Питер Устинов

Старик и мистер Смит

Притча

Моим детям

ТАМАРЕ, ПАВЛЕ, ИГОРЮ, АНДРЕА

(в порядке появления)

Существует слабая вероятность, что событий, описанных в этой книге, на самом деле не произошло; куда более вероятно, что если они имели место в действительности, то никогда больше не повторятся.

— Бог? С двумя «г», я полагаю? — спросил портье, не поднимая головы.

— С одним, — виновато ответил Старик.

— Необычная фамилия, — заметил портье.

— Необычная? Единственная и неповторимая! — Старик мягко улыбнулся.

— Имя?

— У меня его нет.

— Можно инициалы.

— Раз нет имени, значит, нет и инициалов. По-моему, это логично. Тут портье впервые устремил на клиента пронизывающий взгляд. Старик заерзал, понимая всю неловкость ситуации.

— Вам это, должно быть, тоже кажется необычным? — пришел он на помощь собеседнику и, желая утешить его, добавил: — Причина проста. У меня нет имени, потому что никогда не было родителей. Вы удовлетворены?

— Родители были у всех, — с ноткой угрозы заявил портье.

— А у меня не было! — горячо воскликнул Старик.

Наступила пауза. Оппоненты внимательно разглядывали друг друга. Затем портье натужно-отрешенным тоном осведомился:

— И надолго вы к нам?

— Не могу сказать. Я так непредсказуем.

— Непредсказуем, — задумчиво повторил портье. — Так-так. А как вы намерены расплачиваться за проживание?

— Понятия не имею. — Старику беседа явно начинала надоедать. — Мне казалось, что в отеле такого класса…

— Разумеется, — перешел к обороне портье. — Но даже в самой респектабельной гостинице клиент, объявляющий себя Богом с одним «г» и не имеющий инициалов, не говоря уж о чемоданах, может вызвать кое-какие вопросы.

— Я же вам сказал: чемоданы скоро прибудут.

— Их принесет ваш друг?

— Да. Мы ведь с ним понимаем, что без чемоданов получить номер в отеле практически невозможно.

— А что, вы уже пытались?

— О да.

— Могу ли я поинтересоваться, чем закончились ваши попытки?

— Ничем. Вот мы и купили чемоданы.

— Просто чемоданы? Пустые?

— До чего же вы любопытны.

— Прошу прощения. Но все же хотелось бы выяснить, как вы будете платить за номер. Я сам отнюдь не любопытен, но вот мои работодатели… В общем, вы понимаете.

— Вы просите, чтобы я объяснил вам про деньги. Чего у меня только не просили — здоровья, мира, победы, спасения… Часто речь шла о вещах весьма важных, затрагивающих судьбы целых народов. Обычно я остаюсь глух к подобным просьбам, потому что они слишком неточны, неконкретны. Сам не понимаю, почему меня так раздражает ваша вполне объяснимая дотошность… Очевидно, это возрастное… Вот, посмотрите-ка, это вас устроит?

Старик извлек из недр своего бездонного кармана горсть монет и насыпал на стеклянную стойку целый холмик. Некоторые из монет упали на пол, но укатились недалеко, так как по большей части были неправильной формы.

— Бой! — крикнул портье, и мальчишка в ливрее стал ползать по полу, собирая деньги.

Тем временем служитель разглядывал монеты на стойке.

— Надеюсь, вы не собираетесь расплачиваться этим?

— Что-нибудь не так?

— По-моему, это что-то греческое и к тому же очень древнее.

— Как время-то летит, — вздохнул Старик. — Сейчас еще разок попробую. Портье выжидательно выстукивал карандашом морзянку по поверхности стола, а Старик снова рылся в карманах, напряженно насупившись, словно задача оказалась труднее, чем он предполагал. Затем вытащил целый пук зеленых банкнот, похожих на растрепанные листья салата.

— А эти вам как? — спросил он, явно утомленный предпринятым усилием. Портье подозрительно уставился на пачку, которая внезапно ожила и, словно распускающий лепестки бутон, расположилась на стойке поизящней.

— На первый взгляд…

— Сколько времени сможем мы прожить здесь на эту сумму?

— «Мы»? Ах да, вы ведь с другом… Трудно так сразу сказать, но, полагаю, не меньше месяца. Конечно, это будет зависеть от того, станете ли вы пользоваться мини-баром, сервисом, услугами лакея и так далее…

— Месяц? Вряд ли мы задержимся здесь так долго. Слишком многое нужно посмотреть.

— Приехали полюбоваться вашингтонскими достопримечательностями? — попытался изобразить умильность портье, чтобы у клиента не осталось неприятного осадка.

— Да, мы очень интересуемся достопримечательностями. Для нас все, знаете ли, внове.

Портье был в явном затруднении, не зная, как разговаривать с этим восторженным провинциалом, который, однако, держал дистанцию и вел себя более чем уверенно. Но упускать инициативу было нельзя. Всякий уважающий себя портье должен уметь не только замечать существенные мелочи, но и игнорировать вещи, которые мешают добросовестному исполнению профессиональных обязанностей.

— Отличные экскурсии устраивает фирма «Наследие янки», — сообщил служитель, доставая стопку рекламных буклетов. — Вы сможете посетить и Национальную галерею, и Смитсоновский институт, и…

— Белый дом, — подсказал Старик, заглядывая в какую-то бумажку.

— Ну, это несколько сложнее, — улыбнулся портье. — Туда туристические группы больше не пускают. Соображения безопасности.

— Да я бы с группой и не пошел, — утешил его Старик. — Один схожу. Ну, может быть, с другом.

— Для этого необходимо особое приглашение. Старик внушительно сказал на это:

— Ни от кого никогда не ждал приглашения, а теперь переучиваться уже поздно.

— Вас никогда никуда не приглашали?

— Никогда. Мне возносили молитвы, меня умоляли, мне приносили жертвы, даже всесожжения — в давние времена, — но приглашений я не получал ни разу.

В этот момент внимание портье привлек еще один старик, застрявший с чемоданами меж вращающихся входных дверей. Чемоданы были преотвратные, пластмассовые. Старикашка же выглядел так: черные буйные патлы, зловеще обрамляющие лицо; физиономия разительно контрастировала с фарфоровой румяностью первого долгожителя — жуткая, вся какая-то мятая и искореженная, в глубоченных морщинах, прямо не лицо, а застывшая маска отчаяния; черные глаза, казалось, вобрали весь мрак и ужас мироздания, с подрагивающих век то и дело сбегали слезы, теряясь в бороздах пергаментных щек.

— Mon Dieu, — пробормотал портье, наблюдая за схваткой старичка с дверями. — Он старше самого Господа Бога.

— Нет, мы примерно одного возраста, — возразил Старик.

— Бертолини! Анвар! — позвал портье.

Двое привратников были так увлечены впечатляющей картиной, что лишь теперь вспомнили о своих обязанностях и стремглав бросились выручать страдальца. Чемоданы у него оказались подозрительно легкими.

Неровной походкой старикашка приблизился к стойке.

— Ну наконец-то, — недовольно пробурчал Старик.

— В каком смысле «наконец-то»? — огрызнулся вновь прибывший.

— Я тут стою, жду, болтаю о всякой ерунде. Ты же знаешь, как это меня утомляет. Откуда чемоданы?

— Украл. Ты ведь не думал, что я стану их покупать? Да и денег у меня не было.

— Ваше имя? — вмешался портье, делая вид, что разговор приятелей его совершенно не интересует.

— Смит, — быстро ответил за своего товарища Старик.

Не поднимая глаз от регистрационной книги, портье едко заметил:

— Постояльца, который регистрируется под фамилией «Смит», обычно сопровождает «миссис Смит».

Этот комментарий Старика явно озадачил, а у его напарника вызвал недовольную гримасу.

— В данном случае никакой миссис Смит нет, — промямлил Старик. — Брак, знаете ли, дело хлопотное, столько всяких сложностей, обязательств.

— Это ты виноват! Ты вообще во всем виноват! — выкрикнул мистер Смит, и влага из его глаз брызнула во все стороны — будто лошадь фыркнула. — Если б не ты, я тихо-мирно жил бы в кругу семьи и горя бы не знал!

— Ну хватит! — гаркнул на него Старик, да так свирепо и зычно, что немногочисленные постояльцы, по воле случая оказавшиеся в эту минуту неподалеку, ринулись врассыпную.

— Номера пятьсот семнадцатый и пятьсот восемнадцатый! — заорал портье что было сил, но по сравнению с величественным басом Старика его голосок прозвучал жидковато. Однако служителя это обстоятельство ничуть не обескуражило — в гостиничном бизнесе приходится обходиться тем, что есть. Тут главное — уметь закрывать глаза на кое-какие вещи, но клиента в любом случае надо видеть насквозь.

— И заберите свои деньги, пожалуйста.

— Пусть полежат у вас.

— Нет уж, лучше заберите, — проявил мужество портье. Старик отщипнул от горки несколько купюр.

— Остальное вам — за труды.

— Остальное мне? — недрогнувшим голосом переспросил служитель.

— Вам. Как вы думаете, сколько там? Просто любопытно. Портье покосился на банкноты.

— Думаю, от четырех до пяти тысяч.

— Вот как. Вы счастливы? Я ведь не знаю цены деньгам.

— Вижу, сэр. Отвечая на ваш вопрос, счастлив я или нет, скажу: не первое и не второе. Я — гостиничный работник. Если передумаете по поводу денег…

Но было поздно. Ажурная решетка лифта уже закрылась за обоими пожилыми джентльменами, их кошмарными чемоданами и двумя носильщиками, Бертолини и Анваром.

Разведенные по соседним комнатам, приятели не без труда сообразили, что можно открыть внутреннюю дверь, ведущую из одного номера в другой. В качестве чаевых Анвар и Бертолини получили от рассеянного Старика несколько древнегреческих драхм и удалились, так и не решив, нужно ли в этом случае говорить «спасибо». Долгожители обосновались в номере мистера Смита.

Водрузив один из чемоданов на столик, мистер Смит щелкнул замками и заглянул внутрь.

— Что ты там рассматриваешь? — поинтересовался Старик.

— Ничего. Я всего лишь открыл свой чемодан. Что тут необычного?

— Все. Ты отлично знаешь, что чемодан пустой. Немедленно закрой и не притрагивайся к нему больше до тех пор, пока мы отсюда не съедем. Мистер Смит подчинился, проворчав:

— Ничуть не изменился. Все командует…

— Если я что-то говорю, на то есть своя причина, — веско пояснил Старик.

— Это-то больше всего и раздражает.

— Если мы хотим, чтобы наша миссия удалась, нужно вести себя как можно естественней.

— Ага, «естественней». С нашими-то патлами и в этих хламидах?

— Возможно, в интересах дела мы будем вынуждены несколько изменить свой облик. Я заметил, что люди теперь одеваются иначе. Некоторые носят волосы длинными, как то предусмотрено природой, другие коротко стригут их, или укладывают в зверообразные прически, или намазывают жиром, превращая в подобие липких и сальных сталагмитов черного цвета.

— Ну почему обязательно черного? Я видел куда более кричащие расцветки: и желтую, и синюю, и красную, и зеленую. Надеюсь, ты не собираешься…

— Нет-нет, — сурово оборвал его Старик, который начал уже уставать от неумолчного брюзжания своего компаньона. Что ни скажи, все ему не так! — Это не понадобится. Просто я не хочу стать объектом пристального интереса со стороны горничных. Эти особы наверняка обратили бы внимание на пустой чемодан и поделились бы своим открытием с коллегами. Сам знаешь, новости среди людей распространяются со скоростью лесного пожара.

— Но ты сам раскрыл себя тому человеку за стойкой. Помнишь, ты спросил у меня, откуда чемоданы?

— Помню. А ты со свойственным тебе тактом ответил, что они краденые.

— И ты думаешь, что человек за стойкой более надежен, чем прочие слуги этого постоялого двора?

— Да, думаю.

— Можно спросить почему? — Голос мистера Смита стал похож на треск, производимый гремучей змеей.

— Потому что я дал ему на чай пять тысяч долларов! Я заплатил ему за молчание! — Старик отчеканил каждое слово, чтобы усугубить эффект сказанного.

— А-а, понятно. Теперь осталось кинуть пару тысяч горничным, и никаких проблем, — хмыкнул мистер Смит.

— Я не из тех, кто бросает деньги на ветер. Вот если бы ты закрывал чемодан на ключ…

— Ты этих денег не заработал! Смит замолчал, возясь с замком.

— Когда закончишь, пойдем в ресторан поужинаем, — сказал Старик.

— Мы не нуждаемся в пище.

— Да, но остальным знать об этом вовсе не обязательно.

— Вечная показуха!

— Не забывай, мы находимся на Земле. Тут все на этом держится.

Перед самой дверью мистер Смит вдруг встрепенулся и вновь весь наполнился энергией. Заклекотал разгневанной вороной, замер на месте как вкопанный и возопил:

— А почему ты обозвал меня «мистером Смитом»?!

Старик утомленно смежил веки. Он предвидел эту претензию и даже удивлялся, что приходится ждать так долго.

— Послушай, я достаточно намучился с собственным именем. Не хотелось начинать все сызнова.

— И как же ты назвался?

— Своим именем. Это было с моей стороны глупо.

— Фу-ты ну-ты. Ты всегда так кичился своей честностью.

— А ты своей нечестностью.

— По твоей милости, заметь!

— Снова старая песня. Идем-ка лучше, а то ресторан закроется.

— С чего ты взял?

— Предполагаю. И, как всегда, предполагаю правильно. Мистер Смит насупился и из вредности сел.

— Неужели ты думаешь, что подобное поведение пойдет на пользу нашему расследованию? — воззвал к его благоразумию Старик. — Пойдут сплетни: мол, что за диковинные постояльцы — постельное белье им менять не нужно, пищи они тоже не употребляют! Ну имей же ты совесть!

Смит поднялся, зловеще хихикнул:

— Заключительное замечание настолько абсурдно, что я, со свойственным мне безупречным чувством юмора, оценил его по достоинству. Ладно, иду. Но насчет «старой песни» мы еще потолкуем. Слишком глубока моя рана, слишком мучительна боль.

Последние слова были сказаны так неторопливо, так просто, что по спине Старика (вернее, по тому месту, где полагалось бы быть спине) пробежали мурашки.

— …Засим могу предложить каберне «Христианские братья» или совиньон «Мондави» — отличные вина, просто отличные; а если вам хочется чего-нибудь более старого (но, учтите, старое вовсе не обязательно более изысканное), я бы посоветовал взять бордо «Фор-де-ля-Тур» урожая 1972 года или бургундское «Ля-Таш» 1959 года по две тысячи восемьдесят долларов за бутылку. Это на десерт, а к ужину у нас имеется широкий ассортимент превосходных столовых вин.

Все это было произнесено без пауз, на едином дыхании.

— В нашем возрасте все вина кажутся молодыми, — улыбнулся Старик метрдотелю.

— Оценил вашу шутку по достоинству, — поклонился тот.

— А это не шутка, — пробрюзжал мистер Смит.

— Touche (фехтовальный термин), — откликнулся метродотель (надо же было что-то ответить).

— Принесите первую бутылку, на которую упадет ваш взгляд.

— Белого или красного? Старик покосился на соседа.

— А компромисса не бывает?

— Есть розовое.

— Отличная идея, — одобрил Старик.

Мистер Смит ограничился суровым кивком, и метрдотель удалился.

— На нас все пялятся, — прошипел Смит. — Зря мы сюда притащились.

— Напротив, — невозмутимо ответил Старик. — Зря они на нас пялятся.

Он поочередно воззрился на каждого из любопытствующих, и те один за другим отвели взгляд.

Ужин не удался. Сотрапезники так давно не вкушали пищи телесной, что пришлось все вкусовые ощущения разрабатывать заново. Перерывы между сменами блюд показались обоим слишком долгими, скоротать время помогла беседа, а беседовали они столь живописно, что вновь оказались в центре внимания. Запуганные Стариком посетители не осмеливались глазеть на собеседников в открытую, однако нет-нет да и посматривали туда, где под мизантропическим мраморным тритоном, плюющимся струйкой воды в мраморный фонтан, восседали старцы, похожие на два шатра — белый и черный. Атмосфера сгущалась, и даже пианист, существо в обычных обстоятельствах лочувствительное, не смог доиграть до конца свою «Гранаду» и сконфуженно удалился, вытирая потный лоб.

— Поговорим начистоту, — негромко, деликатно начал Старик. — Твоя последняя реплика, произнесенная перед тем, как мы покинули номер, тронула меня своей искренностью. Можешь относиться ко мне как угодно, но я не хочу, чтобы ты мучился.

Мистер Смит хохотнул — не столько иронически, сколько неприязненно. Однако сразу же вслед за тем посерьезнел и призадумался, подбирая нужные слова.

— Больше всего меня обижает мотивация твоего поступка. Она настолько очевидна! — изрек он наконец.

— Ты мне уже говорил это раньше, или я слышу подобное заявление впервые?

— Разве упомнишь? Мы столько веков не виделись! Может, и был такой разговор, но, по-моему, я все-таки проговариваю тебе этот выстраданный упрек впервые.

Старик решил прийти ему на помощь:

— Помню твой душераздирающий крик, когда ты полетел за борт. Это воспоминание преследовало меня потом долгие годы.

— Преследовало… — буркнул Смит. — Да уж, красиво получилось, ничего не скажешь. Я стоял к тебе спиной, разглядывал перисто-кучевое облачко, и вдруг, безо всякого предупреждения, сильнейший толчок, и я падаю! На земном языке, между прочим, это называется убийством.

— По-моему, ты жив и здоров.

— Я же говорю: на земном языке.

— Ну извини, — сдался Старик, очевидно, полагая, что тем самым закрывает тему.

— «Извини»?! — изумился Смит.

— У меня же не было возможности принести тебе извинения раньше.

— Ладно. Дело не в изгнании. Это я бы еще пережил. Да и потом, рано или поздно я все равно ушел бы сам. Но мотив, мотив! Тебе понадобилось скорректировать кошмарный просчет в твоем Творении, где все было так замечательно продумано и выверено!

— Какой еще просчет? — несколько нервозно спросил Старик.

— А такой. Если все вокруг беленькие, то как, спрашивается, распознать тебя?

— В каком смысле? — Старик облизнул губы.

— Чтобы белое было белым, нужна чернота, — отчеканил Смит без своих обычных ужимочек. — Если вокруг одна белизна, белого не существует. Ты спихнул меня вниз, чтобы выделиться. Стало быть, мотив твоего поступка — тщеславие.

— Нет же! — возмутился Старик. И, немного подумав, добавил: — Надеюсь, что нет.

— За тобой должок. И тебе никогда за него не расплатиться, сколько ни кайся. До моего изгнания никто, даже ангелы, не понимал, что ты собой являешь, никто не чувствовал исходящего от тебя тепла, не видел сияния. Но появился я, и на фоне тьмы ты стал видим во всей своей красе. Так продолжается и по сей день.

— Для того мы и наведались с тобой на Землю, чтобы проверить, видим ли я и видим ли ты.

— Если бы не я, не моя жертва, ты был бы невидимкой! — прошипел мистер Смит.

— Готов признать, что отчасти ты прав. — Старик понемногу приходил в себя.

— Но только не делай вид, что новая жизнь пришлась тебе не по вкусу — во всяком случае на первых порах. Ты совершенно справедливо сказал: не столкни я тебя, ты рано или поздно ушел бы сам. Стало быть, семя было посажено, и ему оставалось только взрасти. Я изгнал того ангела, которого и следовало изгнать.

— Не спорю. Мои бывшие коллеги были абсолютно бесхарактерными созданиями, за исключением разве что Гавриила, который вечно вызывался участвовать во всяких рискованных предприятиях, доставлять невесть куда головоломные послания и так далее. А знаешь, почему он это делал? Ему тоже было скучно. Как и мне.

— Он никогда этого не показывал.

— Да разве ты способен распознать скуку?

— Теперь — да. Способен. Но в ту эпоху, когда Земля еще пахла свежим крахмалом…

— А эти твои жуткие серафимы и херувимы со своими писклявыми голосишками! Все гнусавили, гнусавили хоралы, без единого диссонанса, без игривой гармонии, без перепада настроений — исключительно в мерзейший унисон! Их был по меньшей мере миллион, кошмарные создания, какие-то марципановые статуэтки — чистенькие, приглаженные, в жизни не видали ни пеленки, ни ночного горшка!

Старик беззвучно трясся в припадке великодушного смеха. Он протянул Смиту руку, и тот от растерянности ее пожал.

— Да уж, серафимы и херувимы — не лучшее из моих творений, — хмыкнул Старик. — Ты прав. Ты вообще часто бываешь прав. И у тебя природный дар остроумия. Сплошное удовольствие слушать, когда ты что-то описываешь или рассказываешь. Правда, иногда ты злоупотребляешь метафорами, и это мешает разглядеть наименее яркие из твоих перлов. Я очень рад, что наконец затеял это путешествие и мы встретились вновь.

— Я не держу на тебя зла. Просто люблю ясность.

— Даже слишком любишь…

— Что поделаешь — столько столетий копил гнев и обиду.

— Понимаю, понимаю.

Старик заглянул мистеру Смиту в глаза, накрыл его ледяные руки своими теплыми, мягкими лапищами.

— Действительно. Не будь тебя, меня бы не распознали. Но и наоборот: не будь меня, ты тоже не существовал бы. Каждый из нас в одиночку лишен смысла. Вместе же мы образуем гамму,'палитру, Вселенную. Мы не смеем быть ни друзьями, ни даже союзниками, но говорить друг другу «здрасьте» — это уж в порядке вещей. Давай постараемся вести себя в этой щекотливой ситуации вежливо и достойно. Нам ведь необходимо выяснить, нужны ли мы миру, как в прежние времена. Или, быть может, мы давно уже стали роскошью, а то и излишеством? В победе и в поражении мы должны быть неразлучны, и будь что будет.

— Не вижу причины с тобой ссориться, разве что… — Мистер Смит скорчил шкодливую гримасу.

— Осторожней! — воззвал к нему Старик. — Мне удалось наладить между нами некое подобие равновесия. Я пошел на компромисс. Так смотри же, а то все испортишь.

— Тут нечего портить, — проскрипел Смит. — Я же не дурак. Геометрия наших взаимоотношений мне понятна — что можно, чего нельзя. Я прибыл сюда не для того, чтобы с тобой тягаться. Не стоит игра свеч после стольких-то лет. Просто я подумал…

— О чем? — подзадорил его Старик, желая подогнать мыслительный процесс собеседника.

— Каков парадокс! Чтобы заставить меня выполнять новую функцию, ты воспользовался трюком из моего, а не из твоего арсенала.

Старик погрустнел и сказал внезапно постаревшим голосом:

— Это правда. Чтобы создать Дьявола, пришлось прибегнуть к дьявольскому средству — толкнуть тебя сзади, когда ты этого совершенно не ожидал.

— Вот это я и хотел услышать. Печально улыбнувшись, Старик спросил:

— Хочешь еще супа? Трюфелей? Ветчины? Форели? Паштета? Мятного чая?

— Произошло то, что должно было произойти, — махнул рукой Смит. — Спасибо, больше ничего не хочу.

Увлеченные беседой, они не заметили, что свет в зале потускнел — верный признак прекращения жизнедеятельности на кухне. Между администрацией отеля и профсоюзной организацией разворачивался конфликт, и засидевшиеся посетители были явно некстати. Им приходилось подолгу дожидаться расчета, шум и крики все нарастали, официанты вообще перестали заглядывать в зал, и последние из клиентов застряли за столиками всерьез и надолго.

— Идем отсюда, — сказал Старик. — Завтра расплатимся.

— Дал бы ты мне немного денег, иначе придется у кого-нибудь украсть.

— Конечно-конечно, — радостно пообещал Старик.

Никто и не заметил, как в зал вернулся пианист, заиграл и тихонько запел, очевидно, решив урвать напоследок хоть малую толику аплодисментов. Старички пробирались к выходу, а вслед им неслось:

— «Падают грошики медные, падают прямо с Небес…»

Следующее утро. В сне оба не нуждались, поэтому ночь показалась долгой, тем более что вступать в беседу и подвергать опасности хрупкую, едва установившуюся гармонию в отношениях ни тому, ни другому не хотелось. Старик как раз сотворил немного денег для мистера Смита, а тот аккуратно укладывал их в карман, когда раздался деликатный стук в дверь.

— Войдите, — пропел Старик.

— Заперто, — ответили снаружи.

— Минутку.

Подождав, пока мистер Смит закончит операцию с наличностью, Старик подошел к двери и открыл ее. В коридоре топтались портье и четверо полицейских. Сии последние с совершенно излишней прытью ринулись в номер.

— Что такое?

— Прошу прощения, — сконфузился портье. — Я должен еще раз поблагодарить вас за вашу беспредельную щедрость, но, к моему глубокому сожалению, банкноты оказались фальшивыми.

— Неправда, — возмутился Старик. — Я сам их сделал.

— И готовы подтвердить это в письменном виде? — оживился старший из полицейских (фамилия — Кашприцки).

— Да в чем дело?

— Самому делать деньги не положено, — невозмутимо объяснил патрульный О'Хаггерти.

— А я в посторонней помощи не нуждаюсь, — с достоинством парировал Старик. — Вот, смотрите!

Он порылся в кармане, чуть поднатужился, и на ковер потоком посыпались сияющие монеты, словно конфетки из торгового автомата.

Двое полицейских тут же непроизвольно рванулись вперед на полусогнутых, но Кашприцки на них прикрикнул, и они замерли на месте. Зато плюхнулся на четвереньки портье.

Кашприцки:

— Ну, чего там? Портье:

— По-моему, испанские песо эпохи Филиппа П.

— Вы что, нумизматикой промышляете? Да? — спросил Кашприцки. — Но это не дает права мухлевать с «зеленью». Федеральное правонарушение, ясно? Я вас обоих забираю.

Патрульный Кольтелуччи:

— Наручники? Кашприцки:

— Да уж, давай по всей форме. Мистер Смит занервничал:

— Может, смоемся? Покажем фокус?

— Стоять! — рявкнул патрульный Шматтерман, выхватил пистолет и выставил его вперед, вцепившись в рукоятку обеими руками. Вид у него был такой, словно он собрался пустить струю на рекордное расстояние.

— Мой дорогой Смит, если мы хотим ознакомиться с жизнью человечества и с тем, как человеки обходятся друг с другом, нам придется мириться с мелкими неудобствами. Иначе зачем мы сюда явились?

Щелкнули наручники, и весь кортеж проследовал из номера в коридор. Замыкал шествие портье, выражавший глубочайшее сожаление по поводу случившегося — как от имени администрации, так и от себя лично.

В участке задержанных заставили снять верхнюю одежду, и они предстали пред грозные очи самого капитана Экхардта. Немигающим взором из-под графленого, как нотная бумага, лба, из-под стального ежика волос обжег он подозреваемых. За толстыми линзами очков глаза капитана казались парой мелких устриц.

— Так. Этот — Смит, понятно. А имя?

— Джон, — поспешно ответил Старик.

— А сам Смит что, язык проглотил?

— Он… Его лучше не спрашивать… Понимаете, он однажды очень неудачно упал.

— Давно?

— До того, как вы появились на свет.

Капитан некоторое время молча разглядывал того и другого, потом поинтересовался:

— Он псих? Или вы оба с придурью?

— Грубость — тяжкий грех, — усовестил его Старик.

— Ладно. Давай разберемся с тобой. Фамилия?

— Бог… Богфри.

— То-то. Я уж думал, мы кощунствовать вздумали. Что у них в багаже?

— Ничего, — ответил один из патрульных.

— И в карманах тоже, — добавил другой. — Если не считать сорока шести тысяч восьмисот тридцати долларов наличными в правом внутреннем кармане.

— Сорок шесть тысяч?! — взревел Экхардт. — Это у которого же?

— У чернявого.

— У Смита. Та-ак. Кто сляпал банкноты — ты или Смит?

— Деньги сделал я, — ответил Старик, всем своим видом показывая, как надоел ему этот разговор. — А потом отдал Смиту.

— Зачем?

— На мелкие расходы.

— Сорок шесть тысяч? На мелкие расходы? Что ж тогда, по-твоему, крупные расходы? — возопил капитан.

— Как-то не задумывался над этим, — ответствовал Старик. — Я уже объяснял тому джентльмену в гостинице, что плохо представляю себе стоимость денег.

— Зато представляешь, как их подделывать.

— Я их не подделывал. У меня поистине бездонные карманы. Они как рог изобилия, в них чего только нет. Мне достаточно подумать о деньгах, и карманы тут же ими наполняются. Беда в том, что я не всегда сразу могу вспомнить, в каком месте и каком времени нахожусь. Сам не пойму, почему мне вздумалось сегодня в гостинице высыпать на пол именно испанские дублоны или как там они назывались. Должно быть, на меня подействовала мебель, которой обставлен номер. Я на миг вспомнил бедного Филиппа. Каким чудовищным образом выражал он свою воображаемую любовь к моей персоне! Бывало, сидит, укутавшись в изъеденные молью соболя, воздух весь пропах камфарой и ладаном, а от ледяных стен Эскориала так и веет стужей.

Тут мистер Смит недобро осклабился:

— Выходит, не справилась твоя камфара с моей молью. Наша взяла.

— Хорош болтать! — оборвал его Экхардт. — Я не дам увести разговор в сторону. Утром вы оба предстанете перед судьей по обвинению в изготовлении фальшивых денег и попытке мошенничества. Признаваться будете? Адвокат нужен?

— Как же я буду ему платить? — удивился Старик. — Ведь для этого мне придется опять делать деньги.

— Вам может быть предоставлен бесплатный защитник.

— Нет, благодарю. К чему зря отрывать человека от дела? Но у меня к вам просьба. Для того чтобы у нас с мистером Смитом появился хотя бы мизерный шанс на оправдание, я должен понять, каким образом вы установили, что мои деньги фальшивые?

Капитан Экхардт улыбнулся с мрачным удовлетворением. Он чувствовал себя гораздо спокойнее, когда речь заходила о вещах практических и ясных, которые подтверждаются неопровержимыми фактами и лишний раз свидетельствуют о технологической мощи Соединенных Штатов.

— У нас много проверенных способов, и каждый основывается на научной методике, которая постоянно обновляется. Все время совершенствуется, понятно? В подробности я вас посвящать не стану, ведь мы в некотором роде конкуренты по бизнесу: вы пытаетесь выйти сухими из воды, а мое дело — вас зацапать. И зарубите себе на носу: в нашей великой стране гражданам предоставлена неограниченная свобода частного предпринимательства, но подделка дензнаков к этой категории не относится. И я позабочусь о том, чтобы вашей братии вольготно не жилось. Я и другие блюстители закона.

Старик промолвил с обезоруживающе мягкой улыбкой:

— Прежде чем вы предадите нас в беспристрастные руки закона, скажите — ну просто из любезности, а? Мои деньги намного хуже настоящих?

Капитан был в общем-то человеком незлым. Незлым, но безжалостным, ибо в его мире, где даже справедливость отмеряется лишь от сих и до сих, уважают решительность (хоть бы и опрометчивую), а любого сомнения стыдятся как проявления некомпетентности. Экхардт взял со стола одну купюру и воззрился на нее с демонстративной снисходительностью.

— По стобалльной системе я поставил бы тебе тридцать. Водяные знаки небрежные, гравировка нечеткая, подпись казначея разборчива, а должна быть закорючка. Одним словом, работенка так себе.

Старик и мистер Смит обеспокоенно переглянулись. Выходит, все не так просто, как им представлялось?

Капитан поместил их в одну камеру — из чувства сострадания. Была, правда, и еще причина.

* * *

— Ну, и долго мы намерены тут торчать? — спросил мистер Смит.

— Недолго.

— Мне здесь не нравится.

— Мне тоже.

— От стен так и пышет враждебностью. Не понимаю, почему люди относятся ко мне с недоверием? И ты тоже хорош — не дал рта раскрыть. «Он неудачно упал». Очень остроумно.

— Никто не понял, что это шутка.

— Я понял, ты понял. Этого вполне достаточно. Если уж по большому счету. Старик улыбнулся и лег на железную койку, повернулся слегка на бок и уютно сложил руки на животе.

— Как все переменилось, — раздумчиво молвил он. — С момента нашего воссоединения не прошло и суток, а мы уже в темнице. Кто мог предвидеть, что это случится так скоро? Да и причина, честно говоря, несколько неожиданна.

— Ты мог предвидеть. Но не сделал этого.

