милость.

– Ты пойми, капитан. Если запутался или испугался, я пойду навстречу. Решим эту проблему. Лагеря не миновать, тут уж, как водится, но хотя бы к стенке не встанешь. Разве не куш? Жизнь ведь одна.

– Не понимаю вас, товарищ… гражданин… майор.

– Все ты понимаешь. – Золкин вздохнул и посмотрел на капитана почти с участием, как добрый наставник или вовсе отец… ну или сердобольный отчим. – Кто состоял в твоей диверсионной группе? Подполковник Васнецов, старшина Бадмаев и ефрейтор Покровский – это установленные лица, тут вопросов нет. Кто еще? Кто-то из штарма?

– Я из штаба армии никого в глаза не видел.

– Значит, так и запишем? Не отрицаешь, просто лично не знаком с агентурой высшего звена?

– Ничего мы не запишем. – Филин прислушался. В ухе больше не звенело. В голове тоже. Организм снова выкидывал загадочные фортели. – Мне ваши обвинения обидны, вот это запишите.

– Отрицаете все, значит?

– Не все. Земля вращается вокруг Солнца, например, это отрицать глупо. – Филин поморщился и склонил голову. – Бейте в другое ухо, а то вы правый кулак ушибли.

– Вот засранец! – вполне искренне проронил Золкин и опустил уже занесенную для второго удара руку.

Майор сел на свое место и достал из кармана коробку папирос «Казбек». После «Герцеговины Флор» эти считались лучшими на вкус, только слабоватыми. Филин сам не курил, но слышал от ребят.

– Кури, капитан. – Золкин протянул папиросы Филину, но так, чтобы тот непременно подался вперед, когда будет брать. Известная уловка.

– Слабоваты. – Никита остался сидеть как сидел.

– В сравнении с чем? С немецкими сигаретами?

– С махоркой.

– Все-то вы, фашистские диверсанты, знаете. – Золкин откинулся на спинку стула. – Вот послушай, как я вижу всю картину. Завербовали вас всех по-разному. Васнецова еще в сорок первом, когда он из окружения выходил. Дали ему задание дослужиться до приличного звания и занять определенную должность в разведке, чтобы без проблем связь держать с абвером. Разведчики ведь сами по себе, в своем соусе варятся. Пойди проконтролируй, с кем они якшаются и какие дела у них за линией фронта. Ефрейтора Покровского немцы на Кавказе срисовали, обработали да отпустили. А Бадмаева вы сами по его темноте да по невежеству сообщником сделали, вслепую. Жаль его, басурманина, – так ты его называешь? – да только незнание не освобождает от ответственности.

Золкин взял паузу и закурил, пуская дым кольцами. Филин видел, как это делали другие, но у майора получалось образцово. Кольца выходили жирные, ровные, долгоиграющие. Форму они теряли, только когда разбивались о потолок. Качественные получались кольца, просто монументальные, как и сам товарищ-гражданин майор.

– Ждете, что спрошу про себя? – Филин не стал играть в принципиальную «контру», а как бы нехотя пошел на поводу у Золкина.

– Ну а что сказать про тебя? – Майору понравился этот шаг навстречу. – Ты у нас не завербованный. Ты немец. Правильно? Как твое настоящее имя? Ганс, Фриц, Иоганн? Знаешь, на чем ты прокололся, Ганс? На своей начитанности. Она прет из тебя так, что это даже в личном деле отражено. Не могло у парня с зачуханного сибирского полустанка быть столько книг под рукой. Да каких книг! Но главное, их надо было не просто прочитать, а еще и понять. Тут, герр Филин, образование требуется. Полное среднее – это к бабкам не ходи, а то и высшее. Да не военное, а университетское. Какой университет заканчивал? Берлинский?

– Не заканчивал пока.

– Вот, опять не отрицаешь, молодец. Не закончил, значит, студентом призвали, бывает. У меня тоже два студента в группе. Одному только выпускные экзамены сдать оставалось, а тут вы приперлись. Так с сорок первого с незаконченным высшим и воюет.

– Повезло, что воюет до сих пор. Я похожим образом с пятого курса Томского университета на фронт ушел. Но звание получил, тут все-таки тоже повезло.

– Да, тебе тоже повезло, но не в этом. Повезло, что только сейчас, а не раньше хозяева ноги о тебя вытерли. Выкинули, как использованное изделие номер два. За всю безупречную службу такое вот выходное пособие. Фашисты они и есть фашисты… скоты, точнее не скажешь.

– Согласен. – Филин скрыл ухмылку. Почему-то он не боялся Золкина. Он больше вообще ничего и никого не боялся. Будто бы в какой-то момент… сутки назад, наверное, эта функция выключилась. Алевтина правильно сказала – «не механизм», но вопреки ее правильному заявлению, Филин все больше и больше ощущал себя и не вполне обычным человеком. Нет, не механизмом, тут доктор Еремина была права, но и не тем, кем был раньше, до тридцатого октября. Кем же тогда? Кто бы знал! – Вы обещали всю картину показать.

– А сам что?

– Сам уже обрисовал. Задание было, потом артналет, потом атака. Очнулся, сюда пришел, тут взрыв. Потом вы.

– Я, значит, в одном ряду с атакой и диверсией? Ладно, Филин. Слушай, как на самом деле все было. Тебе поступил приказ обеспечить прорыв большому диверсионному отряду фрицев. Казалось бы, всего-то. Но тут имелась закавыка. Отряд был по брови накачан наркотиком новейшей разработки. Ты-то думал, что они тихо пройдут и растворятся в наших тылах, а они вдруг пошли напролом. И никакие егеря, которые у этих горе-диверсантов инструкторами были, остановить этот порыв не сумели. Когда все пошло наперекосяк, фрицы решили замести следы и подключили к делу крысу в штабе армии. Он-то и дал указание лупануть из «катюш» по нашему передку, а потом и по секретному составу, который этих чокнутых диверсантов сюда привез. Но после того, как гвардейцы вспахали ваши позиции, не осталось повода обстреливать полустанок, где стоял состав. Васнецов ведь не доложил наверх, какие вы интересные открытия сделали, придержал информацию. Но решать вопрос требовалось непременно, и тогда, Филин, началось самое интересное. По составу все-таки ударили реактивные минометы. Только не «катюши», а «ишаки» – немецкие, шестиствольные, ну ты в курсе. Точность у них тоже не ахти, да и возможности поскромнее, поэтому и устояли вагоны на рельсах. С точки зрения немцев – опять прокол! Что ж делать? Решили атаковать. Раз пошли отбивать состав, два – впустую. И вдруг случилось чудо. На игровом поле опять появился ты, мин херц. Появился и тут же отправился выполнять новое задание – взрывать поезд. И ведь сделал это, Железный крест тебе в глотку плашмя! То, что в одном из вагонов не сработал радиоприемник детонатора, – не твоя вина, техника ломается, это бывает. В остальном-то ты преуспел, гауптман. Браво.

– Вам бы романы писать, товарищ-гражданин майор.

– Я подумаю. Что скажешь? Все правильно?

– Мне понравилось.

– Да? – Ответ явно озадачил Золкина.

– Есть одна маленькая неточность. Малюсенькая. Это все не обо мне и не о моих товарищах. Вы всю эту лирику из текста выкиньте, а крысу в штабе армии найдите, будет вам тогда и достоверная история, и орден.

– Значит, не нашли мы взаимопонимания, герр Филин. – Золкин снова заледенил взгляд. – Это плохо. Но, как офицер армии победителей, в этом уже нет сомнений, проявлю благородство и дам вам, гауптман, последний шанс на спасение. Расскажите, каким наркотиком были накачаны ваши солдаты и в чем секрет этого поезда? Подозреваю, что дело не только в химии, но и в какой-то аппаратной обработке личного состава. Такие полукруглые приборы в изголовьях лежаков – это что? Откройте эти секреты, и я гарантирую вам жизнь.

Даже вздумай Филин что-то ответить, это ему не удалось бы. В палатку вдруг заглянул один из подчиненных Золкина и взглядом о чем-то просигналил командиру. Майор повел себя странно. Он вскочил и пулей вылетел из брезентового шатра. То есть без малейших колебаний оставил «гауптмана герра Филина» в гордом одиночестве. Никите стало обидно второй раз за полчаса. Поматросил и бросил? Только разговорились, уровень бреда поднялся до переливной горловины, пошли нешуточные угрозы и на-а тебе… спектакль окончен, поклон, занавес. Нет, даже поклона не было, просто занавес. Обидно, доннер-веттер!

Никита прислушался и понял, что ждать продолжения спектакля нет смысла по двум причинам. Во-первых, майор Золкин пока не «назначил» шпиона. Скорее всего, предъявленный Филину расклад он озвучивал всем, кого допрашивал, только в соответствующей модификации. На роль «вражеского агента» Золкин примерил и Жданова, и Стасенко, и Покровского с Ереминой. Сделать выбор он мог с помощью считалочки про «эники-беники», которые «ели вареники», но майор мыслил перспективно. Перед ним стояла задача не просто назначить кого-нибудь крайним, а «раскрыть» масштабную сеть вражеской агентуры, пустившую глубокие корни и проникшую даже в штаб армии. Это как минимум. Для этого требовался «кандидат в шпионы» со связями. Филин при таком раскладе стоял в списке предпоследним или вовсе последним.

А во-вторых, на территории временного лагеря, ловко и быстро обустроенного прибывшей командой Смерш, а если точнее – сопровождавшим ее взводом автоматчиков, началась какая-то суета. Забегали солдаты, заметались отрывистые команды, и заклацали затворы.

Эта музыка была знакома Филину до боли. Что последует за увертюрой, он понимал не хуже любого дирижера. Вопрос – когда?

Впрочем, Никита понимал, что никакой это не вопрос. Капитан поднял руку и сложил пальцы для щелчка. Три, два, один… Филин щелкнул пальцами, и словно по его команде вдалеке затарахтели очереди немецких автоматов и застучали «гитлеровские газонокосилки» – пулеметы МГ-42. Похоже, враг пришел проверить, насколько чисто сработали мины под загадочным составом.

Никита бросился к условной двери, подхватил оставленный при входе автомат и вылетел из палатки. Никто его не караулил. Более того, завидев «агента абвера», один из смершевцев махнул ему рукой, а затем, также отмашкой, указал, где будет его позиция. Филин жестом ответил «принято» и бросился в указанном направлении. Спектакли спектаклями, а война в первую очередь…

Отбросить немцев от полустанка удалось в два приема. Немало способствовали этому пулеметы и легкие минометы, которые нашлись в машинах у запасливых бойцов сопровождавшего смершевцев взвода. Сначала противника отогнали за насыпь, а затем атакой во фланг утрамбовали в задымленный лес. Фланговым ударом командовал майор Жданов. Он и притащил двух пленных, наглотавшихся дыма и заплутавших в трех обугленных соснах на опушке.

Немцы оказались самыми обычными, рядовыми 131-й пехотной дивизии, а никакими не егерями и не эсэсовцами или накачанными наркотиком «берсерками». Но еще больше они разочаровали Золкина и компанию, когда озвучили цель своего появления в данном квадрате. Никакого отношения к поезду эта цель не имела. Просто в результате стремительного рывка наших войск небольшой отряд немцев очутился в окружении. Обычное дело. И вот теперь он пробирался к своим. И пробрался бы, не засеки его бдительные наблюдатели из группы майора Жданова.

После столь крупного прокола, как подрыв охраняемого объекта, Жданов лез из кожи вон, стараясь хоть как-то загладить вину. И подчиненные майора в этом его поддерживали, понимая, что по башке дадут всем без исключения и надо срочно подложить под пилотки хотя бы тоненькую соломку.

– Ну, и что с ними делать? – Майор Жданов поднял за козырек фуражку и почесал мизинцем залысину.

– Вообще-то в штаб полагается доставить, хоть и невелики птицы, – подсказал Филин.

– Ты доставишь? У меня людей по пальцам пересчитать. А охрану с объекта никто не снимал, хоть он теперь и подпорченный вид имеет. Товарищ майор, – Жданов обернулся к Золкину, который с подозрительной задумчивостью разглядывал пленных, – может, ваши бойцы доставят? На машине-то они за час обернутся.

– А потраченный бензин кто возместит? – встрял командир взвода автоматчиков, немолодой, но мускулистый, наголо бритый лейтенант. – Свяжем их и пусть сидят у колеса. Или «при попытке к бегству», еще проще будет.

– Вы это бросьте! – вмешалась Еремина.

Доктор только что вернулась из научной экспедиции в перевернутый вагон, и, похоже, вернулась с трофеями. На плече у нее висела сумка, в которой позвякивали какие-то склянки, а в руке она держала толстую тетрадь в твердом переплете. Сопровождавший Алевтину офицер изобразил на лице нечто многозначительное и кивнул Золкину.

– Бросить что? – спросил Жданов.

– Затею вашу, вот что! Скажу сейчас подполковнику Стасенко, он вам разъяснит, что думает партия и верховное командование о негуманном обращении с пленными. Такую лекцию прочитает о моральном превосходстве военнослужащих Красной армии над бессовестной немецко-фашистской нечистью, пятый угол начнете искать.

– Да, это будет жестоко. – Филин усмехнулся. – Будет негуманное обращение с советскими офицерами.

– Отставить «при попытке к бегству», – вдруг очнулся Золкин. – Они нам пригодятся. Доктор, вы разобрались с содержимым емкостей в вагоне? Это какая-то химия медицинского назначения, как я понял?

– В общих чертах да. Это жуткая смесь из психотропных веществ с непонятными мне пока добавками. В бумагах что-то написано, но я плохо понимаю. Кто-то из ваших офицеров переводит с немецкого?

– Специальный текст вряд ли осилят. – Майор обернулся и подмигнул Никите: – Поможешь?

– Найн. – Филин скривился. – Немцев попросите. Пусть со специального на обычный переведут, а там уж…

– Немцев я и собирался попросить об услуге. – Золкин хлопнул по плечу своего помощника. – Давай вон того, помоложе. Доктор, эту смесь надо внутрь принимать или как? По вене?

– Вы что это задумали?! – вновь возмутилась Еремина. – Вы хотите на нем эксперимент поставить? Вы в своем уме?!

– Хотите на себе? – Золкин смерил Алевтину холодным взглядом. – Давайте. Спасете фрица.

– Это противоречит всем законам! Даже законам военного времени! Это хуже, чем убийство безоружного!

– Убери ее. – Золкин перевел взгляд на сопровождавшего Еремину офицера. – И шприцы принеси, у санинструктора есть, сами справимся.

– Это не сработает! Там еще электростимуляция мозга была предусмотрена! Вы спрашивали, что там за полукруглые приборы…

– И вы ответили, что не знаете. Вас вдруг осенило?

– Я прочитала. – Еремина подняла тетрадь. – Технический раздел я поняла.

– Ничего, этот обойдется без электростимуляции. Если не сработает, второго подключим к аппарату.

– Это… безобразие… средневековье какое-то… живодерство!

Эти возгласы донеслись уже издалека. Помощник Золкина увел доктора к одной из полуторок, отнял сумку и тетрадь, усадил в кабину, а к двери приставил бойца. Алевтина обхватила себя руками и демонстративно отвернулась, как бы не желая иметь ничего общего ни с кем. Ни с «живодерами», ни с теми, кто молчал, не пытаясь им помешать или хотя бы возразить.

– Вы чего хотите добиться, какого эффекта? – спросил Филин.

– Любого. – Золкин пожал плечами. – Это, кстати, в твоих интересах. Если фриц озвереет и полезет в драку, твой рассказ о прорыве получит косвенное подтверждение. А если мы потом не сможем убить его тремя очередями – я возьму обратно все, что про тебя наговорил.

– Я категорически возражаю! – У палатки, превратившейся из полевого помещения для допросов в полевую же лабораторию, вдруг появился подполковник Стасенко.

Это становилось его визитной карточкой – появляться неожиданно: то внутри вагона, то рядом с ним, уже опрокинутым, то в километре от него посреди чистого поля. А в момент стычки с немцами-окруженцами подполковник, наоборот, внезапно исчез и вновь материализовался, лишь когда бой закончился. Теперь Стасенко вырулил из-за палатки, хотя никто не видел, как он туда зарулил.

– Против чего конкретно? – спокойно спросил Золкин. – Тоже пожалели врага? Доктора я понимаю, она давала клятву советского врача и не может навредить даже немцу. А какой мотив у вас, подполковник?

– Вы не имеете права проводить опыты… без согласования с командованием! – Стасенко оказался пустословом, но не таким уж глупцом, выворачивался из любых ситуаций достаточно ловко. – У вас нет на это полномочий! Добытые нами трофеи, несомненно, имеют высший уровень секретности и разбираться с ними должны компетентные специалисты. То, что вы собираетесь сделать, – самоуправство!

– Вот оно что. – Майор Золкин обозначил на губах холодную усмешку. – Изучение захваченного поезда некомпетентными лицами – это нормально, а опыты с содержимым трофея – самоуправство? Раздвоение нормы получается, подполковник. Или вы готовы признать, что тоже превысили свои полномочия? И что ваше желание потешить самолюбие привело к утрате важного секретного трофея?

– Я… – Стасенко побагровел и покрылся потом. – Я не думал, что это… секретный трофей. Поезд как поезд… я думал… там матценности. Немцы много их вывозят в Германию. Горит земля под ногами у фашистских грабителей!

– Стой. – Золкин поднял руку. – Раз, два. Попытка перехватить награбленное и отправить пару вагонов тихой скоростью в глубокий тыл на свое имя – тоже повод для уголовного дела. Куда ни кинь, всюду клин, подполковник. Но я дам тебе шанс. Просто заткнись, сядь в машину рядом с докторшей, и я все забуду.

Стасенко утер со лба крупный пот и покорно кивнул. Было глупо надеяться, что подполковник решит стоять за советскую мораль до конца, но Филин рассчитывал, что замполит продержится чуть дольше. Хотя бы минут пять. Что могли дать эти пять минут? Никита не имел четкого ответа, но его мучило предчувствие какого-то озарения. Оно давно подкатило, но никак не могло оформиться во внятную мысль. Филину требовалось еще хотя бы немного времени на размышления, а если точнее – на интуитивный поиск разрешения возникшей проблемы.

– Товарищ лейтенант! – вдруг раздался вопль поставленного у полуторки бойца. – Санинструктора сюда! Быстрее!

– Что? – Пожилой лейтенант обернулся и вопросительно вскинул брови.

– Там эта… докторица… припадок у нее какой-то!

– Вот черт!

Лейтенант побежал к машине, и следом припустили все, кроме Золкина и Стасенко.

Капитан Филин пришел к финишу первым. Он рывком распахнул фанерную дверцу и едва успел поймать выпавшую из кабины Еремину. Левый рукав ее гимнастерки был закатан, а в правой руке доктор крепко сжимала шприц. Глаза… эти чудесные васильковые глаза, во-первых, превратились в черные с тонкими синими каемками между широченными зрачками и белками, а во-вторых, были широко раскрыты и смотрели куда-то в неведомую даль. По телу Алевтины то и дело пробегали судороги разной частоты и амплитуды, кожа сделалась бледной и липкой. Дышала Еремина тоже как-то судорожно, не ритмично. Наверняка что-то в этом роде творилось и с пульсом. Филин попытался его нащупать, но не сумел.

Никита осторожно положил доктора на землю и приподнялся, выискивая взглядом санинструктора. Молодой солдатик с большой санитарной сумкой оказался уже на подходе, но с первого взгляда стало понятно, что толку от него будет ноль целых, ноль сотых. Перевязать, наложить жгут или шину он, возможно, умел. Что-то более сложное – вряд ли. Филин подался навстречу, ловко снял с бойца санитарную сумку и быстро изучил содержимое. Что искал – сам не понимал. Нашатырь?

«Мне же помог очухаться, надо попытаться», – решил капитан и сунул под нос Ереминой темную склянку.

Зелье не помогло. Во всяком случае, Алевтина не пришла в себя. Но дышать стала ровнее, это факт. И судороги вроде бы пошли на убыль.

Филин собрался применить нашатырь еще раз, но его руку перехватил Жданов.

– Убери эту вонючку. Сама справится. Видишь, розовеет. И зрачки сужаются.

– Воды надо, – рядом с Филиным наконец-то присел ефрейтор Покровский. Пока шло офицерское совещание, сдобренное допросом пленных и приправленное скандалом с Ереминой, Алексей предпочитал держаться в сторонке. Теперь же снова очутился рядом с командиром. – Очнется, пить захочет.

– Имеешь опыт? – Майор Жданов взглянул на Покровского неодобрительно.

– Рассказывали. – Ефрейтор опустил хмурый взгляд и зафиксировал его на выпавшем из руки Ереминой шприце.

Филин краем глаза заметил, на что уставился Покровский. В стеклянном цилиндре шприца оставалось еще не меньше половины набранной в него жидкости. Видимо, зелье подействовало на Алевтину прямо в процессе введения, что называется «на игле», и полную дозу она не получила. Это обнадеживало.

– Найди какой-нибудь футляр, – негромко, одному только Покровскому сказал Никита.

Ефрейтор кивнул, незаметно подобрал шприц и на время исчез.

– Придержать бы ее, – проронил пожилой лейтенант. – Кто знает, что у нее в голове сейчас? И что потом будет. А если буйной сделается? Еще машину помнет.

– Она ж фанерная у тебя.

– Это двери, а капот, а крылья?! Фара и так одна, если снесет, как поедем?

– Ладно, не гунди, придержим, – пообещал Жданов. – Филин, тебе поручается. Покровский молодой еще, а мне уже поздно девок лапать.

Рядом с Никитой снова присел Покровский.

– В пробирку слил, – тихо доложил он. – Шприц в кабине бросил, на пол, чтобы вопросов не возникло.

– Все правильно сделал. Храни пробирку как зеницу ока и молчок.

– Понятно, что молчок. – Ефрейтор вдруг встрепенулся и повысил голос. – Командир, держи ее!

Покровский дал подсказку вовремя. Алевтина вдруг выгнулась дугой и неприятно заскрежетала зубами. Филин навалился сверху и прижал ее к земле всем своим весом. Доктор дернулась еще пару раз и затихла. Никита ослабил нажим, но отползать в сторонку не спешил.

– Сойди с меня, – вдруг едва слышно шепнула Еремина. – Или заставлю жениться.

– Я готов, добровольно. – Филин поднялся. – С возвращением. Как самочувствие?

– Полно тебе… с мертвым о здоровье… – Алевтина глубоко вдохнула и медленно выдохнула. – Вижу плохо. Будто бы на солнышко насмотрелась. И слабость… шевельнуться не могу.

– То есть рискнули вы напрасно? – За спиной у Жданова появился майор Золкин.

Следом за майором приковылял понурый, словно побитый пес, подполковник Стасенко.

– Я была вынуждена рискнуть.

– Спасая пленного немца? Вы понимаете, как это звучит?

– Нормально звучит. Я не пленного спасала. Я вас спасала. Совесть вашу. Облик человеческий.

– Вот спасибо! – ехидно хмыкнув, воскликнул Стасенко.

– После войны поблагодарите. Сейчас это странно звучит, но потом вы поймете.

– Сейчас нам важно понять другое, – на Золкина скрытая моральная составляющая ситуации не произвела впечатления. Он обвел вопросительным взглядом всех, кто был в курсе дела. – Расчетного эффекта мы не получили. В чем проблема? Ведь теоретически смесь такая, что мертвого в бой поднимет, но доктору Ереминой она не придала ни сил, ни смелости, ни бесчувственности.

– «Мертвого в бой»? – Филин наконец поймал озарение и упаковал его в короткую мысль. – Может, так и было?

Глава 7

Наши дни, Москва

«На экраны столичных кинотеатров объемного формата вышла новая кинокартина Тимура Бекназарова «Черная пантера» по книге признанного мастера современной прозы Бориса Аклепина. Философская военная драма, снятая на «Мосфильме», освещает события Великой Отечественной войны на отдельно взятом участке фронта, но при этом поднимает глубинные проблемы, свойственные любым конфликтам. Динамичная, полная жизненных деталей и убедительного драматизма история противостояния экипажей двух танков противоборствующих сторон: нашего Т-34 и нацистской «пантеры» заставляет современного зрителя прочувствовать все тяготы военного времени. Глядя на экран, мы действительно задумываемся, что такое война, когда она вдруг становится даже не сражением за свободу и независимость, а настоящим стихийным бедствием, эпидемией яростного сумасшествия и насколько все-таки человеческая жизнь и здравый рассудок важнее выгоды, которую извлекают из конфликта капиталистические нелюди, всегда стоящие за кулисами любой подобной драмы…»

Из рецензии журнала «Кино и театр СССР»

Алена упрямо открывала окна настежь всю вторую половину января и весь февраль. Когда становилось невыносимо холодно, Леонид их закрывал, но через час она снова распахивала хотя бы одно, в спальне. Словно она вдруг стала птицей и сидеть в клетке противоречило ее новой натуре. Происходи все весной или летом, пусть холодным, как в десятом году, когда в июле едва не выпал снег, открыла и открыла, не страшно. Но зимой-то в чем смысл? Душно? Есть вытяжки. Целых десять штук плюс два кондиционера на стандартную московскую квартирку в сто сорок три квадрата. Более чем достаточно. Воняет? Чем? Или кем? Какие аргументы? Мылся Леонид ежедневно, табак не курил, химические опыты не проводил. Зачем так яростно проветривать, выгоняя с потоком сквозняка весь домашний уют?

«Все-таки дело было во мне. – Зимин вздохнул. – Уж не знаю, чем от меня вдруг стало разить, но в последний месяц совместной жизни Алена шарахалась от меня, как черт от ладана. Не может быть, чтобы без причины. Она вообще как-то резко изменилась после двухнедельного отдыха в ведомственном санатории. Поначалу звонила, щебетала, что ей все нравится, что там замечательные процедуры, всякие тонизирующие мази, капельницы… а потом вдруг перестала звонить. И по возвращении вела себя очень отстраненно. Может, познакомилась там с кем-то? И начала беспрестанно открывать окна, жалуясь на жару и духоту. Так ее и сдуло попутным сквозняком…»

Мысль об открытом окне возникла сразу, как только Леонид вошел в квартиру. Откуда-то со стороны кабинета тянуло вечерней прохладой. Не кондиционированной, а натуральной. И доносились уличные звуки.

У Леонида екнуло сердце. Неужели… она вернулась? Почему тогда нигде не зажжен свет?

Зимин буркнул «свет», стараясь не топать, подошел к двери кабинета и второй раз за сегодня обмер.

В комнате царил беспорядок, называемый в народе «бардаком». Практически все было перевернуто либо заметно сдвинуто. Кресло лежало вверх колесиками, диванчик выехал почти на середину комнаты, книги с полок были сброшены, этажерка с сувенирами опасно накренилась, зацепилась углом за штору и только поэтому до сих пор не рухнула. Жаль, что стоявшим на этажерке безделушкам зацепиться оказалось не за что. Теперь они валялись под окном кучей художественного мусора. На месте остались только рабочий стол и «Вега». Причем, компьютер оказался включен.

Леонид бросил взгляд на экран. «Вегу» явно изучали. Кто это делал – вопрос номер два. Что искали? Вот с этого вопроса следовало начать. Искали переданный «Электроникой» видеофильм? Пароль от Облачного хранилища?

Зимин осторожно прошел к окну. Оно действительно было распахнуто.

– Леня, ты в порядке?

Зимин вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. На пороге кабинета стоял, озираясь, сосед из семьсот двадцать пятой квартиры. Выглядел он озадаченным, но довольно собранным, даже напружиненным, словно приготовился помочь Леониду в схватке со злодеями, учинившими этакое безобразие.

– Я в норме, Никита. – Зимин вздохнул и окинул взглядом кабинет. – Черт знает что… как видишь.

– Дверь открыта, я и вошел, – запоздало пояснил сосед. – Тут такое дело… нет, я видел, как ты приехал, но…

– Что случилось? Ты что-то знаешь?

– И да и нет. – Никита потер затылок. – Я на балконе сидел. Вдруг вижу… ну так, краем глаза… что-то полетело. Оборачиваюсь – твое окно распахнуто. С моего балкона хорошо видно, ты знаешь. Я подскочил… гляжу вниз… а там…

– Что там? – Зимин подался к окошку.

– Ты погоди! – Сосед вдруг схватил его за руку. – А потом ты приехал на такси, я точно видел. И на записях с камер это должно быть. Да и у таксиста наверняка хронометраж имеется, ты только вспомни, в какой фирме машину заказывал.

– Никитос, ты к чему меня готовишь? Что там под окном?

– Не что, а кто. – Сосед отпустил руку. – Сам посмотри.

Зимин выглянул в окно. Внизу, на газоне, в метре от ясеня, лежал человек. Живой или мертвый – не понять. Ясно только, что падал он и впрямь из какой-то квартиры на одной вертикали с жилищем Леонида. Несколько веток ясеня были сломаны одна над другой.

– Интересно девки пляшут, – на этот раз Леонид почему-то не удивился и не похолодел. Похоже, включилась какая-то внутренняя защита. Наверное, за сегодняшний очень долгий день Зимин слишком часто удивлялся, пугался или просто испытывал непривычно сильные эмоции, вот и притупилось восприятие.

– Знаешь его? – Сосед тоже выглянул в окно.

Под ясенем потихоньку собиралась толпа зевак, а где-то неподалеку завывали сирены «скорой» и милиции.

– Впервые вижу. – Леонид сделал шаг назад. – Сам-то понял, что спросил? Как я разгляжу с такой высоты?

– Ну да. – Сосед вновь потер затылок. – Что-то я притормаживаю. Замотался сегодня. Мысли-то есть? Что тут произошло?

– Только одна версия: вор забрался в холостяцкую квартиру, понял, что брать нечего, и от глубокого разочарования сиганул в окно.

– Это ваша официальная позиция, гражданин Зимин? – В кабинет без спешки, но быстро и этак энергично ввалились милиционеры: патруль из трех младших чинов и участковый.

Не опергруппа из «убойного отдела», а экипаж патрульного «воронка» и участковый, он же – еще один сосед, только из другого корпуса. Этот нюанс мог бы снова удивить, но, как сказано выше, Леонид устал удивляться, а потому лишь принял эту странность к сведению.

– Петрович, слышь, он позже приехал, – встрял Никита.

– Разберемся. – Участковый осмотрелся. – Ну что ж… следы борьбы в наличии. Замок не взломан, значит, пострадавшему открыли. Что не поделили, а, Зимин?

– Если ты при исполнении, Сергей Петрович, то обращайся ко мне «гражданин Зимин». Если просто примчался на шум, не строй из себя сыщика.

– А ты не груби. – Участковый погрозил Зимину пальцем. – Ишь, грамотные все! Я участковый, я всегда при исполнении. И чтобы картину происшествия составить, сыщиком из МУРа тут быть не требуется. Попался ты с поличным, Леонид. Я знаю, что ты приличный человек, специально никого из окна не выкинешь. Непредумышленно это сделал, превысил, так сказать, пределы необходимой обороны, в пылу борьбы… но сути дела эта теория не меняет. Что мы имеем фактически? Имеем труп и главного подозреваемого.

– Петрович, ты камеры проверь, записи… – попытался снова вмешаться Никита. – Леня позже приехал!

– Разберемся, – отмахнулся участковый и выглянул в окно. – О! А вот и карета за тобой, Леонид, приехала. Паспорт где лежит?

– Найди его теперь. – Зимин оглянулся. – Где-то среди книг должен быть. Наручники надевать будешь?

– Обойдешься. – Участковый поморщился. – Не злись, Леня, положено так. Задержать до выяснения. Разберемся. Если не виноват, взятки гладки, вернешься еще до утра.

– Я тоже поеду! – заявил Никита. – Я свидетель.

– Свидетелей вызовем, если потребуется, – заявил с порога еще один милиционер, на этот раз в штатском. – Петрович, здорово. Ну тебе и подфартило на ночь глядя!

– Считаешь, это фарт? Все показатели коту под хвост. У меня даже мелких правонарушений почти не было в этом году. А тут преступление, да сразу какое!

– Ну, а какое? – Сыщик пожал плечами. – На других участках каждый месяц что-то происходит. У одного тебя болото… виноват… оазис, конечно. Ну случилась бытовуха, зато ведь первая за текущий год!

– Но ведь с убийством!

– Да, за профилактику правонарушений тебе все равно намылят шею. Зато какая оперативность реагирования! Я обязательно укажу в рапорте, что ты вперед всех примчался, прямо в тапочках.

– Уж будь любезен, подсласти пилюлю.

– Заметано. Кто подозреваемый?

– Вот. Гражданин Зимин, хозяин квартиры.

– Записи с камер, данные из управляющего компьютера дома, экспертизу, всякую сетевую и спутниковую информацию я запрошу, а вот показания свидетелей, опрос жильцов, протокол осмотра… – Сыщик бросил загибать пальцы и махнул рукой. – Петрович, ну ты же сам все знаешь! Оставлю тебе лейтенанта в помощь, ну там, для протокола и отработки всяких наших моментов, и двух ребят из патруля, нормально?

– Годится, – участковый вздохнул. – Ночь на дворе, а мы как всегда… пашем.

– Наша служба и опасна, и трудна… – Сыщик кивнул Зимину. – Ну что, подозреваемый, поехали в казематы?

– Подстава какая-то, – негромко возмутился Никита, провожая Зимина взглядом. – Леня, если не отпустят до утра, приеду в отделение!

– Угомонись уже, адвокат хренов, – тоже негромко, но строго сказал участковый. – Не за бугром, поди, разберемся по справедливости. Иди, отдыхай…

* * *

Дорога до отделения милиции в памяти не отложилась. Леонид настолько вымотался за день, что пребывал в состоянии между сном и явью. Вырубиться напрочь не давало нервное напряжение, а взбодриться не хватало сил. Так Зимин и балансировал, словно акробат на канате. С той лишь разницей, что был бы рад упасть с этого каната, да не мог.

В отделении его не стали запирать в «обезьянник», а сразу провели в комнату для допросов. Леонид осмотрелся и едва сдержал зевок. В интерьере не нашлось ни одной бодрящей детали. Стол, два стула и зеркальная стена. Еще дверь и камеры по углам, под светящимся потолком. Никаких тебе плакатов или взывающих к совести преступника лозунгов, как показывают в многосерийных телефильмах.

«И кофе с булочками не дают. А сейчас не помешало бы. Или бутылочку «Байкала». Нет, лучше «Космической энергии». Точно взбодрился бы. А то сижу как заспанный Чебурашка на ящике с апельсинами. Еще подумают, чего доброго, что я виноват и внутренне смирился с поимкой, поэтому такой вялый».

– Не уснул еще, душегуб? – В комнату заглянул уже знакомый Леониду сыщик. – Тебе кофе принести?

– А можно?

– Полтинник давай. Автомат для всех, даже для подозреваемых. С сахаром?

– Можно два? – Зимин пожил на стол рубль. – С сахаром.

– Хоть канистру. – Сыщик исчез.

Вернулся он через пару минут с двумя пластиковыми стаканчиками под выпуклыми крышками с эмблемой всемирно известной заграничной сети.

– Хорошие у вас автоматы. – Зимин хмыкнул. – Или это лишь стаканчики «баксовские»?

– Все честь по чести. – Сыщик снова направился к двери.

– Постой! – Леонид внутренне проникся к милиционеру. – Я тут надолго?

– Процесс пошел. – Сыщик притормозил. – Камеры наблюдения, спутник, управляющий компьютер жилого комплекса, навигация такси… все пока за тебя. Дальше посмотрим.

– А можно нескромный вопрос?

– Ну давай.

– Кто пострадавший? Уже выяснили?

– По нашим картотекам не проходит. – Сыщик на секунду задумался. – А что? Есть подозрение?

– Откуда? Я ведь и не разглядел его, с пятого-то этажа. Да и лежал он под деревом, там ветки, трава…

– На, посмотри. – Сыщик развернул проекцию над своим телефоном. – Узнаешь?

Зимин старался по-честному, разглядывал фото во все глаза, но у него не возникло ни единой ассоциации. Этого человека он не знал и вообще никогда не видел даже мельком.

– Нет. – Леонид вздохнул.

– Жаль. – Сыщик снова направился к двери, но так ее и не открыл.

За него это сделали снаружи. В комнату, аккуратно отодвинув сыщика с пути, вошли три человека в безупречных легких костюмах. Насчет двух товарищей Зимин не был уверен, очень уж стандартно они выглядели, как шарики из подшипника, а вот третьего узнал сразу. В отделение пожаловал небезызвестный куратор Ленинской библиотеки майор Политуправления КГБ Андрей Михайлович Репин.

Удостоверение сыщику он не предъявил, но этого, похоже, и не требовалось. На лице у милиционера отразилось полное понимание, с кем он имеет дело. И что-то вроде сочувствия Зимину.

– Советские правоохранительные органы исключительно гуманны по отношению к преступникам. – Репин взял один стаканчик и понюхал кофе. – Неплохо.

Он уселся за стол и кивнул.

– Здрасте. – Леонид вяло кивнул в ответ.

– Вы пейте, пейте. – Андрей Михайлович откинулся на спинку стула. – В тюрьме кофе не дают.

– Я не собираюсь в тюрьму.

– Естественно, не собираетесь. Но кто вас спросит? Человек предполагает, а судьба располагает. От сумы и тюрьмы не зарекайся…

– Если Магомед не идет к горе, она приходит сама?

– Вы еще шутите? – Андрей Михайлович удивленно взглянул на Леонида. – Завидная выдержка. Я сразу понял, что вы непростой фрукт. Еще в библиотеке, когда вы клятвенно врали мне про видеозапись. Вернее, про ее отсутствие в природе. Теперь я понимаю, как вам удалось меня обмануть. Точнее, почему вам это удалось. Вы профессиональный преступник, гражданин Зимин. Это значит, что врете виртуозно, иначе давно попались бы. Одно непонятно: какая у вас специализация? Кражи промышленных секретов, политический шпионаж или убийства? Может быть, все вместе? Или вы террорист и проводили разведку места будущего теракта? Когда вы планировали устроить взрыв, на столетие Советского Союза?

– Можно отвечать? – воспользовался паузой Леонид.

– Извольте. Желательно по пунктам. Начните с вашего настоящего имени.

– Вы в курсе, что буквально все, от записей камер до показаний свидетелей, говорит о моей невиновности?

– Неужели? – Андрей Михайлович положил на стол телефон и щелкнул по экранчику, активируя проекцию.

Над столом возник довольно четкий объемный стоп-кадр. Из распахнутого настежь окна спиной вперед вылетал пострадавший, а в окне торчала кислая физиономия Зимина. Склейка двух эпизодов получилась очень качественная. Единственное, к чему мог придраться дотошный эксперт. – Леонид в кадре смотрел не на летуна, а вниз, на газон. Туда, куда на самом деле, в реальном кадре с Зиминым, пострадавший чуть раньше приземлился.

– Так себе поделка. – Зимин скривился, не собираясь признавать, что впечатлен. – Урок труда начальной школы. Экспертиза в два счета раскусит.

– В два или в три – еще вопрос. В любом случае на это уйдут дни или недели, а возможно, и месяцы. И все это время вы будете сидеть взаперти, далеко от дома и в скверной компании. Вам это надо, гражданин Зимин?

– Полагаю, таких вот «улик» у вас много? – Леонид хмуро уставился в стол.

– Вагон и маленькая тележка. Но все они исчезнут, словно по взмаху волшебной палочки, если вы пойдете нам навстречу. Отдайте видеозапись – и мы уйдем, а вас через час отпустят.

– Я одного не понимаю. Вы убили человека, чтобы меня подставить? И все из-за какой-то записи? Что такого секретного в этих документах? И почему меня к ним допустили, если там содержатся такие страшные тайны?

– Я отвечу на ваши вопросы. Но сначала отдайте запись.

– Я ничего не снимал.

– Версия не принимается. – Андрей Михайлович вздохнул. – Мы хотели с вами по-хорошему, как с законопослушным, сознательным гражданином… а вы… так нас разочаровываете, гражданин Зимин. Придется забрать вас с собой и продолжить беседу в другом учреждении.

– Как вам угодно. – Зимин наконец стряхнул сон.

Кофе так подействовал или безрадостная перспектива прокатиться до Лубянки – неизвестно. И причина, по которой настолько глупо заупрямился Леонид, тоже осталась тайной. Даже для самого Зимина. Гренадеры-помощники Репина аккуратно, но крепко взяли Леонида под руки и вывели из комнаты, а затем и отделения…

И снова Леонида провожали сочувственные взгляды. На этот раз «подозреваемого» провожал сыщик. Только, в отличие от Никиты, он ничего не пообещал. Наверное, опасался, что его услышат. Перед отделением собралось на удивление много товарищей в штатском. Одних черных «Волг» припарковалось четыре штуки плюс «чайка» майора Репина. В каждой машине сидели по три-четыре чекиста. Эскорт как у министра.

Зимин все равно остался благодарен сыщику за поддержку и, чтобы как-то это обозначить, Леонид встретился с милиционером взглядом.

Тот неожиданно округлил глаза и все так же взглядом указал на ближайшую «Волгу». Не будь этой молчаливой подсказки, Зимин ни за что не повернул бы «головы кочан» в ту сторону, это точно. Наверное, поэтому человек за рулем автомобиля сидел расслабленно, даже не пытаясь как-то маскироваться. А было бы нелишним.

Освещение ночной улицы оказалось вполне достаточным, чтобы уверенно опознать этого товарища. Ну, то есть уверенно заявить, что он как две капли воды похож на пострадавшего, который час назад выпал из окна квартиры Зимина.

Глава 8

Ноябрь 1944 года, Восточная Пруссия, участок 3-го Белорусского фронта

«СПРАВКА боевого и численного состава частей противника, действующего перед фронтом 28-й армии 3-го Белорусского фронта (на начало ноября 1944 года).

1. 549-я пехотная дивизия: батальонов 2, людей 450, пулеметов 45, минометов 24, орудий ПТО 10, полевых орудий 20, танков 0, самоходных орудий 5.

2. 561-я пехотная дивизия (включая штурмовые батальоны и бригады, всего в полосе): батальонов 14, людей 2970, пулеметов 248, минометов 120, орудий ПТО 24, полевых орудий 20, танков 25, самоходных орудий 5.

3. 5-я танковая дивизия: батальонов 5, людей 3000, пулеметов 250, минометов 70, орудий ПТО 30, полевых орудий 40, танков 70, самоходных орудий 20.

4. Части танковой дивизии СС «Герман Геринг»: батальонов 6, людей 3500, пулеметов 300, минометов 72, орудий ПТО 30, полевых орудий 40, танков 45, самоходных орудий 10…

ВСЕГО В ПОЛОСЕ АРМИИ: батальонов 27, людей 9920, пулеметов 843, минометов 286, орудий ПТО 104, полевых орудий 120, танков 140, самоходных орудий 40…»

Из журнала боевых действий 28-й армии

Принято считать, что людей характеризуют их поступки, а не слова. Если речь о разнице между делом и обещанием, все верно. Но ведь есть слова, которые сами по себе уже дела или без которых работа не сдвинется, не пойдет в нужном направлении, не будет выполнена в срок. Да она может вообще не начаться, если не будет слова, разъясняющего, что это за работа.

Сказанное Филиным прозвучало «глупо, дерзко и антинаучно», как заявил Стасенко, но зато как раз позволило «сдвинуться с мертвой точки». Это уже черный юмор Золкина. Майор как-то загадочно взглянул на Филина и добавил, что «принять версию оживших мертвецов как основную нельзя, но и отбросить невозможно, поскольку многое сходится».

– А ты что скажешь? – Никита обернулся к Покровскому.

– А что я? – Ефрейтор пожал плечами. – Я не знаю. Все может быть.

– Филин, Покровский, вы же комсомольцы! – возмутился Стасенко. – И опять пытаетесь культивировать какое-то религиозное мракобесие!

– Они же не по божьему велению в бой пошли, а под воздействием неведомой химической дряни и мозговой стимуляции электричеством, – спокойно парировал Покровский. – Если я правильно понял слова доктора. Может, эта химия не только стимулятор, но и консервант какой-то. Все научно. Только опережает время. Я так думаю.

– Думает он! – Стасенко обернулся к Ереминой: – А вы, доктор, что молчите? Согласны с Покровским?

– Плохо ей, отстаньте от человека, – одернул подполковника Филин.

– Посторонись! – Из полуторки выглянул командир взвода автоматчиков. – Ну, чего непонятно? Разойдись, едем!

– И далеко вы собрались?

– К уцелевшему вагону, – вместо лейтенанта пояснил Золкин и дал отмашку. – Проезжай!

– Это с целью чего? – поинтересовался Стасенко.

– С целью полного изъятия всех научных ценностей. Разминировать мы не можем, значит, заберем что получится и вывезем.

– А саперов вызвать…

– Вам недостаточно этого? – Золкин кивком указал на дымящиеся вагоны под откосом. – Страховка не помешает.

– И поторопиться надо, – нарушая субординацию, вдруг вмешался Покровский. – Слышите? Танки на подходе. Вон оттуда… – Ефрейтор взмахом указал в западном направлении.

– Наши с другой стороны, – сказал подполковник Стасенко, заметно нервничая. – Надо уходить!

– Жданов, бери бойцов, занимай оборону! – приказал майор Золкин. – Филин, выясни, какие силы противника приближаются, и доложи. Я буду у вагона. Без трофея мы не уйдем!..

В западном направлении лес оказался не сплошным, а островками-перелесками. Скрытно перемещаться между перелесками оказалось проблематично, зато и движение противника угадывалось легко. Филин и Покровский пересекли третий зеленый островок и залегли на опушке. Противника с этой позиции они видели почти в полном составе. По другую сторону поля шириной метров в триста увядал, готовясь к зиме, еще один перелесок, справа и слева из-за которого выруливали танки в сопровождении пехоты. И тяжелые машины, и солдаты приближались медленно, словно опасаясь засады или же ожидая какой-то поддержки.

– Слева шесть танков, справа семь, – доложил Покровский. – Еще правее четыре бронемашины, другой лесок объезжают.

– И до батальона пехоты, – дополнил Филин. – Время подхода к нашим позициям… плюс пятнадцать минут, если в таком темпе. Дуй к Золкину, доложи. Я еще понаблюдаю.

– Есть. – Покровский отполз назад и почти бесшумно растворился в зарослях.

«Кое-чему научился, молодец Леха. – Филин одобрительно хмыкнул. – И чутье имеет, что немаловажно. Эх, еще Бадмаича бы сюда…»

Танки и пехота плелись все медленнее, а в какой-то момент вовсе встали. Причины могли быть самые разные: ждали возвращения разведки, подкрепления, прикрытия или просто дошли до запланированного рубежа. Вопрос заключался в другом: что дальше? Встали они на рубеже будущей обороны или атаки?

Танки по-прежнему рокотали, маскироваться не спешили, а пехота залегла, но не окапывалась. Значит, немцы собирались все-таки двинуться дальше. Чего же они ждали?

Филин уловил новое сочетание звуков, пока слабое, и прислушался. Небо задребезжало, как расстроенная гитара, да сразу несколькими струнами. Никита невольно кивнул. Вот чего ждали фрицы. Прикрытия с воздуха. С запада летели самолеты.

Звук приближающейся авиагруппы усилился и вскоре Филин ее рассмотрел. И немало удивился. В строю, состоявшем из двух дюжин привычных «фокке-вульфов», летели три безнадежно устаревших «юнкерса», их было ни с чем не спутать даже на большом расстоянии. Из какой заначки их достали и – главное – зачем?

Никита на пару секунд задумался, а затем резко подался назад. Опередить авианалет он не надеялся, но что-то предпринять требовалось срочно. Капитан галопом, не заботясь о маскировке, бросился в сторону железной дороги. Треск сучьев и топот постепенно тонули в нарастающем гуле авиационных моторов, а вскоре все звуки заглушил вой пикирующих «юнкерсов» и падающих бомб.

Когда Филин промчался через два перелеска и уже почти пересек последний, бомбы накрыли железную дорогу, полустанок и остатки секретного поезда. «Фоккеры» отбомбились по площади, а вот «юнкерсы» спикировали точно и попали ювелирно. Для чего их вытащили из резерва, теперь стало предельно ясно. При всей своей технической отсталости положить бомбу в цель, как завести ниточку в игольное ушко, могли только они. Вагон с ценным содержимым, тепловоз, завалившиеся на другую сторону насыпи пассажирские вагоны были разбомблены в труху.

Филин притормозил и повертел головой. От временного лагеря не осталось и следа. Две полуторки, подъехавшие к вагону для погрузки, просто исчезли, третья горела, завалившись набок. Уцелел один только «виллис». Остался ли в живых кто-то из людей, капитан пока не мог определить.

Немецкие самолеты ушли на вираж, почти завершили круг, но уйти безнаказанными не смогли. Сверху на них спикировали несколько наших истребителей, и в небе завязался воздушный бой. Филин проводил взглядом первый сбитый «юнкерс» и вернулся к делам земным. Если ударный отряд немцев ждал именно бомбежки и теперь снова пошел вперед, у Филина оставалось максимум пятнадцать минут, чтобы найти выживших и утащить их в лес, на ту сторону разбомбленной насыпи.

«Или увезти по этой стороне на «виллисе». – Капитан рванул к машине. – Только бы уцелела!»

Машина оказалась вроде бы в порядке, завелась, но поблизости от нее Филин не нашел вообще никого. Никита врубил передачу и поехал в сторону насыпи. Ехал медленно, на первой скорости, и постоянно вертел головой, выискивая в дыму и пыли хоть кого-то живого.

Удалось отыскать только двух контуженных бойцов из группы Жданова. Сам майор, по утверждению бойцов, погиб под бомбежкой.

Дым немного развеялся, и Филин смог оценить обстановку более верно. Почти три десятка самолетов сбросили бомбы на участок едва ли в километр длиной и метров в пятьсот по ширине. Очень точно. Ни окопов, ни блиндажей на участке не было, только чистое поле, так что уцелеть казалось почти нереально. Двух выживших бойцов следовало считать везунчиками не хуже самого Филина. Капитан невнятно выругался и развернул машину в сторону леса по эту сторону насыпи.

– Эй… я здесь! – послышалось из воронки метрах в двадцати.

Филин сменил направление и подъехал к яме. В ней скукожился… конечно же, подполковник Стасенко. Высшей милостью или по иронии судьбы, это уж как угодно, но сегодня подполковнику категорически везло. Неоправданно везло.

Увидев своих, он заметно взбодрился и полез, буксуя в осыпающейся земле, на бруствер. Никита жестом, поскольку после бомбежки со слухом у бойцов наблюдались проблемы, приказал помочь начальству, а сам привстал на подножке и оглянулся.

– Есть кто еще?! – крикнул Филин.

Никто не ответил. Могли, конечно, не услышать, оглохнув от взрывов, но Никите показалось, что тишина стояла мертвая. В любом смысле.

Стасенко в это время уже забрался в машину.

– Поехали!

– Погоди ты, – отмахнулся Филин и еще раз прислушался.

– Это приказ, капитан! – плохо справляясь с модуляциями, крикнул подполковник. – Немедленно уезжаем!

– Ты видел кого-нибудь еще? – Филин обернулся.

– Кого еще?! – взвился Стасенко и сорвался на фальцет. – Да кого еще?! Здесь был адский ужас! Никого не осталось! Поехали скорее!

– Бойцы, в машину! – громко приказал Филин оглохшим солдатам, для верности подкрепил команду отмашкой и вновь уселся за руль.

«Виллис» медленно, но уверенно пополз по изрытому воронками полю и вскоре честно довез экипаж до леса. Там он громко застучал чем-то под капотом и сдох. Оказалось, что его все-таки посекло осколками.

– Дальше на своих двоих. – Филин выпрыгнул из машины и обернулся.

По всем расчетам, немцы могли показаться из перелеска, на той стороне поля, с минуты на минуту. Вой авиамоторов, стрельба и грохот сбитых самолетов не позволяли услышать что-то еще, поэтому Филин применил дедовский метод. Присел и положил руку на землю.

Земля вздрагивала, только когда принимала в свои объятия очередную крылатую жертву. Никакой более равномерной вибрации, от танковых гусениц например, Никита не улавливал.

– Седьмой упал, – донеслось из зарослей слева. – А вот и восьмой. Остальные, похоже, уйдут.

– Кто?! – Стасенко еще не верил, что дальше машина не поедет, поэтому сидел на пассажирском месте. Услышав чужой голос, он вздрогнул так, что едва не свалился на землю. – Кто здесь?!

– Ефрейтор Покровский, – из кустов выбрался Алексей. – Всех «юнкерсов» и пять «фоккеров» наши сбили. Отомстили гадам.

– Слабое утешение. – Никита обнял ефрейтора. – Живучий ты, чертяка!

