Маргерит Кэй

Обольстительная леди Констанс

Marguerite Kaye

Sheikh’s Mail-Order Bride

© 2016 by Marguerite Kaye

© «Центрполиграф», 2019

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

* * *

Глава 1

Эмират Маримон, Аравия, май 1815 г.

Его путешествие близилось к концу. Скромный караван состоял из верблюда, на котором сидел он сам, и двух вьючных мулов. Караван двигался по широкой долине, среди самых больших оазисов Маримона. По обе стороны тянулись поля и сады, укрытые от палящего зноя пустыни сомкнутыми рядами фиговых пальм, усыпанных созревающими плодами. Дополнительную тень отбрасывали скалистые Маримонские горы, в закатных лучах на скалах сверкали золотые и янтарные блестки.

Городок в оазисе был построен у подножия гор; домики с плоскими крышами лепились друг к другу – каждый драгоценный клочок ровной земли оставляли для возделывания. Ветерок принес восхитительный аромат жареной козлятины и тихий гул голосов. Маловероятно, что местные жители его узнают. Семь лет его добровольного изгнания закончились совсем недавно. К тому же сейчас Маримон погрузился в глубокий траур. Однако он все равно старался не смотреть встречным в лицо. Обойдя городок, он повел свой маленький караван к последнему перевалу, который ему предстояло преодолеть. Куфия закрывала лицо, оставляя открытыми только глаза. Брат ни за что не согласился бы путешествовать так скромно. Бутрус ехал бы во всем царственном великолепии во главе каравана огромных размеров. Он любил, когда подданные отдавали должное своему правителю, любовались им и почитали его, грелись в жарких лучах его могущественной персоны. Но Бутрус умер. Теперь правитель Маримона он, Кадар. Показная роскошь давалась ему нелегко, хотя он все больше сознавал, что его личные взгляды нередко отличаются от взглядов его подданных и их ожиданий.

Кадар правил всего три месяца и с каждым днем все больше понимал, как тяжела неожиданно свалившаяся на него ответственность. Он не готовился к такому будущему; если бы не неожиданный поворот судьбы, он по-прежнему жил бы так, как хотелось ему. Он вернулся из своей добровольной ссылки, чтобы присутствовать на свадьбе брата в качестве почетного гостя. А вместо этого попал на его похороны. Теперь владения Кадара уже не ограничивались дворцовой библиотекой, к которой он привык, потому что в детстве и отрочестве, можно сказать, жил там. Теперь он повелевает всем, пусть и небольшим, государством. Теперь его подданные – люди, а не книги. И место его – на троне, а не в библиотеке, среди пыльных томов.

Выехав из ущелья на плато, Кадар остановил верблюда. Прямо под ними находились маримонский дворец, широкая площадь, уже освещенная фонарями. Фонари развесили на пальмах, стоявших, словно часовые, стройными рядами у входа во дворец. Освещена была и извилистая горная тропа, спускавшаяся с перевала в порт. Фонари мигали в быстро гаснущем свете дня, как звезды. А еще дальше виднелись знакомая гавань, а за ней – широкий простор Аравийского моря.

На горизонте садилось солнце; золотая сфера окрашивала небо ярко-красными, алыми, оранжевыми и бледно-розовыми полосами. Ритмичный плеск волн о берег напоминал тихую колыбельную. За границей Кадар больше всего скучал по морю. Ни одно другое море не было таким ярко-синим, не напитывало воздух уникальным сочетанием ароматов соли и жара.

Кадар вздохнул полной грудью. Относительно короткое путешествие в соседнюю страну, которое он только что совершил, стало его первым государственным визитом. Поездка безвозвратно изменила его; он заставлял себя смириться с тем, что его стремления и желания отныне играют не главную роль. Точнее, к такому выводу его заставила прийти не сама поездка, а ее цель. Теперь он в первую очередь правитель и только во вторую – человек. Он обязан принять нежеланное наследство: ему предстоит жениться на совершенно неизвестной женщине, которая досталась ему в невесты, – невесте брата. Против такого шага восставали все его чувства. Отголоски прошлого, мрачные, болезненные воспоминания, убегая от которых он проехал полсвета, по-прежнему обладали властью над ним, задевали определенные струны в его душе. Мысли о женитьбе на нелюбимой были невыносимы. Однако он должен жениться… и женится.

Он не должен сравнивать прошлое и настоящее. Нельзя думать о сходстве, лучше сосредоточиться на различиях. Во-первых, принцесса недвусмысленно продемонстрировала ему свое безразличие. Надо сказать, что он разделял ее чувство, хотя его невеста оказалась настоящей красавицей. Взаимное равнодушие все упрощает. Им обоим нет нужды притворяться. Ему не придется изъявлять те чувства, на которые он не способен, – ни сейчас, ни в будущем. Подобные мысли должны были принести облегчение, но отчего-то легче не становилось. Кадар по-прежнему пытался примириться со своим брачным контрактом без любви. Он должен крепиться. Необходимо помнить: этот брак нужен его народу, его стране. Он должен жениться на принцессе Тахире, чтобы почтить память брата, воплотить в жизнь мечту брата о новой королевской династии и подобающем наследнике. Не в последнюю очередь большую роль для Маримона играет огромное приданое. С помощью денег Ка-дар преобразит Маримон, перенесет страну в девятнадцатый век, осуществит свои мечты, связанные с будущим подданных. Да, нужно думать о будущем. Он пойдет на огромную личную жертву, однако такая жертва необходима.

Аравийское море – тремя неделями ранее

Шторм надвигался на них уже довольно давно. Леди Констанс Монтгомери стояла на палубе «Кента», парусного торгового корабля Ост-Индской компании, и смотрела, как на горизонте скапливаются серые тучи. Они напоминали валы, которые надвигались на корабль словно по чьей-то подсказке.

Они провели в море девять недель. По словам капитана Кобба, до места назначения – Бомбея – они доберутся еще через три недели. Всего через три недели Констанс впервые увидит богатого торговца, своего будущего мужа. Как бы она ни старалась, всякий раз, когда она вспоминала, из-за чего плывет на другой конец света, ее начинало подташнивать. Констанс выходит замуж из чувства долга…

Она упорно противилась браку, который устраивал всех, кроме нее. Она приводила разумные доводы. Она предлагала множество других выходов. Даже, к стыду своему, шантажировала родителей слезами. Но после того, как все ее замыслы потерпели крах, когда стало ясно, что решение принято, она смирилась с судьбой. В Плимуте, поднимаясь на борт «Кента», она чувствовала себя так, будто прыгает со скалы, зажмурившись, чтобы не видеть, как стремительно приближается земля, о которую она скоро разобьется. Констанс смотрела в будущее с ужасом. Такой брак – как, впрочем, и любой брак – шел вразрез со всеми ее склонностями… Однако дело сделано, контракт подписан. Свою будущую семейную жизнь она мысленно называла сделкой, деловой операцией. Мистер Гилмор Эджбестон уже перевел на папин счет заоблачную сумму, предназначенную для выкупа имений. Купленный им товар, в виде Констанс, следует в противоположном направлении. «И нет смысла спорить с судьбой, – решительно твердил себе самый ценный груз на торговом судне. – Единственное, что можно сделать, – постараться использовать сложившуюся ситуацию наилучшим образом».

Перед отплытием она убеждала себя, что подобная развязка будет превосходна, к тому же вполне достижима. Но раньше Констанс поддерживали радостные улыбки мамы и заверения, что дочь поступает как надо. Очутившись очень далеко от дома, в одиночестве, располагая свободным временем, когда можно было обдумать свое положение, она уже не была так уверена в маминой правоте. Ее рассуждения основывались на том, что деньги – корень всех зол и источник всего счастья. Справедливости ради надо заметить, что Констанс и раньше не слишком-то верила в подобные сентенции. У нее просто не оставалось другого выхода, она притворялась, будто верит, потому что папа не дал маме другого выбора. Вот почему мама вынуждена была просить дочь пойти на жертву. Констанс испытывала боль.

В очередной раз она поймала себя на том, что стоит в любимом месте на палубе, смотрит в пространство и думает о будущем.

«Мне следует решить, как добиться того, чтобы моя семейная жизнь не превратилась в пожизненное заточение в тюрьме», – сурово сказала она себе. Сердце у нее упало. Она не хотела представлять, что ее ждет. Нет смысла искать светлые стороны в чем-то настолько мрачном. Впереди у нее еще три недели плавания. Три последние недели свободы, еще три недели, когда она может наслаждаться сказочным зрелищем, разглядывая звезды, – «Кент» шел под незнакомым небом, они пересекли экватор, очутившись в Южном полушарии. Вскоре они еще раз пересекут экватор и вернутся в Северное полушарие.

Конечно, именно сегодня было бы трудно разглядеть в телескоп что-нибудь интересное, подумала Констанс. Облака сливались в одну плотную массу. По краям масса была цвета потускневшего олова, а посередине – темно-серого. Матросы сновали по палубе, готовясь к буре. Прежде спокойное синее Аравийское море, где на волнах плясали светлые, как облака, барашки, постепенно превращалось в бурлящий котел, в пенящуюся массу, которая готова была поднять «Кент» высоко над горизонтом, а в следующий миг швырнуть его в пучину.

Констанс встала у грот-мачты, и все равно брызги попадали ей на лицо и дорожное платье. Над ней, ужасающе высоко на марсе стоял марсовый и отчаянно жестикулировал, подавая знаки экипажу.

– Спускайтесь-ка лучше в каюту, ваша светлость, – посоветовал ей один из офицеров, пробегая мимо. – Мы направляемся в укрытие, к берегу, но не уверен, что нам удастся обогнать шторм.

Корабль опять нырнул вниз. Мачта над головой Констанс угрожающе заскрипела. Босые матросы бегали по мокрой палубе, спеша вывести огромный трехмачтовый корабль в более спокойные воды. Матросам помогали военные, солдаты Тридцать первого пехотного полка, которые направлялись к месту службы в Индию. Из гражданских лиц на палубе осталась одна Констанс. Жены и дети военных и еще двадцать пассажиров сидели в каютах, в тепле и сухости. В их числе была и миссис Пикок, жена торговца тканями, едущая к мужу, которой папа заплатил за то, чтобы она в пути была компаньонкой Констанс и охраняла драгоценную репутацию дочери.

Может быть, лучше действительно присоединиться к остальным? На палубе стало опасно, но вместе с тем и невероятно весело. Веяло настоящей свободой. Констанс нашла место понадежнее под грот-мачтой и встала так, чтобы не мешать экипажу – и чтобы ее почти не было видно. Брызги соленой морской воды обжигали ей кожу. Волосы выбились из прически, хлестали ее по щекам, закрывали глаза. Ветер усилился; он ревел и свистел. Скрипели снасти, хлопали паруса. Корабль словно выражал буре протест.

Брызги превратились в густой туман; сквозь него Констанс различала лишь туманные очертания снующих по палубе матросов. «Кент» резко накренился на левый борт, и ее выбросило из укрытия; она заскользила по мокрой палубе. В последний миг она ухватилась за канат. На палубу обрушилась настоящая стена воды. Вцепившись в канат, Констанс озиралась по сторонам. Матросы тоже скользили и падали. Корабль снова накренился – теперь на правый борт. Кричали матросы; в их голосах отчетливо слышался страх. Внизу визжали женщины.

В следующий раз, когда «Кент» накренился влево, опасно близко к воде, Констанс решила, что они перевернутся. Каким-то чудом судно выпрямилось, но почти сразу же затрещала бизань-мачта. На палубе начался хаос. Крики. Треск рвущегося холста. Грохот падающих обломков. Грубые, отчаянные возгласы матросов, которые пытались спасти корабль, пассажиров и себя. Торопливое шлепанье босых ног по палубе. И над всем – рев и грохот моря, доказывавшего свое превосходство. Пошатываясь, как пьяный, корабль летел к берегу, в более спокойные воды. Женщины и дети, солдаты и матросы высыпали на верхнюю палубу; они карабкались снизу и льнули к остаткам упавшей мачты, к снастям, к порванным парусам, друг к другу.

Констанс, прижатая к фок-мачте, тщетно пыталась освободить юбки, запутавшиеся в канатах. Своих попутчиков она видела сквозь завесу брызг. Она оцепенела от страха. Внутри осталось лишь одно желание: жить. Решимость придавала ей сил – доказательство того, что ее дух не был ни сломлен, ни приручен.

Она не позволит себе погибнуть! Она крепче вцепилась в мачту; корабль то взмывал вверх, то падал вниз, его крутило и кренило во все стороны. Даже крепкий желудок Констанс не выдержал такого издевательства. Наконец впереди показалась земля, а с ней – обещание безопасности. Шторм либо выдохся, либо остался позади.

Она чуть ослабила хватку, как вдруг переломилась грот-мачта, увлекая за собой фок-мачту. «Кент» лег на правый борт. Констанс выбросило в воду. Перед тем как она упала в море, ее швырнуло высоко в воздух.

Эмират Маримон, Аравия

В отдаленной рыбацкой деревушке она провела около трех недель. Наконец за ней приехали представители местных властей. Констанс наблюдала за ними с берега: большое судно-дау вошло в бухту, служившую гаванью для местных рыболовецких лодок. Узкий корпус блестел от лака и позолоты; на корме имелась закрытая каюта, крыша которой служила верхней палубой. Она тоже была защищена от солнца и непогоды навесом. Над палубой развевался треугольный парус алого цвета.

Деревенские жители толпились вокруг нее. Констанс не хотелось уезжать, но она понимала, что остаться здесь и вести тихую жизнь невозможно. Шторм унес ее обязанности лишь на время, страшное будущее по-прежнему маячило на горизонте. Узкий изящный корабль призван вернуть ее…

Башир, деревенский староста, в чьем доме она жила, церемонно поклонился какому-то важному старику, по виду чиновнику, который сошел на берег, не дожидаясь швартовки. Чиновник был высоким и худым; проницательные светло-карие глаза смотрели из-под пышных кустистых бровей. Аккуратная бородка была заострена книзу. Кон-станс обратила внимание на его костлявые холеные пальцы и болезненное выражение узкого лица, не сочетавшееся с пышными одеждами. Поморщившись, старик театральным жестом развернул свиток пергамента.

– Леди Констанс Монтгомери?

Хотя он произнес ее имя с сильным акцентом, она поняла, что он имеет в виду именно ее. С упавшим сердцем Констанс неуклюже сделала реверанс. Снова заныла рана на голове – жена старосты лишь сегодня утром сняла с нее повязку.

– Добро пожаловать в Маримон. Вы поедете со мной!

Он не спрашивал, а приказывал. Констанс хватило времени только на то, чтобы быстро и сердечно попрощаться, чиновник же отвел Башира в сторону. Через несколько минут она схватила старосту за руки, постаралась как можно лучше выразить глубокую благодарность – и ей помогли подняться на судно.

Констанс сразу же прошла в каюту. Когда подняли парус, ее охватил беспричинный страх. Она понимала, что ведет себя глупо: море было гладким, как стекло, небо над головой голубое, без единого облачка, дул лишь легкий ветерок. И все же, стоило ей ступить босыми ногами на палубу и ощутить, как корабль слегка накренился, она покрылась липкой испариной. Она снова услышала грохот волн, треск мачт и крики пассажиров «Кента». К счастью, чиновник, который сопровождал ее, не докучал ей своим обществом – то ли из соображений приличия, то ли просто потому, что ее присутствие на борту его оскорбляло.

Когда они вошли в порт, солнце уже садилось. Констанс с трудом спустилась на берег и села в крытый паланкин, радуясь, что наконец очутилась на суше. Носильщики быстро понесли ее вперед. Она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. Наконец, носилки поставили на огромном закрытом дворе, освещенном светом тысячи свечей. Старик, который привез ее сюда, уже манил к себе. У нее не оставалось другого выхода: пришлось следовать за ним.

Она брела следом за чиновником по гладким, полированным мраморным полам по бесконечным коридорам. Констанс понимала, что выглядит не самым лучшим образом: кожа обгорела на солнце, рана на лбу напоминала клеймо, босые ноги и грубая бурая рубаха, такая широкая, что в ней уместились бы две такие девушки, как она.

Когда они подошли к внушительным двойным дверям, охраняемым огромным стражником с длинной саблей, Констанс вдруг осознала всю странность своего положения. Она оказалась в чужой стране, совершенно одна, и всецело должна полагаться на милость того, кто находится по ту сторону двери. Что с капитаном Коббом? Наверное, она – не единственная выжившая после крушения. Слишком ужасно думать о том, что шестьсот душ погибли, а она каким-то чудом спаслась. Интересно, кто ее примет? А вдруг гаремный евнух? Краска отхлынула у нее от лица.

Глава 2

Констанс очутилась в огромном помещении со сводчатым потолком, вниз свисали три внушительные мерцающие люстры. В дверях рядом с ней стояли на страже две одинаковые статуи – какие-то мифологические саблезубые звери семейства кошачьих, которые выглядели так, словно вот-вот набросятся и сожрут ее. Она содрогнулась.

В противоположном конце зала стоял человек; он смотрел в высокое окно, за которым сгущался мрак. Незнакомец был с головы до ног одет в белый шелк; его халат был расшит золотыми нитями. На обруче, удерживавшем его головной убор, сверкали бриллианты. Он был высокий и стройный, однако широкие плечи намекали на скрытую силу.

– Леди Констанс Монтгомери, – объявил чиновник с сильным акцентом и слегка подтолкнул ее в спину. – Его царственное высочество Кадар, наследный принц Маримона.

За ней с глухим стуком закрылись тяжелые деревянные двери. Принц развернулся, и сердце у Констанс екнуло, во рту пересохло, а мышцы внизу живота сжались в порыве желания, заставшего ее совершенно врасплох.

Правитель Маримона оказался молодым – на вид ему можно было дать не больше тридцати лет. Высокий лоб, длинное лицо, крупный нос. Суровое лицо нельзя было назвать красивым в обычном смысле слова. К тому же он стоял с неприступным выражением. Царственный наряд лишь подчеркивал его природную властность. Все указывало на то, что перед ней правитель: и его осанка, и надменный вид, но особенно выразительные глаза – миндалевидные, широко расставленные. Как и все мужчины в этой стране, правитель Маримона носил бороду, но его борода была очень короткой и напоминала слегка отросшую щетину. Она лишь подчеркивала гладкие скулы и чувственный изгиб губ. Констанс показалось, что она вся горит под грубой рубахой: ее обдало жаром. Такие губы просто греховны!

– Леди Констанс.

Она вздрогнула и низко присела, ругая себя за то, что глазела на принца, как голодная волчица. Опустив глаза, она стала смотреть на его ноги. Принц Кадар направился к ней. Его походка отличалась гибкой грацией. Полы длинного халата развевались, открывая черные домашние туфли, расшитые золотом. Констанс подняла глаза, увидела узкие бедра и поняла, что на них тоже лучше не смотреть. Тонкая талия была схвачена поясом с золотым тиснением.

– Прошу вас, встаньте.

От его хрипловатого голоса у нее по спине пробежал холодок. «Ради всего святого, Констанс, соберись!» – приказала она себе. Рука, которую он протянул, была тонкой, пальцы гибкие, как у художника. На ощупь его рука оказалась прохладной. Она со стыдом поняла, что ее ладони липкие, а кожа, скорее всего, огрубела от соли и солнца.

Однако состояние кожи на руках было пустяком по сравнению с растрепанными, спутанными, как воронье гнездо, волосами, длинной рубахой, похожей на мешок, и босыми ногами. Она почувствовала себя Золушкой из сказки Перро. Жаль, что у этого принца нет туфелек, которые он мог бы надеть на нее… Она поспешно поджала пальцы ног, убирая их под рубаху.

– Ваше высочество, вы оказали мне большую честь… – прошептала Констанс.

– Учитывая обстоятельства, не могу назвать благополучным ваше прибытие в Маримон. Тем не менее надеюсь, вы позволите мне приветствовать вас в моих владениях.

– Ах, как вы хорошо говорите по-английски! – воскликнула она, от удивления забыв о правилах приличия.

– Благодарю вас. Мой наставник был бы очень рад, если бы услышал ваши слова.

Она густо покраснела, уловив в его ответе легкую иронию.

– Меня удивляет вовсе не то, что вы говорите на моем языке. Знакомство с вами, ваше высочество, для меня большое удовольствие и большая честь!

– Боюсь, ваши чувства изменятся, когда вы услышите то, что я должен сказать. Прошу вас, садитесь!

Зал оказался еще больше, чем она думала, когда вошла сюда. Громадные люстры оказались не единственным украшением; все стены были покрыты изразцами: ряд за рядом ярких золотых и терракотовых плиток, разделенных панелями в стиле рококо, покрытыми искусной резьбой. У самой дальней стены стояло нечто похожее на широкую кровать с балдахином; Констанс решила, что там, должно быть, находится трон правителя. Хотя пол перед троном устилали толстые шелковые ковры, в зале не было больше ни одного сиденья, подушки или стула.

Похоже, принц Кадар понял это одновременно с Констанс.

– Простите, – сокрушенно воскликнул он. – Зал приемов создан для устрашения гостей, а не для их удобства. Я совсем позабыл!

– Позабыли?

– Прежде мне довелось побывать здесь лишь однажды. Когда я приносил обеты.

– Обеты, – машинально повторила Констанс, гадая, не отупела ли она. – А, понимаю. В этом зале устраивают королевские свадьбы?

– Я не женат. – В его глазах на миг мелькнуло что-то – боль? горе? сожаление? Все произошло так быстро, что Констанс решила: показалось. – Торжественные обеты, которые я приносил, когда стал правителем, – пояснил принц.

– А, вы имеете в виду коронацию!

Принц снова качнул головой:

– Нет, церемонию коронации отложили до окончания траура по моему старшему брату, который неожиданно скончался три месяца назад.

– Простите, мне так жаль! Как ужасно… Примите мои самые искренние соболезнования. – Она потянулась к нему, желая выразить сочувствие. – Вы… с братом были близки?

Он так долго не отвечал, что она решила: он ее не расслышал. А может быть, недоволен тем, что она снова нарушает протокол.

– Последние семь лет я прожил за границей.

Он не ответил на вопрос, но, судя по ледяному выражению лица, продолжать разговор на эту тему он не собирался. Когда принц повернулся к ней спиной, Констанс испугалась. Она его оскорбила! Аудиенция окончена, даже не начавшись, а она так ничего и не узнала о своей судьбе.

– Прошу вас, ваше высочество, если бы можно было…

– Сейчас. – Он протянул руку, призывая ее замолчать.

На троне, диване – в общем, на массивном сооружении, которое там стояло, – лежала гора алых подушек с золотыми кистями. Принц Кадар начал сбрасывать их на пол.

– Вот, – сказал он, когда трон обнажился, а на полу очутилось две груды подушек, – теперь мы оба можем расположиться с удобством.

Он одним движением сел, скрестив ноги, – она и мечтать не могла о такой грации! Затем жестом пригласил ее последовать его примеру. Путаясь в складках широченной рубахи, Констанс кое-как села. Принц снял с головы куфию вместе с обручем, украшенным бриллиантами, и небрежно положил на сиденье трона. Волосы у него были черные, шелковистые, на затылке они слегка завивались. Завитки не сочетались с суровым выражением лица, но усиливали его привлекательность. Правитель Маримона был настоящим красавцем!

– Так что вы хотели узнать?

– Что? – спросила Констанс, не сводившая с него взгляда. Опомнившись, она покраснела. – То есть… прошу прощения. – Она отбросила со лба спутанные волосы. – То есть, да, я действительно хотела спросить… о других пассажирах «Кента», об экипаже, о капитане Коббе. Не может быть, чтобы из всех выжила только я.

– Конечно. – Принц Кадар положил подбородок на сцепленные пальцы.

О чем он думает? Констанс поерзала на подушках. Почему он молчит?

– Ваше высочество…

– Нет. – Принц помолчал. – Вы в нетерпении. Простите, положение несколько… необычное. Я пытаюсь придумать, как лучше все объяснить.

– Предпочитаю чистую правду.

Ее замечание вызвало его пристальный взгляд. Оценивающий – да, именно так будет точнее.

Принц Кадар улыбнулся:

– А знаете, я нахожу вас… интересной.

Она не восприняла его слова за комплимент и все же вспыхнула.

– Знаете, – не думая, выпалила она, – я тоже нахожу вас интересным. – «Ну можно ли придумать что-нибудь глупее!» – То есть… я еще никогда не была знакома с принцем. – «Или безумнее». Погрустнев, она неловко улыбнулась. – В последнее время я действительно получила большой опыт в том, как справляться с обстоятельствами, если вы опасаетесь, что я закачу истерику, услышав то, что вы собираетесь мне сказать.

– После того что вам пришлось пережить, удивлен, что вы сохранили хоть какое-то самообладание, – возразил принц. – Ваша выдержка достойна восхищения.

– Нет, совсем нет. Поверьте, под моим пышным нарядом, – пошутила Констанс, – кстати, кроме него, у меня ничего нет – я дрожу, как желе.

Она не сразу поняла, что сказала двусмысленность. Он едва заметно покраснел и посмотрел на вырез ее рубахи. Ее слова его смутили. Констанс тоже смутилась, но решила не извиняться, вовремя сообразив, что лишь все ухудшит. Она велела себе поменьше болтать. Перестать суетиться. И не глазеть на принца.

– Итак, о крушении «Кента», – объявил наконец принц Кадар. – Во-первых, позвольте принести вам мои извинения. В тот день, когда корабль затонул, я уезжал из страны по государственным делам. Лишь после возвращения я смог уделить время последствиям кораблекрушения. К сожалению, весть о том, что вы выжили, лишь вчера была доставлена во дворец. И я сразу же начал действовать.

– Да, присланный вами чиновник действовал поистине молниеносно, – ответила Констанс, – хотя не скрою, вторая поездка по морю оказалась для меня более суровым испытанием, чем я думала. Боюсь, я больше не могу похвастать тем, что прекрасно переношу качку… Еще я жалею, что не смогла как следует отблагодарить Башира, деревенского старосту. Он и его близкие очень хорошо заботились обо мне.

– Не стоит беспокоиться. Я велел моему главному визирю позаботиться о том, чтобы жителей деревни достойно наградили. Не сомневаюсь, Абдул-Меджид сказал и сделал все, что нужно. Он самый… самый верный и преданный слуга нашей семьи.

Если Констанс что-то понимала в физиогномике, названный принцем Абдул-Меджид, несмотря на все свои достоинства, не является близким другом Кадара.

– Главный визирь, – повторила Констанс. – Значит, помимо него, у вас есть много других визирей?

– Очень много – и все они охотно дают мне советы и делятся своими мнениями. Правда, их мнения редко совпадают с моим – в этом я совершенно уверен.

Последние слова он произнес с некоторым нажимом – и, судя по всему, пожалел о вырвавшихся у него неосторожных словах. Как Констанс ни хотелось – а ей очень хотелось – продолжить разговор на такую интересную тему, она решила не рисковать, боясь, что принц снова спрячется в скорлупу высокомерия.

– Итак, – продолжал он, – во-первых, с прискорбием должен сообщить, что не обошлось без погибших. Их оказалось двадцать семь – точнее, двадцать шесть, после того как мы узнали, что вы не входите в их число. Капитану удалось подойти достаточно близко к нашему берегу. Подавляющее большинство людей с «Кента» были выловлены из воды экипажами наших рыболовецких судов. Они же достали тела погибших… Только вас течением унесло далеко от нашего главного порта. Кусок сломанной мачты, за которую вы держались, когда вас нашли, судя по всему, спас вам жизнь.

– Капитан Кобб находится среди выживших?

– Да, именно от него мы и узнали о вас. Ваше имя, место, где вы сели на корабль, куда вы направлялись, имя вашей компаньонки… К сожалению, леди Констанс, вынужден вам сообщить: она попала в число погибших. Прошу, примите мои соболезнования.

– О боже! Простите… – Констанс вытерла глаза рукавом рубахи. – Миссис Пикок возвращалась в Индию к мужу. Мой отец заплатил ей за то, чтобы она была моей компаньонкой в пути – ведь незамужняя девушка не может путешествовать в одиночку, это неприлично.

– Значит, ваш отец в Лондоне, а не в Бомбее?

– Мои родители живут в Англии. Почему вы спрашиваете?

Принц Кадар посерьезнел.

– Полный отчет о судьбе «Кента», грузов, пассажиров и экипажа уже выслан вашему генеральному консулу в Каир. Не знаю, скоро ли известие о судьбе «Кента» достигнет Англии. Боюсь, это произойдет до того, как мы сумеем переслать дополнение.

– К-какое дополнение?

– Леди Констанс, в моем отчете вы находитесь в списке пропавших без вести, предположительно погибших. К тому времени, как составлялся отчет, вас еще не нашли. К сожалению, после крушения прошло немало времени, и все решили, что вы погибли…

Констанс в ужасе посмотрела на него:

– Значит, маме сообщат, что я утонула?

– Боюсь, что так. То же самое сообщат тем, кто придет вас встречать в Бомбее, – ответил принц, мрачнея. – Позвольте спросить, леди Констанс, почему вы оказались на борту «Кента»? Корабли Ост-Индской компании обычно сильно изношены. Неужели ваши родители не понимали степень риска, когда договаривались о вашем отбытии на Восток?

– Их заверили, что я в надежных руках, поскольку у капитана Кобба огромный опыт; он один из лучших капитанов во всей флотилии и… судя по всему, он подтвердил свою репутацию, раз при крушении погибли всего двадцать шесть из шестисот человек.

– Кто заверил ваших родителей в надежности корабля?

– Человек, который устроил мое путешествие, – он, как крупный акционер, прекрасно осведомлен о положении дел.

– Вы хотите сказать, что вашу поездку устроил какой-нибудь сотрудник Ост-Индской компании?

– Да. Мистер Гилмор Эджбестон.

– Он ваш родственник?

– Не совсем. Мы с мистером Эджбестоном… Мы с ним… Собственно говоря, я плыла в Индию, чтобы выйти замуж за мистера Эджбестона, – еле слышно призналась Констанс. – А теперь моему жениху сообщат, что его невеста утонула. – Она подавила истерический смешок. – Вы и представить себе не можете, ваше высочество, как все было бы кстати, окажись это правдой.

Совершенно не понимая, как отнестись к ее последним словам, Кадар смотрел на англичанку в полном недоумении. Когда он впервые увидел ее имя в списке погибших, леди Констанс Монтгомери представлялась ему добропорядочной матроной среднего возраста. Теперь он понял, как заблуждался. У этой девушки стройная фигурка. Блестящие каштановые волосы ниспадают на плечи беспорядочными волнами. На круглом лице выделяются чувственные губы, которые не сочетаются с довольно резко очерченными бровями. Из-под длинных ресниц на него смотрят широко расставленные карие глаза. Неожиданно – и совершенно некстати – принц Кадар понял, что не может отвести от нее взгляда.

– Неужели вы жалеете о том, что не умерли? – спросил он, гадая, не повредился ли ее разум от удара по голове.

Она медленно покачала головой:

– Нет, разумеется, я говорю не буквально, только… вряд ли вы меня поймете. Вы принц и, наверное, привыкли жить так, как вам хочется, но…

– Вы ошибаетесь, – пылко перебил ее Кадар. – Я пользовался гораздо большей свободой, когда не был правителем.

– Вот как?

Она смотрела на него с любопытством. Ему, как ни странно, очень захотелось объясниться, что, естественно, было нелепо. Вместо этого он неожиданно для себя задумался, глядя на босые ноги леди Констанс. Крошечные пальчики торчали из-под подола длинной рубахи. Нет, не следует глазеть на ее пальцы, какими бы крошечными они ни были!

– Вы начали рассказывать, почему жалеете, что не утонули.

– Я как раз говорила, что на самом деле вовсе не жалею… Только о том, что… Нет, сейчас все звучит глупо. Жаль, что я не могу по-прежнему считаться пропавшей без вести. Это значило бы, что я по-прежнему свободна, так сказать. – Она дернула плечом. – Наш брак устроили родители. Я никогда в жизни не видела мистера Эджбестона и почти ничего о нем не знаю, кроме его имени и возраста. Покидая Англию, я думала, что смирилась со своим положением, но передо мной было целое морское путешествие для того, чтобы… передумать.

– Прекрасно вас понимаю, – с чувством ответил Кадар. – Очень жаль, что вас вынуждают выйти замуж за человека, которого вы никогда не видели. Вас отправили на край света, разлучив со всеми друзьями, с родными. Просто возмутительно!

– После ваших слов мне действительно кажется, что лучше было бы умереть.

– Прошу прощения, я не хотел вас расстроить. Я просто… – Кадар не договорил и покачал головой. – Мои слова вырвались случайно, – с трудом продолжал он. – Я не имею никакого права высказывать свое мнение о вашей личной жизни.

Как и выражать свои чувства по данному вопросу. Он принц. Сколько раз он должен напоминать себе об этом? Совершенно не важно, что привело сюда леди Констанс Монтгомери. У него хватает своих неприятностей. Как он ни сочувствует девушке с ясными глазами и лукавой улыбкой, со спутанными вьющимися волосами и крошечными пальчиками на ногах, он не должен лезть в ее семейные дела. Ее помолвка – ее личное дело. Подавляющее большинство браков в высших кругах общества устраивают родители – как в Англии, так и здесь, в Аравии. Сейчас важно другое: как можно скорее сообщить всем заинтересованным сторонам о ее неожиданном воскрешении.

– Теперь вопрос заключается в том, – сказал Кадар, – как нам лучше поступить.

– Здесь нечего обсуждать, – ровным тоном ответила она. – Я тоже разоткровенничалась некстати. Теперь, когда я воскресла из мертвых, нужно придумать, как возобновить путь в Индию.

– Леди Констанс, боюсь, вы не до конца поняли последствия того, о чем я вам только что рассказал, – произнес Кадар. – Человеку, с которым вы помолвлены, сообщат о вашей гибели. Кроме того, я послал официальное письмо генеральному консулу в Каире; рано или поздно вашим родителям также сообщат о том, что вы утонули. Простите за прямоту, но вы сами сказали…

– Да. Я сказала, что мне нужна правда. – Кон-станс поморщилась. – Не ожидала, что она окажется настолько жестокой, но, в сущности, это ничего не меняет, если не считать того, что теперь я еще быстрее должна добраться до цели назначения. Не желаю, чтобы мистер Эджбестон заменил меня другой невестой.

Кадар медленно кивнул:

– Что ж, хорошо. В таком случае мне придется навести справки, но должен вас предупредить: следующий корабль, который отправляется в Бомбей, прибудет в наш порт не ранее чем через два месяца.

– Через два месяца! – Леди Констанс побледнела. – Значит, в Бомбей я попаду не раньше чем через три месяца?! А мистер Эджбестон все это время будет считать меня погибшей?!

– Вы можете вернуться к родителям в Англию. Учитывая обстоятельства, то, что вы перенесли, ни один разумный человек не упрекнет вас в подобном желании.

– К сожалению, моего отца нельзя назвать разумным человеком; он, скорее всего, во всем обвинит меня, – парировала она, раскрасневшись. – Прошу прощения, мне не следовало… но о моем возвращении в Англию и речи быть не может. Я не должна была делиться с вами моими сомнениями. Я обязана выйти замуж за мистера Эджбестона, ваше высочество. Видите ли, мой отец уже получил авансом довольно значительную сумму денег в обмен на… на мое обещание выйти за него замуж. – Она с трудом улыбнулась. – В общем, меня уже купили и оплатили.

– Леди Констанс, вы – не ценный груз, не товар.

– Нет, ваше высочество, я именно то, о чем вы сказали.

В ее голосе послышались нотки горечи. Очевидно, она прекрасно понимала, что ее использовали и с ней плохо обошлись, но решила не обращать на это внимания и не показывать боли. Не так ли чувствует себя его невеста, на которой он обязан жениться? Нет, о его свадьбе не стоит и думать! Они уже обсудили условия брачного контракта.

Вспомнив законы, Кадар едва заметно улыбнулся.

– А знаете, с юридической точки зрения ваше теперешнее положение – довольно любопытная головоломка. Поскольку вас, выражаясь вашими же словами, купили и оплатили, с точки зрения вашего отца, контракт уже исполнен.

– Именно поэтому я не могу вернуться в Англию и обязана выйти за мистера Эджбестона!

Что, очевидно, означает: ее отец уже потратил свои неправедно нажитые богатства.

– Наоборот, – сквозь зубы процедил Кадар. – Мистер Эджбестон не может жениться на утопленнице. В соответствии с английским договорным правом, а также традициями и обычаями международной торговли, потеря в результате форс-мажорных обстоятельств, иными словами, шторма, в который угодил «Кент», освобождает обе стороны от взятых на себя обязательств.

По мере того как до нее начал доходить смысл сказанного, она медленно расплывалась в улыбке. Кадар не сводил с нее взгляда: на такое зрелище стоило посмотреть. В ее больших карих глазах заплясали веселые огоньки. Губы маняще изогнулись. Улыбка осветила ее лицо, изменив доселе серьезное выражение. У него на глазах она преобразилась до неузнаваемости. Стала свободной и беспечной. Пленительной… Да, именно! В других условиях, не придавленная своей ношей, она вполне может быть пленительной. Кадар был уверен, хотя у него не было совершенно никаких оснований так полагать, что безликий купец, за которого она должна была выйти замуж, не способен оценить ее красоту и ум. Ему захотелось освободить ее, однако это было невозможно. А еще он хотел ее. Что было необычно. И тоже невозможно.

– Значит, если я официально буду считаться погибшей, договор аннулируется?

Неужели он глазеет на нее в упор? Кадар велел себе встряхнуться.

– Вот именно. В настоящее время ваша жизнь буквально потерпела крушение. Вы брошены на произвол судьбы. В каком-то смысле у вас нет ни прошлого, ни будущего. Вы вольны поступать по своему усмотрению.

– Я словно родилась заново, – вздохнула леди Констанс. Улыбка на ее лице увяла. – Лестно тешить себя такой мыслью, но, боюсь, без средств к существованию мне придется остаться в моей нынешней инкарнации. – Она подавила зевок. – Простите, сегодня у меня выдался очень трудный день.

Путешествие, которое она только что проделала в сопровождении Абдул-Меджида, травма, полученная совсем недавно, явно брали свое. Она побледнела, зато шрам на лбу побагровел.

– Вы перенесли суровое испытание, – кивнул Кадар. – Нельзя действовать опрометчиво. Сегодня я тщательно обдумаю сложившееся положение. Мы все обсудим завтра, после того как вы отдохнете. А пока приглашаю вас побыть моей почетной гостьей здесь, во дворце.

– Не хочу затруднять вас больше, чем уже затруднила.

– Уверяю вас, ваше общество мне очень приятно.

Он ответил не думая, однако его слова были правдой. Ее пальцы снова ощупали шрам. Теперь он действовал не думая: нагнулся к ней и взял ее за руку.

– Считайте свой шрам знаком отличия, – сказал Кадар. – Доказательством вашей воли к жизни. Вы замечательная девушка.

Лицо ее порозовело, и она облизнула верхнюю губу.

– Правда?

Он убрал с ее лба прядь волос и провел кончиками пальцев по тонкому рубцу. Ощутил ее трепет при своем прикосновении, и, к своему смущению, понял, что все больше возбуждается. В широком вырезе ее рубахи он нечаянно увидел холмики ее грудей, и кровь у него закипела. Кадар решительно отвернулся.

– А теперь прошу меня извинить, я прикажу приготовить вам комнаты.

Глава 3

Когда Кадар осадил коня после последнего головокружительного галопа по изогнутому полумесяцем берегу моря, солнце почти взошло. Чистокровный арабский жеребец, бока которого раздувались и блестели от пота, охлаждал копыта на мелководье, а Кадар смотрел, как небо постепенно меняет цвет: из светло-серого становится светло-розовым, а затем золотым. Небо отражалось в бирюзовых морских водах, как в огромном мерцающем зеркале. Он ощущал прилив сил. Кожу покалывало от соли и пота, мускулы на бедрах приятно ныли от усталости, голова стала ясной. Здесь была его любимая часть побережья.

Ранние подъемы оставались одной из немногих слабостей, которыми Кадар не пожертвовал с тех пор, как гибель Бутруса вынудила его принять бразды правления. Зачастую лишь в драгоценный утренний час он мог побыть один, собраться с мыслями и приготовиться к испытаниям, которые готовил новый день. Но сегодня, глядя на море и наблюдая за вереницей рыболовецких судов вдали, он думал не о своих обязанностях, а о леди Кон-станс Монтгомери.

Почти с той самой минуты, когда она вошла в Зал приемов в своей крестьянской рубахе, когда он увидел ее растрепанные кудри и огромные яркие карие глаза, его потянуло к ней. Вчера вечером, вернувшись в Зал приемов, он увидел, что она спит на подушках, свернувшись калачиком и подложив руки под щеку. Копна волос закрывала ей лицо. От ее нежности и мягкости у него в паху заныло от желания. Ее тело казалось таким податливым. Полные груди, круглые ягодицы, сладкий женский аромат, идущий от нее, пока он нес ее в отведенные ей комнаты и укладывал на кровать… Какой мужчина на его месте не впечатлился бы?

Да, он желал ее, нет смысла отрицать. Он давно уже не чувствовал такого сильного влечения. Давно уже ему не казалось, что конкретная женщина, точнее, ее тело идеально ему подходит. Может быть, именно поэтому он ощущал возбуждение так остро? За долгие годы у него, конечно, были женщины. Его сердце было закрыто и запечатано, но тело оставалось живым, а аппетиты – здоровыми. Он был осторожен в своем выборе. Он научился с первого взгляда узнавать женщин, чья страсть обжигала. Но в его постели не было женщины с тех пор, как он покинул университет в Афинах и отправился в Маримон, чтобы присутствовать на свадьбе Бутруса. И уже давно у него не было женщины, обладавшей такой притягательностью, как леди Констанс.

Кадар закрыл глаза и позволил себе немного помечтать. Он представил, как хорошо было бы заняться с ней любовью. Вспомнил ее лукавую улыбку, представил сочные губы, дразнящие поцелуи, кудри, разметавшиеся по голым плечам и пышную грудь, которую он видел лишь мельком. Наверное, у нее тяжелые груди… А соски бледно-розовые или темные? А может быть, того оттенка розового, который граничит с коричневым? От его ласк они набухнут и отвердеют… Когда он проведет по ним пальцами, она затрепещет, выгнет спину, поднимая груди выше. Кудри, закрывающие ее лоно, будут того же каштанового цвета, что и волосы на голове, – может, на один тон темнее. Она оседлает его… она будет скользить по нему, влажная и горячая. Когда он закончит…

Кадар громко и злобно выругался. Он понял, что от своих неуместных фантазий пришел в полную боевую готовность – не лучшее состояние для того, чтобы сидеть на твердом кожаном седле на нервном жеребце. Он спешился, повел коня на сухой песок. Скоро он женится и должен будет все свои желания приберегать для жены. Он попытался представить себе лицо и фигуру принцессы Тахиры, но мог вспомнить лишь ее глаза над чадрой – холодные, далекие, равнодушные.

Констанс проснулась с трудом. Очень хотелось снова закутаться в уютное одеяло сна. Сознание возвращалось медленно. Сначала она поняла, что лежит в постели, почувствовала мягкий матрас, подушку, похожую на облако из пуха, услышала легкий, чувственный шелест прохладных хлопковых простыней, укрывающих ноги. На ней было что-то шелковое, ласкающее кожу, совсем не похожее на грубую деревенскую рубаху, которую дала ей дочь старосты Башира. Она сладко потянулась – от кончиков ног до кончиков пальцев на руках, разминая плечи, выгибая спину. Ей казалось, что она очень долго спала.

Открыв глаза, она увидела над собой сводчатый потолок. Комнату заливал солнечный свет. Окно, через которое проникали лучи солнца, было вырублено высоко в стене напротив и снаружи закрывалось резной деревянной решеткой. Стены, как и во вчерашнем зале, были отделаны изразцами. Красные, желтые, синие и зеленые плитки складывались в причудливый узор, который повторялся в каждом четвертом ряду. Рядом с кроватью она увидела низкий столик. На нем стоял серебряный запотевший кувшин. Констанс поняла, что очень, очень хочет пить. Она выпила целый стакан освежающего лимонада и налила себе еще.

Ночная сорочка на ней была цвета сливок, расшитая крошечными белыми цветами. Никогда еще она не носила такой красивой ночной сорочки! Давно ли она спит? Кто уложил ее в постель? Она смутно помнила женские голоса, шепот, нежные руки, которые втирали что-то успокаивающее ей в лоб… Она думала, что видит сон. Туман в голове понемногу развеивался. Она вспомнила свое путешествие из деревни Башира. Корабль… Ее передернуло. Не думать о корабле! Путешествие в паланкине. А потом…

Принц Кадар.

Констанс вздрогнула и нахмурилась, удивляясь собственной реакции. Ей двадцать пять лет; она вполне восприимчива к привлекательным красивым мужчинам, но здесь другое – не преходящий каприз, а поразительный зов основного инстинкта. Никогда ее еще так по-первобытному не влекло к мужчине. Она даже не была уверена в том, что такое влечение ей по душе… Она улыбнулась. Нет, к чему лукавить? Ей это очень, очень нравится. Нравится покалывание, которое она ощущает, когда думает о нем, нравится, как сладко ноет внизу живота, нравится вздрагивать, трепетать – ну вот опять, она ощутила легкий приятный трепет, чувство, которое, по ее мнению, не должна испытывать настоящая леди. Во всяком случае, настоящая леди не должна испытывать таких желаний. Чтобы такой мужчина, как принц Кадар… чтобы она… нет-нет, ни за что. Но – ах! – от одних мыслей о нем влечение усиливалось!