— Увы. Я никогда не отличался наблюдательностью, не говоря уж о способности предугадывать перемены. Помню ранние годы, когда смертные еще не признавали меня Богом и думали, что небожители обитают на горе Олимп. Люди думали, что боги живут так же, как они сами, — этакая бесконечная комедия из жизни господ, увиденная глазами прислуги. Счастливые и несчастливые развязки, смесь суеверий, фантазий и домыслов. Всякие там нимфы, превращающиеся то в деревья, то в парнокопытных, то в скорбно-певучие ручейки. Жуткая чушь! А меня представляли или быком, или мухой, или каким-то эфиром, выдуваемым из распученных чресл Земли. «Вот были дни, мой друг», как поется в песне. У каждого божка свои святилища, каждому положен свой паек молитв. Небожители даже не ревновали друг к другу — столько у них было суетни. Если и ревновали, то лишь тогда, когда этого требовала фабула. Жизнь богов была настоящим приключением, или, как теперь говорят, мыльной оперой. А религия — продолжением земного бытия на более высоком, но отнюдь не более достойном уровне. Комплекс вины еще не отравлял сладость священного нектара, болтуны и лжепосредники еще не успели заморочить человечеству голову.

Мистер Смит весело расхохотался:

— А помнишь, какой поднялся переполох, когда тот эллин, первый античный альпинист, вскарабкался на вершину Олимпа и увидел, что там ничего нет? Старик, похоже, не разделял веселья собеседника.

— Переполох поднялся у нас, а не у людей. Перепуганный скалолаз ничего не сообщил соплеменникам о своем открытии — боялся, что его на куски разорвут. Страшась совершить одну непоправимую глупость, он сделал другую: признался во всем жрецу. Тот, судя по всему, был политическим назначенцем и велел альпинисту держать язык за зубами. Несчастный поклялся, что будет нем как рыба, но жрец задумчиво сказал: «Как тебе верить? Ведь мне-то ты открылся». На это у альпиниста ответа не нашлось, и той же ночью он умер при невыясненных обстоятельствах. Но шила, как говорится, в мешке не утаишь. Кто-то видел, как смельчак лез вверх по склону, другие заметили, каким мрачным и напуганным он спускался. Постепенно, по мере усовершенствования техники производства сандалий, любителей скалолазания становилось все больше и больше. На горе устраивали пикники, и замусоренный Олимп лишился покрова божественной тайны.

— Обиталище богов возносилось во все более высокие сферы, — вставил Смит, — туда, где царствуют радуги и туманы — и в физическом смысле, и в аллегорическом. Тупоумный символизм утопил первобытную безыскусность в вязкой болтологической каше. Простая мелодия затерялась средь выкрутасов аранжировщиков.

От этих слов Старик даже растрогался:

— Не ожидал столь прочувствованной речи от того, кому давно уже нет дела до божественных материй.

— Неужто ты думаешь, я утратил интерес к Небесам после того, как ты меня оттуда турнул? А преступники, которых тянет на место преступления? А выпускники, навещающие бывшую школу, когда уже стали взрослыми? Не забывай, что я тоже когда-то был ангелом. К тому же за минувшие века Небеса переменились куда больше, чем Преисподняя. У нас новшества не в чести, а у вас то одна нравственная доктрина, то другая, да и теологическая мода так переменчива.

— Вовсе нет. Я не согласен.

— Ну как же. В мои времена ты занудно проводил в жизнь принцип идеального совершенства. Совершенство — антитезис индивидуальности. Все мы были идеальны и потому неотличимы друг от друга. Стоит ли удивляться, что я взъерепенился. Вот и Гавриил был недоволен. Возможно, и остальные тоже. Что за жизнь среди сплошных зеркал — куда ни глянь, всюду только твои отражения. Должен признаться: когда ты меня столкнул вниз, я испытал неимоверное облегчение. Хотя внизу меня ожидала вечная неопределенность. Падая, я думал: теперь я один, теперь я — это я, и атмосфера вокруг меня наполнялась теплом и жизнью. Я сбежал, я спасся! Лишь позднее я решил горько обидеться и взращивал в себе горечь, как садовник взращивает цветок, — она пригодилась бы мне в случае повторной встречи с тобой. А ныне, когда встреча свершилась, мне гораздо интереснее не попрекать тебя, а говорить правду. Конечно, Зло — штука скучная, это очевидно. Добро тоже не веселей, но нет во всем твоем творении ничего стерильней, безжизненней и тоскливей совершенства. Неужто ты станешь это оспаривать?

— Не стану, — покладисто, но не без горечи признал Старик. — Слишком многое из того, что ты говоришь, верно, и мне это не нравится. Совершенство — одна из тех концепций, которые кажутся абсолютно бесспорными в теории. А на практике от совершенства просто мухи на лету дохнут. Пришлось от этой идеи отказаться.

— Так-таки отказаться? Раз и навсегда?

— Ну, в общем, да. Возможно, в совершенство все еще верит кое-кто из особенно раболепных святош, считающих, что скука — нечто вроде затянувшейся паузы перед окончательным торжеством истины. Такие люди всю жизнь ждут этого самого торжества, и губы их кривит всезнающая улыбочка. Но для большинства, включая и ангелов (которые так эмансипировались, что я их теперь почти и не вижу), идея абсолютного Добра и абсолютного Зла — концепция давно устаревшая. О себе говорить не буду — не люблю, скажу лучше о тебе, благо ты у меня перед глазами. Возобновленное знакомство, даже такое непродолжительное, позволяет мне сделать вывод: ты слишком умен, чтобы быть абсолютно плохим. Это не комплимент и тем более не оскорбление.

Несимпатичные черты мистера Смита озарились иронической ухмылкой, словно тусклое солнышко промелькнуло на водной ряби.

— Ведь я был когда-то ангелом… — Где-то в самой глубине сумеречных глаз колыхнулось нечто похожее на нежность, но в следующий миг физиономия Смита вновь окаменела. Солнышко скрылось за тучей. — История изобилует злодеями — имя им легион, — которые получили духовное образование. Например, Сталин.

— Кто-кто? — переспросил Старик.

— Неважно. Один семинарист, ставший диктатором в одной атеистической стране.

— А, ты о России.

— Не о России, а о Советском Союзе.

Старик задумчиво наморщил лоб, и мистер Смит сделал для себя открытие: всезнание — это еще полдела, важно уметь находить в бездонных запасниках знаний нужную информацию.

Решив, что у собеседника было достаточно времени, дабы навести порядок в меню своего небесного компьютера, Смит продолжил:

— В любом случае у нас еще будет масса возможностей продолжить нашу нравственно-этическую дискуссию. Я чувствую, кроме тюрем нам на Земле ничего увидеть не удастся. Как бы отсюда выбраться — вот что меня занимает.

— Прибегни к своему могуществу, только, очень прошу, надолго не исчезай. Без тебя мне будет одиноко.

— Да я только проверю, функционирует ли оно, мое могущество.

— Разумеется, функционирует. Надо в себя верить. У тебя обязательно получится. К тому же не забывай: именно наша с тобой чудодейственная сила позволила нам после стольких тысячелетий сойтись на вашингтонском тротуаре. Какая ювелирная точность!

— Функционирует-то оно функционирует, но сколько это продлится? У меня нехорошее ощущение, будто я на каком-то пайке сижу.

— Отлично тебя понимаю. Вдруг начинает казаться, что и твоим возможностям есть предел. Полагаю, этому виной продолжительность нашего с тобой бытия. Ерунда, выкинь из головы.

— Если у меня иссякнет запас трюков, я буду чувствовать себя полным импотентом.

— Не называй их, пожалуйста, трюками, — не без раздражения вставил Старик. — Это не трюки, а чудеса.

— У тебя, может, и чудеса, а у меня трюки, — пренеприятно осклабился Смит. Пауза.

Капитан Экхардт, сидевший со своими помощниками в подвале в особой, звукоизолированной комнатке, насторожился. На лице капитана застыло озадаченно-недоуменное выражение — естественная реакция среднестатистического блюстителя порядка на что-нибудь непонятное. Камера номер шесть, ясное дело, прослушивалась, и полицейские с самого начала пытались вникнуть в беседу двух сокамерников. Безграничная и абсолютно бессмысленная решимость читалась на лицах подслушивающих: челюсти крепко сжаты, брови сосредоточенно насуплены — прямо школьники на экзамене.

— Ну, что скажете, шеф? — рискнул нарушить молчание Кашприцки.

— Ничего не скажу. И не поверю, — если кто из вас скажет, будто понял хоть что-то из этой белиберды. Вот что, О'Хаггерти, сбегай-ка наверх и посмотри, что там у них творится. Не нравится мне эта тишина. Что это была за хреновина про трюки, про побег?

О'Хаггерти поднялся наверх и сразу увидел, что в камере номер шесть всего один заключенный.

— Эй, а где твой приятель? — трагическим шепотом спросил патрульный у Старика.

Тот, похоже, и сам удивился, не обнаружив Смита рядом.

— Должно быть, куда-то вышел.

— На двери тройной замок!

— Других предположений у меня нет.

Экхардт и прочие находившиеся в подвале догадались о произошедшем.

— Кашприцки, марш наверх! Разберись, в чем там дело. Нет, лучше я сам. Шматтерман, не выключай магнитофон. Пусть все регистрируется. Остальные за мной!

Когда капитан приблизился к камере номер шесть, внутри за запертой дверью находились трое: патрульный О'Хаггерти и двое стариков.

— Что такое?! — рявкнул Экхардт.

— Когда я подошел, внутри был только один, вот этот, — пролепетал О'Хаггерти.

— Я так и понял. — Капитан взглянул на Смита: — А ты где был?

— Здесь. Где же еще?

— Врет! — вскричал О'Хаггерти. — Он всего пара секунд как появился, шеф!

— В каком смысле «появился»? В дверь вошел?

— Нет. Просто взял и появился. Материализовался.

— Мате-риа-лизовался? — медленно повторил Экхардт, глядя на своего подчиненного, как на полоумного. — А ты-то что в камере делаешь?

— Зашел, чтобы посмотреть, как можно отсюда выбраться.

— Ну и?..

— У меня не получилось. Не возьму в толк, как Смит это проделал.

— А может, он этого и не делал? Может, он все время был тут.

— Вот и я говорю, — подтвердил Смит.

— А тебя никто не спрашивает, — прикрикнул на него капитан, — так что сделай милость, заткнись.

— Не могу смириться с такой наглой ложью, — не выдержал Старик. Мистер Смит сочувственно зацокал.

— Нет, в самом деле. Я же объяснил вашему представителю, что мистер Смит ненадолго вышел.

— Это каким же манером? — сурово поинтересовался капитан. — Тут супернадежные замки. Новейшая технология, изготовлено фирмой «Мой дом — моя крепость». Без динамита не выйдешь.

Старик блаженно улыбнулся, чувствуя, что момент подходящий.

— Показать, как это делается?

— Валяй показывай, — угрожающе протянул Экхардт и положил руку на пистолет, торчавший из открытой кобуры.

— Договорились. На прощанье хочу поблагодарить вас за приют и ласку.

Все с той же милой улыбкой на устах Старик растаял в воздухе. Экхардт два раза пальнул с бедра, да поздно.

Но присутствующих ждало новое потрясение: мистер Смит пронзительно заверещал — жутко и оглушительно, словно целый птичий базар:

— Ха-ха, стрелок! Где уж вашим трюкам против наших! Попробуй поймай! Пока, привет знакомым! — и ядовито, презрительно расхохотался.

Экхардт не стал ждать и пальнул в третий раз.

Смит поперхнулся, не досмеявшись. Лицо его исказилось — не то от боли, не то от удивления. Впрочем, сделать определенный вывод было трудно, потому что в следующее мгновение исчез и он.

— Я стрелял в ногу, — поспешно объявил Экхардт. А О'Хаггерти взмолился:

— Выпустите меня отсюда.

Мистер Смит материализовался на тротуаре, где его уже поджидал Старик. Оба пребывали в радостном возбуждении после удачно проведенной операции. Смит задержался возле мешка с мусором и, к крайнему неудовольствию спутника, принялся там рыться. Достал замусоленную газету, сунул в карман. Парочка зашагала дальше.

Тем временем в полицейском участке капитан Экхардт, у которого все еще звенело в ушах от выстрелов, понемногу приходил в себя.

— Эй, Шматтерман, можешь выключить магнитофон, — крикнул он, задрав голову к потолку. — Надпиши кассету, зарегистрируй и в досье. Головой за нее отвечаешь, понял?

— Что будем делать, шеф? — спросил Кашприцки, правая рука и верная опора, мощный стимул к принятию волевых решений.

— Это дело нам не по зубам, — шепнул ему Экхардт. Громко шепнул, чтоб остальные тоже слышали. — Выполним наш долг. Свяжемся с наивысшей инстанцией.

— С архиепископом, да? — спросил католик О'Хаггерти и был вознагражден сочувственным взглядом начальника.

— С президентом? — высказал предположение республиканец Кольтелуччи.

— С Федеральным бюро расследований, — медленно, значительно пояснил капитан. — С ФБР… Слышали о такой организации? Ответа не последовало, да Экхардт его и не ждал.

* * *

Когда мистер Смит извлек из мусора третью газету, такую же загаженную, как две предыдущие, Старик не выдержал:

— Неужели так уж необходимо воровать макулатуру из помоек? Диалог происходил на одной из многочисленных вашингтонских аллей.

— Нельзя назвать воровством изъятие предметов, от которых отказались их владельцы, — ответил Смит, с интересом шурша страницами (к некоторым игриво прилипла яблочная кожура). -А владельцы от них отказались, — иначе газеты не лежали бы в этих сияющих черных мешках. Вот если бы я стащил газеты из киоска, тогда это можно было бы квалифицировать как воровство.

— Что ты там читаешь?

— Чтобы понять ментальность тех, кто делает наше пребывание на Земле таким неприятным, нужно изучать прессу. Люди читают газеты для развлечения, а для нас это — работа.

— Ну и какие открытия ты совершил? — скептически осведомился Старик.

— Да вот, проглядел несколько передовиц и пришел к определенному выводу. Люди очень хорошо разбираются в том, что имеет к ним непосредственное отношение, а во всех прочих материях полнейшие профаны. Фальшивые деньги, например, их очень интересуют, потому что угрожают личному процветанию, а это оскорбляет их чувство законности. Поэтому люди изобрели сложнейшие методы выявления фальшивых купюр. А фальшивыми считаются все деньги, в том числе и божественного происхождения, если их произвели не на монетном дворе.

— Чувство законности? Так они законопослушны?

— Нет. У меня создалось ощущение, что люди возмущаются, когда фальшивые деньги используются в нечестных операциях. Очевидно, нечестные денежные операции следует проводить только легитимными банкнотами.

Старик насупился:

— Пока я витаю мыслями в облаках, ты времени даром не теряешь. А почему ты сказал, что они разбираются только в вещах, которые их непосредственно касаются?

— Тут есть статейки на зарубежную тематику: перемены в австрийском правительстве, кризис израильского кабинета, визит Папы на Папуа и прочее. Такое ощущение, что писались эти тексты людьми самоуверенными и обладающими исчерпывающей информацией, но не умеющими этой информацией правильно воспользоваться. Часто встречается выражение «официально не подтвержденная». Не знаю, что это значит. Что-то новенькое.

— Я вижу, ты лучше следил за событиями последних столетий, чем я, — расстроился Старик. — Я, например, и не знал, что у Австрии есть правительство, что в Израиле есть какой-то кабинет и что… Что такое «папа на папуа»?

— Папа на Папуа. Завтра будет на Фиджи, послезавтра на Окинаве и Гуаме. Во вторник возвращается в Рим.

— Не смейся надо мной. Папуа — это где?

— Северная Гвинея, к северу от Австралии.

— А зачем Израилю понадобился кабинет?

— У всех есть кабинет, чем же израильтяне хуже?

— Разве им мало того, что они избранный народ?

— Хотят подстраховаться. Теперь избранный народ сам избирает. А тут без кабинета никак.

— Мне нужно столько всего узнать. — По задумчивому лику Старика пробежало облачко. — А пришел ли ты после прочтения грязных газет к какому-нибудь практическому выводу касательно нашей с тобой ситуации?

— Да. Мы должны изменить внешнюю оболочку.

— Почему?

— Нас слишком легко опознать. Вот мы сейчас гуляем по тенистым аллеям мимо неогеоргианских особняков, словно добропорядочные граждане. А ведь мы с тобой беглые преступники.

— Преступники? — вскинул брови Старик.

— А ты думал. Мы — фальшивомонетчики, скрывающиеся от закона.

— Ну-ну, продолжай.

— У меня по изучении финансового раздела возник план.

— Так вот почему ты так долго не размыкал уст? А я иду и удивляюсь — ты вроде бы никогда, даже в прежние времена, молчаливостью не отличался.

— Время дорого. А план мой таков. Я превращаюсь в азиата…

— Это еще зачем?

— Американцы ужасно озабочены конкуренцией со стороны азиатов. Когда я ориентализируюсь, ты поднатужься и произведи на свет побольше азиатских купюр, которые называются «иены».

— Но они же все равно будут фальшивыми.

— А как иначе? Или ты предпочитаешь воровство? Не будем же мы зарабатывать деньги в поте лица. Каков я тебе в качестве бэйбиситтера? — И мистер Смит зашелся надтреснутым колокольчиком.

— Излагай свой план, — поморщился Старик.

— Свои дензнаки туземцы изучили в совершенстве, — продолжил Смит, справившись с приступом веселья. — Но с японскими банкнотами они знакомы плохо, японских закорючек читать не умеют. А если я еще и выглядеть буду чистым японцем, ни один банковский клерк не заподозрит подвоха.

— Что ты собираешься делать с японскими деньгами после того, как я их создам?

Мистер Смит посмотрел на непонятливого собеседника соболезнующе.

— Я их поменяю в банке.

— На что?

— На настоящие доллары. Старик замер как вкопанный.

— Гениально, — прошептал он. — Очень нечестно, но гениально.

В этот момент из-за угла вылетел автомобиль с синим фонарем на крыше; заскрежетал тормозами, развернулся, ободрав бока сразу нескольким припаркованным машинам, и перегородил мостовую. Старик и мистер Смит инстинктивно подались назад, но и с тыла, уже прямо по тротуару, несся полицейский мотоциклист, а за ним еще один. Затем примчался второй автомобиль, тоже с истерическим воем и скрежетом. Оттуда посыпались люди, все в штатском. Те, что постарше, были в шляпах. Размахивая оружием, люди подхватили Старика и мистера Смита, потащили их к машине и заставили положить ладони на капот, а сами принялись деловито прощупывать просторные одежды арестованных.

— Что я тебе говорил? — заметил мистер Смит. — Надо менять внешность. Не сейчас, так чуть позже.

— Что такое?! — прикрикнул на него главный из людей в штатском.

— Да, чуть позже, — согласился Старик.

Их рассадили по машинам и отвезли на городскую окраину, к какому-то гигантскому зданию.

— Это что, полицейское управление? — спросил Старик.

— Госпиталь, — ответил старший из фэбээровцев, капитан Гонелла.

— Ах, госпиталь.

— Ведь ты, папаша, совсем чокнутый, — промурлыкал Гонелла. — И твой дружок тоже. Попробуем доказать, что вы ни хрена не соображали, когда печатали денежки. Действовали в состоянии умопомрачения. Дадим вам шанс. Только уговор: мы поможем вам — вы поможете нам. На все вопросы доктора отвечать без утайки. Я тебе не подсказываю, что ему говорить. Просто играй по правилам. Тебя спросили — ты ответил. Ясно? И покороче. Можешь нести любую чушь, тут это в порядке вещей, но не утомляй доктора… Ладно, я не имею права на тебя давить… Только вот еще что. Без этих ваших исчезновений, договорились? У нас в ФБР такие фокусы не проходят. Не знаю, как ты это проделываешь, и не хочу знать. Но с исчезновениями завязал, понятно? Пока все.

Задержанных препроводили к регистрационной стойке, где восседала до смерти перепуганная матрона — не то старшая сестра, не то что-то в этом роде. Мистер Смит и матрона воззрились друг на друга со взаимным ужасом, впрочем, вполне объяснимым. Пластиковая табличка, прицепленная к халату дамы, извещала, что зовут ее Газель Маккабр. Она обшарила Старика и Смита инквизиторским взглядом выпученных глаз противоестественно светлого оттенка — казалось, веки из последних сил удерживают в орбитах два рвущихся на волю вареных яйца. Единственной подвижной деталью на сморщенном, застывшем личике был рот. Он алел незаживающей язвой и непрестанно подергивался, словно мисс Маккабр никак не могла извлечь из дырявого зуба остатки вчерашнего обеда.

— Значит, так! — рявкнула матрона (фельдфебели обоего пола почему-то именно этими словами всегда начинают беседу с нижними чинами). — Кто из вас Смит?

— Он, — кивнул на соседа Старик.

— Отвечайте по одному!

— Я, — сказал Смит.

— Так-то лучше, молодой человек.

— Я не молодой человек, а фамилия выдуманная.

— В полицейском протоколе вы значитесь как Смит, и теперь у вас нет права менять показания. Если не хотели быть Смитом, раньше нужно было думать, пока не попали в компьютер. Отныне и по гроб жизни вы останетесь Смитом. Вероисповедание?

Смит надолго закис в мучительном хохоте, ритмично трясясь всем своим тощим телом.

— Я жду, Смит.

— Католик! — прохрипел весельчак и весь вытянулся, словно собрался позировать Эль Греко.

— Не сметь! — гаркнул Старик.

— По одному, я сказала!

— Это уже чересчур, — волновался Старик. — Да и вообще, зачем вам знать наше вероисповедание?

Мисс Маккабр на миг смежила веки, давая понять, что привыкла иметь дело с идиотами и что такими жалкими приемчиками ее из колеи не выбьешь.

— Это делается вот для чего, — ровным голосом учительницы, читающей диктант, объяснила она. — Если кому-то из вас, граждан преклонного возраста, вздумается во время нахождения в нашем госпитале скончаться, мы должны знать, по какому обряду вас хоронить или же, в случае кремации, куда отправлять прах.

— Мы уже столько веков живем на свете и до сих пор не умерли, — молвил Старик. — С чего это мы станем именно теперь менять свои привычки?

Мисс Маккабр взглянула на капитана Гонеллу, тот красноречиво пожал плечами, и матрона понимающе кивнула.

— Ладно, — обернулась она к Старику. — Пусть ваш приятель отдохнет, а мы пока займемся вами. Вы — мистер Богфри.

— Нет, — холодно ответил Старик.

— Но тут так написано.

— Достаточно скверно уже одно то, что под давлением обстоятельств я вынужден прибегать к изготовлению денег, но эти постоянные издевательства переполняют чашу моего терпения. Меня зовут Бог, коротко и ясно. С большом буквы, если хотите соблюдать вежливость.

Мисс Маккабр иронически приподняла оранжевую бровь.

— Вы думали меня удивить? В настоящий момент у нас на излечении три пациента, каждый из которых считает себя Богом. Держим их поврозь, чтоб не кидались друг на друга.

— Я не считаю, что я Бог. Я просто Бог.

— Остальные тоже так говорят. Мы зовем их Бог-один, Бог-два и Бог-три. Желаете стать Богом-четыре?

— Я — Бог от минус бесконечности до плюс бесконечности! И нет других богов!

— Придется его тоже поместить отдельно, — сообщила мисс Маккабр капитану. — Вызову доктора Кляйнгельда.

Старик посмотрел на капитана, который ответил ему улыбкой.

— В Соединенных Штатах семьсот двенадцать мужчин и четыре женщины, которые считают себя Богом. Статистика ФБР. Разумеется, включая Гуам и Пуэрто-Рико. Так что конкуренция у тебя серьезная.

— А Дьяволов сколько? — заинтересовался мистер Смит.

— Не слыхал о таких.

— Приятно чувствовать свою исключительность, — негромко произнес мистер Смит и приосанился, чем, кажется, немало разозлил Старика.

— Так вот оно что, — фыркнул Гонелла. — Ты, стало быть, Дьявол? Класс! Сатана Смит. Как вашего брата крестят — окунают в огненную купель? Ладно, мисс Маккабр, занесите в карточку основные данные, и я подпишу. Пора двигаться дальше. Дел невпроворот.

— Какие данные?

— Ну напишите: Бог и Сатана. Вот денек выдался. Есть чем гордиться.

— Я уже записала их как мистера Смита и мистера Богфри и ничего менять не собираюсь.

— Пусть так. Все одно — липа.

— Кто заплатит за обслуживание?

— Мы заплатим, — уверил ее капитан. — Если, конечно, вас не устроят фальшивые купюры.

— Шутите?

По завершении этого милого разговора узников отвели в кабинет первичного осмотра, чтобы затем доставить к прославленному психиатру доктору Гробу Кляйнгельду, автору научного труда «Если, Я и Оно», а также популярной брошюры «Все, что вам нужно знать о безумии».

На осмотре обнаружилось, что у Старика нет пульса. Рентгеновский снимок не запечатлел никаких внутренних органов. Как резюмировал заведующий кабинетом доктор Бен-Азиз: «Мы не нашли ни сердца, ни грудной клетки, ни позвоночника, ни вен, ни артерий, но и признаков каких-либо болезней тоже не наблюдается».

Среди прочих выводов комиссии следует отметить описание кожи Старика: по консистенции местами она оказалась «керамической», а местами «резиновой на ощупь и никак не напоминающей человеческий кожный покров». Очевидно, пациент мог изменять консистенцию своей кожи, как ему заблагорассудится.

Мистер Смит озадачил медиков еще больше. Когда его раздели, обнаружилось, что из его обугленных пор вырываются крошечные облачка дыма, и кабинет сразу же пропитался неявным, но пренеприятным запахом серы. При этом кожа пациента на ощупь была холодна как лед.

Попытались измерить температуру — сунули Смиту в рот градусник, однако тот немедленно взорвался, и больной с явным удовольствием всосал ртуть внутрь, словно изысканного вина отведал. Тогда ему поставили градусник под мышку, но стекло опять лопнуло. Теперь вся надежда была на анальное измерение. Пациент охотно перевернулся на кушетке, ибо по натуре был склонен к эксгибиционизму, но и из этого ничего не вышло. Врач сообщил тревожную весть:

— У него нет ануса.

— Не может быть! — воскликнул Гонелла. — Прячет где-нибудь.

— Например, где? — спросил у него доктор Бен-Азиз.

— Ну делают же операции, так что начинаешь гадить через бедро. Так или нет?

— Вывод обнаружить еще легче, чем естественное отверстие.

— Господи! — вскипел капитан. — Хорош, ведем их к психиатру. В конце концов, для этого их сюда и доставили. Видно невооруженным глазом, что оба живехоньки, и непохоже, что они собираются откинуть копыта. А если и собираются, то сборы явно продолжаются уже очень долго. Нам нужно заключение эксперта.

— Быстро не получится, — предупредил Бен-Азиз. — Кляйнгельд на осмотр времени не жалеет.

— Чужого, — добавил один из ассистентов.

— И чужих денег тоже, — подхватил другой.

— Время и есть деньги, — поставил точку Бен-Азиз.

Доктор Кляйнгельд оказался коротышкой с непропорционально большой головой. Разговаривал он исключительно шепотом, очевидно, полагая, что таким образом легче подчинить пациента своей воле — пусть сбавит тон, напряжет слух, боится лишний раз вздохнуть, чтоб не упустить чего-нибудь жизненно важного. Психиатр уютно устроился в глубоченном кресле и просматривал какие-то записи, самоуверенно и победительно улыбаясь тонкогубым ртом. Откинутая назад спинка кресла была почти на одном уровне с кушеткой, на которую уложили Старика.

— Как вам моя кушеточка? — шепнул доктор.

— Затрудняюсь ответить.

— Почему?

— Не знаю, чем ваша кушетка отличается от других.

— Понятно. Это потому что вы Бог, да? — повеселел психиатр.

— Возможно. Да, вполне вероятно.

— У меня тут недавно лежал один Бог, так ему моя кушетка очень даже понравилась.

— Что доказывает — если бы была нужда в доказательствах, — что он Богом не является.

— А чем докажете вы, что вы Бог?

— Мне не нужны доказательства. В том-то и суть. Наступила пауза — доктор что-то записывал.

— Вы помните Сотворение мира?

— Мои воспоминания вряд ли будут вам понятны, — заколебался Старик.

— Интересное замечание. Обычно начинают пересказывать Книгу Бытия. Им кажется, что они вспоминают Сотворение, а на самом деле они всего лишь вспоминают текст.

— Вы о ком это?

— О пациентах, которые считают себя Богом. Кляйнгельд сделал еще какую-то запись.

— Можно поинтересоваться, зачем вы пожаловали на Землю? Старик призадумался.

— Так сразу не объяснишь… Как-то вдруг, неожиданно нахлынуло невыразимое… одиночество. Захотелось посмотреть, какие вариации получила тема, которую я некогда считал такой удачной. А потом… Нет, словами этого не опишешь… Не получается — пока… Скажите, а можно задать вопрос вам?

— Разумеется, но у меня, в отличие от вас, не на все вопросы есть ответы.

— В самом деле? Мне кажется, что вы верите в то, что я… ну, тот, кто я есть. Доктор беззвучно рассмеялся:

— Слишком сильно сказано. Я, знаете ли, вообще не склонен во что-либо верить.

— Это свидетельствует об уме.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны. Но я не боюсь менять мнение по тому или иному вопросу. Наоборот, я периодически даже понуждаю себя к этому. Надо мусолить истину, как собака мусолит косточку. Нет ничего постоянного. Все меняется. Люди стареют. Идеи стареют. Вера тоже. Жизнь все подвергает эрозии. Вот почему мне нетрудно разговаривать с вами как с Богом, хотя я не знаю, правда ли это, и не больно-то стремлюсь узнать.

— Как любопытно! — оживился Старик. — Вот уж не думал, что испытаю смущение, когда во мне признают Бога. Какая неожиданность! Когда вы сказали, что вам все равно, Бог я или нет, я в первый момент испытал замешательство, а потом облегчение. Тут у вас, на Земле, изображать Бога гораздо легче, чем быть Богом.

— Легче, чтоб тебя считали сумасшедшим, нежели нести ответственность за все беды и несчастья мироздания.

— Или выслушивать хвалы твоему всемогуществу. Быть объектом молений — самая тяжелая из форм давления на психику. Доктор опять зачиркал ручкой по бумаге.

— Можно спросить, кто таков ваш спутник?

— Ах, — вздохнул Старик. — Я так и знал, что рано или поздно вы об этом спросите. — Немного помолчав, продолжил: — Вы вот интересовались, зачем я спустился на Землю после столь продолжительного отсутствия. Не говорите об этом ему, но меня все эти века мучила совесть… Понимаете, я ведь его вытолкнул.

— Откуда?

— Должно быть, я слишком много на вас обрушиваю вот так, сразу… Я вытолкнул его из Рая.

— Так Рай существует?

— О да, но это не такое завидное место, каким его обычно представляют. Временами там бывает очень одиноко.

— Одиноко? Вы меня удивляете. Я думал, что человеческие несовершенства вам неведомы.

— Не забывайте, ведь я вроде бы создал человека по своему образу и подобию. Так что несовершенства мне ведомы. Я должен знать и что такое сомнение, и что такое отчаяние, и что такое радость. Раз я сотворил человека, стало быть, я знаком с его устройством.

— Означает ли это, что и у Бога воображение имеет свои границы?

— Не думал об этом. Вероятно, да.

— Почему?

— Потому что… потому что я могу создать только то, что доступно моему воображению. Очевидно, есть вещи, которых я вообразить не в состоянии.

— Где есть? Во Вселенной?

— Вселенная — это моя лаборатория. Я сошел бы с ума в бескрайних райских просторах, если б у меня не было Вселенной, где можно всласть наиграться. Благодаря ей я сохраняю молодость и свежесть — насколько это возможно. Но Вселенная познаваема и допускает интерпретации, ибо она сотворена из материи, известной человеку. Вселенная как раз и обнаруживает пределы моей фантазии. Бессмертные, как и смертные, нуждаются в некоем ограничителе. Для смертных таким ограничителем является сама смерть, именно она придает жизни смысл. А бессмертию нужен ограничитель для воображения, иначе вечность быстро выдохнется и обратится в хаос.

— Все это весьма познавательно, — прошептал доктор, — но в пылу философствования вы забыли сообщить мне, кто ваш спутник. Он Дьявол, да?

— По-моему, я достаточно прозрачно намекнул на это.

— Да-да, но не забывайте, что я верю не всему, Что мне говорят. Ваш товарищ, он что, раньше работал в цирке?

Старика вопрос поставил в некоторое затруднение.

— Понятия не имею. Возможно. Я не общался с ним с тех пор, как он… нас покинул, и вплоть до вчерашнего дня. В цирке, вы говорите? Почему в цирке?

