Марина Крамер

Хирургия мести

То, что видят глаза, не имеет значения, то, что видит сердце, — не знает условностей.

АНХЕЛЬ ДЕ КУАТЬЕ. СХИМНИК

— Не знаю, что ты будешь делать, какими методами — мне наплевать. Но хоть землю жри, а найди мне эту девку.

Хозяин кабинета мерил его шагами взад-вперед и то и дело вытирал покрасневшую лысину большим клетчатым платком.

В кабинете было прохладно, даже зябко, кондиционер работал на полную мощность, но явно не летняя погода была причиной повышенной потливости толстяка в сером костюме и белой рубашке.

Полосатый галстук валялся на столе среди бумаг, буквально сорванный с бычьей шеи владельца пару минут назад.

— Ты пойми, если она что-то знает — а она не может не знать, я в этом уверен, — то нам всем скоро придется давать показания в сером доме. И не думай, что тебе удастся увильнуть, нет! Все сядем, все, как один, я тебе обещаю! Я на себя брать лишнего не стану, имей в виду и остальным скажи. Вы заинтересованы в том, чтобы найти эту девку, ровно так же, как и я, так и запомни!

— Сперва успокойтесь. Я не думаю, что она представляет какую-то реальную угрозу, — негромко проговорил сидевший за длинным столом молодой мужчина со светлыми волосами. — Но ради вашего спокойствия я, конечно, постараюсь выяснить все, что ей известно.

— Вот и постарайся! — с угрозой в голосе произнес толстяк, останавливаясь напротив него.

Молодой мужчина поднялся, аккуратно задвинул стул и внушительно сказал:

— Не стоит раньше времени панику поднимать. Только лишнее внимание привлечем, а это никому не нужно. Будем действовать тихо.

— Главное, действуй быстро, стратег, как бы поздно не стало.

Аделина

Оказывается, очень странное это ощущение — не хотеть идти на работу. Мне прежде никогда не доводилось испытывать подобного.

Наверное, все дело в том, что раньше работа была смыслом моей жизни и вообще единственным, что в этой самой жизни у меня было. А теперь у меня появился муж…

Да, и новое слово в лексиконе — муж.

Матвей Мажаров, будущий преподаватель медицинской академии, а в прошлом — отличный хирург-пластик.

Так случилось, что оперировать самостоятельно Матвей больше не может, но это вовсе не помешало ему преподавать хирургию будущим врачам. И вот именно из-за Матвея я теперь порой совершенно не хочу выбираться из постели и ехать в свою клинику, особенно в те дни, когда Матвей там не консультирует.

У меня началась какая-то новая, прежде совершенно неизвестная мне жизнь — жизнь замужней женщины.

Не скажу, что все давалось легко, вовсе нет. Адаптировавшись за столько лет к одиночеству и полной свободе, я с большим трудом привыкала к тому, что теперь не могу решать что-то сама, зато могу рассчитывать на совет и помощь Матвея, но для этого ему нужно говорить о проблеме и прислушиваться к тому, что он говорит.

Эта наука давалась мне с большим трудом, но и Матвею было нелегко — у него тоже был не такой уж большой опыт совместной жизни с кем-то. У меня же его не было вовсе. И мы притирались друг к другу, интуитивно нащупывая правильные ходы.

Даже совета спросить мне было не у кого — мама давно умерла, а единственная подруга Оксана сама теперь в разводе.

Как ни кощунственно звучит, но преодолеть все сложности нам помогла реабилитация Матвея после тяжелого ранения в грудь.

Я возила его на процедуры, все время была рядом и даже дома заставляла делать упражнения до тех пор, пока Матвей не падал без сил.

— А как ты хотел? Ты хирург, тебе руки нужны, выносливость, чтобы у стола стоять по нескольку часов, — уговаривала я, лежа рядом с ним на полу и глядя на то, как вздымается от тяжелого дыхания его грудная клетка.

— Мне кажется, Деля, я уже никогда не встану за операционный стол, — сказал однажды Матвей, закрыв глаза. — Одышка, рука дрожит…

Это меня так испугало, что я долго не могла вымолвить ни слова. Я уже проходила такое в жизни — давно, еще в молодости, и тоже с хирургом после огнестрельного ранения.

Нет, я не позволю Матвею сдаться.

И я не позволила. Мы сделали все, что только было возможно, однако Мажаров сам принял решение не возвращаться к операциям.

— Не могу я постоянно бояться за чужую жизнь, — сказал он мне как-то за ужином. — Ты только представь, какой урон я нанесу репутации твоей клиники, если из-за своего состояния причиню вред пациенту? Перехвачу лицевой нерв, например, и все — жизнь искалечена. Нет, Деля, я на это права не имею.

— Останешься лечащим врачом, — отозвалась я, не в состоянии даже представить, что его не будет в моей клинике.

— Нет, Деля, не останусь, — тихо, но твердо сказал Матвей. — Консультантом, если нужен, буду приезжать, но в штат возьми нового хирурга.

— Матвей…

— Что?

— Но… как же ты? Что ты будешь делать?

— Мне предложили должность на кафедре хирургии.

— И ты молчал? — укоризненно покачала я головой.

— Не молчал, вот говорю. Но прежде… — он поднялся и вышел из кухни, а спустя пару минут вернулся с небольшой красной коробочкой: — Ты согласишься выйти за меня замуж?

Я закрыла руками лицо и тихо заплакала. Это было неожиданно, мы не обсуждали с ним возможность такого шага, мы просто жили вместе, и вдруг Матвей делает мне предложение.

— И как же мне расценивать твои слезы? — убирая мои руки от лица, спросил Матвей, чуть улыбаясь. — Надеюсь, как слезы радости?

— Конечно, — прошептала я, слизывая слезы с губ.

— Тогда подставляй пальчик.

Кольцо было прекрасным — не особенно вычурным, даже строгим, но мне оно показалось самым лучшим украшением из всех возможных.

— Ты даже с размером угадал…

— Ну, я ведь знаю твой размер хирургических перчаток, — рассмеялся новоиспеченный жених. — Ты какую свадьбу хочешь?

— Никакой не хочу, — я обняла его за шею и поцеловала. — Давай просто распишемся и поедем куда-нибудь на недельку? Туда, где нет телефонов, будильников и операционных дней?

— Богатая идея, — одобрил Матвей.

Мы скромно расписались в ЗАГСе, отметили это дело в ресторане с матерью Матвея, моим братом Николаем, Оксаной и старым приятелем Матвея Валентином Мамонтовым, благодаря которому, собственно, вообще когда-то состоялась наша встреча, и назавтра улетели на Сейшельские острова.

Поселились там в небольшом отеле с отдельными бунгало и целую неделю только и делали, что купались, пили местные напитки и предавались любви под ночной шум волн. Более идеальное бракосочетание придумать было сложно.

— Вы, Аделина Эдуардовна, поразительно меняетесь, когда на вас нет белого халата, — шутил Матвей, растянувшись рядом со мной в шезлонге. — Со стороны и не подумаешь, что на самом деле вы — обладательница железного характера, твердой воли и уверенной руки.

— Очень смешно, — я переворачивалась на бок и смотрела в лицо своего мужа, стараясь запомнить каждую черту, каждую мимическую морщинку у глаз.

Мне казалось, что до появления в моей жизни Матвея я вообще ничего не видела, не чувствовала и не понимала.

Я и его-то не сразу подпустила близко, потому что привыкла не доверять мужчинам, не рассчитывать на них и вообще держаться подальше. Но когда увидела его почти бездыханным на пороге своего кабинета, с огнестрельным ранением в грудь, вдруг поняла — если его со мной не будет, то моя жизнь закончится.

Это открытие поразило — мне казалось, что такое чувство, как любовь, я больше никогда не испытаю после пережитого предательства, что мой первый мужчина убил во мне все живое, и изнутри я давно сгорела.

Но, оказывается, Мажарову удалось найти на этом пепелище что-то теплящееся и заставить меня вновь почувствовать что-то. И за это я буду благодарна своему мужу до конца моих дней.

— Не хочется улетать, правда? — спросил Матвей в последний день нашего отпуска. — Так хорошо тут, беззаботно. Нет, я понимаю, конечно, что жизнь без забот тебя не устроит, но я очень рад, что смог тебя уговорить хоть на недельку.

— Ты? Меня? Уговорить? — изумилась я. — Мне казалось, что идея принадлежала мне.

— Да какая, в принципе, разница? Главное, что ты за всю эту неделю ни разу не вынула из чемодана телефон, — захохотал супруг. — Это ж кому рассказать! Интересно, как там без твоего неусыпного контроля в клинике дела-то идут?

— Ой, перестань! Все там нормально. Васильков замещает, у него всегда все по полочкам. Ну, кроме бумаг, конечно.

— Но тебе по-прежнему нужен еще один хирург, дорогая моя, — Матвей снова лег на спину, подставив солнцу грудь с заметным шрамом. — Когда планируешь этим заняться?

— Точно не сегодня. И даже не завтра. У меня отпуск и медовый месяц.

— Ты растешь на глазах, — одобрил он. — Тогда идем плавать, пока у нас на это еще есть время.

Вернувшись домой, я приняла решение еще недельку провести дома — впервые в жизни меня совершенно не тянуло на работу, и я, слегка удивленная новым ощущением, посчитала нужным воспользоваться этим и продлить отпуск.

Матвей только с улыбкой покачал головой, но я видела, что остался доволен этим решением. Он тоже не спешил на новое место работы, но у него было еще около месяца в запасе.

— Чем займемся? — спросил Матвей в первое утро после возвращения.

Я довольно плохо адаптировалась к разнице во времени, а потому планировала провести хотя бы половину дня в постели, но у мужа, похоже, были планы.

Он бодро встал, долго шумел водой в душе, потом готовил завтрак и, когда из кухни потянуло свежим кофе и поджаренным хлебом, вернулся ко мне:

— Хватит валяться, идем завтракать.

— Что-то тебя женитьба испортила, — пробормотала я, накрываясь с головой простыней. — Ты стал подозрительно активен по утрам.

— Вставай-вставай, — Матвей решительно сдернул простыню и крепко ухватил меня за лодыжку: — Деля, ну в самом деле, остывает же.

— Ты планируешь всю неделю практиковать такое? — поинтересовалась я, садясь и пытаясь натянуть шелковый халат. — Потому что если это так, я завтра же на работу выйду, там спокойнее.

Матвей захохотал и вдруг подхватил меня на руки, чем изрядно испугал — не надо бы ему пока таких нагрузок.

Я непроизвольно положила руку ему на область сердца, и Матвей, поняв, в чем дело, покачал головой:

— Ну прекрати. Ничего со мной не случится, я уже давно здоров.

Я уткнулась лбом ему в плечо и пробормотала:

— Я не хочу тебя потерять.

— С ума сошла! Куда я денусь? И хватит тут панихиду разводить, идем все-таки завтракать.

Но тихий семейный завтрак был омрачен телефонным звонком на мой мобильный. Это оказался доктор Васильков, который замещал меня в клинике.

— Я, Аделина Эдуардовна, крайне раздосадован необходимостью тревожить вас, — витиевато начал он, и я насторожилась:

— Что-то случилось?

— Ничего серьезного. Но вы срочно нужны.

Я не стала выяснять причину, сбросила звонок и пошла одеваться.

Анастасия

Люблю я старый советский кинематограф. Современный не люблю, а вот тот, что был в моем детстве, просто обожаю.

Цитатами из тех фильмов могу общаться с подругой и не повториться, не потерять мысль, не отойти от темы, и нам обеим все будет понятно. Просто Стася такая же, как я.

И вот, пользуясь этой своей привычкой, могу ответственно заявить, что фраза: «Ходишь, понимаешь, ходишь в школу, и вдруг — бац!» — как нельзя лучше отражает то, что случилось со мной ранним утром пятнадцатого июня.

Эту дату теперь я не забуду никогда, отмечу во всех календарях красным и обязуюсь покупать в этот день бутылку вина, хотя в принципе не пью. Но повод есть…

Как все люди, которым по утрам некуда торопиться, едва открыв глаза, я беру телефон и проверяю почту и сообщения в разных соцсетях.

Вот и это утро ничем не отличалось от всех прежних — нашарив на тумбочке у кровати свой смартфон, я привычно защелкала пальцами по экрану.

Ничего важного в моей почте быть не могло — я давно не работаю, друзей, кроме Стаси, у меня нет, и вся почта, что может оказаться в моем ящике, это сообщения из интернет-магазинов или короткие записки от мамы, больше похожие на приказы или отповеди — в зависимости от настроения родительницы.

Сегодня же я ждала оповещение от службы доставки, должна была прийти посылка из зарубежного магазина. И такое письмо было, но его содержимое меня сперва удивило, потом насторожило, а после и вовсе повергло в ступорозное состояние.

«Сообщаем вам, что таможенное оформление вашего заказа не может быть завершено. Основание — истек срок действия паспорта».

Я перечитала эти два предложения раз двадцать, но так и не могла понять, что случилось. Как может внезапно истечь срок действия паспорта, это ведь не стакан йогурта?

Бросив взгляд на часы, я принялась расталкивать спящего рядом мужа:

— Захар, проснись! Проснись, это важно!

Захар что-то недовольно пробормотал и сунул голову под подушку — ранние подъемы в нашей семье в чести не были, мы привыкли поздно ложиться и так же поздно вставать.

Стася, бывая у нас, всегда шутила:

«А что от вас хотеть в пятнадцать часов утра?»

Но что поделаешь — Захар человек творческий, писатель, радиоведущий, а с недавних пор еще и политический деятель, вся работа у него в основном вечером, и книги он пишет исключительно по ночам, и планы передач составляет.

Ну, и я с ним за компанию тоже допоздна не сплю.

— Захар! Ну, Захар же! — я изо всех сил трясла мужа за плечи, пытаясь заставить его проснуться, но тщетно.

Накануне он выпил за ужином почти бутылку вина и теперь, конечно, никак не хотел расставаться с подушкой.

— Лавров, немедленно проснись, иначе я… я… — задохнувшись от злости, я стукнула ладонью по выглядывавшему из-под одеяла плечу мужа, и тот взвыл:

— Настя! Ну, ты с ума сошла, что ли? Больно ведь! Захар сел, потирая ушибленное плечо, и заморгал, пытаясь проснуться.

Вид спросонья у него всегда был очень потешный, и в другое время я бы засмеялась и чмокнула мужа в небритую помятую щеку со следами от подушки, но сегодня мне было не до нежностей:

— Захар, вот скажи — в каком случае может истечь срок действия паспорта?

— Погоди… — Захар зевнул, протер глаза и совершенно трезвым голосом сказал: — Если исполнилось двадцать или сорок пять лет.

— Отпадает. А еще?

— Если вышла замуж или развелась со сменой фамилии.

— И все?

— Кажется, все. А что за вопрос и почему он не мог подождать еще пару часиков?

— И это тоже не подходит, — пробормотала я, проигнорировав вопрос мужа. — Разве что я впала в кому, вышла попутно замуж и снова развелась, сменив фамилию.

— Настя, в чем дело, наконец? Ты будишь меня в такую рань в день эфира, задаешь какие-то странные вопросы… что случилось?

Ах, черт, как я забыла про эфир… Сегодня… это ведь сегодня, пятница же.

Захар вел историческую программу на одной из популярных радиостанций, выходил в эфир дважды в неделю и относился к этому очень серьезно.

Ну разумеется, ему просто необходимо было высыпаться в день эфира, так как говорить по бумажке Захар не умел, а план составлял только для того, чтобы иметь возможность не путать даты.

— Так ты объяснишь мне или нет? — проявил удивительную настойчивость мой муж, и я вкратце рассказала ему о полученном письме.

Захар пожал плечами и проговорил:

— А не мог это быть какой-нибудь сбой?

— Не знаю, вероятно, мог бы. Но как узнать? И что делать, к кому обращаться? Там в посылке были кое-какие препараты для мамы, она оплачена уже, вернуть деньги будет очень сложно.

— Ну, попробуй в службу доставки позвонить… Не знаю, что еще можно сделать.

Собственно, и этот совет от Захара был уже чем-то сверхъестественным — мой муж совершенно бесполезен в этом плане.

Творческая личность, что с него взять…

В службу доставки я позвонила, но там со мной отказались разговаривать, мотивируя это тем, что проблемы возникли не у них, а у таможенников, потому никакой информации, кроме той, что изложена в письме, дать не могут.

Положив трубку, я слегка запаниковала.

Самым основным в посылке были препараты для мамы, и, если я не смогу их забрать, будет грандиозный скандал.

Моя мама женщина энергичная, хотя и не очень здоровая, а устраивать скандалы — ее хобби. Она считает мой образ жизни недопустимым, уверена, что в отсутствии работы я виновата только сама, и объяснять ей про кризис в той области, где я когда-то работала, нет никакого смысла — она ни за что не поверит.

В свое время я из заместителя главного редактора глянцевого журнала превратилась сперва в руководителя пресс-службы мэрии, а потом и вовсе ушла на «вольные хлеба», став имиджмейкером.

Несколько лет все было отлично, а потом грянул кризис, и работа моя приказала долго жить.

Бывшие коллеги, коих единицы, между прочим, все работают, где придется — кто молоком торгует, кто овощами. Никому не нужны имиджмейкеры, вот и перебиваются чем могут.

Не повезло только мне — работу я больше так и не нашла, причем никакую, хорошо еще, что Захар зарабатывает достаточно, чтобы я не чувствовала себя никчемной.

Взамен муж, кстати, ничего не требует, даже того, чтобы я трижды в день готовила разные блюда, раз уж сижу дома — готовит он с удовольствием сам, когда выпадает свободная минутка, а в остальное время ест то, что я поставлю перед ним на стол.

Захар неприхотлив, ему вообще мало что нужно — лишь бы я была рядом.

«Мне кажется, если однажды ты исчезнешь, Лавров ляжет на диван и умрет», — сказала однажды Стася, впрочем, безо всякого сарказма или издевки — Захара она любит, относится к нему как к родному, что, кстати, у них взаимно.

Когда Стася прилетает из своей Сибири к нам, в доме появляется человек, заменяющий меня по вечерам в застольных монологах моего мужа.

Захар очень любит поговорить, и ему обязательно нужен слушатель, который может ничего не говорить, главное — чтобы заинтересованно внимал, а Стася, ко всему, может еще и поддержать его разговоры, за что, собственно, Захар испытывает к ней дополнительные эмоции.

Они могут засидеться до самого утра под бутылочку вина и сигареты, и Захар будет вещать, а Стася слушать, забравшись с ногами на стул и подперев кулаком щеку.

Станислава — журналист, работает в одном сибирском издании, пишет на криминальные темы и раз в два-три месяца бывает в нашем городе, где сотрудничает с одним телеканалом.

Но что же мне теперь делать с посылкой?

Впереди выходные, и все государственные учреждения не работают, а значит, этот вопрос придется отложить до понедельника.

Обидно — могла бы сегодня уже отвезти все маме и обрести покой на все выходные. А теперь придется минимум трижды в день выслушать, какая я плохая дочь и как ничем не могу помочь своей матери.

Ну да ладно — переживу, не впервой.

— Настя! — раздался из кухни голос мужа. — Ты мой блокнот не видела?

— Какой? Синий? Он в твоем кабинете у компьютера.

«Кабинетом» в нашей двухкомнатной квартире гордо именовался угол, огороженный столом и креслом, где Захар работал. Он проводил там большую часть того времени, что бывал дома и не спал — писал книгу, готовил материалы для радиопередач, вел блог в интернете.

Там же на столе высились кипы блокнотов, книг, журналов и газет, и все это на первый взгляд было просто хаотично набросано, но нет — у Захара была своя логика в раскладке, и я никогда не прикасалась к его столу.

Это, пожалуй, единственное место в квартире, к которому я не прикладываю рук во время уборки, потому что потом муж не может найти какую-то книгу, лежавшую именно так, чтобы он мог взяться за нее мгновенно и не отрывая взгляда от монитора.

А синий блокнот всегда лежит справа от клавиатуры.

Захар его берет с собой на радио, а потом снова возвращает на то же самое место.

— Нашел, — муж вошел в спальню с блокнотом в руках. — Сделал вчера в метро пару набросков для книги, хочу перечитать.

— Ты не будешь бриться? — оценив трехдневную щетину на лице мужа, старившую и категорически не шедшую ему, спросила я.

— Не хочу, — буркнул Захар, присев на край кровати и уткнувшись в свои записи.

Этим своим «не хочу» он напоминал упрямого ребенка — если уж заявил, что не будет чего-то делать, то бесполезно настаивать, он только рассердится, надуется и замолчит обиженно.

Захар, при всей своей интеллектуальности, эрудиции и остром уме, к собственной внешности был совершенно равнодушен, ему неважно было, во что и как он одет, выбрит или нет, начищены его ботинки или так и покрыты слоем пыли, выглажены ли брюки, подходит ли рубашка к свитеру.

Рассеянный, он мог натянуть мою куртку, удивляясь, почему она вдруг стала маловата в плечах и груди, и выйти в таком виде из квартиры.

Мне приходилось зорко следить за всем этим, чтобы муж имел пристойный вид и не производил на людей впечатления заброшенного и неухоженного холостяка.

Я же начала прикидывать свой распорядок дня на сегодня.

Ничего нового не планировалось — уборка, загрузить стиральную машину, пойти в магазин, на почту и в банк, забрать из химчистки вещи. Обычные дела, которые я делаю ежедневно.

Моя жизнь скучная и однообразная, в ней никогда ничего происходит, и можно с уверенностью сказать, чем я буду занята, например, в шестнадцать часов тридцать две минуты седьмого августа две тысячи какого-то там года.

Скучная жизнь домохозяйки без собственных интересов, увлечений и желаний.

Я уже давно перестала ощущать себя человеком, личностью.

У меня нет подруг, потому что с ними надо о чем-то говорить, чем-то делиться, а у меня ничего нет.

Правда, в последнее время появился один персонаж, но об этом я предпочитаю никому не говорить. Общаюсь я только со Стасей, потому что считаю ее близким человеком, родной, а вовсе не подругой.

Но иногда категоричная и бескомпромиссная Стаська начинает говорить мне в глаза все, что думает, и это довольно обидно.

Правда, я тоже не остаюсь в долгу, и мы квиты, снова можем общаться, словно бы спустили пар и освободили место для новых впечатлений.

Надо бы, кстати, ей позвонить — Стася неплохо разбирается в криминальных темах, вдруг что-то дельное посоветует.

Подруга удивительно долго не брала трубку, а когда ответила, я еле узнала ее. Никогда прежде моя Стася не разговаривала сиплым, словно пропитым и прокуренным голосом.

— Что это с тобой? — удивилась я.

— Классно звучу, да? — просипела Стася. — Петь, похоже, никогда уже не смогу, прощай, мечта о сцене.

— Да ты и не пела никогда. Что случилось-то?

— Не возражаешь, если я расскажу тебе об этом при встрече? — уклонилась она, а я вычленила из этого ответа только одно — Стася собирается ехать к нам.

Сообщение меня обрадовало — мне хотя бы будет с кем поговорить и по магазинам пробежаться. Можем, кстати, и в театр выбраться, хоть Стася и не особо его жалует.

— Когда летишь?

— Сегодня ночью, — огорошила меня подруга. — Если успею. Все, Настюша, мне пора, — и в трубке раздались гудки.

Я даже не успела понять, почему она так быстро свернула разговор, почему бросила трубку. Что за спешка?

Обычно о своих приездах Стася предупреждала примерно за месяц, да и жить предпочитала в гостиницах.

Кстати, а где она сейчас-то собралась остановиться? Этот вопрос требовал немедленного выяснения, и я снова набрала номер подруги.

— Стася, это я опять. Быстро скажи — ты у нас?

— На три дня, если можно. Если нет — скажи, я решу, пока еще есть время.

— С ума сошла?! Решит она! Даже не думай! Я тебя на машине встречу, и не возражай. Все, целую, увидимся, — и я скоренько отключила телефон, чтобы не дать подруге опомниться и отказаться от моих услуг.

Я сползла с кровати и вышла в кухню.

Захар успел сварить кофе, выкурить пару сигарет и снова вернулся к работе.

Я поставила на плиту кастрюльку для овсянки, но потом передумала — съем молочную кашу, потом захочу бутерброд с белым хлебом, потом булочку с вареньем — и опять понесется зажор на весь день.

Уже много лет я с переменным успехом боролась с лишним весом, и в текущем раунде он опять одерживал верх, потому лучше предпринять решительный ход и устроить разгрузочный день.

— Стася прилетает ночью, — сказала я, войдя в комнату к Захару.

— Угу, — отозвался тот, не отрывая взгляда от монитора.

Я была почти уверена, что он даже не услышал сказанного мной, но решила проверить:

— Захар, я тебе изменила.

— Молодец, — пробормотал он.

— Я от тебя ухожу.

— Долго не задерживайся и куртку надень, там, кажется, ветер, — посоветовал супруг, и я захохотала:

— Лавров, ты идеальный.

Чмокнув мужа в макушку, я оставила его в покое и занялась уборкой в спальне.

История с паспортом как-то сама собой отошла на второй план, и я даже забыла о посылке, которую нужно будет забирать через неделю. Да и подготовиться к встрече подруги тоже не помешает — в магазин, например, сбегать, пока есть время.

Станислава

Летать я люблю.

Наверное, могла бы работать стюардессой, настолько меня захватывает все, что связано с небом и самолетами, но, увы, занесло в журналистику.

Я наслаждаюсь каждой секундой, проведенной на борту, совершенно не испытываю страха или аэрофобии, наоборот — так комфортно и спокойно мне бывает только в небе.

По статистике, самолет — куда более безопасный вид транспорта, чем тот же автомобиль, хотя люди почему-то этого не осознают.

Но сегодня все шло не так.

Сперва я долго не могла найти собственный паспорт, перерыла всю квартиру, с трудом сдерживая истерику, пока, наконец, не обнаружила его почему-то в холодильнике на самой верхней полке.

Вот как, каким образом он мог туда попасть?

У меня нет маленьких детей, у меня даже мужа нет — а подобные казусы случаются регулярно. Наверное, я слишком рассеянная…

Потом куда-то запропастилось зарядное устройство от ноутбука, а без него я из дома не выхожу.

Ну, почему именно в тот день, когда мне вообще нельзя терять ни секунды, случается такая ерунда?!

У меня начали мелко дрожать руки — верный признак надвигающейся истерики. Ни выкуренная сигарета, ни тридцать капель настойки пустырника не помогли — зарядное не находилось, а руки тряслись все сильнее.

Нет, так дело не пойдет. Если я немедленно не успокоюсь, весь мой план полетит к чертям, а подобного допустить просто нельзя.

Мысль об этом немного привела меня в чувство, и в раскрытое чрево чемодана, на самое дно, легла пластиковая папка, плотно набитая листами и перетянутая скотчем.

Это, с одной стороны, моя смерть, а с другой — билет в полную безопасность. И неизвестно, как все повернется. Но сперва надо отсюда улететь.

Повинуясь какому-то шестому чувству, я подошла к кухонному окну и, не отодвигая шторы, посмотрела во двор.

Шел дождь, людей на улице почти не было — рабочий день, а машины на парковке стояли сплошь наши, дворовые.

Я перевела дух — видимо, пока меня не ищут, отлично. Но надо поскорее собираться и уматывать из квартиры на всякий случай. Лучше в аэропорту пересижу.

Мобильный на столе завибрировал, экран засветился, демонстрируя фотографию звонившего — Глеб Щегловский.

Нет, только не он, только не теперь… если я услышу его голос, то непременно сломаюсь, я никогда не могла противостоять ему, а сейчас у меня нет возможности делать выбор или отменять то, что я задумала. Иначе Глеб увидит меня только на моих похоронах — если там еще будет, что похоронить.

Зарядное устройство, к счастью, нашлось — лежало под чемоданом, когда и как я его туда сунула, даже не помню. Вещей много брать не стала — нет смысла, только самое необходимое.

Хорошо, что лето, не придется тащить теплые вещи, вполне можно обойтись шерстяным кардиганом и кожаной курткой. Деньги у меня есть, если что — куплю все там, на месте. Только бы добраться.

Ключи от квартиры я бросила в почтовый ящик — если что, мама сможет их оттуда взять, у нее есть ключик. Даже позвонить ей я не могу, чтобы не навлечь еще и на ее голову неприятностей, ей и бабули хватает.

Ничего, когда все утрясется, я смогу забрать их отсюда.

Такси ждало меня именно там, где я попросила — в квартале от дома, я преодолела это расстояние почти бегом, волоча за собой чемодан и пытаясь одновременно удержать в руке зонт и не уронить с плеча ремень дорожного саквояжа.

Наверное, надо было папку все-таки не в чемодан совать, но почему-то этот вариант показался мне более надежным.

Плюхнувшись на заднее сиденье, я автоматически посмотрела на экран телефона, чтобы запомнить имя водителя, но вспомнила, что вызывала машину не с основного номера, а с сим-карты, купленной у метро в Москве без всяких документов — это было удобно, невозможно отследить.

Второй телефон лежал на дне саквояжа, да и черт с ним, с водителем — обычный таксист, ничего особенного. Вряд ли за мной уже охотятся так плотно, чтобы подставного водителя присылать.

До начала регистрации оставалось еще два часа, и это довольно непродолжительное в обычных условиях время сейчас очень меня пугало. Надо забиться в какой-то угол и тихо переждать, а потом быстро нырнуть в накопитель.

Аэропорт у нас довольно большой, много кафе и магазинчиков, сейчас что-нибудь придумаю. В наружном кармане саквояжа завибрировал мобильный — я специально отключила звук, чтобы не вздрагивать и не привлекать этим ненужного внимания.

Хотя… по большому счету, кому какое дело до нервно дергающейся дамочки? Может, она летать боится.

Снова звонил Глеб.

Я долго смотрела на экран телефона, словно старалась запомнить черты лица человека, с которым — в этом я была уверена абсолютно — мы больше никогда не увидимся.

Так уж сложилось, и вовсе не я в этом виновата.

Когда вибрация прекратилась, а экран погас, я вздохнула и убрала телефон обратно в карман саквояжа, крепко ухватилась за выдвинутую ручку чемодана и пошла по направлению к самому дальнему кафе.

Устроившись за столиком в углу, я взяла кофейную карту и безо всякого интереса пробежала глазами по названиям напитков. Остановив выбор на раф-кофе с можжевеловым сиропом, я сделала знак официантке.

Подошедшая к столику девушка как-то слишком пристально на меня посмотрела — или мне так показалось?

Елки-палки, я так действительно с ума сойду раньше времени…

Принесенный официанткой напиток имел горьковатый привкус, я было отставила его, опасаясь отравиться, и вот тут наконец-то окончательно разозлилась на себя.

Какой смысл был ввязываться в такую авантюру, если нервы ни к черту? Как я смогу довести дело до конца, если пугаюсь каждого куста, как та пресловутая ворона из поговорки?

Прекрати, Стася, немедленно, иначе ничего у тебя не выйдет, и все труды пропадут зря!

Повторяя эти слова, как мантру, я заставила себя выпить кофе и достать из саквояжа книжку, чтобы скоротать оставшееся до начала регистрации время.

В очереди у стойки я оказалась первой, сдала чемодан, забрала посадочный талон и почти бегом направилась в зону предполетного досмотра.

Там оказалось малолюдно — ночных рейсов всего два.

Я старалась не озираться по сторонам, хотя сделать это было довольно сложно — внутри все тряслось от напряжения. Но вот все формальности позади, за мной бесшумно закрылись раздвижные двери, и я оказалась в накопителе.

Еще несколько часов — и все, я навсегда улечу из этого города. Все равно жизни мне здесь не дадут — после всего.

Жаль, конечно, я столько лет тут прожила, родилась здесь, здесь остаются мама и бабуля…

Но мне тут больше места нет. И я сама это сотворила, своими собственными руками. Не на кого обижаться.

И только оказавшись на борту самолета, я смогла окончательно расслабиться, а когда он поднялся в воздух, укутаться пледом и уснуть.

Аделина

Выезжая с парковки у дома, я поймала себя на том, что не могу сосредоточиться на поездке.

Как будто со стороны себя вижу — вот сижу за рулем, на мне бежевый льняной костюм, балетки для удобства вождения, очки с затемненными стеклами. На безымянном пальце правой руки, лежащей на руле, поблескивает обручальное кольцо, которое надо было вообще-то снять и оставить дома, чтобы не убирать в сейф на работе — в операционную с кольцами не ходят.

Но я не смогла найти в себе сил расстаться с ним, хотя, вот честно, замужество никогда не было для меня самоцелью, а уж такие подтверждения статуса, как штамп в паспорте и обручальное кольцо — тем более.

И потом — с чего я решила, что непременно придется идти в операционную?

В моей клинике бывали случаи, не требующие немедленного оперативного вмешательства, зато с обязательным консультированием ведущим хирургом, а это все еще я.

И настроение у меня сегодня вообще не рабочее — я вон и машину с трудом веду, плетусь в крайнем правом ряду, как только что севшая за руль выпускница автошколы.

Я уже давно не водила машину в самый разгар рабочего дня, обычно приезжала в клинику рано утром и успевала избежать пробок, но сегодня во всей красе ощутила, что это такое.

Вереница машин тянулась бесконечно медленно, как люди выдерживают это ежедневно — не понимаю…

Зазвонил укрепленный на панели телефон, я нажала кнопку ответа и включила динамик.

— Деля, привет! — заполнил салон машины голос моей подруги Оксаны.

— Ты где? Вы вернулись уже?

Оксанка отлично знала, что мы вернулись, звонила мне как раз в последний день нашего отпуска, но то ли, по обыкновению, забыла об этом, то ли просто использовала это как предлог для звонка.

А вот это хуже — значит, ей что-то от меня нужно.

С тех пор, как они с Севой оформили развод и разъехались, Оксанка находилась в перманентном поиске очередного мужа, а в нашем возрасте это уже не так просто. Мозги не те…

— Да, я на работу еду.

— На работу? Я думала, у тебя медовый месяц.

— Он закончился.

— Ты, Драгун, никогда не научишься наслаждаться жизнью, — фыркнула моя подруга. — Вышла замуж, и снова на работу — ну кто так делает?

— А должна была немедленно уволиться, и пусть муж кормит?

— Не передергивай, я так не сказала. Просто могла бы дома чуть подольше посидеть, вдвоем бы побыли, молодожены все-таки.

— Нам ничего не мешает побыть вдвоем и после работы. Ты по делу или так, поболтать?

— По делу. Мне нужна твоя консультация, раз уж ты на работу едешь.

О, а вот это даже хуже, чем очередной кандидат в мужья…

Я никак не могла вбить в голову своей подруги мысль о том, что никаких процедур в моей клинике делать ей не будут — у меня такой принцип, я не перекраиваю лица своих близких.

Кроме того, у Оксаны имелась опасная тенденция к увлечению разного рода косметическими процедурами, и я не хотела быть к этому причастной.

Однако она ухитрялась найти какие-то клиники с полулегальными препаратами, и однажды ее лицо здорово перекосилось после инъекций, и мне пришлось устранять дефекты.

С тех пор страсть Оксаны к разным «уколам красоты» немного поутихла, и вот опять она звонит мне с тем же вопросом.

— Что-то случилось?

— Нет, я хотела с тобой посоветоваться. Ну, или с кем-то из твоих врачей, раз уж ты принципиально не хочешь видеть меня своей клиенткой.

— Хорошо, приезжай, посмотрим, — сдалась я, понимая, что все равно мне придется это сказать и сделать, просто после длинных Оксанкиных тирад о том, что я не хочу понять, как ей сложно одной, и как ей необходимы какие-то изменения, чтобы снова выйти замуж. Так что я благоразумно избавила себя от хорошо знакомых аргументов.

— Тогда я через часик выскочу, — щебетнула довольная Оксана и отключилась.

«Через часик» в ее понимании было понятием весьма растяжимым — склонность к опозданиям в моей подруге не удалось истребить ни школе, ни университету, ни работе, которой сейчас у нее снова не было.

Три месяца назад, не выдержав упреков матери, с которой она теперь вынуждена была жить, Оксана устроилась в какую-то фирму, оказывавшую посреднические услуги в сфере недвижимости.

Но все, как обычно, пошло не по плану. Вернее, не по Оксанкиному плану.

Мгновенно оценив ситуацию, моя подруга ухитрилась завести романы сразу с двумя начальниками — рангом повыше и рангом пониже, понадеявшись, что кто-то из них поможет ей остаться в фирме, но нет.

Ее мгновенно «слили» после окончания испытательного срока, здраво рассудив, что ее должность фирме просто не нужна, а работу до Оксаны делали две девочки, не получая за это ничего дополнительно.

Так зачем, как говорится, платить больше?

И Оксанка снова осталась не у дел.

Романы, кстати, тоже мгновенно закончились — никто из избранников не собирался брать на себя ответственность за Оксанку, требовавшую к себе повышенного внимания и пытавшуюся влезть везде, где ее не ждали.

Сейчас она снова находилась в поисках работы и, разумеется, очередного кандидата в мужья. И то, и другое оказалось не так уж и просто.

Оставив машину на парковке для врачей, я сразу направилась в административный корпус, где располагался и мой кабинет, и ординаторская.

Это было мое царство, моя жизнь, мое все.

Я вложила в это место столько сил, времени и труда, что даже теперь удивлялась, как вообще смогла осилить подобное мероприятие. Но я всю жизнь стремилась именно к этому — к собственной клинике пластической хирургии, где будут проводиться самые современные операции, самые сложные, требующие от врачей отточенных навыков и виртуозного владения своей профессией.

И вот я добилась этого — попасть в мою клинику непросто, мы не оперируем без разбора, мы проводим бесплатные операции детям, именно к нам отправляют из городских больниц после тяжелых лицевых травм, именно мои хирурги восстанавливают людям лица в особенно тяжелых ситуациях.

Да, безусловно, мы проводим и косметические операции, но это никогда не являлось для клиники приоритетным направлением, и я позволяю врачам самим решать, браться ли за переделку и без того нормального носа очередной скучающей дамочки или отказать ей.

Именно для этого в штате у меня хороший психолог, а для окончательного решения всегда приезжает на консультацию психиатр. Кстати, о психологе…

После гибели Евгения Михайловича, работавшего в клинике со дня ее основания, я с большим трудом нашла ему замену. Как-то сложилось, что врачебный коллектив в клинике мужской, и это вовсе никак не связано с моими комплексами — мол, незамужняя начальница предпочитает не видеть вокруг себя более удачливых товарок. Просто с мужчинами мне легче работать. И, как назло, на собеседование на должность психолога шли сплошь молодые девушки, едва окончившие институты, большей частью даже не профильные.

Это меня страшно возмущало — я искренне считаю, что клинический психолог должен иметь медицинское образование, а не диплом психологического факультета заборостроительного института.

Это сильно усложняло мне выбор, но я упрямо стояла на своем, и, в конце концов, пришел тот, кто, по моим представлениям, абсолютно соответствовал требованиям.

Молодой мужчина лет тридцати в белой рубашке и серых брюках перешагнул порог моего кабинета как раз за две недели до моей свадьбы.

— Иван Владимирович Иващенко, клинический психолог, — представился он, слегка склонив голову к левому плечу.

— Присаживайтесь, — пригласила я, жестом указав ему кресло.

— Окончил местный медицинский, — продолжал кандидат, опустившись в кресло и положив перед собой на стол довольно потрепанный портфель, каких, как мне казалось, уже давно никто не носит. — Потом факультет клинической психологии в Москве. Практиковал несколько лет там, потом вернулся.

— И что же побудило вас бросить карьеру в столице?

— Жизненные обстоятельства, — коротко ответил психолог, а от меня не укрылся жест, которым он коснулся лежавшего перед ним портфеля.

В новом соискателе меня привлекло что-то в манере держаться, говорить и смотреть, да и общее впечатление, как, собственно, и наличие специального образования, тоже говорили в его пользу, и я предложила Иващенко стандартный испытательный срок.

Он согласился, и Алла, мой референт, повела его по традиции на экскурсию, а когда вернулась, сообщила, что в общении кандидат прост, обаятелен и понравился сотрудникам.

Это было важно — психологическая обстановка в коллективе, ежедневно выполняющем сложные манипуляции, от которых зависит человеческая жизнь, должна быть благоприятной.

Словом, Иващенко остался, и сегодня я собиралась расспросить о впечатлениях о его работе всех своих врачей.

Как по волшебству, первым, кого я увидела, толкнув дверь ординаторской, оказался именно психолог.

— Доброе утро, Иван Владимирович.

— Доброе утро, Аделина Эдуардовна, — чуть удивленно отозвался он. — А я думал, вы еще в отпуске.

— Видимо, уже нет. Ну, как вы тут, привыкаете?

— Вам кофе налить? — вместо ответа спросил Иващенко.

— Нет, спасибо, я не очень люблю кофе из кофемашины. Так вы не ответили, — напомнила я, усаживаясь за стол, где раньше всегда сидел Матвей.

— Мне здесь нравится, — коротко отрапортовал психолог. — Только, кажется, у вас не принято, чтобы психолог покидал свой кабинет.

— В каком смысле?

— Коллеги немного напрягаются, когда я в ординаторскую вхожу. Вы не подумайте только, что я жалуюсь.

— Ну, мы ведь не в песочнице, а я не строгий воспитатель. Возможно, коллеги просто еще не привыкли. Ваш предшественник прекрасно проводил время, свободное от пациентов, в ординаторской. Думаю, со временем все образуется. А как объем работы? Вас устраивает?

— Мне пока немного сложно, все-таки есть специфика, — оживился Иващенко. — Но это интересно. Попадаются сложные люди, я такое люблю. Знаете, как с головоломками — чем труднее задачка, тем интереснее ее решать и тем приятнее победа.

— Я бы не советовала вам относиться к людям как к шарадам.

— Нет, вы не поняли… — заспешил психолог, отставив кружку с кофе. — Я в том смысле…

— Да все я поняла, Иван Владимирович, не волнуйтесь так, — перебила я с улыбкой. — У меня еще будет время оценить методику вашей работы и ее результаты, раз уж отпуск мой закончился.

Наш диалог был прерван появившимся на пороге Васильковым.

Вячеслав Андреевич с ходу обнял меня, не смущаясь присутствием психолога, чмокнул в макушку:

— Отлично выглядите, Аделина Эдуардовна. Не смотрите так, молодой человек, — это относилось уже к Иващенко. — Мы с нашей начальницей знакомы буквально с ее младенчества.

— Ну, это вы преувеличиваете, — улыбнулась я. — А вот лет с двенадцати — точно.

— Все равно — возраст почти бессознательный. Как отпуск?

— Да какой тут отпуск, если меня почти сразу на работу выдернули? Только-только прилетела, думала немного в себя прийти после островов, а тут…

Васильков удивленно посмотрел на меня, сняв очки:

— Слышу новые нотки в голосе. Определенно, кого-то замужество сделало практически нормальной женщиной, а?

— А если без фамильярностей?

— Да разве ж это фамильярности? Удивился просто. Раньше вы таких фраз не произносили, дорогая Аделина Эдуардовна.

— Взрослею, — коротко объявила я, и по тону Васильков понял, что дальше продолжать не стоит. Он действительно хорошо знал меня лет с двенадцати, когда ухаживал за моей мамой. — Так какова все-таки причина моего внезапного возвращения на работу?

— Дело вот в чем, — усаживаясь за стол напротив меня, начал Васильков. — На днях мне позвонил знакомый и попросил устроить консультацию.

— И что — в таком простом вопросе вам понадобилась я?

— Погодите… — Васильков выразительно посмотрел в сторону отвернувшегося к окну психолога, и я поняла, что разговор не предназначен для третьего человека.

— Иван Владимирович, вы не могли бы оставить нас ненадолго? — попросила я, и психолог, кивнув, молча вышел. — Странный он какой-то, ты не находишь, дядя Слава?

— Нахожу. Но давай о психологе потом. Так вот. Знакомый мой попросил проконсультировать женщину. — Васильков выдержал паузу и, перейдя на «ты», как делал всегда, если мы оставались наедине, продолжил: — А тебя я вызвал потому, что речь идет о довольно кардинальных изменениях во внешности. То есть после всех вмешательств клиентка изменится практически до неузнаваемости, понимаешь? И мне кажется, что там есть какой-то криминал.

— С чего ты взял? — я подошла к окну, открыла его и вынула из пачки сигарету.

— Я, как водится, попросил фотографии. Там совершенно нормальная внешность, я бы даже сказал — женщина с изюминкой, красивая, ни единого изъяна, даже если с циркулем сидеть. Следовательно, изменения во внешности ей необходимы для чего-то другого.

— И ты решил не брать на себя такую ответственность, а переложить ее на мои плечи, да? — насмешливо спросила я, выпуская дым в окно.

— Я решил, что ты, как глава клиники, должна сама взглянуть и решить, берется клиника за такое или нет.

— Ты озвучил своему знакомому сумму, которую придется выложить за серию подобных операций?

— Конечно. Он, кажется, даже не удивился.

— Действительно, странно, — протянула я. — Но давай сделаем так. Пусть он привозит эту женщину завтра часам к десяти, я ее посмотрю, поговорю с ней, подключу психолога — кстати, и его заодно проверю в работе — и подумаю, стоит ли связываться.

— Хорошо, — кивнул Васильков. — Проконсультируешь и сможешь догулять отпуск.

— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не переваливаю свою работу на кого-то. И если решу взять эту пациентку, то оперировать и вести ее буду тоже сама.

— Нет, ничего в тебе замужество не изменило, — с какой-то почти отеческой улыбкой покачал головой Васильков. — Но так, наверное, и лучше.

— Поживем — увидим.

— Как, кстати, новоиспеченный супруг?

— Пока держится, — рассмеялась я.

— Не надумал к нам вернуться?

— Не хочет. Сказал — консультировать могу, но к столу больше не встану.

— Это жаль, хороший ведь хирург, талантливый.

— Я решила не вмешиваться и не настаивать. Пусть пока на кафедре посидит, надеюсь, ему там быстро надоест, и он еще передумает.

— Да, правильно, не дави на него. Матвей взрослый мужик, сам разберется. Но все-таки жаль, что он решил практику оставить, ему, как говорится, дано.

Я нахмурилась.

Васильков в точности повторил вслух то, о чем я думала все это время.

Мне даже представить было сложно, как человек, много лет посвятивший хирургии и достигший там определенных высот, сможет жить без этого, уйдет в преподавание, в теорию. Но Матвей так решил, возможно, он чувствует, что для него в нынешний момент так будет лучше. И уж я-то точно не имею права вмешиваться и как-то влиять на его решение.

Анастасия

Я давно никуда не ездила ночью. Вернее, не сидела за рулем в такое время суток.

Захар настаивал, чтобы я взяла такси, но мне почему-то захотелось поехать на своей машине.

Это, кстати, даст нам со Стасей возможность заехать в какое-нибудь круглосуточное заведение, я выпью кофе, а Стася — пару рюмок коньяка, как делала это всякий раз, приезжая сюда.

Мы обязательно заезжали в кафе, и она заказывала коньяк и какую-нибудь мясную нарезку, говоря, что нормальные люди не закусывают коньяк лимоном, как принято думать.

Я наблюдала за ее свободными движениями, за изящной пластикой рук, за тем, как она чуть откидывает назад голову, делая большой глоток из снифтера — никогда не забывала уточнить официанту, что напиток подают именно в нем, а не в жлобской рюмке, — и втайне восхищалась тем, что внутри себя Стася абсолютно свободна.

У нее нет комплексов, она не страдает от недостатка внимания, она не боится одиночества. Она вообще другая, совершенно не такая, как я, и где-то глубоко в душе я ей завидовала.

Думаю, мало кто из женщин мог бы понять корни моей зависти — Стася не была замужем, у нее не было детей, она постоянно и очень много работала, но при этом выглядела абсолютно счастливой.

У нее было все, чего не было у меня — свобода и собственные деньги.

Ну, и внимание тех мужчин, о которых я всегда мечтала, но никогда не вызывала у них ответного интереса.

Вокруг Стаськи же постоянно крутились два-три обожателя, мечтавших затащить непокорную и свободолюбивую Станиславу в ЗАГС. Она ловко уворачивалась от таких предложений, ухитряясь при этом не потерять отношений, что меня всегда приводило в бешенство.

Как можно разбрасываться предложениями выйти замуж, особенно когда тебе уже давно не восемнадцать?

Если бы мне предложил подобное один из тех мужчин, которые меня интересовали, я ушла бы от Захара, даже не раздумывая. Наш брак уже давно перерос в партнерские отношения, мы перестали интересоваться друг другом как мужчина и женщина, но не расходились.

Захара все устраивает так, как есть, а мне просто некуда идти, да и возможности нет — на что я буду жить?

Резкий звук автомобильного сигнала заставил меня забрать рулем вправо и почти съехать на обочину — мимо промчался какой-то смертник, которого не устроила моя скорость.

Надо бы повнимательнее, не хватало еще разбиться.

Она вышла из зоны прилета, и я едва узнала подругу, которую видела буквально пару месяцев назад. Она словно бы стала меньше ростом, и даже высокие каблуки туфель не исправляли этого. На лице — ни намека на макияж, рыжие волосы скручены в пучок на затылке, хотя Стася никогда не признавала такую прическу, предпочитая носить волосы распущенными.

— Ну, привет, что ли, — просипела она все тем же странным голосом и обняла меня.

— Господи, что с тобой случилось? Ты здорова? — отстраняя ее от себя, чтобы рассмотреть лучше, спросила я.

— Пока да. И чем скорее мы уберемся из аэропорта, тем дольше я буду здорова, — процедила подруга, странно оглядываясь вокруг. — Ты на такси?

— Нет, я на своей.

— О, черт… — пробормотала Стася, берясь за ручку небольшого чемодана. — Возьми сумку, а? — она протянула мне дорожный саквояж, с которым обычно летала, когда не хотела везти много вещей. — И пожалуйста, Настя, пойдем отсюда поскорее.

Она так рванула к выходу, что я, растерявшись, не сразу смогла ее догнать.

— Где машина? — спросила Стася, очутившись на улице.

— Ну на парковке, где ей быть-то? Ты можешь нормально объяснить, в чем дело?

— Ради твоей безопасности — нет, не могу.

Понятно — журналистка Станислава Казакова на задании…

— Что расследуешь на этот раз?

Стася резко остановилась, развернулась на каблуке туфли и схватила меня пальцами за молнию куртки:

— Настя, говорю в последний раз — не надо задавать мне никаких вопросов, пожалуйста. Когда будет возможность, я обязательно тебе все расскажу, но не сейчас, хорошо? — она требовательно заглянула мне в глаза, и я вдруг на секунду испугалась — так Стася никогда прежде со мной не разговаривала.

— Да, я поняла, прости… — пробормотала я, чувствуя себя каким-то лишним элементом, помехой — так бывало всякий раз, когда со мной начинали говорить на повышенных тонах.

Стася произнесла свою тираду тихо, но с такой злостью в голосе, что это сработало как крик.

Но ей, похоже, и самой с большим трудом давалось собственное поведение, потому что, выпустив из пальцев мою куртку, Стаська вытерла лоб ладонью и пробормотала:

— Сигареты закончились, черт…

— У меня есть в бардачке, я купила.

Стаська взглянула на меня с благодарностью:

— Спасибо. Настя, я тебя умоляю — не обижайся, так действительно сейчас надо. Я пока не могу объяснить.

— Не объясняй, раз не можешь, — вздохнула я, чувствуя, как нахлынувшая обида отпускает. — И садись уже в машину, поедем.

Стаська, как слепая, ткнулась в крыло машины, сморщилась, потерла ушибленное бедро и взялась за ручку.