– Беру пример с командира. – Алексей усмехнулся. – Я от насыпи иду.

– Что там?

– Трофей сгорел вчистую. Все, кто в нем были, – тоже. – Леха вдруг существенно убавил громкость. – А вот майор этот… Золкин… и с ним, которые были… я не знаю, но…

– Что «но»? Леха, не тяни кота баяном, излагай, как знаешь.

– Мне кажется, ушли они. Думал, что показалось, а потом – нет, еще раз мелькнули на той стороне, в лесу.

– А доктор?

– Ее не видел. Когда прибежал от вас, она снова в полуторке сидела. В той, которая на боку теперь лежит. Но я проверил, сейчас в кабине пусто.

– А рядом смотрел?

– Метров на сто обшарил, нет ее. Можно подождать, когда дымить перестанет, еще раз проверить. Если немцы не помешают.

– Вы что там бормочете?! – вмешался Стасенко. – Мы уходим или нет?!

– Идите, товарищ подполковник. – Филин обернулся. – Бойцов заберите. Мы с Покровским задержимся.

– Для чего вы задержитесь? Немцы же на подходе! Надо доложить!

– Вот и доложите, а мы понаблюдаем, сколько фрицев подходит и в каком направлении они двигаются. – Филин надел пилотку и отдал честь. – Разрешите выполнять?

– А-а… – Стасенко замешкался. – Ну да, вы же разведка. Выполняйте!

Он довольно ловко спрыгнул с машины и торопливо скрылся в лесной чаще. Для дважды контуженного он оказался на удивление бодрым. Его даже не шатало. Бойцы вопросительно уставились на Филина. Капитан указал вслед подполковнику и кивнул.

Когда разведчики остались вдвоем, Никита взглянул на часы, сел на подножку «виллиса» и вынул из планшета карту.

– Немцы передумали? – бросив взгляд на перелесок по ту сторону поля, спросил Покровский.

– А что им тут делать? – Филин пожал плечами. – Хвосты подчищены, задача выполнена. Не мытьем, как говорится, так катаньем. Летчики немецкие наверняка доложили.

– Или не летчики. – Покровский задумчиво покачал головой. – Сверху видно все, да не все. С земли проследить бывает надежнее.

– На эту же тему думаю. – Филин поманил ефрейтора и указал на карту. – Вот смотри. Танки мы обнаружили здесь. Наши летчики тоже их видели. Будь ты штабным, твои действия?

– Атаковать. С флангов. Это ж получается, что они вклинились.

– Правильно. А теперь поставь себя на место немецкого диверсанта, который выполнил задачу, или «проследил» за ее выполнением, как ты говоришь, «с земли» и теперь возвращается к своим за линию фронта. Твои действия?

– Дождусь, когда вот здесь начнется бой, и пройду под шумок вон там. – Покровский дважды ткнул в карту. – Оттуда как раз силы для флангового удара будут отвлечены.

– Пять, Покровский, давай дневник.

– Только вы о ком сейчас? Какие диверсанты?

– Такие. – Филин поднял руку чуть выше головы. – Вот настолько повыше меня ростом и с глазами как у ледяной статуи…

Все-таки это правильное слово – «выслеживать». Емкое, точное, однозначное. Не то, что «следить» – то ли тайно наблюдать за кем-то, то ли оставлять следы. Или – «наследник», вообще черт знает что, созвучно «нахлебнику», да и по сути где-то рядом. Вот «выслеживать» – это дело, и ничего лишнего.

В группе Филина, каким бы составом она ни ходила за линию фронта, выслеживал будущего «языка» всегда Бадмаев. Старшина умудрялся по следам определить, куда, когда и даже зачем прошел человек. О таких вещах, как рост, вес и звание, нечего и говорить. Это по следам умел определять даже Леха. Капитан Филин по сумме следопытских навыков находился примерно посередине.

Нет, насчет звания, конечно, шутка, но следы офицера от следов солдата отличали все трое. Однако сегодня перед разведчиками стояла вдвойне непростая задача. С ними не оказалось Бадмаева, и следы они искали не такие, как обычно. Сегодня требовалось найти следы отечественных сапог. Пяти пар.

– Или шести, – оговорился Филин, когда вкратце описывал задачу. – Пять пар тяжелых, одна пара легкая.

– Думаете… они взяли ее с собой?

– Рассуждай. – Капитан постарался отбросить личные эмоции. – Они зачем сюда пришли?

– Чтобы проверить, как сработали мины под составом, и уничтожить все, что осталось. – Алексей на миг задумался, блуждая взглядом в кронах сосен. – Но у них не получилось взорвать последний вагон, мы им помешали. Тогда они вызвали авиацию и придержали нас, чтобы никто ничего не растащил и не сообщил в штаб.

– Правильно. А после бомбежки сгорело все, кроме…

– Пробирки. – Покровский похлопал по нагрудному карману.

– Это да, только они об этом не знают. А еще?

– Если доктор выжила, то еще одна доза осталась у нее в крови.

– Вот тебе и ответ. – Филин вздохнул. – Не знаю даже, что для нее лучше – сгинуть под бомбежкой или попасть на ту сторону.

– Третий вариант – остаться с нами. Мы их выследим, товарищ капитан. И обезвредим!

– Вдвоем? – Филин скривился. – Лихой ты парень, Алексей. Что ж ты тех егерей в одиночку не положил?

– Теперь вечно будете припоминать? – Покровский нахмурился. – А что вы предлагаете?

– Пока ничего. Выследим, тогда и решим. По обстановке.

Филин решил начать поиск не с того места, где Покровский вроде бы видел мелькнувшие фигуры Золкина и компании, а прямо от насыпи. В лесу следы хранила сажа, но она лежала только местами. На прелой листве и хвое следы вовсе не выделялись. А вот на перепаханной взрывами земле и покрытой пеплом насыпи следы виднелись как дырки на черных носках. Первым их заметил Покровский.

– Все пять пар. – Леха присел над следом. – Все тяжелые. Легких я не вижу.

– Идем по следу. – Филин развернулся, спустился с насыпи и пошел к лесу.

– Здесь их меньше, – заметил Алексей, когда вспаханная земля закончилась и началась выжженная подстилка лесной опушки. – Друг за другом пошли, след в след?

– Тоже так считаю. – Филин присел. – И Еремину на ноги поставили. Значит, пришла в себя.

Он указал на несколько следов, расположенных хаотично, а затем на новую цепочку. Она образовалась рядом с дорожкой из следов не просто тяжелых, а теперь еще и многократно продавленных.

– Ну слава богу, жива! – выдохнул ефрейтор.

– Ты верующий, что ли? – Филин спросил это автоматически, сквозь задумчивость. – Тогда помолись, чтоб мы со следа не сбились. Впереди вон что… передислокация всех родов войск.

За черным от сажи леском действительно наблюдалось серьезное движение. Перемещались танки, машины, шли пешие колонны, повсюду мелькали конные группы и носились «виллисы». Никаких обозов или вспомогательных подразделений не наблюдалось.

– Наперехват вклинившимся фрицам идут, точно по цели, – предположил Покровский. – Диверсанты под шумок, считайте, половину прошли.

– Значит, нам следует поднажать.

Разведчики дождались более-менее удобного момента и быстро, но без спешки пересекли открытую местность. На чумазых воинов, вынырнувших из одного леса и нырнувших в другой, никто не обратил внимания. Наверняка таким же спокойным образом здесь просочились и диверсанты.

В новом лесу сажи оказалось гораздо меньше, следы отыскать сумел бы только Бадмаев, но разведчики с пути не сбились. Филин обнаружил сломанную ветку и нацарапанную на дереве букву «А». Похоже, Алевтина запросила передышки, обняла деревце и незаметно оставила автограф.

Но это оказалось мелочью, в сравнении с находкой Покровского.

В самой чаще ефрейтор умудрился наткнуться на схрон. Большая яма от выворотня была замаскирована обильно, но не тщательно. Ефрейтор разгреб ветки, листву и нашел целый ворох добра: вещмешков, ремней с портупеями и шинелей с офицерскими погонами. А под этим ворохом обнаружился еще один, с немецкой формой. А под ним… два трупа в отечественном нижнем белье.

– Теперь совсем все сходится. – Филин пошарил по карманам майорской шинели, но ничего ценного, например, документов, не обнаружил, нашлась всего одна бумажка. Складской пропуск, выписанный на майора Золкина… начальника интендантской службы дивизии! – Один из этих двух и есть настоящий майор Золкин.

Филин кивком указал на трупы.

– Только сейчас дошло, что другие офицеры… то есть диверсанты, молчали все время и в стороне маячили, словно прикрывали. – Покровский указал на второй труп. – Рядом с главным только один ряженый всегда находился. Наверное, вот с его документами.

– А кто решил, что этот Золкин из Смерш? – Филин поморщился. – Я что-то не припомню.

– Все контуженные были… – Покровский пожал плечами. – Он вроде бы Жданову удостоверение показывал. Или вообще никому ничего не показывал. А потом он допрашивать начал по одному. Вот и решили.

– Нахрапом взял. Ай да немец, ай да сукин сын! Изучил не только язык, но еще и нашу психологию. Да со всем старанием. Где таких готовят, интересно узнать, в какой разведшколе?

– Смотрите, что еще нашел.

Алексей поднял в одной руке немецкий маскхалат, а другой протянул Филину кепи. Сбоку была пришита зеленая эмблема с белым цветком.

– Ах вот оно что!

– «Эдельвейс». – Покровский кивнул. – Я так понимаю, у них тут еще один комплект формы оказался припасен. Наверное, ватники и наши маскхалаты. Чтобы за разведчиков сойти.

– Я начинаю их уважать. – Филин усмехнулся. – Так нагло и так умело работать в ближнем тылу противника… это, как говорит наш подполковник, мастерство художественного уровня. Уже почти искусство.

– Да, может, я и погорячился. – Алексей озадаченно поскреб висок. – Вдвоем будет непросто.

– Идем дальше. – Филин бросил кепи в яму. – Теперь у меня к ним гораздо больший интерес. Просто не описать какой. Прямо-таки космических масштабов…

На подходе к переднему краю у закопченных и взмыленных разведчиков запросто могли возникнуть проблемы. Здесь бдительность у всех обострялась до предела, а у контрразведки так и вовсе до запредельного уровня. Выручило Филина, как всегда, самое простое обстоятельство – личное знакомство. Едва разведчики высунулись из леса и двинулись ко второй линии окопов, их положили носом в землю, но почти сразу подняли, даже отряхнули и отвели в свежий блиндаж. На новой линии обороны окапывалась родная стрелковая дивизия, поэтому разведчиков признали без долгих разбирательств.

Начальник отдела контрразведки Смерш дивизии старший лейтенант Ворончук окинул блудных братьев по оружию скептическим взглядом и приказал принести чаю.

– Некогда, Вася. – Филин помотал головой. – Срочность – вилы!

Он ткнул двумя пальцами под нижнюю челюсть.

– Вы в танке горели? – Старлей усмехнулся. – Почему такие чумазые? И что за срочность?

– На правом фрицы вклинились, слышал?

– Ну да, полк Фомичева туда выдвинулся. Но это так, разведка боем была. Я слышал, уже отошли эти фрицы. Только наши танки увидели и цурюк. А что?

– Это прикрытие. Внимание отвлекали. Через наши окопы должны диверсанты вернуться. Пять штыков… и пленная с ними, военврач.

– Диверсанты? – Ворончук потянулся к телефону, но не дотянулся. – Нет, постой, Филин, а ты откуда знаешь про диверсантов, про отвлекающий маневр и все остальное?

– Вася! – Филин хлопнул по столу. – Не уплывай от темы! Отвалят фрицы, пока мы с тобой вопросами обмениваемся, и капитана медслужбы с собой уволокут! Что с тобой начальство сделает?

– Чпокнет в извращенной форме. – Контрразведчик махнул, указывая на выход. – Давай, на воздух, сейчас все организую!

Насколько хорошим контрразведчиком считался Ворончук, известно лишь его начальству, но талант организатора он имел, это факт. Покровский не успел перекурить с бойцами в ближайшем окопе, а Филин только перемотал портянки, как старлей вновь нарисовался перед разведчиками и жестом позвал их за собой.

Далеко идти не пришлось. Метров двести по второй линии окопов и вперед по траншее, до блиндажа на первой линии. Там гостей встретил «ротный два», лейтенант Гришунин.

– Игорь, здорово!

– Здоровее видали. – Крепкий, бритый, энергичный командир роты встретил гостей недоверчивым и просвечивающим, как тот рентген, взглядом.

Раньше Филин не имел с ним дел, только видел со стороны, но почему-то думал, что Гришунин тоже сибиряк. Просвечивало в нем что-то сибирское, основательное и надежное.

– Это у тебя тут фронтовая разведка собралась переходить? – с места в карьер начал Ворончук.

– Здравия желаю. – Гришунин не только просвечивал насквозь одним только взглядом, но и держался с достоинством, как целый майор или выше. – Есть такое дело. Какие-то проблемы?

– А сам как думаешь?

– Ну раз к нам, на передок, Смерш пожаловал, а с ним разведка в мыле… – Лейтенант обернулся к Филину. – Я знаю разведку, сам разведчиком был.

– До штрафбата, – вставил Ворончук.

– Все искупил, забудь, – едва взглянув на старлея, отмахнулся Гришунин и продолжил, обращаясь к Филину:

– Слушай сюда, капитан. Не нашей закваски военные. Так-то вроде свои, командир фронтовой такой, но… Может, это вот их разведка, – он кивком указал на Ворончука, – я слышал, и Смерш за линию фронта ходит… или это артиллеристы, но не наши точно. И баба у них, радистка, ненормальная. Что-то там мычит, а глаза как у рыбы… стеклянные. Словно белены объелась.

– Точно все подметил, ротный. – Филин кивнул. – Не нашей закваски эти ферфлюхтеры, а немецкой. Где собрались переходить?

– Здесь рядом. – Гришунин схватил автомат, но почему-то передумал и вынул из ножен на поясе финку. – С вами пойду.

– Нет. – Ворончук прицелился в бывшего штрафника указательным пальцем. – Твоя задача командовать! Разведчики сами все сделают!

– Вася, слышь… – попытался вступиться за бывшего коллегу Филин.

– Нет! – Старший лейтенант остался тверд, как кремень. – Для его же пользы. Назвался ротным – командуй ротой. Иначе опять сорвется с резьбы.

– Сильно сорвался? – Филин посмотрел Гришунину в глаза.

– За Родину стало обидно, одному трусливому полковнику сопатки прочистил. – Лейтенант не отвел взгляд. – Сам тогда майором был. Полгода в штрафбате. Искупил, награды вернули, а вот звание и должность нет. Сильно тот полковник… он теперь и вовсе генерал-майор… удила закусил. А что расспрашиваешь? Не доверяешь?

– Доверяю, Игорь. Слушай атмосферу, когда мы на противника выйдем, – почти шепнул Филин. – Слушай чутко. Если что, помогай. Дело серьезное. Есть что особое в арсенале?

– Чего надо, ты скажи, найду.

– Да хоть что, лишь бы заарканить этих гадов и докторшу нашу спасти.

– Я подумаю, а пока… – Гришунин вложил ему в руку финку. – Держи, земеля. Фартовая. Все подведет, а это сработает. Ну, и я помогу.

Глава 9

Наши дни, Москва

«Начатая в канун столетия Великого Октября реконструкция одной из ключевых в энергетическом кольце страны атомных электростанций – Чернобыльской АЭС имени В. И. Ленина – успешно завершена. Взятые коллективом строителей и ученых-атомщиков социалистические обязательства запустить новейшие энергоблоки к столетней годовщине создания Советского Союза выполнены досрочно! Теперь ЧАЭС – это восемь энергоблоков самой новой модификации, конструктивно, а потому абсолютно надежно защищенных от любых нештатных ситуаций. Вырабатываемая станцией энергия обеспечит стабильное снабжение электричеством постоянно растущего Киева, динамичной и современной столицы процветающей Советской Украины, третьего в стране после Москвы и Ленинграда и шестого в Европе мегаполиса, а также сосредоточенных в его окрестностях промышленных гигантов, научно-технических парков и городов, поселков и предприятий большинства прилегающих областей…»

Сообщение на главной странице портала «Советская энергетика»

Ночная Москва – это зрелище, пожалуй, еще более грандиозное, чем она же днем. Всевозможной иллюминации в ней всегда хватало, но двадцать первый век существенно изменил подходы к энергоснабжению, появилась возможность вырабатывать на порядок больше, а тратить в сто раз меньше электричества на один источник света, поэтому об экономии почти забыли. Теперь все ограничивал предел фантазии, у которой, как известно, предела нет. Иногда казалось, что ночью перемещаешься в другую реальность, вымышленный мир, где половина всего сущего соткана из разноцветных световых нитей.

Как в таком мире существовали те, кто предпочитал не шляться или ездить по ночному городу, а спать? Они просто задергивали шторы или приказывали домашним компьютерам перевести светофильтры оконных стекол в ночной режим. Очень полезная функция. Казалось, что за окнами обычная лунная ночь. Очертания домов и деревьев, некоторые из фонарей и фары редких старых машин оставались видны, а современная световая феерия отсекалась.

Похожая система применялась в новых авто. Ветровое стекло частично фильтровало свет по умолчанию, а боковые – по желанию пассажиров. «Все во имя человека, все на благо человека».

Зимин не стал отсекать лишнее. Не так уж часто он ездил по ночной Москве пассажиром и видел ее во всех красках. Да и когда в следующий раз выпадет такой шанс? И выпадет ли вообще?

К тому же, как ни странно, световая «иллюзия иного мира» помогала думать. Каким образом? Кто ж его знает? Почему лучшие статьи Леонид написал под песни ленинградской группы «Аквариум»? Наверное, они настраивали на какую-то творческую волну. Так и сейчас буйство красок стимулировало мыслительную деятельность, притормозившую было час назад.

Час назад? Зимин вернулся в реальность. За час чекисты и пассажир могли бы доехать до Лубянки, обратно и еще раз туда. Но никаких признаков, что «Чайка» подъезжает к пункту назначения, не наблюдалось. Экипаж машины откровенно дремал, контролируя арестованного скорее с помощью «чувства локтя», чем визуально.

Поскольку «Электроника» перекочевала в карман к Андрею Михайловичу, Леонид попытался найти другой источник информации. Он попробовал взглянуть через плечо водителя на центральный бортовой экран, но увидел только его краешек с эмблемой главного производителя отечественной автоэлектроники фирмы «Радиотехника».

Если вытянуть шею, удалось бы рассмотреть больше, но смысла в этом Леонид не видел. Карта маршрута на экране не высвечивалась. Вместо нее транслировалась какая-то особая картинка. Окружающий мир показывался размыто-пятнистым, наверное, курсовые видеокамеры работали совместно с тепловизором.

«Блажь какая-то. – Леонид снова уставился в окно. – Придется ориентироваться по приметам».

Сориентироваться помогла МКАД, узнаваемая в любое время суток, пусть и выглядела кольцевая сегодня непривычно. Вместо бодрых даже ночью потоков легковушек и грузовиков с фурами по ней текли от силы ручейки, а две правые полосы так и вовсе оставались почти свободными в обе стороны. Причина стала очевидна, когда «Чайка» поравнялась с длинной военной колонной. Похоже, армия тоже начала подготовку к празднованию столетия образования СССР, и военные перегоняли технику на полигоны для репетиции грандиозного парада. Или на учения? Кроме боевых машин в колоннах ехали автобусы и большие грузовики с красными крестами. Не хватало только полевых кухонь.

Зимин перевел взгляд на встречную полосу. По ней тоже шла камуфлированная колонна, только другой раскраски, «городской». Вот в ее составе имелось все.

«Интересно, а эти на какой полигон поехали? Почему в другом направлении?»

Машина свернула с кольцевой и помчалась по узкому шоссе куда-то в лес. Между деревьями то и дело мелькали строения разной этажности, иногда угадывались целые поселки, составленные из личных двухэтажек, но ясность для Зимина наступила, только когда на развилке со светофором и памятником героям Великой Отечественной «чайка» свернула налево. Путь пролегал по Рублево-Успенскому шоссе. По Ленинским местам. Барвиха, Жуковка, Горки… и снова Горки, только под номерами, вплоть до тринадцатого.

После десятых Горок Леонид перестал следить за дорогой, поскольку ориентиры исчезли. По обеим сторонам от шоссе теперь стоял сплошной хвойный лес. Темнота казалась кромешной. Что ж, наверное, при таком освещении водителю и требовались любые подсказки, в том числе и помощь тепловизора.

Куда привела темная дорога, Зимин не понял. Машина остановилась перед сдвижными воротами, которые вдруг выросли прямо на шоссе. То есть, при всей своей схожести с асфальтированным проселком, этот путь оказался тупиковым.

«Что в моей ситуации символично, – мелькнула мрачная мысль. – Хорошо хотя бы, что эта тюрьма стоит в сосновом лесу. Свежий воздух».

Ворота отъехали в сторону, и до Леонида дошло, какой они высоты. Метров в пять, не меньше. Соответственно пятиметровым оказался и забор с колючей проволокой по верхнему краю. А с наружной стороны колючка вилась еще и у земли.

Зато по другую сторону ограждения ничего необычного Зимин не разглядел. Шагов на сто от забора ничего не росло – выглядело так, словно для постройки ограждения специально вырубили просеку, но дальше вновь начинался лес. Все те же высокие сосны, между которыми прятались бревенчатые домики, выполненные в одном стиле, но разных габаритов и конфигурации.

Лесной поселок слабо, но равномерно освещался дежурными лампами над входными дверями домиков, поэтому Зимин сумел более-менее его рассмотреть. Были здесь и трехэтажные строения гостиничного вида, и дома с мансардами, и одноэтажные просторные здания, вроде столовых или клубов, а еще гаражи, склады и просто добротные сараи, а вернее – хозблоки. Животными на территории не пахло.

Кроме стен из бревна, все постройки объединял тип покрытия крыш. Вместо черепицы использовались панели солнечных батарей. В лесу их эффективность наверняка была меньше, чем на открытой местности, но при такой площади поверхности батарей поселку должно было хватать электричества за глаза. Если, конечно, тут не проводились опыты в области ядерной физики.

Мыль о научном городке пришла по аналогии с Новосибирском. Там в шестидесятых тоже построили Академгородок прямо в лесу. Городок получился не такой экологичный, строили его из обычных материалов, но речь о принципе, по которому выбиралось место: работать на свежем воздухе и вдали от городской суеты. «Рациональная организация труда – путь к высокой производительности». Ровно такой же лозунг только с первым словом «научная», висел над входом в любой НИИ, отсюда и аналогии.

«Чайка» с пешеходной скоростью проехала по извилистой, но широкой главной улочке поселка почти до конца. Или до середины – дальше тоже вроде бы темнели очертания домов. На путь ушло минут десять. То есть поселок имел больше километра в длину, это как минимум.

Машина остановилась на довольно просторной, аккуратно размеченной стоянке перед самым, пожалуй, колоритным зданием – большим двухэтажным домом с четырьмя эркерами, по одному на каждую стену. Получилась этакая невысокая сторожевая башня.

– Нравится? – Андрей Михайлович нарушил молчание впервые за всю поездку.

– Впечатляет. Не скажешь, что это тюрьма.

– Это не тюрьма. – Андрей Михайлович вышел из машины.

Вывели на свежий воздух и Леонида. Дышалось здесь действительно волшебно. Чисто, сладко, ненасытно. Зимин невольно замер, наслаждаясь сосновым ароматом, но конвоиры его не поняли. Подтолкнули в спину и вынудили двигаться за майором Репиным, который уже поднялся на крыльцо дома-башни.

Что располагалось на первом этаже, Леонид не увидел. Вероятно, вход на первый этаж имелся отдельный. А за той дверью, через которую вошел Андрей Михайлович, сразу после тамбура начиналась лестница. Причем вела она и вверх, и вниз.

Репин двинулся наверх, и этот момент Леонид расценил как еще одну ложку меда в бочке дегтя. Все-таки сидеть в заточении среди бревенчатых стен приятнее, чем в подвале.

Планировка второго этажа оказалась довольно предсказуемой. Квадратный холл с лестницей по центру, из которого на все четыре стороны открывались двери. Репин прошел прямо.

За дверью обнаружилась просторная комната с парой диванов, тремя рабочими местами, несколькими дополнительными стульями, чайным столиком и большим, под потолок, книжным шкафом. Впрочем, книг в нем набралось только на две полки. Остальное место занимали пластиковые папки. Не такие, как в спецархиве, более современные, но сути это не меняло.

Три окна в эркере не были забраны решетками, имели нормальные ручки, а одно оказалось даже слегка откинуто внутрь, на проветривание.

– Захотите выпрыгнуть – учтите, вокруг дома идет бетонная отмостка. – Репин перехватил взгляд Леонида и усмехнулся. – Прыгайте подальше, там мягкая хвоя.

– И на километр вокруг территория тренировочного лагеря спецназа КГБ. – Зимин кивнул. – Я оценил вашу иронию.

– А я вашу догадливость.

– Эта комната похожа на рабочий кабинет. Зачем мы здесь?

– А как вы думаете?

– Я думал, у вас есть специальная комната для допросов.

– Есть, но вас допрашивать не требуется.

– И что же тогда требуется?

– Чтобы вы немного отдохнули, – Репин кивком указал на один из диванов, – затем позавтракали и приступили к работе.

Майор дал короткую отмашку, и один из помощников положил на ближайший стол… синюю папку из спецархива.

– Ничего не понимаю. – Леонид поморщился и мотнул головой. – С одной стороны, вы устраиваете немыслимую провокацию, чтобы найти несуществующую видеозапись этой папки, с другой – приносите ее и предлагаете продолжить расшифровку? Где логика?

– Все просто, гражданин Зимин. Давить на советского гражданина, если он не раскололся сразу, бесполезно. Мы все наследники славных предков и знаем, что такое «молчать, как партизан». С другой стороны, у нас в крови высокая политическая сознательность. Когда расшифруете все записи, вы поймете, насколько чувствительную для государственной безопасности тему затронули, и вернете нам видеофильм добровольно. Мы уверены.

– А еще я буду знать слишком много и вы получите право сделать со мной все, что угодно?

– У нас и сейчас есть такое право. Вы по-прежнему обвиняетесь в убийстве. Пока непредумышленном, но ведь следствие можно повернуть как угодно.

– Например, «раскрыть» секретную информацию, что «убитый» был сотрудником органов, и тогда мне крышка? Вернее, вышка?

– На высшую меру общественной защиты наложен бессрочный мораторий, если помните. Теперь максимальное наказание – пожизненное заключение.

– Это утешает.

– Но до этого не дойдет, я надеюсь.

– Конечно, не дойдет. Сфабрикованное вами дело вызывает массу вопросов. На каком основании сотрудник органов вторгся в мое неприкосновенное жилище? Вы действительно думали, что я отправил видеозапись на домашний компьютер, или вы искали пароль от Облачного хранилища? И главный вопрос: куда делся труп? Что вы предъявите суду?

– Что значит «куда делся»? О чем это вы?

– Сами знаете. Это что, такая стандартная практика: вы набираете на службу близнецов, проводите по бумагам как одного человека, а потом жертвуете одним из них?

– Загадками говорите, гражданин Зимин. Какие близнецы, что за бред? Но проблема не в этом. Лучше ответьте на вопрос: зачем вообще было снимать секретные документы?

– А зачем вы вообще допустили меня к этим документам? Вы были заинтересованы в этом?

– Да. И вы тоже. Наши интересы совпали. Вас рекомендовали как хорошего аналитика. Это нас устроило.

– Но моя задача заключалась не в расшифровке, а в анализе, как вы сказали. Вы ждали, что я изучу документы и сделаю какой-то вывод. Правильно?

– Да. И эта задача с повестки дня не снимается. Более того, для вас она обретает особую актуальность. Если ваши выводы нас не устроят, вы пойдете под суд за умышленное убийство сотрудника органов при исполнении – тут вы угадали. Если преуспеете, все обвинения будут сняты, вы дадите согласие на сотрудничество, подписку о неразглашении государственной тайны, отдадите нам видеозапись и вернетесь к привычной жизни.

– А на следующий день меня случайно собьет машина.

– Можете оставить видеозапись как страховку. Вы ведь для этого ее сделали? На каком этапе вы поняли, что суете нос в совершенно секретную, а потому очень опасную тему? Можете не отвечать. Став нашим сотрудником, вы сами не захотите отправлять эту запись куда бы то ни было. Оказавшись в нашей системе, люди в корне меняют взгляд на окружающую действительность, поверьте.

– Нет уж, позвольте пока не верить!

– Как угодно. – Репин пожал плечами. – В качестве физкультурной паузы вам разрешается бродить по территории. Только не теряйте время даром. Работу следует завершить к исходу третьего августа.

«Три дня и две ночи. – Леонид внутри кипел, но уровень внутреннего возмущения постепенно снижался. – Если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно. Много непонятного, это да, но ясно главное – меня к чему-то ведут. И не кто-то там, а люди из секретного подразделения КГБ. То есть перчатка брошена не просто КГБ, а еще и его секретной составляющей. Кажется, такие структуры принято называть «святая святых»? Вызов достойный».

– Мне потребуется доступ в Сеть, – после довольно долгой паузы буркнул Зимин. – И один звонок… другу.

– В Сеть выйдете с этого компьютера. – Репин указал на рабочий аппарат на столе. – И не пытайтесь опять хулиганить, ничего не получится. А Варваре Александровне мы сообщим, что ваше с ней свидание переносится на пятницу. Отдыхайте, товарищ Зимин. Подъем в полшестого, завтрак в шесть утра…

Без умысла меняет гнев на милость только погода. В это Зимин верил твердо. Все остальные делают это исключительно с определенной целью. Андрей Михайлович работал без вдохновения, это бросалось в глаза, но по инструкции, не придерешься. Сначала подманил Леонида допуском к секретным архивам, словно кота валерьянкой, затем щелкнул по носу, а когда «кот» не понял, наладил пинка под хвост – да какого! Теперь же майор Репин проявил снисхождение, погладил по загривку и удосужился объяснить, что котяра нужен ему для ловли мышей.

Почему не объяснил это сразу? Проверял на вшивость? А какое это имеет отношение к охоте на писклявых тварей? Тут нужны хороший нюх, слух, скорость, когти и зубы. Выискивать блох, а уж тем более пинать кота представлялось абсолютно лишним.

«Значит, все это туман и дым. И синяя папка, и все устроенные Репиным спектакли. Например, с мнимым трупом. Понятно, что никто из окна не падал. Один товарищ в штатском перевернул кверху пузом все в моем кабинете, выбросил заготовленный манекен, другой – утащил куклу в машину, а третий – «мнимый близнец», быстренько лег под дерево, изображая жертву. Провернули они эту подмену настолько быстро, что Никита всего и успел-то подняться с шезлонга и заглянуть через край своего балкона. А записи камер они, естественно, подчистили чуть позже. Поэтому сыщик в отделении поначалу обещал отпустить, а чуть позже умолк и притух. Какой ему резон связываться с КГБ? У них свои оперативные игры, мало ли какая это многоходовка? Да и кто вообще его спрашивал? Короче говоря, поскольку история шита настолько толстыми белыми нитками, что стежки увидел даже я, есть в ней какой-то другой смысл. Очень сильно скрытый».

На завтрак в шесть утра Леонида проводил помощник Репина, а вот в обратном порядке Зимину разрешили двигаться самостоятельно. Камер наблюдения Леонид не видел, но лесной поселок уже проснулся, и каждый шаг от большой столовой до «башни» так или иначе контролировался. Небольшие группы крепких парней нарезали круги утренней пробежки, одиночные фигуры мелькали между соснами, спеша по каким-то делам, и почти на каждом крыльце топтались товарищи с повязками дежурных.

Кроме Зимина, не разделяли всеобщей утренней бодрости всего два-три человека. Один, прихрамывая, ковылял в сторону медпункта, другой сосредоточенно ковырялся под капотом грузовичка, наполовину выгнанного из ворот гаража, а третий собирал сосновые шишки и сухие ветки в большой черный мешок. Леонид прикинул, сколько здесь этого природного добра, и мысленно посочувствовал «садовнику».

Словно уловив мысли Зимина, садовник остановился, поднял взгляд на гостя поселка и приветственно кивнул. Для профессионального садовника, в представлении Леонида, он выглядел слишком молодым и накачанным. Скорее всего, провинился и теперь отрабатывал свой штраф.

Или, будучи пока лишь кандидатом в бойцы спецподразделения, проходил что-то вроде «абитуриентской практики».

Зимин знал по собственному опыту, что с некоторых молодых бойцов просто необходимо предварительно сбивать спесь. А то попадают в «атмосферу высших достижений» и тут же задирают нос, забывая, что любые достижения – это в первую очередь труд. Вот и приходится встраивать их в систему трудным путем, «через плинтус». Выберутся из-под него – добро пожаловать в команду, а нет – до свидания, отправляйся служить, где служил раньше.

Садовник неожиданно изменил свой маршрут и приблизился к дорожке, по которой брел Зимин.

– Ночью приехали, да? – Говорил садовник почему-то полушепотом и ежесекундно озирался. – А я тут вторую неделю работаю. Уже насмотрелся. Вы не поверите, что я узнал! Только молчок! Никому! Иначе вас не выпустят. Вы что ели на завтрак? Вы заметили, что в меню нет яичницы? И молока нет. Я питаюсь только кашами, а пью только воду. Она из скважины, прямо в насосной набираю. Чай пили? Не пейте больше ни в коем случае! С одного раза вреда не будет, но если хотя бы два дня… все, вы пропали!

– Вы извините. – Зимин снова посочувствовал садовнику, но теперь по другой причине. Похоже, ни штрафа, ни испытательного срока у него не было. Этого парня перевели на вспомогательную работу в связи с неполадками в мозгах. Почему не уволили вчистую и не определили в психбольницу, вариантов масса, но из списков личного состава наверняка исключили. – Я спешу.

– Да, правильно, вы спешите, а я вас задерживаю. – Садовник неожиданно отреагировал на реплику Зимина, хотя, по идее, ему полагалось и дальше самозабвенно нести ахинею, слыша лишь себя, как глухарь на токовище или слишком рьяный парторг на собрании. – Они тоже спешат. Четвертое августа – крайний срок!

– Земля налетит на небесную ось?

Зимин понимал, что шутить с чокнутым аморально, да и может выйти боком, но не удержался. Спал он мало и тревожно, поэтому пока пребывал в слегка ненормальном для себя состоянии. В том самом, когда хотелось дерзить и подначивать, пусть даже с риском для жизни.

– Вам-то шуточки, вы приехали и уехали, а мне куда деваться? – Садовник наклонился, собрал для вида несколько горстей шишек, а затем снова поравнялся с Леонидом. – Думаете, брежу? Думаете, я сумасшедший?

«Какой сумасшедший признает себя таковым? – мысленно ответил Зимин. – Никакой. И убедительны бывают некоторые донельзя. Послушаешь их, и мозг взрывается – вот же она, истина! Потом задумаешься – ну дурь же!»

– Ничего не думаю, – ответил он вслух.

– А они думают, и еще как! Они только этим и занимаются. Просчитывают, как малым числом нас одолеть. С размножением у них не очень, что-то в нашей атмосфере не то содержится, мешает им. Но пока они не получат возможность атмосферу изменить, помеха не исчезнет! Следите за мыслью? Замкнутый круг! Значит, надо придумать способ захватить нас теми силами, что у них имеются!

– О ком вы говорите? – сорвалось с языка.

За это Леонид языку отомстил, прикусил его в буквальном смысле, но было поздно. Садовника понесло.

«А до башни еще топать и топать, такая вот незадача. – Зимин приуныл, но шаг не ускорил. – Еще от сумасшедших не бегал! Не собака, не укусит. А болтовню можно и вытерпеть».

– Вы еще не поняли? – Садовник оглянулся по сторонам и, сверкнув взглядом, выдал: – Гуманоиды! В этом лагере половина – гуманоиды. Только я пока не решил, с другой планеты или это гибриды людей и уцелевших разумных динозавров!

– Второй вариант пришел на ум, когда вы обнаружили, что в рационе нет яиц? А молоко тут при чем?

– Вы знаете, чем отличаются рептилии от людей?

– Хвостом?

– Мы теплокровные! Я докажу! Прямо сейчас докажу!

– Извините, но у меня работа…

– Это по пути. – Садовник указал на грузовичок с поднятым капотом и ухватил Леонида за руку.

Вообще-то следовало послать его подальше и гордо удалиться восвояси, но что-то Зимина остановило. Какое-то смутно знакомое ощущение появилось и тут же исчезло, оставив после себя нечто вроде магнитной метки, которая притягивалась к приключениям и вела… нет, буквально тащила за собой.

Только очутившись у гаража, Леонид понял, откуда ему знакомо это ощущение. Впервые оно возникло вчера, когда он только познакомился с Варварой, и появлялось еще трижды, только в разных обстоятельствах.

Чинивший машину мастер куда-то отошел, поэтому появление Зимина и его чокнутого спутника не вызвало вопросов.

Садовник прикрыл капот, заглянул в кабину, во что-то потыкал пальцем, а затем поманил нового приятеля:

– Смотрите! Внимательно смотрите!

Леонид заглянул в кабину. Садовник указывал на большой экран бортового компьютера. На экране переливалась картинка, схожая с той, которую Зимин наблюдал в «чайке» прошедшей ночью – изображение с тепловизора.

Лес перед гаражом оказался в меру теплым. Красные пятна колыхались вместе с ветвями, на которые попадали лучи восходящего солнца. Еще «теплыми» – красными и оранжевыми – выглядели фигуры людей. Мимо гаража пробежала ярко-красная группа взмыленных бойцов, а затем прошел уткнувшийся в телефон «оранжевый» офицер. Чуть позже по другой дорожке протопала троица в деловых костюмах. Их, похоже, распорядок дня не касался. Шли они в среднем темпе и… вообще не светились. Даже желтым.

– Вот! – Садовник ткнул пальцем в изображение троицы. – Вы видите? Как может человек быть настолько хладнокровным? Я имею в виду прямой смысл этого слова.

– Я понял, что вы имели в виду. – Леонид пожал плечами. – Возможно, они прошли слишком далеко. Прибор просто не уловил…

– Они прошли ближе, чем подполковник Сумин!

– Это который… в телефоне носом?

– Он самый! Они имеют температуру окружающей среды! Как ящеры!

– Или инопланетяне? – Леонид по-прежнему ни на йоту не проникся безумной теорией садовника, поэтому снова попытался сбить его с толку.

– Космос… да, это очень популярно, его изучение и освоение идет с потрясающей скоростью, только… нет.

И это как раз по причине наших ударных темпов изучения Вселенной. Ближайшие планеты, где могла бы зародиться жизнь наподобие нашей, безумно далеко. Да и не могут инопланетяне настолько походить на людей. А главное – не могут смешиваться с нами!

– А ящеры могут?

– Нет, но если выбирать из двух теорий, земная имеет больше шансов.

– А если они роботы? Вы такую теорию не рассматривали? По-моему, она еще ближе.

– Я думал над этим! Конечно! Но роботов трудно замаскировать. Даже если одеть их в оболочку из живой человеческой кожи, а мышцы изготовить из особого вида пластмасс, металлический скелет будет виден на рентгеновском интроскопе. Помните кино с народным артистом Австрии, а ныне ее президентом, товарищем Шварценеггером? Этот момент в фильме отлично показан. Да что там! Даже через простейшую рамку металлоискателя такие роботы не пройдут. Здесь повсюду вместе с тепловизорами установлено и то и другое.

– Скелет может быть также пластмассовым.

– Это бессмысленно! Скелет такого создания должен выдерживать нагрузки на порядок выше, чем человеческий. Пластмасса может оказаться более гибкой и упругой, чем кости, но против механических повреждений она не устоит. Осколок гранаты – и ваш робот обездвижен! А мы ведь понимаем, что подобные разработки обязательно имеют военный подтекст. Так что с помощью пластмассы вы сможете повторить, но не превзойти прототип.

– Тогда керамический. Современная керамика очень прочная, даже оружие и бронежилеты из нее делают.

– А источник энергии? Он будет теплее других запчастей! И компьютер будет виден на рентгеновском изображении. – Он постучал пальцем по виску. – Вариант с биороботами я обдумал до мелочей и отверг! Нет! Мы имеем дело с разумными потомками динозавров, с эволюционной ветвью, которая развивалась параллельно с человечеством. Более того, внутри человечества!

– Тогда на рентгене должны быть видны различия в строении организма.

– Они минимальны! Беглым взглядом их не зацепить! Гораздо лучше различия видны на экране тепловизора, поэтому я и притащил вас сюда!

– Это все версии?

– Есть еще версия зомби, – садовник брезгливо поморщился, – но я считаю ее антинаучной.

– Почему? – Зимин не то чтобы увлекся дискуссией, скорее отвлекся от своих невзгод, и это его устраивало. – Мне кажется, все совпадает. Температура комнатная, эмоций нет, на вид все бледные, словно в гриме…

– Я по-прежнему слышу нотки иронии в вашем голосе. – Служащий обиженно вздохнул. – Вы имеете на это полное право, как и подавляющая часть обывателей. Но ведь вы не обыватель, вы исследователь! Вы должны быть морально готовы к встрече с неожиданными открытиями.

– Откуда вы знаете, что я исследователь? – Зимин насторожился.

– О-о, мне пора! – Садовник взглянул на часы и торопливо пошагал вглубь поселка.

Леонид еще раз взглянул на экран автокомпьютера, пожал плечами и двинулся к башне. Все-таки садовник оказался чокнутым, а тепловизор машины барахлил. Иначе почему и сам садовник имел холодное отображение на экране?

Но задуматься над некоторыми словами ненормального служащего Зимину все равно пришлось. В первую очередь над озвученной датой. Четвертое августа. Майор Репин поставил такую же отсечку. Закончить работу до исхода третьего дня начавшегося месяца.

Что намечалось на четвертое августа? Восстание роботов, как в старом фильме с нынешним президентом Австрии в главной роли? Или атака замаскированных рептилий, как в калифорнийском триллере «Чужие»? Вряд ли КГБ разделял фантазии садовника, но ведь тоже готовился к четвертому числу.

«Так что должно произойти на самом деле?..»

На рабочем месте Леонида поджидал Андрей Михайлович. Какое-то время он молча изучал Зимина, затем жестом приказал сесть за стол и уселся напротив.

– С кем разговаривали на территории? – Голос у майора был снова строгий. – О чем?

– Кажется, это был садовник. – Леонид пожал плечами. – О погоде.

– Здесь нет садовников. Как он выглядел?

– Я не разглядывал.

– Вот так? – Репин положил на стол черно-белую фотографию.

Леонид увидел на фото офицера в форме военных времен… после сорок третьего, в погонах. То есть фотография не могла быть портретом садовника. Да и в принципе не могла быть снимком кого-то из ныне живущих, если это оригинал, а не стилизация. Определенно, майор Репин снова затеял какую-то игру. Пытался подтолкнуть Зимина к чему-то или навести на определенные мысли? Пока что понять было трудно.

Леонид взял фотокарточку и рассмотрел поближе.

– Дедушка его?

– Отвечайте на вопрос.

– Даже близко не похож. – Леонид машинально перевернул снимок.

На обратной стороне настоящих старых фотокарточек часто делались надписи. Присутствовала надпись и здесь.

«Ст. лейтенант Ворончук. 1944 г.».

У Зимина в памяти замкнулся контакт. Ворончук? Старший лейтенант Василий Ворончук? Из отдела контрразведки Смерш одной из стрелковых дивизий 28-й армии 3-го Белорусского фронта?

«Интересно, зачем Репин показал эту фотографию? Да еще под таким соусом, словно пытался… словно пытался… подать какой-то знак? Фейхоа мне в карман! Андрей Михайлович ведет двойную игру? Да не может быть!»

– Увидите садовника снова – сразу сообщите мне. – Репин спрятал фотографию. – Это может быть враг.

В голосе снова мелькнули формальные нотки, словно майор сказал то, что должен был сказать по инструкции, и не более того. Леонид попытался встретиться с ним взглядом, но это ему не удалось. Взгляд у Андрея Михайловича оставался подчеркнуто отсутствующим, формально нацеленным в район верхней пуговицы на рубашке Зимина.

– Обещаю быть бдительным. Можно работать?

– Приступайте, – Репин поднялся, зачем-то окинул взглядом кабинет и вышел.

Зимин открыл папку, нащупал закладку в стопке зашифрованных листов и погрузился в изучение записей. На первой же странице обнаружилось упоминание о том самом старшем лейтенанте Василии Ворончуке. Никакого совпадения тут быть не могло. Репин знал, на чем остановился Леонид, и пытался что-то подсказать. Что конкретно?

«Надеюсь, сейчас узнаю…»

Глава 10

Ноябрь 1944 года, Восточная Пруссия, участок 3-го Белорусского фронта

«…Командующий 28-й армией приказал:

1. 3-му гвардейскому стрелковому корпусу и 20-му стрелковому корпусу закрепиться на достигнутых рубежах, организовать противотанковую оборону… на танкоопасных направлениях и заминировать подступы к ним. Создать подвижные противотанковые резервы.

2. Окопать пехоту до полной профили, надежно оборудовать КП и НП частей и подразделений.

3. Подтянуть артиллерию, подготовиться к отражению контратак танков и пехоты противника. Подвезти боеприпасы на ОП.

4. К 18.00 предоставить мне свое решение на оборону (схемой)…»

Из боевого распоряжения № 06898

Что главное на войне? Танки, авиация, артиллерия? Задайте этот вопрос и услышите десятки разных ответов.

Но только один будет правильным. Его даст любой солдат, сидящий в окопе на переднем крае. Главное – это лопата.

Если ты не окопался, считай, тебя нет.

Дивизия вышла на новый рубеж всего сутки назад, но уже зарылась в полный профиль, в две линии, со множеством вспомогательных ходов и ответвлений, а местами перекрыла траншеи накатами из бревен, соорудив таким нехитрым способом блиндажи.

Схема новой линии обороны была привычная, поэтому шедший первым Ворончук не затормозил ни на миг. Он понимал не хуже Филина, что успех зависит от быстроты и внезапности больше, чем от суворовского натиска. Диверсантов следовало застать врасплох. По этой же причине, уже на подходе к блиндажу, где ожидали удобного момента для перехода фальшивые разведчики, он приказал двум своим бойцам выбраться наверх и подползти к укрытию, чтобы контролировать ситуацию с минимальной, но все-таки высоты.

– Так бы гранатами забросать и вся любовь, – притормозив, поделился Ворончук с Филиным. – Но я понимаю, доктора надо спасти. Кто там, кстати, и откуда?

– Из госпиталя, капитан Еремина.

– Не знаю такую. – Секунду подумав, Ворончук мотнул головой. – В блиндаж соваться себе дороже. И сами нарвемся, и доктора фрицы могут порезать. Надо выждать, когда поползут, или выманить их.

– Эти – стреляные воробьи, на хлебный мякиш их не приманишь. И не все в блиндаже могут быть. Мы с другой стороны зайдем.

– Кого из них можно не брать?

– Теплым только самый здоровый нужен, остальные – мясо.

– Понял. Ну давай, смеркается уже, в любой момент могут выползти. Ни пуха…

– К черту, Вася.

Филин с Покровским тоже выбрались из окопа и поползли напрямик, огибая блиндаж с тыла.

Правы оказались и Никита, и контрразведчик Ворончук. Едва Филин и Покровский вновь очутились в окопах метров на двадцать левее, как в районе блиндажа началось движение. Сначала выглянул один из диверсантов, затем появился второй, который дал отмашку третьему, занимавшему позицию почти под носом у разведчиков. Все трое оказались из «прикрытия». То есть брать Золкина и его главного помощника выпадало Ворончуку.

Никита поглубже натянул пилотку, подобрался ближе и затаился, изображая обычного бойца, который вернулся на свое место. Ближний диверсант не обратил на него внимания. Он сосредоточенно ждал сигнала из блиндажа.

И этот сигнал поступил, только не такой, как думал диверсант. Да и Филин тоже. По ту сторону блиндажа хлопнул выстрел, загомонили солдаты, послышались звуки потасовки. Два диверсанта тут же бросились обратно в блиндаж, но скрылся лишь один. На второго сверху спрыгнул боец из засадной группы. Сцепившись, они потеряли равновесие и завалились внутрь блиндажа.

Третий диверсант дернулся на выручку своим, но его свалил с ног Филин. Привычным отработанным приемом Никита попытался выпустить из диверсанта пар, однако лишь вспорол ему финкой маскхалат.

Немец ловко сбросил напавшего сзади Филина, мгновенно достал откуда-то свой нож и едва не пришпилил капитана ко дну окопа.

Никита успел поджать одну ногу и отбить руку немца с ножом. В следующий миг он сгруппировался и уже двумя ногами отбросил диверсанта прямо на нож Покровскому.

В этот раз немец пропустил удар в спину, но не обмяк и даже не притормозил. Он врезал Лехе с разворота локтем в ухо, а затем добавил с ноги в живот. Покровский отлетел метра на два.

Филин тем временем поднялся и снова атаковал диверсанта. Вторая попытка удалась, финка вошла немцу в бок по самую рукоятку, но диверсант вновь не свалился. Он с прежней резвостью крутанулся в обратную сторону и врезал Филину в челюсть. Капитан успел уклониться, и удар прошел вскользь, но финку Никита потерял, она осталась в боку у диверсанта.

В окопе наконец зашевелились бойцы. Они были готовы помочь, только не понимали кому. Потом кто-то узнал своих разведчиков, и на немца навалились еще двое. Большим числом в узком окопе атаковать было невозможно. Один боец догадался треснуть немца в затылок прикладом автомата, а другой крепко пнул по ногам. Диверсант пошатнулся, но устоял и тоже схватился, наконец, за автомат.

Дело принимало скверный оборот, но как свалить этого бугая, понимания не было. Стрелять в него значило с гарантией попасть в своих. А немец уже почти навел автомат на Филина.

– Руби! – вдруг заорал Покровский своим знаменитым «трубным» голосом.

Что означала команда, Филин понял, а вот немец, скорее всего, просто рефлекторно обернулся на звук. Ствол автомата нацелился в стенку окопа. В этот миг по шее немцу рубанула малая саперная лопатка – заточенная, как нож, и достаточно увесистая, чтобы при нужном ускорении сыграть роль топора.

Снести диверсанту голову, как шашкой, бойцу не удалось, но все, что нужно, лопатка перерубила. Башка немца свесилась на плечо, и он наконец-то свалился на землю. При этом диверсант все-таки нажал на спусковой крючок, и его автомат вбил длинную очередь в левую стенку окопа.

А вы спрашиваете, почему главное на войне лопата! Вот и поэтому тоже.

– За мной! – Филин выдернул из трупа финку, развернулся и бросился в блиндаж.

В укрытии также шла потасовка, один диверсант бился с двумя бойцами Ворончука. Филин проскочил блиндаж насквозь, оставив этого диверсанта Покровскому и «рубаке» с лопаткой. В окопе с другой стороны шел махач с третьим фрицем.

Автомат у него выбили, и теперь почти ничто не мешало расстрелять его с бруствера – чтобы не палить вдоль окопа, но… в роли «помехи» выступал старший лейтенант Ворончук. Он сцепился с фрицем на ножах и принципиально отказывался поверить, что таким способом диверсанта не завалить.

– Вася, в голову! – крикнул Филин и оглянулся.

Главного диверсанта поблизости не наблюдалось. Его помощника и Ереминой тоже. Капитан приподнял голову над бруствером. Немцы уползали по «нейтралке» и волокли с собой доктора. На той стороне затарахтели пулеметы, пули выбили несколько земляных фонтанчиков чуть левее позиции Филина, и ему пришлось спрятаться.

– Почему даете им уйти, вашу мать?! – Филин толкнул ближайшего бойца.

– Пулеметы их прикрывают.

– Получи!

Филин обернулся на возглас. Ворончук воспользовался советом и воткнул финку диверсанту в глаз. Да почти по рукоятку. Немец обмяк и сполз по стенке окопа.

– Чего спим?! – Старший лейтенант тоже высунулся и оценил обстановку. – Надо прямо за ними, след в след! Филин, готов?

– Всегда готов. – Никита перебрался через бруствер и быстро пополз за диверсантами.

За ним последовали Ворончук и Покровский с новым напарником.

Диверсанты пока не видели, что их преследуют, поэтому двигались размеренно, экономя силы, по паре секунд отдыхая в рытвинах, воронках и других углублениях. Впереди как раз поджидала довольно приличная ложбина. Лучшего места для атаки на нейтральной полосе не усматривалось.