Она снова потянулась, наслаждаясь гладкостью шелка и прикосновением мягчайших простыней. Греховно, греховно, греховно! Констанс рассмеялась. Такое легкомыслие совсем на нее не похоже! Правда, нечасто ей приходилось лежать в постели в апартаментах настоящего дворца и быть почетной гостьей арабского принца. Фантастика, просто сон! Время как будто остановилось – а с ним и ее жизнь. Как вчера выразился принц Кадар? «Брошена на произвол судьбы», да. Еще он сказал, что у нее нет ни прошлого, ни будущего. Последняя мысль ей очень понравилась. Она потянулась. Принц умеет складно говорить. И английским владеет просто превосходно. Он обмолвился, что жил за границей, но не сказал, где именно. И почему жил там так долго – кажется, семь лет. Сам ли он так решил? Он сам решал, что делать и куда ехать? А почему он вернулся в Аравию? Она даже не знала, как умер его брат – от несчастного случая, от болезни? Констанс нахмурилась. Вспомнив вчерашний разговор, она поняла: Кадар рассказал ей о себе на удивление мало, в то время как она… она выдала слишком много.

Она укрылась с головой. Да, слишком много! Она поделилась с ним такими мыслями, которые даже возникнуть у нее не должны. Нет, лучше не думать… Лучше помечтать о самом принце. Не важно, что она о нем почти ничего не знает… что ей все-таки известно? Бывали секунды, когда он забывал отгородиться от нее, обычно принц Кадар очень тщательно обдумывал каждое слово. Он из тех, кто хорошо умеет пользоваться и молчанием.

«Я не женат»… Очень любопытно! Когда он произнес эти слова, что-то отразилось у него на лице, но она не могла с уверенностью сказать, что именно она видела. Почему такой обворожительный и соблазнительный мужчина, как принц Ка-дар, не женат? Скорее всего, не из-за недостатка возможностей. Даже если бы он не был правителем арабского эмирата, даже если бы он был не принцем, а, скажем, лакеем или конюхом, она не представляла себе, чтобы у него не было возможностей.

Ах, что с ней такое? Она забыла о главном. Итак, почему принц Кадар не женат, когда наверняка мог выбирать из тысяч женщин? Разумеется, кроме таких, как она.

А вот она предпочла бы вообще не выходить замуж. Констанс тяжело вздохнула и сбросила простыню. Но ведь ей в скором времени именно это и предстоит – как только она сядет на корабль, идущий на Восток! При условии, что она заставит себя подняться на борт корабля. Ей придется выйти замуж, как бы ни ужасала ее сама мысль о замужестве. Мистер Эджбестон честно заплатил за нее, и, как бы ей ни хотелось, чтобы он и дальше считал ее утонувшей, она все же не утонула!

Настроение у нее испортилось, вернулось ощущение нависшей над ней угрозы. Констанс свесила ноги с широкого и высокого дивана. Ее била дрожь. Мраморный пол холодил ступни. Натянув халат, очень кстати лежавший в изножье кровати, она осторожно подошла к двойным дверям в стене напротив. Деревянные, покрытые искусной резьбой, в том же стиле, что и на оконной решетке. Распахнув двери, она очутилась в гостиной, откуда открывался вид на внутренний двор. Сев на большую подушку у высокого окна, она прислонилась щекой к стеклу. Что, если она в самом деле решит не воскресать из мертвых? Кто будет по ней скучать? Мама… К горлу подступил ком. Глаза наполнились слезами. Она проделала такой путь ради мамы, хотя была уверена, что мама действовала отнюдь не в ее интересах. Что бы мама ждала от нее сейчас? Ответ не изменился. Она точно не хотела бы, чтобы дочь возвращалась в Англию. Кон-станс вздохнула; от ее дыхания запотело стекло. Грустно думать: мертва ты или жива, никто о тебе не пожалеет. Кроме тебя самой, конечно.

В дверь тихо постучали, и в зал вошла небольшая процессия служанок. Они отвлекли Констанс от грустных мыслей. Одна за другой служанки складывали ладони и низко кланялись, приветствуя ее. Одна служанка принесла завтрак. Еще две разложили на диване наряды, сшитые из легких холодящих тканей, а еще одна подала ей записку на английском языке: принц Кадар приглашал ее к себе.

Констанс огляделась по сторонам: кругом кипела бурная деятельность. Еще две служанки внесли в спальню огромную ванну. Она немного приободрилась. Откровенно говоря, у нее нет никаких причин падать духом. Ей предстоит много дней, а может быть, и недель отдыха; она – гостья в поистине сказочном дворце. Судьба отнеслась к ней довольно благосклонно. Она намерена наслаждаться каждой минутой, проведенной здесь!

Констанс поняла: на то, чтобы подготовиться к аудиенции у правителя, требуется ужасно много времени. Сначала ее искупали в воде, настоянной на розовых лепестках. Свежевымытые волосы причесали и укротили благодаря какому-то душистому маслу. Одежда, выбор которой она предоставила служанкам, тоже не напоминала то, что она носила обычно. Свободные шаровары, туго собранные на лодыжках и подхваченные на талии, были сшиты из легкой ткани цвета сливок. Единственным предметом нижнего белья стала тончайшая сорочка на бретелях. Поверх сорочки она надела длинную, до бедер, блузу из муслина цвета сливок, а на блузу – своего рода короткое платье без рукавов из шелка абрикосового цвета. Платье застегивалось на ряд крохотных перламутровых пуговок. На ноги ей надели мягкие замшевые тапочки.

Посмотревшись в зеркало, неузнаваемая даже для себя самой, Констанс решила, что напоминает то ли крестьянку, то ли наложницу. Конечно, ни одной наложницы она в жизни не видела… Странное чувство – быть полностью одетой, но не затянутой в корсет. Хотя верхнее платье плотно застегивалось до талии, вырез сверху открывал верхнюю часть груди. Критически посмотрев на свои выпуклости, она решила, что сейчас все же прикрыта лучше, чем если бы надела бальное платье, сшитое по последней моде. Теперь она готова к встрече с принцем! Улыбаясь и жестами выражая свою благодарность служанкам, Констанс поплыла следом еще за одной девушкой по лабиринту коридоров. Наконец ее подвели к узкой винтовой лестнице. Наверху она ненадолго остановилась и зажмурилась, дожидаясь, когда глаза привыкнут к яркому солнечному свету. Открыв глаза, она поняла, что очутилась на большой террасе. Пол был выложен мозаичной плиткой, белой с вкраплениями зеленого, желтого и красного, как пол на римской вилле. Террасу ограничивал невысокий парапет из красного камня; в углах, как часовые, стояли большие терракотовые горшки с экзотическими растениями. В центре почти все пространство занимал какой-то громоздкий предмет, укрытый чехлом, а чуть дальше, в углу, под навесом стоял письменный стол, заваленный бумагами, свитками и стопками переплетенных в кожу книг. За столом сидел принц Кадар.

– Леди Констанс! – Его влажные волосы были зачесаны назад, хотя на затылке уже начинали мятежно курчавиться. На нем была длинная рубаха в широкую серо-белую полоску, серые брюки, черные домашние туфли. – Доброе утро! – Принц по-европейски поцеловал ей руку. – Надеюсь, вам лучше? Вы выглядите… преобразившейся.

– Я определенно никогда не надевала столь экзотических нарядов, – ответила Констанс, смущенная его прикосновением и блеском в его глазах, когда он смотрел на нее… нет, должно быть, показалось.

– Сожалею, что у нас не в ходу наряды, к которым вы привыкли – по крайней мере, так мне сообщила особа, которая выбирала вам одежду, жена одного из моих советников.

– Прошу вас, поблагодарите ее за меня. На самом деле здешние наряды нравятся мне куда больше тех, к которым я привыкла. Во всяком случае, они гораздо лучше подходят к вашему климату. В английской одежде мне было бы здесь слишком жарко. Многочисленные нижние юбки и… – Решив, что «корсет» – неподходящее слово для ушей джентльмена, тем более принца, Констанс после паузы продолжила: – И прочее… То есть… спасибо, ваше высочество, за заботу. Боюсь, у меня нет возможности отплатить вам, но…

– Умоляю, не обижайте меня!

Его настроение изменилось так резко, что Констанс вздрогнула, слишком поздно сообразив, насколько неофициально он держался всего несколько мгновений назад. Она прикусила губу и изобразила нечто вроде реверанса.

– Простите, ваше высочество, я не хотела вас обидеть!

Молчание. Кивок. Снова молчание.

– Наверное, вы позвали меня сюда, чтобы сообщить, что на рассвете из порта отплывает корабль? – тихо предположила Констанс.

Принц Кадар запустил пальцы в свою шевелюру.

– К сожалению, торговые суда с Запада нечасто заходят в наш порт. Большинство из них направляются в Индию в обход Маримона. Мои предположения подтвердились: следующий корабль ждут не раньше августа.

– Не раньше августа! Но сейчас только май!

– К сожалению, у нас в Маримоне нет кораблей, подходящих для такого путешествия. Незадолго до своей гибели мой брат заказал постройку шхуны. Трехмачтовой. Океанской… – Принц Ка-дар покачал головой. – Зачем такое судно понадобилось Бутрусу, понятия не имею, но дело не в том. Шхуна еще не готова, и достроят ее не раньше июля.

– Должно быть, я доставляю вам неудобство. Три месяца – долгий срок для незваной гостьи!

Принц улыбнулся:

– Но я ведь вчера сам пригласил вас пожить здесь. Можете оставаться столько, сколько пожелаете.

– Да, но…

– Леди Констанс, повторяю, мы рады вашему присутствию.

Констанс покраснела. Когда он вот так улыбается, она не может связно мыслить. Словно свет далекой звезды в линзах ее телескопа, который на время слепит ее, не давая ничего рассмотреть.

– Благодарю вас, – моргая, ответила Кон-станс. – Если я что-то могу сделать, пока нахожусь здесь, чтобы, так сказать, оправдать мое пребывание… буду рада помочь. К сожалению, шью я не слишком хорошо, зато отлично умею считать. Хотя не знаю, зачем вам счетовод, если у вас наверняка есть казначей.

– И помощник казначея, и множество писцов, – кивнул принц. – Наверное, во дворце найдется и достаточно швей. Располагайте своим временем, как хотите.

– Не уверена, что знаю, как им располагать. Я люблю чем-то заниматься.

– В таком случае советую осмотреть нашу страну, исследовать ее достопримечательности. Кстати, я вспомнил, зачем пригласил вас сюда, на мою личную террасу. Подойдите ближе. – Принц Ка-дар поманил ее к парапету, доходившему ей до талии. – Вот, взгляните на Маримон!

Вид, открывшийся ее взору, был поразительным.

На горизонте встречались море и небо – ослепительно голубые, небо испещрено белыми облаками, на море мелькают барашки на волнах. Вдали двигалась вереница рыболовецких судов; они находились слишком далеко, и Констанс различала лишь разноцветные корпуса и треугольные паруса. Широкая прибрежная полоса слева от нее была изрезана многочисленными бухточками, в которых помещались рыбацкие деревушки, похожие на деревню Башира: белая полоса пляжа, лепящиеся друг к другу домишки. За деревьями виднелись участки плодородной земли. Справа местность была более гористой; красно-оранжевые холмы сменялись гораздо более высокими зазубренными горными пиками. Здесь зелени было меньше, а деревень совсем мало.

Прямо под дворцом находился маримонский порт. Вдали виднелись строения, одни высотой в три или четыре этажа, а другие низкие и приземистые. Вероятно, верфи – их огромные двери выходили прямо на пристани, стоявшие под нужным углом к берегу. Мол в ближней гавани был выше и более каменистый; там стояла небольшая крепость. Конечно, маримонский порт не мог сравниться, скажем, с Плимутом, где она садилась на «Кент», но там наблюдалась такая же суета. Корабли всех форм и размеров стояли на рейде или были пришвартованы к причалам. Дау, гораздо больше, чем рыболовецкие суда в деревне Башира, сновали туда-сюда между судами покрупнее. Рядом раскинулся город, выросший у порта. Констанс облокотилась о парапет, чтобы рассмотреть его получше. По склону извивалась тропа – должно быть, именно по ней ее вчера несли в паланкине. Тропа вела мимо домов, высоких и узких, и журчащих фонтанов, стоящих на маленьких площадях. Терраса на крыше, судя по всему, была самой высокой точкой дворца. Констанс решила, что под террасой находятся еще три или даже четыре этажа; с двух сторон центрального здания она увидела два крыла, которые уступами спускались вниз. Попасть во дворец можно было с широкой площади, мощенной мраморными плитами. Площадь была окаймлена двумя рядами пальм, похожих на часовых. Широкая лестница вела к сводчатому порталу.

– Ну, что вы думаете о моих скромных владениях?

Констанс обернулась слишком резко и ухватилась за край парапета: от жары и ослепительного блеска моря, неба и солнца у нее закружилась голова.

Сильная рука подхватила ее, не давая упасть.

– Осторожно! Не хотелось бы во второй раз сообщать о вашей безвременной кончине.

– Благодарю вас, мне уже лучше. – Констанс снова повернулась к морю. – Ваши владения очень живописны. Никогда не видела ничего даже отдаленно похожего. Как далеко от порта находился «Кент», когда пошел ко дну?

– Видите вон там дау? – Кадар показал вперед поверх ее плеча. – «Кент» лежит недалеко. Почти всех пассажиров и членов экипажа спасли суда, стоявшие в порту. Нескольких погибших обнаружили в соседней бухте, вон там. Бухта, куда отнесло вас, находится за тем мысом, как видите, довольно далеко отсюда.

Море выглядело таким спокойным… Не верилось, что на нем возникают такие шторма.

– Ничего не помню, – вздрогнув, призналась Констанс, – кроме того, как меня выбросило за борт. А потом – совершенно ничего.

– Может, это и к лучшему. – Кадар сделал шаг назад. – По-моему, и воспоминаний о шторме достаточно, чтобы навлечь на вас бессонницу.

– Но вчера, – возразила Констанс, – я спала как убитая… весьма кстати.

Принц Кадар положил руки ей на плечи и развернул лицом к себе.

– Зато раньше вам часто снились страшные сны, верно?

Его прикосновение встревожило ее.

– Иногда. – Констанс безуспешно попыталась высвободиться. – Вот почему я проводила столько ночей, глядя на звезды. Они отвлекали меня от кошмаров.

– Вы смотрели на звезды?!

– Изучала космос, звезды и планеты, – ответила Констанс.

– Вы увлекаетесь астрономией?

– Чему вы удивляетесь? Тому, что я питаю пристрастие к изучению ночного неба, или тому, что я женщина, которая любит смотреть на звезды? – Констанс отвернулась. Она была разочарована, сама не зная почему. – Вот и мой отец находил мое пристрастие необъяснимым. Он не видел в нем никакой практической цели… Мой отец сразу же теряет интерес к тому, что не несет выгоды.

– Не думаю, что ваше пристрастие необъяснимо, и, уж конечно, я не считаю, что ваша принадлежность к женскому полу должна лишить вас возможности заниматься наукой. Как раз наоборот. Ваши интересы делают вам честь и достойны всяческих похвал.

– Вот как! – Она снова смотрела ему в лицо. – В таком случае простите. Я не должна была говорить с вами так, как говорила, но я все время забываю, что вы принц. То есть не забываю, особенно когда вы смотрите на меня… оценивающе… и мне хочется придумать для вашей оценки что-нибудь поинтереснее, но я боюсь, что вы сочтете меня скучной, если прочтете мои мысли, что совсем не так, очевидно, хотя, по правде говоря, создается впечатление, что вы можете… и… ох, вот еще! Ваше молчание! Мне хочется чем-то его заполнить, я начинаю бессвязно болтать… – Ее лицо стало пунцовым. – Наверное, теперь вам хочется, чтобы корабль, идущий в Бомбей, увез меня как можно скорее! – сокрушенно подытожила Констанс.

– Откровенно говоря, как раз наоборот. Помоему, я нашел идеальное решение: я придумал, чем вас занять на те три месяца, что вы проведете здесь.

– Ах, у вас освободилось место придворного шута?

Едва заметно улыбнувшись, принц взял ее за руку и подвел к телескопу, закрытому чехлом, стоявшему посреди террасы.

– У нас вакантно место придворного астронома!

Кадар убрал чехол, и рот у леди Констанс открылся.

– Телескоп! Да еще какой! – Она провела пальцами по полированной деревянной трубе. Дотронулась до табуретки, которая прикреплялась к подъемному механизму. Погладила сам механизм и медную ручку, с помощью которой можно было вращать трубу вокруг своей оси. Посмотрела в окуляр. Наконец снова погладила трубу. – В жизни не видела ничего красивее, – тихим от благоговейного восторга голосом произнесла она. – Где же вы нашли такой сложный прибор?

– Я разделяю вашу страсть к изучению звезд. Вы и понятия не имеете, какая редкость встретить здесь астронома. Мой телескоп дает семикратное увеличение, – сказал Кадар. – Его построили в мастерской мистера Гершеля. Я купил его пять лет назад, когда провел некоторое время в Оксфорде. С тех пор он повсюду путешествует со мной.

– Неужели он из лаборатории самого Уильяма Гершеля? – Ее карие глаза засверкали.

– Я знаком с самим великим ученым, – продолжал Кадар, с трудом отводя от нее взгляд. – Мне кажется, что слишком большой прибор довольно непрактичен и неудобен в использовании. В том же признавался и сам мистер Гершель. Телескоп, с которым он открыл новую планету, очень похож на этот.

– Он назвал планету «Звездой Георга» в честь короля, – кивнула леди Констанс. – Правда, название «Уран» нравится мне гораздо больше: в честь Урании, богини астрономии. Наверное, даме – придворному астроному – не стоит признаваться, что в части названия созвездий она предпочитает мифологию науке?

– Значит, вы романтик? – не без удивления спросил Кадар.

– Кто может отрицать романтику звезд? Конечно, кроме моего отца, – сухо продолжала леди Констанс. При упоминании родителя настроение у нее явно упало. – Как по-вашему, сколько времени нужно, чтобы письмо дошло до Англии? Я должна написать маме.

– Несколько недель. Самый надежный и быстрый способ – отправить его срочной почтой по Красному морю в Каир, где его можно передать вашему генеральному консулу. Я позабочусь.

– Спасибо, я снова ваша должница. Знаете, сегодня утром я вспоминала ваши вчерашние слова. То, что по закону я мертва и могу сама решать, воскреснуть или же остаться в теперешнем статусе. Всего на несколько секунд, но я в самом деле подумала об этом, хотя и знаю, что такой поступок был бы неправильным. Я испытала отрезвляющее чувство, ибо печальный факт заключается в том, что единственный человек, который будет оплакивать меня, – мама. С другой стороны, она уже в некотором смысле оплакала меня, когда я уезжала. – Констанс быстро заморгала. – Ах, ради всего святого, не смотрите на меня, пожалуйста. Такая впечатлительность совсем не в моем духе. И жалость к себе тоже.

Подобные чувства вполне оправданны, решил Кадар, но не стал произносить это вслух.

– Идите в тень, под навес, а я налью вам чего-нибудь прохладительного.

– Я снова сказала что-то не то… Должно быть, вы считаете меня весьма капризной особой, которая болтает первое, что приходит в голову.

– По-моему, вы очень храбрая особа… и весьма достойная, Констанс… леди Констанс…

– Пожалуйста, зовите меня просто Констанс. Мне нравится, как вы произносите мое имя.

Он поманил ее к горе подушек и налил им обоим по стакану лимонада, а затем и сам сел напротив. Констанс отпила большой глоток.

– Благодарю вас! И снова примите мои извинения. Уверяю вас, обычно я довольно спокойная особа. Может быть, я пересидела на солнце. И конечно, ваше высочество, я отнимаю у вас много времени. Насколько я понимаю, вы очень заняты. – Она показала на заваленный бумагами стол.

– Прошу вас, называйте меня просто Кадаром.

– Ах нет, так нельзя.

– Только когда мы одни. Когда я не принц, а вы – не придворный астроном.

– Я не восприняла ваше предложение всерьез. Решила, что вы пошутили.

– По-моему, это прекрасная мысль. – Кадар долил ей в стакан лимонада. – Она решает несколько задач. Во-первых, и это самое главное, в качестве придворного астронома вы займете законное место во дворце, поэтому никто не усомнится в правильности вашего пребывания здесь. Во-вторых, вы сами говорили, что предпочитаете чем-то заниматься. Так совпало, что мы не располагаем точными картами звездного неба в нашей местности. Я собирался исправить положение, но теперь понимаю, что у меня, как у правителя, просто не останется на это времени. Буду вам очень признателен, если вы обновите карты.

– Ах, я могла бы вас расцеловать! – Лицо Кон-станс запылало. – Нет, я не хотела… То есть я бы не посмела… то есть это было бы в высшей степени неприлично, если учесть, что мы с вами едва знакомы. И даже если бы я хорошо вас знала, я не привыкла раздавать поцелуи мужчинам… и даже если бы привыкла… по-моему, я не должна целовать вас сейчас, ведь я помолвлена. Так что не нужно смотреть на меня, как будто…

– Как будто я хочу, чтобы вы меня поцеловали, – закончил за нее Кадар.

– Что?!

– Не знаю, какое у меня было лицо, но я думал, что, несмотря на все весьма веские доводы, которые вы привели, мне бы очень хотелось, чтобы вы меня поцеловали. И я с удовольствием поцеловал бы вас в ответ.

Констанс смотрела на него с таким удивлением, с каким воспринимал себя он сам после подобного признания. Он мог бы промолчать, но сказал правду. Он хотел не только целовать ее, а гораздо больше, и он не мог не думать о том, что это подразумевало – во всех сладчайших подробностях. Он думал об этом с самого ее появления во дворце. Но если ей предстоит провести в Маримоне следующие три месяца, ему придется изловчиться, как бы не поцеловать ее. Поэтому Кадар сказал единственное, что, по его мнению, способно было охладить пыл обоих:

– Но я не могу целовать вас. Выражаясь вашими же словами, это будет в высшей степени неприлично, ведь я тоже помолвлен.

Глава 4

Через две ночи Констанс стояла рядом с низким парапетом на террасе и смотрела, как солнце садится за Маримонским портом. Она вспоминала путешествие мифологического титана Гелиоса на колеснице. Зрелище ночи, которая опускалась на Аравийское море, наполняло ее благоговейным восторгом. Последние лучи заходящего солнца окрасили небо и отражались в море. Ослепительно яркие краски требовали новых названий; существующих слов было недостаточно. Ночь опустилась стремительно. Только что небо было голубым, и вот оно стало цвета индиго. Звезды здесь не напоминали робких дебютанток, как в Англии. Они были яркими, крупными золотыми и серебряными дисками и не мерцали осторожно, а светили уверенно и откровенно.

Отойдя от парапета, она подошла к груде подушек, которые заранее разложила у телескопа. Легла на спину и посмотрела на небо, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Над ней разворачивался ночной парад звезд. Луна убывала; полумесяц был совсем тонким. Лунный бог Аннинган был так занят, гоняясь за своей любовью, Солнцем, что забывал поесть. Через день-другой он исчезнет с небосклона на три дня. В это время он спускается на Землю, чтобы поохотиться. Когда он вернется, то будет расти и толстеть, постепенно превращаясь в круглую маслянистую Луну. А потом, отвлеченный любовью, он снова забудет о еде… В детстве Констанс очень любила эту легенду, хотя и жалела бедного Аннингана, привязанного к непостоянному Солнцу. Он вынужден был повиноваться любимой и не имел собственной воли. Впрочем, с таким же успехом Солнце могло быть мужчиной, а Аннинган – женщиной.

Она устроилась поудобнее на мягких подушках. Мама велела ей думать о хорошем, снова и снова повторяла то, в чем убедила себя сама. Все ее заверения были вариациями одной и той же темы. Семейная жизнь Констанс будет легкой и беззаботной, потому что муж Констанс богат. Констанс будет счастлива, потому что счастлив ее муж. Богач не может быть несчастлив, ведь он ни в чем не знает нужды. Одним махом Констанс позаботится о собственном будущем и спасет родителей.

Логике мамы был присущ серьезный изъян. Ее невозможно было убедить, что пополнение папиных сундуков не пойдет им на пользу. Отец быстро растранжирит полученные за дочь деньги. Он обладал каким-то талантом выбирать из всех предприятий самые сомнительные. Ну, а будущее самой Констанс… тут мамины рассуждения тоже последовательностью не отличались. Деньги мистера Эджбестона принадлежат ему, и он может распоряжаться ими по своему усмотрению, как и своей женой. От нее же требовать очень многого!

Мысли о будущем нагоняли тревогу. Что, если она не понравится незнакомцу, за которого ей предстоит выйти замуж? Что, если он ее невзлюбит? Что, если он сам ей не понравится? Сама мысль о притворстве вгоняла ее в трепет. Ей придется делать то, что от нее ожидают, у нее нет другого выхода – вот что самое плохое. Ей двадцать пять лет. Она прекрасно себя знает. Она не хочет выходить замуж. Никогда не хотела. Все очень просто. Она не хочет замуж. В самом деле не хочет.

Но придется, и нет смысла себя растравлять. Дело необходимо довести до конца. Хотя, хвала Всевышнему, еще не сейчас. Еще несколько месяцев корабля не будет. Два месяца, а может, и три. Пока нужно воспользоваться сложившимся положением наилучшим образом. Времени у нее больше чем достаточно. Времени так много, что лучше вовсе не думать о том, что ее ждет, и обратиться к более интересному предмету. Например, к таинственному и обворожительному правителю Маримона.

Она очень хотела узнать о нем побольше, да и, признаться, сомнительно, чтобы принц согласился отвечать на ее вопросы. Она уже заметила: когда он не хочет о чем-то говорить, он награждает ее одним из своих взглядов. Она даже составила их список. Взгляд номер один: Надменный принц. Взгляд номер два: Ясновидящий, который читает ее мысли. Взгляд номер три: Сфинкс. И два ее любимых: взгляд номер четыре, от которого тает все внутри, и взгляд номер пять, от которого у нее закипает кровь.

Кадар хотел ее поцеловать, но не мог, потому что помолвлен с другой. Как и она. Не софистика ли возражать, что подобный поцелуй допустим именно потому, что ничего не значит? Возможно. Разве не станет она лучшей женой, если будет уметь целоваться? Может быть. Хотя к чему лукавить? Она готова поцеловать Кадара по одной-единственной причине: она хочет его поцеловать. Да, несмотря на то, что прекрасно понимает: так неправильно, нехорошо. И он хочет поцеловать ее. Если бы не хотел, все было бы проще.

Небо над головой стало черным, отчего самые яркие звезды приобрели голубоватый оттенок. При такой ущербной луне теперь, когда глаза привыкли к темноте, она видела сотни далеких ярких точек вдобавок к главным созвездиям. Сегодня особенно отчетливо виднелись Весы, Скорпион и Стрелец. Как всегда, глядя на красоту неба, Констанс переполнялась ощущением чуда. Она – всего лишь крошечное существо на маленькой планете в огромной Вселенной, заполненной мириадами других планет. Все это существовало бесчисленные тысячи лет. Констанс начала настраивать телескоп, решив сегодня нацелить его на юг.

Когда Констанс вернулась в свои покои, насмотревшись на звезды, ее ждало приглашение сопровождать Кадара на утренней верховой прогулке. Одежда, которую ей приготовили по такому случаю, прекрасно подходила названной цели: мягкая белая блуза без рукавов под длинной темно-красной хлопчатобумажной накидкой и такого же цвета шаровары. Наряд дополняли высокие замшевые сапоги, облегающие ноги до колена. Длинные заостренные мыски украшала красная вышивка.

Кадар встретил ее у конюшни; он уже выбрал для нее арабскую кобылу, красивее которой она в жизни не видела. Констанс обрадовалась тому, что привыкла ездить верхом по-мужски: здесь не было седел для женской посадки. Утро было чудесным, и она не могла бы просить более спокойной лошади. Над ними в утреннем бирюзовом небе плыли белые облака, солнце было бледно-золотистым, воздух пряным от соли. Когда они добрались до дальнего конца длинного пляжа, Констанс остановила кобылу. Кадар уже ждал ее. Береговая линия была скалистой; чуть дальше от моря росли высаженные стройными рядами деревья.

– Оливы, – сказал Кадар, отвечая на ее молчаливый вопрос. – Они отгораживают участки драгоценной плодородной земли от морского ветра и соли.

– Как красиво! – воскликнула Констанс. – А лошадь… она ведет себя идеально. Тот, кто ее тренировал, очень искусен.

– Ее растили в Бхариме, как и моего жеребца. У Рафика, тамошнего эмира, лучшие кони во всей Аравии. Мне повезло, я один из немногих, кому он соглашается продавать племенных лошадей.

– А! – рассмеялась Констанс. – Понимаю, почему он считает вас достойным. Вы скачете, как будто родились в седле. Считаю за большую честь возможность прокатиться на этой красавице!

Кадар улыбнулся и предложил:

– Сегодня довольно сильный отлив, и мы можем отправиться на мыс, если вы не устали.

– Можно ли устать от такой прогулки! – засмеялась Констанс.

Море, небо, песок, лошадь и мужчина – ничто не способно ей надоесть, думала она, скача следом за ним. Голова у принца была непокрыта, и его черные шелковистые пряди трепал ветер. От пота тонкая рубаха прилипла к спине, облегая бугристые мускулы на плечах. Несмотря на стройность, он был очень сильным. И отлично смотрелся на породистом жеребце.

Когда они повернули на мыс, отлив продолжался. Оливы сменились зарослями кустарника. Они поднялись на утес. Мерный плеск волн о песок стих и казался тихим вздохом. Горы, которые Кон-станс мельком видела вчера с террасы на крыше, теперь явственно проступили на горизонте. Всадники резко повернули, и она ахнула от радости, увидев идеальный полумесяц песка, совершенно отгороженный крутыми скалами. За утесами находилась природная бухта. Почти такая же бухта виднелась по другую сторону залива.

– Что вы думаете о моем убежище?

– Мне не хватает слов. Ваша страна прекрасна! Свет просто волшебный. Синее небо, лазурное море… как будто оказался в картине. Здесь все такое живое, краски настолько яркие! Они очень отличаются от приглушенных оттенков серого, типичных для Англии. Здесь что-то происходит с душой. Дух поднимается. – Она смутилась. – Не знаю, как это действует, но я чувствую себя так, словно во мне множество пузырьков… наверное, вы решите, что я сумасбродка.

– По-моему, здешняя красота вам подходит, – ответил Кадар. – Вы яркая. Пылкая. Живая.

Он помог ей спешиться, обхватив ее за талию. Констанс уселась в тени утеса, сняла сапоги и стала смотреть, как он стреноживает лошадей. Видимо, она на миг задремала. Когда она открыла глаза, над ней стоял Кадар и смотрел на ее босые ноги.

– Мне стало жарко, – смущенно пояснила Констанс. В Англии ей и в голову не пришло бы разуться при посторонних.

– Да, – ответил он, бросив на нее взгляд сфинкса и садясь на песок рядом с ней.

Он решил последовать ее примеру и тоже стащил свои длинные сапоги – намного длиннее, чем у нее. Его кожа оказалась цвета золотистого песка, смоченного морем. Ступни с высоким подъемом, как и у нее.

– Расскажите, как идет наблюдение за звездами. – Предмет еще более отвлекающий, чем ноги Кадара!

– Я думала, вы не спросите, – улыбнулась Констанс. – Скоро вы пожалеете, что спросили! – Легко было перенестись на небеса, особенно в обществе мужчины, разделявшего ее страсть, который мог заполнить несколько пробелов в ее познаниях. Она говорила долго и замолчала не потому, что у нее закончились слова, а потому, что пересохло во рту. – Я вас предупреждала! – завершила она.

Кадар лежал рядом, опираясь на локти. Волосы его ерошил ветер. И он улыбался той улыбкой, от которой у нее все таяло внутри.

– Трудно найти более усердного и воодушевленного придворного астронома!

– Но, наверное, вы могли бы пригласить астронома более подготовленного.

– Который пересчитал бы звезды и зарисовал их положение с математической точностью. Мне больше нравится ваше описание звездного неба. Ночного неба, где живут мифологические существа. Романтического космоса, полного страсти и чудес. Мне очень повезло с выбором придворного астронома – большое вам спасибо.

Он снова улыбнулся. Их взгляды встретились. Он потянулся к ней и заправил за ухо выбившуюся прядь волос. Его пальцы коснулись ее шрама. Ее сердце учащенно забилось. Кончики его пальцев пролетели по щеке, по шее и остановились у основания горла. Она инстинктивно подалась к нему, и он сделал то же самое. Соприкоснулись плечи. Ноги… Его теплое дыхание на ее щеке. Она подняла руку к его лицу, повторяя его жест; погладила его по щеке, дотронулась до жесткой щетины на подбородке.

Он опустил голову и склонился к ней. Его губы были мягкими. Поцелуй – нежным. Вкус – соленым. Ей показалось, будто она растворяется в нем. Ее пальцы зарылись в его шелковистые волосы. Она разомкнула губы, робко отвечая на его поцелуй. Потом он вздохнул. Поднял голову. Они опустили руки. Отодвинулись друг от друга.

Что случилось? Был поцелуй или его не было?

Почему они поцеловались, хотя оба ясно дали понять, что этому не суждено случиться? Констанс рассеянно смотрела на море. Ее чувства находились в полном смятении.

– Не понимаю. Я знала, что я не должна так поступать, разум твердил, что это неправильно, но мое тело…

Кадар еле слышно произнес что-то на своем языке. Она рискнула покоситься на него.

– Ваша привычка повторять вслух мысли в том виде, в каком они приходят вам в голову, иногда бывает опасной.

– Что вы имеете в виду?

Он пригладил пальцами свою шевелюру.

– Констанс, от меня потребовалось большое усилие, чтобы прервать поцелуй. Когда вы сказали, что хотите… – Он замолчал и покачал головой. – Приказываю себе даже не думать о том, чего вы хотите, иначе мое тело… пожелает того, чего не должно желать.

– Вот как… – К собственному изумлению, она жалела, что Кадар проявил силу воли. Лучше бы он продолжил целовать ее. Их поцелуй, который на самом деле был лишь началом поцелуя, так восхитительно возбуждал, что в самом деле трудно было думать о чем-то другом, кроме того, во что он мог превратиться. Если не считать того, что еще могло бы быть, если бы она подвергла испытанию его силу воли, потянулась к нему и дотронулась губами до его губ, и… и тогда она узнает, что желает сделать его тело с ее телом.

Кадар задумчиво набирал в ладонь пригоршни песка, и тот тонкой струйкой утекал у него между пальцев. Вскоре рядом с ним образовался холмик, похожий на нижнюю половину песочных часов. Он не был похож на человека, которому с трудом удается восстановить самообладание.

– Вас разочаровала моя неопытность, – вздохнула Констанс. Конечно, дело в этом! – Ничего страшного, вы не обязаны притворяться, будто вам понравился мой неумелый поцелуй.

Он пытливо заглянул ей в глаза; на его лбу залегла тонкая морщина.

– Констанс, я никогда не притворяюсь. Откровенно говоря, мне понравилось целовать вас гораздо больше, чем я ожидал. Когда я впервые вас увидел, у меня возникло чувство, что наша любовь может запомниться надолго. Наши тела и желания идеально совпадут. То, что только что произошло, доказало, что я был прав. Вот почему мы не должны забывать об осторожности.

– Хотите сказать, что в следующий раз труднее будет остановиться?

Кадар поморщился:

– Я хочу сказать, что мы проявим благоразумие, если не станем думать о следующем разе.

Противиться искушению снова поцеловать его – одно, но отказывать себе в удовольствии думать об этом… нет, Констанс не была способна на такое. Она промолчала.

Кадар набрал еще одну пригоршню песка.

– Моя коронация состоится через две недели.

Она с радостью переключилась на другую тему:

– Вы станете королем Маримона?

– Эмиром, правителем Маримона. Естественно, вы приглашены на церемонию, ведь вы принадлежите к числу придворных. Вам понадобится праздничный наряд. Раньше у нас не было придворного астронома, поэтому можете заказать халат по своему вкусу.

– Чудесно! Но не расточительно ли шить такой наряд? Ведь я здесь лишь временно.

– Временно, однако на законных основаниях. Я уже объявил визирям о вашем назначении. Не желаю компрометировать ваше доброе имя всевозможными домыслами – как и позорить мою будущую жену. Брак и без того будет весьма обременителен для обеих сторон. Я не желаю начинать семейную жизнь с презрения.

– Обременителен? Кадар, разве вы не хотите жениться?

– Не больше чем вы хотите выходить замуж. – Он высыпал еще струйку песка. – Но в моем случае, как и в вашем, мои личные предпочтения почти ничего не значат. Мою судьбу, как и вашу, решили за меня, мне выбрали невесту. Честь, долг, обязанности – вот почему я женюсь, хотя мы с вами различаемся в главном. Выгодоприобретателем в случае вашего брака становится ваш отец. В моем случае – мои подданные.

Констанс смотрела на него, приоткрыв рот. Столько всего мелькнуло в его скупых словах, в его ровном тоне!

– Ваша невеста… вы сказали, что вам ее выбрали?

– Дело обстоит не совсем так. На самом деле ее выбрали для моего брата, – сухо ответил Кадар. – Я унаследовал ее вместе с верховной властью.

– Нет-нет, вы, наверное, шутите! – Но одного взгляда хватило, чтобы понять, что Кадар совершенно серьезен. – Боже! – воскликнула Кон-станс. – Это очень… странно, мягко говоря. Разве вы не против того, чтобы получить в жены чужую невесту?

Он снова хрипло рассмеялся.

– Как правитель, я должен на первое место ставить интересы государства, а на последнее – собственные желания. Мой народ с нетерпением ждет пышной свадьбы, с которой начнется новая эпоха. И значит – свадьба будет. Дату бракосочетания назначили всего через две недели после того, как трагически погиб мой брат.

– Что с ним случилось?

– Несчастный случай во время верховой прогулки.

Глаза его опять как-то странно сверкнули. Кон-станс уже замечала такое выражение, когда Кадар впервые упомянул своего брата. Она тогда спросила, были ли они близки, и он не ответил. Она решила все выяснить окольным путем.

– Ваш брат был намного старше вас?

– На два года.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, – сказала Констанс. – Я всегда жалела…

– Мы не были особенно близки, – перебил ее Кадар, – если вас интересует именно это. Вы уже спрашивали меня о Бутрусе в первый вечер после прибытия.

– Вы мне тогда не ответили.

– До того как я приехал в Маримон на его свадьбу, мы с ним не виделись семь лет. Мы с ним были очень… разными. Бутрус находил совершенно непонятной мою любовь к ученым занятиям. Как и наш отец, который очень радовался, что я – второй сын, а не первенец. С точки зрения темперамента, интеллекта и по многим нравственным правилам я совершенно не подходил к жизни во дворце, а Бутрус… – Кадар пожал плечами. – Бутрус был создан по образу и подобию отца. Единственное, что под конец нас объединяло, – любовь к лошадям. К сожалению, он придерживался гораздо более высокого мнения о своих талантах наездника, чем было на самом деле. К еще большему сожалению, он был не из тех, кто способен учиться на своем опыте. В конце мне легче было просто отказываться состязаться с ним.

– Но вы ведь не… Боже правый, он погиб не во время состязания с вами?

– Нет. – Его глаза снова блеснули. Кадар смотрел на море.

Констанс ждала, задерживая дыхание, не давая себе говорить, и ее терпение было наконец вознаграждено.

– Ему прислали нового коня. По иронии судьбы, конь стал подарком на свадьбу. Своенравный жеребец, которого доставили издалека, хотя сказали, что его растили в конюшне Бхаримы. Жеребец сбросил его. Упав, Бутрус ударился головой о валун и умер на месте – еще до того, как я подскакал к нему.

– Кадар, простите! Мне так жаль. Как ужасно! Ужасно для вас. – Констанс обеими руками взяла его за руку.

Он сидел неподвижно и несколько секунд позволил ей держать себя за руку, а потом высвободился.

– Ужасно для народа Маримона. Бутрус пользовался большой популярностью. Подданные с большой радостью восприняли весть о его помолвке.

Констанс нахмурилась:

– Ваш брат долго пробыл правителем Маримона?

– Семь лет… А что?

– Вы говорите, что он пользовался большой популярностью, и утверждаете, что народ требует от своего правителя жениться, однако ваш брат ждал семь лет, прежде чем нашел себе невесту.

Ей показалось, что Кадар оцепенел – другого слова она подобрать не могла. Что же такое она снова сказала? Когда он заговорил, то от его ледяного тона Констанс вздрогнула.

– Бутрус женился в день своей коронации. Принцесса Тахира должна была стать его второй женой.

– Второй! – Может быть, в этом дело, может быть, он обиделся, потому что она затронула запретную тему полигамии?

– Мой брат был вдовцом, – продолжал Кадар, очевидно, еще способный читать ее мысли, несмотря на застывшее лицо, похожее на маску. – Его первая жена умерла около года назад.

Униженная Констанс глубже зарыла пальцы ног в песок.

– Простите. Как ужасно! Она была молода? Есть у них дети?

– Она была на три года моложе меня. Нет, детей у них не было.

Констанс поняла, что упускает что-то важное. Кадар сжал кулаки и опустил их в песок. Лоб ее разгладился. Все же очевидно!

– Если бы у них был ребенок, вы не стали бы правителем, – негромко произнесла она.

Он покосился на нее исподлобья:

– Она умерла, пытаясь подарить ему наследника. Кто знает, что было бы, если бы она удачно разрешилась от бремени. Однако этому не суждено было случиться.

Бедняжка, подумала Констанс. Ее сердце сжалось. Бедный Кадар! Он единственный в этой печальной истории, кто остался в живых, – и вынужден считаться с последствиями.

– Ваш брат не оставил наследника, зато, так сказать, передал вам свою невесту. Вы поэтому считаете себя обязанным жениться на ней?

Он долго не отвечал, но она уже привыкла к его молчанию.

– Мне ясно дали понять, что именно этого хочет и ждет мой народ, но я женюсь на ней, потому что считаю такой поступок правильным для Маримона, а не ради популярности среди придворных, которые хотят насладиться пышным зрелищем. Я не буду таким правителем, каким был мой брат.

Ответил ли он на ее вопрос? Она почувствовала: в его словах многое осталось недосказанным.

– А каким он был правителем? – спросила Констанс. Она обрадовалась, заметив, что Кадар просветлел.

– Бутрус чем-то напоминал вашего принца-регента до того, как он начал слишком много есть и слишком много тратить, – ответил он с усмешкой. – Представьте себе правителя общительного и гостеприимного, обожающего красивые зрелища и церемонии.

– А другая сторона медали?

Кадар заулыбался шире:

– Вы совершенно правы. Он был безрассудным и довольно эгоистичным. Он с детства знал, что станет правителем. У него был такой вид…

– Как будто он на все имеет право! У моего отца характер такой же, хотя в его подчинении всего двое подданных.

Кадар удивленно посмотрел на нее, но Кон-станс нетерпеливо покачала головой:

– Мы говорили о вашем брате.

– Думаю, мне больше ничего не нужно говорить. Похоже, вы прекрасно поняли его характер.

– В таком случае я действительно надеюсь, что вы станете совсем другим правителем.

Кадар рассмеялся:

– Значит, нас уже двое.

– Всего двое?

Он перестал смеяться и посмотрел на Констанс взглядом сфинкса.

– Народ не знает меня так, как знал Бутруса, а до него – моего отца.

– Но вы сказали, что провели за границей семь лет, а сейчас вам… сколько – тридцать?

– Двадцать девять. Я всегда питал пристрастие к наукам. Бутрус и отец думали, что я предпочитаю людям книги. Это неправда, но, к сожалению, здесь, в Маримоне, немногие разделяли мои интересы.

– Должно быть, вам было очень одиноко, – заметила Констанс. – Хотя я сама часто мечтала о том, чтобы меня навсегда заперли в огромной библиотеке. Думаю, там я очень быстро превратилась бы в одну из тех несчастных, которые постоянно бормочут что-то, разговаривая сами с собой: «Ну-ка, Констанс, куда ты положила ту книгу?», «Ах, Констанс, мы, конечно, уже читали тот труд позавчера», «Ради всего святого, Констанс, у тебя крошки на словаре доктора Джонсона, а ты забыла покормить кошку». Наверное, если бы со мной в библиотеке была кошка, я бы разговаривала с ней, а не сама с собой. Вы смотрите на меня, как будто… Нет, не уверена, что могу сказать, о чем вы сейчас думаете.

– Я еще не встречал такую, как вы. Значит, вы любите читать?

– Да! Я читала все подряд. Когда-то у нас в Монтгомери-Хаус была огромная библиотека, но папа распродал все книги. Некоторые из них были очень ценными.

– Монтгомери-Хаус – дом, где живут ваши родители?

– Да. В Суррее. Наша семья владеет поместьем несколько сотен лет; надеюсь, что потомки проживут там еще несколько сотен лет, если отец сдержит слово. – Что, по мнению Констанс, стало бы маленьким чудом. Он в самом деле это обещал, но отец, похоже, считал, что слово, данное жене и дочери, держать не обязательно. Кадар смотрел на нее взглядом номер два – читал ее мысли. Она не хотела распространяться на неприятную тему, и потом, сам Кадар интересовал ее гораздо больше. – А у вас есть библиотека?

Он помолчал, а потом, к ее облегчению, кивнул:

– И очень обширная. Я питаю слабость к книгам, а во время жизни за границей у меня была масса возможностей приобретать редкие издания. Подавляющая их часть еще не распакована.

– Значит, ваши книги прибыли издалека?

– Вы таким образом хотите спросить, где я побывал после того, как покинул Маримон?

– Да. – Констанс улыбнулась в ответ, отбрасывая волосы с лица.

– Я поселился в Неаполе, хотя некоторое время провел в Англии…

– Вы говорили, что побывали в Оксфорде.

– Да, но большую часть времени я жил в Лондоне. Довольно долго я прожил в Мадриде, Лиссабоне и Париже. Я побывал почти во всех крупных европейских городах.

– Вы посещали библиотеки? – догадалась Констанс.

– В основном консультировал различных правителей. – Кадар едва заметно улыбнулся. – Я один из немногих, кто разбирается и в старинных, и современных традициях и обычаях Аравии и Востока, а также тех, которые существуют на Западе.

