Франц Холер

Стук

© 2007 by Luchterhand Literaturverlag, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, Munchen, Germany

Original title: Es klopft by Franz Hohler

© Куприянов В. Г., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

1

Уже целый час он ворочался в постели и никак не мог заснуть. Лежал ли он на спине, на животе, на левом или на правом боку, сон не шел. Такого с ним давно не случалось. В свои пятьдесят лет он обычно настолько уставал к вечеру, что, прочитав в постели пару страниц какой-нибудь книги, он гасил настольную ночную лампу, чуть слышно со своего боку желал жене спокойной ночи и через несколько мгновений засыпал. И лишь когда мочевой пузырь напоминал ему о себе в два или три часа ночи, бывало так, что затем он уже не мог заснуть сразу, тогда он вставал, снова брал в руки книгу и тихо выскальзывал из общей спальни в свой рабочий кабинет, устраивался там на диване и читал, пока у него не слипались глаза.

Он думал о завтрашнем дне, будет понедельник, а это значило, что его ожидает напряженный рабочий день. В половине одиннадцатого он и его жена отошли ко сну, но светящийся циферблат его часов указывал, что уже почти полночь, он видел, как неумолимо сокращается время отдыха, ибо утром ровно в шесть безжалостно прозвенит будильник. Что делать – встать и удалиться в свой рабочий кабинет с книгой в руках? Он опасался, что так он может разбудить жену, и тогда ему не избежать ее вопроса, почему он не спит. А она непременно спросит, почему он не спит. Тогда ему придется что-нибудь соврать. Порой, когда он совершал какую-то врачебную ошибку или если сталкивался с трудным диагнозом, чреватым осложнениями, что, к счастью, бывало редко, тогда вдруг среди ночи перед его глазами возникал этот несчастный пациент и не отпускал его в сладкие объятия Морфея. На такой случай в его домашней аптечке была упаковка рогипнола, но его угнетала сама необходимость прибегать к наркотическому средству, к тому же он не всегда был уверен в выборе дозировки. Если он принимал целую таблетку, тогда он засыпал быстро, но зато с трудом пробуждался и вынужден был все последующее утро бороться с вялостью; если принимал только полтаблетки, то этого не всегда хватало, чтобы заснуть, да к тому же все равно весь следующий день он чувствовал себя разбитым. Все зависело от серьезности проблемы, принимать целую таблетку или только половину.

Сегодня перед ним стояла весьма серьезная проблема.

Наконец он встал и тихо проскользнул в ванную комнату. Он вынул свою зубную щетку из стакана, прополоскал его, наполнил водой и взял из аптечки на стене целую таблетку рогипнола. Какой-то момент он разглядывал ее, потом поднялся по лестнице в свой рабочий кабинет с таблеткой в одной руке и стаканом – в другой. В призрачном, рассеянном свете, проникающем с улицы, он осторожно подошел к письменному столу, поставил стакан, рядом положил таблетку и включил настольную лампу.

Затем он откинулся в кресле и задумался.

Когда точно это произошло? Двадцать два или двадцать три года назад? Тогда он почти не понял, как же это случилось, как будто все это произошло вовсе не с ним. Постепенно он свыкся с тем, что так или иначе, но это случилось, изменить он уже ничего не может, он никому об этом не рассказывал, быстро бегущее время с каждым днем отодвигало этот случай все дальше на задний план, и в конце концов он стал считать тот случай отошедшим в далекое прошлое. Но сегодня ему внезапно стало ясно, что только в судебной практике может существовать срок давности, но отнюдь не в реальной жизни. Он мог считать себя в каком-то смысле другим человеком в то время, но в его удостоверении личности стояло все то же имя, Мануэль Риттер, и эта его личность призвана теперь к ответу. Он предстал сам перед своей совестью, которая заняла место судьи и ударила по столу своим молоточком в ответ на его попытку найти слова в свое оправдание.

Он глубоко вздохнул и выдвинул ящик письменного стола. Это было так давно, что он уже не помнил точно, куда он спрятал этот конверт.

Он вынул свои документы, среди которых были его служебное удостоверение, справка о прививках и копии его дипломов о медицинском образовании, общем и специальном, оригиналы которых висели в его кабинете, и выложил все это на письменный стол. Когда он взял в руки стопку писем, вошла его жена и положила ему на плечо руку.

– Юлия, – сказал он, – ты меня напугала.

– Смотри-ка, – сказала она, – мои письма. – Женщина слегка провела рукой по его волосам. – Тебя беспокоит, что наш сын так влюблен?

– Действительно, – сказал он, – мы становимся старше на целое поколение.

Их сын сегодня впервые представил родителям свою новую подругу, которую он все последнее время расписывал им с небывалым восторгом.

– Ну, – спросила жена, – о чем я там тебе писала?

Она с улыбкой посмотрела на свои письма с почтовыми марками с изображением испанского короля.

– Я как раз хотел… прости, лучше бы я это перечитал один, – сказал он.

Жена снова положила ему на плечо руку:

– Надеюсь, потом ты сможешь все-таки уснуть.

Он взял ее за руку:

– А ты тоже хранишь мои письма?

– Естественно, – улыбнулась она, – но не будет ли лучше, если ты сейчас примешь свою таблетку. Спокойной ночи, милый.

Женщина склонилась над ним и поцеловала его в затылок.

Он повернулся и обхватил ее голову обеими руками:

– Спокойной ночи, Юлия.

Когда жена вышла из комнаты, он почувствовал себя одиноким, словно ребенок, мать которого, закрыв за собой дверь, оставила его в постели наедине с ночью.

Потом он проглотил таблетку и запил ее полным стаканом воды.

То, что он искал, это были вовсе не ее письма.

Это было нечто другое. Это было единственное, что напоминало о той случайной истории, которая вдруг снова ожила у него перед глазами, как будто это произошло только вчера.

2

Доктор Мануэль Риттер 5 мая 1983 года на вокзале в Базеле вошел в вагон первого класса поезда, следующего в Цюрих.

Как только он нашел два свободных места, на одно из них он поставил свой чемоданчик, снял плащ, повесил его на крюк наверху и затем сел, все еще тяжело дыша. Мануэль явно опаздывал, но, войдя в здание вокзала, он сразу заметил на большом табло, что его поезд, который должен был уже уйти, все еще не отправлен, и он почти бегом бросился на перрон через подземный переход и успел вскочить в вагон.

Поезд тронулся, и тут кто-то вдруг постучал в окно вагона, на доктора смотрела какая-то женщина – проникновенно, словно с просьбой о помощи, – она сделала еще несколько шагов по перрону в сторону движения поезда и затем исчезла из его поля зрения.

Пожилая пара на другой стороне прохода посмотрела на это с некоторым удивлением, Мануэль улыбнулся, пожал плечами и покачал головой.

Потом он откинулся на сиденье, в то время как поезд тащился через разные железнодорожные стрелки, словно пытаясь нащупать свой путь из города, и с одной из стен прямо в лицо Мануэлю какой-то ковбой протягивал свои дырявые сапоги, в которых он наверняка прошагал немало миль ради рекламы своей сигареты.

Уже появился мини-бар и на весь вагон раздался веселый голос южанина: «Кофе, чай, минеральная вода!» Мануэль не смог устоять. Хотя он сегодня уже принял свою дозу кофеина, от кофе он не отказался. Мануэль пожалел об этом уже после первого глотка, еще какое-то время он не отводил взгляда от проносившихся мимо уродливых высотных зданий, мрачных звукозащитных стен и развязок автобана, потом он открыл свой чемоданчик и достал оттуда папку с бумагами. Он был врач, специалист по «ухо-горло-носу», уже три года у него была своя практика, и он ехал сейчас с конференции по тиннитусу. Два английских врача сделали утром сообщение об электростимуляции, и после обеда были представлены результаты новой медикаментозной терапии, после чего разгорелась дискуссия. Оба эти доклада ничем его не порадовали. Он еще раз просматривал таблицы с процентными данными и только тогда расслышал голос кондуктора, когда тот нетерпеливо склонился над ним. Кондуктор вернул Мануэлю пробитый билет и тут же обратился к нему еще с каким-то вопросом, он его не расслышал. «Простите?» – улыбнулся Мануэль, и тогда кондуктор повторил вопрос, а именно: не желает ли он приобрести себе льготный пятидесятипроцентный проездной абонемент? Мануэль пробурчал, что он почти не ездит на поездах, на это кондуктор, молодой блондин с колечком в левом ухе, доверительно сообщил, что достаточно трех таких поездок в году, чтобы это уже стало рентабельным, и тут же вручил ему соответствующий проспект.

Мануэль кивнул и начал вместо своих таблиц читать этот проспект, где наряду с прелестнейшими ландшафтами ему были обещаны всевозможные специальные акции и скидки, воспользоваться которыми у него не было никакого повода. Он регулярно ездил с женой и детьми на дачу в Энгадине, там он отдыхал и летом и зимой, и для перевозки всей семьи с зимним снаряжением железная дорога вовсе не годилась. Вчера вечером Мануэль поставил свою машину на техобслуживание, поэтому сегодня в Базель он ехал поездом, но после его возвращения машина снова будет стоять перед его домом: на своего техника он мог положиться.

Когда Мануэль проснулся, поезд уже подъезжал к Цюриху. Он быстро сунул недочитанные бумаги в свой чемоданчик, железнодорожный проспект он оставил, перекинул плащ через руку, вышел из вагона и направился на одиннадцатый путь, куда прибывали и откуда уходили поезда, следующие вдоль правого берега Цюрихского озера. Хотя Мануэль из Базеля выехал с опозданием, он все же успел на нужную ему пересадку, время которой он указал своей жене перед отъездом. Поезд как раз подошел, высадив немалую толпу пассажиров. Было около восьми часов вечера, город издал свой призывный клич, разнесшийся далеко по всей окрестности, обещая развлечения, которых никогда не хватает в полной мере: кино, музыка, танцы, женщины, непредсказуемая жизнь.

Зов посетить город был мощнее, чем необходимость его покинуть, и вагон, в который сел Мануэль, был наполовину пуст. Экспресс Золотого берега – так в шутку окрестили поезд, на котором приехал Мануэль, – был составлен из красных вагонов и курсировал только по правому берегу Цюрихского озера. Известно, что именно здесь проживает наиболее состоятельная часть населения. Когда Мануэль и Юлия поженились, они еще жили в трехкомнатной квартире в Цюрихе, но четыре года назад им удалось купить дом в Эрленбахе, так что теперь и они принадлежали к Золотому берегу, хотят они этого или нет. Юлия чувствовала от этого некоторое неудобство.

Мануэль смотрел в окно на платформу.

Эта женщина в Базеле, что ей было от него нужно? Был ли он с ней знаком? Для Мануэля не была необычной ситуация, когда с ним здоровались люди, а он их не узнавал, иногда это были его прежние пациенты, которых он видел всего два-три раза, и сегодня на конференции с ним заговорила одна дама из ординатуры, ей пришлось снова ему представиться, прежде чем он вспомнил, с кем имеет дело. Подобные встречи досаждали Мануэлю, ему хотелось бы обладать отличной памятью, чтобы люди, с которыми ему приходилось встречаться, были собраны в его голове готовыми к выходу, словно в зале ожидания, и он мог бы в любое время назвать каждого из них по имени.

Мануэль сразу отверг мысль, что эта женщина была на конференции, среди участниц он не вспомнил ни одной, похожей на нее, и среди его пациенток подобное лицо не приходило ему на память. У нее были темные волосы, пышные, схваченные сзади в пучок тонкой красной лентой. Ее глаза? Скорее темные, что-то между карими и черными, и в ее взгляде была, пожалуй, не только просьба, но и уверенность, почти требование, как если бы речь шла о крайней необходимости. Но откуда она могла знать, что он врач? Жительница Энгардина, знакомая с ним как с соседом по даче? Ему был понятен такой феномен, когда кого-то видишь за прилавком магазина или за стойкой отеля, но встречаешь вдруг совсем в другом месте и уже не можешь узнать. Однако Мануэль никак не мог связать внешность этой женщины ни с одним известным ему местом. А если она не была с ним знакома, что же ей от него было нужно? Быть может, он что-то выронил на вокзале, когда спешил на поезд? Но у него все было на месте, да и у незнакомки в руках ничего не было.

Следовало ли Мануэлю на это как-то отреагировать? Для него это было слишком неожиданно, чтобы успеть открыть окно, а для того, чтобы нажать на стоп-кран, явно не было причин. Мануэлю, однако, явно льстило, что весьма симпатичная женщина, где-то его возраста, явно что-то от него хотела. Если бы все было наоборот, женщина сидела в вагоне поезда, а он, стоя на платформе, постучал бы в ее окно, то это можно было оценить как приставание. Можно ли предположить, что эта женщина «приставала» к нему таким образом? Какой в этом смысл, когда поезд уже в движении? Была ли это просто шалость или это был жест отчаяния? Кто-то преследовал ее и она взывала к помощи? Не следует ли сообщить об этом полиции в Базеле? Может быть, она просто сумасшедшая? Беглянка из психиатрической клиники? Или она всего лишь с кем-то его перепутала?

Мануэль вздрогнул, когда кто-то стукнул в окно. Это его жена стояла на перроне в Эрленбахе с маленьким Томасом на руках, и он едва успел быстрыми прыжками добежать до выхода и выскочить наружу, прежде чем поезд покатил дальше в сторону Херлиберга.

– Юлия, – сказал он с улыбкой и поцеловал ее в щеку, – я еле успел. – Потом взял на руки Томаса: – И ты тоже меня встречаешь, Томи? Это очень мило.

– Миам спит, – сказал Томас.

– О чем же ты так задумался? – спросила Юлия. – Ты выглядел таким сосредоточенным.

– О конференции, – ответил Мануэль, – там было много интересного.

3

Юлия открыла дверь «рено» на вокзальной площади; на заднем сиденье спала годовалая Мириам в детском комбинезоне.

– Миам спит, – громко сообщил Томас.

– Тсс, – улыбнулся его отец и прижал палец к губам.

Юлия посадила мальчика на детское сиденье и попыталась тихо закрыть дверь, но это ей не удалось, звук был достаточно силен, чтобы разбудить Мириам, и та заплакала.

– Ничего, – сказал Мануэль, который занял свое место впереди, откинулся назад и продолжил: – Мириам, посмотри, кто здесь. Мири, Мири, Мири! – При этом он покрутил пальцами и подмигнул дочке.

Но Мириам было неинтересно смотреть, кто это здесь, она продолжала капризничать.

– Мы скоро будем дома! – повысила голос мать и завела машину.

Мириам не переставала плакать.

– Тише, Мириам! – приказал ей Томас.

– Оставь ее, Томас, пусть плачет, если ей так нравится, – сказала Юлия несколько раздраженно и потом попросила мужа дать малышке соску, которая, несомненно, находится в одном из кармашков ее детского комбинезона.

Мануэль перегнулся через сиденье Юлии и попытался выудить пустышку, но так и не нащупал ее.

– Мне кажется, ты должна остановить машину, – сказал он.

– Ну, нет, – отрезала Юлия, – потерпите еще немного.

Мириам ревела.

– Мириам, тише! – прикрикнул Томас.

Мануэль попытался взять власть в свои руки:

– Томасу самому надо быть потише!

Томас воспринял это как обиду.

– Томас не хочет потише! – крикнул мальчик и в свою очередь тоже заплакал, упрямо и капризно.

Вот так катился темно-зеленый автомобиль в гору, шум мотора соперничал с безутешным детским ревом; разумность и безрассудство были равномерно распределены среди четверых существ, сгрудившихся внутри мчащейся машины; за плечами двоих разумных была высшая школа; Мануэль теперь занимался структурой внутреннего уха, а Юлия – заимствованием согласных из латыни в испанский язык, и оба они не понимали, почему несмышленых малышей волнует исключительно их собственное неудобство.

Они медленно поднимались на своем французском автомобиле по склону швейцарского холма, образовавшегося в виде боковой морены после отступления ледника в горы десять тысяч лет назад. Теперь этот холм был усеян террасами с виллами и особняками, откуда через заборы свешивались ветви цветущей сирени, шиповника и калины, а из садов доносились дымный запах гриля и рокот электрических газонокосилок, возвещая наступление мирного майского вечера. Рано утром, когда Мануэль выезжал из дому, шел дождь, а теперь последние лучи солнца уже отбрасывали свои длинные тени на крыши, на деревья и ограды, и все вокруг казалось чисто вымытым.

Чтобы въехать в свой гараж, им надо было под острым углом свернуть налево с идущей вверх улицы и по небольшому пролету круто спуститься вниз. Томас и Мириам, которые все еще безутешно ревели на заднем сиденье, потом, когда подрастут, назовут этот спуск «адскими воротами».

Густой кустарник перед въездом и над стеной на склоне горы скрывал от взгляда их рыцарский замок.

Он был построен в тридцатые годы на склоне таким образом, что над его нижним этажом можно было увидеть лишь половину пространства, занимаемого двумя верхними этажами. Подвальный гараж был достроен позже, вследствие чего растущий на склоне сад прерывался плоской зеленой поляной, которой суждено было стать со временем любимым местом игр детей.

Пристройка в виде башни с одной из сторон здания с эркерными окнами на каждом этаже являла собой попытку архитектора избежать упрека в мещанстве. Балкон на третьем этаже был довольно узок, ему не хватало, что можно было сказать и обо всем доме, некоторой масштабности. Юлия заявила однажды, этот дом выглядит как чиновник в несколько тесном для него выходном костюме. Она любила подобные сравнения.

Тем не менее в доме для всех было достаточно места, в этом Мануэль убедился, когда три года назад им срочно понадобилось новое помещение.

Они сняли этот дом вскоре после рождения Томаса, когда им стала тесна их квартира в Цюрихе. Хозяйка переехала в дом престарелых, а в оставленном ею доме никто из ее родственников жить не пожелал. Всей этой недвижимостью управлял старший сын пожилой женщины, он любезно предложил Мануэлю не спешить с покупкой, заявив, что продажа дома всего лишь вопрос времени, пока его мать все еще очень привязана к этому месту, – и в договоре об аренде было оговорено условие о преимущественном праве покупки. Мануэль был тогда еще только старшим ассистентом, его жена преподавала в кантональной школе Ветцикона итальянский и испанский на полставки, так что это предложение их весьма устраивало. Для покупки такого дома у них тогда не хватило бы средств. Годом позже Мануэль мог уже начать свою практику, что опять-таки было связано с затратами, и еще через два года появилась на свет Мириам. Пройдет еще три года, и тогда они уже созреют для покупки этого дома, но пока они еще не знают об этом – сейчас, когда въезжают в ворота.

Юлия затормозила, открывая гараж с помощью дистанционного устройства, Мануэль вышел, чтобы подогнать свой комби, который стоял на обочине улицы у одного из входов в дом.

Когда Мануэль осторожно поставил свою машину у стены между машиной жены и рядами лыж и санок, Юлия с детьми уже вышли, и Томас опустился на колени возле своего детского кресла.

– Миам не плачет, – сказал он и указал отцу на свою сестренку, которая мирно посасывала пустышку.

– А Томас? – спросил Мануэль.

– Томас тоже не плачет.

– Браво, – ухмыльнулся Мануэль и поднял правой рукой кресло с маленькой дочерью. В левой он держал портфель с перекинутым через него плащом.

– Папа ручку, – потребовал Томас.

Папа показал на свободную руку матери, но Томас отмахнулся.

– Папа ручку, – повторил малыш и остался стоять неподвижно, в то время как его отец уже подходил к двери дома.

– У папы только две руки, – сказала Юлия и протянула сыну руку, – пойдешь с мамой.

Но Томас явно не хотел идти на компромисс и снова потребовал папину руку.

Мануэль спросил Юлию, не возьмет ли она у него папку и плащ, но Юлия возразила, что не следует всегда потакать малышу, он вполне может обойтись и маминой рукой, однако Томас, когда мать потянулась к нему, снова отдернул руку и уселся на пол в гараже.

– Ну и сиди там, – сказала ему Юлия и тоже пошла к двери.

Мануэль тем временем уже открыл дверь левым локтем и придерживал ее ногой.

– Что теперь? – спросил он у жены, которая уже поднималась по лестнице.

– Пусть сидит там, – ответила она безучастно, поднимаясь вверх по лестнице: Томас уже достал ее сегодня.

Мануэль со вздохом придержал дверь, вставив в проем свой портфель, вернулся к ноющему сыну и с раздражением взял его за руку.

– Все, хватит, давай вставай, – приказал он, но мальчишка не повиновался, продолжая сидеть на коленках.

Когда и второй его призыв не подействовал, отец проволок ребенка по масляному пятну, не замеченному им сразу, до двери, которая тем временем прижала портфель к порогу, а кусок его плаща застрял в дверном проеме.

И с дочкой было не все в порядке, Мириам выронила свою соску и, разбуженная нытьем брата, опять заревела.

– Юлия, – крикнул Мануэль, – не могла бы ты к нам спуститься?

Но Юлия не спешила спускаться, она не дала никакого ответа, и зов Мануэля о помощи затерялся где-то в трех этажах просторного дома.

И вот востребованный отоларинголог один тащит своих малюток вверх по гаражной лестнице, спрашивая себя, как все это так получилось и чего он добился в жизни, пока изучал медицину, исследовал, обследовал и лечил.

4

Это случилось где-то неделей позже, напряженный день уже близился к концу. Мануэль преобразился в господина доктора Риттера, он заглядывал в уши, носы и глотки, обследовал воспаленные голосовые связки, искривленные носовые перегородки и покрасневшие миндалины, составлял аудиограммы, прописывал антибиотики, лечил резкое ослабление слуха, выявил один случай тиннитуса, обнаружил у одного больного рак горла и в довершение всего выбился из своего почасового графика. Он уже заканчивал последнюю консультацию – выписывал старой глуховатой пациентке рецепт для изготовления слухового аппарата у мастера, с которым он сотрудничал, – и тут вошла фрау Ризен, его ассистентка, уже в верхней одежде, и спросила Мануэля, не нарушит ли это его планы, если она уже сейчас уйдет на свою вечернюю переподготовку. Пожалуйста, сказал он, ведь его уже больше никто не ожидал.

Это не так, возразила ассистентка, только что пришла какая-то дама, которую ей не удалось выпроводить. Она должна ему что-то передать с конгресса по тиннитусу, это ненадолго, уверяла она, и сейчас она ожидает в приемной. Аннета Ризен была младшей из двух ассистенток Мануэля, похожая скорее на девочку, чем на женщину, с короткой мальчишеской стрижкой; она всегда улыбалась и очень старалась соответствовать своей должности.

Доктор Мануэль Риттер очень удивился.

Может быть, это представительница аптечного бизнеса, которая намерена всучить ему какой-нибудь медикамент с незначительной скидкой? Или она попытается вовлечь его в тестирование нового препарата? В любом случае он решительно не пойдет ни на то, ни на это.

Мануэль передал пациентке адрес мастера слуховых аппаратов, который записал четко печатными буквами, затем проводил старушку в коридор, помог надеть пальто, попрощался и закрыл за ней дверь.

Затем он подошел к приемной, дверь в которую была открыта, и остолбенел.

Под его швейцарскими дипломами в позолоченных рамках сидела, заложив ногу за ногу, женщина в легкой светлой блузке и черном жакете, с янтарным ожерельем на шее, красной лентой на лбу, ее волосы были собраны на затылке в пучок, и это была, без сомнения, та женщина, которая в Базеле постучала в окно его вагона. Она сидела здесь и смотрела на Мануэля тем же проникновенным взглядом.

Он помедлил и наконец произнес:

– Добрый день, фрау…

– Вольф, – ответила женщина. – Ева Вольф.

При этом она не выразила никакого намерения подняться.

– Прошу, – сказал Мануэль и сделал свой обычный жест, приглашающий в кабинет.

Обычно он при этом держал в левой руке историю болезни пациента, которую ему уже подготовила его ассистентка, а правой рукой указывал в сторону коридора. Когда у него ничего не было в левой руке, как сейчас, он повторял этот жест правой рукой. Это сопровождалось легким поклоном.

– Мы можем побеседовать и здесь, – сказала дама, – я к вам пришла не как пациентка.

И она пригласила Мануэля присесть.

Это было не в его правилах сидеть с кем-нибудь в комнате ожидания. Он снова помедлил, затем сел рядом с ней, но так, чтобы между ними оставался еще стул, и еще раз посмотрел на нее.

– Значит, это были вы, – сказал он затем, – в Базеле, в момент, когда я уже сидел в поезде?

– Да, – кивнула женщина, – это была я.

– Но мы, кажется, не знакомы? – Ее голос показался Мануэлю, тем не менее, знакомым, хотя тогда она ничего не говорила.

Женщина улыбнулась:

– Нет, пока нет.

Она стала левой рукой играть своим янтарным ожерельем, продолжая пытливо рассматривать врача. Мануэль заметил вопрос в ее взгляде и понял, что ему следует поскорее добиться ясности.

– И что же вы хотите от меня?

Женщина продолжала наматывать часть своей цепочки на указательный палец. Потом она остановилась.

– Ребенка, – сказала она.

Мануэль вздернул брови и открыл рот, чтобы что-то сказать, но язык не повиновался ему. Он уставился на нее, на эту женщину, которая сидела перед ним в комнате ожидания, и, однако, все это было далеко от всего, что он мог бы считать привычным.

– Ребенка? – повторил он с таким удивлением, как будто ослышался.

– Да, – сказала Ева и посмотрела на Мануэля так откровенно, что он опустил глаза.

Мануэль поднялся:

– Но, фрау Вольф…

– Я не сумасшедшая, – сказала она и тоже встала.

К удивлению Мануэля, женщина оказалась почти одного с ним роста.

– Я этого не говорил, – сказал он, – но…

– Но вы, наверное, так подумали.

– Нет, но вы должны согласиться, что это… несколько…

Мануэль покачал головой, пытаясь найти нужные слова.

– Несколько необычный способ, чтобы завести ребенка, – подсказала женщина.

– Это в какой-то степени то, что я хотел бы сказать. И мне очень жаль, но я здесь ничем не могу вам помочь. Поищите в кругу своих знакомых подходящего отца. Я бы теперь попросил вас… – сказал Мануэль: он уже пришел в себя.

Ева сделала шаг навстречу и положила руку доктору на плечо.

– Круг моих знакомых… – Она понизила голос. – Круг моих знакомых не оправдал моих надежд. У меня в прошлом три прерванные связи, три, теперь мне тридцать пять лет, и я хотела бы иметь ребенка.

Мануэль снял с плеча руку Евы:

– Послушайте, я действительно не понимаю, почему вы обратились именно ко мне, к человеку, с которым вы даже не знакомы…

– Вот именно, – усмехнулась женщина и снова положила руку Мануэлю на плечо, – мне нужен такой отец, которого бы никто не знал. Но не первый встречный. Вы были на конференции, я там была переводчицей, и как только я увидела вас – я сразу поняла: это он. Я пошла за вами на вокзал, но, к сожалению, не смогла догнать. И вот теперь я здесь.

Мануэль снова высвободил плечо и сделал два шага за столиком, на котором рядом с его расписанием лежали иллюстрированные журналы «Семья в Швейцарии» и «Гео».

– И все-таки, фрау Вольф, все это очень странно… как вы вообще меня нашли?

– Вы мой четвертый адрес в Цюрихе, – заявила женщина с усмешкой. – Первые трое ваших коллег, впрочем, были единодушны в том, что со слухом у меня все в порядке. Я продолжала бы искать до тех пор, пока бы не нашла вас.

– Вот как?

– Я бы хотела вам еще кое-что сказать. Я знаю, что вы женаты. В мои планы не входит разрушить вашу семью. И речь не идет о том, чтобы вступить с вами в случайную связь, не говоря уже о длительных отношениях. Я больше не хочу никаких отношений, для этого я слишком разочарована. Я хочу только отца для своего ребенка. Как только я забеременею, ни вас для меня, ни меня для вас больше существовать не будет. Я не предъявляю к вам никаких требований, в этом вы можете быть уверены. Я исчезну из вашей жизни навсегда. Я буду одна воспитывать ребенка, и он никогда не узнает, кто его отец.

– Вы же понимаете, что вы просите о чем-то невозможном.

– Почему о невозможном? Я прошу вас о ребенке.

– Я считаю, что вы ищете скорее быка-производителя.

– Но не ждать же мне чуда, я не Матерь Божья.

– Лучше дождитесь мужчины, который вам понравится.

– Я его уже дождалась, – сказала Ева; она быстро обошла вокруг столика, взяла Мануэля за плечи, прижалась щекой к его щеке и, почти не дотрагиваясь до него, скользнула ладонями по его бедрам.

Доктор Мануэль Риттер от неожиданности на мгновение застыл на месте, не пытаясь сопротивляться, и в это мгновение он вдруг превратился в безымянного мужчину, который впервые в своей жизни встретил женщину. Ее волосы, ее кожа, ее дыхание, ее близость, ее голос, ее слова – все это вместе подействовало на него как волшебство, до конца поглотившее его. Когда Ева стянула с него белый халат, доктору показалось, что в прошлом у него ничего не было, в ушах зазвенело, словно его голова превратилась в колокольню. Дрожа, Мануэль взял Еву за руку, прошел вместе с ней, как в замедленной съемке, в комнату, которая до сих пор называлась его кабинетом, и плотно закрыл за собой дверь.

5

Он никак не мог понять, что случилось.

Еще около восьми вечера он ехал на машине домой по Зеештрассе.