Филин поднажал и свалился на спину Золкину как раз, когда диверсанты сползли на дно ложбины.

Попытка нейтрализовать матерого диверсанта в одиночку – жест отчаяния. А если учесть, что диверсантов двое, – верх глупости. Но что оставалось? Никита надеялся на удачу и немецкие пулеметы, как ни странно это звучит. Они не давали никому подняться даже на четвереньки, а когда лежишь на пузе – маневр ограничен и он медленный, поэтому у Филина имелся запас времени, пока второй диверсант придет на помощь своему командиру. Глядишь, за это время успеет подтянуться и товарищ контрразведчик с бойцами.

Так оно и вышло. Старший лейтенант сразу же подполз к Филину, который из последних сил пытался заломить руки Золкину, а Покровский с напарником свалились на второго диверсанта и покончили с ним практически сразу. Леха полоснул его по руке ножом, немец отвлекся на Покровского и тут же получил по шее лопаткой.

У Филина с Ворончуком дела шли гораздо хуже. Им требовалось взять немца живым, а он категорически этого не желал. Пока бойцы разделывались с помощником, командир диверсантов сумел сбросить с себя Филина и отпихнуть подальше Ворончука. Не будь на линии огня Ереминой, капитан плюнул бы на все и влепил бы Золкину очередь в бок, но доктор, до этого безучастная к происходящему, будто бы контуженная или накачанная лекарствами, зашевелилась и зачем-то проползла на пару метров вперед. Вклинилась как раз между диверсантом и Никитой.

Немец получил возможность перехватить автомат и сделать то, чего не мог Филин, – расстрелять всех, кто еще дышал в этой ложбине. Но выстрелил он почему-то лишь в сторону Ворончука, да и то взял существенно выше, чем следовало. Казалось, что он тоже опасается задеть Еремину. Если так, то это именно она спасла Ворончука от верной гибели. Доктор снова дернулась, подалась вперед на добрый метр и почти прикрыла Василия собой.

Медлить было нельзя. Никита, словно большой варан, подполз к диверсанту и ударил ножом.

Что произошло в следующий миг, Филин понял не до конца.

Кисть как-то странно вывернулась, «фартовая» финка почему-то оказалась в руке у диверсанта, а затем с хрустом вошла в грудь Никите. Под пятое ребро. Прямиком в сердце.

Тело сразу сделалось слабым, в глазах начал стремительно сгущаться мрак, а из всех эмоций осталась только жуткая обида на несправедливую судьбу. Причем обижался Никита не за финал своего жизненного кинофильма. Он как раз получился геройским – погиб в бою. Обидно стало от последнего сумеречного кадра.

Командир немецких диверсантов все-таки ушел. Бросил Еремину, вымахнул с низкого старта из ложбины и был таков…

Бойцы лейтенанта Гришунина помогли трижды. Во время боя с диверсантами в окопах – это раз, затем, когда помогли выбраться с нейтральной полосы, – два. Они довольно точно, почти без пристрелки положили два ящика мин из ротных минометов по фрицевскому передку, чем заткнули пулеметы. Затем они вытащили с «нейтралки» потерявшую все ориентиры докторшу и едва живого Филина. Это три.

Покровский отлично видел торчащую из груди у капитана финку и понимал, что лезвие прошло где-то близко от сердца, но все равно решил для себя, что Филин «едва», но все-таки живой. Покровский воевал третий год и насмотрелся всякого. Филин балансировал на грани. Если добраться до госпиталя за час, у капитана оставался шанс.

Покровский так и сказал Гришунину и Ворончуку.

– Мама у меня доктор, наслушался историй, – пояснил Алексей. – У них это часто. Даже если в сердце, не факт, что наповал. Только нож нельзя трогать, пусть хирурги вынимают. Потом верну.

Ефрейтор взглянул на ротного.

– Сломай его и утопи обломки. – Гришунин сплюнул. – Фартовый, называется!

– Если не ваш, был бы другой…

Ротный пропустил реплику Покровского мимо ушей.

– Уноси! – скомандовал лейтенант бойцам и обернулся к Ворончуку. – Я машину дам.

– Сам отвезу, – заявил контрразведчик. – Дело по моей части. Покровский, тоже поедешь.

– Ясный день… виноват… есть!

– Доктора тебе поручаю, глаз с нее не спускай. – Василий обернулся к бойцам. – Еще двое, ко мне. Да, вы, оба… поедете в качестве сопровождения.

– Есть! – Ответил один из назначенных бойцов.

– Е… – Вместо полного слова изо рта у второго выплеснулась темная кровь.

Глаза у солдата закатились, и он сел на землю.

И тогда застывшим в недоумении бойцам и офицерам открылась совершенно невероятная картина. Позади упавшего солдата стоял немец с кровавым месивом вместо одного глаза. В руке он сжимал дважды окровавленную финку Ворончука. Ту самую, что еще минуту назад торчала у диверсанта из глазницы, а теперь пробила легкое подчиненному Гришунина.

– Твою ж мать! – вырвалось у лейтенанта.

Почти одновременно с возгласом он выдернул из кобуры ТТ и влепил все восемь пуль в голову воскресшему фрицу. Через развороченный затылок немца вылетели почти все мозги, лица у фрица тоже практически не осталось, но особого изменения обстановки не произошло. Диверсант едва не упал навзничь, но восстановил равновесие, а затем, будто бы демонстрируя, что лейтенант не добился результата, поиграл финкой, сделал несколько четких выпадов и встал в боевую стойку.

Солдаты невольно попятились. Лейтенант же деловито перезарядил пистолет, сунул обратно в кобуру, взял наперевес ППШ и рявкнул через плечо:

– Курдюмов, зажигалку сюда, быстро!

– Все назад! – скомандовал Ворончук, уловив мысль ротного. – Лопаты готовь!

– Разрешите, я ему… – протиснулся вперед боец с лопаткой, тот самый «рубака».

– Жди! – ответил Ворончук. – Дернется – бей.

– Товарищ лейтенант! – вдруг раздался вопль с другой стороны блиндажа. – Тут еще один встал!

– У кого там встал? – Гришунин поморщился. – Курдюмов, твою душу, сколько можно ждать?!

– Здесь! – Из боковой траншеи появился взмыленный боец с огнеметом. – Поджигаю!

На кончике ствола огнемета вспыхнул огонек.

– Огонь!

Струя горючей смеси из огнемета превратила одноглазого немца в большой яркий факел. Курдюмов оказался не жадным и потратил на диверсанта один из трех баллонов огнесмеси. Но диверсант будто бы не понимал, что горит. Он по-прежнему стоял, ожидая противника для ножевой схватки.

Зрелище было не для слабонервных.

– Товарищ лейтенант! – повторился вопль с другой стороны блиндажа. – Фриц перезаряжает! Который с башкой на плече!

– Туда! – махнул лейтенант, и боец Курдюмов метнулся на другую сторону блиндажа.

Новый факел вспорол темноту и высветил обстановку внутри блиндажа. Там было вроде бы пока спокойно… насколько это вообще было возможно в такой мистической обстановке.

– Тарщ лейтенант, – огнеметчик выглянул из блиндажа, – третьего жечь?

– Шевелится?

– Нет.

– Жги все равно!

– У него башка отдельно.

– Все запчасти жги!

– Рискуем блиндаж подпалить!

– Курдюмов, по шее захотел? Выполняй приказ!

Кроме Гришунина и Курдюмова, все прочие пребывали в оцепенении, даже боевитый Ворончук. Вид горящего, но не падающего диверсанта в боевой стойке буквально завораживал.

– Господи, помилуй, – проронил кто-то из бойцов.

Покровский, услышав это, невольно перекрестился. Подействовало идеологически вредное обращение к Богу и на Ворончука – заставило его очнуться.

– Игорь! – крикнул контрразведчик. – Догорят – закопать! Место обозначь! Мы поехали.

– Сделаю. – Лейтенант махнул Ворончуку. – Давай, Вася, спасай моего земляка!

Покровского сначала удивила такая относительно спокойная реакция офицеров на явно нештатную ситуацию, но потом он вспомнил, что сутки назад и сам не сильно-то озадачился, когда отражал атаку «неубиваемых» немцев. И Филин с Бадмаевым тоже дрались так, словно видели «ходячих мертвяков» каждый вторник.

Ко всему прочему, за долгие окопные дни и ночи офицеры научились расставлять приоритеты. Сначала жизнь, потом смерть. В любых ее проявлениях.

«Все верно, – сделал вывод Покровский, когда помог загрузить в машину Филина, подсадил отрешенную, но послушную Еремину и запрыгнул на борт сам. – Сначала дело, после – разбор полетов. А не будет разбора по причине недостатка понимания из-за дефицита знаний, так тому и быть. Доложили и забыли, пусть командиры думают. Главное, что найден способ уничтожения новой угрозы. Остальное вторично. На войне как на войне…»

* * *

Развернутый в поле медсанбат – это почти три десятка палаток, расположенных в определенном порядке, на предписанном расстоянии друг от друга. Определена и штатная численность личного состава, количество оборудования, схема снабжения медикаментами и расход материалов. В его структуре учтено почти все, и это жизненно необходимо.

Жизненная необходимость – первая и последняя причина, по которой Отдельные медико-санитарные батальоны разворачивались именно так, как положено по штатному расписанию, где бы то ни было и когда угодно, с любой частотой. Если требовалось, то хоть каждый день.

По мере продвижения фронта, сначала на восток, а потом обратно на запад, частота плавала, но, если брать «среднюю температуру по больнице», статистика не менялась. Медсанбат сворачивался и разворачивался в среднем раз в две недели.

Госпиталь – это совсем другая махина. Располагается он дальше от фронта, переезжал реже, и ему требовались условия, которые трудно обеспечить в поле, в палатках. Поэтому при любой возможности госпитали размещались в стационарных зданиях, желательно с коммуникациями. Особенно важен был водопровод.

В городке Эйдткунен медслужбе повезло. Не пришлось искать подходящее здание и приспосабливать его под госпиталь. Медицинское заведение такого профиля существовало здесь давно. Немецкое.

Кроме настоящих операционных, больших палат и приличной столовой, госпиталь получил и часть немецкого оборудования. Бывшие хозяева успели вывезти не все. А еще тут имелось отдельно стоящее здание, куда переводили выздоравливающих. В нем же отлеживались те, кому изначально не требовалась хирургическая помощь. Например, контуженные.

Подполковнику Стасенко не требовалась вообще никакая помощь, кроме психологической. Дважды он побывал в кромешном аду, но оба раза ему невероятно повезло. Стасенко отделался ушибами, звоном в ушах и головокружением.

В штабе ему, конечно, не поверили и все-таки отрядили к докторам на осмотр. И подполковник честно прибыл в медсанбат, но оттуда его отправили в госпиталь, поскольку невропатолог имелся на данный момент только там. А вот когда Стасенко увидел, какие курортные условия созданы в терапевтическом отделении госпиталя, у него тут же созрела мысль не хорохориться, полежать в госпитале сколько там положено после легкой контузии.

Врач-невропатолог, не найдя особых проблем у пациента, но приняв во внимание его историю, которую частично подтвердили прибывшие с подполковником бойцы, прописал ему «глюкозную неделю». То есть покой, несколько капельниц, усиленное питание, прогулки, сон.

Подполковника Стасенко перспектива маленького отпуска вполне устроила. Он обосновался на койке в углу офицерской палаты и начал с вдохновением наслаждаться прописанными процедурами. После ужина и капельницы Стасенко отрубился и проспал, не меняя позы, часов шесть. Спал бы так и дальше, но побудку сыграла лишняя жидкость в организме…

Подполковник встал с койки, накинул халат, дошаркал в номерных тапочках до туалета и обратно и уже собрался продолжить лечение сном, но тут в окна госпиталя ударил свет фар.

Стасенко не удержался и выглянул в окно. Выходило оно на приемный покой.

«Надо было выбрать койку с другой стороны. Так и буду по ночам просыпаться то от света, то от голосов и гула машин».

К приемному покою подрулил не санитарный грузовик, но выгрузили из него раненых. В свете одинокой лампочки над дверью, фактически в полумраке, разглядеть лица оказалось непросто, однако подполковнику почудилось, что кое-кого из прибывших он знает. Стасенко приоткрыл форточку.

«И голос у одного товарища знакомый. Это ж Ворончук! Контрразведчик наш. А вон тот – Покровский! Точно! И дамочка с ними… это Еремина. А где Филин?»

Прибывшие скрылись в приемном покое, и больше Стасенко ничего и никого не разглядел. Спать расхотелось окончательно. Какой уж тут сон, когда сложилась этакая комбинация из доктора Ереминой, Покровского и Ворончука! Любопытство теперь до утра не уляжется, не даст уснуть проклятое. Стасенко нащупал на тумбочке папиросы со спичками и снова пошаркал из палаты в коридор. В офицерской палате договорились не курить.

Подполковник встал у окна, открыл форточку, достал папиросу, смял нужным образом мундштук и закурил. Первая же затяжка оборвалась на середине. Нет, затянуться Стасенко сумел, но выдох не получился. К виску прижался холодный ствол пистолета, а затем щелкнул взведенный курок.

– Выдыхайте, подполковник, – прошептал тот, кто держал оружие.

Стасенко послушно выдохнул и уставился на оконное стекло. В нем отражались только замаскированные табачным дымом контуры. Человек за спиной был чуть выше ростом и одет в офицерскую форму – это все, что уловил подполковник.

Нет, не все. Пистолет отражался лучше, чем остальное. Это оказался не ТТ, а что-то другое, и на ствол у него был навинчен толстый глушитель.

– Вы… кто? – У Стасенко перехватило горло, и больше он ничего из себя не выдавил.

– Я пришел за вами.

– Возьмете в плен? – просипел подполковник.

– Возьму вас на службу, раз уж так вышло.

– Что вышло? Как «так»?

– Вы оказались там, где не должны были оказаться, и теперь имеете то, чего не заслужили. Придется отработать.

– Что я имею?

– Сколько раз за вчерашний день вы должны были погибнуть? Два, три?

– Два… наверное. Но мне повезло…

– Это не было везением, Стасенко. Вы живы и здоровы по другой причине. По этой же причине вы останетесь таким очень и очень долго. И все это время будете делать то, что я вам скажу. Или…

– Или что?

– Или я сдам вас властям, как немецкого шпиона.

– Я не шпион!

– Тише, Стасенко, тише. Вы не были шпионом до этого момента. Теперь стали, я вас завербовал.

– Да не завербовали вы меня! – Стасенко попытался обернуться, но незнакомец сильно ткнул пистолетом ему в висок.

– Стойте смирно. Помните, что было, когда взорвался состав?

– Помню, что вагон перевернулся. Потом провал. А потом я очнулся и едва не утонул в какой-то липкой жидкости. Еле выкарабкался. Выполз из вагона и пополз, а после пошел… куда глаза глядят.

– Где вас и нашли доктор Еремина и солдаты Жданова. Верно?

– Плохо помню. И что?

– Да то, Стасенко, что липкая жидкость сделала вас немного другим. Это мягко говоря. Вам знакомо слово «регенерация»?

– Заживление… или что-то в этом роде. Помню, слышал, что у ящерицы хвост может заново отрасти… вы об этом?

– Отчасти. Ваша способность к регенерации теперь на два порядка выше, чем у обычного человека. Пули вам больше не страшны. – Как бы подтверждая свои слова делом, незнакомец убрал пистолет от виска Стасенко. – Вы больше не сможете умереть, если только вас не разорвет в мелкие клочья прямым попаданием снаряда или вы сами не заберетесь в печь крематория. Как вам такая перспектива?

– Это… как те фашисты, о которых рассказывали Филин и Покровский? – по-прежнему глядя на отражение собеседника в окне, спросил Стасенко.

Подполковнику вроде бы ничто не мешало обернуться, но его удерживал страх. Незнакомец убрал пистолет недалеко, держал в руке. Мог и пальнуть, если обернешься. Страшны теперь пули подполковнику, не страшны… это теория. Проверять ее не хотелось.

– Примерно так, Стасенко. Только еще лучше. Участники того эксперимента были чем-то вроде боевых машин на основе человеческого организма. Умелых, но тупых. Таков был побочный эффект. Вы же сохранили нормальное мышление. С этим положительным отклонением придется еще разобраться, но сейчас нам важно другое. Вы больше не служите Советской Родине, подполковник. И успокойтесь, я не заставляю вас служить рейху. Вы теперь участвуете в закладке фундамента нового государства, даже нового мира.

– Мира… в котором… будут править… люди, не способные умереть? Как вампиры из бездуховных и безыдейных заграничных романов? Своему фюреру вы тоже предложите сделаться живым трупом, чтобы он сбежал из морга, после того как его повесят на фонаре перед рейхстагом?

– Я же сказал, мы построим новый мир. Без прежних лидеров и правил. Только мы. Мне не требуется ваше согласие, подполковник, просто примите услышанное к сведению и будьте готовы.

Незнакомец сделал шаг назад и растворился в коридорном полумраке.

Стасенко наконец обернулся, но не увидел даже мелькнувшей тени и не услышал шагов. Незнакомец будто бы на самом деле растворился в воздухе. Так не бывает, это ненаучная мистика, но приличного объяснения произошедшему подполковник не находил.

Он и словам незнакомца не находил объяснения. Во что ему было верить теперь? В ускоренную регенерацию или везение? Первое вроде бы научно, пусть и слишком высоко над уровнем современной медицины, но второе как-то ближе, пусть и отдает мракобесием.

Стасенко вытянул из пачки, едва не сломав в дрожащих пальцах, новую папиросу, закурил и сфокусировал взгляд не на стекле, а на двери приемного покоя в здании напротив, коридорное окно тоже смотрело на него.

Дверь открылась, и на крыльцо вышли Ворончук с Покровским. Ефрейтор что-то рассказывал, а контрразведчик внимательно слушал и время от времени кивал. Наконец Покровский вынул что-то из нагрудного кармана и передал Василию. Тот повертел вещицу, размером с патрон или зажигалку, сунул ее в планшет и что-то сказал ефрейтору, наклонившись к самому уху. В этот раз кивнул Покровский. На том они и расстались. Василий сел в свою машину и уехал, а Покровский вернулся в приемный покой.

Стасенко потянулся к пепельнице, сделанной из консервной банки, но был вынужден снова переключиться на происходящее в госпитальном дворе. Из двери корпуса, в котором обосновался подполковник, вышли два человека в больничных халатах. Они пересекли двор и скрылись в хирургическом корпусе.

Вроде бы ничего примечательного, мало ли зачем по ночам шастают туда-сюда больные и раненые, вот только у Стасенко опять возникло ощущение, что он знает этих людей.

«Повыше на Васнецова смахивает, – пришла догадка. – А пониже, коренастый… старшина Бадмаев? Решили встретиться с Покровским? Или Филин тоже здесь? Уж не его ли выгружали на носилках? Если все так, то странное дело – все уцелевшие участники борьбы за секретный поезд снова собрались в одном месте. С чего вдруг?»

Подполковнику вдруг померещилось, что незнакомец из тени снова стоит за спиной. Как-то вдруг нахлынуло, и Стасенко даже невольно втянул голову в плечи. Нет, оставаться в коридоре ему больше не хотелось. И в палате тоже! Да и в корпусе этом не хотелось!

Сам не осознавая, какого черта делает, подполковник запахнул халат поглубже, подтянул пояс и пошлепал прямо в тапочках к выходу из корпуса. Минутой позже он пересек двор и вошел в хирургическое отделение. Куда идти дальше, Стасенко не имел представления, поэтому двинулся наугад. Прошел мимо сонной медсестры на посту, мимо процедурной комнаты, миновал несколько палат и остановился. Дальше были только туалеты и лестница на верхние этажи.

«Мне туда». Стасенко поднял взгляд на лестницу и увидел доктора Еремину. Она была свежей, умытой, в белоснежном медицинском халате. Васильковые глаза доктора светились добродушием, а на губах у нее играла улыбка, адресованная явно подполковнику. Вот только в руке Алевтина сжимала пистолет с глушителем, направленный Стасенко в лоб…

Подполковник проснулся, резко сел на койке и шумно вдохнул.

Сон! Это был простой сон! Хотя нет, не простой. Такие правдоподобные и детальные сны ему не снилось еще никогда.

«А раз так, что было сном и что явью? – Стасенко ощупал под собой матрас. – Судя по всему, до туалета я не дошел. Значит, сон начался с этого, с моей воображаемой первой отлучки из палаты?»

Стасенко утер со лба холодный пот и бросил взгляд за окно. Все еще стояла ночь. А на госпитальном дворе тарахтел мотор. Подполковник вскочил с койки и прильнул к стеклу. Из грузовика выгружали носилки с раненым. Помогал санитарам ефрейтор Покровский. На крыльце, придерживая под локоть доктора Еремину, стоял Ворончук.

Все, что приснилось Стасенко, повторялось в действительности. Немного другими казались детали, но общий смысл оставался прежним. Все, кто видел поезд, собирались в одном месте. Вот такое мистическое мракобесие.

Глава 11

Наши дни, Москва

«…Войска Московского гарнизона, специальные подразделения КГБ, внутренних войск и милиции начали плановые учения «Великий Союз: взаимодействие-2022». В ходе учений на полигонах и в реальных условиях города будут отработаны схемы совместных действий в чрезвычайной ситуации. Главным координатором учений выступает Комитет государственной безопасности.

Руководство КГБ приносит извинения за возможные неудобства и призывает граждан отнестись с пониманием к ситуации, которая…»

Из сообщения в новостной ленте поисковой системы «Адрес»

Зимин отвернулся от большого экрана с медленно ползущими сверху вниз текстовыми блоками официальных новостей Москвы и региона, потер глаза и двинулся прогулочным шагом дальше в обход «башни».

Говорят, что, если ты занят интересным делом, время летит незаметно, а если сидишь на скучной работе, оно тянется бельевой резинкой. Для себя Леонид давно развенчал этот миф, но каждый раз удивлялся, обнаружив, что время изменило ход. Могло замедлить, могло ускорить, и это не зависело от сути дела. То есть интересная работа иногда делалась быстро и оставляла уйму времени на другие занятия, а иногда она же поглощала все часы и минуты, отведенные для бодрствования. Получается, прямой или обратной зависимости не было, а вот выкрутасы со временем – получите и распишитесь.

Эпизоды утренней главы шифрованных записей Леонид проглотил за час. Это с учетом расшифровки. Но дальше работа встала колом. Слишком много информации уместилось между строк этой странной главы. Всю ее следовало осмыслить, привести к некоему знаменателю, а возможно, и вывернуть «наружу мехом».

На все это ушло втрое больше времени, плюс потребовался отдых с переключением на посторонние темы, вроде текущих новостей, и с прогулкой вокруг «башни».

«Что могут означать все эти намеки… да какие там намеки… прямые ссылки на секретные исследования немцев по теме ускоренной регенерации высших организмов? – размышлял Зимин, пиная хвою и шишки. – Хвост у ящерицы это так… баловство. Далеко не то же самое, что встающий с земли человек с перерубленной шеей. Или тут есть какая-то связь? Что содержала та липкая жидкость в емкостях секретных вагонов? Стимуляторы, как сказала Еремина, это понятно. Но что еще? Какое-то вещество, мгновенно восстанавливающее поврежденные органы? До каких высот «над уровнем современной медицины» поднялись немецкие ученые? Этот странный «сон Стасенко» – намек на верный ответ или только вариант ответа? «Живые машины», которые были созданы в нацистских лабораториях, все еще живы?»

Мимо Леонида прошуршала импортная машина без шофера за рулем. Выехала из ближайшего гаража, медленно подрулила к «башне» и замерла на парковке, строго между белыми линиями разметки. Бортовой компьютер справился с простейшим заданием блестяще. Зимин проследил за маневрами машины и вернулся к размышлениям, но уже в другом ракурсе.

«Лейтенант Гришунин вынес диверсанту мозг – в прямом смысле, а не как нынешние депутаты на встречах с избирателями, но фриц сделал еще несколько выпадов ножом, принял боевую стойку и не рухнул. Как такое может быть? Почему немец продолжал драться? Если предположить, что это был робот, объяснение напрашивалось само собой – размещать процессор в голове у робота совсем не обязательно. Но ведь тогда, в сорок четвертом, создать человекоподобного робота было невозможно в принципе. Или немецкая электроника в те времена тоже «поднялась над общим уровнем» на недосягаемые высоты? Если так, куда все делось после войны?»

Взгляд вернулся к машине. Между прочим, это было как раз немецкое авто марки БМВ. В плане количества электроники на борту она уступала только отечественным «чайкам», но по качеству этой самой электроники даже превосходила их. Впрочем, фокусы с парковкой или выездом из гаража умели проделывать все авто. Это вот доехать без водителя из пункта «А» в пункт «Б», да по городским улицам, могли только две-три модели, так называемые «флагманы». Кроме отечественной «чайки» с германским БМВ еще шведские «вольво», ну и где-то рядом барахтались японские «тойоты». Что из этого наблюдения следовало?

«Ничего. Будь германская электроника времен войны настолько «впереди планеты всей», сегодняшние машины из ГДР могли бы с места, без разгонных блоков улетать на Марс или воспитывать детей. Нет. Техническая версия тоже не годится».

Леонид вернулся к нужному входу в здание, но в кабинет не поднялся. Невидимые громкоговорители пропели негромко, но отчетливо приглашение на обед, и Зимин без раздумий направился к столовой. И только тогда понял, что проголодался. Или не понял, а просто так подумал. Почему-то ему казалось, что на самом деле есть он не хочет, но попасть в столовую необходимо. Его снова тянул «внутренний магнит».

В прошлый раз это обернулось «откровением» от безумного садовника, что будет теперь? Пока Леонид не пытался даже предположить, но на всякий случай приготовился, что до столовой не дойдет, застрянет в очередном «уютном местечке для откровений».

К сожалению или к счастью, предчувствия его обманули. Зимин протопал по своей дорожке до общего променада, слился с толпой деловитых обитателей лагеря и вскоре уселся за стол, сервированный к обеду.

И после плотного обеда ничего странного не случилось. Леонид вышел из столовой, отделился от толпы и побрел по своей тропинке в сторону «башни». Интересно, что внутренний магнит больше никуда не тянул.

«То есть это был просто голод, а не магнит. – Зимин вздохнул. – Так неинтересно! Где садовник? Где новые загадки?»

Странный садовник на мысленный призыв Леонида не откликнулся, зато ответил легким, но ощутимым зудом лежащий в кармане телефон. Да, никакого телефона у Зимина не было со вчерашнего вечера, когда Андрей Михайлович конфисковал «Электронику», но в кармане что-то вибрировало, и это был именно телефон. Простецкий, бесплатный, такой, чтобы только позвонить или отправить плоскую картинку. Это Леонид определил на ощупь. Как он очутился в кармане? Кто бы знал!

Зимин свернул с тропинки под прикрытие деревьев и достал телефон из кармана. Номер вызывающего абонента не высвечивался. Фотографии тоже не было. Дурной тон, но… до приличий ли в такой ситуации?

Впрочем, на экране имелась элементарная заставка – зеленый фон и белый цветок, напоминающий нарцисс, на тонком, неуверенно изогнутом стебельке. Эдельвейс?!

– Я, – настороженным тоном ответил Зимин.

– «Я»? – Абонент усмехнулся. – Почему не «алло» или «да»?

– Что это значит?

– Ты не рад меня слышать?

– Варвара, я всегда рад тебя слышать. Просто объясни, что это за игры?

– Формулируй четче, Зимин. Что конкретно тебя интересует?

– Все. Так достаточно конкретно?

– Ты понял, с кем и чем имеешь дело?

– С КГБ. Я в гостях у Конторы, на загородной базе. Ваш библиотечный куратор меня опекает. Мне следует понять что-то еще?

– Это не просто КГБ, это Политуправление.

– Не вижу каких-то особенностей.

– Ты уже смотрел по сторонам через тепловизор?

– Варвара, ты снова говоришь какими-то намеками. Прекрати, пожалуйста. Я смотрел через тепловизор, но ничего не понял. Ты, кстати, откуда знаешь? Садовник сообщил, он твой приятель?

– Садовник? – Варвара усмехнулась. – Пусть будет садовник. Ты не поверил своим глазам, да?

– Люди с «холодными» контурами – это роботы… или кто там… наполовину ящеры? Но твой садовник тоже не самый горячий тип. Как это понимать? Ты его очаровала, он проникся к нормальным людям светлыми чувствами и решил вывести на чистую воду свою родню? Допустим. Но при чем тут я?

– Ты ведь все давно понял, Зимин. Просто не хочешь в этом признаваться.

– Ничего я не понял. На что ты опять намекаешь? На связь между «неубиваемыми» немцами и «холодными» людьми в этом лагере?

– Ты не видишь связи?

– Пока я вижу только странности. Вы с Репиным меня к чему-то подводите, используя одни и те же документы, но преследуя разные цели. Невероятно, но факт.

– И какую цель, по-твоему, преследует Репин?

– Пока не знаю, но явно не разоблачение несуществующего заговора в КГБ. Зачем Репину мутить воду в собственном пруду?

– То есть правду озвучить ты еще не готов, понятно. – Варвара вздохнула. – Какой ты осторожный.

– Я привык опираться на факты, а не на домыслы и пересказы якобы вещих снов.

– Я уверена, ты поймешь, в чем подвох, когда изучишь документы полностью.

– Удивительно. Ты говоришь ровно как майор. Он тоже убежден, что полная картина откроет мне глаза на что-то очень важное для государственной безопасности.

– Я говорю о подвохе. И даю тебе действительно полную картину. С двух сторон.

– С каких еще двух сторон?

– В этом телефоне есть снимки немецкого документа. Взгляни на них. Надеюсь, ты справишься с переводом.

После него у тебя точно не останется сомнений. Только не беги прямиком к Андрею Михайловичу.

– Сначала позвонить тебе? В какую игру ты играешь на самом деле? Чего хочешь добиться реально?

– Скоро поймешь. В немецком документе, кстати, сказано, что «неубиваемые», как ты выразился, немцы жили на самом деле всего несколько месяцев, а потом увядали и высыхали, словно сорванные эдельвейсы. Красиво сказано, правда? Давай, Зимин, просвещайся дальше. Целую тебя в умную макушку.

Глава 12

Ноябрь 1944 года, Восточная Пруссия

«…1 ноября. Ночи стали заметно холоднее. Только что пришел с позиций и попытался ненадолго уснуть. Как долго я спал – не знаю. Меня разбудил винтовочный огонь. Сразу же вскочил и пошел наверх. Вдруг все сразу стихло. Я устало опять спустился в подвал с надеждой, что в эту ночь больше не будет никаких сюрпризов. Снова шаги на лестнице. Я схватился за пистолет. В двери стояли два моих солдата. Один из них едва держался на ногах. Даже в слабом свете фонаря я видел рану на левой стороне его головы. Его трясло. Я встал и усадил его на свой стул.

– Что случилось?

Второй ответил:

– На нас напала штурмовая группа. Я как раз вылез из окопа, и тут атаковали русские. Они уже давно, наверное, лежали у наших траншей. Все было бесшумно. Его, – показал на своего товарища, – они ударили по голове и потащили с собой.

– А как оказалось, что он сейчас здесь?

– Дозорный слева от нас услышал шум и выстрелил в темноту. Наверное, он в кого-то попал, потому что раненый в возникшей суматохе смог вырваться и убежать.

Раненый сидел, дрожа, на стуле. Глаза его блестели, подбородок двигался. Он хотел говорить, но не мог выдавить из себя ни слова.

– Тревога! Обыщем поле.

Вчетвером мы прошли вдоль фронта роты – от ячейки к ячейке. Солдаты были встревожены стрельбой. Я внимательно рассмотрел ячейку, на которую было совершено нападение. На дне лежал шлем раненого. Он его снял, чтобы лучше слышать, и это едва не стоило ему жизни.

Осторожно мы проползли по предполагаемому пути отхода разведгруппы противника. Метров через пятьдесят я рассмотрел в темноте предмет, напоминающий лежащего человека. Держа пальцы на спусковых крючках, мы приблизились к нему. Осталась пара шагов – сомнений нет, кто-то лежит. Я приказал прикрыть меня со всех сторон и подошел к нему. На земле лежал русский. Рядом с ним – автомат. Я перевернул его, он был мертв.

– Взять его, заберем с собой!

С большим трудом мы дотащили этого человека богатырского сложения вверх по склону до Шварценау. Под прикрытием стены обыскали его карманы. Нашли фото девушки и вырезки из газет с его именем и фотографиями. Я разобрал это, несмотря на кириллицу. На груди у него было много орденов, среди них – Красная Звезда. Наверное, был большой птицей в своем полку. Вот этот советский человек откуда-то с Волги добрался до Восточной Пруссии, как мы до Сталинграда, и случайный выстрел положил конец его карьере.

«Берлина он уже не увидит», – пришло мне в голову. Я это не сказал и не испытал никакого удовлетворения от этой мысли. Награды и документы убитого русского я упаковал в пакет и отправил с посыльным в батальон. Может быть, они заинтересуют начальника разведки дивизии. Снова наступила тишина. Я попробовал уснуть…»

Карл Кноблаух. «Кровавый кошмар Восточного фронта. Откровения офицера парашютно-танковой дивизии «Герман Геринг»

Русский, идущий в полный рост по нейтральной полосе, произвел на солдат 131-й дивизии вермахта не меньшее впечатление, чем горящий, но не падающий диверсант – на красноармейцев в окопах напротив. Рискуя вновь вызвать минометный ответ противника, солдаты взяли странного бойца в камуфляже на прицел двух крупнокалиберных пулеметов и расстреляли, а вернее, разнесли в клочья. Удивительно, что свалился странный русский, только когда пули перерубили ему ноги. До этого, потеряв половину туловища, он продолжал уверенно шагать. Многие солдаты воевали на Восточном фронте давно, однако ничего подобного не видели еще ни разу.

Наблюдавший за всем этим лейтенант перекрестился и вдруг снова поднял бинокль. На нейтральной полосе шевелился кто-то еще. Он не шел в полный рост, полз, и гораздо правее, но был одет в такой же камуфляж, как и уничтоженный только что русский.

Лейтенант сполз в окоп и бросился вправо, попутно собирая группу захвата из наиболее опытных солдат.

Когда второй русский дополз до немецких окопов, группа была уже на месте. Так что встретили лазутчика «радушно» и скрутили крепко. Впрочем, он и не сопротивлялся.

Когда пленного обыскали, изъяли у него оружие и документы и подняли на колени, лейтенант присел напротив. Раскрыв документы, он с трудом, но все-таки прочитал звание пленного и его фамилию.

– Майор Золкин?

– Довольны собой, лейтенант? – смерив офицера необычным, каким-то леденящим душу взглядом, спросил лазутчик на прекрасном немецком. – Теперь можете порвать эту фальшивку.

– Документы фальшивые? Вы не майор Золкин? Кто же вы такой?

– Майор Харальд фон Хиршфельд. Особый диверсионно-разведывательный отряд. Зачем вы разнесли в клочья Макса?

– Кого?

– Обер-лейтенанта Макса Лемке. Он шел сюда в полный рост.

– Мы… не знали, кто это… – Офицер собрался. – Как вы можете доказать, что тот, за кого себя выдаете?

– Пока никак. Ведите меня в штаб. Вы в любом случае собирались это сделать, не так ли? И еще, лейтенант, пока не рассвело, соберите останки моего подчиненного, хорошенько облейте бензином и сожгите дотла. Это очень важно…

* * *

В штабе пехотной дивизии майор фон Хиршфельд не задержался. Еще до рассвета за ним прибыл кортеж из трех машин, набитых офицерами СС, а первые лучи солнца Харальд увидел уже в Кенигсберге, когда машины проезжали по мосту через реку Прегель, в направлении острова Кнайпхоф. Недолго попетляв по узким улочкам основательно подпорченного бомбардировками союзной авиации исторического центра города, кортеж въехал в небольшой двор, образованный четырьмя крепкими старыми зданиями.

Удивительно, что эти здания уцелели. В них попадали бомбы, и не раз, но ни одна не причинила серьезного вреда. Небольшие бомбы старинную кладку и даже крыши зданий не брали, а крупные – не взрывались. По какой мистической причине так случилось около десятка раз, никто ответить не мог. Или не хотел.

Харальд не раз спрашивал об этом у штандартенфюрера СС Отто фон Штиля, который вот уже второй год экспериментировал в подвалах четырех зданий, имеющих один адрес – Кенигсберг-13. Но штандартенфюрер только усмехался и пожимал плечами. Лишь однажды он ответил, да и то весьма уклончиво.

– Задайте этот вопрос представителям Аненербе, мой дорогой Харальд. Они двумя этажами выше. А лучше занимайтесь своими делами. Вас и ваших лучших егерей направили помогать мне в проекте «Серебряная рысь», вот и помогайте. А все остальное пусть останется вне поля зрения.

– Ваш проект связан с делами Аненербе?

– Мой проект лишь отчасти интересен этой организации, в нем слишком мало мистики. – Отто вновь усмехнулся. – Чистая наука заумна и скучна, по мнению этих господ. Вот если бы вы нашли на том перевале волшебную палочку, превращающую простых солдат в боевые машины… или с помощью нашей сыворотки могли бы поднимать в бой мертвецов – другое дело. А эксперименты в области биохимии, фармакологии, физиологии… да еще с живыми, а не мертвыми… скукота! Они во все это не вникают из принципа. По-моему, они решили для себя, что мы просто разрабатываем новые таблетки-стимуляторы.

Они даже ворчат, я слышал сам, что моей лаборатории не место в таком сакральном месте, что нас лучше переселить в бункер для химических экспериментов. Наш проект слишком научен.

– Вы считаете, что появление «образца номер один» имеет научное объяснение?

– Я не ищу объяснений, Харальд, а использую, если это возможно, попавшие мне в руки инструменты. Найденный вами на Кавказе «образец номер один» стал основой и материалом, а заодно инструментом научного исследования, которое вот-вот даст ощутимый практический результат. Это все, что требуется знать. Причина появления «образца» вторична. Во всяком случае, пока идет война. Нечто защищает эти здания от вражеских бомб – такова данность. Причина также вторична. Если на то будет разрешение сверху, нам откроют ее после войны. Смотрите на вещи проще, Харальд.

С момента этого разговора прошло чуть больше трех месяцев, и фон Хиршфельд убедился, что Отто чертовски прав. Штиль доказал, что его лаборатория имеет право не только на существование, но и на высшую степень защиты, которую неведомым образом ей обеспечивали другие секретные организации, подразделения и отделы, расположенные по адресу Кенигсберг-13.

Первые испытания были проведены на берегу залива в Пиллау, затем, точечно, на разных участках фронта, и, наконец, состоялся главный эксперимент в окрестностях Гумбиннена. Прибывшие из Берлина кинооператоры снимали все на цветную пленку, а коллеги из службы имперской безопасности записывали на магнитную проволоку комментарии приглашенных экспертов. Полевые испытания сыворотки Штиля прошли успешно, и майор Харальд фон Хиршфельд также успешно выполнил свою боевую задачу – не оставил русским шансов разобраться с секретным снадобьем, уничтожив все улики.

Штиль мог с чистой совестью праздновать научно-практическую победу. На зависть коллегам из Аненербе. Теперь у него имелось средство, которое могло реально сделать солдат на порядок эффективнее. И это был не стимулятор, это была действительно «сыворотка победы».

– Можно докладывать в Берлин, – потирая руки, заявил фон Штиль, выслушав рапорт Харальда.

– Есть одна недоработка, – признался майор. – Думаю, мне стоит вернуться за линию фронта. Я обнаружил, но не смог прихватить с собой «образец номер один».

– «Образец»? – Штиль удивленно вскинул брови.

Получилось у него как-то неубедительно. Он словно и без Харальда знал, что исчезнувший из лаборатории месяц назад «образец номер один» находится на той стороне. А ведь формально утрата образца могла стоить Штилю карьеры, а то и жизни. До сих пор об этом инциденте знали только пять-шесть человек, но в любой момент правда могла открыться. Штиль это понимал, однако в течение месяца после пропажи «образца» вел себя подозрительно спокойно и сейчас отреагировал довольно странно. Удивление было сыграно плохо. Любой приличный режиссер сказал бы «не верю».

– Так точно, штандартенфюрер. Я чувствую свою ответственность. Пусть я и не занимаюсь охраной. Все равно его исчезновение – в том числе и моя недоработка.

– Вы напрасно вините себя, дорогой Харальд. Со своими задачами вы справляетесь блестяще. Вы даже едва не перевыполнили план. Погружение в роль русского майора дает о себе знать.

Штиль явно хотел свести все к шутке и закрыть тему, но Харальд не сумел перестроиться на новую волну. Он считал, что дело слишком серьезное, чтобы от него так вот запросто отмахиваться. Да, из Кенигсберга-13 проблему не решить, но обсудить-то ее имелась и возможность, и необходимость.

«Основа, материал, а заодно инструмент» грандиозного эксперимента находился в стане врага, против которого эксперимент и был обращен. Разве не повод для аврала? Почему же Штиль пытался отмахнуться и вертелся, словно угорь на сковородке? Об этом следовало задуматься. Только лучше молча, сопя в тряпочку, как говорят русские.

– Мне помешала довольно странная компания русских, – все-таки продолжил Хиршфельд. – Я не специалист в ваших исследованиях, но почему-то у меня возникло чувство… что они причастны к эксперименту.

– Не понимаю вас, Харальд. – Штиль вновь удивился, теперь искренне. – Как могут быть русские причастны? Через мою лабораторию уже давно не проходят пленные, вы же знаете.

– Мне тоже интересно, каким образом их мог коснуться ваш эксперимент. Может быть, здесь замешан как раз «образец номер один»? Собственно, чтобы все это выяснить, а уж затем вернуть «образец», я и хочу отправиться обратно.

– Нет, Харальд. Рисковать вами я не могу. Даже ради «образца номер один». Вы слишком ценный кадр. К тому же вы засвечены! Вас схватит Смерш, как только вы объявитесь!

– Но ведь «образец» – это сокровище, вы сами говорили еще в сорок втором и повторяли два-три месяца назад. Достояние рейха. Чтобы его вернуть, позволительны любые действия, вплоть до войсковой операции. Я хорошо это помню. Что изменилось за два месяца? «Образец» исчерпал себя и обесценился до ломаного пфеннига?

– Не хотел вас огорчать, Харальд, но… – Штиль вздохнул и сделал вид, что вынужден признаться, – на самом деле вы и сегодня не должны были рисковать. Я давно знаю, где находится «образец». Его контролирует наш агент. Или даже группа агентов, в подробности я не вдаюсь.

– Почему же они не возвращают «образец»?

– Безусловно вернут. – Штиль торопливо кивнул. – Только это надо сделать, не привлекая внимания. Ни русских, ни наших. Вы же понимаете, почему требуется именно такая скрытность. Если поднимется шумиха… по любую сторону от линии фронта… нам несдобровать. Всем!

Харальд не верил Штилю, по-прежнему чуял подвох, но язык все-таки прикусил. Отто был очень многослойной личностью. Иногда он вел себя как настоящий ученый, одержимый своими идеями, научной истиной и мучимый жаждой познания, но иногда мог запросто превратиться в типичного офицера СС: циничного, надменного, беспощадного. А чуть позже он вдруг преображался в обывателя-интеллектуала, только и способного, что рассуждать на всякие никчемные темы или философствовать, подражая одному знаменитому уроженцу Кенигсберга. Сегодня фон Штиль собирался показать себя еще с одной стороны – изобразить делового человека, который добился выдающихся результатов и намерен заставить всех проявить уважение. Даже высоких гостей из Берлина.

Естественно, вскрытые Харальдом неувязки мешали Отто настроиться на триумфально-деловую волну. Вот он и отмахивался да выдумывал поводы для отсрочки свидания с прежними проблемами.

Возникшая пауза была воспринята Штилем как точка, и Харальд не стал делать из нее многоточие.

– Понял вас, Отто.

– Чудесно, мой друг. – Штиль заметно расслабился. – В ваше отсутствие произошло множество позитивных перемен. В первую очередь наш эксперимент перешел в разряд рабочих проектов! Я только что закончил письменный отчет, а наш куратор из Берлина собрал все материалы. Он готов отвезти все и запустить механизм согласований. Положительное заключение гарантировано, сомнений нет. Однако, Харальд, мы с вами опытные бойцы, верно? Знаем, что страховка никогда не бывает лишней. Вы согласны?

– Конечно, Отто. Что от меня требуется?

– Самая малость. Мы сейчас пойдем к нашему куратору, и вы расскажете то, что докладывали мне в 1942 году в палатке у генерала Ланца, когда я впервые увидел «образец номер один». Хорошо?

– Никаких проблем, штандартенфюрер.

– Спасибо, мой друг. Только, Харальд… если будет задан вопрос, где теперь «образец», прошу вас отвечать: «В надежном убежище под охраной моих егерей». Ложь чудовищная, понимаю, но…

– Я сделаю, как вы просите. – Харальд кивнул.

– На вас всегда можно положиться, мой друг!

Дело было, конечно, не в дружбе. Кроме титулов, у фон Хиршфельда и фон Штиля не было ничего общего, какая тут дружба? Просто Харальд был в курсе, какими крупными фигурами играет Штиль и на сколько ходов вперед просчитывает свои партии. Штандартенфюрер не просто юлил, когда речь заходила о якобы пропавшем «образце номер один», он вел какую-то игру. Очень сложную, весьма рискованную, но наверняка прибыльную. Гроссмейстер-интриган – это был еще один слой личности Отто фон Штиля, еще одна его маска. И надо признать, маска успешная. Почему бы не урвать свою долю успеха, подыграв Штилю?..

Берлинский гость расположился в кабинете напротив лаборатории, поэтому петлять по подвальным закоулкам, полным загадочных теней и коварных сквозняков, не пришлось. Невзрачный мужчина в режущем глаз цивильном костюме курил и вяло листал отчет фон Штиля. Наверняка он перебирал листки не в первый раз. Увидев Отто и майора, невзрачный заметно оживился, встал из-за стола и пожал Хиршфельду руку.

– Я ознакомился со всеми деталями, – заверил он, когда отзвучало вступительное слово Штиля. – Ваш рассказ, майор, нужен мне скорее как живая иллюстрация, подтверждение из первоисточника. Я верю каждому слову Отто, но… сослаться на первоисточник намного эффектнее, не правда ли?

– Так точно. – Хиршфельд сел в предложенное кресло. – Изложить коротко или подробно?

– Как вы рассказали это штандартенфюреру?

– Тогда я был еще штурмбаннфюрером, – с улыбкой заметил фон Штиль, направляясь к секретеру. – Подробности не нужны, Харальд, только то, что относится к «образцу номер один».

– Хорошо, изложу именно так. – Хиршфельд кивнул. – Это случилось в середине августа 1942 года на Кавказе. В тот день в упорном бою за Клухорский перевал героически погибли егеря, заходившие на позиции противника с фланга, по особо сложному маршруту. Их вел местный проводник, старый знакомый генерала Ланца, заядлого альпиниста, до войны порядком исходившего Кавказские горы. Именно благодаря этому маневру удалось вскрыть оборону врага и обеспечить взятие высоты – быстрое, хотя и с потерями. Группа наших героев также была потеряна. Русские взорвали мины, и егерей унесло лавиной вместе с проводником. Прихватила эта лавина и добрую треть вражеских солдат. В ущелье нам удалось найти только кое-что из снаряжения и несколько трупов. В том числе вражеских. Тела превратились в кровавое месиво. Я видел это сам. Поскольку некоторые останки было тяжело опознать даже по форме, в лазарет притащили все.

– Разве так бывает? – Берлинский гость взглянул на Отто.

– Бывает еще и не так. – Фон Штиль достал из секретера коньяк.

– Кровь пропитала остатки одежды насквозь, – пояснил Харальд. – Местами было невозможно определить, где куски кожи, а где обрывки ткани. Фарш, как я и сказал.

– Ужасно. – Гость поморщился.

– Однако прошли сутки, и вдруг к генералу заявился врач из лазарета. Он сообщил, что один из русских на самом деле жив.

– Жив? Этот… фарш?

– Вот именно. Ланц не поленился пойти и посмотреть лично. Но поскольку он не видел изначального состояния тела, то вызвал меня. И если честно, я был поражен. Вместо куска фарша на носилках лежало вполне оформленное тело, только все – сплошной синяк. И этот «синяк» дышал!

– Невероятно, правда? – вновь вмешался Отто. Он поставил на стол рюмки и налил коньяк. – Прошу.

– Утром я снова явился в лазарет – одолело любопытство, и меня встретил не только врач, но и наш… будущий «образец номер один». Он еще не мог самостоятельно передвигаться, однако пришел в сознание и выглядел почти прилично, синяки остались только местами. На мои изумленные расспросы он ответить не мог, хотя говорил я с ним по-русски. Но «образец» молчал не потому, что не хотел говорить. Просто он и сам ничего не понимал. Все происходящее было для него таким же шоком, как и для нас.

– Вы ему поверили?

– А что мне оставалось? Генерал предпочел на эту тему не рассуждать. Другие офицеры взяли с него пример и сделали вид, что ничего не происходит. Я спросил врача, но тот ответил неопределенно. Сослался на то, что Кавказ славится долгожителями, почему бы не быть и вот таким, как «образец»… неуязвимым? Но меня эта версия не устроила. «Образец» не был местным жителем, это первое. И второе: прожить сто лет в добром здравии или практически воскреснуть из мертвых без врачебной помощи – разные вещи, согласитесь. То есть объяснение феномена «образца» должно быть либо мистическим, либо научным, но лежащим за гранью понимания современной медицины.

– К тому моменту генерал Ланц уже связался с организацией, уполномоченной заниматься прикладной мистикой и наукой «за гранью», – вставил фон Штиль и указал пальцем в потолок, явно намекая на расположенные этажом выше подразделения Аненербе. – И в расположение горнострелковой дивизии «Эдельвейс» был откомандирован я.

– Вскоре в лагерь горных стрелков прибыл Отто. – Хиршфельд кивнул. – Мы передали ему «образец номер один», и на какое-то время я выкинул историю из головы. Вновь окунуться в гущу событий, связанных с «образцом», мне приказали полгода назад, когда начались полевые испытания сыворотки, созданной на основе крови «образца номер один». Для меня загадка, почему Отто привлек именно меня…

– Кого же еще? – Штиль усмехнулся. – Вы его нашли, вам и пожинать плоды.

– Честно говоря, не вижу связи, но пусть это останется на вашей совести, Отто. – Хиршфельд отсалютовал рюмкой. – Все остальное, как понимаю, изложено в отчете…

– Это впечатляющий рассказ, – после небольшой паузы признал берлинский куратор. – Я уезжаю в столицу с чистым сердцем. Ваш рапорт, Отто, магнитные записи бесед с экспертами и кинопленку с фильмом о «солдатах победы» прочитают, услышат и увидят на самом высоком уровне. Думаю, сам фюрер найдет время ознакомиться с этими материалами. Я даже убежден, что так и будет. Вы можете, не теряя времени, готовить большую партию вашей сыворотки.

– Отправим ее в войска? – Штиль заметно воодушевился. – На какой из участков фронта? Вопрос не праздный. От дальности зависит способ транспортировки, упаковка, сопутствующее оборудование.

– Первая партия останется здесь, в Кенигсберге. Майор фон Хиршфельд, вы по-прежнему будете контролировать применение сыворотки. Вас назначат специальным помощником коменданта. Вам предстоит взять под командование особое подразделение «смешанного формирования». Все, как было на генеральных испытаниях. Ваши егеря станут командирами, а солдатами будут «воины судного дня», как вам такое название, Отто? По-моему, оно тоже подходит.

– Безусловно, мой генерал.

– Мое подразделение будет штурмовым? – Хиршфельд вновь почуял подвох, теперь скрытый в словах этого генерала в штатском.

– Нет, майор. Подразделение будет охранять очень важный объект. Максимально важный.

Звучало многообещающе, однако Харальд не сумел скрыть, что разочарован. Его, горного стрелка, понизили до охранника? Для чего тогда нужны, например, войска СС? Вслух он, конечно, ничего такого не сказал, но замаскированный генерал уловил недовольство егеря.

– Не хмурьтесь, Харальд, я обещаю вам самое важное дело в жизни. Возможно, именно ваше подразделение выполнит одну из главных боевых задач в этой войне.

– Нас забросят в Москву, мы вломимся в Кремль и убьем Сталина?