— Ну, не знаю. Он, похоже, обладает способностью делать предметы И даже части собственного тела невидимыми. Да и фокусы с огнем ему тоже удаются. Знаете, в цирке и огонь глотают, и всякие прочие трюки показывают. Вот я и подумал…

— Трюки? Он тоже называет это трюками. Видите ли, по складу характера он в большей степени экстраверт, нежели я, и обожает производить впечатление, бравировать своий могуществом. Я же, пока нахожусь на Земле, предпочитаю жить как обычный человек. Насколько это будет возможно. — Взгляд Старика стал задумчивым. — Мне очень хотелось его увидеть после такой долгой разлуки. Я отправил ему довольно осторожное послание, и что вы думаете? Он сразу же согласился. Мы с ним встретились впервые с доисторических времен. Это произошло вчера — нет, уже позавчера — на тротуаре возле Смитсоновского института в Вашингтоне. Ровно в двадцать три ноль-ноль. Такая у нас была договоренность. Сразу же отправились в гостиницу, куда нас не хотели пускать без багажа. Первую ночь мы провели в Смитсоновском институте и Национальной галерее.

— Но их на ночь закрывают.

— Для нас стены — не преграда. Я увидел там много интересного, порадовался достижениям человечества. Правда, мистеру Смиту было смертельно скучно.

— А на следующую ночь, насколько я понимаю, вам удалось-таки попасть в отель. Тогда-то вы и изготовили деньги. Правильно?

— Абсолютно.

Доктор Кляйнгельд бросил на Старика взгляд, в коем странным образом смешивались вызов и лукавство.

— ФБР доставило вас сюда для проведения экспертизы вашего психического здоровья, или, если угодно, вменяемости. Сейчас мы перейдем ко второй части проверки, но сначала сделайте, пожалуйста, некоторое количество денег.

— Мне объяснили, что это противоречит закону.

— Я не собираюсь вашими деньгами пользоваться. Просто я должен убедиться, что вы действительно умеете делать деньги. Это, разумеется, останется между нами.

— Сколько вам нужно?

Глаза доктора вспыхнули огнем.

— Если бы вы были обычным клиентом, я бы брал с вас по две тысячи за сеанс. Судя по нашему разговору, нам понадобится что-нибудь между десятью и двадцатью сеансами, а там станет ясно, как действовать дальше. В подобных случаях ничего нельзя сказать заранее. Ладно, пусть для начала будет тридцать тысяч. И это очень по-божески.

Старик сконцентрировался, и из его кармана стаей выпущенных на волю голубей полетели банкноты. Они кружились по всей комнате. Психиатр поймал одну из купюр и увидел, что она не зеленая.

— Это не доллары! — с нехарактерной для себя горячностью воскликнул доктор. — Это австрийские шиллинги! Откуда вы узнали, что я родился в Австрии?

— Я этого не знал.

— Бумажки ничего не стоят! Их выпускали еще до войны!

— Ну вот, видите, — удовлетворенно заметил Старик. — Все-таки я не вполне обычный клиент. Жаль, что вы сразу этого не поняли, ведь в остальном вы проявили недюжинную проницательность.

Трудно сказать, какими мотивами руководствовался доктор Кляйнгельд — низменной мстительностью или природной пытливостью ученого, — но он велел привести из одиночки Лютера Бэйсинга. Это был молодой человек весьма крепкого телосложения, с коротко остриженными волосами и обманчиво сонным, как у борца сумо, выражением лица. Лютер был известен в лечебнице как Бог-три и считался из всей троицы самым опасным.

— Так-так. Познакомьтесь. Бог-три, перед вами Бог-четыре.

Лютер Бэйсинг посмотрел на Старика и чуть вздрогнул. Казалось, сейчас он разрыдается. Доктор подал знак санитарам, и те на всякий случай прикрыли собой почтенного психиатра.

Тем временем Старик и Лютер Бэйсинг неотрывно смотрели друг на друга. Пока трудно было определить, кто побеждает в этой игре в гляделки.

— Поразительно, — прошептал врач санитарам. — В обычной ситуации Бог-три давно бы уже накинулся на новичка и разорвал его на части. Я потому и попросил вас присутствовать при беседе…

Он не успел договорить. Лютер Бэйсинг обмяк всей своей массивной тушей и опустился перед Стариком на колени.

Тот медленно приблизился к молодому человеку, протянул руку, но Лютер Бэйсинг не взял ее. Он сосредоточенно смотрел в пол. Было видно, что в мозгу у него идет напряженная работа, завязываются и развязываются какие-то узелки.

— Ну же, давайте я вам помогу. Вы слишком много весите, чтобы стоять на коленях.

Лютер Бэйсинг послушно протянул ручищу, похожую на гроздь бананов.

— И вторую. Мне нужны обе ваши руки.

Лютер протянул вторую. Старик взял сумасшедшего за пальцы, чуть потянул на себя и легко оторвал от пола.

Лютер Бэйсинг взвизгнул пронзительным фальцетом и засучил короткими, толстыми ножищами. Его стихией была земная твердь, и расставаться с ней Лютер не желал.

Старик проявил такт — поставил молодого человека на пол, раскрыл ему объятья и принялся его успокаивать, а всхлипывающий великан припал лбом к плечу утешителя и прерывисто задышал, как ребенок после приступа истерики.

Доктор Кляйнгельд:

— При виде Бога-один и Бога-два он впадает в неистовство, а с вами — сама кротость. Почему?

— В глубине души молодой человек знает, что, несмотря на все свои притязания, Богом не является. Видя других ваших пациентов, он понимает, что они тоже самозванцы, и абсурдность ситуации пробуждает в нем агрессию. В моем же случае бедняга почувствовал, что я лишен каких бы то ни было амбиций и даже желания что-либо доказывать. Ведь я не претендую на роль Бога. У меня нет нужды претендовать. — Старик покосился на приникшего к нему слонопотама. — Он уснул.

— Он несколько недель глаз не смыкал, — сообщил один из санитаров.

— Можете унести его, не разбудив? — спросил доктор.

— Попробуем.

Но стоило санитарам дотронуться до Лютера Бэйсинга, как тот моментально пробудился, взревел и раскидал дюжих молодцов в стороны. Старик вновь коснулся умалишенного и спросил в упор:

— Как вы меня узнали?

Лютер сощурил глазки, изо всех сил пытаясь вспомнить.

— Небесный хор… Я там пел… Пока голос не сломался… Миллион лет назад… Нет, больше…

— Увы, херувимом вы быть никак не могли. У них голос не ломается. К сожалению. Они пищат все так же пронзительно, как в стародавние времена, только фальшивить стали чаще. Должно быть, рутина заела.

— Я не знаю как, но я сразу вас узнал… Только вошел — и сразу узнал.

— Не стоит этого пугаться. Сила воображения прекраснейшим образом заменяет отсутствие опыта. Ничто из бывшего единожды не умерло окончательно, лишь переменило облик. Природа — великий архив всего некогда сущего. Разобраться в этом архиве невозможно, но на его полках хранится абсолютно все. Человеку удается краешком глаза разглядеть то один уголок, то другой. В момент озарения проскакивает искорка, которая выхватывает из тьмы кусочек прошлой жизни или укромный закуток, о существовании которого человек прежде и не подозревал. Знание близко, и обрести его может каждый, ведь иногда оно находится всего в нескольких дюймах от поля вашего зрения.

Детина осклабился.

— Теперь я знаю, как я вас узнал.

— Как же?

Лютер постучал пухлым пальцем по своей здоровенной башке:

— Мозги сработали.

Старик серьезно кивнул и сказал, обращаясь к доктору:

— У вас больше не будет с ним хлопот. Кстати говоря, никакой он не сумасшедший. Он просто фантазер, а это редчайшая и самая ценная из форм психического здоровья.

Бэйсинг обернулся к санитарам:

— Ладно, мужики, пошли. Жрать охота.

Подхватил своих конвоиров под мышки и, не обращая внимания на их вопли, вынес из кабинета.

— Вы, должно быть, очень собой гордитесь, — уязвленно молвил доктор Кляйнгельд.

— Это мне не свойственно. Ведь мне не с кем себя сравнивать.

— Господи, что же мне написать в заключении?

— Правду.

— Чтобы меня сочли психом?

Старику дали успокоительное, и он сделал вид, что тут же уснул, — не хотелось тратить время на болтовню с хорошенькой чернокожей медсестрой, чьему попечению его вверили. Нужно было как следует обдумать все случившееся.

Когда сестричка вышла из палаты, Старик чуть приоткрыл веки и увидел, как мягком свете гаснущего дня меж коек пробирается некий азиат в больничной в пижаме.

Старик окончательно открыл глаза и строго спросил:

— Что ты тут делаешь, Смит?

— Ш-ш-ш, — шикнул азиат. — Я примеряю камуфляж. Теперь я Тосиро Хавамацу. По-моему, неплохо получилось. Пора отсюда сваливать, а ты можешь оставаться, если хочешь.

— И куда же ты намерен отправиться?

— В Нью-Йорк. Вашингтон не по мне, тут твоя епархия: дискуссии о морали, лоббисты, коррупция в верхних эшелонах власти и прочая, и прочая. А я подамся в Нью-Йорк. Его называют Большим Яблоком. Помнишь то маленькое яблочко в саду, название которого я забыл? Мне еще пришлось там научиться ходить на чреве своем. В Нью-Йорке правит плоть: тут тебе и наркотики, и проституция, а ко всему этому — аккомпанемент высоконравственных речений. В общем, как там говорят, моя тусовка.

— А как же ты без денег?

И из-под одеяла выпорхнули радужные купюры — миллионы и миллионы иен.

— Вот спасибо, — обрадовался Смит, распихивая деньги по карманам. — То есть я хочу сказать, домо аригато годзаимас. Правда, немножко «зелени» я уже наворовал. В больнице это проще простого. Здесь на первом этаже есть чудесная комнатка, где хранятся ценности, принадлежащие пациентам. Теперь мне нужна какая-нибудь одежда и еще очки. Ага!

Мистер Смит как раз заметил на соседней тумбочке очки. Они принадлежали болящему, который размещался на соседней койке и имел неосторожность уснуть. Смит проворно цапнул их, и страницы книжки, в которой очки выполняли функцию закладки, неспешно сомкнулись.

— Зачем ты это сделал? — укорил похитителя Старик. — Тебе и очки-то никакие не нужны. У нас с тобой зрение идеальное, а этот бедняга в них нуждается.

— Настоящий японец без очков не бывает.

— А что я буду делать, если этот человек проснется и спросит, где его очки?

— Очень просто. Он просыпается — ты засыпаешь.

— И ты оставляешь меня без легальных долларов?

— Так пойдем вместе! Сейчас я наведаюсь в рентгеновский кабинет, разживусь какой-никакой одежонкой. Кстати, в карманах и доллары наверняка обнаружатся. На дорогу должно хватить. В семь тридцать отходит «Борзая», это такой автобус-экспресс. К полуночи или около того будем в Нью-Йорке.

— Что ж, поезжай. Я попозже.

— А если на экспресс опоздаешь?

— Ничего, разыщу тебя в какой-нибудь обители порока.

— В Нью-Йорке их без счету. Что меня несказанно воодушевляет. Например, я слышал много хорошего о бане для голубых на Сорок второй улице. Называется «Оскал Уайльда».

— Баня для голубых? Что это? Какие-нибудь оргии с использованием краски?

— Да нет, обычная педриловка. Баня для гомосексуалистов.

— Правда? Есть такие бани?

— Ох, до чего же ты темен.

— Но зачем японскому бизнесмену идти в такое место?

— К тому времени я уже перестану быть японским бизнесменом. Поменяю иены на доллары и вновь превращусь в Смита. Эта ипостась более приемлема для туземцев. Что же касается бани, то туда я отправляюсь вовсе не любоваться земными пороками. Меня интересует раздевалка, где наверняка можно раздобыть прелюбопытные тоги, оставленные купающимися.

— Ты что, решил наворовать себе целый гардероб? Я этого не допущу. Пока ты со мной, я за тебя отвечаю.

— Я поступлю по-честному. Вместо того, что сопру в бане, оставлю то, что спер здесь. Это будет не воровство, а честный обмен.

— Честный обмен — это когда меняются добровольно. И скажи, чем тебя не устраивает наряд, который ты намерен похитить здесь, в больнице?

— Стану я носить такую дрянь! Ты бы видел, что за публика приходит сюда на рентгеновское обследование! — И он закатил глаза, как бы не находя слов для описания безнадежной заурядности здешних пациентов и их одежд.

В этот момент в палату с топотом ворвались два агента ФБР, очевидно, не слишком озабоченные тем, что могут разбудить больных.

Мистер Смит незамедлительно дематериализовался.

— Здесь Смита тоже нет! — крикнул один из агентов.

— А кто это только что стоял у кровати? — спросил второй.

— Никто, — ответил Старик и, под давлением обстоятельств вновь вынужденный солгать, густо покраснел.

— Чтоб мне провалиться, тут был какой-то косоглазый — не то кореец, не то вьетнамец!

— Никого здесь не было. Господа, мистер Смит — человек общительный. Бродит где-нибудь по больнице, знакомится с людьми, болтает, сплетничает. Вы в столовую не заглядывали?

— Ладно, Эл, пошли. Надо его разыскать. Где-то же он есть, черт бы его побрал.

— Может, в родильном? — сострил напарник.

— Во-во, там ему самое место.

Стоило агентам удалиться, как мистер Смит снова материализовался.

— Ну, я поехал, — сообщил он.

Вздрогнув от неожиданности, Старик пробормотал:

— Ты меня напугал. Я думал, тебя уж и след простыл. Смит обиделся и растворился вновь.

Сосед Старика, разбуженный агентами, решил утешиться чтением триллера и потянулся к книжке.

— Вы моих очков не видели?

Старик хотел было отговориться незнанием, но вдруг испугался, что ложь во спасение может перерасти в привычку к постоянному вранью — привычку крайне опасную, ибо она размывает самые основы нравственности.

— Видел, — выпалил он. — Их украл мистер Смит.

— Смит? — тупо повторил страдалец. — Какой кошмар. Я без очков ничего не вижу.

— Тут были люди из ФБР, — решил утешить его Старик. — Они как раз ищут Смита.

Сосед просветлел:

— Из-за моих очков?

— Да, — сдался Старик. Утомительное занятие — говорить только правду. Нет вернее средства затянуть нудный разговор до бесконечности.

Тем временем в кабинете доктора Кляйнгельда происходила непростая беседа. Сам психиатр восседал за столом в вертящемся кресле, каковым искусно пользовался, когда хотел включиться в обсуждение или, наоборот, удалиться за кулисы. В настоящий момент врач располагался спиной к прочим участникам дискуссии, Гонелла нервно расхаживал по комнате, а что касается агентов — один стоял, привалившись к шкафу, второй пристроился на подлокотнике. Двое сидели в креслах для посетителей: начальник 16-го полицейского участка Экхардт и специально приглашенный заместитель директора ФБР Гонтранд Б. Гаррисон.

— Как же нам быть? — спросил он.

— Предлагаю восстановить всю цепочку событий, — подал голос Гонелла.

— Конструктивное предложение, — одобрил Гаррисон. Гонелла зашелестел блокнотом:

— Насколько я понял, началось все с того, что в участок капитана Экхардта обратился кассир отеля «Мертвый индеец», некий Подл Т. Рюк. Он принес на проверку в банк «Объединенный пилигрим» купюры, полученные от мистера Богфри главным портье отеля Рене Леклу. Менеджер банковского филиала Лестер Носе через минуту тридцать секунд установил, что банкноты фальшивые…

Доктор Кляйнгельд крутанулся на кресле и оказался лицом к ассамблее. Громко, ясно и отчетливо — совсем не так, как во время консультации, — он заявил:

— Господа, мы уже несколько раз восстанавливали цепочку событий. Мы исследуем не уголовное дело, а психический феномен, и бесконечное углубление в малозначительные детали нам ничего не даст. Я не считаю, мистер Гаррисон, что предложение мистера Гонеллы было конструктивным. Типичное бюрократическое переливание из пустого в порожнее — любимое занятие тупоумных функционеров.

— Протестую, — оскорбился Гаррисон.

— Мое заключение таково: я отказываюсь как опровергать, так и подтверждать, что двое персон, доставленных ко мне на экспертизу, не являются теми, за кого они себя выдают.

— Вы что, сбрендили? — рявкнул заместитель директора ФБР.

— Я тоже задал себе этот вопрос. Спросил Бога-четыре, как же мне быть. Он посоветовал говорить правду, а я ответил, что не хочу быть зачисленным в психи. Поэтому ваша реакция на мои слова меня не удивляет. И тем не менее другого заключения предложить не могу.

— Доктор, — воззвал к нему Гонелла, — у каждого из присутствующих прекрасная высокооплачиваемая работа. Неужели вы хотите, чтобы мы послали ее псу под хвост, официально подтвердив, будто двое старых шарлатанов, освоивших несколько дурацких фокусов, — это Господь Бог и Сатана собственной персоной? Да нас в суде на смех поднимут. Уверяю вас, вокруг полно желающих занять наше место… Мороз по коже!

— Взглянем на ситуацию с другой стороны, — вновь взял слово ничуть не поколебленный доктор, к которому прямо на глазах возвращались и уверенность, и солидность. — Абстрагируемся от религиозных соображений. Религия, которая якобы является великим стимулятором и антидепрессантом, на самом деле только нервирует людей.

— Протестую, — вставил Гаррисон.

— И тем не менее так оно и есть. Во всяком случае, этому учит меня врачебный опыт… Давайте попробуем взглянуть на произошедшее с точки зрения… м-м-м… научной фантастики. На телеэкране мы сплошь и рядом видим, как на нашу планету вторгаются всевозможные пришельцы — то желеобразные, то с раздутыми головами и тельцем ребенка-дистрофика. Идея инопланетного вторжения никому не кажется дикой, и силы правопорядка доблестно вступают с агрессорами в схватку, к которой по ходу развития сюжета в дальнейшем обычно подключается вся мощь вооруженных сил. Победу, как правило, одерживает сиропная «добрая воля человечества», подкрепленная завыванием голливудских скрипок. Миллионы зрителей с глубоким волнением следят за перипетиями этого противостояния. Фильмы подобного рода полезны и с государственной точки зрения, так как способствуют развитию военной технологии. Вместе с тем они прославляют мир во всем мире и смазывают душу аудитории густым медом любви к человечеству. Помните, как в эпоху всемогущества радиоприемника Орсон Уэллес напугал американскую публику, передав репортаж о нашествии марсиан? Однако никому еще не удавалось вызвать всеобщую панику, объявив о сошествии на Землю Бога и Дьявола.

— Вы хотите, чтобы это сделали мы? — съязвил Гонелла.

— Я всего лишь пытаюсь вам втолковать, что это невозможно. Интересно только почему… Каждый кандидат в президенты изображает набожность и истово предается молитве — пусть даже для вида. Молитва — неотъемлемая часть американской традиции: молятся дома, молятся по случаю любого торжественного события, но идея физического воплощения Того, Кому возносятся молитвы, почему-то кажется людям невозможной и даже кощунственной. Легче поверить в злокозненное инопланетное желе или ожившего динозавра.

— Скажите, сэр, а вы сами молитесь Всевышнему? — сухо осведомился Гаррисон.

— Нет, — коротко ответил Кляйнгельд.

— Оно и видно. А я, к вашему сведению, молюсь. Вот почему ваши слова вызывают у меня острое чувство протеста. К тому же мы не на университетском диспуте, перед нами чрезвычайная и очень сложная проблема. Завтра утром Бог-фри и Смит предстанут перед судьей по обвинению в мошенничестве и изготовлении фальшивых денежных знаков. Мы надеялись, что, учитывая преклонный возраст задержанных, вы найдете какие-нибудь смягчающие обстоятельства психопатологического свойства, которые могли бы воздействовать на решение судьи. Судья — человек занятой, времени входить в существо дела у него не будет. У меня времени было больше, и то я ничего не понял. Однако, как я вижу, на вашу помощь рассчитывать не приходится.

— Вы хотите, чтобы я слегка смошенничал, как делаем все мы, — чуть-чуть, по мелочи. Я должен дать заключение, что задержанные не вполне отвечают за свои поступки, что их, как трудных подростков, нужно поместить под особый надзор, дабы они не могли далее приносить вред обществу, что они нуждаются во врачебном уходе и прочее, и прочее. Все это будет звучать в суде очень гуманно, а в результате старики попадут в психушку, из которой уже не выберешься. Однако хочу сказать еще раз: в ситуации с Богом-три Бог-четыре проявил исключительную выдержку, тактичность и лаконичность, которой каждый из присутствующих мог бы только позавидовать.

— Это ваше последнее слово?

— Разумеется, нет. Я не знаю, каким оно будет, мое последнее слово. Могу лишь признаться, что сейчас я впервые в жизни попробовал молиться — в порядке эксперимента.

— Ладно, джентльмены, идем отсюда, — сказал Гаррисон, поднимаясь. — Я безмерно разочарован. Капитан Экхардт, предъявляйте задержанным стандартные обвинения. А что касается необычных аспектов этого дела, забудем о них. Раз и навсегда.

— Слушаюсь, сэр, — кивнул капитан и, немного подумав, прибавил: — А что, если они возьмут и растворятся прямо в зале суда?

— У ФБР достаточно средств, чтобы помешать этому.

— Легко сказать, сэр. Вы не видели, как они это проделывают.

— Говорю вам, капитан, ФБР тоже знает толк в фокусах.

— Вы меня успокоили, сэр.

— Так-то.

Гонелла подвел итоги:

— Итак, суммирую для ясности. Предъявляем старикам обвинение как обычным преступникам. О способе изготовления денег — там карман, не карман — молчок. Об испанских и греческих монетах тоже. Только проверенный факт: купюры фальшивые. И точка.

— Правильно. — Гаррисон неприязненно покосился на доктора Кляйнгельда, который сидел, сложив пальцы шалашиком, с закрытыми глазами и лучезарной улыбкой на устах. — Обсудим технические подробности у нас в конторе или в участке. Это наша внутренняя кухня. Все, уходим.

Однако дверь распахнулась сама, и в кабинет влетели еще двое агентов — те самые, что разыскивали мистера Смита.

— Они пропали, — выдохнул один. Гонелла:

— Пропали? Оба?

— Да! Тот старый хрен, который Богфри, спокойно лежал в койке — это было в четыре сорок три — и сказал, что Смит скорее всего в столовой. Во всяком случае на месте Смита не было. Мы перевернули всю больницу, не нашли его и вернулись к Богфри. А его уж и след простыл! Сосед, мистер Курленд, говорит, что старикашка только что был здесь и вдруг как сквозь землю провалился.

— Во-во, — с видом эксперта, узнающего симптомы, закивал Экхардт.

— И еще свидетель сказал, что Смит стащил у него очки.

— Не валите все в одну кучу! — прикрикнул на агентов Гаррисон, большой ценитель четкости и ясности.

— Далее выяснилось, что Смит или Богфри, а может, и некое третье лицо, украл верхнюю одежду вон у того типа, мистера Ксилиадиса. Он делал снимок в рентгеновском кабинете.

В дверь как раз протиснулся смуглый лысый крепыш в полосатых кальсонах и наброшенном на плечи больничном халате. Вид у мистера Ксилиадиса был крайне разгневанный.

— Какое безобразие! — сразу же завопил он. — Десять лет я каждые полгода прихожу сюда на обследование! Ни разу не пропустил, если не считать того раза, когда я был в Салониках! Это в прошлом году было! Раздеваюсь как положено, прохожу внутрь, а потом возвращаюсь…

— Эй, кто-нибудь, займитесь описанием одежды, — приказал Гаррисон.

— Позвольте мне, — вызвался капитан Экхардт.

— Так. Остальные — слушать внимательно. Я сообщу об этом деле в самые высокие инстанции. Если понадобится, до президента дойду.

— Так-таки до президента? — не поверил Гонелла. — А не рановато будет?

— Нет, сэр, не рановато, — просвистел Гаррисон сквозь решительно стиснутые зубные мосты. — Вы хоть понимаете, что эта парочка может оказаться разве-дотрядом, засланным с другой планеты? Или каким-то новым оружием, которое на нас решили испытать поганые Советы! Нам с вами эту проблему не решить, а тут, похоже, каждая минута дорога. За мной, ребята!

Вслед стражам законности раздался веселый хохот обычно столь сдержанного доктора:

— Разведотряд с другой планеты? А что я говорил? Вам легче доложить президенту об инопланетянах, чем о явлении Всевышнего!

— Это все? Других комментариев не будет? — ядовито осведомился Гаррисон, недовольный задержкой.

— Нет, не все. Я, человек, проживший на свете шестьдесят лет без единой молитвы, только что испытал новое и весьма вдохновляющее чувство. Первоеже мое моление к Господу немедленно было услышано.

— И о чем же вы молились? — заранее ухмыльнулся Гонелла.

— Чтобы наши старички вдруг взяли и исчезли. Ох, как повезло завтрашнему судье! Он так и не узнает, от какой напасти избавился. А уж нам-то как подфартило!

— Вперед, нечего попусту тратить время! — прикрикнул на свою свиту Гаррисон, и все ринулись прочь из кабинета.

Чуть ли не в следующую секунду двор огласился визгом шин, скрежетом тормозов и воем сирен — обычным музыкальным сопровождением валькирий правопорядка.

Остался лишь капитан Экхардт — биться с мистером Ксилиадисом, который выдвигал уже четвертую версию содержимого своих карманов.

Предоставленный самому себе, мистер Смит проявил свои природные качества — энергичность и инициативу, которые в присутствии дородного Старика он поневоле был вынужден сдерживать. Уж больно нетороплив, чтобы не сказать тяжеловат, был компаньон мистера Смита.

Остановив проезжавшее такси, Тосиро Хавамацу выяснил у шофера, что самолетом до Нью-Йорка добраться гораздо быстрей, чем экспрессом «Борзая», а в аэропорту к тому же имеется обменный пункт. Таксиста перемена в планах японца тоже вполне устраивала, в чем он честно и признался, сообщив, что до аэропорта ехать дальше, чем до автовокзала.

— И все довольны, — подытожил шофер. Такси нырнуло в предвечерние сумерки.

Одежда Ксилиадиса висела на тощем азиате мешком. Увы, ничего другого мистеру Смиту в рентгеновском кабинете не подвернулось — кроме грека, там была еще только восьмилетняя девочка. В результате Хавамацу-сан был похож на женщину, разрешившуюся от бремени, но упорно не желающую расставаться с одеждой той счастливой поры, когда она ходила на сносях. В аэропорту, возле билетной кассы, его даже остановила какая-то корпулентная особа и спросила, не пользуется ли он «Вествудской диетой», а если пользуется, то на какой он по счету неделе. Смит ответил, что про такую диету у них в Японии и слыхом не слыхивали. Слоноподобная дама обиделась столь явному проявлению неискренности, ведь было совершенно очевидно, что гость с Востока взял на вооружение именно калифорнийскую диету.

Обмен иен прошел без сучка без задоринки, равно как и приобретение билета Вашингтон — Нью-Йорк. Багажа у мистера Смита не было, но в аэропорту прибытия, проходя мимо транспортерной ленты, гонявшей по кругу сумки и чемоданы с кливлендского рейса, азиат обзавелся новехоньким саквояжем.

В «Оскал Уайльда» японец отправился на такси. Шофер, уроженец острова Гаити, отличался общительностью. Ему непременно нужно было знать, много ли в Японии гомосеков.

— Следите-ка лучше за дорогой, — строго ответил на это мистер Смит. Его неразговорчивость объяснялась тем, что как раз в ту самую минуту он, подобно весенней саламандре, менял кожу, а это занятие требовало некоторой концентрации.

Машина нервно задергалась в автомобильном потоке — это таксист с ужасом наблюдал, как преображается облик пассажира. Когда такси достигло 42-й улицы, водителю стало совсем плохо: японец превратился в англосакса с буйной рыжей шевелюрой и россыпью веснушек на несимпатичной физиономии, отмеченной вековой печатью порока.

— Я не перестарался? С веснушками, а? — спросил мистер Смит, вылезая из машины и доставая деньги.

Шофер что было силы нажал на газ и унесся прочь, наплевав на вознаграждение.

Смит был приятно удивлен, сэкономив изрядную сумму в настоящих долларах, и подумал: вот первый из моих фокусов, который, можно сказать, удалось поставить на коммерческую основу.

Невзирая на поздний час (а может быть, именно благодаря ему), жизнь на улице била ключом. Неоновые вывески на своем простодушном языке обещали всевозможные наслаждения из разряда дозволенных. По недозволенным наслаждениям специализировались многочисленные темные личности, торчавшие на тротуарах с таким видом, будто в скором времени здесь должно произойти нечто очень важное. Еще они смахивали на неподвижных пауков, выжидающих, пока в их невидимой паутине застрянет доверчивая мушка.

Неподалеку от входа в «Оскал Уайльда» топталась девица завидного телосложения, в куцей юбчонке и драных сетчатых чулках. Туфельки у нее были на таких высоченных каблуках, что казалось, будто эта особа передвигается на ходулях. Юбка, по всей видимости, сильно села от стирки, а блузка имела весьма своеобразный покрой — груди казались двумя плывущими собачонками, которые изо всех сил стараются держать носы над поверхностью воды. Лицо у девицы было юное, но уже изрядно потасканное. Она взглянула мистеру Смиту в глаза, и во взгляде ее промелькнуло нечто, похожее на узнавание.

— Пойдем со мной, м-м? Не пожалеешь…

— Может, попозже, — увернулся мистер Смит и выскользнул из ее удушливого парфюмерного облака.

— Гляди не опоздай.

Не обратив внимания на это предостережение, Смит вошел в ярко освещенный вестибюль бань. За портьерой царили сумерки. Там путь гостю преградили двое — жеманный громила, наряженный матросом, и седовласый джентльмен, тоже в чем-то морском.

— Покажи-ка, что там у тебя в сумочке, сладенький, — сказал громила. — Правила безопасности. Фашисты-гетеросексуалы нам уже два раза грозили бомбу подложить.

Смит безропотно открыл саквояж. Внутри оказались: косметический набор, шелковая комбинашечка, кружевные трусики, лифчик и розовая пижамка.

— Добро пожаловать, — приветствовал клиента седовласый яхтсмен. — Яи есть Уайльд. Пойдем покажу тебе наш клуб. Как тебя зовут?

— Смит.

— У нас тут принято называть друг друга по имени, а не по фамилии.

— Это у меня имя такое.

— Ну хорошо. Сюда, Смитик, сюда, душка.

Мистер Смит последовал за хозяином и оказался в некоем подобии тропического леса. Вскоре джунгли расступились, и впереди чудесным образом обнаружился мраморный бассейн в псевдоримском стиле, украшенный на манер помпейских терм похабными мозаиками и скульптурами. Вода в резервуар изливалась из позолоченного мужского органа, игравшего всеми цветами радуги. Два непременных атрибута этой конструкции, также покрытые позолотой, пульсировали, создавая волны и подводные завихрения. В ядовито-зеленой воде плескались совершенно голые мужчины, шумно демонстрируя свое хорошее настроение. На краю бассейна неподвижными статуями застыли два негра, весь наряд которых состоял из хрустальных сережек в ушах. Правда, у одного из них еще висело на шее ожерелье фальшивого жемчуга.

— Это мои туземцы, — хихикнул Уайльд. — Ну-ка, ребята, поприветствуйте Смита.

— Джамбо-джамбо, бвана! — хором прокричали «туземцы», синхронно покачивая бедрами и приплясывая.

Плескавшиеся в воде радостно заулюлюкали.

— Мальчики и девочки! — Уайльд лукаво повел бровями и сделал паузу, чтобы у слушателей была возможность наградить шутку аплодисментами. — Это Смит. — Вой и свист. Уайльд строго хлопнул в ладоши и, когда восстановилась тишина, игриво сообщил: — Смит в полном порядке. Уайльд видел, что у него в саквояже. — И сладкоголосо пропел: — Иди сокройся в нашей дивной раздевалке и скинь с себя эти ужасные одежды, явись к нам в своей истинной славе!

Снова взрыв энтузиазма в бассейне. Когда Уайльд уже уводил новичка, один из пловцов крикнул:

— Я балдею от веснушечек! — и был тут же шутливо укушен своим любовником, у которого на лице не было ни единой веснушки.

— Оставляю тебя здесь одного, — сказал в раздевалке хозяин. — Но торопись — тебя ждут. Ах ты мой рыжик!