Это было настолько чуждо Мануэлю, что он никак не мог все соотнести все, что случилось, со своей собственной персоной. Или это был не он, а кто-то другой, который вцепился в эту женщину, так бесстыдно вторгнувшуюся в его жизнь? В какой мрачной пещере скрывался этот другой, чтобы внезапно выскочить оттуда и свести Мануэля с пути истинного, с этой нормальной стези, ведущей его к своей вершине через аттестат зрелости, военную службу, высшую школу, женитьбу, рождение первого ребенка, ординатуру, рождение второго ребенка, свою собственную практику и свой собственный дом?

Порой в мечтах Мануэль уже видел себя главным врачом, но и без этого он был доволен своим нынешним положением. Заимев собственную практику, Мануэль с рвением отдавался работе, которую он получил после долгих лет учебы, более того, он гордился тем, что теперь он один несет ответственность за здоровье обратившихся к нему пациентов.

Он не мог даже поверить, что способен на подобный неконтролируемый взрыв чувств, можно было подумать, будто он несчастлив с Юлией.

Юлия! Она была второй женщиной в его жизни.

Майя… Дружба с ней длилась с последнего года кантональной школы до третьего курса института. Майя изучала политологию, и, когда девушка отправилась на год в Америку, их отношения не выдержали испытания временем, в Бостоне Майя влюбилась, осталась там и вышла замуж за американского юриста, с тех пор Мануэль ее больше не видел.

С Юлией он познакомился на вечеринке у своего младшего брата, его тогдашняя подруга изучала романистику, Юлия оказалась подругой этой подруги, она тоже изучала романистику, и на момент их встречи она пережила свою первую любовную историю, закончившуюся разрывом.

Тогда молодые люди станцевали разок и потом, сидя на подоконнике, долго о чем-то беседовали.

Маленькая симпатичная женщина с распущенными волосами, которая была одновременно веселой и меланхоличной, не выходила у Мануэля из головы, и через два дня после этой встречи он спросил адрес Юлии у своего брата и его подруги. Молодые люди встретились несколько раз. Юлия была поначалу сдержанной, но постепенно они сблизились. Вопрос о том, любили ли они друг друга, даже не вставал.

Как давно это было? Девять или десять лет назад. Юлия получила ученую степень, Мануэль стал доктором. Затем они поженились, появились дети. Юлия не прекращала, если не считать отпуска по рождению ребенка, преподавание на полставки итальянского и испанского в кантональной школе Ветцикона.

Ни разу Мануэль за все эти годы не позволил себе близких отношений ни с одной другой женщиной. Не то чтобы он был бесчувствен, близость женщин, с чем он ежедневно сталкивался на работе, конечно, была ему приятна. Когда Мануэль обследовал их уши и носовые полости, расстояние от его тела до тела пациентки было настолько минимальным, что он не мог избежать запаха ее волос и ее кожи, скоро он научился отличать аромат дешевых духов от изысканных, и при этом он часто не мог отвести взгляда от прекрасной груди, однако Мануэль не позволял никакой фривольности, не говоря уже о попытке сблизиться. У него просто не возникало такой потребности, к тому же он не мог себе представить, как это вообще можно для подобного воспользоваться своим положением врача.

Было известно, что у заведующего отделением в клинике, у которого он был ассистентом, отца троих детей, есть еще любовница, медсестра из того же отделения, и вот еще его друг Цильман, уролог, недавно сделал намек, который можно было понять как признание в порочной связи, но Мануэль никогда не мог взять в толк, как можно завести тайные любовные отношения, будучи в браке.

Теперь сразу и вдруг он понял это. Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Стоит только натолкнуться на женщину, искательницу приключений, найти с ней укромное местечко, где можно будет предаться страсти, и затем снова разойтись в разные стороны. И это укромное местечко найти не так уж трудно, если у тебя есть свой частный кабинет.

Но стоп, здесь было совсем иное дело. Ева могла быть нежной, страстной, даже ненасытной, но это было не приключение, не этого она желала. Она хотела – и Мануэль это точно понял, лишь когда это с ним уже произошло, – только ребенка. Надо надеяться, и Мануэль надеялся, что из этого ничего не выйдет. Ребенок по заказу… подобное редко получается с первого раза. Она даст о себе знать, сказала Ева, если захочет с ним встретиться еще, это, конечно, было бы прекрасно, добавила она тогда.

Я должен позвонить ей, подумал Мануэль, и сказать, что я больше не должен ее видеть. Юлия – моя жена и мать моих детей, это все. Он был весь на нервах и мог успокоить себя только одной мыслью, что это будет единственной ошибкой в его жизни. Однако, спросил он сам себя, есть ли у него вообще адрес Евы или хотя бы номер телефона? Он только тут опомнился, что не спросил у нее ни того, ни другого, настолько он был тогда растерян.

Перед Мануэлем скопились машины, все бегут из Цюриха в райские сады правобережья, и сейчас должна слева появиться полоса, ведущая на Эрленбах; Мануэль обогнал последнюю машину колонны, стремясь дальше к стрелке поворота, достаточно быстро, чтобы девушку, которая на мопеде пыталась съехать на другую сторону дороги, протиснувшись между двумя машинами, отбросило на капот его машины, когда ее мопед ударился о дверцу машины, стоящей рядом. Мануэль резко затормозил, девушка упала перед ним на асфальт и осталась лежать без движения.

Мануэль выключил мотор, закрыл на мгновение глаза и уперся лбом в баранку руля. Затем он открыл дверцу, склонился над девушкой и понял, что сейчас ему придется снова стать врачом «скорой помощи».

Высунувшаяся из окна женщина сообщила, что она уже позвонила в полицию, последний водитель вставшей колонны жестами остановил подъезжавшие машины, позади Мануэля встал автомобиль, из которого тут же выбежал человек с аварийным знаком, чтобы поставить его посередине улицы.

Девушка не приходила в сознание, она была без шлема. Кроме ссадин на руках, не было видно никаких других повреждений, во всяком случае, ее зрачки реагировали, когда Мануэль приоткрыл ей веки. Он переместил бедняжку на обочину, она дышала ровно. Женщина из окна сообщила Мануэлю, что уже вызвала машину «скорой помощи».

Затем все пошло тем порядком, с которым Мануэль был знаком еще со времени своей службы в «скорой помощи».

Движение было серьезно нарушено, полиции пришлось отключить светофоры и регулировать вручную проезд по одной из полос, несчастный случай был запротоколирован, дама, которая ехала рядом с ним, и водитель шедшей сзади машины были опрошены как свидетели, с хозяйкой поврежденного автомобиля он обменялся адресами, заверив ее, что он возьмет на себя издержки за ремонт, если страховка пострадавшей их не покроет. Когда на месте происшествия появился прокурор окружного суда, на асфальте можно было увидеть лишь очерченный мелом абрис тела девушки, ее уже отвезли с синей мигалкой в районный госпиталь в Меннердофе. Машина Мануэля затормозила на повороте, но тормозной след начинался раньше и показывал, что он проехал разделительную линию. Поскольку эта линия уже прервалась, скорее всего, виновницей происшествия признают девушку. Мануэль попросил даму в окне позвонить ему домой и сообщить, что он из-за дорожного происшествия будет дома позже, но с ним все в порядке.

Когда он после девяти часов поднялся по лестнице гаража и вошел в дом, там стояла встревоженная Юлия, державшая сына на руках.

– Папи бумм! – крикнул Томас.

– Да, – ответил Мануэль, глубоко вздохнул и снова с силой выдохнул воздух: – Папи бумм.

6

Юлия была расстроена.

С тех пор как ее муж два дня назад наехал на шестнадцатилетнюю девушку, он выглядел подавленным и был более раздражительным, чем обычно. В госпитале выяснилось, что у пострадавшей не просто сотрясение мозга, у нее оказались поврежденными еще и кости черепа, но обошлось без внутренних осложнений и она идет на поправку. Мануэль навестил девушку и принес ей букет цветов. Решение окружного суда еще не было вынесено, но с учетом того, что девушка неожиданно въехала между двух стоящих машин, не обращая внимания на разделительную полосу, было совершенно ясно, что вины Мануэля здесь нет. «Тебе действительно не стоит себя упрекать ни в чем», – успокоила мужа Юлия, заметив, что его тревожное состояние слишком затянулось.

Ему было весьма не по себе оттого, что с ним случилось это происшествие, в результате чего пострадал человек. Было это ужасно, ведь, пусть и невольно, он нанес серьезный вред здоровью молодой девушки.

Тем не менее Мануэль не собирался теперь ездить на работу поездом и трамваем, как ему советовала Юлия. Его кабинет находился на другом берегу озера, в Цюрихе-Воллисхофене, общественным транспортом пришлось бы добираться очень долго, потому ему нужна была машина, да и всегда лучше пользоваться ею постоянно, чтобы не терять форму, аргументировал он.

Но он же должен понимать, возражала Юлия, что с ним в любое время может снова произойти что-то подобное, быть может, даже с более трагическими последствиями.

– Согласно статистике, – нашелся Мануэль, – я буду в ближайшее время в безопасности.

– Ты знаешь, что я думаю о статистике, – отрезала Юлия.

– Без статистики наука не может идти вперед, – стоял на своем Мануэль.

Юлия не решилась высказать свое оценочное суждение о науке. Она знала по опыту, что наступает момент, когда разговор лучше прекратить.

Теперь она сидела в учительской кантональной школы в Ветциконе и пила кофе. У нее был перерыв в занятиях. После урока итальянского в выпускном классе ей предстоял еще урок испанского. Испанский язык не был обязательным предметом, его выбирали добровольно, и потому ученики, приходившие на занятия, в большинстве своем занимались с охотой. Сегодня был урок для начинающих, и Юлия собиралась объяснить несколько основных правил испанской фонетики, перед ней лежала сводная таблица, которую она раньше подготовила для занятий. Но ей никак не удавалось сконцентрироваться на занятии.

Мануэль… Юлия спрашивала себя, знает ли она его вообще. Это было впервые, когда некое событие надолго вывело его из себя. До сих пор он уверенно шел своим путем, Юлия даже порой завидовала мужу. Они познакомились, когда Мануэлю предстоял государственный экзамен, он готовился к нему хотя и интенсивно, но без того страха, который был знаком ей и ее коллегам, – страха, будто ты недостаточно знаешь именно то, о чем тебя обязательно спросят на экзамене, и это заставляло Юлию корпеть по ночам над учебниками и зубрить, зубрить, зубрить…

И свою диссертацию Мануэль написал, не прибегая к ее помощи при переписке набело, все свои должности, от врача «скорой помощи» до ассистента ведущего отоларинголога, он принимал с бесстрашием, казалось, что Мануэль обладал определенным запасом оптимизма, которого так не хватало Юлии.

– Хорошо, так мы и сделаем! – Это было его любимое выражение, которым он припечатывал любое свое решение, будь то покупка дома или переход на другую работу.

И то и другое было связано с риском, что заставляло бы Юлию еще долго размышлять, но Мануэль нередко бывал способен быстро превращать вопросительный знак в восклицательный.

Тем не менее он не принадлежал к тем людям, которые постоянно выставляют напоказ свое хорошее настроение, как, скажем, ее коллега Имбах, преподаватель английского. Когда тот входил в учительскую, у Юлии всегда возникало такое чувство, что ей необходима защита от его веселости, как от заразной болезни.

Юлия впервые увидела Мануэля на вечеринке у его брата, и этот неуклюжий, долговязый студент-медик, у которого разделенные на пробор волосы вечно спадали на лоб, странным образом привлек ее внимание, его неловкие манеры и в то же время легкая ирония, вовсе не пренебрежительная к собеседнику, понравились девушке, и несколько дней после этой встречи она часто вспоминала о новом знакомом, пока не решилась попросить свою подругу узнать через брата Мануэля его адрес. Первый звонок Мануэля она запомнила навсегда: она набирала номер Мануэля и вдруг прервалась. Девушка положила трубку, и тут раздался звонок.

Собственно, тогда Юлия не хотела никаких отношений с мужчинами. Ее дружба с Джулиано была внезапно прервана по его, не по ее вине. Это короткое письмо и сейчас у нее перед глазами, и еще сейчас она чувствует обиду от его слов. Она ему нравится, но он больше не может с ней встречаться. Ни слова о причине. Никакого объяснения, никакого прощания. Это вовсе не из-за нее, да и нет вообще никакой причины, сказал Джулиано ей по телефону.

Причину Юлия узнала неделей позже. Когда она выходила из кафе «Селект», Джулиано тащил под ручку миловидную, стройную блондинку с конским хвостом по направлению к ресторану «Терраса».

Ее родители тогда вздохнули с облегчением. Они опасались, что дружба с студентом-экономистом перейдет в длительную связь, а это не совсем то, чего бы они желали для своей дочери. Родители Джулиано переселились в Швейцарию в пятидесятые годы, его отец работал механиком в Бюрле, а мать служила в фирме по уборке квартир, и они гордились тем, что могут обеспечить образование обоим своим сыновьям. Юлия познакомилась с Джулиано на университетском балу. Когда он узнал, что девушка изучает романистику, то стал говорить с ней только по-итальянски, хотя вполне владел швейцарским немецким, и это поначалу было не больше чем забава, но со временем это превратилось для Юлии в привычку, для нее эта смена языка была чем-то вроде заговора, ведь, встречаясь со своим другом, она как бы переходила в другой мир, который принадлежал только ей и ему. После разлуки с Джулиано девушка не сразу смогла снова начать относиться к итальянскому языку как к обычному учебному предмету.

История с предыдущим мужчиной, ее первым мужчиной, была для Юлии скорее вспышкой взаимного сексуального любопытства, возникшей после окончания школы во время путешествия на юг Франции, которая тлела еще некоторое время потом, но девушка сама своевременно ее потушила, заметив, что это угрожает превратиться в привычку. Хайнц, молодой человек с большими темными глазами, уехал потом во Фрайбург изучать историю.

К Мануэлю ее родители сразу отнеслись хорошо. Человек, который не просто врач, но и швейцарец по происхождению, отец которого тоже врач и тоже швейцарец… Тут у отца Юлии, адвоката, не было никаких вопросов, и только мать спросила дочку однажды, когда дело уже шло к свадьбе, будет ли у Мануэля достаточно времени для семьи. На это Юлия ей тогда ответила, что об этом она сама позаботится и что для нее самой этот вопрос остается открытым, будет ли у нее самой достаточно времени для семьи. Она сказала так еще и потому, что ее мать в свое время, будучи учительницей, оставила работу, чтобы посвятить себя уходу за двумя детьми и своим мужем, которому как раз никогда не хватало времени на семью, и женщина опасалась, что этого можно ожидать и от ее будущего зятя.

Во всяком случае, пока дети еще маленькие, Юлия была чрезвычайно довольна своей матерью, к ней она могла отвести малышей, когда ей надо было в школу. Фелланден находился, можно сказать, на пути в Вецикон, и Томасу и Мириам нравилось бывать у бабушки, которая превратила бывшую комнату Юлии в детскую. Кроваткой Мириам стала прежняя детская кроватка Юлии. А Томасу досталась кровать взрослой Юлии, тяжелое изделие из орехового дерева; она ее ненавидела. По ее краям бабушка теперь соорудила защиту, чтобы внук не выпал из кровати, она унаследовала ее в свою очередь от своей бабушки. Это так называемые крылья. Когда Томас рассказывал, что он ночевал у бабушки, которую он называл «мамимами», он не забывал упомянуть: «С крыльями».

Позавчера Томас, находясь у бабушки, нарисовал несколько картинок, которые явно изображали сцену дорожного происшествия. Машина врезалась в беспорядочную толпу, в то время как ее колеса вместе с каким-то головоногим моллюском вращались в воздухе. На другом листе моллюск уже лежал на земле, и рядом в замешательстве стоял человек. А на следующем рисунке появилась машина «скорой помощи», ибо чем еще мог быть большой синий шар над квадратом с двумя колесами, внутри которого лежал распростертым все тот же моллюск.

Странно, что Мануэль попросил Юлию ничего не говорить ее родителям об этом происшествии. Но запечатленные их трехлетним сыном протоколы не оставили ей иного выбора, и Мануэль был очень расстроен, когда жена ему об этом рассказала.

Он был вообще очень странным все это время. Он якобы не в настроении, объяснил он Юлии вчера ночью, когда она в постели попыталась притянуть мужа к себе. Обычно это бывало со стороны Юлии, когда она от усталости говорила мужу «нет». И когда у нее самой снова проснулось желание, Юлия обрадовалась: ей совсем не хотелось прослыть фригидной женщиной.

Или Мануэль тогда действительно здорово превысил скорость и потому чувствовал себя виноватым, или он думал по дороге о чем-то другом и из-за этого среагировал слишком поздно? Но о чем таком он мог так напряженно думать, что так занимало его? Юлии не терпелось расспросить мужа об этом.

– The rain in Spain stays mainly in the plane! – произнес коллега Имбах задорно и громко, заглядывая в записи Юлии.

– Не пугай меня так, – сердито ответила Юлия.

Снова вернувшись к своим записям, она поднесла к губам чашку с остывшим кофе.

7

Прошел почти месяц с того случая. Мануэль постоянно был вынужден мысленно возвращаться к этому странному событию и никак не мог привести его в соответствие со всей своей прожитой жизнью. Он был сбит с толку, и это его раздражало.

Когда у него прежде случалась любовь, к Майе, к Юлии, он не испытывал никаких сомнений. С любовью появлялась ясность, которая не требовала никаких толкований. Но на этот раз, очевидно, было что-то совсем иное, что-то для Мануэля чуждое, что сбило его с пути, как вихрь с ясного неба, и опрокинуло навзничь, и он до сих пор все еще никак не может подняться.

Возобновление постельных отношений с Юлией удалось Мануэлю без труда, это доставило ему даже какие-то новые, приятные ощущения, после чего он пришел к заключению, что супружеских объяснений лучше всего избегать.

Если он забудет об этом, сказал он себе, то и Юлии это никак не будет касаться. То, что он любит Юлию, не подлежало сомнению, и Мануэль ни в коем случае не хотел бы ее ранить.

Но вот забыть… Забыть он никак не мог.

Иногда, когда кто-нибудь из его помощниц по практике, фрау Ризен или фрау Лежен, переключали на него чей-то телефонный звонок, Мануэль ожидал услышать голос Евы, и он не понимал, боится ли он этого или, наоборот, желает. Что он ей скажет, если женщина попросит о новой встрече, он уже давно решил. Ясно, что никакой новой встречи больше быть не должно.

Даже и в том случае, если Ева однажды вечером вдруг снова появится в его приемной под видом пациентки, что Мануэль уже многократно представлял в своем воображении, он проявит себя зрелым мужем и ответственным отцом, который с достоинством, но твердо потребует прекратить эти отношения, ведь их бесперспективность была с самого начала ясна им обоим.

В то же время Мануэль должен был себе признаться, что в нем жила некая надежда увидеть Еву снова, и он с трудом себе представлял, как это произойдет, он просто чувствовал, чем дольше он ничего не слышал о Еве, тем напряженнее становилось ожидание. При этом Мануэль понимал, что ему ни в коем случае не следует, видеться с Евой, ведь она хотела не тайного приключения с ним, она хотела от него ребенка, но на такое бесцеремонное требование он никак не должен был отвечать согласием – это могло коренным образом изменить его жизнь. Матерью его детей, это Мануэль повторял себе постоянно, является Юлия, и подобный удар она бы не вынесла, в этом он был уверен. Жена бы тогда непременно развелась с ним, Мануэль не мог себе представить иной реакции от такой женщины, как Юлия. Ему бы пришлось покинуть дом в Эрленбахе и превратиться в одного из папаш выходного дня, которых он иногда встречал на пляже. Свою вину перед детьми они пытались искупить глупыми ужимками и ванильным мороженым, иногда преувеличенно радуясь любым шалостям своего отпрыска, иногда таскаясь за ним по пятам с понурым видом.

Итак, Мануэлю было ясно, чего он хочет. До сих пор он делал в своей жизни только то, что сам хотел. Но тут появился на его жизненной сцене некто, вполголоса заговоривший из-за кулис, однако этого было достаточно, чтобы заглушить монолог благородного исполнителя главной роли.

Не превратился ли ты в меланхолика с твердым убеждением, что последующие двадцать лет заранее запрограммированы, вплоть до того, как два твоих маленьких монстра станут большими монстрами, которым ты еще будешь оплачивать учебу? – спрашивал Мануэль себя. Почему бы не приобрести что-то себе на благо, только себе одному? Своя тайна? Ведь она доставила тебе удовольствие, разве не так? – размышлял Мануэль. Стимулирует супружеские отношения, как ты мог убедиться. Ни один человек не идеален на сто процентов, и моногамия в природе наблюдается только у черных горных галок.

Тут прокаркал этот некто из-за кулис голосом птицы, чтобы высмеять его, и Мануэлю показалось, что он действительно услышал этот голос. Он постучал себе кулаком по лбу, чтобы вернуться к действительности: он сидел один в своем кабинете, последний пациент давно ушел.

О чем этот некто не говорил ни слова, так это о ребенке, как будто это было заботой только Евы, его это не касалось, но Мануэль понимал, что этот вопрос как раз является главным и о нем не стоит забывать…

В телефонной книге Базеля Мануэль не нашел никакой Евы Вольф, он уже размышлял, не узнать ли руководителей конференции данные переводчицы, но тут же отказался от этого – ему не пришло в голову ни одного повода, который бы не показался подозрительным. Мануэлю не оставалось ничего другого, как ждать, когда Ева сама объявится снова.

Когда зазвенел звонок, он извлекал пробку из уха последнего в этот день пациента. Он делал это обычно при помощи клистир-шприца, концентрированная водяная струя под давлением изливалась из канюли и обычно уже с первого раза размывала загустевшую ушную серу. При этом врач просил пациента самому держать под ухом почкообразный тазик для стекания воды вместе с содержимым ушного прохода.

– Извините, пожалуйста, – сказал он посетителю, так как телефон не умолкал, и подошел к столу с пустым уже шприцем в правой руке.

– Это срочно? – спросил он фрау Ризен, когда он снял трубку.

– Да, – сказала та, – некая фрау Вольф.

Мануэль нажал кнопку ноль и произнес: «Да?»

– Это я, Ева.

– Скажите, могу я перезвонить вам? У меня сейчас пациент.

– Это не обязательно, я только хочу сказать вам, что все удалось.

– Но…

– Ничего страшного. Я прощаюсь и ухожу из вашей жизни. Вы больше обо мне не услышите. И я вам очень благодарна.

Шприц выпал из руки Мануэля и откатился от стола. Мануэль сделал два шага и наклонился за ним с трубкой в руке, телефонный аппарат перевесился через край стола и упал на пол, из его мембраны раздался сигнал «занято».

Мануэль выпрямился и уставился на своего пациента, машиниста локомотива, который все еще держал тазик с под ухом и с удивлением смотрел на него.

– Могу я это убрать? – спросил он.

– Да, конечно, – сказал Мануэль, – прошу прощения.

Он сжал трубку между плечом и ухом, поднял аппарат и поставил его на место. Потом он нажал кнопку вызова «один» и спросил свою помощницу, на проводе ли еще фрау Вольф. Нет, она уже отключилась.

– Если она еще раз позвонит, соедините меня, пожалуйста, с ней, – попросил Мануэль.

Однако она больше не позвонила.

Мануэль поднял шприц и положил его на столик с инструментами.

Машинист локомотива держал тазик перед собой на коленях и разглядывал его содержимое – то, что мешало ему хорошо слышать.

– Следует ли мне чаще прочищать уши? – спросил он.

– Нет, господин Ребзамен, ваш ушной канал просто немного был воспален, – услышал Мануэль голос доктора Риттера.

Потом он увидел, как доктор Риттер еще раз вставил воронку в ухо пациенту, заглянул туда и спросил, слышит ли он теперь лучше, и посоветовал прийти снова, как только тот почувствует, что образовалась пробка. Он стоял рядом, когда доктор Риттер кратко обсудил со своей улыбающейся помощницей отчет о медицинском страховании инвалидов и свой распорядок на завтра и наконец отпустил ее в вечернюю мглу.

Только тогда он обнаружил себя сидящим за столом, уткнувшим подбородок в ладони. Он уставился на репродукцию картины Холдера «Женевское озеро», которая висела на стене. За озером сквозь облака вздымался Монблан.

Легкий звук прямо перед ним, на столе, и еще раз. Что-то скатилось на отчет о пациентах. Мануэль взглянул на желтую бумагу и увидел две капли.

Он достал носовой платок и вытер глаза.

Приходилось ли ему плакать, когда он стал взрослым?

Да, тогда, когда он получил сообщение о свадьбе Майи.

И вот опять из-за женщины. Мануэль не сомневался в том, что больше никогда не увидит Еву. Эта женщина точно знала, чего она хочет, она не пойдет ни на какие компромиссы.

А Мануэль вдруг почувствовал, что с огромной радостью увиделся бы с Евой еще, и он не мог объяснить себе зачем.

Его взгляд остановился на кушетке, которой он в последний раз воспользовался, когда одной из пациенток стало плохо. Как странно, что именно здесь все и случилось, когда он поддался неконтролируемой страсти. И как ужасно, что это возымело последствия! Он станет отцом ребенка, которого он никогда не увидит, а Томас и Мириам станут его сводными братом и сестрой. И что теперь? Искать Еву? Для какого-нибудь частного детектива это точно бы не составило труда. И потом? Потребовать у женщины объяснения? Но в чем? Разве он не проявил молчаливое согласие? Может быть, то, что он уже начал? Но ведь они даже не перешли на «ты» во время объятий, такими чужими друг другу они были. Нет, надо не искушать себя этим страстным желанием, сказал себе Мануэль, а исцелиться от него, и он знал, что для этого есть только один способ: он должен истребить свою страсть, как колонию бактерий. Если бы существовал антибиотик против чувств, он бы начал его глотать. Два раз в день.

А Юлия? Должен ли он теперь откровенно ей все выложить?

У Мануэля не хватало опыта такого рода.

В его семье предпринималось все возможное, чтобы избегать откровенных разговоров. Когда одна из сестер его отца развелась с мужем, это долго держалось в тайне от Мануэля и от его брата. Дядя Бернхард в заграничной командировке, так было объявлено официально. Лишь когда Мануэлю было уже десять или одиннадцать лет, он случайно услышал, как его мать говорила по телефону с тетей Эрной об этом разводе, тогда ей пришлось рассказать детям правду, неохотно, заикаясь, словно о чем-то страшно постыдном. Но и это ничего не изменило в отношениях в семье.

Были ли у его родителей во время брака какие-нибудь любовные истории? Оба они еще живы, им уже за семьдесят, но Мануэль считал для себя невозможным спросить мать или отца о чем-нибудь подобном.

Мануэль попытался переключиться на что-нибудь позитивное.

По крайней мере, девушка, получившая перелом черепа, шла на поправку, дело о нанесении ущерба здоровью по неосторожности было прекращено, и издержки по ликвидации последствий аварии должна будет понести страховая компания девушки.

Это история так или иначе завершилась, но что она по сравнению с той другой, гораздо более серьезной, которая только что началась.

Мануэль тяжело вздохнул.

В его ушах снова раздалось карканье галок.

Он не знал, как все будет развиваться дальше, он знал только, что случилось нечто непоправимое.

8

Как внезапно наступило лето.

Мануэль и Юлия сняли на три недели дачу в Понтрезине, которая принадлежала одному из коллег Мануэля.

Дача стояла на склоне горы позади церкви, на первом этаже обосновалась семья хозяина, но домочадцы коллеги приезжали не часто, а второй этаж сдавался. Мануэль со своей семьей сразу почувствовали себя вольготно в этой солнечной просторной квартире и старались там бывать летом и зимой при каждом удобном случае.

Они прибыли уже несколько дней назад, Мануэль должен был через две недели вернуться в город, он не хотел надолго отменять практику, а Юлия с детьми оставалась еще на неделю.

Сегодня утром Мануэль встал в половине четвертого, заварил себе чай, по зигзагу прошел мимо канатного подъемника в гору и взошел на Пик Лангуард, в то время как вереница горных вершин напротив становилась все светлее в лучах восходящего солнца и срезала острый, словно орлиный клюв, край Бьянкограта с профиля Пика Бернина. Из трубы горной кофейни под самой вершиной уже поднимался дым, он зашел туда и выпил кофе, а уже через два часа был снова на даче, где Томас все еще в пижаме ползал по полу и строил замок из своих пазлов, а Мириам уже сидела за столом на своем детском стульчике рядом с Юлией, держа в обеих руках бутылочку с соской. Девчушка воскликнула: «Мам», когда он вошел. Это было единственное слово, которое она знала, оно называло все самое важное в жизни малышки: мать, отца, есть, пить, привет и пока. Юлия, как лингвист, называла это языком одного слова и с нетерпением ожидала, как будет дочка развиваться дальше. Она была убеждена, что вторым словом Мириам будет ее обращение к брату.

Таким обычно бывало начало дня Мануэля: три километра перед завтраком в полном одиночестве и затем снова к семье. Он не был альпинистом, но прекрасно чувствовал себя в горах. Когда он поднимался на дальнюю вершину, Мануэлю иногда казалось, будто он сам остается в долине, а в горы идет кто-то другой вместо него.