– Нет. – Генерал отреагировал на дерзость Хиршфельда снисходительной улыбкой. – Но направление вашей мысли верное. Когда придет время, вы все поймете…

Ноябрь 1944 года, Эйдткунен

«…Находимся в Восточной Пруссии, в каком-то проклятом немецком городке, грязь страшная, все разрушено, все серо, «немецкая культура». Госпиталь расположили в больших домах. Под мое отделение дали здание – окон и дверей нет, а вдали гремит канонада. Не беспокойтесь обо мне, буду надеяться на судьбу…»

Из письма военврача госпиталя № 2913 Л. И. Федоровой

Родными стенами могут стать и чужие. Важно, что в них вместилось. В стенах бывшего немецкого госпиталя расположился госпиталь советский, родной. Ну вот и все основания называть стены родными и поправляться в них быстрее, чем в любых других. А если учесть горячий душ и большой флакон ароматного жидкого мыла, выменянный на тушенку в прошлое воскресенье на местном рынке, предпосылок для скорой поправки становится намного больше. Ведь горячую воду и мыло можно умножать на два.

Доктор Еремина вернулась из душа в свой кабинет, заперла дверь, переоделась и накинула белый халат. Сушить волосы она не стала. Это было делом долгим, поэтому Алевтина лишь вытерла их и надела врачебную шапочку.

Проверив, лежит ли, как обычно, в кармане марлевая повязка, Еремина вновь покинула свой кабинет и быстрым шагом направилась к операционным. Если взглянуть со стороны, никаких признаков отравления «немецкой дрянью» больше не наблюдалось. Шла Алевтина ровно, не покачиваясь, энергично, да и выглядела свежей и бодрой.

На самом деле так все и было. Чувствовала себя Алевтина отлично. Наверное, потому, что никакого отравления на самом деле и не было. Закатанный рукав, шприц, конвульсии… это все отвлекло внимание прибежавших офицеров, и ни один из них не удосужился найти след от укола. Дырочка маленькая, понятно, не от пули все-таки, да только все равно заметная, особенно на женской нежной коже.

Этот спектакль дался Ереминой нелегко, но зато спас жизни одним и души другим, она могла собой гордиться. Бомбежка, конечно, все испортила, большинство «спасенных» Алевтиной погибли, но тут уж претензии к высшим силам. К Богу, к судьбе, к стечению обстоятельств… кто во что верит.

От большого коридора оперблок был отделен высокими стеклянными дверями, которые сейчас были почему-то распахнуты. Алевтина зашла в предоперационную, из которой открывались еще три двери. За двумя светились только синие лампы, шла санобработка, а в третьей комнате горел яркий свет и негромко переговаривались люди.

Еремина заглянула в операционную. Хирург «размывался». Он уже снял перчатки и фартук. Над столом склонились ассистент, медсестра и анестезиолог. Хирург вышел в предоперационную и снял повязку.

– Алевтина Дмитриевна, мое почтение! Как ваше драгоценное самочувствие?

– Хорошо, Яков Лейбович. Просто на удивление.

– Повезло вам. Говорят, бомбежка была страшная.

– Не в первый раз так повезло. В сорок втором, в Нальчике, наш госпиталь вовсе сровняли с землей, но я выжила. Как там товарищ Филин?

– Как вам сказать, чтобы не согрешить против ветра, – хирург вздохнул и достал папиросу. – Капитана Филина привезли почти холодным, прямо-таки комнатной температуры, вот в чем проблема. Сердечная деятельность была близка к нулю, тампонада… Мы вынули сгусток размером с кулак! И тут я преувеличиваю, вопреки обыкновению, самую малость! Ушили все, что протекало, но вы же понимаете… я не великий специалист.

– С вашим-то опытом, Яков Лейбович! Не прибедняйтесь.

– Хорошо, не буду. Ушили все аккуратно, чисто, большой кровопотери удалось избежать. Сейчас сердце вроде бы восстановило ритм. Состояние тяжелое, но стабильное.

– Спасибо вам, доктор. – Еремина пожала хирургу руку.

– Полно вам, доктор. – Яков Лейбович хитровато усмехнулся. – Вам точно не нужна моя квалифицированная помощь? Царапины, порезы, ушибы, прыщики в неожиданных местах… я могу посмотреть и обработать.

– Док-тор! – Алевтина улыбнулась в ответ и погрозила хирургу пальцем. – Давайте без профессионального романтизма.

– Б…ь! – вдруг воскликнул кто-то в операционной.

Почти одновременно громыхнул опрокинутый столик, брякнули лотки и зазвенели, рассыпаясь по полу, инструменты.

– Галя, держи его! Иван Сергеевич, что с наркозом?!

– Минутку, – Яков Лейбович кивнул Ереминой, развернулся и быстро вошел в операционную. – Что за шум и классовая борьба?!

– Отошли все! – вдруг рявкнул еще кто-то голосом, похожим на голос Филина. – Что вы тут делаете?! Отошли, я сказал!

Еремина бросилась к двери операционной.

– Что происходит, Яков Лейбович?!

Алевтина выглянула из-за плеча хирурга и замерла, шокированная уведенным.

– Ничего особенного, – запоздало ответил хирург. – Ваш Филин оказался неблагодарным засранцем. Мы вынули из него финку, а он теперь машет ею направо и налево. Он может кого-нибудь поцарапать.

– Я повлияю, – Алевтина шагнула к столу, рядом с которым стоял голый Филин с окровавленным ножом в руке.

Глаза у капитана были бешеные и взгляд поначалу не фиксировался. Но с каждым мигом в глазах у Никиты появлялось все больше и больше осмысленности. Впрочем, более заметной была не эта метаморфоза. Едва зашитая рана на груди у Филина заживала. Не прошло и минуты, как она стала выглядеть рубцом двухнедельной давности, из которого почему-то забыли удалить нитки.

На метаморфозу обратили внимание и другие.

– Да-а… швы пора снимать, – негромко и как-то чересчур невозмутимо проронил Яков Лейбович.

– Чем снимать-то? – проворчала медсестра Галя. – Инструмент весь на полу.

– Филин! – позвала Еремина. – Никита! Слышишь меня? Успокойся, все в порядке! Ты в госпитале, тебя лечат, ты скоро поправишься.

– Можно было без наркоза, – обращаясь к хирургу, тихо сказал анестезиолог. – Столько добра перевели.

– Во время операции все ведь по-человечески шло. – Яков Лейбович пожал плечами. – Нет, без наркоза он мог двинуть в небесном направлении. А так… посмотри на него. Корсар Карибского моря, с кортиком кверху. Беспощадный разбойник Бармалей. Сколько продлится фаза возбуждения, как думаешь?

– Думаю, вы не о том думаете, коллега. – Анестезиолог покачал головой. – Это не шоковое возбуждение, это что-то другое. Взгляни на шрам. Почти исчез.

– Они обо мне говорят? – Филин сфокусировал взгляд на Ереминой.

– О тебе. – Алевтина указала на финку. – Ножик брось.

Никита опустил взгляд. Обнаружив, что стоит посреди операционной голым, он резко прикрылся рукой и положил финку на стол.

– Фриц промазал, да? – Капитан ощупал грудь. – Не больно даже.

– Ущипни, а то проснуться не могу, – попросил ассистент хирурга медсестру.

Галя без промедления выполнила просьбу, и ассистент вздрогнул.

– Не промазал, – ответила Филину Алевтина. – Ты очень быстро поправился, после того как товарищи хирурги вытащили нож и зашили рану.

– Так бывает? – Никита поднял взгляд на Якова Лейбовича.

– Теперь бывает. – Хирург пожал плечами. – Но вам все равно лучше прилечь, капитан. Галя, каталку.

– И куда? – спросила медсестра, направляясь к двери.

– В третью палату.

– К тем двоим?

– Да. Случай похожий.

– А «те двое», это кто? – К хирургу обернулась Еремина.

– Пациенты с баротравмой. Утром поступили. «Катюшами» накрыло, вызвали огонь на себя. Мы подозревали разрывы внутренних органов, обширное внутреннее кровотечение, но… к вечеру они уже спокойно ходили по корпусу.

– Ложись. – Еремина указала Никите на каталку. – Сама тебя отвезу.

– Да я… дойду.

– Голый и без тапочек? – вмешалась Галя, разворачивая простыню. – Ложись, говорят. Алевтина Дмитриевна, там свободная койка у окна, нижнее белье в тумбочке.

– Спасибо. – Еремина придержала Филина, пока он укладывался на каталку, накрыла его простынкой и вывезла из операционной.

– Кто-нибудь верующий? – когда за Алевтиной закрылась дверь, спросил Яков Лейбович.

– Все вам расскажи, – буркнул анестезиолог. – Я в партии с тридцать седьмого. А что?

– Ощущаю потребность произнести молитву, но не знаю ни одной.

– Есть альтернатива. – Анестезиолог подмигнул медсестре. – Галя, будь добра, разведи нам… по сто грамм.

– Ночь на дворе, – буркнула медсестра. – Хоть бы до утра подождали… для приличия.

– Нервы не ждут, требуют успокоения.

– И еще неизвестно, какое будет утро, – продолжил мысль коллеги Яков Лейбович. – Даже если не поступят другие… такие же, как Филин… хлопоты нам обеспечены. Этот случай спустить на тормозах не выйдет. Это вам не внутренняя травма, которая то ли была, то ли нет… это…

– Все начальство и Смерш в придачу, – подсказал ассистент. – В гости к нам.

– Галя, разводи! – с заметной тоской в голосе, теперь уже не попросил, а потребовал анестезиолог…

Все, что сказали врачи, отложилось в памяти у Филина отчетливо, да только осмыслил он эту информацию с запозданием – лежа на каталке. Точнее, в тот момент, когда откуда-то вдруг возник ефрейтор Покровский, в белой санитарской куртке поверх формы. Алексей перехватил у Ереминой каталку и ловко завел ее в палату номер три – удивительно маленькую, всего на шесть коек, и единственную с зарешеченным окном. Нет, решетка была старая и условная, из тонких прутьев, наверное, раньше в этой комнате располагалась какая-то канцелярия или хранились матценности, но факт немного покоробил.

Филин уселся на каталке и осмотрелся. Его прибытия ожидали двое. Подполковник Васнецов и старшина Бадмаев. Оба в больничных халатах. Командир смотрел на нового обитателя чуть иронично, а Бадмаев расплылся в искренней улыбке до ушей. Никита покосился на Покровского, затем на Еремину и хмыкнул.

– Все в сборе?

– Все – это кто? – вдруг послышалось со стороны двери.

Филин обернулся.

– Теперь точно все. – Он кивком предложил войти. – Присоединяйтесь, товарищ замполит… к пролетариям всех стран.

– Ты это! – В палату вошел подполковник Стасенко. – Думай, о чем шутишь. Ну так что? Кто тут собрался, по твоему мнению?

– Вы-то как тут очутились? – удивленно спросила Еремина.

– По контузии.

– Не в госпитале, в палате. Как вы нас нашли?

– Приснилось. – Стасенко усмехнулся. – Не увиливайте от прямого ответа. Вопрос задан всем, товарищи разведчики. Вам, доктор, тоже.

– Собрались и собрались, – буркнул Покровский. – Так получилось. Свободная палата тут одна.

– Товарищ подполковник намекает на мистическую предопределенность событий, как я понимаю, – сказал Васнецов и теперь адресовал снисходительную усмешку подполковнику Стасенко.

– Это ж мракобесие. – Филин тоже усмехнулся.

– Вы оделись бы, товарищ капитан, – недовольно парировал Стасенко, – а то сидите при женщине в одной простынке, словно римский фараон в бане!

Услышав про «римского фараона», Васнецов, Еремина и Филин не удержались и покатились со смеху. Покровский присоединился секундой позже.

Бадмаев продолжал улыбаться до полного смыкания глазных щелочек, но просто радуясь возвращению Филина.

– Отставить ржач, – через силу приказал Васнецов. – Товарищ Стасенко на самом деле задал серьезный и глубокий вопрос. Есть мнения?

– Ой, уморил. – Еремина смахнула с ресниц слезинку. – Все, что я могу сказать, – всем повезло.

– В чем? – Стасенко поначалу насупился, но быстро отошел.

– Вы не понимаете? Каким-то образом к вам в организм попала немецкая дрянь. Та самая, из секретных вагонов. Поэтому вы все живы и здоровы.

– Это везение?! – У Стасенко заметно вытянулась физиономия. – Мы отравились какой-то химией и вы называете это везением?!

– Давайте без эмоций, – вмешался Васнецов. – Насколько это возможно.

– Как это без эмоций?! – Стасенко почти подпрыгнул. – Мы можем завтра умереть! Или превратиться в таких же… как те… которых вы гранатами…

– Не превратимся, – уверенно сказал Филин. – Немцы под этой дрянью становились неубиваемыми берсерками, тут сходство есть, только тупыми, как бараны. Если впереди не шел козел… в эсэсовской форме или в камуфляже, они сбивались в стадо и стояли.

– В одном из наших случаев и тут нет разницы, – буркнул, по обыкновению, Покровский, стараясь не поднимать взгляда на Стасенко.

Политработник все понял, задохнулся от возмущения и начал багроветь.

– Соглашусь с товарищем капитаном, – торопливо вмешалась Алевтина. – Немецкая дрянь делает из солдат неубиваемых берсерков. Как она действует – понятно только немецким изобретателям этого вещества, но очевидно, что мозги у берсерков работают плохо. В случае же с Филиным, да и с вами, система рушится. Вещество такое же, но эффект другой. Все в здравом уме. Почему?

– Вы опять уходите в сторону, – заметил Стасенко.

– Никуда мы не уходим, – возразил Филин. – Просто на ваш вопрос ответа нет. Насчет наших… метаморфоз… правильно? – Он взглянул на Еремину, а затем на Васнецова. Оба кивнули. – Тоже нет ясности. Но лично меня больше волнует другой вопрос: что дальше? каким боком все это нам выйдет?

– Вот! – Вечный скептик Покровский поднял палец кверху. – Практичный подход.

– Каким – не знаю, но боком – точно, – сказал Васнецов.

– Все молчи давай, – вдруг оживился Бадмаев. – Сюда много-много человек идут. Сердитый впереди. За ним четыре думать много, не верить чему-то. Еще трое выпили. Мало-мало, по сто грамм.

– Вот прямо по звуку определили? – недоверчиво спросила Еремина и перевела удивленный взгляд со старшины на Филина.

– С гарантией. – Никита кивнул. – Сами увидите.

«Сердитым», топавшим впереди всех, оказался старший лейтенант Ворончук. За ним в палату вошли два пожилых врача довольно заспанного вида и два офицера абсолютно не кадрового пошиба. При этом оба носили форму летчиков. Филину это противоречие резануло по глазам. «Летчики» выглядели максимум операторами аэростатов, но имели майорские погоны и даже орденские планки на груди.

Трех замыкающих Филин уже знал. Яков Лейбович, его ассистент и анестезиолог выглядели крайне уставшими после сложной операции. Последний так вообще едва стоял на ногах. И когда успели?

То есть Бадмаев ошибся только в дозе. Остальное сошлось. Но Еремина не успела выразить свое восхищение бурятскому следопыту. Старший лейтенант ОКР Смерш Ворончук начал с места в карьер.

– Вся шайка в сборе! – Вася вел себя как Стасенко на партсобрании, причем было не понять, всерьез он или так жестко разыгрывает. – Какая приятная неожиданность! Даже подполковник Стасенко здесь! Предупреждаю на берегу, граждане, за дверями конвой, во дворе – взвод автоматчиков! Ведем себя тихо, отвечаем на вопросы четко, сидим ровно, не ерзаем! Вам все понятно? Вопросы?

– Одеться можно?

– Валяй, Филин. Хотя так, конечно, виднее, что отстреливать при попытке к бегству.

– Не поможет, – сдержанно икнув, сказал анестезиолог. – Как у ящерки хвост – чпок… и снова вылезут.

– Това-арищи! – возмутился Стасенко. – Где ваша культура и совесть?!

– Это нам и предстоит выяснить. – Ворончук прищурился и обвел всех «длинным» начальственным взглядом. – Ну так что, есть желающие сделать чистосердечное признание?

– В чем? – спросил Васнецов.

– В том, что вы боги! – Анестезиолог глупо хихикнул.

Ворончук зыркнул на троицу врачей, и Яков Лейбович с ассистентом вытолкали расклеившегося коллегу в коридор.

– Желания признаться, как понимаю, нет. – Старший лейтенант обернулся к одному из врачей постарше: – Симон Леонтьевич, вы сможете провести полное обследование этих… подозреваемых?

– Подозреваемых… в чем? – растерянно спросил врач.

– Это имеет значение?

– Нет, нет, конечно же нет! Я хотел спросить, на предмет чего обследовать, что мы ищем?

– Вы меня спрашиваете? – Ворончук уставился на врача не мигая, как учили.

– Ах да, да, конечно! – Симон Леонтьевич обернулся к другому «заспанному» доктору: – Вениамин Захарович, надо сделать анализ крови, мочи, рентген…

Врач обернулся к Ереминой. Та развела руками и взглядом указала на Ворончука.

– Простите, любезный Василий… э-э…

– Просто товарищ старший лейтенант, – подсказал Ворончук.

– Да, да, конечно. Алевтина Дмитриевна тоже арестована? Рентген по ее части.

– Здесь пока никто не арестован. – Василий поморщился. – Просто разбираемся. Если доктор Еремина докажет, что не состоит в шайке… пусть делает свой рентген. Но по моим сведениям, она вколола себе немецкое снадобье.

– Доказать – раз плюнуть. – Алевтина закатала рукав халата, а затем и гимнастерки. – Смотрите внимательно, видите? Дырок нет.

– Это вы сейчас пошутили? – Вася взглянул на Еремину с укоризной. – У Филина дырка от ножевого ранения затянулась, неужели ваша оспинка от укола не затянется? Как вы объясните свой приступ? Говорят, вы едва дышали, бились в припадке. Вас спасали всем миром. Почему молчите? Где доказательства невиновности?

– Как раз потому и молчу. – Алевтина буквально впилась взглядом в старшего лейтенанта. – Вы все доказали за меня. Но если вам действительно интересно, отвечу. Конвульсии, припадок, спасение… это был спектакль, чтобы отвлечь внимание, сорвать чудовищную провокацию. Вы знаете, что собирались сделать майор Золкин и подполковник Стасенко?

– Не Золкин, а фашистский диверсант под этой фамилией, – поправил Ворончук. – Вы же сами все видели, если действительно только изображали отравление немецким зельем.

– Видела. – Алевтина кивнула и виновато покосилась на Филина. – И как он ударил ножом капитана Филина, и как стрелял в вас, но почему-то не попал, тоже видела. Но это случилось позже, на нейтральной полосе. А мне пришлось устроить спектакль еще до бомбежки, когда мы только собирались вытащить трофеи из уцелевшего вагона. Подполковник Стасенко и диверсант Золкин хотели проверить действие немецкой дряни на…

– Золкин оказался диверсантом?! – наконец дошло до Стасенко, и он зафонтанировал, явно пытаясь увести разговор от скользкой для него темы. – Я так и думал! В нем сразу чувствовалась не наша жилка! Коварный враг проник в самое сердце нашей обороны, в контрразведку Смерш! Это непростительная…

– Отставить! – рявкнул Ворончук. – Никуда он не проникал. Почему вы решили, что он из Смерш? Вы документы у него проверяли?

– Я… нет… но…

– Все! Лучше молчите, подполковник. – Вася опять поморщился. – Доктор Еремина, идите готовьте ваш рентген!

«Легко отделалась, – мелькнула мысль у Филина. – Нет, вообще-то изложила убедительно, и логика такая… типично женская, не подкопаешься. Но на месте Васи лично я не поверил бы. В смысле… нет, поверил! Почуял бы! Но все равно проверил. Служба в Смерш дело серьезное, внимание к фактам требуется, а не только чуйка. С другой стороны, набирали бы одних буквоедов, без оперативного чутья, был бы еще тот клоповник вместо эффективной контрразведки. Так что правильно Вася поступил. Видно же, что Алевтина попутчица в этой истории, пассажир, а не машинист или стрелочник. От начала и до конца случайно под раздачей».

В палату вернулись Яков Лейбович и его ассистент, а место выбывшего анестезиолога заняла медсестра. Похоже, именно ее появление подтолкнуло буксующую ситуацию в нужном направлении. Вениамин Захарович подхватил падающее знамя и приказал медсестре организовать «забор крови», а затем еще ряд исследований, включая измерение температуры, пульса и давления. Тоны сердца доктор выслушал у всех лично.

Когда врач выдохся, в дело вступил один из «летчиков». Он почему-то проявил познания в неврологии, исследовал рефлексы, а затем подключил всех по очереди к портативному, всего с дорожный чемодан, аппарату неведомого назначения. Пока одни сидели опутанные проводами на приеме у «летчика», другие под конвоем посещали рентген-кабинет и сдавали анализы.

Вся эта катавасия была несколько сумбурной, но при этом загадочно-интересной, так что никто от нее не устал. Филин, например, даже искренне пожалел, что концерт закончился, когда врачи и прочие откланялись. Чуть позже сожаление ушло – вернулась Алевтина. Она держала в руках предварительное заключение консилиума.

Ворончук изучил бумагу и подытожил.

– Пока что предъявить вам нечего, – Василий наконец заговорил нормальным тоном, как товарищ, а не как следователь. – Доктор, что тут отличается от нормы? – Ворончук указал на заключение.

– У всех понижена температура, брадикардия, при этом нормальное давление, идеальная кардиограмма, в порядке рефлексы и даже повышена скорость реакции.

– Бради… чего?

– Брадикардия, замедленное сердцебиение.

– Понятно. – Ворончук кивнул. – То есть здоровы?

– Абсолютно. Более того, у них показатели хороших спортсменов. Кроме температуры, конечно.

– А прежде никто из них к вам не попадал? Карточек на них нет?

– Нет. Симон Леонтьевич первым делом это проверил.

– То есть тупик. – Василий задумчиво уставился в стену. – В медицинском смысле.

– Еще не сделаны анализы. Хотя и тут мы вряд ли увидим что-то поразительное, я почти уверена. Следует делать химический анализ, а не общий. И желательно – понимая, что мы ищем. Стимуляторы? Лекарства? Неизвестные вещества?

– Химики подключатся, уже договорились. – Взгляд у Ворончука прояснился. – За сутки управимся. Ну а до той поры все остаются здесь. Запру вас в палате от греха подальше. Возражения есть? Или соображения? Выкладывайте, если имеется что-то еще по теме.

– А что еще? – Филин пожал плечами. – Ты половину своими глазами видел. Остальное мы тебе рассказали. Дальше твои соображения важны, а не наши.

– Не упустить бы чего. Это ведь и в ваших интересах. Точно нечего добавить?

Никто из разведчиков не ответил, а вот Стасенко вдруг заерзал, явно мучаясь какими-то сомнениями. Он будто бы что-то знал, но нетвердо, с чужих слов, или не был уверен, что это знание ему не приснилось.

– Рискну… – проронил Стасенко.

– Чем? – Василий удивленно уставился на подполковника.

– Рискну предположить, что остались неоприходованные улики! – выпалил Стасенко.

– Какие улики?

– Я не знаю.

– О чем тогда вы говорите?

– Вы проверьте, что у Покровского в кармане. В нагрудном.

Ворончук обернулся к ефрейтору и вопросительно поднял бровь.

– Ничего нет. – Алексей нахмурился.

– А если найду? Лучше сам поищи, вдруг запамятовал?

Покровский стрельнул взглядом в сторону Филина, вздохнул и вытащил из кармана пробирку с желтоватой жидкостью.

– Замотался, только сейчас вспомнил. Вот.

Ворончук взял пробирку и взглянул на просвет.

– Немецкая дрянь? – Он адресовал вопрос Алевтине.

– Нужен анализ.

– Да уж. – Ворончук спрятал пробирку в планшет. – Сказать, что я разочарован, не сказать ничего. Боевые товарищи называется!

– Я один виноват! – запротестовал Покровский. – Сунул в карман машинально и забыл! Если б вспомнил раньше, сразу отдал бы вам, товарищ старший лейтенант!

– С этой минуты – гражданин старший лейтенант, – сурово поправил Ворончук. – Для всех. До полного выяснения. Стасенко, руки за спину и за мной, остальные на месте. Доктор, прошу вас.

Василий указал на дверь…

– Дернул вас черт! – когда разведчики остались одни, проронил Васнецов. – Зачем прикарманили эту жижу?

– Леха правду сказал, отдать хотели кому следует, – ответил Филин. – Просто не Ворончуку, а повыше начальству… или химикам. Я хотел по ситуации сориентироваться.

– Лучше скажите, откуда Стасенко узнал о пробирке? – вставил Покровский. – Не мог он видеть, как я ее прикарманил.

– Значит, мог. – Филин пожал плечами. – Он ведь был у машины, когда ты жидкость из шприца сливал. Он мог не обратить внимания, но в подсознании осталось. И вылилось теперь. Нам на голову.

Глава 13

Наше время, Москва

«…Не вызывает сомнений, что заявленные силовыми ведомствами учения к столетию СССР идут по четкому плану, и взаимодействие всех родов войск, а также правоохранительных структур, как и всегда, на высоте, однако независимые наблюдатели и эксперты несколько удивлены масштабом мероприятий, а также точками, в которых они проводятся. Никогда прежде, даже в канун столетия Революции, силовики не устраивали свои учебно-тактические игры в центре Москвы. Подчеркиваем, речь идет не о традиционном параде, а об учениях…»

Общественная сетевая газета «Новое мышление»

Перевод немецкого документа дался без труда, расшифровка новой порции общего текста – тоже, но порадовало и вдохновило на дальнейшие творческие подвиги вовсе не это. Перевод принес понимание хода и взаимосвязи событий. Зимину как раз не хватало этого самого понимания – что за «образец» нашли немцы на Кавказе? Из первого документа, у Варвары в телефоне, понять это было невозможно. Теперь же все стало ясно. Факты выстроилось в цепочку.

Немцы нашли «образец номер один» – человека, способного к очень быстрой регенерации. Причем восстанавливался «образец», даже будучи безнадежно поврежденным, как выразился Харальд фон Хиршфельд, «в фарш». И на основе его крови Отто фон Штиль создал некую «сыворотку», которая делала солдат «берсерками», опять же по терминологии Хиршфельда. Откуда Варвара взяла, что расплатой за неуязвимость была малая продолжительность жизни – этого Леонид не понял. В немецком документе об этом ничего не говорилось.

«Может быть, это проскальзывает в шифрованных записях? – Зимин задумался, вспоминая содержание эпизодов, которые были расшифрованы следом за переводом, так сказать на единой волне энтузиазма. – Тоже не было вроде бы. Поверить Варваре на слово? Как Ворончук поверил Алевтине Дмитриевне?»

Леонид поймал себя на последней мысли. Почему вдруг всплыло это сравнение? Что-то зацепило. Что конкретно? Конкретно – факт, что Ворончук оказался настолько лояльным в отношении Ереминой. Не мог он быть настолько доверчивым, если только не имел скрытой цели. Доверчивый сотрудник Смерш звучит абсурдно, как «римский фараон». Не было таких в контрразведке.

«С другой стороны, – Леонид попытался рассмотреть тему с разных сторон, – это напоминает эпизод из моего собственного опыта, причем недавнего, с Варварой. Она сказала, и я поверил, пошел за ней, как привязанный. Ворончук ведь живой человек, вполне мог, подобно Филину, запасть на Алевтину. Она описывается, как очень красивая и обаятельная женщина. Мог Василий поддаться ее чисто женским чарам и потому был «сам обманываться рад»? Мог. Это вторая версия после тайного умысла Ворончука. И третий вариант: автор записей неточно описал этот эпизод. Еремина могла предъявить еще что-то в свою пользу».

Зимин повертел все три версии, отбросил последнюю, затем первую и, наконец, вторую тоже. Василий Ворончук мог сколько угодно «западать» на Алевтину, но не имел права терять из-за нее голову. Это просто не укладывалось в рамки его сознания, отформатированного, как сказали бы сейчас, контрразведкой Смерш. Самая эффективная контрразведка Второй мировой культивировала в своих сотрудниках особое сознание, очень устойчивое к любым соблазнам.

«Но устойчивое ли к гипнозу? Версия номер четыре. Кстати, тоже перекликается с моим опытом. Варвара, конечно, не владеет гипнозом, но что-то этакое, завораживающее в ней есть. Было ли нечто подобное в Алевтине? Почему бы нет?»

Леонид встрепенулся и мысленно себя одернул. Сколько можно съезжать на личные переживания? Какое они имеют отношение к делу? Что дают заочные сравнения доктора Ереминой с Варварой? Ничего, кроме повода отвлечься от работы и уплыть в мечты о своем, душевно близком.

«Раз поплыл, надо прерваться, перезагрузиться».

Зимин встал из-за стола и подошел к приоткрытому окну.

Хаотичное для постороннего взгляда, но на самом деле соответствующее внутреннему распорядку движение на территории базы явно изменилось и качественно, и количественно.

Бодрые массы обитателей теперь не бродили, бегали или вышагивали, как прежде, а передвигались быстрым шагом, небольшими группами и преимущественно от центра к периферии. В обратном направлении двигались длинные легковые машины марки ЗИЛ. В народе такие лимузины назывались «членовозами», поскольку в них обычно ездили члены правительства или крупные партийные шишки. Все лимузины парковались перед «башней». Кто из них выходил, Зимин не видел, поскольку из его окна просматривался только краешек автостоянки.

Это что касается скорости и массовости перемещения. А вот качественно обитатели преобразились в том смысле, что сменили тренировочные костюмы и обезличенную полувоенную одежду на полевую форму, поверх которой были надеты легкие бронежилеты. Оружие тоже имелось, в большинстве своем тоже легкое, преимущественно – пистолеты-пулеметы и штурмовые многозарядные дробовики. Почему-то много было именно этих самых дробовиков. Более серьезные автоматы Калашникова или бесшумные «винтари» имелись только у трети бойцов.

Первой мелькнула мысль об учениях «Великий Союз: взаимодействие-2022», но версия почти сразу разбилась о бампер очередного ЗИЛа. Лимузин сопровождали две «чайки». Если это были мероприятия в рамках учений, то отрабатывалось «взаимодействие 2022» по полной программе, с эвакуацией «крупнорогатых мира сего» в секретные убежища.

«Интересно девки пляшут. – Леонид открыл окно и осторожно выглянул, пытаясь рассмотреть все-таки стоянку. – А как же секретные ветки метро? Почему отрабатывается эвакуация поверху? По легенде учений, метро затоплено?»

Стоянку Зимин так и не увидел, зато подметил еще один интересный факт: в каждой крупной, с полвзвода, группе бойцов имелись три-четыре воина с оружием довольно странного вида. За основу был взят дробовик, но сверху к нему был присобачен какой-то электронный прибор с простым экраном сантиметров десяти по диагонали. Вряд ли это был прицел.

Прямо под окнами появилась очередная группа. Когда первые бойцы поравнялись со стоянкой, прозвучала отрывистая команда, и группа заняла позиции вдоль стены «башни» и у края стоянки. Зимин повертел головой и понял, что оцепление выставлено не только вдоль этой стены. Скорее всего, оно контролировало весь периметр командного пункта. Удачно, что как раз напротив окна к одной из сосен прижался воин с необычным оружием. Расстояние было метров семь-восемь, поэтому Леонид почти без проблем разглядел изображение на пятидюймовом по диагонали экране загадочного приборчика.

Это снова был тепловизор. На этой базе все были просто помешаны на такой технике. Неужели действительно считали своим вероятным противником фантастических гибридов людей и динозавров?

«Как же тогда объяснить, что эти «гибриды» еще пару часов назад спокойно бродили по территории? Люди усыпляли их бдительность, боялись спугнуть? Но ведь тепловизоры использовались повсюду вполне открыто. Гибриды наверняка это видели, понимали, что за ними наблюдают, но не опасались разоблачения. В чем тут фокус?»

Зимин присмотрелся повнимательнее. Боец под окном непрерывно изучал местность в своем секторе, поэтому на экране прибора то и дело появлялись белые рамочки – захватывалась вероятная цель. Причем захват происходил задолго до того, как тепловизор формировал тепловую картинку.

Пока что внутри рамочек холодное изображение не возникло ни разу. Похоже, все гибриды и впрямь резко покинули базу.

«В этом случае ситуация проясняется и запутывается одновременно. Если только не укладывается в легенду учений. В принципе, это удобно – разделить бойцов на холодных и горячих, а затем одним поставить задачу – обороняться, а другим – нападать. Все соответствует современным вызовам. Террористы ведь не носят униформы, их приходится вычислять по косвенным признакам. Вот основная масса бойцов и будет их вычислять, а те, кто с приборами, – контролировать, правильно ли вычислили. Это такой шоколадно-успокоительный вариант.

Вторая версия далеко не столь приятна. Никаких учений нет. «Холодные» гибриды затеяли какую-то гадость и «горячие» теперь вынуждены принимать меры. Видимо, к чему-то подобному они и готовились, но только ожидали, что ситуация взорвется четвертого августа. А она вышла из-под контроля уже сегодня, гибриды нанесли упреждающий удар.

Почему их всех не сцапали раньше – так и остается вопросом на засыпку, но это теперь не имеет значения. Возможно, и моя миссия больше не важна. Я ведь тоже не уложился в срок с расшифровкой».

– Видите, да? – Рядом бесшумно возник Андрей Михайлович.

– Вижу. – Зимин вздрогнул от неожиданности. – Только не понимаю, что я вижу? Ваши бойцы занимают позиции, словно для обороны. Только не окапываются.

– Скоро начнут. – Куратор покосился на Леонида. – Надо ускорить расшифровку.

– Легко. – Зимин хмыкнул. – Скажите, что конкретно мы ищем, тогда дело пойдет значительно быстрее.

– Зацепки.

– Отличная подсказка! – Леонид скривился. – Почему некоторые ваши бойцы имеют прохладный, мягко говоря, тепловой контур?

– Здесь нет таких бойцов.

– Были. – Зимин пожал плечами. – Теперь все исчезли. Почему?

– Ушли.

– Логично. И почему они ушли?

– У них своя база.

– И снова логично, только неудовлетворительно. Почему у них своя база? Почему они холодные?

– Потому что.

– А вот этот ответ меня устроил. – Леонид усмехнулся, но тут же сменил гримасу. Издалека прилетели новые звуки. Достаточно тревожные, если Леонид не ошибся. Зимин прислушался. – Вы слышите? Что это за звуки?

– Выстрелы, – на удивление спокойно ответил Репин. – На внешнем периметре.

– Это не учения? – уточнил Зимин.

– Нет.

– Что это тогда?

– Все, что угодно. – Андрей Михайлович вынул из кобуры под пиджаком пистолет, загнал патрон в ствол, поставил на предохранитель и сунул оружие обратно. – Вплоть до чрезвычайной ситуации высшей степени.

– Высшей степени? Это значит – в Кремле? Или во Дворце Советов?

– В пределах Садового кольца.

– А узнать нельзя?

– Пока нет. Не все каналы связи работают.

– А телевидение на что? Если в городе происходит нечто чрезвычайное, все телерепортеры сразу оказываются на месте. Во всяком случае, их летающие камеры. Еще есть сотовая связь, полностью ее не вырубишь. Но, главное, есть Интернет! Если не по сотовым каналам или по волокну, то через спутники…

– Думаю, по всем каналам показывают «Лебединое озеро», мобильной связи нет, а Интернет висит. Даже через спутники.

– Что значит «висит»? Это невозможно… – Леонид осекся. – Неужели все настолько плохо?!

– Пока что именно так. – Репин уставился на Леонида. – Осознали теперь?

– Опять намекаете, что я на острие атаки? Даже в такой чудовищной ситуации вы продолжаете свои странные игры? Зачем? Я не понимаю, зачем?!

– Когда закончите, позвоните мне. – Андрей Михайлович указал на проводной телефон. – Старая техника пока работает. Мой местный номер – два нуля семь.

Репин вышел, а Леонид сел за стол и уставился на телефон. Вряд ли майор опять намекнул на что-то. Даже наверняка никаких намеков не было. Но Леонид почему-то воспринял предпоследнюю фразу куратора именно как намек. Почему? Что за блажь? Зимин этого не понимал, но чувствовал, что рациональное зерно в этом предположении есть. Репин мог намекнуть невольно. Ценность подсказки от этого не снижалась.

«Старая техника пока работает. И я копаюсь в архиве, вскрываю тайны прошлого, чтобы помочь КГБ разобраться с текущими проблемами. Ищу связь времен. Какую? Думай, Зимин, думай! Кто сейчас мутит воду? Да похоже, что представители все той же Конторы, только из какого-то обособленного подразделения. Ведь они свободно бродили здесь, пока им не приказали выдвинуться в центр Москвы. Что о них известно? Только то, что по неведомой причине они дают прохладный контур на тепловизоре. То есть у них понижена температура тела…»

Зимин резко придвинул свои расшифровки и переложил несколько листков, возвращаясь к сцене обследования в госпитале.

«…У всех понижена температура, брадикардия, при этом нормальное давление, идеальная кардиограмма, в порядке рефлексы и даже повышена скорость реакции…»

Так вкратце доложила доктор Еремина о состоянии здоровья тех, кто якобы получил дозу немецкой сыворотки.

«Якобы – потому, что на самом деле неизвестно, какое вещество попало им в кровь. Но суть не в этом. Сходство есть – это главное. Какой вывод? КГБ сохранило и применило немецкую сыворотку? Запросто. Наверняка образцы хранились, изучались и совершенствовались все эти годы в секретных лабораториях. Зачем было применять сыворотку? Почему сейчас? Ответить сложнее, да этого и не требуется. Репин ждет от меня ответы на другие вопросы. О сыворотке он наверняка знает, поэтому зачем и почему, может рассказать получше меня. Есть в записях что-то еще, какой-то единый ключ к обеим ситуациям: и в прошлом, и в настоящем. Надо работать, надо расшифровать все, пока не стало поздно!»

Глава 14

Март 1945 года, Восточная Пруссия, подступы к Кенигсбергу

«Функционирование штрафных подразделений регламентировали «Положения о штрафных батальонах и штрафных ротах, а также штаты штрафного батальона, штрафной роты и заградительного отряда», объявленные приказом наркома обороны от 18.09.1942 № 298.

Согласно Положению, к постоянному составу штрафбата и штрафной роты относились: командиры и комиссары батальона и рот, а также командиры и политруки взводов. Постоянному составу штрафбатов сроки выслуги в званиях по сравнению с командным, политическим и начальствующим составом строевых частей действующей армии сокращались наполовину. Каждый месяц службы в постоянном составе штрафбата засчитывается при назначении пенсии за шесть месяцев.

Срок службы штрафников в батальонах и ротах определялся от одного до трех месяцев. Лица, направляемые в штрафбат или штрафную роту, подлежали разжалованию в рядовые с выдачей красноармейской книжки специального образца. Ордена и медали у штрафника отбирались и на время его нахождения в штрафном батальоне или роте передавались на хранение в отдел кадров фронта или армии.

Штрафники могли быть назначены на должности младшего командного состава с присвоением званий ефрейтора, младшего сержанта и сержанта. За боевое отличие штрафник мог быть освобожден досрочно по представлению командования штрафбата или роты, утвержденному военным советом фронта или армии. За особо выдающееся боевое отличие штрафник, кроме того, представлялся к правительственной награде.

Все освобожденные из штрафбата или роты восстанавливались в звании и во всех правах. Штрафники, получившие ранение в бою, считались отбывшими наказание, восстанавливались в звании и во всех правах и по выздоровлении направлялись для дальнейшего прохождения службы, а инвалидам назначалась пенсия из оклада содержания по последней должности перед зачислением в штрафной батальон или роту. Семьям погибших штрафников назначалась пенсия на общих основаниях со всеми семьями командиров или военнослужащих из оклада содержания по последней должности до направления в штрафбат или роту.

За неисполнение приказа, членовредительство, побег с поля боя или попытку перехода к врагу командный и политический состав штрафного батальона или штрафной роты обязан был применить все меры воздействия вплоть до расстрела на месте.

Вот и все «писаные» правила службы в штрафных подразделениях Красной армии. Все остальное написанное «исследователями» и снятое «гениями» относится к легендам…»

Пыхалов И. «Великая оболганная война»

В штрафной батальон попадали по разным причинам.

Кого-то так наказывали за проявленную в бою трусость, кто-то попадал по собственной глупости, у некоторых сдавали нервы или их подстегивала выпивка, и они шли врукопашную на начальство. Процентов двадцать объяснить свое появление в штрафбате не могли. И на то имелось также огромное количество причин.

Филин и Васнецов относились как раз к «необъяснимому контингенту». Причем объяснения не знали даже командиры, приговор трибунала был засекречен. Это не сильно выделяло бывших разведчиков из общей массы, но командиры посматривали на них косо. Они будто бы чуяли подвох и ждали, когда он вылезет наружу.

И ведь правильно чуяли. Это выяснилось, когда в штрафбат приехали офицеры Смерша из штаба фронта, а с ними какие-то «товарищи из Москвы». Единственным знакомым лицом в делегации оказался Ворончук, теперь уже капитан. В одном ряду с холеными полковниками и даже генералами он выглядел неуместно, однако и товарищи из Управления Смерша, и москвичи относились к молодому капитану хорошо, как к незаменимому специалисту. Шпыняли и отправляли гонцами они нескольких зеленых лейтенантов, тоже прилетевших из Москвы, – это выдавала новая отутюженная форма с неуставными стрелками на рукавах.

Один из лейтенантов и отыскал Филина, а затем Васнецова, и привел их к Ворончуку. Московские и штабные гости пока осматривались и не спешили сообщать командиру штрафбата о цели своего визита, чтобы не поднимать шум раньше времени, так что у капитана Ворончука и бывших разведчиков имелся примерно получасовой зазор.

– Но это не для болтовни, а чтобы глубоко все осознать, – предупредил Василий, наливая товарищам чай и накладывая кусковой сахар в миску, поверх уже нарезанного хлеба. – Налегайте, мужики, подсластите штрафную жизнь. Досталось вам тут за эти три месяца?

– Не больше, чем обычно. – Филин пытался бодриться. – Нас по назначению используют, в разведке. Раз пять всего в атаку ходили.

– И как?

– Ты о наших новых талантах? – Никита отвел взгляд и невесело хмыкнул. – Все пять атак результативно. У меня шесть дырок, у Андрея Михалыча – восемь. Могли бы уже давно в госпитале отлежаться и вернуться в часть, как «искупившие кровью». Или на погост. Раза три точно могли в братской могиле очутиться. Но это теперь не по нашей части. Форму зашили, постирали, да и снова в бой.

– Как народ реагирует?

– Мы не афишируем. Застирываем кровь и штопаем втихаря, чтоб никто не видел. А если видит кто, говорим, что повезло, так… царапнуло. Да и некому реагировать, бои страшные, из каждой атаки четверть возвращается от силы. А новички пока сориентируются – новая атака. Так что легенды о нас «былинники речистые» не слагают. Не задерживается тут народ, ну и легенды, стало быть, тоже.

– Один факт, что вы три месяца здесь, – уже легенда.

– Мы ж разведка. Специально подготовленные бойцы. Этого объяснения большинству достаточно. Офицеры только зыркали. Матерые были кадры, все просекали.

– Не зыркали они, а наблюдали, записывали и докладывали, – признался Василий. – Иначе какой смысл вас в штрафбат отправлять? В тюрьме надежнее было бы спрятать.

– Мы так и поняли. – Филин кивнул и переглянулся с Васнецовым.

– Без доказательств теория – болтовня, – пожав плечами, сказал бывший подполковник.

– Боевые испытания нам устроили. – Никита вновь кивнул. – Хватило доказательств?

– Ты же видишь. – Ворончук постучал пальцем по погону, как бы намекая на большие звезды начальства, прибывшего, чтобы увидеть уникальных штрафников. – Поначалу не верили. Но после третьего или четвертого рапорта – прониклись. Начали планы на вас строить. А когда выяснилось, что немецкую сыворотку воспроизвести пока невозможно, приказали вас беречь.

– То-то, мы думаем, после новогодней ротации полегче стало. Но мы-то грешили на то, что за эти дни серьезных боев не было, своими глазами наших подвигов новый комсостав не видел, а на слово прежним командирам не поверил.

– Тут вы угадали. – Василий кивнул. – Новый комсостав вообще не в курсе ваших особенностей. Ты не стесняйся, Филин, налегай. Давай, еще чайку подолью.

– Видать, непростое дело готовится, если такое начальство заявилось и так бесшумно подкатывает. – Филин с удовольствием похрустел сахаром и запил чаем. – Обычно, если проверка, построение объявляют, шухер до небес. С какой целью москвичи понаехали? Не потому ведь, что им просто захотелось на нас посмотреть.

– Раньше времени рассказывать о деле не уполномочен, но… – Ворончук обернулся к задернутому брезентом входу в землянку: – Заходи!

Полог отодвинулся, и в землянку заглянул старшина Бадмаев. То есть бывший старшина, а теперь боец штрафной роты. Он, как всегда, улыбался и хитровато косился на Ворончука.

– Заходи, не запускай холод, не май месяц. – Капитан махнул рукой. – Знакомьтесь, ваш новый боевой товарищ.

– Это против правил, – заметил Васнецов. – Рядовой состав отбывает срок в штрафной роте, а не в штрафбате.

– Считайте, что перед разжалованием Бадмаеву было присвоено звание младшего лейтенанта. – Василий махнул рукой. – Садись к столу, Бадмаев.

– А младшего лейтенанта Покровского не будет?

– Не все сразу. – Василий усмехнулся и выложил на стол три пачки папирос. – Тоже вам. Теперь к делу. Из Москвы пришло, наконец, заключение по вашим анализам. Я ничего не понял, но доктор Еремина утверждает, что это революция в медицине. Правда, есть кое-какие нестыковки. Вроде как ваши анализы только на две трети соответствуют анализу содержимого той пробирки… из-за которой вы тут героически чалитесь вот уже три месяца.

– Тебе спасибо, товарищ капитан.

– Спасибо скажи своей бестолковой предусмотрительности, – парировал Ворончук. – Мне ничего другого не оставалось. Да вас все равно упрятали бы. Не сюда, так еще куда похуже. На боевые испытания, как ты выразился.

– Можешь не оправдываться, мы понимаем.

– Я и не оправдываюсь. – Капитан пожал плечами. – Больно надо.

– А как это вещество попало к нам в кровь? – Спросил Васнецов.

– Во-от! – Контрразведчик поднял кверху палец. – Здесь вторая нестыковка из трех. Покровский опять взял вину на себя. По его версии, дело было так: он очнулся, придавленный останками этих «неубиваемых», и понял, что весь во вражеской крови. У него было много ранений, но, когда на раны попадала кровь немцев, они затягивались на глазах. Покровский нашел вас и, недолго думая, пока немецкая кровь не свернулась, «окропил» всех троих. И все вы задышали.

– Как он только додумался до такого? – Васнецов нахмурился.

– Я тоже спрашивал. Он ссылается на то, что вырос в семье доктора.

– Так себе оправдание, – заметил Филин.

– Мне тоже версия не нравится, особенно в сочетании с его кавказским прошлым. Очень уж красиво сошлось: Кавказ, «Эдельвейс», новая встреча с егерями уже здесь, после артналета очнулся первым, без свидетелей, и вдруг взрыв секретного поезда. Слишком много странностей. Скорее всего, он врал, что случайно обнаружил эффект заживления с помощью крови бешеных фрицев. Вероятно, он знал о нем заранее. Откуда? Пока неизвестно. Покровский делает вид, что не знает. Поэтому ефрейтор пока и не в штрафной роте. С ним нашим следователям еще работать и работать.

– Может, он и впрямь не знает ничего. Тогда нет никакой нестыковки.

– Может быть, и так. Только нестыковка номер два заключается в другом. Юлит Покровский или нет – дело десятое. Главное, что жидкости, которая была растворена в крови у фрицев, для превращения в «неубиваемых» требуется литра по два на брата. Получается, что Покровский должен был все трупы в яму к вам стаскать, чтобы вы очнулись. Или прямое переливание вам сделать от каких-нибудь уцелевших фрицев. «Окропление» не могло дать эффекта.

– Главная странность не в этом, – уверенно сказал Васнецов. – Перелил нам кровь Покровский или «окропил» нас, мы должны были стать такими же, как фрицы. Но мы другие. Анализы, как вы сказали, это подтверждают.

– Сходство есть, по большей части вещество такое же, – возразил Ворончук.

– В химии зачастую главную роль играет как раз меньшая часть, например, катализатор реакции.

– Разве я спорю? Не вы первый, кто так подумал. Это и есть нестыковка номер три. Но пока у нас нет других версий. И других подозреваемых тоже нет.

– Виноват Покровский нету, – вдруг заявил Бадмаев, шумно отхлебнув чаю. – Память башка у него плохо-плохо. Был еще один. Шприц помню. У себя кровь брал, нам колол.

– Шприц? – Ворончук насторожился. – Ты помнишь, как вам вводили чужую кровь? Почему же молчал раньше?

– Не спрашивали. – Бадмаев ответил невозмутимо.

– А кто это был?

– Плохо видел.

– То есть это мог быть и Покровский?

– Мог быть. – Бадмаев кивнул. – Другой был.

– Так он или другой?

– Он или другой. Плохо видел. Шприц жила попал точно-точно. Леха руки не такие. Он иголка плохо держать, подшивка криво всегда.

Бадмаев отвернул ворот гимнастерки и показал подшитую изнутри полоску белой ткани, так называемый подворотничок, а по-простому – подшивку.

– Нас два санитара откопали, – вспомнил Филин. – Их допрашивали?

– Допрашивали. – Ворончук задумался. – У Покровского руки-крюки, это правда. Но тут против него работает его же легенда насчет врачебной семьи. Попадать в вену он мог научиться у мамаши.

– В любом случае вскрылись новые обстоятельства, – осторожно подсказал Васнецов.

– Прокачаем, – пообещал контрразведчик. – А пока вернемся к текущим делам, граждане штрафники. Через полчаса вам будет поставлена особая задача, поэтому советую настроиться.

– Нам? – удивился Филин. – Троим?

– Вам и вашему батальону.

– Нашему? В каком смысле?

– В прямом. Васнецов пойдет комбатом, а ты – командиром разведроты.

– Нами замените комсостав? – Филин удивился еще больше.

– Произведем внеплановую ротацию комсостава, – поправил его Ворончук.

– Но штрафбатом не командуют штрафники. Вы снимете с нас обвинения и восстановите в званиях?

– Я все сказал. – Ворончук загадочно просигнализировал о чем-то одним только взглядом. – Остальное вам расскажут в штабе…

На подступах к штабу переминались десятка два солдат и младших офицеров в погонах, что выглядело необычно в расположении штрафбата, но все взгляды притягивала единственная женщина – капитан медицинской службы Еремина. Увидев сопровождавшую Ворончука троицу, Алевтина Дмитриевна улыбнулась пританцовывавшим перед ней взводным и направилась прямиком к Филину. Этот демарш вызвал у офицеров легкое беспокойство, они подались за Алевтиной, но Ворончук одним взглядом пригвоздил их к месту.

Дождавшись, когда Еремина подойдет и начнет разговор, контрразведчик похлопал Филина по плечу и направился к одному из «москвичей», он как раз вышел из штабной землянки подышать свежим воздухом. Поскольку Филина и его компанию «благословил» капитан Смерша, офицерам штрафбата оставалось только вздохнуть и, затаив черную зависть, идти по своим делам. Следующий раунд флирта с доктором им светил разве что в госпитале, попасть в который никто особо не стремился.

– Я так рада, что вы живы и здоровы. – Алевтина сказала это искренне, но после замялась.

– Нормально, не тушуйся. – Филин усмехнулся. – Правильно радуешься. Убить нас теперь трудно, это факт. Но кто сказал, что мы бессмертные? Может, эта неуязвимость высосет из нас отмеренную жизнь за год? Мы тут много на эту тему рассуждали с товарищем подполковником.

– С рядовым, – поправил Васнецов.

– Вася ведь сказал, мы восстановлены.

– Пока не вернули погоны – нет.

– Это хорошо, что с вас сняли эти дурацкие обвинения. А насчет отдаленных последствий ничего пока не скажу, хоть меня и включили в группу изучения немецкой сыворотки. Данных по продолжительности жизни нет, можем только предполагать.

– И что предполагаете?

– Сложно все. – Еремина вздохнула. – Но ваша логика антинаучна. Что значит «высосет отмеренную жизнь»? Это фатализм какой-то. Кто вам отмерил жизнь? Вы же советские люди, современные, образованные, а рассуждаете как темные крестьяне из средневековья.

– Сколько проживем, все наше, – сказал Васнецов. – У меня другой вопрос: что тут затевается? Теперь нет сомнений, что дело нечисто и опять касается нашей «сывороточной» компании. Но что конкретно задумало командование?

– Откуда ж мне знать? – Алевтина улыбнулась. – Мне поставили задачу осмотреть вас, всех четверых, и подтвердить, что вы в порядке.