– Боюсь, что не совсем вас понимаю.

– Простите. Я консультирую законодателей. Правителей. Дипломатов. Крупные торговые компании, такие как Ост-Индская. Если, например, кто-то собирается расширить торговлю или распространить сферы влияния, меня спрашивают, как вести дела, чтобы не ввязаться в войну, или, как они склонны это называть, «небольшие местные неприятности».

– Подумать только! – Констанс смотрела на него во все глаза. – Это многое объясняет. Когда я впервые увидела вас в Зале приемов, я подумала, что вы похожи на… на человека, который умеет заставить прислушаться к себе; мне показалось, что другие ловят каждое ваше слово. Я подумала – все потому, что вы принц, но потом вы сказали, что правите совсем недолго, и я подумала… но теперь я знаю. Ну вот, я опять много болтаю!

– Это очаровательно.

– Так вы вежливо называете мою болтовню, которая вас ужасает.

– Кажется, я уже говорил, что всегда тщательно подбираю слова?

Констанс рассмеялась:

– Наверное, стоит попробовать вырвать страницу из вашей книги.

– Нет, не надо. – Кадар улыбнулся. – Вы нравитесь мне такая, какая вы есть.

От его улыбки у Констанс перехватило дыхание. Ей стало жарко. Ей показалось, будто у нее в самом деле все тает внутри. Она поспешила заговорить о другом:

– Наверное, у вас очень интересная работа.

Улыбка исчезла с его лица.

– Была, но теперь все в прошлом. Маримон забирает все мое время и все силы. У меня есть планы, честолюбивые планы, призванные изменить страну. Я хочу превратить отсталое приморское государство в центр науки. Я хочу привести мир в свою страну, а страну вывести в мир девятнадцатого века.

– Действительно, планы очень честолюбивые. Что ваши подданные думают о предложенных вами преобразованиях?

– Я еще ни с кем не делился своими замыслами. Я хочу… вначале разобраться в том, что здесь происходит, прежде чем толкать Маримон в новую эпоху.

Констанс нахмурилась:

– Новая эпоха… Вы уже употребляли это выражение, когда говорили о свадьбе. Скажите, и ваш брат тоже думал о переменах?

– Истек год траура по его жене. Его единственными целями были новая принцесса и наследник.

– Кадар, вы хорошо знали… первую жену вашего брата?

– Почему вы спрашиваете?

Констанс вздрогнула, потому что его слова прозвучали резко, как удар хлыста.

– Вы сказали, что уехали семь лет назад, а ваш брат женился в день своей коронации семь лет назад, так что вы, должно быть, были с ней знакомы. Мне просто интересно, какой она была.

– Да, я знал ее. – Кадар взял сапоги и начал обуваться. – Если мы скоро не уедем отсюда, нас отрежет приливом.

Их утренняя прогулка затянулась. На обратном пути Кадару пришлось подавлять желание отпустить поводья, полететь по пескам диким галопом, на который уйдут все его силы. Галоп не даст ему думать. Но Констанс устала, поэтому он пустил коня рысцой. Она сидела в седле прямо, однако он видел, что поездка дается ей с трудом. Пришлось напомнить себе, что она еще не до конца оправилась после выпавшего на ее долю испытания, хотя и казалась энергичной.

Он слишком много говорил. Он рассказывал ей то, чего не говорил никому и никогда. В голове теснились воспоминания. Если он не проявит осторожности, потом будет страдать. Он не должен этого допускать. Больше никогда он не станет заложником своих чувств. Больше никогда не испытает такой душевной боли. Прошло семь лет с тех пор, как это случилось. Ни разу за семь лет он никого не пускал за линию своей обороны.

До сегодняшнего дня. Чем Констанс так отличается от других? Дело не в его желании. Он доверился ей не в виде прелюдии к любовной игре, потому что такое попросту невозможно. Тогда в чем дело? Она умеет читать его мысли, скрытые за тщательно подобранными словами, осторожно составленными фразами, видит чувства, которые он таит. Она видит даже то, о чем не подозревал он сам.

Да, в этом дело, но не только. Дело в ней самой, в Констанс. Кадар обернулся через плечо и не мог не улыбнуться. Ее волосы превратились в целую гриву кудряшек; ее лицо и руки солнце окрашивало в приятный золотистый цвет. И костюм очень ей шел – свободный, струящийся, подчеркивавший все изгибы ее пышной фигуры. Как она ему нравилась! Констанс была такой романтичной, когда говорила о своих драгоценных звездах, и вместе с тем такой прозаичной, когда переходила к своему браку.

Совсем как он.

Он не всегда был таким. Было время, когда его страсть была вполне земной, житейской. Все сжалось у него внутри. Есть кое-что, о чем не узнает даже Констанс.

Глава 5

К досаде Кадара, у конюшни их уже ждал главный визирь. Из-за него испуганные конюхи и их подручные не могли выполнять свои обязанности, потому что Абдул-Меджид был ярым сторонником традиций. Он считал, что подчиненные в его присутствии должны низко кланяться и стоять в почтительных позах, ожидая возможных приказаний. Несмотря на бесспорную преданность главного визиря и его многолетнюю усердную службу на благо Маримона, всякий раз, когда Кадар смотрел на него, волосы у него на затылке вставали дыбом. Семь лет назад Абдул-Меджид не скрывал радости, когда Кадар объявил о своем намерении покинуть Маримон. Главный визирь, бесспорно, понимал, почему Кадар вынужден был уехать. И испытал огромное облегчение, когда принц так и поступил.

– Доброе утро, главный визирь. Вижу, вам не терпится поскорее приступить к делам. Ваше рвение делает вам честь. – Кадар поморщился, спешиваясь: ему не удалось скрыть враждебности.

Если Абдул-Меджид что-то и заметил, то не подал виду.

– Ваше высочество, я подумал, что вы, возможно, забыли о нашей встрече, – ответил он, низко кланяясь. Сколько бы Кадар ни просил главного визиря воздержаться от формальностей, старик не сдавался.

– С леди Констанс вы уже знакомы, – продолжал Кадар по-английски, – но не думаю, что вы знакомы с недавно назначенным придворным астрономом.

Абдул-Меджид с озадаченным видом огляделся по сторонам.

– Леди Констанс и есть придворный астроном, – пояснил Кадар.

– Вы эмир и имеете право выражаться, как вам угодно, государь. – Еще один низкий поклон. – Рад приветствовать нашего нового придворного астронома. – Абдул-Меджид принужденно улыбнулся.

Констанс вежливо присела и поспешила к себе.

– Жаль, что нельзя найти корабль, чтобы побыстрее удалить англичанку из нашей страны, – заметил Абдул-Меджид, пряча руки в широких рукавах халата. – Ваша невеста должна быть главной женщиной во дворце. Ей не понравится, что ее опередила чужестранка, которая составляет гороскопы.

– Леди Констанс нарисует нам очень подробные и точные карты звездного неба. Кроме того, она уедет задолго до моей свадьбы.

– Как так, ведь корабль, который отправляется в Индию, не зайдет в наш порт еще два месяца?

– Абдул-Меджид, сначала мне предстоит официально короноваться. Давайте подождем, пока не пройдет церемония, а затем займемся подготовкой свадьбы.

– Именно это я и собираюсь с вами обсудить, государь.

– Мы поговорим наедине, – отрезал Кадар. Он повел главного визиря в свою личную столовую.

В этой комнате многие правители Маримона любили проводить конфиденциальные встречи, так как в ней не было окон – свет попадал внутрь через застекленный купол. Стены, покрытые изразцами, были настолько толстыми, что из соседних помещений невозможно было подслушать, о чем здесь говорят.

На длинном мраморном столе их уже ждал обильный завтрак; в середине высилась целая гора нарезанных фруктов, которую окружали разнообразные сладкие и соленые пирожки, три вида шербета, горка свежеиспеченных лепешек, сыры, мед, оливки и большое блюдо помидоров, украшенных листиками мяты. Стол ломился от яств – еды хватило бы не на двух, а на двадцать мужчин, но предшественники Кадара требовали изобилия во всем, и обычай, видимо, въелся в плоть и кровь обитателей дворца. Единственное, что не давало Кадару положить конец такому расточительству, – сознание того, что кухонные прислужники уносили обильные остатки домой и кормили своих близких.

Трапеза началась. Кадар съел кусочек куропатки, маринованной в гранатовом соке и зажаренной на открытом огне. Мясо было вкусным; он проголодался после утренней верховой прогулки и ел с аппетитом. Он вполуха слушал, как визирь перечислял бесчисленные ритуалы и формальности, которые предстоит соблюсти на церемонии.

– Должен добавить, государь, – продолжал визирь, – что эта женщина – ваш новый придворный астроном… ее присутствие во дворце сейчас крайне некстати. Как бы не задеть чувства сторонников придворных традиций…

Имел ли он в виду всех придворных или на самом деле ссылался на собственный, въевшийся ему в плоть и кровь, консерватизм? А может, он намекал на прошлые события? Или воспоминания, которые невольно всколыхнула Констанс, способны повлиять на будущее самого Кадара? Он вернулся к теме беседы.

– К нашему придворному астроному надлежит относиться с такой же почтительностью и уважением, как если бы она была мужчиной. Я требую, чтобы вы подали пример другим советникам, придворным и народу. Я ясно выразился?

– Да, государь. Вполне.

– Вы хотели обсудить что-то еще в связи с коронацией?

– Только одно, государь. Ваши визири поручили мне предложить вам совместить церемонию коронации с вашей свадьбой.

– Ни в коем случае! – выпалил Кадар еще до того, как успел обдумать слова визиря.

– Государь, вашим подданным не терпится приветствовать в Маримоне новую принцессу. Они ждут, что с ее прибытием начнется новая династия, – испуганно пояснил Абдул-Меджид. – Визири же считают: совместив две церемонии по примеру вашего уважаемого брата, вы проявите уважение к прошлому, продемонстрируете преемственность…

– И речи быть не может! – Кадар метнул на сидевшего напротив главного визиря недоверчивый взгляд. – Неужели вы всерьез считаете, что мне приятно воспоминание о… том дне?

Абдул-Меджид побледнел, но не сдавался.

– Исход событий оказался не таким, на какой мы все надеялись, – тихо ответил он, – но сейчас не время думать о прошлом, ваше высочество.

Беседуя с главным визирем, Кадар не мог думать ни о чем другом, кроме прошлого, – Абдул-Меджид поставил власть и политику превыше счастья собственной плоти и крови.

Если бы исход событий, как он выразился, был другим, они бы сейчас здесь не сидели. Но они здесь, и в одном Абдул-Меджид прав. Пора двигаться дальше.

– То, что вы предлагаете, невозможно, – более спокойным тоном объявил Кадар. – Кроме того, мы не договаривались об этом с отцом принцессы Нессары. Свадьба состоится после коронации, позже. – Гораздо позже, если ему позволят поступить по-своему. – Мне потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новому для себя положению эмира. И моим подданным потребуется время для того, чтобы принять меня. – А еще ему нужно примириться с браком, которого он не желает. – Нужно время, чтобы обдумать мои замыслы, связанные с Маримоном.

– Замыслы, ваше высочество?

– Маримону пора стать частью современного мира. Хотя мне не хочется осуждать брата, его едва ли можно было назвать прогрессивно мыслящим правителем. – Кадар едва заметно улыбнулся.

Вместо ответа, Абдул-Меджид просто дернул себя за бороду. Кадар решил: главный визирь будет изо всех сил сопротивляться смене курса.

– Нессарийское приданое весьма значительно. Нам следует как можно лучше употребить полученные средства. – Кадар поднялся. – Когда я как следует обдумаю свои планы, я поделюсь ими со своими визирями. Рассчитываю на вашу полную поддержку.

* * *

Констанс приняла ванну и переоделась в красивое шелковое платье с широкой юбкой, которое завязывалось на талии широким кушаком. Она мысленно сочиняла письмо маме.

«Милая мамочка!

Ты, несомненно, очень удивишься, когда получишь письмо, написанное моей рукой, ведь тебе, скорее всего, уже сообщили о моей гибели…»

Нет, никуда не годится. Может быть, увидев почерк дочери, мама решит, что Констанс написала письмо незадолго до своей предполагаемой смерти? Может, она так расстроится, что не взломает печать? Письмо может валяться невскрытым много дней или даже месяцев, и мама так и не узнает, какие радостные новости в нем содержатся. Наверное, нужно попросить Кадара написать сопроводительную записку, в которой он объяснит, как обстоят дела… А может быть, ей лучше попросить генерального консула в Египте вначале написать родителям, объявить о ее воскрешении по тем же официальным каналам, по каким объявили о ее смерти? Констанс же напишет маме о Маримоне.

«Милая мамочка!

Теперь, когда ты знаешь, что я выжила в кораблекрушении, хочу тебя заверить, что я гощу во дворце одного арабского эмира. Я здорова, и обо мне замечательно заботятся…»

Нет, ни в коем случае! Мама представит, что ее дочь пополнила собой небольшой отряд наложниц… Как, кстати, правильно? Отряд… Группа… Вереница наложниц? Кадар наверняка знает, чем заняться в гареме.

Зато она… Сегодня ее в первый раз в жизни поцеловали по-настоящему. При воспоминании о поцелуе она вздрогнула. Короткое прикосновение его губ… можно ли считать его настоящим поцелуем? Однако его хватило, чтобы она захотела большего. Констанс закрыла глаза, пытаясь представить, что значит «большее». Губы давят сильнее, настойчивее… Он прикасается к ней языком? Она снова затрепетала. И его длинные пальцы пробегают по ее спине или… да… обхватывают ее грудь. Поскольку корсета на ней нет, между ними лишь тонкий слой шелка. Она представила, как ее соски набухают от его прикосновения. Приятное покалывание распространяется по всему телу, ей становится жарко, она изнывает, желая продолжения. Он проводит пальцами по ее животу, приятное покалывание усиливается, в животе порхают бабочки, ее обдает жаром. А потом он спускается еще ниже…

Констанс быстро открыла глаза. За окном был белый день. О чем она только думает! Потуже завязав кушак, она вышла во двор и поплескала в лицо водой из фонтана. Вода намочила ей волосы, струйками стекала на грудь. Ей показалось: она вот-вот закипит.

– Наверное, только так и можно потворствовать своему… влечению, не компрометируя репутацию, – пробормотала она, садясь на край фонтана. – Мои мысли, чистые и не совсем, пока еще принадлежат мне… как и мое тело.

Пока еще. По спине у нее снова пробежал холодок, но отнюдь не приятный. Она не хотела отдавать свое тело тому безликому мужчине, за которого ей предстояло выйти замуж.

– Посмотри правде в глаза, Констанс. Ты совсем не хочешь выходить за него! – произнесла она вслух.

«Дорогая мамочка!

Я нахожусь в небольшом приморском эмирате, в сказочном дворце. Один невероятно обаятельный красавец пригласил меня стать его почетной гостьей. Как ни странно, он находит меня привлекательной. Что еще поразительнее, ему интересно то, что я говорю.

Мама, я жива и здорова и наконец могу рассуждать здраво. Хотя мне больно говорить об этом, мне кажется, что ты шантажом заставила меня согласиться выйти замуж. Я вовсе не хочу принадлежать чужому мужчине – пусть даже и богачу. Вот в чем суть проблемы, мама. Деньги мистера Эджбестона – его, а вовсе не мои. И деньги, которые мистер Эджбестон дал папе, – папины, а не твои. Сомневаюсь, что папа с их помощью выкупит имение или даже заплатит долги. Ты – единственная, кроме него самого, кто верит в его планы, построенные на песке.

Расплачиваться приходится мне. Я не хочу так поступать. Я не хочу выходить за мистера Эджбестона. Я вообще ни за кого не хочу выходить замуж. В этом красивом арабском эмирате я свободна. Конечно, я тешу себя иллюзиями, но сейчас я живо представляю, что все могло быть по-другому. Что могло бы быть, если бы я пожелала. Мне казалось, что у меня нет средств, к которым я могу прибегнуть, но я себя недооценивала.

Кстати, забыла упомянуть о поразительном событии: меня назначили придворным астрономом! Мне нравится жить во дворце в должности придворного астронома, хотя я понимаю, что это недопустимо. Сейчас в моем распоряжении лишь одно средство: время. Вопреки твоим советам, я вовсе не думаю о том, как стать хорошей женой. Все мои мысли посвящены другому. Мне вообще не хочется быть ничьей женой.

Мне хочется сохранить свободу».

Констанс подавила глубокий вздох. Хотя она не может написать такое письмо, от того, что удалось высказать сокровенное, ей стало значительно легче. Маме не нужно знать, о чем на самом деле думает ее дочь. Если бы маму интересовала правда, она не отправила бы Констанс на корабле на край света. Маме нужно только одно: знать, что дочь благополучно вышла замуж. Констанс решила попросить Кадара, чтобы он написал генеральному консулу Великобритании в Каир. Сама же она подождет с корреспонденцией до замужества. После того как она выйдет за мистера Эджбестона, она напишет маме то, что та хочет услышать.

Было очень поздно. Кадар отодвинул бумаги и принялся разминать плечи и шею, затекшие оттого, что он долго просидел над документами. Скоро он откроет свои замыслы визирям и подданным. Абдул-Меджид держался до странности нерешительно, и, хотя Кадар понимал, как важно привлечь главного визиря на свою сторону, ему не хотелось делиться своими самыми драгоценными и личными замыслами, пока они не созреют до конца.

Последние несколько дней прошлое неизменно давало о себе знать, причем в самые неподходящие моменты. Постоянные разговоры о скорой коронации не могли не напоминать ему о том дне, когда на престол взошел Бутрус. Поразительное предложение Абдул-Меджида объединить две церемонии… Кадара передернуло. Другая невеста, но, по прихотливому капризу судьбы, снова та, которую выбрал его брат.

Хотя на сей раз ни о какой любви не могло быть и речи. Он уронил голову на руки. Неужели главный визирь нарочно бередит рану? Но зачем? Может быть, все просто: повторение прошлого – лучший способ успокоить народ и примирить его с новым правителем.

Кадар потер лоб, посмотрел на многочисленные документы и записные книжки. В них его замыслы. При жизни Бутруса подданные обожали правителя, но их государство не процветало. Маримон постепенно скатывался к упадку.

– Нет, – вслух произнес Кадар. – Настало время перемен!

Он понял: ему давно пора отложить в сторону сложную задачу и поискать прибежище в постели. Однако спать совсем не хотелось. Посмотрев на маленькие золотые часы, Кадар увидел, что уже два часа ночи. Он повернул ключ в своем заводном планетарии и стал наблюдать за тем, как планеты движутся по механическим орбитам. Прошло три дня после того, как они с Констанс совершили конную прогулку. Прошла уже неделя с тех пор, как она попала во дворец. С тех пор он намеренно избегал ее, понимая, что за ним следят тысячи глаз.

Он знал, что проводит в ее обществе слишком много времени. Нового придворного астронома и без того обсуждают все обитатели дворца. В детстве он тяготился придворной жизнью, но прекрасно знал ее. Неужели Абдул-Меджид единственный, кому известна истинная причина его добровольной ссылки? Правда, Кадар нисколько не сомневался в том, что Бутрус пребывал в неведении. Планеты одна за другой замедляли ход. Наконец, с резким щелчком остановился Юпитер. «Звезды Георга» в его модели не было – планетарий сконструировали до того, как Гершель открыл новую планету Уран, как ее предпочитала называть Кон-станс. Планету, названную в честь богини астрономии.

На золотых часах пробило три. Его местная богиня астрономии наверняка уже закончила сегодняшние наблюдения за звездами и освободила телескоп. Кадару очень хотелось провести остаток ночи под звездным небом вместе с ней. Хотелось наслаждаться чарами и зовом восхитительного тела, совершенно не небесного по происхождению. Он позволил себе на несколько секунд представить эту отрадную картину.

Отрадную – и вместе с тем призрачную. Немного свежего ночного воздуха – и звезды приведут его в порядок. Кадар устало поднялся и направился на крышу.

Констанс несколько часов подряд усердно наносила на карту небольшой участок звездного неба. Когда глаза устали, она прилегла на подушки у телескопа, собираясь лишь немного отдохнуть, прежде чем идти в свои покои… Внезапно она проснулась и успела заметить, как отворачивается Кадар.

Она поспешно села, поправила вырез верхнего платья, под которым у нее была лишь тонкая сорочка, и окликнула его:

– Вы хотели посмотреть в телескоп?

Кадар остановился в нескольких шагах от нее.

– Я думал, вы уже спите у себя в спальне.

– Я нечаянно заснула. Если я вам мешаю…

– Нет! – Он нерешительно шагнул к ней. – Рад, что вы здесь.

– И я рада обществу – ведь почти все дни я провожу одна.

– Вам здесь одиноко? Хотите, я прикреплю к вам компаньонку – например, жену одного из моих визирей… К сожалению, никто из них не говорит по-английски, но…

– Мне не одиноко, – возразила Констанс. – У меня есть ваша великолепная лошадь для верховых прогулок по берегу моря. Днем я езжу верхом, а ночью смотрю в ваш чудесный телескоп, который переносит меня к звездам.

– Значит, вы еще не дошли до того, что разговариваете сами с собой?

Она широко улыбнулась:

– Нет, зато у меня вошло в привычку беседовать с телескопом. «Сейчас посмотрим, сумеем ли мы сегодня найти созвездие Персея!» – и прочее.

– А вы его нашли? То есть… Вы сегодня видели Персея?

– Нет, Персей – довольно скрытный герой. Кроме того, он предпочитает зимнее небо.

– Я всегда считал его довольно трусливым героем, – заметил Кадар, опускаясь на подушку рядом с ней. – Если верить мифам, он убил горгону Медузу, когда та спала.

– А потом отрезал ей голову и с ее помощью превратил в камень Кита, хотя мог бы воспользоваться своим волшебным мечом! Да, вы совершенно правы. Персея нельзя назвать благородным героем.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как Ка-дар улыбается.

– Алголь, звезда, которая образует голову Медузы в созвездии Персея, на нашем языке называется «Головой демона». Кого же вы видели сегодня, если не древнегреческого труса?

– Созвездия Скорпиона и Стрельца. – На террасе было очень темно. Она видела только тень вместо лица Кадара. В улыбке блеснули белые зубы, сверкнули глаза. Волосы казались более взъерошенными, чем обычно. Он лежал совсем рядом, и Констанс ощущала идущий от него жар: от плеча к руке, от бедра к ноге. Он был одет просто, по-домашнему, в рубаху и штаны из какой-то мягкой ткани. – А вы почему не спите? У вас бессонница?

– Я работал.

– Над планами развития Маримона?

– Да. Они почти готовы; скоро я представлю их моим визирям. Хотите взглянуть?

– Конечно, хочу.

– Скоро увидите. Но сначала я должен показать вам свою библиотеку. Мне давно надо было пригласить вас туда.

Констанс очень хотелось увидеться с ним, но последние три дня ничего не выходило. Дворец был огромным. Когда она поднималась на крышу или когда садилась на лошадь в конюшне, у нее возникало чувство, что она с принцем только что разминулась. Стоило ей куда-то войти, как ей казалось, что он только что вышел. Действительность оказалась гораздо богаче ее фантазий. Он наконец находился рядом, и она всем существом тянулась к нему.

– Телескоп еще настроен, – произнесла Кон-станс, пытаясь отвлечься. – Если хотите, можете понаблюдать за звездами своими глазами.

– Лучше, если вы покажете, на что вы смотрели.

О, она не раз воображала, как они вместе смотрят в телескоп… Однако Констанс не была уверена, что справится с такой задачей наяву.

– Вам придется лечь на спину.

– Я принесу еще подушки.

Очень разумно! Ей самой не мешало подумать об этом, упрекнула она себя, когда Кадар принес еще несколько подушек из-под навеса и разложил в шаге от нее, а затем лег совсем рядом с ней. Она последовала его примеру, неуклюже расправив широкую юбку. Как обычно, перед тем, как наблюдать за звездами, она сбросила туфли. Она не стеснялась: все равно в темноте не видно, что она лежит босая.

– Пусть ваши глаза привыкнут к темноте, – сказала она, хотя на самом деле ей самой хотелось привыкнуть к его близости: Кадар растянулся в полный рост совсем рядом с ней. Она вдыхала ароматный ночной воздух: пахло чем-то средним между хвоей, мятой и кокосом – и еще чем-то неуловимым. Кокосом пахло мыло, которым пользовался Кадар. От его одежды пахло лимоном…

Звезды, напомнила себе Констанс.

– Привыкли у вас глаза? – Она рискнула покоситься на него и увидела, что Кадар смотрит на нее. – Кажется, вы поднялись сюда, чтобы полюбоваться небесными телами.

– Я и любуюсь, – тихо ответил он.

– Итак, Скорпион и Стрелец, – решительно произнесла Констанс. – Сначала Скорпион. Видите, его коготь показывает на север, а там – изгиб жала. А там, – она указала пальцем, – Антарес. Сегодня в телескоп я увидела, что он ярко-красный, словно сердце, которое бьется внутри скорпиона.

– Антарес… это значит «против Ареса», то есть против Марса, – сказал Кадар. – Так считали греки, но мне нравится думать, что звезду назвали в честь Антара, арабского воина.

– Еще один воин! Звезды довольно кровожадны, но при этом так красивы! – со вздохом ответила Констанс. – Посмотрите на Млечный Путь – он сегодня какой-то вязкий, словно огромная лента пролитых сливок, усыпанная алмазами. Видите – Млечный Путь тянется поперек Скорпиона и Стрельца. – Она ненадолго замолчала, наслаждаясь чистой красотой. – Звезды не перестают меня изумлять. Мы считаем свою жизнь единственно важной, думаем, что только наши заботы и тревоги имеют значение. Но стоит взглянуть на небесную красоту, и все остальное теряет смысл. – Она махнула рукой в сторону Млечного Пути. – Посмотрите, Кадар, только посмотрите! В созвездии Стрельца масса скоплений звезд. Мы можем даже сосчитать их, не говоря уже о том, чтобы дать им всем имя. Видите те пятна, похожие на туман… нет, скорее не на туман, а на мерцающие серебристые облака? Там образуются новые звезды. – Констанс повернулась набок; ей не терпелось проверить, разделяет ли он ее изумление и восхищение. – Вы только представьте! – с жаром продолжала она. – Вот сейчас над нашими головами, на огромном расстоянии отсюда образуются новые звезды! Разве не чудо?

– Чудо, – ответил Кадар, поворачиваясь к ней. – И, судя по всему, что нам известно, – он придвинулся ближе, – там, наверху, могут твориться и другие чудеса. Такие, о которых мы не смеем даже гадать. Кто знает, возможно, на каких-то звездах сейчас тоже находятся люди и смотрят на нас.

– Вы так думаете? И что же они видят?

– Придворного астронома, женщину, которая умеет превращать науку в чудо. Ее волосы, – Кадар легко убрал прядь волос с ее лица, – густые и свободные, как и ее душа, когда она забывается. Стоит ей улыбнуться, и словно поднимается вуаль, которая скрывает ее истинную сущность. – Он погладил ее по голове, затем его ладонь скользнула на плечо, под широкий рукав платья. Кожа к коже. Мягкое, ритмичное поглаживание вверх-вниз снова вызвало у нее приятное покалывание, и ей показалось, что она начала мерцать, как Млечный Путь у них над головой. – Если они вглядятся, – тихо продолжал Кадар, – то поймут, что придворный астроном умеет заставить одного принца забыть о государственных делах и помнить только о том, что он мужчина.

Они оказались так близко, что ее колени касались его ног.

– Она не нарочно, – сказала Констанс, уступая желанию прикоснуться к нему. Ее пальцы зарылись в его шелковистые волосы. – Хотя с ней творится что-то странное… Каждый день она твердит себе, что она придворный астроном, а общаться с принцем ей нельзя.

– То же самое происходит и с принцем. Он внушает себе, что не имеет права общаться с придворным астрономом… и оттого лишь больше желает ее. Хотя он никогда…

– И она никогда… – прошептала Констанс.

– Никогда, – тихо произнес Кадар, припадая губами к ее губам.

Целовать Констанс было все равно что целовать звезды. Ослепительная, пылкая, она заставляла его забыть обо всем, кроме своего желания. Губы у нее были такими нежными и сладкими, что он мог бы поклясться, что она излучает аромат, настоянный на лунном свете. Как давно он мечтал об этом поцелуе, как хотел прикоснуться к ней, как тосковал по ней после того, как три дня назад ее губы впервые робко коснулись его на берегу моря! Она раскрылась ему навстречу, и ее поцелуй был одновременно робким и смелым. От такого сочетания у него чаще забилось сердце и закипела кровь. Он перевернул ее на спину, провел пальцами по ее волосам. Как могут кудри быть такими шелковистыми? Он поцеловал ее веки, провел губами по скуле, по шее, но губы манили его. Она перебирала пальцами его волосы, дотрагивалась до его шеи и плеч. Дыхание ее стало частым и прерывистым. Когда он снова коснулся губами ее губ, она пылко ответила ему. Их языки встретились, отчего ему показалось, будто у него на какое-то время остановилось сердце… Но пульс бился как сумасшедший.

Она лежала на подушках; волосы разметались широким ореолом. Грудь под тонким шелком поднималась и опускалась. Кадар снова поцеловал ее, она тихо застонала, и больше он уже не мог сдерживаться. Она закинула руки ему на плечи, погладила его по груди. Он поцеловал ее в шею, а затем в ложбинку между ключицами. И снова впился в ее губы, потому что не мог ими насытиться.

Он провел рукой по ее боку до талии, до изгиба бедра.

– Пленительная Констанс, – прошептал Ка-дар, целуя нежную кожу у нее за ухом.

– Пленительная, – повторила она, потершись щекой о щетину у него на подбородке. – Пленительная Констанс сама попала в плен!

Поцелуи стали страстными. Он был не в состоянии думать, им целиком овладело желание, разбившее железные обручи самообладания, которые много дней, недель и месяцев словно выдавливали из него жизнь. Какое облегчение, какое огромное облегчение – прийти навстречу зову тела, зову плоти, позволить кипящему желанию, которое не утихало с тех пор, как Констанс впервые вошла во дворец, перелиться через край и окутать их обоих. Он упивался ее поцелуями, упивался ею. Придвинувшись ближе, он раздвинул ногой ее бедра и хрипло вздохнул, когда она, выгнувшись, прижалась к нему.

Она скинула платье. Теперь на ней осталась лишь прозрачная ночная сорочка, под которой виднелись полные груди с острыми сосками. Он обхватил ее грудь ладонью – она была теплой и тяжелой. Опустив голову, Кадар прильнул губами к соску, который, казалось, вот-вот прорвет тонкую ткань. Она глотнула воздуха и испустила вздох чистого удовольствия, от которого у него заныло в паху. Он втянул сосок в рот, заставив ее извиваться от возбуждения. Констанс снова вздохнула – совершенно по-другому. Положила руку ему на плечо. Потом тряхнула головой – и Кадар наконец пришел в себя.

Он сел, радуясь, что на нем длинная рубаха, которая более или менее прикрывает его чресла. Констанс лежала совершенно неподвижно и смотрела вверх – не на него, а на звезды.

– Интересно, возмущены ли нашим распутным поведением люди, которые смотрят на нас сверху? – Не дав ему ответить, она села и попыталась пригладить волосы. – Нет, – решительно ответила она самой себе. – «Посмотри на небо, – скажут они. – Посмотри на звезды. Разве удивительно, что такое случилось?» Не думаю, что они удивятся. Так должно было случиться. Возможно, даже хорошо, что это случилось, потому что теперь мы перестанем гадать, как бы все было.

Кадар, сползший на пол в безуспешной попытке устроиться поудобнее, невольно рассмеялся.

– Совершенно верно. Теперь я перестану гадать, так ли приятны и так ли возбуждают твои поцелуи, как мне казалось. Трудность в том, что теперь я начну гадать, будет ли так же приятно заниматься с тобой любовью – хотя не сомневаюсь, так и окажется… О, прости. Я не должен был…

– Нет. Теперь я знаю, что чувствуешь ты, когда слушаешь мои бессвязные речи. Я лишь удивлена, что ты… обычно ты взвешиваешь каждое слово, прежде чем произнести очередную фразу.

– Констанс, сейчас я не в состоянии мыслить здраво, – вздохнул Кадар. – Я говорю первое, что приходит в голову.

– И я тоже, и это меня освежило. Я устала думать. Мысли ничего не меняют. Неужели мы в самом деле должны до утра упрекать себя за один опрометчивый поступок, за одну минуту слабости? – уныло спросила она.

Она была права. Всего одна минута слабости – вот и все, что было. Кадар помог ей встать, поправил волосы.

– Думаю, мы можем простить себя за один поцелуй, который видели только звезды.

– Если только наши друзья там, наверху, никому ничего не скажут, – ответила Констанс.

Глава 6

Констанс ни за что не нашла бы вход на базар самостоятельно. Он прятался в конце одной из узких улочек, которые зигзагами спускались к порту: невзрачная арка, вырезанная в камне. Ясамин, жена одного из визирей Кадара, та самая женщина, которая подбирала Констанс одежду, с робкой улыбкой манила ее за собой. Констанс уже выразила благодарность за полученные наряды, правда, довольно неуклюже, жестами, она все больше жалела, что не знает местного языка. Нужно непременно попросить помощи у Кадара, может быть, он даст ей учебник, если такой есть… хотя, если учебник написан на арабском, едва ли он ей пригодится.

Базарная площадь была вырублена в скале. Огромное пространство образовывали несколько природного происхождения пещер. Под сводами пещер висели масляные лампы, которые отбрасывали на стены пляшущие тени. Булыжники под ногами обозначали слегка выгнутую, но прямую дорогу. По обе стороны от центрального прохода тянулись вырубленные в скале лавки.

Здесь было прохладно, зато довольно сухо. Мшистый запах камня перекрывался самыми разными запахами: новых тканей, сандалового дерева и кожи. Эти запахи тут же перенесли Констанс в Лондон, в мануфактурную лавку в Бедфорд-Хаус. Здесь тоже продавались удивительные, экзотические вещи; товары были выложены соблазнительными грудами алого, лазурного, изумрудного цветов, украшены бисером или яркой вышивкой. При входе в одну лавку она увидела тяжелые парчовые ткани. В другой торговали шелками и бархатом; там были представлены образцы плетения из шнуров радужных оттенков, тюки атласных и бархатных лент, пуговицы из рога, дерева, меди и серебра. В третьей лавке торговали иголками, крючками и очень сложными застежками, а в четвертой она увидела всевозможные емкости для хранения: от маленьких корзинок из рогоза до бамбуковых сундуков и огромной оплетенной бутыли с крышкой, больше напоминавшей римскую амфору, – в такой вполне мог поместиться джинн.

Ясамин оказалась очень терпеливой спутницей; она радовалась, видя, как Констанс подробно осматривает товары в каждой лавке. И наконец, они увидели лавки, в которых торговали шелками, – лавки эти располагались в дальнем конце базара. Их было несколько, но внимание Констанс привлекла самая маленькая; старик владелец отличался гибкостью, не сочетавшейся с его преклонным возрастом. Он сидел перед своими товарами на шелковом ковре, скрестив ноги. В небольшой пещерке у него за спиной высились деревянные полки, на которых лежали тюки материи. Шелка были разложены по цвету: самые яркие оттенки на нижних полках, самые нежные – на верхних. Шелк цвета красного дерева сменялся гранатовым, продолжался карминовым, алым, а затем вишневым и розовым. Констанс смотрела на темно-зеленый шелк, шелк цвета мха и изумрудный, шелк цвета полыни, мятный и фисташковый. Раньше она не догадывалась, что существует столько оттенков синего цвета. Глаза у нее разбегались. Она видела золотые и желтые ткани, розовые и оранжевые, ткани цвета песка в пустыне и ткани любых оттенков неба. Были плотные и легкие шелка, шифон, креп-жоржет и газ… Некоторым тканям она затруднилась бы дать название.

С трудом отведя взгляд от этой галактики тканей, Констанс церемонно поздоровалась с владельцем и краем глаза заметила, что Ясамин пришла в ужас. Жестами она манила ее посмотреть другие лавки. Наверное, хотела, чтобы гостья сделала выбор после того, как посмотрит все. Констанс покачала головой. Она влюбилась в эту лавку и ее старого владельца с первого взгляда. Старик чем-то напомнил ей дедушку по материнской линии – не столько внешне, сколько выражением лица, добрыми глазами и мягкой улыбкой.

Она тронула Ясамин за плечо, стараясь ее успокоить, и старик, быстро поднявшись на ноги, сделал то же самое. Ясамин приложила руку к сердцу, затем дотронулась до груди старика, поклонилась ему. Не сразу Констанс поняла, что владелец лавки – родственник Ясамин, скорее всего, ее дедушка.

– Отлично, – сказала она, надеясь, что выражение ее лица не слишком выдает изумления. – Я передам принцу Кадару, что я сама выбрала. И скажу ему, что вы меня не уговаривали.

Старик улыбнулся, кивнул и снова похлопал ее по плечу. Потом из-за занавески вышла пожилая женщина; она несла поднос со стаканами мятного чая. Снова начались приветствия, похлопывания, кивки и улыбки. К тому времени, как Констанс села на ковер, чтобы выпить чаю, ее улыбка стала немного вымученной.

Констанс дала своему воображению свободу, представляя себе, как будет выглядеть придворный астроном в официальном наряде, сшитом к церемонии коронации; ей хотелось насытить свой наряд магией звезд. Она даже набросала эскиз с самыми смелыми своими идеями. Второй эскиз оказался более прозаическим, и вначале она протянула старику именно его. Хотя Ясамин и ее бабушке рисунок понравился, старик остался недоволен; он ткнул пальцем в другой свиток.

Констанс была почти уверена, что ее засмеют. Неожиданно старик захлопал в ладоши и вскочил на ноги. С энергией, подходящей более молодому человеку, он принялся снимать с полок рулон за рулоном, швыряя их жене и внучке, чтобы те раскладывали их на ковре. Потом он выхватывал у них ткань и снова раскладывал – уже по-другому. Несколько раз он останавливался и задумчиво смотрел на рисунок Констанс, убирал одни шелка и заменял их другими. Она стояла совершенно ошеломленная, наблюдая за его бурной деятельностью, но, когда все было закончено, результат привел ее в восторг.

Она зашла за занавеску, где Ясамин и ее бабушка сняли с нее мерки. Под конец все снова выпили мятного чая и обменялись благодарностями. Заказ на наряд для придворного астронома был сделан.

Дневные дела почти не оставили ей времени подумать о том, что же произошло вчера ночью на террасе. Теперь, при ярком свете дня, когда все, кроме самых безрассудных, спрятались в тень, Констанс сидела в крытом дворике, глядя на журчащий фонтан, и пыталась разложить все по полочкам.

Вчера ночью она долго не могла уснуть. Из-за того, что произошло, она должна была чувствовать себя виноватой, однако, как ни странно, ничего подобного не испытывала. Разумеется, ее предполагаемый муж так и не узнает, что она целовалась с Кадаром. Дело в другом. Ей никак не удавалось убедить себя в том, что она должна выйти замуж за мистера Эджбестона. Хотя ее брак по-прежнему маячил на горизонте, как ни парадоксально, с каждым днем он казался все более и более невозможным.

Кадар не такой, как все. Время, которое она проводит с ним в его маленькой стране, не сравнимо ни с чем. Однако скоро их встречи прекратятся, независимо от того, как она поступит: уплывет в Индию, Англию или другую страну, где просто растворится в неизвестности. Кадар не представляет для нее никакой угрозы. Как раз наоборот, ведь именно после того, как он назначил ее придворным астрономом, Констанс почувствовала вкус настоящей свободы. Так что отчасти благодаря ему она все больше склонялась к решению не выходить замуж.

Конечно, ее решение никак не связано с его поцелуями… Нет, она нисколько не чувствует себя виноватой. Хотя о том, чтобы она снова дала себе с ним волю, и речи быть не может. Кадар должен приберечь поцелуи для будущей жены. Он не хочет, но женится, потому что должен так поступить. Честь и долг – вот что движет им. Хотя прямо он ничего не говорил, правителю эмирата нужен наследник, которого так и не сумела произвести на свет его несчастная невестка.

Констанс поджала губы и нахмурилась, вспоминая тот разговор. В нем было что-то странное. Ка-дар… Да, она вспомнила! Она еще подумала, что в какой-то момент он словно оледенел. Может быть, еще не привык к тому, что его жизнь резко изменилась, потому что у его брата так и не появилось наследника? Да, подобный вывод вполне логичен. Но он не объясняет странной реакции Кадара, когда она спросила, знал ли он жену брата.

«Констанс, не нужно преувеличивать! – мысленно обратилась она к себе самой. – Возможно, Кадар и его невестка просто недолюбливали друг друга». Она задумчиво покивала. Возможно, все объясняется именно этим. Учитывая, насколько непохожими были Кадар и его брат, принц Бутрус, выражаясь словами самого Кадара, весьма маловероятно, чтобы им нравились одинаковые женщины. Что также объясняет недружелюбие Кадара по отношению к принцессе Тахире.

В середине дня Кадар прислал за Констанс слугу, который должен был проводить ее в библиотеку. Она постаралась принарядиться, на ноги надела шелковые тапочки. В волосах, выгоревших на солнце, мелькали более светлые пряди, напоминающие цветом осенние листья. Мама наверняка пришла бы в ужас при виде ее загара, но самой Констанс казалось, что ее кожа излучала здоровье.

Помещение, куда привел ее слуга, находилось не в главном здании дворца, а в одном из крыльев. Обычный коридор, выложенный изразцами и мраморными плитами, вел к уже привычной для нее сводчатой деревянной двери, такой же, как и во всем дворце. Однако за дверью ее ждал сюрприз. Библиотека Кадара была уставлена застекленными стеллажами. Они стояли вдоль всех стен, кроме одной, где ряд высоких окон выходил на главную площадь, окаймленную часовыми-пальмами, которые вели к главному входу во дворец. У окна находился небольшой стол и два уютных и довольно старых кресла. Посреди комнаты громоздились низкие стеллажи, плотно уставленные книгами. По комнате на первый взгляд без всякого порядка были расставлены ящики с книгами; одни были открыты, другие оставались еще запечатанными.

Кадар сидел за огромным столом красного дерева, стоявшим у противоположной от входа стены. Впрочем, как только слуга объявил о ее приходе, он отложил перо и встал. Его рубаха и брюки были из угольно-серого шелка, расшитые затейливой черной вышивкой. Констанс показалось, что он выглядит настоящим правителем, надменным и отчужденным. Он стоял, плотно сжав губы, и смотрел на нее исподлобья. Наморщенный лоб придавал его лицу еще более мрачное выражение.

– К сожалению, государственные дела отняли у меня больше времени, чем я думал, – сказал он вместо приветствия.

– Раз вы так заняты, Кадар, может быть, я лучше осмотрю библиотеку в другой раз? – предложила Констанс, делая реверанс. Ей большого труда стоило не называть его «вашим высочеством».

– Нет! – Он провел рукой по лицу, словно прогоняя заботы. Вскоре ему даже удалось едва заметно улыбнуться. – Мои дела связаны не только с Маримоном. Меня посетил человек, который служил у Наполеона в Египте. Чтобы попасть ко мне, ему пришлось переплыть Красное море. Лестно, но и огорчительно для нас обоих, ведь его задача очень сложна, и, хотя она крайне интересна, к сожалению, у меня нет времени для того, чтобы заняться ею. Кстати, судя по всему, скоро состоится сражение между Наполеоном и вашим герцогом Веллингтоном. Остается надеяться, что исход битвы будет иметь решающее значение. Продолжительный мир пойдет Европе на пользу. Но довольно о моих трудах. Прошу вас, садитесь, – сказал Ка-дар, жестом указывая на одно из кресел у окна. – Скажите, понравилось ли вам посещение базара?

– Ах, там было чудесно! Я заказала наряд у дедушки Ясамин. Наверное, мои мотивы покажутся вам глупыми, но ее дедушка напомнил мне моего деда по материнской линии. Это он научил меня смотреть в телескоп, когда я была совсем маленькой. – Констанс задумчиво улыбнулась. – Это он рассказал мне об Аннингане, лунном боге. Я скучаю по нему.

– Он умер?

– Лет восемь назад, но я не видела его еще дольше. Родители моей мамы были очень богаты. Выйдя за папу, она принесла ему значительное приданое. Когда я была маленькая, насколько я помню, мы жили довольно обеспеченно. Но ее наследство закончилось, и наши поездки к дедушке стали удручающими, потому что папа ожидал, что дедушка будет… точнее, ожидал, что мама попросит его о помощи. Так или иначе, все вертелось вокруг денег. Наконец, дедушка сказал папе, что больше не желает его видеть, а мама… – Констанс вздохнула. – Мама выбрала папу, как всегда… История стара как мир.

– В таком случае расскажите лучше о базаре.

Она с благодарностью улыбнулась и принялась с воодушевлением описывать, как прошел ее день. Вопросы Кадара показались ей немного механическими, он явно думал о чем-то своем. Ей до сих пор и в голову не приходило, какая разительная перемена судьбы его ждет.

– Знаете, – сказала Констанс, перебивая сама себя, – вы достойны восхищения!

– Потому что я ни разу не перебил ваш… весьма красочный рассказ?

– Хотите сказать «скучный»? Я всего лишь пыталась вас отвлечь.

– По-вашему, меня необходимо отвлекать?

Кадар вопросительно поднял брови, однако такой знак явно служил предупреждением. Может, ей лучше помолчать? Но, если она промолчит, кто же ему скажет? Эти слова заслуживали того, чтобы их произнести.

– Мне только сейчас стало ясно, что вы многим пожертвовали ради того, чтобы оказаться здесь. Люди считают, что быть правителем – большая честь, и, конечно, так и есть, но это не обязательно означает, что вы выбрали бы такую судьбу добровольно.

Она замолчала, но Кадар ничего не отвечал.

– Окружающие не ценят того, от чего вам пришлось отказаться: от жизни, которую вы любите по-настоящему. Вы ведь занимали очень влиятельное положение, обладали огромной властью – пусть даже в основном действовали за сценой. Теперь вы все время на виду. Подобное положение для вас непривычно, потому что вы не похожи на покойного брата.

Он по-прежнему молчал, хотя в глазах у него мелькнули искорки. Она заметила их, когда упомянула его брата. Может, он злился? Может, она повела себя излишне самонадеянно?

– Я опять слишком много болтаю. Может, мне лучше уйти?

Он покачал головой.

– Констанс… – Кадар встал и взял ее руку. – Нечасто мне недостает слов. Очень приятно узнать, что я… что мои усилия, направленные на обуздание своих желаний и привычек, вполне оправданны. Спасибо за то, что вы это признаете. – Он поцеловал ее ладонь. Губы ненадолго задержались там, и она кожей ощутила тепло.

Хотя настоящим поцелуем такое прикосновение назвать было трудно, у нее все равно перехватило дыхание. Потом он выпрямился, и Констанс, глупо приложив ладонь к груди, снова растерялась, не зная, что кроется за его загадочным выражением лица.

– Ваша библиотека – просто чудо, – сказала она, не желая, чтобы молчание стало неловким. – Совсем не такая, как я ожидала! И… комната тоже не похожа на остальные помещения во дворце.

– И мебель, и книги доставили сюда по моему заказу из Неаполя. Как видите, я еще не закончил их распаковывать.

– Есть ли у вас каталог? Я могла бы помочь…

– Естественно, у меня есть каталог. В библиотеке несколько тысяч томов.

– Вижу. – Констанс встала и медленно побрела вдоль стеллажей. Она смотрела на стоящие за стеклами книги: большинство были переплетены, но некоторые оставались в виде рукописей. Интересы у Кадара оказались очень разнообразны; встречались книги на иностранных языках, преобладали издания по праву. Она с радостью увидела «Атлас Англии и Уэльса» Сэкстона и «Морской атлас» Селлера.

Констанс не скрывала изумления:

– Такие же издания были в библиотеке моего отца! По-моему, Сэкстон очень редкий.

Кадар снял с полки хрупкую книжку и осторожно положил на стол для чтения.

– Шестнадцатый век.

Констанс почтительно переворачивала страницы, вдыхая знакомый запах старого пергамента и потертого кожаного переплета.

– Да, похоже, издание то же…

– Кажется, вы говорили, что ваш отец продал свою библиотеку?

– Разве я так говорила?

– Констанс, уклончивость вам не свойственна.

Она вспыхнула, но по-прежнему не смотрела на него. Она медленно листала старинный атлас.

– Отец принадлежит к числу тех, кто верит, что самая последняя сомнительная афера, в которую он вкладывает деньги, в конечном счете принесет ему целое состояние. К сожалению, его вечный оптимизм до их пор не нашел подтверждения.

– Вот почему вы отправились в Индию! Чтобы предоставить своему отцу новые средства, которые будут и дальше подпитывать фантазии?

Констанс осторожно закрыла атлас.

– Мама уверяет, что он ничего не может с собой поделать. – Она презрительно поджала губы: – Когда он входит в раж, он не способен прислушаться к голосу разума. – Она осторожно поставила атлас на место и зашагала вдоль стеллажей, невидящим взором глядя на книги. – Как ни называй его склонность, в результате он распродал все ценное, что можно было продать. Он по уши в долгах, а имения, которые принадлежали семье Монтгомери в течение многих веков, заложены и перезаложены. Откровенно говоря, я считаю, что излечить его от такой склонности способна лишь долговая тюрьма. К сожалению, титул охраняет его от подобных последствий. Что, наверное, и к лучшему, потому что мама наверняка сочла бы своим долгом отправиться в долговую тюрьму вместе с ним. Мама считает… – Констанс замолчала и откашлялась. – Мама убеждена, что средства, которые обеспечила моя… помолвка, его спасут.

– Так будет до тех пор, пока у него будут деньги, способные подпитывать его манию, – заметил Кадар.

– Да, – тихо ответила Констанс. – Именно этого я и боюсь. Я знала… Кадар, в глубине души я понимала, что это ошибка, но мама умоляла меня. А она была так… по-моему, она на самом деле верила, что он начнет жизнь сначала, как он обещал. Но то же самое он обещал уже много раз. Ему все равно, кто будет страдать от его действий, а мама облегчает отцу возможность не обращать внимания на то, как страдает она. Но, понимаете, у него ничего не осталось.

– Кроме вас.

– Кроме меня.

– Так вот почему вы согласились выйти замуж! Не ради отца, но ради матери?

Констанс рискнула покоситься на него, но лицо Кадара оставалось непроницаемым.

– Да. – Она подошла к окну и стала смотреть на ровный ряд пальм. Со смутным удивлением она следила за тем, как по стволам ловко карабкаются молодые стражники, чтобы повесить на ветви фонари. – Пожалуйста, не думайте, что я совершенно безразлична маме. Просто в первую очередь она всегда заботится об отце. Она в самом деле считает, что деньги способны его осчастливить, а он в свою очередь осчастливит ее. Если принять ее логику, становится ясно: мама искренне верит, что я буду счастлива в браке с богачом. Разумеется, это заблуждение. Но когда живешь с вечно расстроенной матерью и отцом, который то и дело напоминает дочери, что он растил ее и поддерживал в течение двадцати пяти лет, а теперь ее очередь… – Она замолчала, смущенная внезапно нахлынувшими чувствами. – Ну вот, теперь вы все знаете.

– Да, действительно, – сухо ответил Кадар.

– Вы, наверное, считаете, что я должна была бороться. – Констанс прижалась лбом к стеклу. – Я пыталась. Наверное, не слишком усердно. Не знаю. Я не понимала всего так ясно до тех пор, пока не села на корабль, а к тому времени бороться было уже поздно.

– Констанс…

– Кадар, я никогда не хотела замуж. И знаете, что хуже всего? – спросила она.

Он покачал головой.

– Выгодное замужество пагубно отразится на всех нас. Не сомневаюсь, что… уплаченный за меня выкуп отец уже растратил. Смысл моего брака – обеспечить отцу доступ к дальнейшему финансированию. Он надеется, что мой муж станет его банкиром. Ну а что же я, Кадар? Я вам отвечу: я окажусь в тюрьме, которую возвела собственными руками. – Голос у нее дрогнул. Чтобы не заплакать, пришлось сделать несколько глубоких вдохов. – Теперь вам известна отвратительная история моей помолвки. Не сомневаюсь, мое положение кажется вам таким же унизительным, как и мне.

– По-моему, из трех непосредственных участников событий только вы вели себя достойно.

Констанс фыркнула:

– Благодарю вас, но, если бы я была честна сама с собой, я бы отказалась выходить замуж. Жена не имеет свободы, кроме той, какую дарует ей муж. Ему принадлежат ее тело, ее разум… и даже ее дети. Мама уверяла: если я стану послушной женой, я никогда ни в чем не буду знать нужды. – Она горько усмехнулась. – Трудно найти более послушную жену, чем мама; все хвалят ее за неизменную преданность, любовь, самопожертвование и решимость не придавать своим жертвам значения. Я не хочу быть такой же послушной!

– Вам не приходило в голову, что после замужества вам, возможно, удастся полюбить мужа?

– Как можно полюбить того, кому принадлежишь всецело? И даже если… хотя не верю, что такое возможно… вы считаете, что муж, приобретенный таким способом, поверит в мою бескорыстную любовь? Или вы имеете в виду настоящую любовь, Кадар? А ведь тогда все будет еще хуже, потому что в таком случае я попаду не просто в тюрьму, а в рабство… Я не хочу совершать такую глупость.

– Констанс, вы когда-нибудь влюблялись?

– О да! В шестнадцать лет я влюбилась в одного нашего конюха, – с улыбкой ответила она. – Потом был акробат из странствующего цирка – я каждый вечер ходила на его представления. Кроме того, я увлеклась деревенским кузнецом. У него была такая фигура, что у всех женщин, которые видели его за работой, подгибались колени.

– У вас, видимо, склонность к неподходящим мужчинам, – сухо заметил Кадар. – Наверное, так проще добиться того, чтобы вообще не выходить замуж.

Как ни странно, он оказался совершенно прав. По крайней мере, она по-прежнему верна себе.

– А вы? – спросила она. – У вас тоже склонность к неподходящим женщинам?

Она хотела лишь пошутить, подразнить его, отвлечь от глубокого проникновения в ее мысли, но от ее слов он вздрогнул.

– Один раз так и случилось, – ответил Ка-дар. – С меня хватило. Больше я такой ошибки не повторю.

Он понятия не имел, что подтолкнуло его к такому признанию. Констанс ошеломленно молчала. К счастью, уже зашло солнце и в библиотеке воцарился полумрак. В темноте Кадар не видел ее лица. Каким жалким созданием он был тогда! Он готов был провалиться сквозь землю, когда вспоминал того юношу с оленьими глазами, уверенного в том, что любовь способна преодолеть любые преграды. Каким наивным был он тогда, каким неискушенным! Бутрус вечно дразнил его за это, он благодарил звезды за то, что брат так ни о чем и не догадался.

– Простите меня. Я просто пошутила. – Кон-станс положила руку ему на плечо.

Он вздрогнул и поспешно сбросил ее руку. Сейчас ее близость была невыносимой. Ему показалось, что Констанс снова читает его мысли.

– Мне не нужно ваше сострадание. Не знаю, с чего вдруг мы заговорили о прошлом. – Поздно, понял он, ведь он первым поднял эту скользкую тему. – Сейчас оно не имеет к нам обоим никакого отношения, – поспешно продолжал он, не давая Констанс ответить.

Он ждал, но она, вопреки своему обыкновению, ничего не говорила, не нарушала молчания. Может, она почувствовала, как он разозлился, потому что, сама того не желая, гостья разбередила старую рану? Вернувшись в Маримон, он живо все вспомнил, только и всего. Воспоминания… Надо придумать, как от них избавиться.

– Уже поздно, – хрипло проговорил Кадар. – Должно быть, время ужина давно прошло.

– Я не голодна.

Неужели она плачет – или ему показалось? Во время их разговора он эгоистично думал только о себе и забыл о болезненной правде, которую она первая ему открыла.

– Нельзя обозревать звезды на пустой желудок. Позвольте, я прикажу что-нибудь сюда принести. Мы с вами поужинаем вместе.

– Это неприлично, – возразила благоразумная Констанс. – И потом, у вас, наверное, множество дел. Мне лучше уйти. – Она отвернулась.

И вправду, им не стоит ужинать вместе. Ему, как обычно, подадут пышный ужин в королевской столовой, и у него действительно тысяча дел. Но он не хотел ее так отпускать.

– Прошу вас, останьтесь. – Его голос звучал мягко. – Таким образом я пытаюсь извиниться за то, что заставил вас рассказать о своем отце… Я дал волю своему любопытству, хотя понимал, что для вас эта тема довольно неприятна.

– Ничего подобного, – возразила Констанс. – Я все рассказала сама, почти без всяких расспросов с вашей стороны. Очень неловко получилось… Это мне следует извиняться. – Ей стоило больших усилий держать себя в руках.

– Не надо, – сказал Кадар, заключая ее в объятия. – Вам не о чем жалеть. Только вы поняли, как тяжело мне далось мое теперешнее положение. Кто-то считает, что меня соблазняет власть, другие же мало понимают, насколько притягательной была та жизнь, которую я сам для себя создал.

– Вы пробовали кому-нибудь объяснить свою позицию?

Да… одной особе. Неужели она в самом деле его понимала? Тогда ему так казалось и он считал их родственными душами. Неужели его чувства были настолько сильнее ее чувств? Она уверяла, что тоже любит его. И все же не выполнила его просьбу… Кадар плотно зажмурился, как будто это действие способно было вытеснить воспоминания. Прошлое мертво, как и жизнь, которую он пытался создать на его обломках.

– Все ушло, – сказал он, – ушло. Какой смысл объяснять?

Молчание. Лицо Констанс прижималось к его груди. Ее волосы щекотали ему подбородок, ее тело было теплым, но он понятия не имел, о чем она думает. Он на себе испытал горечь собственного лекарства: от ее молчания ему стало не по себе.

– Все было очень давно, и мне уже не больно, – признался Кадар. Он не лгал, потому что болеть не должно… ему и не было больно, пока…

– Но вам должно быть больно! – воскликнула Констанс. – Если вы любили ту женщину по-настоящему… Как ее звали?

– Зейнаб. – Он впервые за много лет произнес ее имя вслух. Так странно слышать, как ее имя слетает с его губ. Одна мысль о ее имени много лет назад тут же оживляла ее образ, а сейчас он даже не может вспомнить ее лицо. – Повторяю, это было давно.

– Она вас любила? – не сдавалась Констанс. – Почему она не вышла за вас замуж?

– Не могла, – сухо ответил Кадар.

– Вот как… Значит, это из-за нее вы так и не женились?

– Только глупец не учится на своих ошибках. Прошу вас, давайте закончим разговор на эту тему.

– Да, конечно. – Констанс отстранилась от него. – А теперь, если позволите, я пойду и немного поработаю.

Что ж, ночь – территория опасная. Общаться днем куда спокойнее.

– Завтра, если хотите, я поделюсь с вами своими планами по развитию Маримона. И не на бумаге. Я покажу вам все наяву. Для этого нам придется совершить небольшую прогулку… Ехать придется недалеко, но мы отправимся на рассвете. До свидания, Констанс!

После того как она ушла, Кадар приказал подать ему ужин в библиотеку, но съел лишь немного фруктов. Открыв застекленную дверь, он вышел на небольшую террасу над площадью и погрузился в размышления. Констанс его взволновала. Только ей как будто небезразличны его мысли и его чувства; только она видит в нем человека, а не эмира, правителя. Но, хотя ее проницательность глубоко трогала его, она бередила раны, пробуждала чувства, которые он изо всех сил старался подавить. Из-за того, что они принадлежали человеку, а не правителю.

Какой смысл жалеть о том, от чего он добровольно отказался? Какой смысл горевать по жизни, которая больше ему не принадлежит? Все равно что тосковать по любви, которой никогда не было! Он издал негодующий возглас. Ну вот, опять.

А все разговоры о браке и рассуждения Констанс о послушных женах. Ее описание собственной матери. Он тоже знал женщину, которая решила стать послушной женой, и он не сомневался, что ее попытки на этом пути лишили ее всего, что было в ней живого, красивого и неповторимого. Хвала небу, что тогда его не было здесь и он не был тому свидетелем.

Констанс уверяет, что не хочет быть такой же послушной женой, хотя сама прекрасно понимает – как понимает и он, – что выбора у нее не будет. Интересно, не такие ли чувства испытывает его нессарийская невеста? Он попытался рассуждать о своей свадьбе в отвлеченных терминах. Он совершает выгодную сделку. Сделка принесет ему средства, необходимые для того, чтобы превратить Маримон в процветающее государство. А после рождения наследника подданные обретут стабильность… Однако собственную роль в обеспечении подобной стабильности он находил сомнительной. Его помолвка – чисто коммерческий договор между принцем и принцессой, между эмиратами Маримон и Нессара. Однако брачная церемония соединит не просто принца и принцессу, а двух людей, мужчину и женщину, которым придется терпеть друг друга. Мужчину и женщину, не испытывающих друг к другу никаких чувств. Женщину, у которой, как справедливо заметила Констанс, нет никакого выбора. И мужчину, твердо решившего не чувствовать ничего. Хватит с него!

Подавив зевоту, Кадар посмотрел на центральное здание дворца. Интересно, где сейчас Констанс? Наверху, смотрит на звезды? Хорошо бы сейчас оказаться рядом с ней… Он тряхнул головой: рядом с ней он себе не доверял. Вчера ночью он оказался бессилен противостоять искушению, когда так неожиданно застал ее на крыше. Если сегодня он пойдет к ней снова, он лишь усугубит искушение. Он хочет ее. Она хочет его. Так легко было бы уступить, сдаться, внушить себе, что это не имеет значения! В конце концов, он ведь не изменяет женщине, которую не выбирал. До дня их свадьбы он может считать себя свободным…

При мысли о свадьбе Кадара снова передернуло. Как странно! Стоило ему подумать о Констанс, как кровь у него в жилах закипала. И наоборот, внутри все превращалось в лед, когда он представлял, как будет заниматься любовью с женщиной, которая должна стать его женой. Которая, возможно, в эту самую минуту думает то же самое о нем. Ну, а Констанс…

Кадар тихо выругался. Все бессмысленно! Он не имеет никакого права вмешиваться в ее жизнь, пусть даже при мысли о том, как ей придется терпеть… нет, он не имеет права думать об этом. Нельзя! Хотя сама мысль о том, что она обязана выйти замуж, казалась ему невыносимой.

Глава 7

На утреннюю прогулку Констанс решила одеться официально. Прекрасно понимая, что ее присутствие рядом с Кадаром непременно заметят, будут обсуждать и окружат многочисленными домыслами, она решила не допустить, чтобы ее воспринимали в какой-то другой, компрометирующей роли. Ее длинная рубаха с небольшим круглым вырезом была сшита из хлопчатобумажной ткани соломенного цвета. Широкие шаровары в тон были заправлены в высокие кожаные коричневые сапоги для верховой езды. Волосы она аккуратно заплела в косу и убрала под куфию из того же хлопка, которую удерживал на голове широкий шарф темно-золотистого цвета. Более строгий вид ей придавало верхнее платье из темно-синего шелка, плотно облегающее талию. Платье сверху до пояса застегивалось на длинный ряд перламутровых пуговиц. Подол, манжеты длинных рукавов, расширявшихся книзу, края глубоких карманов и прорези по бокам широкой юбки были обшиты тяжелой золотой парчовой тесьмой. Это был по-настоящему красивый наряд, на удивление легкий, богатый и вместе с тем скромный.

Кадар ждал ее на конюшне. И он тоже оделся официально. Его рубаха и брюки были из белого шелка, плащ и головной убор – темно-красного царственного цвета. Стоя еще незамеченная в дверях, выходящих во внутренний двор, Констанс вспомнила, как впервые увидела его в Зале приемов, – неужели это было менее двух недель назад? Скрытая сила – вот что она подумала о нем тогда и сейчас. Сила чувствовалась в развороте плеч, в прямой спине, в длинных мускулистых ногах, четко очерченных под тонкими шелковыми шароварами, заправленными в длинные сапоги. Тогда – как и сейчас – он обернулся, и сердце у нее на миг перестало биться, и жар желания застал ее врасплох, совсем как сейчас, ее тело на каком-то первобытном уровне ответило на сочетание аскетичной красоты, непререкаемой властности и скрытой чувственности, лежавшей под поверхностью. Теперь она не сомневалась в том, что такая чувственность у него есть. За холодным, непроницаемым фасадом полыхало пламя. Вот что в нем особенно влекло ее, решила Констанс. Она знает, что за царственным лоском, какой он демонстрировал окружающим, прячется ранимый человек.

Кадар был крепким орешком. Констанс придется постоянно напоминать себе о том, что раскусить этот орешек суждено не ей. Его сдерживаемую страсть должна пробудить другая.

Стараясь исполнить свой зарок и не отходить от разыгрываемой роли, Констанс низко поклонилась, когда Кадар приблизился к ней.

– Ваше высочество, желаю вам доброго утра.

– Доброе утро, придворный астроном, – ответил он, бегло улыбнувшись ей. – Одобряю ваш внешний вид.

Она покраснела, а потом покраснела еще гуще из-за того, что смутилась.

– Я сознаю… то есть, после того, как мы… я все время думаю… Из-за того, что ваши подданные…

– Констанс, вы совершенно верно оценили сегодняшнюю встречу.

– Да… Благодарю вас. Я подумала… Спасибо. Уверены ли вы, что не передумали?

– Вполне уверен. Ну что, поедем?

В ответ на его зов вышел конюх, но он вывел вовсе не лошадей.

– Верблюды! – Констанс в ужасе повернулась к Кадару: – Это же верблюды!

– Здесь, в пустыне? Ну кто бы мог подумать!

Судя по его тону, он ее поддразнивал. Она не сводила глаз с животного, стоящего перед ней. Верблюд был огромным.

Ей показалось, что верблюд смотрит на нее с презрением, как будто был против того, чтобы она села в кожаное седло, украшенное кистями. Седло опасно пошатывалось между его горбами.

– Я ему не нравлюсь, – заключила Констанс. Словно услышав ее, верблюд презрительно закричал. Уловив зловонное верблюжье дыхание, она вздрогнула и закашлялась. – Он не позволит мне сесть на него.

Кадар взял у погонщика поводья и заставил верблюда опуститься на колени.

– Констанс, верблюды – корабли пустыни, а не океанские корабли. – Он ободряюще улыбнулся ей. – Мы будем преодолевать на них лишь песчаные волны, а не воду. Вам нечего бояться. На самом деле он гораздо спокойнее, чем лошадь, на которой вы скакали. И управлять им гораздо проще, как только вы поймете, как это делать. Сейчас я подсажу вас и покажу все снасти – простите еще одно морское сравнение.

Она осторожно подошла к верблюду, поставила ногу в стремя и без всякого изящества, но вполне уверенно забралась в седло. Кадар передал ей длинные поводья, научил простейшим командам, и Констанс устроилась поудобнее.

– Готовы?

Она кивнула, думая, что справится. Неожиданно верблюд встал, и земля вдруг оказалась далеко-далеко внизу. У нее закружилась голова. Она крепче схватила поводья. Сделав несколько кругов по двору, она почувствовала себя если и не вполне непринужденно, то довольно уверенно для того, чтобы управлять животным.

– Ну, что скажете? – спросила она, с улыбкой глядя на Кадара сверху вниз. – Готов ли мой корабль отплыть?

Наградой ей стала его ответная улыбка и взгляд, от которого внутри у нее все начало плавиться. Он сел на своего верблюда. Красный плащ развевался у него за спиной.

Прямо от дворца дорога шла в гору; крутой склон из крошащихся камней и узких тропинок, идущих зигзагом, явно не предназначался для лошадей. Ка-дар шел первым, верблюд Констанс беззаботно трусил следом. Констанс очень быстро привыкла к волнообразному покачиванию, вскоре она уже начала любоваться проплывающими видами.

Было еще очень рано, солнце только показалось из-за горизонта, бледно-золотистое в небесной голубизне. Оно окрашивало облака, собравшиеся на горизонте, в ярко-розовый цвет. Впереди, как сообщил ей Кадар, находились Маримонские горы. Зловещие скалы мерцающего серого цвета перемежались более темными утесами, которые поблескивали в голубоватой дымке, – высокий и на первый взгляд непроходимый барьер до тех пор, пока они не сделали крутой поворот и не увидели впереди перевал.

Они ехали довольно быстро. Знакомый берег вскоре остался позади. Наконец тропа начала расширяться и впереди показался оазис. Остановившись у въезда в долину, Констанс ахнула от изумления, озираясь по сторонам, как будто неожиданно попала на сцену. Смена декораций была разительной. Долина выглядела идеально ровной. Перед ними расстилалось огромное вытянутое пространство, окаймленное пальмами. В центре находился водоем, а от него лучами отходили аккуратно разделенные на участки поля и сады. Тихо журчала вода, текущая по оросительным трубам. Воздух был насыщен терпкими ароматами зелени и спелых фруктов.

– Здесь… как мираж, – сказала Констанс, поворачиваясь к Кадару. – Я бы в жизни не поверила, что в пустыне между скал возможно такое чудо!

– Здесь находится наш самый большой оазис – его довольно безыскусно так и называют: Большой оазис. Кроме того, здесь второй по величине город в Маримоне – второй после столицы. Именно здесь я собираюсь построить нашу первую школу.

Констанс как завороженная смотрела на оазис; она не сразу обратила внимание на городок, выросший с того края долины, который находился ближе к морю. Дома поднимались уступами, занимая и подножие гор. Почти все они были небольшими, сложенными из красного камня, но попадались и особняки побольше, построенные из серого камня, похожего на гранит. Многие побеленные дома блестели на солнце.

– Похоже, здесь немного свободной земли, на которой можно строить, если только не ставить дома прямо на полях, – заметила она.

– Нет, для строительства наша плодородная земля слишком драгоценна. Я собираюсь врезаться в скалу с другой стороны долины, вон там, – Кадар показал вперед, – и соорудить там такие же террасы. Поедемте туда, я вам покажу.

Констанс последовала за ним. Они объезжали поля по периметру. Крестьяне прекращали работу и глазели на них, когда они проезжали мимо, хотя Кадар как будто ничего не замечал.

– Судя по всему, у вас грандиозные планы, – с сомнением произнесла Констанс, когда Кадар закончил объяснять. – Ваша школа будет просто огромной. Неужели здесь столько детей?

– Я задумал не простую сельскую школу, – ответил он. – Хотя и собираюсь строить школы в каждой деревне, куда могли бы ходить и дети, и их родители. Но здешняя школа будет гораздо лучше. Она станет… воротами к знаниям. Здесь мы дадим образование ученым будущего. Здесь мы посадим семена, которые приведут Маримон к процветанию.

– Центр науки, о котором вы говорили, – сказала Констанс, вспомнив их разговор на морском берегу несколько дней назад.

Кадар просиял:

– Вот именно! Место, куда будут приезжать ученые со всего мира! Мы будем соперничать с университетами Константинополя, Каира и даже Болоньи!

Кадар заметно оживился, он говорил с воодушевлением, которое оказалось одновременно заразительным и занимательным, однако Констанс понимала, что он не подумал о многих практических деталях.

– Значит, вы собираетесь собрать в Маримоне весь мир! Вот что вы имели в виду, говоря, что хотите перевести Маримон в девятнадцатый век? – спросила она, стараясь скрыть свой скептицизм. Очевидно, ей это не удалось.

– Школы – только начало, – услышав ее голос, Кадар перестал улыбаться. – Я отдаю себе отчет, что на все потребуется время. Попутно придется решать множество разных задач. Взять, например, наш порт. Он слишком мал для тех задач, которые я наметил. Если Маримон хочет развивать торговлю, порт придется расширить. Кроме того, мы должны пересмотреть торговые законы, правила импорта и экспорта.

– По крайней мере, в данном вопросе вы можете дать весьма полезные советы. Нет, – поспешно продолжала Констанс, увидев, как Кадар нахмурился, – я не хочу сказать, что вы… то есть… Придется много потрудиться, – беспомощно закончила она.

– Я понимаю, что мои замыслы радикальны. Я понимаю, что многие сочтут напрасной тратой времени обучение грамоте не только мальчиков, но и девочек.

– Боже правый, Кадар, я последняя подумала бы так! – воскликнула Констанс. – Но, может быть, вашим подданным куда важнее изучать ремесла, полезные навыки, а не науки.

Не выдержав его пытливого взгляда, Констанс поерзала в седле и прикусила язык. Она сказала больше чем достаточно… да и что ей, собственно, известно о таких вещах? Она не правитель!

Кадар тяжело вздохнул.

– Вы правы. Мои мысли хороши в теории, а на практике… – Он сдвинул куфию на затылок.

– Думаю, вы слишком сурово судите себя, – сказала Констанс, не в силах вынести его уныние. – Вы говорили: подданные считали вашего брата настоящим правителем, его все любили… Но что он сделал для народа за годы своего правления? По вашим словам, он заказал строительство шхуны. Значит, он любил дорогие игрушки. Сомневаюсь, что он построил хоть одну школу.

– Наверное, спроса не было, – ответил Кадар, едва заметно улыбнувшись. – Может быть, подданных устраивало сложившееся положение.

– Почему бы не спросить их самих? – Кон-станс обвела рукой поля.

Кадар смотрел в другую сторону; он отвернулся от оазиса. Теперь же он развернул верблюда и понял, что Констанс права. Местные жители, увидев, что правитель смотрит на них, немедленно упали на колени.

– У нас не принято советоваться с подданными. Для советов у правителя есть визири, – ответил он, не без смущения глядя на людей, лежащих ниц.

– Вам нужно одобрение визирей для того, чтобы принять то или иное решение?

– Нет, но было бы гораздо проще, будь они на моей стороне… – Кадар помолчал. – Я мог бы предупредить сопротивление визирей, продемонстрировав, что мои предложения пользуются поддержкой подданных, – медленно произнес он. – Хотя, конечно, может оказаться, что они будут против.

– В глубине души вы считаете, что так и будет?

Он решительно покачал головой:

– Нет. В глубине души я знаю, что поступаю правильно и мой народ меня поддержит.

– Так докажите это! – с улыбкой предложила Констанс.

Кадар рассмеялся:

– Докажу. Спасибо. Главный астроном, вы мудрее, чем все мои визири, вместе взятые!

Ее обдало жаром.

– Рада служить вашему высочеству, – ответила Констанс, с трудом отводя глаза от его завораживающей улыбки. – А теперь докажите, что вы действительно другой правитель, не такой, как ваш брат.

Кадар посмотрел на сомкнутые ряды людей – коленопреклоненных мужчин, женщин и детей. Никто не отваживался посмотреть ему в глаза. Бутрус проехал бы сквозь них, глядя сверху вниз с высоты своего верблюда. Подчинение он принимал за уважение, когда на самом деле это… что? Традиция? Страх?

Кадар решил, что так не должно быть. Ему не нужно такое бессмысленное низкопоклонство. Он хочет стать другим. По-настоящему другим. Он хочет стать таким правителем, какого заслуживают его подданные. Спешившись, он подал руку Кон-станс, чтобы она последовала его примеру.

– Мне нужно, чтобы вы пошли со мной, – сказал он.

– Но я не говорю на вашем языке, а вы правитель, Кадар. Я…

– Мне нужно, чтобы вы пошли со мной, – повторил он. – Чтобы подать пример, Констанс. Пусть местные жители, женщины и девочки, увидят, что я на практике осуществляю то, что проповедую.

Он видел, как по ее лицу пробежала тень сомнения. Но затем она решила исполнить его просьбу: не потому, что он потребовал, но потому, что поняла, что он задумал. Кадар повел своего верблюда к толпе и приказал всем встать.

Ему приходилось общаться с рядом самых видных жителей Европы и Аравии, но никогда еще Кадар не говорил с такой пестрой толпой. Хотя за десятилетие он подал дипломатам, торговцам и политикам немало ценных советов, которые повлияли на множество жизней, все это было на расстоянии вытянутой руки, вдали от тех, кого касались его советы. Но эти люди, его подданные, стоящие перед ним, наблюдавшие за ним с трепетом и откровенным любопытством, – дело совершенно другое. Он за них в ответе. От принятых им решений напрямую зависит их жизнь. Он получил урок смирения, наполнивший его благоговением и пылкой решимостью не подвести их.

Сомнения исчезли. Он подавил страх. Ему не потребовалось долгой подготовки. Он был совершенно уверен, что должен говорить с ними от всего сердца.

– Жители Маримона! – начал Кадар. – Я впервые стою перед вами. Я горжусь тем, что я ваш эмир, и сознаю свою высокую ответственность. Хотя я поднялся на престол при трагических обстоятельствах, настала пора предать прошлому тень смерти принца Бутруса и позволить рассвету засиять над новой эпохой Маримона.

Он говорил не о масштабных планах. Самые честолюбивые замыслы он держал при себе и рассказывал только о том, что способно было сразу же заинтересовать людей. Постройка новой школы. Уроки для всех желающих. Порт, куда можно посылать обильные излишки из оазиса, чтобы их попробовали во всем мире.

– Я не обещаю вам богатства, славы и денег. У меня нет власти видеть будущее – не больше, чем у придворного астронома. – Кадар кивнул в сторону Констанс, которая тактично держалась сзади. – Она умеет наносить звезды на карту. Она – доказательство, что кто угодно может достичь звезд, доказательство того, что к земле нас приковывают лишь наши страхи. Не знаю, что несет будущее, но могу обещать, что оно станет другим.

Кадар сделал паузу, чтобы отдышаться. Подданные не сводили с него глаз, но это ничего не доказывало, кроме того, что они считали его своим правителем. Он впервые в жизни открыл душу перед толпой. Кадар хотел, чтобы ему не просто отдавали должное. Он хотел, чтобы народ встал на его сторону.

– Я делюсь с вами своими мечтами – некоторыми своими мечтами, – произнес он. – Но я не навязываю их вам. Я хочу, чтобы вы их разделяли. Кроме того, мне важно узнать ваши собственные мечты и чаяния. Я не буду эмиром, который сидит где-то далеко на троне. Я буду вашим эмиром. Здесь. Сейчас. Всегда. Я слушаю вас.

Сначала ответом на его слова оставалось молчание. Он ждал. Сердце билось все быстрее. Все началось постепенно: шепот… тихие голоса… кивки… И вдруг – аплодисменты. Он удержался от искушения повернуться к Констанс, удержался от искушения вслух поблагодарить их. Он молча ждал. Когда аплодисменты стихли, вперед вышел мужчина – очевидно, староста – и пригласил его и придворного астронома оказать им честь и разделить с ними скромную трапезу. Кадар благосклонно согласился.

– Ваше высочество, – сказал староста, – меня зовут Маарку. Позвольте говорить откровенно?

– Этого я желаю превыше всего, – ответил Кадар.

Маарку усмехнулся.

– Ваше высочество, когда правитель спрашивает мнение подданных, по традиции такое мнение должно совпадать с мнением правителя, разве не так? Перечить правителю неразумно.

– Я не хочу, чтобы подданные просто поддакивали моим предложениям, – ответил Кадар. – Я хочу, чтобы они их поддерживали, а если нет, помогли мне их улучшить. Вы поговорите с ними, подбодрите, чтобы они не боялись?

Маарку поджал губы.

– Обещаете ли вы, что, если подданные скажут то, чего вы не желаете слышать, их не ждет наказание?

– Я желаю слышать только правду, и ничего больше.

– В таком случае, ваше высочество, я поговорю с местными жителями. А теперь нижайше просим вас и вашего придворного астронома отобедать с нами.

Хотя Констанс не поняла ни единого слова из речи Кадара, его убежденность произвела на нее огромное впечатление. Куда ушла его холодность? Принц Кадар, который обращался к своим подданным сегодня утром, был страстным, трогательным, отзывчивым. Перемена, произошедшая с ним, стала для нее откровением.

Констанс смотрела, как он сидел с обычной небрежной грацией, окруженный группой молодых людей, которые наперебой что-то говорили ему. Наблюдая за ними, она испытала прилив удовлетворения и восхищения. Но следом пришло более тревожное чувство. Ей очень хотелось остаться здесь, в Маримоне, и наблюдать за тем, как Кадар преобразует свои владения. Ей хотелось стать свидетельницей его успеха, видеть, как он станет тем эмиром-реформатором, каким он хотел стать. У него все получится – она нисколько в том не сомневалась. Только ее при этом не будет.

Она встряхнулась. Не время жалеть о том, чему не суждено сбыться. Оглядевшись по сторонам, она увидела, что окружившие ее старики, женщины и дети улыбаются ей, жестикулируют, стараясь включить ее в разговор. Констанс преисполнилась радостью. «Нас приковывают к земле лишь наши страхи», перевел для нее Кадар слова из своей речи. Да, это про нее! С ней так было почти всю жизнь, но больше не будет. Речь Кадара стала переломной не только для жителей оазиса, но и для нее.

Они покинули оазис лишь под вечер.

– Я собирался сегодня показать вам много других мест, но времени уже не осталось. Кроме того, мне нужно серьезно пересмотреть мои планы после того, что мне рассказали, – обратился к ней Кадар, когда последний из группы детей, бежавших следом, наконец помахал рукой и вернулся в городок. – Сегодня я понял, насколько эгоистичными были мои замыслы. Я хотел принести в Маримон свой мир, в то время как на самом деле вначале нужно подготовить почву. Корабелы, дорожные строители, учителя и инженеры нужны нам гораздо больше, чем ученые. Нам очень недостает мужчин-практиков.

– И женщин, – заметила Констанс.

Кадар тепло улыбнулся ей:

– Конечно, и женщин. – Он остановил своего верблюда рядом с ней. – Констанс, сегодня один из самых светлых дней в моей жизни, и вы сыграли в нем главную роль. Я вам очень признателен.

– Я ничего не делала. Вы все сделали сами. Ваша речь меня просто заворожила, хотя я ни слова не поняла! Вы были великолепны, Кадар. Вам следует собой гордиться.

Он пожал плечами, но она сразу поняла, что он тронут.

– Мне еще многому предстоит учиться. Мне предстоит научиться быть правителем. Но сегодня, по-моему, положено начало. Шаг совсем небольшой.

– Но важный, – поддержала Констанс.

Кадар рассмеялся.

– Сейчас мне тоже так кажется, но, как говорится, утро вечера мудренее. Посмотрим, какие мысли придут мне в голову утром. А пока давайте насладимся остатками дня.

Он снова погнал верблюда вперед, через горный перевал. Констанс следовала за ним. Вскоре они добрались до вершины перевала, и перед ними открылся порт. Она удивилась, заметив, что Кадар свернул на узкую тропу, которая шла параллельно берегу и вела в сторону от дворца. Они миновали утесы цвета охры, за которыми скрывался пляж, – место их первой верховой прогулки. Они заехали в оливковую рощу. Посмотрев вниз, Констанс увидела уединенную бухту в виде полумесяца. Сверху прибрежный песок казался серебристым и сменялся на золотой в том месте, где на берег набегали морские волны.

– Жаль, что здесь нельзя спуститься, – сказала Констанс, потому что на палящем солнце у нее разболелась голова. – Там, внизу, похоже, прохладно и красиво.

– Моя английская роза, кажется, начинает вянуть? Попробуем ее вылечить! – улыбнулся Кадар.

Узкая тропинка, на которую он свернул, спускалась вниз уступами, почти как лестница. Вначале Констанс показалось, что верблюды не справятся с такой крутизной. Но верблюд Кадара послушно брел вниз, и Констанс направила своего верблюда следом.

Спуск занял не более нескольких минут, хотя ей он показался вечностью. Очутившись, наконец, на песке, она спешилась и с облегчением передала поводья Кадару. Тот быстро и ловко стреножил обоих верблюдов.

Констанс поспешила сбросить красивое верхнее платье, сапоги и головной убор. Кадар последовал ее примеру. Разоблачившись, он провел рукой по волосам.

– Вода – лучшее средство от духоты, – сказал он.

– Да, она выглядит очень соблазнительно. – Констанс пошла по мягкому песку, ласкавшему ступни, к самой кромке воды. Первая волна, лизнувшая ей ступни, показалась на удивление холодной. Она вздрогнула и пошатнулась.

– Осторожно! – Кадар подхватил ее под руку.

Дальше они побрели вместе. Вода доходила сначала до лодыжек, потом до икр. Констанс подетски засмеялась от радости. Они побрели дальше. Вода достигала ее колен, намочила шаровары, и они прилипли к ногам. Они зашли так глубоко, что подол ее рубахи тоже намок.

– По-моему, уже достаточно далеко, – заметил Кадар. – Еще немного – и мне придется учить вас плавать.

Они стояли в воде бок о бок. Вода была такой прозрачной, что она видела пальцы их ног на дне. Бедро Кадара, которое прижималось к ее ноге, было теплым. И хотя ступни покалывало от холода, на поясницу стекла струйка пота.

– Я хотела сказать, что никогда раньше не была на море, но это чушь, конечно.

Она повернулась к нему и нечаянно задела его ногой. Ветер играл с ее волосами. Соленые брызги, ветер, вкус соли на губах отчего-то испугали ее; сердце забилось учащенно. Во рту пересохло, ноги задрожали. Она слышала отчаянные крики… Хлопанье парусов… Грохот волн.

– Констанс!

Он положил руки ей на плечи, помогая удержаться. Она уткнулась в его мускулистую грудь и услышала, как ровно бьется его сердце.

– Все хорошо. Я с тобой. Я не дам тебе утонуть. Все хорошо.

Сердцебиение у нее замедлилось. Она несколько раз глубоко вздохнула.

Его рука обвивала ее талию. Вторая рука лежала у нее на голове; он гладил ее волосы медленными, успокаивающими движениями.

– Обещаешь? – по-детски спросила она.

– Обещаю.

Ласковые руки. Мерно бьющееся сердце. Его подбородок на ее кудрях.

– Ты научишь меня плавать? Не сейчас, но скоро? – попросила Констанс. – Тогда я преодолею страх утонуть и смогу, если захочу, доплыть до края света.

Он крепче сжал ее:

– Ты бы хотела доплыть до края света?

– Доплыть до края света – примерно то же, что достать до звезд. – Она обняла его за талию. – Сама не знаю, чего я хочу. – Ее нога прижималась к его бедру. От него исходил жар… а ей так холодно! Он казался таким крепким, надежным! Она сама не заметила, как ее страх растаял. – Нет, неправда. Сейчас я отлично знаю, чего я хочу. – Она подняла голову и заглянула ему в лицо. – Жаль только, что нельзя получить желаемое.

– Констанс! – Кадар убрал волосы с ее лица. Его глаза потемнели от страсти, которую ощущала и она. – Констанс… – повторил он осевшим голосом. – Ты знаешь, чего хочу я… Ты знаешь, как я тебя хочу?

– Да, – простодушно ответила она. Погладила его по щеке, пробежала пальцами по взъерошенным волосам. – А я тебя, Кадар.

Он задрожал всем телом и склонил к ней голову. Она привстала на цыпочки. Они соприкоснулись губами, но сначала стояли, не шевелясь. На его губах она ощущала вкус соли. Она слышала его дыхание, частое и неглубокое. Начался отлив, волны отступали; вода пенилась вокруг ее лодыжек. Сердце у нее глухо колотилось, но она никак не могла отдышаться. То, что у них сейчас… считается ли поцелуем?

– Констанс, – с ласковой хрипотцой произнес Кадар. Он погладил ее по спине, его ладонь спустилась к ягодицам. – Мы играем с огнем.

Его слова словно зажгли ее.

– Кадар… – прошептала она и тоже провела ладонью сверху вниз по его спине, ощутив ответную дрожь его мускулов. Она дотронулась до его ягодиц. – Далеко ли мы можем зайти, чтобы не сгореть?

Его смех напоминал обвал в горах.

– Я уже дымлюсь!

Он впился в нее пальцами. Она чувствовала, как растет его возбуждение. Оно волновало ее, физическое доказательство его желания, вызывая в ней ответную реакцию. Они по-прежнему касались друг друга губами. Они даже не поцеловались, а она уже изнемогала от желания.

– Я знаю, что нам нельзя, – прошептала Констанс. – Я все понимаю, Кадар… но, если бы было можно, что бы мы делали?

Он зажмурился. Когда он открыл глаза, они у него горели, как будто огонь, который ощущали оба, бушевал внутри его.

– Нельзя о таком спрашивать.

– Но мне хочется узнать. – Констанс перебирала пальцами его волосы. – После того как мы целовались на крыше… ты сказал, что теперь ты перестанешь гадать, каково целоваться со мной, и начнешь гадать о том, как заниматься со мной любовью. Кадар, я хочу представить то же самое. Я не могу получить тебя, но хочу иметь возможность представить, как бы все было, если бы было можно. А ты?

– Да, – вздохнул он и снова коснулся губами ее губ. – Да, – повторил он. – Я тоже хотел бы знать…

– Тогда расскажи, потому что я ничего не знаю, кроме наших поцелуев.

– Ты понимаешь, что ты со мной делаешь? Я знаю, что у тебя не… Я буду у тебя первым?

Кадар, мужчина, облаченный в царственный наряд, открытый только для нее. Констанс улыбнулась и прижалась к нему чуть теснее.

– Да, – сказала она, – и я хочу знать больше.

Ее слова, ее прикосновения, ее улыбка как будто что-то освободили в нем. Его губы изогнулись в самой греховной улыбке.

– За нашими поцелуями, – шепнул он, – за теми поцелуями, которыми мы уже обменивались, будут другие поцелуи. Хотя мне никогда не надоест целовать тебя в губы, пробовать тебя на вкус, трогать языком твой язык, твое восхитительное тело можно изучать и исследовать еще долго.

Каждая клеточка ее тела откликнулась на его слова, как будто Кадар на самом деле ласкал ее губами и руками.

– Продолжай! – молила Констанс.

– Твои груди. Я хочу целовать твои груди. Не через рубаху, как раньше… Хочу водить губами по коже, пробовать языком твои соски, пробовать тебя на вкус, дразнить тебя. Скажи, Констанс, что ты сейчас чувствуешь?

– Покалывание. Жар. Я горю…

– Где? – спросил Кадар.

Она прижалась к нему, потерлась нывшими сосками о его грудь.

– Везде.

Она стала гладить его ладонью по животу, спустилась ниже. Оба затрепетали.

– Здесь, – проронила она. – Особенно здесь.

Кадар вздрогнул, прошептал что-то на своем языке.

– Да, – сказал он. – Особенно здесь. – Он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь сохранить самообладание.

Констанс видела силу его желания, видела, сколько усилий он прилагает, чтобы сдерживаться. Голова у нее кружилась, разумные мысли улетучились. Она могла думать только об одном: как утолить жажду тела, которое требовало все больше и больше. Их губы разделяло лишь дыхание. Их лбы касались друг друга. Их волосы смешались и, словно завеса, ширма, отгородили их от всего мира.

– Что же дальше, Кадар?

– Для тебя в первый раз, – хрипло заговорил он, – в первый раз лучше не спешить… – Он взял ее за руку, лежавшую внизу его живота, повел ее ниже, остановил между ног. – Поцелуи, – продолжал он. – Я бы целовал тебя снова и снова – в губы, в твои соблазнительные губы – и трогал бы тебя вот здесь.

Его рука накрыла ее руку. Другая рука обвила ее тело. Констанс вся горела, внутри ее происходило что-то ранее неведомое.

– Говори, – хрипло велел Кадар. – Расскажи, что ты чувствуешь.

– Как будто что-то сжалось внутри. Как будто я скоро разлечусь на куски. Как будто… – Констанс тихо застонала. – Как будто я больше не выдержу… Кадар, по-моему, я сейчас… я не могу…

– Нет, можешь, – не сдавался он, давя чуть сильнее, склоняя ее тоже усилить давление, усилить трение.

Чтобы не упасть, ей пришлось второй рукой схватить его за плечо. Она задыхалась. Она закрыла глаза, не в силах смотреть, думать, делать что-либо. Она могла лишь сосредоточиться на растущем напряжении, головокружительном сочетании крайнего удовольствия и страха, который нарастал, чем выше она взбиралась по тропе наслаждения. Да, вот что она делает: взбирается все выше и выше.

– Выше! – неожиданно для себя услышала она собственный голос. – Выше! – И вдруг она достигла вершины, и ей не оставалось ничего другого, только прыгать вниз.

От наслаждения Констанс закричала. Ее колени подогнулись, и она так крепко вцепилась в Када-ра, что оба упали в воду, на отмель.

– Вот сейчас, – хрипло прошептал он ей на ухо, – сейчас я вошел бы в тебя, я бы оседлал волны твоего наслаждения и позволил им унести нас вместе.

Ее сотрясали спазмы; он лег на спину и потянул ее за собой, усадив на себя верхом. Его руки обхватили ее ягодицы, они двигались ритмично в такт, все более возбуждаясь. Их разделяли лишь два слоя мокрой одежды. Констанс снова затрепетала и закричала, когда ее накрыло новой волной наслаждения.

– А потом, Кадар? Что потом?

Его грудь поднималась и опускалась. Он лежал с закрытыми глазами. Но его рот… его рот предупредил ее о растущей в нем перемене. Он поджал губы. Когда он открыл глаза, в них бушевала буря, вызванная вовсе не страстью. Он сел и мягко отстранил ее. Только что они превратили искушение в пытку.

– Потом, – пояснил он, – нам удалось превратить искушение в пытку.

Встав, он потянул ее за собой. Она промокла, была в песке, с волос капала вода, тело еще дрожало, мысли в голове путались.

– Теперь, – мрачно сказал Кадар, – мы точно знаем, как далеко мы способны зайти, не обгорев.

Глава 8

Прошла почти неделя после той прогулки, прежде чем Констанс удалось остаться с Кадаром наедине. Точнее, так произошло именно из-за той прогулки. Она недолго видела его на репетиции коронации два дня назад и дважды случайно натыкалась на него, один раз на террасе на крыше, а второй раз в библиотеке. Столкнувшись, оба тут же отскакивали друг от друга, словно обжигались.

Она сидела на террасе под навесом и записывала результаты своих наблюдений за звездами. Желать то, чего не можешь получить, свойственно природе человека. Не в том ли причина их взаимного влечения, на которое не влияют доводы разума и нравственные барьеры? Ее решение не выходить замуж не повлияло на ее влечения к Кадару. Чувство чести Кадара, его решимость жениться как будто тоже не уменьшали его влечения к ней. Видимо, страсть не имеет никакого отношения к чести. А то и другое, в свою очередь, не обязательно связаны с любовью. Как странно, что она не поняла это раньше! Вернувшись к столу и рассеянно пролистывая записи, Констанс задумалась. О том, чтобы между ними расцвела любовь, и речи быть не может. В отличие от нее Кадар раньше уже любил кого-то, хотя и без взаимности. Он знал запретную любовь, любовь к женщине, которая не могла выйти за него замуж. Любовь, которая так ранила его, что он решил больше никого не любить. Вот почему они не могут полюбить друг друга. Даже если бы ей хватило глупости полюбить его, ее чувство не могло быть взаимным. Она стала бы жертвой неразделенной любви, как раньше Кадар.

Кто она, таинственная женщина, разбившая ему сердце? Почему они не могли пожениться? Констанс не была уверена, что ей хочется об этом узнать. Скорее всего, Кадар ни за что ей не скажет. Расцвела ли их любовь здесь, в Маримоне? Он лишь обмолвился, что это было давно. И что ничего подобного он больше не допустит. Констанс захлопнула записную книжку. У нее нет никаких оснований для ревности, и она, которая решила никогда не выходить замуж, будет лицемеркой, если начнет сурово судить ту неизвестную женщину за то, что та отказалась выйти за Кадара. Сейчас главное другое: не его потерянная любимая, а будущая жена. Ее мысли проделали полный круг.

Внезапно она ощутила страшную усталость. Она положила голову на записную книжку и заснула.

Когда она проснулась, над ней стоял Кадар.

– Я думала, что ты работаешь в библиотеке, – сказала Констанс, потирая глаза.

На нем были длинная рубаха песочного цвета и кремовые свободные брюки. Волосы, как всегда, взъерошены, вид усталый. Под глазами залегли тени. Ее первой реакцией было странное сочетание радости при виде его, быстро подавленное, и сожаления.

– Не знала, что сегодня ты собираешься поработать здесь, наверху, – сказала она. – Я пойду.

– Нет, прошу тебя, не уходи. На самом деле я поднялся сюда специально, надеясь найти тебя.

Сердце у нее упало.

– Неужели неожиданно пришел корабль?

– Корабля нет, за что я весьма признателен. Нет, я вовсе не тороплю твой отъезд. Я… – Он потер подбородок. – Я хочу положить конец неловкости между нами. Нам с тобой нет никаких причин избегать друг друга. Если мы будем прятаться, мы будем безмерно преувеличивать то, что ничего не значит.

«То, что ничего не значит»… Несколькими словами он поставил ее на место.

– Понимаю, – кивнула Констанс.

– Нет, не понимаешь! – Он протянул ей руку. – Иди сюда, посиди со мной рядом.

Она послушно села, хотя не взяла его за руку и выбрала подушку напротив. Как обычно, она сбросила тапочки, но старательно убрала босые ноги под платье.

– Я составляла карты звездного неба, – сказала она, указывая на свои труды, по-прежнему лежащие на бюро.

– А я пересматривал свои планы. Буду очень тебе признателен, если ты когда-нибудь взглянешь на них. Но сейчас я хочу поговорить с тобой о другом.

Кадар сцепил пальцы и наградил ее взглядом сфинкса. Она почти и забыла, как его взгляды ее обескураживают. Молчание затянулось, и она первая нарушила его.

– Я рада, что нет корабля, – объявила Кон-станс, – потому что уже все для себя решила. Я не поплыву в Индию и не выйду замуж за мистера Эджбестона.

Ее слова, судя по всему, сбили его с толку, потому что, хотя она думала об этом, она вовсе не собиралась откровенничать.

– Что заставило тебя передумать?

– Наверное, с того мига, когда села на корабль в Плимуте, я поняла, что совершаю ошибку.

– Возможно, было бы лучше, если бы ты все решила до того, как села на корабль, – сухо заметил Кадар.

– Я думала, ты обрадуешься. – Констанс была смущена его тоном.

– Почему ты так думала?

Она вздрогнула, вспомнив первый вечер в Зале приемов, когда ей показалось, будто ее допрашивают как свидетельницу в зале суда.

– У меня сложилось впечатление, что ты не одобряешь мою помолвку.

– Я не имею права одобрять или не одобрять ее.

Его поведение все больше раздражало ее.

– Кадар, ты имеешь право на собственное мнение.

– Но я очень стараюсь держать свое мнение при себе. Не мое дело влиять на тебя.

– И все же свое мнение у тебя есть, – не сдавалась Констанс.

Кадар скрестил руки на груди:

– Оно не имеет отношения к делу.

– Верно. – Констанс тоже скрестила руки и для вящей убедительности бросила на него мрачный взгляд. – Понятно.

На сей раз молчание тянулось так долго, что ей пришлось сгибать и разгибать пальцы на ногах, чтобы не дать себе заговорить. Но в конце концов она была вознаграждена.

– И что же тебе понятно? – спросил Кадар.

Она точно знала, что он не одобряет ее помолвку, но он решил ничего ей не говорить. Констанс досадливо вздохнула.

– По-моему, тебе кажется, что я передумала из-за того, что случилось у моря, и потому чувствуешь свою ответственность. А еще ты беспокоишься, что я теперь… ну, не знаю… что у меня появились какие-то надежды…

Она метнула на него еще один мрачный взгляд, но лицо у Кадара снова стало непроницаемым.

– Так вот, ничего подобного, – продолжала Констанс. – И тебе совершенно не нужно беспокоиться из-за меня. Я не питаю никаких надежд, и, даже если бы питала… чего нет… я бы ни на миг не позволила им расцвести, потому что, во-первых… Кадар, во избежание каких-либо сомнений, больше всего я ценю свою независимость, а во-вторых… ваше высочество… я не только прекрасно сознаю, что ты уже помолвлен с другой, но я прекрасно сознаю и то, что, даже не будь ты помолвлен или даже если бы по маримонским законам ты мог иметь двух жен, я тебе совершенно не подхожу. Надеюсь, я тебя убедила?

– Прости.

Всего одно слово, произнесенное с неподдельным раскаянием, слово, которое она меньше всего ожидала от него услышать. Констанс заморгала и потерла глаза.

– За что?

На его губах появился призрак улыбки. Он покачал головой:

– Ты права. Мне хватило эгоизма думать, будто на твое решение повлияло то, что произошло между нами на берегу моря.

– «То, что ничего не значит», ты сам так сказал. Кадар, меня не нужно было предупреждать.

Он еле слышно выругался – точнее, ей показалось, что он произнес какие-то бранные слова на своем языке.

– Произошедшее кое-что значило – во всяком случае, для меня. Вот почему я последнее время тебя избегал. Я хотел сказать, что это ничего не значит, потому что это просто не может ничего значить.

– Что мне известно и так.

Он снова едва заметно улыбнулся.

– Ясно, – сказал он. – Прости меня. Неделя выдалась очень трудной, моя коронация всего через два дня, и я много работаю… Констанс, я не знаю, как лучше поступить – оставить между нами все, как есть, или попытаться… исправить положение, – продолжал Кадар в более привычной для себя сдержанной манере. – Если хочешь, чтобы я сейчас ушел, так и скажи.

– Нет, не уходи! – выпалила Констанс, не думая. – Я ужасно скучала по твоему обществу! Не хочу терять нечто драгоценное из-за глупости – навязчивой страсти, которая нас связывает.

– Некоторые сказали бы: единственный способ унять зуд – почесать зудящее место хотя бы раз, – с кривой улыбкой ответил Кадар.

– Не скрою, я как раз собиралась предложить такой способ!

Он рассмеялся.

– Признаюсь, я тоже, но сомневаюсь, что нам с тобой хватит одного раза.

Констанс успела прийти к тому же выводу. Поняв, что они снова забрели на очень опасную территорию, она, однако, благоразумно промолчала. Пауза затянулась.

– Так расскажи, – в виде исключения Кадар заговорил первым, – почему ты решила, что не выйдешь за своего богача из Индии?

Констанс всплеснула руками:

– На то есть много причин, но главная заключается в том, что я вообще ни за кого не хочу выходить замуж.

– Потому что брак – это тюрьма.

– Неужели я так говорила? Да, тюрьма… для женщины. Я всегда это знала и не собиралась выходить замуж, но я никогда… до тех пор, пока меня не выбросило на маримонский берег… я никогда всерьез не задумывалась о том, что у меня есть другой выход продемонстрировать отцу свою признательность. Меня изменило пребывание здесь, то, что я попробовала вкус настоящей свободы.

– Когда я впервые увидел тебя, у меня возникло странное чувство: захотелось тебя освободить, – задумчиво проговорил Кадар. – Я почти ничего о тебе не знал, но у меня было явственное желание сбросить с тебя цепи долга… – Он осекся и покраснел. – Обычно у меня не возникает таких странных мыслей.

– И все же именно благодаря тебе я поняла, что я сильнее, чем думала, и ты помог мне увидеть, что мне надоело – очень надоело, – когда меня используют. Не только папа, но и мама тоже… по-своему.

– Констанс…

– Нет, я не обижалась на нее, – всхлипнула она. – А если и обижалась, то совсем немножко. Я думала… я убеждала себя в том, что она меня любит. Не сомневаюсь, так и есть, она любит меня по-своему, но этого недостаточно, Кадар. – Она заправила за ухо прядь волос и посмотрела на Ка-дара в упор. – Я бы ни за что не заставила… не шантажировала… не убеждала… я бы не уговаривала человека, которого я люблю, сделать что-то, что, как мне точно известно, идет вразрез с его самыми заветными желаниями, а ведь именно так она со мной и поступала.

Она снова всхлипнула.

– Я ничего не должна родителям, но должна самой себе – прожить следующие десять, двадцать, пятьдесят лет или сколько мне осталось, так, чтобы это для меня что-то значило. Только не спрашивай, что я имею в виду, я и сама понятия не имею. Знаю только, что в мои планы не входят ни замужество, ни поездка в Индию. И надежда на то, что мне поможешь ты, сюда тоже не входит… разве что мне понадобится твоя помощь, чтобы вернуться в Англию. – Констанс вздохнула, вытерла глаза и с трудом улыбнулась.

– Ты уверена, что хочешь вернуться в Англию? – В глубине души Кадар не сомневался в ее решении, просто ему требовалось время, чтобы разобраться со своими мыслями.

– Куда же мне еще ехать? – простодушно ответила она.

Очевидного ответа на ее вопрос он не знал. Ка-дар покачал головой:

– Ты застала меня врасплох.

– И саму себя тоже. Я ничего подобного не собиралась говорить… что ж, очевидно, я ничего не могла планировать, поскольку не знала, что я тебя увижу. Хочу сказать, я прекрасно понимаю, что сейчас все твои мысли занимает коронация.

– Значит, ты хотела рассказать мне о смене твоих планов уже потом?

– Да. Нет. Не знаю, – смутилась Констанс. – Наверное, в Англию меня отправить легче, чем в Индию, ведь отсюда можно почти без труда добраться до Каира?

Она была совершенно права, но Кадар огорчился. Если он поручит эту задачу Абдул-Меджиду, Констанс уедет из Маримона еще до коронации. Почему ее отъезд так его пугает? Констанс – временное затруднение и ничего больше. Он должен испытывать облегчение.

– Ты говоришь, что понятия не имеешь, чем займешься, когда вернешься в Англию? Ведь там тебя никто не ждет. Останься. Мне доставит величайшее неудобство, если я лишусь придворного астронома до того, как она завершит свою работу. – Да, в том-то и дело. И совершенно ни при чем его желание, чтобы она осталась, потому что они ведь договорились: ничего личного между ними не будет. – Значит, решено? – отрывисто спросил Кадар.

Констанс, однако, нахмурилась.

– Значит, мы по-прежнему должны избегать друг друга или… прости, Кадар, я по-прежнему не знаю, что ты думаешь.

– Я думаю, что, если в костер не подбрасывать топлива, он быстро догорит.

Констанс задумалась и тяжело вздохнула.

– Значит, у нас не остается другого выхода. Придется поступить, как ты говоришь, и не подбрасывать топливо в костер. Не сомневаюсь: если мы будем уверены, что поступаем правильно, нам легче будет справиться.

– Я надеюсь на то же самое.

Она рассмеялась:

– В таком случае мне хотелось бы наслаждаться оставшимся временем рядом с тобой. У нас не может быть романа – боже, какое вычурное слово! Мы не имеем такого права. И даже если бы у нас был роман, все бы так или иначе закончилось моим отъездом. Хуже того, все могло бы закончиться еще раньше, и, представь, как неловко было бы всем сторонам.

– Ты привела замечательные доводы в пользу воздержания.

– Ты согласен?

– Да. Значит, мы договорились.

– Превосходно! – сказала Констанс. – В таком случае я хочу попросить тебя об одной услуге. Я хочу, пока я здесь, выучить твой язык. Вот только не знаю, найдется ли в Маримоне подходящий человек.

– Единственный человек, который более-менее бегло говорит по-английски, – Абдул-Меджид.

– Твой главный визирь меня ненавидит, и я не сомневаюсь, что он сочтет роль учителя значительно ниже своего достоинства.

– Абдул-Меджид считает значительно ниже своего достоинства любую роль, кроме роли главного визиря, – ответил Кадар. – Более того, я уверен, что он считает себя выше меня.

– За что ты его не любишь?

Он ответил не сразу, а когда ответил, его слова оказались намеренно двусмысленными.

– У него… очень традиционные, даже устаревшие взгляды.

– Как и взгляды многих твоих подданных, многих из тех, с кем ты на прошлой неделе разговаривал в оазисе. Однако ты не был с ними так… так… – Констанс прервала себя. – Я лезу не в свое дело.

– Нет-нет, ничего.

Ах, напрасно он произнес последние слова! Констанс поспешила ухватиться за них.

– Тогда расскажи, за что ты его так не любишь, – велела она. – Он очень влиятельный человек, из него вышел бы превосходный союзник, однако ты почти не пытаешься искать его общества.

– Абдул-Меджид, – мрачно ответил Кадар, – заботится только о привилегиях и положении. В погоне за властью он готов пожертвовать своими самыми близкими людьми. Вот в чем источник моей антипатии.

– Готов пожертвовать или пожертвовал?

– Пожертвовал. Своей дочерью, если хочешь знать. – Он уже не помнил ее лица. Не помнил, какого цвета были у нее глаза. Кадар зажмурился, отчаянно пытаясь вызвать в памяти ее образ, но все заволокло туманом. Он почувствовал себя предателем. – Вот теперь я больше не желаю разговаривать на эту тему. – Он встал и направился к лестнице, намереваясь поискать убежище в библиотеке.

Оставшись один, Кадар посмотрел на бумаги, заваливавшие стол. На них было будущее Маримона, утопическая картина возможностей его страны. Однако в голову упорно лезли мысли о человеке, который олицетворял прошлое Маримона. В прежней жизни он встречал многих традиционалистов вроде Абдул-Меджида, готовых почти на все, лишь бы остановить прогресс. Такие люди почитали обычаи и традиции не за их ценность, а просто за сам факт их существования. Однако он всегда гордился тем, что ему хватает чутья и врожденной справедливости; он никогда не отказывался выслушать и их точку зрения.

Неужели его главный визирь другой? Да, их с Абдул-Меджидом разделяет трагедия в прошлом, но это не отменяет того, что у главного визиря есть бесспорные достоинства. За долгие годы и десятилетия он накопил огромный опыт в управлении Маримоном, гораздо больший, чем тот, какой имелся у Кадара. Констанс, как ни неприятно признать, была права, когда предположила, что ему будет легче, если главный визирь встанет на его сторону. Но нет, Кадар понял, что против такого восстают все его инстинкты. Он не хочет поддержки человека, который променял счастье дочери на власть и влияние. Он не позволит человеку, погубившему его юношеские мечты, подорвать новые мечты.

А если попытаться закрыть дверь воспоминаний и взаимной враждебности, избавиться от длинной тени прошлого? Бутрус умер. Зейнаб умерла. Абдул-Меджид – старик. После коронации Кадар придумает, как с почетом отправить его в отставку. Он мрачно улыбнулся. Пока он поручит главному визирю обучать Констанс арабскому языку. Дурное настроение понемногу развеивалось. Перед ним лежали его планы, они почти завершены. Еще несколько недель наслаждаться обществом Кон-станс. Более того, она решила освободиться от оков проклятого брака – правда, теперь он может признать, что именно так он и думал о ее будущем. Она будет свободна. Без гроша в кармане и без помощи близких, зато он может ей помочь. У него есть связи.

Настроение у него опять ухудшилось. Через два дня его коронуют, и он станет эмиром, правителем Маримона. Через несколько недель судьба Кон-станс окажется всецело в ее руках. Она поплывет в Англию, к свободе, а он…

Кадар тяжело вздохнул. Коронация должна знаменовать начало золотого века Маримона, но она же начнет обратный отсчет его личной свободы и приблизит ненавистный брак. С каждым днем ему все меньше хочется жениться на нессарийской принцессе…

Глава 9

– Помазав руки твои этим священным маслом, мы даем тебе, государь наш, силу и власть править страной и защищать твой народ от несправедливости.

Слова, произнесенные верховным муфтием, были почти такими же, которые произносились на коронациях в Маримоне много веков, и похожи на слова, произносимые при коронации правителей в нескольких других государствах Аравии. Так сообщил Констанс Абдул-Меджид, когда вчера переводил ей речи. Ей отвели особое место в Зале приемов; она смотрела, как руки Кадара умащали ладаном. Сегодня он выглядел самым настоящим сказочным принцем. На нем были длинная рубаха и головной убор из тончайшего шелка с золотой вышивкой. Длинный плащ, который скреплялся резной золотой пряжкой, также был расшит золотыми нитями. В центре пряжки она заметила маленький красный бриллиант, спутник огромного красного алмаза Маримона в центре пояса. Бриллианты посверкивали и на его обруче, на сапогах и ножнах церемониального ятагана, висевшего на поясе.

– Помазуя голову твою, – нараспев произносил верховный муфтий, – мы даем тебе, наш правитель, мудрость для справедливого правления.

Констанс не была единственной женщиной, которая присутствовала на церемонии; на этом настоял Кадар, хотя присутствие женщин считалось нарушением традиции. Жены всех визирей, в том числе Ясамин, стояли рядом с мужьями. За открытыми дверями толпились придворные и дворцовая прислуга – как мужчины, так и женщины. Но она была единственной женщиной, занимавшей официальный пост. Констанс недолго позволила себе полюбоваться своим нарядом, который дедушка Ясамин сшил точно по ее рисунку. Рубаха и шаровары из небесно-голубого шелка были намеренно простыми, чтобы не отвлекать внимания от поразительной красоты ее верхнего платья. Темно-синее, цвета ночного неба над пустыней, платье с воротником-стойкой и очень длинными и узкими рукавами поражало необычным узором. Жемчугом и серебряным шнуром были обозначены все главные созвездия, а само платье, если его разложить, представляло собой точную карту звездного неба Аравии. Констанс была буквально окутана звездами. Никогда, никогда она не забудет этого дня!

Верховный муфтий тем временем готовил особое масло для последней части церемонии. Любой, кроме Кадара, потерялся бы в величественных нарядах, приковывающих взгляд мерцанием золота и сверканием драгоценных камней, огнем, который как будто горел в огромном бриллианте на его поясе. Но, несмотря на царственную осанку, личность Кадара невозможно было подавить. В его позе и выражении лица угадывалась властность. В его пытливых умных глазах были сила, непреклонность – все, что отличает подлинного, прирожденного правителя от простых смертных.

– Помазуя сердце твое, – нараспев произнес верховный муфтий, – мы наделяем тебя, о наш эмир, вечной и безусловной любовью к нашему народу, и во имя этого народа мы объявляем тебя эмиром Кадаром Маримонским.

Присутствующие дружно упали на колени в знак почитания. Констанс последовала общему примеру. Все испытывали гордость, сознавая, что стали свидетелями исторического события. Царственный вид Кадара переполнял свидетелей церемонии благоговением.

Слезы навернулись на глаза Констанс – коронация навсегда привязала Кадара к Маримону. Церемония знаменовала собой начало новой эпохи для его страны, но одновременно означала официальный конец его прежней жизни. Отныне его роль – правитель Маримона. Его будущее здесь; он создаст такую страну, которая нужна его подданным. Новый рассвет. А для нее это начало конца. Какое-то время она тешила себя иллюзиями, что положение придворного астронома имеет какое-то значение. Скоро ей тоже придется отплыть в будущее и самой решать, какую форму это будущее примет, какую роль она создаст для себя. Констанс больше не могла сдерживать слезы. Здесь, в Зале приемов, при завершении самого трогательного и судьбоносного ритуала, она наконец призналась себе, что влюблена в того, кто стал эмиром. Никогда еще она не испытывала таких чувств к мужчине, потому что раньше любовь уравнивалась для нее с браком, а потому с принуждением и заточением. Здесь ни о каком браке не могло быть и речи, а даже если бы и могло… Нет, она не передумала. Но до последнего времени Констанс не приходило в голову, что можно одновременно испытывать два совершенно разных чувства: сильное и глубокое влечение к мужчине и пылкую решимость никогда не быть ничьей собственностью!

Потрясенная, она поднялась на ноги вместе с остальными, повинуясь жесту Кадара. Смущенная, она слушала его речь, замечая, как присутствующие очарованы его словами. Она оценила, что не у нее одной на лице слезы, оценила уверенность, с какой говорил новый правитель, зная, что подданные прислушиваются к каждому его слову.

Кадар закончил коронационную речь и, когда раздались первые приветственные возгласы, направился прочь из Зала приемов, а Констанс встала сзади, за двумя рядами визирей, которые должны были следовать за эмиром. Мысли ее приняли другое направление, как в предыдущие ночи. Она стала думать о двух других женщинах. О принцессе, на которой должен жениться Кадар. И о той, которая разбила его сердце.

Было очень поздно, точнее, очень рано, когда Кадар наконец снял официальный наряд. Он должен был чувствовать крайнее утомление, поскольку день его коронации оказался очень долгим, но вместо того голова была легкой, спать совершенно не хотелось. Он немного отстранился от действительности, как было и весь день – как будто он наблюдал за собой со стороны. Теперь он официально эмир Маримона, первое лицо в государстве. Теперь у него есть все, что хотел Бутрус, и он собирается превратить государство в нечто, о чем не мечтал его брат. Визирям он раскрыл свои замыслы лишь в общих чертах; то же самое повторил, обратившись к подданным, когда вышел на главную площадь после церемонии. Невозможно было сказать, не является ли очевидное воодушевление, с каким встретили его слова, просто плодом восхищения красотой церемонии. Когда он подробно представит свои планы на публике в специальном помещении во дворце, которое сейчас как раз готовят к его выступлению, тогда он узнает больше.

Неужели Бутрус пришел бы в ужас от его замыслов? Скорее, он был бы озадачен. Бутрус наверняка растратил бы по мелочам огромное нессарийское приданое. Стал бы покупать экстравагантные игрушки вроде заказанной им трехмачтовой шхуны, лошадей, с которыми он не слишком хорошо управлялся, и еще неизвестно какие предметы роскоши. Он получил бы большую сумму денег. Требовалось усердие и много лет, чтобы пустить их по ветру, но, возможно, Бутрусу и в голову не приходило, что приданое жены можно тратить как-то по-другому. Наверное, брат спросил бы: какой смысл менять обычаи, традиции и образ жизни, складывавшиеся веками?

– Прогресс, братец, – тихо сказал Кадар.

Одетый только в хлопчатобумажную рубаху, он смотрел на свои владения с террасы на крыше, вдыхая свежий ночной воздух, слушая, как вдали тихо плещут волны. Они были разными, как ночь и день, – он и его брат. Но иногда, вот как сейчас, ему недоставало Бутруса. Он не жалел о своей многолетней добровольной ссылке, потому что он не мог оставаться здесь и быть свидетелем… нет, это было бы нестерпимо больно. Но ему хотелось, чтобы Бутрус приехал и навестил его. Может быть, при виде быстро меняющейся Европы у его брата открылись бы глаза и он понял, что и на родине необходимы перемены.

– А может, и не понял бы, – произнес Кадар вслух.

Все, что составляло смысл жизни Бутруса, находились при нем. Государство, которым он правил, подданные, которые его почитали, династия, потомки, которые должны были прийти ему на смену.

Потомки, которые должны прийти ему на смену.

Как только закончат праздновать его коронацию, придется назначить день свадьбы. До последнего времени коронация служила Кадару щитом – как оказалось, очень эффективным. Теперь он разоружен и вынужден ждать другого ритуала, связанного со сменой его гражданского состояния. Он женится ради денег и наследника. Да, деньги пойдут на пользу его подданным, и, если бы причина была только в них, может быть, он не испытывал бы сейчас такое душевное смятение. Но жениться с целью создания династии? Сама мысль о такой женитьбе наполняла его отвращением. Дети – живые люди, а не будущие наследники престола. Их необходимо приводить в наш мир с единственной целью – чтобы их любили.

Ах, любовь! Сладкая идеальная любовь. Она случается лишь раз в жизни, чаще всего в невинной юности. Он отпил из этой чаши, ему позволили мельком увидеть рай. Что было бы, если бы он боролся, убедительно отстаивал свою правоту, просто взял бы дело в свои руки, преодолел все ее угрызения совести и привел бы дело к желаемому результату? Но он этого не сделал, а семь лет спустя жалеть о минувшем поздно. Он был бы счастлив, у них была бы прекрасная семья, однако этому не суждено было случиться – и теперь уже не случится. Что же касается брака без любви, которого хотят от него подданные, брака, на который с радостью пошел бы его брат…

Услышав шаги, он обернулся. На террасу поднялась Констанс. Пышные волосы плыли за ней, словно облако. Увидев его, она встала как вкопанная. Кадар протянул руку:

– Ты мне не мешаешь!

Она подошла, ее окружал призрачный предрассветный полумрак. Как обычно, она была босиком.

– Осматриваешь владения после того, как они официально стали твоими?

Само ее присутствие успокаивало его.

– Да, во мне неожиданно проснулись деспотические замашки.

Наградой ему послужила обезоруживающая улыбка Констанс.

– Что привело сюда тебя? – спросил он. – Тебе не спалось?

– А тебе?

Он тихо рассмеялся.

– Может быть, сейчас я сплю. Сегодняшний день кажется мне одним долгим сном.

– Кадар, ты был великолепен. Церемония прошла очень трогательно. Не сомневаюсь, ты станешь правителем, которого заслуживают твои подданные, и, судя по тому, как они откликнулись на речь, они со мной согласны.

Как ни странно, он обрадовался, хотя в ответ лишь пожал плечами.

– Сегодня ты тоже выглядела великолепно. Отличная мысль – разместить на платье карту звездного неба. Но я имею в виду человека в наряде, а не сам наряд. – Он повернулся к ней лицом, посмотрел на нее сверху вниз – широко распахнутые большие глаза, брови вразлет, мягкие губы… Он с самого начала разглядел в ней сочетание силы и слабости. Сердце у него екнуло. Жажда, голод, что-то более сильное и мощное, чем простое желание, овладело им. Он зарылся пальцами в ее кудри, шелковистые и мягкие, которые ласкали ему плечо. Ему показалось, что его губы прикасались к ней целую вечность назад. Каждый из них ждал, что другой отстранится, но на самом деле их губы сближались.

Когда их губы встретились, Кадару показалось, что ничего естественнее не может быть. В голове не осталось мыслей о том, правильно он поступает или нет. Их поцелуй терпеливо дожидался своего часа, и сейчас они упивались друг другом. Они постепенно сливались, превращаясь в одно целое. Констанс закрыла глаза. Она ощущала в поцелуе вкус звездного света, что-то неземное, ярко сияющее, однако этот свет ускользнул бы между ее пальцев, если бы она попробовала его схватить. Поцелуй, который не мог быть земным, однако казался совсем настоящим.

Она вздохнула, когда Кадар притянул ее к себе, крепко обхватив рукой за талию. Она прижалась к нему всем телом, всеми своими изгибами и выпуклостями. Констанс гладила его мощные плечи, наслаждаясь напряжением, удивительным после нежных поцелуев. Потом поцелуи стали как вино: неистовые, сладкие, мучительно сладкие. От них ожило ее тело, отчего она снова таяла, и ей казалось, что вместе с ним может улететь к звездам.

Поцелуи стали глубже; теперь они опьяняли. Она провела языком по его нижней губе, лизнула краешки его рта. Потом их языки соприкоснулись, усиливая тайную связь, отчего пульс у нее участился, превратившись в мерцающее созвездие. Все пульсировало: губы, груди, кончики пальцев, низ живота, пальцы ног и все в совокупности. Она чувствовала, как он возбудился, но поцелуи оставались пробными, тоскующими. Ей хотелось еще, еще и еще. На какое-то время поцелуи стали смыслом ее жизни. Наконец ее накрыло мощной волной желания, поразившей ее саму. Кадар ощутил то же самое. Они невольно отпрянули друг от друга, потому что продолжать уже не могли. Они остановились, потому что должны были остановиться. Они посмотрели друг на друга, опьяненные, завороженные. И наконец, разомкнули объятия.

– Спасибо тебе, – тихо сказал Кадар.

Констанс не могла не улыбнуться:

– Это тебе спасибо.

Он покачал головой, поцеловал ее в лоб, улыбнулся в ответ – такой нежной улыбки она у него раньше не видела.

– Не за поцелуи, надеюсь, удовольствие было взаимным.

– Да, – прошептала она и, не в силах удержаться, отбросила волосы с его лба, проведя кончиками пальцев по его щеке, лаская гладкую кожу и щетину на подбородке.

Он взял ее за руку, поднес к губам, нежно поцеловал в ладонь.

– Констанс, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты напоминаешь: я не только правитель, но еще и мужчина.

– Кадар, глядя на тебя, я всегда в первую очередь вижу мужчину и только потом – правителя.

Он рассмеялся, не выпуская ее руки, и повел ее к горе подушек, которую она принесла к телескопу.

– Я хочу кое о чем с тобой поговорить.

– Звучит серьезно, – ответила она, усаживаясь поудобнее.

Он сел рядом с ней, скрестив ноги. Она пыталась, но у нее еще не получалось сидеть в такой обманчиво расслабленной позе. Ноги у него были босые. У него высокий подъем, как у нее. Она замечала это и раньше. Здесь? Нет, у моря, в первый день, когда они вместе поскакали туда верхом.

– Я решил, что не хочу жениться, – сказал Ка-дар, резко выводя ее из раздумий.

– Что?! – Констанс изумленно смотрела на него, думая, что, скорее всего, ослышалась.

– Не могу. Нет. Дело не в этом. Не хочу!

– Но почему? – ошеломленно спросила она. – Что заставило тебя передумать? Кадар, ты представляешь себе последствия? И приданое… ты говорил, что оно нужно тебе, чтобы воплотить свои замыслы в жизнь.

– Да, – устало ответил он, – но я не хочу жениться ради денег, а ведь к этому все сводится.

– Но что же ты будешь делать?

– Понятия не имею. Последствия настолько серьезны, что сейчас мне не хочется даже думать о них. Я собираюсь сдержать слово, данное сегодня. Ради моего народа я обязан выполнить задуманное, но не ценой предательства собственной совести, на что придется пойти, если я женюсь только для того, чтобы приобрести средства для воплощения моих великих идей. Я должен найти другой способ. И я его найду… как-нибудь. Я знаю, Констанс. – Он провел рукой по волосам. – К такому выводу я пришел только что и еще не до конца все обдумал. Сегодня был решающий день, но не в том смысле, в каком я думал раньше. Прости, мои дела тебя не касаются, но я подумал…

– Что я тебя пойму, – закончила она, беря его за руку.

– Да. – Он крепко сжал ее пальцы. – Мы не в равном положении, но у нас есть… если не сходство, то параллели.

Она улыбнулась про себя. Даже под влиянием крайнего стресса Кадар по-прежнему тщательно подбирает слова. Но то, как крепко он сжал ей руку, напомнило Констанс, что сейчас он в самом деле находится в крайне трудном положении.

– Расскажи, – тихо начала она. – Может быть, если ты все подробно расскажешь, тебе станет легче. И ты поймешь, как поступать дальше.

– Не знаю, с чего начать.

– Как во всех хороших историях, лучше всего начать сначала.

Если бы она так пристально не наблюдала за ним, если бы была ночь, а не предрассветный час, она бы ничего не рассмотрела. Но она заметила искорку, промелькнувшую в его глазах. Он долго молчал. Кадар удалился за свой непроницаемый вид. Наконец он заговорил.

– Тогда начну со своей поездки в Нессару, – сказал он. – Я отправился туда после того, как принес обет моей стране, похоронив брата. Я поехал, твердо намереваясь разорвать помолвку с принцессой Тахирой. Как тебе известно, ответственность за государство, которым прежде управлял мой брат, стала для меня огромным потрясением. Я не имел желания вдобавок взваливать на себя ответственность и за его будущую жену.

– Хотя ты понимал, что на карту поставлено большое приданое?

– Да. В то время я думал только о себе, о моих чувствах, которые… одним словом, тогда я еще не мыслил как правитель. Я размышлял как человек, который знает, что никогда не женится. Жениться ради приданого, ради унаследованного государства… такое было не по мне. Но тогда я еще не рассматривал свое положение с точки зрения моих подданных, не заботился о них.

– Они заставили тебя передумать?

Он ответил не сразу:

– Буду с тобой честен. По-моему, если бы я не прервал поездку в Нессару, я бы действовал, повинуясь порыву, и разорвал помолвку. Но вышло так, что я решил по пути заехать в соседний эмират, чтобы навестить друга. Аджар, по странной причуде судьбы, тоже недавно взошел на престол – в Квариме. И он тоже провел много лет за границей, где жил как частное лицо. Он спросил, что я собираюсь делать, став правителем Маримона, и я довольно легкомысленно ответил: «Постараюсь стать лучшим правителем, чем мой прославленный и всеми любимый старший брат». Хотя тогда я понятия не имел, о чем говорю, я невольно задался вопросом, является ли самым мудрым решением разрыв союза, сделанного Бутрусом, который пользовался большой популярностью у подданных.

– Но ты говорил, что хочешь быть другим, не таким, как Бутрус.

– Да, – кивнул Кадар, – но потом…

– Ты только что потерял брата, ты приобрел власть, о которой никогда не мечтал, и думал о потере всего, чего ты добился сам с тех пор, как уехал отсюда. – Констанс сжала ему руку. – Ты потерпел крушение, совсем как я.

– Да, наверное. Кроме того… Аджар помог мне понять, что я веду себя крайне самонадеянно. Именно он напомнил о том, что мне предстоит управлять государством и ничто – даже мои драгоценные книги, как он выразился, – не должно затмевать этого факта. После его слов я понял, что потакал своим слабостям, ставил личные потребности на первое место. К тому времени, как я добрался до Нессары, я решил не разрывать помолвку, а отложить свадьбу. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что просто тянул время, пытаясь примириться со своим положением.

– Ты познакомился с принцессой, пока был в Нессаре? Вы с ней обсуждали вашу свадьбу?

– Нессара – страна, где придерживаются традиционных представлений. Там женщины по-прежнему обязаны закрывать лицо на публике. Во дворце они живут на своей половине, в гареме. На нашей встрече с принцессой Тахирой присутствовало много народу. Я сразу понял, что она отнеслась ко мне крайне равнодушно – как и я к ней. Мне стало не по себе, но тогда, повторяю, я был эгоистичен, был уверен: самое главное – набраться решимости. Лишь недавно и только потому, что я сравнивал твое и мое положение, я задумался о ее чувствах – точнее, об их отсутствии. Мне стало стыдно.

– Кадар, – робко проговорила Констанс, – пожалуй, нет смысла сравнивать наше положение. Твоя принцесса Тахира… может статься, то, что ты принял за равнодушие, было просто застенчивостью или даже вполне понятным трепетом. Девушка тебя совсем не знает. Она не имеет права голоса в данном вопросе, но у нее, конечно же, есть чувства. Принцесса наверняка чувствует себя как… посылка, которую передают от одного правителя другому, даже не посоветовавшись с ней. Едва ли можно ожидать, что она в восхищении припадет к твоим ногам.

Он рассмеялся, но с горечью.

– Ты не сказала ничего, что не приходило бы мне в голову, – конечно, лишь в последнее время. Какими бы ни были ее чувства, у нее, как и у тебя, нет другого выхода. Ей остается лишь подчиниться. И, как и у тебя, в случае нашей свадьбы у нее не останется другого выхода, кроме как имитация привязанности. Она должна будет играть роль послушной жены. Кажется, ты назвала такое поведение корыстной любовью.

Да, она так говорила, и она не кривила душой, но Констанс стало очень не по себе.

– Кадар, и все же между нами есть большая разница, – сказала она. – Ты человек честный и порядочный. Если бы тебе пришлось жениться на этой принцессе, ты сделал бы все, что в твоих силах, чтобы она была счастлива.

– Лестно слышать, как ты в меня веришь, но ты сама себе противоречишь. Ты хочешь сказать, что я мог бы заставить принцессу Тахиру быть счастливой, однако настаиваешь, что за свое счастье отвечаешь только ты сама. Я ведь тоже могу быть уверен лишь в собственных чувствах. Я готов пожертвовать почти всем ради моей страны, но не своей порядочностью. – Он оттолкнул ее руку. – Я думал, что ты поддержишь мое решение. Я думал, этот брак, организованный братом, так же отвратителен для тебя, как твой брак был отвратителен для меня.

– Сейчас ты впервые в этом признаешься!

Он едва заметно улыбнулся:

– Мне не нужно было ни в чем признаваться. Ты без труда читаешь мои самые сокровенные мысли.

– Ты так думаешь?! – ошеломленно воскликнула Констанс. – По-моему, прочесть твои мысли почти невозможно. Особенно когда ты замыкаешься в себе. А вот ты всегда меня понимаешь; мои мысли для тебя – открытая книга.

– Наоборот. Сегодняшняя твоя реакция меня удивила.

Констанс прикусила губу. По правде говоря, услышав, что он не хочет жениться, она испытала огромное облегчение, и ее реакция, а также осознание, насколько он ей небезразличен, застали ее совершенно врасплох.

– К моему решению не ехать в Индию ты отнесся настороженно. Ты хотел, чтобы я хорошенько подумала и заверила тебя, что мое решение никак не связано с моими чувствами к тебе – то есть не связано с возникшим между нами влечением, – поспешно исправилась она.

Кадар медленно кивнул.

– Ты хочешь услышать такое же заверение, что твое присутствие здесь, наши отношения, как их ни называй, не повлияли на мое решение?

– А они повлияли?

Он выпрямился и посмотрел в холодное утреннее небо. Солнце еще не взошло, но звезды уже побледнели.

– Противоречие между моим желанием тебя и полным отсутствием интереса к принцессе – одна из причин, которые заставили меня передумать, но не главная причина. На самом деле все очень просто. Я не люблю ее, а намереваясь всегда поступать по совести, я не могу жениться на той, кого не люблю.

– Кадар, ты ее совсем не знаешь.

– Но я знал, что такое любовь, и понимаю, что принцесса Тахира никогда не займет такого же места в моей душе, – возразил он. – Никто не в состоянии его занять. Невозможно состязаться с совершенством, еще менее возможно его превзойти. И даже если бы такое было возможно, едва ли судьба оказалась бы настолько жестокой, чтобы позволила истории повториться в такой извращенной форме.

– Что значит «в извращенной форме»?

Но Кадар уже встал и смотрел вдаль. Небо начинало менять цвет, предвещая восход солнца.

– Так что можешь успокоиться. Свое решение я принял самостоятельно.

Констанс с трудом встала и подошла к нему, решив, что не позволит отсекать ее. Она тронула его за рукав рубахи.

– Тебе стало легче после того, как ты принял решение? Огромное облегчение испытала только я, хотя по-прежнему понятия не имею, какие могут быть последствия. Более того, когда я обо всем думаю, то мне становится страшно. И все же я больше испытываю облегчение, чем страшусь, и надеюсь на лучшее.

Наградой ей стала ободряющая улыбка.

– Знаешь, я могу облегчить тебе дорогу к твоему будущему, если ты позволишь.

– Нет!

– Констанс, я не имею в виду деньги. Я обладаю определенным влиянием.

– Об этом я не подумала.

– Так подумай, прошу тебя.

– Хорошо, подумаю… Но ты не ответил на мой вопрос.

Он с горечью усмехнулся:

– Да, я испытываю облегчение, но меня, как и тебя, пугают последствия. Мне нужно очень хорошо подумать обо всем, каким-то образом найти другой способ исполнять свой долг по отношению к подданным, не пятная свою совесть. Кроме того, необходимо подумать о принцессе Тахире и ее близких. Они ожидают, что я сдержу слово и назначу после коронации дату свадьбы. Все необходимо устроить с дипломатической тактичностью, точно соблюдая традиции и обычаи, так что пока дело должно остаться нашей тайной.

– Едва ли я расскажу обо всем Абдул-Меджиду на уроке языка!

Кадар вздрогнул.

– Надеюсь, что нет. Кстати, хорошим ли учителем он оказался?

Констанс произнесла несколько фраз на арабском, а заметив одобрение Кадара, заговорила смелее.

– Ты делаешь значительные успехи. Твое произношение превосходно. У тебя способности к языкам?

– Не знаю. Я умею читать на французском и немецком… да, и на латыни тоже… но возможности говорить на этих языках у меня никогда не было. Хотя мне нравится говорить. Мы обсуждали книги. Абдул-Меджид очень начитан. Жаль, что ты не можешь себя заставить полюбить его, потому что наши беседы кажутся мне крайне интересными и поучительными. Насколько я понимаю, больше никто его страсти не разделяет.

– Сейчас никто, – ответил Кадар. – Но когда-то у него был такой человек.

Его жена? Констанс ждала объяснений, но ей показалось, что Кадар больше ничего не собирается говорить, поэтому Констанс решила спросить самого Абдул-Меджида. Кроме того, в голове у нее крутилось еще множество интересных тем для обсуждения. Отвлекшись, она засмотрелась на восход солнца, покоренная красотой природы.

– На такое я могу смотреть вечно.

– Я тоже.

Кадар восхищался не восходом. Кадар смотрел на нее, и в его глазах пылал огонь, жгущий не меньше солнечного жара. Тот поцелуй. Те поцелуи. Она считала их концом и началом, но теперь в ее предательском теле появились другие мысли.

– Вчера ночью я видела комету, – сказала Констанс, потому что надо было что-то сказать. – Я решила, что это хороший знак для тебя в день твоей коронации.

– Гораздо чаще в кометах видят знамение природных катастроф, – возразил Кадар. – Землетрясений. Засух.

– И простуду кошек, – вспомнила Констанс. – После того как в Пруссии видели комету, тамошние кошки начали чихать.

Кадар рассмеялся:

– Такой истории, точнее, сказки про комету, я еще не слышал.

Он по-прежнему пылко смотрел на нее. Она подозревала, что в ее ответном взгляде есть такой же жар.

– Как бы там ни было, – заметила она, – оказалось, что это только падающая звезда.

– Значит, ты не видела никакого знака – ни хорошего, ни дурного.

– Тебе и не нужно никакого знака. На небе написано, что ты будешь лучшим правителем Маримона в истории.

Они не касались друг друга, но смотрели так, словно их тела сплелись.

– Я думал, придворные астрономы не умеют предсказывать события.

– Кадар, я уверена в своем пророчестве.

– Констанс… – Он коснулся ее волос.

Она подняла лицо. Он нагнулся к ней. Грохот на площади, где начали убирать остатки пира, заставил обоих вздрогнуть.

– Уже утро, – вздохнула Констанс. – Твой первый официальный день в качестве правителя Маримона, а ты еще не спал. Должно быть, ты очень устал.

– Да, – ответил Кадар, улыбаясь. – Празднества продолжались допоздна. Мне необходим день отдыха. Но я не собираюсь спать целый день. Я хочу провести день вдали отсюда.

– Значит, ты только день в своей новой роли, но уже собираешься бежать! – поддразнила она.

– Наоборот, я проведу день в размышлениях, прежде чем надену тяжелую мантию власти. – Он покосился на восходящее солнце. – Если мы хотим использовать сегодняшний день оптимальным образом, нам лучше уехать как можно скорее.

– Мы? Нам? Разве ты не хочешь побыть в одиночестве?

– Констанс… – Он взял ее за руку, поцеловал кончики пальцев. – Мы оба освободились от обещания, данного по ошибке из чувства долга и чести. Нам обоим придется иметь дело с последствиями, причем очень скоро. Но разве нельзя нам взять день для себя, чтобы недолго порадоваться такой свободе?

Что он имел в виду под словом «порадоваться»? Теперь, когда убран барьер в виде его помолвки, ничто не может помешать им… не это ли имел в виду Кадар? Констанс решила, что лучше не спрашивать.

– Да, – просто сказала она. – Да, пожалуйста. Мне бы очень этого хотелось.

Глава 10

Кадар опустил парус на небольшом судне-дау и проворно спрыгнул на отмель, чтобы вывести судно на берег. Когда она впервые увидела суденышко, прыгавшее у причала, и поняла, что его день отдыха включал морскую прогулку, у нее разыгрались нервы. Но он оказался верен своему слову и не выходил из спокойного залива. Он вел суденышко опытной рукой, и она очень быстро успокоилась, наслаждаясь свежестью морского бриза, который ерошил ей волосы солеными брызгами, которые попадали на лицо. Она вовсе не сравнивала их прогулку с тем днем, когда «Кент» пошел ко дну.

Вскоре деревянный корпус уткнулся в песок. Она ступила в мелкую воду, радуясь прикосновению волн к лодыжкам, глядя, как Кадар затаскивает судно выше на берег, на мягкий белый песок за линией прибоя. По пути он почти ничего не говорил, просто время от времени успокоительно поглаживал ее по руке, когда дау подбрасывало на очередной волне. Раньше ей и в голову не приходило, что он умеет ходить под парусом, хотя, когда она так сказала, он рассмеялся.

– Такое путешествие на верблюде заняло бы несколько дней. Наши дау – верблюды моря здесь, в Маримоне. У нас все умеют ходить под парусом.

– Мне хотелось бы научиться, – задумчиво проговорила Констанс. – Хотя когда я вернусь в Англию, вряд ли мне пригодится умение ходить под парусом.

Кадар молчал, и она обрадовалась. Англия – тоскливая тема в такой прекрасный день. Ей не хотелось думать об Англии. Сегодня они с Када-ром плывут по течению и от прошлого, и от будущего. Они беглецы. Констанс слегка встряхнулась. Здесь, кроме них, никого нет. Они на пустынном берегу, а впереди их ждет…

«Прекрати об этом думать! Просто наслаждайся!» Она огляделась по сторонам. Наступало время отлива; обнажилась широкая полоса влажного золотистого песка. Странные скалы, образовавшие естественную бухту, примыкали к утесам. Заинтригованная, Констанс побрела к ним и взобралась по грубым ступенькам, вырубленным в скале. Нет, это не бухта, а огромный скалистый бассейн, вода в котором оказалась темно-бирюзового цвета. Стоя на узкой стене, образованной гладким камнем, она стала пробираться к дальнему концу, где камни спускались к воде, словно маленький стапель. Кадар подхватил ее, помог спуститься на узкий пляж.

– Как интересно! Это природное образование?

– Пришлось потрудиться, чтобы немного углубить его, и вырубить ступени, по которым ты поднималась, а в остальном – да, это редкое природное явление.

– Настоящее чудо!

– Рад, что ты так думаешь, – улыбнулся Ка-дар. – Здесь также совершенно безопасно – как видишь, с этого края очень мелко.

Наконец до Констанс дошло, и у нее засосало под ложечкой.

– Ты привез меня сюда, чтобы научить плавать!

– Здесь учился плавать я сам.

– Правда? Кто тебя учил?

– Отец, – ответил Кадар. – Когда я был очень маленьким, лет четырех или пяти, он привез сюда нас с Бутрусом в дау, похожей на ту, в которой сюда приплыли мы.

– Значит, и ходить под парусом тебя научил тоже он?

– У тебя удивленный вид. Повторяю, у нас в Маримоне все умеют ходить под парусом.

Констанс смущенно пожала плечами:

– У тебя все выходит так естественно: отец учит сыновей плавать и ходить под парусом. Я думала… у меня сложилось впечатление, что ты… Нет, не важно.

Она отвернулась, стесняясь нахлынувших на нее чувств, и побрела по песку к их судну, в тени которого Кадар расстелил одеяло.

– Здесь в самом деле очень красиво, – весело произнесла она, когда он догнал ее.

Он смотрел на нее таким взглядом, что она поежилась, уверенная, что он читает ее мысли. Так оно и оказалось.

– Твой отец…

Констанс хлопнула в ладоши:

– Прошу тебя, давай не будем о нем говорить – хотя бы сегодня! Расскажи лучше о своем отце. И о брате.

Он колебался, но потом, к ее облегчению, решил выполнить ее просьбу.

– Я говорил тебе, что мы с Бутрусом были совсем не похожи друг на друга, – сказал он, – и у тебя, наверное, сложилось впечатление, что я не был счастлив, пока рос в Маримоне. Все не так. В детстве мы дружили, а когда дело доходило до того, что отец считал мужскими занятиями – верховой езды, плавания, хождения под парусом и владения мечом, – у меня проявлялись способности к таким вещам.

– Значит, отец тобой гордился?

– Он был… доволен мною, – ответил Кадар, как обычно, тщательно подбирая слова. – Я оправдал его ожидания. – Он набрал в руку пригоршню песка и выпустил струйку сквозь пальцы. – К сожалению, отец превращал наши игры в состязания, побеждать в которых, естественно, должен был Бутрус как его наследник. Но часто я превосходил старшего брата.

– Соперничество братьев – совершенно естественное явление! – воскликнула Констанс. – Веди ты себя иначе, ты был бы очень странным ребенком!

Кадар с горечью рассмеялся:

– Да, отец считал меня очень странным ребенком.

– Потому что ты предпочитал учение таким вот мужским занятиям, которые он так любил? Разве он не понимал, что сам во всем виноват? Что он сам толкает тебя в библиотеку, потому что там, скорее всего, единственное место, где брату не захочется с тобой состязаться? – Она говорила возмущенно, тронутая образом юного Кадара.

Он смотрел на море, но мысли его явно были обращены вглубь себя.

– Возможно, потому, – медленно проговорил он, – что ты слишком много времени смотришь на звезды в телескоп, ты видишь мир по-другому. Я хочу сказать, – продолжал он, беря ее за руку, – что раньше я даже не думал о том, что моя погруженность в книги стала бегством. Очень может быть, ты права, но, если так, отец оказал мне хорошую услугу.

– И все равно, тебе нелегко было чувствовать себя непохожим на Бутруса. Над тобой насмехались за то, что ты столько времени тратишь на учение, нарочно уклоняешься от дворцовой жизни – однажды ты говорил, что «с точки зрения темперамента, интеллекта и во многом нравственности совершенно не подходил к жизни во дворце».

– Похоже, не только я прекрасно запоминаю разговоры, – вздохнул он. – Нет, Констанс, несчастным я не был. Мы с Бутрусом все равно росли бы врозь, потому что наши характеры были очень несхожими.

– Наверное, когда ты рос, тебе было очень одиноко.

Он застыл. Что-то снова мелькнуло в его глазах. Горе? Боль?

– Нет, потому что мне повезло найти друга, разделявшего и мои интересы, и мои взгляды на жизнь при дворе.

– Рада, что у тебя был друг. Он по-прежнему здесь, в Маримоне?

Кадар вздрогнул.

– Не «он», а «она», – мрачно проговорил он, – и она умерла.

– Ах, Кадар! Мне так жаль.

Он выпустил ее руку и покачал головой.

– Мы приплыли сюда, чтобы насладиться свободой, – сказал он, вставая, – чтобы бежать от прошлого и будущего, а не погрузиться в них. Так ты позволишь научить тебя плавать?

Тема была закрыта, и, какой бы интересной она ни была, Констанс не хотелось портить день. Она тоже встала, со страхом глядя на спокойную гладь бассейна.

– Что обычно надевают, когда плавают?

Она с облегчением заметила, как прояснилось лицо Кадара.

– Я обычно не надеваю ничего.

– Вот как! – Она густо покраснела, не из-за того, что он сказал, а из-за картинки, которая возникла перед ее глазами: его мускулистые плечи, длинные ноги, крепкие ягодицы…

– Надеюсь, ты не предлагаешь мне… то есть, надеюсь, что ты…

– Скромность и благопристойность не пострадают, – с широкой улыбкой ответил Кадар. – Хотя предупреждаю, одежда будет тебе мешать, и в самом деле гораздо легче…

– Кадар!

Он насмешливо поднял руки вверх:

– Сними верхнее платье, а все остальное оставь. На солнце твоя одежда быстро высохнет. Ты уверена, что хочешь учиться, Констанс? Я не подумаю о тебе хуже, если ты раздумала.

Она посмотрела на бассейн, а потом на море. Возможность того, что она снова попадет в кораблекрушение достаточно мала, но, зная, что она умеет плавать, она будет гораздо увереннее в следующий раз, когда поплывет по морю на корабле. Что произойдет скоро. Ей не хотелось думать об отплытии. Как не хотелось и оставаться заложницей своих страхов.

– Возможно, ты и не подумаешь обо мне хуже, – решительно заявила она, – зато подумаю я.

Она расстегнула верхнее платье, рубашку и поспешно сняла, пока храбрость не оставила ее. Она осталась в тонкой полупрозрачной муслиновой сорочке на узких бретелях, оставлявшей голыми плечи. Почти как бальное платье, подумала она, хотя, будь на ней бальное платье, она носила бы и корсет. Хотя грудь в такой сорочке была прикрыта, она просматривалась под прозрачной тканью. Констанс скрестила руки и с облегчением заметила, что Ка-дар подчеркнуто повернулся к ней спиной.

Он расстегнул рубаху и снимал ее через голову. Под рубахой на нем ничего не было. Она посмотрела на него, и во рту у нее пересохло. От широких плеч фигура сужалась к талии. Широкий кушак, стягивавший шаровары, низко спускался на бедра. Когда он повернулся, внутри у нее все затрепетало. Его тело можно было сравнить не с греческой статуей, горой чрезмерно развитых мускулов, которые неубедительно выпирали во всех мыслимых местах, а с фигурой настоящего атлета. Он был по-настоящему красивым и эстетичным.

– Ты готова?

Констанс, густо покраснев, кивнула и решительно направилась к тому концу бассейна, где вода была мелкой.

Может, он совершает ошибку? Сегодня его выдержка подвергнется суровому испытанию, думал Кадар, глядя, как Констанс идет по песку. Хотя ее одежда и была не совсем прозрачной, глаза видели формы того, что находилось под сорочкой, и его тело откликнулось с тревожной быстротой. Он отвел глаза от манящих очертаний ее ягодиц, заставляя себя сосредоточиться на уроке плавания.

Он начал с того, что учил ее держаться на воде. Через полчаса она впервые в жизни проплыла небольшое расстояние, а когда Кадар спросил, не устала ли она, только рассмеялась.

– Я наслаждаюсь! – ответила она и еще несколько раз ударила руками по воде, подняв фонтан брызг.

* * *

Еще час – и Констанс проплыла до противоположного, глубокого конца бассейна. Кадар все время держался с ней рядом.

– Получилось! – воскликнула она, прижимаясь к камню и тяжело дыша от усталости, но раскрасневшись от восторга. – Получилось!

– Да, – согласился Кадар, улыбаясь. Он хотел поцеловать ее. Желание, о котором он запретил себе думать во время урока, стремительно вернулось.

Под водой Констанс была в сущности голой. Теперь, когда он больше не поддерживал ее, тело вспомнило ощущения: мягкая плоть, но на удивление крепкие мышцы. Тело, привыкшее к работе. Соски прикасались к его рукам, когда он поддерживал ее. Острые пики…

«Остановись!»

– Ты молодец, но на сегодня достаточно, – сказал Кадар, стремясь держаться от нее подальше. – Посиди на солнце, высуши одежду, пока я искупаюсь.

Она позволила ему проводить ее на мелководье, хотя он все время был погружен в воду и запретил себе смотреть ей вслед, когда она брела на берег. Он поспешил нырнуть, как только убедился, что она благополучно добралась до одеяла. Он плыл мощно, быстро, стараясь утомить себя до предела. Проплыв два раза туда и обратно, он забылся в ритмичном плавании, выгоняя из головы все мысли, кроме дыхания: вдох – выдох, вдох – выдох.

Наконец, устав, он перевернулся на спину. На поверхности воды плясали солнечные зайчики, ослепляя его. Он закрыл глаза и распластался на воде, стараясь отдышаться. Тихий шелест волн убаюкивал его. Отлив дошел до крайней точки. Когда он открыл глаза, то увидел, что его отнесло к дальнему краю бассейна. Констанс вернулась. Она полулежала на скале у бассейна, подставив лицо солнцу и закрыв глаза. Ее руки, плечи и шея покрылись золотисто-коричневым загаром, но на остальных частях тела кожа оставалась сливочно-белой. Ее одежда, как и волосы, высохла не до конца и прилипла к телу. С таким же успехом она могла быть и совсем голой. И он снова возбудился. Кадар тяжело вздохнул. Все его усилия пошли насмарку.

– Констанс, тебе лучше перейти в тень.

Она открыла глаза и повернулась к нему с ленивой, невыносимо чувственной улыбкой. Затем села, поболтала ногами в воде и прыгнула в воду. Хотя там было неглубоко, Кадар крикнул, чтобы она была осторожнее, и поплыл к ней.

– Что ты делаешь? Ты ведь могла…

– Утонуть? – рассмеялась она. – Нет, благодаря твоим прекрасным урокам я не утону. А теперь я снова намокла и не сгорю!

Зато он горел. Он обнимал мокрую, теплую, роскошную русалку, и его тело горело в огне. Ее кожа была еще горячей от солнца. Ее улыбка… ее губы… надо запретить ей так улыбаться.

– Я смотрела, как ты плаваешь. Ты произвел на меня сильное впечатление.

Ее тонкая сорочка снова намокла. Соски казались темными пиками под намокшей тканью, груди отчетливо выделялись под ней, полные, мягкие, и… они колыхались, когда она шевелилась в воде. Он опустил взгляд. Он видел выступ ее пупка и полоску сливочной кожи там, где заканчивалась короткая сорочка, над кушаком, который стягивал ее шаровары. К счастью, нижняя ее половина находилась под водой.

– Ты рассекал воду, как морской лев, как выдра, – продолжала Констанс. – Плыл очень гладко. Вот о чем я думала, пока глядела на тебя. Как ты рассекал воду!

Лицо ее было пунцовым. От солнца, и больше ни от чего, внушал он себе в порыве отчаяния. Но он понимал, что все не так, потому что она смотрела на него точно так же, как он смотрел на нее. Он переступил с ноги на ногу и задел ее бедро. Почувствовал, как она вздрогнула. Он смотрел, зачарованный, на ее грудь. Его сопротивление слабело. Он обхватил ее грудь ладонью и провел большим пальцем по соску. Она снова затрепетала, через мгновение ее уже била сильная дрожь. Вот она положила ладонь ему на грудь и принялась гладить своими прохладными пальцами его сосок. Кадар испустил стон. Он крепко прижал ее к себе и поцеловал.

От него пахло морской водой. Констанс пылко ответила на его поцелуй: ее страсть была такой же сильной. Она давно уже забыла о доводах разума. Пока она плавала, она была слишком сосредоточена на том, чтобы удержаться на воде, и не отвлекалась на близость Кадара. Теперь же она вспомнила, как его руки бережно поддерживали ее, как его плечо касалось ее грудей, как ее тело ударялось о его бедра. Когда он лежал на спине, она смотрела, как поднимается и опускается его грудь; на его коже блестели капли воды. Прыжок с камня в воду стал инстинктивным ответом на первобытное влечение. Ей хотелось дотронуться до него.

Их языки встретились. Она прижалась к нему всем телом; ее руки страстно ласкали его влажную кожу. Она изумлялась из-за того, что морская вода не превращается в пар – таким жаром веяло от нее. Мир стал огненно-красным от страсти, а ей хотелось еще и еще. Кадар оторвался от ее губ и начал целовать ее шею, добрался до бешено бьющегося пульса возле ключицы, до ложбинки между грудями. Ее соски сладко ныли от его ласк, им хотелось узнать его язык. Он спустил с ее плеч узкие бретели и обнажил грудь. Покраснев, он смотрел на нее темными от страсти глазами. Она не испытывала никакого стыда, только прилив удовольствия оттого, что нравится ему. Он прошептал ее имя перед тем, как взять ее сосок в рот, отчего ее колени подогнулись.

Он подхватил ее на руки, закинул ее ноги себе на талию и понес на сухой песок в тени утесов. Он усадил ее рядом с собой, и их поцелуи стали глубже. Она была напряжена, все в ней покалывало, горело, а внутри нарастало возбуждение, от которого она задыхалась.

– Кадар, – прошептала она, моля его продолжать. – Кадар, что я должна?..

Она понятия не имела, на что напрашивается, на что соглашается. На все. На что угодно. Ей все равно.

Он колебался долю секунды, а затем помог ей раздеться. Она давно забыла о смущении. Огня в его глазах было достаточно, и проникновение его языка ей в рот ее воспламенило. Констанс вздрогнула и вцепилась в его плечи.

Дрожащими пальцами Кадар освободился от одежды. Какое-то время он сражался с тугим узлом, стиснув зубы. Когда узел подался, она бесстыдно смотрела, как он освободился от последнего предмета одежды, разделявшего их, и оказалось, что есть большая разница между обнаженной статуей и обнаженным мужчиной из плоти и крови.

Тогда Кадар снова поцеловал ее, уложив на спину. Прохладный сырой песок под ней и тяжелый, горячий мужчина на ней. Она таяла. От его поцелуев у нее плавились кости, а его пальцы, проникшие в нее, возбуждали ее, поднимая на новые высоты. Она стонала. Она дрожала. Его язык и пальцы стали настойчивее, и Констанс хотелось только одного: чтобы он испытал то же самое, чтобы он улетел вместе с ней.

– Кадар…

Он накрыл ее руку своей, показал, что делать.

– Помедленнее, – прошептал он, снова проникая в нее пальцами.

Помедленнее, думала она после того, как его ласки усилили ее напряжение. Она старалась подладиться под ритм; их языки медленно вторили движениям. Поцелуи. Поглаживания. Медленные ласки. Новые поцелуи, новые поглаживания, новое скольжение – наконец она не могла больше этого выносить и закончила с криком; пульсация ее наслаждения отражалась дрожью, которая прошла по его телу перед тем, как он откатился от нее и принялся сотрясаться, освобождаясь.

Прошло много времени, прежде чем она вернулась на землю. Кадар лежал на боку и внимательно смотрел на нее из-под тяжелых век. Она потянулась, чтобы убрать с его лба прядь волос.

– Ты знаешь, я привез тебя сюда не для того, чтобы… Я не придумал уловку, чтобы… добиться еще большей близости между нами, – заговорил он.

Констанс улыбнулась:

– Ты ничего не добивался. А еще я знаю, что ты не… Ты вел себя очень благоразумно и по-рыцарски, – продолжала она, густо покраснев.

Он нежно поцеловал ее в губы.

– Но не волнуйся, удовольствие было обоюдным.

– Вот и хорошо! – сказала она.

Кадар рассмеялся, прижал ее к себе и снова поцеловал. Их тела были влажными, все в песке, ее кожа огрубела от соли и солнца, и все же близость его тела заставила ее затрепетать от удовольствия. Она закинула руки ему на шею и ответила на поцелуй с воодушевлением, и все началось сначала. Поразительно! Покалывание, тянущая сладкая боль… Она чувствовала, как он чуть повернулся, и его рука снова отыскала ее грудь; она инстинктивно закинула на него ногу и почувствовала его возбужденную плоть.

Кадар быстро отпрянул, что-то пробормотав себе под нос.

– Прости, я не хотел… нет, этого нам нельзя.

Заметив ужас у него на лице, она быстро пришла в себя. Она даже не задумывалась о последствиях того, чем они занимались, ее настолько захватили чувства, что она готова была позволить ему все. Она задохнулась от собственной наивности. Велико бремя, которое она бездумно взвалила на него, сила воли, которую он проявлял, чтобы противостоять такому невинному искушению!

– Я не подумала, – в ужасе произнесла Кон-станс. – Я так… так… Зато ты подумал за нас обоих, и я должна поблагодарить тебя за то, что ты был так осторожен.

Его лицо смягчилось. Он помог ей подняться и взял ее руки в свои.

– Констанс, не нужно меня благодарить. Для меня честь то, что ты мне доверилась.

Она действительно доверилась ему – доверилась всецело, всей душой. Когда она это сообразила, ей стало не по себе.

– Наша одежда! – воскликнула она, пользуясь предлогом и высвобождаясь из его объятий. Она подхватила мокрую грязную тряпку – свои шаровары – и посмотрела на них с неподдельным ужасом.

Спотыкаясь, она побрела по влажному песку на мелководье и начала выполаскивать одежду. Только тогда она поняла, что порванная сорочка попрежнему висит на ней. Она безуспешно извивалась, пытаясь снять ее, когда Кадар положил руку ей на плечо, отчего она вздрогнула. На нем была только рубаха; ее рубаху он протягивал ей.

– Прикройся, а то сгоришь.

– Не могу снять, – всхлипнула Констанс.

– Стой спокойно. – Он сорвал с нее безнадежно испорченную сорочку, через голову надел на нее рубаху и помог ей продеть руки в рукава. – А теперь иди и посиди в тени у дау. Там в корзине есть фляга с лимонадом. Тебе нужно попить, иначе будет болеть голова. Это приказ.

Она открыла рот, собираясь возразить, но передумала. Кроме того, он прав. Под рубахой кожа была горячей и щипала, а одеяло находилось в глубокой тени.

Лимонад был восхитителен. Она выпила два полных стакана и с блаженным вздохом прижалась лбом к запотевшей фляжке. Когда она снова открыла глаза, почти совсем придя в себя, Кадар раскладывал их одежду на камнях, чтобы она просохла. Затем он достал из дау корзину и сел рядом с ней.

Они вместе разложили еду, которая охлаждалась благодаря слою льда, уложенному в металлический ящик, в котором стояла плетеная корзина. Кадар взял пирожки с орехами и мясом фазана, салат из помидоров, оливок и апельсинов, плов, приправленный шафраном и сухофруктами, и восхитительный торт с тертым миндалем, пропитанный лимонным соком и медом. Они ели в тишине и покое, глядя, как солнце постепенно склоняется к западу, бело-золотое ослепительное сияние становится более насыщенным. Начинался прилив; на волнах появились белые барашки.

– Твоя мама когда-нибудь ездила сюда с тобой? – спросила Констанс, когда они поели и убрали остатки еды в корзину.

Кадар покачал головой:

– Она редко покидала свои дворцовые покои. Не потому, что жила там в заточении, спешу добавить, а по собственному выбору. Ей нравилось находиться в обществе других женщин; мне казалось, что она очень рада целыми днями шить, сплетничать, читать. По-моему, она предпочла бы дочерей сыновьям, хотя, конечно, последнее не подошло бы отцу, – сухо добавил он. – Она умерла, когда мне было десять лет. Откровенно говоря, я знал ее довольно плохо.

– Как грустно! Может быть, любовь к книгам ты унаследовал от нее?

Кадар пожал плечами:

– Может быть. А у тебя? Твоя мама любит читать?

– Нет, что ты! Мама считает, что чтение – напрасная трата драгоценного времени.

– Значит, в детстве ты была очень одинокой?

– Странной, – ответила Констанс, криво улыбнувшись. – Родители считали меня странной, так что, как видишь, у нас с тобой много общего. Может быть, будь я мальчиком, отец проявил бы ко мне больше интереса, и, может быть, тогда мама… Нет, жалеть себя совершенно не стоит. – Она скрестила руки на груди и посмотрела на море. – Я была куда счастливее многих. И ты не должен меня жалеть.

– Я не жалею тебя, Констанс, напротив, ты достойна восхищения, но я хотел бы… очень бы хотел, чтобы у тебя все сложилось по-другому. Боюсь, твои близкие никогда не ценили тебя по достоинству.

– Мои близкие… – Констанс тяжело вздохнула. – Подозреваю, теперь им совсем не за что будет меня ценить. Наверное, они отрекутся от меня. Давай не будем говорить о них сегодня – в наш праздник. Лучше приходи на террасу посмотреть на звезды!

Глава 11

Констанс отодвинула окуляр телескопа и подошла к парапету, чтобы взглянуть на горизонт. Хотя кожа еще горела после вчерашнего дня на солнце, бальзам, который прислал ей Кадар, сотворил чудеса. Ночь сменилась утром. Праздник закончился. Кадар удалился в свою опочивальню, чтобы поспать несколько часов перед тем, как приступить к официальным обязанностям. Звезды бледнели, на небе появились первые признаки дневного фейерверка: из чернильного оно становилось серебристо-серым. Вернувшись к телескопу, она опустилась на подушки. Ее слегка подташнивало. Она больше не могла не обращать внимания на свои чувства к нему после того, что у них было на берегу моря. Без сомнения, она влюблена.

До недавнего времени ей и в голову не приходило, что она полюбит. Она не принимала никаких мер предосторожности, чтобы охранять свои чувства, пока не стало слишком поздно. Кадар подарил ей цель, достоинство, помог сделать первый робкий шаг на новом пути, на выбранном ею самой пути к свободе. Кадар увидел в Констанс что-то такое, чего не видели другие. Да, в какой-то мере источником того, что она чувствовала, стала благодарность. Но… С самой первой минуты, когда она увидела его, она поняла, что он отличается от всех, кого она знала. Она улыбнулась, вспомнив прилив желания, который тогда охватил ее. Ее тело с первого мига поняло то, на что разуму и сердцу понадобилось несколько недель. Этот мужчина создан для нее. И хотя она знает Кадара меньше месяца, она с головокружительной ясностью поняла: это любовь на всю жизнь.

Констанс тяжело вздохнула. Сейчас, кроме любви, для нее ничего не существует. Но только сейчас. Открыв глаза и сев спиной к телескопу, Констанс приготовилась принять большую дозу реальности.

– Факты, – пробормотала она. – Факты! И самый главный: эти чувства совершенно никак не влияют на мое будущее. Факт первый, – начала она, приступая к составлению списка. – Я не могу остаться здесь навсегда. Да, пост придворного астронома дарует свободу, какая мне нужна, и даже больше, но захочется ли мне сохранить свой пост, когда страсть Кадара остынет, что неизбежно?

Соблазнительно ответить «да», соблазнительно внушить себе, что они могут вернуться к прежним официальным отношениям придворного астронома и правителя, забыть о том, что они были мужчиной и женщиной, охваченными страстью, но она понимала: это ложь. Ее страсть не остынет. Оставаться здесь – безумие, считать недели, месяцы, ждать, когда Кадар обратит внимание на другую, что неизбежно случится – факт номер два. И факт номер три – все время она будет ждать, напрасно надеясь, что он тоже ее полюбит. И факт четвертый – он больше никогда никого не полюбит, потому что – факт пятый – невозможно улучшить совершенство. Он сам так сказал, очень многозначительно.

На самом деле барьер из фактов непреодолим, с грустью призналась Констанс самой себе. Даже если отбросить все остальные практические соображения, например, ее полную непригодность к роли королевской невесты и ее решимость не выходить замуж, Кадар никогда не женится на ней, потому что Кадар никогда ее не полюбит.

– Вот и конец моему списку. – Она встала и, подойдя к парапету, стала смотреть, как восходит солнце. Как всегда, от такого зрелища у нее захватило дух. Утром горизонт был испещрен белыми облаками, которые превращали лучи восходящего солнца во взрывы золота. Длинные пальцы света отскакивали от Аравийского моря, окрашивая его в цвет топленого масла.

Кто она, женщина, разбившая Кадару сердце, женщина, с которой не сравнится ни одна другая? Радуясь тому, что можно отвлечься от собственных страданий, Констанс обратилась мыслями к Када-ру. Что ей известно? Сначала казалось, что очень мало. Несколько лет назад Кадар полюбил женщину по имени Зейнаб, которая по какой-то причине не могла полюбить его. Он назвал их отношения идеальной любовью, настолько идеальной, что, как он считал, больше он не сможет найти такую любовь, и настолько болезненной в ее потере, что больше он не хотел рисковать.

Приуныв, Констанс вернулась к бюро и открыла записную книжку. Может быть, если она запишет все, что ей известно, будто карту звездного неба нарисует, все постепенно обретет смысл? Испещренная звездами карта любви. Все было бы забавно, если бы не было так трагично. Она нарисовала сердечко вокруг двух фигурок, изображавших Кадара и его любимую. Да, у него была еще подруга, которая, как и он, любила читать. Констанс изобразила изящный силуэт. Девушка, которая умерла, – так он сказал ей у моря. А потом закрыл тему. Как на другом пляже, когда говорил о другой женщине… да, вот именно. Тогда он говорил о жене брата, которая умерла родами. Она нарисовала вторую пару, изображавшую Бутруса и его жену. В ужасе посмотрела на свой рисунок. Боже правый, неужели?..

Констанс дрожащей рукой нарисовала треугольник, который объединял трех женщин на ее рисунке. Подруга детства Кадара. Любимая Кадара. Жена брата Кадара. В центре треугольника она нарисовала круг и написала: «Зейнаб?»

Жалость смешивалась с огромной грустью. Семь лет назад Кадар покинул Маримон. Семь лет назад короновали его брата. И он женился. На страницу упала слеза. Любила ли его Зейнаб? Разумеется, подумала Констанс. Ее собственная любовь не давала возможности усомниться. Какая женщина не влюбилась бы в Кадара? Однако он вынужден был смотреть, как она выходит за другого, к тому же за его собственного брата. Ничего удивительного, что его сердце разбито.

Солнце уже показалось над горизонтом. Ничего удивительного, что Кадар решил больше не влюбляться. Она медленно захлопнула записную книжку. А потом он вернулся из ссылки и узнал, что у него есть невеста, которая тоже изначально предназначалась в жены его брату. Должно быть, он думал, что навлек на себя двойное проклятие. Ничего удивительного, что он не может себя заставить пойти до конца. Что же, он проживет один до конца жизни? Это так же ужасно, как думать, что он вынужден жениться по расчету ради своей страны. Больше всего ей хотелось, чтобы Кадар был счастлив, но Кадар как будто нарочно навлекает на себя несчастье. Призрак прошлого еще преследует его, как бы он этого ни отрицал.

Последние несколько дней выдались особенно бурными, Констанс устала. Вернувшись на подушки под навес, она обхватила себя руками и закрыла глаза. Ее мечта не сбудется никогда, но разве плохо помечтать? Она живо представила себя на морском берегу. Под спиной скрипел песок. Рядом лежал обнаженный Кадар. Он целовал ее. Ласкал. Любил ее.

Кадар беспокойно ходил по комнате. Его планы, связанные с будущим Маримона, воплотились в виде большого макета эмирата, который занимал все доступное пространство. На макете были отмечены места, где будут новые школы, и развернется огромное строительство: новый порт, верфи и доки. Он пометил даже местоположение судостроительной верфи, предназначенной на будущее. Вдоль одной из стен выстроились подробные чертежи и подробные объяснения в письменном виде. Представители многих городов и ближних деревень должны будут все разъяснять своим соседям, которые не умеют читать. Ему же предстоит отвечать на вопросы. Он предложил Маарку из Большого оазиса от его лица координировать всех таких представителей, и тот с воодушевлением согласился. Через несколько дней макет покажут визирям, а на следующей неделе откроют для народа. Он должен был ликовать, но теперь Кадар гадал, не является ли его утопия несбыточной мечтой. Воплотить ее в жизнь будет крайне трудно без нессарийского приданого. Ему придется столкнуться с очень нелегким и неприятным выбором. Новые школы или расширение гавани? Последнее позволит ввозить в страну больше товаров, но кому по карману их покупать? Каким маримонским детям позволить первым получать образование? И каким взрослым? И получится ли дать образование всем? Хорошее образование приведет к увеличению благосостояния, но, если он вынужден будет тянуть с постройкой школ из-за недостатка средств, выгоду от нововведения получат лишь немногие. Начнется соперничество. Презрение. Неравенство. Именно то, что он хотел искоренить. Как быть справедливым правителем и обеспечить равенство для всех? Кадару вдруг пришло в голову, что в каком-то смысле будет значительно проще и значительно справедливее не вводить вообще никаких перемен.

Нет, об этом не может быть и речи. Несмотря на то что приданое нессарийской принцессы устранит потребность в болезненном выборе, о женитьбе на ней и речи быть не может. Он – правитель в первую очередь и человек во вторую. О том же он думал и месяц назад, возвращаясь из первой поездки в Нессару. Самое главное – его долг перед страной. Но, кроме того, он должен быть честным с самим собой. Он не женится на женщине, которую он не любит, даже ради того, чтобы перенести Маримон в девятнадцатый век. Он позовет Абдул-Меджида, попросит того начать деликатную, редко используемую и тем не менее установленную процедуру разрыва помолвки, а потом подумает о нелегком выборе, который придется сделать в результате его поступка.

Но, хотя ему стало легче после того, как он обдумал начало кампании, Кадар был не в том настроении, чтобы приступить к ее исполнению. Закрыв глаза, он поддался искушению и стал вспоминать, как вчера занимался любовью. Констанс под ним, на нем, ее голос, тихий, гортанный стон, когда она дошла до пика наслаждения… Пленительная Констанс… Он живо представил себе ее улыбку. То, как она целовалась. То, как прикусывала губу, когда старалась решить, спрашивать ли его дальше о том, о чем он предпочитал не говорить. То, как она видела многое за его словами и читала его мысли, – хотя это оружие можно назвать обоюдоострым. На это не был способен никто. Даже Зейнаб.

Потрясенный, Кадар огляделся по сторонам, как будто кто-то другой вслух произнес ее имя. Он редко позволял себе произносить его. До недавнего времени он редко позволял себе даже думать о ней. Он видел ее девочкой, с которой только познакомился, серьезной девочкой, обожавшей лошадей и книги, но по-прежнему с трудом вспоминал красивую молодую женщину, в которую Зейнаб превратилась потом. Он помнил ее голос, хрипловатый, тихий, и помнил, как она ходила – словно плыла под слоями дорогих шелков и прозрачных кружев, которые она носила с удовольствием. Да, теперь он помнил, как дразнил ее: став взрослой, она полюбила моду больше книг.

Он тогда обидел ее. Ее глаза наполнились слезами. Теперь он вспомнил и цвет ее глаз – светло-карие, как песок во время отлива. Она тогда позволила ему поцеловать себя. И это он тоже помнил – невинность их поцелуев. Не бесстрастность – именно невинность. Она никогда не позволяла себе уступать страсти. Она была благороднее, чем он, – вот и все. Сложись все по-другому, он не сомневался: она дала бы своей страсти полную волю. Он ни разу ни к чему не принуждал ее, не давил на нее. Их целомудренные поцелуи – только это их объединяло. Она казалась ему слишком драгоценной, слишком нежной, слишком хрупкой. Он боялся испугать ее своим напором. Хотя ему не доставляло труда сдерживаться в ее присутствии. В резком противоречии с отсутствием сдержанности на пляже с Констанс. От него потребовалось все его самообладание, чтобы не взять то, что предлагала она, не ворваться в нее, не почувствовать, как ее плоть окутывает его, держит его, не протиснуться в нее глубже и выше, почувствовать сладкое возбуждение, когда он входил и выходил из нее, входил и выходил, почувствовать, как она испытывает болезненно сладкое напряжение, пока он сдерживается, ожидая, когда она испытает наслаждение, пульсацию ее оргазма, которая отправила бы его в полет.

Кадар застонал, он был сильно возбужден. Как мог он вообразить, что ему будет достаточно таких мер, чтобы насытить его потребность в ней? Он совсем не насытился – ни телом ее, ни душой. Пленительная Констанс. Умная Констанс.

Взошло солнце. Он должен думать о дипломатической катастрофе, которая над ним нависла. Он должен призвать к себе Абдул-Меджида, но потребность быть с Констанс перевешивала. Дожидаясь, пока спадет слишком очевидное желание, Кадар направился на террасу на крыше.

Она сладко спала. Ее босые ноги виднелись в свободных складках шаровар. Он тихо опустился на подушку рядом с ней, прижался к ее спине, вдыхая ее аромат. Погладив ее по голове, он нежно поцеловал ее в затылок и обнял за талию. Она пошевелилась, плотнее прижавшись к нему ягодицами, и он тоже зашевелился и ожил – но совсем по-другому. Это было не то, что он ожидал.

Он нехотя отодвинулся от нее и попытался отползти. Констанс повернулась и посмотрела на него сонными глазами; губы изогнулись в улыбке.

– Я сплю?

Он понимал, что должен подвинуться, но не мог себя заставить. Он позвал ее по имени, поцеловал в сочные губы. Она вздохнула и провела рукой по его волосам.

– Я скучала по тебе.

Его рука снова скользнула ей на талию. Ее мягкие груди прижимались к его груди. Он погладил ее по изгибу ягодиц. Она снова вздохнула, прижалась к нему, задев бедром.

– Я тоже по тебе скучал, – сказал Кадар, впервые в жизни, не думая, раскрыв ей свои мысли.

Он поцеловал тонкий шрам у нее на лбу. Ее пальцы порхали по его шее, плечам, скользнули в вырез рубахи. Кадар вздрогнул. Констанс склонила голову, без слов приглашая его к себе, и все мысли о сопротивлении улетучились.

Она пахла сном и солнечным светом. Они целовались медленно, мягко разжигая костер страсти. Его веки были тяжелыми; ему не хотелось смотреть на действительность. Его чувства были заполнены Констанс. Ее нежными изгибами. Ее сладкими губами. Ее греховным языком. Они целовались долго, не спеша, тая от удовольствия, лаская друг друга руками, вспоминая, смакуя, возбуждаясь.

Он просунул ладонь под ее верхнее платье, обхватил ладонью тяжелую грудь. Сосок напоминал тугой бутон. Он обвел его кончиком пальца, радуясь, как чутко она откликается на его прикосновения, вздыхает, льнет к нему. Она перевернулась на спину, он навис над ней, его нога раздвинула ее ноги, его твердый стержень уперся в низ ее живота. Их поцелуи были страстными. Он поднял голову, ища ее грудь, и их взгляды встретились. Ее глаза затуманились, потемнели от желания – он не сомневался, что в его глазах она видит то же самое.

Медленно, но верно приходило осознание того, чем они занимаются. Они снова ступили на опасную тропу. Ее взгляд начал проясняться; он снова не усомнился в том, что она видит в его глазах то же. Они чуть отстранились друг от друга, затем сели. Поправили одежду. Из-под навеса смотрели на голубое небо. Если бы только все происходило во сне, подумала Констанс, они бы не останавливались. Кадар встал и присел на край парапета. Убрав волосы с лица, она выпрямилась.

– Ты придумал, как лучше всего разорвать помолвку?

– Есть старинный обычай: если помолвка разрывается, пострадавшей стороне положен подарок в виде компенсации.

– В каком виде?

Кадар пожал плечами:

– Скорее всего, речь идет о большом кошеле с драгоценными камнями. Абдул-Меджид хорошо знает традиции и необходимые процедуры, я посоветуюсь с ним. Думаю, он обрадуется, узнав, что мои радикальные планы по преобразованию Маримона придется существенно урезать.

– По-моему, его реакция может тебя удивить, – сказала Констанс, садясь за бюро. – Мне кажется, что он восхищается тобой, даже считает тебя лучшим правителем для Маримона, чем был Бутрус.

Кадар сел напротив нее, взял ее записную книжку и принялся листать страницы, заполненные ее записями о небесных телах.

– Констанс, он просто старается втереться ко мне в доверие через тебя. Он любит целесообразность, которая… Что это? – Он не отрываясь смотрел в записную книжку.

Заглянув на страницу, Констанс мысленно ахнула. Вот беда! Как она могла забыть про свой глупый рисунок!

– Дай сюда. – Она потянулась к нему, но он спрятал книжку за спину. – Мне было любопытно, – пояснила она. – Нет, не только любопытно. Я хотела знать… понять, почему ты так… из-за чего ты… – Она осеклась, боясь: если она признается в своих мыслях, он угадает, какое сильное чувство кроется за ними. – Я спросила бы тебя напрямую, если бы думала, что ты мне ответишь.

Он ничего не ответил и долго молча разглядывал ее рисунок. Но она уже заметила ту искру в его глазах. Что делать? Надо было вырвать страницу из записной книжки и сжечь ее, однако в глубине души она надеялась, что рисунок заставит его заговорить.

Он устало потер глаза; Констанс ничего так не хотелось, как обнять его, разгладить морщины на лбу и поцелуями прогнать все его тревоги. Ей хотелось сказать, что это не важно, однако она понимала: это важно. Ей хотелось успокоить его, сказать, что ему не обязательно ничего рассказывать, хотя для него самого было бы лучше не таиться.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. – Она выбрала правду. – Вот и все, что меня волнует, Кадар. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Он ей поверил. Он мог даже повторить мысли Констанс. Глядя на запечатленную ею роковую историю его любви, он, как ни странно, испытывал эмоции постороннего человека. Ему было жаль влюбленных, жаль того, что он потерял свою идеальную любовь, но оба этих чувства воспринимались отстраненно, как будто эта история была чужой, а не его. И маленький нарисованный человечек был другим глупым юнцом, а не им. Казалось, что прошло не семь лет, а гораздо больше времени. Он по-прежнему с трудом вспоминал ее лицо и любовь, которая когда-то заполняла его сердце, делала Зейнаб центром его Вселенной, – она давно умерла. Превратилась в тень. В эхо. В призрак.

Не надоело ли ему носить этот призрак на плечах, не надоела ли ноша прошлого, бремя, которое так давило на настоящее и будущее? Разглядывая рисунки, Кадар понял: да, надоело. Поможет ли ему, если он разделит свою ношу с Констанс, глядя в ее большие карие глаза? Уголки ее чувственных губ опустились вниз, что было совсем не характерно для нее. Констанс, единственный человек, способный читать его мысли. Констанс, которая отказалась позволить ему устрашить себя, которая засыпала его вопросами до тех пор, пока он не рассказал того, чем еще ни с кем не делился. Постоянная Констанс, которая смотрит на мир снизу вверх, позволив и ему посмотреть на мир с новой точки зрения. Сумеет ли она и сейчас поступить так? Он был готов рискнуть.

– Судя по твоему рисунку, ты уловила почти все факты, которые бросались в глаза, – сказал Кадар. – Однако недостает одного важного компонента. – Он взял карандаш и добавил еще одного человечка. Подумав, он пририсовал ему длинную остроконечную бороду и провел линию от него в круг посреди рисунка.

Констанс в изумлении всплеснула руками:

– Зейнаб была дочерью Абдул-Меджида! Однажды ты сказал, что он… – тихо продолжала она. – То есть… у него был человек, который разделял его любовь к книгам. Вот что ты мне сказал. Ты имел в виду его дочь, да? Его дочь Зейнаб. Ах, Кадар, я ведь не знала! Ничего удивительного, что ты… Неужели он запретил вам пожениться?

Кадар хотел ответить: да, потому что он так думал, потому что так сказала ему Зейнаб. Но он колебался. Правда ли это?

– Все было сложнее, – сказал он вслух. – Кстати, я тебя перебил. Прости.

Констанс кусала губы, как всегда, когда напоминала себе, что лучше помолчать. Неужели он в самом деле решился поделиться с ней своей маленькой трагедией? Не умалит ли это его в ее глазах? А возможно, он хочет знать, как отреагирует ее проницательный ум, который действует как своего рода внутренний телескоп? Ей он доверял. Полностью.

– Начну с того, с чего должны начинаться все хорошие сказки, – сказал он, вспомнив ее слова. – То есть сначала. Зейнаб росла здесь, во дворце. Мы знали друг друга с детства. Она была очень красивой и очень умной. Мы вместе любили книги и лошадей. Мы с ней… были очень похожи.

– Хочешь сказать, вы были созданы друг для друга?

Кадар нахмурился:

– Так считал я – и думал, что так же считает она.

– И все семь лет твоей добровольной ссылки ты не имел доказательств, которые противоречили бы твоему убеждению. А теперь она умерла, и ты уже ничего не узнаешь.

– Да, – согласился Кадар, нахмурившись и замолчав.

Таким образом, ее совершенный образ живет в его сердце, добавила Констанс про себя.

– Итак, – негромко продолжала она, – две родственных души, которые проводят много времени вместе в душной дворцовой атмосфере… неудивительно, что дружба переросла в любовь.

Он еще сильнее нахмурился.

– Мы знали, что будущего у нас нет. Зейнаб с очень раннего возраста была помолвлена с Бутрусом.

Такого Констанс не предвидела. Тронутая до глубины души, она порывисто склонилась к нему и схватила его за руку.

– Прости, прости меня! Любить кого-то и знать, что вы никогда не сможете быть вместе… как это ужасно! – Слишком поздно она поняла, что в ее голосе отражаются ее собственные, недавно осознанные чувства. Все проявлялось в дрожи, в хриплости, усиленной слезами, которые не давали ей говорить. Оставалось лишь надеяться, что Кадар настолько захвачен воспоминаниями, что ничего не заметит. Но он, очевидно, кое-что заметил.

– Довольно странная реакция человека, который уравнивает любовь с рабством, – заметил он.

– Я хотела сказать… кажется, я говорила о безответной любви… Вы с Зейнаб любили друг друга, что совсем другое дело. Это тем более трагично. Вот почему я приняла твою историю так близко к сердцу. Вы ведь любили друг друга, да?

– Почему ты спрашиваешь?

– Меня интересует, что за человек был твой брат. Не понимаю, почему Бутрус захотел жениться на женщине, которую любил ты и которая любила тебя.

– Потому что Бутрус понятия не имел о наших чувствах.

– Неужели он ни о чем не догадывался, видя, как много времени вы проводите вместе?

– Констанс, наша любовь была противозаконной, запретной. Мы были очень осторожны, хранили свои чувства в тайне.

Она старалась, но не могла представить, чтобы такой благородный человек, как Кадар, участвовал в противозаконном романе. Или вовлекал любимую девушку в такой роман.

– Я поняла, что ты очень порядочный человек; кроме того, ты любишь обдумывать разные варианты и строить планы. Сомневаюсь, что раньше ты был другим. Должно быть, ты и тогда задумывался о будущем, Кадар. Не могу представить, чтобы ты просто отпустил поводья в надежде, что вмешается судьба…

– Констанс, я был совсем другим. Я был таким наивным, что воображал, будто ничто не важно, кроме нашей взаимной любви. Я хотел, чтобы Зейнаб вышла за меня любой ценой.

– Неужели цена оказалась бы слишком велика? Твой отец не был деспотом. Если бы ты объяснил, насколько искренни и глубоки твои чувства, неужели он бы не понял?

Кадару стало явно не по себе.

– Я не мог убедить Зейнаб пойти на риск, – сказал он. – Если бы отец отказался и Зейнаб попрежнему должна была выйти за Бутруса… если муж знает, что жена влюблена в его брата…

– Но если бы Бутрус узнал, что вы любите друг друга, разве он не отказался бы от нее? – не сдавалась Констанс. – Насколько я понимаю, сам он не питал к ней глубоких чувств?

– Да, он относился к ней совершенно равнодушно.

Если бы она не знала его лучше, она бы сказала, что Кадар выглядит смущенным. Но – нет. Скорее, он немного напуган.

– Зейнаб решила, что Бутрус непременно женится на ней, если узнает, что я ее люблю. Ожесточенное соперничество между нами означало, что…

– Она считала, что он женится на ней просто тебе назло?

Констанс прикрыла рот рукой, но было уже поздно притворяться, что она ему не верит. Кадар кивнул в знак согласия, сглотнул подступивший к горлу ком.

– Права она была или нет, – медленно проговорил он, – она так считала. А для меня в то время это было самым главным.

Констанс прикусила язык. Кадар не захочет выслушивать ее совсем нелестные суждения о Зейнаб, да и ей не хотелось выдавать свою ревность, которая – она это поняла – вызывает такие мысли.

Ее молчание заставило его продолжать.

– И потом, – сказал Кадар, – дело было не только в моем, но и в ее отце. Абдул-Меджид хотел, чтобы его дочь стала правительницей Маримона. Ее брак закрепил бы его положение в дворцовой иерархии.

Последний кусочек головоломки.

– И он ею пожертвовал, – выдохнула Кон-станс. – Примерно так ты и выразился: Абдул-Меджид пожертвовал дочерью ради власти. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что он за человек.

Понимала ли она? Абдул-Меджид не показался ей деспотом, жадным до власти. А Кадар? Или на него влияют эмоции?

– Значит, Зейнаб не позволила тебе проявить благородство и во всеуслышание объявить о вашей любви. Должно быть, тебе пришлось очень трудно – нет, это было почти невозможно!

– Констанс, ты делаешь мне слишком много чести, – сдавленным голосом ответил он. – Я хотел бежать. Это было не только крайне наивно и глупо, я вел себя как эгоист и в высшей степени неблагородный человек. Зейнаб открыла мне глаза. Зейнаб убедила меня, что любовь, украденная при таких обстоятельствах, никогда не сможет расцвести.

– Поэтому она задушила ее в зародыше, согласившись стать женой твоего брата.

Она снова позволила чувствам одержать над ней верх. Кадар поморщился:

– Ты не имеешь права ее судить.

– Прошу прощения, – сказала Констанс, думая: давно пора, чтобы кто-нибудь поколебал монумент совершенства Зейнаб. Но как заставить Кадара взглянуть на его богиню другими глазами? Ее блеск давно потускнел… И как убедиться в том, что сама она, осуждая Зейнаб, поступает благородно, а не своекорыстно?

– Значит, Зейнаб вышла за Бутруса. Они были счастливы?

– Не знаю. Я уехал из Маримона сразу же после свадьбы.

Он не был откровенен, подумала Констанс. Должно быть, Кадар прочитал ее мысли, потому что пожал плечами:

– По-моему, брат оставался в неведении об истинных чувствах жены. Нет сомнения, что Зейнаб была порядочной женщиной. Она вышла замуж, полная решимости стать хорошей женой.

– Но ты подозреваешь, что она, возможно, была несчастна. Вот почему ты был так против моей свадьбы, – растрогавшись, проговорила Констанс, – хотя, соглашаясь на замужество, я не была влюблена в другого. Иначе о браке не могло быть и речи!

Слова Констанс подпитывались ее недавно обретенной любовью, Кадар взглянул так, будто снова читал ее мысли. Она не должна так прямо говорить о своих чувствах. К счастью, прочесть ее мысли буквально он все же не мог.

– Как ты можешь быть в том уверена, раз твой опыт любви сводится к детскому увлечению конюхом и коротким флиртом с цирковым акробатом? – упрекнул ее Кадар. – Ты просто не имеешь права судить Зейнаб.

Он был прав. Констанс сгорбилась, как будто из нее выкачали воздух.

– Прости. Ты совершенно прав. Я хотела тебе помочь, а в результате разозлила тебя.

– Я не злюсь, Констанс. – Кадар снова пролистал записную книжку, над бородатой фигуркой поставил вопросительный знак. – Кстати, ты мне действительно помогла, что бы ты ни думала. Наверняка я ничего не знаю, только предполагаю. Однако один человек может внести ясность, и я собираюсь его расспросить.

– Абдул-Меджид…

Кадар захлопнул записную книжку с самым решительным видом и встал.

– Как только с прошлым будет покончено, я смогу сосредоточиться на будущем. А теперь прошу меня извинить, мне нужно разорвать помолвку и пересмотреть свои планы.

Глава 12

Как ни хотелось ему поскорее расспросить отца Зейнаб, опыт научил Кадара не спешить. Он, как находчиво заметила Констанс, человек, который любит все обдумывать и планировать. Взяв ключ от своего планетария, он завел модель и начал наблюдать за движением планет, которые медленно вращались по орбитам вокруг Солнца. Крошечная Луна вращалась вокруг Земли. Его мысли отвлеклись от прошлого к настоящему, на придворного астронома.

Констанс сказала, что скучала по нему. Когда он признался, что тоже скучал по ней, он вовсе не имел в виду их взаимную страсть. Он скучал по общению с ней, хотя во время их последнего разговора он ее не узнавал. Ее мысли и чувства, обычно написанные у нее на лице, стали более сдержанными. И еще. Она словно намекала, что Зейнаб не хватало смелости отстаивать свои убеждения, что Зейнаб недостаточно любила его. А он оказался слишком доверчивым.

Кадар подпер подбородок рукой и нахмурился, глядя, как вращаются планеты, слушая механический скрежет зубцов механизма. Испытал ли он облегчение, поделившись с Констанс? Их разговор определенно затронул такие вопросы, в которых он прежде ни разу не сомневался, и оказалось, что ему очень хочется узнать, как все было на самом деле.

Луна снова остановилась. Он подтолкнул ее мизинцем, отправив в путь вокруг Земли. Аннинган, который гоняется за своей любимой, сказала Кон-станс. Неужели он любил Зейнаб больше, чем она любила его? Неужели он по ошибке принял отсутствие любви за желание поступить благородно? Если бы она бежала с ним, были бы они счастливы? Удалось бы ему достичь в жизни больше или меньше, будь рядом с ним Зейнаб? Она никогда не была сильной, в отличие от Констанс. Зейнаб была нежным и хрупким цветком пустыни. Ее нужно было холить и лелеять. Если бы Зейнаб стала его женой, он не смог бы так прямо стремиться к успеху. Любила ли она его меньше, чем он ее? Еще один болезненный вопрос, однако он просто возбуждал его любопытство. Она умерла, а вместе с ней умерла и любовь, которую они разделяли семь лет назад. Семь лет! Казалось, будто прошла целая жизнь, столько произошло перемен. Если бы он сейчас встретил Зейнаб, что произошло бы? Расцвела бы их любовь с новой силой? Вопрос казался предательским, ответ – изменой, потому что в его голове возник портрет не Зейнаб, а Констанс. Пленительной Констанс, чьего тела он вожделел, чья страсть готова была сравниться с его страстью. Кадар улыбнулся, прощая себя. Сравнивать двух женщин невероятно глупо. Любовь и страсть – два совершенно разных чувства.

Планетарий остановился; Юпитер, как обычно, щелкнул. Только один человек способен ответить на его вопросы. Можно ли надеяться, что он скажет правду, или царедворец Абдул-Меджид поведает только то, что Кадар, по его мнению, хочет услышать?

В первые дни после того, как он покинул Маримон, он был очень несчастен. Немного презирая себя в юности, Кадар стал вспоминать, как находил извращенное утешение в том, что так же несчастна была и Зейнаб. У него вошло в привычку думать о том, как они оба страдают от разбитого сердца и разбитых иллюзий. Но, по правде говоря, стоило ему напрячь память и спросить свою совесть, он понимал, что тоска первых месяцев была недолгой. Сердечная боль притупилась, осталась лишь стальная решимость больше не страдать.

А Зейнаб? Часто ли он думал о Зейнаб? Не о любви, которую он потерял, а о принцессе, о чужой жене, о женщине, которая начала новую жизнь после его отъезда? Суровая правда заключалась в том, что он вовсе не думал о ней и не пытался представить, как проходит ее жизнь. Была ли она довольна Бутрусом? Сделала ли она брата счастливым или они оба страдали от отсутствия детей? Знал это только Абдул-Меджид. Настало время все выяснить, потому что Констанс права – снова права! Он сокрушенно улыбнулся. Какой бы ни была правда, настало время ему столкнуться с ней, а затем оставить позади.

– Хорошо, государь, я немедленно приступлю к делу. Остается обсудить вопрос о том, какую компенсацию семье принцессы за нарушение контракта можно считать достаточной.

Кадар отпил мятного чая и кивнул в знак согласия, когда Абдул-Меджид предложил подлить ему чаю из серебряного чайника, который стоял на огромном подносе в центре низкого мраморного стола. Он впервые посетил покои главного визиря после возвращения в Маримон. Ему показалось, что на стеллажах, стоящих вдоль стен, стало больше книг, ковры, закрывавшие мраморный пол, выглядели поблекшими. Те же самые ковры, которые лежали здесь, когда Абдул-Меджид был главным визирем его отца. Этот стол… сколько раз он в детстве лакомился за ним шербетом после уроков? Как он мог забыть эти уроки древнегреческого и латыни? Абдул-Меджид был терпеливым и талантливым учителем. Как мог он это забыть? Но на самом деле ничего не изменилось, и в том заключалась странность. Комната осталась прежней. Несомненно, не изменилась и решимость Абдул-Меджида, чтобы все оставалось, как раньше.

– Я думал, – сказал Кадар, – что вместо драгоценных камней мы могли бы предложить Нессаре то, что получали после заключения брачного союза наши соседи. Возможность пользоваться нашим портом, – пояснил он, видя замешательство на лице старика. – Благоприятные условия как для экспорта, так и для импорта.

– Государь, по традиции пострадавшей стороне принято предлагать драгоценные камни.

Кадар вздохнул.

– Разве не удастся на сей раз изменить традицию?

– В сущности, государь, ваше предложение кажется мне превосходным; более того, мне кажется, что его благосклонно примут. Я с радостью внесу такое предложение от вашего имени. С точки зрения Нессары выгодная торговля гораздо более ценна, чем сверкающие безделушки, а с нашей точки зрения… что ж, кто не захотел бы увеличить объем торговли с таким богатым соседом?

Абдул-Меджид дернул себя за бороду, и губы его расплылись в подобии улыбки. На самом деле трудно было сказать, что он чувствовал.

– Я старый верблюд, но и я еще могу выучиться новым трюкам, государь. Какими бы трагическими ни были обстоятельства вашего восхождения на престол, ваш приезд в Маримон произошел как нельзя кстати. Если мы не решим сложные задачи нового века, мы впадем в забвение.

– Вы хотите сказать, что одобряете мои замыслы?

– Я хочу сказать, государь, что понимаю, насколько они необходимы. – Абдул-Меджид снова дернул себя за бороду и снова едва заметно улыбнулся. – Дни моего влияния остались позади. Вам не нужно мое одобрение, государь, но, если вы спрашиваете… по-моему, ваши замыслы – именно то, что нужно Маримону, и я отвечаю утвердительно.

– Когда умер Бутрус, вы сказали, что Маримону нужна стабильность, пышная свадьба, новая династия. Однако вы, похоже, не слишком огорчились и даже не удивились, когда я решил разорвать помолвку, о которой вы договорились для моего брата.

– Принц Бутрус с радостью полагался на других, которые действовали в его интересах, государь. Вы всегда казались мне человеком, который предпочитает принимать решения самостоятельно, правильные они или нет.

Как всегда с Абдул-Меджидом, они одновременно разговаривали на две темы, и его словам можно было приписать двойной смысл. Именно такие разговоры Кадар много раз вел в интересах добра и справедливости. Семена его собственных дипломатических навыков, скорее всего, были посеяны человеком, который сейчас сидел за одним с ним столом, но Кадар решил, что настало время откровенности.

– Был ли мой брат счастлив в браке с вашей дочерью? Нет, Абдул-Меджид, не качайте головой и не пожимайте плечами. Мне нужен честный ответ.

И все же Абдул-Меджид покачал головой и пожал плечами. Отпил глоток чаю. Затем другой. И третий. А потом сделал то, что делал редко. Он посмотрел Кадару прямо в глаза.

– Он был доволен, насколько мог быть доволен такой человек, как ваш брат, женщиной, которая не в состоянии была подарить ему наследника. У принца Бутруса, как вы, наверное, догадываетесь, были другие женщины, но он вел себя благоразумно. Сомневаюсь в том, что моя дочь что-то подозревала, иначе она бы поделилась своими подозрениями со мной. Я всегда знал, что происходит у нее в душе.

Подобно Кадару, Абдул-Меджид всегда тщательно подбирал слова. Неужели это признание вины?

– Значит, вам должно быть известно, что она любила меня, хотя то, что так долго казалось бесспорной истиной, теперь стало вопросом.

Абдул-Меджид мучительно долго медлил с ответом. Он снова тщательно подбирал слова.

– Она действительно любила вас, государь, но Зейнаб… моя дочь с юного возраста знала, что однажды ее коронуют и сделают правительницей Маримона. Она невольно тянулась к влиянию и богатству, которые обеспечивал такой пост.

– Лимон упал недалеко от лимонного дерева, – сухо заметил Кадар.

Абдул-Меджид кивнул.

– Она была моей дочерью. Мы были больше похожи, чем вы, возможно, сознавали. Но вы не должны думать, ваше величество, будто она вас обманывала. Ее чувства к вам были неподдельными, пусть и не настолько сильными, как ваши чувства к ней. И ее решимость сопротивляться была не столь сильной, как у вас.

– Я никогда бы не попытался склонить ее к чему-либо против ее желания. Как раз наоборот, – ответил Кадар, вспоминая свой разговор с Констанс. – Столько раз я умолял ее позволить поговорить с отцом, но она и слышать ничего не желала, и я пошел навстречу ее пожеланиям.

– Чему я очень рад, государь. Мне искренне жаль так говорить, но то, чего вы хотели, невозможно было допустить. Вы бы лишь ухудшили дело для вас обоих.

– Я просил ее бежать со мной, вы знали?

– Знал, и это стало бы еще одной огромной ошибкой. Так я и сказал дочери. Зейнаб родилась при дворе, и всем воспитанием ее готовили к богатству, достатку и власти, а не к кочевой жизни, какую ей пришлось бы вести с вами. В глубине души моя дочь это понимала. Ваше величество, правда в том, что вы не смогли бы составить счастье друг друга.

– И что же, ей было хорошо с моим братом?

Старик вздохнул и посмотрел на свой пустой стакан.

– Отсутствие сына и наследника стало трагедией, которая затронула обоих, но она была вполне довольна. – Он поднял голову; глаза его увлажнились. – Для меня было большим источником сожаления, что прошлое породило раскол между нами. Что бы вы ни думали, в первую очередь я отец, а уже потом верный слуга верховной власти. Я вмешался в происходящее, лишь принимая близко к сердцу интересы дочери. Ваше величество, если бы все повторилось, я снова поступил бы точно так же.

– Если бы этот разговор состоялся у нас семь лет назад… – Кадар встал. – Сомневаюсь, что тогда я стал бы вас слушать. Скорее всего, я действовал бы, ошибочно полагая, что играю роль благородного рыцаря. Подозреваю, нас ждали бы именно такие последствия, как вы сказали. Благодарю вас за откровенность.

– А я нижайше благодарю вас за ваше милостивое понимание, ваше величество, и прошу у вас прощения.

– Дело сделано, и больше я о нем говорить не хочу. – Кадар усмехнулся. – Значение имеет будущее. Вы составите необходимые бумаги, в которых изложите условия нашего предложения Нессаре?

– Я сделаю не только это. Я лично доставлю бумаги и добьюсь их согласия, ваше величество. После этого, думаю, мне лучше всего будет подать в отставку со своего поста. Вам нужен человек помоложе, человек, которого вы выберете сами, – вот кто станет вашим главным советником. А я… Если у вас есть сад и библиотека, – Абдул-Меджид указал на уставленные книгами полки, – у вас есть все, что нужно.

– Только дочь не будет разделять вашу радость, – с грустью произнес Кадар.

– Она разделяет мою радость, ваше величество. Она по-прежнему здесь, со мной – каждый день в моем сердце.

Констанс провела ночь как обычно: рисовала карты звездного неба. Но в тот раз небо не приковывало внимания. Ее мысли то и дело отклонялись от созвездий. Она думала о решении Кадара узнать правду о собственном прошлом. Поговорил ли он с Абдул-Меджидом? Неужели теперь он ее избегает, потому что встреча прошла неудачно, ничего не изменила – или, наоборот, изменила слишком многое? Или никакой беседы не получилось? Может быть, он передумал. Возможно, так лучше всего.

Наконец, с рассветом, терпение у нее лопнуло. Быстро переодевшись в костюм для верховой езды, Констанс оседлала свою красивую кобылу и направилась на берег моря.

Кадара она нашла на пляже недалеко от порта. Было очевидно, что и он не спал всю ночь. Сердце у нее заболело, когда она увидела его. И руки болели тоже – ведь им нельзя было обнять любимого, и губы тоже, ведь им нельзя было сказать что-нибудь, чтобы исправить положение.

– Я беспокоилась, – сказала она. – Прости, я знаю, если бы ты хотел со мной поговорить, ты сам нашел бы меня, но… мне оставить тебя наедине с твоими мыслями?

Он покачал головой и похлопал ладонью по песку рядом с собой:

– Я устал от одиноких раздумий. Твое общество меня порадует.

Испытав огромное облегчение – ведь Констанс не была уверена в том, что сможет его покинуть, – она привязала лошадь рядом с конем Кадара и села рядом.

После паузы, что показалась вечностью, Кадар повернулся к ней.

– Бутрус неподдельно обрадовался, когда я вернулся в Маримон. Он был таким жизнерадостным, так ликовал оттого, что я вернулся домой, он предвкушал будущее с молодой женой – и возможно, с сыном и наследником. Благодарю звезды, что он так и не узнал о чувствах, которые соединяли меня и Зейнаб. Точнее, – поморщившись, добавил он, – о тех чувствах, которые существовали в моем воображении.

В его глазах были печаль, сожаление, но удивительно, что Констанс разглядела нечто сродни потрясению. Сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди от страха, что она скажет что-нибудь не так и он снова замкнется. Поэтому она молча сжала его руку.

– Твои вопросы поколебали мою уверенность, – заговорил он. – Когда вчера я увидел Абдул-Меджида, я был готов услышать немного другую версию событий. Но то, что он мне рассказал… Я точно передам тебе его слова.

Констанс слушала его пересказ беседы, попеременно испытывая возмущение, жалость и горе; она изо всех сил старалась не показывать, какие чувства ее обуревают.

– Ах, Кадар, я совсем не удивлена, что тебе нужно было побыть одному, – заметила она, когда он замолчал. – Должно быть, тебе казалось, будто твой мир перевернулся с ног на голову.

– Ты так подумала? Как ни странно, я почувствовал нечто прямо противоположное: как будто все встало с головы на ноги, – ответил он усмехнувшись. – Я глубоко сожалею о том времени, какое мог бы провести с Бутрусом, я сожалею о семи годах моей добровольной ссылки, но больше почти ни о чем не жалею.

– Потому что ты потратил те годы не напрасно? – робко спросила она.

Он поцеловал ей руку. Его губы были холодными.

– Умная Констанс. Да, потому что они сделали меня тем, кем я являюсь сейчас, и потому, что они подготовили меня к тем трудностям, с какими столкнется правитель, каким я хочу стать. Но я вовсе не хочу сказать, будто считаю, что Абдул-Меджид оказал мне услугу.

– Совсем наоборот, – возмущенно ответила она. – Одно дело понимать, что им двигало, и совсем другое – поддерживать его мотивы.

– Постоянная Констанс. – Кадар задумчиво смотрел в море. – Я могу на тебя положиться: ты всегда будешь на моей стороне.

– Да, Кадар, так и есть. – Хотя она не слишком долго будет на его стороне. Ее любовь к нему была настолько огромной, что ей казалось, что сердце уже не вмещает ее, и на долю секунды она даже не пыталась скрыть чувства.

– Да. – Кадар нагнулся к ней. Коснулся ее щеки. – Самое удивительное, – весело и зло сказал он, – что Абдул-Меджид действительно, как он утверждает, сначала и прежде всего отец. Очень любящий отец, хотя не уверен, что он понимал свою дочь так хорошо, как ему кажется. Зейнаб без труда могла сказать Абдул-Меджиду то, что тот хотел услышать, как говорила мне то, что хотел услышать я… и, несомненно, своему мужу тоже.

Кадар досадливо вздохнул.

– Может быть, я несправедлив? – Ответа он не ждал. – Может быть, и мои помыслы не были так чисты, как мне казалось? Я любил ее. Точнее, мне казалось, что это любовь, но не усиливало ли чувство его запретность?

Тон его был вопросительным, как будто он обсуждал не личную драму, а судебное дело.

– Что же такого сказал Абдул-Меджид? Что привело тебя к подобному выводу? – спросила Констанс.

– Он не сказал ничего особенного. Если хочешь знать, к подобному выводу меня привела ты, – ответил он, поворачиваясь к ней лицом. – Видишь ли, я без труда мог сдерживать свою страсть к Зейнаб, однако мне необычайно трудно сдерживать мою страсть к тебе.

Сердце у нее забилось чаще. Как отнестись к подобному откровению? Боже правый, не стоит слишком на многое надеяться. Для нее страсть – выражение любви, но для Кадара… нет, она не должна придавать его словам слишком большого значения.

– Страсть – еще не любовь, – сказала она довольно неуклюже, потому что ей очень хотелось, чтобы он ей возразил.

– Да, страсть – не любовь, – согласился Кадар, сам того не желая, вонзив кинжал ей в сердце. – Хватит об этом! – сказал он, вставая. – Продолжение не только бессмысленно, но и разрушительно. Зейнаб нет, и с ней умерла возможность узнать что-то наверняка.

Он протянул руку, помогая ей подняться.

– В глубине души я испытал облегчение, услышав рассказ Абдул-Меджида. Благодаря его вмешательству мне легче было покинуть Маримон, расширить свои горизонты. Я стал тем, кем стал. В конце концов, Бутрус остался в блаженном неведении, а Зейнаб… что ж, могу лишь надеяться, что она была довольна своим выбором. Констанс, моя история не трагична. Истинная трагедия заключается в безвременной смерти и брата, и его жены. Для меня важно смириться с последствиями и стать хозяином своей судьбы.

Ее затопило облегчение, хотя радость была с примесью горечи. Новое начало для Кадара становилось началом конца их отношений.

Он дотронулся до ее щеки:

– Ты была права. Я наконец-то могу освободиться от прошлого и с нетерпением ждать того, что приготовило для меня будущее. Умница Кон-станс.

– Довольная Констанс, – возразила она со слабой улыбкой, – которая испытывает облегчение.

– Пленительная Констанс. – Кадар обвил рукой ее талию, привлекая ее к себе. Лицо его прояснилось. – Ну вот, теперь мы оба по-своему обрели свободу. Предлагаю отпраздновать это важное событие.

– Что ты имеешь в виду?

– Короткую передышку, – произнес Кадар с безусловно греховной улыбкой. – Разорвав с прошлым, мы должны ненадолго остановить время, прежде чем каждый из нас встретится с будущим.

– Время нельзя остановить, – предупредила Констанс, стараясь не поддаваться заблуждению.

– Невозможно остановить реальную жизнь, – ответил Кадар, крепче обнимая ее. – По крайней мере, бежать от нее. Что ты думаешь?

– Думаю, это было бы неразумно, – сказала Констанс, лицо которой пылало. – Мы с таким трудом избежали домыслов, уважаем приличия. Почему же сейчас, когда мое пребывание в Маримоне близится к концу…

– Именно потому, что твое время здесь близится к концу, как и мои обязательства. Потому, что всю оставшуюся жизнь мне придется соблюдать приличия, и у нас с тобой очень мало времени для того, чтобы предаться страсти.

– Предаться страсти… Мне бы очень хотелось предаться страсти, – призналась Констанс. Но для этого оставалось так мало времени! Душераздирающе мало. И все же мало – лучше, чем ничего. – По-твоему, мы поступим безрассудно, если поддадимся искушению?

– Я уверен, что мы поступим очень безрассудно, и я ничего не обещаю.

– Тогда давай поступим безрассудно! – пылко воскликнула она.

– Что ж, так тому и быть. Передышка, – сказал Кадар и, наконец, поцеловал ее.

* * *

На следующее утро Констанс сидела на деревянной швартовочной тумбе на пристани и смотрела, как Кадар готовит их дау к выходу в море. Казалось, с его плеч упала огромная тяжесть. Она и мечтать не могла, что человек, каким он был, когда она его увидела впервые, столько поведает ей о себе. Она чувствовала, что ей оказана большая честь, понимала, что в будущем его ждет счастье и что это усилит ее решимость покинуть Маримон в поисках собственного счастья. Она не питала никаких иллюзий. Их с Кадаром дороги к свободе никогда не совпадут. Как ни соблазнительно откладывать свой отъезд, с каждым днем, проведенным в его обществе, росла ее любовь к нему. Но тем больше возрастет и сердечная боль, когда ей придется с ним расстаться. Ей придется уехать, пока у нее еще есть воля и решимость так поступить.

Отъезд маячил на горизонте, как шторм. Но сегодня небо было идеально голубым; вода – бирюзовой, а Кадар улыбался ей с борта дау своей улыбкой, от которой она таяла. Передышка. Да, она насладится передышкой в полной мере.

– Ты готова?! – крикнул он, и она встала.

Кадар надел простые белые хлопчатобумажные штаны и рубаху. Ноги у него были босыми. Кон-станс тоже сняла тапочки и бросила их на дно дау. Она тоже оделась просто: абрикосовые шаровары и блуза, более темное оранжевое верхнее платье, волосы связаны лентой такого же цвета.

Судно было выкрашено в белый цвет, корма низко сидела в воде, а остроконечный нос чуть выдавался вперед. Кадар уже поставил белый треугольный парус, стоящий под углом к мачте, хотя он еще не до конца наполнился ветром. Хотя судно было крошечным по сравнению с торговыми судами, застывшими в гавани, очутившись на борту, Констанс поняла, что оно значительно больше, чем та лодочка, на которой они плавали к бассейну.

– Разве тебе не нужна помощь с парусом? – спросила она.

– У меня есть вся помощь, какая мне нужна, – смеясь, ответил Кадар. – Ты ведь сама говорила, что хочешь научиться, помнишь?

Сердце у нее екнуло от возбуждения.

– Да, с удовольствием поучусь. – Констанс внимательно смотрела на парус; теперь, когда она очутилась с ним рядом, он казался огромным. – Но почему на этом судне? Разве мне не проще было бы учиться на лодке поменьше?

– На втором суденышке можно ходить лишь вблизи от берега, – ответил Кадар.

Она не сразу поняла смысл его слов, а когда поняла, обессиленно опустилась на узкое сиденье. Внутри у нее все сжалось от дурного предчувствия.

– Мы идем в открытое море.

– Нет, Констанс, если ты не хочешь. – Кадар сел напротив. – Ты сказала, что, если научишься плавать, ты преодолеешь страх утонуть, но я подумал, что тебе приятно было бы доказать это самой себе, прежде чем ты уплывешь на край света, как тебе, по твоим словам, хочется поступить.

Она едва заметно улыбнулась при этом воспоминании.

– Только потому, что ты не можешь дать мне лестницу, чтобы я достала до звезд.

– Если бы мог, я дал бы ее тебе, не сомневайся. Но даже у правителей есть свои пределы. Могу обещать тебе ночь на пляже, когда волны будут шелестеть, а звезды сверкать над головой, как ты и хотела. Как по-твоему, справишься ты с путешествием?

Ее ждало испытание перед более долгим морским путешествием. Он такой заботливый… комок подступил ей к горлу. В то же время Констанс показалось, что сердце ее сжимается. Он считает ее отъезд и неизбежным, и неминуемым. Теперь он мог идти своей дорогой. Чего, в конце концов, она и хотела для него, пусть даже в его будущем для нее нет места. Она все понимала. Да, она все прекрасно понимала.

– Констанс! Если тебе страшно, давай не будем…

– Нет. – Она не позволит мрачным мыслям испортить сегодняшний день и позаботится о том, чтобы Кадар даже не догадался о подобных мыслях. Победив призраки его утраченной любви, она не хотела нагружать его бременем вины за то, что ему не удалось прогнать ее призраков. – Нет, – решительно повторила она, поднимаясь с узкой скамьи. – Я хочу научиться ходить под парусом и хочу победить свои страхи.

– Храбрая Констанс. – Кадар поцеловал ей руку.

– Будем надеяться, что я не окажусь Констанс-Катастрофой, – ответила она, – и из-за меня судно не опрокинется. Давай скорее отплывать, пока храбрость не покинула меня.

Ей не нужно было беспокоиться. Кадар оказался опытным судоводителем и превосходным наставником. С того мига, как они вышли из гавани и ветер наполнил треугольный парус, он поручил ей руль, заверив ее, что дау почти невозможно перевернуть. Первые полчаса ей казалось, что она изо всех сил пытается опровергнуть его слова, так как вела их не под тем углом к каждой встречной волне, и суденышко опасно кренилось. Однажды волна захлестнула их, обдав брызгами.

– Кадар! – вскрикнула она, ужасаясь и радуясь одновременно. Волосы у нее промокли насквозь, руки на гладкой поверхности руля стали скользкими. – Пожалуйста, смени меня, я не умею с этим управляться.

Но он покачал головой, по-прежнему сидя рядом с ней с уверенным видом. Время от времени он поворачивал парус.

– Как ты научишься без практики? – спросил он.

У него тоже намокли волосы. Он прижимался бедром к ее ноге. Рубаха прилипла к его груди. От его улыбки сердце делало сальто. Парус надулся на ветру, и волны горбились вокруг узкого корпуса. Судно мягко поднималось и опускалось на волнах, когда Констанс наконец начала править более уверенно. Брызги летели ей в лицо. Лента давно потерялась, волосы разметал ветер. Они перевалили через огромную волну; Констанс приподняло и снова швырнуло на скамью.

– Мне кажется, будто я лечу! – смеясь, воскликнула она. – Просто чудо!

Кадар, смеющийся вместе с ней, вытер ее мокрое лицо.

– По-моему, теперь ты совсем не боишься моря.

– О, теперь я научилась держаться на воде, и все благодаря тебе. – Констанс ненадолго оторвала одну руку от руля и тронула Кадара за колено. – Это твоя заслуга. Я потерпела крушение, меня принесло течением в эту красивую, незнакомую, экзотическую страну, и я не только выжила. Я уже не буду прежней. Благодаря тебе я стала новой, более сильной Констанс.

– Уверенной Констанс, – сказал он. – Ты теперь ничего не боишься.

«Кроме того, что мне придется расстаться с тобой», – пронеслось в голове.

– Кроме того, что дау перевернется, – сказала она, поспешно перехватывая руль, когда встречный ветер подхватил парус.

Грустные мысли прогнала необходимость работать. Кадар похвалил, в его голосе слышались нотки гордости. Ей захотелось оправдать его ожидания.

– Вчера, – напомнила Констанс, – ты сказал, что жалеешь о тех годах, которые разделили тебя с братом. И я подумала о том, как я жалею о том времени, когда позволяла родителям лишать меня общества дедушки. Я не была до конца несчастной, но могла бы быть гораздо счастливее. Очутившись здесь, благодаря той свободе, которую ты мне подарил, я понимаю, что мне вовсе не нужно покорно плыть по течению. Как и ты, я могу стать хозяйкой своей судьбы. Как и ты, я покончила с прошлым. Не хочу подводить тебя, Кадар.

– Ты и не подведешь. Для того чтобы добиться успеха, тебе нужно только одно: оставаться собой.

Ей очень хотелось верить, что вместе с восхищением в его голосе звучала и нежность.

– В таком случае я добьюсь успеха, – сказала Констанс, надеясь, что слезы, которые внезапно хлынули из глаз, можно спутать с брызгами морской воды. – Я решила быть собой. Свободной при любых обстоятельствах. Понимаю, мне будет непросто, потому что мои обстоятельства не могут быть иными – только принуждение. Но эти оковы я выберу сама, вот что самое главное.

– Не сомневаюсь, ты добьешься успеха во всем, – сказал Кадар, целуя ее в щеку, – но знай, что я могу тебе помочь, избавив хотя бы от части принуждения.

Снова этот взгляд… в нем сквозила вовсе не нежность.

– Нет, – ответила она, решительно глядя перед собой, на море. – Прошу тебя, – добавила она, когда поняла, что он хочет возразить. – Сегодня у нас передышка. Давай больше не будем говорить ни о прошлом, ни о будущем.

Он кивнул, пусть и нехотя; новый порыв ветра заставил его переключить внимание на парус.

Ее будущее будет одиноким, без Кадара. Она так решила. Она любит его и могла бы стать рабыней своей любви, но не станет. Вот еще одно, чему она здесь научилась. Такой брак в самом деле станет тюрьмой, если он не полюбит ее в ответ, – тогда их брак будет лишен препятствий. Но он ее не любит. Ее пребывание здесь было передышкой для них обоих, и эта передышка близится к завершению. Но ее время еще не истекло. Когда Кадар снова сел рядом и обвил рукой ее талию, она прижалась к нему.

– Спасибо, – сказала она. – За сегодняшний день. Теперь я в самом деле, если захочу, могу без страха плыть на край света.

Он быстро поцеловал ее в губы.

– Не думай о крае света. Как по-твоему, ты можешь подвести нас к берегу?

Он не дал ей возможности отказаться, положив вторую руку на руль поверх ее руки. Сначала ей казалось, что они направляются на огромную серую скалу, но, когда они подплыли ближе, она разглядела за большим островом горстку островков помельче. Они образовывали цепь вокруг центрального, самого большого острова.

– Здесь мы пристанем, – сказал Кадар, уверенно ведя дау по узкому каналу, где вода была такой чистой и мелкой, что она увидела дно. – Держи крепче, – велел он, – и направляй нос вон в ту расселину.

Она подчинилась, а он занялся парусом. Чуть позже он подсел к ней и помог править: бухточка приближалась с угрожающей скоростью. Кадар проворно выскочил на каменный причал, привязал дау и подал ей руку, помогая выйти на берег. Констанс пошатнулась; после качки колени на суше подгибались. Он взял ее за руку и повел вверх, по ступеням, вырубленным в скале.

– Что здесь? – спросила она в изумлении.

– Остров называется Корос.

На другой стороне бухты между скалами росли кусты. Поднявшись наверх, Констанс увидела стену, сложенную из белого камня, и Кадар завел ее в подобие ворот. Констанс замерла на месте, лишившись дара речи от изумления. Перед ними расстилалось обширное пространство, похожее на античную рыночную площадь или форум. Высились остатки высоких колонн, стоявшие в два ряда; одни достигали двадцати футов в высоту, другие были довольно низкими. На земле лежали длинные плоские камни – наверное, из них были сложены стены древнего сооружения. Форум с трех сторон открывался к морю, но его построили вплотную к скале, круто уходящей вверх. Вырубленные в скале ступени вели к еще одной, более высокой и узкой, террасе.

Здесь, в тени пальм, стояла палатка. Алая, с золотыми кистями, она с трех сторон была окружена деревьями. Полог был открыт. Сидя в палатке, можно было любоваться морем. Констанс захлопала в ладоши, а когда вошла, обрадовалась еще больше. Палатка была подбита шелком, пол устилали толстые ковры и груды мягких бархатных подушек. С потолка свисали лампы; масла в них было столько, что должно было хватить на всю ночь. В глубине стоял широкий, низкий диван, заваленный одеялами. Она задрожала от предвкушения, гадая, какие еще радости принесет ей ночь. Но пока некогда было думать о ночи; слишком многое отвлекало от важных мыслей. В тени пальм их ждал накрытый стол. У стола стояло несколько корзин с крышками, где хранилась еда. Она с благодарностью взяла протянутый Кадаром бокал с лимонадом.

– Как? Где они все? – с изумлением спросила она, озираясь по сторонам в надежде увидеть целую армию слуг, которая требовалась, чтобы все это устроить.

– Сейчас здесь никого нет, кроме нас, – ответил Кадар, довольный ее реакцией. – Все подготовили для нас на рассвете.

– Ты приказал сделать все специально для меня? А если бы мне отказало мужество?

– Я знал, что не откажет. Ну как, тебе нравится?

– Очень нравится. Здесь волшебно.

– Есть еще кое-что. – Он взял ее за руку и вывел из палатки. Они спустились на несколько ступенек и очутились на пляже, где между двумя высокими пальмами был натянут гамак.

Констанс запрыгала от радости.

– Кадар!

Она обвила его шею руками.

– Так вот что ты имел в виду, когда обещал, что ночью я буду лежать на пляже, слушать шелест волн и смотреть на звезды!

– Если верить легенде, здесь жили морские обитательницы, которых вы, европейцы, называете русалками. В отличие от других русалок наши морские жители умеют дышать и могут жить на суше, если остаются недалеко от моря. Говорят, что сюда, на остров, русалки притаскивали моряков, чьи корабли они заманивали на скалы. Разумеется, они брали к себе только самых красивых, самых мужественных, самых сладострастных моряков, потому что морские сирены отличаются поистине ненасытным аппетитом. – Кадар многозначительно улыбнулся. – Дети, рожденные от таких союзов, могут жить под водой. Однако со временем моряки научились обходить это место, и у русалок больше не было молодых мужчин, способных удовлетворить их. Поэтому вместе со своими детьми они вернулись в море. Хотя говорят, что бурными ночами, в шторм, слышно, как они приплывают к острову и поют песни в тщетной надежде, что какой-нибудь моряк, не слышавший легенду, послушает их и попадет сюда.

Констанс затрепетала. Она как завороженная смотрела на форум.

– Что случалось с моряками, которых русалки оставляли себе?

Кадар рассмеялся.

– Только не воображай, что здесь бродят их призраки. Боюсь, действительность куда приземленнее. Здесь в античности находилась торговая фактория; ее забросили около тысячи лет назад.

– Предпочитаю легенду о русалках, – заявила Констанс.

– И я тоже. Глядя на тебя, я без труда могу поверить, что кто-то из них вернулся.

Сердце у нее забилось чаще, когда она посмотрела на него.

– Я заманила сюда самого красивого, самого мужественного и самого сладострастного моряка!

Глаза у Кадара потемнели. Воздух вокруг них начал потрескивать.

– Ты считаешь, что твой аппетит ненасытен? – хрипло спросил он.

Констанс обвила его шею руками и притянула его к себе.

– Не знаю, – сказала она. – Но очень хочу это выяснить.

Глава 13

Кадар, конечно, шутил, когда сравнивал Кон-станс с русалкой, но его слова оказались пророческими. Устоять против ее песни сирены он не мог. Он закрыл глаза, поцеловал ее. Констанс испустила тихий вздох, поцеловала его в ответ – и он пропал. Он целовал ее – в губы, в глаза, в щеки, снова в губы. Снова и снова. Пленительная Констанс. Она пленила его. Ее поцелуи были такими сладкими – и такими греховными. Губы и язык… Ему хотелось утонуть в этих поцелуях. И было очевидно, что она хочет его так же сильно, как он хочет ее. Все было ясно по ее поцелуям и ласкам, по тому, как она прижималась к нему, как ее руки порхали по его телу, сжимали и гладили его поверх рубахи, под рубахой, когда кожа чувствовала кожу, и он горел. Она хотела его, а он хотел ее. Он повторял ей это снова и снова. И она отвечала ему. Шептала его имя. Вздыхала и покрывала его опаляющими поцелуями. Поцелуями, после которых оба, спотыкаясь, побрели по песку назад, к палатке. Поцелуи продолжались, когда они вместе упали на низкий диван, поверх аккуратно разложенных подушек и одеял. От ее ласк и поцелуев он возбудился до боли. Он расстегнул на ней верхнее платье, не переставая целовать ее в шею. В ложбинку между грудями. Он снял с нее сорочку и жадно накинулся на ее груди – мягкие, сливочные, полные, с темными заостренными сосками. Он ласкал их руками и губами… Констанс часто задышала в ответ; тихо постанывая, она требовала продолжения.

Он встал на колени и медленно снял с нее одежду. Поцеловал нижнюю сторону грудей, спустился ниже, по плоскому мускулистому животу. Покрыл поцелуями мягкую, теплую поверхность бедер. Она ненадолго застыла, а потом выгнулась, плотнее прижимаясь к нему. Широко раскрыла глаза. Кадар заглянул в глаза Констанс, и она улыбнулась самой бесстыдной улыбкой. Она казалась совершенно затуманенной от страсти и такой же греховной, как ее роскошное тело. Возбужденный сверх меры, он, больше не сдерживаясь, поцеловал ее в самое интимное место, и весь мир стал ярко-алым, не оставив места ни для чего, кроме их всепоглощающей страсти.

Ее лихорадило. Он чувствовал, как нарастает ее желание, видел его, пробовал его на вкус. Она попрежнему звала его, молила, но он продолжал дразнить ее, медленнее и медленнее, до тех пор, пока они оба не могли больше выносить.

Кульминация накрыла ее мощной волной, высоко подбросила и удерживала на высоте, пульсируя вокруг. Она громко закричала, крепко вцепившись в плечи Кадара. Ей казалось: если она его отпустит, то упадет. Но хотя ее продолжало накрывать волнами, ее охватила другая потребность, заставившая ее сесть, обвить его ногами и страстно поцеловать. Движимая совершенно другой силой, она вцепилась ему в плечи, ворвалась языком ему в рот. Констанс хотела большего и соскользнула с дивана к нему на пол, уложила его на спину. Она требовала его с пылом дикого зверя. Рубаху он давно уже сбросил. За ней поспешно последовали брюки. Голый, полностью возбужденный, он был великолепен. Она дотронулась до него. Она не могла не трогать его, желая получить его целиком, воспоминания о нем, которые можно было бы забрать с собой, оставить навсегда – в мыслях и в сердце. Лежа рядом с ним, касаясь его пальцами ног, коленями, бедрами, она обхватила рукой его толстое, тяжелое, шелковистое древко, а губами принялась дразнить его соски – целовать, покусывать, лизать. Рука медленно гладила, подражая его действиям, когда он довел ее почти до исступления. Но и этого оказалось недостаточно. Ей хотелось всего. Она снова поцеловала его в губы, прилегла ближе, чтобы теснее прижаться к нему. Он застонал, а потом отпрянул. Нет! Она закинула на него ногу и углубила поцелуй. Он застонал и принялся целовать ее в ответ с новым пылом. Ей хотелось знать все, она хотела почувствовать его в себе, хотела, чтобы он обладал ею – один раз, всего один раз. Она выгнулась, прижимаясь к нему, ощутила, как по его телу пробежала дрожь, и выгнулась снова.

– Констанс, я… – называя ее по имени, он возражал.

– Кадар! – называя его по имени, она молила. – Пожалуйста! Прошу тебя.

– Констанс! – На сей раз ее имя прозвучало как сигнал к сдаче. – Констанс! – сказал он, жадно целуя ее и переворачивая на спину.

– Да! – пылко воскликнула она. Открыв глаза, она посмотрела на него в упор, увидела в его глазах пламя страсти, и у нее захватило дух от его красоты: широкие плечи, мускулистая грудь, предплечья, бугры тугих мышц под кожей плоского живота.

Он был осторожен. Внимательно наблюдая за ней, он входил в нее постепенно, но вскоре понял: все хорошо. Войдя глубже, он ненадолго остановился. Она чувствовала на своем лице тепло его дыхания. Она потянулась к нему и поцеловала его взасос. Потом все началось по-настоящему. В ответ на его медленный выпад все у нее внутри начало пульсировать. Она невольно напрягла внутренние мышцы, обхватывая его, прижимаясь к нему. Еще один его выпад заставил ее извиваться. Он задвигался быстрее и сильнее, проник чуть глубже. Она почувствовала, как он растет в ней; он двигался все быстрее. Она задвигалась с ним в такт, подчиняясь заданному им ритму, все глубже и глубже. Она снова дошла до кульминации и закричала. От ее крика он почти потерял самообладание и лишь в последний миг успел выйти из нее, хрипло произнеся ее имя и сотрясаясь всем телом.

Окутанная хрупкой радостью, Констанс молчала – она не доверяла самой себе. Любить Кадара душой и телом, как только что любила она, оказалось прекрасно сверх всяких ожиданий. Теперь ей не придется гадать. Теперь у нее навсегда останется память о нем. Но сейчас, в этот миг, ей нужно было помнить другое: нужно стереть все следы мыслей со своего лица. Поэтому меньшее, на что она была способна, – и единственное, чего ей хотелось, – стало желание прильнуть к нему, свернуться с ним рядом, обвиться вокруг него и признаться в том, что у нее на сердце. Сказать, что она любит его больше жизни. Но когда она пошевелилась, он обнял ее, призывая к молчанию.

– Мне не следовало вот так терять самообладание.

– А я хотела, чтобы ты потерял самообладание. Я хотела знать, как у нас все могло быть, – сказала Констанс, уткнувшись ему в грудь. Хотя она не кривила душой, она не сказала всей правды. Она рискнула посмотреть на него и покраснела. – И потом, это я спровоцировала тебя.

Он рассмеялся:

– Ты, сама того не сознавая, соблазняла меня с первого мига, когда я тебя увидел. Но это не оправдание. Я не должен был…

– Кадар, я хотела, чтобы ты это сделал. И если ты не решил, что одного раза хватит…

Их обдало жаром. Он грубо развернул ее к себе лицом.

– Как по-твоему, скольких раз тебе хватит? – спросил он.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу тобой пресытиться.

– Значит, леди Констанс Монтгомери, вы признаетесь в своей ненасытности?

Она улыбнулась и снова бесстыдно прижалась к нему.

– Наверное, так и есть. Давай проверим!

Позже, гораздо позже они забрались на самую высокую точку островка, откуда открывались живописные виды. Кадар показал ей длинный каменный мыс, образовавший еще одну бухту. Они спустились к ней, сели на краю, опустив ноги в воду, и он поймал им на ужин двух пестро окрашенных морских окуней. Вернувшись в палатку с уловом, они смотрели, как солнце садится за острова, жарили на костре рыбу.

Взошла луна – узкий серп на ночном небе.

– Ты не против ночного купания? – спросил он.

– Сейчас очень темно, – ответила она, разглядывая черную воду и слушая тихий шелест волн. – Я ничего не увижу.

– Значит, тебе нечего бояться. Плавать ночью – совсем другое дело, чем днем. Хочешь положиться на меня и попробовать?

Последнее испытание? Если да, она не собиралась его проваливать. Констанс встала и принялась раздеваться.

– Искренне надеюсь, что здесь не залегли в засаде русалки, – сказала она, – потому что они наверняка захотят увлечь тебя в свои объятия.

– Это невозможно, – ответил Кадар, поспешно сбрасывая с себя одежду. – Меня уже поймала одна из них. Но есть только один способ убедиться в том, что они меня не отобьют.

Оба стояли обнаженные. В свете догорающего костра она видела его стройное тело, видела, как его зубы блеснули в улыбке.

– Как же ты проверишь?

Он подхватил ее на руки и прижал к груди.

– Я буду очень-очень крепко обнимать тебя, – сказал он и понес ее в воду.

Вода обжигала нагретую на солнце кожу. В темноте море казалось вязким, как жидкий шелк. Волосы Констанс щекотали ему лицо. Она обвила рукой его шею, ее груди касались его груди. Он почти ничего не видел, кроме мерцания и теней; зато не затухали другие его чувства. Его опаляло все, что связано с Констанс, жар ее кожи. Заостренный сосок. Мягкие ягодицы. Ее аромат. Он прижался к ней губами, вспомнил ее вкус. Извиваясь, она спустилась вниз по его телу, не отрываясь от его губ, ахнула, когда холодная вода достала ей до ягодиц, до талии. От нее пахло солью и солнечным светом. В ее поцелуях он мог бы утонуть. Они забрели чуть глубже. Ее дыхание участилось. Неужели она боялась? Да, скорее всего, и все же она решила попробовать.

Она отпустила его руку и поплыла, неумело работая руками и громко плескаясь в ночной тишине. Усмехнувшись и подумав, что ему не составит труда найти ее, если ей вдруг придется трудно, Кадар поплыл с ней рядом, держась чуть поодаль, чтобы не мешать ей, но достаточно близко для того, чтобы сразу подхватить ее, если она вдруг устанет. Поняв, что они заплыли на глубину, он осторожно развернул ее к берегу. Наконец, когда она устала, он уступил желанию схватить ее. Он перевернулся на спину и поплыл, увлекая Кон-станс за собой. Констанс, его русалку, которая теперь умеет плавать и может, если захочет, доплыть до края света.

Последняя мысль должна была наполнить его гордостью. Еще месяц назад – неужели это произошло всего месяц назад? – когда он впервые увидел ее, ему захотелось ее освободить. Он не мог сказать, что добился цели, но направил ее на верный путь. Он гордился ею, но вынужден был признать, что мысль о том, что она уплывет – на край света или хотя бы в Египет, – нагоняла на него грусть. Он представил, как она стоит на палубе судна, которое плывет по Красному морю, ее красивые волосы обрамляют ее лицо, ее восхитительное тело, которое он обнимал, удаляется, пока не превращается в крохотную точку на горизонте. Что она будет делать, вернувшись в Англию? Она так решительно отказывалась от его помощи… и все же он собирался предложить помощь еще раз. Он внушал себе, что это ради нее. Он знал, что поступит так не только ради нее, но и ради себя самого. Невыносимо было думать о том, что, проводив ее, он больше никогда ее не увидит.

Кадар велел себе встряхнуться, напомнив: он привез ее сюда, на Корос, чтобы отпраздновать и свою вновь обретенную свободу. Его ждало будущее, и, хотя это будущее более светлое, чем он считал месяц назад, воплощение его планов потребует всех сил и внимания. Он уже потратил слишком много времени на мысли о Констанс, разговоры с Констанс, любование звездами с Констанс. Более того, она очень серьезно отвлекала его, хотя он понимал, что должен посвящать время своему народу. Когда она уплывет, она оставит в его жизни не дыру, а пропасть, которую должны заполнить государственные дела.

«Когда она уплывет…» Никогда еще он не встречал такой, как Констанс. Ее никто и никогда не заменит. Он будет ужасно по ней скучать. Когда она уплывет…

Но сегодня он посвятит себя Констанс. Кадар встал, снова привлек ее в объятия. Она вздохнула, обняла его и стала медленно целовать – медленно и чувственно. Он поднял ее на руки и быстро вынес на берег, а затем усадил на песок у догорающего костра. Ему казалось, что сделать несколько шагов до палатки слишком далеко, и Констанс, похоже, думала так же, потому что ее губы и руки жадно завладели им. У них впереди вся ночь, думал Кадар. Вся ночь для того, чтобы доставить ей удовольствие, разжечь пламя ее страсти до новых высот, пробовать ее, трогать ее, забываться в ее сладком жаре, отпечатывать воспоминания о ее теле так глубоко, чтобы хватило на всю жизнь без нее.

Не прекращая целоваться, они упали на колени.

– Покажи мне! – потребовала Констанс, словно читала его мысли. – Покажи, что делать, чтобы доставить тебе удовольствие.

– Констанс! – простонал он, сажая ее на себя верхом, обхватывая ее груди ладонями, чувствуя жар, идущий от ее влажного лона. – Констанс, все, что ты делаешь, доставляет мне удовольствие.

Она засмеялась низким, грудным смехом, от которого мурашки побежали у него по коже.

– Вот так? – Она склонилась над ним, прикасаясь грудями к его груди.

Он застонал и зарылся пальцами в песок, чтобы не ворваться в нее.

Констанс снова приподнялась и направила его в себя.

– А так? – спросила она, садясь на него быстрым сладким движением.

Кадар, с трудом сдерживаясь от почти непреодолимого оргазма, лишился дара речи – но слова оказались не нужны.

– Посмотри. – Констанс показала на небо. – Это Водолей, одно из старейших известных созвездий, о котором упоминал еще Птолемей. Кроме того, Водолей – знак зодиака, под которым родилась я.

Они лежали бок о бок в гамаке под тонким одеялом, голые и на время насытившиеся. Хотя полотняный гамак был широким, под действием силы тяжести их тела прижались друг к другу. В кромешной тьме Констанс не боялась слишком явно демонстрировать свои чувства и потому безбоязненно потакала им. Кадар обнимал ее. Хотя оба смотрели в ночное небо, она то и дело прикасалась к нему, гладила, запоминала, какова его кожа на ощупь, очертания его мышц и сухожилий. Дотрагиваясь до него, она беззвучно признавалась ему в любви – о чем не могла говорить вслух.

– Значит, ты родилась под знаком Водолея, – сказал Кадар. – Вполне уместно, учитывая обстоятельства того, как ты сюда попала.

Она улыбнулась.

– Ганимед, Водолей, был троянским царевичем, таким красивым, что Зевс пленился его красотой, увидев его в саду. Зевс превратился в птицу и унес бедного Ганимеда на небо, где тот стал виночерпием богов.

– Судьба не особенно завидная, но куда менее спокойная, чем многое из того, что ты рассказывала мне в связи со звездами, – заметил Кадар. – Водолей ведь находится в том квадранте неба, которое обычно называют «морем», верно?

– Да. Если вглядишься, рядом с ним можно найти созвездия Рыб и Кита. – Констанс плотнее прижалась к нему, положив голову на плечо Када-ру. Она слышала, как бьется его сердце. – Если бы у нас был телескоп, мы сегодня увидели бы Юпитер – вон там, возле Большой Медведицы. Вчера ночью я смотрела на него. Я почти доделала твою карту звездного неба.

Она тут же пожалела о своих словах, ведь они напомнили, что песок ее времени почти весь высыпался. Последние песчинки просачивались в горлышко песочных часов. Она подвинулась, чтобы не упасть ему на грудь и не выдать себя.

– Ты довольна своими успехами? – спросил Кадар.

– Да, хотя карта вышла совсем не такой подробной, какой должна была быть. Не сомневаюсь, что мои измерения только выиграют, если их посмотрит более опытный астроном.

– А я уверен, что ты себя недооцениваешь. То, чего ты достигла за такой короткий промежуток времени, просто замечательно!

– Спасибо! – Она смотрела на небесный свод у них над головами и уронила две слезинки, как всегда при таком зрелище. – У меня есть… наверное, ты назовешь это мечтой. Я хочу нарисовать полную карту звездного неба на каждое время года и включить в нее историю каждой звезды, все мифы и легенды. И еще иллюстрации.

– Такая карта станет твоим шедевром, – сказал Кадар. – Расскажи еще.

Она рассказала, забываясь в описании ее любимых созвездий.

– Это будет карта неба для всех времен года, – заключила она. – Звезды и планеты, переплетенные с мифами. Понимаю, это почти невозможно, но…

– А мне кажется, то, о чем ты говоришь, очень даже возможно, и я не могу представить человека, который лучше бы справился с задачей, – возразил Ка-дар, беря ее за руку и целуя в ладонь. – Если бы можно было заказать такую карту, если бы я мог найти человека, способного ее нарисовать, ты бы хотела?..

– Нет! – Она села, отчего гамак качнулся. – Нет, я не хочу, чтобы ты… Я не позволю тебе… – Невыносимо было даже слушать его. Она вовремя прикусила язык. Она не вынесла бы его мелькания на заднем плане в ее будущем. Его незримое присутствие порождало бы мечты о том, что когда-нибудь они еще встретятся. А его покровительство будет висеть над ней как дамоклов меч. Оно сродни обещанию, которое невозможно исполнить, однако ее надежда никогда не иссякнет. – Думаю, лучше всего, если мой отъезд станет окончательным. – Она была благодарна ночи, радовалась, что ее голос звучит гораздо беззаботнее, чем можно было ожидать. – Я должна самостоятельно встать на ноги.

– Ты хочешь быть свободной от любых залогов, любых обязательств, – мрачно проговорил он.

На небе мелькнула падающая звезда. Можно было загадать желание. Если бы это было правдой, Констанс загадала бы возможность любить, зная, что тебя любят в ответ. Она прекрасно понимала, что это невозможно, и все же она вольна оставаться собой.

– Да, – тихо сказала она, намеренно позволяя ему ошибочно истолковать ее слова. – Я желаю оставаться свободной.

– В таком случае я не стану на тебя давить, хотя я хочу… но, разумеется, мне следует уважать твои желания.

– Спасибо. – Она снова легла. Он снова обнял ее. Она положила голову ему на плечо, положила ладонь на сердце мужчины, который не любил ее, но исполнил простое желание: выйти под парусом в открытое море, лежать на песке и смотреть на звезды. Он превратил ее простые желания в нечто, превосходившее ее самые смелые мечты. – Спасибо, – повторила она. – За это. За все. Это совершенно замечательно.

Утром они отплыли в маримонский порт. Солнце осталось у них за спиной, позади – как и их ночь страсти. Оба были подавлены; оба погрузились в собственные мысли. По настоянию Кадара Констанс снова села к рулю, пока он управлялся с парусом. Она и представить не могла, что новый навык ей когда-нибудь пригодится, но, с другой стороны, она решила думать о хорошем. Невозможно предсказать, что с ней случится. Будущее лежало перед ней, похожее на огромную пустыню, безграничную, не нанесенную на карту. Эта мысль не нагоняла на нее тоску, а, наоборот, волновала, как она сурово внушала себе.

Кадар, повернувшись к ней в профиль, смотрел на море. Вспоминал ли он о прошлой ночи, о страсти, которую разделили оба? Или он тоже думал о будущем? Когда она представляла себе, с какими сложными задачами ему предстоит столкнуться, ее проблемы казались мелкими. Она не сомневалась в том, что он добьется успеха. Но как и в каком порядке начнет он воплощать в жизнь свои планы? Обрадуются ли подданные переменам или будут им сопротивляться? Столько вопросов – а ответы на них она так и не узнает. Никогда она не увидит, как прекрасная страна расцветет под его правлением, не увидит, как подданные будут не только уважать, но и любить его. Ей было очень больно, но она понимала, что другого выхода нет.

Порт показался впереди слишком быстро. Воздух благоухал пряностями, которые грузили на шхуну; где-то кричал верблюд, ржали мулы, гремели снасти и хлопали паруса. Солнце стояло почти в зените. Перекликались грузчики, и отдельные фразы Констанс понимала. Едва ли у Абдул-Меджида будет время для новых уроков, он скоро отправится в Нессару, чтобы официально разорвать помолвку Кадара. Возможно, сейчас она идет под парусом в последний раз.

– По-моему, лучше всего, если я уеду как можно скорее, – сказала Констанс, не успев как следует обдумать то, что пришло ей в голову.

Теперь уже поздно поворачивать назад. Они подошли к пристани. Прежде чем ответить, Кадар пришвартовал судно. На его лице появилась маска сфинкса.

– Согласен.

Это простое слово как кинжал пронзило ей сердце. А она-то хотела взять назад слова, произнесенные в спешке; на самом деле ей хочется остаться, пока нужна ему; может быть, если она останется, он сумеет полюбить ее. Но одно слово убедило ее, что она должна уехать, скоро и навсегда.

– Повторяю, я почти закончила карту, так что здесь меня ничто не держит.

Она ожидала, что он что-нибудь возразит.

– А у тебя много дел, – добавила Констанс.

– Да. Я должен сосредоточиться на насущных задачах.

– Поэтому мне следует… по-моему, будет лучше, если мы не… Вчера у нас была… лебединая песня, если можно так выразиться.

– Да. Так будет лучше всего.

Глаза у него снова блеснули, выдавая то, что он чувствует гораздо больше, чем показывает ей. Только этим ей и оставалось утешаться. Правда, утешение было слабым. Ей не хотелось, чтобы он был несчастен или о чем-то жалел.

– Хорошо, что мы пришли к общему мнению, – заявила Констанс, вымученно улыбаясь. – Расставание – и как можно скорее.

– Констанс, по-моему, такой выход будет самым разумным. Вчера… вчерашняя ночь была совершенна.

– «Невозможно состязаться с совершенством, еще менее возможно его превзойти», – произнесла она с тенью улыбки. Хотя они могли бы. Главное – не жалеть о том, что могло бы быть, а радоваться тому, что она уже испытала. – Я поговорю с Абдул-Меджидом, попрошу его все подготовить к моему отплытию, – сказала Констанс. – Тебе не нужно заботиться об этом, у тебя и без того хватает дел.

– Д-да… очень кстати.

Их взгляды встретились. Кадар шагнул к ней и замер. Ей очень хотелось верить, что его сердце разрывается, как и ее. Нет, Констанс его не подведет. Она сделала шаг назад, поспешно обулась и зашагала по причалу. Кадар последовал за ней, но шел медленно. Его задерживали подданные, которые кланялись ему, и он отвечал поклонами; когда с ним почтительно заговаривали, он вынужден был отвечать. Констанс обрадовалась, увидев признаки того, что он все больше свыкается со своим положением. В результате прошло довольно много времени, прежде чем они добрались до дворца.

Хотя Констанс мечтала удалиться к себе в спальню, этому не суждено было случиться. Едва они вышли на площадь, появился Абдул-Меджид.

– Государь, леди Констанс, простите меня, но возникло крайне срочное дело.

Главный визирь как будто не удивился, увидев их вместе, хотя ничего по этому поводу не сказал. Констанс, краснея, отметила его тактичность. Она даже не подумала о том, что их совместное отсутствие может дать пищу сплетникам. Вот еще одна причина, по которой ей необходимо как можно скорее покинуть Маримон.

– Прошу меня извинить, – сказала она отходя.

Но старик энергично покачал головой:

– При всем к вам уважении, леди Констанс, я считаю, что этот вопрос лучше… короче говоря, я считаю, что ваше присутствие нам поможет. Во дворец прибыл англичанин, – поспешно продолжал он, возможно, чувствуя раздражение Када-ра. – Некий мистер Кристофер Фордайс.

– Вы знаете этого человека? – спросил ее Ка-дар, переходя на «вы».

Констанс наморщила лоб:

– Нет, не думаю. Его имя мне не знакомо.

– Возможно, он из посольства Великобритании в Каире, – предположил Кадар, хмурясь. – Прошло больше трех недель с тех пор, как я послал туда депешу о вас. Возможно, он прибыл за вами.

Душа ее ушла в пятки.

– Это… это очень кстати, – произнесла Кон-станс, хотя ее тон подразумевал нечто прямо противоположное. Ей показалось, или в его глазах в самом деле мелькнуло сожаление? Она ни в чем не была уверена.

Кадар сухо кивнул:

– Пойдемте, давайте все выясним.

– Позвольте внести предложение, государь. Если этот англичанин в самом деле посланник из Каира, будет лучше принять его более… м-м-м… официально. – Абдул-Меджид с упреком покосился на растрепанную шевелюру Кадара, и тот вздохнул.

– Разумеется, вы правы. – Он повернулся к Констанс: – Вы успеете приготовиться за полчаса? Вот и хорошо. Пусть мистер Фордайс подождет перед Залом приемов.

Через полчаса Констанс влетела в Зал приемов. Влажные кудри выбивались из прически, несмотря на множество шпилек, которыми она пыталась подколоть волосы, ее изгибы подчеркивались приталенным фасоном платья. Она выглядела совсем не так, как пристало придворному астроному, больше походила на дворцовую наложницу.

Правда, говорить ей об этом Кадар воздержался. Изменившееся выражение лица Констанс его беспокоило. Он не узнавал складку ее губ. Там, на пристани, он почти попросил ее отложить отъезд, несмотря на то, что понимал: он должен посвятить себя своим подданным. Помешало ему только то, что сама Констанс как будто очень хотела уехать. Но ведь все к лучшему, напомнил себе он.

– По-твоему, он посланник? – спросила она. – Ты думаешь, он привез вести из Англии?

– Нет, – поздно поняв, почему она так странно отнеслась к приезду англичанина, он поспешил ее успокоить, взяв ее руку в обе свои. – Скорее всего, они получили лишь первую депешу, и, даже если получили написанное мной дополнение, ответ из Англии придет не раньше чем через месяц. Если это тебя волнует…

Она выхватила руку:

– Нисколько не волнует!

Он ждал, потому что выражение ее лица не подтверждалось ее словами, но Констанс как будто оставила привычку выпаливать первое, что приходит ей в голову.

– Приказать позвать его?

Она медленно подошла к двери. Кадар остался у окна.

– Так же ты был одет, когда я впервые тебя увидела, – сказала она. – И стоял там же. Белый шелк с головы до ног, золотой плащ, пояс, унизанный бриллиантами. Ты выглядел так… так… – Ее голос умолк; она смотрела куда-то поверх его плеча, вымученно улыбнулась. – Я кривлю душой. Давай послушаем, что он скажет.

Судя по наряду, Кристофер Фордайс долго скитался по пустыне: на нем были хлопчатобумажные рубаха и штаны, тонкая накидка и куфия. Его наряд свидетельствовал о том, что он проделал долгий и трудный путь по пескам. На поясе висел ятаган; оружие, скорее всего, было выбрано для дела, а не для церемоний. Судя по его гибкой фигуре под крестьянской одеждой, он был вполне способен пустить свое оружие в ход.

Констанс, стоявшая рядом с Кадаром, с изумлением смотрела, как англичанин уверенно входит в Зал приемов – словно в собственную гостиную. Загорелый, с выгоревшими почти добела бровями, с ярко-синими глазами, мистер Кристофер Фордайс, кем бы он ни был, оказался человеком примечательным. Увидев такого, не скоро его забудешь.

– Ваше величество! – Он еле заметно поклонился и протянул руку.

– Рад знакомству. – Кадар пожал протянутую руку, но не ответил улыбкой на улыбку. – Мистер Фордайс… Вы застали меня врасплох. Полагаю, вы прибыли не из Каира?

– Что вы, нет. Если бы я прибыл из Каира, то приплыл бы морем. Я приехал из эмирата Кварима. Несколько кружным путем. – Нахмурившись, Кристофер Фордайс посмотрел своими необыкновенными глазами на Констанс. – Как ни странно, у шейха Аджара также временно живет англичанка. Ботаник по фамилии Тревельян. Может, сюда, в Аравию, прибыл женский экспедиционный корпус с родины, о котором мне ничего не известно? Ведь вы англичанка, не так ли?

– Позвольте представить вам леди Констанс Монтгомери. Она в самом деле англичанка и сейчас служит моим придворным астрономом.

Кристофер Фордайс пожал Констанс руку, хотя поклонился так же сдержанно, как и Кадару. Несмотря на затрапезный вид, он явно был человеком, привыкшим вызывать к себе уважение на самом высоком уровне.

– Здравствуйте, мистер Фордайс.

– Вы сказали – Монтгомери? Вы, случайно, не родственница Уильяма Монтгомери?

– Он мой отец, – ответила Констанс, чрезвычайно заинтригованная. – Позвольте спросить, как вы с ним познакомились? Может быть, он ваш компаньон? – Ей трудно было представить, чтобы папа мог обвести вокруг пальца такого человека. Если убрать обаятельную улыбку и легкость в обращении, проницательные глаза англичанина горели живым умом.

Как будто подтверждая ее мысли, Кристофер Фордайс сухо рассмеялся.

– Боюсь, карманы мои слишком легки, а вид слишком желчный, чтобы я мог представлять интерес для вашего отца. Ах, простите, леди Кон-станс, я привык говорить что думаю, ведь я давно не вращался в приличном обществе. Я не хотел вас обидеть.

– Вы сказали правду. Дело в том, что я знаю о нетривиальной репутации моего отца… – смущенно ответила Констанс. – Кстати, мистер Фордайс, вы так и не объяснили, откуда вы его знаете.

– И не сказали, что за дела привели вас в Маримон, – вторил ей Кадар.

– Вот человек, который привык сразу приступать к делу, – заметил Кристофер Фордайс, снова улыбнувшись.

Констанс заметила, что улыбка не распространялась на его глаза. Кроме того, он снова повернулся к Кадару, нарочно не отвечая на ее вопрос.

– Я прибыл в связи вот с чем, – сказал он, доставая из потайного кармана какую-то драгоценность. – Видели ли вы когда-нибудь нечто подобное?

Он протянул Кадару золотой амулет, украшенный драгоценными камнями. Кадар взял амулет и внимательно осмотрел.

– Это очень старинное и очень ценное украшение. Как оно к вам попало?

– Совершенно законным путем. Мне его оставила мать.

– А как, позвольте спросить, амулет попал к вашей матери?

– Спросить-то вы можете, но, боюсь, я не готов вам ответить.

Мужчины пристально смотрели друг другу в глаза. В воздухе нарастало напряжение. На миг Кон-станс показалось, что они могут по-настоящему подраться. Потом Кадар пожал плечами и вернул амулет владельцу:

– В середине не хватает камня.

– Да, в том и состоит часть тайны. Я хочу разыскать место его происхождения и таким образом законного владельца, – ответил таинственный Кристофер Фордайс. – Теперь, судя по всему, можно вычеркнуть из списка Маримон.

– Да, наверное. Никогда не видел, чтобы в наших краях производили что-либо подобное. Амулет больше похож на арабский, чем на египетский, и он явно происходит не из этой части Аравии.

Кристофер Фордайс со вздохом убрал амулет.

– В таком случае спасибо, что потратили на меня свое драгоценное время. Больше я его не отниму. Должен сказать, однако, что вы носите на поясе сказочную драгоценность. Если я не ошибаюсь, это красный бриллиант.

– Подозреваю, мистер Фордайс, вы редко ошибаетесь.

– Никогда в жизни такого не видел. Зато много слышал о них. Красные алмазы очень редки. Даже те, что поменьше, на вашем головном уборе, должно быть, стоят целое состояние. Как говорится, за них и короля можно выкупить. Рад, что увидел их; значит, моя поездка не была совсем напрасной. – Кристофер Фордайс криво улыбнулся. – Позвольте пожелать вам хорошего дня и возобновить поиски. Ваше величество… Леди Констанс…

– Не стану желать вам удачи. Подозреваю, что она вам не нужна, – ответил Кадар. Англичанин рассмеялся, но его улыбка увяла, когда он услышал следующие слова Кадара: – Но перед тем, как вы уедете, мне бы хотелось узнать, как вы познакомились с отцом леди Констанс?

Ответ заставил себя ждать. Впервые с тех пор, как Кристофер Фордайс вошел в Зал приемов, он как будто смутился.

– Он убедил моего приятеля вложить деньги в одну из его афер. Этот приятель не из тех, кто снисходительно относится к неудачам, в чьем лице небезопасно наживать врагов. Его зовут лорд Генри Армстронг. А теперь, если позволите, мне действительно пора. – На сей раз не встретив возражений, он зашагал прочь; тонкая накидка развевалась у него за спиной.

– Какой необычный человек! – объявила Кон-станс, как только за незваным гостем закрылась дверь. – К тому же он знаком с лордом Генри Армстронгом. Я слышала о нем. Понятия не имела, что отец…

– Ваше величество! Прошу прощения, леди Констанс, что перебиваю вас, но слова англичанина навели меня на мысль… точнее, позволили задаться вопросом… Видите ли, это могло бы решить… – Тяжелый вздох Кадара заставил главного визиря замолчать. Он неуклюже поклонился и расплылся в улыбке: – Государь, старые привычки умирают с трудом. Перейду сразу к делу. Бриллианты, красные бриллианты Маримона. Англичанин сказал, что…

– Даже маленькие стоят целое состояние. Он сказал – за них и короля можно выкупить. Ну и что?

Абдул-Меджид снова едва заметно поклонился и улыбнулся.

– Государь, разве богатый выкуп – не то, что вам нужно, чтобы осуществить ваши замыслы?

Кадар в изумлении приоткрыл рот. Впервые, подумала Констанс, стараясь не улыбнуться.

– Вы предлагаете мне продать сокровища из королевской казны?

– Часть из них, государь.

– Сокровища из казны, которые эмиры Маримона передавали из поколения в поколение на протяжении нескольких сотен лет?

– Но сохранится ли Маримон еще несколько сотен лет, если нам не удастся сделать шаг вперед, государь?

Кадар снял головной убор и стал разглядывать драгоценные камни, задумчиво прищурившись.

– Продать бриллианты? Абдул-Меджид, вот совершенно радикальная мысль! К тому же вдохновенная.

Главный визирь дернул себя за бороду.

– Кажется, я говорил вам, государь: даже старый верблюд может обучиться новым трюкам.

Глава 14

Через три дня Констанс настало время уезжать. Хотя по возвращении из своего идиллического путешествия на остров Корос они договорились, что она уедет как можно скорее, новый толчок к ее отъезду дал неожиданный приезд Кристофера Фордайса. Неожиданный оборот событий предоставил Кадару ответ на мучившие его финансовые заботы. Как только он принял радикальное предложение Абдул-Меджида, он преобразился и принялся работать с пылом, заставлявшим все его время посвящать делам. Главный визирь накануне отбыл в Нессару, чтобы официально разорвать помолвку. Кадар представил свои планы визирям. Комнату с макетом утром откроют для всеобщего обозрения, чтобы жители Маримона могли высказать свои замечания. Пока Кадар так увлечен будущим, Кон-станс незаметно ускользнет и пустится в собственное путешествие.

Последние три дня убедительно доказали, что ей больше нельзя оставаться в Маримоне. Кадар не избегал ее и не отвергал; у него просто не осталось на нее времени. В новом Маримоне, который он хочет построить, для нее нет места. Она уже давно это понимала и, тем не менее столкнувшись с необходимостью уехать, ощутила острый укол боли. Если она останется в Маримоне на более долгий срок, она своими руками возведет себе тюрьму. Поэтому она договаривалась об отъезде с Абдул-Меджидом, заверив его, что сама сообщит обо всем эмиру. Она знала, что ничего ему не скажет, а главный визирь в то время будет на пути в Нессару и потому не сможет предупредить Кадара.

Одежда и записные книжки были упакованы. Оставалось лишь попрощаться, на самом деле не прощаясь. Хотя она понимала, что, наверное, совершает ошибку, она просто не могла отказать себе в последней встрече, и потому, захватив законченную карту звездного неба, она в назначенное время постучала в дверь библиотеки Кадара.

– Констанс! – На нем был королевский синий шелковый халат, расшитый черной тесьмой. Под глазами залегли тени. Он встал ей навстречу, но не вышел из-за стола, лишь жестом пригласил ее сесть напротив. – Мне очень жаль, что я не смог… я был очень занят.

Она положила на стол переплетенный в кожу фолиант.

– Может быть, мне кажется, но ты как будто не особенно рада меня видеть.

Его слова сопровождались лишь знакомым блеском глаз. Ну что ж, подумала она. Что он может ей сказать?! Неужели она ожидала, что он упадет на колени и признается ей в вечной любви? Решив не отвечать на его вопрос, Констанс раскрыла фолиант.

– Я пришла, чтобы передать тебе вот это. Я хотела объяснить ссылки, убедиться, что ты доволен проделанной мной работой.

– Она закончена?

Констанс колебалась лишь долю секунды, прежде чем сказать ложь во спасение, призванную сбить его со следа:

– Не совсем. Для завершения понадобится две, самое большее три ночи.

Он придвинул к себе фолиант, раскрыл на первой странице, но даже не попытался рассмотреть карту Северного полушария.

– Что ты будешь делать, Констанс? Ты вернешься к родителям?

На этот вопрос она могла ответить с уверенностью. Констанс покачала головой:

– Нет, туда я не вернусь, даже если они предложат мне крышу над головой, в чем я сомневаюсь. Не знаю, Кадар, что я буду делать. Я придумаю, как заработать на жизнь так, чтобы можно было и дальше смотреть на звезды. Не знаю, что будет, но тебе не нужно волноваться за меня. У тебя более чем достаточно дел, которые занимают все твои мысли. Должно быть, ты очень счастлив.

– Да. – Его лицо было непроницаемым. – Мне бы хотелось знать, что и ты счастлива.

– О, могу заверить тебя, что приложу для этого все усилия, – ответила она, заставляя себя улыбнуться. – Кадар, ты сделал меня… Мое пребывание здесь сделало меня счастливее, чем я могла вообразить. Я изменилась до неузнаваемости, и немалая заслуга в том принадлежит тебе.

– Ты скромничаешь, Констанс. Ты преобразилась сама.

– Да. Может быть. – Она говорила, еле сдерживая слезы. – Вот небольшой залог моей благодарности. – Она указала на карту. – Надеюсь, что мой труд окажется небесполезным.

Длинными пальцами он обвел какое-то созвездие. Выражение его лица было мрачным. Она ждала, но он молчал. Она встала. Все-таки неправильно, что она решила повидаться с ним.

– Мне пора.

Она направилась к двери, но он поравнялся с ней.

– Я тоже изменился благодаря тебе, – сказал Ка-дар. – Но я еще не поблагодарил тебя как следует.

– Не нужно. Как ты сказал, преображение должно идти изнутри.

– Но ты многое мне объяснила. – Он заправил прядь волос ей за ухо. – Я всегда буду тебе признателен.

Он улыбнулся, как ей показалось, нежно. Такая улыбка разбивала ей сердце. Она схватила его руку, поцеловала ее и побежала прочь. Он окликнул ее, обещал, что придет к ней, как только рассмотрит карту. Она поспешно закрыла рот ладонью, чтобы не дать вырваться рыданиям. Ей хотелось только одного: поскорее добежать до спальни, прежде чем она расплачется.

Но времени для слез не оставалось. Ее корабль выходил в море с вечерним приливом. Растерев лицо жестким полотенцем, она в последний раз поднялась на террасу на крыше, чтобы накрыть телескоп чехлом и оставить записку Кадару: она знала, что он, как и она, привык считать эту террасу их особенным местом. Затем Констанс тихонько вышла из бокового выхода и направилась в порт.

Рано утром, после долгого, но плодотворного дня, проведенного в обсуждении с народом макета, Кадар больше не мог противостоять насущной потребности в обществе Констанс. Он внушал себе: все дело в том, что он должен разделить с ней волнение этого важного дня. Она была рядом с ним в Большом оазисе, где были посажены первые семена. Сегодня, излагая свои планы, он не заметил ее среди слушателей.

Едва поднявшись на террасу, он понял, что ее там нет. Сердце сжалось от ужасного предчувствия. Луна была почти полной, и он заметил, что телескоп накрыт чехлом, подушки, которые обычно лежали с ним рядом, унесли. На столе под навесом тоже было пусто. Он увидел только конверт… Ему стало нехорошо.

Он зажег лампу и взломал печать. Записка была короткой, но от ее содержания силы оставили его. Констанс уехала. Она благодарила его за все. Она навсегда сохранит Маримон в своем сердце. Больше ничего. Она не объяснила, почему так внезапно уезжает. Не извинилась за то, что не попрощалась. Не упомянула о том, что она напишет в будущем. Ничего.

Но чего он ожидал? Они оба решили: будет лучше, если она уедет. Она его отвлекала. Думал ли он о ней в последние два дня? Хотя он ее избегал, теперь он понял, что есть разница, огромная разница между тем, когда он знал, что Констанс здесь и смотрит на звезды, а утром долго спит в своих покоях, пишет свои записки, скачет на лошади, которую он привык считать ее лошадью, – и тем, что Констанс больше нет. Констанс уплыла из Маримона. Уплыла от него. Навсегда.

Он чувствовал себя брошенным. Ему сегодня не удалось поделиться с ней своим успехом. Он не сможет сказать ей, как красивы составленные ею карты звездного неба. Он больше не сможет в последний раз убедить ее принять его помощь, чтобы она могла строить свое будущее. Он не сможет лежать здесь и говорить с ней о звездах. Видеть, как загорается ее лицо, как всегда, когда она говорила о небе. Ее глаза сияли, как звезды, руки порхали, как метеоритный дождь, волосы напоминали корону вокруг солнца – ее лица.

Кадар посмотрел в ночное небо. Луна была слишком яркой, чтобы можно было рассматривать звезды, но он различил созвездие Водолея. Интересно, смотрит ли Констанс на то же созвездие, уплывая от него по Красному морю, уплывая через океан к новой жизни?

Ему отказано даже в маленьком утешении: попрощаться с ней как следует. В последний раз обнять ее, поцеловать в последний раз. И хуже всего то, что он уже не сможет сказать, что он любит ее. Страстно. Всей душой. Всем сердцем.

А ведь он ее любит, понял он внезапно со страстной уверенностью. Глядя, как с неба падает звезда, Кадар удивлялся самому себе. Как он мог быть настолько слепым? Он любит ее, и уже то, что чувство было совершенно другим, чем то, что он испытывал к Зейнаб, укрепляло в нем уверенность: на сей раз его любовь была настоящей. Не идеальной. Любовь, которая видела настоящую Констанс и не идеализировала ее. Он любил Кон-станс со всеми ее недостатками, и ему нисколько не хотелось изменять ее. Он хотел, чтобы она была вольна делать то, что хочет. Больше всего ему хотелось, чтобы она была счастлива.

«Вот все, чего я хочу, Кадар. Я хочу, чтобы ты был счастлив». Так сказала Констанс. Он чувствует то же самое. Сердце у него екнуло. Возможно ли, что она любила его? Но если любила, почему утаила от него свое чувство?

Да именно потому, что любила! Неужели ответ настолько прост? Потому что, хотя она любила его, она считала, что здесь ей не место? Но он мог бы выделить ей любое место, обеспечить любое положение, если бы она ему позволила. Вскочив на ноги, Кадар почувствовал прилив сил, исполнился возбуждения, надежды. Он непременно это выяснит.

Возможно, путь в Египет по Красному морю самый быстрый, и все же путешествие оказалось довольно утомительным, а судно, которое Абдул-Меджид нанял для нее, – отнюдь не гоночная яхта. К счастью, Констанс никуда не спешила. Покинув Маримон, уплывая на север, она хотела насладиться драгоценным временем в одиночестве, вспоминая ароматы, звуки, виды и жар Аравии. Они плыли только днем. Две команды по ночам спали на берегу, а Констанс сидела на палубе, смотрела на звезды и вспоминала. С каждым часом она все больше скучала по Кадару. Хотя она пыталась мыслить здраво, она без конца гадала, что он делает, о чем думает. Вспоминает ли он о ней? Скучает ли? Смотрит ли на те же звезды, что и она? Бессмысленно думать об этом… Когда она доберется до Каира, она постарается избавиться от этих воспоминаний, от него. Она попробует смотреть вперед, а не назад. Но сейчас еще можно…

Они догнали ее на третий день. Двое мужчин в накидках с маримонскими гербами. Судя по их виду, они плыли круглые сутки. С быстро бьющимся сердцем Констанс взломала королевскую печать на поданном ей письме. В отсутствие Абдул-Меджида Кадар не мог покинуть Маримон. У него возникло срочное дело, решить которое может только она. Он умолял ее вернуться как можно скорее.

Встречный ветер задерживал их. Они возвращались на более быстроходном судне, и все же чтобы добраться до Маримона, ушло три дня. Целых три дня Констанс размышляла, надеялась, мечтала… Только одного чувства она не испытывала: страха. Что бы ни побудило Кадара вернуть ее, она ему верила. Даже если он угадал ее чувства, он их не оскорбит. И если так, что он чувствует в ответ? Эти два вопроса непрестанно крутились у нее в голове. Два вопроса, на которые она скоро, очень скоро получит ответ.

Когда они вошли в маримонский порт, сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди. Для нее подготовили кресло-паланкин. Как ей объяснили, ее прибытия ждали в любое время, днем или ночью. В голове всплыли картины первого путешествия вверх по крутой, извилистой тропе во дворец. Ноги подкашивались, когда ей помогли выйти из кресла на площади.

Ее снова ошеломили величие дворца и совершенная красота раскинувшейся внизу бухты. Так хорошо вернуться! И так рискованно с ее стороны так думать.

Ее встретил страж. Она ждала, что ее проводят на террасу, в библиотеку или даже в собственные покои, но преисполнилась дурных предчувствий, когда поняла, что ее ведут в Зал приемов. Кадар написал, что дело срочное. Ей и в голову не приходило, что дело может оказаться не личным, а государственным. Возможно, в Маримон прибыл эмиссар из британского консульства в Каире. Предвкушение сменилось разочарованием. А потом двери распахнулись.

Зал был пуст. Войдя, смутно сознавая, что двери у нее за спиной захлопнулись, Констанс не сразу поняла, что изменилось. Казалось, в зале стало темнее, хотя на улице был день, и ставни открыли, а люстры…

– О боже! – Над ней белый сводчатый потолок преобразился в изображение неба. Констанс изумленно смотрела наверх. Темно-синее небо, усеянное золотыми и серебряными звездами, звездами в голубоватых и красноватых тонах. Небо над Маримоном. Небо, которое она нашила на свой наряд для коронации. Небо, которое она нанесла на карту для Кадара.

– Небо, которое было свидетелем самого важного и глубокого события в моей жизни.

Она круто развернулась, и сердце у нее екнуло.

– Кадар!

– Констанс, – сказал он, беря ее за руку. – Тебе понадобилось уехать для того, чтобы я наконец понял, что не могу без тебя жить.

Может, она ослышалась? Наверное, она спит. Она посмотрела вверх, на расписанный звездами потолок, и снова заглянула Кадару в глаза. Он никогда раньше не смотрел на нее так. Она таяла под его взглядом.

– А ты не можешь? – наивно спросила она, потому что, хотя надежда снова расцвела в глубине ее души, она еще боялась верить.

– Я мог бы прожить без тебя, – ответил Кадар, и сердце у Констанс упало. – Если бы я не был тебе нужен, если бы я не смог сделать тебя счастливой, я бы прожил без тебя, потому что твое счастье значит для меня больше всего. Но я не хочу жить без тебя, Констанс. Я люблю тебя. Люблю всем сердцем, и если ты думаешь… – Кадар говорил так искренне, что все сомнения исчезли.

Теперь ее сердце совершало сальто. Ей казалось, будто внутри ее что-то расцветает, раскрывается, сверкает ослепительным светом. Она обвила его руками.

– Я не думаю, я знаю. Я так тебя люблю! Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя уже много дней и недель, и… и…

Он прильнул к ее губам. Так он ее еще не целовал; их поцелуй был исполнен огромного облегчения, нежности и радости, и у нее закружилась голова. Она целовала его в ответ, забыв обо всем, позволив губам и рукам сказать все, что она прежде скрывала, а он целовал ее в ответ еще более пылко, снова и снова повторяя самые драгоценные слова.

Наконец, они перестали дышать, глядя друг другу в глаза, ослепленные и пораженные.

– Я люблю тебя, Констанс, – сказал Кадар. – С того мига, как ты вошла в этот зал, я желал тебя. Ты меня заворожила. Ты меня злила и смешила. Ты видела за моими словами самые сокровенные мысли, а когда мои мысли оказывались ложными, тебе хватало смелости, сострадания и упорства вмешиваться. Ты перевернула мой мир с ног на голову, а затем снова поставила его на ноги. Ты вызвала у меня желание вместе с тобой добраться до звезд. Ты сделала меня счастливейшим человеком – я и не знал, что такое счастье возможно.

– Ах, Кадар… – Она не могла говорить. Ей нужны были новые слова, чтобы выразить, как сильно она его любит, но новых слов не было, а когда она произнесла три главных слова, по его глазам она поняла, что их достаточно.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, моя милая Констанс. – Он посерьезнел. – Я не стану делать тебя узницей моей любви, – горячо продолжал он. – Я обо всем подумал, уверяю тебя. Можешь по-прежнему оставаться придворным астрономом. Можешь рисовать волшебную карту, соединяя небо с мифологией. Можешь сменить Абдул-Меджида на посту главного визиря, если пожелаешь. Я исполню все, что сделает тебя счастливой!

– Кадар! – Она смеялась сквозь слезы. – Ка-дар, все, что мне нужно, чтобы я была счастлива, – это ты. Конечно, если ты любишь меня, как тебя люблю я.

– У тебя не будет повода в том усомниться.

Любовь, бесконечная, глубокая любовь была написана на его лице. Констанс притянула его к себе.

– Никогда, – сказала она, – я никогда не усомнюсь в твоей любви, если ты смотришь на меня вот так.

– Я всегда буду любить тебя, и звезды мои свидетели. – Кадар заключил ее в объятия. – Ты выйдешь за меня замуж? Станешь моей принцессой и соправительницей?

– Ты хочешь, чтобы я стала настоящей принцессой? И правила целым арабским эмиратом вместе с тобой?

– Никто на всей Земле лучше тебя не годится на эту роль; я больше ни с кем не хочу делить свои владения, свою жизнь и свою постель. Констанс, скажи, что ты согласна!

Она посмотрела на звездный купол, который он создал специально для нее. Она заглянула ему в глаза, темные от любви к ней. И уверенно ответила:

– Да! Я выйду за тебя замуж.

Когда их губы встретились, поцелуй больше не был нежным. Страсть охватила их, как пламя. Он целовал ее в губы, в глаза, в шею. Она тесно прижалась к нему, ощущая жар его тела, его возбуждение.

– Мы не можем, – сказала она, хотя голос ее выдавал прямо противоположное желание. – Не здесь!

Тяжело дыша, он оторвался от нее. Потом подхватил ее на руки и зашагал к двери.

– Что ты делаешь?! Куда мы идем? – смеясь, спросила Констанс.

Кадар ответил с греховной улыбкой:

– Поднимемся по лестнице к звездам!

Content

Маргерит Кэй
Обольстительная леди Констанс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14