Мистер Смит огляделся по сторонам. Белые стены, красные плюшевые портьеры, статуи римских юношей в бессмысленных позах. Отдернув портьеру, Смит увидел альков и вешалки с одеждой. В глаза злоумышленнику сразу бросились джинсы, расписанные павлинами и райскими птицами. Смит испытал полузабытое чувство радостного возбуждения. Примерил штаны — в самый раз. Ничего столь же восхитительного в тон джинсам обнаружить среди тряпья не удалось, и в конце концов Смит остановил свой выбор на просторной, фиалкового колера маечке с надписью на груди «ЗОВИТЕ МЕНЯ МАДАМ». Осмотрев себя в зеркале, он остался доволен.

Далее Смит действовал стремительно: скучную одежду бедного мистера Ксилиадиса повесил на вешалку вместо похищенной, схватил саквояж и ринулся вон из раздевалки, чуть не сбив с ног сначала Уайльда, а затем и мускулистого матроса. Проститутка все еще томилась на том же месте. Мистер Смит дернул ее за руку и прошипел:

— Живей! Куда идем?

По-лошадиному цокая своими ходулями, девица успела только пискнуть:

— Стольник! Я меньше не беру!

— Ладно-ладно.

Она затащила клиента в темный подъезд, где сидел какой-то нахохлившийся субъект, разглядывая пол у себя под ногами.

— Это я, Долорес.

Не поднимая головы, субъект сунул девице ключ с биркой:

— Сто шестнадцатый.

По узкой лестнице они поднялись на второй этаж. Найдя нужную дверь, девица включила свет и подтолкнула клиента вперед, чтобы он смог по достоинству оценить спартанскую простоту этого алтаря быстротечного служения пороку.

Дверь Долорес предусмотрительно заперла, а ключ спрятала. Затем клиент получил приглашение сесть на кровать, что и исполнил. Девица щелкнула выключателем, и слепящий белый свет сменился унылым красным. Закурила сигарету, предложила Смиту, тот отказался.

— Долорес, — произнес он.

— Ну?

— Красивое имя.

Но девица не была настроена тратить время на пустую болтовню.

— Ты по какой части?

— То есть? — не понял Смит.

— Я же вижу по твоему прикиду, что ты не просто перепихнуться пришел.

— Не знаю что и сказать…

Она раздраженно фыркнула табачным дымом.

— О'кей, тариф у меня такой. Цены, может, покажутся тебе крутоватыми, но зато я мастер экстра-класса по всем видам секса — от нормального до самого кудрявого. Программа-минимум — стольник, это ты уже знаешь. Каждые десять минут нормального траха сверх минимума — двадцатник.

— Нормального? — угрюмо переспросил Смит.

— Ну да, нормального, без выкрутасов. Если хочешь, чтобы я тебя отшлепала, как школьника, — по полтиннику за каждые десять минут помимо основного тарифа. Я только сбегаю наверх и переоденусь учительницей. Если хочешь поиграть в раба — семьдесят пять за четверть часа. Одеваюсь богиней, госпожой — кем скажешь. Захочешь меня постегать — это уже стольник, и сильно не бить, понял? Могу нарядиться французской горничной, могу школьницей. Если надо, есть кожаные браслеты с шипами, ошейники, деревянные колодки на щиколотки, зажимы для сосков, вибраторы, пластиковые хрены — в общем, что хочешь.

— А страсть? — трагически звенящим голосом вскричал Смит.

— А — что — перепугалась Долорес.

— Страсть! — вознегодовал он. — Не бывает порока без страсти, без опасного, головокружительного парения над бездной, без сладостного, подобного смерти забвения, без фейерверка чувств! Да разве это опишешь словами? Страсть! Какие там еще тарифы?

— Тогда пошел вон! — завизжала Долорес, собрав всю храбрость. — Без тарифа ни шиша тебе не обломится. Мистер Смит сменил тон:

— Вот тебе тысяча долларов, и обслужи меня по первому классу.

— Целая тысяча! — ахнула Долорес. — Ты что, связать меня хочешь, да?

— Я не хочу ничего делать. Я очень устал. Давай сама.

— А как мне одеться?

— Я плачу не за одежду, а за тело.

— Тогда раздевайся.

— Ну вот, снова ты хочешь, чтобы я что-то делал. Долорес растерялась, но ненадолго.

— Может, по-гречески?

— Как это?

— Ты ж хотел тела.

— Не понимаю.

— Ты что, котик, с неба свалился?

— Хороший вопрос…

Долорес покрутила старенькое радио, нашла подходящую рок-группу и закачалась в такт музыке, возвращаясь в мир, где все разумно и понятно. Она поводила бедрами (что, с ее точки зрения, выглядело крайне возбуждающе), дергалась в такт перестуку барабанов и близко к сердцу принимала текст, состоявший из одной-единственной, без конца повторяемой фразы непонятно на каком языке.

Мистер Смит наблюдал за танцем через полуприкрытые веки. Долорес отрабатывала свой обычный номер, готовясь перейти от монотонного ритма музыки к монотонному ритму секса, а Смит все глубже увязал в вязком болоте скуки.

Приплясывая, девица расстегнула мини-юбку, и та послушно скользнула к ее ногам. Однако изящно переступить через тряпку, не нарушая ритма, оказалось непросто — Долорес зацепилась длиннющим каблуком и чуть не грохнулась. Смит на миг оживился, но танцовщица удержалась на ногах, и взгляд зрителя снова померк. Далее Долорес расстегнула лиф и выпустила на волю груди, немедленно принявшие положенную им по природе форму — они словно ожили и закачались в собственном ритме.

Внимание мистера Смита привлекли главным образом борозды, оставленные на коже бюстгальтером.

Долорес скатала сетчатые чулки и спустила трусики, для чего ей пришлось перемежать танец различными малограциозными телодвижениями. Явление прелестей Долорес во всем их надменном великолепии не слишком заинтересовало клюющего носом Смита. Последним, что зафиксировал его угасающий взор, была мудреная траектория резинки на талии и ягодицах танцовщицы, очень похожая на след проползшей сороконожки.

Когда Смит разомкнул очи, радио уже не грохотало, а едва слышно потрескивало. Оглядевшись по сторонам, искатель удовольствий вдруг сообразил, что вид обнаженного женского тела совершил чудо — впервые была прервана многовековая бессонница. Смит порылся в карманах и не нашел там ни единой купюры. В ярости он выскочил в коридор, сбежал по лестнице — никого. Нелюбопытного субъекта с ключами тоже как ветром сдуло. Лампа на его столике, и та погасла.

На улице занимался рассвет, тротуары почти опустели. Смит помчался назад, ко входу в «Оскал Уайльда», но не обнаружил Долорес и там. Зато на ее месте терпеливо ждал Старик, седовласый, седобородый, все в той же белой тоге. У его ног стояли два маленьких чемодана.

— Как ты меня нашел? — пропыхтел Смит.

— Ты же сам назначил место встречи, забыл? Я заказал номер в гостинице — тут неподалеку, за углом. Называется «Башня слоновой кости». Не самая уютная, но ведь мы на Землю не отдыхать явились.

— Это уж точно, — злобно буркнул мистер Смит и осторожно спросил: — Ты не наводил обо мне справки в «Оскале»?

— Нет. Решил, что разумнее этого не делать.

— Временами ты меня просто поражаешь.

— Тут поражаться нечему. Ведь я достаточно хорошо тебя знаю.

— А зачем тебе два чемодана?

— Один мне, другой тебе. Ведь свой багаж ты, похоже, потерял.

— И не только багаж, — всхлипнул Смит. — Пропали все мои деньги! Их украли! Гнусно украли!

Старик тяжко вздохнул, порылся в кармане, извлек пачку иен.

— Ну уж нет, хватит! — плаксиво взмолился Смит. — Японец из меня получается препаршивый.

Терпение Старика было на исходе. Он насупился, сосредоточился вновь и выгреб из кармана ком бумажек другого цвета.

— Эти лучше?

— Швейцарские франки, — констатировал Смит. — Ты настоящий друг. Простишь ли ты меня? — И опять хлюпнул носом.

— Не знаю, но попытаюсь. Однако тащить твой чемодан я в любом случае не намерен. Бери его и следуй за мной.

* * *

«Башня слоновой кости» не относилась к разряду гостиниц, где в одном номере селят только близких родственников. Поэтому Старик и мистер Смит беспрепятственно обосновались вдвоем в жуткой конуре, тусклое освещение которой с лихвой компенсировалось нервным сиянием заоконного неона. Прямо за стеклом красовалась пожарная лестница, ее тень пролегала на волглых обоях интересным геометрическим узором. Болезненный свет пробуждающегося дня лишь усиливал общее впечатление бесприютности.

— Возьми себя в руки, успокойся, — увещевал Старик мистера Смита, который попеременно то всхлипывал от обиды, совсем по-детски, то вдруг вскипал праведным гневом. — Ничего не поделаешь. Мы с тобой не ведаем сна, а людям необходимо отдыхать после трудов дневных, для чего и создана ночь. Нам с тобой ежесуточный переход от света к тьме и обратно представляется тяжким испытанием, но нужно смириться. Таков был мой проект, и его изменение повлекло бы за собой нарушение всего экологического баланса. Терпение, друг мой.

— О Господи, — заворчал мистер Смит, — ты разговариваешь совсем как эти твои епископы — сплошь общие места да банальности. Неужто ты думаешь, что купальщики из «Оскала Уайльда» почитают заведенный тобою распорядок? Эти педерасты с наступлением дня укладываются в постель, отключают телефон, глаза прикрывают повязкой, уши затыкают заглушками и мирно дрыхнут под журчание электронного водопада. Сейчас не средние века, когда единственной альтернативой ночной тьме были свечи, а дневному свету — шторы. Человек теперь может предаваться пороку в любое время суток, лишь бы настроение было подходящим. Чтобы работал электроприбор, люди втыкают его в розетку. Точно так же тыкаются они друг в друга частями своих тел, чтобы урвать кусочек блаженства, а потом отлеживаться кверху пузом, сыто похрюкивая и попукивая, перекидываясь бессмысленными словами, отхлебывая из бокала пузырящийся эликсир и затягиваясь ментоловой сигаретой с пониженным содержанием никотина.

— И все же есть люди, относящиеся к акту зачатия с должным пиететом, — возразил Старик.

— Есть, есть, такие всегда находятся, — отмахнулся Смит. — Но тех, других, подавляющее большинство. Ты все еще носишься со своим великим проектом, а ведь это давно уже не проект, а реальность. И люди успели изучить, как она устроена. Инструкция по эксплуатации им уже не нужна. Выкинули они давным-давно твою инструкцию вместе с оберточной бумагой! Поэтому мы сюда и вернулись, правильно? Чтобы сопоставить практику с теорией, так? Ты ведь хотел проверить, как приспособилось человечество к жизни на планете Земля. По-моему, именно в этом состоял твой замысел. Взглянуть правде в глаза. И будь что будет. А?

Старик улыбчиво ответил:

— Ну разумеется. Ты задаешь риторический вопрос, не требующий ответа. — Тут он назидательно сдвинул брови. — Выслушай меня внимательно, без легкомысленных реплик и неуместного остроумия. Я знаю, оно тебе свойственно, но бывают моменты, когда следует подавлять в себе жажду развлечений, ибо суемудрие уводит в сторону от обсуждаемого предмета. — Старик выдержал паузу и в той же неспешной, рассудительной манере продолжил: — Видишь ли, конечно, очень мило существовать этаким бесплотным духом, вездесущей субстанцией, оживляющей пейзаж то сполохом солнечного сияния, то скорбной просинью дождя, а по временам с отточенной тысячелетиями магической утонченностью разыгрывать эффектные спектакли стихийных бедствий. Но внезапно я осознал, что, если я хочу воскресить в памяти картину некогда рисовавшегося мне земного жизнеустройства, необходимо вновь заключить себя в рамки человеческого облика. Ограничения, налагаемые смертной плотью, — вот что мне нужно: неумение летать без самолета, мчаться по дороге без автомобиля, взмывать вверх без лифта, разговаривать с другим концом Земли без телефона! Все эти штучки человек изобрел, чтобы казаться самому себе Богом. Блестящие изобретения, особенно если учесть, что я не оставлял людям никаких подсказок. Когда я последний раз видел человека, он тоже пытался летать — прыгал с обрыва, отчаянно махая руками. Один летун разбивался — сразу же находился другой, и упорство это было неиссякаемым. Долгие века человек кряхтел, тщась найти лошади менее норовистую замену. Он подчинил своей воле металлы и нефтепродукты и ныне, благодаря упрямству да еще некоему таинственному свойству, именуемому интеллектом, научился многому, что прежде умел только я. Человек может, хитроумно используя логику бытия, даже из голых абстракций выводить законы и исчислять закономерности. Меня восхищают успехи младенца, который еще совсем недавно тянулся слабыми ручонками к расплывчатым и непонятным предметам окружавшего его мира. Ныне человек может за несколько секунд связаться с противоположным концом планеты. Правда, в этом межконтинентальном разговоре он не скажет ничего принципиально нового по сравнению с эпохой, когда дальность коммуникации определялась зычностью голоса, но не будем слишком строги. Мудрость приобретается куда медленнее, чем научное знание.

— Ты вечно на все смотришь с радужной стороны, — проскрипел мистер Смит.

— Наверно, так и должно быть: добродетель почему-то всегда неразлучна с оптимизмом. Лакировка действительности — профессиональное заболевание всех попов, оно меня безумно бесит. Неужели все вы не видите, как деградировал порок? Он стал механическим, холодным. Никогда не забуду, как эта выпукло-вогнутая шлюха зачитывала мне свой вульгарный каталог радостей плоти, призванный распалить сладострастие тупого обывателя. К чему плотский грех, если его порождает не огонь безрассудства, безрассудства необузданного и в то же время тщательно контролируемого? Если уж хлещешь кнутом, делай это самозабвенно, дохлестываясь до самых врат Смерти, как божественный маркиз де Сад! Если хочешь страдания, страдай не понарошку, а как истинный великомученик! Если обожаешь трахаться, делай это как великий Казанова!

— Казанова не делал, а выдумывал, — вставил Старик.

— Ну, значит, я выбрал неудачный пример. Ты ведь понял, что я хочу сказать. У страсти только одна цена — отдать ей всего себя. Лишь подмоченные страстишки могут выставляться на продажу, а они похожи на подлинный товар еще меньше, чем твои доллары похожи на настоящие. Однако люди считают, что плотские утехи — вполне нормальное платежное средство!

— Только в том случае, если платят за эти утехи нормальными долларами, — озорно покосился на собеседника Старик, но продолжил уже серьезнее: — Мы с тобой пока выяснили о людях так мало, что я не вижу смысла обмениваться впечатлениями. Судя по всему, ты осведомлен лучше меня, благодаря старательному штудированию этих твоих помоечных газет. Но наверняка есть более эффективный способ держать руку на пульсе человечества.

— Само собой, — кивнул Смит и показал на какой-то ящик, стоявший в углу комнаты.

— Что это?

— Телевизор. В аэропорту, в зале ожидания, я наблюдал такую сцену. Отец и маленький сын ссорились, тыча в кнопки. Папа хотел смотреть футбол, а малыш — что-то другое. Не знаю, чем закончился спор, — объявили посадку на мой рейс.

— А как эта штука работает?

Несмотря на прочувствованный панегирик в защиту страсти, мистер Смит имел природный талант к технике — не то что Старик, чьи мысли обычно парили в более высоких, удаленных от всего земного сферах. Смит в два счета освоил нехитрую науку, и на экране появился супермаркет, где целая орава уже не очень молодых людей с длинными волосами и в престранных повязках на головах палила куда ни попадя из всех видов оружия. Одной женщине пулеметной очередью снесло полголовы, потом свинцовый ливень настиг некоего гражданина, нагруженного покупками: покупки покрылись черными дырками, гражданин — красными. Далее эта впечатляющая сцена была повторена, но уже в замедленном хореографическом темпе, с неправдоподобно разлетающимися во все стороны брызгами крови, а за кадром гнусненько подтренькивал джазовый оркестрик, в котором лидировало расстроенное (в тон печальным событиям) фортепьяно.

Когда побоище закончилось и на полу сломанными куклами раскинулись погубленные покупатели и продавцы, злодеи в повязках принялись наваливать товар в тележки. Переезжать колесиками через трупы оказалось не так-то просто, поэтому душегубы грязно ругались, плевались и орали что-то невнятное — в общем, выражали неудовольствие.

Старик и мистер Смит наблюдали за развитием событий вплоть до самой развязки. Хотя нет — Смит развязки не дождался и вновь заклевал носом.

Фильм назывался «Возвращение из Земляничного бункера». В программе, которая лежала на телевизоре, сообщалось, что это серьезная драма об изгоях, вырвавшихся из ада вьетнамской войны и попавших во враждебную, не принимающую их среду, где им никто не рад и где на каждом шагу заваленные товарами супермаркеты. «Эту картину не должен пропустить ни один думающий и чувствующий американец» — таким резюме завершался анонс.

Старик пихнул мистера Смита в бок. Тот, встрепенувшись, бодро спросил:

— Ну, чем закончилось? Хотя мне, в сущности, на это на…ть.

— Я вижу, телевизионная лексика уже повлияла на твою речь.

— В самом деле? Прошу прощения. Я бы не хотел, чтоб этот фильм повлиял на меня хоть каким-нибудь образом.

— Так это называется «фильм»?

— Да. Из-за него я уснул — второй раз за полдня. Стыд и срам!

— Хоть я и не спал, но ничего не понял. Не волнуйся, ты мало что потерял. Тут в программе напротив названия фильма стоят буквы СВС, что означает «Смотрим всей семьей». Ты можешь себе представить родителей, которые усадили бы своего ребенка смотреть на эту кровавую вакханалию?

— Ну почему же. Многие родители рады любой возможности удержать свое чадо дома, только бы не вляпалось в какую-нибудь скверную историю.

— Более скверную, чем такие фильмы?

— Послушай, — терпеливо ответил Смит, — на планете есть уголки, куда цивилизация пока еще не проникла. Так там единственное домашнее развлечение у детей — наблюдать, как совокупляются родители. Хотя, с другой стороны, это зрелище более соответствует категории СВС, ибо все-таки имеет определенную познавательную ценность.

Эта информация расстроила Старика, и он принялся грустно тыкать пальцем в кнопки переключения каналов. Мэр города Олбани объяснил ему, почему администрация иногда бывает вынуждена доверить очистку мусорных баков сдельщикам, которые не являются членами профсоюза. В битком набитом зале какие-то женщины доверительно поведали о сексуальных проблемах своих выпивающих мужей. Трое раввинов спорили, в чем суть понятия «еврей», решительно расходясь в трактовке и не проявляя ни малейшей склонности к компромиссу. Торговец подержанными автомобилями рекламировал свой товар, причем помогала ему дрессированная овчарка, с лаем запрыгивавшая на крышу машины. Ученая дама на португальском языке рассказала о последнем стихийном бедствии — наводнении в штате Юта.

Потом Старик посмотрел еще один фильм — там пятеро роботов в полицейской форме ковыляли по улице, медленно переставляя неживые конечности. Глаза служителей порядка были бессмысленны, лица неподвижны, полноценной жизнью жили лишь тянущиеся к куркам пальцы. От механической шеренги, спотыкаясь, пятились перепуганные гангстеры. Один из них — неизбежный негр в вязаной шапочке и черных очках-колоратурно верещал от страха. Главарь бандитов, с белой повязкой на лбу, в круглых допотопных очках и с изящным мундштуком в зубах, трусил меньше остальных. Пятиться-то он пятился, но крайне неохотно. А зря, потому что по приказу какого-то зомби, сидевшего в бронированном автомобиле, роботы открыли огонь.

Глаза их еще лютее остекленели, выстрелы слились в оглушительную какофонию. Стреляли полицейские довольно паршиво и подстрелили всего одного бандюгу, но уж зато он не просто свалился, а подскочил кверху, перелетел через перила автострады, да как бухнется в бетономешалку, что стояла сорока футами ниже!

— Пе-ре-за-ря-жай, — с выражением тупого удовлетворения на лице отчеканил зомби. Роботы-полицейские послушно выполнили приказ.

Пришел черед гангстеров дать ответный залп. Они слегка подпортили роботам экипировку, но блюстители закона явно отличались пуленепробиваемостью.

— О-гонь, — монотонно молвил зомби, и снова началась оглушительно-ослепительная канонада, погубившая еще одного негодяя. Он с грохотом влетел в стеклянную витрину и безжизненно повис в объятиях манекена, наряженного в вечернее платье.

Бандитов было не меньше дюжины, а роботы, как уже говорилось, стреляли преотвратно и тратили минимум по пять обойм на каждого подстреленного, поэтому баталия затянулась надолго. В конце, натурально, остался один главарь, которого долго гоняли по крышам, чтобы в финале ему было повыше падать. Он забрался на самый верх небоскреба и истерически захохотал — очевидно, над превратностями судьбы. Хохот был услышан одним из механических блюстителей, топтавшихся внизу в ожидании инструкций. Он задрал голову, и в его глазах промелькнуло нечто отчасти человеческое. Затем взгляд полицейского отразил целую гамму чувств, в нем пробудились кошмарные воспоминания прошлого робот сделал над собой титаническое усилие, прицелился и с криком «Вот тебе, сука, за моих товарищей!» завалил главаря с расстояния в триста ярдов.

Негодяй покачнулся и ухнул вниз, рассекая воздух. Приземлился он прямо перед бензоколонкой. Несмотря на столь трагическое падение, на лице у него застыла блаженная улыбка, а в зажатом меж мертвыми челюстями мундштуке чудодейственным образом все еще дымилась сигаретка.

Искорка с нее упала в лужицу бензина, и во весь экран полыхнуло огненным вулканом, в котором сразу потонули все неувязки сюжета, все вопросы и все ответы — вообще все.

— Про что был фильм? — спросил мистер Смит. Старик заглянул в программу.

— Назывался он «Патруль фантомов». Мертвый сержант полиции изобрел способ воскрешать убитых полицейских. Они возрождаются в виде автоматов, существующих исключительно ради мести. Сержант, будучи старшим по званию, обладает несколько более широкими возможностями, чем рядовые полицейские, он способен проявлять инициативу. Однако в финале патрульный О'Мара стряхивает путы слепого повиновения и тем самым поднимается на уровень своего полуумершего начальника. Усилием воли патрульный расширяет диапазон померкшего сознания и с криком «Вот тебе, сука, за моих товарищей!» одним выстрелом сбивает главного злодея с вершины небоскреба. Поразительная меткость патрульного свидетельствует о высоком уровне подготовки кадров в полицейской академии. В конце сказано, что каждая американская семья непременно должна посмотреть эту впечатляющую сагу о мужественных людях, отказавшихся признать Смерть окончательным ответом на все вопросы. Какая у фильма категория, догадайся сам.

— СВС?

— СВС.

* * *

Путешественники смотрели по телевизору фильмы с половины шестого утра до трех часов дня. Примерно раз в час раздавался стук в дверь, и горничная напевно вопрошала: «У вас там все в порядке?» В остальном же никто не мешал Старику и мистеру Смиту вникать в козни параноидальных сенаторов и властолюбивых начальников засекреченных лабораторий, которые во имя ложно понятого патриотизма все норовили устроить государственный переворот. Хорошо хоть находились инициативные, проницательные, а то и наделенные сверхъестественной силой одиночки, в самый последний момент все-таки умудрявшиеся спасти демократию.

— Налицо повсеместная жажда бессмертия, и меня это обстоятельство крайне беспокоит. — Так подытожил результаты десятичасового просмотра Старик, обессилевший от сплошной пальбы и полной незадействованности мыслительных процессов. — Предположим, они и в самом деле найдут ключ к вечной жизни. Поначалу технология бессмертия будет стоить очень дорого, так что позволить себе эту роскошь смогут только вырожденцы, которым богатство досталось по наследству, или нувориши, сколотившие состояние преступным путем. Они-то и будут определять стандарты бессмертия. Несчастные болваны! Неужели они не понимают, что смерть — бесценное мерило качества бытия? Будь Бетховен бессмертен, сегодня мы имели бы несколько сотен утомительно однообразных симфоний, чем дальше, тем больше похожих одна на другую. Самым распространенным заболеванием в бессмертном мире был бы не насморк, а старческий маразм. Дети появлялись бы на свет так редко, что рождение очередного младенца отмечалось бы как государственный праздник. Цивилизация, которую так долго и мучительно создавало человечество, распалась бы, погубленная сгущающейся тьмой старческого бессилия, беззубыми ртами, капающей слюной, слезящимися глазами. Вот каким будет прощальный портрет самого дивного из моих творений.

Глаза Старика были мокры от слез.

Мистер Смит ответил ему в сочувственном тоне, но все же не без примеси самоуничижительной иронии:

— Не трать попусту красноречия, дружище. Достаточно взглянуть на нас с тобой, и других аргументов против бессмертия не понадобится.

Смит протянул руку. Старик, смежив веки и приняв вид величественной серьезности, ответил на рукопожатие.

Через пару секунд мистер Смит подумал, что рукопожатие несколько затянулось, и был бы уже не прочь высвободиться, но не знал, как это сделать потактичнее.

— Не могу взять в толк, почему все эти ужасы, которые мы наблюдали по телевизору, приносят прибыль, — сказал он, чтобы сменить тему, и, не дождавшись ответа, продолжил: — Получается, что люди готовы платить немалые деньги за то, что их до смерти пугают, глушат чудовищным грохотом, молотят по всем их органам чувств до полной прострации. И это называется досугом?

Старик разомкнул веки, но руку Смита так и не выпустил.

— Все это очень напоминает хитрости, к которым некогда прибегали иезуиты. Они служили великой религии! В ее истории были свои конфузы вроде Цезаря Борджиа и Святой инквизиции, но как мощна религия, если она пережила все подобные неприятности и стала еще сильней! Так и с Америкой. Эта страна почитает себя самой могущественной и самой желанной, способной преодолеть какие угодно трудности и выйти победительницей в любой схватке. Фильмы, которые мы с тобой видели, исполнены абсурднейшего оптимизма. Там все карты в колоде крапленые, так что добродетель обречена неизменно торжествовать победу. При этом вначале всякий раз создается иллюзия перевеса сил в пользу порока. Но карты-то крапленые! Уж в этом можно не сомневаться. Нравственность все равно одолеет, даже если кажется, что Зло побеждает и ложь вот-вот будет увенчана лаврами. Фотофиниш покажет, что ленточку первым разорвало Добро. Со стопроцентной гарантией. Вот почему зрелище, о котором ты говоришь, относится именно к разряду развлечений. Добро победит (это обусловлено заранее), но победа его будет нелегкой, сопряженной с невероятным риском. Чем меньше вероятность успеха, тем ослепительней триумф.

— Странно слышать, что ты именуешь оптимизм «абсурднейшим». Обычно это обвинение выдвигаю я, причем в твой адрес. Еще удивительнее характеристика, которую ты дал обладателям наследственного и скороспелого богатства. Вырожденцы и преступники? Слишком сильно сказано, а это опять-таки не твой, а мой стиль. Не кажется ли тебе, что ты заговорил моим языком, а?

— Мы поневоле влияем друг на друга, — прочувствованно изрек Старик и еще крепче стиснул Смиту руку. Тот продолжил свою речь:

— Насколько я понимаю, содержащиеся в фильмах намеки на то, что эта страна насквозь изъедена коррупцией, льстят самолюбию американцев. Без баснословного богатства, без реальной возможности баснословно разбогатеть нет причин ни для коррупции, ни для бедности, ни для поголовной вооруженности. Ты обратил внимание, как в фильмах все время повторяется одна и та же сцена: приближается опасность, и рука мирного гражданина тихонько выдвигает ящик ночной тумбочки — проверить, на месте ли пистолет? Уж хоть один такой эпизод в каждом фильме да есть. Зато никаких упоминаний о нищете, которая в городе повсюду лезет в глаза, — бездомные, пьяные, обколовшиеся, а может, и сдохшие валяются на тротуарах, в домах разбитые стекла, дети играют прямо на мостовой… Все это неспроста. — Он прищурился, подыскивая точные слова. — Я много читал и слышал про Американскую Мечту. Однако никто толком не объясняет, что это такое. Смельчаков не находится. Эта самая Мечта обволакивает алтарь американского сознания, и выкристаллизовать ее так же непросто, как пресловутый Святой Дух, наиболее невразумительное из твоих изобретений. По определению, Американская Мечта не может быть достижима, но каждый обязан изо всех сил к ней стремиться. В ней проглядывают надежды и моления Отцов-Основателей нации, откорректированные и модифицированные под воздействием вечно меняющегося мира. В наиболее назойливой своей ипостаси Мечта предстает готическим силуэтом небоскребов в радужной дымке и звучным хором поющих в унисон голосов. На самом же деле она уже достигнута, эта греза или даже целый сонм грез, и существует в гнуснейшей и разрушительнейшей из форм!

— Правда? — занервничал Старик.

— Вот она, — объявил мистер Смит и любовно, словно головку ребенка, погладил телеприемник.

— Телевизор? Но ведь это не цель, а всего лишь средство. Вроде телефона или аэроплана. Нельзя винить несчастные механизмы в том, что человек использует их во вред.

— Подобные средства гарантируют достижение цели. В том-то вся и штука. Американская Мечта — это постоянно функционирующая химера, так сказать, бесконечный парад идей, которые мудрено уяснить, но крайне просто осуществить. Мечта конденсируется в тридцати-, шестидесяти-, иногда стодвадцатиминутные сгустки. Рецептура ее сводится примерно к следующему: спор решается пулей; вера должна быть не столько простодушной, сколько примитивной; человек вроде бы свободен в своих поступках, но при этом обязан слепо следовать библейской этике поведения, коей должны повиноваться все сферы так называемого шоу-бизнеса, в том числе и политика. Не хочу тебя шокировать, но религию здесь тоже причисляют к шоу-бизнесу.

— Ты и в самом деле меня шокируешь. Еще как шокируешь! Но я безмерно рад, что мы всерьез обсуждаем с тобой столь серьезные материи. Я бы сказал так: возражая тебе, можно очень многому научиться, — уютным голосом промурлыкал Старик.

Мистер Смит снова включил телевизор.

— Только не это! — встревожился Старик. — Хватит с меня телевизора!

— Ты же мне не поверил. Ничего, здесь больше сорока каналов. Наверняка отыщется и религиозный.

Смит нетерпеливо запрыгал по телеканалам. Наконец экран заполнился страдальческой физиономией некоего мужчины, который, похоже, отходил в мир иной: по лбу у него градом лил пот, перемешиваясь на трясущихся щеках со столь же обильными слезами.

— Похоже на религию, — пробормотал мистер Смит.

— Вовсе не обязательно. По-моему, это просто белая горячка, — добродушно отозвался Старик.

Тут страдалец обрел дар речи и громовым голосом осипшего от перегрузки органа проревел:

— Грех вводил и меня во искушение! — и всхлипнул.

— Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Смит.

Проповедник почему-то решил сделать паузу и держал ее неправдоподобно долго. Камера воспользовалась передышкой, чтобы показать паству: какие-то кругломордые очкастые дядьки, изборожденные морщинами тетки (все как одна сцепили пальцы у подбородка, готовые к любым ударам судьбы), молодые люди — в основном с ясными, открытыми лицами, но кое-кто не без скептического огонька в глазах.

— Грех вводил и меня во искушение, — нормальным голосом повторил проповедник, словно учитель на диктанте.

— Это уж как водится! — откликнулся из зала мужской голос.

— Слава Всевышнему! — подхватил другой.

Снова пауза — проповедник играл в гляделки поочередно со всеми присутствующими.

Наконец повторил еще раз, теперь уже шепотом:

— Грех вводил и меня во искушение.

— Да двигайся же ты дальше, — не выдержал мистер Смит. Проповедник возопил что было сил, потрясая перед собой пальцем:

— Сам Диавол побывал у меня в гостях!

— Врешь! — возмутился Смит и выдернул-таки руку из лапищи Старика.

— Лукавый предстал предо мной в час, когда миссис О'Бирал после дня, проведенного в неустанных трудах, стелила нам постель… Чарлин О'Бирал — святая женщина, вы все ее знаете…

— Чистая правда! — заволновалась аудитория. — Святее не бывает! Аминь! Аллилуйя!

— И я сказал ей: «Ступай к себе, дорогая, а ко мне на огонек заглянул старина Диавол. Я уж сам как-нибудь спроважу его за дверь». — Преподобный О'Бирал драматически умолк. Потом нежно молвил: — И миссис О'Бирал, не задав ни единого вопроса, удалилась. — Тут в голосе проповедника вновь пробудилась страсть.