– Троих. – Филин вопросительно посмотрел на Еремину.

– Четверых. – Она кивком указала на одну из штабных машин. – Алексей там. Мне кажется, Ворончук шепчется с московским полковником как раз насчет него. Василий сразу предлагал вернуть Покровского в вашу группу. Похоже, у капитана появились новые аргументы.

– Появились. – Филин кивнул. – Если так, ситуация не выглядит безнадежной.

– Трое или четверо… без разницы. – Васнецов в сомнении покачал головой. – Я могу примерно вообразить, что задумало наше командование. И мне это категорически не нравится.

– А что же наш драгоценный замполит? Почему его не привезли?

– Чтобы вы расчленили его и сожгли?

– Мы не мясники. – Филин с осуждением посмотрел на Алевтину.

– Извини, шутка получилась плохая.

– Просто сожгли бы, целиком. Стасенко оставили в резерве?

– Думаю, что так.

Ворончук закончил беседу с полковником и вернулся к штрафникам.

– Алевтина Дмитриевна, придется временно отпустить пациентов. Сначала с ними побеседует командование, а уж после вы их осмотрите. Я говорю о Филине и Васнецове. А вот Бадмаева и Покровского можете осматривать прямо сейчас. – Василий указал на штабную землянку. – Васнецов, Филин, нам туда. За мной, шагом марш.

Контрразведчик вошел первым, доложил о прибытии и представил бывших разведчиков. Представил как подполковника Васнецова и капитана Филина. И никто ему не возразил. Значит, штрафное время действительно истекло.

Глаза привыкли к новому освещению быстро, и Филин увидел, что в землянке больше генералов, чем капитанов. Первых было три, а вторых – только Вася да сам Филин. А еще было штук пять полковников. И один подполковник – Васнецов. Короче говоря, компания собралась представительная.

Какое-то время компания молча разглядывала бывших штрафников, затем один из генералов кивнул, и по его молчаливому приказу откуда-то справа, из тени, вышел еще один полковник. Он прогулялся перед разведчиками, вернулся, встал почти напротив штрафников, но не спиной к генералам, и пророкотал сочным басом:

– Товарищи! Уполномочен довести до вашего сведения, что с этой минуты вы вступаете в должности командного состава отдельного батальона особого назначения. Ваш батальон будет сформирован на основе трех штрафных батальонов. Вам будут приданы необходимые специальные подразделения, минометно-артиллерийский дивизион и саперная рота. С вами будут взаимодействовать все необходимые подразделения и соединения всех родов войск.

Полковник взял паузу, как бы позволяя осмыслить услышанное. Ворончук подготовил разведчиков к чему-то подобному, но не сказал, что батальон будет не просто штрафбатом, а кулаком столь приличного размера. Похоже, в целом речь шла о решающем штурме Кенигсберга, и отдельному батальону «осназа» отводилась в этом штурме ключевая роль. Или не ключевая, но особая – соответственно особому назначению, не суть важно.

Намного важнее был скрытый замысел, разгадать который не составляло труда. Отдельный батальон шел на верную смерть. До цели имели шанс дойти лишь четверо – бывшие разведчики Васнецова. Иначе не было смысла городить весь этот огород…

Всю «мотивировочную» часть Филин пропустил мимо ушей. Включился опять, когда дошло до плана операции. Капитан украдкой «срисовал» выражение лица Васнецова. Подполковник целиком и полностью разделял мнение Филина, пусть они пока и не обменивались этими самыми мнениями. Все было написано у Васнецова на лице. А уж когда один из генералов обрисовал план наступления, всякая необходимость в разговорах вовсе отпала. Обоим бывшим разведчикам все стало предельно ясно.

Батальон особого назначения шел на штурм самого крупного форта Кенигсберга, расположенного в районе Кведнау – форта номер три, он же форт «Король Фридрих III». Форт считался не только самым крупным, но и самым важным, поскольку прикрывал железную дорогу, а значит, и хорошо вооруженным. И шел батальон по кратчайшему пути – в лоб, прямиком на все имеющиеся в укреплении стволы и штыки.

Нет, в бочке дегтя имелась ложка меда. В какой-то момент остаткам батальона предписывалось укрыться в окопах немецких оборонительных рубежей перед фортом и по ним совершить обходной маневр. Но эта часть плана была от лукавого. Взять окопы отчаянные штрафники, вероятно, смогут, но сколько их к тому моменту останется? С кем совершать маневр? И что он даст?

Предполагалось, что, если удастся продвинуться к сухому рву, окружающему форт, на правом фланге можно будет выйти на слабое место в немецкой обороне. Там батальону, по плану, и предстояло прорваться в форт. Но это если останется батальон, а не жалкая горстка уцелевших бойцов. Да, форт номер три будут штурмовать еще с двух сторон другие части. Вероятно, кто-то поможет. Но в успех все равно верилось от силы на полпроцента.

– Боевая задача ясна? – Генерал вперился тяжелым взглядом в подполковника Васнецова.

– Так точно.

Подполковник вытянулся.

– Товарищи офицеры, – генерал обвел взглядом присутствующих, – есть дополнения, уточнения?

– Позвольте добавить, – поднялся из-за стола молчавший до сих пор московский полковник. Тот самый, с которым беседовал Ворончук перед началом совещания.

– Да, товарищ Федоров, добавляйте.

– Товарищам Васнецову и Филину следует понять одну очень важную вещь. Боевая задача должна быть выполнена любой ценой. Это вопрос стратегический. С вероятностью в девяносто процентов от успеха зависит исход войны. Ни больше ни меньше. Вы хорошо меня слышите, подполковник?

– Так точно… – Васнецов задумался.

– Форт будут штурмовать наши лучшие силы сразу с трех сторон. Удары будут наноситься мощные, чтобы сбить противника с толку и не дать ему сориентироваться, где планируется нанести главный удар… Хотите что-то спросить?

– А где на самом деле планируется нанести главный удар? Мы пойдем в лоб, на основные укрепления, а значит, потеряем большую часть личного состава. На главный удар сил нам не хватит. Если так, к чему эти разговоры об исходе всей войны?

– Не прорветесь вы, прорвутся ваши соседи слева или справа, – невозмутимо ответил полковник Федоров. – Я доведу мысль о стратегической важности операции до всех командиров. Но вас и ваших подчиненных из разведки мы выделяем в особую категорию… военных специалистов.

– Немцы решат, что наш батальон уничтожен, сосредоточатся на других направлениях, и мы, выжившие в мясорубке, просочимся в форт?

– Используя богатый опыт разведчиков, – добавил московский полковник.

– Таков настоящий план? Вы серьезно? И что дальше? Наша задача – открыть ворота? Или взорвать главный дот? Или в этом форте… спрятано нечто…

– Ваша задача – помочь захватить форт, – вмешался один из генералов. – Это все, что вы должны знать.

– Минутку, – вдруг сказал старший из всех, генерал-полковник. – Товарищи офицеры, прошу оставить нас с товарищами генералами на несколько минут…

– Подойдите, – когда все вернулись в землянку, приказал генерал-полковник Васнецову и Филину. Он развернул на столе какой-то чертеж. – Взгляните.

– Это ракета? – спросил Васнецов.

– Да. Это ракета ФАУ-2. Немцы давно используют эти ракеты на западе, обстреливают ими Лондон, с французского побережья, через Ла-Манш. Мы полагаем, что в форте вы найдете стартовые установки с ракетами. В деталях они могут выглядеть иначе, но общий вид будет примерно такой. Вот здесь изображен пульт управления запуском. Он должен располагаться в отдельном помещении. Ваша цель – этот пульт. Ни при каких обстоятельствах ракета не должна стартовать, но и не должна быть повреждена.

– Ее головная часть – сто процентов, – подсказал другой высший офицер – генерал-майор артиллерии. – Есть еще вопросы?

– Если ракета может несколько отличаться, могут быть отличия и в системе управления, – сказал Филин.

– Передатчик и антенны снаружи, приемник внутри плюс там же гироскопы и блок электронного управления рулями и двигателем. Система несложная. Надписи вот такие, как здесь.

– Вы имеете какой-то особый опыт? – заинтересовался генерал-полковник.

– Немцы управляют радиовзрывателями с больших расстояний. Мы столкнулись с этим еще в октябре. Здесь тоже может быть радиоуправление откуда-то издалека. Тогда в форте передатчик можем не найти. На этот случай надо глушилку предусмотреть, радиопомехи создать. Я слышал, радиопередатчики диверсионных групп таким способом глушат.

– В каком диапазоне предлагаете создавать помехи?

– Не знаю, не связист. – Филин пожал плечами. – Во всех.

– И подавить заодно собственную связь? – вмешался генерал-артиллерист.

– Будем думать, – сказал генерал-полковник. – Капитан смотрит в корень – ракета усовершенствованная, может быть другой и система управления. Подключите к делу связистов, пусть расскажут товарищам в подробностях обо всех возможных вариантах радиоуправляемых систем.

– Глушилки точно нужны, – добавил Филин. – На крайний случай.

– Любишь оставлять последнее слово за собой? – Генерал-полковник взглянул на Филина неодобрительно. – Или страхуешься на всякий стратегический случай?

– Никак нет, товарищ генерал-полковник. Люблю, чтобы все было предусмотрено. На любой случай. Разрешите еще вопрос?

– Если только крайний.

– Сколько там от Франции до Лондона, километров сто пятьдесят, двести?

– Можно по-разному насчитать. – Генерал взглянул на Филина теперь уже заинтересованно. – Прикидываешь, куда улетит ракета, если не отменим старт?

– Так точно, прикидываю и не понимаю. Ну, даже если она усовершенствованная, как вы сказали, на пятьсот километров улетит… при чем тут… «исход войны, ни больше ни меньше»?

– Дотошный. – Генерал-полковник усмехнулся. – Отставить, «усовершенствованная» – неправильное слово. Это принципиально новая ракета. Двухступенчатая. Понимаешь, о чем речь?

– Не особо.

– Дальность полета до нескольких тысяч километров, так понятнее? И заряд у нее такой, что мама не горюй, город можно спалить. Дальше сам додумаешь?

– Действительно стратегический случай. – Филин выпрямился. – Осознал.

– Совещание окончено. За работу, товарищи офицеры.

– Внесете свой вклад в победу, товарищи, и мы забудем, что с вами случилось, – пообещал «московский» полковник Федоров, придержав разведчиков и Ворончука. – А вы, капитан Ворончук, поддержите товарищей с тыла. Вам что-то особенное потребуется? Дополнительные пулеметные расчеты, например, опытные бойцы… можем придать вам целиком заградительный батальон из резерва.

– Огнеметы, – неожиданно для полковника ответил Ворончук. – С запасными емкостями… по три комплекта на каждый. Или лучше по пять.

– Да? – Федоров озадаченно уставился на контрразведчика. – И сколько вам надо огнеметов?

– Все, что есть…

Февраль 1945 года, Восточная Пруссия, Кенигсберг

«…В январе 1945 года советские войска готовились к решающему наступлению на Восточную Пруссию. Немцы знали об этом и старались определить, на каком участке фронта русские нанесут главный удар. Германской разведке была поставлена задача: установить дислокацию штрафных батальонов противника. Именно они всегда шли на острие удара. Вскоре стало известно, что советские штрафники прибыли в район Эбенроде – Шлоссберг[6]. Германское командование тут же предприняло ответные меры. На этот же участок перебросили так называемые «пятисотые батальоны». Навстречу «штрафникам красных» выдвигались их немецкие «коллеги» – солдаты вермахта и гражданские лица, «провинившиеся» перед Третьим рейхом…

«Живые мертвецы» – именно так называли немецких штрафников…»

Васильченко А. В. «Штрафбаты Гитлера. Живые мертвецы вермахта».

Большие пассажирские самолеты на аэродроме Девау стали редкостью еще в прошлом году. В основном здесь садились боевые машины и транспортники Ю-52. И чем ближе подходили русские, тем чаще и чаще самый старый в Европе аэропорт принимал и отправлял именно транспортники. В этой связи можно было заподозрить, что начальство в Берлине запаниковало и пытается эвакуировать самое ценное по воздуху, то есть в срочном порядке. Но Отто фон Штиль был спокоен и убедителен, когда утверждал, что самолетами привозят на порядок больше, чем увозят.

– Город устоит. Вы же видите, Харальд, как медленно продвигаются русские. И это они еще не дошли до наших главных укреплений и линий обороны. Но даже если они бросят на штурм всю свою армию, Кенигсберг выдержит удар и встретит утро судного дня непокоренным.

– Дата судного дня постоянно переносится, – заметил Хиршфельд. – Убежден, мы продержимся хоть до конца весны. Но это крайний срок. Для надежности я провел бы красную черту по рубежу апреля и мая.

– Дорогой мой Харальд, – Отто вздохнул, – мы можем сколько угодно говорить, рисовать в календаре отметки красным карандашом, даже приводить оперативные сводки… у наших коллег в берлинских научных учреждениях так и будут свои сроки. Совместные с японцами испытания в Тихом океане выявили некоторые недоработки в конструкции ФАУ-2А10, кроме того, потребовались существенные переделки в системе управления и наведения. Но главное – вносятся исправления в систему детонации атомного заряда. На все это требуется время, и тут лучше действительно не спешить, ведь права на ошибку больше нет. Ракета, которую охраняет ваш полк, уникальна и бесценна.

– Можно запустить две А10 с обычными зарядами. Как понимаю, даже они гораздо мощнее тех, что используются в обычных ФАУ-2. Вероятность успеха возрастет вдвое. Даже при наличии недоделок. Здесь, как понимаю, важнее всего эффект, показательность акции, а не урон, нанесенный противнику.

– Нет, Харальд, нам требуется не просто показательный Удар Победы, нам нужен Окончательный Удар! Неожиданный, мощный, который не только продемонстрирует англичанам и американцам могущество немецкого оружия, но и гарантированно устранит Верховное командование главного врага – русских. Вместе с их столицей. Даже сто ракет с обычными зарядами не справятся с такой задачей.

– А одна ракета с атомной боевой частью это сделает? – Харальд удивленно взглянул на Штиля.

– Вот именно! Разрушительная мощь атомного заряда невероятна! К сожалению, на сегодняшний день создана лишь дюжина таких зарядов и построено столько же способных доставить их по назначению ракет.

– Их больше не строят?

– До запуска нашего экземпляра работы приостановлены. Окончательный Удар станет заодно и генеральным испытанием. В случае успеха даже существующего количества ФАУ-2А10 окажется достаточно, чтобы диктовать врагу свои условия. Межконтинентальные баллистические ракеты с атомными зарядами станут чудесами света новой эры. Одиннадцать разящих чудес! Как вам?

– Красиво. Только их восемь. Три у японцев.

– По факту, не считая нашей, их вовсе три, как раз у японцев. – Штиль вздохнул. – Кроме нашего экземпляра, все ракеты модели А10 спрятаны в штольнях неподалеку от Доры, а заряды хранятся где-то в секретных бункерах… даже я не в курсе, где именно. Чтобы привезти заряды, снарядить ракеты и установить их на пусковые столы, потребуется уйма телодвижений, материальных затрат и времени. В моем ведомстве это называют подстраховкой, но как по мне, это форменный саботаж!

– Не страшно, ведь противник об этом не знает.

– Надеюсь, и не узнает. Берегите ваш форт, берегите оружие победы, берегите себя, Харальд. Уверен, что вернусь уже в мирный Кенигсберг. Прощайте.

Отто фон Штиль поднялся в самолет, и второй пилот тотчас поднял трап и захлопнул дверь.

Харальд придержал фуражку, чтобы не сдуло потоком воздуха от винтов, проводил взглядом выруливающий на взлетную полосу самолет и развернулся кругом.

Что ж, Штиль отработал честно, до конца. Встретил груз «СР» – два больших контейнера-термоса с последней промышленной партией сыворотки – и улетел тем же бортом. Претензий быть не может. А что, фактически, бросил свою лабораторию, подопечных, сослуживцев и друзей, так это глупость. Не женат на них, чтобы хранить верность до гроба.

Опять же – оружие победы. Если оно действительно сработает, слова Отто, которые сейчас кажутся бравадой, станут сбывшимся пророчеством. Война закончится, и тогда история обернется так, будто бы никто никого в пекле не бросал. Просто все знали уже тогда, в холодном феврале сорок пятого, что победа не за горами и беспокоиться не о чем.

Хиршфельд дал отмашку солдатам, и они с легкостью подняли, а затем осторожно погрузили контейнеры в кузов грузовичка. В каждом из контейнеров находились термосы емкостью в двести литров. На подготовку каждого солдата-берсерка уходило по литру с четвертью.

«Нетрудно подсчитать, что этой партии хватит на триста двадцать бойцов. Штиль обещал, что с новыми добавками сыворотка будет менее агрессивной и солдаты проживут хотя бы полгода, а не три месяца, как предыдущие три группы. Очень надеюсь, что это правда».

Четвертая, ныне действующая группа была подготовлена всего три недели назад, а по численности она получилась самой крупной, более трех тысяч штыков – Непобедимая Дивизия! За глаза полк Харальда так и называли, расшифровывая для непонятливых: «Численностью батальон, называется полком, мощью – дивизия». Так что до конца марта оружие победы оставалось под надежной охраной. А вот в апреле…

«В апреле почти вся моя Дивизия будет отправлена в секретный крематорий, и на посту останется лишь резерв, триста двадцать бойцов-берсерков. Тоже немало, учитывая их способности, но… лучше бы ученым поспешить и запустить ракету до апреля. Иначе сбудется именно мое предсказание, а не Штиля, и в апреле Кенигсберг станет русским. Вряд ли фюреру понравится такой подарок на день рождения».

Глава 15

Наши дни, Москва

«Первая в СССР экспериментальная телевизионная передача без звука состоялась 1 мая 1931 года. 1 октября 1931 года в Москве начались телевизионные передачи на средних волнах со звуком. Позже телевизионные передачи начали выходить также из Ленинграда и Одессы. Москва вела передачи 12 раз в месяц по 60 минут…

22 марта 1951 года в составе Всесоюзного радио была создана Центральная студия телевидения, в составе которой были образованы тематические отделы – «редакции»…

14 февраля 1956 года в эфир вышла Вторая (московская) программа ЦТ…

В 1957 году Центральная студия телевидения была выведена из Всесоюзного радио и реорганизована в государственное учреждение «Центральное телевидение»…

К первой половине 1960-х годов было создано большинство студий телевидения на местах (в центрах областей, краев и автономий) и телекомпании союзных республик (такие как «Украинское телевидение», «Белорусское телевидение» и т. д.), которые… вещали в каждой союзной республике (кроме РСФСР), обычно на второй, а с 1982 года – на третьей кнопке.

Эксперименты с передачами в цвете начались 14 января 1960 года…»

Справка о телевидении СССР в поисковой системе

Самый заметный персонаж на ярмарочной площади – это городской сумасшедший. Самый малозаметный – он же. Все зависит от его поведения. Если он двигается, выкидывает фортели, выписывает кренделя и выкрикивает белиберду, все смотрят на него. Если же он замирает, а тем более – садится на паперти, все смотрят мимо него. Зачастую ему достаточно просто умолкнуть и шаркать по своим сумасшедшим делам более-менее ровно, без подскоков. В этом промежуточном случае его будут видеть, но внимания уделят не больше, чем любому другому прохожему в толпе.

Когда дверь кабинета открылась и вошел садовник, Леонид ничуть не удивился. Репин мог хмуриться и строжиться сколько влезет, но убедить обитателей базы, что этот чокнутый парень какой-то там враг, у него не выходило. Садовник бродил где вздумается, и никто ему даже не пытался помешать. Никто. Включая плотное оцепление вокруг «башни», вооруженное тепловизорами.

«А вот этот момент интересен. – Зимин смерил садовника взглядом и вопросительно вскинул брови. – Если все прохладные записаны Репиным в условные враги, то этого парня следует все-таки запереть, юродивый он или нет, просто для порядка. Но в народе слишком крепка память о традициях предков. Юродивых не трогают, даже если очевидно, что они опасны».

– Пойдем, пойдем, – садовник махнул Зимину и подмигнул. – Под лестницей! Тайна под лестницей! Ты представить не можешь, какая тайна!

– Почему же не могу? – Зимин потянулся. – Могу. Очаг, нарисованный на куске грубого холста, а за ним дверца.

– Пойдем, пойдем! – Садовник подмигнул другим глазом и попытался состроить какую-то гримасу, но вышло у него черт знает что. – Я покажу! Она ждет!

– «Она» – это тайна? – Зимин поднялся. – Ладно, давай разомнемся. Золотой ключик не забыл взять?

– Все спрятано там… там. – Садовник указал пальцем в пол. – Двенадцать ступенек на каждом марше, шесть маршей, дверь, подвал… дверь… тайна! Большая тайна! Тсс!

Он приложил палец к губам и пошел к лестнице. Между прочим, пошел почти бесшумно, как заправский разведчик.

На лестнице никто не дежурил, поэтому в подвал удалось спуститься беспрепятственно. И дверь оказалась не заперта. Подземелье выглядело мрачновато, но это признак всех помещений такого типа. С уютом в них не очень по определению. Здешний подвал был устроен просто: коридор и девять дверей. По четыре слева и справа и одна в конце. Но это были нормальные двери, с косяками, ручками и магазинными номерами на двустороннем скотче.

Но имелась в подвале еще одна дверца, десятая, секретная, под последним маршем лестницы. В этой связи была она меньше полутора метров высотой, да и в ширину тоже не фонтан, полметра. Ручки у нее не было, зато имелась замочная скважина.

– Тихо, тихо, – шепнул садовник и вынул из кармана ключ. Не золотой, железный, на обычном кольце, в паре с похожим ключом, только чуть меньшего размера. – Голову береги.

Он отпер дверь, первым сунулся в темное пространство за ней и остановился на пороге. Последовал щелчок, и по ту сторону секретной дверцы зажегся свет. Садовник исчез за дверью. Зимин секунду поколебался, вздохнул и тоже протиснулся в узкий лаз.

За дверью обнаружился вполне нормальный коридор, не хуже, а главное – не ниже подвального. Леонид выпрямился. Да, потолок здесь был примерно два метра с четвертью, да и ширину коридор имел приличную, около метра. Освещение, правда, подкачало. Одна тусклая лампочка светилась над входом, и еще две или три висели по ходу коридора, но, чтобы разглядеть спину проводника, этого хватало.

Садовник был уже далеко, поэтому Зимину пришлось сразу взять приличный темп. И он, в конце концов, запыхался. Это говорило не о плохой физической подготовке, а о длине подземного хода. Садовник и его ведомый прошли быстрым шагом не меньше километра.

Коридор закончился новой лестницей и еще одной дверью, к которой подошел второй ключ садовника.

Очутившись на свежем воздухе, Зимин невольно сделал глубокий вдох и сощурился от яркого света. На самом деле свет был не таким уж ярким, но после подвального полумрака слепил, поэтому Леонид не сразу сориентировался, где очутился. Да, в лесу, сомнений не было, но по какую сторону забора?

Зимин оглянулся. Скошенный скворечник входа в подземный коридор был замаскирован кустами. Забора поблизости не наблюдалось, а сосны и заросли были не такими, как на территории базы, никакие садовники за ними явно не ухаживали.

– Как все просто на самом деле, – негромко проронил Зимин. – Ни тебе камер, ни сигнализации, да и замки «от честных людей». Удивительно.

– Мы часто обманываемся видимостью легкого пути и попадаем в ловушки, – вновь достаточно адекватно отреагировал садовник. – По секретному подземелью нельзя пройти обратно, только сюда.

– Да? – Леонид хмыкнул. – И как же мы вернемся?

– Никак. – Зимину ответил не садовник.

Леонид обернулся еще раз и встретился взглядом… с Варварой! Она стояла рядом с садовником и, улыбаясь, разглядывала Зимина. Откуда она появилась, было непонятно, но явно не из секретного тоннеля. Скорее из ближайших зарослей. Выглядела она эффектно. В полувоенном костюме импортного образца, спортивных ботинках и в заграничной кепке-бейсболке Варвара напоминала героиню какого-нибудь калифорнийского боевика или компьютерной игры. Не хватало кобуры на бедре и обрезанных перчаток в крупную дырку.

– Ты зачем сюда явилась?! – вырвалось у Леонида.

– Ты не рад меня видеть, Зимин? – В голосе у Варвары промелькнули нотки возмущения.

– Рад, конечно!

– Так и говори. А вопросы будешь задавать в безопасном месте. Быстро за мной!

Она развернулась и махнула рукой.

– Погоди! – Леонид не двинулся с места. – Зачем?

– Что «зачем»? – Варвара вновь обернулась и удивленно округлила глаза. – Зачем я тебя освобождаю?

– Там осталась синяя папка. – Зимин указал большим пальцем за спину. – Я почти закончил расшифровку.

– Плюнь и забудь! Поздно пить боржоми! Увидишь, что творится в Москве, и без синей папки все поймешь! И потом, у тебя ведь есть копия.

– Откуда ты знаешь?

– Разве не из-за копии Репин тебя сцапал и привез в эту глухомань?

– Из-за нее. – Леонид кивнул. – Но тебе-то откуда это известно?

– Не будь занудой, Зимин! В библиотечном коллективе тайн быть не может. О твоей выходке начали шептаться еще, когда ты только начал копировать документы. Ты мог надуть чекистов, но обмануть библиотекарей… Зимин, это утопия! Поехали!

– Я знаю, что происходит в Москве.

– Репин просветил? – Варвара усмехнулась. – Ты ему веришь?

– Нет. Но все равно не вижу смысла ехать. Судя по всему, ты была права: внутри КГБ созрел какой-то заговор, и это связано с немецкой сывороткой. Думаю, что «холодные» бойцы – это новые берсерки. Кто-то наштамповал их в большом количестве и теперь пытается использовать. Репин ждет, что я подскажу ему, кто это может быть и как с этим бороться.

– А если он сам участвует в заговоре?!

– Зачем тогда требует расшифровать записи? Нет, Репин на правильной стороне. Понимаю, для тебя все чекисты пока в черном списке, но я, кажется, начал понимать, кто из них кто. На этой базе не осталось заговорщиков, все уехали в Москву, устраивать дворцовый переворот. Как в пятьдесят девятом или восемьдесят восьмом.

– Все-таки не веришь, да? – Варвара достала из кармана «ВЭФ». – Это не дворцовый переворот, Зимин. Сменой правительства и Политбюро дело не ограничится. Смотри, что покажу. Записи сделаны три часа назад. Дворец Советов, Кремль, Лубянка, Останкино, Садовое кольцо… смотри, мой наивный оптимист, и прозревай.

Четкости изображения и яркости красок «ВЭФ» позавидовала бы сама природа. В объемном изображении сжался, но раскрасился и насытился соком целый мир во всех деталях. Даже мельчайшие подробности были видны резко и отчетливо, вне зависимости от ракурса и дистанции.

Первый видеофильм снимала летающая камера Пятой программы. Почему-то ленинградский новостной канал всегда находил больше сюжетов в Москве, чем в Колыбели Революции. Вот и сегодня он отличился: снял панораму с высоты макушки стометровой статуи Ильича на крыше Дворца Советов. Это была классика жанра, но в этот раз облет центра Москвы отличался двумя деталями: камера снимала не просто панораму, а периодически увеличивала отдельные участки до максимума. А еще расставляла так называемые акценты: делала стоп-кадры, которые сопровождала стрелочками и комментариями.

Будь это НВТ – Новое Всесоюзное телевидение, или московский Центр Телевещания, известные склонностью к подгонке событий под формат сенсаций, все эти ухищрения выглядели бы нормально. Однако Пятерка всегда тянулась за Первым и Вторым, или даже за Новостями Европы и старалась подавать материал беспристрастно, как говорили профи, «без комментариев». И вдруг – стрелочки, стоп-кадры и «зумы».

Уже одно это обстоятельство заинтриговало, и Зимин буквально с головой погрузился в кадр.

Сначала казалось, что ничего особенного не происходит. Но камера расставляла акценты, которых становилось все больше и больше по мере приближения к Кремлю. Затем, на обратном пути, по мере возвращения к Дворцу Советов, камера начала показывать и вовсе такое, что стало ясно: дело дрянь.

Крепкие мужчины в серой униформе без всякого почтения заламывали руки отдельным гражданам и уводили их в черные автобусы или в вестибюли государственных учреждений. Примечательно, что среди схваченных было много милиционеров и других людей в форме. Несколько милиционеров попытались вырваться, но тут же отхватили таких «лещей», что провалились в нокдаун. Двое так и вовсе вырубились и обмякли.

Выглядело все странно, однако еще более странным показался другой фрагмент: в сотне метров от места предыдущей потасовки уже, наоборот, милиционеры навешивали люлей и крутили руки гражданам, в том числе некоторым «серым», после чего отводили их в те же самые автобусы!

В Александровском саду камера выхватила кадр гораздо большего накала. Группа военных срочной службы в парадной форме, по всей видимости отдыхающих в суточном увольнении, сцепилась языками все с теми же товарищами в сером. Как говорится, слово за слово, и перепалка трансформировалась в очередную нешуточную потасовку. «Серых» было втрое меньше, но военные проиграли и очутились в фургоне с решетками на окнах, как и граждане во всех видах униформы из предыдущих кадров.

В чем было отличие этого кадра – в крупных планах, пугающих реалистичностью. Зимин впервые видел не в кино, а наяву, как человеку бьют с ноги в живот, и он улетает метров на пять. Естественно, после такого он не встает. Зато когда «серому» бьют булыжником по затылку – с хорошим замахом, энергично и довольно точно, он даже не чешет ушибленное место. Разворачивается и зачетным свингом кладет солдата с булыжником на землю. Просто одним ударом.

На Красной площади никаких драк не наблюдалось, но там шла интенсивная передислокация всевозможной техники. Всевозможные машины, автобусы и дорожная техника двигались по загадочным маршрутам, то останавливаясь и образуя нечто вроде заслона у башенных ворот, то уезжая куда-то, затем возвращаясь и снова выстраиваясь в неведомые фигуры. Складывалось впечатление, что водители ежеминутно получают новые приказы и каждый раз эти приказы противоречат предыдущим.

Но самое интересное летающая камера сняла, когда заложила вираж и в кадр попала территория внутри кремлевских стен. Несколько вооруженных групп в самой разной униформе организованно продвигались к центральным зданиям и… вели огонь. Выстрелов слышно не было, но и немые кадры не оставляли сомнений, что неизвестные штурмовали главный стратегический объект страны! На очередном кадре со стрелкой были отчетливо видны несколько лежащих на брусчатке тел в форме солдат президентского полка. А между тем в той же форме была и часть атакующих!

Камера развернулась в сторону Дворца Советов, и неприятное впечатление усилилось. К цитадели социалистической демократии подъезжала военная техника. Пока было непонятно – штурмовать или защищать. В любом случае зрелище шокировало. Медленно, но верно бронетранспортеры и даже танки окружали Дворец Советов плотным кольцом.

Камера взяла новый план, высотный, и в кадре появились еще несколько квадрокоптеров, а выше – десяток больших вертолетов. Только два были гражданскими, остальные имели камуфляжную раскраску и оружейные подвески. Ничего особенного вертушки не предпринимали, просто висели в воздухе и следили за поляной.

Фильм закончился, но ему на смену тотчас пришел новый, снятый со смотровой площадки Останкинской телебашни. В небе, рядом с главным телецентром страны, шел воздушный бой. Вот прямо так, воздушный бой.

Вертолеты однотонной раскраски, темно-зеленые и без опознавательных знаков, палили из пулеметов по вертушкам пятнистым, со звездами на бортах. Военные маневрировали, какое-то время не отвечали, но когда один из пятнистых задымил, остальные разошлись в стороны, снова выстроились в боевой порядок и жахнули ракетами. Два безликих вертолета взорвались, и обломки полетели вниз, на головы беспечным гражданам, зачарованно наблюдавшим за невероятным зрелищем.

Казалось бы, все ясно, бой закончился. Но не тут-то было! В следующий миг пятнистые вертушки жахнули друг по другу!

Третий ролик оказался не таким динамичным и более коротким. Это был просто репортаж о пожаре. Горело известное здание на Лубянке. Горело сильно, от фундамента до крыши, словно это было не многоэтажное каменное строение, а спичечная коробка, причем полная спичек. Из окон то и дело вырывались мощные факелы, будто бы внутри что-то взрывалось.

На статуе Феликса Дзержинского плясали отблески, отчего казалось, что она раскалилась и вот-вот потечет расплавленной бронзой на мостовую.

Реального звука не было и в этом ролике, но автор успел приклеить звуковую дорожку с песней про костер, который «когда-то догорит». Звучало кощунственно и провокационно, но в тему. Даже, господи прости, революционно.

Закольцевал краткий обзор обстановки в центре, репортаж с крыши одного из домов на Садовом. Камера гулявшего по крыше бесстрашного «карлсона» взяла сначала вид справа, затем – внизу, а после плавно сместила фокус влево. На всем видимом протяжении Садового кольца движение машин было парализовано. Всю проезжую часть занимали танки. Очень много танков. Было трудно представить, что в Московском гарнизоне имеется столько танков.

Леонид бывал на полигоне в Алабине, видел показательные выступления, когда три десятка бронированных монстров синхронно выписывали фигуры и почти танцевали балет. Это было круто. Но когда видишь четверть кольца, покрытого броней, как змея чешуей… впечатление куда как сильнее.

– Их оказалось больше, чем думали, – прокомментировала Варвара, но вовсе не эпизод с танками на Садовом. – И не только в Политуправлении. Это были только цветочки, те, кого видели обычные граждане. Во всех подразделениях КГБ, особенно в спецназе, половина бойцов и командиров оказались, как ты выразился, холодными. В армии, в милиции, в прочих государственных структурах и ведомствах… до сорока процентов!

– Откуда столько?

– Откуда?! – Варвара вдруг рассмеялась. – Зимин, ты глухой и слепой?! Вспомни, какой нынче год?!

– Двадцать второй.

– Нет! В другом смысле!

– Столетие Советского Союза.

– А еще… – Варвара подняла кверху указательный палец и замерла. – Ну, Зимин, не тупи, тебе каждый день по мозгам ездили, семь месяцев кряду! А еще… это год…

– Здоровья?

– Вот! – Варвара торжествующе вскинула руки. – Да! Зимин прозрел! Аллилуйя!

– Я не прозрел пока. Год здоровья, и что?

– Знаешь, есть новая программа для домашнего компьютера. Называется «Мысленная сеть 4.1». Тебе надо ее купить. Она научит тебя выделять главное. Больше полугода тебе каждый день по сто раз предлагали пройти курс витаминизации, оздоровления, вакцинации, ну, или благородно сдать кровь и получить бонусом капельницу с витаминами. Было такое?

– Конкретно мне предлагали реже, но слышал ежедневно, это правда. И что?

– Леша, – Варвара обернулась к садовнику, – сейчас я задушу этого тупицу голыми руками, а ты убей меня, но прежде надень перчатки, чтобы зараза тупости не распространилась по миру! Зимин, включись! Половине государственных служащих страны под видом профилактики авитаминоза и под прочими благовидными предлогами сделали инъекции непонятно чего! Между прочим, это началось даже не в текущем году. Первые ласточки полетели еще в январе две тысячи пятнадцатого…

У Зимина перед глазами вдруг возникла картинка: отрешенная и необъяснимо чужая Алена стоит, обняв себя за плечи, перед распахнутым окном…

– Берсерки фон Штиля жили не дольше полугода… – рассеянно попытался парировать Леонид.

– А новые живут долго и счастливо! Не болеют и ставят спортивные рекорды, да такие, что МОК и ВАДА сходят с ума! Никакого допинга найти не могут, но признать, что люди на такое способны, не могут тем более. Ведь признать это – значит свалить в одну кучу и сжечь все учебники по физиологии! Но это их, буржуйские, проблемы! А у нас бывшие братья по оружию или по ведомству вдруг хватают своих товарищей и утаскивают в подвалы или сажают в автобусы с решетками на окнах. Неужели это не наводит тебя на мрачные мысли? А то, что военные стреляют в других военных или чекисты поджигают Лубянку, которая была для них родным домом, – это, по-твоему, нормально?! Очнись, Зимин! Дело Отто фон Штиля живет и побеждает на новом уровне! Его последователи усовершенствовали сыворотку, и теперь эта мина взорвалась! «Оружием возмездия» оказались вовсе не ракеты ФАУ-2 и даже не их модификация А10! Им оказалась сыворотка, превращающая в берсерков! Половина законопослушных граждан, служащих в наших государственных структурах, и четверть всех остальных теперь подчиняются непонятно кому и выполняют непонятно какие приказы, даже не осознавая, что они делают!

– Это тебе тоже подруги из библиотеки рассказали?

– Это примерный подсчет независимых наблюдателей. Избежавшие печальной участи военные, как видишь, отреагировали, но им трудно действовать. Без тепловизоров не определить, кто есть кто, а этих приборов мало. К тому же это мы с тобой знаем о секрете заговорщиков. Еще знает Репин и некоторые другие в КГБ и в правительстве, кто укрылся на этой базе. Остальные пока не знают или не верят. Отсюда и сумбур, паника, даже растерянность. Видишь же, если «холодные» не провоцируют, их не трогают, и они спокойно продвигаются, куда им нужно. Как различить врага, если он в твоей форме и говорит на твоем языке не хуже тебя самого? Никак!

Зимин вдруг резко осознал, что Варвара права. Осознал и оцепенел в полнейшей растерянности. Откровение стало чересчур мощной перегрузкой для его разума и чувств.

– Тепловизоры тоже не гарантируют правильное целеуказание, – заявил садовник. – Но это вторично, да, вторично. Лес рубят – щепки летят.

– Надо показать это Репину! – Заявил Зимин, стряхнув оцепенение. – Признаю, ты была права. Теперь окончательно признаю, без оговорок. Это действительно заговор, и созрел он в КГБ. Ведь образец сыворотки хранился в КГБ. Кто-то из чекистов все-таки клюнул на немецкую наживку спустя семьдесят пять лет и решил устроить переворот. Или кто-то подкинул чекистам эту «замечательную идею» вместе с новым вариантом сыворотки и теперь управляет ими, как марионетками. Тоже вариант. Сейчас важно узнать, кто это и как его остановить.

– Без первого не узнать второго. Если плясать от печки, начинать с очевидного, это может быть кто-то в руководстве КГБ. Ведь если сыворотка была их секретом, знать о ней могли только высокие чины. Они, правда, почти все эвакуированы куда попало, поэтому проверить сложно… да и как мы могли бы проверить? Под видом журналистов?

– Стой, не уходи от темы! «Холодные» есть во всех подразделениях КГБ?

– Ты же видел… и люди в штатском, и «серые», и спецназ… даже вертолетчики… уж не знаю, что это за подразделение, но тоже воюют. Значит, во всех.

– Гражданская связь отключена, но КГБ все равно пользуется какой-то связью? Не только проводной, как на этой базе?

– Да. И военные пользуются, ну и что?

– Пока не знаю, но…

Леонид буквально подавился следующим словом. Разве что не закашлялся. Формулируя мысль, он задумчиво уставился на садовника. И вдруг из груди у этого самого садовника вырвался небольшой красно-серый фонтанчик. Кровь с тканью. А сам садовник подался назад и начал медленно заваливаться навзничь.

Зимин раскрыл рот и вновь замер в растерянности. Хорошо, что рядом была Варвара. Она резко подалась в сторону и успела цапнуть за руку Леонида. Поэтому следующие несколько пуль брякнули по двери входа в подземный коридор и тюкнули по стволам сосен, но не зацепили парочку.

Забег получился стремительный, но короткий. Буквально в сотне метров пролегала загустевшая травой и мелкой порослью просека, на которой стояла внушительная внедорожная «гардарика», машина отчаянно дорогая для скромного библиотекаря. Тем не менее Варвара уверенно прыгнула за руль.

Огибать машину и садиться рядом было некогда, а перекатываться через капот – красиво, но не к месту, и Зимин занял почетное кресло на заднем ряду. Не успел он хлопнуть дверцей, как машина сорвалась с места, хищно смешав траву с землей всеми четырьмя шинами с крупным «злым» протектором.

Даже по просеке машина запросто могла набрать сотню километров в час за пять секунд, и Варвара явно собиралась замахнуться на этот результат, но им с «гардарикой» помешали. Из леса выскочили несколько человек в серой униформе и огромными прыжками помчались наперехват. Выглядело это безумно, однако сомнений не было. «Серые» неслись курсом атаки в борт под острым углом. И один из них это сделал!

В последний момент боец сгруппировался и прыгнул, целясь плечом в крыло «гардарике». Поскольку угол был острый, после столкновения боец рикошетом улетел почти точно вдоль просеки, сделал несколько кувырков и встал на ноги. Как ни в чем не бывало. А вот машина подпрыгнула и, потеряв сцепление передних колес с дорогой, резко ушла вправо. Точнехонько в ближайшую сосну.

Зимин успел поразиться, насколько мощным был удар, и подумать, что это нереально для простого человека – вот так взять и столкнуть двухтонный внедорожник с траектории на полном ходу, а затем потерялся в пространстве и времени. Перед глазами все резко побелело, в лицо мягко, но довольно сильно ударила подушка безопасности, а грудь и живот стянуло ремнем.

Впрочем, долго пребывать в прострации Леониду не дали. Почти одновременно обе левые двери сорвались с петель и полетели в заросли. Серые бойцы легко, словно это были пакеты с кукурузными палочками, выдернули водителя и пассажира из покореженной машины и потащили назад по просеке. У Зимина мелькнула мысль, что не хватает шестов и веревок, чтобы привязать к ним пленников, как это рисуют на картинках про дикарей. Впрочем, «серые» не нуждались в таких приспособлениях. Зимина один боец взвалил на плечо, а другой взял Варвару под мышку, словно невесомый полиуретановый коврик для занятий вечно популярной йогой.

Куда собирались доставить пленников серые солдаты, осталось загадкой. Кстати, Зимин не ощутил, что его конвоир такой уж холодный, вроде бы нормальный был, теплый. Когда конвой поравнялся с местом, где пал смертью храбрых садовник, вдруг послышались непонятные хлопки и ситуация вновь кардинально изменилась.

Зимин рухнул в траву, туда же упала Варвара, а их «носильщики» сначала замерли, словно истуканы, затем задергались, как под током, медленно сели и завалились на землю.

Леонид поднял голову и увидел, что такая же неприятность случилась с десятком других «серых», составлявших конвой. Избежал участи только человек-торпеда. Он отстал от группы, поэтому вовремя сообразил, что конвой попал в засаду, и юркнул в лес.

Зимин снова перевел взгляд на конвоиров и невольно содрогнулся. Выглядели они, мягко говоря, странно. На фоне бледной кожи резко выделились все артерии и вены, даже самые мелкие, отчего люди превратились в багрово-синие манекены с выпученными остекленевшими глазами.

– Убиты? – Зимин отшатнулся от ближайшего «манекена».

– Парализованы, – почему-то громким шепотом ответила Варвара. – Убивать-то их замаешься.

– А кто стрелял?

– Хрен его знает. – Варвара с опаской взглянула на кроны деревьев вдоль просеки. – Но стреляли классно. Дюжину за три секунды положили. Это мастерство художественного уровня. Почти искусство.

– Как ты сказала? – Зимин замер. – Это ты сама придумала?

– Нравится? Дарю.

Леонид хотел сказать, что дарить тут нечего, выражение уже использовано автором шифрованных записей и условно закреплено за подполковником Васнецовым. А Варвара, видимо, подцепила его, когда листала предыдущую расшифровку, или выхватила его из фотоснимков расшифрованных страниц, оставшихся на вахте библиотеки… Впрочем, на все эти забавные совпадения и недоразумения пришлось наплевать и забыть. На просеке появились новые персонажи. На этот раз «теплые», в камуфляже и во главе с майором Репиным.

Прежде чем подойти к усевшейся на земле парочке, Андрей Михайлович остановился метрах в пятидесяти, наклонился и поднял с земли гильзу. Повертев перед глазами и понюхав находку, бросил ее в заросли и только тогда направился к несостоявшимся беглецам.

– Даже не сомневался. – Репин смерил Варвару взглядом и вздохнул. – Что вам неймется, сударыня? Чего вы добиваетесь? Адреналина не хватает? Хотите тюремной романтики изведать?

– Стране хочу помочь, – буркнула Варвара и взглянула на Репина исподлобья.

– Похвально. И чем же? Взять у нее кредит на покупку новой машины? Вставайте, граждане, не сидите на земле, простудитесь.

– Вы не опасаетесь? – Зимин показал на парализованных «холодных», а затем сделал круговое движение пальцем, как бы указывая на кроны деревьев.

– Это свои. – Репин взглядом указал туда же, на кроны. – А вон там, дальше по просеке, чужие. И так вокруг всей базы. Мы в кольце, граждане.

– Это вы так задницу назвали? – Варвара встала и выпрямилась.

– Некрасиво, барышня. – Репин неодобрительно покачал головой. – Не идут вам, такой симпатичной и культурной, выражения низкого жанра.

«Мастерство художественного уровня, – почему-то мелькнуло в голове у Зимина. – Репин говорит мало, но красиво. Как тот подполковник Васнецов. Такая вот опять связь времен».

– Ступайте за мной. – Майор развернулся и пошагал по просеке в сторону базы. В принципе, туда же, куда шли и «холодные». – Вот здесь они собирались свернуть и уйти на свои позиции, по оврагу.

«Читает мысли? – Леонид хмыкнул. – Было бы удивительно, если б не было вполне вероятно. Чем глубже влезаю в эту историю, тем больше понимаю, что у ее фигурантов секретов больше, чем шишек на местных елках».

– Там садовник ваш… – сказал Леонид.

– Знаю, уже забрали, – не оборачиваясь, проронил Репин. – И чего вас понесло на волю, в пампасы, Зимин? Работали бы себе спокойно.

– Случайно вышло. Запрете теперь в подвале?

– Чтобы вы опять сбежали? – Репин усмехнулся, но так и не повернул головы. – Будете работать, где работали. Могу и барышню с вами оставить.

– Вы не имеете права меня задерживать!

– Ой, только не надо, ладно? – Репин поморщился. – В стране объявлено чрезвычайное положение. Я теперь на все имею право по долгу службы.

– Чрезвычайное положение в связи с попыткой государственного переворота? – Зимин вдруг почувствовал, что пришла пора выяснить отношения. – А вы уже поняли, что главный заговорщик – это кто-то из верхушки КГБ?

– Почему вы так решили?

– Учения. «Великий Союз: взаимодействие-2022». Главный координатор – КГБ. Дальше пояснять?

– Мысль улавливаю. Как говорится, «ищите, кому выгодно и кто способен». Собрать всех «зараженных», их у нас пока так называют, из всех силовых структур можно было, только организовав такие учения.

– Вот видите! Хотите, подскажу, как его вычислить? Надо установить, кого нет в поле зрения, и все станет ясно! А чтобы он не мог командовать, надо вырубить спецсвязь.

– Всю? – Репин иронично покосился на Зимина.

– Всю!

– И как командовать спецоперацией? Семафорить флажками? Или тянуть провода ко всем позициям, как в Великую Отечественную?

– Противник пользуется теми же частотами! Вы что, не понимаете?!

– Все разговоры анализируются. – Майор пожал плечами. – Никаких лишних разговоров не зафиксировано.

– А посторонние сигналы? – вдруг вмешалась Варвара.

– Что значит – сигналы?

– Ну просто… сигналы… я не знаю… вроде бы помехи, но на вашей частоте.

– Ничего такого нет, не морочьте мне голову, гражданочка.

– Значит, это не радиосвязь, – уверенно сделал вывод Зимин.

– А что? Телепатия?

– Телепатия – это антинаучное мракобесие. – Леонид усмехнулся. – Я поразмышляю, что это может быть на самом деле.

– Как вам угодно. – Репин остановился перед воротами базы и жестом предложил арестованным войти первыми. – Только сначала завершите расшифровку, гражданин Зимин. Это сейчас важнее антинаучных размышлений.

Глава 16

Февраль 1945 года, Восточная Пруссия, Кенигсберг, форт «Король Фридрих III»

«Форт № 3 «Король Фридрих III» был построен в 1879 году и ранее назывался «Кведнау». Он прикрывал железнодорожные линии на Тильзит и Кранц, шоссейную дорогу на Кранц. Форт являлся самым крупным укреплением Кенигсберга, имел форму вытянутого шестиугольника и занимал площадь 350×180 метров. По периметру его опоясывал ров глубиной 3–5 метров и шириной 10. Форт располагается на возвышенности, что позволило казармы для солдат и офицеров разместить в два этажа. В двухэтажном центральном сооружении также размещались лазарет, кухня, столовая, склады боеприпасов, продовольствия, снаряжение и топливо, караульное помещение, котельная, мастерские и вспомогательные помещения. Центральная потерна заканчивается объемным кофром за внешней стеной рва и имеет подземный ход, проходящий подо рвом. Амбразуры кофра позволяли обстреливать передние фасы сухого рва. Над ними свисали металлические сетки, не позволявшие противнику спускать к амбразурам взрывные заряды и бросать отвесно гранаты. Во время войны после суточного сопротивления примерно 120 немецких солдат вместе с комендантом форта сдались в плен…»

Портал «Все о Второй мировой»

Крепость может иметь любой возраст. Если она построена на совесть, по всем правилам фортификации, свою функцию она выполнит: задержит противника под своими стенами, не даст ему прокатиться по защищенной крепостью территории, словно бильярдный шар по пустому столу. И не важно, насколько современное и мощное вооружение будет у врага.

Но если смотреть с противоположной стороны, да, крепость может задержать, но не остановить. Вопрос тут один: сколько времени потребуется штурмующим войскам, чтобы ее взять? Век назад осада любого из фортов Кенигсберга могла затянуться на недели. Теперь же все решалось за считаные дни, а где-то за часы.

По третьему форту артиллерия и авиация долбили сутки без передышки, но ни одного прилета внутрь укреплений не случилось. Задача была поставлена исключительно точно – пробить внешние стены и подавить огневые точки по периметру. Попасть в баки с ракетным топливом и выжечь форт изнутри означало провалить операцию.

Кроме того, показать особый интерес к третьему форту тоже было чревато провалом. Немцы наверняка имели приказ уничтожить секретное оружие, если станет понятно, что противник имеет конкретную цель, а не просто штурмует форт в рамках общего наступления.

В общем, подступы к форту были относительно зачищены, но на пути у батальона Васнецова оставались главные стены, окруженные внушительным рвом, а ворота прикрывал огромный дот, раздолбить который не удавалось даже прямыми попаданиями из тяжелых орудий.

Как и предполагали бывшие разведчики, до первой линии немецкой обороны батальон дошел, лишившись трети личного состава, после штурма второй от батальона осталась половина, в третьей линии окопов очутилась от силы рота. А впереди ждал еще проклятый ров и высокие толстые стены, в которых никак не желали появляться нормальные бреши.

Между тем последний рывок требовалось сделать либо стремительно, на одном дыхании, либо незаметно, просочившись через бреши и прочие лазейки. А иначе… как с тем секретным поездом. «Так не достанься ты никому!» Ракета в куски, а весь форт в щебень. Или что похуже – весь город и окрестности в хлам, вместе с гарнизоном, жителями и штурмующими войсками. Из головы никак не шли слова генерал-полковника о чумовой мощности новой немецкой ракеты.

– Ров нам не пройти, – сказал Филин, изучив обстановку. – Требуется подкрепление и огневое прикрытие.

– Все наше подкрепление во второй линии, – спокойно сказал Васнецов. – А в третьей – огневое прикрытие.

– Ну да. – Филин хмыкнул. – Огневое в самом прямом смысле.

Во второй линии окопов остались раненые, а третью, бывшую для немцев первой, уже занял заградительный отряд Ворончука. Весьма необычный отряд по вооружению. На три полные роты имелась всего дюжина пулеметов, зато несколько десятков огнеметов и приличный запас горючей смеси.

Батальону Васнецова тоже перепало «зажигалок» – при штурме зданий и сооружений огнемет бывает полезнее гранаты, но главная «жгучая сила» была сосредоточена в засадном полку. Начальство Ворончука так и не оценило сговора между капитаном Смерша и бывшими штрафниками, поскольку в легенду о «неубиваемых» немцах пока до конца не верило, но просьбу Василия удовлетворило. За сутки в его подразделение свезли огнеметы, казалось, со всех подразделений и со всех складов фронта.

– Выманить бы их, заставить спуститься в ров, устроить там рукопашку, а под шумок проникнуть в форт хотя бы двумя-тремя группами. Пару слабых мест вижу прямо отсюда, но на чистом глазу там не просочиться, требуется шумовое прикрытие с ажиотажем и дымовая завеса.