В начале своей учебы Мануэль не раз поднимался в горы со своим другом, который постоянно пекся о том, чтобы он верно завязывал узлы на тросе и корректно ставил крепежные скобы, но когда друг зимой во время лыжного восхождения погиб под лавиной, Мануэль потерял охоту к скалолазанию, а когда появился на свет Томас, то стал вообще более осторожным. Сегодня, во всяком случае, перед лицом сияющей горной цепи Мануэль спросил себя, сходить ли ему с местным проводником на Пик Палю, которое предлагалось дважды в неделю. Если бы он мог переложить всю ответственность на проводника, риск ему казался бы уже оправданным.

– Ну и как там было? – спросила Юлия.

– Великолепно! – воскликнул Мануэль.

– Ты бы хотел сейчас еще раз позавтракать?

Утреннему умиротворению не было конца. Мануэль уселся за кухонный стол и был награжден второй чашкой кофе и пушлавским ржаным хлебом за достижение, к которому его ничто не обязывало: ни распорядок приема, ни пациенты, ни несчастные случаи.

«Тебе надо тоже однажды взойти на гору», – сказал Мануэль.

Юлия улыбнулась: «Уж точно не в этом году».

С тех пор как после рождения Мириам Юлия снова вернулась к работе в школе, она чувствовала себя порой такой уставшей, что уже начинала сомневаться, сможет ли она когда-нибудь обрести свою прежнюю сноровку. Мириам часто плакала по ночам и будила брата, который спал в той же комнате, и мальчик уже не мог так же быстро снова заснуть, как годовалая малышка, поэтому ночь проходила беспокойно, и часто, когда они просыпались, Томас лежал в постели родителей между ней и Мануэлем. Когда речь заходила об этом, мать внушала Юлии, что этого делать не стоит – Томас вырастет избалованным. Действительно, Юлия не могла даже подумать о том, чтобы она в детстве когда-нибудь оказалась в постели с родителями. Она только сожалела иногда об этом – в детстве ей не хватало внимания родителей.

Когда она как-то поделилась об этом с одной из своих более старших сотрудниц, матерью троих детей, и та сказала ей, что все это глупости и она просто должна радоваться, ведь это время пройдет очень быстро, а потом дети вырастут и разъедутся. Юлия с этим согласилась. Мануэль засыпал, как только его голова касалась подушки, и Юлии не хотелось его будить по ночам, она берегла мужа, ведь у него был напряженный график работы, но и сама она не могла полночи сидеть у кроватки Томаса и успокаивать его.

Мануэль уже предлагал найти девочку-няньку, как это делают другие семьи, в которых муж и жена работают, но Юлия не велась на эти уговоры, она подозревала, что в результате она еще третьего ребенка повесит себе на шею, ведь няньки все такие молодые и от них нельзя всерьез ожидать, что они будут вставать в час ночи, чтобы утешать ревущего малыша, когда обычно даже понять невозможно, что его беспокоит.

Тогда они остановились на приходящей няне на то время, когда им вечером надо будет куда-то пойти вместе. Барбара, соседская девочка, приходила охотно, она еще училась в школе и хотела стать воспитательницей в детском саду. Но совершенно спокойной Юлия, впрочем, не могла оставаться. Однажды, когда они вернулись домой, Барбара растерянно сидела в комнате с Томасом на коленях, который с посиневшим лицом хрипел и кашлял. Это был первый случай приступа ложного крупа. Мануэль тогда так испугался, что забыл все, что он об этом знал, и позвонил своему коллеге, детскому врачу. Тот посоветовал им сделать малышу паровую ингаляцию, они отправились с Томасом в ванную комнату и пустили в ванну горячую воду, пока над ними не повисла паровая завеса, как в сауне, и действительно, после этого Томас снова стал дышать спокойно.

Следующий приступ случился дома у матери Юлии, которую на такой случай Мануэль снабдил противосудорожными свечками, но пожилая женщина сказала им на другой день, что она дала Томасу ложку растопленного сливочного масла с сахаром, это помогало еще Юлии и ее брату, так что подействовало и на Томаса. Мануэля это рассердило, поскольку он не доверял домашним рецептам, считая их предрассудками. Но когда он однажды вернулся домой поздно, Юлия и Томас были на кухне, и она ему рассказала, улыбаясь, что она только что избавила малыша от приступа ложного крупа при помощи ложки растопленного сливочного масла с сахаром. Мануэль был озадачен, поскольку он не мог себе представить, какими целебными свойствами может обладать комбинация горячего сливочного масла с сахаром, но когда Юлия его спросила, что ему важнее, стало ли его ребенку лучше или он непременно должен понять, отчего его ребенку стало лучше, Мануэль все-таки признал свое поражение.

– Мы же собирались пойти на пикник, – сказала Юлия. – Ты идешь?

– Естественно, – ответил Мануэль.

Часом позже они представляли собой счастливую семью, следующую по пути на Вал Розег. Мириам за плечами Юлии, Томас попеременно то сидел в коляске, которую толкал Мануэль, то сам толкал свою коляску, то сидел на плечах Мануэля. Они шли через мост, под которым бурлил Бернинский ручей («Смотри, видишь ручей, Томи?» – «Ты крепко его держишь, а, Мануэль?»), потом поднялись по лиственничному лесу на поляну, где летом каждое утро играл маленький курортный оркестр. Звуки вальса сопровождали их, когда они осторожно пробирались мимо слушателей, которые были рассеяны по скамейкам и, с программками в руках, внимали оркестру, глядя на кроны деревьев и мягкую лесную почву.

Томас долго стоял и смотрел на музыкантов. – Музыга! – сказал он так громко, что некоторые из присутствующих повернули свои головы к нему.

– Тсс! – прошипел Мануэль и попытался сдвинуть сынишку с места.

Томас упирался.

– Тома музыга! – заорал он.

Люди стали оборачиваться на мальчугана.

– Да, – прошептал Мануэль, – прекрасная музыка, надо тихо слушать.

Он вопросительно обернулся к Юлии и указал на свободную скамейку.

Юлия согласно кивнула, и они сели. Юлия расположилась на краю скамейки, чтобы Мириам могла оставаться у нее за спиной.

Мануэль взял Томаса на колени.

Вальс набирал силу, наверное, это были «Дунайские волны» Иоганна Штрауса. Мануэль и Юлия почувствовали облегчение, когда Томас успокоился и рукоплескал громче всех.

Кода Юлия выразила желание идти дальше, Томас заявил, что он хочет остаться здесь. Мануэль и Юлия согласились с тем, что прослушают еще одну пьесу, это было «Лето» из «Четырех времен года» Вивальди.

– Мам! – закричала Мириам во время медленного соло виолончели.

– Она хочет идти дальше, – сказала тихо Юлия Мануэлю, – я уже пошла.

Когда она, стараясь сделать это незаметно, поднялась, Томас потребовал:

– Мама, ждать!

– Тсс, – прошептал Мануэль.

– Мам! – крикнула снова Мириам еще более настойчиво, и Юлия указала малышу, что будет ждать его впереди.

Малыш этого не понял.

– Мама, здесь ждать! Музига! – сказал он громко и вцепился в штанину Юлии.

Тщедушная скрипачка закончила свою кантилену, скосив глаза на шумящего мальчика, и оркестр заиграл последний пассаж.

Мануэль поднялся со вздохом, взял Томаса за руку, и в то время, как тот громким голосом, к неудовольствию в основном пожилой публики, вовсю настаивал на своем дальнейшем наслаждении «музигой», вся компания, сопровождаемая возгласами «Мам! Музиг! Тсс!», медленно удалялась прочь от классики в лиственничном лесу.

– Пожалуй, стоит нам купить для Томаса несколько кассет с классической музыкой, – сказал Мануэль, когда они уже в долине, присев на скамейку на обочине, поедали свои бутерброды, заготовленные Юлией.

Мириам сидела на одеяле в траве и играла сосновыми шишками, которые насобирал для нее Томас.

Юлия сказала, что ее тоже поразил такой интерес малыша, но она хорошо себе представляет, что такое событие само по себе легко может увлечь малыша, и конечно, почему бы не купить для него диски с классикой.

Что касается музыки, то Юлия пострадала от нее – еще в детстве ее принудили заниматься скрипкой с учителем, которого она ненавидела: он при каждой возможности прикасался к ней, указывая правильные движения руки при ведении смычка или положение пальцев на грифе инструмента. Манера, с которой он каждый раз вставал позади девочки и направлял своей рукой ее правую руку со смычком, вызывала в ней отвращение при одном только воспоминании об этом, а назойливый запах «питралона», популярного в то время средства после бритья, которым учитель пользовался, стал ей настолько противен, что она потом подарила Джулиано, от которого исходил тот же аромат, более дорогой одеколон, иначе она буквально не могла к нему приблизиться.

Вообще-то Юлия была музыкальна, она любила петь, любила слушать пение, и если она покупала себе пластинки, то это были чаще всего итальянские певцы, такие как Брандуарди и Лучо Дала, а также такие певцы, как аргентинец Атауальпа Юпанки. И Жорж Брассанс ей нравился; когда он недавно в шестьдесят лет умер от рака, она поставила его пластинку с песней «J» aurais jamais dû m»éloigner de mon arbre» и вдруг заплакала, как будто потеряла близкого друга.

Пока дети мирно играли, Юлия достала взятый с собой сборник новелл Джованни Верга, а Мануэль беспечно растянулся в траве под тенью лиственницы и тут же заснул.

Он проснулся от первого удара грома. Солнце и небесная синева исчезли, над долиной нависли тяжелые черные тучи, и уже скользнула яркая молния. Через секунду раздался гром, и только тут Мануэль и Юлия бросились собирать свои вещи. Томаса запихнули в детскую коляску, Мириам пристегнули лямками к спине матери, одеяло скатали и засунули в рюкзак, из которого Мануэль вынул ветровки и детские дождевики, распределив все это по назначению, и затем они широким шагом двинулись к ближайшему мосту через ручей, Томаса в коляске бросало из стороны в сторону, когда Мануэль пытался объезжать корни или миновать выбоины на пешеходной тропе, Мириам подскакивала то и дело за спиной Юлии. Дети начали реветь, ветер трепал кроны лиственниц, молнии и гром, все быстрее следующий за молниями, гнали путников вниз в долину, словно подталкивая их в спину, и, как только они добрались до какого-то сарая, над ними разразился проливной дождь. Они смогли укрыться только под узким козырьком крыши, но дождь хлестал почти горизонтально, и это укрытие оказалось практически бесполезным. Тем не менее они оставались на месте, пока гроза с гулом проносилась как раз над ними. Юлия сняла с лямок промокшую Мирам и прижала ее к себе, Мануэль вынул Томаса из коляски и держал его на руках, и, когда дети несколько успокоились, он спросил Юлию, почему она не заметила приближения грозы.

– Я виновата, – ответила она, – чтение так меня захватило.

– О чем же там шла речь?

– О любви, о которой другой ничего не знал.

Мануэль вздрогнул и в этот момент твердо решил ничего не говорить Юлии о том, что с ним случилось. Зачем же? Все же идет своим чередом.

9

В мае 1984 года пришло письмо.

Фрау Лежен снабдила его желтой наклейкой, где она написала «личное!», и положила его сверху на свежую почту, которую она каждый раз тщательно сортировала: там были результаты обследований, направления пациентов, счета и постоянно растущие стопки реклам медикаментов и медицинских статей. Письмо лежало на заключении по биопсии, на нем красивым, несколько размашистым почерком было написано: «Д-ру М. Риттеру лично», и, когда Мануэль между двумя консультациями увидел его в бюро на столе, он быстро сунул его в карман своего халата. Он еще не рассмотрел почерк, но уже точно знал, кому он мог принадлежать. Начальные буквы его имени были длинными, слегка закрученными, они нависали как щупальца насекомого над строкой с названием улицы.

Мануэль попрощался с последним на сегодня пациентом, потом присел на край своего стола, взял в руки нож для разрезания конвертов с надписью «Сиба-Гайги» и вскрыл письмо.

Прежде всего он увидел фото. Улыбающаяся дама с красной лентой на лбу держала на коленях перед собой младенца, который широко раскрытыми глазами глядел в камеру, на его головке начинала пробиваться маленькая задорная челка.

На открытке было написано:

«Спасибо!

И с милым приветом

от

мамы и дочки».

Мануэль почувствовал легкое головокружение, обошел вокруг стола и опустился на свой стул. Итак, дочка. Его дочь. Может ли такое быть? У него уже была одна, и ему не нужна была никакая другая. Но очевидно, так оно и есть, тут не может быть никаких сомнений. Никаких имен, у ребенка тоже, только «мама и дочка». Мануэль перевернул конверт. Естественно, без адреса отправителя. Только на почтовом штемпеле: «4000 Базель-2 – почтовое отправление» – и еще прямоугольный штемпель с надписью: «Счет в почтовом банке облегчает вашу систему расчетов». Две почтовые марки, одна красная за сорок раппенов, с лошадкой-качалкой, и одна за десять раппенов из автомата, продающего марки. Это вместе составляло необходимые для отправки письма пятьдесят раппенов, которые почта с начала этого года требует вместо прежних сорока раппенов.

«Базель-2 – почтовое отправление» – это должен быть Главный почтамт, но это не значило, что Ева живет в Базеле, в конце концов, вербовщики сект тоже бросают свои письма на Главпочтамте.

Мануэль испугался, поймав себя на мысли о том, что он пытается отыскать Еву Вольф. Он спохватился, надо как-то себя от этого предостеречь. Не искать больше эту женщину! Забыть о ней! Выбить ее из головы, эту женщину!

Мануэль снова взглянул на фотографию. Ева выглядела на ней до бесстыдства хорошо. Без сомнения, она была счастлива, она показывала свое дитя как добычу, которую она обрела вопреки всему. И ребенок? К своему утешению, Мануэль не находил никакого сходства с собой. У Томаса, например, точно его глаза. По крайней мере, Мануэль мог не опасаться того, что где-то будет разгуливать его копия.

И почему вообще он должен быть уверен, что это его младенец? Можно ли счесть доказательством анонимное письмо с фотографией? Эта мысль сбивала Мануэля с толку, он снова слышал свой другой голос. Ева просто стерва, она бросается каждому на шею, после него был кто-то следующий на очереди, для нее кайф совращать мужчин в самых неподходящих условиях, у этого ребенка может быть много отцов, и ты вовсе не один из них.

Мануэль закрыл глаза и попытался снова восстановить в памяти ту сцену. Это было не просто шагом в неизвестность, это был скачок в невозможное, он как бы не принимал в этом участия, но это с ним все-таки произошло. И как он мог позволить так обойтись с собой? Ибо женщина хотела именно того, о чем она прямо ему сказала. Ребенка. И вот теперь он у нее есть. А у него его нет. Но он был от него, в этом он может быть уверен. Эта женщина не устраивает театр, у нее совсем другие, серьезные намерения.

Это письмо было последним знаком, который Ева хотела подать ему, это окончательное подтверждение ее успеха, которым она должна была с ним поделиться, и теперь она действительно вывела его из игры. Мануэль понимал, что он может на Еву положиться и что она уже больше не объявится однажды с какими-то к нему требованиями.

Эта уверенность успокоила Мануэль и опечалила одновременно. Это успокоило его в том отношении, что он верно решил прошлым летом ничего об этом не говорить Юлии и рассматривать все это как ту часть своей жизни, которая, кроме него, никого не касается. Были еще и другие темы, которые они никогда не обсуждали, а именно все, что касалось области секса. О каком-либо самоудовлетворении они никогда не говорили, это было нечто, что относится исключительно к личной сфере. Тем не менее год назад Мануэль удовлетворил не только себя, но еще и другую женщину, к тому же в такой мере, что это имело именно те последствия, которых при супружеской измене стараются тщательно избегать. И еще ему задним числом было непонятно, как он допустил связь с неизвестной ему женщиной, не предохраняясь. А что, если бы она заразила его какой-нибудь венерической болезнью? Тогда бы он уже никак не смог бы утаить это от Юлии. Но ведь этого все-таки не случилось. То, что случилось, было удостоверено этим письмом, и Мануэль остался при своем мнении, что есть вещи, которые следует хранить только для себя, и это письмо, так он решил, относится к таким вещам.

Но оставалось еще кое-что, что угнетало Мануэля, а именно то, что он как бы не имеет никакого отношения к этим двум жизням, которые, тем не менее, связаны с его существованием, что он никак не может обратиться к ним, не может их даже назвать по имени – откуда он может знать, что ту улыбающуюся женщину действительно зовут Ева Вольф? Если кто-то заинтересован в том, чтобы его не смогли разыскать, было бы наивно выступать под своим именем, а эта женщина вовсе не была наивной, и можно быть в ее отношении уверенным, что она с самого начала скрывала свое настоящее имя.

Если бы речь шла об убийстве, хороший сыск был бы способен найти женщину с ребенком: есть фото, и есть точная дата, когда она вдруг появилась на той конференции по тиннитусу, где переводила с английского. Весьма вероятно. Но и это показалось Мануэлю совсем не однозначным, он же сам ее там не видел.

Но, по счастью, речь здесь не шла об убийстве, скорее наоборот: кто-то появился на свет. В то же время Мануэль не мог не прислушаться к предупреждающему сигналу, который постоянно вспыхивал в его голове. Не искать эту женщину! Забыть эту женщину! Выбить ее из своей головы, эту женщину!

Но Мануэля по-прежнему же угнетала эта необходимость утаивать что-то из своей жизни, а именно эту абсолютно необъяснимую ошибку, совершенную им, нечто, не предусмотренное его жизненным планом. Одно выражение из его детства пришло ему на ум: «Клякса в чистовике». Чернильная клякса в белой, итоговой тетради, что-то, чего уже никак не исправишь. Так ему часто говаривала мать, когда он совершал нечто предосудительное. Однажды он, поссорившись из-за какого-то пустяка со своим младшим братом Максом, так сильно треснул его по голове смычком от его же виолончели, что смычок сломался. Этот поступок стал «кляксой» в чистовой тетради Мануэля. Смычок, впрочем, можно было легко заменить, такие чернильные пятна быстро бледнеют со временем.

Но то, что произошло сейчас, останется с ним на всю жизнь. Мануэль еще раз посмотрел на ребенка на фотографии. Детские черные глазки заглядывали в камеру с единственной вестью: и вот теперь я здесь.

Еще одно выражение вспомнилось из времен, когда Мануэль был ассистентом врача в Лозанне: «Un enfant naturel», и это понятие дало ему некоторое утешение. Это был «естественный ребенок», не его ребенок в первую очередь, а «дитя природы», который сам отыскал свой путь в этот мир.

Кто сделал этот снимок? Женщина или мужчина? Мужчина из близкого окружения Евы, который сам оказался не способен на продолжение рода? Появится ли у этого ребенка отец?

Трудно себе представить, что такая женщина не сможет найти себе подходящего мужа, но теперь, с маленьким ребенком, сделать это будет уже труднее. Юлия всегда утверждала, что хорошей женщине всегда труднее найти себе мужа, чем наоборот, но она не могла этого обосновать. Этот случай был бы подтверждением тезиса Юлии, жаль, что он не сможет ей об этом поведать.

Как будет выглядеть его встреча с Юлией сегодня вечером?

Мануэль с облегчением вспомнил, что сегодня жена должна быть на родительском собрании в кантональной школе и его задачей будет взять на себя заботу о детях. Когда Юлия вернется домой, у него будут все основания сослаться на усталость.

Итак, на сегодня он спасен.

Но теперь на свете был еще человек, при встрече с которым он никогда не сможет сослаться на усталость…

10

Теперь Юлия в свою очередь потеряла сон.

Вид Мануэля, с каким тот сидел над письмами за своим столом, удивил ее. Неужели это возможно, что новая любовь его сына не дает ему заснуть? Не напомнила ли она ему о его собственной любви? Так сильно напомнила, что он стал искать ее следы? Или, быть может, он просто вдруг задумался о быстротечности жизни? Это его внезапное признание, что он стареет? Что бы это ни было, это были проснувшиеся в Мануэле чувства. Чувства. Когда они в последний раз говорили о чувствах?

Вся литература была наполнена возвышенными чувствами; стихи, рассказы, романы, которые Юлия читала вместе со своим классом в школе, кричали о любви, о боли, о печали, о сомнениях, о ревности, о страсти, о томлении, об одиночестве человека. Это были вопросы о смысле жизни и смерти.

Qué es la vida? Una ilusión,

Una sombra, una ficción.

Эти стихи Кальдерона Юлия принесла на последний урок испанского, и ее ученикам они показались строчками из рок-композиции. Жизнь – это тень, иллюзия, обман.

И как трогательно ее ученики стали потом рассказывать о своих чувствах, совсем неожиданно. Одна девочка, у которой брат погиб в автокатастрофе, сказала даже, что она все время мечтает о том, чтобы жизнь была только иллюзией, дурным сном, от которого она когда-нибудь проснется, и тогда опять все будет хорошо.

Y el mayor bién es pequeño,

qué toda la vida es sueño,

y los sueños, sueños son.

Сон – вся эта жизнь, и сны – это только сны, так заканчивается стихотворение.

А как у нее с Мануэлем? У них все прекрасно, без сомнения. Но таких разговоров они никогда не вели. Но почему бы нет? Может быть, ей следует больше стихов читать Мануэлю, хотя бы эти строки из Кальдерона, и потом спросить, не бывает ли у него такого чувства, что жизнь – это только сон. Ей сейчас пятьдесят пять, ему пятьдесят девять, какие запасы будущего еще остались у них?

Юлия подумала о том времени, когда она писала ему эти письма, которые он недавно держал в руках. Она провела семестр в Саламанке вскоре после того, как они познакомились, и Мануэль очень боялся этой разлуки. Когда он сказал ей при прощании, что надеется, она не выйдет замуж за испанского лингвиста, это была не совсем шутка, ведь ей была известна история с Майей.

Действительно, за Юлией там ухаживал приват-доцент, с ним она даже немного флиртовала, но ей самой было ясно, насколько она привязана к Мануэлю, и в этом она признавалась ему в своих письмах, о которых она больше особенно не вспоминала. Или ей стоит попросить его как-нибудь прочитать одно из этих писем? Не цитировала ли она там стихи? Или песни? Ay, vida mía, ay, mi amor? (О жизнь моя, о моя любовь.)

В Юлии вдруг проснулись большие надежды на вспышку чувств у Мануэля. Они все еще были супружеской парой, что не было само собой разумеющимся, если посмотреть на круг знакомых, ее или Мануэля. Сколь многие пытались пережить любовь во второй раз, погнавшись за еще большим счастьем, которое после расставания часто оказывалось фикцией. А потом эти люди оставались одни и не могли больше найти себе пару, и они взывали снова и снова к тем, с кем когда-то делили кров, и не могли понять, почему оттуда не приходит утешение.

Иногда, когда Юлия по какому-нибудь поводу находилась в гуще людей, например с Мануэлем на банкете врачей, и видела их всех, ухоженных, респектабельных, рассудительных, давно поседевших, думающих только о делах, будучи связанными четким распорядком дня в больнице или в операционной, тогда она представляла себе, сколько таинственных рыцарей удачи и искателей приключений могло бы быть среди них, пыталась разгадать их по их жестам. По тому, как эти люди заталкивают себе в рот бутерброд с красной рыбой и при этом бросают как бы случайный взгляд на молодую жену своего коллеги, Юлия воображала их себе с растрепанными волосами, распущенными галстуками, со следами губной помады на лицах до тех пор, пока ее не начинал разбирать смех. Собственно, она не доверяла никому из этих людей и считала, что от них можно ожидать всего чего угодно.

Был ли Мануэль верен ей все эти годы? Юлия не была в этом уверена, и сегодня ее сомнения не разрешились. Впрочем, длительную связь утаить от нее Мануэлю вряд ли бы удалось, в этом Юлия была уверена, но на случайную ее муж вполне способен. Одно время Юлия с трепетом взирала, как много красивых женщин здороваются с ним, когда они вместе бывают в театре. С тех пор как Мануэль перенес свою практику с Гладбахштрассе на Цюрихскую гору, среди его пациентов появилось много театральных знаменитостей – актрис, актеров, певцов и певиц, – которые обращались к нему со своим неурядицами; не один раз Мануэля вызывали в артистическую, чтобы подлечить чьи-то отказавшие голосовые связки. Юлия замечала благодарность и доверительность в женских взглядах, скользивших по ней, как по какой-нибудь статистке.

Когда они однажды ехали домой после очередной премьеры, Юлия сказала мужу, наполовину шутливо, наполовину со вздохом, что она не могла себе представить, сколько знаменитостей окажется его знакомыми.

– Моя самая большая знаменитость это ты, – тотчас же ответил Мануэль, и это прозвучало, как и многое, что он говорил, столь же легко, сколь и весомо.

– О! – только и сказала Юлия и положила руку мужу на колено, и с этого момента она решила больше не мучить себя подобными проблемами.

Мануэль был – и она чувствовала это снова и снова – лоялен. Он был рыцарем, но не рыцарем удачи, и так Юлия и называла мужа, если ей хотелось его о чем-то попросить. «Мой рыцарь, – говорила она тогда, – мне нужна твоя помощь».

«Сейчас я оседлаю своего коня», – отвечал Мануэль обычно.

И она? Была ли она всегда ему верна?

Юлия не была знаменитостью, но она была привлекательной женщиной. Тогда в зимнем лагере, куда она попала со школьниками, заменив заболевшую вдруг коллегу, в последний вечер все танцевали, и учителя с учительницами тоже, и Юлия вдруг почувствовала себя такой готовой к приключениям, словно юная девушка, и наэлектризовала этим чувством Гвидо, математика, настолько, что потом все случилось как бы само собой, когда они оказались в ее комнате. Потом они уверили сами себя в том, что у каждого из них семья и что они позволили себе эту единственную ночь в порядке исключения и потому с любопытством и безрассудством бросились друг другу в объятия, что привело Юлию в огромное замешательство.

Это и осталось для них одной-единственной ночью – ни она, ни Гвидо больше даже не предпринимали попытки повторения, – и Юлия ничего не сказала Мануэлю об этом. Эта ночь, решила она про себя, принадлежит только мне одной.

Мануэль был изобретательным любовником, и они до сих пор не потеряли удовольствия от сближения своих тел. Не нарядиться ли ей во что-нибудь воздушно-прозрачное и не подняться ли еще раз к нему? Юлия снова отбросила от себя эту идею. Это было прекрасно, что муж читал ее письма, зачем же она будет мешать его рандеву с юной возлюбленной?

Разве что любовь сына так его волнует…

Томас был счастлив, без сомнения, таково было впечатление у Юлии, и у сына были все основания для этого. Анна была моложе Томаса, изящная женщина с хорошим чувством юмора и неподдельным шармом, и с такой легкостью, что весьма подходило ему, склонному к задумчивости. Год назад его бросила девушка, любовь с которой длилась несколько лет, она, можно сказать, бросила и их с Мануэлем, так как Зельма часто бывала у них дома и они впустили ее в свое сердце. Тогда Зельма объявила Томасу, что познакомилась с другим мужчиной и пережила с ним что-то новое и неведомое, поэтому хочет расстаться с ним. Томас после этого сник и приходил домой вялым и апатичным. Им Зельма написала прощальное письмо, где благодарила их за то, что они ее так хорошо приняли, но добавила, что она еще не готова связать себя крепкими узами. Через полгода она вышла замуж за этого нового и неведомого.

Поэтому Юлия решила – при всей симпатии, которую она сразу испытала к Анне, – вести себя сдержанно. Если они опять получат похожее письмо, то тогда, полагала она, это будет не так болезненно. В то же время она замечала, как трудно дозировать свою привязанность.

И Мириам симпатизировала Анне, с которой познакомилась еще раньше.

Мириам, как и Анна, посещала актерскую школу в Цюрихе и жила с двумя подругами в доме, предназначенном на слом. Там часто производились работы, и тогда там было слишком много шума, как было и сейчас, и Мириам с удовольствием возвращалась на несколько дней в дом в Эрленбахе, где ее ждала ее комната.

Что же думает Мануэль о новой подруге Томаса? Поначалу, что Юлия себе никак не могла объяснить, муж чуть ли не испуганно реагировал на девушку, он повел себя как-то смущенно, а ведь именно это ей когда-то в нем так нравилось. Возможно, ему просто требовалось еще какое-то время, чтобы отвыкнуть от общения с Зельмой. Его вопрос о родителях Анны показался ей преждевременным, как будто речь уже шла о свадьбе. Ну, хорошо, зато они уже знали теперь, что родители Анны довольно рано развелись, что ее мать умерла четыре года назад от рака матки и что у нее с отцом почти нет никаких контактов. Тем более странным казался открытый, дружелюбный нрав Анны, чего следовало бы ожидать только от человека, у которого в жизни все в порядке.

Юлия наконец глубоко вздохнула.

Лучше всего было бы ей сейчас, немедленно подняться к мужу и поговорить с ним обо всем, спросить его, почему он из-за Анны потерял сон, и не хочет ли он рассказать ей о своих изменах, и не должна ли она ему рассказать о своей, и не чувствует ли он радость от того, что они вместе идут навстречу старости, и что он думает, что жизнь – это только сон, и не стоит ли ей купить ему новую синюю пижаму, и не испытывает ли он иногда страх – страх смерти…

11

Мириам сидела в своей комнате, разложив перед собой либретто и свои записи. Послезавтра должны начаться заключительные репетиции, и она все еще не была уверена, верен ли ее подход к трактовке пьесы. Она была выпускницей режиссерского класса, и перед ней стояла задача на втором курсе сделать инсценировку пьесы Георга Бюхнера «Леонс и Лена». У Мириам на это было пять недель, и тут у нее появились проблемы.