— Я обернулся к Сатане, к этому старому интригану, я взглянул ему прямо в глаза и воскликнул — цитирую дословно: «Забери от меня Линду Карпуччи!»… Ведь у меня уже есть жена… Зачем мне нужна Линда Карпуччи, наполняющая краткие мгновения моего досуга греховными помыслами и плотским соблазном? Миссис О'Бирал родила мне шесть чудесных деток, от Джои О'Бирала-младшего до малютки Ла-Верны. Неужто я настолько безумен, что пожертвую благом, коим одарил меня, недостойного, Всемогущий? И из-за кого? Из-за какой-то Линды Карпуччи, которую сукин сын Сатана подсунул мне однажды вечерней порой? А моя драгоценная Чарлин как раз засиделась в часовне, надписывая конверты с посланиями, которые несут свет и спасение более чем ста народам планеты. — Голос преподобного дрогнул, перешел на всхлип. — Перефразируя слова Господа нашего, сказал я Лукавому: «Изыди, Сатана! Изыди и избавь меня от Линды Карпуччи!»

Зал разразился одобрительными криками и аплодисментами. Однако мистер Смит остался недоволен и сердито запротестовал:

— Лгун! Подлый, наглый брехун! Да я тебя в глаза не видывал! Какая еще Линда Карпуччи?

На экране преподобный О'Бирал раскланивался перед аудиторией, неотличимый от ведущего какой-нибудь телевикторины. Его губы беззвучно артикулировали: «Спасибо! Большое спасибо!»

— Это подлая провокация! — бушевал мистер Смит. — Немедленно отправляюсь туда! Сейчас же!

— Но у нас нет денег.

— К черту деньги!

— Нечем даже расплатиться за гостиницу.

— К черту гостиницу!

Молитвенное собрание на экране подернулось дымкой, и диктор сказал:

— Мы еще продолжим прямую трансляцию проповеди преподобного Джои О'Бирала из Храма Стеклянной Благодати, Университет душеведения, О'Бирал-Сити, штат Арканзас. А пока — реклама нашего спонсора, компании «Свистер»: «Мамочкин чудо-кекс».

— Вот и адрес, — обрадовался Смит. — Ты так и будешь тут сидеть? Мне что, отправляться одному?

— Подумай хорошенько, стоит ли. Таких проповедников, наверно, пруд пруди…

— Но этот пронзил меня в самое сердце. Я опорочен, оклеветан! А характер у меня импульсивный, сам знаешь. Не потерплю! Это ему даром не пройдет! Мистер Смит протянул руку, и Старик со вздохом взялся за нее.

Прежде чем они растворились в воздухе, Старик успел не без ехидства спросить:

— Значит, тебе не понравилось быть персонажем Американской Мечты? Пусть отрицательным, но очень важным, а? Что скажешь, старый интриган?

— У вас там все в порядке? — пропела из коридора горничная и, не услышав ни голосов, ни бормотания телевизора, заглянула в номер.

— Хм, чемоданы на месте, — пробормотала она. — Странно. Не видела, чтоб они выходили…

Включила радио, и заиграла легкая музыка, без которой совершенно невозможно заниматься уборкой.

— Гляди-ка, они и в постель не ложились, — удивилась горничная. — Каких только чудиков не носит земля…

С этими словами она включила и телевизор — решила немножко расслабиться. Уселась на кровать, зажгла сигарету и уставилась в экран.

* * *

Пронесясь теплым вихрем над скамьями (и сдув с голов прихожан пару шляп), Старик и мистер Смит приземлились прямо в центральном проходе Храма Стеклянной Благодати, весьма своеобразного архитектурного сооружения, стены которого состояли сплошь из радужных витражей. Свирепое южное солнце пронизывало стеклянную пестроту библейских сюжетов, окрашивая внутренность гигантского прозрачного шатра красно-желто-синими пятнами неистовой интенсивности.

Церковный хор состоял из джентльменов в зеленых смокингах и дам в старомодных вечерних платьях нежно-розового цвета. Они то чинно гнусавили гимны, то выдавали какой-нибудь заводной спиричуэл, ритмично пощелкивая пальцами и вихляя бедрами.

Потливый проповедник находился все там же, посреди сцены; после телеэкрана он казался каким-то неожиданно маленьким. Правда, лицо преподобного проецировалось на развешанные повсюду мониторы, так что можно было полюбоваться каждой капелькой пота.

— Я прерву проповедь, чтобы наш чудесный хор исполнил гимн. Сочинил этот гимн я, а вдохновил меня… сами знаете Кто.

Зал понимающе загудел, демонстрируя хороший условный рефлекс. В ответ на все эти «Аллилуйя», «Уж это как водится» и «Как не знать» преподобный О'Бирал заговорщически подмигнул, и с его чела прозрачными таракашками сорвались вниз новые капли пота.

— А было это, когда родился наш второй сын, Лайонел О'Бирал… Прямо здесь, в кампусе это произошло… Я написал слова, а музыку… музыку сочинила Чарлин О'Бирал!

Снова одобрительный рев, а на мониторах возникла рослая плоскогрудая особа с большими, как фортепьянные клавиши, зубами и пышным начесом. Особа тряхнула головой — отчего линзы ее стильных, а-ля бабочка, очков вспыхнули радужными искорками — и пропищала:

— Хвала Господу.

— Чарлин напела эту мелодию в разгар предродовых схваток! Напела прямо в ухо нашему чудесному хормейстеру и органисту Дигби Долдонсу! Дигби, поклон!

Откуда ни возьмись на экранах появился органист в белом, расшитом блестками болеро. Он развернулся и, сидя боком к клавиатуре, сбацал под аплодисменты что-то сахариново-приторное. Аккорды колыхались в воздухе сладким желе, а трубы синтетического квазиоргана, расписанные крестиками, звездочками, терновыми венчиками и нимбами, переливались всеми цветами компьютеризированной радуги.

— Поет наш чудесный женско-мужской хор Храма Стеклянной Благодати! А вы уж, ребята, ему помогите, ладно? — надрывался проповедник, перекрикивая рев органа. — У нас в церкви отмалчиваться не принято. Что такое молчание, а? С каким словом его чаще всего употребляют?.. Гробовое молчание, верно? А у нас церковь жизни! Энтузиазма! Юмора! (Тут преподобный зашелся беззвучным смехом.) Да, у нас церковь юмора! У Всевышнего есть чувство юмора! А как же иначе? Вы посмотрите, каких только потешных созданий не сотворил он на нашей Земле!.. Бегемота видели? (Зал: «А как же!») Ну разве не умора? Без чувства юмора бегемота не сотворишь!

Тут взгляд проповедника непроизвольно обратился на бегемотообразную миссис О'Бирал, и у той с лица сползла улыбка. Преподобный моментально посерьезнел:

— Но я отвлекся. О'кей, ребята, споем гимн Чарлин! (Снова ослепительная улыбка.) Он называется: «Молись, молись, сложа ладошки». Поем припев все вместе! Три раза: «Сложа ладошки, сложа ладошки, сложа ладошки»! Понятно? Валяй, Дигби.

Хор затянул гимн, прихожане расчувствовались и слегка потеснились, чтобы торчавшие в проходе Старик и мистер Смит могли сесть. Смит проворно уселся на скамью первым, оставив тучному компаньону крошечный кусочек скамьи. Под задом Смита что-то зашуршало. Забытая газета. Он извлек ее из-под себя, прочел крупный заголовок: «БЫВШАЯ СТРИПТИЗЕРША ПРЕДЪЯВЛЯЕТ ПРОПОВЕДНИКУ О'БИРАЛУ ИСК НА ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ».

Оказывается, примерно с год назад в хоре Храма Стеклянной Благодати появилась новая певичка, Линда Карпуччи. По непроверенным данным, преподобный обратил на нее внимание в некоем ночном клубе, где Линда выступала с увлекательным номером — крутила грудями то по часовой стрелке, то против, причем проявляла такое усердие и талант, что проповедник со свойственной ему проницательностью сразу же распознал в юной артистке мощный творческий потенциал, которому нашлось бы применение в церковном хоре. И дева была обращена в лоно религии, «разом обретя (цитата из статейки) и Господа Небесного, и пастыря земного». Далее ехидный писака отмечал следующее примечательное обстоятельство: ровно через девять месяцев после возрождения к духовной жизни мисс Карпуччи произвела на свет Божий малютку Джози, кудрявое и голубоглазое дитя (начальный вес шесть с половиной фунтов; характерные приметы: склонность к интенсивному потовыделению и истошному крику). Оперируя такими исходными данными, великий адвокат Акулио Пирань, неутомимый исследователь общественных помоек и известный коллекционер «многообещающих сюжетов» (собственное выражение юриста), пришел к выводу, что шесть миллионов долларов — оптимальная сумма, которую мать-одиночка может потребовать от отца дитяти.

— Про честно — нечестно мы говорить не будем, — сказал в своем интервью по телефону мистер Пираньи. — Главное, есть ли у этого сукина сына такие бабки. Если ему придется позаимствовать их из карманов своей просветленной паствы — это уже проблемы паствы. Благодаря мне она станет не только просветленной, но и умудренной.

Мистер Смит стал совать газету Старику, но тот не проявил ни малейшего интереса к прессе, заслушавшись незатейливым песнопением. Вместе со всей аудиторией он послушно подтягивал в положенных местах «сложа ладошки, сложа ладошки». В церковной музыке у Старика были свои симпатии и антипатии. К примеру, он недолюбливал Баха, который пугал его своей свирепой гармонией и безграничной изобретательностью — тут явно попахивало одержимостью. Гендель импонировал Старику куда больше — он и поживей, и потеатральней, а куртуазные завитушки рассыпаны так щедро, что духоподъемность достигается автоматически. Что же касается гимна, который распевали в Храме Стеклянной Благодати, то он своей младенческой незамысловатостью более всего походил на колыбельную и никоим образом не покушался на интеллектуальные способности слушателей.

Преподобный О'Бирал воспользовался передышкой, чтобы при помощи пары полотенец отереть пот со лба. К тому моменту, когда взрослые дяди и тети допели свою грудничковую песню, старательно вытянув финальный аккорд (надо признать, довольно кислый), проповедник успел и подсохнуть, и припудриться. Он выпорхнул из-за сцены на середину эстрады, готовый к новому раунду «Битвы за Добро», а ассистенты и гримеры, прихватив свои полотенчики, щеточки и баночки, на время удалились.

— Я разобрался с мистером Сатаной, — игриво сообщил преподобный. Аудитория отреагировала на это известие с энтузиазмом.

— Знаете, куда я его послал? Туда, где ему самое место. И ничего ужасного в слове, которое я сейчас произнесу, нет. К черту я его отправил, вот куда!

Зал так и ахнул, а Смит дернулся было с места, да Старик мощной десницей удержал.

— Не будь болваном! — прошипел он. — Если уж ты непременно решил вмешаться, найди момент поэффектней.

Смит негодующе взмахнул газетой, и Старик уяснил, что должен немедленно ознакомиться с содержанием этого печатного органа, иначе компаньон не угомонится.

Паства понемногу приходила в себя. Преподобный расслабился, прихожане мирно шушукались.

— Отдыхаем! — объявил режиссер. — Рекламная пауза.

— Что такое? — удивился Старик, отрываясь от статьи.

— Американская Мечтало воле спонсора временно приостанавливается, — хихикнул Смит.

— Ты хочешь сказать, они прерывают богослужение ради коммерческих целей?

— Да. Каждые несколько минут торгующих ненадолго запускают в храм подзаработать.

— Мне этот обычай не нравится… А статья меня удивила. Очевидно, преподобный О'Бирал чрезвычайно падок на плотские утехи.

— Ты же видел его благоверную. Беднягу проповедника можно понять.

— Не хочу показаться жестоким, но она и в самом деле похожа на неудачную шутку природы.

— Что-что?

— Ничего. Беру свои слова обратно. Общаясь с тобой, я только и делаю, что говорю всякие непозволительные вещи.

Компаньоны взглянули друг на друга не без теплоты.

— Приготовились! — гаркнул режиссер. — Эфир через тридцать секунд. Поехала атмосфера искренности!.. Еще один эпизод, а потом переходим к исцелениям. Все болящие и недужные, кто зарегистрировался перед съемкой у меня или ассистентов, встают в очередь там, где положено, ясно?.. Десять секунд. Ну-ка, ребята, аплодисменты! Даешь классное шоу! Джои, пошел!

— Друзья мои, — деловито начал преподобный. — Кое-кто из вас скажет, что я обошелся с Лукавым невежливо…

— И скажу! — пронзительнейшим голосом вскричал мистер Смит. О'Бирал на секунду опешил.

— Искренне сожалею об этом, сэр. — И пояснил аудитории: — Этот джентльмен считает, что я обощелся с Диаволом невежливо.

Гул голосов: «Да не, нормально!», «К черту Сатану», «Изыди!» и проч. Преподобный ласково вскинул руку, призывая к тишине.

— Я не хочу больше говорить о старом интригане Сатане, и знаете почему? Потому что он вполне может находиться сейчас прямо здесь, в церкви. Но вряд ли, ибо я видел Лукавого собственными глазами и среди собравшихся никого похожего что-то не наблюдаю. Зато (взвизг и дрожание голосовых связок)… зато тут, средь нас, есть Тот, Кого опознавать не нужно… Каждый ощущает Его своим грешным сердцем… Друзья мои, здесь, сейчас, меж нами Бог!

— Слыхал? — шепнул Старик.

— Он не про тебя говорит, а про Бога, — злобно просипел мистер Смит.

— Да, меж нами Бог! Это Его дом! Взгляните на цветные витражи — это кадры из Его жизни… И мы — Его грешные дети… Он с нами, в наших умах и сердцах… И вот что я еще скажу вам, ребята… Если б Всевышний решил предстать перед нами в земном обличье — да в любом обличье, какое бы ни избрал Он в своей беспредельной мудрости, — я бы сразу узнал Его и воскликнул от своего и вашего имени: «Господь наш, приветствуем Тебя в простоте сердечной… благоговеем перед величием Твоим… обогреваемся теплом Твоего участия… укрываемся одеянием Твоей любви… И знай, что паства святого Храма Стеклянной Благодати, Университет душеведения, О'Бирал-Сити, штат Арканзас (радио- и телетрансляция в более чем сто стран планеты) приветствует Тебя самыми простыми и нежными словами, какие только есть в нашем языке: „Добро пожаловать, Господи!“»

Аудитория взорвалась овацией, да и сам преподобный прослезился, не выдержав собственной растроганности и небесного красноречия.

Старик счел своим долгом подняться и зашагал к сцене.

Путь ему преградил охранник:

— Туда нельзя, папаша. Исцеление в следующем эпизоде.

— Но меня узнали, — пытался втолковать ему Старик.

— В чем дело, Джерри? — спросил у охранника преподобный.

На первый взгляд, старикан в просторном балахоне вряд ли мог представлять какую-либо опасность для шоу. Наоборот, интуиция подсказала О'Биралу, что дедушка с таким открытым, детским выражением лица может оказаться очень даже кстати — подбавит программе непринужденности.

— Вы узнали меня, — зычно пробасил Старик, — и я глубоко этим растроган.

В штате Виргиния, в собственном доме, перед экраном телевизора, поперхнулся коктейлем заместитель директора ФБР Гонтранд Б. Гаррисон, большой поклонник проповедей преподобного О'Бирала.

— Вот он, гаденыш! — завопил заместитель директора.

— Кто? — испугалась миссис Гаррисон.

— Дорогуша, скорей включай видеомагнитофон! Чистую кассету вставь! А я звоню Гонелле. Помнишь, я тебе показывал фото тех типов, которые объявлены в розыск?

— «Бог»?

— Он! Стало быть, Арканзас… Алло, миссис Гонелла? Кармине дома? Срочное дело.

Тем временем на сцене Храма Стеклянной Благодати преподобный окончательно решил довериться голосу телеинтуиции.

— Ну же, не бойтесь. — проворковал он, уверенный, что несчастный старикашка оробел от собственной смелости.

— Чего мне бояться, если меня здесь встречают с таким радушием? — прогрохотал Старик так мощно, что храм весь завибрировал от гулкого эха.

— Дайте ему микрофон, — приказал преподобный. Ошарашенный звукооператор пролепетал:

— Этому микрофон не нужен.

— Так вы говорите, что я встретил вас радушно? Кто вы, дедушка?

— Я на Земле всего несколько дней, и вы — первый, кто меня распознал в публичном месте. Поздравляю. Да! Я — Бог.

Преподобный был сражен. Надо же так проколоться! Окажись старый хрен каким-нибудь Арчибальдом В. Тютькинсом из Задриппинг-Сити, 95 лет отроду, проповедник устроил бы импровизацию — пальчики оближешь. А это, оказывается, Бог, здрасьте. Кому нужна такая конкуренция? И потом, у Бога ведь не спросишь, часто ли он смотрит по телевизору «Час молитвы» Джои О'Бирала.

— Понимаете ли вы, старина, что произнесли кощунство?

— Не нужно все портить, — расстроился Старик. — Вы так славно начали…

— Хотите, объясню, почему мне сразу ясно, что вы не Бог?

— Вам не может быть это ясно! Вы же сами только что сказали — я могу предстать в любом обличье.

— Сказал, не спорю. Я сказал, что готов приветствовать Господа, в каком бы земном обличье Он пред нами ни предстал. Ведь Бога, в отличие от Сатаны, я в лицо не знаю. Всевышнего я могу распознать только по благодати, а отнюдь не по внешним признакам.

— И Он вполне может выглядеть как я, — вставил Старик.

— Конечно. Почему бы и нет? Хотя, признаться, я надеюсь, Он проявит больше вкуса.

Аудитория одобрила шутку дружным смехом. Однако О'Бирал не хотел слишком уж глумиться над безобидным старым психом и потому счел нужным добавить:

— Я имел в виду ваш наряд.

И, повысив голос, обрушил на дерзкого яростную филиппику:

— Но есть нечто, чего Всевышний в безграничной своей мудрости никогда бы не совершил! У нас здесь многомиллионный бизнес по распространению слова Господня более чем в сто стран планеты, а Богу, разумеется, известно (ибо Ему ведомо все), почем нынче минута экранного времени, и Он ни за что не стал бы отнимать эфир у законного владельца, преподобного Джои О'Бирала, который, между прочим, оплачивает эту богоугодную трансляцию из собственного кармана! Бог это понимал бы, друг мой. Или я не прав?

Зал немедленно подтвердил правоту преподобного («Аминь!», «Сядь на место!», «Вали со сцены!»). Даже Старику с его незаурядными акустическими возможностями не удалось перекричать какофонию праведного возмущения. Он беспомощно топтался на месте, а охранники пытались уволочь нарушителя порядка со сцены. Бывалые операторы ловко изъяли этот кадр, дав крупный план физиономии проповедника, которая так и сияла довольством — то ли по поводу того, что О'Биралу удалось с таким блеском отстоять честь религии, то ли в связи с раскрепощенным поведением разгневанной аудитории.

Решив, что тут без драматического эффекта инициативу не перехватишь, в игру вступил мистер Смит. Он вскочил на ноги и моментально взлетел на эстраду. Охранники, увлеченные стягиванием со сцены неподатливого Старика, как-то прохлопали это вторжение. Мистер Смит кричал и отчаянно жестикулировал, но и ему переорать зал оказалось не под силу. Тогда Смит поступил иначе — взял и взорвался сполохом пламени.

Публика в ужасе взвизгнула и утихла. Каждый спрашивал себя, действительно ли видел он то, что видел. Может быть, коллективная галлюцинация?

— Джои О'Бирал, ты лжец и шарлатан, и я могу это доказать! Преподобный сразу же вновь покрылся крупными каплями пота, на сей раз не от вдохновения.

— Валяй доказывай! — бесстрашно выкрикнул он и облизнул пересохшие губы.

— Так ты меня видел? Узнаешь? А? Фас, — мистер Смит дернул головой. — Профиль.

— Что-то не припомню, — сдержанно ответил О'Бирал.

— А ведь только что распинался о нашем знакомстве. Трепло! Линду Карпуччи приплел! Не имею чести знать эту юную особу. Опять ты соврал! Кто говорил, что меня в церкви нет, потому что ты непременно меня бы узнал? А я, между прочим, в первых рядах сидел, прямо у тебя под носом. И снова получается, что ты брехун.

— Так-так, — насмешливо протянул неустрашенный проповедник. — Я догадался. Ты, очевидно, Сатана собственной персоной.

Прежде чем мистер Смит успел подтвердить правильность догадки, преподобный обернулся к своим верным союзникам — прихожанам:

— Видали? Дьявол примчался помогать Господу! Как вам это нравится? Парочка не разлей вода! Решили дурака повалять. И с кем? С самим Джои О'Биралом, основателем многомиллионного предприятия, созданного во славу Божию!

Смех в зале. Гул одобрения.

— Спасибо, ребята. Сейчас опять подошло время рекламной паузы, а я только что продемонстрировал вам, как нужно поступать с лжепророками, которые готовы в угоду своим грязным целям надругаться над Словом Божьим!

Гром аплодисментов. Сокрушительная победа Джои О'Бирала и его мощных динамиков.

Мистер Смит и Старик, обложенные со всех сторон, прижались друг к другу. Смит отчаянно махнул рукой — по стенам храма взметнулись языки огня.

— Ты с ума сошел! — ахнул Старик и тут же затушил пожар. Коллективный взвизг. Молчание.

— Терпеть не могу, когда мне не верят! — страшным голосом закричал мистер Смит, и за спинами паствы снова заполыхало.

— Запрещаю! — запретил Старик и опять прекратил возгорание. Тогда Смит с воем запалил самого себя, но Старик дунул, и огонь погас.

— Я сам себе хозяин! — неистовствовал Смит. — Чему суждено погибнуть да погибнет! Это же храм Маммоны!

— Не смей выполнять мою работу, да еще в моем присутствии! За моей спиной можешь творить что хочешь, хоть молись, если ностальгия заела.

— Всем стоять!!!

Появилось новое действующее лицо. На пороге церкви возник человек в широкополой шляпе. В одной руке он держал какую-то карточку, в другой пистолет.

— Смит и Богфри!!!

Старик и мистер Смит непонимающе уставились на крикуна.

— Я — агент ФБР Гарднер Грин, Литл-Рок, штат Арканзас. Вы арестованы за изготовление фальшивых денег. Если есть оружие — бросить на пол перед собой.

— Что будем делать? — занервничал Смит.

— Возьми меня за руку и очисти свой разум.

— От чего?

— От всего.

— Тихо! — прикрикнул на них агент, быстро идя по проходу. — И не вздумайте исчезать.

— И куда же мы теперь? — жалобно спросил Смит.

— На вершину одной из аризонских гор, подальше от людей.

Исчезли.

Паства задохнулась от ужаса, но телезрители, слава богу, были избавлены от этой жуткой сцены, ибо как раз началась очередная рекламная пауза. Фэбээровец развернулся лицом к аудитории. К нему уже бежал ассистент с микрофоном.

— Спокойно! Никакой паники. Вы видели совершенно нормальное, абсолютно не сверхъестественное природное явление. Оно хорошо известно специалистам, изучающим экстрасенсорику и прочие парапсихологические феномены. Эти двое, лица неустановленного происхождения, недавно бежали из-под стражи в Вашингтоне, округ Колумбия. Особой опасности они не представляют — мелкие правонарушители, — находятся под следствием, склонности к насилию не имеют. Так что расслабьтесь и предоставьте эту проблему ФБР, организации, которая оберегает величие нашей страны.

Аплодисменты.

Агент Гарднер Грин спрятал пистолет в кобуру и спустился со сцены.

Преподобный приступил к исцелениям, которые шли сегодня так же успешно, как всегда: недержание, астма, слепота, геморрой, СПИД и прочие недуги не выдерживали натиска библейской терапии. Со СПИДом О'Бирал расправился в последние тридцать секунд передачи: обрушил на болящего поток ругательств, адресованных Врагу Рода Человеческого, и инфицированный сразу же почувствовал себя гораздо-гораздо лучше.

Лишь по окончании трансляции, когда преподобный уже сидел за сценой и ему снимали грим, пережитое потрясение дало себя знать. Здесь же находился и агент Грин — сидел на стуле, потягивал сухой мартини с лимонным соком (напиток был собственноручно приготовлен проповедником). О'Бирал нуждался в сочувствии. В понимающем собеседнике. В миг испытания преподобный явил выдержку и мужество, но ситуация начинала выходить из-под контроля. Все время звонил телефон. Большинство звонивших хотели морально поддержать О'Бирала, но находились и такие, которых волновал вопрос: а вдруг те двое и в самом деле Бог и Дьявол? Где гарантия, что это не так? Кое-кто даже уверял, что при виде Старика ощутил положительную вибрацию, а при виде самосожжения мистера Смита — отрицательную. Можно себе представить, что понапишут в газетах… Ведущие телекомпании уже кинулись покупать права на показ видеозаписи в вечерних сводках новостей.

Зато Гарднер Грин был вполне доволен, что эта мутная история стала достоянием гласности.

— Головоломный случай, — веско заметил он, покачивая маслинкой в коктейле. — Понимаете, эти старички обладают непостижимой способностью исчезать, а несколько секунд спустя появляться где-нибудь в другом месте — этак за пару тысяч миль. Администратор одного отеля на Манхэттене — наша парочка снимала там номер — сообщил нам следующее. В четыре тридцать горничная, проходя по коридору, слышала, как у них в комнате работал телевизор. В пять, то есть в семнадцать ноль-ноль, она заглянула в номер. Ей пора было домой, и перед уходом она хотела прибраться. В номере горничная никого не обнаружила. Два чемодана, пустые, были на месте. Обе постели стояли нетронутые. Теперь самое интересное. В полпятого, проходя мимо номера, горничная отчетливо слышала ваш голос, мистер О'Бирал. Значит, они смотрели вашу передачу.

— В шестнадцать тридцать? По местному полтретьего… Да, возможно. Мы как раз в это время начинаем.

— Вывод: в вашем шоу они услышали нечто такое, что заставило их где-то между шестнадцатью тридцатью и семнадцатью ноль-ноль за пару секунд переместиться из Нью-Йорка в О'Бирал-Сити. Что, по-вашему, могло их до такой степени возбудить?

Джои О'Бирал рассмеялся, хорошенькая гримерша как раз обрабатывала ему лицо освежающим бальзамом.

— Для протокола замечу, что сам я ни по какой причине не согласился бы путешествовать с такой скоростью.

— Да и не смогли бы при всем желании.

— Верно. Что же касается вашего вопроса, то я понятия не имею; чего они так взвились. Я начал свою дневную телепроповедь как обычно… Знаете, днем я проповедую по средам, а в остальные дни недели по вечерам. Передача называется «Час Джои О'Бирала из Храма Стеклянной…»

— Знаю, — оборвал его агент.

— Ну и как, смотрите? — оживился преподобный.

— Когда нет чего-нибудь поинтересней.

О'Бирал уловил в голосе агента неожиданную нотку враждебности и на миг стушевался, но немедленно убедил себя, что ошибся.

— Сегодня я начал с описания своей встречи с Дьяволом, потом слегка коснулся этих нелепых слухов… ну, про Линду Карпуччи… Знаете, нет ничего хуже, чем прятать голову в песок. Иначе вся эта свора еще больше обнаглеет…

— Какая свора?

— Пресса, чтоб ей пусто было. Каковы заголовки, а? «Развеселый час Джои О'Бирала», «Стриптиз в церкви», «Джои нашалил»! Да вы сами наверняка видели.

— Нет, не видел.

— Бросьте, — поразился проповедник.

— Не видел.

— Как так?

— Мне это неинтересно.

О'Бирал и тут не дрогнул.

— Поверьте мне, эта самая Карпуччи — премерзкая девчонка, — как ни в чем не бывало продолжил он. — Ее в жизни интересует только одно-деньги. За деньги она продаст и тело, и душу, и все что захотите.

— Идеальная подружка для вас. Представляю, какое у вас с ней обнаружилось родство душ. Понимали друг друга без слов, да?

Джои О'Бирал отпихнул гримершу, расправил плечи и рассердился.

— На чьей вы, собственно, стороне?

— Кто, я? Ну, раз я работаю в ФБР, можно, наверно, сказать, что я на стороне закона. Если повезет… В утешение могу сообщить, что мой босс, старина Гонтранд Б. Гаррисон, известный также как Старый Гондон Гаррисон, — ваш большой обожатель и не пропускает ни одной передачи. Разумеется, когда он не при исполнении. Он-то и увидел по телеку, как вы пикируетесь с тем дедом, Богфри. Сразу же позвонил к нам в Литл-Рок, проявил, так сказать, бдительность. А из офиса связались со мной. Я тут неподалеку был, в автомобиле. Пока мчался к вашему храму, меня ввели в курс дела.

— Да-а, чего у ФБР не отнимешь — работаете вы быстро. Как вы установили, в каком отеле они жили?

— Администратор сам позвонил. Толстый старикан уже несколько дней в розыске. Портрет разослан по всем гостиницам. В одном из исчезнувших постояльцев опознали нашего Богфри.

— Здорово… Между нами… — доверительно понизил голос О'Бирал, сразу стало видно, что такому можно доверить любую тайну. — Скажите, а они действительно всего лишь мелкие фальшивомонетчики?

— Насчет «мелких» не знаю, но ордер выписан за изготовление фальшивых денег.

— А почему второго, тощего, нет в розыске?

— Бесполезно. Он все время меняет внешность. То в свободного художника превратится, то в японского бизнесмена, то в педераста из Гринич-Виллидж.

— А вы-то как думаете, кто они на самом деле?

— Мое мнение не в счет. Я — винтик в механизме. Задание было такое: прибыть сюда, попытаться произвести арест и пресечь панику, если таковая возникнет. Пока вы занимались исцелением, я связался с конторой, и теперь наши люди прочесывают все горные вершины в Аризоне. На джипе, вертолете или пешком. У меня не получилось — у них получится.

— И все же очень интересно… Сами понимаете… Кем все-таки считают этих типов у вас в ФБР?

Грин отхлебнул мартини, аппетитно почмокал, проглотил, удовлетворенно вздохнул.

— В настоящий момент существует две гипотезы. Если они окажутся несостоятельными, появятся другие. Автор первой — начальник объединенного комитета начальников штабов генерал Бекицер. С точки зрения генерала, Советы тут ни при чем — мы имеем дело с инопланетянами. Эта парочка — патруль, засланный из космоса, чтобы проверить нашу обороноспособность. Пэту Гонсалесу, советнику президента по вопросам безопасности, человеку без воображения да к тому же и невоенному, эта теория представляется чересчур романтической. Он не верит в гуманоидов с планеты Ку-ку и придерживается версии о кознях русских. Москва придумала какой-то новый фокус и пробует его на нас. Уже и термин для этого нового вопиющего нарушения Договора о сокращении стратегических вооружений придумали — система СИЛА, Сверхзвуковой Индивидуальный Летательный Аппарат. А по-моему, обе версии — подростковые фантазии. Большие начальники вечно выдумывают какую-то чушь, только бы не прослыть отставшими от времени.

— А вы сами что думаете? Или винтику думать не положено?

— Именно.

— Да ладно вам. К чему такое самоуничижение? В Святой Книге не сказано, что нужно подставлять левую щеку, пока вас не ударили по правой. У нас свободная страна, приятель. Даже бомж из сточной канавы, и тот имеет право выдвигать собственные теории.

Грин улыбнулся.

— Раз уж вы настаиваете… Ладно. По-моему, эти двое — те, за кого они себя выдают. Бог и Сатана.

— Это вы нарочно так говорите, чтоб меня расстроить! — закричал О'Бирал. — Убирайтесь отсюда!

— Как угодно. Но, как справедливо заметил мой босс, эта история заставит прессу забыть о ваших шашнях с мисс Карпуччи. Преподобный сменил гнев на задумчивость.

— Вы в самом деле так думаете?

— Сто процентов. Кому будет интересен иск об установлении отцовства, когда разворачивается такой потрясающий сюжет? ФБР идет по следам двух таинственных стариков, именующих себя Богом и Дьяволом! Преступники обладают способностью растворяться в воздухе и перемещаться быстрее реактивного самолета.

— Черт, верно. Надо пойти рассказать жене…

— Валяйте.

Радостная улыбка сползла с лица проповедника.

— Молитесь ли вы Господу, мистер Грин?

— Нет, сэр.

— Но вы христианин?

— Нет, сэр.

— И не хотите возродиться к новой жизни?

— Нет, сэр.

Джои О'Бирал всхлипнул.

— Я буду за вас молиться.

— Не тратьте зря времени.

Преподобный удивленно раскрыл очи, такое безразличие было ему внове.

— Вы агностик! — уличил он агента.

— Да, сэр.

— И тем не менее готовы поверить, что какие-то двое фокусников — Господь Бог и Сатана собственной персоной?

— Да, сэр. И представьте себе, — я сожалею о собственном безверии.

— Если хотите уверовать — уверуете.

О'Бирал приблизился к Грину и попытался проникновенно взять его за руку, но агент увернулся и вместо своей ладони сунул проповеднику пустой бокал.

— Нет, сэр. Уверовать я не могу, а при существующем положении вещей и не хочу. Из служебного опыта мне хорошо известно, что худший тип бандита в нашей стране — тот, кто делает барыши на религии.

— Есть и такие? — поразился О'Бирал.

— Есть… Причем вещают на сто с лишним стран планеты… так, кажется? В общем, к новой жизни мне не возродиться, а за коктейль спасибо. Он был… божественным.

Старик и мистер Смит материализовались где-то во внутренних покоях Белого дома. Из-за полуоткрытой двери доносился негромкий мужской голос — кто-то не слишком музыкально полумычал, полунапевал арию из «Порги и Бесс».

— Где это мы? — гулким шепотом спросил мистер Смит.

— Ш-ш-ш. Это так называемый Белый… м-м-м… особняк. Тут держи ухо востро. Если что, встречаемся в аэропорту.

— Где именно? Аэропорт большой.

— Ну уж друг друга-то мы как-нибудь разглядим.

— О Господи… Ты храм мистера О'Бирала видел? Так вот, аэропорт раз в пятнадцать, а то и двадцать больше.

— Правда? А как он называется?

— Международный аэропорт Даллеса.

— Ты хочешь сказать, что таким большим сооружением владеет всего один человек? М-да, Америка есть Америка.

Смит на минутку зажмурился, чтобы подавить раздражение, и терпеливо пояснил:

— Даллес был государственным секретарем. Аэропорт назван в его честь. И не только аэропорт.

— Спасибо. Что бы я без тебя делал? Поразительно, сколько ты всего знаешь.

Смит скромно пожал плечами:

— Такая уж у меня работа. Разве я смог бы вводить людей во искушение, если б знал только, куда их заманиваю, но не знал бы, откуда выманиваю?

— Но какое отношение имеет к искушению аэропорт?

— К искушению все имеет отношение. Например, честолюбие. Или наркотики, позволяющие человеку на жалкие четверть часа ощутить себя повелителем Вселенной. Или несколько мгновений с мисс Карпуччи в закутке за алтарем. Или твой листопад из допотопных австрийских банкнот.

— Верю тебе на слово. Однако сейчас не время философствовать, да и шепот для такой беседы не годится. Успеем наговориться в летающей машине. Тс-с-с! Он перестал петь. А мы еще не условились. Можем мы полететь на британском летательном аппарате?

— Это еще зачем?

— Там меньше шансов опять столкнуться с этими людьми из… той организации на три буквы.

— ФБР?

— Да-да. Я никак не запомню эти инициалы.

— Это значит Федеральное бюро расследований.

— В самом деле? Это гораздо понятнее, чем аббревиатура. А что касается британского воздухоплавания, то отведенный ему сектор в аэропорту, должно быть, значительно меньше американского, вот я и подумал, не будет ли нам легче найти друг друга именно там…

— Толково. Значит, встречаемся в аэропорту Даллеса у регистрационной стойки «Бритиш эруэйз».

— Тише!

В комнату вошел человек в нижнем белье — пожилой, но в отличной форме, с профессиональной улыбкой, намертво застывшей на хищноватом, но не лишенном приятности лице. В руке человек держал очки в тонкой оправе. Водрузив их на нос, он принялся разглядывать приготовленную кем-то одежду. Рубашка ему явно понравилась, мужчина сдернул ее с вешалки и повернулся, чтобы продеть руки в рукава. Тут ему пришлось испытать нешуточное потрясение.

— К-как вы сюда попали? — заикнувшись, пролепетал он.

— Не стоит вдаваться в подробности, — посоветовал Старик.

— Нет, как вы сюда попали?! — окрепшим голосом повторил свой вопрос мужчина.

— Мы обладаем способностью попадать куда угодно…

— Но это совершенно невозможно! Черт, я сам не могу сюда войти без миллиона проверок и перепроверок. Вы не могли сюда попасть! — чуть не плача воскликнул незнакомец.

— А вас не интересует, кто мы такие?

— Нет, меня интересует, как вы сюда проникли! — Он замер на месте. — Стоп, я знаю, кто вы! Те два психа, которых ФБР никак поймать не может. У меня на столе лежит подробный отчет… Не было времени прочитать. Так только, полистал. Думал, оставлю на выходные, развлекусь в Кэмп-Дэвиде.

— Развлекусь? — насупился Старик.

— Видели бы вы, каким чтением меня снабжают, — сказал президент (ибо это был он) как бы самому себе. — Иногда я спрашиваю себя, стоило ли…

Он не договорил и углубился в какие-то свои мысли, рассеянно натягивая на плечи рубашку. Потом вдруг очнулся и просиял обворожительной улыбкой:

— Очевидно, вы явились не затем, чтобы меня убить. Иначе вы прикончили бы меня еще в ванной.

— Не слишком на это рассчитывай, — очень неприятным тоном обронил мистер Смит.

Президент застыл, так и не застегнув рубашку.

— Вы серьезно? — тоскливо спросил он.

— Шучу. Но учти: чем медленнее казнь, тем она страшнее. Есть садисты, которым нравится растягивать мучения жертвы до бесконечности.

— Разумеется, мы не сделаем вам ничего плохого, — успокоил президента Старик, неодобрительно отнесшийся к бестактным аллегориям мистера Смита. — Представляться вам мы не будем. Все равно не поверите.

— Я знаю. Вы считаете, что вы — Бог, а ваш приятель… Черт знает что такое! Разве стал бы Бог якшаться с Дьяволом? Да ни за что на свете!

— Это вы так думаете, — увещевательно заметил Старик. — Очевидно, политические ценности для вас значат больше, чем обычные человеческие. Возможно, нам и в самом деле не следовало бы путешествовать вместе. Выглядит это, должно быть, подозрительно. Однако, в отличие от вас, нам не нужно нравиться избирателям и тягаться с конкурентами, нам даже не нужно никому ничего доказывать, и в посторонней помощи мы не нуждаемся. Мы просто есть, и все тут. А раз уж мы всегда были, есть и всегда будем, отчего бы нам и не встретиться? У нас ведь и знакомых других нет, только мы двое.

Президент строго окинул взглядом посетителей и сказал:

— Зачем вы мне все это рассказываете? Да знаете ли вы, что мне достаточно ногой нажать потайную кнопку, и через двадцать секунд здесь будут мальчики из службы безопасности?

Мистер Смит насмешливо присвистнул:

— А где она, кнопка-то?

— Так. Одна в спальне, две в Овальном кабинете, а здесь… Ой, здесь нет. Или должна быть? Я как-то не думал, что она мне может понадобиться в гардеробной.

— Забудьте вы о кнопке, — прервал его Старик. — Она ни к чему. Если нам не рады, мы не навязываемся — просто берем и исчезаем.

— Да, я читал про это. Сенатор Ист Террик из Огайо и конгрессмен Ньют Каччакочча из Арканзаса клянутся и божатся, что вас подослали Советы и что вы — русские ученые, разработавшие новую технику шпионажа. На закрытом заседании Комитета по вооруженным силам сенатор говорил, что теперь понятно, почему Советы вдруг стали позволять себе односторонние жесты вроде сокращения вооружений средней дальности. Если это правда, вы, конечно, не признаетесь. Но у нас с русскими теперь отношения вполне приличные, так что рано или поздно я все равно узнаю правду.

— Странное дело, — весело удивился Старик. — Нам приходилось вести беседы с самыми разными людьми, но такую идиотскую — впервые. Неужели мы забрались сюда, на самый Олимп власти, для этого? Поверьте, у нас куда больше забот, чем у каких-то там шпионов. И заботы эти классом повыше. Стали бы мы тратить время на это презреннейшее из ремесел!

Президент хмуро улыбнулся.

— Итак, гипотезу сенатора Ист Террика и конгрессмена Ньюта Каччакоччи вы характеризуете как идиотскую. Я в общем-то придерживаюсь той же точки зрения, но, в отличие от вас, не могу себе позволить выражаться столь категорично.

— Так ты считаешь нас шпионами или нет? — потребовал ответа мистер Смит.

— Я испытываю определенные сомнения в обоснованности этой версии. Не могу себе представить, что стали бы искать шпионы в президентской ванной. Да и одежда у вас для бойцов невидимого фронта слишком приметная.

— Мы вовсе не собирались ни на кого производить впечатление своими туалетами, — с достоинством сказал Старик. — Просто немного отстали от моды. Неудивительно, ведь столько времени прошло…

— Маечка «Называйте меня мадам»? Ничего себе, отстали от моды.

— Это я у вас тут обзавелся, — объяснил мистер Смит. — Украл в сауне для голубых на Сорок второй улице.

— Украли? — тупо повторил президент. — В сауне для голубых?

— Да. Я с самого первого дня на Земле увидел, как все на нас пялятся. А я этого не выношу. В отличие от нашего Старика я в основном занимаюсь подрывной деятельностью самого различного профиля, и мне незачем привлекать к себе внимание.

— Ага, вот вы и признались! — вскричал президент.

— Так я же Дьявол, — зашипел мистер Смит, как целый террариум разгневанных питонов. — До чего вы мне все надоели, кретины тупоумные! Может, вас тут и учили, что Россия — родина Сатаны, но я не русский, не русский я, ясно?!

Напуганный столь мощным звуковым эффектом, президент решил перейти к языку жестов, который, как известно, воздействует на публику лучше, чем слова, — умиротворяюще простер вперед длани и лишь потом сказал:

— Ладно, ладно. Только один вопрос. А чего вы, ребята, от меня-то хотите?

— Мы провели здесь довольно много времени… — начал Старик. — В нашей великой стране?

— Именно. Побывали за решеткой; в большом госпитале, этом мегаполисе недуга; в роскошных и паршивых гостиницах. Мы путешествовали самыми разными способами; нас сначала потрясла, а потом заставила скучать непрекращающаяся вакханалия насилия на телеэкране; мы возмущались разглагольствованиями религиозного шарлатана, который утверждал, что знает нас лично, — возмущались, но гнев наш оказался бессилен… Разумеется, это всего лишь несколько мелких деталей огромной мозаики, изучить которую во всей ее величественности и противоречивости у нас просто не было времени. Поэтому я и хочу спросить вас как человека, находящегося на самой вершине: что вам оттуда видно? Что вы обо всем этом думаете?

Президент глубокомысленно прищурился. Он всегда так поступал, когда перед ним возникала заведомо неразрешимая задача.

— Вы хотите знать, какой видится мне страна отсюда, из президентского кабинета?

— Да, ваша великая страна, — уточнил Старик. Президент улыбнулся с некоторым облегчением.

— Ну, во-первых, вы должны себе уяснить, что про эту страну вообще никто толком ничего не знает. Слишком уж много тут всего происходит. Четыре временных пояса, представляете? Одни люди проснулись, другие уже спать ложатся. И никто не сидит на месте. Ритм жизни такой, что традиций практически не существует — не успевают сформироваться. Сейчас заканчивается индустриальный век — дымный, отравленный, опасный для здоровья. На смену ему приходит век информации, стерильный, сухой, роботизированный. Промышленный север в упадке, опустевшие фабрики и заводы торчат гнилыми зубами, уродуя ландшафт, а молодежь, у которой появилась масса времени для досуга, тянется к югу и солнцу. Что будет дальше, никто не знает. Мое личное мнение: вся эта суетня и беготня не прекратится никогда.

— Что ж, лаконично и при этом очень познавательно. Президент улыбнулся.

— Собственно, это цитата из моей вчерашней речи в Конгрессе. Далее — о наркотиках. Это наша проблема номер один. Не знаю, по какой причине, но пагубная страсть к этим вредоносным химическим стимуляторам разрастается буквально не по дням, а по часам. Какой позор для нашей великой страны! Ведь она предоставляет шанс каждому, кто не боится трудностей! Учитывая обстановку, сложившуюся в городских гетто, первоочередная задача правительства — всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами предотвратить надвигающуюся катастрофу. И этого мало! От обороны мы должны перейти в контрнаступление, нанести удар по торговцам этой отравой и их зарубежным поставщикам! Истребим наркотическую заразу!

Казалось, оратор выступает не перед двумя джентльменами преклонных лет, а перед огромным залом.

— Тебе задали простой вопрос, а ты несешь какую-то риторическую дребедень, — одернул его мистер Смит. — Скажи-ка лучше вот что, только честно, уговор? Президент покосился в сторону настенных часов и кивнул:

— Железно.

— А? — не понял Смит.

— Я говорю, спрашивайте.

— Понятно… Кто речь-то писал? Ты сам? Отсмеявшись, президент сказал:

— Конечно нет. Человек в моем положении — если у него мозги на месте — сам ничего не пишет. Времени нет. Это Арнольд Головкер написал, второй спичрайтер. Первый, Зевс Шустер, к сожалению, приболел — у него тонзиллит. Арни тоже в принципе ничего, но уж больно интеллектуальный для моего имиджа.

— Для чего?

Президент снова посмотрел на часы и, кажется, остался доволен.

— Сейчас без работы над имиджем нельзя. Имидж определяет все — в политике, в религии, везде. Вот я вам дам один совет, только не обижайтесь, ладно? Вам в смысле имиджа есть над чем потрудиться. Не проработан он у вас. Понимаете, американцам не понравится, что Бог такой… упитанный. Старый — еще куда ни шло. Долголетие, практический опыт и все такое. Но лицо хорошо бы посимпатичней и хламиду пошикарней, от хорошего кутюрье. Пальцы должны быть тонкие, с маникюром, а над головой дать подсветку — чуть-чуть. Чтобы как на картинках в Библии.

— Что-нибудь в этом роде?

Старик сконцентрировался и прямо на глазах превратился в существо неземной красоты, точно сошедшее с церковного витража эпохи декаданса: два перста подняты в благословении; кукольное личико не выражает ничего, кроме абстрактной торжественности; одеяние переливается лазурью, золотом, пурпуром и кое-где по краям ядовитой прозеленью; седые локоны озарены дивным сиянием.

Президент дрогнувшим голосом спросил:

— Кто это?

— Бесполезно, — вздохнул Старик, принимая прежний облик. — Долго так не продержишься. Надо быть самим собой.

Побагровевший президент приложил ко лбу слегка дрожащие пальцы.

— Ведь этого на самом деле не было, да? Это был трюк, галлюцинация. — Он скучно хихикнул. — Как вы это проделываете? Не скажете? Еще бы! Если б я умел выкидывать такие штуки, то держал бы секрет при себе.

— А как насчет меня? — вступил в беседу мистер Смит. — Мой имидж ты подправить не хочешь?

— Тут я пас, — задушевно улыбнулся президент, пытаясь скрыть растущее внутреннее напряжение. — Согласно народным поверьям, Дьявол вездесущ и фиксированным обликом не обладает. Это злой дух, обитающий в темных глубинах человеческого сердца. Зато образ Бога-Отца в нашем воображении более или менее определен.

— За что спасибо художникам, как лучшим, так и худшим, — вставил Старик.

— Ваша правда, — снова хихикнул президент.

— Это они сделали Бога универсальным.

— Кажется, речь шла обо мне, — уязвленно заметил мистер Смит и безо всякого предупреждения превратился в стандартного Мефистофеля из провинциальной оперы: черное мятое трико, шлепанцы с загнутыми носами, черный же островерхий колпак, тоненькие усики, козлиная бородка. Картинностью позы мистер Смит мог посоперничать с какой-нибудь оперной знаменитостью викторианской эпохи.

Эта выходка разрядила обстановку, и президент расхохотался — по натуре он был человеком веселым и добродушным, вот только правильный имидж сильно его испортил.

Мистер Смит улыбался, наслаждаясь эффектом. Даже Старик снисходительно хмыкнул, оценив юмор компаньона.

Тот же постепенно возвращался к своему базовому обличью.

— По-вашему, это смешно? — строго спросил он.

— Да это просто умора! — Президент вытирал слезы салфеткой, которую извлек из серебряной коробочки с государственным орлом на крышке.

Естественно, ненавязчиво, как учили консультанты (пошутить иногда можно, и даже нужно, но никакой фривольности), президент перешел от веселости к серьезности.

— Вот что я вам скажу, ребята. — Лицо Первого американца приобрело страдальчески-провидческое выражение, которое, согласно опросу общественного мнения, импонировало 64 % избирателей (19,5 % не имели определенного мнения на сей счет). — Не знаю, как вам это удается. То есть понятно, что тут какой-то трюк, а как же иначе? Трюки бывают удачные и неудачные. Ваш — первоклассный. Да не один, а несколько! Но я дам вам совет, за который вы когда-нибудь скажете мне спасибо. Первое. Оставьте в покое Бога, не трогайте его. Это вопрос элементарного такта. Бог — это не смешно. И потом, не забывайте, люди в этой стране трактуют Его (с большой буквы «Е») по-разному. Коренные жители континента до сих пор стучат в бубен и пляшут вокруг тотемного столба. А еще есть мусульмане, иудеи, буддисты — да кого только нет! Многие конфессии настаивают, что только их вера правильная, а все остальные неправильные. Отсюда вытекает одно железное правило: Бог для шоу-бизнеса не годится. Он — табу. Табу, понятно? И второе. Вам нужен сюжет. Это очень просто. Сюжет. Ясно? Каждое представление должно иметь начало, середину и конец. Завязку, кульминацию и развязку. Держитесь этого золотого правила, и с вашими талантами вы далеко пойдете. Возможно, вам кажется, что уже поздновато начинать артистическую карьеру, но прочь сомнения. Настоящему таланту проявить себя никогда не поздно. Найдите хорошего агента, потом хорошего менеджера. Честное слово, не пожалеете. Ну и название для вашего номера тоже подберите. Броское такое, запоминающееся. А я непременно приду посмотреть, что у вас получилось. Только порепетируйте еще, уберите шероховатости. Договорились?

Старик и мистер Смит переглянулись, сочувственно улыбнулись друг другу.

— Что у вас написано на долларовых купюрах? — спросил Старик.

— Как что? «Один доллар».

— Нет-нет. Там есть девиз.

— А-а. «В Бога мы веруем».

— Какое многообещающее утверждение, — задумчиво произнес Старик. — Если бы только…

Внезапно распахнулась дверь и в комнату заглянул какой-то мужчина.

— Представляете, ответа так и… Что тут происходит?

— Все спокойно, все прилично, никаких оснований для паники, — пропел президент, умиротворяюще вскинув руки.

— Стоп. Уж не те ли это два придурка, которые…

— Они самые, — улыбнулся президент. — Представить их вам не могу, потому что они еще не подобрали себе сценических псевдонимов, а это мой пресс-секретарь Гловер Типтопсон.

Пресс-секретарь сразу сообразил, что босс пытается найти выход из потенциально опасной ситуации, и приступил к действиям: коротко кивнул незваным гостям, быстро (но без проявлений паники) подошел к большому зеркалу на подставке красного дерева и принялся со скучающим видом тыкать подряд во все медные завитушки рамы.

— Гловер, чем это вы занимаетесь? — с трудом сдерживаясь, спросил президент.

— Где эта чертова кнопка? — прошептал Типтопсон. — Никак не могу запомнить.

— А где она должна быть?

— Где-то на раме.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — участливо осведомился Старик.

— Нет-нет, — поспешно (но не слишком поспешно, чтобы не вызвать подозрений) ответил президент.

— Ага!

— Не вздумайте! — шикнул президент. — Сейчас прибежит целая орава с пушками.

— А я уже…

— Госс-поди боже…

— На двадцать секунд можем расслабиться? — спросил мистер Смит.

— Да, присядьте, пожалуйста, — пригласил хозяин. — Я и сам сяду. Что вы стоите, Гловер? Все уселись.

— Надеюсь, они не перепутают, в кого стрелять, — неуместно пошутил мистер Смит.

Раздался гулкий топот, словно по мягкому ковру неслась галопом вся кавалерия США.

Охрана отработала операцию до совершенства — только этим и занималась, когда хозяин (и его предшественники) находились в отлучке.

Вбежали шестеро молодцов и синхронно застыли в малопристойной позе мотоциклиста без мотоцикла. Каждый выставил вперед грозный перст пистолетного ствола.

Один (видимо, командир) приказал:

— Вы, двое! Встать, лицом к стене, руки над головой, опереться ладонями о стену!

— Уберите вы эти пушки, — устало сказал президент.

— Мы действуем согласно инструкции!

— Вы что, Бромвель, меня не слышали?

— Не обижайтесь, сэр, но тут уж моя епархия.

— С кем вы, по-вашему, разговариваете?

— Со своим президентом, сэр. И я отвечаю перед народом за вашу безопасность, сэр.

— Я не только президент, Бромвель, но еще и верховный главнокомандующий. Поэтому немедленно уберите оружие. Это приказ.

Казалось, Бромвель сейчас взбунтуется. После мелодраматической внутренней борьбы, не делая тайны из обуревавших его эмоций, он наконец уступил.

— Ладно, парни. Слышали, что президент приказал?

— Ах, Гловер, зачем вы только нажали эту чертову кнопку? — обругал хозяин пресс-секретаря и вновь обратился к своим защитникам: — Не дуйтесь, ребята.

Я благодарен, что вы примчались сюда так быстро. Но никакой опасности нет. Два этих старых клоуна придумали шикарное представление, но не умеют его как следует подать. Только и всего.

— Я узнал их, сэр. В первый момент не сообразил, а сейчас узнал. Клоуны не клоуны, но их разыскивает ФБР. Как особо опасных преступников.

— Неужели? — искренне поразился президент.

— Они все время исчезают, сэр. Где бы ни зацапали их наши агенты, они тут же растворяются в воздухе. А это уголовное преступление, сэр.

— Правда?

— А как же. Сопротивление аресту, сэр.

— Но почему их решили арестовать? Прошу прощения, но у меня еще не было времени прочитать отчет.

— Изготовление фальшивых денег.

— Нет, серьезно?

— Плюс попытка поджога. Ну и всякие делишки помельче: неуплата по счету в гостинице, мелкое воровство, хулиганство и прочее. Президент обернулся к Гловеру:

— Как легко ошибиться в людях! А я готов был побиться об заклад, что передо мной парочка совершенно безобидных старых идиотов. Не принимал мер, просто тянул время, надеясь, что кто-нибудь сюда заглянет. Решил немного им подыграть. А тут выясняются такие вещи…

— Собственно, фальшивых денег мы не изготавливали, — заметил Старик.

— Я просто порылся в карманах, и купюры вылетели сами.

— Да ты покажи им, — подтолкнул его мистер Смит. — Классный трюк. Смотрите!

— Не стоит, — сконфузился Старик. — Ты же видишь, им это не нравится. Я не хочу озлоблять их еще больше.

— Если вы ни в чем не виноваты, доверьтесь правосудию, — посоветовал хозяин. — Суд вынесет вам оправдательный приговор. У нас в стране властвует закон, и никто, ни один человек, даже президент, не может быть выше закона. Так что сдайтесь защитникам правопорядка. Нельзя же все время находиться в бегах и растворяться в воздухе. Тоже мне подвиг! В этой нет ничего конструктивного. Глумление над законом и попытка поставить себя выше его — вот как это называется.

— Может, он прав? — неуверенно спросил Старик.

— Не верь ни единому слову! — вскинулся мистер Смит. — Он говорит, как телевизор. Меня сейчас стошнит!

— «Как телевизор»? Что это значит?

— Я достаточно насмотрелся этой отравы во время нашей с тобой телевизионной оргии, так что могу сделать кое-какие общие выводы. В телевизоре присутствуют все симпатичные мне ингредиенты: насилие, извращения, жестокость, бессердечие, зло, пытки, кровопролитие, цинизм. Но каждый раз в конце телевизор непременно все обгадит, сделает неизбежный сиропный реверанс в твою сторону. Там у них всегда торжествует закон или, того противней и претенциозней, Справедливость, как будто у людей может быть хоть какое-то понятие об истинной справедливости!

— Ты бы полегче, поснисходительней, — мягко упрекнул компаньона Старик.

— Мы ведь сюда явились не затем, чтобы демонстрировать свое превосходство.

— Но и не затем, чтобы выслушивать идиотские советы! — бушевал мистер Смит — он рассердился не на шутку. — Клоуны?! Другую щечку подставить, да? Я терпел твои инфантильные штучки, твои песенки для самых маленьких, но с меня хватит! Музыка больше не играет!

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — успокоительно раскинул руки президент.

— А все равно обидел! У меня тоже своя гордость имеется!

Президент многозначительно покосился на Бромвеля, так что теперь в случае служебного расследования начальник охраны мог с чистой совестью сказать, что верховный главнокомандующий подмигнул ему, явно взывая о помощи.

— Операция «Джесси Джеймс»! — рявкнул Бромвель.

В руках телохранителей, как по мановению волшебной палочки, снова появились пистолеты, а раскоряченная поза стала еще неприличней.

— Идите вы с вашими игрушками! — отмахнулся мистер Смит.

— Стоять на месте! — грозно предостерег Бромвель.

— А если не буду?

Никогда еще, с самого момента рокового падения, мистер Смит не чувствовал себя таким сердитым.

— Получишь пулю. Это последнее предупреждение. Сядь на место, руки за голову!

Смит медленно шагнул к Бромвелю. Тот попятился.

— Даю тебе последний шанс!

— Перестань интересничать! — вскричал Старик, распрямляясь во весь рост. В первый миг могло показаться, что его слова на мистера Смита подействовали. Правонарушитель заколебался и переспросил:

— Интересничать?

— Я и так знаю, на что ты способен. Кстати говоря, не только ты. Производить впечатление на людей — подвиг небольшой. Хоть бы об обоях подумал. Тебе-то пуля не повредит, а им?

— В такой момент он думает об обоях! — драматически воскликнул мистер Смит, давая понять, что его гнев все так же неукротим. — От лица обоев, лишенных дара речи, позволь поблагодарить тебя за сострадание.

И вновь обернулся к Бромвелю, всячески изображая, что сейчас отберет у несчастного оружие.

— Я чувствую, что с ним можно договориться! — поспешно заметил президент. — Мне это подсказывает интуиция.

Бромвель выстрелил. Дважды.

Мистер Смит кинул на него изумленный взгляд, схватился за грудь и посмотрел на сочащуюся меж пальцев кровь. Потом, не меняя выражения лица, немного покачался туда-сюда и рухнул. Старик раздраженно махнул рукой и снова сел.

— Зачем вы так, Бромвель? — спросил президент.

— С психом договариваться бесполезно.

Президент знал, с чего начинать в экстремальных ситуациях:

— Гловер, чтоб никакой утечки в прессу. Ни слова, ясно? Ребята, могу я на вас рассчитывать?

Нестройный хор клятвенных заверений был ему ответом.

— Я объясню, почему этот маленький инцидент лучше замять, мальчики. Если журналисты пронюхают про стрельбу в Белом доме, наша служба безопасности предстанет в невыгодном свете. У ФБР будут неприятности, зато ваши коллеги из ЦРУ здорово обрадуются.

Мальчики издали сдержанный смешок, оценив объективность хозяина.

— Все, операция «Джесси Джеймс» закончена. Пистолеты исчезли в кобурах.

— Надеюсь, вы понимаете, чем вызвана эта маленькая предосторожность, — обратился президент к Старику, — и не станете распространяться о случившемся. Старик неторопливо развернулся к нему.

— А кто мне поверит? Я явился сюда, объяснил, кто я, но вы не вняли. Разве кто-нибудь в здравом уме поверит, что я вообще был в Белом доме? Или я похож на того, кого президент приглашает в гости?

— Не похож, — признал президент и, спохватившись, придал лицу выражение сдержанной скорби — оно предназначалось для соболезнований вдовам. — Мне очень жаль, что так получилось с вашим приятелем. Но ребята из службы безопасности не виноваты.

Старик покосился на бездыханное тело.

— О нем можете не беспокоиться. Он любит подурачиться.

— По-моему, подурачиться подобным образом можно не более одного раза.

— О, не скажите. — Старик как-то внезапно приугас, словно ощутив на плечах тяжкий груз веков. — Ему не понравилось, когда вы обозвали нас клоунами. Я-то отношусь к этому спокойно, хотя и меня вы тоже обидели, несколько ранее…

— Обидел? Уверяю вас, это произошло совершенно непреднамеренно.

— Вы сказали, что Бог — это не смешно.

— А что, разве не так?

— Да как вы можете! Вы видите мое Творение и утверждаете, что мне неведомо смешное? Даже мистер О'Бирал, и тот понимал! А рыба с обоими глазами на одном боку? А коалы, кенгуру валлаби и мартышки? А гиппопотамы в любовном пылу и омары в сезон спаривания? Омаров вы видели? Они похожи на два сломанных стула, когда тычутся друг другу ножками в эрогенные зоны. И представьте, как забавно смотрится человеческая любовь глазами омара! По-вашему, все это не смешно?

— Я имел в виду, что Бог нам смешным не кажется.

— Какое оскорбление! И неправда! Зачем же изобрел я уникальное явление — смех? Он дарован только человеку, и больше никому. Я же хотел, чтобы вы могли оценить мои шутки. Смех — лучшее лечение, бальзам, прививка от напыщенности и помпы. Самое удачное мое изобретение, самое тонкое и сложное открытие! Удачнее только любовь!

Мистер Смит потихоньку сел, стараясь не привлекать к себе внимания. Когда телохранители спохватились и снова вытащили пистолеты, он невозмутимо сказал:

— Вы уже попробовали — не получилось. Зачем же пытаться еще раз?

— Ты чего, даже не ранен? — ахнул Бромвель.

— Удивился? А меня удивляет ваше тщеславие. Как легко вы поверили, что я мертв!

— Ну я-то не поверил, — заметил Старик.

— Я тебя в виду не имел.

— Хм, а где ты научился так живописно умирать?

— Как где? Телевизора насмотрелся. Хороши же вы, нечего сказать. Я тут лежу, истекаю кровью, а они думают только о том, как «замять этот маленький инцидент». В интересах имиджа службы безопасности! Ну и видок у вас был! При этом вы совершенно упустили из виду одно обстоятельство, на которое непременно обратили бы внимание слуги. Такая неосмотрительность!

— Что такое? — испугался президент.

— А испорченная стенка? Мой друг вас предупреждал. Слуги увидят, поползут сплетни. Знаете, как оно бывает, в свободном-то обществе?

Охранники кинулись к стене, но следов пуль не обнаружили. Тогда мистер Смит вскочил на ноги и эффектно выплюнул в пепельницу два кусочка свинца.

— Обо всем-то я должен заботиться сам! Ладно уж, даю слово, что никому не расскажу, что вы тут натворили.

— Большое спасибо, — пролепетал укрощенный президент. — Бромвель, заберите пули из пепельницы!

— А теперь нам пора, — сказал Старик.

— Как бы не так! — очнулся Бромвель, спрятав пули. — А кто будет держать ответ по предъявленным обвинениям?

— И вы настаиваете на ваших обвинениях, хотя мы наглядно вам продемонстрировали, какое это бессмысленное занятие?

— Да, настаиваю!

— Я вам ничем помочь не могу, — пожал плечами президент. — Как я уже объяснял, никто не может быть выше закона.

— Точно, — подтвердил Бромвель. — Скажите спасибо, что на вас чего-нибудь похуже не навесили. Лучше сдавайтесь по-хорошему, пока совокупность не набежала.

— Может быть, предстанем перед судом и покончим с этим недоразумением? — спросил Старик компаньона.

Президент просиял лучезарной улыбкой:

— Мудрые слова! Вам нечего особенно бояться. Все пройдет тихо, без шума. Сейчас столько всяких других скандалов! Например, член Верховного суда влюбился в проститутку мужского пола. Сенатор отмывал деньги мафии. Член кабинета брал взятки от компании по производству сливных бачков. Большой генерал загулял с никарагуанской стюардессой. Да мало ли! Ваши проделки по сравнению с настоящим скандалом — детская игра. А самое паршивое то, что все эти типы сразу садятся писать мемуары, подставляя массу людей, которые до тех пор почитались чистенькими. Пообещайте мне, что не станете писать мемуары.

— Так пойдем на суд? — еще раз спросил Старик. Мистер Смит непреклонно ответил:

— Нет.

— Какая разница, когда исчезать — сейчас или чуть позже?

— Потеряем драгоценное время.

— Если снова исчезнете, совершите еще одно преступление, — предупредил Бромвель.

— Да что вы к нам привязались? — возмутился мистер Смит. — Если мы и сделали что-то не так, то исключительно по неопытности. Разве мы кого-то хоть пальцем тронули?

— А уж в этом разберется суд.

— В чем «этом»?

— Имя Кляйнгельд вам что-нибудь говорит?

— Нет.

— Да, — поправил компаньона Старик. — Это психиатр, с которым я беседовал в больнице.

— Причем психиатр, аккредитованный при ФБР. Я не знаю, что у вас там с ним произошло, но после беседы его жизнь резко переменилась. Он лишился и практики, и аккредитации. Основал движение «Психиатры за Бога и Сатану». Насколько нам известно, на сегодняшний день доктор является единственным членом этой организации. Почти все время он пикетирует Белый дом с транспарантом.

— И что там написано?

— «Требуем почета для Бога и для Черта!»

— В каком смысле?

Бромвель необаятельно ухмыльнулся:

— По-моему, все ясно. Движение из одного человека, ха! — Голос его посуровел: — Хватит болтать. Пошли!

— Да-да, идем и покончим со всем этим, — отрешенно вздохнул Старик.

Неожиданно мистер Смит сменил манеру поведения — сделался добродушным и при этом каким-то поразительно самоуверенным. Улыбнувшись почти кокетливо, он сказал:

— Вечно вы не продумываете свои решения до их логического завершения. Так гордитесь своей принципиальностью, что совершенно не заботитесь о последствиях.

Президент начинал злиться. Такой нервный эпизод с утра пораньше! Скорей бы уж все это кончилось.

С механической улыбкой он заметил:

— Почему бы вам не последовать примеру вашего приятеля? Доверьтесь закону.

— Сейчас объясню почему, — задушевно ответствовал Смит. — Вы ведь хотите, чтобы это событие сохранилось в тайне. Я уже оказал вам неоценимую услугу — во-первых, не умер, а во-вторых, закрыл свои телом обои. Давайте я расскажу, что будет дальше, если действовать по вашему сценарию. На нас надевают наручники, ведут под конвоем коридорами, мы едем на лифте, выходим через две: ри… Сколько народу мы встретим на пути? Уборщиц, клерков, а то и журналистов, а? Представляете, какой фурор мы произведем? Двое в наручниках — один в рясе, второй в дивной маечке, — а вокруг мрачные морды мальчиков из президентской охраны. Не получится ли как раз то, чего вы так стремитесь избежать? И все из-за вашего хваленого пиетета перед законом.

Президент наморщил лоб. Снова трудное решение.

— Он прав.

— А что делать, сэр?

Проигнорировав вопрос Бромвеля, хозяин обратился к мистеру Смиту:

— Что вы предлагаете?

— Вы предоставляете нам сомнительную привилегию исчезнуть — с полнейшего вашего одобрения и даже по вашей настоятельной просьбе. Президент страдальчески поиграл желваками.

— О'кей.

— Поскольку мы исчезнем с вашего благословения, никаких новых претензий со стороны закона — если мы когда-нибудь все же попадем в его руки — не возникнет.

— О'кей.

— Слово президента? — и мистер Смит протянул руку.

— Слово президента. — Хозяин ответил на рукопожатие и отчаянно взвизгнул.

— Что такое? — развеселился мистер Смит.

— Ваша рука! Она не то очень холодная, не то очень горячая. Я не понял. Катитесь отсюда к чертовой матери!

— Но, сэр… — заикнулся Бромвель. На него-то президент и накинулся:

— Черт бы вас побрал, Бромвель, вся история этой страны построена на компромиссах! Это мы, американцы, изобрели торговлю следствия с преступником. Всему свое время и место — как высоким словам, так и деловому прагматизму. Это сочетание позволяет этике бизнеса быть одновременно и принципиальной, и гибкой. Да, я хочу, чтобы этих типов арестовали. Но еще больше я хочу, чтобы они исчезли с глаз моих долой! Это вопрос приоритетности!

Тут как раз из коридора донесся звук шагов.

— Ты не устаешь меня поражать, — признал Старик, глядя на мистера Смита с восхищением. — Раз за разом я оказываюсь посрамлен… Давай первым.

— Нет уж, после вас. Хочу убедиться, что ты тут не останешься.

— Позвольте поблагодарить вас… — обратился Старик к президенту, но тот шикнул на него:

— Убирайтесь! Брысь! Кыш! Обидевшись, Старик моментально исчез.

— А теперь ты! — рявкнул президент на мистера Смита, прислушиваясь к приближающимся шагам.

Смит улыбнулся и безмятежно сказал:

— Любопытно посмотреть, кто это.

— Нет-нет-нет! — Президент аж согнулся, засучил руками, затопал ногами. В тот самый миг, когда в дверь заглянули двое военных, мистер Смит растворился в воздухе.

— Что здесь происходит, господин президент? — спросил один из офицеров.

— Так, ничего. Ровным счетом ничего, полковник Боггад.

— Извините, что врываемся к вам в гардеробную, сэр, — подал голос второй военный. — Хотя, я вижу, не мы первые. Нам доложили, что прозвучал сигнал тревоги. Потом мы слышали два выстрела. Вот и решили узнать, в чем дело.

— Президент захотел проверить меры безопасности, не ставя об этом в известность ответственных лиц, — соврал Гловер Типтопсон.

— Да, — подтвердил президент, вновь обретший олимпийскую невозмутимость. — Какая же это проверка, если все знают о ней заранее. Мы ведь тут не пассажиры на туристическом лайнере, которых учат в шлюпки садиться.

— Отличная идея, сэр. Но столь неожиданная инициатива могла закончиться человеческими жертвами. Кто стрелял? И в кого?

— По приказу главнокомандующего мы произвели два выстрела в окно, — сообщил Бромвель и откинул барабан револьвера, чтобы продемонстрировать две пустые гильзы.

— Повреждений нет?

— Никак нет, сэр.

Старший из офицеров огляделся по сторонам и сказал:

— Ладно, Ли, идем. В следующий раз, когда будет проверка, неплохо бы предупредить дежурных. Хотя бы из вежливости.

— Учтите, генерал Бэнкрот: надежная система безопасности не терпит полумер.

Бэнкрот и Боггад удалились, пристыженные.

— Мистер Бромвель, инцидент исчерпан. Благодарю всех за понимание и помощь.

— Мы этих сукиных котов из-под земли достанем, — чуть не плача пообещал Бромвель.

Президент цыкнул на него, чтоб говорил потише, и утешил:

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

Телохранители гуськом продефилировали за дверь.

— Ситуация под контролем, — констатировал хозяин и вновь обрел свою всегдашнюю энергичность. — Гловер, прежде чем я надену штаны, покажите мне, где там эта поганая кнопка.

* * *

Компаньоны совершили идеально мягкую посадку на тоскливой улочке, в одном из самых бедных и до клаустрофобии тесных районов города Токио. <…>

Какое-то время они стояли молча под проливным дождем. Вода хлестала из водосточных труб в железные баки, переливалась через края, заливала булыжную мостовую. На узкой улочке было пусто, лишь изредка процокает деревянными шлепанцами какая-нибудь старушка, и снова ни души.

— Куда мы теперь? — спросил Старик.

— В Японии не так-то просто найти нужный адрес. Дома здесь нумеруют не по расположению, а по времени строительства… По-моему, вон та подворотня.

— Вижу подворотню, но не вижу в ней двери.

— В бедных кварталах такое часто бывает. Зато посмотри под крышу — видишь, там что-то поблескивает? Это око электронного следящего устройства.

— Нас можно видеть изнутри?

— Да, и каждое наше движение записывается на пленку.

— И кто же нам нужен в этом доме?

— Мацуяма-сан.

Они перешли на другую сторону улицы, стараясь не промочить ноги, а это было непросто, так как по мостовой несся бурливый поток, желтый от грязи и глины. <…>

На компаньонов нацелилось циклопье око радара и, видимо, осталось неудовлетворено осмотром, потому что из подворотни внезапно вылетели четыре свирепых барбоса, молчаливые, мрачные, бескомпромиссные. Мистер Смит взвизгнул и спрятался за Старика.

— Не советую превращаться в какого-нибудь внушительного зверя, — заметил Старик. — Эти собачки все равно не испугаются. Им вообще неведом страх.

— Что это за порода такая? — пролепетал мистер Смит, клацая зубами.

— Акиты. С четырьмя такими сторожами никакие запоры не нужны. Старик простер руку и сказал (разумеется, по-японски):

— Сидеть.

Псы послушно сели и впились белесыми глазищами в Старика в ожидании последующих приказаний.

— Неплохо, — признал Смит. — Однако собаки запросто могут и встать. Старик чуть опустил руку, повернул ладонь вниз.

— Лежать.

Акиты улеглись, но взгляд их оставался все таким же сосредоточенным.

— Может, пусть немножко поспят? — предложил мистер Смит. — А еще лучше, уснут надолго. Вечным сном, а?

Старик слегка зашевелил пальцами, словно играя гамму на невидимой клавиатуре.

— Придется повозиться. — Его голос зазвучал мечтательно, убаюкивающе. — Ой, как же вам хочется спать, — сообщил гипнотизер барбосам. — Вам приснятся косточки… много косточек…

Собаки вовсе не выглядели сонными и неотрывно смотрели на Старика.

— Я же говорю, придется повозиться.

— Можно внести предложение?

— Какое? — раздражился Старик, считая, что мистеру Смиту в его жалком состоянии можно было бы обойтись и без умничанья.

— Мне кажется, будет эффективнее, если ты поговоришь с ними не по-польски, а по-японски.

— Я заговорил по-польски? Старею. И Старик перешел на японский собачий:

— Вам очень хочется спать… Видеть сны о косточках… Внимательные глаза один за другим закрылись.

— Вам снится, что в дом пробрались чужие…

Акиты нервно задергали всеми шестнадцатью лапами.

— А вы их ка-ак цапнете за лодыжку…

Ощерились четыре клыкастые пасти, на мохнатых мордах выступила пена.

— Ну вот… а теперь можно спокойно спать… спать… Псы погрузились в глубокий сон.

— А они не проснутся до нашего возвращения?

— Не проснутся. Идем.

Когда на пороге появились двое незнакомцев, в доме началась настоящая паника — заметались какие-то уменьшенного размера женщины, по-средневековому закланялись, бормоча извинения, суетливые молодые люди.

— Мацуяма-сан? — обронил мистер Смит с высокомерием самурая, принесшего вызов на дуэль.

Челядь расступилась, словно воды морские, и пропустила компаньонов внутрь. Комнат в доме оказалось на удивление много, причем все были похожи друг на друга: голые стены, низкие столики, кое-где — свернутые одеяла.

В самой дальней из комнат обнаружился старичок, сидевший на диковинном сиденье — большой подушке с плетеной спинкой. Старичок был совсем древний, его усохшее, морщинистое личико разительно контрастировало с массивным, лысым черепом, где кожа напоминала гладкую поверхность барабана. Такая неравномерность натяжения кожного покрова, очевидно, доставляла Мацуяме-сан известные трудности: рот его был перманентно полуоткрыт, в уголке поблескивала слюна. Когда приходилось говорить, старичок произносил слова медленно и неуверенно, с натужным причмокиванием. Глаза (впрочем, обычно зажмуренные) были неопределенно-глиняного цвета и казались двумя узенькими шрамами. Несколько седых волосков обрамляли лысину сиротливыми травинками на берегу пруда.

— Мацуяма-сан? — вновь произнес мистер Смит. Едва заметный кивок.

Мистер Смит опустился на корточки и жестом предложил Старику сделать то же самое, однако тот предпочел сесть на пол.

— Мы — друзья. Приехали издалека, — громко сообщил мистер Смит, резонно предположив, что старичок глух как пень.

Мацуяма-сан поднял узловатый палец, что означало: сейчас буду говорить, а вы уж решайте сами, слушать меня или нет. С иностранцами старичок говорил по-английски, с собаками и слугами — по-японски.

— Я видел, как вы обошлись с моими акитами.

— Видели? Каким же образом? — прокричал мистер Смит.

Высохший палец ткнул в какую-то кнопку на обширном пульте, и одна из бамбуковых стен уползла в потолок, обнажив целую когорту телевизоров — их тут было по меньшей мере штук сорок, и каждый показывал какой-нибудь завод или цех. На самом крайнем экране светилась знакомая подворотня с мирно спящими собаками.

— Сильный препарат.

— Это не препарат, — ответил мистер Смит, — а самое настоящее чудо Господа Бога.

Мацуяму-сан эти слова несказанно развеселили, и он затрясся в беззвучном смехе.

— Что тут смешного?

— Бог.

Старик принял вид оскорбленного достоинства, а хозяин дома непостижимым образом внезапно перешел от веселости к ярости. Он злобно ткнул пальцем в другую кнопку — в комнату, низко кланяясь, вошел молодой человек в кимоно. Мацуяма-сан показал ему три пальца, потом еще два.

— Тридцать второй экран, — шепотом повторил секретарь и издал неповторимо японский звук, выражавший гипертрофированное неодобрение и более всего похожий на приглушенное гудение тромбона в нижнем регистре.

— Что случилось? — поинтересовался мистер Смит.

Молодой человек посмотрел на Мацуяму-сан — можно ли ответить. Разрешение было дано — таким микроскопическим кивком, что заметить его мог только человек привычный.

— На заводе номер тридцать два, в префектуре Яматори, где компания производит турбины для подводных лодок и электронные синтезаторы, две минуты назад закончился обеденный перерыв, а кое-кто из служащих до сих пор смеется.

Секретарь взял телефонную трубку и нажал две кнопочки — очевидно, линия была прямой. Произнеся несколько отрывистых, сердитых фраз, молодой человек вновь устремил взгляд на экран номер тридцать два. Работницы расходились по рабочим местам. Мацуяма-сан повернул рычажок, чтобы включить звук. Появился начальник, выкликнул по бумажке два имени и принялся отчитывать виновниц, которые замерли на месте, низко кланяясь и чуть не плача. Все это было похоже на сцену наказания в каком-то зловещем детском саду.

— Что происходит? — спросил любопытный мистер Смит.

— Сотрудниц клавишного сектора синтезаторного цеха наказывают за смех после окончания перерыва.

— И какое наказание?

— Штраф. Половина недельной зарплаты. Если повторится еще раз, будут уволены. А если будут уволены, то не смогут найти работы ни в одной солидной японской компании в течение пяти лет. Такое соглашение подписали крупнейшие корпорации по инициативе господина Мацуямы, который владеет крупнейшей из крупнейших корпораций.

— Такая страшная кара за хихиканье после окончания перерыва?

— И за хихиканье до начала перерыва тоже.

— Ну, а во время перерыва хихикать можно?

— На то он и перерыв, чтобы отхихикаться.

— Тяжело, наверно, приходится неисправимым хохотушкам. Этого замечания Мацуяма-сан, судя по всему, не понял и решил не полагаться на клеврета — внести собственную лепту в разъяснение:

— Мацуяма-сан дает работу двум миллионам человек, — сказал он о себе в третьем лице и показал два пальца.

— Не может быть! — ахнул Старик.

— Так вы — Бог?

— Бог.

Японец игриво хмыкнул и поднял палец.

— А меня зовут Смит! — крикнул мистер Смит.

— Американец, — констатировал Мацуяма-сан.

— С чего вы взяли?

— Бог тоже американец. Старик и мистер Смит переглянулись.

Трудно было понять: то ли Мацуяма-сан в полном маразме, то ли имеет склонность к иронии.

— А кто Бог, если не американец? — на пределе доступной в его возрасте веселости сказал японец. — Разве Америка — не любимая страна Бога?

Старик пришел к выводу, что это высказывание носит явно враждебный характер, и решил сменить тему разговора:

— Странно, что такой богатый и могущественный человек живет в бедном районе.

— Бог не понимает? — спросил Мацуяма-сан, и лицо его помрачнело, сделавшись до жути похожим на маску смерти. — У японцев не один бог. Много. Японцы почитают семью, предков. Я не почитаю предков. Мои предки плохие. Из-за них я все должен был делать сам. Родился здесь, в этом доме. Предки тоже. Повара, плотники, лудильщики, воры. Всякие. Много родственников. Старые, молодые, совсем маленькие. Дяди, тети, двоюродные, троюродные. Все здесь. Шум, гам, никакой тишины. Теперь тут я один. Много тишины, много мыслей, много рассуждений. Братья все умерли. Сестры все умерли. Дети или умерли, или живут в больших домах с бассейном, водопадами, мостиками. Богатые. Пикники устраивают. Два сына были камикадзе. Топили вражеские корабли, погибли. Один в конце войны убил себя. Ему стыдно было. Кому как повезло. Я остался живой. Хранил японские традиции. Двум миллионам дал работу. Скоро еще дам. Вражеских кораблей больше не топим. Устарело. Топим вражеские автомобили, телевизоры, видеокамеры, часы, аудиотехнику. Другие времена/Добра и зла больше нет. Устарели. Другой критерий. Будущее. Эффективно или нет. Иметь или не иметь. Самураи снова воскресли. В бизнесе. Теперь дуэль на собрании акционеров.

— Минуточку! — взорвался Старик. — Вы хотите сказать, что понятие эффективности — неэффективности вытеснило добро и зло? Я вас правильно понял?

— Очень правильно. Новое измерение в поведении человечества. Конкуренты тоже говорят про эффективность, но не доводят до логического конца. У них комиссии по контролю качества и прочая ерунда, а хихикать в рабочее время можно. Качество и хихикать несовместимо. Никаких компромиссов в борьбе за тотальную эффективность. Формула такая: тотальная эффективность есть тотальная добродетель.

— Любопытно, — задумчиво произнес Старик. — Мы с мистером Смитом стараемся вести себя и разговаривать как смертные, чтобы не давить на людей своим превосходством. Элементарная вежливость. А вы, Мацуяма-сан, говорите, словно вы бессмертны. И совершенно непонятно, с какой стати.

На сморщенном личике возникла легчайшая тень улыбки.

— Очень острое наблюдение, — прошептал Мацуяма-сан и нажал указательным пальцем еще одну кнопочку.

Бамбуковая ширма у него за спиной уползла под пол, и гости увидели какой-то весьма необычный аппарат.

— Машина по поддержанию жизни. Последняя ступенька на пути к бессмертию. А моим заводам приказано в течение пяти лет разработать технологию вечной жизни. Вчера получил секретный отчет. Большое счастье. Работы идут успешно. Пять лет не понадобится.

— А если вы умрете раньше?

— Меня тут же подключат к машине по поддержанию жизни. У меня в коже уже проделаны входные отверстия для сенсоров. На затылке пропилена прорезь. Дискету вставлять. Мысли во сне будут регистрироваться. Могу давать закодированные приказы даже в коме. Остался всего один шаг, и все достойные обретут бессмертие.

— Несчастный глупец! Неужели вас радует подобная перспектива? Мацуяма-сан проглотил оскорбление, как таблетку. Помолчал, потом продолжил:

— Много лет обхожусь без радости. Вместо радости достижения.

— Вы жили без любви? — недоверчиво спросил Старик.

— И без ненависти? — чтобы не отставать, подпел ему мистер Смит.

— Ах да, любовь. Последние полвека, больше, один час в день для жены, один час для гейши, один час для проститутки. Не знаю, одни и те же женщины или меняются. Маловероятно, что те же самые. Но у них инструкция: быть приятными, а остальное неважно. — Личико долгожителя насупилось и после некоторого колебания он признался: — Понимаете (указательный палец поднялся вверх), уже много лет я с трудом различаю лица. Вижу только достижения и нарушения.

— А сколько у вас было детей?

— Невозможно ответить. Понятия не имею. Все мои служащие, два миллиона двести сорок одна тысяча восемьсот шестьдесят три человека, мне как дети. Я их когда надо хвалю, а когда надо наказываю. Возможно, молодые люди, которые живут в доме, — мои сыновья. Я с ними обращаюсь плохо. И зрение портится. Но собак различаю и помню по именам: Божественный Гром, Небесный Вулкан, Грозная Молния и Воин Императора. Помню и их почтенных родителей — их звали Вздох Дракона и Хрупкий Цветок.

— Вот вы говорите, что стали плохо видеть. Чем вы сможете заменить глаза, даже если достигнете бессмертия?

Мацуяма-сан вновь изобразил подобие улыбки.

— Специальные линзы. Уже опробованы. Зрительный нерв искусственный, вживлены специальные сенсоры. Слух тоже разработан. Стереофонические микрофоны с полгорошины величиной вживляются в барабанную перепонку. Слышишь и видишь лучше, чем младенец.

— И вы не боитесь, что гордыня губительным образом отразится на вашем характере? — медленно спросил Старик.

— Глупый вопрос, — скривился Мацуяма-сан. — Гордыня? Я ничего, кроме гордыни, не знаю. Я отдаю приказы. Повелеваю. Смысл моего существования.

— Испытываете от этого удовольствие?

— Испытывать удовольствие — проявление слабости, порок. Плохое слово «удовольствие». Я не испытываю удовольствия. Я просто существую. Все.

— Так я научу тебя смирению! — громогласно воскликнул Старик. — Я поставлю тебя на место! Смотри на меня!

— Смотрю, Бог, — с явной насмешкой откликнулся японец.

— Не вижу твоих глаз! Учти, повторять не буду! Я тоже стар, а это требует больших усилий. Готов?

— Что ты сделаешь? Докажешь, что у Бога еще остается немножко силы?

— Вот именно. Считаю до трех, а ты следи. Больше от тебя ничего не требуется.

— По-моему, ты решил обходиться без эффектов, — прошипел мистер Смит.

— С этим упрямцем другого способа быть не может! — прогремел Старик. — Раз, два, три!

И растворился в воздухе.

Исчезновение Старика ничуть не впечатлило японца, зато мистер Смит явно занервничал. Ему отнюдь не улыбалась перспектива остаться одному в этом тихом дурдоме. Все время, пока Старик отсутствовал, Смит не сводил глаз с монитора номер один, где дрыхли лохматые акиты. Через десять секунд, показавшихся покинутому десятью минутами, Старик материализовался. Вид у него был величественный.

— Ну?

Никакого ответа. Мацуяма-сан не отреагировал на произошедшее. Он сидел абсолютно неподвижно с отсутствующим выражением лица, статичный, как пенек.

— Спит, — растерянно констатировал Старик.

— Или помер, — предположил мистер Смит. — От шока. Позвать молодого человека, чтоб подсоединил его к машине? Или самому попробовать? Вон какие-то провода.

— Спит, — повторил Старик и грозно откашлялся, произведя звук, похожий на гул недальнего землетрясения. Личико японца чуть дернулось.

— Прошу извинения. Из вежливости. Мог бы не просить. Уснул. В моем возрасте непредсказуемым остается только сон.

— Так ты ничего не видел? — ахнул Старик.

— У меня создалось ощущение, возможно ошибочное, что вы на время покинули комнату, а потом вернулись обратно.

— Покинул? Через дверь?

— А как же еще?

— Как еще?! Смотри в оба глаза и больше не спи! Третий раз делать не буду! Сюда смотри! Иначе предоставлю тебя твоей злосчастной судьбе и никогда больше не вернусь, понял? Итак, внимание!

Он махнул рукой у японца перед носом.

— Смотрю, — едва заметно кивнул Мацуяма-сан.

— И не отвлекайся. Раз, два, три!

И Старик опять исчез.

На сей раз мистер Смит заметил некоторую реакцию: Мацуяма-сан придирчиво огляделся по сторонам, внимательно обозрел потолок. Когда через положенные десять секунд Старик вернулся, японец даже вздрогнул.

— Так что?

— Сколько? — ответил вопросом на вопрос Мацуяма-сан.

— В каком смысле?

— Сколько хотите за патент?

— Не верю собственным ушам, — сник Старик.

— Плачу хорошо, однако не чрезмерно. Трюк удачный, но несложный. Сто тысяч долларов. Если откажетесь, мы сами разработаем аналогичную технологию, просто это займет немножко времени. В ваших интересах согласиться.

— Да соглашайся ты! — взмолился мистер Смит. — Хоть получим наконец нормальные деньги. Целых сто тысяч!

— Не могу, — отрезал Старик. — Я знаю, как это делается, но торговлей не занимаюсь. Да и потом, этому не научишь. Либо дано, либо нет.

— Какая разница? Сделай вид, что продаешь. Давай я продам ему технологию. Я тоже умею исчезать. Мне торговля не претит.

— Это был бы обман.

— Такого грех не обмануть.

— Обман вне сферы этики.

— Плевал я на сферу этики! Мацуяма-сан поднял палец:

— Я вижу, вы спорите, но ничего не слышу. Делаю окончательное предложение. Сто двадцать тысяч американских долларов или эквивалент в японских иенах за продажу мировых прав на фокус с исчезновением.

— Он назвал чудо фокусом! Это последняя капля! — закипел Старик, но тут истерически заклекотал Смит:

— Смотри, смотри! Первый экран! Полиция!

В самом деле — на первом мониторе появились фигуры в пуленепробиваемых жилетах, крадущиеся вдоль улицы по направлению к дому. Один из полицейских пнул лежащую акиту, которая немедленно проснулась и вцепилась ему в лодыжку.

— Псы просыпаются!

— Ну не могу же я уследить за всем сразу, — поморщился Старик.

— Вызвал полицию, когда вы усыпили моих собак, — сообщил Мацуяма-сан, показав пальцем на красную кнопку. Потом покрутил какую-то ручку, и стали слышны звуки улицы. Пробудившиеся акиты свирепо рычали, укушенный отчаянно вопил, товарищи пытались отцепить от него намертво прилипшего пса. Внезапно на экране возникли двое: высоченный блондин и маленький японец с какими-то начальственными иероглифами на каске. Физиономию блондина объектив изрядно искажал, но голос был слышен отчетливо:

— О'кей, все как договорились. Ваши люди входят первыми, я — следом. Главное не дать им возможность исчезнуть прежде, чем я зачитаю им права. Ни в коем случае не напугайте их. Пусть думают, что это обычная проверка. Мол, сигнализация по ошибке сработала. Когда они успокоятся, появлюсь я и попробую с ними договориться.

Японец кивнул.

— ФБР! — ахнул мистер Смит. — Мало нам было собак!

— Как они нас нашли? — нахмурился Старик. — Очевидно, существуют какие-то электронные приспособления, которые могут нас выслеживать. Боюсь, что наш хозяин во многом прав.

— Зато мы умеем вовремя исчезать.

— Не самый конструктивный выход, — вздохнул Старик и протянул Смиту руку.

Тут в комнату с грохотом и пыхтением вломились полицейские.

— Прямо как в телевизоре, — причмокнул мистер Смит.

— Куда теперь?

Появился начальник, поднял руку, и полицейские опустили автоматы.

— В Индию.

— В Индию?

— Последняя остановками все, «сбросим этот бренный шум».

— Красиво. Кто сочинил?

С нарочитой неспешностью вошел давешний блондин.

— Спокойно, парни. Вашему путешествию конец. Думаю, вы и сами это понимаете.

Сомкнув вежды и блаженно улыбаясь, Старик и мистер Смит медленно воспарили к потолку и просочились через крышу, продемонстрировав новую вариацию исчезновения.

— Мать твою! — выругался блондин. — Похоже, вы все-таки их напугали! Перед самым исчезновением компаньонов на пороге возник молодой секретарь. Он посмотрел на своего босса с явным беспокойством и включил сирену.

— Скорей! Господин Мацуяма умер! Я должен в течение двух минут подключить его к аппарату! Вон там инструкция по эксплуатации, возьмите, а я пока подключу сенсоры!

Секретарь рывком перевернул старца и принялся тыкать штекерами ему в спину. Внезапно Мацуяма-сан вздрогнул и открыл глаза.

— Идиот! Уж и задремать нельзя. Что тут происходит?

* * *

Предпоследнее путешествие было не самым дальним, но самым утомительным, ибо компаньоны уже порядком выбились из сил. Они пропустили момент приземления, так как незадолго до конца полета оба погрузились в глубокий сон. Трудно сказать, сколько времени пробыли они в забытьи, но когда Старик приоткрыл глаз (чтобы сразу же вновь его зажмурить), сияло безжалостное полуденное солнце. Старик пощупал живот, заголившийся вследствие посадки на автопилоте, и проворно отдернул пальцы.

— Вот так так, — пробормотал он. — Мой живот раскалился добела. Никогда еще не испытывал столь сильного осязательного ощущения. Мистер Смит шевельнулся.

— Что ты сказал? Живот раскалился? А я думал, что это моя прерогатива — на случай медицинского осмотра. — И засмеялся. — Хорошо, что я выспался!

— А раньше ты когда-нибудь испытывал потребность в сне?

— Да. И ты тоже. Мы постепенно обзавелись этой потребностью, необходимой для нашего маскарада. У меня все началось с той ужасной шлюхи в Нью-Йорке. До сих перед глазами стоит след от резинки на ее бедре. Как след шины на снегу. В тот раз я уснул от острого приступа скуки, навеянного ее трактовкой секса. При этом, отметь, до секса дело так и не дошло, но мне достаточно было представить дальнейший ход событий, и я предпочел отключиться. А дальше было бы так: театральные стоны, затуманенный взгляд, ритмичное вихляние задом, коммерческий припев «как хорошо» и по истечении положенных пятнадцати минут имитация оргазма.

— Я не смогу участвовать в этом обсуждении, — заметил Старик. — Описываемые тобой действия мне малопонятны и несимпатичны.

— Просто хотелось остановиться на том памятном случае поподробнее, потому что я впервые тогда вкусил сна, этого сладкого забвенья, которого прежде мы с тобой были лишены…

— Ничего, у нас есть другие преимущества.

— Не так уж много. Умение вовремя исчезать — вот, пожалуй, и все.

— А путешествие без билета, без стояния в очереди, без зависимости от общественного транспорта?

— В награду за жизнь без сна, без отдыха, без конца? Слабая компенсация…

— Меня все больше и больше беспокоит…

— Что?

— Изображая из себя смертных, мы постепенно превращаемся в них на самом деле, причем гораздо успешней, чем наш друг Мацуяма превращается в бессмертного.

— А это означает, что нам пора возвращаться, — медленно произнес мистер Смит.

— Давно пора. Вот, положи руку мне на живот. Мистер Смит так и сделал.

— Разве не горячо? — спросил Старик.

— Вовсе нет. Нормальная температура для живота в здешнем климате.

— Значит, я выбрал неудачный пример. Но хоть жару-то ты ощущаешь?

— На мой вкус, жара умеренная. Значит, для большинства людей слишком жарко.

— Понимаешь, я никогда прежде не ощущал ни жару, ни холод. Теперь же я начинаю чувствовать температуру. Если так пойдет дальше, еще неизвестно, сможем ли мы вернуться туда, откуда прибыли.

— Не бойся, твоя божественная природа никуда не денется. Другое дело — запас энергии. Парализованный помнит, как ходить, да встать не может.

— Приятная аллегория, вполне в твоем духе.

Старик поправил хламиду и приподнялся.

Его глаза уже привыкли к жгучему, переливчатому сиянию, из-за которого все вокруг казалось подернутым легкой дымкой. В тени гигантского дерева Старик разглядел какие-то неподвижные, но явно живые силуэты и в первый момент решил, что это представители фауны.

— Кто это там? — шепотом спросил он Смита.

— Люди, — ответил тот, садясь.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Люди, причем почти голые. Мужчины. Тощие как щепки. Лысые. На каждом очки в металлической оправе.

— На каждом? И сколько же их?

— Я вижу пятерых. Возможно, в высокой траве сидит кто-то еще.

— Как тебе удалось в твоем возрасте сохранить столь острое зрение? Мистер Смит сатанински улыбнулся:

— Мне случалось любоваться такими восхитительными картинами… Без острого зрения в моем деле никак нельзя.

— Без подробностей, пожалуйста. Переходим к следующему вопросу. Кто эти люди?

— Святые старцы, — донесся ответ на певучем индийском диалекте. Голос был высок и тонок, но несказанно нежен.

— Они что, слышат нас на таком расстоянии? — удивился Старик.

— Вот уж не подумал бы, — перешел на шепот мистер Смит.

— Мы слышим каждое ваше слово, — вновь донесся голос. — И теперь окончательно убеждены, что вы тоже святые старцы, но обладающие куда большей властью и силой, чем мы. Вот мы и собрались, чтобы внять голосу вашей мудрости.

— А как вы узнали о нашем появлении?

— Получили мистическое послание. В нем говорилось, куда идти. И мы пришли, а за нами придут и другие. Когда же мы увидели, как вы низвергаетесь с небес и лежите прямо под палящими лучами полуденного солнца, да еще посреди пустыни, где кишмя кишат ядовитые гады и бродят хищные тигры, мы сказали себе: «Се святые старцы первого ранга, высшие в иерархии». И мы сели в тени, чтобы солнце не сожгло наши жалкие головы, и стали ждать вашего пробуждения.

— А может, мы лежали мертвые? — спросил Смит.

— Но мы слышали ваше дыхание.

— Вы хотите сказать храпение, — вздохнул Старик.

— Следует признать, что временами раздавался и храп.

Было не вполне ясно, кто говорит — один и тот же святой старец или разные.

— Что-то новенькое, — шепнул Старик компаньону. — Сначала за нами по всему миру гонялось это… как его… ФэБэ… Ну, ты знаешь. Потом нас арестовали в Англии, атаковали в воздухе над Германией, подвергли преследованиям в Китае, заманили в ловушку в Японии, отдали под суд в Израиле, заставляли превращаться то в ос, то в медведей гризли, то в народных депутатов из несуществующей сибирской области. А здесь нас вдруг признали за тех — или почти за тех, — кем мы являемся на самом деле. Ах, почему это произошло так поздно?

— Потому что мы не похожи на других людей, — ответили из-под дерева.

— Вы что же, и шепот слышите?

— В ясную погоду мы даже слышим мысли друг друга, — добродушно хихикнул голос. — Вам, конечно, известно, что Индия — такая страна, где людям низших каст не приходится и мечтать об удовлетворении своих материальных потребностей. Поэтому мы сосредоточили всю свою энергию на целях духовных — ведь они доступны каждому, но чиновники, политики, промышленники и прочие продажные элементы общества, равно как и стоящие выше коррупции наследственные правители, всевозможные короли и махараджи, не считают нужным обременять себя духовностью.

— Какое длинное предложение, — подивился Старик.

— Мы имеем склонность говорить длинными фразами, потому что у нас чрезвычайно долгое дыхание. Это один из простейших способов достижения власти над естеством. Мы вдыхаем воздух гораздо реже, чем люди, лишенные духовной цели в жизни, и это — в сочетании с присущей нам высочайшей образованностью, которую мы редко применяем на практике, — делает нас невероятными занудами, когда нам все же приходится размыкать уста.

— Понятно, — задумчиво произнес Старик. — Вы стараетесь как можно лучше распорядиться тем немногим, что дала вам жизнь.

— Блестящая формулировка. Человечество при всем разнообразии составляющих его особей имеет множество типических характеристик. Например, когда человек видит лестницу (а в случае Индии — подвешенную веревку), его охватывает неудержимое желание забраться повыше, не слишком задумываясь, куда при этом попадешь (в случае Индии — никуда). В этом весь символический смысл веревки. Врожденный инстинкт тянет общество вверх. Мы же, святые старцы, видим не только выгоды подъема, но и ужасающие утраты, которыми этот подъем сопровождается.

— Мы только что из Японии, — сообщил мистер Смит, — и имели возможность лично убедиться в справедливости ваших слов. Там есть один старичок, на вид лет ста, которому служит более двух миллионов человек.

— Это безнравственно — если, конечно, он платит всем этим людям жалованье. Ибо, если один человек платит двум миллионам, можно не сомневаться: он платит им меньше чем следует. Таково правило, практически не ведающее исключений. Дабы поддерживать порядок, он вынужден одновременно быть жестоким патриархом и мошенником, а это означает, что в погоне за прибылью он потеряет свою душу.

— Я не понял, что вы имели в виду, когда сказали, что содержать на службе два миллиона человек безнравственно, если платишь им жалованье. Ведь еще безнравственнее не платить работникам ничего. По-моему, это называется рабством, — заметил Старик.

— Такое рабство осталось в прошлом. Теперь существуют другие формы рабовладения. Я же, разумеется, говорил о Будде, которому служит гораздо больше людей, чем вашему японцу, и который при этом ничего им не платит, освобождая души от продажности.

— Кажется, я понял, — задумчиво пробормотал Старик. — Вы имеете в виду древнюю поговорку «От денег добра не жди».

— Блестяще сформулировано. Очень точно и лаконично.

— Сформулировано без моего участия. Эту фразу произносило множество уст.

— Что отнюдь не снижает ценности вашего замечания. Я раньше этого выражения не слышал. «От денег добра не жди».

— Японский долгожитель сказал, что на его заводах скоро разработают технологию неограниченного поддержания жизни — иными словами, изобретут бессмертие, — повернул беседу в ином направлении мистер Смит.

— Ничего не выйдет.

— Откуда такая уверенность? Мы, например, не на шутку встревожились.

— И напрасно. Что-нибудь обязательно не сработает. Какая-то мелочь. Бракованный проводочек, короткое замыкание. Неважно что. Что за радость от вечной жизни, если она зависит от электричества. Довольно и того, что человек — раб своих внутренних органов: печени, почек, сердца. Однако о них можно не думать, даже отъявленные ипохондрики себе это иногда позволяют. Но о бракованном проводочке не забудешь. Одно дело — больной зуб, и совсем-совсем другое — зуб искусственный. О нем помнишь всегда. Органичная часть человеческого естества без нужды о себе не напоминает и сна не лишает. Ваш японец, очевидно, разрабатывает технологию бессмертия прежде всего для самого себя. Впоследствии — и это неизбежно — его открытие будет коммерциализовано. Японец станет повелевать миром, не отрываясь от подушки, и в конце концов его безумное начинание закончится полным крахом. Перегорит пробка, лопнет лампочка, произойдет еще что-нибудь. Слишком наглая идея, из нее ничего не выйдет.

— Вы нас успокоили. Но скажите, как вам, у которых ничего нет, удается держать в поле зрения весь мир?

— У нас нет ничего, и у нас есть все. Но даже если у тебя есть все, тебе этого мало. Вот почему мы пришли сюда. Мы хотим следовать за вами и увеличить наше знание.

— А если мы не хотим, чтобы вы за нами следовали?

— Мы, разумеется, выполним вашу волю. Но отныне вам никогда уже не удастся полностью избавиться от нашего присутствия.

— Приятная перспектива, — иронически обронил Старик. — И все ж объясните, как вы сумели извлечь столь многое из ничего.

— Мы отказались от соблазна карабкаться туда, куда не достигают наши органы чувств, участвовать в безумной гонке, именуемой прогрессом. Изучая то, что рядом с нами, пытаясь вникнуть в его суть, мы делаем первый шаг к познанию всего остального.

— А что рядом с вами?

— Тело. Подчини себе свое тело, и ты подберешься к сути мироздания ближе, чем если будешь болтаться где-нибудь в безвоздушном пространстве на тросе, прицепленном к космическому кораблю.

— И вам удалось подчинить тело?

— Мы едва царапнули скорлупу понимания, но и этого уже не так мало. К примеру, любой из нас намного старше вашего японского знакомого. Большинству святых старцев гораздо больше ста лет. Тела наши иссушены, но вовсе не бессильны. Тщедушны, но функциональны. Даже в выжженной пустыне нам не грозит обезвоживание — мы умеем впитывать росу через поры кожи. Нас насытит стебелек травы, опьянит исходящий от него тончайший аромат. Два стебелька — это уже пир, невоздержанность, первый шаг к саморазрушению. Мы способны всосать в себя через задний проход небольшое озерцо и перенести его в собственном теле на другое место. Но такими вещами мы занимаемся без свидетелей, чтобы не оскорблять чувства тех, кто подобных способностей лишен. Хотя иногда к нам за помощью обращаются жители отдаленных деревень, где скудны запасы воды и часты пожары. Любое отверстие в человеческом теле может быть использовано как для введения, так и для выведения различных субстанций. Благодаря искусству йоги органы чувств развиваются до такой степени, что слышишь за пределами слышимости и видишь происходящее за горизонтом (особенно при низкой облачности, заменяющей зеркало). Нам нет нужды тренировать голосовые связки, мы передаем свои мысли по звуковым волнам. И при этом в нашем искусстве нет ничего экстрасенсорного. Мы всего лишь используем в полной мере знание анатомии.

— Что ж, — медленно произнес Старик, осторожно подбирая слова. — Я не могу назвать вам свое имя, ибо боюсь уязвить ваши чувства. Глупая предосторожность, ведь вы относитесь к нам с таким почтением, но все же так будет лучше… Скажу лишь, что я в восторге от модификаций, которыми вы украсили первоначальный проект. Дело в том, что я имел некоторое отношение к его разработке. Честно говоря, я и не подозревал, что проект может быть до такой степени переработан и усовершенствован. Как-то не предполагалось, что человек будет питаться одной травинкой или утолять жажду утренней росой через поры кожи, но тем похвальней ваши заслуги. Я восхищен вашими достижениями, безмерно восхищен.

— Мы не знаем, кто ты, ибо ты и твой помощник сокрыли свой истинный облик. Может быть, нам и не нужно это знать. С нас довольно того, что мы видим, — твоих улыбчивых глаз и твоего добродушного чрева. Мы узрели его издалека, оно поднималось из травы золотистым куполом, отражая солнечные лучи с такой яркостью, что даже нам было больно смотреть. Мы обратили внимание на величественные контуры твоего живота, на его идеальную гладкость, лишенную признаков естественного рождения. Тогда-то мы и решили, что будем внимать тебе и восхищаться тобой.

Наступила долгая пауза, потом все тот же тонкий голос произнес:

— Мы очень надеемся, что это слезы радости.

Старик конфузливо закрыл лицо ладонью.

Мистер Смит не выдержал сентиментальной паточности момента и, одержимый духом иконоборчества, возопил противным, скрежещущим голосом, от которого святые старцы втянули головы в плечи:

— Никакой я ему не помощник!

— Прости, мы выбрали неверное слово. Быть может, следовало сказать «спутник»?

— Я такой же, как он. У нас одинаковый статус!

— Очевидно, тут какие-то тонкости небесной семантики, недоступные нашему пониманию.

— Вы уж извините, — вмешался Старик, рывком приподнимаясь, — но нам и в самом деле пора. Мы оба изрядно устали. Время отправляться в дорогу… Нас ждут в другом месте…

— Нас ждут в разных местах! — выкрикнул мистер Смит.

Специфический тембр его голоса привлек внимание тигрицы, решившей, что скрежещущие звуки может издавать какое-нибудь редкое, но вполне съедобное животное, — во всяком случае, почему бы не разведать?

— Если ты не заткнешься, я исчезну и оставлю тебя наедине вон с тем тигром, — предупредил Старик.

— Где тигр? — шепотом спросил компаньон.

— Вон сидит принюхивается.

— Не вздумай, а то я исчезну первый!

— И мы навсегда потеряем друг друга из виду.

После этого замечания мистер Смит умолк, но начал дрожать.

— Это не тигр, а тигрица, что еще опасней, — раздался голос одного из святых старцев. — Судя по набухшим соскам, она выкармливает тигрят. Самцы охотятся для собственного развлечения, как британские джентльмены. Самка же должна кормить молодняк, и эта альтруистическая мотивировка делает ее бесстрашной. Смотрите, она медленно движется в нашу сторону.

— И вы не боитесь? — спросил Старик.

— За долгие годы мы научились секретировать запах, не ощутимый для людского обоняния, но вызывающий отвращение у хищных зверей.

— Однако, я смотрю, вы неутомимы в своих исследованиях.

— К сожалению, немало святых старцев погибло в когтях тигров, прежде чем удалось найти нужную формулу запаха. Эти старцы пожертвовали собой ради общего дела.

Тигрица бесшумно кралась, пригнув морду к самой земле, — видимо, готовилась к финальному прыжку.

Старик поднялся.

— Нет! Не оставляй меня! — взвыл мистер Смит, вцепившись в край его тоги. Тигрица замерла на месте и возбужденно заморгала — скрежещущий звук определенно вызывал у нее повышенное слюноотделение.

— Закрой рот и больше не вопи, — приказал Старик, простер ладонь и стал делать ею в воздухе ласкающие движения. Тигрица перевернулась на спину, раскинула лапы и недвусмысленно дала понять, что ей нужно почесать живот.

Компаньоны уходили вдаль по узкой тропинке, святые старцы махали им вслед, а тонкий, неугасающий голос произносил слова последнего напутствия:

— Мы увидели великую силу Добра и теперь еще более укрепились в вере, что природа едина и каждая ее частица столь же священна, как целое. Идите, путники, и знайте, что отныне, где бы вы ни были, мы всегда будем неподалеку.

* * *

Первым нарушил молчание Старик. Это произошло примерно полчаса спустя, но мистер Смит по-прежнему держался за его подол.

— Природа, возможно, и едина. Не стану спорить и насчет того, что ее частицы, равно как и целое, священны. Но меня во всем этом трогательном равновесии смущает одна мысль: тигрята-то остались голодными!

— Как несостоявшийся тигриный обед позволю себе заметить, что меня подобный исход вполне устраивает.

— Надеюсь, они нас не слышат.

— Если, конечно, они не научились читать по губам через линию горизонта.

— Мы повернуты к ним спиной.

Впереди показалось какое-то селение, которое компаньоны поначалу приняли за маленькую деревеньку, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это окраина городка. По улице бродили священные коровы. Они мешали движению транспорта, лениво жевали товар, разложенный на прилавках зеленщиков, — одним словом, вели себя как вдовствующие императрицы, которые уверены, что им все, то есть абсолютно все дозволено. Только корон на рогах не хватало.

Мистер Смит опасливо косился на бродячих собак, а те поглядывали на него застенчиво и виновато, похожие на небольшие авиабазы блох и зловещего вида мух.

— Брысь! Фу, какие грязные, — бормотал мистер Смит и все ближе жался к Старику, стараясь избежать контакта с несчастными псинами, которым все время хотелось почесаться об него, причем с самыми дружелюбными намерениями. Людей на улицах постепенно становилось больше, жаркий день отступал, сменяясь более умеренным вечером. Компаньоны шагали по глиняной мостовой, лавируя между трехколесными автомобильчиками (водители отчаянно дребезжали велосипедными звонками) и священными коровьими лепешками. Внезапно мистер Смит оставил подол Старика в покое и со словами «Подожди секундочку» скрылся в магазине, где торговали всем на свете — от электровентиляторов до развесного шербета.

Такая неожиданная решительность изрядно встревожила Старика. Если уж Смит преодолел трусость, значит, соблазн оказался нешуточным. Тут Старику пришлось посторониться — прямо на него перла священная корова. На пресыщенной физиономии этой Марии-Антуанетты было запечатлено бескомпромиссное «Раз у них нет хлеба, пусть едят пирожные». Старик сделал вид, что и так собирался отойти в сторонку (что было неправдой).

В сточной канаве лежал какой-то человек столь ужасающего вида, что по сравнению с ним мистер Смит показался бы настоящим денди. Старик обратился к нищему на урду, но бедолага, покрытый толстой коркой грязи и заросший буйной, много лет не стриженной гривой, ответил ему на чистейшем английском:

— Не говори со мной на этой кошмарной тарабарщине, приятель. Или на языке ее величества, или вообще никак.

— Извините. Я думал, вы, хиппи, все давно уже вернулись домой.

— Куда домой?

— В Англию.

— Мой гуру вернулся, а я застрял. Невезуха. Ты не поверишь, дружище, но ведь я был когда-то кинозвездой. Бенедикт Ромэн, слыхал? Псевдоним, конечно. Хотя твое поколение меня вряд ли знает. Я был кумиром подросткового зрителя. Потом решил отдать дань моде — нашел себе гуру и отправился в Индию постигать мудрость. Платил кучу денег, особенно если учесть, что меня совсем не кормили. Зато пил по-черному. Денежки все тю-тю, даже на обратный билет не осталось. Настоящая трагедия. Так что выручи, подбрось пару рупий, а?

— Увы. Единственное, чего у меня нет, так это денег, — сочувственно вздохнул Старик.

— Все вы так говорите. Ничего, я уже привык. Тут нищему подают, только если он индуист или буддист. А такие, как я, у которых кожа смугла не от природы, а от грязи, хуже неприкасаемых. Особенно если ты верный сын англиканской церкви — не столько по убеждению, сколько по воспитанию. Ладно, что я могу для тебя сделать, пока я еще жив?

— Я знаю, это звучит абсурдно, но я ищу гору Эверест.

— Ты что, собрался на нее залезть в ночной рубашке? На что только люди не идут, лишь бы попасть в Книгу Гиннесса. Безумная идея. В самый раз для нашего чокнутого века. Я бы составил тебе компанию, но дальше лагеря номер один мне не вскарабкаться… Значит, так. Идешь в том же направлении, за городом сворачиваешь направо и дальше все вперед и вперед. Дорогу спрашивать не понадобится — горы видно издалека. Только не перепутай Эверест с другими пиками, некоторые из них на взгляд кажутся выше.

— Огромное спасибо.

— Не за что. Передавай привет родителям, если окажешься в тех краях. Генерал сэр Мэтью и леди Йокселл-Мокселл. Скажи им, что их сына, скорее всего, уже нет среди живых. Бенедикт Ромэн! Не мог же я сниматься в кино под своим настоящим именем — Робин Йокселл-Мокселл. Да и для сточной канавы как-то не очень. Старика эта скорбная повесть несказанно растрогала. Он решил, что не может бросить в беде падшего, но не утратившего достоинства аристократа. Зачем возвращаться из путешествия на Землю с таким незавидным трофеем, как угрызения совести? Оглядевшись по сторонам, Старик засунул руку поглубже в карман и пролил на бродягу дождь рупий. Тот, дрожа от возбуждения, кинулся подбирать добычу.

— А еще говорил, что пустой! — истерически захихикал обездоленный.

— У меня и в самом деле нет денег. А с этими будьте поосторожней, они фальшивые. Уж я-то знаю, сам их изготовил. Советую для начала потратиться на кусок мыла и ножницы. Это повысит вашу кредитоспособность.

— А я все видел! — злобно объявил невесть откуда взявшийся мистер Смит. Под мышкой он держал картонную коробку. — Значит, для старого друга денег у нас нет, а для чужого дяди — пожалуйста?

— Что там у тебя? — спросил Старик, готовясь к самому худшему.

— Телевизор. Японский.

— Ты его одолжил? Но зачем?

— Затем, что ты мне денег не даешь, вот зачем. И не одолжил, а стибрил, как обычно. Давай поскорей затеряемся в толпе, пока продавец не хватился.

— Прошу прощения, — извинился Старик перед бродягой.

— Ничего, я люблю слушать, как ссорятся педики. Будто на родине побывал.

— Идем. — Старик потащил мистера Смита за собой, и компаньоны поспешно удалились с места двойного преступления.

— Прошу тебя больше не устраивать публичных сцен, — пилил спутника Старик. — Видишь, какую ты нам создаешь репутацию.

— Не нам, а тебе. У меня репутация уже имеется. И потом, я не виноват, что ты пробуждаешь в моей натуре все самое худшее.

— К чему тебе телевизор? Без антенны он работать не будет, а в твоем невентилируемом жилище антенну не поставишь.

— Ничего, что-нибудь придумаю. Должен придумать. Пришла пора возвращаться к монотонности рабочих будней, и я уже чувствую, чего мне будет не хватать в первую очередь. Телевизора. Я к нему душой прикипел. Телевидение — сплошной, бесконечный рекламный ролик моего образа жизни. Тотальное разрушение, коррупция в верхах, беспредельная вульгарность и дивная бессмысленность. Очень жаль, что все это, как говорят люди, туфта. После конца съемок покойники оживают, смывают грим и отправляются домой к женам и любовницам, чтобы отдохнуть перед следующей серией. Однако утешительно, что телевизор смотрят мириады дебилов, и кое-кто из них, вдохновленный этим блевотным кошмаром, пытается претворить его в жизнь. Дебилы выходят из дому и начинают убивать. Дебилы верят, что жизнь такая, какой показана на телеэкране, и хотят быть частицей этой жизни. Человек, лишенный воображения, может воспользоваться воображением коллективным, оно-то и называется телевидением. Если б на свете существовала справедливость, телевидение должно было бы платить мне процент от прибылей за авторские права!

— Какая досада и какое разочарование, — произнес Старик, слегка запыхавшийся от быстрой ходьбы, — что накануне возвращения в свое одинокое царство ты решил вернуться к своим прежним взглядам, стал таким злым и колючим. Подумать только, во время нашего путешествия были моменты, когда я начисто забывал, кто ты!

— Вспомнил? То-то, — повеселел мистер Смит и прижал к груди телевизор, словно мать плаксивого младенца.

Старик замер как вкопанный.

— Что это?

— Я ничего не слышал.

— Это не звук. Запах. Чем-то пахнет. Принюхавшись, мистер Смит пожал плечами:

— Не чувствую.

— Готовят еду! — догадался Старик. — О-о, святые угодники, я хочу есть! — и затрясся, как маленький мальчик, которому срочно кое-куда надо.

— Хм, я есть не хочу, но ты помнишь те заросли, через которые мы продирались, когда улепетывали от тигрицы?

— Помню.

— Там попадались какие-то кусты с колючками. Вот, полюбуйся. Он задрал грязную штанину. На лодыжке багровели многочисленные царапины.

— Что это? — наклонился Старик.

— Кровь.

— Не может быть!

Оба переглянулись. Последовала наэлектризованная пауза.

Старик придушенным голосом объявил:

— Все. Последняя ночь, и мы покидаем Землю.

Эпилог

Возвращение Старика и мистера Смита к месту постоянного проживания повлекло за собой целый ряд примечательных и интригующих последствий, однако всего несколько человек — а именно доктор Кляйнгельд и святые старцы — догадались объяснить эти загадочные природные явления вознесением одного из компаньонов на Небеса и нисхождением другого в геенну. Экологи же валили всю вину на преступную безответственность человечества, попирающего законы природы.

Пожалуй, самым впечатляющим феноменом был бешеный снежный буран, обрушившийся на Сахару, и последовавшее за этим ужасное наводнение. Все газеты обошла фотография несчастного верблюда по колено в грязной воде, с печатью страдания на ошеломленной морде. Поп-группы, как это обычно бывает в подобных случаях, воззвали к широкой публике, и появились сразу две общественные организации, приступившие к сбору средств во имя спасения великой пустыни: ФИСОСН (Фонд избавления Сахары от снега и наводнений) и трескучая РМЗСС (Рок-музыка за сухую Сахару).

Эскимосы и инуиты в своих заполярных просторах дурели от жары и падали с солнечными ударами, так что канадскому правительству пришлось организовать срочную транспортировку пострадавших в больницы и санатории. Злосчастные жители Севера лежали на тающих торосах, беспомощно глядя, как превращаются в лужу их уютные иглу.

Разбухший океан попер на пляжи Западной Европы, так что шезлонги приплыли аж к Вулвергемптону и Лиможу, а в поле возле сухопутного Коньяка обнаружили принесенный волнами катамаран.

В районе города Гетеборга разразилась вспышка малярии, заставшая шведское правительство врасплох. В Швейцарии были обнаружены мухи цеце, в результате чего значительная часть населения этой горной страны погрузилась в дремоту, сраженная сонной болезнью. Возле Дюссельдорфа разразилось мощное землетрясение с очень солидной котировкой по шкале Рихтера.

Власти изо всех сил пытались втолковать публике, что череда этих поразительных природных явлений объясняется вполне уважительными причинами. Один ученый даже заявил, что Дюссельдорф лишь по чистой случайности до сих пор обходился без землетрясений. Нашлись и мистики, которые сразу полезли в Нострадамуса и обнаружили прорицание всех этих катаклизмов, причем весьма прозрачно зашифрованное. Другие винили во всем использование атомной энергии, подземные ядерные испытания, дыру в озоновом слое, «парниковый эффект» и кислотные дожди. В конечном счете все до такой степени запутались, что перестали сами себя понимать, но это, разумеется, не помешало продолжению дискуссии. Напротив, чем нелепее выдвигалась гипотеза, тем больше у нее находилось сторонников, и в больших городах доходило до массовых, весьма агрессивных манифестаций. В Болгарии народ призвал правительство к ответу за плохую погоду, и в Вашингтоне отметили этот факт, свидетельствующий о развитии демократического процесса на Балканах, с глубоким удовлетворением.

В самой американской столице была тишь да гладь. Каждое утро ровно в восемь к ограде Белого дома являлся вооруженный термосом и бутербродами доктор Кляйнгельд. В последнее время психиатра повсюду сопровождал огромный детина по имени Лютер Бэйсинг. Некогда он считал себя Богом и совершил два убийства, а теперь беспрекословно слушался Кляйнгельда, почитая его взамен Старика, перед которым великан ощутил благоговение и преклонил колени. Соратники разворачивали большущий транспарант, на котором было написано:

ТРЕБУЕМ ПОЧЕТА ДЛЯ БОГА И ДЛЯ ЧЕРТА

В один прекрасный день возле манифестантов остановился автомобиль. За рулем сидела устрашающая мисс Газель Маккабр, в недалеком прошлом медсестра в госпитале, где работал доктор Кляйнгельд, а ныне, если верить форме и знакам различия, майор вооруженных сил США. С белыми, обесцвеченными перекисью волосами воительница была похожа на древнеиндейское божество.

— Ку-ку! — пропела она баритоном. — Узнаете меня?

— Боже Всевышний, неужто это вы, мисс Маккабр?

— А кто же еще? Но я теперь майор Маккабр. Заместительница полковника Харрингтона Б. Булкинса, начальника ГУОСО при ГШВВС.

— И что это значит? — спросил доктор.

— Понятия не имею, — рассмеялась мисс Маккабр. — Да это и неважно, душа моя. Нас в этом самом ГУОСО такая прорва, что, если завтра десять человек сдохнут, до конца финансового года никто этого не заметит.

— Вы ушли из госпиталя?

— Естественно. Я никогда не любила свою работу. Это же кошмар — регистрировать поступление пациентов, половина которых выйдет обратно вперед ногами. Ну, может, я преувеличиваю. А может, и нет. Когда-то, после ухода из большого спорта, я прошла курс армейского обучения, вот и решила вернуться в строй. Теперь работаю в Пентагоне, а половину времени провожу на секретном объекте в Западной Виргинии. Дала подписку о неразглашении и все такое, но в Вашингтоне секретов не бывает, так что вполне можно посплетничать.

— Разве в Вашингтоне нет секретов?

— Какое там. Сплошная показуха. Умники изображают всеведение, а если чего-то не знают, то просто врут. Продажные секретарши торгуют и секретами, и телом, причем на каждый товар своя такса. Да они ксерокопируют каждый документ, который проходит через их руки, — авось удастся кому-нибудь продать.

Мисс Маккабр подкрасила губы, глядя в зеркало заднего вида, и перешла на доверительный тон:

— Я часто вспоминаю вас, солнышко. Какой, думаю, позор. Доктор Гробсон Кляйнгельд, светило психиатрии, мог бы получить Нобелевскую премию по медицине, а валяет дурака — торчит перед Белым домом в компании Бога-три, и все из-за того, что двое чокнутых стариков сбили его с пути истинного.

— Майор, вы не понимаете…

— Еще как понимаю. Вы были великим психиатром. Зарабатывали такие деньжищи! А это самое главное. И не пудрите мне мозги, что работа дает внутреннее удовлетворение, все равно не поверю. Вот играла я в футбол на роликах. Помню, летишь сломя голову, вышибешь дух из пары девчонок, потом какая-нибудь злющая сука так тебе врежет в челюсть, что летишь кувырком. О чем я думала, выплевывая зубы? О внутреннем удовлетворении? Хрена! Единственное, что согревало мне душу, — мысль о будущем чеке… Смотрите-ка, а Бог-три еще больше растолстел. Вот уж не поверила бы, что такое возможно. Как вам удалось вытащить его из психушки?

— Согласно приговору суда, его кастрировали, после чего он стал заметно спокойнее. Правда, полнеет, но евнухам это положено. А я живу один. Миссис Кляйнгельд от меня ушла, когда я решил изменить свой образ жизни.

— Сочувствую.

— Ей так лучше, да и мне тоже. Не больно-то весело быть женой психиатра. Теперь у нее интересная светская жизнь, о которой она всегда мечтала. Живет с каким-то крупье в Лас-Вегасе. Они никогда не видят друг друга, потому что у него ночная работа, и оба совершенно счастливы. А Бога-три я усыновил. Он спит у меня в гараже, я повесил гамак. Машины все равно теперь нет.

— Э-хе-хе… — Майор Маккабр не знала, как реагировать на такое изобилие несчастий, которые доктора, судя по всему, ничуть не печалили. — Ну и дела. Впрочем, она тут же вернулась к прежнему разухабистому тону:

— Ах да, хотите новости про ваших… про ваших психов, за которых вы так ратуете?

— Вы о Боге и Дьяволе?

— Называйте их как хотите. Их по-прежнему ищет ФБР.

— Не сомневаюсь.

— В Англии их чуть было не зацапали, потом арестовали в Израиле, потом еще где-то, а в конце концов они оказались в Индии. Я видела фотографию Смита. Мертвого. Труп плавал в этой их священной реке… как ее… И еще на вершине горы нашли вмятину в снегу. По форме и размеру совпадает с параметрами нашего Богфри.

— Я не вполне понимаю, майор. О какой горе вы говорите?

— О горе Гималайя.

— Такой горы не существует.

— Ну, а какие там есть?

— К-два, Аннапурна, Эверест…

— Вот-вот, Эверест.

Доктор Кляйнгельд расхохотался:

— Кому же пришло в голову фотографировать отпечаток неизвестно кого на вершине Эвереста?

— Там как раз совершала восхождение команда школьных учительниц из Швейцарии. Они обнаружили вмятину с четкими контурами человеческой фигуры. Отправили снимки в журнал «Нэшнл джиогрэфик», уверены, что доказали существование снежного человека. ФБР запросило в редакции негативы.

— Ну и что это дало?

Майор Маккабр высунулась из кабины и зашептала:

— Не знаю, известно ли вам, что ФБР совместно с Массачусетским технологическим институтом убухали чертову уйму денег, пытаясь разрешить эту загадку. Понимаете, всех до смерти бесило, что эти жулики каждый раз так запросто исчезают. Ученые прямо взбеленились, и в конце концов им удалось (но это уже максимально секретно, учтите) сделать мышку сначала невидимой, а потом снова видимой. Технология вполне применима к человеку, но стоит каких-то безумных денег. Если продолжить исследования, это обойдется в миллионы и миллионы — за счет обороны, социального обеспечения, образования. Стоит ли игра свеч? Большие шишки из ФБР вроде Милта Дубба и Ллойда Туппа считали, что это дело чести, и призывали не постоять за ценой. Сенаторы Башковер и Умапалатио, а также конгрессмен Тварич с Аляски возражали против таких астрономических расходов. Ради чего? Чтобы выловить двух мелких правонарушителей, которые изготовили немножко фальшивых денег? На это Дубб сказал: «Стоит на шажок уклониться от закона, и в стране начнутся хаос и анархия». Башковер ему в ответ: «Ну хорошо, теперь мы научились убирать мышку, а потом ее снова доставать. Да любой фокусник проделывает то же самое, только не с мышкой, а с голубем. Тоже мне достижение!» Сенатор Умапалатио аргументировал свою позицию иначе: «У нас есть фотографии, которые свидетельствуют, что нашей парочки больше нет. Они испарились. Один в Гималаях, второй в водах Ганга». Сволочной Тупп только этого и ждал. «Испарились? — обрадовался он. — Улетучились? Может, да, а может, и нет. — И посмотрел по очереди на каждого, словно давал им последнюю возможность одуматься. — Значит, вот оно что. (Глубокомысленно так, рассудительно.) А как вам понравится такой сценарий? Наша парочка возникает снова, как они это проделывали уже не раз. Где-нибудь на Кубе, в Никарагуа или даже в дружественной нам Панаме. Шлепают миллиарды и миллиарды фальшивых долларов. Или они могут этим заняться в Советском Союзе, в Японии, в Китае, в Корее — одним словом, там, куда мы не можем послать воздушно-десантную дивизию. Технику изготовления купюр они усовершенствуют, так что не отличишь от настоящих, и как пойдут подрывать нашу финансовую систему! Да они за полдня угробят всю американскую экономику, раз и навсегда подорвут веру в нашу „зелень“! Неужто мы допустим такое? Имеем ли мы право рисковать? А как же наша ответственность перед человечеством?» Этой самой ответственностью перед человечеством он их и доконал. Сами знаете, как они любят человечество.

— Как же проявилась их любовь в данном случае? — спросил доктор.

— Они решили перенести обсуждение, — зловещим тоном сообщила майор Маккабр.

— А президент что? — Доктор Кляйнгельд уже не улыбался.

— Как всегда. Колеблется.

К автомобилю майора подрулил полицейский на мотоцикле.

— Извините, майор, но здесь остановка запрещена.

Мисс Маккабр закурила сигарету, звучно откашлялась, послала доктору воздушный поцелуй и медленно отъехала.

Кляйнгельд вздохнул, взглянул с улыбкой на Бога-три.

— Типичное поведение животного, именуемого человеком. Вечное стремление приблизиться к Богу, хоть бы даже и с помощью ФБР. Бог-три сказанного не понял, но все равно кивнул.

Content

Питер Устинов
Старик и мистер Смит

Эпилог