– Выманить – это мечты гимназистки. Какого черта они полезут в ров? Там по плану наша братская могила, а не их.

– Да я понимаю, но пока других мыслей нет.

– Кому спим, отцы-командиры? – В штабном блиндаже вдруг появился капитан Ворончук. Да не один, а в приятном, но категорически неуместном сопровождении. С ним в окопы первой линии прибыла доктор Еремина.

– Вы чего здесь? – удивленно спросил Филин.

– Две головы хорошо, а три лучше, как сказал Змей Горыныч, удирая от богатыря. – Ворончук усмехнулся. – Я услышал краем уха, выманить хотите? Кого? Берсерков? Думаете, они там есть?

– А ты так не думаешь? На кой ляд тогда заготовил столько огнеметов?

– Я ж не спорю, просто спросил. В окопах-то ни одного не оказалось. Вот и задумался.

– Все они там, я уверен, – заявил Филин и кивком указал на форт. – Смотри, что на карте. Железная дорога. Кроме того, что ракету могли доставить только по ней, так еще и секретный поезд могли отправить только из того места, где есть подъездные пути. Все сходится.

– Так-то да. – Капитан Ворончук кивнул. – Ну, и как будем выманивать?

– Пока мыслей нет, – ответил подполковник Васнецов.

– Есть одна, – вдруг возразил Филин. – Вам она может не понравиться, но… беру всю ответственность на себя.

– Вся ответственность всегда на командире. – Васнецов взглянул на Никиту с подозрением. – Опять провокацию замыслил?

– Исключительно с моим личным участием, – поспешно уточнил Филин. – Вот смотрите, этих берсерков спровоцировать нельзя, они боевые бараны. Но ведь командуют ими не менее боевые горные козлы, а что отличает эту породу фашистского рогатого скота? Самовлюбленность и непомерный гонор. Вывод следует хотя бы из того факта, что они напоказ выставляют отличительные знаки дивизии «Эдельвейс» и даже горные очки у них при себе. Или вспомните фальшивого «майора Золкина». Он же считал себя сверхчеловеком, на полном серьезе. Непобедимым полубогом.

– Я понял, к чему ты клонишь, – перебил Никиту подполковник Васнецов. – Хочешь выйти на бруствер и бросить вызов этому «майору»? Да он просто пристрелит тебя, и вся дуэль.

– В этом весь смысл! – Филин коротко рассмеялся, хотя говорил скорее о трагичном, чем о смешном. – Меня пристрелят, а я встану и покажу им фигу с маслом! Получится вызов, да еще какой! Для большей внятности картины, конечно, неплохо еще парочку бойцов так засветить… я с ними поговорю. Ну и обозначить место и оружие. Тогда этот «майор» уж точно примет вызов. Гордость тевтонского рыцаря в нем взыграет.

– Рассуждаешь как… малолетний преступник. – Васнецов поморщился. – Здесь серьезное дело, Филин, война, а не драка в подворотне. Взрослые люди с обеих сторон… не считая тебя, как выясняется. Не поддастся этот фриц на такую детскую провокацию.

– А я думаю, поддастся, – вдруг поддержал Филина капитан Ворончук. – Нормальная провокация, что вам не нравится?

– Вот! – Филин поднял кверху палец. – Люди устроены проще, чем вы думаете, товарищ подполковник. Взрослые или нет, без разницы. Наказать зарвавшегося наглеца, особенно если он у тебя что-то стырил и теперь этим бахвалится, никто не удержится. Просто инстинкт сработает!

– Особенно если у немца достаточно берсерков, – подала голос Еремина. – С психологической точки зрения Филин прав.

– С тактической тоже, – сказал Ворончук. – Ну, так что?

– Хорошо, – нехотя согласился Васнецов.

– Ну, вот и придумали. – Капитан Ворончук потер руки.

– Только не начинай их жечь, пока мы не проникаем в форт, – предупредил Филин. – Рукопашный бой должен быть достоверным. Ребята в курсе, как драться с этим контингентом, лопатки у всех заточены…

В сценарии первого акта спектакля Филин допустил ошибку. Разведчики встали в полный рост на бруствере, как и задумывалось, поэтому пулеметная очередь не только продырявила всех троих, но еще и свалила в окоп. Поняли или нет немецкие пулеметчики, что на второй заход пошла все та же троица, осталось загадкой. Но на этот раз стрелять начали не сразу. Разведчики успели пройти несколько метров, и только тогда их снова уложили на землю, теперь уже из двух пулеметов.

Было невероятно больно. Момент, когда разведчики проваливались в холодное ничто и тут же возвращались обратно, стирал боль, но не обнулял память о ней. Третью экзекуцию все выдержали, но Покровский заявил, что после четвертой вернется в окопы «и можете меня сжечь». Правда, чуть подумав, добавил, что вернется туда лишь перекурить.

Вид поднимающихся с земли разведчиков наконец озадачил пулеметные расчеты, и четвертого расстрела не последовало. Залитая кровью, но стоящая в полный рост группа производила ужасающее впечатление. И видимо, даже на тех из немцев, кто понимал, в чем тут дело. До слуха разведчиков донеслись отзвуки команд, но выстрелы и взрывы звучали только где-то вдалеке, на других направлениях.

В окопах, где занимал позиции штрафбат, стояла и вовсе гробовая тишина.

Решив, что «майор Золкин» все видит и слышит, Филин вынул из-за голенища ту самую гришунинскую финку и сильным броском воткнул ее в землю.

– Майор! Я знаю, что ты здесь! За тобой должок! Жду тебя на разговор! Можешь прихватить свою кодлу, посмотрим, какие они неуязвимые в рукопашной!..

– Не сработает! – Подполковник Васнецов мотнул головой. – Говорил же, босяцкий это вариант, для гопников!

– Еще не вечер. – Ворончук смотрел на разведчиков, как зачарованный. – Этого зрелища я никогда не забуду.

– Если их застрелят еще раз, все может сорваться, – сказала Еремина. – Они потеряли много крови. И вытерпеть столько боли… может не выдержать психика!

– Они ведь не должны чувствовать боль. – Ворончук бросил вопросительный взгляд на доктора.

– Это в теории. – Еремина зябко повела плечами. – Кошмар какой-то… дикость!

– Вот! – вдруг воскликнул подполковник. – Немцы! Видите, откуда выползают?!

– Подземные ходы. – Ворончук оживился. – Надо засечь! Надеюсь, Филин их видит! Поднимайте людей, Васнецов! В атаку!..

Филин увидел немцев, когда они начали спускаться в ров, на краю которого с другой стороны стояла троица. А вот старшина Бадмаев ухитрился с высоты своего невеликого роста засечь один из тайных люков у самой стены форта. Когда за спиной грянуло «ура!» и навстречу фрицам покатилась волна штрафников, именно старшина взял правильный курс.

Филин сразу понял, что Бадмаев идет куда нужно, и побежал за ним. Покровский двинулся замыкающим, что вовсе не упрощало его боевую задачу. Немцев становилось все больше, поэтому в тылу ты или на фланге, вскоре уже не имело значения.

В нижней точке рва закружились водовороты из яростно дерущихся бойцов, и разведчикам пришлось пробиваться методом волчка. Троица развернулась спиной к воображаемому центру треугольника и принялась кружить, отбиваясь от немцев и постепенно смещаясь к форту.

Уложить этих берсерков оказалось даже труднее, чем диверсантов Золкина. Штрафники старались, рубили лопатками и пришивали фрицев к земле штыками, но вывести врага из строя удавалось, только напрочь лишив его головы или рук.

Багровые фонтаны били отовсюду и во всех направлениях. Очень скоро холодная земля перестала впитывать кровь, и каждый шаг по ней начал сопровождаться противным липким чавканьем, которое не могли заглушить ни топот, ни вопли, ни хрипы, ни стоны. Все, кто оставался пока еще цел в этой мясорубке, сделались похожими на разведчиков – теперь униформа на штрафниках и на берсерках имела один и тот же бурый цвет.

Филину и его группе этот момент был выгоден. Теперь даже с десяти шагов их нельзя было отличить от других бойцов, тоже залитых кровью с головы до ног. Впрочем, капитан о маскировке не думал. Ему требовалось пробиться к стене, очутиться в мертвой зоне – и для пулеметов, и для глаз майора Золкина…

– Не вижу их! – не отрываясь от бинокля, крикнул Ворончук. – Все смешались! Не понять даже, где наши, а где немцы.

– Немцы! – эхом отозвался подполковник Васнецов. – Подкрепление! Дьявольщина! Сколько же их там?! Тысяча? Наши отступают!

– Мой выход! – Ворончук положил бинокль. – Командуйте своим бойцам вернуться на позиции.

– Что-то не так! – Васнецов напружинился и подался вперед. – Я не понимаю! Это… чертовщина какая-то!

Ворончук вернулся на прежнее место и вновь поднял к глазам бинокль.

Васнецов был прав. Происходящее на поле боя выглядело странно. Половина окровавленных немцев, как по команде, словно один организм, вдруг ушла на правый фланг и прорвалась в тыл штрафникам – вклинилась между ними и первой линией окопов. Подкрепление из форта и вовсе не стало тормозить и прорвалось дальше, ко второй линии. Никаких егерей-командиров в строю не было, но действовали берсерки очень четко, слаженно и даже хитро. Ничего подобного никто из офицеров еще не видел и как с этим всем быть – не знал.

Из окопов, где ждали приказа заградительные роты, прозвучали несколько выстрелов, но это были, скорее всего, сигнальные выстрелы в воздух.

– Ими будто бы кто-то по радио управляет, – сказал Ворончук. – Неужели у каждого имеется какой-то приемник? Я не вижу ничего похожего в их экипировке.

– Не о том задумались, капитан. – Васнецов взял автомат. – Нас окружают, и перевес по всем статьям на стороне противника. Даже если поднимете своих подчиненных в атаку, в этом бою мы не победим.

– Ну, это вилами на воде… – Ворончук снова попытался разглядеть в бинокль, что происходит у самых стен форта. – Движения нет. Надеюсь, это значит, что Филин прорвался. Можем приступать к выполнению своей части плана!..

Филин заметил, как вдруг преобразились берсерки, но размышлять о причинах и следствиях не имел ни желания, ни времени. Секретные миниатюрные радиоприемники имелись теперь у каждого берсерка, или же у сыворотки выявился побочный эффект, Никите было до лампочки. Как в случае, если сыворотка подчиняла всех берсерков одному неизвестному кукловоду, так и, если этот начальник командовал бешеными манекенами по радио, Филин знал одно: этого командира следовало уничтожить. Но это была задача Васнецова. Капитан Филин имел свою боевую задачу: найти, обезвредить и удержать до подхода своих секретную немецкую ракету вместе с ее пультом управления. Хотя бы найти и вырубить стартовую систему.

По тоннелям, в которые попали разведчики, пробравшись по подземному ходу под фортом, запросто могли ездить машины. Ширина и высота позволяли. Ориентироваться в них условно помогали трафаретные надписи, но знаний Филина не хватало, и гидом заделался Покровский, у него с немецким языком было чуть получше.

– Налево лаборатории, – когда разведчики очутились на перекрестке тоннелей, сообщил ефрейтор, – направо что-то связанное с радио, а прямо опасная зона. Еще тут знак непонятный.

– Нам прямо, – заявил Филин.

– Прямо плохо, – возразил Бадмаев. – Мертвый ветер. Дуть нету, ветер есть.

– «Мертвый ветер»? Отравляющие газы там, что ли?

– Нет. Еще больше плохо. Туда надо. – Старшина указал вправо. – Радио.

– А в лабораториях что? – Филин повертел головой, как бы в поисках еще какой-то подсказки.

– Оттуда немцы пахнет. Там шулмас.

– То есть там немцев сывороткой накачивают? Интересно.

– Вам своей мало? – хмуро спросил Покровский. – Заполировать хотите, как водочку пивком?

– Поговори у меня. – Филин дал отмашку. – Прямо! И тихо!

В глубоких и хорошо укрепленных тоннелях немцы запросто могли укрываться от обстрелов любым калибром, но почему-то до самых дверей «опасной зоны» разведчикам не встретился ни один «шулмас» или нормальный солдат. Только у входа в запретный отсек стоял самый обычный пост из двух часовых и одного свободного охранника, который прогуливался в пределах десяти шагов от двери и обратно, попутно заглядывая в два боковых коридора. Поскольку перед «зоной» главный тоннель изгибался, приближение разведчиков немцы заметили в последний момент.

Филин и Покровский попытались пригвоздить охрану ножами с дистанции и попали хорошо, точно, сильно, однако фрицы оказались «под сывороткой», поэтому свалить их таким способом не удалось. Пришлось бросаться вперед и работать лопатками, благо высота потолков позволяла замахнуться.

Бадмаеву достался не «шулмас», но старшине все равно пришлось повозиться. Подготовлен третий охранник был весьма неплохо. Поначалу он даже свалил Бадмаева серией точных отработанных ударов и собрался уже ткнуть старшине в бок ножом, но охотник каким-то непостижимым образом вывернулся и неожиданно очутился у немца за спиной. Охранник попытался отмахнуться и уйти вперед кувырком, но Бадмаев успел взять его в захват за шею и придушить. Когда немец обмяк, старшина усилил нажим и резко крутанул голову противника. Послышался хруст, тело врага пару раз дернулось в конвульсиях и обмякло окончательно.

Тем временем Филин ухитрился сбить своего оппонента с ног и точно рубануть ему по шее. Немец на миг замер, но затем снова начал шевелиться, даже попытался встать, и капитану пришлось довести «частичную разборку» этой живой машины до конца.

Покровскому повезло меньше. Он молотил с такой частотой, что мог бы изрубить своего противника в капусту, но хромала точность и сила ударов, да и фриц довольно ловко уклонялся и блокировал удары. Пришлось навалиться втроем.

Даже с учетом этой задержки сработали разведчики быстро. А главное – почти не нашумели. Оставалось только вскрыть замки и уже спокойно заглянуть в «запретную зону».

Дверь оказалась обычной, дубовой, обитой тонким железом. Два врезных замка тоже не выглядели шедевром инженерной мысли. Будь у Филина при себе отмычка – пять минут работы. Но у капитана не было даже проволоки, а на поиски чего-то подходящего не оставалось времени.

– Дверь внутрь открывается, – заметил Покровский. – Странно.

– Навались! – недолго думая, приказал Никита.

Ломаясь, замки мстительно брякнули, но это уже не имело значения. Разведчикам в любом случае пришлось раскрыть свое присутствие и пошуметь. За дверью им открылась большая комната или этакая лоджия, без одной стены.

Примыкала эта комната-ниша к просторному круглому помещению без потолка и с гигантской бетонной воронкой вместо пола, над которой зависла, зажатая ажурными фермами, ракета. То есть разведчики пришли куда требовалось, вот только подойти к объекту им мешали десятка два немцев в рабочих комбинезонах и халатах, которые суетились вокруг ракеты. Плюс в технической комнате обнаружился десяток военных. Четыре берсерка и несколько егерей.

Охрана мгновенно развернулась и вскинула оружие, но чемпионат по скоростной перестрелке выиграли разведчики. Во-первых, они были готовы открыть огонь, а во-вторых, несколько очередных дырок не вывели их из строя.

В новой схватке с берсерками также не возникло каких-то чудовищных сложностей. Покровского противник опять прижал и даже условно победил, ткнув ему ножом в грудь, но ефрейтора вновь выручили товарищи.

– Минируй вход! – приказал Никита. – У тебя это лучше получается!

Ефрейтор кивнул и сбросил вещмешок. Бадмаев парой очередей поверх голов заставил техников лечь на пол, а Филин тем временем прижал к стенке одного из инженеров и попытался объясниться с ним на ломаном немецком:

– Ракета! Старт! Где передатчик? Командный пункт! Кнопка, старт, полет! Понимаешь?

– Нет, – ответил немец и, похоже, не соврал.

– А так?! – Никита сунул ему в нос горячий ствол ППС и продолжил тоже по-русски: – Горячо?! Я тебя, сука, под ракету засуну, если взлетать начнет! Еще горячее будет! Теперь понимаешь?!

– Да, я понял! – ответил на своем немец. – Вам нужен командный пункт! Он в другом отсеке! Здесь только стартовая площадка!

– И чего лопочет? – Филин спросил как бы сам у себя, но ему ответил Покровский.

– Говорит, в другом отсеке командный пункт. – Ефрейтор почти закончил минирование. – Товарищ капитан, шаги слышу, толпа приближается. Взрывать вход или мы пойдем КП искать?

– Если толпа, да еще и берсерков, не пробьемся. – Филин кивнул. – Взрывай!

– А с ракетой что?

– Кроме передатчика, есть еще приемник. – Филин встряхнул инженера и снова спросил по-немецки: – Сможешь выключить в ракете приемник радиосигнала? Не сможешь ты, найду другого, а тебя прикончу, понял?!

– Да, я смогу, не убивайте! – Свой ответ и просьбу немец сопроводил такими красноречивыми жестами, что перевод не потребовался.

– Пошел! – Филин взял немца за ворот и потащил к ракете, попутно бросив через плечо: – Леха, взрывай!

Заряд оказался достаточно мощным, чтобы обрушить часть стены и потолка, но завал все равно получился несолидный, разобрать его представлялось делом на полчаса от силы. Поэтому Покровский остался у входа и приготовил к бою гранаты.

В техническом отсеке и в стартовой шахте взрывная волна ничего серьезно не повредила, но фрицы все равно заволновались и раскудахтались, как население курятника при виде лисы.

– Спокойно, камрады, пролетариат не трогаем! – заявил Филин и подтолкнул инженера к ракете. – Вырубай!

Инженер указал на лесенку, которая вела по фермам куда-то наверх.

– Подняться надо? Ну, полезли!

Подниматься пришлось достаточно высоко, но зато отключение приемника, а заодно и всего остального, до чего удалось дотянуться, заняло меньше минуты. Технический люк в борту ракеты не был прикручен, перед появлением разведчиков инженеры как раз возились с содержимым отсека управления. Филин бросил вниз пучок выдранных проводов, затем сам приемник, похлопал инженера по плечу, сказал ему «рот фронт», подкрепив жестом – поднятым над плечом кулаком, и спустился вниз.

– Что там, Леха? – очутившись на площадке, спросил Филин.

– Разбирают завал! Командир, а как мы уйдем, если что?

– Никакого «если» не будет, Алексей. Стоим насмерть… ну то есть держимся до конца.

– Воронка прыгать можно, – подал голос Бадмаев. – Внизу пусто.

– У меня другая мысль. – Филин задумчиво посмотрел на спустившегося следом за ним инженера. – Команда на взлет теперь не поступит. Но ведь можно, наверное, запустить двигатель вручную. Вроде как прогреть. Нет?

– Сжечь всех, если прорвутся? – Покровский хмыкнул. – Вместе с нами? Хреновая идея, если честно. Да и не запускаются ракеты вручную! Еще скажи – с толкача!

– Иди сюда, поговори об этом с немцем. А насчет «вместе с нами» Бадмаич тебе заранее ответил.

– Про воронку? Прыгнуть и ноги переломать?

– И что? – Филин усмехнулся. – Вправим и дальше побежим. Привыкай, Леха, привыкай.

– Можно дым шашка напугать, – предложил Бадмаев. – Или просто сказать: мина ракета, уходи, шулмас.

– Вот я всегда говорил, что лучшее решение – простое решение. – Филин коротко рассмеялся. – Поговори с ними, Алексей, а то у меня немецкий оставляет желать… ну, ты слышал. Будут ломиться – взорвем ракету к Адольфовой бабушке. Так и скажи.

Филин оглянулся и поманил все того же инженера.

– Подь сюды, пролетарий. Скажи мне по секрету: вот эта вентиляция как-то перекрывается? – Филин указал вверх, на хмурое небо в просвете шахты. – Крышка имеется?

– Да, есть. – Немец энергично закивал. – И стена тоже сдвигается.

– Что со стеной? – Филин поморщился. – Я не понял. Покровский!

– Что? Немцы не отвечают.

– Я не про то, что этот фриц сказал?

– Стена сдвигается. – Алексей оглянулся. – Слышь, командир, мы, похоже, зря взрывали. Глянь туда!

Алексей указал на правую стену. Ее край, за которым начиналась шахта, был не бетонным, а металлическим. Филин подошел ближе. Выглядело это дело как бронированный косяк, утопленный в бетонную стену. Никита опустил взгляд и обнаружил, что пол перечеркнут двумя широкими металлическими швеллерами, тоже утопленными в бетон. На противоположной стене также имелся «косяк» шириной в тридцать сантиметров, но не на самом краю, а чуть глубже внутрь комнаты.

– Вот мы безглазые! – Филин усмехнулся. – Сдвижные заслонки. В сумме больше полуметра брони.

Капитан поманил инженера, хотя уже и сам понял, где находится несложный пульт управления этими дверями. Филин подошел к щитку с рубильниками, прочитал надписи и молча указал на один.

– Да. – Немец кивнул. – Крышка шахты.

– А это двери?

– Да.

– Закрываются и открываются только отсюда?

Инженер снова кивнул.

– Не зря взрывали, – сказал Филин. – Из шахты дверь не запирается. Ладно, прикроем хотя бы форточку, пока нас не обошли поверху.

Он поднял рубильник, и будто бы в ответ на его действие из шахты прилетел возглас Бадмаева:

– Шулмас!

Никита в один прыжок очутился у ракеты и вскинул автомат. Сверху в шахту упали несколько веревок, по которым бодро спускались егеря. Было сразу видно, что дело для них привычное.

– Не стреляйте! Это очень опасно! В боевой части находится атомный заряд! – буквально завопил по-немецки инженер.

Филин не очень понял, что сказал инженер, но главное уловил: стрелять было очень опасно. Капитан негромко выматерился, закинул автомат за спину и снова достал саперную лопатку.

В шахте быстро темнело. Тяжелая толстая крышка шахты закрывалась, но это не особо радовало. Когда немцы поняли, что лазейка закрывается, они начали действовать нестандартно. Вниз посыпались берсерки. Прямо так, без веревок.

В результате к моменту, когда толстенная бронированная крышка опустилась и послышался лязг сработавших замков, в шахту успели спуститься десятка два фрицев. И половина из них была «под сывороткой».

Поначалу пришлось очень туго. Будь на месте разведчиков обычные бойцы, все завершилось бы, едва начавшись. Берсерки были сильными и быстрыми, а егеря очень умелыми. Филин с огромным трудом выиграл пять своих схваток с берсерками и одну с егерем, что уж говорить про Покровского – ефрейтор за то же время справился только с двумя берсерками. Бадмаев тоже работал на пределе, но сумел одолеть только двух егерей и двух шулмасов, как он выражался.

В какой-то момент Никита уже решил плюнуть на меры предосторожности и положить из автомата хотя бы егерей, но тут выяснилось, что из них остался лишь один. Еще четыре боеспособных фрица, которые кружили по шахте в безуспешных попытках убить неуязвимых русских, были берсерками – их взяли на себя Покровский с Бадмаевым.

– Звал меня? – Последний егерь вырулил из-за стартовой фермы и принял боевую стойку с двумя финками в руках.

– Надо же, как удачно. – Филин занес над плечом лопатку. – Майор! Как там тебя на самом деле?

– Харальд фон Хиршфельд. – Немец пошел по кругу.

– Ишь ты! Барон, что ли? – Филин включился в «танец».

– Да уж, не голодранец вроде тебя. Что с вами случилось, Филин? Вам ввели нашу сыворотку?

– Вашу? Ты тоже ужаленный?

– Все тебе расскажи!

Харальд сделал первый выпад и почти достал Филина – чиркнул по руке. Рана затянулась через полсекунды.

Филин ударил лопаткой и сразу же добавил ногой. Харальд попался на уловку. Уходя от удара лопаткой, он пропустил удар под колено, потерял равновесие и был вынужден отпрыгнуть назад.

Филин ожидал, что немец снова начнет кружить, но Хиршфельд удивил. Он начал новую атаку из, казалось бы, неудобного положения, успешно сократил дистанцию и нанес два удара под разными углами: с левой – сверху наискосок, а с правой – прямо, в область сердца. Удар сверху Никита заблокировал, а под прямой удар подставил верную лопатку. Финка брякнула о штык инструмента и едва не выпала у Харальда из руки. Немцу пришлось вновь сдать назад.

– Больше этот номер не пройдет! – Филин усмехнулся. – Твои новые берсерки дерутся лучше старых. Ты их научил?

– Это несложно.

– Когда нет мозгов, все сложно.

Харальд вдруг выполнил подсечку, и, когда Никита грохнулся спиной о бетон, немец прыгнул сверху и попытался ударить Филина в шею сразу двумя ножами. В нижней точке клинки должны были образовать нечто вроде ножниц. При должной сноровке и желании таким способом фриц вполне мог «отстричь» Филину голову. Ну не совсем, но повреждения могли оказаться достаточными, чтобы майор победил в схватке. Быстро такая рана не затянулась бы.

Никита успел сгруппироваться и коленями «помог» Харальду продвинуться чуть дальше, чем тот рассчитывал. Ножи звякнули о бетон в сантиметре от макушки Филина. В этот же момент лопатка коротко тюкнула немца в колено. Хиршфельд откатился, прыжком поднялся на ноги и снова начал кружить. Поначалу заметно прихрамывая, но затем начал двигаться ровно, как и прежде.

– Когда нет мозгов – даже проще. – Майор хмыкнул. – Можно управлять ими, как марионетками.

– Кукловод, значит? – Филин скривился. – Живыми людьми в солдатиков играешь. Сделал из них скот бессловесный и теперь управляешь.

– Они сражаются и умирают за великий рейх. Или умирают, а потом сражаются. Какая разница?

– Для фашистов никакой. – Теперь первым атаковал Никита.

Он включился на полную скорость и короткими ударами с разных сторон и под разными углами «обтесал» Харальда, как того Буратино. Часть ударов немец парировал ножами, от части увернулся, но с десяток «тюкнули» немца в разные места, и это было чувствительно. Более того, Хиршфельд начал истекать кровью! Раны не затягивались!

– Может, ты и кукловод для берсерков, но сам ты не под сывороткой, – сделал вывод Никита. – И это для тебя приговор, майор, уж извини-подвинься.

Он снова атаковал, и хотя Хиршфельд все-таки отразил большинство ударов, но пропустил главный, скрытый, и вовсе не лопаткой. Филин незаметно вытянул из-за голенища все ту же финку Гришунина и ударил майора в область сердца.

Харальд вздрогнул, замер и сделал полшага назад. Финка вошла по рукоятку и намного точнее, чем в случае с Никитой. Шансов у майора не осталось. И он это понял. Вытаращившись на Филина, он сделал еще полшага назад, сел, а затем завалился набок.

– «Я возвращаю ваш портрет…» – Филин шумно выдохнул и резко оглянулся.

Покровский и Бадмаев добивали двух оставшихся берсерков. Причем фрицы не сопротивлялись. Они будто бы действительно потеряли связь с кукловодом и теперь выглядели не грозными боевыми машинами, а потерянными марионетками из бродячего балагана. Филину даже стало их немного жаль.

Ему вдруг вспомнились слова Хиршфельда: «Они сражаются и умирают за великий рейх. Или умирают, а потом сражаются. Какая разница?»

Кроме нечеловеческого цинизма, было в этих словах что-то еще. Но Филин никак не мог понять, что именно. Какой такой скрытый смысл?

– Да бросьте вы их! – Филин поморщился. – Слышите меня?! Бадмаев, отставить добивать немцев! Покровский, ко мне!

Старшина подчинился сразу. Отошел в сторонку, уселся на пол и замер, словно статуя Будды. Покровский все-таки еще разок тюкнул фрица и подошел к Никите.

– Слушай задачу. – Филин рукавам вытер лицо, покрытое уже слоем непонятно чего, от пота и крови до пороховой копоти и обычной сажи. – Надо проверить, что под нами. Верх мы перекрыли, боковой вход тоже пока держим, но эти тараканы могут полезть через дырку в полу. Выясни, куда она ведет и можно ли ее законопатить. Все понял?

– Разрешите выдохнуть и перекурить?

– Курить некогда, выполняй задачу! – Филин указал на одну из обрезанных крышкой шахты альпинистских веревок. – Рысью, Леха, время дорого…

Покровский вернулся через пятнадцать минут. По ту сторону завала все это время копошились немцы, и было похоже, что продвинулись они прилично. Голоса и прочие звуки стали слышны намного лучше.

– Две новости, командир. – Покровский снял с пояса фляжку и сделал пару больших глотков. – Хорошая и плохая. С какой начать?

– С хорошей.

– Наши в форте. Я прошел по нижнему подземелью примерно в сторону центра и нашел там вентиляционный канал. Над ним как раз залегли бойцы из отряда Ворончука. Они мне и рассказали, как там, наверху, дела. Большая группа фрицев засела во внутренних зданиях и поливает наших почем зря. Ребята ждут подхода остальных, но на огнеметы надежды больше почти нет. Всю горючку спалили на подступах.

– Ты сказал им, что ракета сверху изолирована и можно бомбить… или гранатами фрицев забросать?

– Сказал. И они мне кое-что сказали. В верхних тоннелях хранится ракетное топливо. Там на баках так и написано. Если его запалить…

– Хочешь устроить «мировой пожар на горе всем буржуям»? Ракета только сверху прикрыта, Покровский! Если топливо взорвется под землей…

– Дослушайте, в этом и заключается вторая новость, плохая. Нижнее подземелье не сообщается с верхним, по которому мы пришли и где топливо. В нем есть четыре больших выхода, но все перекрыты вот такими же бронированными задвижками…

Алексей указал на створки между технической комнатой и шахтой.

– Рубильники есть?

– В том-то и печаль, что нет. Наверное, снаружи где-то или… Не знаю где. Может, у нас тут?

– Если здесь, новость не такая уж плохая.

– Это половина новости. – Покровский еще раз приложился к фляге. – В верхнем тоннеле берсерки топают. Видимо, накапливаются у каких-то секретных выходов на поверхность. Я у еще одной вентиляции притормозил, подслушал, что говорят их командиры. Если вкратце, то выводить наверх они планируют три батальона. Это тысяча штыков как минимум. Ребятам нашим я о них сказал. Они уползли начальству докладывать.

– Теперь я понимаю ход твоих мыслей. – Никита кивнул. – Если закрыть вот эти створки, а затем взорвать топливо, все берсерки сгорят, а ракета уцелеет. И если мы будем рядом с ракетой, нас тоже не поджарит. Хорошая идея. Есть в ней только один изъян. Фрицы вот-вот разберут завал и получат доступ к рубильникам. Если они откроют створки до того, как жахнет запасное топливо… все наши труды пойдут насмарку. Но хуже всего, что ракета может тоже рвануть и тогда… от Кенигсберга и окрестностей останутся только воспоминания. От половины 3-го Белорусского фронта тоже.

– И что тогда нам делать?

– Закрывать створки, занимать позиции у завала и ждать, когда шулмасы прорвутся в техническую комнату. Ну, а там… как обычно, рубиться до последнего.

– Так себе план. – Покровский вздохнул. – Но что самое противное, я с ним согласен. Бадмаев, а ты?

Никита и Покровский обернулись к старшине. Тот сидел, погрузившись в какую-то полуобморочную дремоту, и не реагировал даже на свою фамилию.

– Он тоже согласен, – сделал вывод Филин. – Леха, ты хотел перекурить? Давай, пока двери не закрыли.

– Я передумал. – Покровский усмехнулся. – Это вредно. С сегодняшнего дня бросаю.

– Это правильно. – Филин тоже улыбнулся. – И главное, вовремя. Занимай позицию. Дорогие гости уже на пороге…

Берсерки прекратили грамотно и слаженно маневрировать так же внезапно, как и начали. Они будто бы лишились связи с командным центром и дальше принялись действовать по своему усмотрению. То есть как привыкли. Группы рассыпались, и берсерки вновь ввязались в обычную драку с теми, кто еще оставался в живых поблизости.

Все, кто был в командном пункте на переднем крае, как раз и оказались поблизости от крупного отряда немцев. Собственно, кроме них, ни в первой, ни во второй линии окопов не осталось никого из своих. Ситуация складывалась отчаянная, но Васнецов и Ворончук сохраняли спокойствие. Подполковнику терять было нечего, а капитан просто проявил выдержку и храбрость. Он даже ухитрился выглянуть из траншеи, махнуть кому-то, а затем запустить красную ракету.

Над полем боя почти сразу же пронесся горизонтальный огненный дождь пополам со свинцовым градом. Больше никто в заградотряде себя ни в чем не ограничивал. На линии огня у бойцов третьей линии не осталось своих, кроме укрывшихся в блиндаже Васнецова, Ереминой и Ворончука. Огнеметы били недалеко, шагов на двадцать, но этого хватало. Бойцы третьей линии останавливали берсерков из пулеметов или гранатами, а затем жгли.

Берсерки пытались продолжать бой, даже будучи объятыми пламенем, но им быстро ставил подножку простой медицинский факт. Горящие мышцы и сухожилия сокращались, и берсерки падали, принимая характерную для всех сильно обгоревших трупов «позу боксера». Некоторые из них оставались живы еще какое-то время даже после такой прожарки, но двигаться уже не могли.

Вскоре вокруг заполыхало все, даже земля, блиндаж наполнился едким удушающим дымом, и пришло время принимать решение – уходить, рискуя столкнуться с берсерками, а также попасть под струю огнемета и схлопотать шальную пулю или задохнуться. В первом варианте имелся хоть какой-то проблеск надежды, поэтому долго раздумывать офицеры не стали.

Первым делом они вытолкнули из блиндажа Еремину. Следом за ней выбрался отчаянно кашляющий Ворончук. Подполковник Васнецов почему-то замешкался. Капитан обернулся, но разглядеть ничего не сумел. Мало того, что мешал густой дым, так еще и катились градом слезы. Василий, спотыкаясь, отбежал в сторонку, туда, где земля уже не горела и не дымила, а только тлела, присел и вновь обернулся.

Разглядеть траншеи и блиндаж у него так и не получилось, пришлось ориентироваться на слух. Где-то справа кашляла Еремина. Она постепенно уходила примерно в сторону главной дороги, ведущей к форту, и это был правильный выбор, там местность хорошо продувалась. Васнецов же никаких звуков не издавал. Или издавал?

Капитан прислушался. В грохоте канонады и трещотке выстрелов выделить голос или тот же кашель было трудно, все звуки смешивались в жуткую какофонию. И все же Ворончук выделил особую звуковую дорожку. Сначала он разобрал топот, затем голоса, немецкие ругательства, несколько выстрелов, приглушенный взрыв и характерный треск ломающихся бревен. Чуть позже прозвучали отрывистые команды на русском и засвистели огнеметы. Сквозь дымовую завесу проступили вытянутые пятна огненных языков. Огнеметчики поливали что-то лежащее на земле. Или ниже уровня грунта.

Капитан подался назад, к блиндажу, но не смог сделать и пары шагов: дым стал непроходимо густым. Ворончук попятился и вдруг увидел своих бойцов, которые пулями вылетели из дымовой завесы, затормозили, увидев капитана, и рефлекторно вскинули огнеметы, но вовремя поняли, что это их командир, и не пальнули сдуру в начальство.

– Что вы… там сожгли?! – вперемежку с кашлем спросил капитан.

– Блиндаж, товарищ капитан! Туда фрицев набилось штук пять! Шарили там, вроде бы искали чего-то.

– Дятлы вы уродские! – заорал Василий и постучал себе в лоб. – Вы хоть на миг задумались, что это наш блиндаж?! Вы же подполковника спалили! Немцы не шарили там, а Васнецова хотели захватить!

– Товарищ капитан… мы ж… не знали!

– А если б я оттуда не успел выпрыгнуть?!

– Това-арищ капитан!

– Под трибунал отправлю… всех, кто выживет! – Василий основательно закашлялся. – Где… остальные?!

– Все впереди, товарищ капитан, дот удалось выжечь! – с готовностью доложил один из бойцов. – Дорога свободна! Рота Пахомова уже за воротами, внутри!

– Ракету обнаружили?

– Так точно! Саму не видели, но место засекли. Там шумело что-то, мы подумали, что вот-вот взлетит, а потом стихло все и крышка закрылась. Здоровая такая, метров десять поперек, и толстая. Санитары сказали, что к ракете трудно пробиться, у нас потери большие. Там вот этих, бешеных, еще голов триста, не меньше. По всем комнатам и коридорам рассредоточились. Огонь из каждого окна ведут, плотный, нос не высунуть.

– Товарищ капитан! – Из дымовой завесы выскочил сержант как раз из роты Пахомова. – Разрешите доложить!

– Говори! – Ворончук махнул огнеметчикам. – А вы пошли на хрен отсюда!

– Разведчики! – Сержант запыхался, да еще и наглотался дыма, поэтому говорил с трудом и отрывисто. – Там! У немцев… в тылу! Мы их вытащить не можем. Но близко были, перекрикнуться смогли. Они сказали, что ракета не взлетит и что она хорошо защищена. А баки с горючим в подвалах, отдельно. Этих, бешеных, можно жечь или даже взрывать с чистой совестью к едрене фене!

– А разведчики где? Их не зацепим?

– Они там, прямо в середине. Меня ротный потому и отправил вас найти, если живы. Будем жечь фрицев – не отсортируем разведчиков никак, попадут под раздачу. Вот товарищ лейтенант и хочет понять, это им как… ну… выживут, если обгорят, или нет?

– Смотря как сильно обгорят. Я сам! Веди к ротному…

* * *

Рядом с лейтенантом Пахомовым контрразведчик очутился через две минуты, но на этом резвые перемещения по форту закончились. Продвинуться дальше хотя бы на метр не давал плотный огонь противника. Немцы молотили из всех стволов и, поскольку занимали все этажи центрального здания, простреливали каждый сантиметр подступов к стартовой площадке ракеты.

– Откуда шум слышали? – спросил Ворончук, бегло оценив обстановку.

– Вон оттуда. – Пахомов указал на узкий проход между центральным зданием и трехэтажной постройкой правее него. – Моя разведка сунулась, но ничего не увидела. Вроде бы яма там, с крышкой.

– Стартовая шахта, – поправил Ворончук. – А батальонная разведка где засела?

– Их немцы в подвалах зажали. – Теперь Пахомов указал на небольшую постройку, вроде входа в уличный погреб. – Мои, когда мимо проползали, переговорили с ними. Там что-то вроде вентиляции, выбраться никак, но поговорить можно. Разведка в подвалах крепко застряла, фрицы все выходы им перекрыли.

– Вроде ловушки?

– Вроде того. – Пахомов кивнул. – Еще разведчики сказали, что там резервы накапливаются. До трех батальонов этих… бешеных. По каким ходам могут выбраться наружу, пока непонятно. Зато мы знаем, где баки с горючим. Спуститься там не получится, но гранатами забросать – как здрасте. Если мы эти баки запалим, все подвалы полыхнут. Ну а этих, наверху, после дожмем.

Пахомов указал на здание, из которого огрызались немцы.

– Где эти баки? Разведчики батальонные тоже там?

– В этом и загвоздка, товарищ капитан. Разведчики заперты аккурат на том уровне. И никак их оттуда не вытащить.

– Веди к бакам. – Ворончук хлопнул ротного по плечу. – И бойцов с гранатами прихвати.

– Понял, слушаюсь. – Пахомов как-то искоса взглянул на капитана.

– Не зыркай. – Василий нахмурился. – Думаешь, только тебе это не по душе? Выбора нет. Выползет еще хотя бы один бешеный батальон из подземелий – никакие огнеметы нам не помогут. Разведчики сами предложили этот вариант, если не останется выбора.

– Если в таком режиме рванет… это для них… навсегда?

– Навсегда. – Ворончук в который раз откашлялся и сплюнул. – А кто живет вечно? Веди, Пахомов, поставим жирный крест на этих бешеных фрицах! А может, и на всей войне, как знать?..

Смесь для огнеметов закончилась, и пополнить ее запасы не представлялось возможным. Как результат, около сотни бешеных фрицев так и остались в центральном здании форта, но без патронов. Их пришлось уничтожать гранатами и проверенным средством, не требующим перезарядки, – заточенными саперными лопатками, а затем сбрасывать в горящие подземелья. Горели подвалы после мощного взрыва баков с ракетным топливом еще долго. Дым над третьим фортом стоял столбом целые сутки.

Но ничто не горит вечно. Как и никто не живет вечно. Когда дым развеялся, капитан Ворончук, которому было приказано оцепить стратегический объект и не подпускать к нему даже своих, все-таки впустил на территорию одного эксперта, на которого запреты не распространялись, – доктора Еремину.

Алевтина долго бродила по закоулкам, спустилась на минуту с группой бойцов в подземелье, внимательно изучила поднятые из ракетной шахты тела, но никаких утешительных вестей не принесла. Взрыв и пожар зачистили все основательно. Найти среди углей тела Филина и компании не получилось.

Не удалось раскопать и Васнецова. Взорванный и залитый огнесмесью блиндаж выгорел дотла. Доктор нашла несколько костей и пару черепов, но кому они принадлежат, сказать не смогла.

Не внесли ясности и допросы трех уцелевших егерей. Нет, кое-какие моменты они прояснили. Например, Ворончуку было интересно узнать, что под маской «диверсанта Золкина» скрывался майор Харальд фон Хиршфельд и что именно он командовал всеми берсерками, а в критический момент лично повел группу захвата в ракетную шахту, которую заблокировали разведчики Филина.

Воображению нетрудно было нарисовать новую встречу Никиты и майора. Но чем она завершилась, Ворончук не понял. Среди поднятых из ракетной шахты немецких трупов тела майора Хиршфельда не оказалось.

На исходе суток Ворончука и его бойцов наконец сменили. Свежее подразделение, состоящее исключительно из офицеров Смерша и впятеро большее по численности, чем отряд Ворончука, рассредоточилось по закопченному форту, а на ближних подступах заняли позиции две стрелковые дивизии, тоже бодрые и укомплектованные по полному штату.

Чуть дальше ворчали танки. Очень много танков. Именно эта бронированная стена отделяла район третьего форта от других частей города, в котором продолжались ожесточенные бои. С воздуха форт тоже прикрывали. Самолеты кружили над ним, как стая стрижей. В общем, «колпак» получился внушительный и надежный. Немцы явно рвались отбить форт, но не могли приблизиться и только лупили с дальних дистанций из пушек и залповых реактивных систем. Этот огонь больше раздражал, чем вредил, да к тому же каждую огневую точку щедро накрывали «катюши», также занявшие позиции неподалеку.

Капитан Ворончук отправил своих людей в тыл, а сам еще на некоторое время остался в форте, чтобы подписать кое-какие бумаги и растолковать, если потребуется, детали рапорта. Поэтому он увидел своими глазами группу товарищей, прибывших посмотреть на захваченную ракету.

Добраться до нее по тоннелям пока не представлялось возможным, там еще стоял дым, а стены были горячими, как в печке. Да и мощная бронированная отсечка между шахтой и техническим помещением никак не желала отъезжать в сторону. Но крышку шахты удалось разблокировать и поднять, поэтому посмотреть на ракету сверху смогли все желающие.

Все специалисты были в форме, но опытный глаз контрразведчика сразу же выхватил переодетых гражданских. Самым серьезным из них был плотный мужчина в форме капитана-артиллериста. Он первым из гостей спустился в шахту по наспех сооруженной лестнице, с пониманием дела осмотрел ракету и доложил о своих выводах одному из настоящих, а не замаскированных генералов.

После этого к ракете допустили еще нескольких специалистов. Одни принялись изучать ее потроха и фотографировать, а другие начали какой-то шаманский танец с непонятным прибором вместо бубна. Когда прибор подносили к головной части – она находилась всего на метр ниже уровня крышки стартовой шахты, – внутри аппарата что-то начинало быстро и отчетливо щелкать. И специалисты радовались этим щелчкам, словно малые дети коробке леденцов.

Василий ждал, что его вызовут и расспросят о сыворотке, но так и не дождался. Командир наводнившей форт группы Смерш, он же начальник УКР фронта, поблагодарил Ворончука за службу и приказал отдыхать десять суток в глубоком тылу.

– В комендатуре получишь все документы, я распорядился, должны быть уже готовы. Отправляйся… куда там… в Москву? Ты ведь москвич?

– Почти. Из пригорода. А если будут вопросы по рапорту? Дело ведь непростое.

– Не до того, Василий, поверь. – Командир махнул рукой. – Я помню, что у вас там были серьезные выводы насчет немецких экспериментов над их же собственными солдатами. Тема важная, кто спорит? Но может подождать. В сравнении с этой ракетой и ее боевой частью ерунда и мелочи все, кроме мировой революции. Отдыхай, Ворончук, заслужил. Еще тебе в качестве маленькой премии – экономия времени и сил. В семь утра самолет на Москву, ты в списке пассажиров…

Капитан Ворончук прибыл на аэродром с запасом по времени, но едва не опоздал. Вылет перенесли, но оповестили об этом не всех. Впрочем, на борт успели подняться все, кто был в списке пассажиров. Плюс еще четверо офицеров Смерша, которые сопровождали одного из пассажиров и присматривали за еще одним, вернее, за еще одной.

Интересный факт: всех шестерых Ворончук знал не в лицо или понаслышке, а достаточно хорошо. С офицерами общался по службе, а их подопечного и поднадзорную, можно сказать, сопровождал по фронтовым дорогам последние три с лишним месяца.

– Вас тоже отправили в Москву? – вместо приветствия спросил «подопечный», он же подполковник Стасенко.

– Мне дали отпуск. – Ворончук кивнул «поднадзорной»: – А вы по какой причине летите в Москву, Алевтина Дмитриевна?

– Все из-за него. – Еремина вздохнула и кивком указала на Стасенко. – Он теперь единственный… ну, вы понимаете кто. А я, получается, теперь главный медицинский специалист по таким вот типам.

– Что ж сразу «типом» обзывать? – Стасенко обиженно хрюкнул. – А вас, Ворончук, даже не предупредили? Вы ведь тоже считались главным специалистом, только с другим уклоном, по таким, как я. Или вы соврали насчет отпуска?

– Теперь уже и не знаю. – Ворончук задумчиво взглянул в иллюминатор. – В последнее время мы ни разу не встречались случайно. Возможно, и сегодня все кем-то подстроено. Поживем – увидим.

Глава 17

Наши дни, Москва

«…Статья 6. Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма.

Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР…»

Из Конституции (Основного закона) Союза Советских Социалистических Республик (принятой на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР девятого созыва 7 октября 1977 г.)

Хорошее дело – новая машина. Особенно самая современная, красивая и мелькающая на всех каналах в рекламных роликах новая «чайка» ручной сборки. Ежу понятно, что она не стоит таких денег и что какой-нибудь «мерседес», сделанный в ГДР роботами и турецкими товарищами-гастарбайтерами, не намного хуже. Но реклама решает все.

На территории базы собрались, казалось, все «чайки», выпущенные за последние десять лет. Какие из них на самом деле новые, определялось только по мелким деталям. Отполированы до заводского блеска были все без исключения.

Дежурный офицер подсказал, что майор Репин где-то у своей машины, поэтому Леонид и очутился на стоянке. Вышел на нее и замер, прижимая к груди скоросшиватель с расшифрованными записями. Десятки одинаковых машин, между которыми курсировали сотни одинаковых людей в форме и с оружием, делали миссию найти Репина невыполнимой. Оставалось просто торчать на месте и ждать, когда майор сам заметит вновь покинувшего свое рабочее место подмосковного пленника.

Минут через десять так и получилось. Андрей Михайлович появился, как обычно, словно ниоткуда и вопросительно уставился на Зимина.

– Я закончил. – Леонид протянул ему папку. – Больше никаких записей нет.

– Сделали вывод?

– Варвара права, без программы «Мысленная сеть 4.1» тут не обойтись. Я понимаю, что вы ждали от меня ответы на два вопроса: кто командовал перерожденными и как он это делал? Особенно на второй вопрос. Сейчас от этого зависит буквально все. Заблокировать связь заговорщиков и «холодных» бойцов и запеленговать источник сигнала – сверхзадача «теплой» части КГБ. Я прав?

– Допустим. – Репин кивнул. – Но вы не нашли ответы, так?

– Я… – Зимин уже открыл рот, чтобы сказать «не нашел», как вдруг понял, что если так ответит, то соврет. В голове словно сами собой замкнулись нужные связи, и Леонида посетило озарение. Без всякой поддержки новейших аналитических программ. – Я нашел ответ. И боюсь, он вам не понравится. Разведчики предположили, что берсерками управлял майор Хиршфельд, который был таким же перерожденным, как Филин и его компания, – сохранившим нормальный разум. Думаю, так и было. Сыворотка Штиля имела не один, а два побочных эффекта. Она не только делала то, что делала с людьми, и взамен сокращала их жизнь до нескольких месяцев. Она еще и подчиняла берсерков более продвинутым «перерожденцам». Тем, кто сохранил способность мыслить. Думаю, это свойство сыворотки сохранено и в новой модификации. Так что никаких особых каналов связи у заговорщиков и «холодных» нет. Имеется нечто вроде коллективного разума, управляет которым некий перерожденный с полностью сохраненным разумом.

– Кто-то отреагировал на сыворотку нестандартно, как это случилось с группой Филина?

– Сомневаюсь, что кто-то из наших современников сделался подобным Филину и компании. Имелась в той истории какая-то деталь, не отраженная в записях. Какой-то ингредиент, добавленный в сыворотку, которую получили разведчики и Стасенко. В крови берсерков и в пробирке этого ингредиента не было.

– Почему вы так решили?

– Способности разведчиков и берсерков отличались. Кое в чем серьезно отличались. И поскольку в записях делается акцент на малой продолжительности жизни берсерков, рискну предположить, что… у разведчиков имелся шанс прожить очень долго, если б они уцелели в пожаре под третьим фортом.

– То есть вы хотите сказать, что… нынешними новыми берсерками управляет некто… из прошлого? Тот, у кого в крови, кроме сыворотки, имеется секретный ингредиент?

– Вот именно. Вероятно, это кто-то из героев зашифрованной истории. И если ориентироваться на документы, это может быть только… Стасенко. Лишь подполковник выжил после штурма третьего форта в Кенигсберге. Значит, он жив до сих пор и управляет «холодными» точно так же, как немецкими берсерками управлял Хиршфельд. Как выглядит Стасенко, надо смотреть в архиве.

– Что ж… я подумаю над вашим выводом. – Репин задумчиво кивнул. – Коллективный разум… звучит антинаучно, как вы сами сказали, но…

– Не более чем история о создании неуязвимых солдат с помощью крови неведомого существа – загадочного «образца номер один». В любом случае вы теперь знаете, кого конкретно искать. Найдете – заблокируете связь «в первоисточнике», не потребуется глушить.

– Что ж, вашу теорию легко проверить. – Репин поманил Зимина за собой и вошел в «башню» через дверь, которая вела только на первый этаж.

Как и предполагал Леонид, весь первый этаж был отдан под большой командный пункт. В нем было полно сосредоточенных офицеров, которые следили за изменениями на экранах и передвижениями отметок на объемных топографических картах вдоль телевизионных стен. Репин провел гостя студии к одному из компьютеров и коротко объяснил задачу офицеру, сидевшему за терминалом.

– Со связью дела по-прежнему обстоят неважнецки, но у нас есть копии всех архивов. – Репин указал вниз. – Подвал, через который вы пытались сбежать, – это лишь первый подземный уровень. Под ним еще… несколько… десятков.

– Недаром в народе вас называют «Конторой Глубокого Бурения», – проронил Зимин очень тихо.

Репин тем не менее реплику расслышал, но отреагировал усмешкой.

– Получите, – сказал офицер, открывая электронную копию досье. – Он?

– Думаю, да. – Репин кивнул и уставился на фото.

Зимин тоже сосредоточился на снимке. Фотография была сделана в сорок пятом, Стасенко щеголял уже полковничьими погонами, а физиономия у него едва не трескалась, такой он был упитанный.

– В начале сорок шестого года товарища Стасенко перевели в секретный отдел МГБ, поэтому в армейских архивах на него больше ничего нет, – пояснил офицер. – В нашем ведомстве он служил до пятьдесят девятого. После вышел в отставку. Больше никаких упоминаний, нигде. В шестьдесят пятом, когда проводилась замена документов, ни паспорт, ни карточка пенсионного страхования ему не выдавались. Из чего следует… что до шестьдесят пятого товарищ Стасенко не дожил.

– Стасенко, может, и не дожил, – сказал Зимин. – А вот какой-нибудь товарищ Иванов запросто может жить и теперь. Уверен, поменять документы было для Стасенко плевым делом.

– Ему лет сто должно быть сейчас. – Офицер усмехнулся. – Хотите пригласить ветерана на Патриотический урок?