Одна из проблем заключалась в том, что она эту пьесу, которую Бюхнер обозначил как комедию, вовсе не находила веселой. Вторая, еще более серьезная, – она вообще ее не понимала. Некий принц и некая принцесса, не будучи знакомы друг с другом, должны были пожениться, оба сбежали из дворцов, познакомились во время бегства, ничего так и не узнав друг о друге, вернулись назад переодетыми, и король, который любой ценой должен сыграть свадьбу, так как он уже объявил о ней, женит их под личинами их масок, потом они снимают маски, и оказывается, что они и есть те принц и принцесса, чья свадьба была назначена. Принц радуется, в отличие от принцессы. «Меня обманули», – говорит она, и на этом пьеса заканчивается.

Что могло подвигнуть юного автора выдумать такой сюжет? Мириам было сейчас двадцать четыре, Бюхнер умер, когда ему было двадцать три года.

«Сатира на немецкие малые государства», – прочитала Мириам короткое описание пьесы в Интернете. Она попробовала перенести действие в Швейцарию – это тоже малое государство – и вместо идиота-короля ввела в пьесу ужасный Федеральный совет, который действовал как самодержец, принцессу Лену изобразила негритянкой, которая, сняв маску, привела в ужас членов Федерального совета, но все это как-то не сходилось.

Тогда Мириам решила подчеркнуть сказочность пьесы. Ей мерещилась театральная декорация в виде гигантской книги, страницы которой перелистывались с каждой новой сценой. Книга должна быть изготовлена таким образом, чтобы актеры появлялись на сцене через дверь в ее странице.

То, что пьеса с самого начала не обещала ничего, кроме скуки, казалось девушке опасным. Изображение скуки, опасалась она, скоро само превратится в скуку. Поэтому она пришла к идее монологи Ленонса и Валерио в начале пьесы произносить в бешеном темпе, в то время как сцена появления короля должна быть сыграна в замедленном ритме.

Следует ли этот принцип сохранить на протяжении всей пьесы? Прыткие индивидуумы против катка государственной власти? Или, может быть, потом этот принцип вывернуть наизнанку: принц и Валерио говорят медленно, государственная власть бормочет быстро? Но зачем?

Принц, принцесса, король, замок – когда-то Мириам с удовольствием фантазировала на эти темы. В пятнадцать-шестнадцать лет, когда она ходила в кантональную школу в Кюзнахе, девушка писала каждый день по нескольку строчек стихов, и во многих этих стихах рисовались картины из мира сказок.

Мириам поднялась и подошла к сундуку, где она в детстве хранила свои игрушки, своих кукол; со временем он стал хранилищем для ее тетрадей. Сундук был на замке, и Мириам всегда носила ключ с собой. Была уже полночь, девушка устала и больше не могла серьезно работать, поэтому ей захотелось немного полистать старые тетради в поисках своих утраченных сказочных королевств.

Мириам тогда покупала себе разноцветные тетради, форматом чуть больше чем А 4, с обложками, которые были красными, желтыми, зелеными или синими. Мириам открыла крышку сундука, и там лежали все они. Она вынула синюю тетрадь, раскрыла ее и прочитала предложение на первой странице: «Я стала дворцом».

Девушка стразу же вспомнила, когда она это написала. Отец упрекнул ее в том, что она небрежно одевается и не обращает внимания на свою внешность. Она любила носить джинсы, которые были надорваны на коленях, длинные мужские рубашки, свисавшие до колен, и сверху надевать куртку. Что больше всего раздражало отца, это кусок рубахи, который болтался из-под куртки. Можно подумать, что она из бедной семьи, сказал он однажды. И тогда Мириам ушла в свою комнату и написала это предложение.

Девушка перевернула страницу.

«Сколько здесь комнат, о которых никто не знает».

Это было написано на правой странице. Левая была пуста.

Мириам листала дальше и нашла предложение, которое ее удивило:

«Король мучает принцессу разговорами».

И здесь Мириам вспомнила, по какому поводу это было написано. Отец спросил ее, что она сегодня проходила в школе, и она сказала, что Гёльдерлин сошел с ума в тридцать два года. Он слышал голоса. На это отец возразил, что восприятие голосов, которых никто другой не слышит, порождения, которые производятся самим человеком и которые не контролируются его нервной системой… во всяком случае, он сравнил это с тиннитусом, одной из своих излюбленных болезней. Она тогда стала настаивать на том, что Гёльдерлин действительно слышал голоса, на что отец ответил, да, он их действительно слышал, но он не знал, что он сам их продуцирует, и если бы врач мог объяснить поэту, что тот просто болен тиннитусом, тогда он, возможно, и не сошел бы с ума.

Так что, безумие Гёльдерлина всего лишь обычный случай для врача ухо-горло-нос? Такие разговоры возмущали Мириам, но она не могла спорить с отцом, ей казалось, что он просто не хочет ее понять.

«Королева идет в школу совсем одна».

Мать для нее всегда оставалась занятой своей профессией. В детстве Мириам часто восставала против этого, особенно когда задавали программу на день, которая могла выглядеть так: «Сейчасмысначалаедемкмамимами, оттудаятебязабираюсновапослеобедаивечероммыидемспапойвтеатритогдаприходитБарбара». Матери принадлежало стойкое выражение, которое она произнесла после одного из таких объявлений, ставшее затем семейной цитатой: «Больше всего я люблю, чтобы дни проходили как всегда».

Но чем Мириам становилась взрослее, тем больше ей нравилось, что ее мать не принадлежала к тем людям, кто не умел делать ничего другого, кроме как заставлять себя слушаться, и с ней не было таких разногласий, как с отцом, возможно потому, что она постоянно имела дело с молодыми людьми возраста своей дочери.

«Посмотри на нежные ножки принцессы, когда она их наконец раскинет?»

О, это было крутое предложение, Мириам не могла не засмеяться и подумала о Романе, первом друге, с которым она закрутила роман и который хотел переспать с ней, но в конце концов оставил ее в покое, так как она на это не могла решиться.

Страх перед СПИДом сделал эти первые любовные переживания весьма не простыми. Мириам тогда рассуждала так: мужчина должен сначала предъявить медицинское свидетельство вкупе с презервативом, прежде чем его можно будет принять в любовники.

Ее первая ночь любви была, однако, скорее недоразумением, она решила отдаться Оливеру, потому что ее расстраивало, что она в двадцать лет все еще оставалась девственницей. Эти отношения долго не продлились, как и все прочие отношения, в которые она потом вступала. В настоящее время у нее не было любовной связи. Сказочный принц, который должен быть одновременно нежным и мужественным, еще не появился перед воротами ее дворца.

Иногда Мириам пыталась разгадать загадку брака ее родителей. Странно, что два человека так долго живут вместе… Что было молитвой Леонса? «Жениться! Это то же, что выпить всю воду из колодца». Тем не менее у девушки сложилось впечатление, что родители любят друг друга, пусть не страстно, однако нежности они не утратили. Есть ли у отца подруга? Или тайный любовник у ее матери? Мириам не могла себе этого представить, и даже сама мысль об этом казалась ей невозможной.

«Принц склоняется над зацелованной до смерти лягушкой».

Это был Томас, над интересами которого к естественным наукам сестра частенько посмеивалась. Как хорошо, что у него опять появилась подруга, и как хорошо, что это была Анна. Анна училась на втором курсе актерского класса, и Томас с ней познакомился благодаря ей на одном из праздничных вечеров в театральном училище. Анна очень нравилась Мириам. В ее экзаменационной работе она должна будет играть Лену.

И наконец, предложение почти в самом конце тетради, на котором Мириам запнулась, всего три слова: «Я – это я».

Но это же сказал король в пьесе Бюхнера, именно так. Мириам взяла сценарий и нашла это место. «„Когда я говорю так громко, я не могу понять, кто говорит – я или кто-то другой“, – сказал он перед этим». И затем в скобках «после долгого раздумья», и затем «Я – это я».

Мириам была ошеломлена. Ее старая синяя тетрадь как раз годилась для бюхнеровского королевства. Почему бы ей даже не взять оттуда цитаты для своей инсценировки – скажем, что говорит принцесса с нежными пальчиками или принц с зацелованной до смерти лягушкой?

И то, что в скобках, можно будет прочитать вслух, даже задействовав для этого хор придворных, и король может быть представлен гротескной пантомимой, изображающей задумчивость. А идею с медлительностью в любом случае не стоит оставлять без внимания, это будет медлительность власти, которая не спеша минует столетия и всегда утверждает свою волю. Даже над двумя влюбленными, которые хотят жить своей жизнью, но не могут избежать предначертанной им судьбы.

12

Анна вышла из душа, сбросила на растянутую на полу овечью шкуру купальное полотенце, которым была обернута, положила сухое махровое полотенце на влажное пятно на простыне и снова заползла к Томасу в постель.

– Вот, – сказала девушка и поцеловала Томаса в мочку уха, – определенно ничего не случилось. Это же как раз последний день моего периода.

В тот день они приехали из Эрленбаха в Цюрих в однокомнатную квартиру Томаса, и, когда им захотелось вместе лечь в постель, он потянулся к ящику ночного столика и обнаружил, что там больше не осталось презервативов.

Теперь они лежали рядом под одеялом. Анна положила голову Томасу на плечо и рассматривала на стене напротив плакат с планетой Земля, который при свете свечи казался еще больше, чем при дневном свете.

– Достойный конец прекрасного воскресенья, – сказала она и засмеялась.

Томас заурчал, как кот:

– Ты была великолепной воскресной дамой.

– Смотри, – засмеялась Анна, – скоро будет понедельник.

– Не важно, – усмехнулся Томас, – я счастливчик – воскресный ребенок.

– Правда?

– Да. А ты?

– А я вообще не знаю. Никогда не спрашивала у матери.

– Ты можешь быть только воскресным ребенком.

– Да что ты, я скорее дитя понедельника.

– Дитя воскресенья. Твоя мать, несомненно, об этом позаботилась.

– Если бы это можно было планировать.

– Почему нет? Моя мать утверждает, что она меня выдерживала до полуночи.

– И когда же ты появился на свет?

– В десять минут первого, уже в воскресенье.

Анна засмеялась:

– Теперь все ясно. Ты дитя ночи. Твоя мать хорошо постаралась. И вообще, – продолжила она, – милые у тебя родители, весьма себе на уме, оба.

– Что ты, – возразил Томас, – мы вообще-то всегда жили дружно.

– Никогда никаких скандалов? Из-за тряпок, гулянок, девочек, школы, денег?

– Все путем, – сказал Томас и заметил, что этот допрос ему несколько неприятен; уж лучше бы он сейчас признался в глубоком разладе с родным домом, что уже давно заставило его почувствовать себя одиноким.

Но его детство было легким и безоблачным. Бесконечные радостные дни всплыли в его памяти. Вот он безмятежно играет в саду с Мириам, теперь он будет отцом, а она – матерью, и медведь-панда – это мальчик, и кукла – это девочка, панда – ленивая обжора, кукла прилежна и заносчива, и потом они играли в софтбол на площадке гаражной крыши, не друг против друга, а друг с другом, как долго они могли перебрасывать мяч туда и сюда, чтобы он не падал, он завел дневник, куда заносил результаты, рекорд был где-то под восемьсот, и потом он стал бойскаутом, и они шли по следу и запутывали следы, сменяли посты и жгли костры в Эрленбахском ущелье, школа не стоила ему никаких усилий, он легко поступил в гимназию в Цюрихе, в Ремибюле, на литературно-языковое направление, с латынью, и каждую зиму он ездил кататься на лыжах и заниматься сноубордингом в Понтрезину, где его родители купили квартиру, и дом в Эрленбахе тоже принадлежал им, и, когда однажды речь зашла о том, чтобы приобрести земельный участок в Фельдмайлене, чтобы там построиться, он и Мириам защищали их дом с башенкой, который так нравился им обоим. Над верхней комнатой в эркере, где располагался кабинет отца, было еще небольшое чердачное помещение под скатом башенной крыши с круглыми окошками на Цюрихское озеро, и это было излюбленным местом Томаса, особенно при надвигающейся грозе, когда черные плотные тучи раздувались над другим берегом, как духи в бутылках, и на берегу озера зажигались оранжевые огни, предупреждающие о буре, и потом сверкали первые молнии и прокатывался гром над озером, и тогда Томас любил сидеть там, на старом заморском чемодане, и смотреть в окно.

– Ты ссорилась со своей матерью?

– Ужасно, – сказала Анна.

– Из-за чего?

– Из-за всего. Мне казалось, что мы абсолютно разные. Она для меня была слишком хаотичной. Без постоянной работы, часами болтала по телефону с подругами, вместо того чтобы помочь мне с заданиями, не убирала посуду, разбрасывала белье, она была красивой и привлекательной женщиной, иногда приводила домой своих поклонников, из которых никто надолго не задерживался. А я была мещанкой. Как будто я была матерью, а она моей дочерью, и я уже рано начала ее критиковать, и это она выносила с трудом.

Анна вспомнила, как однажды, когда она проснулась ночью и ей захотелось к матери, она увидела висевшее в коридоре чужое пальто, и из спальни послышались стоны. Тогда она написала на листке бумаги: «Мама должна со мной ласкаться, а не с тобой, ты, обезьяна» – и сунула записку в ботинок под пальто. «Со мной» она подчеркнула красным карандашом. Мать тогда ее упрекала, что этот мужчина только из-за нее не пришел больше, а ведь с ним она надеялась завязать крепкую дружбу. Но если он только из-за этого так обозлился, то он не может быть матери настоящим другом, сказала тогда Анна.

– Ты знаешь, какие слова моей матери меня больше всего раздражали?

Конечно, Томас этого не знал.

– Ты же была моим желанным ребенком, говорила она. И после этих слов как минимум три часа не разговаривала со мной.

– А твой отец?

– Я его совсем не знала. Они развелись, когда мне было два года. Родительские права получила моя мать, и отец был, видимо, рад, что ему не придется заботиться обо мне. Я его увидела в первый раз на маминых похоронах.

– И что?

– И ничего. Он мне не понравился. Я никогда не была такой несчастной, как в тот вечер. Потеряла мать, да и отца тоже.

– Могу я наконец взять тебя в свои объятия? – спросил Томас и притянул девушку к себе.

– Теперь я в твоих объятиях, больше мне ничего не надо.

Томасу показалось вдруг невероятным, что он лежит в постели с такой красивой и такой желанной женщиной.

– Ты знаешь, – сказал он, – я так счастлив!

– Ты знаешь, – сказала Анна, – я тоже. Но теперь, мне кажется, мне надо поспать.

– Я буду тебя охранять, – улыбнулся Томас.

– Тогда я спокойна, – пробормотала Анна и повернулась на другой бок, – но только смотри не засни сам.

Томас прижался к спине девушки и положил на нее свою руку так, чтобы ладонью касаться ее волос.

Раньше он часто в своих фантазиях воображал себе, что однажды женщина с трудной судьбой будет искать у него защиты и он тогда отдаст все свои силы на ее спасение. Впрочем, он представлял себе женщину слабым существом, почти терпящим кораблекрушение, и тут он приходит на выручку.

Анна не была слабой, напротив, она точно знала, чего она хочет, и она знала это и без него, Томаса. Откуда это? Она была на четыре года младше его. Четыре года назад Томас прервал свою учебу на врача и решил вместо этого изучать экологию. Ему понадобилось много времени, чтобы решиться на такой шаг.

Томас попытался представить себе, как бы он рос только с матерью, будучи у нее единственным сыном. Никакого дома с башенкой, никакого Эрленбаха, никакой Мириам, только трехкомнатная квартира в непривлекательном квартале на окраине Цюриха, в Швамендингене или Ёрликоне. До вечера в группе продленного дня, зимние каникулы в каком-нибудь школьном лагере в Вализе. И потом, за год до окончания школы, его мать умирает от мучительной болезни, и на похоронах какой-то ворчливый пожилой мужчина подходит к нему, протягивает руку и говорит:

– Я твой отец.

Томас не мог себе такого представить. Но женщина рядом с ним, которая сейчас глубоко и ровно дышала, не нуждалась в такой фантазии, она сама пережила это. На него снова нахлынула волна счастья, ведь это именно ему позволено любить эту женщину, да и она тоже любит его. То, что он будет ее защищать, это он только что произнес в шутку, но это было для него и вполне серьезно. Но от чего защищать? Разве самое плохое не было уже позади?

Чего бы Томасу не хватало, живи он без отца? Горные прогулки на Пик Лангуард, на Пик Чиерва, разве не совершал он их с матерью? Его мать любила бродить по долинам, вдоль горного ручья и снова вниз, но вершина горы всегда оставалась мужским делом с тех пор, как Томасу стукнуло двенадцать или тринадцать лет.

Вести разговоры ему всегда было легче с матерью, но серьезность, с какой его отец относился к своей профессии, что было для него само собой разумеющимся, Томаса всегда впечатляла. Уже вскоре после своего поступления в кантональную школу он выразил желание стать врачом, ему просто ничего другого не приходило в голову. Он просто хотел стать таким, каким был его отец. Поэтому он очень боялся того момента, когда ему придется объявить о своем решении порвать с медициной, и тем неожиданней была для него реакция отца на это. Он, слегка приподняв брови, только спросил: «Так, значит, ты обнаружил, что экология тебя интересует больше, чем медицина?» Когда Томас в ответ подтвердил, что так и есть, отец просто заявил: «Тогда все в порядке. Хорошо, что ты понял это сейчас, а не на третьем году обучения, будучи уже врачом-ассистентом».

Но мать тогда очень испугалась, и она спросила отца, не значит ли это, что он уже раньше для себя понял это, на что отец с улыбкой ответил: «Ты не могла себе такого даже представить, верно?»

Говорил ли отец все это серьезно или нет, было не понятно: он не захотел дать отчета. Но он спросил Томаса, как обычно, в конце месяца, сколько ему нужно денег, и вручил пару сотенных бумажек, не потребовав, чтобы сын оплачивал свою учебу сам.

А если действительно у его отца была другая цель в жизни? Он не стал профессором. Заниматься публикациями ему всегда было противно, сказал он однажды. И даже статус главного врача больницы был выше, чем у оперирующего дипломированного врача частной клиники. Томас решил на будущее когда-нибудь спросить его об этом.

Но чем дольше Томас размышлял о своем отце, тем более его образ становился несовместимым с тем блеклым истуканом, который при погребении его матери поведал бы ему, что он его отец. Тогда он попытался вообразить себе своего собственного отца, как бы он отделился от траурной группы, подошел к нему, все еще стоящему у открытой могилы своей матери, положил ему руку на плечо и признался ему, что он его отец.

Но и эта фантазия никуда не годилась, ибо для таких людей, как его отец, не могло быть никакого повода, чтобы все свою жизнь скрывать от него, что он его сын.

Это все были модели, мысленные модели, и их никак нельзя было применить к собственной жизни. Он был все-таки Томас, а не Анна.

И он любил Анну.

13

Мануэль проснулся, включил лампу возле софы и посмотрел на часы. Без четверти четыре. Кто-то постучал. Он встал, подошел к двери и открыл ее. В прихожей никого не было. И на лестнице, ведущей на нижний этаж, откуда струился свет ночника, который горел постоянно, никого.

– Юлия? – спросил он вполголоса.

Стояла тишина.

Мануэль смущенно вернулся на место своего ночлега. Стакан на столе был пуст. Значит, он все-таки принял рогипнол, надо было хорошо постараться, чтобы разбудить его.

Он был уверен, что кто-то постучал. Или он видел такой сон? Он не мог ничего вспомнить.

Он лег, выключил свет и сразу же снова погрузился в тяжесть искусственного сна.

Едва минуло пять, как Мануэль вскочил, так как снова раздался стук. Когда он снова никого не увидел за дверью, он спустился по лестнице и тихо приоткрыл дверь в спальню.

– Мануэль? – спросила сквозь сон Юлия.

– Тсс, – прошептал Мануэль, – я только хотел посмотреть, спишь ли ты.

– Теперь уже нет, – сказала Юлия и привстала в постели. – Что случилось?

– Кто-то постучал в мою дверь.

– Мириам?

– Но не в такое же время.

– Который час?

– Уже пять.

– Наверно, тебе приснилось.

– Может быть, тогда пока.

Мануэль был уже готов снова закрыть за собой дверь, когда Юлия предложила:

– Останься со мной.

Странно, но Мануэль вдруг обрадовался этому предложению. Как будто он боялся остаться в одиночестве.

– Не надо мне было принимать рогипнол, – сказал он, приподнимая одеяло и ложась рядом с Юлией, – но зато я сейчас снова отключусь.

– Засыпай, милый, – сказала Юлия и погладила Мануэля по голове.

Чуть позже он задремал. Юлия вышла в туалет, и, когда она вернулась, она почувствовала радость оттого, что она может нырнуть в постель к своему мужу.

В четверть седьмого ее мобильник долго играл назойливую оркестровую мелодию, пока она не встала и не выключила его.

Рядом с ней постель была уже пуста.

Мануэль сидел на краю ванны и брился электрической бритвой.

– Уже проснулся? – спросила Юлия.

– Хорошо бы, если бы проснулся – разбудили. Кто-то снова постучал.

– Я ничего не слышала.

– Тогда тебе повезло.

Мануэль мрачно выставил вперед челюсть и стал обрабатывать свой подбородок.

– Я тебе сочувствую, – улыбнулась Юлия, – сейчас будет готов кофе.

Утренний кофе после дурной ночи – спасительный напиток после завершения изнурительных блужданий в незнакомой местности. Юлия – посланница Красного Креста, бодрящая, позитивная, участливая.

– Пожалуй, Мерседес все-таки права, – сказала она.

Мерседес была уборщицей из Боливии, которая ей уже рассказывала в ужасе, что она видела из кухни, как по коридору шла незнакомая женщина, и в другой раз, когда она в подвале вынимала белье из стиральной машины, эта женщина стояла за дверью, кивнула ей, затем повернулась и исчезла.

Мануэль покачал головой:

– Я не верю в призраков, в отличие от Мерседес.

– Но, возможно, призраки верят в тебя, – усмехнулась Юлия.

– Какие еще призраки?

– Призраки стука, они же существуют.

– Разве что для Мерседес, – сказал Мануэль, – у нее ими забита голова.

– Может быть, она и привлекла их.

Мануэль засмеялся.

– Этого еще не хватало.

Уборщица Мерседес стала его раздражать, когда он узнал, что Юлия помогает ей разбираться с ее проблемами. У этой боливийки всегда были проблемы. Муж избивал ее, ей пришлось искать убежище в Лиге защиты женщин, наконец она обратилась к адвокату. После развода муж начал ее преследовать и настраивать против нее их общих детей.

Хотя Мерседес убирала еще в трех других домах, денег ей не хватало, и она вынуждена была получать социальную помощь. Ее сын не ходил в школу и был устроен в предварительный класс, и всегда именно Юлия приходила несчастной на помощь, чтобы заполнить формуляры или установить контакты, – Юлия же говорила по-испански, и это доставляло ей удовольствие. Если возникала медицинская проблема, обращались за советом к Мануэлю, но Мерседес было недостаточно получить от него адрес, он должен был сам звонить коллегам и договариваться о приеме, и эти медицинские проблемы возникали у боливийки постоянно, у нее были затруднения с дыханием, ничего страшного, считал Мануэль, и в то же время ничего странного, если у нее случаются видения: она же принадлежала к одной из тех культур, в которых духи как равноправные живут рядом с людьми. И вот теперь Мерседес притащила с собой этих духов-призраков, словно тропическую болезнь, и таким образом заразила и его.

Мануэль уже рассчитал для Юлии, что к четырем часам, когда Мерседес помогает по хозяйству, надо прибавлять еще час, когда они помогают Мерседес решать ее проблемы. Но тем не менее боливийка уже практически стала членом их семьи, Юлия любила ее, Мерседес называла ее «сеньора Юлия», и к нему она при встрече обращалась уважительно – «доктор», а когда она его благодарила, более чем почтительно, то «докторсито», то есть «докторчик», что звучало уже на грани фамильярности, но было для Мерседес знаком того, что она Мануэлю чрезвычайно благодарна.

– Если следующей ночью снова послышится стук, – пошутил Мануэль, – спроси у Мерседес, не знает ли она заклинателя, изгоняющего духов.

– Веди машину осторожно, – предостерегла мужа Юлия.

– Хорошо, – сказал Мануэль, – но только ради нашей любви.

Когда он ушел, Юлия вспомнила, что еще ночью намеревалась спросить мужа, но так и не успела, отчего это ему пришло в голову перечитывать ее старые письма. Она отложила это желание на вечер и занялась подготовкой к двум предстоящим ей урокам итальянского.

Утро Мануэля прошло быстро, его почасовой график был заполнен, две консультации несколько затянулись, только в половине первого он пошел на обед. Обедал он в столовой частной клиники, которая находилась улицей выше. Мануэль взял тарелку салата, выпил двойной эспрессо, чтобы избавиться от последних следов тумана в голове, оставшегося от рогипнола, и затем снова поспешил в свой кабинет. Возможно, письмо, которое он искал, находится не дома в Эрленбахе, а здесь. Это еще и самое надежное место.

Но Мануэль письмо не нашел. Когда он снова задвинул нижний ящик своего письменного стола, раздался стук.

– Войдите! – крикнул Мануэль, но дверь не открылась.

Он поднялся и открыл ее. Однако там никого не было. Он прошел к своей ассистентке, которая тоже только что вернулась после обеденного перерыва.

– Это вы только что постучали, фрау Вайбель? – спросил Мануэль.

– Нет, – ответила та, удивившись, и затем добавила: – Господин Симонетт был в это время здесь.

– Еще один момент, – сказал Мануэль и вернулся снова в свою приемную.

Он достал с книжной полки папку «Тиннитус I», где хранилось собрание его личных материалов, перелистал ее, пока не нашел бумаги того совещания в Базеле.

Когда письмо и там не было обнаружено, Мануэль поставил папку назад на полку и пригласил войти первого послеполуденного пациента, господина Симонетта, тридцатилетнего банковского служащего в безукоризненном костюме, с задорной, слегка напомаженной прической и с трехдневной щетиной на лице. После описания его симптомов Мануэль направил его к фрау Вайбель на аудиометрию чистого тона. Через полчаса, взглянув на полученные данные, Мануэль объяснил пациенту, что со слухом у него все в порядке, а что касается шума проезжающего поезда, который, как ему кажется, все время его преследует, то это следствие тиннитуса. Тиннитус – это функциональное расстройство слуха, причину которого трудно определить однозначно, оно может возникать спонтанно и так же спонтанно исчезать. Не испытывал ли господин Симонетт в последнее время – по личному или профессиональному поводу – состояние стресса?

Господин Симонетт, рассмеявшись, заявил, что если кто-то не выдерживает стресса, то он не должен работать в банке, сам он отвечает за биржевые сделки, ему приходится иногда одновременно говорить по двум телефонам и ему мешает, если ему вдруг начинает казаться, что в его трубке проезжает поезд, причем с таким шумом, что он уже не слышит своего собеседника, и спросил, нет ли против этого какого-нибудь антибиотика. К сожалению, нет, сказал Мануэль, не существует успешного медикаментозного лечения тиннитуса, так как речь здесь идет о тех шумах, которые воспринимаются только самим больным, ведь он сам и есть источник этих шумов, точнее, можно сказать, его внутреннее ухо.

Пациент уже больше не смеялся.

– Тогда нужна операция? – спросил он.

Операция показана только в тех случаях, когда причиной являются изменения в сосудах или в ушной мускулатуре, а поскольку у господина Симонетта нет жалоб на головокружения, то, поскольку сам шум не возникает синхронно с пульсом, надо полагать, что речь может идти не об объективном, а о субъективном тиннитусе, который возникает вследствие нарушений в информационной системе слуха.

Молодой человек был подавлен. Нельзя ли эти нарушения как-то подкорректировать?

Можно попытаться, сообщил ему Мануэль, и он бы посоветовал господину Симонетту подумать о том, как избежать длительного стресса, которому он подвержен и который, возможно, ему не совсем по силам, и попробовать найти себе в том же банке работу, которая бы его не так сильно напрягала.

– Но мне нравится эта работа! – воскликнул молодой человек, и на его лице появилось выражение растерянности. – Как раз такой темп, который меня устраивает!

Но, добавил Мануэль, нельзя утверждать, что такой поступок станет решением проблемы.

– Тогда что же может быть решением? – с раздражением спросил пациент, которого отговорки врача окончательно поставили в тупик.

Решением может быть, например, просто привычка жить с этим шумом и при этом предпринять все возможное для того, чтобы не воспринимать его больше как некую помеху.

– И в чем заключается это все возможное? – спросил Симонетт.

Можно попытаться замаскировать этот шум, перекрыть его другими шумами – например, если поселиться рядом с железнодорожной линией, то шум поезда не будет звучать так раздражающе громко для слуха пациента.

Глаза господина Симонетта расширились.

– Это что, шутка? – спросил он.

– Ни в коем случае, – ответил ему Мануэль, – в этом направлении можно принимать соответствующие меры.

Конечно, подобные помехи можно заглушать посредством музыки в том же частотном диапазоне или другими звуковыми эффектами, такими как белый шум, во всяком случае, он обязательно направит его к своему коллеге, чьей специальностью является тиннитус, и там будет точно выяснена причина этого конкретного случая, которая, как уже было сказано, имеет психическую природу, он составит для коллеги свой краткий отчет, а свою диаграмму чистого тона господин Симонетт может передать ему сам или переслать по электронной почте, если ему так будет удобнее. Доктор Манхарт является светилом в этой области, именно его он настоятельно рекомендует.