— Погоди, я открою, — я забренчала связкой ключей, пытаясь найти кнопку на брелоке сигнализации, но Стаська вдруг отскочила:

— Она открыта!

— Кто? — не поняла я, с изумлением глядя на испуганное лицо подруги.

— Машина твоя! Она открыта, понимаешь?! Открыта!!! А ты еще и ключи достать не успела!

— Стася, Стася, да ты что, успокойся! — я обошла машину, крепко обняла Стаську и прижала к себе, чувствуя, как дрожит под моими ладонями ее спина. — Ну, я же могла забыть ее закрыть, ты ведь знаешь, как это бывает. Я же растеряха, ты ведь сама это говоришь и постоянно проверяешь, забрала ли я карту из банкомата и убрала ли кошелек в сумку. Ну кому нужна моя машина, скажи?

— Да при чем тут ты… — глухо пробормотала Стаська. — Я так надеялась, что успею…

Я понимала, что вести с ней сейчас любые разговоры бесполезно, а ее нервное состояние и вовсе меня напугало, потому, решительно открыв дверку машины, я почти затолкнула подругу в салон, пристегнула ремнем безопасности и сама быстро села за руль:

— Все, мы уезжаем отсюда. Ты в кафе-то хочешь? Или спать?

Стаська молчала, съежившись на сиденье и опустив голову так низко, что я не видела ничего, кроме пучка волос на макушке и тонкой шеи, как-то беспомощно выглядывавшей из воротника куртки.

Чтобы как-то отвлечь ее от мыслей, я принялась рассказывать историю со своим паспортом.

— Я могу попробовать кое-что проверить через одного человека, но не сегодня, — сказала Стаська, дослушав до конца. — А ты не пробовала еще что-то с этим паспортом сделать? Ну, скажем, попытаться авиабилет купить?

— Зачем мне авиабилет?

— Если твой паспорт не действителен, на этапе заполнения данных тебе об этом напишут.

А ведь правда… Надо попробовать, может, дело действительно не в паспорте, а в том, что это на сайте интернет-магазина что-то засбоило.

— Так я не поняла, мы в кафе поедем с тобой или сразу домой, на диван?

— Пить не хочу, — просипела Стаська. — Может, просто чаю… заодно и попробуем проверить, можно ли с твоим паспортом что-то купить.

— Ты так и не расскажешь, что у тебя с голосом? — пристраиваясь за фурой в ожидании возможности обогнать ее, спросила я.

— Фониатр сказал — стрессовая реакция, пройдет со временем.

— Про стресс, понятное дело, тоже не расскажешь?

— Пока нет.

Она выпрямилась, приоткрыла окно, вынула из бардачка пачку сигарет, а из кармана куртки зажигалку, закурила. По салону распространился ментоловый аромат.

Я сама не курю, но когда при мне курит Стаська, получаю какое-то странное удовольствие, хотя в другое время табачный дым меня раздражает.

Захар курит много, но делает это исключительно в кухне, закрыв дверь и распахнув окно настежь в любую погоду, и только когда у нас гостит Стаська, ему тоже позволяется курить там, где хочется.

— Захар половину книги закончил, — сказала я, чтобы сменить тему.

— Я знаю, — огорошила меня подруга. — Он мне писал.

Я удивленно скосила глаза в ее сторону.

Никогда бы не подумала, что мой муж и моя подруга ведут переписку, а я об этом не знаю. Но никакого криминала в этом я не усмотрела, если честно — Стаську ни при каких обстоятельствах не заинтересовал бы мой Захар как мужчина, а муж мой вообще женщин не замечал, выделяя, пожалуй, лишь Стаську, да и то потому, что считал ее практически равной себе по умственным возможностям.

Так что даже в порядке бреда я не представила бы себе их состоящими в любовной связи. Но ведь о чем-то они переписываются… хотя, вполне возможно, что Стаська консультировалась по какому-то вопросу — ей часто требовались для статей какие-то комментарии, и она не раз обращалась за этим к Захару или его знакомым, если вопрос оказывался вне компетенции моего мужа.

Словно прочитав мои мысли, Стаська хмыкнула:

— Лаврова, а ведь любая нормальная баба на твоем месте уже бы в волосы мне вцепилась.

— А на твоем месте ни одна подруга не проговорилась бы о существовании такой переписки, если бы там было, за что в волосы вцепляться, — парировала я весело.

— Ничья, — констатировала подруга, и я услышала, что настроение ее слегка изменилось. — Давай заедем в то кафе, где в прошлый раз были, помнишь?

— Если оно не закрылось навечно.

Подобная ситуация частенько случалась с теми местами, которые мы со Стаськой облюбовывали для своих посиделок, просто злой рок. Стоило нам проникнуться любовью к какому-то месту, как оно прекращало существовать, как по мановению волшебной палочки.

Захар даже шутил, что мы можем неплохо зарабатывать, шантажируя хозяев разных заведений.

К счастью, с маленьким кафе под названием «Бриз» все оказалось в порядке — оно по-прежнему работало, и нам удалось уютно устроиться за столиком у большого окна. Несмотря на поздний час, народа было достаточно.

— Смотрю, у вас тут многим завтра не на службу, — хмыкнула Стаська, окидывая зал беглым, но цепким взглядом.

— Лето же.

— Жаль, курить тут нельзя.

— Можете на веранду пересесть, — предложила подошедшая официантка. — Там разрешается.

— Нет, спасибо, я потерплю, — поежилась Стаська, и от меня не укрылось, что она старается сидеть так, чтобы не отсвечивать в окне, а упоминание об открытой веранде заставило ее занервничать. — Сто пятьдесят коньяка, пожалуйста, — попросила она, хотя еще в аэропорту вроде как пить не собиралась.

— А мне латте с ореховым сиропом, — подала я голос.

— Больше ничего? — быстро набив заказ в планшете, спросила девушка, и, услышав отрицательный ответ, пожелала нам приятного вечера.

За нашим столиком воцарилась тишина.

Я исподтишка изучала Стаську, а она, похоже, не замечала этого, напряженно о чем-то думая. Ее высокий лоб перерезала морщина, брови собрались к переносице, а нижняя губа то и дело подрагивала, отчего Стаська постоянно прикусывала ее, пока, в конце концов, не сжала зубы слишком сильно:

— Черт… — она потрогала пальцами кровоточившую губу и встала. — Я сейчас…

— Погоди, — я успела перехватить ее за руку. — Возьми вот салфетки спиртовые, сядь и прижги.

Взяв голубой конвертик с салфеткой, Стаська вернулась на свое место и, приложив остро пахнущий спиртом квадратик к губе, охнула:

— Зараза… больно…

— Ничего, сейчас пройдет.

Определенно, мне совершенно не нравилось то, что происходило с моей подругой, но еще сильнее не нравилось то, что она отказывалась говорить о причинах своего странного состояния.

Я хорошо знала — приставать с расспросами бесполезно, Стаська расскажет все ровно в тот момент, когда сама решит, что нужно сделать это, и ни секундой раньше. А мои вопросы только разозлят ее и заставят еще сильнее закрыться.

Мы настолько давно дружим, что я научилась понимать и принимать ее такой, какая она есть.

Пожалуй, Стаська единственная, кому я прощаю странности поведения — с остальными я прощалась без сожаления, едва почувствовав, что мне стало некомфортно.

Правда, меня тоже нужно терпеть, чего уж там, и Стаська, надо признать, на многое закрывала глаза и часами выслушивала по телефону мои истерические вопли по поводу отсутствия работы или ссор с Захаром.

Наконец принесли наш заказ, и Стаська, взяв себя в руки, потянулась к снифтеру, в котором янтарно светился коньяк. Зажав ножку бокала между средним и указательным пальцами правой руки, Стаська поднесла его к лицу, круговым движением всколыхнула коньяк на дне и втянула ноздрями запах:

— Ненавижу, как он пахнет, — произнесла почти нежно и сделала большой глоток. — А вот как в голову сейчас двинет, люблю, — продолжила она почти весело. — Да и для голосовых связок, говорят, полезно.

Я только головой покачала, любуясь подругой.

Мне почему-то всегда нравились такие вот моменты — когда ей было хорошо, весело, уютно, вкусно.

Мне казалось, что в Стаськиной жизни, несмотря на все хорошее, очень мало счастливых моментов. Или она просто не рассказывала о них мне.

Мы провели в кафе около часа, так и не коснувшись главного — причины внезапной Стаськиной поездки. Меня просто разрывало от любопытства, но Стаська молчала, обходя эту тему и болтая о чем угодно.

Коньяк немного расслабил ее, даже пальцы перестали дрожать, и я порадовалась, что уговорила ее заехать в кафе.

— Все, Настасья, я сейчас усну лицом в стол, — заявила подруга, когда снифтер опустел. — Зови официантку, рассчитаемся и поедем.

Когда я полезла в сумку за кошельком, Стаська метнула в меня такой угрожающий взгляд, что я смешалась и почти отбросила сумку назад на диван.

— Что за мода у тебя? — недовольно пробормотала я.

— Тихо. Мы договаривались.

— Но я…

— Лаврова, ты можешь не спорить, а? — устало произнесла Стаська, доставая из кошелька несколько бумажек, и я вдруг увидела, что одно из отделений большого портмоне буквально забито долларовыми купюрами.

Станислава

Я ненавижу врать близким людям. Все, что угодно, но не это.

Особенно же ненавистно мне было сейчас обманывать Настю. Но я не могу позволить себе втягивать в свою ситуацию еще и ее — раз уж вынужденно втянула Захара.

Но Захар — мужик, разберется как-нибудь, если что, да и не грозит ему ничего. Подумаешь, устроит мне встречу с нужным человеком… А вот Настя непременно влезет во все по уши, и я буду считать себя виноватой, а мне сейчас лишний моральный груз не особенно кстати.

Всю дорогу из аэропорта я, как могла, прятала от нее глаза — невыносимо было видеть, как она подозревает что-то и пытается понять, что именно происходит.

Да, я нынче выглядела совершенно иначе, чем всегда, но у меня не было ни сил, ни времени, чтобы хоть как-то привести себя в порядок и не пугать Настю.

У меня был железный принцип — никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить из дома и, тем более, не появляться в общественным местах без макияжа и с дулькой на голове.

Но сегодня я просто не нашла в себе сил заняться внешностью, да и желание поскорее убраться из квартиры тоже не оставило мне шансов.

Ничего, посплю, утром приму душ, накрашусь, волосы уложу, как обычно, и все будет иначе. Возможно.

В квартире Лавровых ничего не изменилось с момента моего последнего приезда. Собственно, в этой квартире ничего не менялось уже лет десять — ровно с тех пор, как Настя потеряла работу.

Тут по-прежнему было чисто и уютно, но и на мебели, и на обоях, и на кафеле в ванной комнате лежала печать какой-то вынужденной старомодности, когда люди хотят, но не могут ничего изменить, а потому стараются хотя бы поддерживать видимость.

Настя всегда была маниакально чистоплотна, едва открыв глаза, хватала тряпку для пыли или принималась чистить и без того блестевшую плиту, прежде чем сварить кофе к завтраку.

Но с каждым годом, и я замечала это, приезжая к ним, этого рвения в ней становилось все меньше и меньше, да и сама она как-то потухла, что ли. Угасла надежда на что-то лучшее. Она больше не искала работу, смирившись с ролью домохозяйки, а Захар то ли не замечал этого, то ли ему так было удобнее.

Он достаточно зарабатывал, чтобы платить домработнице, но зачем, если всегда есть Настя? Логично…

— Я тебе на диване постелила, — объявила Настя, едва мы вошли в квартиру. — Захар, мы вернулись, — крикнула она, совершенно не смущаясь тем, что часы в прихожей показывали половину четвертого.

— Я слышу, — Лавров появился из спальни, сразу обнял меня: — Ну, отлично, что прилетела. Вы голодные?

— Ну ты смотри, — протянула Настя насмешливо. — Неужели соизволил плиту зажечь?

Захар поморщился:

— Не начинай. Я просто запек семгу с картошкой.

— И это кстати, — вмешалась я, почувствовав напряжение между супругами. — Я что-то после коньяка есть захотела.

Настя удивленно посмотрела на меня:

— И давно ты по ночам семгу с картошкой ешь?

— Ну, вот сейчас дебют у меня будет, — просипела я, направляясь в ванную. — Вот руки только вымою.

— А у меня и коньячок имеется, — радостно сообщил уже из кухни Лавров.

— Алкоголик, — процедила вошедшая вслед за мной в ванную Настя.

— Ты чего это? — удивилась я, намыливая руки и подставляя их под струю воды.

— Да ничего! — шепотом проорала Настя. — Заколебал! И так почти каждый день, а теперь еще и повод законный — ты же приехала!

— Я не буду с ним пить.

Настя вдруг осеклась, хлопнула себя по губам ладонью и жалобно посмотрела на меня в зеркало:

— Стась, ты только не обижайся… я не к тому, что ты приехала и будешь его тут спаивать, он и без тебя с этим отлично справляется…

— Я поняла, Настя, расслабься. Я у вас долго не задержусь.

Она опустилась на пушистый коврик у ванны и разревелась. Ничто в жизни не выбивало меня из равновесия так, как ее слезы — ну, не могу я выносить того, как она плачет, некрасиво кривя лицо и сморкаясь в оторванный шмат туалетной бумаги. И эти слезы, которые не текут по щекам, как у всех людей, а брызжут в стороны, как у клоунов в цирке…

Я села рядом на корточки и коснулась ее плеча:

— Настя, ну прекрати, что ты, в самом деле… Я действительно к вам только на три дня, и Лавров тут ни при чем, и слова твои… так и планировалось изначально, я же тебе и по телефону так сказала… ну, что ты ревешь-то?

Настя подняла на меня мокрые глаза со слипшимися от слез ресницами:

— Ты всегда такая! У тебя есть своя жизнь, и для меня там нет места… Для меня вообще нигде нет места, я никому не нужна! Ну, правильно — я кто теперь? Никто! Обслуга, домохозяйка! Вокруг меня одни гении — писатель, журналистка! А я никто, об меня и ноги можно вытирать, правильно!

Я крепко взяла ее пальцами за подбородок, задрала голову и жестко произнесла:

— А ну, прекрати истерику немедленно. Если хочешь, чтобы я осталась, вставай, подбирай сопли, умывайся, и идем в кухню семгу есть. Понятно? Иначе я сейчас же отсюда уеду. Мне не до твоих концертов.

— Конечно… — начала было Настя, но, поняв, что я не пошутила, осеклась и начала вставать: — Все, я поняла… сейчас умоюсь…

Я вышла в кухню, где уже колдовал над столом Захар, раскладывая по тарелкам изумительно пахнущую рыбу и мелкую картошку, всю обсыпанную свежим укропом. Углядев на столе бутылку, я взяла ее за горлышко и вынесла в соседнюю комнату, сунула там за диван и, вернувшись, сказала изумленно проводившему меня взглядом Захару:

— Повода нет.

— Ну по маленькой-то…

— Ты что, не слышишь? Повода нет, а у нас с тобой дела завтра — ведь так?

Лавров сник, но больше на эту тему не заговаривал, и к тому моменту, как успокоившаяся и приведшая себя в порядок Настя присоединилась к нам, выглядел совершенно спокойным и довольным жизнью. Она же, окинув взглядом кухню, обнаружила отсутствие спиртного и едва заметно кивнула мне, одними губами прошептав «спасибо».

За ночной трапезой мы почти не разговаривали, перекидывались ничего не значившими фразами, но напряжение за столом чувствовалось, и я понимала, что одной из его причин являюсь я.

Наверное, это было большой ошибкой с моей стороны явиться в этот дом со своими проблемами, здесь, кажется, и без меня их хватает. Но Захар был нужен мне по двум важным вопросам, и без него я не справлюсь.

Эгоистично?

Наверное.

Но в случае положительного исхода Лавров тоже кое-что поимеет, так что мне, в принципе, нет повода терзаться угрызениями совести.

Несмотря на то, что после выпитого в кафе коньяка почувствовала голод, я не смогла заставить себя положить в рот ни кусочка рыбы, ни ломтика картошки — одна только мысль об этом вызывала спазмы в желудке, и я так и просидела над полной тарелкой, даже не попробовав.

Покончив с едой, Захар сказал, что еще немного поработает, и ушел в спальню, откуда через пару минут раздались энергичные щелчки по клавишам, а мы с Настей остались. Она уселась напротив меня, толкнула дверь, и, когда та закрылась, спросила:

— Тебе хоть немного лучше?

— Да мне и не было плохо, — как можно безразличнее отозвалась я, вставляя в мундштук новую сигарету.

— Казакова, ты ври кому-нибудь другому, а? — попросила Настя. — Я тебя давно знаю, чтобы в это поверить. Явилась ни с того ни с сего, руки трясутся, выглядишь как пугало, шарахаешься от каждой тени, мобильник молчит — и у тебя все в порядке?

Похоже, зря я ее считала всегда рассеянной клушей, не способной к аналитической деятельности… Оказывается, Настя видит многое из того, что я хотела бы скрыть.

— Понимаешь… — я закурила, взвешивая в голове, какую порцию информации могу выдать подруге, чтобы не сказать лишнего. — Вершинин застрелился две недели назад.

— Что? Как это? — захлопала ресницами Настя.

— Ты что, вообще новостей не читаешь и не слышишь? По всем каналам трубили, весь интернет забит. Застрелился прямо в кабинете у себя. Он же под следствием был, должны были сперва от работы отстранить, потом арестовать, но он на опережение сыграл, прямо из табельного пистолета и застрелился, — я передернула плечами, вспомнив снимок, который показал мне следователь — Алексей лежит, навалившись грудью на стол, а вокруг его головы расплылось темное пятно.

Настя слушала, открыв рот в буквальном смысле этого слова — нижняя челюсть у нее висела и немного подрагивала, а в глазах копились слезы.

Я тоже, как могла, сдерживалась, чтобы не зарыдать.

Пять лет моей жизни, пять беззаботных лет, полных любви, счастья и надежд на будущее. Усилие воли, выстрел в висок…

Но так, наверное, лучше — все равно это закончилось бы трагически, не решись Алексей на такой шаг. Но даже Насте я не могу рассказать всей правды.

— Господи… — прошептала она, вытирая слезы пальцами. — Как же… зачем же он?..

— Его обвинили в получении взятки, должны были арестовать. Как ты понимаешь, никакой взятки он в глаза не видел, а если бы и видел, то ни за что не притронулся бы.

Года три назад я познакомила Настю с Алексеем, мы прилетали сюда вдвоем, и подруга во все глаза смотрела на моего кавалера, ну, еще бы — начальник городского Управления внутренних дел, самый, пожалуй, молодой из своих коллег, ему было всего тридцать восемь.

Внешне Алексей был похож скорее на актера, чем на полицейского — высокий, темноволосый, с яркими синими глазами и чуть заметной горбинкой на носу.

У него был легкий и веселый характер, рядом с ним невозможно было скучать или хандрить, и даже Настя, склонная в последние годы к меланхолии, в присутствии Алексея встряхнулась и заблестела глазами.

Она потом часто упрекала меня в том, что я отказывалась выходить замуж. Но я не чувствовала потребности в этом, даже не знаю, почему.

Нам и так было хорошо вместе, нам не мешало даже то, что я постоянно копалась в каких-то криминальных темах, то и дело выдавая статьи с разоблачениями.

Алексей, кстати, никогда не помогал мне в поиске информации — так сразу и сказал, что делать этого не станет.

— У тебя полно своих источников, а я не хочу становиться одним из них. Хочу дома отдыхать, а не быть все время начеку, — шутил он, и я не спорила.

Источников мне и в самом деле хватало.

— Стаська, но как же так вышло? — спросила Настя.

Я пожала плечами.

На самом деле теперь-то я отлично понимала, как именно вышло.

На каждый хитрый болт всегда находится не менее хитрая гайка. Вот и на Алексея нашлась, потому что недооценивать потенциального противника всегда очень опасно.

Непонятно только, как он сам до этого не догадался.

— И что ты теперь будешь делать?

— Есть один план… лишь бы срослось, а там уже полегче будет.

Настя вдруг перегнулась через стол и взяла меня за руку, в которой я крутила зажигалку:

— Ты боишься мне довериться?

— Я не боюсь, Настя. Но тут такое дело, что свидетели рискуют, понимаешь?

— То есть, ты все-таки ввязалась в это, да? — требовательно глядя мне в глаза, спросила Настя. — Не отрицай, Стаська, я же вижу и все понимаю. Ты прилетела сюда с какой-то целью, и ты боишься, что тебя здесь найдут прежде, чем ты успеешь сделать то, что задумала. Не знаю, что именно, но, похоже, что-то не совсем законное, да? И с Захаром ты это тоже обсудила, потому-то он и не удивился, когда я сказала, что ты летишь. С Захаром, значит, можно, а со мной нельзя?

Я высвободила руку, вставила новую сигарету в мундштук и, закурив, сказала:

— Ну, давай поговорим о тебе, это же всегда было темой номер один в наших разговорах. Даже в ситуации, когда у меня погиб любимый мужчина, а я прилетела сюда сломя голову, потому что… ладно, неважно… но ты даже в такой момент ухитряешься напомнить мне, что это ты несчастна, одинока, не понята и вообще воплощение вселенских страданий. Ей-богу, Настя, твой эгоизм и зацикленность на себе иной раз превышают все допустимые нормы.

Настя встала и вышла из кухни, скрылась в ванной и включила воду. Ну, все, теперь меня тут точно ничего не держит.

Я выбралась из-за стола, накинула куртку и туфли, порадовавшись, что даже не успела открыть чемодан, а потому имею возможность быстро убраться из этого дома.

Так я и сделала, не дав хозяевам опомниться и остановить меня.

Я прекрасно знала, что Настя, одумавшись, рванет следом, но на это у нее уйдет какое-то время, потому, если быстро сесть в первое остановившееся такси, я успею уехать до того, как моя подруга разыграет во дворе сцену с заламыванием рук и рыданиями.

Да, наверное, я сейчас тоже веду себя эгоистично, но у меня просто нет сил на чужие драмы.

Желтый автомобиль с шашечками остановился рядом ровно в ту секунду, как я подняла руку — вывернул из переулка. Водитель вышел, помог погрузить чемодан в багажник и открыл для меня дверку:

— Вокзал, аэропорт?

— Гостиница, — вздохнула я, решив поехать туда, где мы останавливались с Алексеем.

Номер я получила без проблем, мне даже помогли докатить чемодан до лифта, хотя необходимости в этом не было. Заперев за собой дверь, я сняла куртку и туфли и распласталась поперек кровати, даже не потрудившись снять покрывало.

Аделина

Оксану я дожидалась уже в своем кабинете, где Васильков радостно вывалил передо мной на стол кучу документов, на которых должна была появиться моя подпись.

— Ты уж сделай доброе дело, раз приехала, — попросил он, бочком пробираясь к двери, — знаешь ведь, как меня эта волокита бумажная раздражает.

— Да уж знаю, — улыбнулась я, поймав себя на мысли, что весь день сегодня только и делаю, что растягиваю губы в улыбке. Оказывается, это не так уж сложно…

— Аделина Эдуардовна, к вам госпожа Владыкина, — пропел голос Аллочки по интеркому.

— Пусть заходит, — я убрала последнюю папку и сняла очки.

Оксана впорхнула, заполнив мой кабинет ароматом роз — она всегда выбирала цветочные духи, шлейф от которых сохранялся в помещении еще довольно продолжительное время. У меня же от таких всегда болела голова.

— И сразу лицо недовольное, — констатировала подруга, отодвигая стул и шлепая на столешницу сумку. — Что не так опять? Ты вроде должна излучать счастье, спокойствие и полную удовлетворенность жизнью, а тут, смотрю, ничего не поменялось.

— Может, хватит демонстрировать зависть так уж явно, а? — поинтересовалась я с улыбкой.

— Фу! — притворно оскорбилась Оксана. — Ну как ты вообще такое можешь говорить? Я же исключительно за твое счастье, уж кто-кто, а ты его точно заработала.

— И давай на этом обмен колкостями закончим. Ты с каким вопросом ехала? И, кстати, что у тебя с губами? — я прищурилась и встала, поманив подругу за собой к окну.

Развернув Оксану лицом к свету, я пристально посмотрела на ее слегка перекошенные губы, взяла салфетку и вытерла помаду, чувствуя под пальцами бугорки.

— Ты что — сделала что-то?

Оксанка виновато кивнула:

— И прикинь, все пошло какими-то кочками.

— Ну, в целом мне понятно. Можем прямо сейчас Василькову показать, он и сделает.

— А сама что? — недовольно поморщилась Оксана.

— А у меня, если помнишь, принцип — никогда не лечить родных.

— Ну, пусть Васильков…

Мы пошли в лечебный корпус, и по дороге я позвонила в ординаторскую, попросив дядю Славу подойти в смотровую.

Увидев Оксану, он почти сразу понял, в чем дело:

— Дешевенькие препараты колола? Молодец. А в какой подворотне?

— Ну, я не виновата, что ваша начальница меня на порог своей клиники пускать не хочет, — пожаловалась Оксана, усаживаясь под лампу. — А это можно как-то исправить?

— Исправить-то почти все можно, — садясь напротив и опуская на лоб зеркало, сказал Васильков. — Вопрос только в том, научит ли кого-то чему-то подобная манипуляция. Так больно? — легко нажав на нижнюю губу, спросил он, и Оксана поморщилась:

— Неприятно.

— Ну, еще бы…

— А следы останутся?

— Будем очень стараться.

— Вы, Вячеслав Андреевич, клиентку не пугайте, а то ускачет вместе со своими комками в губах, — вмешалась я.

— Куда она денется? — рассмеялся он, закончив осмотр. — Не ходить же по улице с такими буграми, правда? Можно амбулаторно все сделать, но я рекомендую все-таки пару дней в стационаре провести. Расценки наши знаете?

Оксана беспомощно оглянулась на меня, и я кивнула.

Разумеется, брать с нее деньги за операцию и два дня в стационаре я не собиралась, хотя, наверное, и следовало сделать это просто для науки, чтобы знала, как оплачиваются последствия инъекций в сомнительных кабинетах. Но я прекрасно понимала, что таких денег у безработной Оксанки, живущей с матерью, просто нет.

— Этот вопрос решили, — заключил внимательно наблюдавший за нами Васильков. — Тогда завтра с утра?

— Ой, а можно послезавтра? — попросила Оксана умоляющим голосом. — Мне завтра нужно одно дело закончить, а вечером я могу сюда приехать.

— Тогда с утра послезавтра, — сказала я. — И операция на следующий день. И имей в виду — никто тут под тебя подстраиваться не будет, у нас график операций составлен заранее, и твои комки не настолько срочная процедура.

— А тебе обязательно показать, что ты тут начальник, да? — недовольно спросила подруга. — У меня действительно есть дело на завтра, я не могу его отложить.

— Вячеслав Андреевич, спасибо вам за помощь, — с нажимом произнесла я, и Васильков, бросив в корзину использованную маску, взялся за ручку двери:

— Ну, до встречи, Оксана. Жду вас послезавтра.

— Спасибо, я обязательно приеду.

Когда Васильков ушел, я выключила лампу и села на табурет напротив Оксаны:

— Дело, значит?

— Мне надо встретиться кое с кем и кое-что прояснить до конца.

— Решила подбить итоги с бывшим работодателем? — догадалась я. — Я бы на твоем месте…

— Ты на своем разберись, — перебила она. — Отхватила мужика — между прочим, на работе — так и держись, чтобы не увели. А я должна понять, как он мог спать со мной и не заступиться, позволить, чтобы меня уволили.

— Так ты на работу кем устраивалась? Специалистом или так, помочь сотрудникам время в обеденный перерыв скоротать?

— Очень смешно! Я влюбилась.

— Ты влюбляешься в каждого, кто на тебя посмотрел, так что ничего нового. Может, стоит уже остепениться? Ты Севу потеряла из-за этого.

Оксанка опустила голову:

— Вот это, кстати, была самая страшная потеря в моей жизни, тут ты оказалась права. У меня как будто кусок души вырвали, — тихо призналась она, глядя в пол. — Мне казалось, что я и без Севы проживу, и даже лучше жить буду. Свобода, никому отчитываться не надо… Отчитываться действительно не надо, а вот голову на плечо вечером некому положить. И никто по спине не погладит и не скажет: «Ну, что, устала? Как день прошел?» Потому что никому неинтересно, как он прошел, этот день. Мама вечно злится, но ее понять можно — мы обе уже в том возрасте, когда делить одну кухню с кем-то трудно. У нее свои привычки, у меня свои, и вместе существовать нам тяжело, мы отвыкли. А Сева меня любил.

— Когда я говорила тебе об этом, ты фыркала и кричала, что тебе от этой любви ни холодно ни жарко. Нужно было потерять, чтобы понять?

Оксана медленно подняла голову, и я увидела, что по ее щекам текут слезы.

— Делька, как ты думаешь, возможно все назад вернуть?

Мне бы очень хотелось ответить на ее вопрос утвердительно и зажечь в душе подруги хоть какую-то надежду, но профессия приучила меня никогда не делать и не говорить того, в чем я не уверена. А в ситуации с Севой ответ скорее мог быть отрицательным.

Оксана так много лет пользовалась его доверием, обманывала, сбегала, уходила к другим мужчинам, что даже терпение такого спокойного и флегматичного однолюба, как Всеволод, подошло к концу.

Мне казалось, что, приняв решение и разведясь с Оксаной, он уже никогда не передумает и не даст ей больше ни единого шанса.

Мы довольно часто созванивались и поддерживали отношения, но ни разу за все это время Сева не спросил у меня, как дела у его бывшей супруги. Решившись на серьезный шаг, Всеволод явно не собирался поворачивать обратно…

— Знаешь, наверное, мне так и надо, — глухо сказала Оксана, поняв причину моего молчания. — Я никогда не умела ценить то, что у меня есть, всегда хотела другого, большего, лучшего. А оказывается, его нет, этого лучшего и большего. Другое — вот оно есть, да… Подлое, мелкое, трясущееся только за себя, переживающее только о себе и своем комфорте…

— Так зачем тебе расставлять с ним какие-то точки? Если ты понимаешь, как все обстоит на самом деле?

— Я хочу, чтобы он понял, кого потерял.

Ну ясно — ничего не меняется, а уж люди — тем более… Какой смысл в этих прыжках по граблям? Выяснять что-то, делать себе больно, понимая при этом, что итог будет печальным…

Я предпочитаю потерять быстро, чем каждый день отрезать от сердца по кусочку, а Оксане непременно нужно поваляться в ногах у мужчины, пытаясь внушить ему хотя бы чувство вины, если уж не желание вернуться.

Каждому свое…

— Мужчина, которого ты выбираешь, всегда отражает твою самооценку. Потому, если рядом с тобой откровенное дерьмо, так может, стоит сперва о своем внутреннем состоянии подумать? О том, как сильно ты себя недооцениваешь, раз связалась с таким?

— Чувствую, в вашей конторе новый психолог, — вытерла глаза Оксана и полезла в сумку за косметичкой. — Прежний выражался иначе.

— Психолог у нас действительно новый, но он не имеет никакого отношения к тому, что я сказала. Просто я права, а ты не любишь этого.

— Ой, Деля, да брось ты — люблю не люблю… Ты никогда не выбираешь слова, всегда лупишь в больное место, а это бывает очень обидно.

— А было бы лучше, если бы я помогала тебе подкидывать дровишек в тлеющий костерок твоей обиды? Зачем? Тебе надо пересмотреть прежде всего свое отношение к себе. К себе самой, понимаешь? Может, тогда ты и перестанешь и мужиков каких-то бесполезных выбирать, и колоть в лицо сомнительные препараты, а? Я ведь понимаю, откуда это все — ты себя не любишь, не принимаешь и пытаешься переделать. И от этой же заниженной самооценки ты выбираешь мужчин, которые тебе ее еще сильнее занижают. Нельзя любое подмигивание принимать за чувства.

— Ой, все, не могу больше слушать, — Оксана закончила поправлять макияж, резко дернула «молнию» косметички и встала. — Поехали домой. Ты на машине?

— Да.

— До города подкинешь?

— С ума сошла? Нет, сама добирайся. Вечно ты какие-то глупости несешь, если обиделась.

Я сменила туфли, в которых ходила на работе, на уличные, выключила компьютер, убрала со стола все папки на небольшой столик у двери — Алла перед уходом расставит все по местам.

На экране мобильного светился пропущенный звонок — я не включила звук и не заметила, что мне звонили. Это оказался Матвей.

— Погоди, я перезвоню, — попросила я Оксану, уже открывавшую дверь кабинета. — Да, Матвей, прости, я звук убрала. Уже собираюсь. Оксану довезу и приеду. В магазин заскочить? А-а… Хорошо, спрошу. Да, и я, — убрав телефон в сумку, я повернулась к подруге: — Матвей приглашает к нам на ужин.

— Ты только не обижайся, но я к вам не поеду, — сказала Оксана, прикусывая нижнюю губу. — Не могу смотреть на чужое счастье, не имея своего.

— Фу, ну что за глупости?

— Это для тебя глупости, а я только теперь поняла, что ты должна была испытывать, когда приходила к нам с Севой.

— У вас с Севой я отдыхала и уж точно не испытывала дискомфорта. Но дело твое, — признаться, я устала от ее попыток уколоть меня и предпочитала подбросить подругу до дома, а самой оказаться на диване рядом с мужем и забыть о наших с Оксаной разговорах.

Завтра я поеду на работу, окунусь в привычную среду, встану к операционному столу, буду консультировать, оперировать, решать чужие проблемы — но это будет только завтра, а остаток сегодняшнего дня я все-таки хочу провести рядом с любимым человеком.

А что, имею право…

Анастасия

— Ну, и что у вас случилось?

Захар недовольно смотрел на меня, сидящую в кухне на том самом месте, откуда недавно сорвалась Стаська.

— Ничего.

— Тогда почему она уехала? Ты видела, сколько времени вообще? Куда она пошла, да еще с вещами? Ты вообще о ком-то, кроме себя, думаешь?

Ого, а вот это уже новости…

Захар никогда не разговаривал со мной таким тоном, и уж точно не делал этого из-за такой ерунды, как размолвка с подругой. Его это вообще касаться не должно, но поди ж ты — беспокоится он о том, куда Стаська направилась!

— А ты? — перешла я в нападение. — Ты, например, обо мне когда-то думаешь или предпочитаешь за все человечество, потому что так легче? Абстрактная жалость всегда дается проще конкретной, как и помощь, правда?

На лице Захара появилось растерянное выражение, он явно не ожидал, что я внезапно дам отпор.

— Настя, ты чего? — протянул он. — При чем тут человечество, что ты несешь? Я спросил, куда Стаська на ночь глядя поехала, а ты скандал раздуваешь… Зачем?

— Скандал?! Лавров, ты вменяемый вообще?! Ты за моей спиной ведешь какие-то дела с моей подругой — и я раздуваю скандал?! Да другая бы на моем месте еще и тебя бы из дома выкинула вслед за Стаськой!

Так, а вот этого говорить не стоило…

Квартира принадлежала мне, досталась в наследство от бабушки, и Захар здесь не был даже прописан — уже не помню, почему мы так решили, едва поженившись. Но любое упоминание о том, что он здесь по сути никто, всегда оказывалось для мужа болезненным.

Обычно я умела держать язык за зубами, а вот сегодня не утерпела. Нас, как и москвичей, сильно испортил пресловутый квартирный вопрос…

Захар не стал ждать, когда я выставлю его, а молча собрался сам, и никакие мои уговоры и слезы не помогли — в шестом часу утра Лавров, прихватив сумку с ноутбуком и портфель с бумагами, вышел из квартиры, не забыв оставить на полке под зеркалом связку ключей.

Я села прямо на пол в коридоре и зарыдала в голос.

Часов в восемь я едва смогла открыть опухшие глаза и не сразу поняла, почему лежу на полу, и почему в уши бьет какой-то противный вибрирующий звук.

Это оказался мой мобильный, лежавший во внутреннем кармане рюкзака, который я по странной прихоти использовала вместо подушки. С трудом вынув его, я даже не посмотрела, кто звонит — надеялась, что это Захар.

Но это оказалась Стаська, и, услышав ее голос, я почувствовала, как к щекам прилила кровь — все-таки вчера я повела себя отвратительно и теперь испытывала жгучий стыд.

— Значит, так, подруга, — сказала Стаська, даже не поздоровавшись. — На твой паспорт, очевидно, есть дубликат. И этим дубликатом кто-то активно пользуется. Выглядит все очень странно — человек колесит по разным направлениям на поездах и только однажды берет билет на самолет и летит… угадай, куда?

— Не знаю, — машинально произнесла я, не совсем понимая смысл слов, произнесенных подругой.

— В мой город. Причем совершенно недавно, буквально пару месяцев назад. Но, что тоже довольно странно, обратного билета в системе не найдено. Ты была у меня лет восемь назад, так что точно это не можешь быть ты.

— А полная тезка? Фамилия-то не самая редкая…

— Настя, включи голову. Может быть полная тезка. Но серия и номер паспорта у нее не могут быть твоими. А не спросишь, откуда у меня сведения о перемещениях?

— Откуда?

— Потому что за дамой, использующей данные твоего паспорта, установлено наблюдение. И это — данные отчетов. Как я их достала, говорить не буду, источники не выдаю. Но с этим что-то делать надо.

— Ты где? — спросила я, не особенно рассчитывая на ответ.

— Жду машину. У меня есть дело, а потом я буду свободна. Если хочешь поговорить подробнее — давай где-то в городе пересечемся после обеда, я расскажу все, что узнала.

— Может, ты ко мне приедешь?

— Нет, Настя. Хочешь поговорить — встретимся в кафе.

— Стася… ну не сердись, а? — взмолилась я, чувствуя, что сейчас снова заплачу. — Я иногда несу чушь и обижаю тех, кто рядом… самых близких…

— Такими темпами ты совсем одна останешься, — я услышала, как щелкает зажигалка. — Всякому терпению приходит конец, мое тоже не безгранично. Да и состояние у меня не из лучших. Но я ведь не позволяю себе сорваться на тебе, правда? А мне так хочется выпрямиться во весь рост, запрокинуть голову и орать, пока не оглохну от собственного крика. Но я держу себя в руках, чего бы мне это ни стоило. И не обрушиваю это на твою голову, например. Хотя могла бы — раз уж мы близкие люди, как ты говоришь. Все, мне пора, вон моя машина. Надумаешь встретиться — позвони на этот номер.

Стаська отключилась, а я подумала, что в чем-то она права.

Будучи очень сильной, она держала в себе такую бурю эмоций, что мне даже представить страшно.

Погиб ее любимый человек… совсем недавно, но Стаська, как железный рельс, продолжает выполнять свои функции и не разваливается на части.

А у меня, по сути, ничего серьезного не произошло, и работу я не вчера потеряла, и с Захаром все пошло под откос тоже не сегодня утром…

Я просто распустилась, жалею себя и, как ни странно, получаю от этого удовольствие, тут Стаська точно права. Мне, видимо, нравится страдать, раз я ничего не делаю, чтобы как-то ситуацию изменить.

А ведь это противно…

Я решительно взялась за телефон, но вспомнила, что Стаська куда-то едет и вряд ли станет говорить в машине, а потому просто набрала сообщение:

«Встретимся в два часа дня, японский ресторанчик «Суши-соба», помнишь, ты там как-то тартар ела? Это в центре, недалеко от оперного театра. Жду тебя внутри. Целую, удачи тебе».

Нажав на «Отправить», я почувствовала себя немного лучше.

Стаська всегда умела ценить тех, кто признавал свою неправоту и мог сказать об этом вслух. За мной подобное водилось довольно редко, так что, наверное, она удивится.

Осталось выяснить, где провел остаток ночи мой муж.

Захар всегда ночевал дома, я не могла даже припомнить случая, чтобы он, засидевшись, допустим, с друзьями, явился под утро или к обеду следующего дня.

Нет, в любом виде и состоянии Лавров доносил тело до любимой кровати, падал лицом в подушку и спал, постанывая от удовольствия — сам потом признавался, что нигде не спит так хорошо, как дома, и, если случались командировки, это было для него самым страшным.

Его телефон не отвечал.

Звонок проходил, но трубку не снимали, это меня насторожило. Всегда отвечать на звонки — такое у нас было правило, и мы его придерживались.

Сегодня же что-то пошло не так. Вернее, не так оно пошло вчера ночью, после приезда Стаськи. Или чуть раньше, после того, как я обнаружила накладки с паспортом?

Теперь уже не поймешь, но определенно вчерашний день перевернул в моей жизни все.

«Захар, сними трубку, пожалуйста».

Отправив это сообщение, я перебралась в кухню, включила чайник, уселась за стол и, положив перед собой телефон, уставилась на экран. Так прошло около часа, я не шевелилась, боясь пропустить сообщение, но его не было.

Чайник снова остыл, но я даже не заметила, что чашка так и осталась пустой. То, что Захар не отвечает и не перезванивает, вдруг очень испугало меня.

Да, вот уже с год я подумываю о том, чтобы развестись с ним, но когда перспектива потерять его стала такой реальной, я не на шутку перепугалась — а что будет, если он не вернется?

Я обвела взглядом кухню и вдруг отчетливо поняла, что не смогу тут жить, если Захара не будет со мной.

Я снова и снова набирала номер, который по-прежнему не отвечал, и с каждым новым звонком мой страх только преумножался. Неужели я потеряла мужа из-за какой-то ерунды? Ведь даже повода для ссоры у нас не было…

Станислава

Почему так трясутся руки? С самого утра, с тех самых пор, как я открыла глаза и вытянула из пачки первую сигарету…

Кофе пришлось заказывать в номер, потому что облиться прилюдно как-то не хотелось, а здесь я могу и из халата не выбираться, пока не позавтракаю.

Нет, завтракать тоже не буду — ничего не лезет в горло.

Когда же я ела последний раз? У Лавровых? Ела ли? Не помню…

Мне непременно надо взять себя в руки, потому что я в стрессовых ситуациях склонна к отказу от еды — это выходит как-то само по себе, я просто забываю, что нужно есть, а это чревато проблемами со здоровьем.

Мне сейчас совершенно нельзя заболеть, даже обычная простуда может вызвать серьезные проблемы, а уж такая неприятная вещь, как анорексия на нервной почве, и вовсе.

Нет, Стаська, ты должна держаться, должна все сделать, как задумала, и только потом можешь позволить себе что угодно — от анорексии до обжорства.

Очень некстати оказался звонок от одного старого информатора — именно к нему я обратилась по поводу Настиного паспорта, потому и пришлось включить телефон, которым пользовалась много лет, но который сейчас стал опасным.

Илья — так звали информатора — прислал мне несколько сделанных на мобильник снимков монитора, на котором я и увидела все передвижения женщины, использовавшей данные моей подруги.

Железнодорожные билеты почему-то сразу натолкнули меня на мысль о перевозке чего-то запрещенного, и Илья подтвердил:

— Да, тетка в разработке. Но ты смотри, Станислава, фотки эти нигде не свети, я их буквально из-под полы сделал в кабинете у начальника, если что — мне кирдык.

— Обижаешь. Я тебя хоть раз подставила?

Он только засмеялся.

Мы были очень давно знакомы, и это оказался тот редкий случай, когда одноклассник пригодился, да еще и там, где не ждали.

После окончания школы Илья, как не особенно способный к учебе, ушел в армию, а, вернувшись, поступил в школу тогда еще милиции, окончил ее и устроился работать сперва участковым, а потом ушел в районное отделение.

Однажды я брала интервью у следователя, занимавшегося делом об убийстве любовницы одного печально известного в городе бизнесмена, и нос к носу столкнулась в коридоре с Ильей. Он меня не сразу узнал, а, узнав, облапил и радостно сообщил:

— А я-то думаю — где я тебя раньше видел… А это ты, Стаська. Ух, какая стала… Погоди… так это что же, выходит, твои статьи в газете?

— Мои, Илюша.

— Ух, звезда! — он повернулся к провожавшему меня до выхода следователю и радостно объявил: — Стаська это Казакова, одноклассница моя.

— А ты, оказывается, школу окончил? — ехидно подколол следователь, и я поняла, что Илья тут явно не в авторитете.

Мы пошли выпить кофе, и за разговором я довольно ловко и профессионально, успев уже набить руку на подобных вещах, сумела убедить Илью иногда снабжать меня кое-какой интересной информацией.

Одноклассник согласился, но предупредил, что я ни при каких обстоятельствах не должна упоминать его имя и вообще разглашать источник. Это меня вполне устраивало.

Но сегодня, хоть я и ждала звонка, но раздался он все-таки не вовремя.

Теперь мне придется звонить Насте, а после вчерашней ссоры не очень хотелось это делать. Но я должна предупредить ее.

Наверное, вообще лучше всего написать заявление об утере паспорта или о его порче и получить новый, с другими данными, чтобы совсем уж выкрутиться из ситуации.

Мысленно я вдруг представила, что сейчас мне придется объяснять подруге каждую мелочь, каждую деталь вплоть до порядка действий, а на это нет времени, да и сил, признаться, тоже нет — мне предстоит серьезная встреча, от которой многое для меня зависит.

Но звонить пришлось.

Настя обладала довольно уникальной способностью не вставать в позу, если после ссоры я звонила ей первой, а вести себя так, словно ничего не произошло.

Это сильно облегчало наши отношения — я в ответ поступала ровно так же. Это ведь очень ценное качество — не лелеять свою обиду, не раздувать угли потушенного костра, а просто перешагнуть и пойти дальше, не держа за пазухой никаких камней.

Так случилось и сегодня, более того — Настя удивила меня тем, что признала свою вину, правда, уже не в разговоре, который я свернула, так как время поджимало, а в сообщении, полученном мною уже в машине.

— Кто это тебе написывает? — поинтересовался сидевший рядом со мной в такси Захар.

— Жена твоя.

— Ты на нее, Стаська, не обижайся, — с какой-то обреченностью в голосе попросил он. — В последнее время Настя совершенно невменяемая стала, чуть что — истерика, слезы, лекарства. Обвиняет все и вся в своих неудачах.

— Тебе, чувствую, сильнее всех достается? — сочувственно заметила я, похлопав его по руке.

— Конечно. Я — первый враг. Ничего не могу, ничего не умею, вечно занят, денег мало приношу. По вечерам на радио пропадаю, ночами книгу пишу, днем то встречи, то поездки какие-то. А она все время одна.

— Слушай, половина страны так живут — ничего, не поубивались.

— Ты, Стася, в другой среде выросла. А Настя с молодости оказалась в кругу людей богатых, вращалась в денежных сферах…

— И потому решила, что она равна этим олигархам, — подхватила я. — А они общались с ней на равных только потому, что в тех кругах не принято свысока разговаривать с обслуживающим персоналом. Ну, кто она была? Имиджмейкер! Я тебя умоляю… она ведь талантливый журналист, какого же черта ее понесло в такие дебри? Она на курсе входила в тройку лучших, сразу на работу устроилась в хороший журнал — ну, по меркам региональных СМИ. Так зачем было лезть туда, где сразу было понятно, что она надолго не задержится?

Захар молча передернул плечами.

Я спохватилась — именно он в свое время уговорил Настю бросить должность заместителя главного редактора в журнале и перейти в пресс-службу одного из местных чиновников.

Там ее заметил владелец металлургического комбината, пригласил поработать над его образом и речью, потом еще и еще кто-то…

А потом олигархи в городе закончились, а Настя осталась — уже не журналист, больше не имиджмейкер и не сотрудник пресс-службы. Но замашки сохранились, и теперь, спустя десять лет, Настя никак не могла понять, что сейчас уже не жирные нулевые, заработки у всех упали, имиджмейкеры особо никому не нужны — чай, не столица, а потому нужно жить в новых обстоятельствах.

Да, сумку «Prada» все еще можно носить, хоть та и поистрепалась, но выглядит она довольно странно с дешевыми кедами и растянутыми джинсами. И на одежду из самого дорогого в городе бутика больше просто нет денег, да и куда ее носить? В супермаркет за картошкой?

Понятно, что Настя чувствовала себя принцессой, выкраденной из замка и отданной в жены простому ремесленнику. А несовпадение запросов и возможностей кого угодно может свести с ума.

— Ты знаешь, я иногда ночью смотрю на нее и вижу, что даже во сне она несчастна, — сказал Захар, отвернувшись к окну. — Я больше не могу выносить ее истерики, хотя, поверь, очень стараюсь. Говорю — иди хоть на радио работать, так нет — это не для нее, рутина, неинтересно. Займись, говорю, чем-то — ну, чем обычно женщины увлекаются, вязание там, вышивка какая-то. Нет! Ей это не подходит, это безвкусица, рукоблудие, мерзость и пошлость, видите ли. А вот почему, скажи? Моя мама, например, крючком вязала.

— Захар, ну ты ведь понимаешь, что дело не в вязании. Она просто потеряла себя и никак не может вновь найти. И несоответствие между тем образом, что у нее в голове, и тем, что есть на самом деле, ее с ума и сводит. Может, ей к специалисту?

— К какому? — вздохнул Захар. — К психологу? Мы пробовали. Сказал, что у нее нет проблем в том понимании, что обычно приводит людей за специализированной помощью.

— Но что-то же надо делать.

— Ну подскажи, что, — почти с вызовом отозвался он.

— А рукописи твои редактировать, например?

— Что?! Да ты с ума сошла! Я ей как-то отрывок показал — знаешь, что она сделала? Переписала по-своему и обиделась, когда я отказался вставить это в книгу. Ты ведь знаешь Настю — она разбирается во всем, если ее послушать. А если вдруг не разбирается — то непременно сядет и разберется. Только она не оценивает себя критично, вот в чем проблема. Ей только кажется, что она такая умная, способная, талантливая. На самом деле она обычная трудяга, которая может выполнять хорошо поставленную задачу — не более. Но у Насти самооценка очень завышена.

— Не сказала бы, — возразила я. — Как по мне, так наоборот, скорее. Она себя не принимает, потому и пытается создать новый образ. Подает себя такой, какой хотела бы видеть — именно что умной, способной, талантливой и все на лету схватывающей, просто очень несчастной и непонятой. Нет, она умная, тут никто не спорит — но перегибать-то зачем? Мне вообще кажется, что Настя таким образом привлекает к себе внимание — и все. Ей на самом деле вполне удобно, но хочется еще, чтобы вокруг все под ее дудку плясали. И обвинять близких в черствости и бездействии — лучший способ внушить им чувство вины и заставить их оставаться рядом.

— Я тебе, Стася, честно скажу — не знаю, что делать, не знаю, как дальше жить. Нам стало вместе совершенно невозможно, я ее раздражаю, она — меня. Мы ведь даже за стол вместе не садимся теперь, ни на завтрак, ни в обед, ни вечером. Вчера это ради тебя все было, показуха такая…

Захар вдруг закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Это удивило меня до немоты — он плакал. Лавров был мягким человеком, но никогда прежде я не видела его в таком состоянии.

— Захар… это пройдет. Просто такой момент… — попыталась я, но он помотал головой:

— Нет, Стася, это не момент. Момент не длится десять лет. Я не могу больше, у меня тоже нет жизни рядом с ней. Она не живет сама и не дает мне. Я постоянно в чем-то виноват, сколько же можно…

Я не нашлась, что ему ответить.

Развод одинаково больно ударит и по нему, и по ней, что бы оба при этом ни говорили. Но и продолжать жить в состоянии вечного раздражения друг от друга тоже невозможно. Тупик…

Всю оставшуюся дорогу мы молчали.

Захар отвернулся к окну, ему было ощутимо стыдно за такое внезапное проявление эмоций, хотя мне бы даже в голову не пришло осудить его.

Я же пыталась отвлечься от мыслей о том, что в родном городе меня, возможно, уже ищут, треплют нервы маме и бабуле… Но я сейчас ничем не могу помочь, ничем. Мне нужно сперва оказаться в безопасности, и вот тогда я смогу вытащить родных и устроить им лучшую жизнь.

Такси остановилось у шлагбаума, и Захар вышел, прихватив с собой мой паспорт. На территорию мы вошли уже пешком, долго шли по аллее ухоженного парка по направлению к трехэтажному белому зданию. Дорогу нам внезапно перебежала белка, и я вздрогнула, инстинктивно уцепившись за рукав Захара:

— Как ты думаешь, белка — это к чему?

— Ни к чему, — пожал плечами Лавров. — Не кошка же. И потом — ты давно такая суеверная стала?

— Станешь тут… — пробормотала я.

Нас встретил пожилой мужчина в зеленом хирургическом костюме и ослепительно-белом халате, накинутом сверху:

— Здравствуйте, Захар Николаевич, — он пожал руку Лаврову и перевел взгляд на меня: — А вы, я так понимаю, Станислава?

— Да. Спасибо, что согласились проконсультировать.

— А что это у нас с голосом? — удивился доктор, услышав мое сипение.

— Не знаю… несколько дней уже так, видимо, нервное что-то.

— Хорошо, посмотрим. У нас и фониатр консультирует, пригласим.

— Спасибо, — как заведенная, повторила я.

— Тогда мы сейчас вот как поступим, — доктор указал Захару на диван в просторном холле. — Вы, Захар Николаевич, тут подождите, хорошо? А мы со Станиславой… как ваше отчество, простите?

— Юрьевна.

— А мы со Станиславой Юрьевной пойдем в приемное отделение, там поговорим, посмотрим и решим, что дальше делать.

— Прекрасно, я как раз смогу кое-что по работе сделать — Захар устроился на диване и вынул из сумки ноутбук.

— Сейчас вам кофе принесут, я распоряжусь. Курить можно на улице, там справа от выхода скамейки и урны.

— Да-да, спасибо, — пробормотал Захар, уже погрузившись в строчки на экране.

Мы же с доктором куда-то пошли, спустились в подземный переход. Светодиодные лампы по обеим сторонам выложенного розовато-бежевой плиткой тоннеля постепенно загорались по мере нашего приближения и гасли за спиной.

— У вас не один корпус? — спросила я, чтобы хоть как-то разбавить ужасный гулкий звук шагов в пустом длинном помещении — как будто идешь на казнь.

— Да, три. Административный, лечебный и реабилитация.

— И что же — вот так постоянно ходите?

— Конечно. Зимой даже удобно — не нужно одеваться. У нас и клиенты так перемещаются — на процедуры, например, или в зимний сад, туда родственники приходят, — объяснил доктор. — Кстати, я не представился, — спохватился он, смешно хлопнув себя по лбу. — Вячеслав Андреевич Васильков. Я заместитель главного врача этой клиники, хирург.

— Вы будете меня оперировать?

— Мы решим это после того, как обговорим все детали. Я бы хотел, чтобы вас сперва сама главный врач осмотрела, обычно в подобных ситуациях решение принимает она.

— В каких ситуациях?

— Станислава Юрьевна, я не очень приветствую разговоры на ходу, возраст не тот уже. Давайте до кабинета потерпим.

Прекрасно. У меня сложилось впечатление, что в этой клинике мне могут и отказать, и что делать в этом случае, совершенно непонятно. Других знакомых врачей найти вряд ли удастся — и с этим-то мне Захар помог. Не ехать же в Москву… да и смысл какой, там тоже никого нет, а заявиться в первую попавшуюся клинику и рассказать, что мне нужно, я не могу.

Настроение слегка испортилось. Ненавижу зависеть от кого-то, а сейчас мое в прямом смысле дальнейшее будущее зависело от неизвестной женщины, с которыми у меня всегда не особенно складывалось.

Аделина

Когда мужчина, помимо медицины, увлекается еще и готовкой, в этом, бесспорно, есть что-то притягательное.

Утром меня разбудил не будильник, а запах, доносившийся из кухни.

Я села, сонно моргая глазами, и втянула аромат — показалось, что это блины. О господи, невозможно завтракать выпечкой без риска для фигуры…

Накинув халат, я поплелась в кухню, на ходу пытаясь окончательно проснуться.

Матвей в спортивных брюках и фартуке действительно жарил блины сразу на двух сковородках. На тарелке рядом с плитой уже высилась приличная стопка.

— Ну и куда столько? — поинтересовалась я, чмокая мужа в плечо.

— Часть сейчас съедим, а из оставшегося пирог сделаю.

— Пирог?

— Ну да — блинный. Три начинки, сверху тесто слоеное, — ловко наливая очередную порцию на сковороду, отозвался Матвей.

— Ты заставляешь меня испытывать угрызения совести.

— С чего вдруг? Ты пока единственный кормилец в семье, — улыбнулся Матвей, возвращая сковородку на плиту. — А я пока в роли домохозяйки, все честно.

— Фу, ну не говори ты этих пошлостей, а? — поморщилась я, садясь за стол. — Какая разница, кто зарабатывает?

— Да никакой, конечно. Я просто люблю готовить и умею это лучше тебя, что тут ужасного? Мне вообще не сложно, а заняться все равно сегодня нечем. Думал, что на кафедру поеду, а там что-то изменилось, перенесли собеседование.

— Перенесли? — насторожилась я.

— Да, говорю же — там какое-то мероприятие сегодня, назначили на завтра, в два часа дня.

— Матвей, ты на самом деле считаешь, что это хорошая идея — уйти в преподавание? — осторожно спросила я, помня, как болезненно Матвей реагирует на любые вопросы, касающиеся его дальнейшего будущего.

— Деля, у меня нет выбора, к сожалению. Встать к столу я не могу, просто права не имею, сил в себе не чувствую. А просиживать диван дома, сама понимаешь, я не собираюсь. Чем плоха преподавательская деятельность?

— Да ничем. Но я просто не понимаю, почему ты не хочешь повторить курс реабилитации и заниматься тем, что ты умеешь лучше всего? Ведь последствий ранения объективно никаких. Рука твоя в порядке, это тебе и на медкомиссии сказали, — настаивала я. — Проблема, мне кажется, скорее надуманная — нет? Может быть, тебе с психологом поработать? Это ведь посттравматический синдром.

— Чувствую, нового специалиста на место Евгения Михайловича ты нашла, а теперь мечтаешь проверить его в деле, да? — выставляя на стол масло, сметану и варенье, засмеялся Матвей.

— Ну, и это тоже, — не стала отпираться я, придвигая к себе чашку для кофе. — Но согласись, Матвей, что моя идея не так уж плоха? Что ты потеряешь, если встретишься с ним?

Он сел напротив меня, молча плюхнул себе в тарелку пару ложек сметаны, свернул блин и долго смотрел на него, словно вспоминая, зачем вообще взял его в руку.

Я тоже молчала, зная, что уже достигла той черты, перешагивать которую не стоит. Мажаров никогда не выносил давления, а в вопросах, касавшихся его выбора, особенно, поэтому теперь, сказав все, что хотела, я могу только ждать, какое решение он примет.

— Давай сделаем так, — произнес наконец Матвей, положив блин в тарелку. — Я схожу к твоему психологу, но решения своего не изменю, что бы он мне ни сказал. Я отдаю себе отчет в том, что собираюсь сделать, и вряд ли советы человека, совершенно меня не знающего, могут это как-то изменить. Но ты права — мне нужно проговорить свое решение вслух еще раз.

Я еле заметно перевела дыхание — мне на долю секунды показалось, что Матвей рассердился на меня за попытку подтолкнуть его к чему-то.

На самом деле я подобного даже в мыслях не держала, просто хотела лишний раз удостовериться, что муж понимает, на что идет и от чего отказывается.

Я помнила собственное растерянное состояние, когда после ранения в шею не могла войти в операционную и занималась исключительно административной работой и консультациями.

Да мне ночами снился стол, ощущение скальпеля, ложащегося в руку, я почти физически ощущала во сне, как накладываю швы и проверяю степень натяжения нити.

Это очень тяжело — будучи оперирующим хирургом, вдруг оказаться за письменным столом вместо операционного. И только потому, что я сама прошла через это, теперь меня так беспокоило состояние Матвея.

— Хорошо, я поговорю с психологом и спрошу, когда бы он смог тебя принять. Кстати, у меня сегодня консультация, Васильков попросил, а я вот сейчас подумала — а ты не поможешь?

Матвей внимательно посмотрел мне в глаза:

— Деля, мы с тобой обсуждали тему благотворительности?

— С ума сошел? — возмутилась я. — Мне на самом деле не помешает еще одно мнение. Там какая-то странная ситуация, потому дядя Слава меня и привлек, это какие-то его знакомые, что ли. И речь там идет чуть ли не о кардинальных переменах во внешности, которые произойдут после ряда вмешательств. И потому заключение третьего хирурга будет весьма кстати — так почему я не могу просить тебя об этом? Чтобы ты, не дай бог, не решил, что я пытаюсь тебе как-то помочь против твоей воли?

Рука Матвея легла на мою и сжала.

Я же почему-то испытала такое раздражение, что удивилась — как можно чувствовать подобное по отношению к человеку, с которым живешь?

— Деля, прости, я действительно перегнул, — примирительно проговорил Матвей, сжимая мою руку. — Конечно, если тебе нужно мое мнение, я поеду с тобой в клинику.

— То есть я теперь не должна расценивать это как благотворительность? Ты заботишься только о своем достоинстве и гордости? — ну вот что я несу, зачем? Но, как известно, слово — не воробей.

— Ты хочешь об этом сейчас поговорить? — бросив взгляд на настенные часы, уточнил Матвей. — Или можем продолжить ссору после того, как осмотрим клиентку?

Чтобы не наговорить еще чего-то ненужного, я молча высвободила руку из пальцев мужа и ушла в ванную.

Прохладная вода, ударившая тугой струей по плечам и спине, вернула меня в чувство.

Почему я никак не могу отвыкнуть состязаться с Матвеем во всем, даже в мелочах? Почему мне так важно оставить за собой последнее слово? Разве это не самый верный путь к краху?

Когда та же Оксанка рассказывала мне о проблемах в семейной жизни, я легко раздавала советы вроде «умей вовремя закрыть рот», «не старайся стать выше мужа», «не унижай его» и тому подобное. Оказывается, советовать куда легче, чем следовать советам самой…

К тому моменту, когда я, уже накрашенная и уложившая волосы, вышла из ванной, Матвей успел собраться и теперь просматривал какие-то записи в ежедневнике.

Я подошла вплотную, уткнулась лбом в его плечо и пробормотала:

— Прости, а? Не с той ноги, что ли, встала…

— Сочувствую бывшим коллегам, — улыбнулся Матвей, захлопывая коричневую кожаную книжку. — Ты готова?

— Да. На моей машине поедем?

— Нет, на двух. Мне потом нужно на чем-то в город вернуться, не буду же я тебя до вечера в клинике ждать.

Я об этом совсем забыла.

Раньше, до ранения, когда мы уже жили вместе, но еще не поженились, мы часто ездили в клинику на одной машине, считая, что гонять две нет смысла — даже если один из нас дежурил, второй мог свободно уехать домой, а на следующий день мы уже возвращались вместе. Теперь все будет иначе, и мне нужно как-то к этому привыкнуть.

В клинике Матвея встретили очень радушно.

За то время, что он здесь проработал, Мажаров успел стать частью нашего коллектива, его уважали, к нему обращались за советом, и не только я жалела, что он наотрез отказался вернуться.

Пока муж общался с бывшими коллегами, я успела переодеться, сменить туфли и вернуться в ординаторскую.

— Во сколько приедет ваш знакомый? — спросила я у Василькова, сосредоточенно изучавшего что-то на экране монитора.

— Должен к десяти. Посмотрите фото, пожалуйста, не могу понять — есть асимметрия надбровных дуг или нет? — он развернул монитор ко мне, и я, нацепив на нос очки, тоже стала пристально вглядываться в снимок молодой женщины.

— Да, справа определенно выше.

— Ну слава богу, значит, я не совсем еще ослеп. Кстати, подруга ваша приехала, ждет в приемном.

— Да? — удивилась я. — Кажется, мы договаривались на завтра?

— Она мне вчера поздно вечером перезвонила, спросила, нельзя ли перенести, у меня как раз завтра есть окно между операциями, так чего тянуть? — пожав плечами, ответил Васильков.

— Странно, но пусть так. Вы ее, надеюсь, без моего участия оформите?

— Ну разумеется. Счета, как я понял, на вашу почту отправить?

— Верно.

Васильков покачал головой, но больше ничего не сказал.

У него в кармане завибрировал телефон, и, ответив, дядя Слава вышел в коридор.

— Матвей Иванович, вы бы халат надели, — сказала я, обращаясь к оживленно обсуждавшему что-то с анестезиологом мужу.

— Что, уже пора?

— Судя по тому, что Вячеслав Андреевич ушел, думаю, нам тоже пора.

— Ну ты же потом не сразу уедешь? — спросил анестезиолог, и Матвей кивнул:

— Да, мне же заключение дать нужно будет. Тогда и договорим. Или ты на операциях?

— У меня после обеда.

— Тогда увидимся. Пойду халат попрошу.

Мажаров ушел к сестре-хозяйке, анестезиолог уткнулся в телевизор, я же прошлась по ординаторской туда-сюда и тоже направилась в коридор.

Матвей шел мне навстречу, полы его белого халата развевались за спиной от быстрого шага:

— Идем, Васильков уже в приемном, подъехала его протеже.

Мы спустились в переход, и Матвей как-то машинально взял меня за руку и пошел чуть впереди.

Внутри разлилось что-то теплое — я никак не могла привыкнуть к тому, что обо мне ежесекундно теперь заботятся, стараются оберегать, защищать — все равно, от чего.

Оказывается, быть замужем — это действительно быть за мужем, за спиной человека, готового закрыть тебя грудью от всего мира.

Кто бы сказал мне пару лет назад, что я буду вот так думать о мужчине, я не поверила бы.

В приемном я увидела Оксану — та сидела в кресле, у ног стояла большая сумка, а на коленях она держала свою дамскую и нервно теребила ремешок.

Матвей приветливо кивнул ей и вопросительно обернулся ко мне:

— А чего же здесь? Надо было позвонить.

— Иди, пожалуйста, в первую смотровую, я сейчас, — развернув мужа в противоположном направлении, сказала я и подошла к подруге: — Посиди еще минут двадцать, хорошо? Мы сейчас консилиум проведем, и Вячеслав Андреевич тобой займется. Я же не знала, что ты на сегодня перенесешь.

— Да, решила не тянуть, — и по голосу я поняла, что назначенное на сегодня рандеву с потенциальным женихом сорвалось.

— Ну, отлично. Палату подготовили, располагайся, я зайду после обхода.

— Не беспокойся, все в порядке.

Определенно, с моей подругой творилось что-то странное — такой покладистой я ее в последнее время вообще не помню. Обычно она довольно капризна, любое ожидание выводит ее из равновесия, вызывает раздражение, а тут… Сидит себе тихонечко, ремешок теребит.

Ладно, зайду потом в палату, спрошу.

В смотровом кабинете меня уже ждали.

Когда я вошла, то увидела на стуле под лампой худощавую рыжеволосую женщину лет тридцати пяти.

Я давно уже не встречала рыжих от природы — таких, что распущенные по плечам волнистые волосы казались огненной рекой.

Самое странное заключалось в том, что при таких волосах кожу женщины не усеивали веснушки, как это бывает обычно. Сливочно-белая, словно подсвеченная изнутри, совершенно гладкая и упругая даже на взгляд кожа. И ресницы не белесые, не рыжие, а довольно темные, и брови тоже не бесцветные.

Сперва я решила, что это просто умелое применение косметики, но, подойдя ближе, поняла, что ошиблась.

У женщины был тонкий нос, который немного портила легкая кривизна и горбинка, наверняка заметная только профессионалам, хорошей формы, хоть и слегка тонковатые губы, миндалевидный разрез глаз.

Ну может, только ушные раковины были чуть великоваты — но распущенные волосы это прекрасно маскировали.

— Доброе утро, — поздоровалась я, автоматическим жестом придвигая стул и садясь напротив клиентки. — Меня зовут Аделина Эдуардовна Драгун, я ведущий хирург этой клиники. Что привело вас к нам, Станислава Юрьевна? — бросив взгляд на лежащий на столике рядом формуляр, спросила я, прежде чем потянуться к щелевой лампе.

— Форма носа, торчащие уши, тонкие губы и отсутствие скул, — неожиданно сиплым голосом ответила клиентка.

— То есть проблемы с голосовыми связками вас не волнуют?

— Гораздо меньше.

— Странно. На вашем месте я бы сперва занялась этим.

— Не стремитесь на мое место, Аделина Эдуардовна, — насмешливо бросила она. — Думаю, на вашем куда комфортнее.

Такая отповедь мне не понравилась, но я сдержалась — в конце концов, пошлую фразу «на вашем месте» произнесла именно я.

— Хорошо, думаю, мы сперва проконсультируемся со специалистом, дальше посмотрим.

— А можно подробнее, что вас все-таки не устраивает в лице? — вмешался Матвей, и я вдруг услышала в его голосе волнение.

Обернувшись, увидела, что он слегка побледнел, и поняла причину. Он получил ранение в грудь как раз после того, как несколько раз прооперировал известную писательницу Аглаю Волошину, пытавшуюся изменить не только внешность, но и имя.

Она скрывалась в нашей клинике, предъявив чужой паспорт, и нашедший ее здесь агент вместе со своим подручным и ранили Матвея.

Сердце мое заколотилось.

По моему мнению, муж еще не совсем оправился от психологической травмы, и лишнее напоминание ему сейчас вообще ни к чему. Не надо было его сюда звать, вот черт…

Я даже не слышала, что ответила клиентка, машинально опустила лампу-рефлектор на лоб, развернула лицо женщины к свету, осмотрела носовые ходы:

— Перегородка у вас искривлена, наверное, с дыханием есть проблемы?

— Да, я несколько лет назад упала, катаясь на горных лыжах, сломала нос, и уже второй год на каплях.

— Тогда первое, что нам нужно, это консультация отоларинголога. И связки заодно тоже покажем специалисту.

— Мне кажется, это у меня стрессовое — голос такой, — просипела клиентка. — Я вообще-то нормально разговаривала.

— Кричали где-то сильно?

— Да.

Сказав это, она резко задрала подбородок вверх, и я заметила выкатившуюся из угла правого глаза слезинку.

— Начнете плакать — усилите отек слизистой носа, станет тяжело дышать, — сказал Матвей.

— Да, я понимаю… ну что, вы согласны?

— Я не дам вам четкого ответа, пока не получу заключение психолога, а если почувствую необходимость, то и психиатра, — безапелляционным тоном заявила я, чтобы сразу отбить у клиентки охоту торговаться и настаивать. — На это уйдет около двух недель.

— Хорошо, — как-то слишком поспешно согласилась клиентка. — Но когда вы получите все необходимые подтверждения, то возьметесь исправить мое лицо и уши?

Видит бог — я не понимала, зачем ей менять что-то в лице, кроме, может быть, носовой перегородки и горбинки. Но если у нее не выявится никаких отклонений со стороны психики, я не буду иметь формальных поводов для отказа.

Нет, отказать-то я могу, конечно, клиника частная, но где гарантия, что решительно настроенная женщина не обратится к каким-нибудь кустарям вроде тех, чьими услугами пользуется моя дражайшая подруга? А это ведь не инъекции под кожу, а серьезное хирургической вмешательство.

Ладно, разберемся по мере поступления информации.

— Мы вас госпитализируем, — сказала я, снимая лампу. — Стоимость услуг вам озвучит Вячеслав Андреевич, и если вас все устроит, можете вернуться сегодня с необходимыми вещами. Режим в клинике пропускной, список своих посетителей отдадите доктору Василькову, им выпишут пропуска.

— У меня не будет много посетителей. Вещи у меня с собой, но мне нужно отлучиться часа на три-четыре, это можно?

— Конечно. Тогда мы вас оставим с Вячеславом Андреевичем, оформляйте документы, медсестра отведет вас в корпус, потом сможете уехать, только пропуск попросите, а я зайду около пяти обсудить план, постарайтесь вернуться к этому времени.

Матвей попрощался и вышел первым, я — за ним, и, догнав мужа в коридоре, взяла его за рукав халата:

— Ну, что ты думаешь?

— Она что-то скрывает. И мне это напоминает… — я перебила:

— Да, я это поняла. Но не всегда обстоятельства одинаковы. Тут что-то другое — ты заметил, как она напряглась и еле сдержала слезы, когда я спросила про стресс и потерю голоса?

— Заметил. Ты психологу скажи, чтобы в эту сторону поработал.

— Сам пусть разбирается. Ты, кстати, к нему не зайдешь сегодня?

Матвей захохотал, оглашая громкими звуками переход, куда мы успели спуститься:

— Ну ты и штучка! Зайду, если ты настаиваешь. Как его зовут?

— Иван Владимирович.

— Понял. Сейчас кофе выпью и навещу твоего психолога, если он не занят.

— Ну, тогда ты иди, а я в лечебный, на обход.

Мы подошли к тому месту, где переходы между корпусами сходились в одной точке, образуя своеобразный перекресток, я поцеловала Матвея в щеку и повернула в сторону лечебного корпуса:

— Только не уезжай домой сразу, меня дождись, хорошо?

— Работай уже, — засмеялся Матвей мне вслед.

Обход закончился, и я направилась на пост, чтобы отдать новые назначения дежурной смене. К своему удивлению, на диванчике у стены обнаружила Оксану.

Моя подруга сидела, забившись в угол, и сосредоточенно набирала что-то в ноутбуке.

— Привет, — я села рядом, и Оксана сразу захлопнула крышку:

— Ты уже закончила? Можем поговорить?

— Не закончила, но поговорить можем. Что с тобой происходит?

Оксана дернула плечом:

— Все нормально. Просто не могу в палате находиться, потолки низкие, стены давят.

— Интересно, как могут давить потолки высотой в три двадцать, а? Мне не нравится, как ты выглядишь. И как говоришь, кстати, тоже.

Оксана забарабанила ногтями по крышке ноутбука и прикусила губу.

— Прекрати, — заметила я. — Тебе завтра на процедуру, а ты кожу и слизистую травмируешь.

— Делька, ты от себя не устаешь? Не надоедает тебе вечно морали кому-то читать?

— Что я не так сказала? Запретила губу кусать? Если не хочешь разговаривать, то так и скажи, я пойду дальше работать.

Она опустила голову и молчала, но я чувствовала, что внутри у нее происходит что-то, чего Оксана не может принять, и от чего ей очень больно. Но расспрашивать ее об этом бессмысленно — она замкнется, а вот если выждать пару минут, то сама все выложит.

— Деля, как так выходит, что ты, которую никогда особенно мужики не интересовали, выходишь замуж за потрясающего человека, а я, которой в жизни только и нужно, что найти мужчину, который будет меня любить и заботиться обо мне, вечно остаюсь у разбитого корыта? — спросила Оксана, глядя на носки своих тапочек.

— Может, просто перестать вести эту бесконечную охоту? И тогда все само собой образуется?

— Это глупая позиция. Можно всю жизнь так просидеть, а время-то уходит. Почему мне постоянно попадаются какие-то уроды, а? Вот сейчас… вроде как нормальный мужик, кажется, разведен, детей нет… Но никаких шагов, понимаешь? Вообще никаких! Если я не позвоню — он не позвонит, если я его куда-то не позову — ему и в голову не придет. Он меня даже в постель не тащит, представляешь? — пожаловалась подруга совершенно серьезно.

— Ну, последнее особенно ужасно, конечно, — усмехнулась я. — Но ты опять пытаешься задушить мужика своим постоянным присутствием в его жизни.

— Да мне по-другому не нужно, как ты не понимаешь? Зачем мне человек, который не хочет быть со мной постоянно?

— Ну, вот я же не об этом тебе говорю, но ты не слышишь, как обычно.

— Я это все сто раз слышала, так что не напрягайся. Я не изменюсь.

— Тогда не надейся на иной результат, если снова делаешь то же, что и обычно. Кстати, Васильков тебя к психологу направил, сегодня в четыре часа у тебя первая беседа. Попробуй ему рассказать — вдруг что-то посоветует.

И тут у Оксаны в кармане завибрировал мобильный — в правилах клиники было прописано, что клиенты в обязательном порядке переводят телефоны в виброрежим, чтобы не нарушать резкими звуками покой соседей.

Оксана вынула телефон, посмотрела, кто звонит, и вдруг залилась краской. По красноречивому взгляду, брошенному в мою сторону, я поняла, что мне пора уйти — явно звонил очередной Ромео.

Я похлопала ее по колену, пообещав зайти еще раз перед уходом домой, но, кажется, этого подруга уже не услышала, сосредоточившись на звонке.

Мне предстояло навестить еще новую клиентку и обсудить с ней план будущего лечения, который я успела набросать в ежедневнике во время обхода.

Анастасия

Я сидела в пустом зале японского ресторана, пила зеленый чай и с нетерпением смотрела на двери.

Ничего не происходило, Стаська не появлялась. Время тянулось медленно, я понимала, что сама виновата и приехала слишком рано, но сидеть в пустой квартире было вообще невозможно.

Ко мне уже пару раз подходила официантка в черном кимоно с оранжевым поясом, завязанным на спине большим бантом, предлагала меню и долить кипятка в чайник.

Мысль о еде сегодня вызывала отвращение, хотя обычно в стрессовом состоянии я ела все, до чего могла дотянуться.

Наконец я, бросив взгляд в окно, увидела приближавшуюся к ресторану Стаську.

Не заметить или пропустить ее было совершенно невозможно — рыжая волна волос по плечам привлекала внимание, а в такой дождливый серый день, как сегодня, особенно.

Волосы, пожалуй, были тем единственным ярким пятном, которое позволяла себе моя подруга, выбиравшая в одежде серые и пастельные оттенки.

Стаська вошла в ресторан и огляделась по сторонам.

Я привстала и замахала рукой, привлекая ее внимание. Она подошла, бросила в кресло сумку, покрутила головой и попросила:

— Мы можем местами поменяться? Не могу спиной к выходу сидеть.

Это снова показалось мне странным — прежде ей было совершенно все равно, как и где сидеть, но я встала и уступила ей свое место.

Устроившись на диване, Стаська вынула из сумки флакончик с антибактериальной жидкостью, побрызгала на руки, распространив при этом вокруг острый запах спирта и мяты.

— Ну, рассказывай, — с нетерпением попросила я, однако Стаська никак не отреагировала, взяла карту меню и принялась изучать. — Стась… — примирительно пробормотала я. — Я понимаю, ты обиделась… но нельзя же мучить человека, когда от тебя его судьба зависит…

— Ты где слов-то таких нахваталась? — прищурившись, посмотрела на меня поверх карты Стаська. — Судьба… никакая судьба от меня не зависит, уж твоя-то — точно, так что пафоса поубавь. Если помнишь, на меня давить невозможно, я этого никому не позволяю, в том числе и тебе.

Я растерялась.

Впервые за все наше многолетнее общение Стаська говорила со мной таким тоном, не выбирая слов и не деликатничая. Обычно она относилась ко мне иначе, словно бы чувствовала свою вину в том, что у меня не заладилось в профессии.

Надо признать, что я часто в порыве отчаяния упрекала ее в этом — мол, ты со своей известностью просто не хочешь ничего для меня сделать.

Стаська предлагала переехать к ней и устроиться на работу там, в Сибири, но, разумеется, я делать этого не собиралась, думая, что Захар на такой шаг не согласится.

Правда, его я об этом никогда не спрашивала, а возможно, стоило бы.

Мы со Стаськой учились в одной группе, пять лет снимали вместе квартиру в Москве, знали друг о друге, кажется, все…

Но такую Стаську, как сегодня, оказывается, я никогда не знала.

Мне и в голову не приходило списать ее поведение на то, что она потеряла любимого человека — что-что, а любить Станислава Казакова совершенно не умела, не испытывала особой привязанности к людям, а тем более — к мужчинам.

Единственный человек, которого любила Стаська, была сама Стаська.

Я всегда так думала и даже говорила ей об этом, и подруга ни разу не опровергла моих предположений, хотя и не подтвердила, но это как раз понятно.

Пока я боролась с досадой и раздражением, к нашему столу подошла официантка, приняла у Стаськи заказ и забрала пустой чайник.

Подруга уставилась в одну точку где-то в районе двери и молчала.

Я вдруг заметила, что на лице Стаськи нет косметики, только тонкий слой светлой пудры, даже ресницы не тронуты тушью. И это опять было странно.

— Стася, ты точно не хочешь мне ничего рассказать? Нет, не о паспорте, — поспешно добавила я, заметив, как на ее губах появляется саркастическая усмешка. — Что с тобой происходит? Ты сама не своя.

— Я тебе уже сказала — Алексея больше нет, — коротко бросила Стаська. — По-моему, этого достаточно, чтобы не скакать до потолка.

— Я понимаю. Но ведь дело не только в этом, я ж тебя знаю.

— Да? Ну, тогда тебе, конечно, виднее.

Она снова замолчала, затеребила в пальцах вынутые из стойки палочки, и я опять заметила, как дрожат ее руки, как она прикусывает губу, щурит глаза.

Нет, есть что-то, чем она никак не желает со мной делиться, только пока не совсем понятно, почему. Прежде у нас никогда не было секретов друг от друга.

Мне вдруг стало до слез обидно, так, что я не смогла сдержаться, выскочила из-за стола и кинулась в туалет.

У меня было ощущение, что все вокруг от меня отвернулись, и теперь вот даже Стаська, моя единственная подруга, которую я любила, тоже выталкивает меня из своей жизни.

Я никому не нужна, у меня никого нет. И ничего — ни работы, ни самостоятельности, ни будущего. Совсем ничего.

Я склонилась над раковиной, роняя слезы, а когда подняла голову, то в зеркале увидела Стаську.

— Все, порыдала? — будничным тоном поинтересовалась она и потрепала меня по затылку. — Хватит, Настя, ничего ведь не случилось.

Я обхватила ее руками, прижалась и зарыдала в голос.

Стаська, которая была ниже меня на две головы, поглаживала меня по спине и тихо приговаривала:

— Настюша, ну что ты, в самом деле… все наладится, вот увидишь. И с паспортом твоим мы все решим. Там, скорее всего, просто сбой какой-то в системе. И работа найдется рано или поздно. Ты ведь не одна, у тебя есть мама, есть Захар, есть я, в конце концов. Успокойся, пожалуйста, у меня мало времени, мы поговорим, и я поеду.

— Куда? — прорыдала я ей в макушку.

— Я не могу сказать тебе, — голос Стаськи звучал уже не надменно, а виновато, и я поняла, что она бы поделилась со мной, но по какой-то причине не может. И причина эта явно не во мне и не в Стаськином отношении.

Наверное, она права — я слишком зациклилась на собственной персоне и считаю, что все окружающие должны поступать так же.

— Тебе поесть надо, — проскулила я, отрываясь от подруги.

— Да, не мешало бы. Давай, приводи лицо в порядок, и идем. У меня действительно мало времени.

За едой Стаська выложила мне все, что смогла выяснить через какого-то своего приятеля, предупредив, что подкрепить свои слова ничем не может, хотя и видела доказательства собственными глазами:

— Я обещала, что удалю снимки, они сделаны, как ты понимаешь, не совсем законным образом. Но поверь, эти сведения есть.

Получалось, что существует кто-то с такими же данными, как у меня, хотя поверить в подобное было совершенно невозможно. И женщина с моими данными попала в поле зрения полиции.

Кто знает, чем теперь это обернется для меня.

— Мне кажется, тебе проще подать заявление об утере паспорта, получить новый, а старый просто уничтожить, — сказала Стаська, доедая тонкие ломтики жареного угря. — Получишь чистый документ с новым номером, вот и все.

— Черт, это же потом столько всего поменять придется… — вздохнула я. — И документы на машину, и банковские карты, и данные в интернет-магазинах, а их штук сорок у меня… куча времени, потраченного на ерунду…

— Ну, с картами просто — там только в банк заявить о смене документа, это десять минут. А магазины — да, проблема, — насмешливо протянула Стаська, откладывая палочки. — У тебя вся жизнь, смотрю, в интернет переместилась, скоро от людей шарахаться начнешь, социофобка.

— Тебе смешно… — вспыхнула я, но тут же спохватилась: — Да, это ерунда, конечно.

— Хуже будет, когда тебя задержат по обвинению в перевозке наркотиков, например. Не до магазинов будет. Так что не тяни, иди прямо сегодня в полицию и пиши заявление, они тебе бумажку дадут, и с ней топай в паспортный стол. Три дня — и ты с новыми документами.

Похоже, в словах подруги был резон, и мне бы стоило поступить так, как она советует, надо это обдумать и с Захаром посоветоваться.

Ах да, Захар…

— Стася, — начала я осторожно. — А ты случайно с Захаром не общалась сегодня?

— Общалась, и совершенно не случайно, — огорошила меня подруга. — Все утро вместе провели.

Если бы передо мной сидела не Стаська, я бы кинулась в панику, решив, что Захар провел ночь у нее. Но я прекрасно знала, что между ней и моим мужем никогда ничего не может быть, и не потому, что Захару, например, не нравилась моя подруга, а потому, что между ними существовала совсем другая связь, духовная, и они ни за что не перевели бы ее во что-то низменное вроде случайного секса.

— Он тебе не сказал, где ночевал?

— Я не спрашивала.

— Мне кажется, он от меня ушел, — еле выговорила я, пряча глаза.

— Глупости, — спокойно отозвалась Стаська. — Никуда он не ушел, просто выдохнуть захотел, сегодня вернется. Да и мне обещал помочь, мы рано встретились, потом ездили… ну, это неважно. Он собирался по работе куда-то, кажется, а потом домой поедет, куда ему еще-то. Ты на себя посмотри, Настя, я серьезно. Доведешь мужика, он сбежит, терпение не безграничное.

— Я ему ничего плохого не сделала.

— Как и он тебе. Но нервы трепать друг другу — тенденция нехорошая. Все, Настюша, мне пора, — бросив взгляд на часы, сказала Стаська. — Я тебе, возможно, позвоню с другого номера, ты не пугайся, так нужно.

Она поцеловала меня в щеку, коснувшись волосами моего лица, поправила сползший с плеча ремень сумки и решительно направилась к выходу из ресторана, снова оставив меня в неведении и загадках.

Вздохнув, я полезла в кошелек, и только потом заметила, что на столике лежат купюры, неизвестно когда брошенные туда Стаськой.

Станислава

Как же, оказывается, трудно носить все в себе — и боль, и тайны, и переживания. Это распирает тебя, словно гангрена пораженную конечность, заставляет скрипеть натянутую до предела кожу, рискуя прорвать ее и выплеснуться наружу, заливая все мутной, отвратительно пахнущей жидкостью.

Не знаю, откуда взялось это сравнение, наверное, вычитала где-то, но оно как нельзя точнее отражало то, что происходило со мной сейчас.

Я схожу с ума от мыслей, от воспоминаний и от неизвестности.

Может, не надо было связываться?

Ведь даже сейчас еще не поздно повернуть назад и снова стать собой, пусть не прежней, но хотя бы не пытаться быть той, кем, возможно, быть не привыкну. Нет… ничего не выйдет, уже не выйдет.

Я шла по аллее к корпусу, не обращая внимание на то, что ноги в балетках промокли, а с волос капает вода. Зонта у меня с собой не было, а дождь начался неожиданно, и теперь я насквозь промокла и хотела только одного — быстрее попасть в палату и переодеться в сухое.

В корпусе меня встретила приветливая медсестра, отрекомендовавшаяся Любой, и сразу провела в приготовленную для меня светлую комнату с большим окном.

— Располагайтесь, — сказала девушка, пропуская меня вперед. — Вещи ваши принесли, чемодан в шкафу. Аделина Эдуардовна зайдет через полчаса. Если что-то нужно, вот кнопка вызова, позвоните, я приду. Ужин в шесть, если хотите, закажите в палату, меню в тумбочке, там же номер официантки, просто позвоните по внутреннему телефону, — она указала на укрепленную возле тумбочки трубку. — В общем, устраивайтесь.

Люба ушла, а я, скинув промокшие балетки, босиком прошлепала к шкафу и вытащила чемодан. Пока искала спортивный костюм, наткнулась пальцами на папку и вздрогнула.

Интересно, нет ли тут места, куда можно убрать ее так, чтобы никто не нашел?

Не придумав ничего умнее, я сунула папку под матрас, попробовала, не будет ли мешать, если лечь.

Нет, ничего, вполне терпимо. Правда, ощущение такое, словно мне предстоит спать на мине, рискующей взорваться в любую секунду и разнести меня на куски. Собственно, это практически так и есть.

После прогулки под дождем меня немного знобило, я забралась под одеяло прямо в костюме и никак не могла согреться.

Когда вошла главный врач, я сделала движение, чтобы выбраться из теплого кокона, но она покачала головой:

— Не вставайте. Промокли?

— Да, никак не согреюсь.

— Я скажу, чтобы вам чаю горячего принесли. Ну что, Станислава Юрьевна, поговорим? — сказала она, устраиваясь на стуле у кровати.

— Вы хотите операции обсудить?

— И это тоже. Но сперва все-таки хочу понять, осознаете ли вы последствия. Вы понимаете, что после такого объема вмешательства ваша внешность претерпит настолько существенные изменения, что у вас возникнет множество проблем с теми же документами, например? Вам придется привыкать к тому, что вас не будут узнавать друзья и знакомые, но даже не это главное. Вам придется привыкать к себе. Только представьте, каково это — видеть по утрам в зеркале совершенно другого человека.

Драгун смотрела мне прямо в глаза, и от ее взгляда мне сделалось не по себе, как будто прозрачные глаза врача могли рассмотреть то, что я так тщательно старалась скрыть даже от самой себя. Мой страх.

— Да, я понимаю, — как можно более легкомысленным тоном произнесла я.

— И вас это не останавливает?

— Нет. Я приняла решение.

— А я пока нет.

— И от чего оно зависит?

— От заключения психолога.

— Вы всех клиентов отправляете к психологу или только тех, которые вам не нравятся?

Драгун спокойно ответила, словно не услышав сарказма в моих словах:

— Я не делю клиентов на приятных и неприятных, это непрофессионально. В моей клинике существует строгое правило — если речь идет о косметике, а не о восстановительной хирургии, то любой клиент сперва общается с психологом, причем в том объеме, какой определит специалист. И только после того, как психолог подпишет разрешение, я назначаю операцию.

— И исключений не бывает?

— Нет.

— Понятно. Тогда буду общаться с вашим психологом, надеюсь, он не сочтет меня душевнобольной.

— Это не в его компетенции.

— Какое счастье, — я попыталась выдавить беспечный смешок, но даже сама почувствовала фальшь, с которой сделала это, и смутилась. — Извините, это нервное.

— А есть повод?

— Похоже, что нет. Как я поняла, в вашей клинике подход серьезный, а это дает надежду на хороший результат. В конце концов, только это ведь и важно, правда?

Драгун ничего не ответила, только снова внимательно на меня посмотрела и вдруг спросила:

— А кем вы работаете, Станислава Юрьевна?

— Я журналист.

— Телевизионный?

— Нет, — брякнула я и поняла, что совершила ошибку.

Можно было сослаться на то, что плохо выгляжу в кадре, это бы объяснило стремление поправить внешность. Но уже поздно.

— Отдыхайте, Станислава Юрьевна, — проговорила Драгун, вставая. — Сейчас вам чаю принесут. С утра сдадите анализы, а на беседу к психологу вас медсестра пригласит. Всего доброго.

Она вышла, а я снова свернулась калачиком под одеялом и закрыла глаза, а буквально через пару минут уже спала крепким сном.

Аделина

Казакову разместили в одноместной палате, как она и просила.

Я заметила, что в нашей клинике подобное уединение вообще пользуется спросом — мало кто хочет иметь соседа, когда лицо в бинтах, хотя мне это было не очень понятно.

В окружении таких же, как ты, странно стесняться собственных изъянов. Но я взяла за правило уважать желания пациентов клиники, какими бы, на мой взгляд, странными они ни были.

Переговорив с Казаковой, я покинула ее палату со странным чувством.

Похоже, Матвей прав, и у этой женщины есть причина хотеть изменений, и причина эта вовсе не в надуманных дефектах внешности. Там что-то другое.

Внутри зашевелилось сомнение — а может, не стоит связываться, я ведь могу еще отказаться и даже не объяснять причин.

Может, хватит сложностей?

Но, прокрутив мысленно разговор со Станиславой, я поняла, что она не остановится, а это чревато тем, что женщина кинется в любую клинику, где врачи будут менее щепетильны, чем я, и кто знает, к каким последствиям это приведет. А я потом буду изводить себя за то, что не помогла, когда человек просил у меня помощи.

Я не зашла к Оксане, решив, что на сегодня с меня достаточно обвинений и колкостей.

Завтра утром я в первую очередь зайду к ней и потом поприсутствую в операционной во время процедуры, хотя необходимости в этом никакой нет — манипуляция несложная, а Васильков — прекрасный хирург.

Но я хотела дать подруге поддержку, показать, что она не одна, что я не брошу ее даже во время такой пустяковой процедуры, как бы ни осуждала и как бы ни сердилась.

В конце концов, она моя единственная подруга, и, случись со мной что-то, тоже не бросила бы.

Дома ждал Матвей.

Я застала его в кабинете перебирающим старые тетради моей матери — только ему я позволяла делать это, даже Василькову отказала, когда тот просил записи по общей хирургии.

Мама оставила приличное количество научных разработок, и мы с Матвеем решили, что необходимо это систематизировать и опубликовать, так как эти материалы могли помочь в обучении будущим хирургам.

— Майя Михайловна, конечно, от бога хирург была, — вместо приветствия сообщил Матвей, откладывая потрепанную тетрадь на стол. — И учитель тоже. Я помню, как на последнем курсе из кожи вон лез, чтобы к ней на операцию ассистентом попасть.

— Тебе повезло, — я обошла стол и обняла сидящего в кресле мужа за шею, положила голову на плечо. — Меня она никогда не брала, хотя в группе я была лучшей. Всегда считала, что у меня нет таланта, что я могу достичь чего-то только зубрежкой. И всегда подчеркнуто игнорировала мои успехи.

— Ты обижалась? — поглаживая меня по руке, спросил Матвей.

— Ты знаешь — нет. Злилась, учила в три раза больше, но не обижалась. Я ее понимала, если честно. Она не хотела, чтобы я продвигалась с помощью ее имени, чтобы кто-то мог ткнуть ей тем, что она свою дочь проталкивает. И, похоже, это было правильно. Я бы не достигла того, что имею, если бы мама меня не игнорировала.

— Словом, ты состоялась вопреки, а не благодаря, — рассмеялся Матвей, разворачиваясь в кресле и усаживая меня на колени. — Как прошло с новой клиенткой? Все никак не могу отделаться от неприятных ассоциаций.

Я вздохнула.

Матвей произнес вслух то, о чем я думала всю дорогу до дома. Дежавю. Аглая Волошина — Станислава Казакова. Предчувствие неприятностей.

— Ты не думала отказать?

— Думала, — снова вздохнула я. — Но потом поняла, что не могу. Она настроена решительно, откажу я — пойдет к каким-нибудь коновалам, но своего добьется. Не хочу постоянно думать об этом и представлять, во что превратили ее лицо. Совесть замучает.

— Деля, совесть — понятие довольно абстрактное. Подумай о том, во что может вылиться твое согласие, если окажется, что эта дамочка что-то скрывает.

— Слушай, вообще-то это все не более чем наши догадки, продиктованные неудачным опытом. В конце концов, мы тоже можем ошибаться, и ничего особенного в прошлом этой Казаковой нет. А мы, однажды ухитрившись обжечься молоком, теперь пытаемся дуть на воду, — я взъерошила короткостриженые волосы Матвея и заглянула ему в глаза. — С чего мы вообще взяли, что ей есть, что скрывать? Только потому, что понимаем, как сильно изменится ее внешность после операций? А она, между прочим, этого может и не осознавать. Захотела поправить нос, тем более что вот к этому есть все показания, уши и скулы с губами — с кем не бывает сейчас? Вокруг полно женщин, которых не устраивает их внешность. Кто-то фотографии свои до неузнаваемости обрабатывает, а кто-то более решительно действует, вот и все.

Я видела, что Матвея мои слова не убеждают, и что он против того, чтобы я бралась за операции Казаковой. Не хватало теперь из-за этого поссориться.

— Матвей, давай не будем приносить работу домой, а? — попросила я. — Так хочется хотя бы где-то не обсуждать все это.

— Мы все равно работаем над статьями и над сборником работ Майи Михайловны.

— Это другое… кстати, мне нужно пересмотреть одну мамину операцию, мы с Васильковым поспорили.

— После ужина вместе посмотрим, — сказал Матвей и вдруг захохотал: — Вот это и называется «не тащить работу на дом» — давай-ка после ужина полостную операцию посмотрим вместо какой-нибудь остросюжетки! Мы нашли друг друга…

Но я видела, что за слегка натянутой улыбкой Матвей старается спрятать свое недовольство моим решением и желание услышать, что я все-таки откажусь оперировать Казакову.

— Нет, ты мне скажи — ты тут начальница или нет? — возмущенный голос подруги заполнял весь салон машины и терзал мои барабанные перепонки не хуже соседской дрели.

— Ну, в чем дело опять?

— А в том, что твой Васильков перенес мою процедуру на неопределенный срок!

— А причины?

— Сказал, что у меня с кровью что-то.

— Ну, раз он так сказал, значит, все так и есть, спорить абсолютно бессмысленно.

— Деля, это же не операция на мозге, в конце концов! — почти взвизгнула Оксана, и я поморщилась, убирая громкость динамика:

— Это совершенно неважно. Ты что, куда-то торопишься? Мне кажется, у тебя полно свободного времени, и есть возможность сейчас пройти заодно обследование, раз уж ты лежишь в клинике. У нас современная лаборатория, если будет нужно, я к тебе любых специалистов приглашу.

— У меня денег нет, чтобы в твоей клинике обследоваться! — рявкнула она.

— А я что, о деньгах сейчас что-то говорила? Если нужно обследование — значит, мы его проведем, только и всего.

— Я не хочу становиться жертвой твоей благотворительности, неужели ты этого совершенно не понимаешь?!

Так, а вот это уже интересно.

Второй раз за эту неделю я слышу обвинения в принудительной благотворительности, о которой меня никто, видите ли, не просил.

Наверное, пора задуматься.

— Хорошо, можешь собираться и ехать домой, — устало произнесла я, проезжая под поднятый шлагбаум и направляясь к парковке для врачей. — Выписка тебе не нужна, я так полагаю.

Оксана растерянно помолчала пару минут.

— Деля, я, наверное, как-то неправильно выразилась, — извиняющимся тоном проговорила она. — Мне, конечно, и спешить некуда, и выписка не нужна, ты права… просто так унизительно знать, что у меня нет ни копейки своих денег, понимаешь?

— Я не просила тебя об этом говорить. Если я что-то делаю для тебя, то от души и не ради благодарности, и не потому, что собираюсь подчеркнуть какое-то свое превосходство. И мне, кстати, обидно, когда ты отвергаешь мою помощь вот такими хамскими репликами, — сказала я, паркуя машину на своем привычном месте.

— Деля… ну, прости меня, пожалуйста, я действительно… — я услышала, как Оксана всхлипнула. — Мне так сейчас тяжело, если бы ты знала…

— Приходи через два часа ко мне в кабинет, поговорим, — сдалась я, поняв, что подруге необходимо выговориться. — Я обход проведу и буду свободна некоторое время, попьем кофе.

— Хорошо.

Убрав в сумку телефон, я вышла из машины и направилась к административному корпусу.

Впереди меня по аллее бежала женщина в сером спортивном костюме с накинутым на голову капюшоном.

«Надо же, кто-то из клиентов не ленится и продолжает тренировки даже здесь», — удивленно подумала я.

Женщина свернула с основной дорожки в боковую аллею, и я потеряла ее из вида.

— Аделина Эдуардовна, можно вас на пару минут?

Психолог переминался с ноги на ногу, поджидая меня у выхода из последней палаты после обхода.

— Что-то случилось?

Не знаю почему, но мне все активнее не нравилась манера поведения Иващенко.

Я постоянно сравнивала его с предшественником, и сравнение это оказывалось всегда не в пользу нового психолога.

Что-то в нем было неуверенное, как будто он постоянно сомневался в себе и в том, что говорит и что делает.

Для психолога это странновато.

Но мои доктора в один голос твердили, что клиенты хвалят Иващенко, а заключения он всегда выдает грамотные и обоснованные.

Словом, я никак пока не могла понять, что он собой представляет — у нас было слишком мало времени для общения.

— Я с вами хотел поговорить о Казаковой.

— Уже? — удивилась я. — Насколько я знаю, у вас состоялся только один сеанс. Не маловато для выводов?

— Я пока не делаю выводов, хочу поделиться размышлениями, если вы не возражаете.

— Не возражаю. Пройдем ко мне в кабинет.

Иващенко снова как-то смешался, неловко повернулся, ударился плечом в дверной косяк и поморщился.

— Иван Владимирович, с вами все в порядке? — взяв его за локоть и развернув лицом к свету, спросила я.

Он смущенно отвел взгляд и покраснел:

— Д-да, все нормально… не выспался, наверное…

— Плохо, Иван Владимирович, высыпаться необходимо, не мне вам об этом рассказывать.

— Ничего, в выходные наверстаю, — пообещал он.

Пока шли по переходу из лечебного корпуса в административный, я все старалась вытянуть из психолога что-то о его личной жизни, но он отвечал уклончиво, рассказав лишь о матери, которая сейчас, по его словам, нуждалась в его помощи.

У меня почему-то промелькнула мысль о том, что женщина чем-то больна, отсюда и недосып психолога.

— Если нужна какая-то помощь, обращайтесь, я сделаю все, что будет в моих силах, — предложила я, но Иващенко, грустно улыбнувшись, покачал головой:

— Спасибо, Аделина Эдуардовна, но в нашей ситуации никто уже не поможет. Необратимый процесс… У мамы болезнь Альцгеймера.

Меня словно током ударило — я прекрасно понимала, о чем он говорит, моя мама тоже страдала этим заболеванием, и все, через что сейчас приходится проходить ему, я уже прошла когда-то.

— Кроме вас, есть кто-то еще?

— Нет. Я нанял сиделку, она с мамой в то время, когда я здесь. Пока вроде справляется.

— Моя мама часто оставалась одна в этом состоянии, — произнесла я раньше, чем вообще поняла, что говорю это. — И в какой-то момент, когда, видимо, к ней ненадолго вернулась способность рассуждать здраво, она поняла, что не может так жить. Она закрылась в кухне, заткнула все щели полотенцами и включила газ.

Иващенко даже слегка приостановился:

— Извините… я не знал…

— Ну, откуда вы должны были знать об этом? — пожав плечами, отозвалась я. — Это мое личное, я не обсуждаю его с коллегами. Просто узнала себя в вашей истории. Надеюсь, ее конец будет не таким трагичным.

— В этой ситуации даже непонятно, какой конец трагичнее — быстрый или медленный.

— Пациенту, мне кажется, все равно, а вот близким…

— Вы часто возвращаетесь в тот день, Аделина Эдуардовна? — вдруг спросил Иващенко совершенно другим тоном, перестав в одно мгновение быть расстроенным сыном и став профессионалом психологом.

Это мне понравилось — такое умение переключаться с личных проблем на работу дано далеко не каждому.

— Нет. Могу сказать совершенно откровенно — с момента смерти мамы я сделала это впервые.

— И вас это никак не беспокоит?

— Меня беспокоит сеанс психоанализа в подземном переходе, Иван Владимирович.

— Извините, — снова смутился психолог.

До моего кабинета мы добрались молча, и по лицу Иващенко я видела, что он переживает свое случайное вторжение в мою жизнь и попытку покопаться в моих чувствах.

— Располагайтесь, — пропустив Ивана вперед, предложила я. — Кофе?

— Нет, спасибо, я уже успел с утра…

Я тоже решила повременить до встречи с Оксаной, уселась в свое кресло и машинально включила компьютер.

— Так я слушаю вас, Иван Владимирович.

— Дело в том… понимаете, у меня сложилось впечатление, что Станислава Казакова собирается сделать все эти операции вовсе не потому, что ей так уж мешает ее нынешняя внешность, — проговорил психолог, сложив руки на столе в замок и глядя на них, а не на меня. — Понимаете, она совершенно четко отдает себе отчет в том, что после восстановления будет выглядеть иначе. И осознает, какие последствия это повлечет за собой. Она совершенно собой довольна, если честно. У нее нет внутренних комплексов, которые неизбежно возникают у человека, нашедшего в своей внешности изъяны. Наоборот, Казакова не придает им значения. И я даже не знаю, как мне поступить в этой ситуации.

— В каком смысле?

— Ну, имею ли я право подписать ей разрешение на операцию. Будет ли это профессионально.

— Ну, если она кажется вам адекватной, то на каком основании вы ей откажете? Потому что она довольна собой? И потом — не маловато ли времени прошло? Один сеанс? Может, она просто бравирует, а позже раскроется, и вы обнаружите, что там проблем куда больше, чем вы могли предположить.

— Возможно. Но мой опыт подсказывает, что уже на первом сеансе человек, имеющий проблемы, непременно говорит о них. А Казакова — нет.

— И все-таки я вам советую провести еще пару сеансов прежде, чем что-то решать окончательно.

Иващенко как-то странно посмотрел на меня, я даже ощутила легкий холодок, пробежавший по спине, и поднялся:

— Я, пожалуй, пойду. Кстати, Аделина Эдуардовна, пациентка Владыкина, если я правильно понял, ваша подруга?

— Да.

— Тогда я не должен обсуждать с вами ее состояние.

— А что с ней не так? — сразу насторожилась я.

— Формально все в порядке, но… словом, внутренних проблем у нее куда больше, чем она позволяет всем увидеть.

— Ну, ее состояние никак не связано с пребыванием в нашей клинике, ей не предстоят оперативные вмешательства, а к вам Васильков ее направил по моей просьбе — хочу, чтобы кто-то попробовал помочь ей разобраться в себе. И лучше, чтобы это сделал профессионал.

— Мне, конечно, лестно, что вы доверили мне свою подругу, но… Ей на самом деле нужна психологическая помощь. Я не могу обсуждать это с вами, но поверьте — ей просто необходимо выговаривать то, что сидит внутри, иначе она станет пациенткой совершенно другого стационара. Оксана никогда не говорила вам о суицидальных мыслях? — огорошил меня психолог.

— Что?! Да вы смеетесь! — не поверила я. — Мы сто лет знакомы, я ее хорошо знаю и вижу насквозь. Никаких суицидальных мыслей у нее не бывает. Оксана — самое прагматичное существо, она ни за что не причинит себе вреда, даже обсуждать это нелепо. Она может, конечно, инсценировать нечто подобное в целях привлечения угасающего мужского внимания, но это не будет всерьез.

— Как знать… — загадочно проговорил Иващенко и взялся за дверную ручку: — Я все-таки пойду.

Дверь за ним уже закрылась, а я все сидела, уставившись в стену, и пыталась понять, всерьез ли психолог сказал мне об Оксане или просто хотел проверить мою реакцию. А может, он пытался выудить из меня какую-то информацию, необходимую ему для дальнейших бесед с моей подругой, черт его разберет…

Анастасия

Захар был дома, когда я вернулась после встречи со Стаськой.

Я поняла это еще на площадке, открыв дверь в общий длинный коридор — там стоял густой запах сгоревшей рыбы.

Ну еще бы — наверняка Захар поставил на огонь оставшуюся семгу и уселся за ноутбук, погрузился в работу и начисто забыл о разогревающемся ужине.

Так и было.

Кухня буквально утопала в черных клубах дыма, запах стоял невыносимый, а мой Лавров преспокойно сидел в кабинете и ожесточенно стучал по клавиатуре.

— Захар! — никакой реакции. — Захар, ты слышишь?! — снова ничего, и только когда я довольно сильно шлепнула его по плечу ладонью, Лавров вздрогнул и оторвал взгляд от монитора:

— Ох… ты вернулась? А чем у нас пахнет?

— Пожаром! — рявкнула я уже из кухни, где открывала окно и пыталась найти прихватку, чтобы спихнуть с огня безнадежно почерневшую сковороду с углями вместо рыбы.

— Я, видимо, увлекся, — виновато пробормотал муж, входя в кухню и отбирая у меня полотенце. — Не надо, я сам уберу. Ты смотри… вот задумался…

Я высунулась в окно чуть не по пояс, пытаясь отдышаться.

Легкие словно забило дымом, во рту ощущался противный привкус сгоревшей семги.

За спиной чертыхался Захар, пытавшийся отскрести от сковороды насмерть пригоревшие куски.

— Оставь, — махнула я рукой. — Все равно только выбросить… Ну скажи, вот почему ты такой? Ну как можно забыть сковороду на огне, а? А если бы я не пришла? Ты же так и настоящий пожар устроишь!

Захар продолжал ожесточенно скрести дно сковороды, что сопровождалось просто душераздирающими звуками, от которых у меня по спине поползли мурашки.

Я уже забыла, как пару часов назад боялась, что он ушел от меня насовсем, как не хотела возвращаться в пустую квартиру — сейчас я мечтала только об одном: чтобы Захар вот сию секунду, немедленно, исчез и перестал терзать мои барабанные перепонки.

Не в силах справиться с собой, я зажала уши руками и завизжала, срываясь в истерику:

— Прекрати! Немедленно прекрати, слышишь?!

В другое время Захар бы обиженно поджал губу, вышел из кухни и закрылся бы в кабинете до ночи, не откликаясь и не реагируя на мой голос. Но со вчерашнего вечера что-то в нашей семье пошло не по сценарию.

Захар вдруг изо всей силы бросил сковороду в мойку так, что камень, из которого она была сделана, раскололся, и вышел из кухни, метнув в меня предварительно такой полный злобы взгляд, что я невольно умолкла и отшатнулась к подоконнику.

Я так и стояла у окна, не в силах пошевелиться, до тех пор, пока Захар не вышел из спальни в джинсах и футболке и со спортивной сумкой на плече.

— Я поживу пока у Люси, — бросил он и вышел в прихожую.

Я сумела отлепить ноги от пола и, пошатываясь, пошла следом.

Захар зашнуровал кроссовки, вытянул из шкафа ветровку и снял с вешалки зонт.

— Захар… — хрипло сказала я и протянула руку, чтобы дотронуться до его локтя, но муж дернулся как от удара:

— Не надо, Настя. Я сказал — поживу у Люси. Не могу так больше. Я, правда, Стаське обещал… Но она поймет, да и не до того ей сейчас. Все, Настя, я поехал. Деньги, если что, в столе, я только карточку с собой взял.

Он вышел из квартиры так поспешно, словно боялся, что я его удержу и заставлю остаться.

Я бы так и сделала, но мне вдруг стало настолько обидно за себя, что я расплакалась.

Конечно — все кругом нежные и ранимые, у всех дела, у всех тонкая душевная организация… а Настя что?

Настя — домохозяйка без кругозора и интересов, ее дело — кастрюли и половые тряпки. Стаське он, видите ли, что-то обещал!

Конечно, со Стаськой ему интереснее — и поговорить всегда есть о чем, и веса в ней ровно в три раза меньше, чем во мне.

А я, между прочим, не виновата, что на нервной почве у меня весь обмен веществ полетел! Невозможно не жрать в три горла, когда постоянно нервничаешь из-за отсутствия работы и хоть каких-то перспектив ее найти.

Я, правда, никогда и не была миниатюрной стройняшкой, да и при росте в метр восемьдесят, сказать по правде, не такая уж я и корова, однако в сравнении с подругой, конечно, проигрываю.

Наверное, впервые за все время, что мы знакомы со Стаськой, я так ревностно сравнила себя с ней и ясно увидела, что сравнение не в мою пользу. И точно так же впервые я вдруг поняла, что Захару вполне могут нравиться другие женщины — например, та же Стаська.

В самый разгар моего самобичевания позвонила мама.

Вот это было совершенно некстати… никогда мои разговоры с ней не заканчивались, например, поцелуями, пожеланиями друг другу спокойной ночи — словом, ничем из того, что обычно говорят друг другу любящие мать и дочь.

Нет, в нашей семье так принято не было — мама обязательно на прощание покрывала меня бранью, обвиняя в чем угодно — от лени до убийства Кеннеди.

По ее словам, хуже меня вообще сложно было кого-то представить.

Я никчемная дочь, плохая жена, неумелая хозяйка, полная неудачница, которая даже работу найти не может.

Раньше, когда я была моложе, эти слова так больно меня ранили, что я потом часами плакала, пытаясь понять, почему мама так унижает меня, за что? Но с годами пришло озарение — а нет причины.

Она гнобит меня по привычке, потому что так повелось с детства, потому что я — ее единственная возможность выплеснуть накопившееся раздражение от собственной не так сложившейся жизни. Только меня она может безнаказанно унижать, ну, не на сотрудниц же ей кидаться во время приступов тоски и отчаяния. И я буду это терпеть, потому что у нас с ней больше никого нет.

Но сегодня я не нашла в себе сил исполнить ставшую уже привычной роль боксерской груши, а потому просто не сняла трубку.

Мама непременно спросит о Захаре, а я не могу признаться, что он уехал к сестре, потому что мы поссорились, это непременно вызовет извержение вулкана из оскорбительных предположений, которые я сегодня точно не выдержу.

Лучше не брать трубку.

Завтра, скорее всего, получу еще и за это, но сегодня нет сил.

Телефон еще какое-то время потрезвонил и умолк, но буквально через секунду зазвонил снова.

Я сдалась и взяла трубку, но это оказалась не мама.

— Ну привет, что ли, дорогая, — зазвучал в трубке чуть хрипловатый голос Павла.

— Ой… а я думала… — я почувствовала, как к щекам прилила кровь — так бывало всякий раз, когда я слышала этот голос, казавшийся мне самым прекрасным из всех мужских голосов. — Как твои дела?

— Порядочек. Ты свободна сегодня?

— А ты что, в городе?

— Да, прилетел вот по делам, можем увидеться.

Обида на Захара вдруг нахлынула с новой силой, и я решительно сказала:

— Конечно, давай увидимся. Во сколько и где?

— Настюша! — рассмеялся Павел. — Ну ты ведь знаешь — я ваш город не настолько хорошо изучил. Говори, куда бы ты хотела сходить, туда и пойдем.

Я назвала кафе в центре и спросила, в какой гостинице Павел остановился. Это оказалось совсем недалеко от места предполагаемой встречи:

— Тебе даже транспорт не понадобится, там пешком минуты три.

— Хорошо. Тогда, значит, в восемь? Я уже освобожусь к этому времени.

— Да, до встречи.

Я положила трубку и схватилась за пылавшие огнем щеки. Павел приехал…

Это не был роман в том смысле, что принято вкладывать в это слово.

Павел жил в другом городе, сюда приезжал по делам фирмы, мы изредка встречались, ходили в театр, гуляли, разговаривали…

Познакомились мы на одном сайте, он написал мне первым, и общение наше долгое время было виртуальным. Потом мы перешли к телефонным звонкам, и это оказалось куда более увлекательным, в этих разговорах я даже забывала о том, насколько пуста и безрадостна моя повседневная жизнь.

Павел был настолько близок мне по внутреннему устройству, что первое время я не верила, что он реальный человек.

Ну, невозможно настолько совпадать, настолько соответствовать моим тайным желаниям.

Казалось, Павел читает мои мысли и ведет себя именно так, как раньше, в молодости, я мечтала, чтобы себя вел Захар.

Когда мы впервые встретились, все было так, словно мы знаем друг друга всю жизнь.

Я, признаться, очень боялась этой встречи — собственная внешность с некоторых пор вызывала у меня беспокойство, я казалась себе отвратительно толстой, оплывшей, неуклюжей. Но Павел осыпал меня такими комплиментами и так восхищался, что я совсем перестала комплексовать.

Павел приезжал нечасто, но каждый его приезд был как праздник, и потом я еще пару недель ходила в приподнятом настроении, а затем все возвращалось в прежнее русло — депрессия, Захар, мама и тотальное одиночество.

Только телефонные звонки Павла чуть скрашивали мне серые будни.

В один из таких дней Павел вдруг завел разговор о том, что собирается переехать в наш город и перевести сюда свою фирму.

— Тогда мы могли бы, наконец, жить вместе, — сказал он как-то вскользь, словно о давно обговоренном факте.

Я не ответила, только сердце мое бешено заколотилось от счастья — это было то, что я хотела слышать, то, о чем мечтала едва ли не со второго дня знакомства — быть с ним, уйти от Захара и жить с Павлом.

Я никогда не говорила ему об этом, но он, оказывается, и сам хотел того же. А для меня, возможно, это последний шанс изменить что-то в жизни.

Бросив взгляд на часы, я поняла, что мне лучше бы поторопиться со сборами, если я хочу хорошо выглядеть и не опоздать, и направилась в душ, на ходу сбрасывая одежду.

Станислава

Беседа с психологом выдалась еще та…

Я никогда не верила в необходимость этой профессии, вообще не понимала, как можно платить кому-то за разговоры о себе же.

Все равно, что нанять слушателя. Театр одного зрителя. И вообще — подобный душевный стриптиз был мне отвратителен.

Но в этой клинике, похоже, к беседам с психологам относились строго и без них на операционный стол не укладывали.

Что ж, придется подчиниться.

Кабинет психолога оказался вовсе не таким, как я представляла это себе по американским фильмам. Никаких кушеток, бархатных занавесей и книжных полок от пола до потолка. Письменный стол у окна, два мягких кресла, сев в одно из которых, я утонула, как в облаке, и сразу почувствовала, что напряжение отпускает.

Сам психолог, представившийся Иваном Владимировичем, сел напротив в непринужденной позе, словно нам предстояла светская беседа о новинках кинематографа, например, а не сеанс с копанием в моей голове.

Мы говорили о каких-то ничего, по моему мнению, не значащих вещах, но внутри почему-то стало тревожно.

Чтобы отогнать это чувство, я принялась в упор рассматривать психолога, что ему совершенно явно не понравилось.

Он изо всех сил старался держать себя в руках, но то и дело ежился, переминал плечами и почесывал пальцем переносицу.

Меня это откровенно забавляло, и я продолжала развлекаться до тех пор, пока он вдруг не задал мне вопрос относительно личной жизни. Этого я не позволяла никому.

— Мне бы не хотелось обсуждать это, потому что вряд ли моя личная жизнь имеет отношение к предстоящим операциям.

— А вот это как посмотреть, — отозвался Иван Владимирович. — Вполне возможно, что ваш мужчина как-нибудь вскользь намекнул на то, что ему нравятся женщины с другим типом внешности…

— Послушайте, вы! — подскочила я в кресле, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в горло. — Вы ничего не знаете о моем мужчине!

— Так расскажите, — спокойно попросил психолог, но в его глазах я увидела тень испуга.

— Я не буду об этом говорить. А хотите, — неожиданно предложила я, подаваясь вперед, — хотите, я вам о вас расскажу?

— Ну, попробуйте, — благодушно кивнул Иван Владимирович.

— Вы расстегиваете верхние пуговицы на рубашке, чтобы придать себе более брутальный вид. На самом деле вы никакой не брутал, господин психолог, вы — маменькин сынок, живущий сейчас только с кошками. Да-да, не удивляйтесь. На ваших темных брюках шерсть двух оттенков, значит, кошка не одна, верно? Но вы старательно скрываете это, а шерсть только сзади, там, где вы не можете достать валиком для чистки. Но вам хочется казаться этаким мачо, потому вы сжимаете челюсти, щурите глаза и цедите слова сквозь зубы. Я пока не пойму, зачем вам это, но обещаю, что к концу наших сеансов непременно разберусь, — ласково пообещала я, наслаждаясь растерянным выражением лица психолога, явно не ожидавшего такой наблюдательности. — Так что, уважаемый Иван Владимирович, давайте уж определимся, кому из нас эти сеансы нужнее — мне, или, может быть, вам?

Он с большим трудом смог придать лицу прежнее волевое выражение, молча собрал со стола бумаги и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я откинулась на спинку кресла и захохотала впервые за несколько недель.

Вернувшись в палату, я зарылась головой под подушку и постаралась не заплакать.

Психолог всколыхнул во мне то, что я так старательно пыталась затолкать на самое дно и не тревожить. Алексей.

Господи, как мог этот напыщенный и глупый Иван Владимирович предположить, что Алексею была важна моя внешность?

Она у меня в порядке, и если бы не крайняя нужда, я не изменила бы в себе ни единой черточки. Но если я не сделаю этого, то рискую встретиться с Алексеем прежде, чем успею поквитаться с теми, с кем должна.

Черт… зачем я нагрубила этому психологу?

От него зависит, возьмут меня здесь на операцию или нет.

Можно, конечно, попытать счастья в других местах, в Москве, например, но у меня нет времени на поиски нового хирурга и клиники.

Да и эта Драгун внушила мне уверенность в том, что все пойдет как надо, если она возьмется за мое лицо. Придется, видимо, извиниться на следующем сеансе, ничего не попишешь.

На ужин я не пошла, отказалась и от предложения принести его в палату. Есть совершенно не хотелось.

Я посидела на подоконнике, попробовала почитать прихваченную из дома книгу — не пошло, сунула ее назад в тумбочку.

У меня имелось куда более интересное чтиво, и откладывать его уже нет смысла — надо начинать готовить материал, который Захар обещал пристроить в одно из крупных федеральных изданий.

Там хватит на целую серию статей, разоблачающих коррупцию в нашем городе.

Мы договорились, что я возьму псевдоним, который ни единой буквой не будет напоминать все, что я использовала до этого, чтобы выиграть хоть немного времени.

Разумеется, вскоре те, кому это интересно, поймут, чьих рук дело эти статьи, но до тех пор я успею закончить все и уехать.

Такого рода статьи — дело не быстрое, нужно тщательно все сопоставить, выверить до последней запятой, продумать интонации.

Я должна заложить «взрывчатку» так, чтобы после срабатывания детонатора мои цели накрыло разом и наверняка. Из-под этой груды обломков никто не должен выбраться. Так я вижу свою месть за смерть Алексея.

С бумагами я провозилась почти до трех часов, и это было только начало, всего лишь малая часть материалов, доставшихся мне в наследство от любимого мужчины.

В голове уже возникали строчки будущей статьи, и, чтобы не упустить ни одной хорошей фразы, я принялась набирать текст в ноутбуке.

Только бы ничего не сорвалось, только бы Захар не вздумал вдруг почему-либо отыграть назад.

У меня вся надежда на его связи, мне на такой уровень не пробиться, даже имея в активе ряд громких статей. Это не того полета птицы были, о ком я писала раньше. Администрация города — это не старые криминальные авторитеты…

Но я все равно сделаю это, чего бы оно ни стоило.

Я подремала всего пару часов, но утром чувствовала себя, к собственному удивлению, хорошо.

Работа всегда меня бодрила, даже если приходилось провести бессонную ночь, готовя срочный материал.

Главное — знать, что это все не зря. Цель — только это имеет значение, а пути ее достижения могут быть любыми.

Ну, кроме подлости и предательства, разумеется.

Сегодня я решила выйти к завтраку в общую столовую и оглядеться, что за контингент вокруг. Не то чтобы мне нужны были собеседники, но и знать, кто тебя окружает, тоже невредно.

Мания преследования, охватившая меня в первые дни после смерти Алексея, немного отступила, и я перестала видеть в каждом приближавшемся ко мне человеке врага, но окончательно тревога все еще не покинула.

Нужно все-таки заставить себя быть чуть более дружелюбной с теми же медсестрами и не смотреть волком на входящих ко мне в палату.

За завтраком в просторной столовой, больше похожей на хорошее кафе, я исподтишка присматривалась к сидевшим за столиками людям.

Первое, что бросилось в глаза, было то, что клиенты этого заведения предпочитали завтракать в одиночку.

За каждым столиком сидел кто-то один, причем старался занять место спиной к двери, если расположение столика это позволяло.

Много молодых женщин — ну, с этими все ясно, жертвы моды на пластику. Но были и люди, по-настоящему нуждавшиеся в операциях.

Я заметила мужчину средних лет со следами ожогов на лице и руках, мальчика лет двенадцати с белыми заклейками на щеке, молодого парня с почти полностью упрятанным в повязку лицом. И еще я вдруг поняла, что никто тут не таращится друг на друга, не поднимает глаз от тарелок, а, поев, все быстро уходят из столовой, чуть опустив голову и глядя в пол.

Ну, понятно — те, кто пришел в эту клинику, много лет жили с комплексами. А, кроме того, не каждому приятно, когда его лицо в повязках рассматривают.

Скорее бы уже и мне оказаться в послеоперационном периоде, это хоть как-то приблизило бы меня к конечной цели.

Аделина

По дороге домой я все думала о своем разговоре с психологом и сопоставляла его слова с тем впечатлением, что сложилось у меня о Казаковой.

Возможно, она действительно не та, кем пытается казаться — во всяком случае, мне показалось, что она не настолько глупа, чтобы испытывать комплексы из-за искривленной носовой перегородки.

Наоборот, в разговоре Казакова выглядела умной и даже расчетливой, с твердым стержнем, а такие люди обычно добиваются своего.

Возможно, у нее есть какие-то причины скрывать свои истинные намерения, но мне, как врачу, до них дела быть не должно.

Самое же странное заключалось в том, что психолог говорил с плохо скрываемой обидой, что показалось мне довольно необычным.

Покойный Евгений Михайлович всегда говорил, что испытывать личные чувства к пациенту нельзя, а для психолога так и вообще преступно. Все, что произносит пациент в кабинете специалиста, никак не должно затрагивать эмоциональную сферу этого специалиста — иначе можно выгореть раньше, чем придет срок.

А Иващенко, похоже, устроен иначе.

Я вдруг подумала, что и Матвей в свое время начал принимать истории пациентов слишком близко к сердцу, и дело вовсе не в ранении — это не оно мешает ему снова войти в операционную.

Матвей сгорел изнутри, потерял уверенность, перестал чувствовать в себе ту силу, которая раньше заставляла его становиться к столу и исправлять то, что необходимо исправить.

Мне непременно нужно поговорить с ним об этом.

Я не смирюсь с тем, что муж решил отказаться от практической деятельности в пользу преподавания. Нет, учить других важно, но это точно не должен делать Матвей Мажаров — у него совершенно другое предназначение в этой жизни. Он — хирург, которому дано, как говорила моя мама, и таких мало.

В конце концов Матвей сам потом пожалеет, что потратил время на то, чем заниматься был не должен. А разочарование в себе — самое страшное, что может вообще случиться с человеком.

Матвея я обнаружила в кабинете.

Он сидел за компьютером, буквально завалив весь стол книгами, потрепанными тетрадями и блокнотами.

— Ого, — протянула я, подходя к столу и рассматривая то, чем он был завален. — Это что?

— Составляю конспект занятий, — пробормотал Матвей, не отрывая взгляд от монитора. — Ты голодная? Подождешь минут двадцать, я закончу, и будем ужинать?

— Подожду. Можно, я здесь посижу, не помешаю?

— Конечно, нет.

Я села на диван в нише между книжных полок, подобрала под себя ноги и, положив голову на спинку, закрыла глаза.

Мерное щелканье клавишей довольно быстро убаюкало меня, и я задремала.

Мне снилась мама, точно так же, как Матвей, сидящая за столом в кабинете, обложившись книгами, записями и какими-то рентгеновскими снимками и фотографиями.

Я любила сидеть у нее в кабинете с какой-нибудь книжкой, пока мама готовилась к лекциям и семинарам, составляла планы для студентов.

Мне не разрешалось отвлекать ее, потому я затихала в углу, как мышка, но зато видела маму — мне так не хватало ее внимания.

Она была вечно занята, вечно уставала, много работала и мало спала, разумеется, ей было не до воскресных прогулок с детьми в парке, и мы с братом справлялись с этим сами, как и со всей домашней работой — мама берегла руки.

Я рано стала взрослой, но никогда не обвиняла в этом маму, наоборот — я была ей благодарна. Она не носилась со мной, не направляла, скорее наоборот, я попала в профессию вопреки ее мнению и состоялась в ней тоже без маминого участия или одобрения. Возможно, будь все иначе, результат тоже бы отличался от нынешнего.

… — Деля, проснись, — голос мужа звучал откуда-то издалека, словно через вату.

Я сонно заморгала, попыталась встать, но руки Матвея удержали меня:

— Не подскакивай ты так резко. Устала за день? — он поцеловал меня в нос, поправил волосы. — Как там Оксана? Все сделали?

— Оксана в своем репертуаре, — сказала я, потягиваясь. — Обвинила меня в том, что я пытаюсь облагодетельствовать ее против желания.

— Чем же? Тем, что денег не возьмешь?

— Ты откуда знаешь?

— А что тут знать? — улыбнулся Матвей. — Очень сомневаюсь, что ты выставишь счет за пребывание в клинике единственной подруге, да еще и по поводу довольно пустяковой манипуляции.

— Не понимаю, что ее так зацепило. Может, я действительно не права, а? Может, мне стоило хоть раз ее проучить?

— Это бесполезно, ты ведь и сама понимаешь. Тебе остается только молча терпеть — или раз и навсегда отказать. Тихо! — прижав палец к моим губам, предостерег Матвей. — Я знаю, что ты скажешь, потому и повторю — тогда терпи. Все, идем ужинать.

За столом я исподтишка наблюдала за мужем, пытаясь найти в его лице или манере поведения что-то, позволившее бы мне начать разговор о мучивших меня предчувствиях. Но Матвей казался абсолютно довольным и спокойным.

Получалось, что я испытываю куда большие моральные терзания по поводу перемен в его жизни, чем он сам.

Может, со свекровью поговорить?

Мы не особо сблизились с ней за это время, но все-таки она знает сына лучше и сможет подсказать мне, как правильно себя повести, чтобы и помочь, и не задеть его гордость.

Уже ночью, когда мы лежали в постели, Матвей вдруг спросил:

— Ты еще не приняла окончательное решение по поводу Казаковой?

— Пока нет. Жду отчет психолога, а он что-то… даже не знаю, как объяснить.

— Деля, послушай меня — откажись.

— Мы договаривались не тащить работу на дом, — напомнила я шутливым тоном, однако в душе мне было очень неприятно.

Матвей довольно бесцеремонно пытался надавить на меня, хотя осуждал подобное желание во мне.

— Я и не тащу. Я просто прошу тебя сделать так, как я прошу. Поверь — потом спасибо скажешь.

— Я не хочу это обсуждать.

— Можешь не обсуждать.

Матвей отвернулся от меня и через несколько минут уже ровно посапывал, а я смогла уснуть только под утро.

А за завтраком мне позвонил Васильков и велел, бросив все, мчаться в больницу.

— В чем дело?

— Приезжай — узнаешь, — и он бросил трубку.

Я выскочила в коридор, предчувствуя неладное, и заметалась, ища ключи от машины.

Матвей, прислонившись к косяку, наблюдал за мной:

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Ты ключи мои не видишь?

Матвей оттолкнулся от косяка, подошел к вешалке и снял связку с крючка:

— Вот они. Ты все-таки подумай над тем, что я вчера сказал.

— Ты издеваешься?! — заорала я, не в силах сдержаться. — Мне ехать надо, там что-то серьезное, раз Васильков позвонил, а ты со своей паранойей! Матвей, ну в самом деле!

— Успокойся! — тихо приказал он, перехватив меня за руки и сильно сжимая запястья. — Тебе за руль садиться.

— Отпусти! — я попыталась вырваться, но Матвей держал крепко.

— Я отпущу. Но ты успокоишься, выдохнешь и придешь в себя.

— А ты никогда не будешь указывать мне, что и как делать в клинике! Ты там даже больше не работаешь!

Матвей немедленно разжал руки, резко повернулся и ушел в кухню, захлопнул за собой дверь, а я вылетела на площадку и, не дожидаясь лифта, побежала вниз по ступенькам, даже не успев понять, что ударила мужа в больное место.

Анастасия

Павел ждал меня в кафе, поднялся из-за столика, на котором лежал букет красных роз.

«Надо же, запомнил, какие я люблю», — внутренне растаяла я.

Захар уже давно перестал оказывать мне вот такие мелкие знаки внимания, которых хочется любой женщине. А я ведь живая, мне все еще важно чувствовать себя желанной…

— Ты чудесно выглядишь, — сказал Павел, поцеловав меня в щеку и отодвигая стул, чтобы я могла сесть. — И оттенок волос новый…

Господи, Захар не заметил бы даже кардинальных перемен — стань я, к примеру, блондинкой, он бы ни за что не понял, что случилось, а Павел отметил даже легкий нюанс цвета, всего на тон темнее…

За кофе мы разговаривали, кажется, обо всем, но в основном о предстоящем переезде Павла. Он присматривал квартиру, но пока не мог определиться, где именно хочет жить.

— Все будет зависеть от местоположения офиса. Не хочу мотаться через весь город и терять в дороге время, которое смогу провести с тобой, — говорил он, держа меня за руку, и мое сердце переполнялось каким-то новым чувством к нему.

Я вдруг поняла, что готова совсем уйти от Захара — хоть сейчас.

Я могу жить на съемной квартире, лишь бы рядом был Павел.

— Сперва, конечно, будет трудновато, придется снимать, — словно услышав мои мысли, сказал он. — Но со временем купим свою.

— Откуда столько денег?

— Ну, ипотеку же можно взять.

— Я не работаю, — напомнила я, внутренне съежившись.

— Но это ведь временно. Найдем что-нибудь, — уверенно отозвался Павел, и я не стала пускаться в долгие разъяснения о том, что за десять лет не получила ни одного мало-мальски стоящего предложения. — Главное, что мы сможем быть вместе, правда? — он поднес мою руку к губам и поцеловал.

Мне уже давно не было так легко, как этим вечером.

Я не испытывала неловкости, непринужденно общалась, даже смеялась, чего не делала уже очень давно. И с каждой секундой во мне крепла уверенность — надо решаться, надо уходить, разводиться, потому что вот он, мой единственный оставшийся шанс хоть какое-то время пожить с человеком, которому я не безразлична.

Я ведь еще молодая, почему же должна киснуть в четырех стенах рядом с тем, кто давно уже не воспринимает меня как женщину?

Павел пошел провожать меня, и я, взвесив все, решила, что приглашу его к себе — а там будь что будет. По дороге опять разговаривали, и как-то случайно всплыло имя Стаськи — не помню даже, в каком контексте, кажется, что-то о подругах говорили.

— Погоди, как фамилия? — переспросил Павел.

— Казакова, а что?

— А она не журналист случайно?

— Не случайно. Она журналист, и весьма хороший. А что?

— Да так… показалось, что слышал.

Зайти ко мне Павел отказался, но сделал это так мягко и деликатно, что я даже не почувствовала отказа и не обиделась. А уже лежа в постели вдруг вспомнила, что он живет в том же городе, что и Стаська.

Павел обещал позвонить утром, но мой телефон молчал до самого обеда, и тогда я рискнула и написала сообщение сама. Ответа тоже не последовало.

Я слонялась из угла в угол, не в силах заняться хоть чем-то, чтобы не быть застигнутой врасплох — вдруг Павел позвонит и скажет, что хочет увидеться. Тянулись часы, а звонка не было.

Внезапно мне пришла в голову мысль — а что, если с Павлом что-то случилось? Ведь бывает всякое — мог попасть под машину, например, или стать жертвой нападения.

От этого стало еще хуже.

К моменту, когда телефон зазвонил, я уже успела придумать пару кровавых историй с участием Павла.

Схватив трубку, я увидела на экране незнакомый номер и с замирающим сердцем нажала кнопку ответа:

— Да, я слушаю.

— Привет, — прозвучал в трубке сиплый голос Стаськи. — Как дела?

— А, это ты… — я даже не смогла скрыть разочарования.

— А ты кого ждала?

— Неважно… Стась, если ты просто поболтать, то перезвони попозже, а?

— Важный звонок?

— Ну, точно важнее, чем просто переболтушки, — господи, зачем я это сказала? Но было уже поздно.

Стаська сбросила звонок, и все мои попытки тут же перезвонить и извиниться разбились об автоматическое «абонент отключил телефон». Обиделась…

Павел так и не позвонил.

Я просидела дома до глубокой ночи, даже за молоком не вышла, завтра придется пить кофе с сухими сливками, чего я не люблю. Но я боялась оказаться не дома, когда Павел позвонит — вдруг бы он захотел приехать.

Со мной никогда не случалось такого — чтобы влюбиться в человека, с которым едва знакома и виделась всего раз десять. Но в Павле я почувствовала родную душу, человека, которому можно довериться, с которым у меня возможно какое-то иное будущее, чем с Захаром.

Он не позвонил, не приехал…

Я провела бессонную ночь, мучаясь догадками и в глубине души чувствуя вину перед Стаськой за то, что так грубо ей ответила.

Телефон у нее был выключен, так что извиниться я не могла, и это тоже расстраивало. Надо же, как опять все разом навалилось…

Утром неожиданно приехал Захар, открыл своим ключом, и я испугалась — об этом совсем не подумала, а вдруг бы у меня остался Павел, тогда что? Хотя… наверное, так и лучше было бы — ничего не надо объяснять. Но Захар и так никаких объяснений не хотел, он приехал за какими-то книгами, которые долго искал в шкафу.

Со мной только равнодушно поздоровался, скорее по привычке.

Меня это задело:

— Я что, пустое место?

— Ты что-то сказала? — пробормотал он, не переставая перебирать книги на полке.

— Ничего.

Я заперлась в ванной и просидела там до тех пор, пока Захар не ушел.

Телефон молчал по-прежнему, Стаська тоже не подключилась.

Старый ее номер был заблокирован, и я совершенно не представляла, как теперь с ней вообще связаться. Только ждать, когда сама позвонит. Опять ждать.

Я только и делаю последние десять лет, что постоянно чего-то или кого-то жду. И при этом все равно никому не нужна.

Подруга обиделась, муж ушел, кавалер пропал. Даже мама не звонит второй день.

Если я умру в этой квартире, меня даже не сразу хватятся — если только Захару срочно понадобится что-то, и он приедет из пригорода.

Эта мысль оказалась совершенно невыносимой, и я заплакала от жалости к себе. Как же это страшно — быть живой, но никому не нужной…

Павел не позвонил ни вечером, ни на следующий день, и я перестала ждать звонков, решив, что сама тоже не позвоню.

Значит, не судьба.

Но внутри все равно теплилась надежда — ну ведь не мог человек говорить такие слова просто так, чтобы забить паузу в разговоре… Нет, так не бывает. Просто он занят — или что-то случилось.

Станислава

…— а вы всегда занимались тем, что хотели? — психолог сегодня не сидел в кресле напротив меня, а расхаживал по кабинету, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я, конечно, извинилась за вчерашнее и увидела, что он благодарен мне за это, хотя и старается не подать вида.

Сегодня Иван Владимирович решил построить разговор иначе и зашел с другой стороны, обратился к моей профессиональной деятельности.

Я старалась быть все время начеку и не сболтнуть лишнего, старалась аккуратно строить фразы и говорить ровным голосом.

— Конечно. Мне нравилось писать, я и в школе этим занималась.

— И никаких других вариантов не рассматривали?

— Нет. Я хотела быть журналистом, а не актрисой или певицей. Кстати, даже хорошо, что не певицей, правда? — пошутила я, стараясь, чтобы это выглядело непринужденно. — С таким голосом, как сейчас, я бы быстро работы лишилась. И психологические проблемы, наверное, посерьезнее были бы, да?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, когда у тебя теряется возможность делать то, о чем ты всегда мечтала, наверное, тяжело это принять? А артисты — люди экзальтированные, склонные к преувеличению, так ведь?

— Творческие люди, как правило, все в той или иной степени подвержены этому. Разве у вас не бывает кризисов? Моментов, когда не пишется? Или когда вы себя заставляете, потому что надо?

Я чуть было не ляпнула, что последние несколько лет могу позволить себе писать только то, что хочу, и устанавливать сроки, которые удобны мне, но вовремя прикусила язык.

Я не стремилась афишировать в клинике истинное положение вещей, не хотела, чтобы кто-то знал, что имя мое довольно известно — к счастью, фамилия распространенная, а для кое-каких расследований я и вовсе использовала несколько псевдонимов.

— Конечно, — медленно кивнула я. — Но в такие моменты мне хорошо помогает зарядка и горячий крепкий кофе.

Это было чистое вранье, и, будь психолог чуть внимательнее, он бы сразу это понял.

В моменты, когда у меня «не шел» текст, я становилась настоящей фурией, могла методично переколотить чашки, переломать все стоящие в стакане на письменном столе карандаши, изорвать в клочки все бумаги, подвернувшиеся под руку.

Алексей, заставший меня однажды в такой период, никак не мог поверить, что подобное вообще возможно.

Мне потом было очень стыдно, но только такие вспышки давали мне возможность расслабиться и настроиться на нужный лад.

— Нужно поискать знакомых на складе посуды и канцтоваров, — смеялся потом Алексей. — Если ты будешь уничтожать все в таких масштабах, нужно где-то это снова пополнять.

Но этого я психологу, понятное дело, рассказывать не стала.

— Скажите, Станислава, вам никогда не хотелось замуж? — вдруг спросил психолог, рассчитывая, видимо, застать меня врасплох внезапной сменой темы.

Я чуть не рассмеялась — как ребенок, ей-богу, ну что за вопросы…

Неужели он считает, что меня можно сбить вот таким поворотом?

Я привыкла разговаривать с такими людьми, что рядом с ними несчастный Иван Владимирович просто беззубый котенок.

Когда берешь интервью у человека, за плечами которого порядка пяти организованных убийств и еще много всего интересного, то быстро учишься реагировать на слова и быть начеку.

— Замуж мне никогда не хотелось, иначе я непременно бы там побывала.

— А почему?

— Ролевая модель такая была, — с улыбкой отозвалась я. — Воспитывалась в однополой семье — мама и бабушка.

— А отец?

— Отец умер, когда мне было три года, я его совсем почти не помню. Мама замуж больше не вышла, не хотела, чтобы чужой человек меня воспитывал. Так что я с детства привыкла не рассчитывать на мужчину.

— И вам не хотелось что-то изменить в сложившейся системе?

— А зачем ломать эту систему? Сложилась как сложилась. Я привыкла.

— А ваши подруги?

— Что — подруги? У меня только одна по-настоящему близкая подруга, надеюсь, вы не станете просить объяснить, что я в это вкладываю.

— А было бы любопытно услышать.

Тут я решила немного открыться и высказать психологу то, что по понятным причинам не говорила Насте.

— Знаете, я иногда думаю, что и одной подруги бывает многовато. Дружба — это не о том, как кого использовать в своих целях. Мне, как бы это высокопарно ни прозвучало, нужен человек, с которым мне будет комфортно даже молчать, лежа в темноте на диване. Молчать — и человек поймет, о чем я молчу. Мне не нужен советчик — но иногда мне необходимо просто выговориться, и я сама найду решение, сама пойму, куда двигаться. А советы — нет, не нужны. И если я помогаю человеку, то никогда потом не напомню ему об этом и никогда не попрошу о какой-то услуге взамен, и, тем более, не жду, что человек из благодарности пожелает мне ее оказать. Это уже не дружба — когда вынужден помнить то, что тебе сделали, и что ты сам сделал. На фиг такую дружбу, дорогой Иван Владимирович, вам так не кажется?

— Что же такого сказала ваша единственная подруга, что вас настолько задело?

— А ничего особенного. Просто я поняла — я все время что-то должна и в чем-то виновата. Это трудно. Я предложила помощь, но, как выяснилось, не такую, как от меня ждали. Ну, простите — чем могла, так сказать. Словом, это вообще не тема для дискуссий, это я так… для примера.

— Вы покурить хотите? — вдруг спросил Иван Владимирович, и я удивилась:

— С чего вы взяли?

— Вы стали чаще теребить прядь волос и трогать кончики пальцев, — улыбнулся он. — Думаю, на сегодня достаточно. Завтра в это же время.

— И долго мы еще будем… вот это все? — спросила я, поднимаясь из кресла.

— Ровно столько, сколько понадобится мне, чтобы составить мнение о вас. До завтра, Станислава Юрьевна.

Я вернулась в палату, какое-то время мерила ее шагами от стены до окна и обратно и все время думала, прокручивая в голове разговор с психологом.

Нет, я не допустила ошибок.

А теперь мне нужно позвонить Глебу и аккуратно прощупать почву. Нужны новости о происходящем в кулуарах мэрии, а кто, как не Глеб, может мне рассказать об этом?

Как ни крути — референт одного из заместителей мэра непременно в курсе того, что говорят и что делают в мэрии.

Но внутренний голос подсказывал — не верь никому, будь осторожна.

Значит, надо придумать что-то совсем убойное. В запасе имелось несколько сим-карт, купленных в Москве у метро — этому трюку меня тоже научил один из бывших интервьюируемых, недорого и безопасно, сделал звонок и выбросил, карты эти ни на кого не зарегистрированы.

Но меня смущало другое.

Я не могу пользоваться своими телефонами, так как не уверена, что их не прослушивают. Воткнуть «шпиона» можно за пару минут, а мои аппараты нередко оставались то на столе в редакции, то в той же мэрии, если нас просили их сдать на время пресс-конференции, например.

Словом, на всякий случай лучше воспользоваться и чужим аппаратом, но делать это тоже нужно не здесь, а откуда-то из поселка, допустим.

Я переоделась в платье и балетки, привела в порядок лицо и волосы и направилась на пост.

Дежурила Люба — мы с ней успели познакомиться в первый мой день здесь.

— Любочка, скажи, а мне, как человеку без свежих рубцов на лице, дозволено в поселок прогуляться? — небрежно спросила я. — Тут ведь недалеко?

— Минут пятнадцать-двадцать, если быстрым шагом. Но там смотреть нечего.

— Да я и не на экскурсию, — нужно было срочно придумать правдоподобную причину, иначе я буду выглядеть глупо и странно. — Там ведь есть магазин?

— Конечно.

— Ну, вот… мне бы… по дамским надобностям, понимаешь? — я перешла на шепот. — Ко мне приехать некому, а в вашей аптеке не тот ассортимент… — кажется, мне даже удалось разыграть смущение от разговора на столь деликатную тему.

— А-а! — улыбнулась Люба. — Так бы и сказала. Я сейчас пропуск тебе попрошу, это разрешается.

Она позвонила в ординаторскую и попросила дежурного врача выписать на мое имя разовый пропуск.

— Вот, готово. Ты не торопись, его вынесут на ворота минут через тридцать, так что подойдешь, фамилию скажешь, тебе откроют и пропуск на руки дадут, обратно пойдешь — сдашь.

— Спасибо, Любаня! — с чувством произнесла я. — С меня конфеты.

— Лучше шоколадку, темную.

— Договорились. Пойду пока в парке погуляю.

Я вышла из корпуса и побрела по аллее в сторону ворот. Помнится, там был небольшой пятачок со скамейками, посижу там, подумаю.

До поселка я добралась довольно быстро, оказалось, что это совсем не так далеко, как показалось мне в первый день.

Аккуратный поселок, чистенький, цветы в палисадниках.

Я нашла кафе, потопталась у входа, продумывая легенду, потом, поплевав на палец, чуть размазала тушь под глазами, зажала в кулаке сим-карту и вошла в помещение, сразу направляясь к бару.

Там, на мое счастье, оказался молодой парень в белой рубашке с короткими рукавами и в черном длинном фартуке.

— Молодой человек, — картинно всхлипнув, обратилась я к бармену, — вы мне не поможете? Разбила телефон, вот просто вдребезги, даже собрать нечего было… а я не местная, мне бы в город…

— Ну, а я чем могу помочь? — буркнул парень.

— Вы не дадите мне свой телефон, я бы сим-карту поменяла на пару минут, а? Ни одного номера наизусть не знаю… — в доказательство я протянула ему разжатую ладонь, на которой лежала сим-карта. — Пожалуйста… я вам заплачу, хотите? Скажите, сколько.

— Да ладно… — отмахнулся парень и выложил на стойку потрепанный телефон с надколотым экраном. — Сама поменяешь или помочь?

— Я умею… спасибо… я вот тут сяду, ладно? — я показала на столик, находившийся напротив стойки.

— Валяй, садись, где удобно. Не думаю, что ты на мою мобилу позаришься, — улыбнулся он. — Кстати, меня Борисом зовут.

— Настя, — сказала я, даже не успев понять, что представляюсь именем подруги.

— Кофе-то будешь, Настя?

— А… давай. На свой вкус свари, пожалуйста, — пробормотала я, завладев телефоном — мне было уже не до кофе и вообще ни до чего.

Поменяв сим-карту, я набрала номер Глеба.

Долго шли гудки, потом он ответил сонным голосом:

— Алло.

— Привет.

Глеб моментально очнулся:

— Стаська?! Господи, Стаська, ты жива! Где ты? Я оборвал все твои телефоны, ни один не отвечает!

— Не тараторь, — оглянувшись на бармена, попросила я. — Расскажи лучше, что там у вас?

— Да у нас все нормально. Ты-то где?

— Нормально — это как? — проигнорировав вопрос о местонахождении, настаивала я.

— Ну, похоже, дело на Вершинина закроют в связи со смертью обвиняемого. Так что все, можно сказать, улеглось. Стаська, ты все-таки где?

«Что ж ты так впился-то в меня с этим вопросом, а?» — подумала я, а вслух произнесла:

— Я в порядке, Глебушка, только в каком-то случайном, похоже.

— Стася, скажи, где ты, и я приеду. Тебе не надо быть сейчас одной.

— Все, Глеб, мне пора, — я сбросила звонок и сразу же вынула сим-карту.

Количество вопросов, заданых мне Глебом, настораживало.

Вернее, это был всего один вопрос, повторявшийся рефреном.

Глеб не спросил, что со мной, как я себя чувствую, не нужна ли мне помощь — нет, его интересовало только то, где я нахожусь. И это могло сказать только об одном — меня хватились. А раз хватились — значит, ищут.

Ищут, потому что понимают, у кого могли оказаться документы, из-за которых, собственно, и погорел Алексей Вершинин.

Ну что ж… это вполне логично.

Странно другое — что Глеб ведет себя не как старый друг, а как ищейка. Неужели я в нем ошиблась?

Я всегда считала его надежным, но, кажется, никому нельзя верить, даже друзьям. Когда в дело вмешиваются власть и деньги, практически всякой дружбе приходит конец.

Думать так о Глебе было отвратительно, но очень уж странно он стал себя вести с момента гибели Алексея.

Кстати, Вершинину он никогда не нравился.

Алексей считал, что Глеб влюблен в меня, потому и трется постоянно рядом, потому и подкидывает иногда кулуарные сплетни из мэрии.

— Сама подумай, Стасенька, зачем ему рисковать, сливая тебе то, что совершенно точно может знать только сотрудник аппарата? Думаешь, при желании никто не вычислит, кем же на самом деле является таинственный «источник в мэрии»? — говорил Алексей, когда я пыталась доказать, что нас с Глебом связывает только дружба и — иногда — сотрудничество. — Нет, дорогая, тут что-то другое. Рисковать положением может только слепо влюбленный человек.

Я хохотала — подобная мысль казалась мне абсурдной.

Глеб был совершенно не в моем вкусе, высокий худой блондин с белесыми ресницами, которыми он смешно хлопал, если волновался.

Глеб годился только на роль друга и никак не тянул на мужчину моей мечты.

Я иногда могла скоротать с ним случайно выдавшийся свободный вечер, если Алексей куда-то уезжал.

Глеб дарил мне цветы, провожал домой, если, опять же, Алексей не мог заехать за мной. Однако все это была лишь дружба, не более. Но Вершинин придерживался своей версии, и я, в конце концов, устала его переубеждать.

— А вот и кофе, — бармен поставил передо мной высокий стакан с трубочкой и длинной ложкой на блюдце.

Аромат орехового сиропа приятно защекотал ноздри, высокая шапка пены сверху была чуть присыпана молотыми фисташками. Вкус тоже оказался на высоте, весьма неожиданно для кафе в поселке.

— Очень вкусно, — искренне сказала я, сделав глоток. — Ты, Боря, просто волшебник. Учился где-то?

— А то! — гордо кивнул бариста. — Школа в столице, между прочим. И пара мастер-классов.

— А чего ж здесь?

— Сама посуди — я тут король. Ко мне вон даже из модной клиники посетители приезжают, — гордо сказал Борис. — Знаешь клинику пластической хирургии?

— Откуда? — равнодушно пожав плечами, я сделала еще глоток.

— Очень крутое место. Говорят, там скоро место освободится, у них свое кафе, хочу попробовать.

Это мне не очень понравилось.

Почему-то я не хотела, чтобы место освободилось именно в тот период, пока я буду лежать в клинике. Не хватало еще, чтобы Боря появился там и узнал меня.

Мало ли как сложатся обстоятельства в дальнейшем, и мне совершенно не нужно, чтобы Боря кому-то рассказал, при каких обстоятельствах мы познакомились.

— Ну, удачи тебе, — допив кофе, пожелала я. — Сколько с меня?

— Сто пятьдесят.

— А что ж дешево так? — удивилась я. — Такой кофе в городе потянет на триста с лишним.

— Так то в городе, — подмигнул бармен.

Я расплатилась, еще раз поблагодарила Борю за услуги и, поправив макияж, вышла из кафе. Завернув за угол, вынула сигареты, закурила и неспешно направилась в сторону клиники.

Все, что хотела, я выяснила из телефонного звонка.

Кстати, надо бы запомнить, что Глебу больше звонить нельзя. Иногда лучше потерять друга, чем жизнь.

Аделина

Васильков встретил меня прямо на крыльце административного корпуса. Лицо его было хмурым и озабоченным, под глазами — синяки, и я вдруг вспомнила, что дяде Славе уже шестьдесят два, ночные дежурства, похоже, не идут ему на пользу, но он ни за что не сознается в этом. Надо бы обсудить с ним график…

— Ну наконец-то! — Васильков щелчком направил сигарету в урну и вдруг крепко обнял меня, притиснул лицом к лацкану халата.

— Погоди, — я аккуратно высвободилась и спросила: — Что произошло-то?

— Деля… словом, тут такая история, даже не знаю…

— Дядя Слава, ты не тяни кота за хвост, а? Говори.

— Подруга твоя предприняла попытку суицида, — казенно вывернул Васильков, а я почувствовала, как у меня заломило в висках, а перед глазами полетели мушки:

— Что?!

— А вот что слышала. Не представляю, как такое вообще могло произойти.

— Она жива?!

— Господи, Деля, да ты что?! Конечно, жива! — воскликнул Васильков, поняв, что я вот-вот упаду в обморок. — Ну-ка… — он поднял мою голову за подбородок и вдруг резко ударил по щеке. — Прости, детка, так надо, — снова прижав меня лицом к халату, пробормотал Васильков. — Пришла в себя?

Я всхлипнула. Мне совершенно не было больно от пощечины — я очень испугалась за Оксанку.

— Где она? — прогнусила я в халат Василькову.

— В палате у себя, где ей быть-то? Я индивидуальный пост там оставил, Женька сидела всю ночь, сейчас сменилась.

— Пойдем к ней.

Васильков крепко взял меня за руку, но я уже справилась с собой:

— Не надо, дядя Слава, спасибо. Все нормально. Он только головой покачал:

— Ты вся в мать.

— Рассказывай, что случилось.

— Если хочешь мое мнение, то все это — демонстрация. Дверь в палату не закрыла, таблеток наглоталась — но в пузырьке осталась ровно половина, там, конечно, снотворное, но оно легкое, и Оксана, похоже, об этом знала. И приняла препарат она не ночью, а примерно за пятнадцать минут до вечернего сестринского обхода — то есть с расчетом на то, что Женька непременно ее найдет, когда будет по палатам ходить.

— Откуда у нее снотворное?

— Ну, это ты не у меня спрашивай. У нас такого, кстати, нет.

— Ты разговаривал с ней? Она хоть что-то сказала?

— Это после промывания желудка? — усмехнулся Васильков. — Не думаю, что в тот момент я казался ей хорошим собеседником.

Мы остановились у дверей палаты, где лежала Оксана, и я попросила:

— Давай я сама дальше? Спасибо за все.

— Ты только сразу с порога не ори, это бесполезно сейчас. Пусть немного в себя придет, потом поговоришь.

— Лучше психологу скажите, чтобы сюда пришел.

Васильков кивнул и пошел на пост, а я, набрав полную грудь воздуха и шумно выдохнув, взялась за дверную ручку.

Оксана лежала на спине, руки ее были фиксированы к раме кровати мягкими ремнями. Она спала, глаза ввалились, нос заострился, но дыхание было ровным. Медсестра Надя сидела на табуретке у окна и читала книгу. Увидев меня, она вскочила, но я прижала палец к губам и жестом попросила ее выйти. Надя кивнула, зажала книгу локтем и тихонько вышла из палаты.

Я присела рядом с кроватью на табуретку и задумалась. Что заставило мою подругу сделать это? Как она вообще додумалась наглотаться снотворных? В чем причина? Хотя тут мне, кажется, все было понятно — наверняка очередной неудачный роман. Если Васильков прав, то демонстрация эта не на нас была рассчитана, а на конкретного человека — именно ему Оксана потом будет предъявлять свою попытку самоубийства как вину, именно от него станет требовать заботы и обещаний быть вечно рядом, а не то… Господи, как меня тошнит от этого… Я очень люблю Оксану, но никогда не могу понять ее поведения, ее поступков. Наверное, мы с ней очень уж разные, чтобы я могла понять это. Иногда я называла ее в шутку «женщиной-жвачкой», объясняя это сравнение Оксаниной привычкой прилепляться к мужчине и потом еще долго тянуться за ним после расставания, пытаясь вернуть. Подруга обижалась, но всегда признавала, что я, пожалуй, права. Однако менять что-то в своем отношении к мужчинам она не собиралась, а я просто устала убеждать ее в необходимости таких изменений.

Заметив, что Оксана открыла глаза и увидела меня, я, не поворачиваясь, спросила:

— Ну, и кому посвящалась постановка?

— Ты его не знаешь… — прошелестела Оксана, облизывая губы.

— Но, чувствую, достойный человек, да? Ты в следующий раз весь пузырек пей, чтоб такого позора не было.

— Я хотела умереть… думала — усну, и все. Таблетки ведь — смерть легкая и не страшная…

— Угу, — кивнула я, еле сдерживаясь, чтобы не надавать ей пощечин. — Чего уж проще — лежишь вся в дерьме и моче, аромат королевский… Правда, красиво?

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Оксана, подтвердив догадку Василькова о возможной инсценировке.

— Ну, дорогая, ты физиологию, конечно, не изучала, а зря, на досуге почитай учебник, чтобы больше не попасть в неловкую ситуацию. Видишь ли, после смерти все сфинктеры в человеческом теле имеют тенденцию расслабляться, а это значит, что кое-какой… эээ… биологический материал неизбежно оказывается снаружи. Так понятно? И красивая утонченная смерть от таблеток — уснула, и все, — сразу превращается в менее приятный вариант. Но тебе-то, конечно, уже все равно. А вот тот, кому ты все это хотела бы продемонстрировать, чтоб локти кусал, гад, так вот он тебя застанет в весьма неприглядном виде. И именно такой ты отпечатаешься в его памяти. Вот и вся история. Не бывает красивой смерти, подруга. А если ты еще раз попробуешь провернуть подобный фокус на территории моей клиники, я с тобой церемониться не стану и упеку в психиатрию, усвоила? Заручусь поддержкой твоей матери — и привет. Так и заруби на своем носу, дура!

Не в силах больше держать себя в руках, я вскочила и выбежала из палаты.

Психолог зашел ко мне после беседы с Оксаной и только руками развел:

— Не вдаваясь в подробности, скажу — она совершенно адекватна. С моей точки зрения, у нее потребность в постоянном внимании, и она старается получить его откуда угодно и любыми способами, даже такими, как шантаж и угрозы собственному здоровью.

— И вы считаете, что у нее нет проблем? Если человек наносит себе вред, сопряженный с опасностью для жизни, то он уже по определению ненормален.

— Вы не так поняли. Она не причинит себе вреда в том смысле, чтобы здоровье серьезно пострадало. Она просто демонстратор. Такие аккуратненько вскрывают боковую венку на руке, чтобы вроде и кровь, но и не кровотечение, пьют таблетки — чаще безвредные и немного, открывают газ, но не забывают оставить распахнутой форточку, понимаете? — объяснил психолог. — Это не прекратится.

— Даже если она будет окружена вниманием круглые сутки семь дней в неделю?

— А вы представляете себе человека, способного отдавать себя кому-то настолько? Это ведь значит полностью отказаться от собственной жизни. Вам встречался кто-то, готовый пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы партнеру было комфортно? Мне лично — нет.

— Вот и мне — нет, — со вздохом подтвердила я. — Я давно ей говорила — прекрати это все, ну, нельзя влезть в жизнь другого человека и заместить там все собой, так не получится. Но она твердит — тогда мне никак не надо, надо только на моих условиях. Оксана не готова признать, что проблема в ней.

— Я бы не назвал это проблемой. Если хотите мое мнение, то это просто распущенность, избалованность. Она ведь не замужем?

— Уже нет. Но была много лет. Муж ее любил, многое прощал, но в какой-то момент вполне предсказуемо сломался и ушел, даже общаться не хочет.

— Я так и понял. Но я не сумел до нее донести мысль, что заполучить кого-то в свое полное распоряжение она, увы, не сможет.

— Это бесполезно, — я открыла окно и закурила, присев на подоконник. — Откровенно говоря, я не представляю, что мне с ней делать.

— Ничего, Аделина Эдуардовна, — Иващенко покрутил стоявшую перед ним чашку с кофе. — Вы ничего не сможете сделать. А чем больше будете пытаться, тем сильнее она начнет вас ненавидеть. Некоторых людей не спасти, понимаете? Им так комфортно — в этих постоянных поисках, в страданиях. Это их жизнь, и, видимо, нужно позволить им ее прожить.

— Думаете, мне легко видеть, что она делает со своей жизнью?

— Смиритесь. Вы не поможете.

— Вы такой пессимист, Иван Владимирович, даже странно, при вашем-то образовании и профессии.

— А, по-вашему, психолог всегда оптимистичен и бодр, потому что понимает, что и отчего в голове происходит? — усмехнулся он и вдруг почти незаметно прикусил губу, а по лицу пробежала гримаса боли.

— С вами все в порядке?

— Да, все нормально, — пробормотал психолог, глядя в чашку. — Я пойду, Аделина Эдуардовна. Кстати, я подписал разрешение на операцию Казаковой. Если вы настаиваете, я поработаю с ней еще, но точно вам говорю — это не имеет смысла. Вы, как я понял, тоже для себя все решили, так зачем тянуть?

— Кроме ваших подозрений, есть какие-то объективные причины для отказа?

— По большому счету нет. А мои подозрения, разумеется, в историю не вклеишь.

— Хорошо, я вас поняла, Иван Владимирович, — я спрыгнула с подоконника, погасила в пепельнице окурок и помахала рукой над столом, разгоняя облачка дыма. — Можете идти. И спасибо, что с Оксаной поговорили.

— Могу тоже продолжить, если вы настаиваете, — повторил он фразу, сказанную о Казаковой.

— Я подумаю и сообщу.

Психолог вышел. Я бросила взгляд на часы — время близилось к обеду, мне нужно просмотреть кое-какие документы и написать план завтрашней операции — предстояла сложная пересадка кожи. Ассистентом, пожалуй, Филиппа возьму, он в последнее время стал интересоваться именно этим направлением, так что ему будет полезно.

Телефон все время лежал экраном вниз — я так поступала всегда, чтобы потом, перевернув его, испытать радость от звонка или сообщения мужа. Не сегодня. Взяв в руки телефон, я не увидела ни пропущенных звонков, ни неоткрытых сообщений. Прекрасно… Но чего я, собственно, ждала после того, что сказала ему утром? Скорее бы уже начались занятия в институте, чтобы Матвей смог ощутить себя нужным. Я отлично понимала, как нелегко ему всякий раз провожать меня на работу и оставаться в квартире в роли домохозяйки. Я не требовала от него выполнения каких-то домашних дел, я бы и сама справилась, вернувшись, но Матвей по собственной инициативе взял на себя заботы о нашей семье. Я же всякий раз чувствовала себя довольно неловко и представляла, каково на самом деле мужу, привыкшему к совсем иной деятельности. Матвей, правда, говорил, что ему в удовольствие приготовить ужин, а все остальное продолжала делать приходившая трижды в неделю домработница, но я все равно надеялась, что, выйдя на работу, муж перестанет заниматься тем, чем не должен.

План операции я набросала довольно быстро, позвонила в ординаторскую и попросила Филиппа зайти. Мы обсудили все пошагово, немного повторили технику, Филипп задал пару интересовавших его вопросов и даже не попытался скрыть своей радости:

— Я сам постеснялся проситься ассистентом, — сказал он, закрывая блокнот, в котором делал пометки.

— Ну и зря. Если вам интересно это направление, так используйте каждый подобный случай, чтобы учиться и технику осваивать. Вы ведь не хирург-теоретик, правда?

— Я это учту. Еще раз спасибо, Аделина Эдуардовна.

— Спасибо скажете завтра, если в операционной не поссоримся, — улыбнулась я.

— Ну, мы с вами работали уже, думаю, ничего нового я о себе не узнаю, — рассмеялся и Филипп.

Когда он ушел, я решила закрыть окно и увидела на скамейке в самом начале аллеи Казакову, ее ни с кем было не спутать благодаря цвету волос. Она сидела согнувшись, опустив голову в сложенные на коленях руки, и, похоже, плакала.

Анастасия

Дни в пустой квартире стали еще более невыносимыми, чем в присутствии Захара. С ним можно было хоть парой слов перекинуться, теперь же я все время молчала и бродила по комнатам, как тень, бесцельно перекладывая вещи с места на место. От нечего делать перебрала все книги в огромном стеллаже, занимавшем всю стену в гостиной, отложила то, что можно было вынести вниз, на столик у комнаты консьержа, так в нашем подъезде было принято оставлять прочитанные книги, и их очень быстро разбирали. Такой буккроссинг… Расставляя протертые от пыли книги на полки, наткнулась на не так давно вышедшую работу Захара об истории русских революций. На обложке сзади была фотография мужа — Захар сидел на скамье у кирпичной стены и, забросив ногу на ногу, смотрел прямо на читателя. Я даже съежилась под его пристальным взглядом — надо же, никогда не замечала в нем способности вот так смотреть в самую душу. Было ощущение, что Захар словно спрашивает: «Ну что, дорогая моя, как тебе живется одной? Как тебе обретенная свобода? Не накушалась?»

Это было так больно… Как я могла мечтать о том, чтобы уйти от него? Ведь, по сути, Захар единственный близкий мне человек, который пытался что-то сделать для меня, который терпел мои капризы, по-своему заботился и никогда — в этом я была уверена — никогда не предал бы так, как я его. Я потеряла сперва Стаську, а теперь и его тоже и осталась совершенно одна. Я собралась поплакать, как услышала, что в кухне на столе звонит мобильный. Метнулась туда, на ходу врезалась плечом в дверной косяк, ушибла руку, охнула от боли и схватила трубку, даже не посмотрев, кто звонит.

— Настюша, добрый день, — полился из трубки голос Павла, и я вдруг заплакала:

— Где ты был?! Как ты мог пообещать и пропасть?! Пообещать позвонить — и исчезнуть, а? Что я должна была думать? Что ты меня бросил?

— Погоди… ты хоть выслушай сперва… — пытался пробиться сквозь мой словесный поток Павел, но я не хотела слушать, я хотела высказать все, что накопилось:

— Не хочу! Ты сказал — будем вместе, а потом пропал! Я уже все решила, а ты исчез и не позвонил! Как я могу тебе верить? Где ты был?

— Ты задаешь слишком много вопросов! — вдруг жестко перебил он. — Я пока не обязан отчитываться. Будем жить вместе, тогда и спрашивать сможешь. У меня были дела, сейчас я свободен и могу приехать, — уже другим, ласковым, как обычно, тоном проговорил Павел. — Хочешь, погуляем, такая погода хорошая?

Я умолкла и растерялась от такой перемены его настроения. Я не хотела гулять — сколько можно гулять, сколько можно выпить кофе, съесть пирожных, сколько уток накормить в пруду в парке? Мы не дети, чтобы дружить, держась за ручку. Если мужчине нравится женщина, он пытается хотя бы поцеловать ее, а Павел позволял себе лишь дружеские прикосновения губами к щеке. Я вдруг подумала, что, возможно, не так уж притягиваю его физически — толстая, высокая, неуклюжая… Но он убедительно говорил, что я — именно тот тип женщин, что ему всегда нравились… Тогда почему же он ни разу не сделал попытки сблизиться?

— Может, ты приедешь ко мне? — предложила я, и он сразу наотрез отказался:

— Нет, это невозможно.

— Почему? Я одна.

— Ты все еще замужем, Настя. Я не могу прийти в квартиру, где ты живешь с мужем, это неправильно. Мне будет неловко перед твоим мужем.

— Я не собиралась вас знакомить. И вообще — он у сестры сейчас живет.

— Дело не в том, где он живет сейчас, Настюша, — совсем мягко перебил Павел. — Дело в том, как я буду себя чувствовать в квартире, где он жил с тобой.

«Тогда пригласи меня к себе, — чуть не ляпнула я. — Можем к тебе в гостиницу поехать, что в этом дурного?». Но в глубине души я понимала, что говорить этого не стоит, чтобы не напугать Павла напором — у него может сложиться впечатление, что я озабочена постелью и умираю от желания оказаться там с ним. Пусть даже это так и есть на самом деле…

— А… что же делать? — произнесла я растерянно.

— Пойдем, говорю, гулять.

И я сдалась. Гулять так гулять, хоть вместе побудем.

Для очистки совести я попробовала в который раз набрать номер, с которого звонила Стаська, но он по-прежнему не отвечал. Было похоже, что она использует его только для звонков мне — никогда прежде Стаська не выключала телефон даже на полчаса. Она вообще очень изменилась с момента нашей последней встречи пару месяцев назад. Да, я понимаю — гибель любимого человека кого хочешь сделает другим и надолго выбьет из привычной колеи, но ведь даже со мной, человеком, знавшим ее много лет и всегда считавшимся близким, Стаська вела себя как с абсолютно чужой. Снова выслушав «абонент недоступен», я отложила мобильный и начала собираться.

Павел ждал меня у подъезда. Я уже собралась радостно кинуться к нему, как услышала за спиной:

— Анастасия Евгеньевна Лаврова?

Резко остановившись, я повернулась и увидела нашего участкового, а рядом с ним высокого молодого парня в светлых брюках и рубашке с коротким рукавом. В руках он держал черную папку.

— Да, это я. А в чем дело?

— Да вот следователь к вам.

Я опешила:

— Следователь? Ко мне?! А по какому, собственно… — тут у меня перехватило дыхание, и я невольно схватилась за горло, беспомощно оглядываясь на Павла.

Тот переводил взгляд с меня на следователя, потом на участкового и, кажется, тоже не мог понять, в чем дело. А следователь предложил:

— Мы не могли бы к вам в квартиру подняться?

— За… зачем? — выдавила я хрипло.

— У меня есть пара вопросов. Но если хотите, пришлю повестку. Просто подумал, что дома вам легче будет разговаривать.

В голове моей все завертелось со скоростью карусели с сорванным механизмом — того и гляди, все деревянные лошадки рванут с круга и ускачут к чертям, прихватив с собой остатки моего мозга.

— Да… конечно, да… сейчас… — беспомощно озираясь по сторонам, залепетала я, пытаясь вынуть из сумки ключи. — Паша…

— Я, Настюш, с вами пойду, пожалуй, — сказал он, но следователь сразу вцепился:

— А вы, простите, кем гражданке Лавровой приходитесь?

— Знакомый.

— Тогда вам удобнее будет ее здесь подождать. Погода хорошая, солнышко светит, словом, прогуляйтесь, дорогой товарищ, пока. Я ее долго не задержу, всего пара вопросов.

— Да скажите уже, в чем дело? — я наконец собрала в кучу своих «лошадок» и обрела способность соображать относительно здраво.

— Хотите, чтобы я при вашем знакомом рассказывал?

Я колебалась. С одной стороны, скрывать мне было нечего, но с другой… а вдруг что-то с Захаром? Эта мысль проколола меня от макушки до пяток как раскаленная спица. Я схватила следователя за руку, потянула за собой и у двери подъезда спросила шепотом:

— Что с моим мужем?

— Не знаю. А что с ним должно быть? — и мне стало немного легче.

Открыв дверь, я пропустила следователя в подъезд, участковый тоже вошел, а я с тоской посмотрела на Павла, который, легко пожав плечами, послал мне воздушный поцелуй и проговорил:

— Я позвоню вечером, ладно?

Я кивнула, в душе понимая, что, скорее всего, не позвонит, и вошла в подъезд.

В молчании мы доехали до нужного этажа, я открыла двери, впустила непрошеных гостей в квартиру и предложила располагаться в кухне — единственном месте в моем доме, которого я не стыжусь.

— Сварить кофе? — как-то машинально спросила я.

— Может, лучше просто водички? — попросил следователь, раскладывая на столе папку. — Очень жарко.

Я налила им по стакану воды, села в торец стола и посмотрела на жадно пившего следователя:

— Может, вы все-таки представитесь и скажете, что происходит? Я себя дурой чувствую.

— Пожалуйста, — он вынул из нагрудного кармана красную книжечку, развернул и поднес на уровень моих глаз.

«Матвейчук Максим Максимович», прочитала я. Печать, подпись… должность… место работы… он точно следователь, надо же. Я была готова к тому, что это какой-то розыгрыш, и очень рассчитывала, что это так и окажется.

— И что же вас привело в мой дом? — довольно высокопарно спросила я и разозлилась — ну, ей-богу, идиоткой выгляжу.

— Скажите, Анастасия Евгеньевна, когда и с какой целью вы посещали город Саратов?

— Саратов? — удивилась я. — Погодите… кажется, лет восемь назад, а что?

— А поточнее?

— Постойте… — я нахмурилась.

В Саратове я действительно была, там жила моя двоюродная сестра, и мы с Захаром ездили к ней на свадьбу, вот только, дай бог памяти, в каком же году это было… кажется, на самом деле восемь лет назад.

Именно так я и объяснила следователю. Он как-то недоверчиво посмотрел на меня:

— А два месяца назад?

— Точно нет.

— А если все-таки подумать?

— Не о чем тут думать. Два месяца назад ни в каком Саратове я не была, как не была ни в каком другом городе, поселке, деревне, — отчеканила я твердо. — Еще не сошла с ума, чтобы разъезжать по городам и не помнить этого.

— А как вы объясните факт наличия железнодорожных билетов на ваше имя? — спросил следователь, постукивая шариковой ручкой по столу.

— А вы уверены, что они на мое имя?

— Я умею читать.

— Похвально. Но ко мне это не имеет никакого отношения.

— Будьте добры, покажите ваш паспорт, пожалуйста, — попросил следователь, и я послушно пошла в коридор и там, уже вынимая из кармана сумки документ, вдруг вспомнила, о чем говорила Стаська. О, черт… да мои проблемы куда круче, чем сбежавший муж и мутноватый любовник… и ведь Стаська предупреждала, что нельзя, нельзя, нельзя говорить о том, что она рассказала! А самое главное, что я так и не удосужилась сменить на фиг этот долбаный паспорт, даже заявление об утере не написала, чертова ленивая дура! Рука сама собой нашарила дыру в подкладке, и я как-то машинально уронила паспорт туда. Решение пришло моментально.

Я вернулась в кухню и ошарашенно посмотрела на следователя:

— Послушайте… а паспорта нет…

— Как это?

— Он всегда лежит в этой сумке, а теперь его там нет! — истерично выкрикнула я и вывернула содержимое огромной сумки прямо на стол. Следователь и участковый отпрянули.

— Погодите… — вмешался участковый. — Но ведь у вас явно не одна сумка. У моей жены, к примеру, штук пятнадцать…

— У меня — три, могу принести две оставшихся, но они давно лежат в антресолях, я ношу их только зимой! Я уже четыре месяца хожу только с этой сумкой, и паспорт всегда лежит в ней!

Больше всего я боялась, что сейчас следователь попросит сумку. Но паспорт, к счастью, провалился под твердое дно и совершенно не прощупывался.

— А когда вы его видели в последний раз? — спросил следователь, аккуратно отодвигая мое дамское барахло, попавшее на его папку.

— Кажется… кажется, недели две назад, на почте, — нахмурив брови, произнесла я не очень уверенно. — Да, я была на почте, получала посылку… но я не могла его там оставить, меня операторы знают, уже позвонили бы… да и адрес ведь в паспорте есть…

— Даже если вы его потеряли, Анастасия Евгеньевна, это никак не мешало вам два месяца назад съездить в Саратов, — не отступал следователь.

О черт! Ну, что стоило подумать и не ляпать про две недели, а? Ну скажи ты, что давно не видела, а сколько — не помнишь! Полезла с конкретикой, дура!

— Погодите, — вмешался участковый. — А вы не оформляли на почте такую услугу, чтоб по коду получать, а не по паспорту? Моя вон оформила, теперь только успевает бегать за этим китайским барахлом…

— Стойте, стойте! — уцепилась я за эту мысль, как за соломинку, в душе поблагодарив участкового за такую подсказку. — Конечно! Никакой паспорт я не доставала на почте, мне же прислали код, я назвала, и оператор посылку выдала!

— Сколько цифр в коде?

— Что?

— Сколько цифр в присланном коде? — повторил следователь.

— Пять.

— Да, верно, пять, — пробормотал он. — Ладно, допустим. Название N-ск говорит о чем-то?

Это название говорило мне о многом. Это город, в котором живет Стаська и по удивительному стечению обстоятельств живет и Павел.

— Там живет моя подруга, — устало вывернула я. — Я была там лишь однажды, много лет назад.

— Удивительная вы женщина, Анастасия Евгеньевна, — протянул следователь, внимательно глядя на меня. — Везде-то вы бывали по одному разу и очень давно… не странно?

— Нет.

— Я так не думаю.

— Знаете что, Максим Максимович? — вскипела вдруг я. — Хотите, я вам объясню, как такое может получиться? Очень просто — когда человек нигде не работает, живет на иждивении мужа, не имеет собственных денег, у него крошечный круг общения — всего-то одна подруга, которая сама имеет возможность прилетать сюда несколько раз в год. У человека нет ничего в жизни, кроме мытья посуды, варки каши и стирки белья, понимаете? Ничего! И все мои поездки закончились в тот момент, когда я перестала работать в пресс-службе мэрии и перестала быть личным имиджмейкером у людей, способных оплатить такие услуги, это вам ясно?! Вот этой сраной сумке почти двадцать лет! — выкрикнула я, тряхнув потрепанной «Прадой» перед самым лицом немного растерявшегося следователя. — Где вы видели женщину, которая носит сумку двадцать лет?! Вон, у товарища участкового спросите! У его жены, как он сказал, их штук пятнадцать! У меня просто нет возможности раскатывать по городам и весям, понятно вам?!

Я задохнулась от собственного крика, на который сорвалась уже в конце, и заплакала от унизительного чувства — словно бы добровольно скинула с себя всю одежду перед незнакомыми людьми.

— Ну-ну… успокойтесь, не надо… — участковый поднялся и неловко обнял меня за плечи, что далось ему с трудом — его макушка едва доставала мне до груди. — Ничего, ничего… паспорт непременно новый выдадут, и жизнь, может, тоже поменяется… не плачьте…

Следователь, видимо, тоже был немного шокирован моим выступлением, а потому быстро собрал свои бумажки, застегнул папку и встал:

— Извините за беспокойство. Если еще понадобитесь — повесткой вызову.

Они попрощались и ушли, а я, закрыв дверь, рухнула на пол без сил. Даже плакать я больше не могла, только шумно дышала, по-прежнему держа в руках злополучную старую сумку с так удачно провалившимся под дно паспортом.

Станислава

Вернувшись на территорию клиники, я решила не идти сразу в палату, а посидеть немного на скамейке, подышать воздухом и подумать. Стены уже начинали давить, и, представив, сколько еще времени мне придется провести в палате после операций, я испугалась за свою психику. Долгое нахождение в замкнутом пространстве вызывало у меня панические атаки, с которыми я даже пыталась бороться при помощи медикаментов и невролога. Через пару лет лечения это прошло, но сейчас запросто может вернуться назад, а мне только приступов паники не хватало.

Скамейку я выбрала на солнечной стороне, вытянула ноги, откинулась на спинку и закрыла глаза. Внезапно передо мной возникло лицо Алексея. Я очень явно видела каждую черточку, каждую морщинку у глаз, легкую усмешку на твердых губах, темные брови, чуть горбатый тонкий нос. Я больше никогда не прикоснусь к нему, не поцелую, не прижмусь щекой к его гладко выбритой щеке. Ничего уже не будет. Как он лежал там, в своем кабинете, упав головой на стол, с безвольно висящей вниз правой рукой… Какая же у него была сила воли, чтобы вот так, рассчитав все, приставить к виску дуло и нажать на курок… Я раньше думала, что уйти из жизни — слабость. Нет, иногда это такая сила, которая есть далеко не у всякого.

Я заплакала, уткнулась лицом в колени и перестала замечать, что сижу на улице, что по аллее иногда проходят люди, которым, как ни странно, совершенно нет дела до рыдающей на скамейке женщины. Век равнодушных.

Мне вдруг неудержимо захотелось увидеть Настю. Захотелось, чтобы она приехала, чтобы сидела рядом. Мне не нужны были слова утешения, да и кто может утешить в таком горе… Я просто устала быть одна, и мне необходима была дружеская поддержка, потому что сейчас внутри сломалось что-то куда важнее костей. Кроме Насти, у меня нет никого.

Я вытерла глаза и отправилась в корпус, сменила там платье на спортивный костюм, взяла телефон и уединилась в самом дальнем уголке огромного парка, окружавшего клинику. Когда телефон поймал сеть, его буквально взорвало от потока сообщений о том, что звонила Настя.

Я набрала номер и приготовилась ждать, понимая, что обиженная подруга может не сразу снять трубку — или вообще не снять. Но Настя ответила.

— Господи, Стаська, да что же ты творишь?! — сразу накинулась на меня подруга. — Я два дня обрываю телефон! У меня тут такое…

Ну, разумеется… как я могла подумать, что Настя звонила поинтересоваться моим самочувствием? Конечно, у нее там такое, что она просто обязана вывалить на мою голову, совершенно не считаясь с тем, в каком я сейчас состоянии. Настя была удивительно черства в отношении других, но никогда не спускала подобного отношения к себе, требуя внимания, сочувствия и помощи. Я с трудом подавила в себе разочарование и злость и предложила:

— Ну, рассказывай, — раз уж понятно, что своими мыслями поделиться не придется.

— От меня ушел Захар.

— Куда ушел?

— Пока к Люсе, а дальше — не знаю.

Я не смогла понять, какие чувства испытывает моя подруга по этому поводу. Она всегда боялась потерять Захара, но последние пару лет в наших разговорах вдруг стали проскакивать новые интонации и непривычные для Насти фразы. Она как-то обмолвилась, что есть человек, к которому она бы с легкостью ушла от мужа. Я поинтересовалась кандидатурой, но подруга увильнула и перевела разговор, и я не стала продолжать расспросы дальше. Но похоже, что там все оказалось серьезнее. Или есть что-то еще. Захара я тоже неплохо изучила за годы знакомства, он Настю любил, хотя и не всегда понимал, и уйти просто так, ни с того ни с сего, он бы не решился.

— Если хочешь, чтобы я задавала вопросы, то я не буду делать этого, нет настроения, — вздохнула я и вынула из кармана пачку сигарет. — Хочешь поговорить — говори монологом, нет — давай прощаться, тянуть клещами не буду.

— Вот почему ты такая? — ухватилась за интонации Настя. — Ты совсем как моя мать — недобрая, нечуткая, совершенно без эмпатии! Я с тобой хочу проблемами поделиться, а ты…

«А я с тобой ничем поделиться не могу, — мысленно парировала я. — Ничем, хотя у меня так болит внутри, что, кажется, я вся состою из этой боли. Но я не могу тебе об этом сказать, потому что это ты у нас несчастная, это у тебя беда, у тебя проблема. А у меня ничего плохого не может произойти по определению — я ведь работаю, у меня есть какая-то жизнь. И даже то, что ты знаешь о гибели моего любимого человека, не заставляет тебя подумать, что мне может быть больно и плохо. Молодец, Настюша, а я зато без эмпатии и недобрая».

А Настя продолжала, уже всхлипывая:

— Ты, кажется, была права. Ко мне следователь приходил, спрашивал про поездки в Саратов и к тебе.

— А ты думала, что я пошутила? Мои источники не врут, им смысла нет. Ты заявление об утере паспорта написала?

— Н-нет, — выдавила Настя. — Завтра пойду.

— Какое «завтра», ты что, с ума сошла?! Да к тебе уже следователь пришел, ты что, совсем не понимаешь?! На тебя сейчас дело повесят по перевозке запрещенных веществ, и сядешь ты лет на семь! — заорала я, выронив изо рта сигарету. — Немедленно, прямо сию секунду собирайся и беги в ближайшее отделение, оно там недалеко у вас, насколько я помню!

— Не кричи… я не могу сейчас, я вся зареванная и опухшая.

— А полицейским это побоку! Ты можешь хоть раз в жизни послушаться и сделать так, как я сказала? Это не блажь и не желание поиздеваться, ты, похоже, не понимаешь, куда влипла!

— Не кричи, прошу тебя… я завтра схожу, обещаю. А ты лучше приезжай ко мне ночевать, а? Я боюсь одна…

— Я не могу приехать.

— Ты просто не хочешь! — выкрикнула Настя. — Тебе все равно, что я тут одна!

«А тебе все равно, что со мной происходит, — снова парировала я мысленно. — Тебе важно, как ты и как у тебя, и, наверное, это нормально — так заботиться о себе. Но я тоже живой человек, и мне сейчас очень плохо, я тоже не в состоянии думать о ком-то ещё. Мне бы самой поддержка не помешала».

— Настя, я не могу, — устало проговорила я, жалея, что вообще включила телефон и позвонила ей. — Не могу, потому что нахожусь в месте, откуда просто так не выйдешь.

— Это… это… — аж задохнулась Настя, и я поспешила успокоить ее:

— Нет, это не то, о чем ты подумала. Я в больнице, но не в городе. Больше ничего сказать не могу.

— Погоди… погоди, я, кажется, все поняла! — вдруг сказала Настя. — Я знаю, где ты. И знаю, кто тебе помог туда попасть. Вот скотина, а когда я просила мне морщину между бровей заколоть, сказал, что не будет обращаться с этим к врачам такого уровня… Но ты-то там что делаешь?

— Нос оперирую, дышать не могу много лет, сама ведь знаешь.

— И что, в вашем городе нет клиник, где перегородку носовую на место поставят?

— Настя, перестань. Значит, так было нужно.

— Разумеется, — с горечью отозвалась подруга. — Для человека, у которого кошелек набит зелеными банкнотами, нет ничего невозможного.

— Это ты о чем?

— Хватит, Стася. Я видела, как ты в кафе ночью рассчитывалась. Ты от меня что-то скрываешь, более того — ты в это Захара посвятила, а меня — нет. Ну ладно, значит, так должно быть. Правильно — с меня-то что взять, я домохозяйка, чем я могу тебе помочь?

Я больше не могла это слушать. Я ее очень люблю, но терпеть обвинения тоже не собираюсь. Сбросив звонок, я выключила телефон и закурила новую сигарету. Вот и поговорила с подругой… Снова я виновата, снова вынуждена оправдываться и защищаться. Не могу больше.

Я осталась совсем одна, лицом к лицу с надвигающейся с каждым днем катастрофой, и даже просто пожаловаться мне больше некому. С Настей, похоже, все кончено. Столько лет дружбы — и все так легко перечеркнула обычная зависть. Как она сказала про деньги…

Раньше, когда она работала имиджмейкером и зарабатывала в месяц примерно двадцать моих гонораров за статьи, мне и в голову не приходило позавидовать. Каждому свое.

Я даже не замечала, как порой Настя свысока говорит со мной, как подчеркивает свое благосостояние, как рассказывает о поездках во Францию и Италию за одеждой и обувью, как насмешливо оглядывает мои недорогие сумки и джинсы.

Теперь все поменялось, и уже я зарабатываю хорошие деньги, одеваюсь в дорогих магазинах и могу себе позволить что угодно. Но никогда я не позволяла себе посмотреть на оставшуюся без работы подругу свысока. А она, оказывается, все это время завидовала мне. И деньги… да знала бы она, откуда эти деньги, и как мне отвратительно к ним прикасаться. Я бы все отдала, чтобы остаться без копейки, но рядом с живым Алексеем.

Деньги — пыль. А Настя никогда этого не понимала.

Аделина

Я ехала не домой. Медленно двигаясь в огромной пробке, я тащилась в центр города, к хорошо знакомому дому, туда, где меня сегодня определенно не ждали.

Сева открыл не сразу, и я вдруг на секунду испугалась — а что, если у него там женщина? А тут я… Но когда в дверях появился взлохмаченный, с красными глазами Владыкин, я сразу поняла — нет, никого у него нет, а сам он работает. Ну, и, кажется, разбавляет это дело алкоголем, что плохо.

Но Сева был абсолютно трезв, и, к моему удивлению, квартира за это время не превратилась в хлев. Да, чувствовалось, что женщины здесь нет, однако ни пустых бутылок, ни переполненных окурками пепельниц, ни липких полов не было. Владыкин, по обыкновению, работал в кухне, оттуда пахло свежесваренным кофе.

— Делечка! — обрадовался он, забирая у меня сумку. — Ты какими судьбами ко мне?

— Поговорить надо, Сева.

Он сразу нахмурился:

— Если ты об Оксане…

— Севка, выслушай, я тебя умоляю! — перебила я, следуя за ним в кухню. — Это крайне важно, иначе я бы тебя не побеспокоила. Ты ведь знаешь, что я поддержала тебя, когда ты решил развестись. Но сейчас ей нужна твоя поддержка. Я не говорю ни о чем другом — просто дружеское участие, ну, вы ведь не чужие люди, Сева.

— Ты садись, — хмуро предложил Владыкин, убирая со стула стопку книг. — Я как раз кофе сварил, покурим и поговорим. Хотя, знаешь, Деля, я не очень хочу говорить об Оксане. Я только теперь понял, как мы друг друга мучили, когда были вместе. Надеюсь, ей сейчас лучше, чем было тогда.

— Настолько, что она попыталась вчера таблетками отравиться.

Из рук Владыкина выпала чашка — любимая чашка Оксанки, она всегда пила кофе только из нее. Сева, кажется, даже не заметил, что осколки разлетелись по всей кухне, он смотрел на меня круглыми от ужаса глазами и не мог вымолвить ни слова, нижняя губа тряслась.

— Ты сядь, — сказала я, уступая ему место, — а я уберу тут, пока не порезались.

Пока я сметала на совок осколки чашки, Сева так и сидел с приоткрытым ртом, машинально нашарив сигареты, но так и не сумев вынуть ни одной из пачки. Закончив с уборкой, я сама вставила Севе в рот сигарету и поднесла к кончику зажигалку:

— Затягивайся.

Он сделал затяжку, закашлялся и словно пришел в себя:

— Как… как это могло случиться? Где?

— Она у меня в клинике.

— Что она делает в твоей клинике? Опять перекраивает лицо?

— Нет, хотели устранить кое-что, но вот не успели. Ничего, отлежится — и все закончим.

— Деля, зачем? Зачем она это сделала? — Владыкин требовательно смотрел мне в глаза, а я не знала, что ему ответить.

Рассказывать о демонстративной попытке суицида из-за очередного любовника я не могла. Выдумывать чушь — стыдно.

— Сева, она очень несчастна. Ей не хватает внимания, заботы, и она пытается получить их таким вот образом. Хочет, чтобы ее жалели — это она воспринимает как заботу и проявление любви.

— Разве я ее не жалел? Я же любил ее, Деля, ну ты-то видела. Я ей такое прощал, за что любой другой убил бы. А ей было мало, мало!

— Она так устроена. Считает, что мужчина должен дать ей то, чего в детстве не дал отец.

— У тебя тоже не было отца. Разве ты требуешь от Матвея постоянного внимания?

— Я другая. Мне важна свобода и личное пространство, и я уважаю подобные желания других, потому не стараюсь влезть в чью-то жизнь глубже, чем меня там хотят видеть. У Оксанки же иначе. Ей нужно все, сразу, много.

— Деля, а я от этого устал, — горько сказал Сева, придавив окурок пальцем в пепельнице. — Устал, понимаешь? Я давал, сколько мог, а она не хотела довольствоваться этим и пыталась на стороне получить недостающее. Разве так живут в браке?

— Севка, ты прав. Ты совершенно прав, и я тебя понимаю. Но сейчас только ты можешь хоть как-то ее встряхнуть.

— Что, закончились кавалеры? — с кривой ухмылкой спросил он, и я буквально почувствовала, как у него до сих пор болит это.

— Не знаю. Наверное. Но это сейчас неважно. Помоги ей, Сева, я тебя очень прошу.

Я дотянулась до его руки и накрыла ее своей, сжала пальцы. Владыкин молчал, опустив голову, и я видела, как в нем борются два чувства — жалость к Оксане и страшная обида на нее.

— Сева… ну ты ведь ее любишь, я же знаю… помоги ей, она совсем с ума сошла, я не знаю, что мне делать.

Внезапно Сева поднял голову и, глядя мне прямо в лицо, жестко сказал:

— У тебя есть связи. Положи ее в психиатрическое отделение.

Я даже отшатнулась — столько злости было в его голосе:

— Да ты что говоришь-то… как — в психиатрическое?

— Молча. Сходит с ума — значит, ей там и место. А я не хочу больше связываться с ней.

— Сева…

— Аделина, ты не понимаешь, да? Она меня всю жизнь обманывала, врала, изворачивалась, терлась с каким-то мужиками, в дом их водила — а я терпел! Ты не понимаешь, насколько это унизительно?

— Но ты ведь терпел. Никто тебя не держал, ты мог встать и уйти — ведь так? Но ты не уходил, ты терпел, прощал! А сейчас, когда она совсем одна, когда она в очень тяжелом душевном состоянии, ты отказываешься ей помочь, хотя можешь.

— Аделина, прости, не могу. Ты зря приехала.

Я внимательно посмотрела ему в глаза и вдруг поняла — он прав, я зря приехала, зря заговорила об этом. Оксана много лет причиняла Севе страдания, от которых у него мутился разум, и он, любя ее, прощал и терпел. Но всему приходит предел, и Сева этого предела достиг. Разорвав отношения, он вздохнул свободно, пришел в себя и теперь, конечно, не захочет вернуться назад. И увидеть бывшую жену тоже не захочет. На что я рассчитывала, идя сюда, непонятно, видимо, привыкла считать Севу мягким и податливым. Ошиблась.

Я молча вышла из-за стола, взяла сумку, кое-как засунула странно отекшие к вечеру ноги в туфли и вышла, даже не попрощавшись. Владыкин так и остался сидеть в кухне, опустив голову и крутя в пальцах чашку с кофе, к которому даже не притронулся.

Я долго сидела в машине у дома Владыкина, пытаясь понять, как могла ошибиться в Севе и выставить себя полной дурой. Я хотела помочь подруге, но не учла, что ее бывший муж может этого не хотеть по ряду причин. Вот и не захотел. А мне надо брать себя в руки и ехать домой, там тоже хватает проблем, мною же и устроенных еще с утра. Матвей ни разу не позвонил мне за день, не написал. А что, если я приеду сейчас, а его нет? При мысли об этом по спине пробежал холодок, а кожа покрылась мурашками, и я машинально обхватила себя руками и зажмурилась. Нет, Матвей не такой, он не станет из-за пустяковой ссоры собирать вещи, это не в его характере. Он непременно ждет меня дома, чтобы как минимум поговорить и выяснить все. И мне нужно поторапливаться.

Сюрприз… Матвея дома не было. У меня противно задрожали колени, я сбросила врезавшиеся в ступни туфли и босиком прошла по комнатам. Мужа не было, но все его вещи остались на местах, от чего мне стало немного легче — значит, просто вышел куда-то. Судя по тому, что ужина в кухне не обнаружилось, ушел Матвей давно, возможно, сразу после меня. Ладно… с ужином сама разберусь.

Наскоро переодевшись и вымыв руки, я вернулась в кухню и занялась пирогом. Это было, пожалуй, единственное, что я делала быстро и хорошо. Рецепт теста достался мне от мамы — она тоже мастерски с ним возилась, потому что особых усилий это не требовало, а в начинку можно положить что угодно — от рыбных консервов до варенья. Пока в разогретой духовке поднималось тесто, я успела потушить найденную в холодильнике квашеную капусту, а для сладкого пирога засыпать сахаром мороженую клюкву — ее Матвей привез от матери. Через час квартира наполнилась запахом свежей выпечки, я заварила чай, бросив в чайник лимонные шкурки, как любил муж, сняла фартук и уселась с ноутбуком в кухне. Время близилось к девяти, Матвея все не было, и я начала нервничать. Позвонить? Нет, не буду. Подожду еще.

Так прошел час, потом второй… тревога и беспокойство все сильнее охватывали меня, в голове то и дело возникали кровавые картины, которые могут рисоваться только у хирурга — страшные автодорожные аварии, ножевые ранения, тупые травмы головы… О черт, ну позвони же ты ему и все выясни — но нет! Нет! Проклятый характер…

Когда в половине двенадцатого в двери повернулся ключ, я уже была совершенно невменяемой от собственных фантазий. На пороге кухни появился совершенно невредимый, живой и здоровый Мажаров с букетом садовых ромашек и бутылкой красного вина:

— А чем это у нас так пахнет? Вошел в подъезд, думаю — ну, кто-то пироги печет, а это, оказывается, меня так встречают!

Я расплакалась, уронив голову на ноутбук, и Матвей растерянно протянул:

— Деля… да ты что? Случилось что-то? — он положил цветы на стол, подошел ко мне и взял за руку: — Ну что ты?

— Где ты был? — прорыдала я. — Я чуть с ума не сошла…

— Господи, да ты что? Ну, где я был-то? Машину Вальке Мамонтову чинили, он позвонил днем, попросил помочь. Деля, а ты что подумала-то? — растерянно спросил Матвей, с трудом поднимая меня с табуретки и пытаясь заглянуть в завешенное волосами лицо.

— Мой руки, пироги остыли уже, — пробормотала я, стараясь спрятать заплаканные глаза.

— Да, пироги! — оживился муж. — Ну-ка, идем, — он увлек меня за собой в ванную, сам умыл мне лицо и рассмеялся: — Ты как маленькая! Ну, куда я денусь-то? Не позвонил вот, это да — телефон сел, я его вчера, видно, забыл на зарядку поставить.

Я уткнулась лбом в его грудь и попросила:

— Прости меня за утро, ладно?

— Это ты меня прости. Я не должен тебе указывать, что и как делать, ты справлялась без моих советов много лет. И, раз к тебе едут из других городов, значит, ты все делаешь правильно. И ты права — никакой больше работы в доме, все. А теперь идем есть, я голодный, как удав.

За ужином я рассказала Матвею об Оксане и о том, что ездила к Севе и пыталась его уговорить помочь, а услышала лишь предложение упечь подругу в психбольницу. Матвей нахмурился, покручивая почти пустой бокал вина:

— Странно. Мне казалось, он бросится на помощь, ведь это неплохой шанс помириться.

— Знаешь, что я поняла? А ему это больше не нужно, — я сделала глоток, и рот наполнился терпковатым вкусом. — Он почувствовал свободу — так зачем снова толкать голову в клетку? Нет, я его где-то даже понимаю, если честно. Просто не ожидала. А Оксанке сейчас бы очень пригодились его визиты или хотя бы телефонные звонки. Это бы дало ей стимул.

— Слушай, ну ты ведь понимаешь, что она не всерьез пыталась?

— Я тебе вот что скажу. Тот, кто несколько раз пытается вот так, не всерьез, однажды переходит черту — и привет, уже ничего не поправишь. Я не хочу, чтобы это произошло с моей подругой, какой бы она ни была. Я не могу этого допустить, — я отодвинула пустой бокал и отрицательно покачала головой, когда Матвей попытался снова его наполнить: — Нет, мне хватит, завтра операционный день.

— Ты не сможешь постоянно ее контролировать, Деля, — сказал Матвей, наполняя свой бокал. — Может, Сева прав, и Оксане действительно стоит пройти хороший курс психотерапии, серьезный, с медикаментами?

— Интересно, какими таблетками можно вылечить одиночество?

— Ты ведь понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — кивнула я, вставая, чтобы включить чайник. — Но от этого мне не легче. Я должна что-то сделать.

— Ну так Владыкин дал тебе вполне конкретный совет, услышь его, даже если тебе лично он почему-то не нравится.

— Я не могу с ней так поступить.

— Ты — не можешь. А ее мать — вполне.

— Матвей…

Мажаров поднял вверх руки:

— Все, сдаюсь, закрыли тему. Чайку нальешь, жена?

Я улыбнулась. Это обращение из уст Матвея всегда звучало так мягко и ласково, что казалось мне самым лучшим комплиментом из всех возможных.

Мы попили чаю со сладким пирогом, вымыли посуду, мешая друг другу и брызгаясь водой, как дети, и улеглись, наконец, в постель.

А в три часа ночи мне позвонил дежурный врач и попросил немедленно приехать в клинику, не объяснив даже причины. Просто коротко попросил:

— Аделина Эдуардовна, приезжайте срочно, вы нужны.

Анастасия

Не на это я рассчитывала, когда снимала трубку, увидев на экране телефона номер, с которого звонила Стаська. Очередное неприятное открытие — она, оказывается, ухитрилась попасть в дорогущую клинику пластической хирургии, что находится за городом. И устроил ее туда Захар. Вот это было особенно обидно. Мне он отказался помочь, когда я решила избавиться от глубокой морщины между бровей, так и сказал — мол, глупости, нечего серьезных людей отвлекать всякой ерундой, там восстановительной хирургией занимаются. А искривленная носовая перегородка Стаськи, выходит, штука весьма важная! Ну конечно — она-то может себе позволить клинику, в которой сутки пребывания обходятся в несколько тысяч. Странно только, что она ничего не сказала мне. Какие могут быть тайны в операции на носу? Бред. И почему именно туда? Не могла в своем городе прооперировать? Ни за что не поверю. Еще и трубку бросила…

Я действительно боялась ночевать сегодня в пустой квартире — визит следователя, воспоминания о предупреждениях Стаськи, возможные неприятности, которые явно будут еще — все это приводило меня в ужас. А надо было прислушаться к совету подруги и проделать нехитрые манипуляции с паспортом. Уже бы получила, ткнула в нос следаку — вот, мол, документ.

Вспомнив, что Стаська сказала идти в полицию немедленно, я все-таки решилась и, накинув куртку, вышла из квартиры. Отделение полиции находилось через три дома от моего, и уже через десять минут я писала заявление об утере паспорта, испытывая все же легкие угрызения совести, которые, однако, мгновенно рассеялись, едва я представила, какой срок получу по обвинению в перевозке наркотиков, например. Дежурный принял заявление, выдал мне какую-то бумажку и сказал, что с этим нужно идти в многофункциональный центр, назвал даже номер кабинета. Я поблагодарила и поскорее вышла на улицу.

Уже стемнело, практически не стало машин, зато появились гуляющие парочки, и это особенно действовало мне сейчас на нервы, и без того натянутые и словно бы оголенные. Вид счастливых людей причинял мне физическую боль, как будто их счастье походило на яд и проникало в каждую клеточку моего тела, вызывая там необратимые процессы. Если бы меня сейчас дома ждал хотя бы Захар, было бы легче, но я шла в пустую квартиру, где уже никто не распахнет дверь и не улыбнется при виде меня. Наверное, я сама в этом виновата. И с Павлом все так непонятно… почему он до сих пор не позвонил? Опять пропадет на неопределенное время, как делает всегда. Я не понимаю, как человек может говорить о том, что тоскует, скучает и хочет быть вместе и в то же время пропадает без объяснений. Может, все просто, и он женат? А я — легкая интернетовская интрижка, забава в городе, куда ездишь в командировку? Но тогда зачем он строит планы, собирается покупать здесь квартиру и переводить сюда бизнес? Невозможно же лгать так складно и так уверенно! И он так смотрит на меня, так прикасается и так окружает заботой, когда мы вместе, что я просто не имею права, не могу ему не верить. Но тогда где же он сейчас, ведь видел же, что произошло, неужели можно лечь спать и не узнать, чем закончился визит следователя к женщине, которую, по твоим же словам, ты любишь? Даже Захар бы позвонил и поинтересовался.

Я вошла во двор и увидела Павла, сидящего на невысоком заборчике у подъезда. Сердце заколотилось, на глаза навернулись слезы:

— Ты как тут?..

— Сижу вот уже минут сорок, все не решаюсь позвонить, — он спрыгнул на асфальт, подошел ко мне и обнял: — А ты откуда так поздно?

— В полиции была, заявление писала об утере паспорта, — я решила не рассказывать ему правды, пока сама все точно не пойму, а потому визит следователя хотела объяснить какими-нибудь проблемами Захара.

— Как же ты умудрилась паспорт потерять? — легонько щелкнув меня пальцем по носу, спросил Павел.

— Не знаю… даже не помню, где… пойдем ко мне, а?

— Я же сказал тебе — в твою квартиру я не пойду. Давай лучше погуляем.

— Так ночь уже…

— А ты куда-то рано встаешь?

На кого-то другого я бы немедленно обиделась за это, но Павел сказал без всякого умысла и точно не хотел как-то задеть или обидеть.

— Нет, не встаю. А ты?

— А я сам себе начальник. Идем походим, а то я сегодня свою норму не выходил, — улыбнулся Павел, беря меня за руку. — Образ жизни диктует свои правила. Нет времени на спортзал — ходи пешком.

И мы отправились в расположенный совсем недалеко от моего дома большой сквер. В это время там, правда, на специальной площадке было полно собаководов с питомцами, но ее вполне можно обойти и не сталкиваться со сворой бесящихся псов, весь день проведших в тесноте душных квартир.

Павел много говорил. Он рассказывал мне о своей фирме, о своих родителях, о том, как в прошлом году ездил с отцом на рыбалку и свалился с лодки в ледяную воду, потеряв телефон и ключи от машины. Я же слушала его и думала, что где-то есть другая жизнь, так непохожая на мою, и мне выпал шанс стать ее частью. Это как раз то, о чем я всегда втайне мечтала — семья, где по выходным ходят друг к другу в гости, где в праздники обмениваются подарками, переживают вместе счастливые моменты и поддерживают в случае неудач. У меня никогда такой семьи не было.

Я даже не поняла, в какой момент в разговоре возникло имя Стаськи. Кажется, Павел рассказывал что-то о друзьях, назвал одного Стасом, и я по аналогии вспомнила о ней.

— Видишь, как много у нас общего? — засмеялся Павел. — У меня лучший друг Станислав, а у тебя подруга Станислава. Нам бы их познакомить, и вообще отлично. Стас не женат.

— Боюсь, моя Станислава ему не по зубам, — улыбнулась я. — Такой характер, что не каждый справится. Да и не до того ей сейчас. У нее недавно любимый мужчина погиб трагически, сам понимаешь — не до новых романов ей. Да и в больнице она сейчас.

— Ну еще бы, отлично понимаю, — сочувственно откликнулся Павел. — Наверняка нервный срыв…

— Нет, она в клинике пластической хирургии. Вроде по мелочи, но, может, так оно и лучше — не будет постоянно думать и накручивать себя.

— Тоже верно. А вообще вы с ней близко общаетесь?

— Она моя единственная подруга. Не жила бы так далеко — наверное, каждый день бы виделись. А вы, кстати, из одного города, просто удивительно, что ты о ней мало слышал. Она ведь очень известный журналист.

— Возможно, и попадалось что-то, но я редко новостями интересуюсь.

— А я очень ее статьи любила читать, она мне всегда присылала. Мы ведь с ней учились вместе, только Стаська вот журналист, а я никто.

— А ты непременно хочешь работать?

— Конечно. Я так устала от бытовухи…

— Посмотрим, — сказал Павел, крепче сжимая мою руку. — Поживем первое время, привыкнем друг к другу, дальше будет видно.

И опять в моей душе затеплилась надежда на новую жизнь. На ту жизнь, в которой я наконец-то получу то, о чем мечтала.

Мы гуляли до трех часов, потом Павел проводил меня до подъезда и снова категорически отказался от предложения зайти, и я вдруг почувствовала, что пора прекращать попытки затащить его в квартиру — выгляжу навязчивой и озабоченной.

Он поцеловал меня, и я вошла в подъезд. Лифт почему-то не работал, и мне пришлось подниматься пешком по лестнице, которая расположена в нашем доме снаружи, в балконах-лоджиях. Когда, оказавшись на своем этаже, я посмотрела вниз, то увидела, что Павел еще не ушел, а стоит спиной к подъезду и разговаривает с кем-то по телефону.

Я отпрянула к стенке, дождалась, пока он уберет телефон и выйдет из двора, и только тогда толкнула дверь и вошла на лестничную клетку.

Я почти не смогла поспать, задремала буквально минут на сорок, и все. Лежала до самого утра и смотрела в потолок.

В углу горел включенный ночник, в кухне — бра над столом, в коридоре — один из светильников. Ничто не пугает меня сильнее, чем темнота и одиночество.

Я даже в кухню боюсь выйти, если там свет не включен, и это когда Захар дома, а сегодня я ночевала одна.

Мысли разбегались, перескакивали с одного на другое, но в душе все равно поселилась тревога. Что-то непременно должно произойти, я это чувствовала. Что-то такое, что может перевернуть мою жизнь навсегда. Хорошо бы, чтоб в лучшую сторону…

Я устала быть никем, устала жить не той жизнью, которой хотела бы. Я хочу наконец обрести себя настоящую, пока у меня еще есть время.

Станислава

На утреннем обходе главный врач будничным тоном сообщила, что моя операция состоится послезавтра, а сегодня и весь следующий день мне предстоят анализы и обследования. У меня заколотилось сердце — еще два дня, и мой план начнет претворяться в жизнь, ну наконец-то… Но надо успокоиться и взять себя в руки, а то что-нибудь пойдет не так, и операцию отложат.

— То есть к психологу я могу сегодня не ходить? — уточнила я, когда врачи выходили из палаты.

Драгун обернулась, и я увидела, что под глазами у нее залегли тени, лицо осунулось, и вообще выглядит она сегодня совершенно не так, как раньше.

— Это ваше личное желание. Если Иван Владимирович посоветовал вам курс, то вы можете его пройти, если хотите. Но можете отказаться. Сегодня в одиннадцать к вам приедет фониатр.

— Да, спасибо. Аделина Эдуардовна… — решилась я, когда она снова повернулась, чтобы уйти. — Извините, что спрашиваю, но у вас все в порядке?

— В клинике ЧП, — произнесла она, — думаю, вы об этом слышали.

Я удивленно посмотрела на нее:

— Нет.

— Завидую. У вас здоровый сон, видимо, психика крепкая. Не пропустите консультацию, — напомнила она и вышла, закрыв за собой дверь.

Я же, заинтригованная ее словами, наскоро набросила поверх футболки спортивную кофту и вышла на пост. Сегодня дежурила Женя — я уже успела познакомиться со всеми сестрами, работавшими в этом отделении.

— Жень, — облокотившись о высокую стойку поста, спросила я, — а что тут ночью было? На главвраче лица нет, серьезное что-то?

Женя смерила меня с ног до головы оценивающим взглядом, словно прикидывая, можно ли мне доверять, а потом, наклонившись ближе, прошептала:

— Только никому не говори, поняла? Сегодня ночью пациентка из окна выбросилась.

— Насмерть?! — ахнула я, но Женя покачала головой:

— Да бог с тобой, ты что! К счастью, нет. Сломала ногу, ключицу, сильный ушиб мозга. Этаж-то третий всего, повезло.

— Надо же… а я так уснула — ничего не слышала.

— Ну, еще бы! Тебе на ночь снотворное назначили, Драгун вчера перед уходом лично в лист назначений вписала. Что ж ты глотаешь и не спрашиваешь?

— Привыкла доверять. Принесли — я выпила, мало ли, зачем, — поняв причину своего крепкого сна, после которого утром ощутила небывалую бодрость, сказала я. — Но таблеточки забористые — я рухнула и глаза открыла только в восьмом часу.

— Ну прекрасно, хоть выспалась. А ночная смена тут бегала… у нас же нет специалистов по таким травмам, хоть и хирурги… позвонили Драгун, она приехала в четвертом часу, — Женя поколебалась минуту, а потом, совсем понизив голос, прошептала: — Это подруга ее выбросилась.

— Подруга?

— Да. Она тут вторую ночь чудит. Позавчера таблеток снотворных наглоталась, промывали желудок, а вчера в окно сиганула.

— Кошмар… а она тут зачем лежит?

— Да ерунда — гель в губах комками взялся, должны были убрать, там дел на тридцать минут, амбулаторная процедура. Но Драгун ее положила, и тут такое… Еще неизвестно, как повернется, о таком в полицию сообщать принято, я раньше в больнице «Скорой помощи» работала, обязательно спецсообщение отсылают, вдруг криминал… Но Аделина, похоже, замнет, не станет связываться.

— А так можно?

— Ей — можно. Она тут хозяйка, да и в медицинских верхах ее ценят. Ой, все, Стаська, мне надо истории по кабинетам раскидать, — спохватилась Женя. — Ты, кстати, не уходи никуда, у тебя в одиннадцать фониатр.

— Да, мне сказали.

Вернувшись в палату, я прилегла на кровать и задумалась. Надо же — буквально рядом со мной из окна выбросилась женщина, а я в это время спала так, словно меня по голове оглоблей ударили. А что, если она не сама? И от этой мысли мне стало нехорошо… Если это так, то выходит, что в этой клинике не так уж безопасно. И со мной тоже может произойти что угодно. А мама с бабулей даже не узнают, где и как я погибну. Я резко села и врезала себе по щеке:

— Вот дура, ты чего каркаешь-то?! Кто тебя станет тут искать? Кто вообще заподозрит, что ты можешь оказаться в этом городе? Никто. Вот и расслабься, курица, и настраивайся на общение с доктором.

Выдав эту тираду вслух, я почувствовала себя немного лучше и взяла косметичку, чтобы сделать макияж. Это меня всегда приводило в форму — я не позволяла себе выходов без макияжа, это была моя броня, моя защита, маска успешной и отважной журналистки, смыв которую дома, я снова становилась Стасей, любящей книги и джазовую музыку.

Фониатр оказался привлекательным мужчиной лет сорока, с мягкими манерами и приятным бархатным голосом. Он представился Сергеем Валерьевичем, усадил меня под лампу и взял с приготовленного для него лотка шпатель:

— Давайте посмотрим, Станислава Юрьевна, ваши связки, — сказал он, опустив на лоб рефлектор.

Меня удивляло, что в этой клинике каждый врач, любая медсестра знают, как тебя зовут, еще до того, как ты представишься. Наверное, так принято.

Врач долго осматривал мое горло, потом щупал шею и затылок, давил за ушами.

— Был стресс? — спросил он, убирая со лба рефлектор.

— Да. Я сперва кричала, потом не могла говорить пару дней, а теперь вот… но уже лучше.

— Я никакой патологии не вижу, скорее всего, это на самом деле стрессовое. Теплое питье, полоскание. Рекомендую голосовой покой.

— Это как?

— Это молча, Станислава Юрьевна. Никаких телефонных переговоров, никаких продолжительных бесед.

— Ну, мне тут, к счастью, не с кем особо беседовать, — усмехнулась я. — А телефон ограничу, это без проблем.

— Я приеду к вам через неделю, посмотрю. Операция у вас послезавтра?

— Да.

— Хорошо. Через неделю увидимся. Всего доброго, Станислава Юрьевна.

— Спасибо, Сергей Валерьевич.

Я вышла из смотрового кабинета в приподнятом настроении — общение с доктором оказало благотворное влияние на мои нервы, а бархатные нотки его голоса до сих пор звучали в моей голове как музыка. Очень приятный доктор, даже не думала, что такие бывают.

До самого обеда меня гоняли в лечебный корпус на анализы и обследования, и это оказалось делом довольно утомительным, так что, пообедав, я прилегла, накинула на ноги покрывало и незаметно для себя уснула.

Разбудила меня Женя:

— Вы себя нормально чувствуете? — она уже успела мне объяснить, что обращаться на «ты» к пациентам у них не принято, потому только наедине она может фамильярничать, иначе схлопочет от начальства.

— Да, все хорошо. Устала просто, — потягиваясь, я села в кровати. — Оказывается, это такое тяжелое дело — в больнице лежать.

— Ну, некоторым нравится, — улыбнулась Женя. — Вас Аделина Эдуардовна к себе в кабинет зайти просила, проводить?

— Да, было бы неплохо, а то я не знаю, где это.

— Тогда собирайтесь, я минут через десять зайду. Женя упорхнула — легкая, в белокурых кудряшках, выбивавшихся из-под шапочки, в ладно сидевшем на тонкой фигурке халатике. Мне она нравилась, и в ее дежурство я с удовольствием выходила на пост поболтать.

Я вынула из косметички зеркало и принялась внимательно вглядываться в лицо. Уже через пару дней оно станет похоже сперва на бесформенный кусок мяса в бинтах, а потом постепенно приобретет совершенно иные черты. Оставались волосы. Признаться, мне было жаль своих волос — натуральный рыжий цвет, которого женщины пытаются добиться бесконечными окрашиваниями. Но пока мне придется сделать стрижку и выкрасить их в любой другой — белый, каштановый, черный — неважно. И лучше сделать это поскорее, еще до операции, а то потом будет не до того. Надо привлечь к этому Женьку — а что, ночью мы вполне можем этим заняться, здесь ведь нет больных, требующих неусыпного наблюдения. Решено — сейчас отпрошусь, пойду в поселок, куплю краску, а заодно зайду там в парикмахерскую, сделаю стрижку. Красить волосы там не получится, так надолго меня не отпустят.

С этими мыслями я и шла рядом с Женей по длинному переходу в административный корпус. Услышав мою просьбу, Женька вздохнула:

— А не жалко? Такие волосы…

— Ой, ерунда! — отмахнулась я, пытаясь выглядеть беспечно. — Не понравится — отращу, всего и дел.

— Ну, как знаешь. Давай попробуем.

Драгун сидела за столом в просторном кабинете и что-то быстро набирала на клавиатуре, то и дело сверяясь с записями в толстом ежедневнике. Когда я, постучав, вошла, она сняла очки, отодвинулась от стола и пригласила:

— Проходите, Станислава Юрьевна, присаживайтесь.

Я села на диван у окна. Драгун выглядела еще более измученной, чем утром, и я подумала, что, должно быть, с ее подругой не все так хорошо, как рассказывала Женя.

— Итак, Станислава Юрьевна, давайте обсудим то, что произойдет с вами после хирургического вмешательства, — сказала Драгун и повернула ко мне монитор, на котором красовалась моя фотография. — Вот так вы выглядите сейчас, — она заскользила мышью по коврику, и на экране по моему лицу забегала стрелка, отмечая красным пунктиром зоны, в которых будут проводиться операции. — После всех наших манипуляций на выходе будем иметь вот это, — она щелкнула мышью, и во весь экран высветилось лицо, на котором только глаза были моими.

— Ого… — только и смогла выговорить я. — Что-то я при поступлении не совсем уловила суть…

— Вы передумали? — внимательно посмотрела на меня Драгун, и я даже немного съежилась под взглядом ее прозрачных глаз.

— Нет, что вы, — поспешно заверила я, опасаясь, что сейчас она снова начнет волынку с психологом и прочими аргументами «против». — Просто очень неожиданно увидеть вот так крупно то, что получится потом. Знаете, ведь в голове это все довольно эфемерно — ну, нос подправят, ну, губы, скулы… а общая картина не особенно складывается. А тут… но мне нравится то, что должно получиться.

— И вы сможете привыкнуть жить с чужим лицом?

— А что тут такого? — легкомысленно улыбнулась я. — Научусь иначе краситься, вот и все.

— Дело не в макияже, Станислава Юрьевна, вы ведь отлично поняли, что я имею в виду, — устало произнесла Драгун и сжала пальцами переносицу. — Извините. Так вот, дело совершенно в другом. Иногда до операции пациенту кажется, что все это пустяки — подумаешь, изменится нос, разрез глаз, еще что-то. Но когда сходят отеки и синяки, из зеркала смотрит совершенно чужой человек, и это способно сломать психику. Вы столько лет видели себя одной — а теперь все иначе. Дело даже не в знакомых и друзьях, дело в том, что происходит внутри вас. Так что, пока есть возможность отказаться, хорошо подумайте.

— Мне не о чем думать, Аделина Эдуардовна. Я давно все решила.

Она снова посмотрела на меня в упор, и я почувствовала себя загнанной в сканер, который в состоянии не только увидеть мои внутренние органы, но и прочитать мысли.

— Хорошо, — сказала Драгун, отворачивая монитор. — Будем считать, что мы все обсудили. Завтра пройдете последние обследования, и послезавтра в одиннадцать встретимся в операционной.

— А сегодня мне еще можно в поселок выйти?

— Можно, — ответила она и черкнула что-то на бумажке. — Отдайте это дежурной сестре, она пропуск выдаст. Только вернитесь, пожалуйста, до восьми.

— Конечно. Спасибо, Аделина Эдуардовна, до свидания.

— Всего доброго, — отозвалась Драгун, хотя я видела, что мыслями она уже где-то далеко.

Я шла по дороге в поселок и то и дело кидала взгляд на ставшее хмурым небо. Вот будет фокус, если пойдет дождь… Зонт я не взяла, а если промокну, неизбежно поднимется температура, и прощай, операция. Надо ускориться, пожалуй.

В большом магазине на другом конце поселка я нашла отдел, торговавший косметикой и товарами для волос, долго стояла перед прилавком, выбирая оттенок, и все время думала о том, что Алексею, например, это бы точно не понравилось. Он любил, когда я носила волосы распущенными, говорил, что так я кажусь ему сказочной Златовлаской, а я хохотала, отвечая, что та не была рыжей. Он звал меня Лисой Патрикеевной… При воспоминании об этом глаза наполнились слезами, я запрокинула голову, стараясь не расплакаться.

— Выбрали что-то? — нетерпеливо спросила продавец, которую уже ждала у прилавка другая покупательница.

— Да. Вот эту, пожалуйста, — я ткнула пальцем в каштановый локон на планшете, и через пару минут у меня в руках оказался пакет с коробкой краски.

Отлично, половина дела сделана. Осталась парикмахерская. Усевшись в кресло, я объяснила полной пожилой женщине в заляпанном краской фартуке, чего хочу. Она со вздохом заметила, что резать так коротко такие волосы жаль даже ей, но я осталась непреклонной:

— Стригите.

Парикмахер снова вздохнула и защелкала ножницами где-то у моего затылка. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как тяжелые пряди падают на пол — оказывается, это довольно тяжелый момент, я прежде никогда не стриглась так радикально, разве что кончики немного, а тут… Нет, я не могу плакать, не могу остановиться — мне надо изменить себя так, чтобы не было похожих черт.

Когда все было закончено, мастер смела с накидки остатки волос и предложила:

— Ну, смотрите.

Я открыла глаза. Стрижка вышла прекрасная, хоть и очень короткая. Непривычно холодило шею и уши, голова казалась необыкновенно легкой. А мне все равно хотелось плакать от ощущения, что вместе с волосами ушло все хорошее, что было в моей жизни. Ушло мое прошлое, чтобы больше никогда не повториться.

Аделина

Матвей настоял на том, чтобы поехать со мной, и сам сел за руль:

— У тебя руки дрожат, мне это не нравится. И потом, куда ночью по загородной трассе в одиночестве?

Я испытала прилив нежности и благодарности — он не бросил меня в такой ситуации, предложил помощь, подставил плечо. И я эту помощь приняла, хотя прежде, возможно, фыркнула бы и отказалась, привыкнув все и всегда решать самостоятельно. Но, как заметил Васильков, брак влиял на меня в лучшую сторону.

Мы ехали по плохо освещенной дороге в сторону поселка, и я чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Меня не могли выдернуть среди ночи просто так — либо что-то случилось, либо привезли кого-то срочно, такое иногда бывало, когда, скажем, кто-то из высокого начальства попадал в аварию, например. Однажды я так в буквальном смысле собирала по кусочкам лицо жене одного из заместителей мэра — женщина уснула за рулем и влетела в опору линии электропередачи. Но что толку гадать, сейчас доедем и все узнаем.

Мы вошли в административный корпус, но тут в сумке у меня зазвонил мобильный, и дежурный врач взволнованным голосом попросил идти сразу в лечебный. Это мне не понравилось:

— Похоже, что все-таки у нас что-то стряслось. Матвей крепко сжал мою руку:

— Ничего, сейчас разберемся.

Мы быстро перешли прямо по улице в лечебный корпус, и уже в холле меня ждала дежурившая в эту ночь сестра Лена:

— Ой, Аделина Эдуардовна… — мне показалось, что она всхлипнула. — Идемте скорее…

— Мне кто-нибудь толком объяснит, что произошло вообще?

— Даже не знаю, как сказать… в общем, Владыкина…

— Что с ней?

— Она из окна выпрыгнула, Аделина Эдуардовна, — пролепетала Лена.

Я приклеилась к полу, не в силах сделать ни шагу. Матвей снова сжал мою руку, и это немного отрезвило меня:

— С третьего?

— Да.

— Где она?

— Мы в приемное привезли… обезболивающее вкололи, а дежурный врач вам решил звонить, я-то в «Скорую» хотела…

— Никаких «Скорых», сами разберемся, — решительно заявил Матвей, не дав мне даже рта открыть. — Я ведь все еще числюсь у тебя в консультантах?

— Да, но я не понимаю…

— Лена, халат мне и перчатки, — попросил Мажаров, поворачивая в приемное отделение. — Я сам ее осмотрю, а дальше решим.

Оксана лежала на каталке в одном из кабинетов приемного отделения. Лицо ее было бледным, на левой щеке — большая ссадина, на голове запекшаяся кровь, волосы в этом месте слиплись в комок. Левая нога вывернута неестественно, голень деформирована — явный перелом, возможно, даже со смещением, рука левая тоже в странном положении, похоже на перелом ключицы.

Матвей надел халат, принесенный Леной, вымыл руки и натянул перчатки.

— Деля, выйди.

— С чего вдруг? — возмутилась я. — Я врач, прежде всего, и не надо мне тут командовать, куда идти и что делать.

— Понятно, — коротко бросил муж. — Тогда тоже мой руки, будем смотреть. Где дежурный врач?

— Да здесь я, — вошел в кабинет хирург Семычев. — Запись отошел в истории сделать.

— Готовьте рентген, он нам понадобится, — скомандовал Матвей. — Вот что делать будем, когда переломы подтвердятся? Я бы еще и брюшную полость посмотрел, чтобы тупую травму не прозевать.

— Может, лучше в городскую? — спросил Семычев, но я резко сказала:

— Нет, в городскую я ее не отправлю. Гипсовые бинты у нас есть, но ей явно нужна репозиция (сопоставление фрагментов кости с целью улучшения правильного сращивания перелома), думаю, я сейчас позвоню в городскую и попрошу прислать мне сюда травматолога.

— А если там вытяжение понадобится? — настаивал Семычев, и я разозлилась:

— Антон Андреевич, я вам настоятельно рекомендую заняться своими прямыми обязанностями. Здесь мы разберемся сами, спасибо.

Семычев пожал плечами и ушел, явно испытав облегчение, а Матвей хмыкнул, осматривая Оксанкину ногу:

— Боится парень.

— Мне наплевать. Что с ногой?

Матвей надавил, и Оксанка вынырнула из медикаментозного забытья:

— Ай!!! Больно!!!

— Больно?! — вспылила я, но Матвей сделал страшные глаза и жестом показал, что сию минуту выставит меня из кабинета, если я не закрою рот или хотя бы не сменю тон. — Ты совсем с ума сошла, да? — наклонившись к самому лицу подруги, спросила я. — Это что еще за фокусы? Ты соображаешь, что могла подставить своим полетом ласточки и дежурившую смену, и всю клинику в целом? Ты, конечно, ни о ком не подумала, в том числе и обо мне. Да мне сейчас такую репутацию создадут — не дай бог! В частной клинике пациентка из окна выбросилась! Я же не стану объяснять всем, что ты просто с жиру бесишься!

Оксанка вдруг заплакала:

— Деля… прости меня, Делечка, я не подумала…

— Да ты вообще ни о чем не думаешь в последнее время! — отрезала я. — Терпи теперь, сейчас еще больнее будет — травматолог приедет.

Она заплакала еще сильнее, здоровой рукой пытаясь вытереть слезы:

— Голова болит очень…

— Странно, что она вообще на месте.

— Сделай ей еще обезболивающего, — посоветовал Матвей. — Пока ждем, она поспит.

До самого утра у нас непрерывно шла работа. Из городской больницы приехали травматолог и нейрохирург, сделали все, что от них требовалось. К счастью, переломы оказались без смещений, операция не понадобилась, Оксане просто загипсовали ключицу и ногу, а нейрохирург назначил лечение и сказал, что приедет через три дня на контроль.

Матвей все время был с врачами, в то время как я пребывала в какой-то прострации — меня словно из розетки выключили. Я подумала, что необходимо перенести назначенную на сегодня операцию по пересадке кожи, в таком состоянии я не могу позволить себе войти в операционную.

Когда вся суета, наконец, улеглась и Оксану подняли в ее палату, Матвей, снимая халат, сказал:

— Ну, теперь с ней все в порядке.

— Ты действительно так считаешь? Руки-ноги-то срастутся, тут нет двух мнений. А вот с головой ее что делать?

— Я тебе еще вечером сказал — прислушайся к Севе, отправь ее в психиатрию.

— Похоже, мне придется это сделать, — с тяжелым вздохом призналась я. — Но не раньше, чем она восстановится после травм.

— Будешь здесь ее держать?

— У меня нет выхода. За ней даже ухаживать некому, мать работает, да и в возрасте уже.

— Ну, как знаешь, я тут тебе ничего не могу посоветовать, — признал Матвей. — Наверное, на твоем месте я бы так же поступил. Ты свои операции на сегодня бы отдала, а? — обняв меня, попросил он.

— Я отменю, у меня пересадка была назначена.

— Поедем домой?

— Домой не могу. Ты поезжай, а вечером меня заберешь.

Матвей согласился и уехал, а я пошла к себе в кабинет, чтобы хоть немного привести себя в порядок и выпить кофе.

Часов в десять ко мне влетел психолог. Он сегодня опоздал и, видимо, хотел объясниться, но меня это совершенно не интересовало. Однако вместо извинений Иващенко накинулся на меня:

— А ведь я вас предупреждал, Аделина Эдуардовна! Я вам говорил — не остановится она!

— Во-первых, не орите! — велела я, поморщившись. — Во-вторых, сядьте. А в-третьих… если вы о Владыкиной, то да, вы оказались правы. Но никто, в том числе и вы, не мог предсказать, как быстро это случится.

— Я — мог, — тихо произнес психолог, уже взяв себя в руки.

— Вы не всемогущи, Иван Владимирович, и не обладаете даром ясновидения.

— Я — мог, — упрямо твердил он, глядя в стол. — Потому что уже видел такое. Вы ведь не спросили меня, почему я уехал из Москвы.

— Я спросила. Вы сказали — по семейным обстоятельствам, я так поняла, что дело в болезни вашей мамы.

— Не совсем.

Он умолк, глядя в столешницу с таким видом, словно сейчас на ее поверхности непременно проступит текст, которого он ждет давно.

— Иван Владимирович, если вы хотите поговорить, то давайте без театральных пауз, — попросила я. — Я не спала уже больше суток, всю ночь провела на ногах, и отгадывать ребусы сейчас просто не в состоянии.

Иващенко поднял на меня совершенно больные глаза, и я даже испугалась тому, как сильно он изменился буквально за пару минут — как будто постарел на пару десятков лет, даже морщины обозначились.

— У меня вот так же выбросилась из окна пациентка. Только этаж был седьмой, а исход — летальный. Меня обвинили в доведении до самоубийства, было разбирательство.

— Раз вы пришли ко мне устраиваться на работу, я так понимаю, разбирательство закончилось оправдательным решением.

— Да. Я предоставил записи бесед, я действительно не был виновен в самоубийстве. У девушки было слишком много завышенных ожиданий и претензий к миру и окружающим, и совершенно отсутствовала самокритика. Она такая хорошая, гениальная, красивая — так пусть мир даст ей все, чего она заслуживает, пусть поднесет ей счастье и достаток на блюдечке. Ведь она красивая, она достойна, понимаете? — Иващенко вздрогнул всем телом. — Я пытался привести ее к мысли о том, что ее жизнь только в ее руках, и если ничего не делать, то ничего и не будет, но она не соглашалась. А потом, после нескольких демонстративных попыток уйти из жизни, решила все кардинально — выбросилась из окна. Родственники решили, что я виноват, они никогда не верили в помощь психотерапевта и были настроены отрицательно, считали, что я вымогаю у пациентки деньги, и только.

Я встала из-за стола, отошла к окну и открыла его. День обещал быть жарким, уже нестерпимо палило яркое солнце, и к обеду снова будет нечем дышать, придется включить кондиционер.

— Вы боитесь, что и в этот раз вас обвинят в чем-то подобном? — глядя в распахнутое окно, спросила я.

Ответом было только молчание. Я повернулась — Иващенко сидел, вцепившись руками в волосы:

— Неужели мне придется уйти из профессии?

— Ерунды не говорите. Если на то пошло, так у меня больше шансов быть обвиненной в этом, чем у вас. Оксана — моя подруга, и поверьте, я с ней не миндальничала, я ей всегда говорила все в лицо. Если хотите, я вам могу истинную причину назвать, ну, в том виде, как я это понимаю, — я подошла к столу и села напротив Иващенко. — У нее есть только одна проблема. Мужчины. Не подумайте, что я наговариваю на подругу, но это так и есть. Единственная проблема Оксаны — постоянное желание иметь в своей постели мужчину, вот и все. И когда от нее бежит очередной кавалер, происходят вот такие взрывы. Раньше, правда, она не пыталась травиться или из окон прыгать, но все когда-то происходит в первый раз. Вы ведь общались с ней, а потому знаете — постоянное внимание. Человек, который положит свою жизнь на то, чтобы она себя одинокой не чувствовала. Мы это обсуждали — таких нет. Я сто раз говорила — можно и пальцем не пошевелить ради человека, а можно разбиться в лепешку, но если он тебя не любит, результатом обоих этих действий будет ноль, пустота. Так какой смысл напрягаться? А как любить человека, который тебя душит?

Я дотянулась до стола, взяла сигарету и закурила. Иващенко по-прежнему не поднимал головы, но я видела, что слушает он меня внимательно.

— Понимаете, Иван Владимирович, все эти разговоры об отсутствии работы и какой-то цели всего лишь словесная мишура, за которой Оксана умело маскировала свою единственную потребность. Я очень ее люблю, но никогда этого не пойму. Она много раз устраивалась на работу, но тут же начинала искать там избранника, а не вникать в процесс. Ей просто нужно было новое поле для охоты, так как старые она уже исчерпала. Я сейчас вам, наверное, кажусь чудовищем, потому что рассказываю такие вещи о собственной подруге, но я делаю это с практической целью — мне нужно, чтобы вы помогли Оксане. Я не хочу отправлять ее в психиатрию. И я чувствую, что вы сможете помочь, раз уже имели печальный опыт. По моим ощущениям, только тот, кто сумел преодолеть тяжелую ситуацию, сможет вытащить из ямы другого. И в вас я верю, Иван Владимирович. Вы нужны друг другу — вы и Оксана. Так помогите друг другу.

Иващенко посмотрел мне в глаза и медленно кивнул. В его взгляде я прочитала некое подобие благодарности, но предпочла ничего не заметить. Я ему действительно верила, как верила в то, что он в лепешку разобьется теперь, но мозги Оксанке на место поставит. Ему просто необходимо реабилитироваться даже в собственных глазах в первую очередь, и судьба невольно дала ему такой шанс в образе моей подруги. Они действительно необходимы друг другу.

Анастасия

Единственное преимущество одинокой жизни состоит в том, что по утрам не нужно готовить завтрак и не нужно сталкиваться с кем-то по дороге в ванную. И там, кстати, можно провести ровно столько времени, сколько тебе захочется. Странное дело — нам с Захаром не нужно было в офис к девяти, и, тем не менее, стычки по поводу ванной возникали едва не каждое утро. Мне всегда казалось, что он делает это нарочно — идет туда же, куда и я, старается помешать, сделать назло, не учитывать мои привычки. Но вот уже которое утро я была полновластной хозяйкой в собственной квартире, правда, не особенно радовалась по этому поводу. У меня внутри шла постоянная борьба, я металась и не могла определиться, как поступить, какой выбор будет правильным. Одна часть кричала — да, соглашайся, уходи с Павлом, это как раз то, о чем ты мечтала. Но другая негромко, но настойчиво нашептывала — нет, не делай этого, ты ошибаешься, а цена этой ошибки будет страшной и неподъемной. Это напоминало борьбу ангела и беса, только я никак не могла понять, кому какой голос принадлежит, а главное — к какому из этих голосов прислушаться.

Позвонила мама, и я внутренне сжалась, прежде чем взять трубку, однако сегодня у нее было хорошее настроение, и мы довольно мило поговорили, обсудив ремонт, который она затеяла на даче. Я не очень любила туда ездить, но, к счастью, мама и не настаивала.

Закончив разговор, я села за стол в кухне и уставилась в стену бессмысленным взглядом. Ну, и чем мне заняться сегодня? Перестирать белье? Перемыть окна? Пойти за продуктами? А зачем? Того, что есть в холодильнике, вполне хватит на несколько дней. Да и вообще — мне бы стоило посидеть на диете и сбросить несколько килограммов. Короче, заняться нечем, а это означает только одно — я буду вот так сидеть весь день и пялиться в стену. День, второй, третий… и — ждать. Ждать, ждать, ждать. Звонка от Павла, звонка от мамы, от Стаськи, которую я в очередной раз, кажется, обидела. Я как та собака без хозяина — все время сижу и жду, что кто-нибудь подберет.

И вдруг я решила — а поеду-ка в клинику, где лежит Стаська. Она меня не ждет, но это будет как бы моей попыткой извиниться. Да и вообще — ну каково это, лежать в больнице, когда тебя никто не навещает?

Приняв решение, я заметно повеселела — вот и нашлось занятие на весь день, да еще и с выездом. Я решила ехать на машине и тут же испугалась — а вдруг Захар забрал ключи, а я даже не проверила? Но нет, связка оказалась на месте, и я с облегчением выдохнула. Захар не очень любил ездить за рулем, предпочитал общественный транспорт, а в районе, где жила его сестра, припарковать машину представляло собой огромную проблему. Зная мужа, я не сомневалась — он просто не захотел с этим возиться. Ну, тем лучше, мне не придется ехать на вокзал и трястись в электричке или в автобусе.

Оказалось, что добраться до клиники — не вещь, главное попасть внутрь. Когда я подъехала и увидела шлагбаум, то подумала, что это простая формальность. Но вышедший охранник устроил мне форменный допрос, а потом объявил, что на территорию меня не пустит, так как никто не подавал заявку на пропуск на мое имя. Сказать, что я обалдела, это вообще не поделиться эмоциями. У меня даже в затылке закипело от злости — ну вы смотрите, режимный объект, сверхсекретная лаборатория! Как будто тут не носы отпиливают, а выращивают в пробирках новое поколение с супер-способностями! Пропуск! Особое разрешение! Еще отпечатки пальцев и скан радужки потребуйте!

Я отъехала чуть в сторону, припарковала машину и, все еще кипя от негодования, принялась думать, как и что делать. Не зря же я тащилась в такую даль по жаре, я должна увидеть Стаську, раз уж приехала. Может, позвонить Захару и попросить помочь? Не хочется, он может понять это как призыв помириться, а я пока не решила, что делать. А как попасть на территорию клиники по-другому, если у Стаськи выключен телефон? Хотя с чего я так решила? Она вполне могла его включить, надо просто попробовать позвонить. Я так и сделала и с замирающим сердцем ждала, раздадутся в трубке гудки или снова механический голос сообщит, что телефон выключен. И тут мне впервые за долгое время повезло — из трубки донесся первый гудок, и я от радости даже подскочила, едва не ударившись головой о крышу машины.

— Да, — ответила Стаська на пятом гудке.

— Стася, не бросай трубку, я тебя умоляю! — сразу кинулась я в атаку. — Я приехала к тебе, но меня не пропускают, тут, оказывается, как на военной базе, просто так не попадешь. Пожалуйста, попроси пропуск, мне нужно тебя увидеть!

Я очень боялась, что своенравная Станислава может бросить трубку или сказать, что видеть и слышать меня не хочет, у нее и своих проблем достаточно, но она только спросила:

— Ты на машине?

— Да.

— Ну жди, это минимум на полчаса процедура. Я тебя на парковке встречу, тебе объяснят, куда ехать.

Убрав телефон в сумку, я с облегчением выдохнула и принялась ждать.

Стаська оказалась права — процедура выдачи пропуска здесь тоже смахивала на принятую на режимных объектах. «С ума сойти, — думала я, обмахиваясь бумажным веером. — Что же это за клиника такая, что больного навестить просто так нельзя? Наверное, за те деньги, что тут платят за операции, люди хотят полного уединения». Пропуск появился только минут через сорок, когда я заметила невысокую женщину в хирургическом костюме, которая быстрым шагом приближалась откуда-то из глубины огромного парка к проходной. Она вошла в здание, пробыла там недолго и снова удалилась в ту сторону, откуда пришла. Я решила испытать судьбу и снова подъехала под шлагбаум. И тут возникла новая сложность — у меня потребовали паспорт. Я чуть было не ляпнула, что у меня только справка об утере, но вовремя удержала язык на привязи и со вздохом принялась отдирать подкладку сумки. К счастью, охранник только сверил фамилию и фотографию, и я снова сунула паспорт под дно сумки. Надо будет не забыть убрать его с глаз подальше, когда получу новый.

— Проезжайте, — сказал охранник. — По этой аллее налево, там увидите парковку. Лечебный корпус будет правее. Хорошего дня.

— И вам, — буркнула я, проезжая под взмывший вверх шлагбаум и поворачивая в указанную мне аллею.

На парковке было довольно много машин, что говорило и о большом количестве клиентов и посетителей. Надо же, а говорят, кризис, денег нет. А на парковке в платной клинике фиг протолкнешься. Я нашла свободное место, вышла из машины и нацепила очки — солнце пробивалось сквозь густую листву деревьев и пекло просто нещадно. Оглядевшись по сторонам, я не обнаружила Стаську, только у выезда покуривала какая-то девица в широких белых брюках и шоколадного цвета майке на тонких бретельках. Я направилась к выезду, надеясь, что Стаська вот-вот подойдет, уже вышла в аллею, когда сзади меня окликнули:

— Лаврова, а ты куда?

Я обернулась, но никого, кроме девицы, не обнаружила.

— Вы мне?

— Ты что, спятила? — сиплым Стаськиным голосом удивилась девица, и я, сняв очки, поняла, что это Стаська и есть.

— Боже мой, ты что с собой сделала?! — охнула я, рассматривая короткую каштановую стрижку, довольно сильно изменившую облик моей подруги.

— Не нравится? — просипела она, выбрасывая окурок в урну.

Я не могла поверить, что она остригла длинные волосы, да мало того — изуродовала редкий природный рыжий цвет. Новая стрижка сделала ее моложе и придала облику какой-то слегка залихватский, дерзкий вид.

— Я пока не поняла, — пробормотала я, разглядывая подругу во все глаза.

— А мне, знаешь ли, уже даже нравится, — взъерошив волосы сзади рукой, сказала Стаська. — И цвет неплохой, почти как у тебя.

— Я седину закрашиваю, — машинально отозвалась я.

— Ну, вот и я седину закрасила, — хохотнула Казакова сипло. — Пойдем, прогуляемся? Тут такой парк чудесный, просто сказка. Может, кофе возьмем?

— Где мы тут возьмем кофе?

— О, дорогая, тут тридцать три удовольствия, — усмехнулась она. — Кафетерий, кормежка ресторанного уровня, заказ по меню. Так что — кофе будешь?

— Ну можно, — промямлила я, прикидывая стоимость напитка.

— Не волнуйся, это все на мой счет запишут, при выписке оплачивается отдельно, — сказала Стаська, направляясь куда-то влево от парковки. — Ой, прости, я совсем забыла — при тебе же о деньгах нельзя, — ехидно бросила она, обернувшись.

— Стась, ты меня прости, а? — виновато проговорила я, догоняя ее и беря за руку выше локтя. — Я сама не своя в последнее время, такое несу — ужас…

— И ты считаешь, что я постоянно буду это проглатывать, Настя? — прищурилась Стаська. — Тебе никогда не приходило в голову, что у меня тоже бывают моменты, в которые я не ведаю, что говорю? Но я стараюсь держать себя в руках и близких шипами не колоть.

— Я иначе устроена…

— О, пошло-поехало! — отмахнулась она, поворачивая в небольшую аллейку, в конце которой виднелось белое двухэтажное здание. — Если ты тащилась в такую даль, чтобы снова ссориться, то дорогу на парковку найдешь сама, я думаю.

— Стася, постой! — я развернула ее к себе лицом и проговорила: — Ты права, я не за этим ехала. Тебе здесь, наверное, одиноко? Больница все-таки…

— Больница? Да ты не представляешь, что это. Тут санаторий высшего класса, я даже не знала, что такое вообще возможно. Палаты на выбор — хочешь с соседями, хочешь — нет. Есть настроение — можно в реабилитацию ходить, тут и кинозал, и спортзал, и бассейн. Нет настроения — иди гуляй, парк огромный. Никто никому не надоедает, персонал вышколенный. Да, кстати, у меня завтра операция, — сказала Стаська. — Идем, кафетерий внутри, — она толкнула двери и впустила меня в прохладный холл, уставленный диванчиками и креслами.

Кафетерий располагался в дальнем углу холла, там работали две девушки, приветливо улыбались посетителям, варили кофе, взбивали молочные коктейли, раскладывали на симпатичные тарелочки пирожные, пирожки и булочки. Запах стоял изумительный.

— Это что же, привозят из города? — шепотом спросила я.

— Нет, у них тут свое производство. Говорю же — кухня ресторанная.

Стаська заказала два больших латте с ореховым сиропом — в этом вкусы у нас сходились, и предложила мне пирожное. Я поколебалась, вспомнив о решении сесть на диету, но Стаська уже снимала со стойки тарелочку с воздушным безе, украшенным клубникой.

— Ничего, если мы на ходу поедим и попьем? — спросила Стаська, протягивая мне стакан. — Я не могу в помещении находиться, хочется на улицу.

— Конечно, идем. Мне бы тоже походить.

Мы вышли из корпуса и направились вправо — Стаська сказала, что там есть уютное местечко со скамейками и фонтанчиком.

— Я за эти дни все тут облазила, делать-то нечего больше.

— Что тебя понесло именно в эту клинику, а? — задала я мучивший меня вопрос и вдруг испугалась, что Стаська снова разозлится и подумает, что я считаю ее деньги.

— Так получилось.

Ну, разумеется — так получилось, что у Захара здесь знакомый работает. Я расстроенно откусила от пирожного и даже остановилась, настолько нереальным показался мне его вкус. Уничтожив воздушное безе за две секунды, я вздохнула:

— Ну почему я такая толстая? Была б как ты, ела бы такие пирожные упаковками…

— Не говори ерунды, никакая ты не толстая, — привычно откликнулась Стаська. Этот диалог происходил постоянно, и она уже давно отвечала механически, понимая, что переубедить меня не сможет. Я могла, конечно, похудеть, но для подобных действий мне нужен стимул, цель — а ее нет. Так что буду есть пирожные, раз уж совсем никому не нужна.

Стаська вдруг резко остановилась и вся вытянулась, как почуявшая дичь гончая.

— Ты чего? — удивилась я, наблюдая, как Стаська, чуть вытянув шею, вглядывается куда-то в кусты.

— Показалось… — шумно выдохнула она. — Идем отсюда.

— Стася, мне это все не нравится.

— А я, можно подумать, в восторге! — просипела она, ускоряя шаг и поворачивая в аллею, образованную аркой из обвивающих каркас кустов.

— Опять не расскажешь?

— Угадала.

— Как вы мне надоели с вашими тайнами! — вздохнула я, и Стаська, усаживаясь на скамейку у небольшого фонтана, поинтересовалась:

— Да? И много нас таких?

— Больше, чем я бы хотела.

— И не расскажешь?

— Нет.

На самом деле я очень хотела рассказать ей о Павле, но что-то меня останавливало. Скорее всего, Стаська примется высмеивать меня за знакомство в интернете и за то, что я принимаю все, что говорит Павел, на веру сразу, без малейших сомнений. Она всегда говорила, что обмануть меня легче легкого, потому что я сама подталкиваю к этому. Я верю всему, что мне говорят, особенно когда дело касается чувств. И если человек сказал, что любит меня, я мгновенно начинаю испытывать к нему ответные чувства. Наверное, потому, что Захар мне этого не давал. Циничная Стаська видела людей насквозь и всегда оказывалась права насчет моих потенциальных кавалеров — они, как один, бросали меня, не доходя порой даже до постели. Я считала, что дело в моей внешности, а Стаська была убеждена, что им просто нужен легкий романчик, а мне — серьезные отношения. По этому поводу мы довольно часто спорили.

Стаська, закинув ногу на ногу, потягивала через трубочку кофе и щурилась от яркого солнца. Я устроилась рядом, опустила очки с волос на глаза и расслабилась. Здесь было удивительно тихо, как будто совсем недалеко не проходила оживленная трасса, по которой круглосуточно проходили большегрузы. А тут — зеленый оазис, поют птички, шевелится листва деревьев, пахнут цветы в клумбах…

— Хорошее место, — выдохнула я.

— Да, — эхом отозвалась Стаська. — Успокаивает.

Я почувствовала, как меня охватывает легкая истома, захотелось прилечь прямо тут, на скамейке, закрыть глаза и не шевелиться. Я так и сделала — сбросила балетки, нестерпимо сдавливавшие ступни, развернулась, положила голову на колени Стаське и вытянулась во весь рост, умостив ноги на подлокотник.

— Я полежу немножко, — пробормотала я, закрыв глаза.

Стаська свободной рукой взъерошила мне волосы и тоже замерла. Нет, все-таки хорошо, когда есть человек, с которым уютно даже просто вот так лежать на скамейке и молчать. Напрасно я на нее обижаюсь, видимо, есть обстоятельства, от которых Стаська хочет меня уберечь, потому и скрывает что-то. Она всегда считала меня слабой, эмоционально нестабильной, способной устроить истерику на ровном месте. Наверное, в чем-то она права…

Я лениво открыла глаза и села, осторожно убрав Стаськину руку со своей головы. Солнце даже сквозь густую листву припекало нещадно, я почувствовала, что у меня горят щеки и нос:

— Да здесь и загар можно приобрести, даже если не хочешь.

— День жаркий, — пробормотала Стаська, не открывая глаз.

Я потянулась, встала на разогревшуюся под солнцем плитку прямо босиком и почувствовала себя неожиданно счастливой. Наверное, эта умиротворяющая спокойная атмосфера так повлияла, но мне на секунду показалось, что в моей жизни все хорошо. Я повернулась к дремавшей Стаське и вдруг на дорожке, наполовину скрытой от нас высокими деревцами, увидела Павла. Я даже зажмурилась и снова открыла глаза — ну точно, это он, я же не могла перепутать! Но откуда он здесь? Я снова зажмурилась, а когда открыла глаза, никого на дорожке уже не было. Не мог же человек испариться… Наверное, мне все-таки показалось — перегрелась, вот и мерещится всякое.

— Господи, совсем я сдурела… — пробормотала я, садясь на скамейку рядом со Стаськой.

— Что случилось? — она открыла глаза и потянулась.

— Показалось, что увидела знакомого.

— Ну может, и не показалось.

— Нет, это невозможно. Он никак не мог тут оказаться. Похоже, мне голову напекло.

— Это бывает… Что у вас с Захаром-то случилось? — вдруг спросила она.

— Ничего… — мне вдруг стало стыдно признаваться в том, что муж ушел от меня, даже не объяснив причину. Выходило, что это он меня бросил, а не я от него ушла, и это было почему-то обидно, вроде как наносило удар по моему самолюбию.

— А если не врать?

— Похоже, ты и без меня все знаешь. Непонятно только, чья ты подруга, моя или его, и на чьей стороне.

— Я соблюдаю нейтралитет, если помнишь. Но это не мешает мне высказать то, что я думаю, и ему, и тебе.

— Ну так выскажи, не сдерживайся.

— Хорошо. Ты дура, Настя, вот что я думаю. Если Захар уйдет от тебя насовсем, ты пропадешь. И не потому, что у тебя нет денег. Захар тебя любит, он тебе предан, он за тебя волнуется. И это самые убойные аргументы, перед которыми меркнет все. У тебя рядом есть человек, на которого ты можешь положиться. Все остальное — чушь собачья, — сказала Стаська, вынимая из сумочки на поясе пачку сигарет и зажигалку.

— Да? А любовь? А страсть? А секс, в конце концов?

— Это, безусловно, важно. Но человек, который тебя не предаст, куда важнее всего этого, уж поверь.

— Ты так говоришь, потому что свободна. Ты никогда не была замужем, ты не знаешь, что такое вот эта бытовуха, которая сжирает все! — выкрикнула я, сразу растеряв всю расслабленность.

— Да, давай, добивай, — просипела Стаська насмешливо. — Я не была замужем, а человек, которого я любила, лежит теперь на два метра под землей. А у меня эта самая земля горит под ногами — как ты этого не понимаешь? Ты никого и ничего не замечаешь вокруг себя, Настя. Ты не признаешь за другими права на эмоции и чувства — все должны жить только тем, что важно тебе, делать все, чтобы тебе было хорошо. А собственную боль засунуть туда, куда Макар телят не гонял.

— Да что ты мне все время моим эгоизмом в нос тычешь? Да, я не могу думать ни о ком, кроме себя, потому что мне плохо!

— Ну, вот и я больше не могу думать о тебе — потому что мне самой так нехорошо, что не дай бог.

Стаська швырнула окурок в урну, встала и, не оборачиваясь, пошла по аллее в сторону корпусов. Она удалялась от меня — невысокая, тонкая, в широких брюках, словно летевших за ее ногами, с этой новой стрижкой, сделавшей ее какой-то совсем уж беззащитной… И мне вдруг стало нестерпимо больно — как будто часть Стаськиной боли досталась мне. Я почти физически ощутила ее одиночество, ее страдания и ее тревогу. Не помня себя, я вскочила и бросилась вслед за Стаськой прямо босиком. Догнав, я схватила ее, развернула к себе и прижала лицом к груди, уткнулась в ее макушку, пахнущую краской для волос, и прорыдала:

— Прости меня… прости меня, моя девочка… я эгоистка и сволочь, я совсем с ума сошла… как я могла тебя бросить… прости меня… — и я вдруг почувствовала, что Стаська плачет, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я осторожно повела ее назад к скамейке, усадила, сама села рядом и, обняв за плечи, прижала к себе. Стаська плакала долго, сотрясаясь от рыданий всем телом, и меня изнутри заполняла такая острая боль, словно она своими слезами рвала мне сердце на куски. Это очень страшно — видеть, как плачет сильный, волевой человек, привыкший решать проблемы и не ломаться под гнетом обстоятельств. Признаться, я даже не знала, что моя Стаська может вот так убиваться и выглядеть слабой и беспомощной. Сильным людям тоже бывает больно — так больно, что они не в состоянии вынести это. И им тоже нужен человек, способный понять и не осудить, потому что они очень стыдятся своей минутной слабости. Во всяком случае, Стаська точно из таких.

— Вся морда распухнет теперь, — пробормотала Стаська, вытирая ладонями лицо.

— Погоди, у меня салфетки есть, — я потянулась к сумке и вынула пачку бумажных платочков. — Держи. А я вчера заявление об утере паспорта написала, завтра пойду документы подавать. Да хорошо еще, что старый паспорт под дном сумки лежит, а то сюда не впустили бы — не справку же показывать.

— Ты потом старый-то с глаз убери, а еще лучше — спали на фиг.

— Да… интересно, а дело теперь закроют?

— Скорее всего, нет. Тебе придется доказывать, что ты никуда не ездила, свидетели нужны будут, алиби, — проговорила Стаська, вытирая глаза платочком. — В теории таких совпадений не бывает, конечно, это абсурд полный. Но для полиции, сама понимаешь, это вообще не аргумент. Хотя… — она вдруг повернулась ко мне и скомкала платок. — А ведь все-таки мог быть просто компьютерный сбой! Понимаешь? В системе произошло что-то, и данные перемешались. Вирус. Таким образом, вполне возможно существование женщины-тезки, и ей присвоились данные твоего паспорта, понимаешь?

— Сильно сложно, — вздохнула я. — Да и не доказать это никак.

— Дай телефон! — потребовала она возбужденно.

Я хорошо знала это выражение лица, когда Стаська вдруг нащупывала какую-то идею или тему для новой статьи. Она становилась совершенно невменяемой, буйной и начинала действовать немедленно, словно боялась, что ее кто-то опередит. Телефон я дала, и Стаська, прикусывая от волнения нижнюю губу, начала набирать номер.

— Привет, дорогуша, — сказала она, когда ей ответили. — У меня к тебе вопрос и очень мало времени на выслушивание ответа, так что будь добр, напряги извилины, хорошо? Помнишь ситуацию, по поводу которой я к тебе обращалась? Да. Да. А не может быть, что это в вашей компьютерной системе что-то засбоило? Что?! Да ладно! А это точно? Сто процентов? И об этом все знают? А сейчас как? Точно? И что — проблем не должно быть? Проверишь? Давай, у меня есть минут десять, я перезвоню.

Она сбросила звонок, но телефон мне не вернула, возбужденно забегала вдоль скамейки, о чем-то думая. Я затаила дыхание, боясь произнести хоть слово, чтобы не спугнуть птицу удачи, которую, похоже, Стаська уже держала за хвост двумя пальцами. Если я поняла все правильно по обрывочным фразам, то Стаськина идея оказалась верной, и теперь она ждала только подтверждения. А это означало, что я уже не подозреваемая.

Когда Стаська, бросив взгляд на экран телефона, поняла, что время, отведенное невидимому мне человеку на подтверждение информации, закончилось, она набрала номер и снова нетерпеливо прикусила губу.

— Да! Ну что? Как? Поняла. Но это точно? Есть информация? Замечательно. Спасибо тебе, дорогой. Я? Я в порядке. Все, побежала, мне некогда. Еще раз спасибо, — и она сбросила звонок, удалила его из истории вызовов и только потом вернула телефон мне. — Все, расслабься. Я оказалась права. Месяц назад в системе произошел глобальный сбой, и твои паспортные данные наложились на реально существующую тетку с таким же именем, как у тебя. Но сейчас все исправлено, и в твоей учетке стоит отметка об утере паспорта, датированная вчерашним числом. Дыши ровно, в общем.

Я почувствовала себя надувным матрасом, который выволокли на берег и случайно кинули на острый камень. Из меня словно воздух выпустили, я в буквальном смысле растеклась по скамейке и выдавила:

— Стаська, спасибо тебе…

— Не за что. Одной проблемой меньше.

— Ты не представляешь, как мне полегчало… руки-ноги ватные… никогда не думала, что это так ужасно — общаться со следователем в качестве подозреваемой…

— Уже все, прекращай. Паспорт новый получи и живи спокойно.

Стаська снова закурила, я видела, как подрагивают ее пальцы, державшие сигарету. Вдруг она снова стала похожа на гончую, учуявшую зайца — сигарета в руке замерла, не донесенная до рта, шея вытянулась, а взгляд устремился куда-то поверх моей головы. В глазах промелькнула тень испуга.

— Стася, что с тобой?

— Да погоди ты… — шепотом приказала она, поднимаясь на цыпочки и пытаясь рассмотреть что-то за кустами. — Черт, опять показалось… — выдохнула она и негромко ругнулась. — Совсем с ума спрыгнула…

— Ты кого-то ждешь? — спросила я осторожно.

— Да в том и дело, что не жду. А мерещится всякое, чего не должно.

— Вот и мне тоже, — ляпнула я, вспомнив, как увидела на дорожке Павла, которого здесь быть ну никак не могло. — Может, это место такое?

— Ага — галлюциногенное… — Стаська сделала глубокую затяжку и выпустила дым колечками. — Хорошо, что ты приехала, — вдруг призналась она. — Перед операцией как-то не по себе.

— Стась, ну операция же не такая сложная — перегородка, пустяки, минут на сорок. Даже испугаться не успеешь.

Стаська как-то странно на меня глянула и помотала головой:

— Да я понимаю… но все равно…

Я потянула ее за брючину, заставила опуститься на скамейку и снова обняла:

— Ничего. Завтра потерпишь, потом пару дней поболит, а там уже и забудешь. Нос задышит, почувствуешь себя другим человеком.

Она снова ответила мне тем же взглядом и вздохнула:

— Это точно, — но я видела, что внутри ее гложет явно не мысль о предстоящей завтра операции.

Станислава

Не знаю, с чего вдруг мне в каждом встречном начал мерещиться Глеб. Не Алексей, не кто-то еще — Глеб. Я поймала себя на том, что напрягаюсь всякий раз, когда вижу впереди мужскую фигуру. Хорошо, что Настя все-таки не столь наблюдательна, когда пребывает в расстроенных чувствах, иначе пришлось бы как-то объясняться. Но сегодня я уже дважды видела человека, очень похожего на Глеба, могла поспорить на что угодно. Нет, этого, конечно, быть не могло, я просто ошиблась — откуда тут взяться Глебу, когда вон даже Настя с трудом прорвалась, и то после звонка мне. Нет, в этом месте я в полной безопасности, потому что о посетителях сразу предупреждают. А ко мне никто, кроме Насти и Захара, приехать не может. Нервы разболтались у меня, вот что… Надо на ночь успокоительного попросить, а то не усну, а завтра операция.

Настя пробыла у меня до вечера, мы поужинали в кафетерии, еще погуляли, и я проводила ее до парковки.

— Я к тебе завтра приеду, — сказала она, садясь в машину, но я поспешно отказалась:

— Нет, завтра точно не надо, я после наркоза буду.

— Да, правда… но ты хоть позвони мне или напиши, как все прошло, ладно? Я же волноваться буду.

— А ты не волнуйся, тут и врачи хорошие, и уход соответствующий.

— Все равно напиши.

— Напишу, — я нагнулась и чмокнула подругу в щеку. — Все, поезжай, а то темнеет уже. Спасибо, что приехала, — искренне поблагодарила я, потому что мне на самом деле было очень важно то, что Настя откинула обиды и провела со мной почти весь день.

— Ну что ты…

Она вырулила с парковки, я постояла еще на выезде, ожидая, пока машина Насти минует шлагбаум, и только потом пошла в корпус.

Стало ощутимо прохладнее, я обхватила руками голые плечи и подумала, что сегодня мой последний вечер в таком обличье. Завтра мое лицо останется всего лишь в воспоминаниях да на фотографиях в альбоме, что хранится у мамы с бабулей. Не знаю, как я буду объяснять им то, что произойдет со мной… Ничего, придумаю что-то, времени у меня будет достаточно.

Успокоительное мне не помогло. Я полночи ворочалась с боку на бок до тех пор, пока не поняла — нет, не усну. Что хорошо помогает отвлечься от тревожных мыслей? Ну правильно — другие тревожные мысли, и поэтому я включила ноутбук, вынула из-под матраса папку и принялась за вторую часть статьи. Сейчас я уже не думала о том, что будет, когда статьи эти начнут выходить одна за другой, чем обернется все это для начальства разных рангов в моем родном городе — ну, неважно. Те, кому суждено сесть, сядут, а кому не суждено — умело вывернутся, тут не может быть двух мнений. Но я должна попытаться.

Пальцы уверенно бегали по клавишам, на экране возникали строчки текста, а в голове звучал голос Алексея: «Ты ведь понимаешь, на что идешь? Ты понимаешь, что после этого у тебя уже не будет дороги назад? Ты обдумала, что и как будешь делать дальше? Тебе никто не поможет, когда выяснится, чьих рук дело — эти статьи. На тебя объявят охоту, будут искать и непременно найдут. И что тогда?»

— А вот тогда и посмотрим, — вслух огрызнулась я, как будто отвечая Алексею.

Я и в самом деле плохо пока представляла, что буду делать после того, как выйду из клиники. Мы с Захаром договорились, что он отошлет первую статью не раньше, чем я буду хотя бы в относительной безопасности. Я надеялась, что за то время, пока буду приходить в себя после операций, успею придумать, куда уехать и где затеряться. В идеале, конечно, вообще пересечь границу и рвануть в Европу, но на первое время годилась и Прибалтика. Визы, к счастью, у меня были. Правда, паспорт придется обновить, и это проблема, но не самая глобальная. Деньги у меня были — Алексей примерно за полгода до гибели перевел мне ощутимую сумму, со смехом сказав, что бюджет должен быть у женщины. Я тогда не поняла его, не услышала горькой иронии, даже не догадалась о том, какое решение он принял. Если бы я чуть внимательнее присматривалась к нему, прислушивалась к интонациям… Нет, даже в этом случае я ничем не смогла бы ему помешать. Алексей отлично понимал, что его упрячут в тюрьму по сфабрикованным обвинениям, а там… И он решил не доставлять кому-то удовольствия, ушел сам.

Я вытерла покатившиеся по щекам слезы и снова уткнулась в экран. Нет, ребята, не получится у вас чистенькими выйти. А главное — каждую строку я могу подтвердить документами, каждое слово. Это единственное, что я могу сделать в память об Алексее.

Утром я чувствовала себя необычно бодрой, словно не провела бессонную ночь за работой. Когда в палату вошла Драгун с папкой в руках, я спросила:

— Аделина Эдуардовна, я могу к вам с личной просьбой обратиться?

— Можете, — не удивившись, сказала она.

— Вы не могли бы на то время, пока я буду в операционной и потом, сразу после, забрать в свой кабинет мой ноутбук и кое-какие бумаги? У вас ведь есть сейф?

— Есть. Но я не понимаю…

— Это очень важно. Там материалы к статье, мне бы не хотелось, чтобы кто-то их видел, понимаете?

Драгун как-то странно на меня посмотрела, и я испугалась, что откажет, но она кивнула:

— Приносите. Я сейчас еще в две палаты зайду и пойду к себе. Ваша операция назначена на одиннадцать, в половине одиннадцатого вы должны быть на столе.

— Спасибо, — с облегчением выдохнула я.

Драгун ушла, а я тщательно упаковала папку в два непрозрачных пакета, еще раз проверила, выключен ли ноутбук, и успокоилась. Пусть все это полежит в месте, недоступном для чужих глаз и рук, мне так будет приятнее. Драгун не похожа на человека, сующего нос в чужие дела. В конце концов, это всего на пару дней — сегодня и завтра, пока я буду отходить от наркоза.

Последнее, что я запомнила до операции, был снежно-белый потолок и голубые кафельные стены операционного зала. Я лежала на столе, укрытая простыней, прямо надо мной висела огромная лампа, рядом суетился бородатый мужчина в смешной пестрой шапочке с голубыми тучками на ней. В вене правой руки уже стоял катетер, а обладатель шапочки, оказавшийся анестезиологом, балагурил на тему внезапно обрушившейся на город грозы. Я смотрела на потолок и считала, как мне велели, до ста, чувствуя, как слипаются веки, а когда снова открыла глаза, обнаружила, что потолок надо мной — розовато-бежевый. «Что случилось? — подумала я, снова закрывая глаза. — Почему потолок такой?» Саднило все лицо, особенно болел нос, который что-то сдавливало. Я попыталась поднять руку и потрогать, но не смогла — рука была как ватная и безвольно лежала рядом с телом. Послышался звук открывшейся двери, кто-то вошел, но я не могла ни повернуть голову, ни открыть глаза — веки казались набухшими, налившимися водой.

— Ну, проснулись? — я услышала знакомый женский голос. — Не надо глаза открывать, лежите спокойно. Это Женя. Пить хотите?

Я сделала неопределенное движение головой, означавшее, что пить я не хочу.

— Болит что-то? — продолжала допрос Женя. — Я портативную кнопку принесла, положу вам под руку, если что — нажимайте, я сразу приду.

Я почувствовала, как она подкладывает под мою правую руку какое-то устройство.

— Операция хорошо прошла, Аделина Эдуардовна осталась довольна, хотя и устала — больше семи часов работали.

«Надо же, как долго, — удивилась я. — А мне показалось, что я только глаза успела закрыть. Это что же получается — уже вечер?»

— Ты… дежуришь? — выдавила я.

— Да. Буду часто заходить. Точно не нужно обезболивающего?

— Нет.

— Ладно, если передумаете — кнопка в руке.

Снова хлопнула дверь, и в палате повисла тишина. Интересно, как сейчас выглядит мое лицо? Как отбивная? Или как в фильмах про войну — окровавленные бинты и щелки вместо глаз? А нос, кстати, болит… даже не болит — ноет противно, как будто мне в него кулаком заехали, точно такое же ощущение было, когда я его сломала, катаясь на лыжах.

Я снова задремала, а проснулась от жуткой боли в лице — казалось, с меня содрали кожу. Несколько минут я боролась с собой, пытаясь превозмочь боль, но тщетно — лицо горело как в костре, и я нажала кнопку. Через пару минут вошла Женя, сделала укол:

— Саднит лицо? Ничего, это в области швов, а кажется, что все полностью. К утру пройдет.

— Нос ноет, — прогнусавила я. — И давит на него что-то.

— Это лангета гипсовая. Я сейчас дежурного врача вызову, пусть глянет, может, туговато наложили.

Она убежала и вскоре вернулась с кем-то. По запаху туалетной воды я поняла, что это мужчина. Он аккуратно проверил лангету и произнес:

— Нет, тут все хорошо. Да и трогать лангету, которую Драгун накладывала, я бы не стал, очень хочется пожить, — они с Женей рассмеялись. — Не волнуйтесь, Станислава Юрьевна, все в порядке. Это просто у вас отек тканей небольшой, потому кажется, что лангета давит. Это к утру пройдет.

— Что-то многовато должно решиться этим утром, — гнусаво пошутила я.

— Так уж повелось, — весело сказал доктор. — Отдыхайте, спокойной ночи.

Он вышел, а Женя еще задержалась:

— Вы есть хотите? Я принесу.

— Нет, не хочу, спасибо.

— А зря. Там для послеоперационных такой суп-пюре… мечта!

— Правда, не хочу.

— Ну, отдыхайте тогда.

Не знаю, можно ли считать сном периодические провалы в какую-то черную дыру, перемежавшиеся с ноющей болью в носу и лице. К утру я кое-как встала, доползла до окна и забралась на подоконник, подтянула колени к груди. Саднило лицо под повязками, болел нос, и складывалось ощущение, что это теперь навсегда. А ведь предстоят еще перевязки, которые явно не добавят приятных эмоций… Откуда-то изнутри пискнул тонкий противный голосок: «А что ты хотела? Тебя предупреждали — будет очень плохо. И дело даже не в этом. Возможно, все твои мучения не приведут ни к чему, тебя найдут рано или поздно и открутят голову вместе с твоим новым лицом. Это — мужские игры, девочкам там не место».

— А я всегда вмешивалась в мужские игры, — пробормотала я, словно споря с внутренним голосом. — Всегда — и ничего, жива. И теперь тоже выживу. Можно подумать, статьи о криминале не грозили мне ничем! Грозили, да еще как — вплоть до сожженной машины, я с тех пор и за руль не садилась ни разу. Но ничего, и это пережила. Значит, в этот раз тоже все получится.

Меня затошнило, голова закружилась, перед глазами замелькали темные точки, и я постаралась как можно аккуратнее сползти на пол и добраться до кровати. Не хватало еще завалиться и разбить голову…

Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но вместо этого увидела лицо Алексея. Заныло сердце. Когда он был жив, я, оказывается, даже не понимала, насколько он мне нужен и дорог.

Действительно, мы начинаем ценить, только когда теряем безвозвратно. Мне даже на могилу к нему пришлось ехать ночью, чтобы не привлекать к себе внимания сверх того, что мне уже уделяли правоохранительные органы. Со мной поехала мама, мы, крепко держась за руки, шли по дорожке среди могил и вздрагивали от каждого шороха.

Мне казалось, что у меня даже волосы поседели от ужаса. Я долго сидела на свежей могиле, глядя на фотографию с черной лентой в углу.

Я потеряла его навсегда — и не по своей воле, как делала обычно. Его отняли у меня, отняли самым жестоким образом, оборвали все мечты, все планы.

Чуть сзади всхлипнула мама:

— Господи, такой молодой… зачем ему это было надо? Борец с коррупцией!

— Что? — очнулась я. — Ты о чем, мама?

— В новостях вчера передавали, что дело не во взятке, а в том, что он давно собирал материалы на все наше начальство городское, вот они его и…

— И такое передали в каких-то новостях?

— Да это наш канал, местный…

Понятно. Коллеги с небольшого коммерческого канала, спонсируемого каким-то сумасшедшим толстосумом, решили выпендриться. И это, кстати, очень плохо — так я тогда подумала.

— Мам, ну что ты чушь всякую вечно смотришь? Он застрелился в служебном кабинете.

— А застрелился ли? И сам ли? — мама иногда проявляла чудеса настойчивости, особенно если дело касалось вот таких нелепых предположений. — Ты же только фотографии видела.

— Мама… я тебя очень прошу — не надо.

— Глупая ты, Стаська, — мама обняла меня, крепко прижала к себе и тяжело вздохнула: — Я-то думала, что наконец ты остепенишься, поженитесь, внуки пойдут… Алеша такой видный, умный, ты у меня вообще золото — ну, жить бы и жить…

— Мама! — взвыла я, не в силах справиться с эмоциями. — Ну, я же тебя прошу — не надо!

Она умолкла, поглаживая меня по голове и плечам. Мы просидели на могиле Вершинина очень долго, я успела замерзнуть, но уходить не хотелось. Я смотрела на фотографию и чувствовала, что Алексей хочет что-то сказать мне, что-то такое, чего не сказал бы при жизни.

Именно тогда я поняла, что в словах мамы есть правда — он застрелился не просто так. Уголовное дело о крупной сумме взятки выглядело довольно глупо — уж кто-кто, а я-то знала, что Алексей Вершинин честь мундира ставил во главу угла и ни за что не замарал бы ее деньгами.

Внук боевого генерала, сын полковника милиции — он так всем этим гордился, что никогда не посмел бы очернить память деда и поставить в неловкое положение отца. Так что, возможно, мама не так уж неправа…

Эти воспоминания заставили меня снова открыть глаза и сесть. Как жаль, что ноутбук сейчас не у меня…

В таком настроении мне всегда хорошо работалось — когда я видела цель и горела желанием как можно скорее выложить все на бумагу. Надо дотерпеть до утра, забрать ноутбук и документы и продолжить, пока не перегорело.

Аделина

Я, конечно, заметила, что Казакова перед операцией остригла волосы и перекрасила в каштановый цвет, но ничего не сказала. Но внутри шевельнулось — а ведь Матвей, похоже, прав, и она отлично знала, на что идет, потому и подготовилась. Когда она попросила убрать в сейф ноутбук и какой-то сверток в плотных пакетах, подозрения мои усилились. Определенно, этой женщине есть что скрывать. У себя в кабинете я положила сверток и ноутбук на стол и долго сидела, глядя на них. Что там? И чем грозит мне, если вдруг у меня это каким-то образом обнаружат?

Я включила компьютер и набрала в поисковике имя «Станислава Казакова». Через несколько минут я получила довольно полную информацию о том, что же представляет собой моя клиентка. Она слукавила, говоря о себе — журналисткой она оказалась довольно именитой, я по диагонали пробежала несколько ее статей и поняла, что специализируется Казакова на журналистских расследованиях, и в результате у нее наверняка подобралась довольно многочисленная толпа «поклонников», жаждущих мести. Вот уже и мотив для смены имиджа… Среди разномастных новостей, в которых встречалось имя Казаковой, мне выпала еще небольшая заметка в какой-то сибирской газете, где оно упоминалось в связи с делом о самоубийстве начальника УВД. Выходило, что Казакова то ли написала о нем что-то, то ли была связана с ним лично, и это тоже добавило в копилку моих подозрений. Придется признать, что мой муж оказался куда прозорливее меня…

Но не отказываться же от операции, которая уже через час. Да и на основании чего? Это не мое дело.

С этими мыслями я убрала в сейф ноутбук и сверток, сменила туфли на шпильке на балетки, в которых предпочитала работать в операционной, и пошла в лечебный корпус, прокручивая в голове ход предстоящей операции.

Семь следующих часов я провела, склонившись над столом, и отлично понимала, что сейчас, возможно, поступаю неправильно, но если не сделаю этого, у лежащей передо мной женщины может не остаться шанса выжить. Если она действительно та самая Казакова, о которой я прочла утром, — а сомневаться в этом не приходилось, в интернете нашлось несколько фотографий, — то наверняка у нее есть очень веская причина для такого шага, как пластическая операция с последующим долгим восстановительным периодом. И я не имею права высказывать свое отношение к этому.

Беспокоил меня только сверток в сейфе. Мало ли что может в нем оказаться. Хотя, если рассуждать логически, то вряд ли там, например, кило кокаина или пистолет. Скорее всего, какие-то бумаги, кажется, Казакова так и говорила, когда отдавала их мне, но вот что конкретно в них? Разумеется, я не полезу туда, это, как минимум, неприлично, но задать вопрос Казаковой, когда она придет в себя, думаю, имею полное право. В конце концов, должна же я понимать, что происходит, ведь рискую и репутацией, и клиникой, и, возможно, правом заниматься своей деятельностью дальше.

Закончив операцию, я вышла в предоперационную размываться. Меня вдруг охватила такая усталость, что захотелось лечь прямо здесь и уснуть. Давно такого не было…

— Вы в порядке, Аделина Эдуардовна? — спросил размывавшийся рядом Филипп.

— Да… устала что-то.

— Ну, немудрено — семь часов-то… у меня и то спина заныла.

— Хотите сказать, что физически более выносливы? — насмешливо поинтересовалась я, закрывая кран.

— Ну, я ж мужчина.

— Оставьте свой сексизм, Филипп Аркадьевич. Дело не в форме, а в опыте. Просто вы еще не научились ловить то положение тела у стола, когда вам ничего не будет мешать. Но это дело наживное, я тоже не сразу научилась. Первое время после операций казалось, что я не хирург, а грузчик. Вы старайтесь замечать, как стоят ноги, как плечи опущены, понимаете? И если вам комфортно в этой позе, запоминайте ее и пробуйте во время следующей операции.

— Спасибо, Аделина Эдуардовна, учту. Мне зайти к Казаковой через час?

— Не нужно, я сама. Отдыхайте.

Я вернулась в кабинет и прилегла на диван, вытянув занывшие от долгого стояния ноги на подлокотник. Зазвонил телефон, но у меня не было сил даже ответить на звонок. Когда дребезжание прекратилось, я закрыла глаза и даже задремала. Но телефон зазвонил снова, пришлось встать и взять трубку. Это оказался Матвей:

— Ну что, ты закончила?

— Кажется… осталось в историю описание операции записать.

— А дома ты не можешь это сделать?

— Мы, кажется, договаривались…

— Ну, сегодня можно сделать исключение. У меня новость.

— Да? Боюсь спросить.

Матвей рассмеялся:

— Ты стала очень пугливой, когда это не нужно. И наоборот.

— Матвей…

— Не переживай, новость хорошая — статью нашу хотят опубликовать в одном из европейских медицинских журналов.

— А-а, — совсем равнодушно протянула я. — Ну, отлично.

— Я не понял…

— Матвей, я что-то устала.

— Так я же и спросил — закончила? Тогда переодевайся и выходи, я тебя жду у шлагбаума.

— А внутрь что ж не заехал?

— Так не пускают! — расхохотался муж. — Начальник охраны так и сказал — извини, мол, Матвей Иванович, все понимаю, но пропустить не могу. Дисциплинка у тебя, дорогая.

— Разве плохо? Я быстро, переоденусь только.

Дома я, не утерпев, рассказала Матвею о свертке, который попросила меня убрать в сейф Станислава Казакова. Муж молча выслушал, потом внимательно посмотрел на меня и спросил:

— И ты до сих пор думаешь, что я ошибся и поддался панике только потому, что прошел через подобное?

— Теперь не думаю. Более того — я уверена, что у нее была веская причина для такого шага, — отозвалась я, помешивая ложечкой чай. — Я сегодня немного в интернете с утра посидела, кое-что нашла. Так вот, я считаю, что поступила абсолютно правильно, не отказав ей в операции.

— А если к тебе придут из соответствующих структур? Не боишься?

— Чего? Если никто не мог защитить эту женщину — а вот поверь, я чувствую, что ее есть от кого защищать, — то я сделала это. Чего мне бояться?

— Ох, доиграешься ты, — покачал головой Матвей. — Прихлопнут и клинику твою, и научные разработки.

— Прекрати, Матвей. Ты отлично знаешь, что ничего не случится. Я могу предоставить историю, там есть запись психолога. Никем не доказано, что Казакова осознавала, как именно изменится ее лицо из-за желания кое-что в нем подправить. Да уже полстраны перекроенных кукол — почему к врачам, делавшим им операции, ни у кого не возникает вопросов, а ко мне непременно возникнут? — возразила я, уже начиная терять терпение. — И вообще… с чего ты вдруг начал нагнетать? Дело сделано, Казакова выходит из наркоза, все. Говорить не о чем.

— Ну, дай бог, — неопределенно отозвался муж. — Очень надеюсь, что ты права.

Анастасия

С утра я занималась домашними делами, потом собралась и поехала подавать документы на паспорт. Сто раз проверила все, тщательно застегнула сумку и вдруг нахмурилась, глянув в зеркало — оттуда на меня смотрела огромная озабоченная, нахохлившаяся курица с сумкой в руках. Оказывается, со стороны я выгляжу так себе, и на диету надо все-таки садиться, ничего не попишешь. Настроение испортилось, но ехать в МФЦ было необходимо, и я все-таки вышла на улицу.

Погода тоже не способствовала — было пасмурно, и, кажется, вот-вот начнется дождь, а я, как обычно, вышла без зонта. С опаской поглядывая на затянутое облаками небо, я направилась к трамвайной остановке. К счастью, нужный трамвай пришел почти сразу, я села на свободное место у окна, обхватила руками сумку и задумалась. Павел так и не позвонил, и это заставляло меня нервничать. Я никак не могла объяснить себе его поведение. Вроде бы человек искренне говорит о чувствах, и у меня нет никаких оснований ему не верить, но в то же время он вот так легко пропадает и не дает о себе знать. Разве так ведут себя те, кто говорят, что жить без вас не могут? Однако, когда он снова появлялся, мне и в голову не приходило заподозрить его в обмане или в чем-то еще. Павел так искренне смотрел на меня, был таким заботливым, нежным и внимательным, что я мгновенно забывала обо всем и хотела только одного — быть рядом, слушать его голос, вот так держаться за его руку. Это делало меня абсолютно счастливой. А без него я была несчастна. Пока Захар жил дома, он хотя бы заполнял собой пустоту, образовывавшуюся всякий раз, когда Павел исчезал, а теперь я осталась с этим один на один.

Погруженная в свои мысли, я едва не проехала остановку, еле успела выскочить из трамвая, чуть не сбив с ног какую-то девушку. А что, если он больше никогда не позвонит? Что я буду делать тогда? Сойду с ума? Я уже привыкла к тому, что в моей жизни есть еще что-то, помимо нудных обязанностей домохозяйки, а если у меня это отнимут?

В МФЦ пришлось посидеть в очереди, я старалась отключиться от происходящего вокруг и вообще ни о чем не думать. Сдав документы, я с облегчением вышла из здания и остановилась на тротуаре, соображая, куда теперь идти и чем заняться. Стены пустой квартиры давили так, что каждую минуту мне казалось, что я задыхаюсь, а потолок вот-вот опустится мне прямо на голову. Нужно было срочно придумать, куда пойти, чтобы скоротать время хотя бы до вечера. К Стаське я поеду завтра, сегодня у нее операция, но до завтра мне нужно как-то не сойти с ума.

В сумке зазвонил мобильный — наверняка мама, сегодня она еще не успела сообщить мне, что я неудачница. Но это оказался Павел. Сердце мое заколотилось от счастья, даже хмурый пасмурный день перестал быть таким уж блеклым.

— Алло!

— Привет, Настюша. Ну, как дела? Что нового? — вот так, словно не пропал больше чем на сутки.

— Все в порядке. А ты как?

— А у меня есть свободное время, хочешь, сходим куда-нибудь?

— Хочу. А куда?

— Можем в ресторан, — предложил он, и я подавила вздох разочарования — с фантазией у Павла явно небогато, наш маршрут всегда можно предсказать. Парк-ресторан-сквер-набережная-кафе. Вот, собственно, все места, где мы бываем. Но пусть хоть так…

— Давай. В какой?

— Как насчет китайской кухни?

— Китайская кухня — это когда люди едят то, что люди не едят, — на самом деле эта фраза принадлежала Стаське, она как-то именно ею ответила на предложение Захара пойти в китайский ресторан. Но мне она понравилась, так как довольно точно отражала и мое восприятие экзотики.

— Да? — огорчился Павел. — Тебе не нравится? А я очень люблю.

— Нет, я не против, — заспешила я, побоявшись, что он откажется от встречи. — Можем и в китайский, какая разница…

— Тогда давай через часик встретимся в «Лаковой ширме», знаешь, где это?

Такого ресторана я не знала, но найти адрес, конечно, проблемой не будет.

— Да, знаю, — бодро соврала я. — Через час увидимся.

Сбросив звонок, я сразу полезла в интернет и, когда увидела адрес, даже взвыла от злости. Ресторан находился в совершенно противоположном конце города, а я собиралась еще заехать домой, переодеться и привести себя в порядок. Разумеется, ничего этого я теперь не успею. Зато выпендрилась, молодец! Вот и вали теперь на свидание в старой потрепанной джинсовке Захара и растянутых на коленях джинсах! Хорошо еще, что без макияжа из дома не выхожу… Но ничего не попишешь, домой я совершенно точно не успею. Мелькнула мысль заскочить в торговый центр и купить хоть юбку, но я ее тут же отмела. Уже давно я утратила привычку покупать себе вещи в обычных магазинах, потому что, как правило, то, что мне нравилось, заканчивалось примерно на сорок восьмом размере, а то, что было представлено в моем, годилось только полоть грядки на даче, да и то, если там забор высокий. Я покупала одежду в интернет-магазинах, но и там из пяти вещей мне подходила, дай бог, если одна. Так что придется ехать так, как есть, и делать вид, что так и задумывалось.

Мне всегда казалось, что женщины вроде Стаськи — невысокие, худые, с ощутимым перепадом между талией и бедрами, всегда удачливы во всем. Внешность играет очень важную роль и в трудоустройстве, и в поиске мужчины, я была в этом убеждена. Ну скажите, на кого посмотрит любой мужчина, если поставить рядом меня и Стаську? Это как сравнить «Бентли» и «Волгу». Нет, есть, конечно, любители, но их — один на сто тысяч. Наверное, поэтому я и старалась в последние годы пореже куда-то выходить в обществе подруги, когда она приезжала. Стаська, похоже, не понимала причины, а мне всякий раз было горько ловить взгляды мужчин, обращенные не на меня, а на нее.

Ресторан «Лаковая ширма» оказался довольно приятным местом, я даже не ожидала, что на окраине вообще такое возможно. Павел ждал меня у барной стойки, потягивал сок и сразу отставил стакан, едва я вошла в помещение. Откуда-то возник небольшой букетик мелких кустовых розочек, и я совсем растаяла. Мне так редко дарили цветы, даже не помню уже, когда это было последний раз, наверное, Захар в день рождения.

— Ты отлично выглядишь, — шепнул Павел мне на ухо, увлекая за собой к столику.

— Я ждала, что ты позвонишь…

— Настя, не начинай. Я был занят, у меня столько работы, — виновато проговорил он. — Вот, выдалась пара свободных часов, и позвонил. Ты что будешь? — он раскрыл меню.

— Мне все равно, я в этом не понимаю. Закажи на свой вкус.

На самом деле я вообще не хотела есть, я хотела поговорить — о чем угодно, но лучше о том, как продвигаются его дела, и скоро ли мы сможем начать выбирать квартиру. Я бы, конечно, предпочла остаться в собственной, но понимала, что Павлу это будет неприятно.

Он подозвал официанта, сделал заказ, и тут у него в кармане зазвонил мобильный. Павел посмотрел на экран, виновато покосился на меня:

— Это по работе, прости, я на минутку, — и вышел из ресторана.

Почему он никогда не говорит по телефону при мне? Если ему кто-то звонит, он непременно выходит, отходит подальше или бросает в трубку короткое «перезвоню», если уйти некуда.

Это казалось мне странным с первого дня — ну что особенного в разговорах по рабочим вопросам? Он ведь не на оборонном заводе трудится, не в спецслужбах. Торговая фирма. И тут я подумала, что никогда не слышала, чем же именно торгует его фирма.

Я не спрашивала, а он никогда не говорил. И вообще — а ведь я довольно мало о нем знаю, если разобраться. Я даже не знаю точно, разведен он или нет, потому что о том, что был женат, он мне говорил. А про развод я не спросила.

Меня охватило беспокойство — а что, если выяснится, что он не разведен, а просто развлекается в командировке? Что я буду делать тогда?

Нет, этого не может быть — зачем он тогда строит планы на будущее со мной? Нет, он точно разведен, точно.

Хотя… что-то в поведении Павла снова и снова наталкивало меня на мысль об отсутствии штампа о разводе.

Он никогда не звонил мне из дома — всегда с улицы, я хорошо это слышала. Он не дал мне номер домашнего телефона, хотя я просила на всякий случай. Он не любил, когда я звонила ему сама, просил не делать этого без крайней нужды.

Все это вполне укладывалось в версию о наличии жены. Неужели я выгляжу такой дурой, что меня можно вот так использовать в командировке, а потом спокойно возвращаться к жене?

И вот сейчас — где он? Сказал, что на минутку, а сам отсутствует уже довольно давно. Пойти на улицу и посмотреть, где он? Нет, не могу… стыдно, да и рассердится еще, чего доброго…

Захотелось плакать. Ну вот что я за человек? Даже на свидание не могу сходить так, чтобы кавалер не сбежал… Я уже начала тихонько хлюпать носом, когда Павел вернулся и сел напротив меня:

— Прости, Настюша, дела неотложные, все нервы уже вымотал. А что, заказ наш не принесли еще? — он закрутил головой в поисках официанта, а я украдкой вытерла набежавшие слезы.

За едой Павел много говорил — обо всем и ни о чем одновременно. Я пыталась выудить из этого словесного потока хоть какие-то крупицы информации, полезной лично мне, но не могла сосредоточиться. Он то и дело говорил комплименты, и спустя полчаса это стало выглядеть немного фальшиво.

Во мне крепло убеждение, что Павел врет, но где и в чем, понять я пока не могла. Но нотки неискренности стали проскакивать все чаще. Я отгоняла от себя эти мысли, чтобы не начать копаться в словах и не вызвать у Павла негативной реакции.

А сердце ныло…

«Ну неужели же он такой артист, что врет и даже в лице не меняется? — с тоской думала я, глядя в открытое лицо Павла. — Какой же он красивый… Что он нашел во мне? И чувствует ли он на самом деле то, что говорит?»

— Настюша, ты совсем ничего не съела, — заметил Павел. — Не нравится?

— Я просто не голодна. Ты сейчас опять уедешь?

— Мы можем погулять часик, — бросив взгляд на часы, сказал он. — Не хочется расставаться, — Павел дотянулся до моей руки и сжал ее. — Мне так трудно каждый раз от тебя уезжать.

Настроение мое сразу улучшилось, а хандра прошла. Мне просто необходимо было, чтобы мужчина испытывал ко мне вот такие чувства и чтобы непременно говорил о них вслух. Это поднимало мою самооценку и заставляло чувствовать себя нужной.

Мы долго гуляли в небольшом парке над рекой, сидели на лавке, глядя на плавающих уток, обнимались. Мне стало спокойно и легко, снова появилось желание строить планы и смотреть в будущее. Если рядом со мной будет Павел, я непременно справлюсь с любыми трудностями.

Он вызвал мне такси, посетовав, что не сможет проводить — ему нужно было еще с кем-то встретиться. Когда подошла машина и Павел полез в карман за деньгами, чтобы заплатить таксисту сразу, на асфальт выпала какая-то бумажка. Я подняла ее и хотела отдать Павлу, но он в этот момент повернулся и, взяв меня за плечи, поцеловал в губы.

Я совершенно потеряла голову и уже в машине вспомнила, что сжимаю листок в кулаке. Развернув его, я увидела билет на междугородный автобус.

Конечным пунктом значится поселок, в котором находилась клиника пластической хирургии, где лежала Стаська.

Станислава

Во время перевязки мне ужасно хотелось посмотреть, что же произошло с моим лицом. Я понимала, что сейчас там, разумеется, ничего не понятно — отек, синяки, швы, но очень уж хотелось увидеть, как изменился овал, как теперь выглядят уши — тем более что волосами их не скроешь.

— Так… прекрасно… — удовлетворенно бормотала Драгун, обрабатывая швы, и я видела, что она довольна тем, что видит.

— А посмотреть когда можно будет? — не утерпела я.

— Хоть сейчас, если не боитесь. Обычно пациенты предпочитают не видеть промежуточных результатов, чтобы потом испытать сразу приятные чувства, — усмехнулась она.

— Нет, я сейчас хочу.

Драгун пожала плечами и сняла с полки небольшое круглое зеркало. Я долго настраивалась, прежде чем заглянуть в него. М-да… свет мой, зеркальце… ну и морда…

— Ну как? — поинтересовалась Драгун, забирая у меня зеркало. — Составили впечатление?

— Скорее, нет. Скажите, вам не противно изо дня в день на подобное смотреть?

Она бросила на меня такой взгляд, что я мгновенно осознала тупость вопроса. Ну в самом деле — как можно спрашивать у человека, не омерзительна ли ему работа, которую он выполняет каждый день? А учитывая регалии стоявшей передо мной женщины, этот вопрос мог показаться даже оскорбительным.

— Извините… я иногда бываю жутко нетактичной…

— К сожалению, этот вопрос задают практически все, кто попадают в клинику — ну, кроме, тех, кто пришел нос обрезать и губы надуть, вот тем как раз все нравится, — усмехнулась Драгун. — Причем вопрос этот обычно задается еще в приемном отделении — доктор, а вам не противно ко мне прикасаться? Особенно часто его задают пациенты с ожогами.

— Ну, это, наверное, понятно… я видела как-то человека с рубцами после ожога, зрелище-то так себе…

Она пожала плечами:

— Вот вы по роду деятельности общаетесь с разными людьми. В том числе и с такими, которых вообще нужно от общества надежно изолировать. И как — вам противно?

— Иногда — до тошноты, — честно ответила я, вспомнив парочку интервью с подобными особями. — Но это работа.

— Ну вот и у меня работа.

Драгун заканчивала накладывать мне повязку, когда ее срочно вызвали в операционную. Она извинилась, попросила ассистировавшую ей медсестру Машу закончить и стремительно вышла из кабинета.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Наверное, осложнения какие-то, — откликнулась Маша, ловко заканчивая перевязку. — Аделину Эдуардовну только в экстренных случаях вот так дергают, вообще-то у нас все хирурги высшей квалификации, она других не берет на работу. Все, готово. Как чувствуете себя, голова не кружится? Вас проводить?

— Нет, Маша, спасибо, все в порядке.

— Вы не волнуйтесь, с вашим лицом полный порядок, уж я-то знаю, — улыбнулась она, собирая инструменты в лоток. — Если Драгун за что-то берется, то можно быть уверенным, что сделает в лучшем виде.

— Я на это очень надеюсь, — пробормотала я, выходя из перевязочной.

Вид собственного лица пока не внушал мне такой уверенности, хотя головой я понимала, что еще рано делать выводы.

Вернувшись в палату, я прилегла, почувствовав слабость во всем теле. Надо будет после обеда сходить к Драгун и забрать ноутбук и бумаги. Правда, работать я вряд ли смогу, очень уж голова кружится… может, завтра…

С этими мыслями я уснула и проспала даже обед, а когда окончательно пришла в себя, идти к заведующей было уже поздно, ее рабочий день закончился. Ну ладно, может, это и к лучшему, отдохну пару дней, высплюсь, пока препараты действуют, а там с новыми силами возьмусь за статьи.

— Мне на улицу-то можно? — спросила я у зашедшей Любы.

— Можно. Только на солнце не сидите, постарайтесь в тенечке гулять. И кепку возьмите.

— Кепку?

— Да, на пост подойдете, я выдам. У нас тут своя мода, — улыбнулась Люба. — Мы заказываем эти кепки специально для такой погоды — козырек широкий и длинный, сзади накидка, чтобы шею тоже не припекало.

— Однако сервис у вас…

— Ну а как же? Все должно быть на высшем уровне, а главное — безопасно для пациента. Так что если решите гулять, сперва ко мне подойдите.

Я переоделась в спортивный костюм и вышла из палаты, прихватив телефон, чтобы позвонить Насте и попросить не приезжать пока, мне не хотелось, чтобы она видела меня в бинтах, и вышла на пост, где Люба действительно выдала мне серую кепку с логотипом клиники. Я надела ее и поняла, что к созданию этого головного убора в клинике подошли со всей ответственностью и пониманием потребностей того, кто станет ее носить. Козырек давал тень на все лицо, а отстегивающаяся накидка могла при желании служить чем-то вроде вуали — закрепил ее спереди, и вуаля, лицо совсем закрыто, одни глаза.

— Классная штучка, — оценила я, бросив взгляд в экран телефона.

— Носите на здоровье, — улыбнулась Люба. — Долго не гуляйте, ужин скоро.

Я вышла из корпуса и побрела по аллее в облюбованный уголок парка с фонтаном и скамейками. Там почему-то никогда никого не было, и меня это очень устраивало. Устроившись так, чтобы лучи солнца не попадали, я вынула телефон и включила его. Настя не звонила, а больше этот номер, кроме нее и Захара, никто не знал. Кстати, о Захаре…

— Алло.

— Кто это? — заспанным голосом спросил Лавров.

— Не узнал? Это Стася.

— Господи, Стаська… а который час?

— Половина шестого.

— А… день какой?

— Лавров, ты пьешь?

В ответ красноречиво промолчали. Ну ясное дело — вырвавшись из дома и чувствуя себя обиженным, Захар кинулся во все тяжкие и теперь безнаказанно прикладывается к бутылке, а сестра Люся, разумеется, помешать этому не может.

— Захар, ты с ума сошел? А как же наша договоренность?

— Я не договаривался с тобой, что не буду пить. Да и не пью я, подумаешь — вина за ужином, — вяло отозвался он.

— Вина за ужином? И спишь до вечера? И день недели не помнишь? Хорошее вино, забористое. Названием поделишься?

— Тебе не понравится.

— А ты рискни. Ну серьезно, Захар… я по делу позвонила, а как с тобой разговаривать в таком состоянии?

— Да в порядке я, — огрызнулся Лавров. — Ты уже что-то закончила?

— Почти. Там пара штрихов осталась.

— Ну так присылай, я посмотрю.

— У меня сегодня нет ноутбука, я его на время операции отдала, так надежнее. Но завтра…

— Стаська, ты хорошо все обдумала? — вдруг спросил Захар совершенно нормальным голосом. — Я даже представить боюсь, что начнется.

— Начнется то, что должно. Не старайся меня отговорить, у тебя не получится, — решительно возразила я. — И прошу тебя — не расшатывай мою уверенность, а? С каждым твоим словом я начинаю сомневаться, а этого нельзя делать, понимаешь? Я не могу сойти с этой дороги, я уже далековато зашла, чтобы иметь возможность вернуться.

Лавров молчал, и я понимала, о чем он молчит. Он взвешивает собственные шансы, и это по-человечески понятно. Если заинтересованные люди начнут копать, то непременно выйдут и на него тоже. И я даже осуждать его за подобные опасения не имею права, он тоже человек, ему вполне может быть страшно.

— Захар… а может, ты просто дашь мне координаты этого главреда, а я дальше сама?

— Так не выйдет, — вздохнул он. — Тебе непременно нужна протекция, иначе он и читать не станет.

— Скажи честно, ты жалеешь, что связался?

— При чем тут… жалею не жалею — какая теперь-то разница? Ты статью доделай и пришли, надо с чего-то начинать.

Я не стала спрашивать о Насте, знала, что Захар вряд ли захочет обсуждать это сейчас, когда я и так нагрузила его. Попрощавшись, я закурила и задумалась. Почему вдруг засомневался Захар? Ведь он не возражал, когда я изначально предложила ему эту аферу. Что произошло? Надо, наверное, новости почитать, я тут совсем мозги разжижила… Старенький телефон, в котором стояла сим-карта, не годился для серфа в интернете, я специально взяла его, чтобы было меньше шансов отследить мое местоположение, а включать смартфон казалось мне делом не совсем безопасным.

Звонить Насте я передумала, просто отправила сообщение и тут же отключила телефон. Надо все-таки делом заняться, чего время-то тянуть. Писать можно и в блокноте, а завтра просто наберу текст, и все. На редактуру меньше уйдет.

Наверное, даже умирая, я буду помнить момент, когда решила отомстить. Я возвращалась из городского управления внутренних дел, где меня допрашивали в связи с самоубийством Алексея и ухитрились вывернуть наизнанку всю душу. Никогда я не чувствовала себя такой несчастной, такой униженной и жалкой. В кабинет следователя то и дело кто-то заходил, глазел на меня, а приехавший заместитель мэра так и вообще прямым текстом сказал — мол, жаль, что сам застрелился, мерзавец и взяточник, таких надо давить прилюдно. Если бы у меня были силы, я бы врезала ему по наглой свинячьей морде — он всегда напоминал мне раскормленного хряка, мерно жрущего помои из корыта. Но я провела уже две бессонные ночи, много курила, вообще не ела и еле держалась на ногах, и только это спасло заместителя мэра от публичного позора. Следователь, правда, попросил его выйти, но слова-то уже были сказаны.

— Извините, Станислава Юрьевна, — следователь запер дверь и вернулся к столу, но я уже ничего не могла говорить — просто беззвучно тряслась даже не в рыданиях, а в какой-то молчаливой истерике, и он, поняв, что все дальнейшие попытки спросить меня о чем-то будут бессмысленны, подписал пропуск и отпустил меня домой.

Я даже не помнила, как доехала, как попала в подъезд, зато четко помнила, как увидела в почтовом ящике конверт. Обычное письмо, каких, кажется, уже давно никто не пишет. Я вытащила его — ни обратного адреса, ни имени отправителя. Вскрыв конверт, я вынула сложенный гармошкой лист, развернула, и в глазах у меня потемнело — я узнала почерк Вершинина. После приветствия, приправленного ласковыми словечками, шла фраза: «Стасенька, помнишь, мы с тобой как-то в шутку завели тебе банковскую ячейку? Так вот. Избавься от всего, что найдешь там. Не изучай, не анализируй — просто сожги. Это моя последняя к тебе просьба. И запомни — я никогда не делал ничего, за что мне было бы стыдно перед собой или перед людьми. Я не брал этих денег, но ты отлично понимаешь, как работает наша система. Не пытайся ее сломать. Я очень люблю тебя, Стасенька. Будь счастлива, мне так хочется, чтобы ты была счастлива. И прости, что я не смог дать тебе то, чего ты заслуживала. Люблю. Твой Алеша».

Выронив письмо, я опустилась прямо на площадку и зарыдала в голос. Это было его последнее письмо, он отправил его по почте, прекрасно понимая, что иначе оно попадет не ко мне, а прямиком к следователю. Мой Алеша… Я ни секунды не сомневалась в том, что он не брал никакой взятки — надо было совсем не знать Вершинина, чтобы такое подумать. Но, видимо, случилось что-то, о чем я не знаю. И, судя по всему, ответы находятся как раз в той банковской ячейке, которую мы действительно завели шутки ради и даже положили туда мое колечко с рубином, которое подарила мне бабуля на окончание школы — мол, драгоценности положено хранить в банке. Оказывается, Алексей сделал это намеренно. И теперь я обязана закончить то, что он не успел.

Взяв себя в руки, я подобрала письмо, аккуратно сложила его в конверт и сунула в сумку, а сама, вытерев глаза, направилась не домой, а в банк. Если бы я знала, чем обернется для меня мое профессиональное любопытство, то ни за что не открыла бы эту папку, что нашла в банковской ячейке. Судьба Алексея была предрешена — он прекрасно понимал, что должен угодить за решетку, но делать этого не собирался, потому и выстрелил себе в голову. Уголовное дело будет закрыто, его заместители отделаются легким испугом, а я обнаружила, что владею такой информацией, что запросто могу устроить в городе смену власти. Но когда, немного успокоившись и трезво оценив ситуацию, осознала масштаб, меня охватила паника — если кто-то из городского начальства догадается, у кого теперь находятся компрометирующие документы, я даже в соседний магазин за хлебом не смогу дойти, от меня просто избавятся. Ну, я бы на их месте так и сделала. Кто станет искать пропавшую журналистку, писавшую на криминальные темы? В моем портфолио было несколько громких статей и журналистских расследований, задевавших очень влиятельных людей региона, так что у полиции всегда будет возможность сослаться на представителей теневых структур — мол, возможно, кто-то из них. Надо было выполнить просьбу Алексея и избавиться от папки, но я решила, что пока подержу ее у себя. Но что-то внутри подсказывало — ее будут искать, потому что причина, по которой в кабинет Алексею подбросили пачку долларов, заключена именно в этой папке. Именно она стала причиной его вынужденного ухода из жизни. Наверняка в квартире Вершинина все уже перевернуто вверх дном, и на даче, и, возможно, у его родителей тоже. Остаюсь я. И, похоже, в этой очереди передо мной уже никого не осталось.

Я провела очередную бессонную ночь, сидя на балконе и куря сигарету за сигаретой, и все думала, думала, думала… Деньги у меня были, их больше чем достаточно. Но надо придумать, как выкрутиться. И тут я вспомнила о Захаре Лаврове и о том, как он рассказывал о близком знакомстве с главным редактором одного из крупнейших интернет-порталов.

Если я смогу уговорить его показать мои материалы этому человеку, то взорву к чертовой матери весь этот клубок единомышленников, что засел в нашей мэрии. Думаю, Алексей в этом случае будет совершенно спокоен. Но сперва мне нужно обезопасить себя и имеющиеся в моем распоряжении материалы.

Самое простое — уехать, но это даст лишь временную отсрочку — меня будут искать, привяжут к делу Алексея, наврут с три короба, объявят в федеральный розыск — да мало ли возможностей у людей, в чьих руках власть.

Нет, это не годится.

Мне нужно время на написание статей, судя по объему материалов, там не обойдется одной-двумя, потянет на целый цикл. И очень, конечно, хочется еще и остаться в живых после этого всего. И тут мне помог тот же Захар.

Я позвонила ему, чтобы обсудить статьи, а он вдруг сказал:

— А ты понимаешь, что за этим последует?

— Еще бы, — вздохнула я. — Но я не могу оставить все это в таком виде, имея на руках доказательства коррупции в мэрии. Погиб невиновный человек, я должна довести до конца то, что он начал, понимаешь? Он несколько лет положил на то, чтобы собрать эти доказательства, ему просто времени не хватило, чтобы начать процесс и возбуждать уголовные дела, они его переиграли, потому что кто-то пронюхал.

— Стася, ты очень рискуешь, — сказал Захар после паузы. — Очень. Тебе не удастся опубликовать все это и выйти сухой из воды.

— Но что ты предлагаешь? Сжечь все, как просил Алексей? Ни за что! Все, кто должен сесть, сядут, я им помогу. Вершинин не должен был умереть, не должен!

— Не кричи, — попросил Захар, и я услышала, как он щелкает зажигалкой. — У меня есть предложение, только не знаю, как ты отнесешься к нему. В нашем городе находится отличная клиника пластической хирургии… — и я тут же его перебила:

— Все, не продолжай! Я согласна. Единственный выход — изменить внешность и свалить. Ты прав.

— Погоди, Стася. Это не так просто, как тебе кажется. И не так дешево, между прочим. Там сутки пребывания стоят… — но я снова перебила:

— Захар, это совершенно не имеет значения! Деньги у меня есть, их достаточно.

— Да ты бы хоть узнала сперва…

— Я же сказала — деньги у меня есть.

— Ох, и упрямая же ты, Стаська, — вздохнул Захар. — Ладно, я узнаю, договорюсь. Ты не сиди там, собирайся и быстро прилетай к нам. Только я тебя очень прошу, Насте не говори ни слова, ладно? Придумай что-то, соври — но не называй истинной причины. Достаточно того, что обо всем знаю я.

Я даже не обиделась, когда поняла, что он хочет защитить жену от возможных последствий моего визита. Он в этом совершенно прав, ни к чему Насте все эти подробности.

Захар оказался человеком слова — и в клинику помог попасть, и с главным редактором предварительно тоже договорился, и теперь, собираясь отправить ему первую статью, я даже не раздумывала, правильно ли поступаю. Правильно. Я делаю то, что должна.

Я поднялась со скамьи, выбросила окурок и пошла обратно в корпус. Из боковой аллеи вышел мужчина, неторопливо направился к крыльцу, и я невольно замедлила шаг, не хотела обгонять или идти вровень. И что-то в его походке, спине, манере держать голову показалось мне таким знакомым, что внутри начала развиваться легкая паника. Никаких знакомых я тут не ждала…

Не знаю, почему, но я нырнула в кусты, и вовремя — мужчина на секунду обернулся, и мне снова показалось, что лицо мне знакомо, хоть я и увидела его мельком и всего на мгновение. Черт, померещится же… Ну, идет себе мужик, приехал к кому-то… Может, это у таблеток, что мне дают, такое побочное действие в виде галлюцинаций? Только этого мне не хватало, надо у Женьки спросить.

Я еще немного попетляла по парку и все-таки решила вернуться не в корпус, а пойти в столовую. Почему-то хотелось почувствовать, что я не одна, что вокруг живые люди, пусть даже здесь не очень принято общаться.

Вот теперь я выглядела так же, как большинство здешних клиентов — в бинтах и с опущенным в тарелку взглядом. Уравниловка в действии. Но мне это состояние внезапно понравилось — я такая же, как все, у меня те же проблемы, что и у окружающих меня людей.

Я прохожу послеоперационную реабилитацию, озабочена только своим лицом и тем, как оно будет выглядеть потом. Отлично.

Закончив ужинать, я пошла к себе. Дверь в палату была приоткрыта, и я удивилась — неужели забыла закрыть, когда уходила? На пороге я остолбенела. Все мои вещи валялись на полу, из чемодана даже был вырван чехол, матрас на полу, ящики тумбочки выпотрошены… Что это?!

Я выскочила в коридор — Жени на посту не было, наверное, вызвали к кому-то. Что же делать? Кто мог устроить натуральный обыск в моей палате? Я села на диван у окна и обхватила голову руками, случайно задела прооперированное ухо и даже подскочила от острой боли:

— Черт!!!

— Что случилось? — Женя появилась из-за угла, как джинн из лампы.

— Ухо задела… слушай, Женька, ты давно с поста ушла?

— А что? — сразу насторожилась она.

— Идем покажу, — мрачно предложила я.

Открыв дверь в палату, я пропустила медсестру вперед, и та ахнула:

— Офигеть! Это… это что же… как же?! Надо охране звонить. Пропало что-то?

— Нечему там пропасть. Но охране позвони, что это еще за новости? Кому вообще это могло понадобиться?

Я задавала эти вопросы почти механически, потому что точно знала ответы на них. И только один не имел ответа — кто и как нашел меня здесь. Ну, а классическое «Что делать?» буквально висело в воздухе, тоже, разумеется, безответно.

Появившийся охранник внимательно осмотрел замок, покачал головой и спросил:

— И что, никто не заметил, как человек ковыряет замок каким-то левым предметом?

— В этом крыле заняты только три палаты, — объяснила Женя. — Вполне вероятно, что никто не заметил.

— Тут довольно профессионально вскрыли, сразу не заметишь, только если приглядеться, — сказал охранник, присев на корточки и снова рассматривая замочную скважину. — Есть только пара почти невидных царапин.

Он вошел в палату и принялся внимательно, почти по сантиметрам, осматривать пол, дверки шкафа, металлическую раму кровати, валяющиеся ящики тумбочки.

— Точно ничего не пропало? — повернувшись ко мне, спросил он.

— Точно.

Я могла дать гарантию — то, что должно было пропасть, лежало сейчас не здесь, и в душе похвалила себя за прозорливость и за то, что так удачно проспала сегодня момент, когда Драгун уехала из клиники.

В том, что неведомый кто-то искал ноутбук и бумаги, я не сомневалась ни секунды. Осталось понять, как он попал на территорию, но это уже вопросы не ко мне.

— Женя, ты сказала — есть свободные палаты? — негромко спросила я расстроенную произошедшим медсестру.

— Да, есть.

— Можно, я в другом месте переночую?

— Конечно! Я бы тоже не смогла — после такого-то… Вот есть свободная палата прямо перед постом, перебирайтесь туда, я помогу, — предложила она, и я согласилась.

Вдвоем мы быстро перенесли мои вещи в новую палату, Женя даже проверила замок — он работал, и предложила на ночь замкнуться изнутри. Как будто мне нужно было для этого ее разрешение… Если бы могла, я бы еще и шкаф придвинула, но он, к сожалению, оказался встроенным.

Аделина

Планерка началась с очередного происшествия. Определенно, что-то в моей клинике пошло не так, надо разобраться и вернуть все в прежнее русло. Кто-то проник на территорию и буквально разгромил палату, в которой лежала Казакова. Опять Казакова…

— Сейчас же проверить всех, кто дежурил вчера, — обратилась я к начальнику охраны, и Борис Евгеньевич, нервно теребивший усы, согласно кивнул:

— Немедленно сделаю, Аделина Эдуардовна.

— Ну, что еще плохого за ночь случилось? — я обвела взглядом врачей и сестер, но все молчали. — Что происходит, коллеги? Слишком много случилось за три дня, вы не находите? Кстати, о состоянии Владыкиной кто доложит?

— Я, — откликнулся Васильков. — До планерки заходил, все неплохо. Жалуется на головную боль, но это понятно — при ушибе мозга. Ссадины на лице обработаны, на голове — тоже.

— Спасибо, Вячеслав Андреевич. Коллеги, давайте проявим чуть больше внимания к пациентам, хорошо? Подобные случаи вполне могут повториться, мне бы этого не хотелось, вам, надеюсь, тоже. С этим все, идем работать. Общего обхода сегодня не будет, по всем вопросам — милости прошу в кабинет. Работаем, — повторила я, возвращая медсестре листы назначений, которые успела просмотреть во время сдачи дежурства.

Васильков задержался, подождал, пока врачи и сестры покинут малый зал, где проводились планерки, и сел рядом со мной:

— Тебе не кажется, что с этой Казаковой что-то не то? Я вчера в интернет залез…

— Ну, подозреваю, нашел ровно то же, что и я. Она журналист, пишет на криминальные темы, пару раз зацепила довольно опасных людей. Думаешь, потому и лицо перекроила?

— Вряд ли. Если сразу не достали, то постфактум — кому оно надо? Смысл шашками махать, когда уже поезд того, ту-ту? — вздохнул дядя Слава. — Нет, Деля, тут свежее что-то, кому-то она сейчас дорогу перебежала, и ее превентивно стараются достать.

Ну, примерно так я и думала, легко связав вечернее происшествие с тем, что сейчас лежало в моем сейфе. Казакова ведь так и сказала — материалы для статьи, не хочу, чтобы в чужие руки попало. Отлично… Но теперь я знала, что делать, чтобы защитить и пациентку, и клинику.

— Все, дядя Слава, пойдем работать, — сказала я, поднимаясь. — Я часов в одиннадцать уеду, мне нужно в горздрав, прикроешь?

Васильков кивнул, но по его взгляду я поняла, что он отлично видит — ни в какой горздрав мне не нужно, я просто ничего лучше не придумала.

Я пошла к Оксанке и застала у ее кровати психолога. Они так увлеченно разговаривали, что даже не заметили, как я вошла и остановилась посреди палаты. Подруга моя даже слегка улыбалась, что меня, разумеется, порадовало.

— Ой, Деля! — заметив меня, воскликнула Оксана, но тут же осеклась: — Прости, я не знаю, как к тебе правильно обращаться в такой ситуации…

— Ничего, Иван Владимирович в курсе, — махнув рукой, сказала я. — Как ты себя чувствуешь?

Она дернула правым плечом:

— Жива.

— Редкая удача, между прочим.

— Я все понимаю… не надо, — попросила она, закусывая губу. — Я идиотка, даже не представляю, что на меня нашло. Как подумаю о маме — мороз по коже. Она не знает?

— Ну, я ей не звонила, решила, что ты сама должна.

— А можно не говорить?

— Ты думаешь, что она не захочет навестить тебя?

— За столько дней не захотела же. Я сказала, что пластику буду делать, она раскричалась, слово за слово… Поругались, короче. Но пусть она ничего не знает… об этом, — запнувшись, попросила Оксана.

— Дело твое. Но я бы сказала.

— Иван Владимирович, вы нас не оставите на минутку? — вдруг обратилась Оксана к психологу, и тот кивнул:

— Я к вам позже зайду, у меня через десять минут пациент.

Иващенко вышел, я села на его место и внимательно посмотрела в глаза подруги:

— Новый роман?

— Да ты с ума сошла! Конечно, нет. С ним просто общаться интересно. Мне Сева звонил, — выпалила она, и в голосе я услышала радость.

— Интересно. Что сказал?

— Спросил, как я себя чувствую.

— Ты, разумеется, тут же выложила ему все и не забыла добавить, что он — причина, да?

— Да что ж ты злая-то такая, Драгун? — огорченно спросила Оксана. — Вроде замужем, и муж любит, и на работе все хорошо — а ты как гарпия какая-то…

— Просто ты всегда по шаблону действуешь, вот я и уточнила.

— Перестань! Ничего я ему не сказала, вот еще… Просто поболтали, как старые приятели.

— А теперь вот что мне скажи. Ты совсем ничего не помнишь до падения из окна?

Оксана закрыла глаза и долго молчала. Я терпеливо ждала, хотя особой надежды не питала — она может соврать, что не помнит, чтобы избежать неприятных разговоров.

— Я испугалась, Деля. Испугалась, что больше никогда никому не буду нужна, — медленно проговорила Оксана, не открывая глаз. — Останусь одна, заведу сорок кошек… А теперь понимаю — ну дура ведь. А мама как же? Ей каково будет, да еще и после того, как мы напоследок поругались? Я права не имею оставить ее с этим, она же не переживет.

«Прогресс, — подумала я. — Совершенно очевидно, что психолог времени зря не теряет, а переключает ее с мужиков на мать. Хорошая тактика».

— Ну, а с Севкой-то на чем расстались?

— Он спрашивал, не нужно ли мне чего, я так поняла, что знает, где я, да? — она открыла глаза и посмотрела на меня в упор.

— Знает, — не стала отпираться я. — Случайно разговор зашел.

— Драгун, ты врать не умеешь. Он сказал, что ты приезжала.

— Вот трепло, — засмеялась я. — Приезжала, да. Кто вам, дуракам, еще поможет?

— А ты думаешь?..

— Если прекратишь свои упражнения и активные поиски лучшей доли, а присмотришься к тому, что у тебя уже есть, то вполне вероятно. И, между прочим, супруг твой бывший не пьет, поддерживает в квартире порядок и не ведет аморального образа жизни, — с улыбкой отчиталась я, видя, с каким интересом слушает это все моя подруга. — Так что делай выводы, дорогая.

— Кстати, Дель… а что у вас тут вечером случилось? — вдруг спросила она, и я насторожилась:

— А что?

— Было ощущение, что за стенкой кто-то здорово психовал и кидал вещи.

«За стенкой» ничего происходить не могло, палата Оксаны располагалась через три от палаты Казаковой, но они пустовали, и потому, видимо, ей показалось, что все происходит рядом.

— А больше ты ничего не слышала?

— Перед этим, кажется, Женька куда-то побежала — это у нее каблуки на туфлях, больше-то некому.

— А потом?

— А потом снова шаги, и все.

Я поднялась:

— Не обращай внимания, это так… ерунда. Ну, мне пора, а то еще в горздрав ехать. Тебе из города привезти что-нибудь?

— Да. Цветов купи, если не трудно. Хочу букет на тумбочку.

— Хорошо, — рассмеялась я и вышла.

Осталось узнать, куда именно отлучалась вчера Женя.

Анастасия

Я не могла уснуть, все сидела в кухне под включенным бра и смотрела на лежащий передо мной автобусный билет.

Павел не сказал, что ездил куда-то. И почему именно в этот поселок? Там нет ничего, кроме этой клиники. Может, мне не зря показалось, что я видела его? Может, это он и был? Но что он там делал? Раз шел по аллее, значит, у него был пропуск, а пропуск выписывают, если к кому-то приехал. К кому? Скорее всего, он действительно женат, и его жена вполне может лежать там, а что? Стаська же приехала — почему еще кто-то не может?

Из глаз хлынули слезы, капая на злосчастную бумажку. Зачем я вообще ее подняла?!

Он точно врет мне, теперь я это знала. И для меня не станет удивлением то, что больше он не позвонит — или позвонит через несколько недель, чтобы опять наврать про занятость. Господи, какая я дура…

Но мне бы хоть понять причину, по которой он выбрал меня объектом своей лжи. Для чего? Зачем было тратить время, деньги, силы на то, чтобы обманывать влюбившуюся в него женщину?

Взять с меня нечего, ни денег, ни квартиры — она напополам с мамой, ничего у меня нет. Что-то не складывалось, а стоило мне представить лицо Павла, и я снова начинала плакать от тоски по нему.

Если бы он позвонил сейчас, сию минуту — я бы ни в чем его не подозревала, я бы поверила. Но Павел не звонил.

Так прошло три дня. Я получила, наконец, новый паспорт, провела полдня, исправляя информацию в интернет-магазинах и на сайтах, требовавших паспортных данных, сходила даже в банк, чтобы сменить номер в договоре. Что-то мыла, что-то убирала, разбирала, выбрасывала… Занималась чем угодно, только чтобы заглушить боль, разрывавшую меня изнутри.

Попробовала позвонить Стаське, но телефон был выключен, а в полученном на второй день после ее операции сообщении Стаська просила пока не приезжать.

Это даже к лучшему — я все равно не смогла бы ехать по этой дороге, зная, что Павел тоже тут был и не сказал мне.

Неожиданно приехал Захар. Я растерялась, не знала, что сказать, а главное — мне было стыдно смотреть ему в глаза. Нет, не потому, что я завела роман, а потому, что оказалась дурой и доверилась какому-то аферисту. Мне казалось, что Захар тоже это видит.

— Ты не видела коричневый ежедневник? — спросил муж, роясь в столе.

— Он лежал в нижнем ящике.

— А, да… вот он. Ты мне пока не звони, хорошо? — попросил он таким тоном, будто все эти дни я обрывала его телефон бесконечными звонками.

Я только плечами пожала — мол, как скажешь.

— У тебя деньги есть?

— Есть.

— Ты скажи, если нужно, я схожу, сниму с карты. Меня какое-то время в городе не будет.

— И куда ты?

— Так нужны деньги или нет? — проигнорировав мой вопрос, спросил Захар нетерпеливо.

— Не нужны.

— Ну, как знаешь, — кажется, обиделся Захар и прошел в спальню, загремел там ящиками комода.

Мне почему-то было так больно видеть, как он собирает свои вещи, что заболело сердце. Он не забирал все, брал только необходимое, но мне казалось, что я слышу, как рвутся нити, связывавшие нас столько лет. Я вообще плохо понимала, что происходит со мной в последнее время, в голове царил хаос.

С одной стороны, я хотела уйти от Захара, а с другой — не могла поверить, что все заканчивается. Мне казалось, что подо мной расходится пол, и я вот-вот рухну в образовавшуюся трещину. И совершенно некому протянуть мне руку, поддержать, спасти.

Захар побросал то, что хотел, в сумку, и вышел в прихожую, начал обуваться. Я не могла сдвинуться с места, так и стояла посреди кухни, слушая, как бухает сердце. Стало тяжело дышать, закружилась голова, а когда за Захаром закрылась дверь, я упала на пол, потеряв сознание.

Шишка на затылке нестерпимо ныла, я прикладывала к ней пакет с мороженым горошком, но это помогало ненадолго. И черт с ней, с головой — к душе не приложишь горошек, чтобы она перестала болеть. Я чувствовала себя брошенной — всеми, и от этого было еще хуже. Плюнув на все, я решила поехать к маме.

Но это оказалось самым ошибочным, что вообще могло прийти мне в голову, увенчанную шишкой. Попытка поговорить с мамой откровенно закончилась тем, чем и всегда — обвинениями, ушатом помоев и криками.

— Да в кого ж ты такая дура-то у меня? — вопила мама, уперев руки в бока и гневно сверкая глазами. — Ты не понимаешь, что он к твоей подруге ушел? Ну конечно — зачем ему ты? Стаська — девка видная и за собой следит, а ты что? На кого ты похожа, в зеркало-то смотрела? Хоть бы накрасилась!

— Мама, ну что ты говоришь, при чем тут Стаська?

— А при том! Как тебе вообще могло в голову прийти ее в дом пускать? Ты что же думала, Захар слепой, разницы не заметит? Заметил вот!

— Мама!! — рявкнула я, чувствуя, как в голове что-то взрывается. — Вместо того чтобы поддержать, ты только топишь меня, как котенка! Ну ты мать мне или кто?!

Не знаю, что именно произвело на нее такое впечатление, мои слова или тон, которым они были сказаны, но мама вдруг кинулась ко мне, обняла, прижала к себе и заплакала:

— Настюша… да как же такое случилось-то? Может, он одумается еще?

— Мне уже все равно, — стараясь не заплакать, прошептала я, вдыхая запах маминых духов, которыми она пользовалась, кажется, с самого моего детства и никогда не меняла.

— Да как же все равно? Как же? А жить ты как будешь?

— Никак не буду, — проговорила я совершенно спокойно, но на маму это произвело еще большее впечатление, чем моя предыдущая попытка дать ей отпор:

— Да ты что, сдурела?! Никуда не пущу, здесь останешься! Не пущу, я сказала! — она пихнула меня обратно на диван, легко преодолев мою попытку встать, выскочила в коридор, заперла дверь на ключ и торжествующе сказала: — Вот так! Этаж восьмой, простыней столько не наберешь.

— Мама… — простонала я, хватаясь за голову. — Ну к чему этот цирк?

— Вот посиди и подумай, к чему, — отрезала она, направляясь в кухню. — А я пока оладьи испеку.

Я осталась у нее ночевать — немудрено, потому что ключ она спрятала. Мы провели тихий вечер, чего не случалось в нашей семье, кажется, никогда. Лежа на диване и вдыхая запах чистого постельного белья, я все думала о Павле. Неужели я никогда больше не услышу его голос, не увижу, не смогу взять за руку?

Я так привыкла к тому, что он есть в моей жизни, что он заполнил собой хоть какую-то пустоту в моей душе, пусть совсем немного, но все же. А как я буду жить и знать, что теперь его нет?

Станислава

Я шла в административный корпус не по подземному переходу, а по улице — хотелось подышать свежим воздухом.

Меня всегда удивляло, что во время прогулок я почти не встречаю пациентов, словно бы их не существует. На самом деле это объяснялось просто — на территории парка, окружавшего клинику, было множество укромных уголков, и, похоже, любившие прогулки пациенты успевали облюбовать себе что-то по душе, как и я.

Вдруг кто-то схватил меня сзади за шею и одновременно закрыл рукой рот, больно сдавив и без того постоянно нывшие губы, и поволок с дорожки в кусты.

Я растерялась настолько, что перестала соображать и даже не попробовала оказать хоть малейшее сопротивление, понимая остатками парализованного страхом мозга, что могу сделать только хуже.

Человек был выше и сильнее, он волок меня почти на весу, и я слышала только его тяжелое дыхание где-то в области своей макушки.

Главное, не делать резких движений, чтобы он меня не ударил — свежие швы и гипсовая лангета на носу не должны пострадать.

Затащив меня почти к самому забору, где, как я уже знала, не было камер наблюдения, человек толкнул меня вперед так, что я упала на руки, и сказал голосом Глеба Щегловского:

— Думала, сможешь спрятаться?

Я села прямо на землю и взглянула ему в лицо:

— А Вершинин в тебе не ошибся.

— Ну с чего бы ему ошибиться? Профессионал все-таки, — хмыкнул Глеб, возвышаясь надо мной. — Ты что с лицом-то удумала, дурочка? Решила — нос перекроишь, и все, не найдут?

— Глеб, тебе-то это зачем? Мы ведь с тобой всегда хорошо дружили.

— Не дави мне на больное, Стаська, — сказал он осипшим голосом. — Дружили… Да мне поперек горла дружба эта стояла, понятно?

Ну, все ясно. И Алексей сто раз прав был, когда говорил, что Щегловский старается все время быть рядом со мной вовсе не из дружеских чувств. А самое главное — мне стало вдруг понятно, почему он здесь.

Именно Глеб вычислил, у кого могут быть скандальные материалы. Да и что тут было вычислять, если он точно знал об этом? Он знал о моем романе с Вершининым, знал, что мы собирались пожениться — что еще нужно знать влюбленному и отчаянно ревнующему мужику, чтобы понять, кто мог получить заветную папку после гибели Алексея? Только вот как он нашел меня в этой клинике?

— Чего ты хочешь? — спросила я, глядя Глебу в лицо.

— Отдай то, что тебе не принадлежит, и я скажу, что упустил тебя из вида.

— Даже так?

— Даже хуже. Ты себе представить не можешь, что началось, когда мэр понял, что все бумаги, собранные Вершининым, пропали.

— Откуда вообще было известно, что у него есть какие-то бумаги?

— Заместитель его проболтался по пьяной лавке. Ну сама понимаешь, под каким количеством народа начали тлеть стулья, — усмехнулся Глеб, тоже садясь рядом со мной на землю и вынимая пачку сигарет. — Закуривай.

Я взяла сигарету, прикурила от протянутой Глебом зажигалки.

— То есть это Лешкин заместитель так подсуетился? Со взяткой этой?

— Нет, — Глеб тоже закурил, глядя куда-то в сторону.

— А кто? Ну кто-то же подложил ему в стол эти деньги! И сказал, где их искать!

Глеб как-то странно посмотрел на меня, и я вдруг отодвинулась от него.

Ничего не поменялось с момента, когда первобытный человек огрел соперника по голове дубиной при дележке добычи. Просто дубины немного видоизменились.

— Как ты мог? — прошептала я, чувствуя, как под повязкой по щекам потекли слезы. — Как же ты мог? Ведь ты даже не с ним — ты со мной покончил, Глеб!

— А что я должен был делать? — огрызнулся он. — Смотреть, как ты замуж за него выходишь?

— Какая же ты скотина, Щегловский…

— Ну уж какая есть, — горько бросил Глеб, щелчком отбрасывая окурок. — Давай, Стаська, договариваться. Ты мне отдаешь эти чертовы бумажки, а я забываю, что вообще тебя видел. Спокойно долечишься и свалишь, куда ты там собиралась. Так всем будет лучше.

— А если я этого не сделаю?

— Если ты не дура, то сделаешь. Тебя все равно найдут, ты и пикнуть не успеешь, как на тот свет переправишься к Вершинину своему. Так что давай договариваться, — повторил он.

— Да-а… — протянула я, глядя перед собой невидящими из-за слез глазами. — Измельчали нынче кавалеры… как только речь зашла о бабках, так и о любви забывают…

— О каких бабках?

— Ну не бесплатно же ты за мной охотиться начал, — брезгливо скривилась я. — Или так, за идею?

— Нет, не за идею. Продвижение мне пообещали, — неохотно выдавил Глеб. — Не все же мне в референтах у второго заместителя мэра обретаться.

— А-а, карьера, значит, поперла, — понимающе кивнула я. — Дело хорошее. А вот скажи, сколько еще жизней ты готов сломать, чтобы получить то, что считаешь своим? Счет ты уже открыл.

Глеб ошалело уставился на меня:

— Сдурела? Какой счет?

— А на чьей совести смерть Вершинина? Не на твоей?

— Я ему, что ли, ствол этот в руку вложил?! — рявкнул Глеб, побледнев. — Отсидел бы немного, дурак припадочный, да вышел по амнистии!

— Насекомым понятия о чести и достоинстве неведомы, — насмешливо бросила я, испытывая острое желание вцепиться Глебу в лицо — так, чтобы кровь пошла.

Глаза Глеба вспыхнули злостью, он вскочил, но я почему-то не испугалась, не сделала ни единого движения, чтобы как-то заслонить лицо или просто защититься от возможного удара, и он остановился, безвольно опустив руки вдоль тела.

— Ты думаешь, мне так просто дался этот выбор?

— Думаю, что просто. Тебе пообещали должность, ты подумал, что к креслу в мэрии заодно немного позже сможешь заполучить и меня. Чего тут выбирать, правда? Я никогда так не ошибалась в людях, — я сказала это совершенно искренне, мне стало отвратительно в душе, как будто туда плюнули, да так, собственно, и было — я считала Глеба близким человеком, а он все это время ждал подходящего момента, чтобы избавиться от соперника. Как же прав был Алексей, почему я раньше этого не поняла? Все эти цветочки, звоночки, провожания с работы, если вдруг Вершинина не было в городе, эти посиделки в кафе — вроде как поболтать… Как я могла не видеть истинного смысла происходящего? Привыкла, что всегда окружена мужским вниманием, и не рассматривала Глеба в качестве кавалера? Просчиталась…

Глеб слушал меня, опустив голову, а потом вдруг расхохотался:

— Стаська, да не говори ты ерунды! С вами, бабами, так легко. Ты что же — всерьез решила, что дело в тебе? Нет, в тебе тоже, конечно, но не в первую очередь. А сейчас так мне и на тебя наплевать, если честно. Мне такое повышение маячит, когда я бумаги эти мэру верну, — не представляешь даже. Потому и говорю — отдай и уезжай, куда собиралась, никто тебя преследовать не станет, я скажу, что бумаги нашел, а тебя даже не видел.

— А если не отдам?

— Ну ты ведь умная, Стаська. Сама подумай. Кстати, а почему ты не спросишь, как я оказался здесь и как вообще тебя нашел? — вдруг поинтересовался он, вынимая новую сигарету. — Это, скажу я тебе, весьма забавная история, думаю, ты удивишься.

— Что — спер у кого-то пропуск?

— Да пропуск — дело шестнадцатое, заплатил охраннику столько, что он офигел, вот и пропуск тебе. А как я вообще это место нашел, тебе не интересно разве?

Это было крайне интересно, потому что я считала, что предусмотрела все, подстраховалась со всех сторон, и узнать, где именно прокололась, было любопытно.

— Ну поделись, я же вижу, как тебя распирает.

— А подруга твоя рассказала, — огорошил меня Глеб и с откровенным любопытством принялся наблюдать за реакцией.

Я опешила. Настя?! Как, когда, каким образом?! Где они вообще могли пересечься с Глебом, да еще и разговаривать обо мне?!

— Что, не ожидала? — Глеб завалился на спину, закинул руки за голову и насмешливо бросил: — Где ты откопала эту тупорылую липучку, а? Ну классическая клуша — сказал пару комплиментов, похвалил внешность, назвал любимой, пообещал золотые горы — она и потекла.

— Ты… ты что?!

— А что? — он снова сел и захохотал: — Стаська, у тебя такой вид, как будто я инопланетянин! Она что же — не рассказала тебе о своем безумном романе? О том, что уходит от мужа и собирается всю жизнь прожить со мной? Не думал я, что удержится, надо же, ошибся.

Я не верила собственным ушам. У Насти был роман с Глебом? И она ничего мне не сказала? А ведь я сто раз ей о нем рассказывала, почему же она скрыла от меня то, что знакома с ним и даже собирается к нему уйти? Что-то тут не так…

— Ты что-то путаешь, дорогой, — сказала я, собрав себя в кулак. — У меня нет подруг, с которыми ты мог бы быть знаком хотя бы теоретически.

— Да? — иронично улыбнулся Щегловский. — Настя Лаврова, например.

Меня как кипятком обварило. Ну нет, не могло этого быть…

— Удивилась, Стаська? Ну будешь знать теперь, что никому нельзя верить, а бабы друг друга заложат, если только вдруг на пути мужик появится. Я эту курицу так развел — даже сам не поверил. Ну какая вменяемая баба поверит мужику, который после пары месяцев переписок в интернете, нескольких телефонных звонков и одной личной встречи замуж позовет? Это ж какой надо быть невменяхой, да еще в такие годы, чтоб на это повестись! — ржал Глеб, явно наслаждаясь моим растерянным видом. — И ведь прикинь, какая фишка — что бы я ни делал, что бы ни плел — она верила безоговорочно! Мечта, не баба! Пропаду на пару недель, потом начешу про любовь и совместную жизнь — она и довольна, и снова готова часами мою лапшу на уши наматывать…

Я поднялась, подошла к нему и изо всех сил ударила по щеке. Глеб перестал хохотать, схватился за лицо:

— Да ты что, Стаська? Я ж в шутку. У нас и не было с ней ничего — так, пару раз переспали…

— Какая же ты тварь! — зашипела я, снова кидаясь на него. — Сволочь! Ты же человеку жизнь мог сломать, мразь!

— Но-но, полегче! — Глеб легко преодолел мой натиск, сгреб меня в охапку, крепко сжал запястья и зашипел на ухо: — Хватит концертов! Цела твоя подружка, ничего, отряхнется, умнее в другой раз будет. Я как возник, так и пропаду, ничего для нее не поменяется. А то, что хотел, я от нее узнал, она даже не поняла, как проболталась. Я ее пасти начал, когда понял, что надо тебя под контролем по всем фронтам держать, уж больно ты шустрая. Сперва у меня и цели-то не было ее на что-то разводить, думал — так, пусть будет, вдруг мне о тебе какая-то информация понадобится. А потом вошел во вкус, каюсь — ну, грех не развести того, кто сам разводится. И вот видишь, где мне все это пригодилось? Совсем не там, где я планировал.

— Отпусти меня, — я начала дергаться всем телом, но Глеб очень крепко держал меня:

— Нет, Стася. Идем, отдашь мне папку, и я поеду.

— Я же сказала — у меня ее нет!

— Ты сказала, что не отдашь, — поправил Глеб. — А это ведь совсем другое дело. В твоих манатках я не нашел ничего, значит, ты ее где-то в другом месте спрятала.

— А если ее вообще здесь нет, ты не подумал? Я могла ее дома оставить.

— Неужели ты думаешь, что мы это не проверили? Да обшарили и твою хату, и мамкину с бабкой.

О, черт… и маму с бабулей, значит, достали, не ошиблась я… они, наверное, с ума там сходят, думают, что со мной и где я…

— Зачем мать-то трогали?

— А ты как хотела? Вот я и говорю — давай быстро покончим с этим, и все. И ты в порядке, и мать с бабкой целы и невредимы, а то ты себе-то морду перекроила, а им что делать? Они в родном городе остались, мало ли что…

— Какие же вы уроды…

— А не надо было лезть туда, где тебя не ждали, Стасенька. Наверняка Вершинин тебя предупреждал, что делать этого не стоит, а бумажки, неведомо как у тебя оказавшиеся, лучше уничтожить. Но нет — ты ж на танки поперла, искательница высшей справедливости!

Его горячее дыхание неприятно обжигало мне шею сзади, я мотала головой, мечтая попасть затылком в нос Глеба, чтобы он хоть на секунду ослабил хватку, но он по-прежнему крепко прижимал меня к себе.

— Ну, так что? Договариваться будем?

— О чем?

— Ты отдаешь мне бумаги, а я прямо при тебе звоню, куда надо, и делаю так, что мать твою с бабкой никто и пальцем не тронет.

— Это не гарантия.

— А ты не в том положении, чтобы гарантий требовать. У тебя есть только мое слово.

— Зная тебя, я бы не была уверена в надежности этой валюты, — процедила я, но Глеб пропустил это мимо ушей:

— Давай, Стаська, не артачься. Не самое легкое дело — доживать жизнь с чувством вины за то, что из-за тебя с родней случилось.

Я почувствовала, что меня все-таки загнали в угол. Я предусмотрела все, кроме вот этого — что давить будут через маму и бабулю. Пытаясь выбраться из-под нависшего над головой топора, я невольно подставила их, а жить потом, если что, мне будет ох как тяжело, тут Глеб прав…

— Хорошо.

— Что ты сказала? — насмешливо переспросил Глеб. — Не расслышал я.

— Я сказала — хорошо, идем.

— И далеко?

— В административный корпус.

— А там что?

— А там ровно то, за чем ты приехал. Но в руки я тебе это отдам только после того, как ты позвонишь домой и скажешь то, что обещал, — категорически заявила я. — Как ты понимаешь, я тебе совершенно не верю.

— Между прочим, я тебе тоже, — Глеб выпустил меня из объятий, однако по-прежнему крепко сжимал правое запястье. — Что-то ты больно быстро согласилась.

— А ты мечтал, что придется из меня согласие пытками вытягивать?

— Фу, — поморщился Глеб. — К чему такое? Ладно, идем.

— Погоди, еще одно.

— Ну что еще-то?

— Ты оставишь Настю в покое. Никогда больше не возникнешь, не появишься, понятно? Иначе я тебя найду.

Глеб снова расхохотался — он вообще много смеялся сегодня, я давно не видела его в таком приподнятом настроении, и мне отчаянно хотелось врезать ему по довольной физиономии.

— Да я тебе даже сим-карту отдам, с которой ей звонил. А больше она ничего обо мне и не знает, так что расслабься. Все? Или еще условия будут?

— Больше не будет.

— Ну, идем тогда?

И я повела его прямиком в кабинет Драгун. А что еще мне оставалось делать?

Аделина

Когда в дверь постучали, я почему-то почувствовала легкую тревогу. Но что могло случиться со мной среди бела дня в собственной клинике?

— Да, войдите.

— Аделина Эдуардовна, к вам пациентка Казакова, — вошла в кабинет мой референт Аллочка.

— Пусть войдет. А вы пока можете быть свободны, — я даже не поняла, зачем отпустила ее, просто какое-то предчувствие…

Алла исчезла, а вместо нее в кабинет вошла сперва Казакова в кепке с длинным козырьком, а за ней — высокий худощавый блондин в спортивном костюме и кроссовках. Он по-хозяйски запер дверь и сунул ключ в карман, не забыв при этом приветливо поздороваться.

— Вы, собственно, кто? — спросила я, понимая, что предчувствия мои оправдываются, и сейчас что-то непременно произойдет.

— А я близкий знакомый Станиславы, — улыбнулся он.

— Аделина Эдуардовна, вы меня извините, ради бога, за вторжение, но помните, я вам папку отдала на хранение? — произнесла Казакова, и мне вдруг показалось, что на слове «папка» она сделала сильный акцент. — Хотела бы забрать, спасибо, что помогли.

По ее глазам я видела, что она чем-то взволнована, руки постоянно теребили то край спортивной кофты, то трогали кепку на голове. Что-то здесь не так…

— С вами все в порядке? — спросила я, чтобы потянуть время и сообразить, что делать, потому что явно этот «друг» Казакову очень нервирует. И что-то мне подсказывало, что именно он является виновником погрома в ее палате.

— Голова побаливает…

— Я позвоню на пост, вам укол сделают.

— Давайте сперва с папкой разберемся, — вмешался блондин. — Я немного спешу.

Я увидела, каким отчаянием наполнились глаза Казаковой, но она кивнула и тоже подтвердила:

— Да…

Я вынула из сейфа папку и протянула ее Казаковой, та схватила и обошла стол так, чтобы развалившийся на диване «друг» не смог до нее дотянуться:

— Звони.

— Я человек слова, — сказал он, вынул мобильник и набрал номер. — Это я, — сказал он в трубку. — Все у меня. Нет, даже не видел. В вещах нашел, в гостинице. Да, как договорились. И это… мать не трогайте, она, видно, и в самом деле ничего не знала. Да, ночью прилечу. Все, — он сбросил звонок и посмотрел на Казакову, прижимавшую папку к груди: — Ну, давай.

— Не все. Сим-карту.

— О, забыл совсем, — блондин вынул из смартфона сим-карту и по столу бросил ее Казаковой. Она поймала, крепко сжала в кулаке. — Теперь все? Давай папку.

Во время этого диалога я успела переместиться вдоль своего стола так, чтобы незаметно найти под столешницей кнопку вызова охраны, и нажала ее. Нужно было потянуть всего пару минут, чтобы не дать блондину выйти из кабинета.

— А что, собственно, тут происходит? — спросила я.

Оба повернулись в мою сторону, словно только заметили, что я тоже здесь.

— Черт… — пробормотал блондин. — Значит, так, мадам. Вы меня не видели, я вас тоже не запомнил — так пойдет? Думаю, вам не нужны проверки по линии Минздрава.

— Вы мне угрожаете? С чего вдруг?

— А с того, что вы тут нелегальные операции по перемене внешности проводите.

Я пожала плечами:

— И доказательства имеются?

— Надо будет — найду, — пообещал он, и в этот момент дверь вылетела от удара, а в кабинет ввалились трое охранников, сразу повалили блондина на пол и заломили руки за спину.

— Все еще хотите мне что-то сказать? — спросила я, обходя стол и поднимая папку, вылетевшую из его рук. — Или лучше расскажете в отделении полиции?

— Какой полиции?! Вы в своем уме?! Отпустите меня! — задергался блондин, и тут внезапно обрела голос Казакова:

— А я на тебя заявление напишу. Причинение тяжкого вреда здоровью. И лицо ты мне изуродовал так, что пластика потребовалась, вон и доктор подтвердит, она ведь меня оперировала.

— Стаська, ты сдурела?! Я тебя и пальцем не трогал!

— Ты уверен? А у меня и справка о побоях имеется.

Я не понимала, о чем она говорит, чувствовала, что блефует, но мешать ей не надо, это не мои разборки. А Казакова продолжала, гневно глядя на лежавшего на полу блондина:

— Представь себе. Ты думал, ты крутой? Нет, Глеб, ты просто шестерка. И никакого кресла тебе не было бы, а вот нары — вполне. И я тебе в этом помогу.

Приехала полиция, которую сразу вызвали охранники, едва получив сигнал из моего кабинета. Я написала заявление о проникновении на частную территорию, а Казакова, расплакавшись, рассказала полицейским о том, что этот человек преследовал ее, шантажировал и вынуждал отдать материалы, добытые в ходе журналистского расследования. Ей пришлось сходить в палату и принести свое удостоверение.

— Заявление писать будете? — спросил оформлявший протокол капитан.

— Буду, — решительно сказала Казакова.

Когда все формальности закончились и блондина увезли, Казакова упала лицом на скрещенные на столе руки и зарыдала в голос, как ребенок. Я села рядом, погладила ее по спине и спросила:

— Что же такого в этой папке?

— Там фактически бомба… я должна опубликовать материал, иначе моя душа никогда не успокоится. Мне нужно сегодня закончить первую статью и отослать ее редактору.

— Тогда вам придется подождать до завтра.

— Почему?

— Потому что ваш ноутбук и папка у меня дома. Она подняла голову от стола и непонимающе уставилась на меня:

— Как это? А… что вы тогда Глебу отдали?

— Старые счет-фактуры на ремонт туалетов. Мне показалось, что содержимое папки вам слишком дорого, решила на всякий случай отсюда все убрать, видите, пригодилось.

— Господи, если бы он открыл папку… — простонала Казакова.

— Да, об этом я не подумала. Но ведь все закончилось хорошо. Его продержат минимум пятнадцать суток, за это время я сниму вам швы, и вы сможете, хоть и в повязках, покинуть клинику. Я дам вам заключение о необходимости продолжать лечение за границей, и вы сможете уехать из страны. Даже паспорт менять не придется, там скан радужки.

Мне показалось, что она смотрит сквозь щели в повязки с благодарностью.

— Спасибо… — прошептала Казакова, сжимая руки в замок. — Я все успею. Еще раз спасибо.

— Не за что.

Когда за ней закрылась дверь, я подумала, что вот теперь Матвей будет доволен — Казакова уедет, и ему не придется больше волноваться, что я куда-то влипну. Мир в семье будет восстановлен, и мы оба вздохнем с облегчением.

Станислава

Такого поворота событий я не ожидала. Кто бы мог подумать, что Драгун окажется такой проницательной и вывезет с территории клиники и ноутбук, и папку с бумагами… Я была так благодарна ей, что словами не выразишь.

Оставалась еще одна проблема. Настя. Я долго раздумывала над тем, сказать ли ей правду или все-таки умолчать. Это глодало меня все оставшиеся дни, что я провела в клинике в ожидании снятия швов.

Статьи я закончила, отправила Захару и со дня на день ждала выхода первой из них. Но это беспокоило меня куда меньше, чем состояние моей подруги. Сказать — не сказать…

Настя всегда говорила, что предпочитает знать правду, какой горькой она бы ни оказалась, я же считала, что в такой ситуации лучше не знать ничего. Меня бы такая правда размазала по полу. Я действительно не понимала, как будет правильно, как сделать выбор, в пользу чего? Сказать — не сказать…

Выписали меня через десять дней, сняв швы и дав рекомендации по дальнейшей реабилитации. Я оплатила все счета, собрала вещи и дождалась Настю, которая приехала за мной на машине. Сперва мы должны были ехать к ней, а потом уж я собиралась в Москву и оттуда — в Юрмалу.

Всю дорогу я поглядывала на подругу и снова и снова решала в голове вопрос — надо ли говорить ей то, что я теперь невольно знаю. Настя выглядела подавленной, лицо осунулось, она, кажется, даже похудела за это время. И снова: сказать — не сказать…

Этот вопрос мучил меня все время, что я провела в квартире подруги. Но в ночь перед отъездом я не выдержала. Мы уже собирались спать, когда я наконец приняла решение.

— Пойдем чайку попьем, — попросила я, заглядывая к подруге в спальню.

— Опухнем к утру…

— Да и черт с ним. Идем, разговор есть, не на-сухую же разговаривать.

Ничего не подозревающая Настя в ночной рубашке вышла в кухню, включила чайник и, зевнув, уселась напротив меня:

— Ну, говори.

Я закурила, стараясь оттянуть момент и попытаться подобрать слова помягче, но вдруг разозлилась. Если я подумаю еще минуту, то непременно откажусь от разговора, уеду, и Настя так и будет страдать по человеку, который взгляда ее не стоит.

— Настя, пообещай, что выслушаешь меня спокойно.

— После этих слов особенно перестаешь беспокоиться, — рассмеялась она, подперев щеки кулаками.

— Я не шучу. Ты всегда говорила — лучше правда, пусть самая ужасная, чем неведение и ложь. Я должна сказать тебе правду.

Настино лицо вытянулось, она сразу как-то подобралась, села прямо и как-то странно посмотрела на меня:

— Стаська… этого не может быть. Я никогда не поверю, что такое возможно.

Немного сбитая с толку, я возразила:

— Тебе придется. Да, звучит бредово, но… — она перебила:

— Стася, если это розыгрыш, то ты нашла неудачное время. И я никогда не поверю, что между тобой и Захаром что-то могло быть.

Я вытерла мгновенно взмокший лоб:

— Да ты с ума сошла! При чем тут Захар? Я не об этом, вот ты выдумала… скажешь тоже — я и Захар! Вот это да…

— Тогда я не понимаю…

Я зажмурилась, набрала воздуха в легкие и выложила на одном дыхании все, что узнала от Глеба там, в клинике. Произнеся последнее слово, я умолкла и боялась открыть глаза, боялась увидеть лицо Насти, увидеть, что с ней произошло после того, как она выслушала меня. В кухне повисло молчание.

Было слышно, как по улице прострекотал мотоцикл, как в соседнем доме у кого-то орет ребенок, которому давно пора бы спать.

Мы молчали, а я так и сидела с закрытыми глазами. Когда же, наконец, осмелилась их открыть, то увидела, что Настя по-прежнему сидит с прямой спиной, а по ее щекам текут слезы. Она не шевелилась, кажется, даже не дышала, и это испугало меня куда сильнее истерики.

Я встала, обошла стол и обняла Настю за плечи:

— Ты поплачь лучше. Поплачь, и станет легче.

— Как я могла… — произнесла Настя деревянным голосом. — Как я могла быть такой дурой… конечно, ему нужна была ты, а не я, как же я вообще могла подумать другое…

Я опустилась на колени у ее ног, заглянула в глаза снизу:

— Настя… не надо так. Глеб — редкий урод, но поверь, ему сейчас очень несладко, а будет еще хуже.

— Павел, — сказала Настя все тем же деревянным голосом.

— Что?

— Павел, — повторила она. — Он так себя называл.

Вдруг она словно очнулась, вцепилась мне в плечи и зашипела:

— Не верю! Понимаешь — я тебе не верю! Где доказательства?

— Если уберешь руки, я докажу.

Она мгновенно меня выпустила, и я принесла из сумки свой телефон и сим-карту Глеба, вставила ее и велела:

— Звони ему.

— Не буду… — отшатнулась Настя.

— Я сказала — номер набери.

Она послушно взяла со стола свой мобильный, нажала всего одну кнопку, и я поняла, что этот номер она набирала уже раз сто. Именно в этот момент мне повалили сообщения о пропущенных звонках, а потом появился и сам звонок. Я посмотрела на подругу, прижимавшую к уху трубку:

— Ну что, мне ответить?

— Этого не может быть…

Я нажала кнопку ответа на своем телефоне:

— А так?

Настя отбросила свой мобильный, как будто в ухо ей впилась змея, а не мой голос, и зажала уши руками:

— Зачем ты так со мной? — прошептала она. — Пусть бы я думала, что он просто временно исчез… я бы ждала… у меня была бы надежда, а ты ее убила…

Я сбросила звонок, вынула сим-карту и, сняв с крючка над раковиной ножницы, разрезала ее на четыре части. Настя беззвучно плакала, раскачиваясь, как ванька-встанька.

— Не верю…

— Хорошо, — я вздохнула и полезла в телефон, где — я точно это помнила — должна была быть фотография Глеба, сделанная как-то на моем дне рождения. Найдя ее, я протянула телефон Насте: — Узнаешь?

Она бросила взгляд на экран, молча кивнула и снова заплакала.

— Ты хотела правду — я ее сказала. Прости, другой нет.

— Зачем ты это со мной сделала? — снова прошептала она, заливаясь слезами. — Ты убила меня, понимаешь? Убила надежду, будущее мое убила… Мне незачем больше жить. Нельзя жить, ни на что не рассчитывая и ни о чем не мечтая, а Павел был моей последней надеждой, — как заведенная твердила Настя шепотом, слизывая с губ слезы.

Я ушла в гостиную, закуталась в одеяло и села на диван, поджав ноги. Вот и выбор… Не надо было говорить, пусть бы жила с этой иллюзией. А теперь я виновата, я враг. Надежду убила…

На что?! И теперь я даже уехать сию секунду не могу, потому что оставлять ее наедине с такими мыслями просто опасно — бог знает, что она может натворить.

Мысленно я посылала Глебу пожелания кишечных колик или еще чего похуже, потому что ничего другого не могла.

Мы так и провели ночь — я на диване, закутавшись в одеяло, Настя — в кухне, обхватив руками голову. Утром в двери повернулся ключ, и на пороге возник Захар, тоже помятый и всклокоченный.

— А вы еще или уже? — спросил он, бросив взгляд в мою сторону.

— Мы до сих пор.

— А Настя где?

— В кухне.

Он разулся и сразу двинулся туда, хлопнула дверь, и я стала прислушиваться к тому, что происходит в кухне. Но там, кажется, ничего не происходило. Так прошел час, у меня затекла спина, заболел нос, на котором все еще красовалась лангета. Очень хотелось выпить таблетку, но они остались на столе в кухне.

Наконец дверь открылась, и Захар, заглянув ко мне, весело сказал:

— Ты спать будешь или завтракать?

— Там… нормально все? — шепотом спросила я, кивнув в сторону кухни.

— Конечно, — чуть удивился он. — Настя завтрак готовит.

Я чуть с дивана не свалилась. Пока я тут дергаюсь, думая, что происходит, она, значит, блинчики печет, судя по запаху. По запаху! Я вдруг поняла, что чувствую, как из кухни тянет разогретым маслом, и обрадовалась — восстановилось обоняние, это уже полдела. Сбросив одеяло, я метнулась в кухню. Настя стояла у плиты, переворачивая на сковороде большой румяный блин.

— Настя, я запах чувствую! — сообщила я, и она, повернувшись, улыбнулась:

— Это же отлично, Стася. Иди умывайся, будем есть, пока горячие.

Я не стала расспрашивать ее ни о чем, мне просто было радостно, что она выглядит не убитой, как ночью, а вполне нормальной. И только к вечеру, уже перед тем, как я собралась ехать в аэропорт, Захар тихо сказал мне, что ночью Настя прислала ему сообщение с единственной фразой: «Прости меня и вернись, ты мне нужен».

Я шла по телетрапу в самолет, который через несколько часов доставит меня в Москву, а еще через сутки я буду уже в Юрмале. А через три дня выйдет первая статья, разоблачающая коррупцию в мэрии моего родного города.

Мама и бабуля уехали в Петропавловск к моему дяде, я позвонила и вкратце объяснила маме, почему это необходимо сделать срочно, перевела денег.

Мама не заставила себя долго уговаривать — они очень испугались, когда к ним в квартиру ввалились полицейские с обыском, перевернули все, угрожали, что меня найдут и непременно посадят.

Словом, мама не очень хотела оставаться в городе…

И напоследок, прежде чем выбросить в урну сим-карту, я совершила еще один звонок. Старые связи иногда пригождаются там, где даже не ожидаешь.

Я не могла оставить Глеба безнаказанным. Но мне было совсем неинтересно, что с ним случится. А в том, что непременно случится, я была уверена — человек, которому я позвонила последним, никогда не бросал слов на ветер.

Эпилог

Журналистское расследование Станиславы Казаковой, подписанное псевдонимом, наделало много шума. В результате мэр, его заместители и еще ряд руководителей города не только лишились своих кресел, но и оказались на скамье подсудимых.

Захар и Настя Лавровы помирились, и на деньги, полученные от Станиславы за помощь, Захар повез жену на испанское побережье, о чем она мечтала несколько лет.

После возвращения домой Настя получила неожиданное предложение стать редактором на одном из городских телеканалов, которое она отвергла, решив, что быть домохозяйкой ей все-таки нравится больше.

Захар опубликовал очередную книгу и занялся политической деятельностью, начав работать в предвыборном штабе кандидата от одной довольно известной партии.

Оксана Владыкина выписалась из больницы и вернулась жить к бывшему мужу. Немалую помощь в воссоединении семьи им оказал психолог Иващенко.

Статью Аделины и Матвея опубликовали в одном из европейских медицинских журналов. Много шума она не наделала, но метод лечения, который там предлагался, был одобрен коллегами. Матвей, довольный таким исходом, пообещал Аделине, что непременно вернется в операционную. Когда-нибудь — обязательно.

Content

Марина Крамер
Хирургия мести

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Анастасия

Станислава

Аделина

Станислава

Эпилог