– Чего хотим, не твой вопрос, Витя. – Майор указал на экран. – Отпечатков в досье, конечно же, нет.

– В те времена их только у зэков снимали.

– Хорошо, а прогнать через программу сравнения физиономий этот снимок можно? Если он, допустим, сбрил свои дурацкие усы, вырастил шевелюру и сбросил килограммов полста, программа его вычислит?

– Даже если сморщился от старости, как урюк, или пластику сделал, – уверенно ответил офицер. – Нас не проведешь. Загружаю?

– Действуй. – Репин взглянул на часы. – Сколько займет?

– Минут пять. – Офицер ткнул в изображение клавиши «ввод». – Я пока за кофе сгоняю. Вам принести?

– Не надо.

– А мне можно. – Зимин пошарил в кармане. – Сколько стоит?

– Угощаю. – Офицер усмехнулся.

– Здесь все бесплатно, – пояснил Репин. – Даже для тех, кто не заслужил пока.

– Пока! – Леонид кивком указал на экран. – Если я окажусь прав, с вас еще и коньяк.

Программа справилась с поставленной задачей за четыре минуты двенадцать секунд. Офицер только-только вернулся к своему рабочему месту и вручил Зимину кофе. Экран разделился надвое, фотографии – старая, с изначальной физиономией Стасенко, и новая, с его нынешним обликом, – увеличились, а внизу появилось вытянутое окошко с текстом, не оставляющим никаких сомнений. «Совпадение 100 процентов».

– Ё-моё, – негромко сказал офицер и плюхнулся в свое кресло. – Это что?

– Это называется приплыли, – так же тихо ответил Репин. – Картина маслом.

– Портрет работы известного художника. – Зимин понюхал кофе и поставил стаканчик на стол.

Новый портрет Стасенко для простого человеческого глаза довольно сильно отличался от фото военных лет. Полковник действительно скинул не меньше полусотни кило, сбрил усы и вместо лысины теперь щеголял густым ежиком – вероятно, так подействовала сыворотка. Никаких морщин у него не появилось. То есть выглядел он все на те же сорок пять… плюс-минус, как и много-много лет назад.

Но поразило офицеров КГБ и Зимина вовсе не это. Все трое отлично знали, как теперь зовут и кем работает бывший полковник Стасенко. Подсказка программы, которая появилась под снимком, была совершенно лишней.

– «Товарищ Гуров Николай Петрович, – тем не менее прочитал вслух Зимин. – Член Политбюро ЦК КПСС, председатель Комитета государственной безопасности СССР». Коньяк можно сразу в кофе…

Репин не обещал, но сделал. Бывают и такие люди. Он достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку и налил коньяку в кофе Зимина. Остолбеневшему офицеру плеснул в стаканчик тоже. После чего сам приложился к фляжке прямо из горлышка.

– За что боролись, на то и напоролись, – сказал Зимин и сделал глоток кофе. – Что предполагаете делать?

– Я ничего не понимаю, – проронил офицер-оператор.

– Тебе и не положено, Витя. – Майор похлопал парня по плечу, подал ему телефон и указал на экран компьютера. – Сбрось мне вот это все и забудь… вплоть до особого распоряжения. Приказ ясен?

– Так точно. – Виктор «смахнул» информацию с экрана компьютера в телефон.

– А мы пойдем что-то решать. – Майор взглянул на Зимина. – Да?

– Почему вы спрашиваете? – Зимин чуть склонил голову набок и прищурился. – Я могу, конечно, пойти с вами, но, мне кажется, решения тут должны принимать товарищи не нашего уровня.

– Не моего – точно. – Репин кивнул. – А вот насчет вас, товарищ Зимин… есть особое мнение.

– И какое же? – Леонид удивленно взглянул на майора.

– Такое, что уж если кто-то и может принять решение в сложившейся ситуации, так это вы. – Майор поймал его взгляд. – Разве нет? С вашими-то полномочиями.

– Вы что-то путаете. – Зимин поморщился. – Я историк, доцент кафедры университета. Мои полномочия распространяются на один лекционный зал и две аудитории. А тут речь идет о проблемах в Политбюро и КГБ. Что я могу сделать? Отправить мои расшифровки… куда? В приемную ЦК? Генеральному секретарю? Вряд ли он будет их читать.

– Товарищ Зимин, не валяйте… – Майор осекся и снова кивнул. – Хорошо! Прошу следовать за мной.

На этот раз майор провел Зимина через привычную дверь, но не наверх, а в подвал, в комнату, которая находилась за первой дверью по правой стороне. Помещение было не самое уютное, хоть и обжитое. Вдоль стен стояли двухъярусные койки, а посередине – стол и лавки. Классическая тюремная камера. Вот только дверь не запиралась ни снаружи, ни изнутри.

За столом, попивая чай, сидела Варвара, а напротив нее раскладывал в телефоне пасьянс… садовник! Живой и здоровый. Кроме них, за столом сидел еще один человек, молодой, мускулистый, загорелый. Лицо он прятал в тени козырька форменной кепки, а на столе с его стороны лежал необычного вида автомат. Вроде бы «калашников», но с коллиматором вместо прицельной планки и с большим круглым магазином.

– Наконец-то, – сказала Варвара и взглянула на Зимина. – Закончил расшифровку?

– И не только. – Леонид кивнул незнакомцу. – Здравствуйте.

– Мое почтение, товарищ Зимин. – Человек встал, подошел и протянул руку. – Капитан Лебедь.

Он снял кепку и расплылся в улыбке. В очень знакомой Зимину улыбке. За пять лет проживания по нынешнему адресу он видел эту улыбку тысячу раз – каждый раз, когда встречался с Никитой, соседом из семьсот двадцать пятой квартиры.

– Твою… душу… – Леонид схватил капитана Лебедя за руку и сжал крепче, чем нужно. – Никита! Какого черта?!

– А что такое? – Сосед Никита рассмеялся. – Я ведь обещал, что, если не отпустят, приду за тобой. Вот и пришел. Правда, в отделении милиции тебя не оказалось, но ничего, подсказали люди добрые, где искать.

– Врун бессовестный. – Леонид вздохнул и обернулся: – Эй, садовник, тебя действительно прострелили, или это тоже вранье и спецэффекты?

– Не «эй, садовник», а Сретенский Алексей Борисович, – пробурчал садовник. – Все было взаправду. Между прочим, это больно, вне зависимости, прокачан ты витаминной капельницей или нет.

– Он под сывороткой, я правильно понимаю? – Зимин обернулся к майору.

– Главное, что Леша на нашей стороне, – вмешалась Варвара. – У него особый образ мышления… мы называем его альтернативным… поэтому сыворотка не сделала его эмоционально холодным и не подчинила кукловодам.

– Кукловоду, – поправил Зимин. – Мы с Андреем Михайловичем только что выяснили, кто управляет «холодными». Это один человек.

– Один? – спросила Варвара удивленно. – И управляет сразу всеми? Как это возможно?

– Зимин называет это коллективным разумом. – Репин пожал плечами. – Что это значит – думайте сами. Я свою задачу решил.

– И вам за это огромное спасибо, товарищ майор. – Варвара улыбнулась Зимину. – Ну как? Мы тебя удивили?

– Что-то подобное я и ожидал увидеть, – Леонид уселся за стол. – Не понимаю одного: что вы собираетесь делать дальше? В этой комнате явно не хватает еще одного человека. Кого-то, способного использовать наши выводы и открытия. Но это должен быть человек намного выше по положению, чем все мы, вместе взятые. Я просто не знаю всех деталей и такой человек сейчас войдет или… что?

– Он уже здесь. – Варвара положила руку на запястье Зимину. – Ты думаешь, мы просто так привлекли тебя к делу? Мы знаем, кто ты, Зимин. Помнишь, я говорила, что расшифровкой записей уже занимались? Эта информация стала затравкой всей нашей истории. Мы отправили ее твоему начальству, и оно решило разобраться во всем более подробно. Так и возникла твоя текущая легенда об историке, пишущем большую статью о некоторых деталях штурма Кенигсберга.

– Почему «легенда»?

– Потому что мы отправили затравку не руководству кафедры в университете, а в ВБС – Службу внутренней безопасности силовых структур. Ведомство, как известно, имеющее самые широкие полномочия по проверке всех вооруженных людей в стране, подчиненное напрямую президенту и независимое даже от Политбюро.

– Хотите сказать, что сделали это еще пять лет назад? – Зимин с усмешкой взглянул на соседа. – Поэтому ты поселился в нашем доме, замечательный сосед?

– Совпало. – Никита помотал головой. – Такое бывает. Нет, я давно знал, что ты из Внутренней безопасности, как раз пять лет назад ты проверял одно из наших спецподразделений. Поэтому, когда Репин и Варвара затеяли нынешнее дело и стали искать правильную кандидатуру, я вспомнил о тебе.

– А вы спелись в библиотеке. – Зимин посмотрел на майора, затем на Варвару. – А садовник откуда?

– Оттуда же, – ответила Варвара. – Он каждый день в читальном зале бывал. Мы не возражали. Он тихий помешанный, безопасный. Так и прижился в библиотеке. И в нашем расследовании такой кадр был тоже нужен как курьер. Никто не обращает внимания на чокнутых.

– Обидны ваши слова, Варвара, – садовник насупился. – Я не двадцать пять часов в сутки чокнутый. Бывают просветления, бывают! Нет гипноза рептилий – светло в голове, тепло на сердце. Некогда скучать, некогда!

– Да уж, спектакль получился достоверный. – Зимин усмехнулся. – Один вопрос: как вы додумались, что появление «холодных» к беде? Как вы вообще их обнаружили?

– Это я, – сказал Никита. – На учениях два года назад нам вдруг тепловизоры выдали, начали обучать, как с ними работать. А потом в новое подразделение набор объявили. Сказали, что по новым уникальным методикам будут готовить, и показали несколько примеров. Поначалу народ воодушевился, ведь те «примеры» выделывали такие вещи, что нам и не снилось. Но потом энтузиазм прошел. Все, кто подался в новое подразделение, сильно изменились. Отстраненные какие-то стали, холодные, чем раньше интересовались – о том забыли, на вечеринки не затянешь, о рыбалке слышать не хотят, на футбол их не вытянешь. Мы их «сектантами» прозвали. Короче говоря, не всем понравилась такая плата за неимоверную крутизну. А потом выяснилось, что на тепловизоре у них картинки не такие. Тут я и смекнул, что дело не только в особой программе подготовки, а в чем-то еще. Андрей Михайлович был моим наставником когда-то, вот я и обратился к нему. А дальше закрутилось.

– Мы с Варварой как-то разговорились, и она сказала, что есть документы военных лет, в которых рассказано о применении немцами сыворотки, после которой люди становились похожими на этих вот «холодных», – сказал Репин. – Я озадачился, но вычислить сам, кто мутит воду, не смог. Какое-то время мы с Никитой и еще несколькими ребятами из моего отдела просто вели наблюдение за «холодными». Ну, а когда ситуация осложнилась, я начал всеми правдами и неправдами искать выход. Надеялся или вычислить заговорщика, или хотя бы понять, на примере событий в прошлом, как с ним бороться.

– И тут вы подключили меня. – Зимин как бы нарисовал пальцем на столешнице круг. – Могли бы просто рассказать историю.

– Это я решила, что, если не дать тебе возможность полностью изучить документы, ты не проникнешься всей серьезностью ситуации, – призналась Варвара.

– А какого фейхоа было прятать меня по ложному обвинению в лесной глуши?

– Ты видел, что сегодня творится в Москве? – Репин пожал плечами. – Уже тогда было ясно, что ни в библиотеке, ни дома тебе работать не дадут. И самое главное – когда ты закончишь играть в историка, тебе потребуется спецсвязь с Кремлем, которая есть только у нас на базе. Но чтобы не вызывать подозрений, надо было это дело как-то обставить. Для пущей достоверности я даже «холодных» подключил.

– То есть из моего окна реально кто-то сиганул?

– Самым натуральным образом, – Репин усмехнулся. – Не было никаких близнецов или подмен. «Холодный» выпрыгнул, полежал, потом его загрузили в «скорую», он там очнулся, собрался и сбежал по пути.

– Все понятно. – Зимин кивнул. – И что вы предлагаете?

– Вызвать нормальный, не «сектантский» спецназ, – сказал Никита.

– И проникнуть в резервный штаб КГБ, – продолжил Репин. – Я знаю, где он расположен.

– Штаб наверняка охраняется «холодными». Каким образом собираетесь их обойти?

– Пустим вперед Сретенского. Он слегка забракованный, но тоже «холодный». Репин пойдет за ним. Пока они отвлекают на себя внимание, подберемся на убойную дистанцию и… – Никита похлопал по прикладу автомата. – Заряжено чем надо. Ты видел эффект.

– Ты о тех «баклажанах» на просеке?

– Точно. Надежное средство. Парализует на сутки, будь ты хоть живой танк. Называется «антиб». Придумывалось для других целей, но работает и в нашем случае.

– Много таких патронов?

– Вагон. Ну так что? Спецназ ваш, патроны наши?

– Где комната спецсвязи?

– Прошу за мной, – вновь поднялся Репин. – Остальные на месте пока.

– Мы тоже поедем! – заявила Варвара.

– Не поедете, – сказал Зимин. – Полетите. Готовность – один час…

* * *

Обычно инспекторам ВБС спецназ не требовался, но по стандартному протоколу в каждом округе под парами всегда стояли две группы и несколько транспортно-штурмовых вертушек. Зимин подал заявку на обе группы и все вертолеты, а еще попросил перебросить группы из Ленинграда. Второе требование командование сочло барским излишеством, к тому же за час ленинградских бойцов было не перебросить при всем желании, поэтому пришлось довольствоваться половиной. В такой ситуации любая помощь становилась особо ценной, но тут требовалось не ошибиться. Репин поручился только за десяток своих «гренадеров», за одного снайпера да за Никиту с Варварой. Варвара поручилась за садовника и саму себя. Никита вообще ни за кого не поручился.

Так и поднялись на борт прилетевшей вертушки в разношерстном и откровенно небогатом составе. Благо что с оружием и патронами все было гораздо лучше, чем с бойцами. Ящики с цинками загрузили в тот же вертолет и еще в один, прилетевший в паре.

Резервный штаб КГБ находился на другой стороне Москвы, да еще пришлось лететь по кругу, чтобы не попасть в переделку, – над столицей продолжались воздушные бои. Так был потерян еще один час. И третий час ушел на подготовку к штурму, снаряжение магазинов спецпатронами и планирование.

Короче говоря, еще немного, и спецназ мог пойти на штурм в темноте. В каких-то ситуациях – дело правильное, но сегодня смысла в этом было мало. Подобраться к объекту незаметно было нереально в любом случае, хоть под покровом ночи, хоть среди белого дня. А внутри бункера все равно царил вечный искусственный день, внешнее освещение роли не играло. Тут просто требовалось действовать нахрапом, как действовал Хиршфельд в маске майора Золкина.

– Вот здесь вертолетная площадка. – Зимин увеличил спутниковый снимок. – Садимся, товарищи Сретенский и Репин бегут вперед, сообщают о преследователях. Тут появляются еще два вертолета – якобы преследователи. Как только Сретенскому открывают дверь, выпрыгиваем все и вламываемся, а «преследователи» начинают стрелять по внешним объектам вокруг бункера. Тут важно, чтобы все произошло одновременно и чтобы «преследователи» нас не задели. Второй волной идут бойцы с бортов «преследователей», их высадку прикрывают вертушки третьей волны. Все понятно? Тогда погнали!..

Естественно, все пошло немного иначе. Ведь, во-первых, планировали операцию второпях и на коленке, а во-вторых, в ней участвовали гражданские. Командир группы спецназа счел своим долгом указать на этот факт, и Зимин согласился, что это неправильно, однако отцеплять гражданских не стал. Ну, вот и получил.

Сначала взбрыкнул Сретенский. Садовник чего-то испугался и покинул вертолет, лишь когда вместе с ним и с Репиным выпрыгнула Варвара. Что тут оставалось делать? Только отправить до кучи Никиту. Сосед не стал возражать и двинулся замыкающим.

Новый прокол случился, когда делегации полагалось заорать о преследовании. Вертолеты второй волны уже стрекотали в пределах видимости, но никто ничего не закричал. Группа Репина бодро, но без спешки двигалась ко входу в бункер и молчала. Лишь когда они подошли вплотную, Сретенский что-то сказал в камеру видеофона и указал на подлетающие вертушки. При этом ни в голосе, ни в жестах у него не было признаков тревоги.

Зимин, глядя на этот фарс, сначала выругался, но затем поаплодировал. На самом деле авангард все делал правильно. «Холодные» ведь отличались ледяным спокойствием и отсутствием эмоций. Паника была им неведома. Репин предъявил свое удостоверение, затем это сделал Никита, а последней представилась Варвара. И дверь им открыли!

Дальше счет пошел на шаги и секунды. Вертолеты прикрытия шарахнули по строениям отвлекающим ударом НУРСов. Вся оставшаяся в вертушке «первой волны» часть группы высыпала на площадку и рванула к двери. Массивные створки начали закрываться, но застряли на полпути. Какая там случилась поломка, Зимин так и не узнал. Да это и не имело значения. Первая фаза штурма удалась. Сначала авангард, затем Зимин и остальные, а чуть позже и десантники с бортов вертушек «второй волны» проникли в бункер.

Охраны внутри оказалось не так уж много, но сопротивление она оказала очень даже серьезное. Некоторые из бойцов спецназа проявили непонятную инициативу на грани самодеятельности, прихватили с собой по паре магазинов с обычными патронами и начали работу как раз с них, за что и поплатились. Трех охранники убрали голыми руками, а еще одного пригвоздили ножом. Прямо сквозь бронежилет. И это притом, что бойцы стреляли в упор и продырявили охранников не один десяток раз.

Все, кто видел эти печальные моменты, тут же перезарядили и начали палить «антибами». И дело тут же пошло на лад. Пули «антибов» превращали охранников в «баклажаны» с одного попадания, причем в любую часть тела.

Особенно четко и экономно работал боец с «винтарем». Невысокий, коренастый, азиатской наружности, он двигался следом за Репиным и компанией и прикрывал их безупречными по точности выстрелами. Снайпер реагировал на появление противника настолько быстро, что «холодные» не успевали даже поднять оружие или прицелиться, если оно уже было поднято. А ведь «повышенная скорость реакции» была одним из преимуществ, которые давала сыворотка.

Когда группа прорвалась на нужный этаж, Репин предложил разделиться.

– Мы будем держать этаж до подхода нашей «второй волны», – сказал майор и указал на своих «гренадеров» и снайпера-азиата. – А вы идите вон туда, дверь видите? Это приемная. Гуров там.

– Черного хода у него там нет?

– Есть, но мы его заблокировали, когда заклинили входную дверь. Не сбежит, зараза! Идите! Если ты не войдешь туда первым, Зимин, все будет напрасно. Ты же понимаешь, арестовать председателя КГБ может только инспектор ВБС, нам это не по чину.

– Все понимаю. Держитесь тут!..

* * *

У Зимина сложилось впечатление, что товарищ Гуров, он же Стасенко, на самом деле и не собирался сбегать черным ходом, баррикадироваться в своем кабинете или оказывать сопротивление другого рода. Он сидел в кресле за рабочим столом и вертел в руке бокал с жидкостью янтарного оттенка и характерного торфяного запаха.

Выглядел он не обреченным или расстроенным, что было бы объяснимо, а каким-то потерянным и отрешенным, словно не выспался. И круги под глазами у него были глубокие, синие, как у человека до чертиков уставшего, а плечи повисли словно под тяжестью неподъемных доспехов. И смотрел Гуров не на гостей или мимо них, а внутрь себя. Просто живая мумия, а не человек.

Впрочем, долго ждать, когда взгляд у Гурова-Стасенко прояснится и обратится во внешний мир, не пришлось. Когда почти вся группа захвата, кроме снайпера, вошла в кабинет, председатель замахнул свой напиток залпом, слегка поморщился и обвел взглядом непрошеных гостей.

– Ну надо же! – Он улыбнулся, причем не натянуто, а от души. – Сколько лет, сколько зим! Товарищи разведчики и Алевтина Дмитриевна! А где еще два погорельца? Неужели их все-таки спалили в том форте?

– Он о чем? – насторожился Зимин и взглянул на Варвару.

– Не догадался еще? – Она вздохнула. – Или понял, но не можешь поверить? У тебя сегодня день откровений, Зимин. Поздравляю.

Говорят, в критические моменты человек видит нечто вроде калейдоскопа ключевых фрагментов своей жизни. У Леонида перед мысленным взором промелькнули все эпизоды истории группы Филина и сопутствующей компании. Промелькнули, ссыпались в аккуратную кучку, затем вдруг сами собой расползлись по земле и сложились в большую картину. В ней зияли крупные прорехи, но в целом сюжет картины был понятен, а ключевые детали видны предельно четко.

– Погодите! Это что же… вы и есть… те разведчики?! – Зимин обернулся к соседу. – Какого фейхоа?! Никита!

– Никита и есть. – Сосед подмигнул. – Капитан Филин, если угодно.

– Твою душу! – Зимин резко обернулся к Сретенскому: – А ты кто? Ефрейтор Покровский?

– Алексей Борисович, – буркнул садовник, – и лучше на «вы», молодой человек.

– Вот почему тебя на просеке застрелили, но не убили!

– А я вас знаю, – вдруг заявил Гуров-Стасенко. – Вы инспектор из ВБС. Зимин, кажется?

– Так точно.

– И с чем пожаловали?

– С ордером. – Зимину было трудно собраться, очень уж он был удивлен, но ситуация не позволяла долго зависать, поражаясь очередному откровению.

«Стасенко жив сто с лишним лет, почему бы не выжить другим? То, что их спалили в том форте, не факт. Тел не нашли. С Алевтиной только непонятно, хотя тоже объяснимо – она все-таки вколола себе сыворотку, а Ворончука обманула».

– На мое имя? – Гуров-Стасенко взглянул на Зимина исподлобья. – И какая причина? Что написано в ордере?

– Попытка государственного переворота. – Зимин все-таки собрался. – Но в первую очередь вы обвиняетесь в подлоге, гражданин Гуров, он же Стасенко.

– Три года не сплю. – Гуров-Стасенко потер глаза. – Оказалось, не так уж сложно. Во всяком случае, не смертельно.

– Для вас-то? – Зимин усмехнулся. – Вряд ли для вас в принципе что-то смертельно. Я ознакомлен с наиболее яркими военными эпизодами вашей биографии, полковник Стасенко.

– Давно не слышал этой фамилии. Ну, и как вам эти эпизоды? Впечатляют?

– Не очень. Вот эпизоды с участием разведчиков – это нечто. А с вашим… так себе. Но сейчас не об этом. Предлагаю вам, Стасенко, отменить приказы, отданные «холодным» бойцам, и отключить связь.

– А иначе что?

– Иначе ордер не пригодится. Вы будете уничтожены на месте.

– А вы уверены, что мое уничтожение решит проблему? – Стасенко усмехнулся. – Филин, расскажи, как вы уничтожили того немца, который командовал берсерками, и что было дальше.

– Не сильно помогло, – признал Никита. – В смысле – слаженность действий у них нарушилась, но махаться они все равно продолжили. Если б Вася не спалил нас всех к чертовой бабушке… не знаю, чем закончилось бы.

– То есть, гражданин Гуров, вы не отрицаете, что командуете «холодными», – Зимин почему-то вспомнил эпизод, как Хиршфельд-Золкин допрашивал Филина в той палатке. – Под вашим чутким руководством была создана новая сыворотка, на основе замороженного еще в войну материала из пробирки, изъятой у Покровского, правильно? Опыты шли долгие годы, но только сейчас удалось сбалансировать вещество и, главное, найти способ управления бойцами без применения радиосвязи. Что это за способ? Какая-то новейшая технология? Или какое-то антинаучное мракобесие вроде телепатии?

– Вы хорошо осведомлены, товарищ Зимин. – Стасенко ухмыльнулся. – Все так. Испытываемая сейчас в совсекретном режиме технология связи «Струна» оказалась у меня, как у председателя КГБ, вполне естественным образом. И я применил ее для связи с «холодными», как вы их назвали, бойцами. Плюс технологии в том, что это не радио и заглушить сигнал обычными средствами нельзя, а минус в том, что это все-таки технология, а не телепатия, то есть имеется вживленный технический источник сигнала. – Стасенко постучал пальцем по виску.

– Что вживили, то можно и выковырнуть! – сказал Филин и достал финку.

– Очень страшно. – Стасенко иронично скривился. – Думаешь, я не понимаю, что это блеф?

– Уверен? – Филин поиграл финкой, сделал шаг вперед и бросил, обращаясь к Варваре: – Доктор, наркоз, пожалуйста!

– Давайте. – Стасенко откинулся на спинку кресла. – Я готов умереть. Это моя давняя мечта… как и тайная мечта любого из вас. Скажете, нет? Скажете, не устали? Человеческая психика не приспособлена к вечной жизни. Так что… валяйте!

Он окинул гостей торжествующим взглядом. Впечатлила его речь бывших разведчиков и Варвару… то есть Алевтину… или не впечатлила, осталось загадкой. Варвара-Алевтина вынула из кармана нечто вроде походной аптечки и достала из нее наполненный чем-то шприц.

– Наркоза не будет, – заявила она. – Будет укол «правдосказом», знаете такой препарат? Мы лишим вас, товарищ Стасенко, воли, чтобы вы исполнили приказ инспектора Зимина и отозвали своих бойцов.

Лицо у Стасенко заметно вытянулось. Такой поворот сюжета его явно не устраивал.

– Филин, дверь! – скомандовал Зимин.

Никита и сам догадался, что ситуация вот-вот осложнится до предела. Он взял дверь под прицел и кивком приказал Покровскому занять позицию слева от входа. К Стасенко двинулись Зимин и Варвара-Алевтина.

Из приемной донеслись звуки потасовки, выстрелы и невнятные возгласы. «Холодные», призванные на помощь Гуровым-Стасенко, сосредоточили все силы на одном направлении. «Гренадеры» Репина явно не справлялись с натиском, и прорыв новых берсерков в кабинет их босса теперь стал вопросом считаных секунд.

Варвара вдруг перемахнула через стол и ударом ноги свалила Стасенко на пол вместе с креслом. В следующий миг она уселась на него верхом, зубами сорвала с иголки колпачок и попыталась воткнуть ее поверженному Гурову-Стасенко в шею. Председатель заблокировал ее руку и неожиданно сильно толкнул Варвару в грудь. Девушка, если можно так назвать столетнюю дамочку, отлетела назад и рухнула спиной на стол.

Зимин бросился к Стасенко, но его опередил вездесущий Филин. Он подскочил к председателю и коротко ударил его в подбородок прикладом автомата. Удар получился точным и потому нокаутирующим. Гуров-Стасенко вырубился, как обесточенная лампочка Ильича, мгновенно.

В тот же миг дверь кабинета сорвалась с петель, оглушительно хлопнула о пол, и по ней забарабанила тяжелая дробь. Десятки военных ботинок превратили дверь в щепки. Покровский попытался атаковать ворвавшихся «холодных», но ничуть не замедлил их продвижение. Три или четыре бойца отвлеклись на схватку с бывшим ефрейтором, а все остальные ринулись к столу председателя.

Филин вскинул автомат и открыл огонь практически в упор. Зимин выхватил из кармана пистолет, тоже заряженный патронами с «антибом», но замешкался.

– Отзывай! – Варвара-Алевтина сползла со стола, ухватила бесчувственного Гурова-Стасенко за лацканы пиджака и встряхнула. – Я знаю, ты слышишь! Прикажи им остановиться!

Она подняла взгляд на Зимина.

– Гуров, приказываю дать команду отбой! – рявкнул Леонид, чувствуя себя полным идиотом. Сейчас логичнее было развернуться и поддержать огнем Филина, а не разговаривать с бесчувственным телом. Но менять решение было поздно.

На стол с грохотом свалился сбитый с ног Филин, автомат выпал у него из рук и крепко треснул Зимина по спине. В следующую секунду несколько «холодных» схватили инспектора и…

По идее, Зимина должны были разорвать на части. Дури у «холодных» на это вполне хватало. Но Леонид остался целым и невредимым. Хватка дюжины рук в один миг ослабла, а затем в кабинете прекратилось всякое движение. Новые берсерки приняли строевую стойку и замерли, глядя строго перед собой. Разве что в шеренгу не построились.

– Сработало? – хрипло спросил Зимин у Варвары. – Ты его уколола?

– Нет. – Варвара с опаской оглянулась и пожала плечами. – Может, он твою команду подсознательно передал? Ты ведь для него… авторитет, представитель Верховного… вот он и подчинился невольно. Но я сейчас добавлю!

Варвара все-таки ввела Гурову-Стасенко заготовленный препарат.

– Надолго ли собаке блин? – Зимин покосился на Стасенко.

Казалось, что он просто спит. Глубоко, безмятежно и сладко, как спит человек после нескольких суток без сна.

«Не спал три года, – припомнил Зимин слова председателя. – Почему? Боялся своих вещих снов, подобных тому, что приснился в госпитале? Ох, много еще неясного в истории, очень много».

– Доза лошадиная, поэтому два часа гарантирую, – сказала Варвара. – Будет как шелковый, даже если проснется. Но я не знаю, как нам быть с этими истуканами. Выносить их, что ли, и складывать штабелями?

Леонид вновь присел рядом со Стасенко.

– Кругом! – приказал Леонид, как бы обращаясь к спящему председателю.

«Холодные» почти без задержки четко развернулись кругом.

– Построение на вертолетной площадке в две шеренги. Справа по одному, на выход шагом марш!

Через полминуты в кабинете остался только первоначальный состав. Еще чуть позже в пустующий дверной проем заглянул Репин.

– Живы? – Майор окинул взглядом обстановку, на миг остановил его на лежащем Гурове-Стасенко и кивнул. – Я все слышал, теперь еще и вижу.

– Это как ты все слышал? – удивился Филин. – Жучка кому-то подкинул?

– Да всем. – Репин пожал плечами. – Работа такая. Ну вы тут… без меня. Надо наверху порядок навести. Товарищ инспектор, не возражаете?

– Действуй. – Зимин махнул рукой. – Два часа на все про все. Потом наш кукловод очнется и за последствия не ручаемся. Не успеете кого-то из «холодных» изолировать, пеняйте на себя.

– Успеем, – уверенно ответил Репин и скрылся.

– Ну что, товарищи… – Зимин уселся на край стола. – Переворот сорван. Всем спасибо.

– Все свободны? – подхватил Филин.

– По идее, вас надо бы… задержать. – Леонид почесал затылок стволом пистолета. – До выяснения.

– Но… – Филин вопросительно уставился на Зимина.

– С выяснением можно и подождать. – Леонид спрятал оружие в карман. – Куда вы денетесь? Я прав? Вы ведь не собираетесь бежать и снова прятаться в тайге или, не дай бог, за границей?

– Раньше нам и в Москве неплохо жилось, – сказал Покровский из угла, в который его загнали «холодные». Он так и сидел там, прислонившись затылком к стене. – Но теперь, как понимаю, прохладная жизнь закончилась. Нас будут изучать в интересах советской науки.

– Будут деньги – будет пища, разберемся. – Филин закинул автомат на плечо и кивком указал на дверь запасного хода. – Алевтина Дмитриевна, дамы вперед. Покровский, чего расселся? За мной.

– А вас, Стасенко, я попрошу остаться. – Зимин перевел взгляд на бывшего председателя. – Для долгих и увлекательных… допросов…

Человек предполагает, а начальство располагает. Так звучит известная поговорка в советском варианте. Не прошло и получаса, как по восстановленным каналам связи Зимину пришел однозначный приказ выдвинуться на новую базу и уже там представить тому самому начальству арестованного гражданина Гурова, а также необходимые для следствия документы и свидетелей. Поскольку документы остались в сейфе на базе номер один, то есть в тренировочном центре, пришлось ограничиться Гуровым-Стасенко и свидетелем в лице майора Репина.

Через час, как раз по прибытии на базу ВБС, арестованный Гуров пришел в себя, но «представить» его начальству получилось не сразу. Руководство задерживалось на неопределенное время. То есть на самом деле в спешке надобности не было, Зимин мог бы легко заскочить в тренировочный центр и прихватить свои писчебумажные труды.

«Но теперь-то что рассуждать? – Леонид прошел в комнату для допросов, где до прибытия начальства надлежало содержать арестованного. – Воспользуюсь паузой для расширения кругозора. Думаю, Стасенко не будет возражать».

Зимина опередили несколько деловитых товарищей в белых халатах. Они минут десять крутились вокруг арестованного, снимая отпечатки, фотографируя радужку, сливая в разные пробирки по чуть-чуть взятой у Стасенко крови и что-то замеряя непонятными приборами. Кульминацией деятельности то ли медиков, то ли инженеров стало водружение на голову арестованному загадочного обруча с мигающими светодиодами на височных частях.

– Теперь порядок, – многозначительно взглянув на Леонида, заявил один из белых халатов и добавил полушепотом: – Технология максимального уровня секретности. Скоро радиоволнам придет… заслуженная пенсия.

– Я уже понял. – Зимин кивнул. – Пока мигают лампочки, связи у него нет?

– Лампочки! – Халат усмехнулся. – Ну вы даете! Нет связи, можете быть спокойны. И снять блокиратор невозможно, об этом тоже не волнуйтесь.

Когда белые халаты закончили свои дела и удалились, Зимин уселся напротив бывшего председателя КГБ и смерил его внимательным взглядом.

Выглядел Стасенко-Гуров намного лучше, чем два часа назад. Взгляд стал более живым, синие круги под глазами почти исчезли, на губах заиграла ироничная ухмылка. Прямо-таки вернулся в человеческий облик.

«Облик не самого лучшего из людей, – мысленно закончил Зимин, – но это уже другой вопрос».

– Вы изучили историю нашего перерождения? – первым нарушил молчание Стасенко.

– Пришлось.

– Кто вас надоумил? Алевтина или Филин?

– Вам-то какая разница?

– Существенная, гражданин инспектор. – Стасенко облизнул губы. – Воды можно?

– Можно. – Зимин достал из стола бутылочку с водой и пластиковый стаканчик. – И давайте поставим ситуацию с головы на ноги. Я буду спрашивать, а вы – отвечать. Кто надоумил вас? Кому на самом деле был нужен переворот? И чего вы и ваши коллеги пытались добиться? Неужели вы действительно думали, что добьетесь какого-то результата?

– А что? – Стасенко пожал плечами. – Не окажись вы на моем пути, сейчас в Кремле сидели бы совсем другие люди.

– Вы? Или кто-то еще?

– Почему вы решили, что я задумал свою операцию с чьей-то подачи? Я достаточно влиятельный, авторитетный и самостоятельный человек. Был таким… до сегодняшнего дня.

– У вас имелся мотив?

– Власть. – Стасенко пожал плечами. – По-моему, я единственный в этой стране, кто действительно ее достоин. Нет, была еще Алевтина, а сегодня выяснилось, что и остальные, но кто они все? Алевтина – взбалмошная женщина, ей власть доверять нельзя, а Филин и его друзья… босяки! К тому же они появились в поле зрения каким-то странным образом и всего-то пять-шесть лет назад. Впервые, заметьте, Зимин, появились впервые со времен штурма Кенигсберга! То есть мало того, что они босяки, они прятались семьдесят лет в тайге! Босяки и трусы! Их место тем более в шестнадцатом ряду. Так что… кресло президента только мое и ничье больше. Я ждал удобного момента семьдесят пять лет… и вроде бы дождался, но… какого-то черта вас, гражданин Зимин, вынесло поперек моей дороги.

– Вам не кажется, что в ваших рассуждениях кроется серьезный изъян?

– Да? Какой же?

– Как вы собирались объяснить все избирателям, которые, между прочим, могли бы и не проголосовать за вас…

– Ради бога, Зимин! – перебил Стасенко. – Вы где живете, на Марсе?! Кто не проголосует за преемника действующего президента, если он скажет: «Я устал, я ухожу, а это мой преемник»?

– Пусть так. Но я не закончил. Как вы собирались объяснить, что не стареете?

– Когда мог наступить такой момент? Лет через сорок? К тому времени многое изменится. Очень многое, Зимин.

– Допустим. Но все-таки я не верю вам, гражданин Стасенко…

– Гуров. Я давно уже Гуров. От Стасенко во мне почти ничего не осталось. Да, я понимаю, почему вы решили, что у меня есть сообщники или даже некие тайные руководители. Полковник Стасенко был слабохарактерным типом. Но вы представить себе не можете, как сильно меняет личность один простой факт, что ты бессмертен. Просто выворачивает наизнанку! Плавит и заливает в новую форму! Закаляет, как лучшую сталь!

– Болтать вы по-прежнему горазды.

– Только давайте без оскорблений. Лично вам я ничего плохого не сделал.

– Лично мне вы разрушили семью. – Зимин нахмурился. – Так все-таки, кто был вашим сообщником? Кто-то должен был знать о вашей затее и помогать вам хотя бы морально, советами, анализом ситуации, просчетом последствий.

– Ну, если считать сообщником компьютерную программу «Мысленная сеть»… – Стасенко усмехнулся. – Четвертая модификация оказалась очень полезной. Особенно версия «4.1».

– Не хотите, значит, сотрудничать со следствием. – Зимин покачал головой. – Напрасно, гражданин Стасенко.

– Гуров.

– Не важно. Сами ведь знаете, сотрудничество вам на пользу. Может серьезно повлиять на исход дела.

– Если я откажусь, вы меня расстреляете? – Стасенко снисходительно ухмыльнулся. – Валяйте. Посмеемся вместе.

– Нельзя недооценивать противника, гражданин Стасенко. – Леонид указал на потолок. – Видите эту емкость? Ее установили буквально перед вашим появлением на этой базе.

Точно над стулом Стасенко висел большой плафон, вроде пожарного, что лопается в экстренной ситуации и засыпает помещение порошком.

– Огнетушитель? – Арестованный скривился. – Сожжете меня, а останки засыплете порошком? Тоже придется постараться. Если не спалите дотла, ничего не добьетесь.

– Это не огнетушитель. Это емкость с быстротвердеющим гелем. Высохнув, он становится очень прочным. Хотите превратиться в глазированный батончик и провести в таком состоянии тысячу лет, как тот джинн в лампе Аладдина? Подумайте, гражданин Стасенко. Даю вам полчаса…

Если честно, тридцать минут на размышления требовались в первую очередь самому Леониду. Допрашивать Стасенко следовало вдумчиво, с правильными вопросами, поэтому Зимин и не стал торопиться. Ну и все-таки полезно было немного помариновать самоуверенного заговорщика, подержать его прикованным наручниками к столу в холодной полутемной комнате.

Мрачноватая обстановка, конечно, могла и не подействовать на столь опытного человека… или как его назвать… на это перерожденное существо? Но Зимин не сомневался, что висящий под потолком плафон с вязкой субстанцией будет давить на психику перерожденному Гурову-Стасенко не хуже нацеленной в затылок винтовки. Оказаться в вечном заточении, словно муха в янтаре, пожалуй, худшая из всех возможных перспектив.

И Стасенко, похоже, разделял это мнение. Он то и дело поднимал взгляд к потолку и нервно играл желваками. Сквозь зеркальную стену комнаты для допросов было нетрудно разглядеть отражение всех эмоций на лице у арестованного. От гнева и ненависти до страха и отчаяния, транзитом почему-то через горькую обиду. Стасенко явно кого-то мысленно обвинял в своем провале.

По идее, если надавить чуть сильнее, имелся реальный шанс дожать арестованного. Следовало только придумать правильные, убойные вопросы и четко сформулировать альтернативу: что ждет его в худшем случае, а что – в лучшем.

«Главное – не перегнуть палку, с людьми такого уровня ошибки недопустимы».

Зимин быстро прокачал несколько схем и почти выработал оптимальную линию поведения, но тут вновь сработал принцип «человек предполагает…» и далее по тексту.

В комнате по эту сторону зеркального стекла появилось долгожданное начальство. И не только непосредственное, но и высшее. Зимин невольно вытянулся по стойке смирно.

– Зимин. – Директор ВБС кивнул и протянул Леониду руку. – Здоров! Знакомьтесь, Владимир Владимирович, это инспектор Зимин, наш сегодняшний герой.

– Добрый день, – чуть отрывисто сказал президент и пожал Зимину руку. – Наслышан. Благодарю.

– Служу Советскому Союзу, – негромко, но четко ответил Леонид.

– Запись велась? – Президент перевел взгляд на директора службы.

– Да, Владимир Владимирович. И обследование почти закончено. Предварительный результат будет с минуты на минуту.

– Эта штука у него на голове… блокирует управление зараженными?

– Так точно. Для связи с ними Гуров использовал технологию «Струна»…

– Ту, которая используется для мгновенной связи с Марсом и марсианскими экспедициями в полете?

– Да, это марсианские экспедиции были главным испытательным полем. Как выяснилось, не единственным.

– Я хочу поговорить с Гуровым. – Президент скользнул взглядом по Зимину и повернулся к директору. – Дальше вы сами будете вести это дело. Инспектор может отдыхать.

– Есть! Мне пойти с вами?

– Здесь подождите.

Президент кивнул двум охранникам и после них вошел в комнату, где томился Гуров-Стасенко. Увидев президента, заговорщик заметно сник, и лицо у него вновь вытянулось. Бессмертный или нет, а Владимира Владимировича он боялся до тихого ужаса.

«И как он собирался заставить президента отказаться от власти? Думал, что на высоте положения будет не так страшно? Нет, все-таки не вытравил Гуров из себя Стасенко, не вытравил. Жизненный опыт не заменил ему мудрость, а программные помощники вроде «Мысленной сети 4.1» не заменили ум. А уж храбрости ему и вовсе негде было набраться».

– Ну что, Зимин, – директор похлопал Леонида по плечу, – представление к государственной награде, считай, уже оформлено. На столетие Союза получишь в торжественной обстановке. Думаю, орден Ленина будет. А то и вместе со Звездой Героя. Рад?

– Безмерно. – Зимин вздохнул. – А премия?

– К ордену полагается, само собой.

– А от ведомства?

– Слушай, Зимин, какой-то ты меркантильный стал в последнее время! – Директор был на эмоциональном подъеме, поэтому возмутился неубедительно. – Будет тебе премия.

– И бесплатная путевка?

– В Сибирь! Иди, отдыхай, как приказал Верховный главнокомандующий. Материалы моему адъютанту передай.

– Свидетеля тоже передать?

– Свидетеля? – Директор на миг задумался. – Этого майора из КГБ? Полезный?

– Так, – Леонид неопределенно помахал рукой. – В материалах больше пользы.

– Тогда не надо лишних глаз и уш, как говорят в Одессе. До завтра свободен…

Андрей Михайлович поджидал Зимина у машины, которая должна была отвезти обоих в город.

– Выглядите каким-то встряхнутым, но не взболтанным, товарищ инспектор, – усмехнувшись, сказал Репин. – Словно вам накрутили хвоста, но оставили шанс исправиться. Поскользнулись на ковре?

– Вроде того. – Леонид открыл заднюю дверцу. – На самом деле ковер прошел нормально, просто день был длинный и… весьма насыщенный неординарными событиями, мягко говоря. А вам почему не сидится в машине? Не «чайка», понимаю, но в ногах-то правды нет.

– Где она вообще есть? – Майор уселся рядом и протянул Зимину какую-то распечатку.

«Ох уж эти чекисты старой формации! На дворе двадцать первый век, а они без бумаги никуда. – Леонид взглянул на первый лист. – Анализы, что ли?»

– Это что?

– Это все, что нужно. – Андрей Михайлович ослабил галстук. – Удалось договориться с медиками, поделились кое-какой информацией.

– По Стасенко?

– По Гурову.

– Я и говорю. Вообще-то я больше не занимаюсь этим делом. Президент лично приказал передать его моему директору.

– Эту бумагу я раздобыл еще до того, как ты передал дело. Почитай. Очень интересные выводы.

– А если живыми словами? Что у него не так?

– Все не так. Абсолютно другие показатели. Не как у его людей.

– Ну понятно, – Зимин пожал плечами, – старая сыворотка плюс секретный ингредиент…

– Ни фига! – Репин вдруг проявил хоть какие-то эмоции. – Вообще другие показатели. У него в крови не старая и не новая сыворотка, а какая-то совсем другая дрянь. Это как вода и спирт, понимаешь? И то и другое – жидкости, в формуле есть кислород и водород, но свойства у них совсем разные.

– То есть и не как у старых бойцов?

– Вот именно, Зимин! Ты меня не слушал? Понимаешь, что это значит?

– Нет, – честно признался Леонид. – А ты?

– А я… – Майор шумно выдохнул. – А мне и не полагается! Я понимаю лишь то, что из всех перерожденцев такого типа у нас остался один Стасенко.

– Теперь не у нас. Ты имеешь в виду группу Филина? Вроде бы они на нашей стороне. Нет?

– Эти – возможно. Но пример Стасенко говорит, что перерожденцы могут быть и на другой стороне. Допустим, я пока не знаю, где Васнецов.

– Бывший начальник разведки?

– Да. Он ведь переродился в такого же, как Стасенко. Но на чьей он стороне? На стороне Гурова-Стасенко, поэтому его не было в команде Филина? Или бывшие разведчики придержали Васнецова в резерве, чтобы не светить перед нами?

– Надеюсь, что второе.

– Тоже на это надеюсь, Леонид.

– Вообще-то… – Зимин задумчиво уставился в окно, – следовало понять это и без анализов.

– Что понять?

– Что сыворотка в крови у Стасенко и у всех остальных другая. Главное отличие – продолжительность жизни. Разница настолько чудовищна, что должна была сразу броситься в глаза. Индивидуальной реакцией организма этого не объяснить, как я уже говорил. Ведь не может же быть одинаковая «индивидуальная реакция» у группы совершенно разных лиц, пусть и связанных одной целью.

– Ты говорил о секретном ингредиенте.

– Секретной добавкой это дело тоже с трудом объясняется, если честно. Впрочем, это ладно, прокол серьезный, но не стратегического масштаба. Что из этого факта следует – вот вопрос!

– Как это «что»? В первую очередь, что Стасенко соврал. Технология тут ни при чем. Эти перерожденные «третьего типа» опасны, поскольку способны управлять простыми бойцами без помощи радиосвязи, обычных команд и всяких сверхсекретных технологий. Как это делал Хиршфельд в третьем форте.

– Ты опять голосуешь за телепатическое мракобесие?

– Ну, а что остается?

– Если обойти сторонкой мистику и паранормальные завихрения, остается какое-то третье объяснение. Как правило, истина оказывается простой до примитива.

– Ты видишь какие-то зацепки?

– Нет. Но это не значит, что их не существует. Возможно, мы просто упускаем какую-то важную деталь, пытаемся сдвинуть с места машину без одного колеса.

– Загадками говоришь, товарищ Зимин. Но что-то в твоих рассуждениях есть, это факт. Может, и не настолько опасны эти «вырожденцы третьего типа». Я о чем подумал: будь они способны управлять бойцами, почему Филин или Алевтина не приструнили «холодных»? Почему потребовалось, чтоб именно через Стасенко команда прошла? Может, и впрямь новая технология сработала? Но как тогда командовал своими берсерками Хиршфельд?

– Давай утром обсудим? – Зимин потер виски. – Голова уже квадратная. Сегодня столько всего навалилось… до утра из меня мыслитель как из морковки пуля. Приезжай ко мне в семь. Сможешь?

– Нас на три дня отстранили. – Репин кивнул. – До понедельника я вольный стрелок. А дальше… посмотрим. Наверняка чистки будут… мама не горюй. Если уволят, возьмешь на работу?

– Возьму, – серьезно ответил Зимин. – И «гренадеров» твоих, кто уцелел, пристрою. Такими кадрами не разбрасываются…

* * *

Сообщение от Васнецова пришло в защищенном диалоге, но подполковник все равно подписался фамилией из текущей легенды. Бывший фронтовой разведчик оставался предельно серьезен при выполнении заданий и щепетилен в любых мелочах. «Майор Андрей Михайлович Репин» сообщал, что Стасенко переведен в надежное место, а Зимин теперь под контролем. Не под наблюдением, как раньше, а под контролем.

Вообще-то Зимин свою роль уже сыграл и контролировать его не требовалось, но… пока не закончена игра, могла пригодиться любая фигура. Филин отправил «Андрею Михайловичу Репину», то есть Васнецову, одобрительную картинку и закрыл телефон.

Сейчас было не до рапортов. Группа только что высадилась из внедорожной «гардарики» на краю огромного лесопарка, который предстояло прочесать в ближайшие сутки. Филин открыл карту местности, увеличил масштаб и дал полный доступ окружающим.

– Итак, приказываю провести разведку местности. Бадмаев – в свободном поиске, остальные – по наиболее вероятным азимутам.

– Ищем золотую сосновую шишку? – спросил Покровский.

– Ищем крышку люка, – ответила Алевтина и, вздохнув, обвела ближайшие деревья взглядом мученицы: печальным и обреченным, но светлым.

– В траве, да еще под листвой? – Покровский, по обыкновению, недовольно скривился. – И парк называется Лосиный Остров, и работа для лосей.

– Да, ищем в траве и под многолетним слоем прелой листвы и хвои, – Филин строго взглянул на Алексея. – Да, найти требуется всего-то крышку люка. В таком лесу это почти невозможно. Но найти надо. От этого зависит дальнейший ход игры. Стасенко нейтрализован, однако угроза не устранена.

– Мы что-то упустили? – Покровский взглянул на непроницаемого Бадмаева, а затем на Алевтину.

Она опять ответила вместо Филина, поскольку вопрос фактически был по ее ведомству.

– Бойцы Стасенко, если вы заметили, были накачаны вовсе не сывороткой Отто фон Штиля. Все они получили новое средство, усовершенствованное.

– Новый шулмас умнее старый, – согласился Бадмаев. – Посерединке между старый немцы и нами.

– Это главное отличие, – согласилась Алевтина. – Но для надежности я взяла кровь на анализ. Диагноз подтвердился. Новые бойцы накачаны другой сывороткой, модифицированной.

– Чтобы понять, в чем суть улучшений и как с этим всем бороться, нам потребуются некоторые специфические аппараты и принадлежности, спрятанные в лесопарке, – вновь заговорил Филин. – К сожалению, Алевтина забыла точное место.

– Постойте. – Покровский поднял руку. – Нам это зачем? Это забота КГБ. Мы помогли им «разобраться в их внутреннем мире» и хватит. Или что, мы снова на службе у государства? Какие тогда гарантии и какой оклад жалования?

– У тебя, как всегда, ефрейторский. Гарантий никаких, как обычно. Сам подумай, кому нужна группа бессмертных под боком? Да еще способных при желании заразить народ этим самым бессмертием, как гепатитом. Мы по-прежнему потенциальные враги любой системы. Но мы больше не можем бросить это дело, Алексей. Будем негласно служить, пока есть опасность распространения новой модификации нашей заразы. Один раз ушли в сторонку, успокоились после того, как обеспечили положительный исход войны, и что из этого вышло? Фактически, в безумной затее Стасенко есть и наша вина. Больше такого не повторится. Мы очистим страну от заразы.

– Очистим, пожертвовав собой? – Покровский невесело усмехнулся. – Мы ведь тоже «зараза».

– Для нас мы найдем лекарство! – вновь закончила Еремина вместо Филина. – Я работаю над этим с войны. Результат близко.

– Лекарство от бессмертия… – Покровский вздохнул. – Человек существо неблагодарное. Но сопротивляться не буду. Когда попробуешь, быстро понимаешь, что жить вечно тебе на самом деле не хочется. Жаль, что заранее в это не веришь.

Эпилог

Наши дни, Москва

«На совместной пресс-конференции в Кремле официальные представители Министерства обороны, Комитета государственной безопасности, МВД и Министерства юстиции заявили, что учения «Великий Союз: взаимодействие-2022» прошли успешно и закончились сегодня в полночь.

Все задачи, поставленные перед военнослужащими и сотрудниками силовых структур, были решены. Верховный главнокомандующий дал общую оценку «удовлетворительно». Журналистам была показана запись совещания по итогам учений. Президент встретился с главами и заместителями глав силовых ведомств и действительно озвучил эту оценку, а затем поблагодарил офицеров и солдат за продемонстрированную выучку. На вопрос, почему оценка не «хорошо» или «отлично», представитель Минобороны генерал-майор Е. Букин ответил, что в армии существует лишь две оценки: либо удовлетворительно, либо неудовлетворительно.

Вопросы журналистов о происшествиях на Красной площади прокомментировал представитель МВД. По его словам, происходившие «инциденты» были запланированы в сценарии учений. Даже потеря нескольких вертолетов, как выясняется, была дорогостоящим, но необходимым «спецэффектом», призванным придать учениям максимальную достоверность. Подтверждая и дополняя его слова, представитель МО заверил, что вертолеты управлялись дистанционно и никто из пилотов не пострадал.