Симонетт согласился записаться к нему на прием. Он хочет сохранить свое место в банке, и никакие железнодорожные составы он слышать не хочет.

Когда пациент удалился – уже не такой уверенной походкой, – Мануэль еще какое-то время продолжал сидеть в задумчивости.

И тут в дверь постучали точно так, как сегодня ночью и в полдень: три поспешных удара. Мануэль вздрогнул, откликнулся:

– Войдите! – И опять подошел к двери.

Он снова никого не увидел, и вдруг ему наконец стало ясно, откуда исходил этот стук.

Мануэль даже удивился, почему это ему раньше не пришло в голову.

Он взял телефонную трубку, набрал номер и попросил фрау Цвайфель соединить его с доктором Манхартом.

14

– Итак, – сказала Мириам, – четвертый акт, вторая сцена. Мы переворачиваем страницу огромной книги, она должна стоять здесь, и на левой стороне сверху написано: «Это сад», внизу Бенно нарисует нам сад, который протянется через обе страницы книги, Винц изобразит нам за кулисами птичье чириканье, и теперь открывается дверь в странице и гувернантка вталкивает Лену на каталке, на такой, какие используют в больницах. Она остается стоять где-то посреди сцены, это будет здесь, где мы поставили эти две скамейки. Ты можешь лечь на эту скамейку, Анна?

Анна ложится на скамейку так, чтобы ее лицо было обращено к публике.

– Довольно жестко, – сказала она, – мне надо что-то подложить под голову.

Она снова встает, берет свое пальто, свертывает его и кладет себе под голову.

Группа актеров, репетирующих пьесу, собралась в репетиционном зале театральной школы. После читки это была первая сценическая проба, на которой Мириам пыталась разыграть с актерами свою сценическую концепцию.

«Как только ты, Ливия, выкатишь из двери каталку, ты, Анна, начинаешь говорить, и ты произносишь этот безумный текст как настоящая безумная».

Анна закрыла глаза и представила себе, что ее поместили в сумасшедший дом. Мечтательно она заговорила:

– Да, теперь! Теперь это здесь. Я думала все время ни о чем. Так все проходило, и вдруг день встает передо мной. У меня венок на голове – и колокола, колокола!

Слово «колокола» девушка произнесла с надрывом и заткнула при этом себе уши. Потом Анна откинула голову и начала изображать колокольный звон, который становится все громче и громче, пока она его резко не оборвала. Потом она подняла руку и произнесла:

– Смотри, трава прорастает сквозь меня и пчелы жужжат надо мной вокруг.

Она пошевелила пальцами и стала изображать жужжание пчел. И жужжание становилось все громче… и потом резко оборвалось. Тонким, высоким голосом Анна произнесла:

– Смотри, теперь я нарядилась и у меня розмарин в волосах. Есть ли такая старая песня… – Она повернула голову к Мириам и остальным актерам, сидящим на стульях, и спросила: – Кто-нибудь нашел наконец эту песню?

Никто ее не нашел.

– Кто-нибудь ее вообще искал?

Как выяснилось, никто и не искал.

– Я сейчас найду ее в секретариате, – пообещал Жан-Пьер, стройный блондин, который играл Леонса, – эта сцена все равно меня не касается.

– Ты считаешь, что там залежи народных песен? – спросила Анна.

– Конечно, там много всяких залежей.

– Но возвращайся поскорей, мы сразу же переходим ко второму акту! – крикнула вдогонку парню Мириам.

– Ну, я жду с нетерпением, – улыбнулась Анна, – я пока спою какую-нибудь мелодию.

И она снова легла и запела, вложив всю свою нежность в эту песню:

Я хочу лежать в могиле

Как ребенок в колыбели…

Тут ее прервала гувернантка, с участием обратившись к ней: «Бедный ребенок, как ты бледна под блеском своих сияющих камней».

– Послушай, – сказала Мириам, встала и подошла к ней, – я думаю, мы усилим акцент на сумасшедшем доме. Ты так здорово играешь сумасшедшую. Мы дадим тебе, Анна, больничную одежду, а тебе, Ливия, халат санитарки с чепцом и всем прочим, и тогда ты будешь строгой с принцессой… вообще без всякого сострадания!

Ливия возразила, она же по пьесе на стороне принцессы и помогает ей бежать, и как тогда произносить это место «Милый ангел, ты же истинный жертвенный ягненок!», ведь здесь в скобках сказано «со слезами»?

Здесь надо плакать наигранно, чтобы притвориться сочувствующей, предложила Мириам.

Но как тогда играть заключительную сцену? «Дитя мое, дитя мое, я не хочу тебя видеть такой» – это же слова сочувствия?

Нет, пусть она говорит так же холодно и надменно, как и при беседе о побеге, у нее все время свое на уме, она должна это стараться все это произносить с угрозой, как будто она хочет убить принцессу.

Но она ведь ее не убивает, возразила Ливия, напротив, она даже говорит:

– Так не пойдет. Это убьет тебя.

Да, тем неожиданней будет, когда она после этого становится союзницей принцессы.

Но зачем такое притворство?

– Можешь ли ты просто-напросто именно так сыграть? – спросила Мириам.

Ее стало несколько раздражать упрямство Ливии, и она догадывалась, откуда оно. Ливия сама хотела бы сыграть принцессу, и теперь она старается испортить ей настроение.

– Да могу я, – сказала Ливия вызывающе, – но я тоже хотела бы видеть в этом хоть какой-то смысл.

– Если это не получится, – сказала Мириам, – мы дадим тебе роль сестры милосердия, это комический выход, гротесковый. Это у тебя получится в любом случае. И еще вот что. Мы построим сцену так, чтобы принцесса была обращена лицом к гувернантке, а вовсе не к публике.

Это уже не понравилось Анне. Если она в этой сцене играет сумасшедшую, зритель должен видеть ее мимику.

– Нет, достаточно жестов и голоса, и тогда тем выразительнее будет момент, когда она в первый раз обратится к публике.

– И когда это должно произойти? – спросила Анна.

– Это мы сейчас решим, когда мы еще раз проиграем эту сцену, – объяснила Мириам.

Ливия еще раз взяла слово и заявила, что о комическом номере Мириам может забыть, она не будет его исполнять.

– Но это все-таки комедия, – возразила Мириам.

Все равно она никак не может понять, почему это комедия, сказала Ливия, и теперь она будет играть свою сцену так, как было предложено, – с ледяной холодностью».

– Вы знаете, что это за народная песня? – воскликнул Жан-Пьер, размахивая листом бумаги.

Естественно, этого никто не знал.

– Она называется «Верная любовь» и поется на мотив «Знаешь, сколько звезд на небе». Эти две строчки вовсе не начало, а конец песни. – И Жан-Пьер напел их.

– И это валялось в секретариате? – спросила Мириам.

– Это валялось в Интернете, я пошарил и сразу нашел.

– Спасибо, – сказала Мириам, и ей придется еще подумать над тем, есть ли какой-то смысл в этой любовной песне, а пока пусть Анна просто ее споет.

Анна улеглась теперь по-другому и сыграла начало сцены еще раз, более драматически, чем в первый раз, повторила колокольные звоны и жужжание пчел и вдруг, вместо того чтобы запеть песню, разразилась рыданиями и закрыла лицо обеими руками.

Ливия язвительно произнесла:

– Бедный ребенок, как ты бледна под блеском своих сияющих камней.

– Подожди, – сказала Мириам, – дай ей сначала спеть песню. Еще, Анна, мне кажется это слишком, и ты слишком рано поднялась. Но колокола и пчелы получились очень хорошо, да и вообще все начало.

Но Анна продолжала сидеть на двух скамьях, изображающих каталку, и не переставала плакать.

Ливия села рядом с ней и положила ей руку на плечо, Мириам подошла к ней, погладила ее по голове и сказала: «Анна, что это вдруг с тобой?»

Анна покачала головой:

– Эта песня… – заикаясь, произнесла она, – песня, эта мелодия… она меня довела… мне очень жаль.

Все стояли вокруг нее, Мириам протянула ей бумажную салфетку.

Анна вытерла глаза и всхлипнула:

– «Знаешь, сколько звезд на небе» – это была единственная песня, которую, мне пела моя мать, и я была так счастлива тогда. Я не думала, что это так глубоко запало в меня.

– Ты можешь ее петь, как ты хочешь, Анна, как тогда, или ты можешь ее просто проговорить, – сказала Мириам, – может быть, мы сделаем сейчас перерыв?

– С удовольствием, – улыбнулась Анна.

Репетиция вскоре закончилась удачно, Томас пришел за Анной, она повисла на нем, и они отправились в сторону Нидердорфа, где собирались вместе пообедать.

– Как тебе понравилась роль принцессы? – спросил Томас.

Мириам рассказала ему о своем фиаско и выразила сомнение в том, стоит ли ей действительно становиться актрисой. Играть сумасшедшую, действительно играть, эта мысль пугала ее, она могла играть эту роль только потому, что вполне представляла себе, что это такое быть сумасшедшей.

– И тогда тебе придется сделать шаг назад, – сказал Томас.

– Действительно придется, но когда я играю, я кажусь себе сама каким-то домом, в котором распахнуты все двери и окна.

– Можно, я их опять захлопну?

– Ты это почти сделал. Но одно ты должен оставить открытым.

– Для чего?

– Для тебя.

Томас застыл посреди пешеходной дорожки и поцеловал Анну.

15

Через пару дней Мануэль около шести часов вечера сидел один в приемной своего коллеги, специалиста по тиннитусу Антона Манхарта, и дивился нелепости этого помещения. Он не имел ничего против литографий Фрица Хуга, художника-анималиста, но три подряд показались ему излишеством. Аисты, олени и неясыти, как бы прекрасно они ни были изображены, казались здесь абсолютно неуместными. Вероятно, висели они здесь с самого открытия этой практики уже лет двадцать пять или тридцать. Кресла, обтянутые каким-то зеленым кожзаменителем, выглядели слишком жирными, и белый фон стен позади кресел на уровне головы был слегка затемнен. Мануэля удивило, что журнал «Небельшпальтер» еще существовал, он лежал здесь в приемной рядом с ежедневной городской газетой Цюриха и «Децибелом», газетой страдающих расстройствами слуха, – он полагал, что этот журнал, который считался сатирическим, давно уже загнулся. С тех пор как Мануэль перенес свою практику на Цюрихскую гору, у него на полках лежали такие издания, как «Красиво жить», «Аниман» или «Свисбоат».

Если бы он не был знаком с Антоном Манхартом, мог бы он довериться такому врачу? Мануэль решил завтра же утром оглядеться вокруг глазами пациента своей собственной приемной. Возможно, многие недооценивают важность первого впечатления.

И то, что каждый выходящий из кабинета врача проходит мимо открытой комнаты ожидания и видит того, кто там сидит, Мануэль нашел неудобным, ибо как раз открылась дверь и он услышал голос своего коллеги: «До свидания, господин Симонетт». И действительно, при выходе этот банковский служащий, держащий в руках брошюру «Помощь при тиннитусе», бросил на Мануэля взгляд, поздоровался с ним с неприкрытым удивлением и тут же спросил:

– У вас тоже железная дорога в ушах?

– Не совсем, – сказал Мануэль с улыбкой и сразу же пожалел, что именно так ответил.

Яснее, подумал он, нельзя было признаться в том, что он присутствует здесь тоже в качестве пациента.

– Здравствуй, Мануэль.

– Привет, Тони.

Коллега Манхарт приветствовал его на удивление вялым рукопожатием и попросил пройти в свою ординаторскую.

– Ты его, безусловно, не разочаровал, – сказал Мануэль, кивнув головой в сторону двери, – он снова способен на шутки.

– Мы будем наблюдать за течением болезни, – сообщил Манхарт, – я со временем сообщу тебе об этом. И что же случилось с тобой?

Мантон Манхарт был немного старше Мануэля: уже приближался к пенсионному возрасту, – у него были седые вьющиеся волосы и на лбу глубокая морщина.

– Да, что со мной? Об этом я и хотел поговорить с тобой, – вздохнул Мануэль. – Мне кажется, что я подхватил тиннитус.

Затем он изложил ему свои симптомы и показал аудиограмму, которую сделала для него заботливая фрау Вайбель, и его дотошный коллега поставил ему ряд вопросов, точно такие же и Мануэль задавал своим пациентам: с каких пор начались неполадки со слухом? это бывает постоянно или время от времени, только ночью или и днем тоже? в каких ситуациях?

есть ли изменения при разных положениях головы? какова степень неудобства, мешает ли это сну, концентрации внимания? есть ли ослабление слуха?.. Мануэль подробно рассказал коллеге о своих симптомах.

– В связи с этим шумом не приходит ли тебе что-либо в голову? – спросил его Антон Манхарт, и морщина на его лбу стала еще глубже.

Разумеется, что-то приходит ему на ум, и, само собой разумеется, Мануэль ничего не сказал об этом своему коллеге, ибо это было делом сугубо личным. Мануэль, который всегда предупреждал своих пациентов, чтобы они честно отвечали на все вопросы, сам отвечал коллеге столь расплывчато и неопределенно, как ему еще никогда в жизни не приходилось.

Его собственный интерес к феномену тиннитуса значительно уменьшился, когда один из его пациентов, музыкант, покончил с собой, так как больше не мог выдерживать дневные и ночные мучения, вызванные шумом в ушах. Этот и другие подобные случаи привели к тому, что Мануэль стал направлять страдающих тиннитусом на консультации к другим врачам, прежде чем приступить к длительной терапии, ведь он заранее знал, что современные средства лечения не гарантируют исцеления.

Даже рак, даже если он заканчивался смертью, был более реальным противником, и пациенты имели о нем больше представления, с этой болезнью даже легче примириться, чем с тиннитусом, при котором приходится бороться с фантомом – фантомом с большой разрушительной силой.

Мануэль вообще считал позором медицины, что она при всех своих достижениях в различных областях в случае с тиннитусом продвинулась не дальше, чем тот француз, который в начале XIX века был первым, кто подробно занимался этой проблемой, – он рекомендовал своим пациентам как можно чаще сидеть у бурно потрескивающего огня камина или переселиться в грохочущую мельницу, чтобы таким образом заглушить назойливые звуки в собственном ухе.

Одно время Мануэль представлял себе, что было бы возможно имплантировать новые волосковые клетки на основную перепонку, но эта идея провалилась из-за крошечности этих волосков. Может быть, нанотехнология, которая в последние годы переживает бум, будет в состоянии решить эту проблему?

И Мануэль в первую очередь работал с маскировкой шумов, снабжал своих пациентов слуховыми аппаратами с частотами, которые приближались к частотам помех; действовал, он, впрочем, всегда прагматически и не отвергал никогда никаких новых подходов к решению. Но как только появлялись публикации о новых методах, где шла речь о двадцати или тридцати процентах пациентов, у которых наблюдалось значительное улучшение, Мануэль тут же пытался применить этот опыт, и обычно семидесяти – восьмидесяти процентам его пациентов это никак не помогало. Он чувствовал себя беспомощным, и если единственное, что он мог сделать для пациентов как врач, это дать рекомендацию смириться с этим злом, это была капитуляция перед фантомом. Такую рекомендацию со временем стали называть ретренингом, и главным специалистом по ретренингу был его коллега доктор Манхарт. И вот теперь Мануэль Риттер, к своему большому удивлению, сидел перед ним, чтобы услышать его мнение по тому поводу, что кто-то снова постучал кулаком по его барабанной перепонке.

Без сомнения, сказал доктор Манхарт, что речь здесь идет о тиннитусе, а именно о субъективном факторе, и внезапность, с которой болезнь проявилась, говорит безусловно о психической подоплеке: не испугался ли Мануэль чего-нибудь в последнее время и нет ли какой-нибудь проблемы, возникшей вдруг и сразу, или той, что существовала раньше и теперь только обострилась?

– Нет, – ответил Мануэль несколько раздраженно, – да и что бы это дало, если бы такая проблема была?

– Тогда, мой дорогой, тебе пришлось бы срочно заняться этой проблемой. Я не знаю, как это было в твоей практике, но я во многих случаях убеждался, что симптомы полностью исчезают, как только пациент начинает решать эту свою жизненную проблему.

– В двадцати – тридцати процентах случаев? – насмешливо спросил Мануэль. – Тогда я буду среди прочих семидесяти – восьмидесяти. Как обычно бывает с моими пациентами, поэтому я и посылаю их к тебе.

Да, честно говоря, Манхарт немного удивился тому, что Мануэль направил к нему этого молодого банковского служащего, ведь настолько уж необычным его случай опять-таки не был.

– Ему нравится его работа, – сказал Мануэль, – и он боится ее потерять.

– Не обязательно.

– Может быть. Попадет в семьдесят – восемьдесят процентов, так сказать. С моими стараниями. А ты, может быть, перетянешь его в область двадцати – тридцати. Пациент надеялся на меня, а я не мог дать ему эту надежду. Вот так, да и после самоубийства моего музыканта у меня отвращение к тиннитусу.

– Тем не менее он теперь проявился у тебя.

– Вероятно, он хочет мне отомстить, – сказал Мануэль.

– И что ты предлагаешь? – усмехнулся Манхарт.

Мануэль попытался улыбнуться:

– Брошюра «Помощь при тиннитусе» у меня уже есть.

– Надеюсь, ты ее прочитал.

– Конечно. Даю ее всем моим пациентам с таким диагнозом. Ничего не имею против нее.

– Итак, поскольку у тебя, очевидно, иммунитет к психологическим недомоганиям, начнем с ударной дозы кортизона. Три раза в день по 500 мг, через пять дней три раза по 250 мг, через десять дней ты снова приходишь ко мне.

– Как? – возмутился Мануэль. – Доза кортизона?

Он был против приема сильнодействующих медикаментов, тем более кортизона. И сам никогда не прописывал их.

– Мне кажется, он не вызывает адаптации, – сказал Манхарт, – и он небесперспективен.

Мануэль усмехнулся:

– Ты думаешь? Хорошо, я полагаюсь на тебя. Надеюсь таким образом перенастроить мое внутреннее ухо.

Если Мануэль не собирается возвращаться на работу, то он даст ему сейчас же одну упаковку с собой, сказал Манхарт и протянул коробочку через стол. К сожалению, он должен попрощаться, так как ему предстоит читать доклад в обществе самопомощи при тиннитусе.

Он готов сейчас поехать вместе с коллегой, пошутил Мануэль, быть может, он найдет там сочувствие.

Когда через какое-то время на парковке у кабинета Манхарта Мануэль сел в свой БМВ, завел мотор и намеревался уже ослабить тормоз, на какой-то момент он задумался.

Ему показалось, как вокруг него что-то сжимается. Неужели это неизбежно и ему придется вечно жить с тиннитусом, который силен настолько, что будит его по ночам?

Мануэлю было известно, чем это грозит. Перед ним встали удрученные лица его пациентов – многолетних страдальцев, которые утратили всякую надежду на улучшение, он вспомнил музыканта-самоубийцу и сказанные им на последней консультации слова: «Я не могу больше».

И сможет ли он заставить замолчать этот надоедливый фантом, если ему станет ясным то, что он годами скрывал в себе и что проявилось сейчас вдруг как его важная жизненная проблема? Не является ли это результатом обмана в его прежней, столь упорядоченной и гармонично протекающей жизни? Если бы кто-то упрекнул Мануэля – все равно в какой связи, – что он лжец, он бы с возмущением отверг это. И в то же время это так. Он был лжецом, Трусом и лжецом. Иногда. Потому что иначе было нельзя.

Как ему теперь быть? Довериться кому-то?

Кому?

Где это письмо с фотографией?

Кем на самом деле является Анна?

Почему она говорит именно на базельском диалекте?

Или будет достаточно кортизона?

Когда в стекло машины Мануэля стукнули три раза, он закрыл глаза и сжал зубы.

Седовласая женщина, склонившись к его боковому стеклу, кричала, что он должен либо уехать, либо выключить мотор – он уже отравил весь двор своим выхлопом.

Мануэль отпустил ручной тормоз и сдвинулся с места.

16

Мануэль и Юлия сидели в театре «У Зиля» и громко аплодировали. Зрители вокруг тоже аплодировали. Король Петер только что спустился к публике со словами: «Подходите, господа, мы должны думать, беспрепятственно думать»; он проходил между рядами и все время повторял: «Я – это я», иногда останавливался перед кем-то из зрителей, пронзал его взглядом и затем произносил: «Ты – это ты», тогда как государственный советник, продвигаясь сквозь другую часть публики и указывая на короля Петера, бормотал: «Он – это он». Актер отыскал взглядом среди публики Юлию и указал на нее королю: «Она – это она!»

И когда сотоварищ Леонса, шалопай Валерио, перелистывая журнал «Плейбой», высказал свое заключительное слово, в котором он молил Господа о макаронах, дынях и фигах, идеальных телах и удобной религии, король встал на стул позади публики и провозгласил всему залу первый итог беспрепятственного раздумья: «Мы – это мы!» Вслед за этим включилось массовое ликование на футбольном стадионе, перешедшее в мощный взрыв, блеснула ослепительная молния, потом вдруг погас свет и звук оборвался.

Почти целую минуту длилась темнота, никто не смел пошевелиться, лишь когда свет в зале стал медленно загораться, разразились рукоплескания, сначала робкие, затем все более бурные, выплеснулись на всю труппу актеров, которые вышли на сцену, прокатились волнами, когда зрители стали поодиночке подниматься со своих мест; рукоплескали прежде всего Валерио, тяжеловесному Санчо Панса с ярко выраженным комическим даром, но и Лене, и Леонсу. Волна поднялась еще раз. Когда актеры вызвали на сцену режиссера и вышла Мириам, чтобы поклониться, раздались крики «Браво!», отчего у Юлии, рукоплескавшей вместе со всеми, выступили на глазах слезы, и то, как ее дочь позвала затем на сцену художника-декоратора, и звукотехника, и осветителя, – все это согревало сердце матери, декорация с огромной книгой сказок понравилась ей сразу, ее без боязни можно сравнить с тем, что можно увидеть в Доме актера или в Оперном театре.

Когда все участники спектакля снова вышли на сцену, публика принялась еще и топать по полу ногами, в чем Мануэль и Юлия не участвовали, но стало очевидным, что восторг от пьесы и ее инсценировки был необыкновенно велик. Естественно, на вечере присутствовали многочисленные родственники, друзья и подруги актеров, но то, что творилось в зале, было больше чем аплодисменты заинтересованных лиц, и они все еще продолжались.

– Как ты это находишь? – негромко спросила Юлия Мануэля.

– Профессионально, – улыбнулся он, – абсолютно профессионально. А как тебе?

– Грандиозно.

В фойе после премьеры, где разливали вино, пиво и апельсиновый сок и где стараниями сокурсников Мириам были заготовлены горы ветчины, канапе с пармезаном и шашлычки, было оживленно и царило настроение, как после победы в футбольном матче. Радость преподавателей была радостью тренеров, радость класса Мириам была радостью дружной команды, радость класса Анны была радостью успешного клуба, радость родителей участников была радостью спонсоров и гордостью за своих наследников, даже актеры, исполнявшие незначительные роли, нашли своих поклонников, и, таким образом, триумф самого разного рода вылился в победный праздник. Голоса присутствующих слились в общий гул, настолько громкий, что нельзя было разобрать слов. Мануэлю даже в какой-то момент послышалось «брехун» вместо Бюхнер.

Мануэль и Юлия ждали появления Мириам – Мануэль с бокалом апельсинового сока и Юлия с бокалом белого вина. Но сначала к ним подошли Томас и Анна. Хорошая пара, пронеслось в голове у Юлии, достойная пара. Томас положил руку на талию Анны.

– Вы были великолепны! – сказала Юлия. – Просто великолепны!

– Правда? – Анна все еще не могла в это поверить.

– Я переживал за вас, – сказал Мануэль.

– Как бы я не забыла текст? – спросила Анна.

– Да нет, – улыбнулся Мануэль, – уже с первой сцены в саду сумасшедшего дома вы играли так достоверно. Я был просто рад, что вы смогли убежать.

Анна не знала, что сказать.

– И я тоже! – воскликнул Томас, пытаясь перекрыть шум зала. – Вдруг она не найдет там этого несчастного принца!

Он засмеялся, Анна тоже засмеялась, потом ее увлекла одна из подруг, бросившись с ней целоваться, и Мануэль едва успел сказать: «Мы еще увидимся!» – прежде чем обеих поглотила ликующая волна вечеринки.

– Ну, господин доктор, что вы скажете о своей дочери? – Одна из актрис с красивым низким голосом положила руку на плечо Мануэля.

Она состояла в труппе Драматического театра и преподавала в театральном училище.

– Отцам всегда положено восторгаться, – сказал Мануэль, – это, кстати, мать режиссера, Юлия, а это Леа Лозингер.

– Очень приятно, – улыбнулась Юлия, – я так часто любовалась вами на сцене.

– Что вы скажете об инсценировке? – спросил Мануэль.

– Отлично сделано, – сказала Леа Лозингер, – свежо, смело, с фантазией и настроением. Этот финал, я такого никогда не видела. – Она приблизилась плотнее к Мануэлю, наклонила голову поближе к его уху, как будто собираясь сообщить ему какую-то тайну. – У Бюхнера король просто уходит, но Мириам после этого варьирует это предложение вплоть до этого «мы». Гениально! Я вас поздравляю!

Мануэль, стараясь стоять ближе к Юлии, произнес:

– Поздравлять вам надо ее – вон она идет. И прежде чем Мириам, направляясь в сторону родителей, подошла к ним, Леа Лозингер бросилась к ней наперерез, обняла ее и стала целовать, рассыпаясь в бесчисленных похвалах. Мириам сияла, она выглядела так, будто выиграла миллион и еще не могла осознать этого.

– Мама, папа! – закричала девушка. – Как здорово, что вы здесь! – И обняла сразу их обоих вместе.

– Я потрясена, – сказала Юлия, – так замечательно! Я рада за тебя.

– Весьма, весьма впечатляет, – добавил Мануэль, – теперь ты стала настоящим режиссером.

– Мне кажется, это понравилось всем, – улыбнулась Юлия, – отзываются только хорошо.

– Вы знаете что? – спросила Мириам. – Главный режиссер Драматического театра был здесь и спросил, нет ли у меня желания сделать инсценировку Фоссе для его «Шифбау».

– Мири, иди скорей сюда к нам! – крикнул актер, который играл Леонса, на нем теперь была широкополая красная шляпа, он взял девушку за руку и увлек в сторону.

– Пока! – крикнула на бегу Мириам.

Тем временем из колонок раздалась музыка, какой-то рок, что еще подняло уровень децибелов.

Мануэль наклонился к уху Юлии:

– Что ей предлагают инсценировать?

– Фоссе!

– Кто это?

– Мрачный молодой норвежец! Драма отношений и тому подобное! – перекрывая музыку, крикнула Юлия.

Когда молодые люди в своем углу начали танцевать и музыка стала совсем невыносимой, Мануэль и Юлия решили покинуть праздник.

– Я безмерно счастлива, – сказала Юлия, когда они ехали по Зеештрассе домой, – я никак не ожидала, что все так хорошо получится.

– Ты не верила в нашу дочь?

– А ты? Скажи уж честно.

– Для меня приятная неожиданность, да. Что она так самостоятельно обойдется с классической пьесой. Этот Мольер в Драматическом театре недавно был, пожалуй, не настолько хорош. Или я заблуждаюсь?

Юлия положила ладонь мужу на колено:

– Быть может, мы оба заблуждаемся, потому что это наша Мири.

– Этот парень там тоже называл ее Мири.

– Ты имеешь в виду Леонса? Быть может, она тоже его Мири, что мы знаем об этом?

– Его бы я не хотел иметь своим зятем.

– Это тебя смущает, правда, что наша дочь больше уже не твоя Мири?

– Нет, почему? – соврал Мануэль. – Она выросла. И это инсценировка была ее экзаменом. Теперь она может заняться практикой.

– Надеюсь, ей повезет.

– Во всяком случае, в комнате ожидания уже сидит молодой норвежец, – сказал Мануэль, посмотрел налево и свернул на дорожку, ведущую на Эрленбах.

Он вздрогнул.

– Что с тобой? – спросила Юлия.

– Нет, ничего. – И Мануэль и остановился перед красным светом.

Но все-таки было что-то, а именно опять все то же самое.

Снова трижды раздался стук в его внутреннем ухе.

17

Томас поздно вечером ехал в электричке в Эрленбах.

Он договорился с родителями о совместном ужине. Он волновался, ибо то, о чем он намеревался говорить с ними, было более чем серьезно, сегодня утром он получил неожиданное известие, скорее приятное, но он еще не определился, как к этому относиться, и еще ничего не сказал об этом Анне, которую он увидит только завтра утром.

Была середина апреля, и погода стояла почти летняя. Природа жила по своему собственному календарю. Яблоневые и грушевые деревья уже пережили пик своего цветения, во многих садах вдоль железнодорожной линии можно было видеть увядшие форзиции, магнолии уже потеряли свои розовые лепестки, зато повсюду – фиолетовые кусты сирени и светло-лиловые фигурные вишни, глицинии и ломоносы заполонили балконы и газоны у домов. Повседневной одеждой стали футболки. На футболке Томаса извергался вулкан Св. Елены.

В прошлую зиму снега почти не было. В Понтрезине только при массивной помощи снежных пушек можно было навести лыжный спуск из Диаволеццы до станции в долине, лыжни для гонок тянулись как искусственные снежные полосы через бурые луга, и туристические бюро организовывали прогулки с грилем возле высоко расположенных альпийских таверн, которые обычно оставались запертыми. Несмотря на это, многие сдавали путевки обратно, гостиничный бизнес прогорал, число продаж абонементов на подвесные горные дороги упало до катастрофического, единственными, кто оставался доволен положением дел, были закрытые плавательные бассейны.

Все плакаты с рекламой зимних видов спорта, на которых на фоне сверкающих горных цепей и взлетающих в воздух снежных искр изображались сноубордисты или лыжники, оставляющие свой след на девственных склонах, были признаны враньем, так как не хватало одной мелочи – снега. К Рождеству должен пойти снег, заявил в своем интервью в начале декабря представитель курортного бизнеса, как будто намереваясь предъявить ультиматум природе. Но снег не пошел ни к Рождеству, ни даже к Пасхе, эти дни уже благополучно миновали. Чтобы стало возможным провести традиционные гонки у Лауберхорна в Венгене, пришлось примешать полторы тонны минеральных удобрений к искусственному снегу, чтобы сделать его более стойким. Каждый фермер, который доставил определенное количество удобрений, должен был получить за это вознаграждение.

Чем дальше Томас изучал науку защиты окружающей среды, тем меньше он понимал людей. Факты были известны уже многие годы, но никто не хотел действительно что-то предпринять ни в личной, ни в общественной жизни. В Арктике уже тонули белые медведи, потому что не находили плавучего льда, который бы мог выдержать их вес. В его стране были готовы осудить отказ США от участия в Киотском протоколе, хотя она сама была далека от соответствия этим целям, и хотя федеральный президент Швейцарии на конференции по климату в Найроби предложил сократить выброс СО_2 во всем мире, дома его парламент шестнадцать лет назад с четвертой попытки одобрил сохранение этого сброса, и от противников протокола можно было услышать тот же самый аргумент, который всегда был под рукой у президента Соединенных Штатов: это наносит ущерб промышленности. Томас спрашивал себя, стало ли бы все по-другому, если бы, выиграв предвыборную гонку, президентом Америки стал Ал Гор, фильм которого о климатической катастрофе в свое время всколыхнул весь мир, или и он бы также превратился в пламенного защитника краткосрочных экономических интересов.

Перед вокзалом стояли два «исузу-трупера», один джип «чероки», один «субару» с четырехколесным приводом и один «фольксваген», три автомобиля были с заведенными моторами, все в ожидании прибывающих, которых следовало развозить по домам. Как будто сразу же за деревней начинаются пустыня и болота, заросшие диким исландским мхом. И хотя случались робкие разговоры о повышенном налоге на эти столь же бесполезные, сколь и вредоносные типы автомобилей, политики всегда с редким единодушием выступали против.

Из «субару» Томасу помахала фрау Циглер, которая жила на холме чуть выше, и спросила его, не хочет ли он поехать вместе с ней и ее сыном. Паскаль, который ходил вместе с Томасом в школу, улыбнулся ему. Он был в офицерской форме и с походной сумкой – возможно, с грязным бельем.

– Хорошо, что вы не забываете своих родителей! – весело сказала фрау Циглер, когда они разместились в машине.

– Где же еще так хорошо готовят говяжий паштет, – вставил Паскаль. – И как поживают вулканы? – спросил он Томаса, взглянув на его футболку.

– Они извергаются, что еще? И как дела с защитой отечества?

Паскаль засмеялся:

– Вы можете ничего не бояться, мы ежедневно отрабатываем защиту от извержений вулканов.

– Я слышала, Мириам сделала прекрасную инсценировку пьесы, – сказала фрау Циглер Томасу, сидящему на заднем сиденье.

– Да, – улыбнулся он, – «Леонс и Лена». Будет еще сегодня и на следующей неделе, в театре «У Зиля», на аллее Гесснера.

Фрау Циглер вздохнула:

– Жаль, что с аллеи Гесснера убрали парковку, раньше можно было туда удобно подъехать.

– На городской электричке тоже можно подъехать, – сказал Томас, – всего пять минут пешком от вокзала.

Этот совет был вкладом Томаса в уменьшение выброса СО_2 в этот вечер. Ему казалось недостаточным что-то говорить без миссионерской деятельности. Не должен ли он был отказаться от поездки с попутчиками, показав, что он против этого дерьмового выхлопа? Способствовало бы такое грубое поведение улучшению климата? Единственно, к чему бы это привело, так это к охлаждению отношений между ним и Паскалем и его родными: он всех их очень любил. Томас начал было все свои дела подвергать экзамену на экологическую совместимость, но, к сожалению, социальная совместимость оставалась не менее важной. Хорошо, хоть его родители не ездят на внедорожнике. Но и у них две машины – и у отца, и у матери.

Лазанья вышла на славу. Юлия с удовольствием готовила, когда находила на это время, и сегодня она его выкроила. Была суббота, и Юлия была рада, что хоть кто-то из детей приехал на ужин.

– Кто еще хочет добавки? – спросила она и посмотрела вокруг.

– Из чистой прожорливости, – сказал Мануэль и протянул свою тарелку, – и потому, что кончилась неделя и наш сын оказал нам честь. Кто еще хочет глоток вина?

Никто не отказался, и Мануэль наполнил бокалы «Риохой», он еще вчера достал из подвала две бутылки.

Томас тоже взял вторую порцию, и тут Мануэль предложил еще раз сдвинуть бокалы.

– Но мы уже чокались, – улыбнулась Юлия, когда все подняли свои бокалы.

– Но это было только вообще. Ну, Томас, за что мы сейчас выпьем? Давай выкладывай! – предложил Мануэль.

– Я получил сказочное предложение, – улыбнулся Томас, – полгода в Мексико-Сити, с крупным и дорогим проектом исследования качества воздуха в городе и окрестностях, вплоть до вершины Попокатепетля.

Ответом на это был тонкий колокольный звон бокалов в гостиной, Мануэль и Юлия стали задавать сыну вопросы, и Томас рассказал им все, что он об этом уже знал. Знал он не так много, он эту практику ставил только на третье место в списке приоритетов и свою заявку на нее составил не самым тщательным образом, так как этим же проектом очень интересовались двое коллег Томаса, которых он считал весьма квалифицированными. Но один коллега из Тессина вскоре решил принять участие в исследовании состояния каштановых деревьев в долине Маджа, поскольку получил вдруг такое предложение, а другой отозвал свое заявление, когда узнал, что на одного его знакомого напали в метро Мексико-Сити и ограбили.

Практика должна начаться летом и продлиться до Рождества, и, прежде чем Томас перевел разговор на необходимость финансовой поддержки родителей, без которой все это вряд ли можно будет осуществить, отец уже заявил, что о деньгах он может не беспокоиться, это все оплатит больничная касса. Такова была его обычная формула, которую он употреблял и в других подобных случаях, имея в виду доход от своей успешной врачебной практики.

Томас еще и еще раз был тронут отцовским великодушием, да и вообще позитивной реакцией родителей.

Юлия сказала, что тогда они, возможно, смогут навестить сына во время осеннего отпуска. Мексика давно была ее вожделенной мечтой, и даже было странным, что она там до сих пор не побывала. Она лишь однажды посетила юг Латинской Америки, была в Боливии, Перу и Эквадоре, но Мексика оставалась на очереди, ведь оттуда были ее любимые испаноязычные авторы, Хулио Кортасар, Октавио Пас и Хуан Рулфо, и дом Фриды Кало ей хотелось бы увидеть, не говоря уже о фресках ее мужа Диего Риверы, прежде всего тех, которые находятся в Паласио Насионал, они должны быть особенно грандиозны.

Томас был удивлен познаниями матери о Мексике. Его представления были по сравнению с этим более чем скромными, особенно в том, что касалось культуры. Но самое главное, он был в восторге от самой возможности взойти на Попокатепетль.

– И пока твоя мать будет бегать по очагам культуры, мы с тобой вдвоем отправимся на штурм Попокатепетля, – сказал Мануэль, как будто прочитав мысли сына, – я думаю, восхождение не будет таким трудным, тогда это будет мой первый пятитысячник и, возможно, последний.

– А что говорит Анна в связи с твоим отъездом на целых полгода? – спросила Томаса мать.

– Да, ну… Она еще об этом не знает.

Письмо из Мексики пришло сегодня по электронной почте только во второй половине дня, и Томас не хотел говорить об этом с девушкой по телефону, отложив новость на завтра, когда они встретятся.

Юлия сказала, что это может только укрепить дружбу, ведь она тоже вскоре после того, как они с Мануэлем полюбили друг друга, уехала на весь семестр в Саламанку.

Но ведь Томас уже вчера предупредил, что хочет приехать на ужин, удивился отец, и при этом с сообщением, что есть новость, которую следует обсудить. Что же это за новость?

Это новость, из которой следует, что ему самому еще придется решать, должен ли он вообще взяться за эту практику в Мексике, сообщил Томас.

– Как так? – спросил Мануэль. – Тебе предложили профессуру?

Он рассмеялся над собственной шуткой и отпил глоток «Риохи».

– Нет, – сказал Томас. – Анна беременна. Мануэль резко поставил свой бокал и закашлялся. Он поперхнулся и никак не мог прийти в себя, Юлии даже пришлось встать и похлопать мужа по спине.

– Вот это действительно новость, – сказал Мануэль охрипшим голосом, как только снова смог восстановить дыхание.

– Прекрасная новость, – улыбнулась Юлия, – конечно, прекрасная новость, немного рановато для вас обоих, но я рада этому. Вы очень хорошая пара.

Мануэль поднес салфетку ко рту и снова закашлялся, затем он осторожно спросил:

– Но Анна… разве она собирается выносить ребенка?

– Конечно, – сказал Томас, – она хочет этого.

– А ее учеба? Она же еще только на полпути.

– Она считает, что это возможно.

– Она тебя обманула? – спросил Мануэль, и это прозвучало жестко.

Томас покраснел:

– Нет, я… у меня кончились презервативы, и был как раз конец ее периода, так что это казалось полностью невероятным.

Он еще никогда не говорил с родителями о таком интимном, раньше они всегда подобного избегали.

– Но это же глупо, – сказал Мануэль, – ты едешь в Мексику и возвращаешься как раз к рождению ребенка, или как?

– Я еще не знаю сам, – признался Томас, – это произошло так неожиданно.

Это абсолютно исключено, сказал ему отец, он не должен питать никаких иллюзий, и женщина, с которой он знаком такое короткое время, не может стать женщиной всей его жизни, кем она, очевидно, очень хочет стать благодаря этому ребенку. Анна может так устраивать свою карьеру, это ее личное дело, но то, что это осложнит карьеру Томаса, это факт.

Это вовсе не осложняет его карьеру, возразил Томас, Анна, без сомнения, не зависит от того, будет он заниматься этим или другим проектом, и аборт – это не какой-то пустяк, здесь должна решать сама Анна.

Аборт вообще не проблема, тем более при таком сроке, парировал Мануэль, он даст ей адрес своего коллеги, который делает это безупречно, и одновременно сообщит, у кого она может получить справку, что это ей сделать необходимо.

– Зачем такая поспешность? – спросила Юлия. – Внук, ты знаешь, это же так прекрасно? – И затем, обратившись к сыну, продолжила: – Я буду, во всяком случае, поддерживать тебя и Анну, насколько хватит сил.

Ее глаза сияли при этих словах.

Мануэль отрешенно смотрел на свою салфетку.

18

«Это мне?»

Это было неожиданностью для Мириам. Анна придвинула к ней коробку, едва они присели на ступеньки набережной Лиммата.

Это было воскресенье после последней постановки пьесы «Леонс и Лена», и после полудня множество молодых людей, расположившись здесь, загорали, обнимались, курили или слушали музыку, сопровождая ее легкими движениями рук и ног или всего корпуса. Несколько поодаль сидел темнокожий в разноцветной шерстяной шапке и невероятно виртуозно постукивал пальцами по крошечному барабану. Было настолько тепло, что некоторые мужчины обнажились до пояса, а некоторые дамы – до своих бикини-лифчиков. Возле лодочной станции слышался плеск педалей водных велосипедов, и со стороны озера время от времени раздавались гудки пароходов.

Анна во время последнего праздника вчера вечером спросила Мириам, не могут ли они встретиться здесь сегодня.

Мириам открыла коробку, перевязанную красной лентой с золотой каемкой, и была восхищена. Там лежал рядом с прозрачным кульком шоколадных трюфелей маленький мягкий белый медвежонок.

– Как мило! – воскликнула Мириам. – Спасибо, Анна! – Она поцеловала подругу. – И трюфели, мои любимые!

Мириам открыла кулек, протянула его Анне, та вынула одну конфету, потом сама взяла себе одну.

– И чем я это заслужила? – спросила она, пока шоколадный шарик таял у нее во рту.

– Твоя инсценировка была очень важной для меня. Это была моя первая большая роль.

– Ты ее исполнила отлично, Анна, и, я думаю, у тебя большое будущее!

– Это будет моей последней ролью.

Мириам вздрогнула. Как это, что это, почему это, хотела бы она знать.

Она ясно поняла, ответила Анна, что она никакая не актриса.

Но нет, она, несомненно, актриса, уверяла подругу Мирам.

Нет, нет, твердила Анна, она поняла это на первой же репетиции, когда расплакалась из-за этой песенки. Она все это воспринимала слишком близко к сердцу. Ей не удалось соблюсти дистанции с ролью, которую ей пришлось исполнять. У нее нет ничего, кроме фигуры, на большее она не способна. И это ее убивает.

Но это придет со временем, это все рутинное дело, пыталась утешить ее Мириам.

Анна покачала головой:

– Самым трудным для меня было место: «Где твоя мать? Она бы не хотела тебя поцеловать? Ах, как это печально – быть мертвой и одинокой». Я не могла этого произнести, не думая о своей матери, я чувствовала все время комок в горле, я пыталась каждый раз сдерживать слезы… и все время этого боялась. Так играть нельзя.

– Но есть же другие роли.

– Гретхен? Детоубийца? Сольвейг из третьего спросила меня, не хочу ли я в ее премьере «Фауста» сыграть Гретхен.

– Ты была бы супер, я в этом уверена.

– Не уговаривай, Мириам, я летом переведусь в режиссерский класс. Я думаю, это то, что я смогу. В театре я бы хотела все равно остаться.

Да, режиссура доставляет удовольствие, согласилась Мириам, она это заметила сейчас, но при этом приходится переживать ничуть не меньше, пока сам не поверишь в то, что можешь реализовать свои идеи и что они чего-то стоят. Ей действительно очень жаль, что Анна не хочет больше играть на сцене, но если она все как следует обдумала, то, может быть, это для нее правильное решение – поступить именно так, хотя никогда не знаешь, чем это еще может обернуться.

Действительно, подтвердила Анна, этого никто никогда не знает, и она хотела встретиться с Мириам, чтобы с ней посоветоваться.

Решение Анны заняться режиссурой она находит вполне удачным, сказала Мириам.

– Речь идет вовсе не об этом, – вздохнула Анна, – есть более серьезная проблема.

Мириам удивилась:

– Что это еще за проблема?

– Я беременна.

– От Томаса? – тихо спросила Мириам и взяла подругу за руку.

Анна кивнула:

– Недоразумение. Не предохранялись в самом конце моего цикла.

Мириам была поражена. Долгое время она молчала, не отпуская руки Анны.

– Когда ты это узнала?

– Две недели назад.

– А Томас знает об этом?

– Да, и твои родители тоже. А теперь и ты.

– Хорошо, – сказала Мирам и погладила руку Анны. – И что теперь? Что ты собираешься делать?

– Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю.

Затем Анна рассказала Мириам, что сначала думала выносить ребенка, но потом Томас получил предложение пройти практику в Мексике, которая продлится с лета до Рождества, и тогда он вернется, вероятно, только к моменту рождения ребенка, и ей придется большую часть беременности выдержать без него, и вообще, как она с ребенком сможет продолжать учебу, а если ей взять отпуск летом, она пропустит один год, тогда возникает опасность, что она отстанет от своего курса. И кроме того, они еще никогда не говорили с Томасом о том, будут ли они всегда вместе, это было бы просто замечательно, но все это так не просто.

– Но ты же можешь избавиться от ребенка.

– Конечно же могу, и твой отец уже дал мне адрес своего коллеги и еще женщины-психиатра, которая может выписать мне соответствующую справку.

Как на это реагировали ее родители, хотела бы знать Мириам.

Она знает об этом только со слов Томаса, сообщила ей Анна, он рассказал, что мать обещала помочь в том случае, если внук или внучка появятся на свет, в то время как отец решительно выступил за аборт.

– Наверное, он не хочет становиться дедом, это похоже на него, – вздохнула Мириам, – но что мать готова помочь – меня радует. А как себя повел Томас?

Он сначала обрадовался, рассказала Анна, и расценил это как знак, что они оба принадлежат друг другу, но когда пришло известие о практике из Мексики и когда они заговорили о том, что это значит для ее учебы, он стал менее уверенным. Ни он, ни она еще не получили образования.

Но тут они как раз не единственные, сказала Мириам.

Да, согласилась Анна, но от этого ей не легче принять решение.

Она вздохнула, Мириам вздохнула тоже, барабанщик добавил к своим ритмам еще и пение, долгие, высокие тоны с небольшими вариациями, а ближе к озеру раздавались вопли чаек вокруг пожилой дамы, которая вместе с маленьким ребенком подбрасывала в воздух кусочки хлеба.

– Я не знаю, что тебе сказать. Только то, что для меня будет огромной радостью, если ты станешь членом нашей семьи и подаришь мне племянника или племянницу.

– Правда?

– Правда. Но решение ты должна принять сама.

Но это слишком трудно для нее, вздохнула Анна, она одна не справится с этим.

У Мириам появилась идея:

– Мы сейчас поднимемся по аллее Гесснера. У меня есть ключ от маленькой репетиционной, там сегодня никого нет.

– И потом?

– Потом мы попробуем две сцены.

Через полчаса Мириам уже сидела на раскладном стуле перед возвышением, где стоял стол, за которым расположилась Анна. Торшер рядом был единственным источником света здесь, в этом затемненном помещении. Второй стул у стола был пуст.

– Итак, – сказала Анна, – мы сыграем одну мини-драму. Она называется «Аборт». Ты молодая женщина, которая беременна и приходит к психиатру, чтобы получить справку, согласно которой тебе разрешается сделать аборт. Мы находимся на том месте, когда женщина-психиатр спрашивает тебя, хорошо ли ты все обдумала и действительно ли ты не видишь никакого другого выхода. Начинай.

Анна молча уставилась на стол. Прошла одна минута, две… Потом девушка подняла голову и тихо произнесла:

– Естественно, есть другой выход. Всегда есть другой выход, фрау доктор. – Анна улыбнулась, заметив, что втянулась в игру. Затем она произнесла решительней и чуть громче: – Но я не хочу им воспользоваться. В этом все дело. Он приводит к плену. Я не хочу быть пленницей ребенка и подчиняться его воле, вставать, когда он кричит по ночам, оставаться с ним, когда он на меня смотрит с надеждой, а мне хочется уйти, потому что я еще должна учиться, мне все время придется уходить, или я могу привести его к вам, фрау доктор, пусть за ним ухаживают наемные няни-воспитательницы, которым я могу доверить ребенка, чтобы я могла дальше жить своей жизнью, жить по своему собственному плану, а не по плану ребенка. Мы исключаем друг друга, мы двое. Я живу на небольшие деньги, которые оставила мне моя мать, которая так часто не бывала дома, именно когда я в ней нуждалась. Нет, это не для меня.

– Но, фрау Анна, – произнесла Мириам из полутьмы, – подобные страхи переживает любая молодая женщина перед рождением ребенка.

– Но я не любая молодая женщина! – живо воскликнула Анна. – Я – это я! Я! И я не хочу, чтобы какой-то ребенок определял течение моей жизни на последующие двадцать лет и указывал мне, с кем я должна жить и вообще что я должна делать, вам понятно?

– Это понятно, фрау Анна, успокойтесь, пожалуйста, – отозвалась Мириам, – вы получите нужную вам справку, я только должна быть уверена, что ваше решение серьезно. – Затем Мириам обратилась к Анне: – Хорошо, первая сцена завершена. Мы переходим ко второй сцене. Отец твоего друга, врач, пригласил тебя для собеседования в свой кабинет. Ты готова?

– Готова.

Здесь Мириам заговорила более низким голосом:

– Я только хочу спросить вас, Анна, все ли у вас в порядке?

Анна долго вглядывалась в полутьму и затем кивнула:

– Да, господин доктор Риттер, я получу справку, с этим будет все в порядке. Для вас. – Она сделала долгую паузу и крикнула: – Но не для меня! Для меня все это совсем не в порядке, вы слышите? Я хочу этого ребенка!

– Но почему же, Анна?

– Потому что все говорит против этого, вот поэтому! Я еще не закончила учебу, ну и что? Ваш сын должен уехать на полгода в Мексику, ну и что? Я не хотела этого ребенка, но он захотел меня… или себя! Я никогда так не ненавидела свою мать, как в тот день, когда она мне сказала, что я ее желанный ребенок. Дети должны появляться помимо желания! Я хочу стать другой матерью, не такой, какой была моя мать! И я смогу это!

– Вы сможете это еще в любое другое время, Анна.

– Кто знает, захочет ли ребенок прийти ко мне в другое время? Почему вы хотите его отнять у меня, этого ребенка, господин доктор Риттер? Вы знаете, что такое аборт? – И Анна поднялась со своего стула.

– Некоторое небольшое медицинское вмешательство, амбулаторно или стационарно.

– Убийство, аборт – это убийство, – произнесла Анна почти беззвучно и очень испуганно, – и я не хочу быть убийцей. А теперь оставьте меня. Мне надо позвонить своему мужу. – Анна достала телефон и набрала номер Томаса: – Это я, алло, Томас, я хочу только сказать тебе, ты можешь делать все, что ты хочешь, можешь отправляться в Мексику, можешь нет, я не знаю, кто ты есть, но я люблю тебя… и я сохраню нашего ребенка.

19

«Como está, señor?»[1].

Мерседес стояла в дверном проеме рабочего кабинета Мануэля на верхнем этаже. На ней было разноцветное пончо, на голове – черная шляпа-котелок, надетая слегка набок, в правой руке она держала пачку с печеньем.

– Bien, gracias[2], – ответил с улыбкой Мануэль. На большее в испанском он не был способен.

– No, doctorcito, – сказала Мерседес, подходя к его письменному столу: – usted no va bien, lo ven mis ojos[3].

Она указала на свои глаза как на лучшее свидетельство того, что Мануэлю совсем не хорошо.

Так оно и было. С появлением Анны что-то угнездилось в душе, против чего Мануэль протестовал со всей силой своей иронии. Страх и озабоченность, как непрошеные гости, поселились в покоях его чувств и никакими уловками не позволяли себя изгнать, и, как только к этому добавился тиннитус, они потянули за собой всю свою семейку: скованность, тревогу, панику, – и они все вместе вели себя как мигранты из мрачной дальней страны, с которыми Мануэль не знал, как обходиться, когда они стали претендовать на его счастье и покой.

Естественно, Юлия не могла этого не заметить, и Мануэлю пришлось рассказать ей о своем тиннитусе и о том, что он из-за этого посетил своего коллегу и даже согласился на терапию кортизоном, надеясь войти в двадцать процентов успешных случаев. Вчера как раз истек десятидневный срок лечения, и сегодня он пробудился в три часа ночи, так как снова раздался стук.

Некоторым образом, однако, тиннитус оказался кстати, он послужил для Мануэля прикрытием той озабоченности, предмет которой был несколько иной. Юлии он все объяснил тем, что видит в этом неудачу всей своей деятельности как врача ухо-горло-нос, что сам стал жертвой болезни, которую часто безуспешно пытался лечить у своих пациентов.

Что же он сам рекомендовал своим больным с шумом в ушах, спросила мужа Юлия.

Более простыми считались, естественно, шумящие и свистящие нарушения слуха, объяснял Мануэль, даже шумы моторов и железной дороги, которые то возникают, то исчезают, их легче переносить, потому что их акустической подоплекой являются повседневные периодические звуки, но стук и грохот являются самыми агрессивными, перед ними больной оказывается наиболее беспомощным. Одна дама, и тут Мануэль не смог сдержать смеха, одна дама, впрочем, с Цюрихской горы пришла к нему с жалобой на стук молотка, на его первый вопрос она сразу же ответила, что очень хотела учиться слесарному ремеслу, но ее заставили учиться в гимназии, и он тогда рекомендовал ей оборудовать у себя дома небольшую слесарную мастерскую и там заниматься любимым делом, что она и сделала по его совету, и действительно в результате эта дама почувствовала себя менее отягощенной раздражающими шумами, и, насколько он помнит, вскоре они у нее вообще исчезли, это было довольно давно, и этот случай едва ли не единственный успешный в его борьбе с тиннитусом.

Естественно, Юлия сразу же спросила мужа, что может быть причиной заболевания в его случае, нет ли у него в душе тайной страсти стать слесарем, но у Мануэля с давних пор было отвращение к ремеслам, что проявлялось уже при забивании гвоздей, когда надо было повесить картину: он либо попадал себе по пальцам, либо ронял молоток, – так что этот вопрос был излишен. Но вот виртуозное владение операционными инструментами у него отнять было нельзя.

Вопрос Юлии о беседе с психотерапевтом Мануэль отверг с возмущением, он считал, что вряд ли представляет интерес для психиатрии, и Юлия поняла, что дальше докапываться до истины бесполезно.

Но постепенно Мануэль сам начал опасаться стать таковым, поскольку его тревожное состояние стало настолько заметным, что даже их уборщица обратила на это внимание, хотя она видела его за это время только два раза.

Был вечер пятницы, и Мерседес пришла только из-за Мануэля. Она спросила Юлию, можно ли ей сделать доктору месу, чтобы привлечь к нему добрые силы, и Юлия этот вопрос адресовала далее самому Мануэлю с разъяснением, что меса – это маленькая огненная жертва пачамаме, великому духу природы.

Не собирается ли Мерседес спалить их дом, спросил Мануэль, и Юлия рассказала ему о множестве маленьких фигурок из соленого теста, она их видела на базаре в Кочабамбе на прилавках чародеев, люди их покупали, чтобы, сжигая их, добиться исполнения своих желаний. Наилучшим днем для принесения этой жертвы считается пятница, и лучшим местом будет кабинет Мануэля, таким образом, на уговоры Юлии Мануэль, пожав плечами, ответил:

– Хорошо, давайте сделаем это! – И обещал в пятницу вечером быть на месте.

Нельзя сказать, что он поверил, будто это что-то ему даст, – у него уже был сомнительный опыт с индейскими ритуалами.

Среди приверженцев эзотерики была, к примеру, мода растапливать так называемую ушную свечку, под этим понималась восковая трубочка, которую держали возле уха и поджигали ее с одного конца. Индейцы племени хопи, как было известно, таким образом, посредством возникающего тепла и воздушной воронки, извлекали смолу из забитого слухового прохода. Хотя это в некоторых случаях удавалось, но Мануэлю уже приходилось иметь дело с тяжелыми ожогами барабанной перепонки, вызванными каплями расплавленного воска.

Здесь речь шла все-таки о чем-то другом, в чем Мануэль не видел большого вреда, и, поскольку в обращении с тиннитусом он привык к прагматической позиции, он смирился с небольшой дозой дыма в своем кабинете. И аргумент Юлии, что это доставит радость Мерседес, показался ему убедительным. Мерседес понимала, чем она обязана своим работодателям, и была крайне озабочена тем, чтобы как-нибудь сделать для них что-нибудь особенно приятное.

– Siéntese, doctor, siéntese![4] – сказала уборщица, когда Мануэль собрался привстать для приветствия. Он должен сесть, указала она ему, и оставаться там, где он находится, за своим письменным столом.

Затем женщина встала перед ним, подняла перед своим лицом обеими руками жестяную коробку, опустила голову и закрыла глаза. Она долго стояла молча, и Мануэль взирал на ее странную скошенную шляпу, под которой был заметен строгий прямой пробор, который шел точно до середины ее головы и разделял ее блестящие черные волосы на две равные половины. Пончо, накинутое на Мерседес, переливалось разноцветными красками, и на кожаной ленте на ее шее раскачивалась белая звериная лапа. Это была совсем другая женщина, не похожая на ту, что в потрепанном и заляпанном фартуке стояла на маленькой лестнице и с моющим средством в одной руке и с тряпкой в другой протирала оконные стекла, и чем дольше Мерседес так перед Мануэлем стояла, тем более она удалялась от образа той женщины, которую они с Юлией наняли для уборки дома, и превращалась в странную незнакомку в жреческом облачении. Мануэль слегка тряхнул головой, но что-то удерживало его от того, чтобы рассмеяться. И сказать что-нибудь он тоже не решался.

Вдруг Мерседес подняла голову, резко повернулась, целеустремленно двинулась к книжным полкам и сказала: «Aquí!»[5]. Она поставила коробку возле стеллажа на пол, измерила еще раз взглядом дистанцию и разобрала часть двух нижних полок, причем складывала книги стопкой на столик, стоящий посреди комнаты. Здесь была в основном старая специальная литература.

Мануэль наблюдал за всем этим с некоторым удивлением, он не понимал, почему Мерседес, например, не зажгла свой жертвенный огонек на столешнице, он попытался жестом остановить ее, но Мерседес тотчас подняла руки для защиты и посмотрела на него таким взглядом, какого он никак не ожидал от нее.

Затем она открыла коробку из-под бисквита, достала оттуда белую дощечку, на которой были расположены маленькие фигурки и предметы, и разложила их на столике.

Коробку Мерседес положила перевернутой на ковер, положила на нее крышку таким образом, чтобы ее края были обращены кверху, устроила в ее середине выстилку из запального материала, и на все это осторожно положила жертвенную дощечку. Затем женщина отщипнула несколько листиков шалфея с засохшей ветки, которую тоже принесла с собой, и посыпала шалфеем дощечку. Теперь она взяла коробку спичек, но прежде чем чиркнуть спичкой, она обратилась к Мануэлю: «Доктор, теперь хорошо идея, что ты хотеть, bien?»

Мануэль кивнул и пробормотал вполголоса: – Bien, bien.

И как только занялся маленький огонек, над которым Мерседес, сидя рядом скрестив ноги, размахивала своей веткой шалфея, отчего по комнате равномерно разлился тонкий аромат – аромат неожиданно приятный и пряный, – Мануэль задумался, чего он, собственно, хочет, и, естественно, он это знал уже давно, и для этого не требовалось, чтобы индейская женщина размахивала веточкой в его комнате. Он хотел ясности в вопросе о том, кем была Анна. Тогда, возможно, снова воцарится покой в его ухе.

Мануэль вглядывался сквозь жертвенное пламя южноамериканского нагорья в даль Цюрихского озера, по берегам которого то и дело вспыхивали гирлянды света и по которому проплывал в праздничных огнях прогулочный катер. Бледный полумесяц висел в небе так далеко, как будто он был занят освещением других миров.

– Хороша идея, докторсито? – спросила его боливийка.

Мануэль кивнул с улыбкой:

– Хороша идея, Мерседес.

Затем он уронил голову в ладони и закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, Мерседес стояла перед ним. Коробка из-под бисквита была закрыта и стояла на столике, книги были убраны на полку. В комнате все еще висел тонкий туман и все еще струился одуряющий приятный аромат.

Мерседес протягивала ему желтый конверт.

– Estaba detrás de los libros[6], – произнесла она и указала на нижние полки стеллажа. – Документос?

– Gracias, – сказал Мануэль, взял конверт и положил на стол, – muchas gracias[7].

– De nada, doctor, de nada[8], – сказала Мерседес, – qué Dios te bendiga[9].

Она поцеловала его в лоб, подошла потом к столику, взяла коробку и покинула комнату.

Мануэль все еще сидел какое-то время в полутьме. Он уже давно не был так спокоен и расслаблен.

Наконец он зажег настольную лампу, еще несколько секунд привыкал к свету и только тогда открыл желтый конверт.

Там было письмо.

Прежде чем он развернул его, он прислушался. Разве это возможно, что в это время еще каркают вороны?

20

Праздник медленно набирал силу.

В связи с восьмидесятилетием матери Юлии все собрались в загородном ресторане, окна которого доходили до пола и открывали вид на Цюрихское озеро, на горы, поднимающиеся над его южным берегом, Этцель, Флубриг и Аубриг, цепь Гланера и Швейцарские Альпы за ними, тянущиеся от Глениша через Глузберг и через Клариды вплоть до сияющей белизны треугольника Титлиса.

Официантка обошла длинный стол с большой открытой фанерной коробкой, отец Юлии и брат матери, а также брат Юлии выхватили из нее по гаванской сигаре и, несмотря на мягкий протест матери Юлии, запалили их, и тонкое облачко медленно потянулось над их концом стола сквозь лучи солнца, которые преломлялись в нем. Прекрасная погода на улице делала пребывание в замкнутом помещении все более невыносимым.

Молодые люди уже пустились в бегство и развлекались на поле для мини-гольфа, которое тоже принадлежало ресторану. Томас, откликнувшись на настойчивое приглашение матери, пришел с Анной; она, Мириам и две ее кузины, Ладина и Луиза, теперь, смеясь, перекатывали мячи через площадку с искусственными земляными волнами, изогнутыми скатами и смехотворными прудиками – никто из них не был заядлым любителем гольфа, но это было здесь, наверху, единственным местом для развлечения. Томас следил за игрой с записной книжкой, куда он записывал все результаты.

Тем временем группа старейших и родственники, принадлежащие к следующему поколению, пребывали в сигарном дыму, и теперь им были предложены водка и ликеры. Обе тетки Юлии, сестры ее отца, заказали себе «Гран Марнье»; дядя Юлии, то есть брат ее матери, склонился к граппе; отец Юлии решил попробовать шнапс из айвы, который считался здешним фирменным алкоголем; и только мать Юлии попросила себе чай из мяты.

– Ты за рулем? – спросил Джино, брат Юлии, свою жену Летицию и поспешил присоединиться к заказу шнапса из айвы, тогда как Юлия вместе с Мануэлем остались с минеральной водой.

– Так сохраняем фигуру, не правда ли? – пошутил брат Юлии. – Я не прав или ты похудел? – спросил он своего зятя Мануэля.

– Может быть, – ответил Мануэль, – ты знаешь, что такое домашний тренажер.

– Вот видишь, это бы и тебе не помешало, – сказала Летиция мужу, который как раз выпустил из глотки облако «Гаваны» и с покрасневшим лицом вожделенно взирал на то, как ему наливали шнапс из айвы.

– До второй черточки, – вдохновил он официантку и, когда Летиция громко вздохнула, произнес: – Мама, в конце концов, не каждый день тебе восемьдесят.

Мама между тем выглядела удивительно свежо и бодро, сидя во главе стола с мужем, в окружении вишневых пирожных, конфет и букетов роз, перед ней стоял именинный торт с восемью зажженными свечами (по свече на каждое десятилетие) и лежал разноцветный конверт с сертификатом на двухнедельный отпуск на две персоны в отеле в Понтрезине, и довершал все это великолепие витой пирог, который испекли для нее Мириам и Томас.

– За нашу новорожденную! – воскликнул Джино, протянув свою стопку с двумя черточками в сторону матери, и все последовали его примеру, отхлебнули по глотку от своих крепких напитков, тогда как Джино хватило лишь одного глотка до своих двух черточек.

Родители Юлии жили, как и прежде, в своем доме в Фалландене, хотя содержать дом со временем становилось все труднее. Разница в возрасте между отцом и матерью составляла семь лет, и домашний врач отца Юлии уже произнес в разговоре с Мануэлем слова «старческое слабоумие». Старик вставал иногда в пять часов утра и одевался, собираясь на свою юридическую практику в Цюрихе, которая уже двенадцать лет принадлежала другому адвокату. Его жене приходилось тщательно прятать от него ключи от автомашины, чтобы быть уверенной, что он внезапно не уедет. Свои водительские права он обязан был сдать после того, как, будучи уже восьмидесятилетним, поехал на красный свет и столкнулся со стоящим автомобилем.

Юбилярше приходилось, таким образом, не только заботиться об их доме, который для двух стариков был слишком велик, но и об одном из его жильцов, который все больше терял представления о практической жизни. Но если Юлия заводила разговор о переезде, ее родители отвечали одно и то же, что это всегда можно будет сделать, когда придет для этого время. Проспекты квартир и домов престарелых, которые дочь им приносила, каждый раз исчезали, зато все чаще Юлия находила счета на оплату услуг водителей, зубного врача или психотерапевта. «Почему они не могут взять такси?» – спрашивала каждый раз Юлия по телефону, и, когда мать повторяла одни и те же оправдания, отец вмешивался в разговор, утверждая, что это чудовищно дорого. Брат Юлии, Джино, работал инженером-электриком на электростанции в Эндгадине и жил со своей семьей в Цернеце, поэтому вся тяжесть заботы о стариках ложилась на плечи Юлии.

Раньше Юлия представляла себе, что, когда дети вырастут, ее ожидает свобода, она видела в этом некое вознаграждение на старости лет. Вместо этого выходило так, что еще более старые люди, чем она, определяют, что теперь она должна делать. После смерти родителей Мануэля – отец его умер четыре года назад, мать – два года – Юлии пришлось делать уборку во всем доме. Всю работу, которая из-за профессиональной занятости Мануэля и его брата Макса легла на нее и ее невестку, Юлия выполняла ее временами и с невероятным возмущением из-за кучи барахла, которое накопили родители ее мужа в своем довольно просторном доме, на чердаке, в подвале и гараже, и сердце ее отчаянно билось, когда она с треском выбрасывала полки для зонтов, рамы для картин, ящики для обуви, ночные столики и торшеры в контейнеры с мусором перед домом.

Юлия вглядывалась сквозь дымку в дальний конец стола, и вдруг ее охватил ужас – ужас перед временем за пределом восьмидесяти. Таким был дядя Маркус, старший брат ее матери, он пришел один, потому что его жена с болезнью Альцгеймера находится в инвалидном доме и никого уже не узнает, часто даже собственного мужа; а также две сестры ее отца, одна была в разводе, другая овдовела, они жили одиноко в своих пятикомнатных квартирах и скучали, одна в Бургдорфе, другая в Санкт-Галлене, еду им доставляет благотворительный «Спитекс», и они не думают о том, чтобы съехаться, чтобы как-то поддерживать друг друга, или отправиться в дом престарелых, чтобы избавить себя от некоторых забот. Одна уже почти ничего не видит и может самое больше полчаса в день посвящать чтению. Юлия недавно принесла ей переносный радиоприемник с кассетным магнитофоном, чтобы она могла слушать радиопьесы для слепых, но руки тети уже так дрожали, что она была не в состоянии даже вставить кассету в проигрыватель.

Не это ли и ее будущее, эти каменные гости, которые сейчас здесь, за столом, высокими, надтреснутыми голосами обсуждают искусственные суставы и переломы шейки бедра, при этом они вообще не понимают друг друга и смотрят куда-то перед собой, как ее отец сейчас?

– Может быть, нам спеть какую-нибудь песню? – неуверенно и неожиданно для самой себя предложила Юлия.

Беспомощные, удивленные лица окружали ее.

– Какую какую-нибудь? – насмешливо спросил Джино.

– Мама, ты можешь предложить, – сказала Юлия, и, к ее удивлению, мать красивым, звонким голосом затянула: «Я часто в круге жизни…», и песню тут же подхватили ее брат и обе тетки: «В душистой траве отдыхал…», а когда дошло до припева, запел даже ее муж вместе со всеми, неуместно и на одну терцию ниже: «И все будет вновь хорошо…».

Ни Юлия, ни Мануэль, ни Джино, ни Летиция не знали этот текст и эту мелодию наизусть, они подпевали без слов и слушали с удивлением, на какую красоту была еще способна эта группка седовласых людей; им показалось, что кто-то ударил волшебной палочкой по скале – и из нее вдруг забил чистый родник.

Когда молодежь вернулась с мини-гольфа, то застыла тихо перед высокими окнами дома, вглядываясь в окутанный туманом зал, откуда лилась песня: «Мы вместе сидим так уютно, и души любовью полны…».

– Этого быть не может, – сказала Ладина, – они еще поют.

– Во всяком случае, у них это хорошо получается, – добавила Мириам.

Анна ощутила комок в горле. Она почувствовала себя ужасно неловко на этом празднике дня рождения. Дед Томаса, когда ее ему представили, приветствовал ее такими словами: «Ага, скоро будет правнук?», на что Юлия дала наполовину понимающий, наполовину упрекающий комментарий: «Ну, ну, папа!»

Анне не доводилась переживать подобные праздники, из прародителей она знала только мать своей матери, но та пребывала в постоянной ссоре со своей дочерью до конца жизни.

Когда все сидели за столом, Анна подумала, что в этой семье вряд ли нашлось бы три человека, связанных дружбой, если бы у них был выбор.

Мануэль и Юлия с сегодняшнего дня стали обращаться к ней на «ты», но мысль, что теперь она станет членом этого сообщества, привела девушку в ужас. И эти старики, чего они еще хотят, кроме правнуков? Вот они сидят здесь, кандидаты в покойники, и поют песню как свое последнее желание: «Ах, если бы вечно так было!» Вот все, чего они хотят, чтобы просто все было так вечно. Они желают невозможного, на два голоса, невозможного и жуткого. Когда они пели дальше: «Но так не останется вечно под этой неверной луной», обе кузины захихикали. «Слава Богу!» – сказала одна другой. Но Анна опять почувствовала комок в горле и не могла понять, почему песни так ее трогают. Тут ей закивала сквозь оконное стекло бабушка Томаса, счастливая, раскрасневшаяся, как роза, юбилярша.

«Как хорошо, что мне пришла в голову идея спеть песню», – подумала Юлия.

«Я надеюсь, что они уже не затянут третью», – подумал Джино.

Когда родственники вскоре собрались прощаться, Мануэль обратился к Анне: «Кстати, у нас есть твой номер телефона?»

21

«Нет, это не моя мать».

Мануэль стоял с Анной у окна в своем кабинет. Вчера вечером он позвонил ей и спросил, не найдется ли у нее случайно времени ненадолго заглянуть к нему после полудня, он хотел бы ее кое о чем спросить. Несколько раз он пробормотал про себя это предложение, чтобы придать ему по телефону как можно большую легкость. Очевидно, это ему удалось, так как Анна откликнулась на это без лишних вопросов и вскоре после двенадцати появилась у него.

Они расположились на стульях для пациентов перед письменным столом Мануэля, и он расспросил девушку о состоянии здоровья и выразил желание узнать, у какого врача она наблюдается и все ли в порядке с течением беременности, еще раз предложил свою помощь на тот случай, если она примет другое решение. Свою речь Мануэль заготовил заранее, чтобы эта встреча не показалась подозрительной ни его сыну, ни тем более Юлии и прошла под знаком его отеческой заботы.

Анна немного опасалась этой встречи, но затем нашла правильным и необходимым определить свою позицию перед будущим свекром. Во время празднования дня рождения для этого разговора не нашлось времени, но, исходя из всего, услышанного от Томаса, Анна пришла к Мануэлю с мыслью, что тот снова попытается склонить ее к аборту, и в своих мыслях еще раз проиграла ту сцену, которую репетировала с Мириам. Анну удивило, что Мануэль всего лишь спросил, хорошо ли она обдумала свое решение, на что девушка ответила, что ее положение, конечно, можно долго обдумывать, но все решает все-таки чувство.

– Я надеюсь, что твое чувство тебя не обманывает, – улыбнулся ей Мануэль.

– Я тоже надеюсь, – сказала Анна.

Она пыталась по возможности избегать прямого обращения, поскольку говорить «ты» этому человеку ей не хотелось.

Затем Мануэль засмеялся почти по-мальчишески и сказал, что недавно при разборе историй болезни своих пациентов ему в руки попала одна фотография, полученная им когда-то от женщины, которой он очень помог, и эта женщина ему сразу же напомнила о ней. Он встал, взял со своего письменного стола фотографию и протянул ее Анне с вопросом, не ее ли это мать, быть может, даже с маленькой Анной на руках.

Анна тоже встала, сделала шаг к окну с фотографией в руках и затем произнесла спасительное предложение:

– Нет, это не моя мать.

Мануэль был потрясен – потрясен, как тогда, когда он после долгого подъема при свете полной луны достиг вершины Монблана и в это мгновение взошло солнце.

Ему захотелось закричать, подпрыгнуть, пуститься в пляс, как безумному, от благодарности. Вместо этого он только улыбнулся и произнес:

– Нет? Значит, это просто совпадение.

– Тем не менее какое странное совпадение, – усмехнулась Анна, – это моя тетя.

Эти слова отдались шумом бури в ушах Мануэля. В его глазах потемнело. Он присел на стол и схватился руками за его края.

– Ваша тетя? – спросил он почти беззвучно.

– Да, сестра моей матери. И ребенок – это моя кузина.

Мануэль вцепился в стол. Он понимал, что не должен терять нить нормального разговора.

– Как ее зовут? – спросил он.

– Мануэла.

Говори дальше, сказал себе Мануэль, продолжай говорить дальше.

– И вы их знаете, я имею в виду, вы с ними в контакте?

Анна засмеялась:

– Мы же перешли на «ты», так ведь?

Мануэль кивнул и сделал извиняющийся жест.

– Конечно, я их знаю. Хотя контактов у меня осталось немного, – рассказала Анна. – Тетя Моника лет десять назад вышла замуж за дипломата, теперь она живет в Вашингтоне, Мануэла там учится в университете. Изучает, кажется, социологию.

Штормовой ветер несколько утих. Небольшое облегчение. Во всяком случае, они довольно далеко обе. Говори дальше, Мануэль, приказал он себе, говори дальше и как можно естественней!

– Как ее звали, напомни еще раз, твою тетю?

– Фукс. Тогда. Теперь ее зовут Бек.

– Да, верно. Фукс. Ева Фукс.

– Нет, Моника. Моника Фукс. Что с ней было, чем ты ей помог? – Теперь в Анне проснулось любопытство.

Мануэль испугался. Ложь сразу обернулась местью.

– Я… ммм… я считаю, это должно оставаться врачебной тайной…

Спасся.

– Ясно, пусть так. Я же могу сама спросить ее. – Анна засмеялась: – Она, конечно, удивится.

Внимание, Мануэль, ты должен этому воспрепятствовать! Не надо бы ее удивлять. Но как теперь это сделать? Он только что почувствовал себя спасенным – и вот снова попал в западню. Он не находил никакого другого пути, кроме прямого.

– Анна, – сказал он с глубоким вздохом, – у меня есть к тебе просьба.

Анна вернула ему фото, села и посмотрела на него.

Мануэль в свою очередь тоже сел:

– Было бы лучше, если бы ты ничего не рассказывала своей тете.

– Вот как?

– Да. Мне это довольно трудно объяснить, но я просто прошу тебя об этом.

Анна была удивлена. Из авторитетного доктора Риттера Мануэль неожиданно превратился в просителя, подавленно сидевшего перед ней.

– Хорошо, если ты так хочешь…

– Я действительно так хочу. И я еще бы тебя попросил, чтобы ты ничего не говорила об этом ни Томасу, ни моей жене.

Анна понимала все меньше.

– Значит, тетя Моника когда-то была твоей пациенткой?

– Да. Пожалуйста…

– Значит, это что-то вроде тайны, которую мы вместе должны хранить?

– Не совсем так. Просто это должно остаться между нами.

– Но почему все же?

Как Мануэль уже говорил, он не может сейчас ей все объяснить, но для него было бы лучше, если она все будет держать в тайне.

Она попытается это сделать, сказала Анна, глядя себе под ноги, хотя ей бы не хотелось иметь никаких тайн от Томаса.

– Пожалуйста, – повторил Мануэль, и девушке вдруг показалось, что в его глазах угнездился страх.

Анна шла, после того как она покинула кабинет Мануэля, пешком вниз с Цюрихской горы в город, чтобы дойти до театрального училища. Она должна двигаться размеренно и не спеша, как советовала ей ее гинеколог.

Этот разговор девушку взволновал. Его предметом вовсе не был вопрос о том, оставит ли она ребенка или ей придется сделать аборт, разговор об этом пошел совсем не так, как в импровизированной сцене с Мириам: Мануэль, очевидно, с пониманием отнесся к ее решению. Это было, несомненно, связано с определенной установкой Томаса. Он отказался от своей стажировки в Мексике и переговорил со своим коллегой в Тесине, и тот воспользовался открывшейся возможностью поехать в Мексику, а Томас теперь будет четыре месяца заниматься каштановыми деревьями в долине Маджа. Мать уже предложила ему пройти краткий курс итальянского языка.

Но они еще не решили, хотят ли они пожениться. С этим не спешили ни он, ни она. Но остаться вместе они хотели, и это было главное. Анна не собиралась стать матерью-одиночкой.

Она прошла мимо университета и повернула к парку Рехберга позади Высшей музыкальной школы, к разбитому на террасы, ухоженному саду со старым фонтаном, цветочными клумбами и деревьями с подпорками возле известняковой стены.

На скамейке в тени было свободно одно место, рядом со студенткой, которая читала книгу и делала в ней пометки карандашом.

Анна села и стала смотреть на линию горизонта над городом, над цепью Ютлиберга, над которой спокойно тянулось большое летнее облако в форме черепахи.

Ей вдруг стало немного не по себе.

Она достала из своего маленького рюкзака фляжку и выпила из нее глоток воды.

На той встрече, как ей стало уже ясно, речь шла единственно об этом фото – о фото, на котором странным образом была изображена сестра ее матери со своей единственной дочерью. Ее тетя Моника, оказывается, была пациенткой Мануэля. Это могло быть случайностью, в общем-то ничего необычного.

Необычным было то, что Мануэль так долго хранил у себя это фото. Это казалось для него очень важным, настолько важным, что его руки слегка дрожали, когда он держал его – Анна не могла не заметить этого, – настолько важным, что он сделал из этого тайну.

Тогда речь здесь может идти разве что о любовной истории. Любовной истории между Мануэлем и ее теткой Моникой, любовной истории, о которой его семья ничего не знает и знать не должна. Анна улыбнулась этим своим мыслям и вспомнила о праздновании дня рождения два дня назад, этом апофеозе семейной гармонии, в зале загородного ресторана. Тетя Моника всегда ей нравилась, и Анна вполне могла понять, что та, будучи молодой женщиной, могла очаровать не только Мануэля, но и вообще любого мужчину. Как и ее мать, она воспитывала свою дочь одна, и два или три раза, когда она была еще маленькой, они вместе ездили на каникулы на юг Франции, где у друга тети Моники был свой дом. Потом сестры рассорились друг с другом, и чем дольше Анна раздумывала об этом, тем вероятней казалось ей, что тогда этот друг Моники положил глаз на ее мать.

Они виделись потом разве что только на Рождество у бабушки, и тетя Моника звонила Анне где-то за месяц до этого, чтобы спросить, что она любит читать или какую музыку ей нравится слушать, и дарила ей потом книгу или диск, которые могли прийтись ей по вкусу.

Анна жалела, что ей нельзя было больше поехать на каникулы с Мануэлой, и у нее навсегда осталось чувство, что в семье у тети Моники находиться лучше и приятней, чем у нее дома. И когда та вышла замуж за дипломата, она жила сначала в Стокгольме, потом в Лондоне и, наконец, в Вашингтоне, и Анна завидовала своей кузине, что у той есть возможность увидеть мир. Она видела ее в последний раз на похоронах своей матери, Моника еще пригласила ее посетить Америку, но тогда у Анны на это как-то не хватило сил.

Мануэль и тетя Моника тайная любовная пара – это открытие начинало Анну все более занимать.

Но почему Мануэль решил именно ее посвятить в свою тайну?

Зазвонил мобильник, и студентка рядом с Анной так долго не откликалась на звонок, что до той наконец дошло, что это звонят ей.

Это был Мануэль, который хотел сообщить Анне, что он еще кое-что забыл. Естественно, он был бы ей очень благодарен, если она и Мириам ничего не скажет об этом фото.

– О’кей, – усмехнулась Анна, – само собой.

Мануэль рассыпался в благодарностях, и Анна все еще разглядывала это далекое облако. Черепаха тем временем обратилась в змею. Все это начинало приводить Анну в смущение. Мануэль сделал ее, неважно по какой причине, соучастницей какой-то большой лжи, и теперь она должна стать укрывательницей. И она должна с этим согласиться. Хорошо, не говорить ничего – это еще не обязательно значило лгать, но это уже был первый шаг в эту сторону. Если Томас ее спросит, что она делала сегодня, она ничего не должна говорить о встрече с Мануэлем. Конечно, она ему ничего не успела сказать, так как они ни вчера вечером, ни сегодня утром еще не виделись. Она не должна ничего говорить об этом и Мириам, так же как и Юлии. Ее тетя Моника, таким образом, была вовлечена в заговор молчания.

И Мануэла?

Лицо Анны озарила улыбка.

О Мануэле доктор не сказал ни слова.

22

«Мам, а почему меня зовут Мануэла?» Вопрос дочери застал Монику врасплох.

Она сидела в кабинете на первом этаже их дома в Вашингтоне на Гарфильд-стрит за своим компьютером и искала в Интернете кемпинги в окрестностях горы Св. Елены. Ей захотелось подарить Рихарду, ее мужу, которому летом исполнится шестьдесят четыре, восхождение на этот вулкан, которым он все время интересовался. Самый высокий кемпинг находился на тысячу метров ниже края кратера, Рихард был хорошим альпинистом, и пути восхождения были охарактеризованы как не представляющие трудности, так что, несомненно, это будет захватывающее переживание – рано утром выйти из кемпинга и взобраться на эту легендарную вершину. Как раз Моника увидела, что в парк будет допускаться только ограниченное число туристов, так что надо поторопиться с заказом. Рихард должен утром вернуться из Нью-Йорка, она собиралась обсудить с ним детали путешествия.

И тут в открытом дверном проеме, почти целиком его заполнив, появилась ее дочь. Она была на голову выше матери и более чем массивна. До замужества Моники Мануэла была, что называется, сердечная девушка, уже тогда высокая, но стройная, и таковой оставалась в первое время в Стокгольме. Только после переезда в Лондон, когда ей исполнилось пятнадцать, она начала медленно накапливать жир, ей пришлось перешивать брюки и юбки, чтобы затем в Вашингтоне обрести фигуру толкательницы ядра, впрочем, спортом она вовсе не интересовалась. Теперь ей пришлось одеваться в магазинах для сверхбольших размеров, в которых здесь не было недостатка, и Монике было больно смотреть на свою дочь. Она никак не могла этого понять. Она всегда обращала внимание на сбалансированное питание и даже за рубежом высоко ценила бюхнеровские растительные мюсли, пока все шло хорошо, но как только она заметила, что Мануэла растет не только в высоту, но и вширь, ее завтрак был ограничен хрустящими хлебцами с маргарином, но единственным следствием этого стало то, что Мануэла на школьных переменах с еще большей жадностью начала поглощать горячие пышки, пончики и даже гигантские бургеры. Америка вовсе не была страной, призывающей быть стройным, и Моника питала отвращение к культу гигантизма, который здесь проявлялся на каждом шагу. Соединенные Штаты были империей объединенных ожиревших гигантов, и ее дочь была обитательницей этой империи.

Теперь Мануэла стояла в дверях, с набитым ртом и с надкушенной конфетой в руке.

– Почему ты об этом спрашиваешь? Тебе не нравится твое имя? – Моника попыталась выиграть немного времени.

– Почему же, нравится, я просто хочу знать, почему ты его выбрала. – И Моника почувствовала, как забилось ее сердце.

– Ах, знаешь, тогда называли всех новорожденных девочек Сандра, Барбара или Даниэла, и, поскольку ты прежде всего моя дочь, я выбрала тебе имя, которое, как и мое, начинается на «М» и заканчивается на «а», и, конечно, оно мне нравится.

– О’кей, мама.

Мануэла сунула в рот вторую половинку конфеты и развернулась.

– Что ты собираешься делать сегодня вечером? – спросила Моника.

– Я должна послать еще несколько мейлов, – сказала Мануэла, – и потом я хочу посмотреть шоу Леттермана. Будешь смотреть со мной?

– Может быть. Кто там будет гостем?

– Майкл Мур.

– Тогда я посмотрю тоже.

Мануэла стала спускаться по лестнице вниз, вдруг она обернулась и крикнула своей матери:

– Анна из Швейцарии прислала письмо по электронке, она шлет тебе привет.

– Спасибо, передай и ей тоже!

– Она беременна!

Это известие пришло уже с нижней ступеньки лестницы.

Моника тут же поднялась и подошла к лестнице:

– Что ты сказала?

Мануэла повернулась к ней:

– Анна беременна.

– Ах, вот как? Она этого хотела?

Мануэла пожала плечами, скрестила руки на перилах лестницы и оперлась на них головой:

– Почему ты мне никогда не говорила, кто мой отец?

Моника вздохнула.

Это было уже не в первый раз, когда ее дочь задавала ей этот вопрос, и уже не в первый раз она с трудом находила ответ. Когда с этим врачом в Цюрихе Моника исполнила свое заветное желание, она представляла себе все гораздо проще. Тогда у нее перед глазами был только ребенок, такой же, какого некоторые из ее подруг держали на руках с озаренным улыбкой лицом, и ее мечта самой прижать к груди своего ребенка стала неудержимой страстью – своего ребенка, на головке которого со временем будут виться локоны, и она будет читать ему «Пеппи Длинныйчулок», ребенка, который обязательно будет девочкой, с веселостью пуделя резвящейся в ее маленьком доме.

Эти расчеты не оправдались.

Уже в детском саду Мануэла спросила, есть ли у нее папа, и, получив ответ, что не у всех детей есть папы, спросила, почему именно у нее его нет. Он еще до того, как она родилась, уехал далеко и больше уже не вернулся, и она даже не знает, где он живет, сказала тогда дочери Моника.

Этой версии она долго придерживалась, и, когда Мануэла подросла, она рассказала ей о празднике, на котором она танцевала с незнакомым мужчиной, которого потом пригласила к себе домой, а на следующее утро он исчез, не назвав своего имени и не оставив адреса, она потом спрашивала многих знакомых, которые были на этой вечеринке, но никто его не запомнил, и он больше не появлялся.

– Тебе хотя бы та ночь понравилась? – не без ехидства спросила Мануэла.

– О да, – ответила мать, – это было великолепно.

И когда она – неожиданно для самой себя – влюбилась в Рихарда, с которым познакомилась на промышленном конгрессе, где была переводчицей, и когда он – опять-таки неожиданно для нее – тоже в нее влюбился и они решили пожениться, она сказала Мануэле: «Теперь у тебя есть папа». Но Мануэла не решалась называть Рихарда папой, она обходилась, как и ее мать, когда говорила с ним или о нем, его уменьшительным именем, Ричи. Рихард был старше Моники на несколько лет, был в разводе, имел двух сыновей и был вовсе не испуган, когда она ему сообщила, что у нее есть дочь.

Рихард тогда даже признался, что он всегда хотел иметь дочь и он рад, что теперь она у него появилась.

Но дальнейшие отношения с подрастающей Мануэлой быстро отрезвили Рихарда. Девочка заставляла его постоянно чувствовать, что он не ее отец, в разговоре с подругами называла его любовником своей матери; когда та об этом узнала, она пришла в ярость. Она замужем за Рихардом, он ей не любовник, а законный муж, и разве Мануэла не замечает, что она многим ему обязана? Подобные словопрения заканчивались заявлением Мануэлы, что лучше бы она осталась в Базеле со своими подругами, с которыми ей было хорошо, чем каждые четыре года переезжать в другой город, черт знает куда, и там ходить в проклятую немецкую школу, полную детей других кочевников, с которыми не имеет смысла заводить дружбу, поскольку они все здесь временно. И что еще более обидело Монику, это заявление: «Лучше бы ты тогда сделала аборт».

Потом Мануэла начала обжираться, расплываясь все больше и больше; любому было ясно, что она несчастна. И было невозможно рядом с несчастливой дочерью самой быть счастливой. Самым приятным для них было то время, когда супруги оставались одни, а Мануэла была вместе со школой на экскурсии или в кемпинге. Моника была занята на полставки в секретариате посольства, где Рихард работал атташе по экономическим вопросам. Оба они втайне надеялись, что Мануэла продолжит изучать социологию в каком-нибудь университете в другом городе Америки, но Мануэла не только предпочла остаться в Вашингтоне, где она хотела учиться в Хаббардском университете, в котором преподавали почти одни черные доценты, но и продолжала дальше жить с ними на Гарфильд-стрит, а не в студенческом общежитии рядом с кампусом. Так ей удобнее, заявила она.

И вот она стоит внизу на лестнице и снова задает все тот же вопрос, точно зная, что она опять не получит на него ответа.

Эта жирная глыба, подумала мать, я готова ее убить. И затем она произнесла как можно спокойнее те слова, которые уже повторяла бесконечное число раз:

– Я сама этого не знаю.

– Но я хочу это знать.

– Ты знаешь, что я этого не знаю. И что тебе это даст, если ты это узнаешь?

– Я не знаю. Но это мое право как человека.

– Есть более важные права человека, – сказала Моника раздраженно.

Вот змея, подумала Мануэла, я готова ее убить. И затем она повернула голову немного набок, посмотрела матери прямо в глаза и заявила: «Моего отца, случайно, зовут не Мануэль Риттер?»

В ушах у Моники зазвенело, как будто это имя многократным эхом отозвалось, отразившись от незримого купола невидимого собора. Она обхватила руками верхнюю опору перил, молча повернулась к окну, глядя вниз на освещенную улицу со щитом-указателем: «КОНЕЦ УЛИЦЫ – ДАЛЬШЕ ТУПИК».

23

– Всех благ, Мануэла, – сказала Анна, – я буду ждать тебя здесь.

И она села на скамейку на автобусной остановке, в это время Мануэла подходила к новому зданию с табличкой, на которой можно было прочитать, что здесь ведут прием доктор Эдуард Швеглер, дерматолог и венеролог, доктор Стефан Цильман, уролог, и доктор Мануэль Риттер, отоларинголог. Было около семнадцати часов.

– So you are a tourist?[10] – спросила фрау Вайбель, ассистентка Мануэля.

Мануэла кивнула.

– I must see, if the doctor has still time[11], – сказала фрау Вайбель и попросила девушку заполнить бланк с персональными данными.

Она записалась под фамилией своего отчима – Бек, имя – Нела, и назвала адрес в Цюрихе – отель «Рютли». Затем Мануэла прошла в комнату ожидания и села, держа ладонь у левого уха. Шла середина июля. Мануэла удивлялась такой жаре. На ней были только тонкая розовая блузка и светлые льняные брюки, но она сильно вспотела. Каждый врачебный кабинет в Америке имеет обязательно кондиционер.

Два месяца назад ее кузина Анна послала ей мейл, где рассказала всю историю с фото и спросила ее, может ли она себе представить, почему встреча с доктором Мануэлем Риттером была такой важной для ее матери, зачем она тогда послала ему это свое фото с дочерью. Она не забыла еще передать просьбу Мануэля, чтобы она, Анна, ничего об этом не рассказывала тете Монике.

Мануэле сразу стало ясно, что это именно тот след, который ведет к ее отцу. Это был тяжелый вечер с ее матерью, Мануэла была возмущена, что ее столько лет обманывали, и Моника пыталась объяснить дочери, что она обещала этому мужчине исчезнуть из его жизни и избегать всего, что могло бы создать трудности для его жизни – в конце концов, у него же была семья.

Семья? Его сын теперь друг Анны и отец ее ребенка. Это известие потрясло Монику, ведь это делало встречу с семьей Мануэля почти неизбежной. Напрасно мать пыталась добиться сочувствия к себе.

Может ли она себе представить, как себя чувствуешь, если просто ничего не получается с мужчинами?

Конечно, может, для этого ей достаточно посмотреть на себя в зеркало!

Она нашла единственный способ решить свою проблему.

Решить, сказала себе Мануэла, хотя решением это вряд ли можно назвать, уже тогда должно было быть ясно, что это приведет только к новым проблемам, причем очень серьезным.

Это были бесконечные разговоры, полные упреков, которые длились до утра, и слова и фразы, которыми можно было бы смягчить разлад, так и не были найдены.

Мануэла была еще более возмущена, когда на следующий день она узнала, что Рихарду была известна история ее появления на свет.

Значит, всю жизнь с ней обращались как с маленьким ребенком.

– Меня обманывали, – сказала она, – обманывали, really. Shit.

Когда Мануэла вскоре заявила о своем плане отправиться в Швейцарию, чтобы найти своего отца, Моника при поддержке Рихарда стала ее настоятельно уговаривать не делать этого, ибо таким образом она может разрушить чужую жизнь. Но Мануэла показала ей уже купленный билет и сказала, что ей никто не может воспрепятствовать и им самим стоит подумать о том, не разрушили ли они, возможно, ее жизнь этой ложью, а каждый ребенок имеет право знать своих родителей.

– И когда ты познакомишься с твоим отцом, что будет дальше? – спросила Моника.

– Дальше? Я этого пока не знаю, – ответила Мануэла, – но это будет лучше, чем если бы я его вообще не знала.

И вот теперь ее отделяет от отца только дверь или стена, и она почувствовала себя вдруг ребенком, который стоит перед возможностью сделать что-то запретное. Быть может, это действительно повлечет за собой неприятные последствия для ее отца, ведь до сих пор ее существование оставалось тайной. То, что она собирается сделать, похоже на разоблачение. Мануэла заколебалась – не следует ли ей сейчас поспешно уйти? Но тут она вспомнила о тех многочисленных моментах, когда в ее жизни так не хватало отца, и она сказала себе, нет, уже не может быть пути назад, эта встреча должна обязательно состояться.

Тем временем доктор Риттер занимался своим последним пациентом, это был молодой человек, который после посещения дискотеки почувствовал резкое снижение слуха, ему Мануэль прописал лекарство, улучшающее кровообращение, хотя, исходя из новейших американских исследований, его действие не приводит к значительному улучшению. Но парень успокоился, узнав, что можно обойтись приемом таблеток. Кроме этого, Мануэль предупредил его, что ему следует обязательно вставлять в уши затычки при новом посещении дискотеки и вообще при громкой музыке, и вручил ему две упаковки этих затычек бесплатно, подчеркнув, что это профилактическая акция одной крупной страховой компании.

Когда фрау Вайгель спросила доктора по телефону, не примет ли он еще американскую туристку с острой болью в ухе, Мануэль сказал, что он ее посмотрит, и проводил пациента с ослабленным слухом, после того как тот с благодарностью принял ушные затычки.

Стук молоточков в ушах Мануэля усиливался. Он появлялся периодически через короткие промежутки и сегодня был особенно невыносим. Обычно эта волна шума рассеивалась через какое-то время, поэтому Мануэль решил немного подождать. Он даже надеялся, что это совсем пройдет, когда он удостоверился, что Анна не его дочь. Он тогда почувствовал значительное облегчение, но в то же время ему стало ясно, что клякса в его чистовой тетради от этого не исчезла, напротив, он показал ее Анне, и теперь она будет знать нечто, что не положено знать его семье. В чем здесь, собственно, дело, девушка, конечно, вряд ли догадывается, но она же понимает, что это нечто такое, что Мануэлю хотелось бы скрыть, и это уже достаточно скверно.

Он смотрел на репродукцию картины Ходлера на стене, где вершина Монблана поднималась из облаков над Женевским озером. Однажды он стоял на этой вершине в ясных лучах рассветного солнца, и он бы многое сейчас отдал за тот радостный миг, в последнее время он чувствовал себя только под завесой облаков. Мануэла успокаивало, когда он с полузакрытыми глазами погружался в синеватую белизну горной вершины. Он не помнил, как долго он вглядывался в картину, но биение в его ухе стало тише.

И тем более он испугался, когда в дверь трижды постучали. Он вздохнул. Значит, это не прошло. Мануэль знал, что бессмысленно говорить «Войдите!», но он встал, вдруг вспомнив, что еще один пациент ожидает в приемной.

К его изумлению, прямо перед его дверью стояла какая-то огромная курица, которая как раз поднимала руку, чтобы постучать еще раз.

– Sorry, – сказала она и поспешила опустить руку, – I didn’t see your assistent anymore, and I just wanted to make sure you» re still here[12].

– Come in, please[13], – сказал доктор Риттер и указал на стул для посетителей.

Мануэла села и посмотрела на доктора, и она не могла не отметить, что он ей сразу понравился. Девушка вдруг растеряла все слова, которые собиралась сказать.

– So, you are American?[14] – спросил доктор Рихтер и тоже сел.

Мануэла молча кивнула.

– From which part of the States?[15] – спросил он дальше.

– Washington D. C.[16], – еле слышно произнесла Мануэла.

Доктор Риттер улыбнулся:

– Oh, from the capital. And what’s your problem?[17]

– Actually, we can speak German[18], – сказала Мануэла. Хотя она уже давно живет в Америке, но она швейцарка.

Ага, произнес доктор Риттер с некоторым удивлением, хорошо, и в чем же все-таки ее проблема?

Мануэла достала из сумочки фотографию, на которой она изображена ребенком у матери на руках. Ее мать рассылала такие открытки как приглашения на дни рождения. Мануэла перед отъездом вытащила ее из альбома, и вот теперь она протягивает ее Мануэлю.

– Вам ведь известно это фото, – сказала девушка.

Мануэль посмотрел на фото и посмотрел на Мануэлу.

Он хотел было сказать что-то, но голосовые связки не повиновались ему. Мануэла смотрела то на отца, то снова на фото, она тоже хотела что-то сказать, но язык не слушался ее.

И потом вдруг она наклонилась вперед, спрятала лицо в ладони, и ее охватил плач, какого с ней никогда еще не случалось. Слезы лились ручьем, как будто у нее внутри начал таять ледник, она рыдала, она ревела, она скулила жалобно, она визжала. Мануэль склонился над столом и коснулся руками плеч девушки, пытаясь нежно их погладить.

Он никак не мог себе вообразить, что этот огромный ребенок может быть его дочерью. Он вспомнил, что когда думал о ней, то представлял себе ее стройным, гибким, милым существом, он был не в состоянии отделить девочку от очаровательного образа ее матери.

Сколько минут пролетело за это время? Вдруг зазвонил телефон, Мануэль не стал снимать трубку, Мануэла снова выпрямилась внезапно, попросила носовой платок, и Мануэль протянул ей пачку бумажных салфеток, она вытаскивала их одну за другой, чтобы вытереть глаза, высморкаться, промокнуть щеки, комкала их и складывала на стол, откуда Мануэль бережно их подбирал и выбрасывал в корзину для бумаг.

– Sorry, – сказала она, – I’m so happy, but it hurts[19], я хочу сказать, что это больно, но я счастлива. А вы?

– Я, я… тронут, – пробормотал Мануэль. – Как чувствует себя ваша мать?

– Хорошо. Она ни за что не хотела, чтобы я с вами встретилась. Ни за что. Она вам это обещала, – говорила она. – Но я вам ничего не обещала.

– И зачем вы меня искали? – спросил Мануэль.

Не было ли тихого упрека в его голосе?

– Я хотела знать, кто мой отец.

– И теперь?

Мануэла пожала плечами:

– Может быть, нам надо вместе пойти поужинать, и вы расспросите меня, чем я занимаюсь и как я прожила все эти годы.

– Проблема в том, что моя семья ничего о вас не знает, – вздохнул Мануэль.

– Кроме Анны.

– Анна пока еще не член нашей семьи. Вы от нее узнали, что она была у меня?

Мануэла кивнула.

– До остального я сама догадалась, – добавила она. – Моей матери пришлось признаться. Но она стойко держалась целых двадцать два года. Я могла бы ее уважать за это, если бы это не было по отношению ко мне обманом.

– А Томас?

– Томас сейчас в Тессине, мне сказала Анна. Он меня не видел, и я думаю, она ему до сих пор ничего не говорила об этой истории.

Мануэль глубоко вздохнул:

– К счастью.

Мануэль поднялся, Мануэла тоже.

Она обошла вокруг стола и встала перед ним. Она оказалась немного выше его, ему пришлось смотреть на нее снизу вверх, и он чувствовал запах ее пота, который проступал полукружиями у нее под мышками.

– Это все же вовсе не счастье, – сказала девушка, – если кто-то не знает чего-то, что ему следовало бы знать.

– Иногда да, – согласился Мануэль. – Как долго вы пробудете в Швейцарии?

– Три недели.

Мануэль вздохнул:

– Я был бы рад, если бы вы не искали никаких контактов с моей семьей.

– С твоей семьей? – спросила Мануэла. – И кем тогда буду я?

24

Юлия сидела за чашкой чая из альпийских трав в своей загородной квартире в Понтрезине и смотрела на огонь, который она разожгла в камине. С началом летних каникул она одна приехала сюда на несколько дней, Мануэль должен был появиться вслед за ней на следующей неделе.

Сегодня она совершила прогулку в Розегскую долину и хотела было пройти еще немного до таверны Коаца, но дорога была перекрыта, так как несколько дней назад на долину обрушилась грязевая лавина, похоронившая под собой случайную туристку. Это известие испугало Юлию, это произошло явно не из-за дождя или бури, а именно в такой же день, как сегодня, солнечный и ясный. Горы уже изнемогают от своего собственного груза.

Уже по пути в долину Юлию удивило, как сверх обычной меры разлился ручей. Значит, там, на горных вершинах, начали таять ледники. Вдруг она увидела между ручьем и дорожной обочиной серну, которая без остановки крутилась на месте. Юлия стала наблюдать за чутким животным, но тут подъехал лесник на машине и указал ей из-за ветрового стекла, что ей следует уйти отсюда. Она, тем не менее, продолжала стоять и спросила его, не является ли больным это животное. Это животное ослепло, сказал лесник, доставая ружье с заднего сиденья. Несколько позже Юлия услышала сухой звук выстрела. Когда на обратном пути она проходила мимо этого места, то заметила на траве следы крови. Спустившись ниже, она увидела три конные упряжки с русскими, в руках у которых были бокалы с шампанским; они весело провозгласили тост за ее здоровье. После падения «железного занавеса» они снова вернулись в Энгадин, эти русские. Прежде, при царе, это были дворяне, а сегодня это были богатые новые русские. По дороге в Сан-Мориц они сидели в купе первого класса ретороманской железной дороги с ноутбуками на откидных столиках и смотрели в наушниках вместе со своими детьми брутальные гангстерские фильмы, пока мимо них проносились еловые леса долины Альбула.

Все меняется. Овечья гора, у подножия которой располагалась Понтрезина, в результате медленного таяния ледников считалась настолько опасной, что в последние годы именно над загородным домом Юлии возвели гигантскую защитную стену, земляной вал, который должен был быть достаточно надежным, чтобы выдержать вероятное обрушение горной породы. Юлия хорошо запомнила свой страх, охвативший ее, когда она в первой же информационной брошюре нашла, что и ее дом находится в окрашенной красным цветом и обозначенной буквой «А» зоне опасности.

Лиственничные поленья, которые сейчас потрескивали в камине, были остатками тех деревьев, которые были вырублены в связи со строительными работами. Среди них было и самое старое дерево в этой деревне, стопятидесятилетняя величественная лиственница, которую однажды они с Мануэлем пытались обнять, ствол был так широк, что кончики их пальцев едва коснулись друг друга.

Томас, пожалуй, сделал правильный выбор. Он уже вторую неделю в долине Маджа занимался каштановыми деревьями, и это ему очень нравилось, как он сообщил об этом по телефону. Его итальянский мог бы быть лучше, но это уже зависело не от ее уроков, а только от него самого. Юлия была рада, что он не поехал в Мексику. И то, что Анна решила выносить ребенка, было единственно правильным решением. У Томаса была возможность во время этой практики на выходные наезжать в Цюрих, и сейчас он старался найти загородную квартиру в Чевио или в Каверньо, чтобы Анна тоже могла какое-то время проводить в Тессине. Анна со своей стороны искала в Цюрихе подходящую по цене квартиру для себя и для Томаса, которая была бы свободна не позднее, чем родится ребенок.

Юлия с радостью ожидала рождения внука или внучки. Она обещала Анне, что один день в неделю будет заниматься ребенком. Ее немного расстраивало, что Анна собиралась отдать малыша в детские ясли, чтобы иметь возможность продолжать учебу. И Томас, и Анна – оба они договорились, как только станет известно расписание занятий на зимний семестр, они составят для себя точный недельный план, и тогда у каждого из них будет свой день для ребенка, и если еще и Юлия возьмет один день на себя, тогда на ясли придутся только два дня. Несмотря на это, для ребенка первый год его жизни окажется трудным, и это не нравилось Юлии. Дети в этот период нуждаются прежде всего в покое и порядке, в этом она была убеждена. С другой стороны, она восхищалась решимостью Анны сохранить ребенка, хотя многое говорило против этого.

Мириам. Она уже закончила свою учебу в школе актера и могла уже в августе начать репетиции пьесы Фоссе в театре «Шифбау». Счастливый случай. Режиссер, который должен был ставить эту пьесу, почему-то от нее отказался, и тогда директор театра посмотрел постановку Бюхнера. Мириам получила шанс. В случае успеха перед ней, несомненно, откроются и другие двери. В настоящий момент она была с Сандрой, своей школьной подругой, по дороге в Нордкап в Норвегии, это путешествие Мануэль подарил дочери после защиты диплома. Вместе с подругой. Не с каким-нибудь другом. Юлия порой задавалась вопросом: неужели ее дочери больше нравятся женщины, а не мужчины? И что? Что же будет дальше?

Юлия подвинула кочергой откатившееся в сторону тлеющее полено в огонь.

Дальше? Дальше может быть примерно так. Ей самой это не было абсолютно чуждым. Однажды в гостях среди друзей одна дама, вообще-то тоже замужняя, при прощании обняла ее крепко и, воспользовавшись этим поводом, просунула свой язык в ее ушную раковину, прошептав, что, если у нее вдруг появятся проблемы с мужем, пусть она обратится к ней. Смятение, которое Юлия ощутила при этом поцелуе, долго ее не отпускало, но посетить эту даму она так и не решилась.

Звонил телефон. Юлия встала и вышла в коридор, но, пока она шла к аппарату, звонок прекратился. Она посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Это был старый аппарат, который не показывал, кто звонил, но это мог быть только кто-то из членов семьи. Юлия набрала номер в Эрленбахерен, подождала восемь или девять гудков. Мануэль не отвечал. Звонил ли это действительно он откуда-то по мобильному и звонок прервался? Если так, то муж должен обязательно еще раз перезвонить. Юлия все время боялась звонка с сообщением, что кто-то умер, отец или ее мать. В Фелланден звонить так поздно она уже не решалась.

Юлия должна была себе признаться, что главной ее заботой оставался Мануэль. Его тиннитус никак не проходил, напротив, после того как он ей о нем сообщил, эти звуки стали еще более интенсивными, и было ясно, что это мучает Мануэля.

Но в Юлии все более зрело чувство, что есть еще что-то, что тяготит мужа и о чем он не решается говорить. Не скрывает ли он от нее, что у него рак?

Юлия перебирала в памяти всех знакомых, у кого в последнее время был обнаружен рак. Вальтер, один из ее преподавателей немецкого, раньше времени вышел на пенсию, чтобы иметь больше времени на чтение, и через три недели после прощального вечера получил известие, что у него рак прямой кишки в запущенной стадии, с метастазами во всех органах, с тех пор он только борется за жизнь. Доротея, учительница физкультуры, узнала этой зимой, что у нее лейкемия, и уже через шесть недель она скончалась. Или совсем молодой преподаватель Закона Божьего с его опухолью в мозгу – не может ли быть тиннитус предвестником опухоли мозга? Но Мануэль ее уверил, что Тони Манхарт держит все под контролем, он бы не мог этого не заметить, на то он и специалист!

Или не совершил ли Мануэль что-то противоправное? Юлия вспомнила вдруг об одном признании, которое он высказал однажды во время обеда в своем кабинете, когда речь зашла о преступлении в Цуге, где какой-то сумасшедший пробрался в здание парламента и в считаные минуты расстрелял четырнадцать человек. Его друг Цильман спросил, как это можно себе представить, что кто-то в одно прекрасное утро берет в руки оружие и расстреливает более дюжины не повинных ни в чем людей, на что Мануэль сухо и вполне определенно ответил, да, он вполне может себе это представить. И, прервав затянувшееся тягостное молчание, он тогда добавил, что, в принципе, каждый человек способен совершить нечто безумное, если обстоятельства таковы, что его система моральных тормозов полностью ему отказывает. Так может случиться и с тобой и со мной, обратившись к Цильману, сказал Мануэль.

Мануэль – преступник? Быть может, в какую-то фатальную минуту он непреднамеренно совершил что-то чудовищно непоправимое?

Юлия не могла себе такого представить, но вдруг ей показалось снова, что она совершенно не знает своего мужа и выражение «мой муж» – это всего лишь формула заклинания, которой пользуется в обществе, чтобы избавиться от чувства отчужденности между двумя людьми.

Внезапно Юлия почувствовала острую необходимость видеть Мануэля здесь и сейчас, чтобы наконец почувствовать его близость.

Она включила мобильник и тут же услышала троекратный ясный сигнал прибытия эсэмэски. Она смогла прочесть:

«Буду сегодня ночью, М.».

Как? Сегодня ночью? Зачем? Завтра же четверг, и он должен быть на работе.

Юлия почувствовала, как бьется ее сердце.

Она обрадовалась… обрадовалась и почувствовала неукротимый страх.

Юлия прошла на кухню, достала из ящика круглый пушлавский[20] хлеб, который он так любил, немного вяленого мяса и энгадинского сыра из холодильника, взяла с маленькой винной полки возле камина бутылку белого вина. Потом она подбросила новые поленья в тлеющую печь, пламя запылало снова.

Была половина двенадцатого. «Сегодня ночью», – это могло означать в час или в два, смотря по тому, когда Мануэль выехал с работы.

Юлия легла на софу и на мгновение закрыла глаза.

Когда она проснулась, было три часа ночи.

Мануэля все еще не было.

Ее страх усиливался.

25

Под ночной камнепад под Жюльером попали по крайней мере три машины.

У первых двух не оставалось никаких шансов, на третью рухнула только одна-единственная глыба, и это была машина Мануэля. Спасателям понадобились алмазная пила и кран, чтобы высвободить из кабины его и его спутницу, зажатых смятым капотом радиатора.

Его спутнице повезло. Ее раздробленную ногу удалось спасти от ампутации после шестичасовой операции в кантональной больнице Чура, и через три дня она уже могла сделать на костылях свои первые шаги.

Это была похожая на огромную курицу американка швейцарского происхождения; девушка, как она сообщила, хотела автостопом доехать до Энгадина. Каждый день она справлялась о состоянии своего водителя, и Юлия также предложила ей свою помощь, если ей что-нибудь понадобится. Спасибо, все в порядке, она уже позвонила своим родителям в Америку и успокоила их, сказала девушка, которая назвалась Нелой.

Состояние Мануэля, однако, было критическим. Он тоже перенес операцию по поводу перелома ног, но у него к тому же были еще перелом таза и другие внутренние повреждения – все их Юлия не могла перечислить, – муж уже пять дней находился в коме. Юлия, которой выдали раскладную кровать, день и ночь находилась рядом с ним. Томас уже на второй день прибыл из Тессина и снял номер в отеле, и вчера ночью из Норвегии вернулась Мириам.

Теперь они сидели в первый раз втроем возле постели Мануэля, Мириам растерянно смотрела на шланги, склянки, кабели и пищащие осциллографы, которые создавали атмосферу скорее лаборатории, чем больничной палаты. Подключенный ко всему этому инструментарию, подобно объекту чрезвычайно важного опыта, был отцом Мириам и Томаса и мужем Юлии. Они были предупреждены, что следует блюсти тишину, так как пациент нуждается в безусловном покое. Юлия сидела у изголовья постели, она наклонилась к Мануэлю и прошептала:

– Томас и Мириам здесь.

Под кислородной маской не было заметно никакого движения, было слышно только ровное дыхание, и какой-то скрытый усилитель озвучивал стук его сердца.

Мириам взяла Томаса за руку и тихо заплакала.

– Он еще так ничего и не сказал? – спросила она брата.

Тот покачал головой.

Мириам никак не могла прийти в себя. Фьорды Норвегии, странствия от одной гостиницы к другой, солнце, которое всходило, едва успев закатиться, белые ночи, которые вовсе не ночи, крики чаек, гудки кораблей, долгие разговоры с ее подругой Сандрой – и вот вдруг то, что называется правдой жизни.

Томас был полон решимости после этого свидания ехать обратно в Цюрих. Ему было необходимо снова поговорить с Анной, поскольку по телефону она была весьма скупа на слова. Прежде всего, она спросила, кто была эта девушка, пожелавшая ехать автостопом, и Томасу пришлось все это уточнить. Когда он ей сказал, что это была американка швейцарского происхождения по имени Мануэла Фукс, Анна в ответ долго молчала, и Томас вынужден был спросить, слышит ли девушка его, она сказала, что слышит, но ей вдруг стало плохо, так с ней часто бывает в последнее время.

Мириам встала, так как она больше не могла выносить это сидение, Томас встал тоже, и так они стояли, совершенно беспомощные, у постели человека, который вряд ли еще сможет противостоять искушению смерти.

Вошла врач, кивнула им, указав движением руки на дверь, и сказала Мириам и Томасу:

– Да, так, наверное, будет лучше…

Но прежде чем они направились к выходу, дверь толкнули, и огромная молодая женщина с покрасневшим лицом, кряхтя и борясь с костылями, протиснулась в палату. Это была та попутчица, ехавшая автостопом.

Врач встала на ее пути и приложила палец к губам, но вошедшая молча отодвинула ее, протащила свою загипсованную ногу еще на два шага ближе к постели и закричала во весь голос:

– Отец! Не уходи!

В ужасе все уставились на чудовище, вломившееся в заповедную тишину реанимационной палаты, и в первый момент никто даже не заметил, как Мануэль открыл глаза. Лишь когда он одной рукой, свободной от капельницы, снял с себя кислородную маску, все увидели, что он пошевелился. Врач тут же подскочила к нему и хотела вернуть кислородную маску на место, но Мануэль удержал ее в своей руке.

– Прекрасно, что вы все собрались сейчас здесь, – сказал он. Его голос был слаб и звучал сдавленно.

– Мануэль, дорогой, ты снова с нами! – прошептала Юлия, и слезы заволокли ее глаза.

– Я должен сейчас поговорить с вами, – сказал Мануэль.

– Не сейчас, Мануэль, не сейчас.

Мануэль перевел взгляд с Юлии на Томаса, с Томаса на Мирам и с Мириам на Мануэлу и произнес:

– Нет, сейчас.

Перевел с немецкого

Вячеслав Куприянов

1

Как дела, сеньор»(исп.).

2

Спасибо, хорошо (исп.).

3

Нет, докторчик, с вами не все в порядке, как говорят мои глаза (исп.).

4

Сидите, доктор, сидите! (исп.)

5

Здесь (исп.).

6

Это находилось среди книг (исп.).

7

Большое спасибо (исп.).

8

Не стоит, доктор, не стоит (исп.).

9

Да хранит тебя Господь (исп.).

10

Итак, вы туристка? (англ.)

11

Я должна посмотреть, есть ли у доктора еще время (англ.).

12

Ваша ассистентка уже ушла, и я хотела убедиться, что вы еще здесь (англ.).

13

Входите, пожалуйста (англ.).

14

Итак, вы американка? (англ.)

15

Из какой части Штатов? (англ.)

16

Вашингтонский центр документации (англ.).

17

О, из столицы. И в чем ваша проблема? (англ.)

18

Собственно, мы можем говорить по-немецки (англ.).

19

Я так счастлива, но это так больно (англ.).

20

Круглый черствый хлеб, которой берут в горные походы, так как он долго хранится.

Content

Франц Холер
Стук

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

1