Таким образом, был развеян главный миф текущих суток, так усиленно раскручивавшийся в Интернете, – о попытке государственного переворота. Также представители силовых ведомств дали достаточно полные ответы на другие вопросы журналистов…»

Телеканал «Союз-Россия», программа «Новости»

«Новости» включились, как только Леонид вошел в квартиру. Умный дом, похоже, воспринял появление хозяина как сигнал к началу обычных утренних процедур: к пробуждению, а затем умыванию и завтраку под бормотание телевизора. Зимин щелчком пальцев выключил телевизор и окинул взглядом жилище.

Несмотря на поздний час, в квартире было людно и немного суетно. Шел процесс восстановления разгромленного домашнего хозяйства. Навести порядок в пострадавшей квартире помогали улыбчивые тетеньки из частной фирмы «Генеральная уборка». Работали они очень профессионально и, главное, оперативно. Зимин едва успел «почистить перья», а квартира уже сверкала. Помощницы даже свежую постель застелили.

Леонид представил, как здорово будет спать в чистой квартире на чистом белье, и почти завалился в койку, но… каким-то непонятным образом очутился перед компьютером. Пообещав себе, что только проверит почту, Зимин включил многострадальную «Вегу».

В электронной почте обнаружились два новых письма. Одно официальное, а другое от неизвестного частного абонента. Оба письма явно относились к делу группы Филина, поэтому их в принципе можно было и не читать. Разве что из спортивного интереса, который вполне мог потерпеть до утра. Леонид зевнул и малодушно занес палец над проекцией кнопки «отмена», но в последний момент все-таки пересилил себя и начал с первого письма, пришедшего от адресата «Центральный архив Вооруженных сил СССР».

Не прошло и трех дней, как архив удосужился ответить на запрос по основным героям шифрованных записей. Просто «эталонная» оперативность. Хотя кому и куда спешить в архиве?

Зимин открыл первую прикрепленную к письму справку, на подполковника Стасенко, и удовлетворенно кивнул. Фотография военных времен была точно такая же, как в архиве секретной базы КГБ. Стасенко выглядел упитанным и неузнаваемым, если сравнивать с Гуровым.

Леонид пробежал взглядом по длинному послужному списку и отметил для себя, что информация в этой справке более скупая. Насчет того, что после войны Стасенко не уволился в запас, а был переведен в некую безымянную, имевшую лишь номер, структуру при МГБ, здесь не было ни слова.

«Каким образом он продержался в госбезопасности семьдесят с лишним лет? Как он смог объяснить свой нескончаемый трудовой стаж? Оформлял переводы в разные Управления по всей стране, фабриковал личные дела и кочевал? Или служил все годы в подразделении, о котором знали только избранные, и лишь в последние годы выбрался наверх и занял нынешний пост?»

Вопросы были интересные, но поиск ответов уж точно терпел до завтра.

«Или вообще… до пенсии. Вот когда будет много времени для всяких размышлений. Обо всем подумаю, сидя с удочкой у речки».

Леонид открыл справку на капитана Филина и увеличил фотографию. С черно-белого снимка на Зимина смотрел его сосед Никита. Или, как он представился, капитан Лебедь. Чертов шутник!

Открыв третью справку, на ефрейтора Покровского, он увидел, как и ожидал, фото «садовника» Алексея Сретенского…

Эта бывшая разведгруппа не просто всех надула, она еще и поиздевалась, придумав себе псевдонимы «на тему» реальных фамилий!

А вот справку на старшину Бадмаева Леонид открывал с особым интересом – кое-какие догадки насчет физиономии были, но уверенность пришла позже. Какую новую фамилию носил охотник, Зимин не знал, но это было вторично. В первую очередь его интересовала внешность Бадмаева.

Леонид рассмотрел фото и понял, что видел Бадмаева дважды! В первый раз он сыграл роль служащего стадиона ЦСКА, открывшего служебный вход, а второй раз – снайпера, прикрывшего группу захвата, когда брали Гурова-Стасенко.

Прежде чем открыть выписку из личного дела подполковника Васнецова, единственного до сих пор неизвестного из «бессмертной разведгруппы», Зимин сделал мысленную ставку и условно выиграл сто рублей. Андрей Михайлович следовал в фарватере принятой в группе Филина-Лебедя моды. Новую фамилию тоже взял «по мотивам» предыдущей – Репин. Ну а что? Нормальные амбиции.

Впрочем, Зимин выиграл сам у себя сотню нечестно. Он давно понял, кто такой майор Репин на самом деле. Зимин даже всячески подыгрывал Репину-Васнецову, когда тот рассуждал о том, что его до сих пор не вычислили.

Открыть последнее приложение к письму из архива оказалось труднее всего. Нет, не по техническим причинам. По личным. Когда Алевтина-Варвара выложила карты на стол, Леонид был поражен, но старался не думать о последствиях этого откровения. Он по-прежнему думал об Алевтине как о Варваре, девушке своей мечты, современной и доступной простому смертному. Теперь он мог получить подтверждение, какая между ними лежит пропасть, но не хотел этого. Понимая, что лелеет обреченную мечту, Зимин продолжал оттягивать момент истины.

«Глупость, конечно, – Леонид на миг зажмурился. – Но пусть эта иллюзия продлится хотя бы еще пять минут!»

Зимин открыл поверх письма из архива второе послание, от неизвестного частного адресата.

В самом письме было всего одно слово: «эпилог». И все. Никаких подписей или «наилучших пожеланий». А три дополнения содержали два плоских скан-изображения документов и обычный текстовый документ.

Зимин открыл первый из сканов. На экране «Веги» появился старый пожелтевший лист с машинописным текстом. На этот раз не зашифрованным, зато на немецком. Леонид опять подключил к делу свои познания в иностранных языках и перевел заголовок. «Агентурное донесение».

Зимин открыл второй скан и прочитал то же самое, но по-русски. Похоже, к оригиналу старинного «агентурного донесения» прилагался такой же древний перевод.

«Хорошо. И что же тогда третье?»

Леонид открыл электронный документ, пробежал взглядом по первым строчкам и понял, что это снова художественная реконструкция событий. Вероятно, событий, описанных в «агентурном донесении». Кстати сказать, автор угадывался прежний – тот, который написал зашифрованные тексты. Только «эпилог» не был зашифрован.

Зимин пару секунд поразмышлял, какой из документов следует читать первым, затем уселся поудобнее и погрузился в текст реконструкции…

Сентябрь 1945 года, борт грузопассажирского судна «Анна Эрбе», рейс Мадрид – Буэнос-Айрес

Вот уже неделю Отто фон Штиль имел аргентинский паспорт, но до сих пор не удосужился выучить свое новое имя. Хорошо, что почти весь экипаж, от капитана до стюардов, говорил по-немецки, поскольку на девяносто девять процентов состоял из соотечественников. Главный минус ситуации заключался в том, что в таком окружении Отто не имел совершенно никакой возможности освоить хотя бы основы языка принимающей стороны. Единственным иностранцем на борту считался «образец номер один», но и он не мог исправить положение. Его родной язык был русский.

Впрочем, языковая проблема теперь стала единственной, и в этом заключался главный плюс ситуации. Все остальные проблемы, заботы, горести, невзгоды и беды растворились за кормой судна, в Атлантическом океане.

«Как хорошо, что мой новый дом не в горах, а на побережье». Отто чуть сдвинул шляпу и окинул взглядом далекий, подернутый дымкой горизонт.

Солнце отражалось в волнах, и миллиарды бликов вели затейливую игру, ни названия, ни правил которой не знал ни один человек на планете. Фон Штилю это нравилось.

Он готов был вечно сидеть в удобном шезлонге на верхней палубе и наблюдать за этой игрой, размышляя обо всем и ни о чем. Он так устал за последние годы! От напряженной исследовательской деятельности, от войны, от ежедневных встрясок и переживаний… от всего на свете, черт возьми! Сейчас ему хотелось просто смотреть на море и плыть, плыть… сколь угодно долго.

«В спокойную новую жизнь. Видит Бог, я сделал для рейха все, что смог. Для прежнего рейха. Сделаю не меньше и для нового, но… не сейчас. Позже. А сейчас только море, солнце, пара коктейлей и неспешная беседа».

– О чем вы думаете, Отто? – «Образец номер один» тоже не отрывал взгляда от морских далей. – Ищете новую формулу «сыворотки абсолютного солдата»?

– Не сейчас. Сначала надо добраться до нового места, устроиться и переосмыслить предыдущий опыт. А до тех пор… вы рядом, этого достаточно.

– Я рядом ненадолго. Мне придется вернуться, вы сами сказали.

– Да, придется. – Отто приложился к соломинке. – Хочешь спрятать что-то надежно – положи на виду. Принцип сработал в сорок четвертом, когда нам пришлось спрятать вас среди русских, сработает снова, не сомневаюсь. Но сейчас вы нужны мне рядом. Давайте исходить из текущих потребностей.

– Как скажете. Хотелось бы только понять, насколько затянется мой отпуск в теплых странах. На месяц, на год?

– Длительное отсутствие вызовет подозрения. Пока в Европе неразбериха, а Россия в руинах, вашей легенде ничто не угрожает. Но вы сами знаете, как быстро умеют наводить порядок ваши соотечественники.

– Не быстрее, чем ваши. У нас хромает организация.

– Это пропаганда господина Геббельса и его скрытых единомышленников с берегов туманного Альбиона. – Отто усмехнулся. – На самом деле особых отличий нет. У вас даже есть преимущество – вы мыслите творчески, а нам… и англичанам тоже… знаменитая страсть к порядку зачастую мешает.

– Трудно спорить. Наверное, поэтому ни сами, ни чужими руками вы не выиграли ни одной крупной войны с Россией. Большая война – это разрушительное творчество, такой вот парадокс.

– Две-три кампании удались…

– «Кампании», Отто. – «Образец» усмехнулся. – Что это, как говорят у меня на родине, по сравнению с мировой революцией? Песчинки в пустыне. Русские вечны. Если вы не смиритесь с этим – погибнете.

– Мы тоже воины. Поражение рейха – ирония судьбы. Это не значит, что…

– Отто, остыньте! Никто не спорит, что рейх погубило фатальное стечение обстоятельств! Но это стечение обстоятельств прибыло курьерским поездом точно в Берлин и не могло прибыть на другой путь. Знаете почему? Вы прямолинейны, как рельсы. И к сожалению, нет шансов, что вы исправитесь. Какое-то время вы еще продержитесь, но русские все равно сделают так, что вас просто не станет. Например, они внушат вам, что вы светочи демократии и что вам следует возобновить крестовые походы в феодальные владения арабов, дабы заточить их головы, словно карандаши, по западному образцу.

– И что?

– Пока ничего. Но лет через пятьдесят… плюс-минус… ваши «образцовые карандаши» затупятся, вы запутаетесь, кто кому враг, и не сумеете вспомнить, что вы делаете на Ближнем Востоке. Дальше вы предадите друг друга, и арабы нанесут ответный удар. Они завладеют Скандинавией, Испанией, Британией, а затем и Америкой, если этому не помешают все те же русские. Вы сами их позовете и встретите хлебом-солью. Как и всегда.

– Вы фантазируете.

– Естественно. Только беспристрастно. Вы ведь понимаете, мне глубоко безразличны обе ваши цивилизации. И восточная, и западная. Я мыслю иными категориями, планетарными. Если угодно – категориями целесообразности.

– Как ловко вы все вывернули наизнанку. – Отто насупился.

– Ничего подобного, штандартенфюрер. Наоборот, мы рассуждаем одинаково трезво и движемся в одном русле. Дискуссия при таком совпадении мнений невозможна. Для длительного путешествия это минус, но…

– Это плюс для совместной работы, – подхватил мысль фон Штиль.

– За взаимопонимание. – «Образец» отсалютовал бокалом.

– За вас, – Штиль тоже поднял бокал. – На здоровье.

– За ваше здоровье, Отто. – «Образец номер один» вздохнул. – Сколько можно учить вас русскому языку?

– Сейчас мне важнее испанский. – Отто осушил бокал и замер, смакуя послевкусие коктейля. – Что они добавляют? Гуаву?

– Понятия не имею. Меня волнует другой вопрос. Что вы задумали? Для чего мне придется вернуться в Советский Союз?

– Месть, реванш. – Отто пожал плечами. – Разве недостаточно?

– Мотив неудачника, уж простите.

– Зависит от результата. С вашей помощью мы сможем заложить мину замедленного действия под всю их систему… теперь следует говорить не о противостоянии государств, а о чем-то большем. Если мы не уничтожим Советский Союз, он уничтожит весь западный мир.

– Вы только что рассуждали о рейхе и вдруг заговорили о западном мире… – «Образец» усмехнулся. – Англичане или американцы? Кто теперь ваши работодатели?

– Важнее, кто ваш работодатель. – Фон Штиль поставил бокал на поднос и сел прямо. – Это по-прежнему я. Мы взорвем мину, когда это потребуется. Русские не должны править миром. Таково единственное условие моих новых заказчиков.

– А если на закладку «мины» потребуется слишком много времени?

– Дело закончите вы. Ведь вы моложе меня вдвое, к тому же… уникальны. Думаю, вы проживете значительно дольше, чем я или солдаты, получившие сыворотку.

– Солдаты, созданные с помощью моей крови и уцелевшие в последних боях войны, прожили всего несколько месяцев. Они увяли, словно сорванные эдельвейсы.

– Зато как ярко они проявили себя на полях сражений! – Штиль грустно усмехнулся. – Это стало расплатой за их боевые качества и… за мою самонадеянность, что уж скрывать.

– Почему вы думаете, что я проживу значительно дольше? Ваш оптимизм парадоксален, Отто.

– Вас создала природа, а их создал я. Вы – пик творения, а они лишь кустарные подделки.

– Последние две партии были промышленными.

– Не придирайтесь к словам. И промышленные подделки остаются подделками. Человек пока не настолько мастеровит, как Бог. Но я надеюсь усовершенствовать сыворотку. И тогда мы создадим образцы с сохраненным разумом и нормальной продолжительностью жизни. Я далеко не молод, но доведу сыворотку, на это у меня хватит времени, и передам ее вам. А пока используйте подручный материал. Этот… Стасенко… по-моему, вполне удачный экземпляр. Он мыслит самостоятельно и все еще жив, а значит, есть надежда, что его можно использовать в будущем.

– Относительно. Он слаб характером. Но я придумаю, как это исправить.

– Жаль, что нельзя получить его для экспериментов. Очень жаль! Но в новых условиях приходится исходить из того, что имеется.

– Имеется немало.

– Да, вы передали мне достаточно его крови, поэтому дальше он весь ваш. – Отто наконец перевел взгляд на «образец номер один». – Думаю, вы погостите у меня пару месяцев. В самый раз, чтобы развлечься, отдохнуть и безболезненно оставить мне на память несколько литров еще и вашей крови. А затем вы вернетесь в Москву, якобы из советской оккупационной зоны в Южной Европе, снова встретитесь со Стасенко и приступите к операции «Игла».

– «Игла»?

– Просто пришло в голову. – Фон Штиль холодно улыбнулся. – Ваши комментарии показались мне довольно колкими. Рано или поздно, в той или иной форме месть свершится. Времени вам хватит, я уверен.

– Надеюсь, штандартенфюрер, вы правы и времени у меня достаточно не только по сравнению с вашими «абсолютными солдатами».

– Не удивлюсь, если вы проживете дольше, чем можете себе представить. – Отто фон Штиль обернулся к трапу, по которому кто-то поднимался на верхнюю палубу. – С вашей-то способностью к мгновенной регенерации без отдаленных негативных последствий! Не удивлюсь. Но и не позавидую. Не хотел бы жить слишком долго.

«Образец номер один» ничего не ответил. То ли не захотел реагировать на очередную провокацию Штиля, то ли ответить было попросту нечего.

Появившийся на палубе стюард сверкнул сдержанной, но любезной улыбкой и коротко поклонился.

– Желаете что-то еще, герр Штиль?

– Повторите этот чудесный коктейль. – Отто взглядом указал на пустой бокал.

– А что будет пить ваша дама? – Стюард вновь любезно улыбнулся и перевел взгляд на соседний шезлонг.

Штиль промолчал. Не ответила и его дама, она же «образец номер один». Отрешенный взгляд ее васильковых глаз был устремлен в океанскую даль.

«Наивный Отто. – Алевтина Еремина подняла взгляд к небу, и в глазах у нее сверкнули искорки. – Месть, реванш! Если б вы знали, насколько все сложнее. И насколько вы ничтожная фигура на шахматной доске. Ничего этого вы и не узнаете. К моменту, когда розыгрыш партии только начнется, вас уже давным-давно не будет в живых. А мы будем. Мы здесь навсегда…»

Зимин еще раз скользнул взглядом по последним строкам и завис. Поверить в то, что было написано в последнем абзаце, оказалось мучительно трудно. Мозаика сложилась, все кусочки подошли идеально, да вот только верить в реальность получившейся картины не хотелось. Разум признавал свое поражение, но душа возмущенно протестовала.

Варвара… Алевтина… и есть «образец номер один»?!

По мнению души, пораженной новым откровением, это была какая-то чудовищная провокация. Без внятного, документального, убойного доказательства принять эту версию Зимин не мог. Просто не мог и все тут!

Леонид вновь вернулся к письму из архива и уставился на заголовок последней справки… на военврача третьего ранга Алевтину Еремину.

«Военврач третьего ранга? – Предчувствие, что момент истины сейчас получит то самое документальное подтверждение, сначала обожгло, а затем сковало все внутри ледяной коркой. – Звание существовало только до сорок третьего!»

Зимин открыл справку и снова завис, разглядывая снимок. Русые волосы, уложенные в прическу военных лет, аккуратный, чуть вздернутый носик, пухлые губы и большие… темные глаза! Алевтина Дмитриевна Еремина была привлекательной женщиной. Только это была не Варвара. То есть и не та Алевтина, которую принимали за Еремину капитан Филин и другие разведчики!

Леонид невольно задержал дыхание, как перед прыжком в воду, и прочитал текст под фотографией.

«…Военврач третьего ранга Еремина А. Д. погибла при бомбежке госпиталя в г. Нальчик 30 июля 1942 года…»

Более серьезного документального подтверждения открывшейся в «эпилоге» истины просто не могло быть. Леонид завис окончательно. И провисел так, в полном ступоре на грани комы, минут десять, соображая и окончательно прозревая. Процесс был непростой, мучительный, но эффективный, словно катарсис. Или клизма…

Ощутив, что последний слой мистической скорлупы, маскировавшей истину, раскололся и осыпался, Леонид стряхнул заодно оцепенение и попытался осмыслить не только откровение насчет «образца номер один», но и другие детали эпилога истории.

Последний абзац не мог содержаться в агентурном рапорте. Зимин на всякий случай проверил. Да, ничего подобного там не было. Впрочем, как и размышлений Штиля. Но реконструкция мыслей Отто не имела настолько важного значения. Не меньше, чем вскрытая тайна личности «образца», озадачила и встревожила последняя строка «размышлений» Алевтины.

«…К моменту, когда розыгрыш партии только начнется, вас уже давным-давно не будет в живых. А мы будем. Мы здесь навсегда…»

В ней был зашифрован ответ на главный вопрос всей истории, который почему-то так и не задал никто из группы Филина, а ведь следовало. Звучал вопрос предельно просто: откуда вообще взялся «образец номер один»?

Леонид крутанулся вместе с креслом, схватился за «Электронику» и вдруг понял, что звонить некому. Из всех номеров группы капитана Филина и компании у Зимина имелся единственный. Номер личного телефона того самого синеглазого существа, которое появилось неведомо откуда, но собиралось остаться «здесь навсегда».

Леонид на миг замер, не зная, что предпринять, но затем собрался с мыслями и обнаружил, что самое очевидное и самое верное решение лежит на поверхности. Зимин вновь взялся за «Электронику» и открыл список действий за последние дни. «Прямой поиск абонента Варвара» выделялся среди стандартных действий, как и сама Варвара, она же Алевтина, выделялась в толпе. Явление было неординарное. Гипнотизирующе неординарное.

«Нет уж! Хватит гипноза и побочных эффектов вроде иллюзии влюбленности! Взбодрись! Эта красавица, она же чудовище, неведомого происхождения, с паранормальными способностями и доказанным возрастом под сотню лет, тебе не пара!»

Леонид встряхнулся окончательно, вскочил с кресла и, наконец, активировал функцию поиска «абонента Варвара».

На все про все «Электронике» потребовалась секунда. Алевтина-Варвара находилась где-то в лесопарке Лосиный Остров. Леонид включил канал связи с «Орлом» и коротко бросил: «Заводись, едем в Лосиный Остров». Когда владелец вышел из подъезда, машина ждала его с распахнутой дверцей прямо у крыльца.

– Есть ориентиры точки прибытия? – спросил «Орел». – Парк большой.

– Только этот сигнал. – Зимин поднес «Электронику» к центральному дисплею. – Абонент Варвара.

– Сигнал четкий, маршрут проложен, расчетное время прибытия – плюс сорок три минуты.

– А если поднажать? – Леонид поднял взгляд.

Солнце уже покраснело и упало в белесую дымку над горизонтом, превратив край неба в японский флаг.

– Бахнем за тридцать, но будут штрафы.

– Значит, пусть будут. Такое свидание стоит любых денег…

* * *

Сумеречный лес пугает гораздо больше, чем ночной. В нем намного больше подозрительных шорохов и полно обманчивых теней, поэтому и слух, и зрение испытывают шоковую перегрузку. Казалось бы, есть фонари, но они в сумерках не помогают. Уж лучше дождаться темноты, посидеть еще полчаса в ожидании, когда уснут лесные обитатели, и только тогда двигаться дальше, на ощупь и на слух или с фонарем – тут уж кому как нравится.

Светодиодная вспышка «Электроники» вполне заменяла фонарик ночью и была бесполезна в сумерки – все, как полагается, однако ждать темноты Леонид не мог. Отметка «абонент Варвара» уходила все глубже в лесной массив.

Зачем? Вариантов масса. Первое, что приходило на ум, – спрятаться. Вряд ли в шалаше. Скорее всего, в очередном «шпионском оазисе», как тот, у стадиона ЦСКА. Варвара хотела спрятаться там, где ее будет невозможно выследить даже с помощью новейших электронных систем.

В какой-то момент отметка застыла на месте, и Леонид прибавил шаг. Счетчик расстояния показывал триста метров по прямой. Если Варвара (пусть будет Варварой, раз уж она на самом деле и не Алевтина) постоит на месте хотя бы пять минут, Зимин имел реальный шанс ее догнать.

«Догнать, и что дальше? Повалить на землю и связать ремнем? А получится ли? Сил хватит, не вопрос, но получится ли преодолеть ее фирменный гипноз? Задачка! Но попробовать стоит, это без сомнений».

Через три минуты расстояние сократилось до трех десятков метров. Леонид начал двигаться осторожно, крадучись, и… видимо, это сыграло с ним злую шутку. Зимин уже различал в сумерках знакомый силуэт, когда на плечи навалилась тяжесть и мягкая лесная подстилка резко хлопнула по лицу. Ну, то есть, наоборот, Леонид упал ничком и уткнулся в нее носом.

– Следить за нами надо нету, – негромко сказал кто-то над ухом. – Кто такой?

– Зимин, – прохрипел Леонид. – Бадмаев… отставить!

– Что говорит? – прозвучал голос Филина.

– Меня знает, – ответил уронивший Леонида старшина. – Зимин говорит.

– Зимин? Подними его.

– Обыскать?

– Просто подними, это свой.

Бадмаев поставил Леонида на ноги и даже отряхнул с него листву.

– Соскучился? – Из сумрака появилась Варвара. – Как ты нас нашел?

– Тебя нашел. – Зимин постучал по экранчику «Электроники». – Твои официальные данные у меня в телефоне.

Жест выглядел простой иллюстрацией, но на самом деле «Электроника» начала запись разговора.

– И не спится тебе, – буркнул вечно хмурый Покровский, тоже выходя из тени.

– У тебя какие-то проблемы? – спросил Филин.

– Вроде того. – Зимин кивнул. – И не только у меня. У вас тоже.

– Да? – Филин усмехнулся. – Это наш девиз по жизни. Начальство приказало нас найти или расшифровал еще какие-то записи?

– Эпилог.

– Что за эпилог? – озадачилась Варвара. – Разве в записях был какой-то эпилог?

– Сейчас покажу. – Зимин полез в карман, как бы за бумагами, но вынул пистолет и направил на Варвару. – Заряжен патронами с «антибом», так что не шевелись.

– Э-эй, Зимин! – Филин округлил глаза. – Ты чего, с глузда двинулся?!

– Мужики, тоже не дергайтесь, от греха подальше, – Леонид кивком приказал Бадмаеву отойти в сторонку. – Сначала выслушайте, а потом решайте, что делать дальше.

– Ты меня пугаешь, Зимин. – В голосе у Варвары появились бархатные нотки.

– И молчи! – почти крикнул Зимин. – Будешь гипнотизировать – выстрелю! Мне все равно, услышишь лично ты мой рассказ или нет!

– Тихо, тихо. – Филин примирительно поднял руки. – Незачем так орать. Как скажешь, так и сделаем. Мы ведь на одной стороне. Никто не дернется, Алевтина будет молчать, а ты расскажешь, что там еще раскопал. Главное – спокойно. Бадмаич, отойди. Леха, тоже сдай назад. Так нормально?

– Успокоишься с вами. – Когда вся четверка выстроилась перед ним в шеренгу, Зимин кивнул. – Так нормально. Начну с того, что ты ошибся, Филин. Нет здесь никакой Алевтины.

– Ну, Варвара, если тебе так больше нравится…

– Не перебивай. – Леонид поморщился. – «Электроника», показать справку из архива на Еремину!

В сумерках объемная проекция выглядела особенно эффектно.

– Развернуть к зрителям…

– Что-то не похожа, – изучив портрет, сказал Филин.

– Естественно. – Леонид хмыкнул. – Алевтина Еремина погибла при бомбежке госпиталя в Нальчике 30 июля сорок второго. Рядом с вами стоит кто угодно, только не она.

– Так они подумали, – негромко сказала Алевтина, – даже закопать хотели, но я сбежала из морга.

– Я просил помолчать! Я мог бы поверить в это, но мешает одно простое доказательство обратного – вот эта фотография. Как ты сфабриковала документы и появилась в составе одного из медсанбатов 46-й армии Закавказского фронта, еще предстоит выяснить, но факт остается фактом. В середине августа сорок второго ты попала в переделку на Клухорском перевале. Оборонять его поручили самой обычной стрелковой дивизии, не имевшей ни опыта боев в горных условиях, ни снаряжения. Неудивительно, что немецкие егеря за три дня сбросили наших с перевала и водрузили свои флаги на обеих вершинах Эльбруса. Однако немцы все равно понесли потери, поскольку дрались наши отчаянно и жертвовали собой. Так поступили красноармейцы, которых застал врасплох отряд егерей, прокравшийся по тайной тропе. Наши солдаты взорвали мины, и сошедшая лавина унесла всех в ущелье. В том числе унесла и тебя… Варвара. Ты не против, если буду называть тебя, как мне привычно?

– Леха, это правда? – вклинился Филин.

– Я не был на том перевале. – Покровский пожал плечами. – Я в Нальчике тогда траншеи копал, ждали фон Клейста в гости. Могу только за госпиталь сказать, его действительно разбомбили.

– Слушайте дальше. – Леонид попытался разглядеть хоть какие-то эмоции на лице у Варвары, но пока она прикрывалась маской иронии. Как говорится, «мели, Емеля, твоя неделя». – Немцам удалось откопать из-под снега несколько тел, в том числе и Варвару. Она мало чем отличалась от прочих изуродованных трупов, но очень скоро ожила и быстро пошла на поправку без всякой медицинской помощи. Смекнув, что дело пахнет мистикой, генерал Ланц, командир дивизии «Эдельвейс», срочно связался с командованием, и вскоре на перевал прибыл человек, связанный с Аненербе, известной организацией, занимавшейся сбором и тщательным изучением любых мистических трофеев. Этим человеком был Отто фон Штиль. А историю воскрешения Варвары ему рассказал капитан Харальд фон Хиршфельд… вы знаете его под фамилией Золкин.

– Вот они откуда растут… – Филин негромко присвистнул, – ноги-то.

– Именно так. В дальнейшем фон Штиль занимался в лабораториях Кенигсберга-13 изучением Варвары и пытался сделать на основе ее крови сыворотку для превращения солдат в бессмертных героев… или, как выразился Хиршфельд, в берсерков.

– Да, это словечко от него пошло. – Филин кивнул.

– Когда опыты увенчались относительным успехом, Хиршфельд, уже майор, был назначен ответственным за полевые испытания. Он и его егеря водили берсерков в бой, поскольку сами «неуязвимые герои» оказались годны только как бойцы, которым поставлена предельно четкая задача. На большее мозгов у них не хватало. Таким был побочный эффект. Вы и сами это все знаете. Также в обязанности Хиршфельда входило заметание следов, чтобы не рассекретить проект «Серебряная рысь», так называлась программа создания «абсолютных солдат» фон Штиля. Он обожал красивые названия.

– Удар «катюш» и взрыв поезда… в этой же цепочке?

– Да. Причем «крысу» в штабе, которая отдала приказ ударить по своим позициям, так и не нашли, потому что ее там и не было. Удар по берсеркам и по вам заодно был нанесен вовсе не с подачи немцев. Такое ощущение, что кто-то знал о секрете Штиля и противодействовал ему, но делал это втайне от советского командования.

– Непростая задача.

– Конечно. Если ты не обладаешь необычными способностями. А вот если наоборот, например, ты умеешь внушать людям все, что тебе требуется, это дело плевое. Знаете, где находился штаб гвардейского артдивизиона? В соседнем с госпиталем здании.

– Ты намекаешь, что прорыв немцев остановила… Алевтина?

– Фактически – да. Она же обрекла вас на вечную жизнь. Ведь не попади вы под артналет вместе с фрицами, не стали бы тем, кем стали.

– Но поезд взорвал Хиршфельд?

– Он только контролировал исполнение. На самом деле поезд был взорван дистанционно фон Штилем, когда он понял, что выбора не осталось. Он предусмотрел такой крайний случай и заминировал поезд со всем старанием. И систему подрыва установил самую лучшую. В Кенигсберг к тому времени были завезены очень мощные передатчики и прочая радиоаппаратура, шла подготовка к запуску новейшей ракеты ФАУ-2А10, поэтому проблем не возникло. Когда Штиль понял, что никто из солдат не вернется, а поезд с секретным оборудованием фактически попал в руки врага, он решил избавиться от него. Хиршфельд, как всегда, это проконтролировал. Вы почти помешали егерям, но тут Харальд сработал на опережение – взял вас нахрапом, внушил, что он из Смерша, и заблокировал любую вашу инициативу. Ему требовалось, чтобы вы оставались рядом и не могли доложить о происходящем хотя бы до того момента, когда прилетят пикирующие бомбардировщики и окончательно уничтожат секретный поезд.

– Все продумали, гады. – Филин усмехнулся.

– Да, почти все. Кроме того, что Алевтина-Варвара начнет свою игру.

– А вот это интересно, как Алевтина очутилась у нас, если была подопытной у Штиля? Как она умудрилась сбежать из лабораторий посреди Кенигсберга? С помощью внушения?

– Можно сказать и так. Дар внушения, или гипноза, формировался у нее постепенно. Подозреваю, что до того, как Штиль начал ее изучать, Варвара не знала об этой своей способности или не умела пользоваться. Зато, когда осознала и научилась, стала применять направо и налево. Для начала она убедила Штиля, что русские все равно придут в Кенигсберг и уничтожат все его труды, поэтому ее надо спрятать понадежнее. В общем-то логично. Но Алевтина-Варвара внушила Штилю, что самый надежный способ спрятать что-то – это положить на виду. И вот вам, пожалуйста, в нашем госпитале появляется капитан медслужбы Еремина. Как умели стряпать документы в абвере, не мне вам рассказывать.

– Зачем же Хиршфельд пытался утащить ее за линию фронта?

– Он-то не знал о замысле Штиля и Варвары-Алевтины. Ему, как и всем, было сказано, что «образец номер один» сбежал. Воспользовался гипнотическими способностями и был таков. Когда Хиршфельд обнаружил «образец» в маске доктора Ереминой, он тут же приставил к ней охрану. Да такую, которую не загипнотизирует и сотня цыганок. Есть на свете такие люди. Из вас, наверное, только Бадмаев к ним относится. Возможно, близко к этому типажу был еще Ворончук. Но Хиршфельд все же понимал, что лучше подстраховаться, и уколол фальшивую Алевтину каким-то наркотиком, да в смертельной дозе. Или вовсе ядом. Помните, она выпала из машины и забилась в конвульсиях? Это была агония.

– Она утверждала, что ничем не кололась.

– Это она Ворончуку говорила, про сыворотку. И говорила чистую правду.

– Но в том шприце, а после – в пробирке, которую прикарманил Покровский, была сыворотка, а не наркотик или яд.

– Все верно. Яд был в другом шприце, он остался у диверсанта, который провожал Алевтину в машину. А шприц с сывороткой она прятала в кармане и бросила его, когда поняла, что задумал Хиршфельд. Так она отомстила Харальду, свела все его усилия по заметанию следов на нет, а заодно продвинулась вперед по пути реализации собственного плана. Наши получили сыворотку, то есть заглотили крючок, что Алевтине-Варваре и требовалось.

– И пока она приходила в себя после смертельной передозировки…

– Она была неадекватна и послушно шла за Хиршфельдом. Отбив ее у майора, вы фактически оказали ему услугу. Ведь Штиль заставил бы его переправлять «образец номер один» обратно, и тогда Харальду пришлось бы несладко. Его приметы к тому моменту знали все наши контрразведчики.

– А потом нас всех из-за той пробирки опять почти зарыли в землю, оставалось асфальтом сверху прикатать. – Филин укоризненно посмотрел на Покровского. – Хватило же у тебя ума…

– Ты сам приказал положить пробирку в карман!

– Да я не об этом! Хватило ума кровь нам впрыснуть немецкую!

– Не хватило. – Зимин усмехнулся. – Ни ему, ни Отто фон Штилю, ни Стасенко и современным ученым. Все ошиблись еще на первом этапе эксперимента. Берсерки – результат действия сыворотки, полученной на основе крови Алевтины. Штиль, как ему казалось, выделил главный компонент и добавлял его в искусственный кровезаменитель. Потом эту дрянь пополам с гремучей смесью наркотиков и стимуляторов медленно вводили солдатам. В результате получались «абсолютные солдаты»: отчаянные, сильные и почти неуязвимые, но тупые и умирающие от истощения через три, максимум через шесть месяцев. Так что сыворотка Штиля это была «мертвая вода». Штилю не хватило ума понять, что надо впрыскивать «воду живую». То есть просто чистую кровь Алевтины, невзирая на группы и резус-факторы.

– Несложная идея на самом деле, – заметил Филин.

– Я сказал бы – очевидная. Но мы ведь помним, что Алевтина у нас непростая штучка. Того, что ей невыгодно, она не допускает. Делиться своей кровью и, значит, своим бессмертием она предпочитает только с теми, кто ей для чего-то нужен. Например, в качестве небольшой личной гвардии, как вы, или в качестве агента в руководстве самой могущественной организации в стране проживания.

– Приятно слышать, что нас избрали на такие роли, да только… на фронте, знаешь, сколько было ребят покруче нас?

– Предполагаю. – Леонид кивнул. – Но среди них не было… Покровского. По сути, ты прав, Никита, это именно он втянул вас в историю. Только не так, как ты думаешь.

– Им тоже управляла Алевтина?

– Покровский, сам расскажешь? – Леонид взглянул на бывшего ефрейтора.

– А чего тут рассказывать? – Алексей пожал плечами. – Ну, видел я, как она по полю ходила. Очнулся, смотрю, она сидит рядом, шприц в руке. Спрашивает: «Ты разведчик?» Я кивнул. Она: «Кто еще тут из твоих?» Я на воронку указал, где все лежали. Она подошла, всем уколы сделала, а сама в лес…

– В лес, через который можно попасть как раз к полустанку, где возвращения немцев ждал секретный поезд, – добавил Зимин. – Я не это хотел услышать, но пусть будет так. Созреешь сказать что-нибудь более существенное – дай знать. Итак, товарищи разведчики, личной гвардией Алевтина обзавелась, но ей требовался еще один «кровный брат», из кругов, уж извините, повыше и поближе к политическим кормушкам…

– Стасенко?

– Вот именно. Когда и при каких обстоятельствах она «ужалила» подполковника, следует спросить у нее самой, но это и не суть важно. Гораздо важнее, что она расставила на доске первую линию фигур.

– Если мы пешки, боюсь предположить, кто стал фигурами посерьезнее. – Филин покачал головой.

– Вот именно. – Леонид перевел взгляд на Варвару. – Скажешь, кого ты еще «приколола» за семьдесят пять лет?

– А что, можно говорить? – Она улыбнулась со всем своим очарованием. Хорошо, что сумерки смазали картину, а то Зимин рисковал «поплыть». – Ты ведь запретил.

– Ответить можно.

– Нечего мне ответить, Зимин. Все, что ты говоришь, твои выдумки. В записях, которые ты расшифровал, нет ничего подобного. Но рассказываешь интересно, я даже заслушалась.

– Очень разумно с твоей стороны. – Леонид подкорректировал прицел, направил пистолет Варваре в лоб. – Вот так и слушай дальше. Молча и неподвижно. Я пока не анализировал, но несколько имен, навскидку, у меня есть. И это фигуры ничуть не мельче Стасенко в облике Гурова. Ваша Алевтина… она же наша Варвара… времени не теряла, сплела тонкую, но прочную агентурную сеть.

– А сыворотка… была отвлекающим маневром? – Филин прихлопнул на щеке комара. – Чтобы, если пойдут утечки информации, было на что сослаться?

– Сначала МГБ, а затем и КГБ берегли, но не использовали сыворотку, поскольку побочные эффекты сводили ее ценность к нулю. Берсерки получались, как и в экспериментах Штиля, тупые и жили недолго, словно срезанные цветы. Но Алевтина все равно рассчитывала на масштабное применение сыворотки в нужный момент. Ведь с помощью своего дара внушения она могла управлять бойцами с ограниченным разумом. Помните бой в третьем форте? Вы искали командира, который заставляет берсерков так четко и слаженно маневрировать и атаковать…

– Это ведь был Хиршфельд!

– Майор был самым обычным человеком. Ты сам это выяснил, Никита, когда проткнул его финкой.

– Алевтина сказала, что трупа Хиршфельда не нашли. Унести его было некому, значит, он ушел сам. А уйти он мог, только если был перерожденным по нашему типу.

– Даже если он был таким же, как вы, сути дела этот факт не меняет. Ты мог управлять берсерками?

– Нет.

– И никто не мог. Кроме «образца номер один». Так что Хиршфельд командовал берсерками с помощью голоса и живительных пинков. Никакого другого способа у «секретного» немецкого командира не существовало. Была только Алевтина. Это она управляла берсерками.

– Мы ведь ее «гвардия». – Филин хмыкнул. – Чего ж не отвела их от нас?

– Как раз отвела. – возразил Зимин. – Думаешь, вы прорвались бы к ракете, не брось Алевтина основные силы немцев на позиции Васнецова? Вас задавили бы массой. Нет, Алевтина была заинтересована в успехе операции не меньше вас. Ядерный удар по Москве не входил в ее планы. Уж не знаю почему, но в той войне она приняла нашу сторону.

– Она ж наша, русская. – Филин пожал плечами.

– Ты думаешь? – Зимин усмехнулся. – Пусть пока будет так. Теперь смотрите, какой вышел расклад. Берсерки, пушечное мясо и ударная сила, потенциально у Алевтины имелись, в виде сыворотки, которая хранилась в секретных лабораториях КГБ – загодя их «клепать» бессмысленно, через полгода они «вянут». Офицеры для них, вроде вас или Стасенко, тоже в наличии. Правда, напрямую, как теми берсерками, вами управлять сложно, мешает ваш разум. Но прямое управление можно заменить гипнотическим внушением. Достаточно просто подкинуть вам нужную идею, а тому, кто сопротивляется, внушить ее во сне, когда разум не так силен.

– А кто сопротивлялся? Стасенко?

– Вот именно. Неожиданный поворот, да? Вы все думали, что подполковник Стасенко – бесхребетный слюнтяй и пустобрех, а он оказался не таким уж мягкотелым. В какой-то момент он почувствовал в себе уверенность и начал плести собственный заговор. Подконтрольные исключительно ему товарищи ученые довели сыворотку Штиля до приемлемого баланса. Берсерки стали получаться достаточно долгоживущие, к тому же далеко не тупые, просто эмоционально холодные, а главное – управляемые не «образцом номер один» с помощью ее гипноза, а подполковником Стасенко при помощи вживленной ему высокотехнологичной фиговины из проекта «Струна». Только не спрашивайте, что это. Сам не знаю и знать не хочу. Совершенно секретный проект.

– Это и есть причина, по которой Стасенко не взбунтовался раньше?

– Скорее всего, да. Технологии вышли на достаточный уровень только сейчас. Раньше у Стасенко не было надежной системы управления «новыми берсерками». Но цейтнот при использовании берсерков сохранялся. Живут «холодные» долго, однако в любой момент о плане Стасенко-Гурова могла прознать Варвара, ведь она периодически сканировала его сознание, когда председатель спал. Так что действовать ему требовалось быстро и решительно. Этим и объясняется некоторая спонтанность и сумбурность случившейся заварушки. Руководитель заговора планировал атаку в относительной спешке и в последнее время практически не спал.

– Чтобы Алевтина не проникла в подсознание и не узнала о его плане?

– Ну да, я ведь так и сказал. Вот и получилось, что «новыми берсерками» управлял Стасенко, и только он. Именно с момента, когда лаборатория добилась подвижек в создании системы управления, он перестал спать, Алевтина-Варвара потеряла контроль над ним, и Стасенко начал готовить свою операцию. Тогда-то Алевтина забеспокоилась и затеяла контр игру, в которую втянула, как обычно, вас… ну, и меня.

– Хочешь сказать, Алевтина решила слить Стасенко и его бойцов, а идею сыворотки дискредитировать? Как бы начать с нуля?

– Да. Так все и вышло. Неподконтрольных ей берсерков мы уничтожили, а Стасенко изолировали. Не сомневаюсь, что Алевтина рассчитывала заменить его кем-то из вас. Например, Васнецовым-Репиным… Чья это идея, брать фальшивые фамилии по мотивам настоящих?

– Моя. – Филин усмехнулся. – Не нравится?

– Забавно. Так вот, кандидатура Репина подошла бы идеально – проверенный сотрудник, участвовал в разоблачении заговора… стопроцентное попадание. Алевтина могла бы использовать его и в качестве тарана, то есть в моей роли, но понимала, что для вскрытия заговора требуется другой калибр бревна, и желательно со стальным наконечником. Правильный выбор оружия – дело критически важное.

– Потому тебя и выбрали, это верно. Получается, даже перестарались. Ты, гляди, какой дотошный оказался.

– Обо мне позже. Лучше расскажи, как вы до «антиба» додумались. В том, что эти патроны были придуманы для чего-то другого, я сразу засомневался.

– Ну, вот по такой же примерно схеме и додумались. Как говорится, тиха украинская ночь, но сало лучше перепрятать. Или хочешь мира – готовь парабеллум. Мы давно начали прикидывать, чем воевать, если берсерки снова объявятся, да опять на стороне врага. Огнеметы – дело громоздкое, и не везде их можно использовать. К тому же не война кругом, чтобы дым и пламя нормально выглядели. Что-то гуманное требовалось… ну ладно, хотя бы незаметное. Поначалу крен пошел в сторону заморозки азотом, но, когда новые технологии скакнули вперед, решение пришло само собой. А название Покровский придумал. «Антиб» – это сокращенный «Анти-берсерк».

– Я извиняюсь, товарищ инспектор, – словно проснувшись от упоминания своей фамилии, сказал Покровский. – Но в теории вашей дырка. Вы сказали, что новые бойцы подчинялись только Стасенко. Но ведь команду отмены дали вы.

– Не я. Алевтина.

– Как это?

– Объясняю…

– «Рация не на транзисторах, а на броневике…» – закончил цитатой из анекдота Филин.

– Примерно так. Товарищ Филин, если помните, вырубил Стасенко, вмазав ему прикладом в челюсть. Алевтине оставалось только проникнуть в подсознание выключенного Стасенко… о чем она так мечтала все последнее время… и отдать берсеркам приказ. – Зимин вновь обернулся к Филину: – Ты, Никита, невольно стал орудием, а я – ширмой.

– Сто лет живу, но предметом еще не был, – буркнул Филин и обернулся к Алевтине: – Ну, что скажешь?

– Можно? – Алевтина взглянула на Зимина.

Сумерки сгустились настолько, что все «лобное место» теперь освещала только проекция «Электроники», на которой по-прежнему высвечивалось лицо абсолютно не похожей на Алевтину-Варвару женщины.

– Говори.

– Мне понравилось. – Варвара улыбнулась. – Здорово все получилось, складно.

Ее голос звучал сладко, томно, расслабляюще. Захотелось сказать: «Ну а теперь, ребята, красного сухого и шашлычок. Даром, что ли, в лесу? Даешь пикник!» Если честно, Зимина почти сморило. И похоже, не только его. Филин тоже как-то задумчиво замер, а Бадмаев мечтательно уставился на клочки звездно-облачного неба в прорехах крон. Насчет его невосприимчивости к гипнозу Леонид ошибся. На удивление, в нормальном сознании остался Покровский.

– А я видел, – вдруг заявил Алексей, вроде бы невпопад.

От его несуразной реплики очнулись и Зимин, и Филин. Старшина по-прежнему считал в почти черном небе редкие облака.

– Что? – Леонид для верности встряхнул головой.

– Я видел Алевтину в Нальчике, – сказал Покровский.

– Слава богу, хоть один адекватный человек на весь лес! – Варвара шумно выдохнула.

– Дня за три до бомбежки… нас отправили помочь в госпитале по хозяйству. Нас Еремина встретила. Она мне одноклассницу напомнила. Такая же курносая и активная, как муха. Казалось, везде жужжала. Мы покурить не успевали. Но не обиделся на нее никто, по делу нас гоняла. А потом всем по пачке «Казбека»… хорошая женщина была.

– Была? – Филин покинул строй, но Варвару собой не перекрыл.

– Ну да. – Покровский тоже сдвинулся немного вперед, а Бадмаева незаметно отодвинул назад.

Получилось, что разведчики и Зимин образовали нечто вроде ромба, внутри которого оказалась Варвара.

– Почему «была»? – уже явно затягивая паузу, спросил Никита.

– Потому что у нее были карие глаза…

– Люк! – вдруг воскликнул Бадмаев и попытался схватить Варвару.

Стрелял Бадмаев отменно, а вот дамочек цеплять не умел. Особенно тощих, вертких, городских. Варвара успела сделать шаг назад и… в один миг исчезнуть.

Понятно, что Варвара не растворилась в воздухе. При всех ее паранормальных способностях магией она не владела. Она просто спрыгнула в тот самый люк, о котором упомянул Бадмаев. Позади Варвары просела и сдвинулась в сторону крышка, Варвара спрыгнула в колодец… или что там было… в шахту, а в следующий миг крышка люка автоматически вернулась на место. Вот и вся магия.

Филин постучал по крышке, прислушался и пошарил вокруг рукой.

– Чисто ушла. – Капитан поднял с земли телефон «ВЭФ» и протянул Зимину. – Надо?

– Сгодится. – Леонид спрятал в один карман пистолет, а в другой – Варварин телефон. – Теряете хватку, товарищи разведчики, дали уйти такому ценному кадру.

– Поживи с наше, посмотрим, какой будешь ловкий, – без всякой обиды парировал Филин. – А если честно, прав ты был, Леонид, с гипнозом у нее полный порядок. Владеет на мастерском уровне. Просто нечеловечески хорошо владеет.

– Что в ней вообще человеческого? – почему-то с явной грустью спросил Покровский. – Кровь странная, способности ненормальные, душа… лживая, коварная, холодная. Кто она в таком случае? Какое… существо?

– Сколько еще таких, как она, существ «здесь навсегда» – вот это действительно важный вопрос, – сказал Зимин.

– О-о, ну ты, как всегда, зришь в корень! – воскликнул Филин и усмехнулся. – Поверь мне, старому разведчику, товарищ Зимин, сколько бы их ни было, ты изловишь всех. За мои сто лет таких, как ты, встречал всего дважды. Второй – это ты.

– А первый – ты сам?

– Заметь, не я это предположил! – Филин рассмеялся.

– Хорошо, что ты созрел сказать правду, Алексей. – Зимин обернулся к Покровскому. – Признайся, она тебя еще в Нальчике уколола?

– Там. – Алексей кивнул. – Когда Штиль привез ее в Кенигсберг, я это почувствовал. Начал дядю своего теребить, чтобы перевел меня на Западный фронт… тогда он еще так назывался. Дядя помог, но с условием, что я на километр к штабу не подойду. Полгода я в окопах просидел, а потом очутился в разведке.

– Когда Алевтину обратно к нам забрасывали, ты ее встречал?

– А чего ее было встречать? Она через линию фронта чисто перешла. Немцев усыпила гипнозом своим, а нашим внушила что-то. Я увидел ее уже на позициях, после «катюш», тут все честно. И что было дальше – чистая правда.

– Спасибо, что помог.

– Всем помог, – ответил Алексей неопределенно и уставился в темноту.

– И то верно, – снова развернул к себе Леонида капитан Филин. – Пообещаешь нам, товарищ Зимин, что сыворотку больше не будут использовать вообще? Ни на благо прогрессивного человечества, ни для освоения Марса, ни ради спасения тварей из Красной книги… вообще никак! Обещаешь?

– Я-то как смогу на это повлиять?

– Думаю, как раз ты-то сможешь.

– Хорошо, если смогу, сделаю. А ты пообещаешь больше не растворяться? Хотя бы оставаться со мной на связи.

– Вообще не проблема, – Филин приложил свой телефон к «Электронике» Зимина. – И еще, Леонид. Ты не думай про Алевтину. Мы сами ее найдем и… там решим, что с ней делать.

– Лучше бы ко мне доставить.

– Ты пойми нас… – Филин отвел взгляд. – Использовала, да. Всю жизнь испортила… ту, короткую, человеческую… тоже факт. Но все-таки сроднились мы… почти. Не можем просто взять и выкинуть ее из наших жизней… не по-людски это. Словно сестру продать. Может, она и не человек вовсе, но все равно как сестра нам стала. Так что не можем. Сами разберемся. Вплоть до крайней меры, если потребуется, применим, не сомневайся… но только сами.

– Хорошо. – Зимин кивнул. – Я понимаю. Будь по-вашему. С одним условием – вы узнаете, кто она на самом деле, откуда взялась, и расскажете мне.

– Годится. – Филин заметно расслабился. – Совет примешь?

– Мудрый? – Леонид усмехнулся. – Конечно приму, о чем спрашиваешь!

– Вот смотри, все ты здорово прокачал, раскрыл дело и всякое такое… но ты задумался хоть на минуту, а кто автор тех записей, из которых ты пищу для выводов почерпнул? Он-то откуда все узнал? Да еще с такими подробностями, о которых мы сами не знаем! Если он такой умный и просвещенный, может, он знает ответ и на главный вопрос: кто такая или что такое на самом деле Алевтина?

– Получился не совет, а большой вопрос, – заметил Леонид.

– Ну, тут уж как сумел, так и сформулировал. – Филин улыбнулся и развел руками. – Давай пять.

Леонид пожал руку Никите, Покровскому, Бадмаеву, развернулся и пошагал через темный лес к своему «Орлу».

«Темный лес, – Зимин хмыкнул. – Очень символичный антураж. С одной стороны, понятно, что этот бесконечный день вместе со всеми проблемами закончился. С другой стороны, абсолютно непонятно, что ждет завтра. Можно лишь догадываться, вглядываясь в кромешную темноту. Одно видно даже в темноте – на самом деле самое интересное еще впереди. Сто процентов. Или фейхоа мне вместо завтраков до конца времен».

Примечания

1

Ужас (греч.).

2

Страх (греч.).

3

Баха – город в Мексике, место проведения автогонок.

4

Нюрбургринг – гоночная трасса в Германии.

5

Злые духи (бурят.).

6

Ныне: Нестеров – Добровольск.

Content

Вячеслав Шалыгин
Разведчики

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания