Сергей Михеенков

Власовцев в плен не брать

© Михеенков С.Е., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Победитель и побеждённый,

думал я, мне их не различить…

Антуан де Сент-Экзюпери

Глава первая

Рота поднялась сразу после того, как чёрный вал артподготовки, накрыв первую линию окопов, начал смещаться в глубину немецкой обороны. Разрывы тяжёлых гаубичных снарядов и мин разных калибров начали вытаптывать позиции и ближние тылы немцев, вырывая из земли бетонные сооружения и срубы дотов. Здесь, на линии первоначального и самого яростного удара, земля всё ещё ворочалась и вздрагивала, и идущие по ней это чувствовали. Горели остатки деревянных перекрытий и настилов, ивовые маты, которыми были закреплены ходы сообщения, трещали и взрывались боеприпасы, сложенные в траншеях и охваченные огнём. Из полузаваленных щелей выползали выжившие; одни тут же замирали, уткнувшись чёрными лицами в дымящийся песок, а другие двигались дальше, будто знали какие-то верные пути, откашливаясь, заползали в тыловые ответвления и там забивались под обломки брёвен и жердей и затихали, глядя невидящими глазами в чёрное чужое небо. Плотный огонь гаубичной и реактивной артиллерии выжигал кислород, и обороняющиеся умирали в своих окопах даже тогда и даже там, где их щадили осколки и взрывная волна.

Воронцов ещё раз посмотрел на циферблат кировских часов, подаренных комбатом за успешное проведение операции в Чернавичской пуще, прикусил ремешок каски, вылез на бруствер и тряхнул над головой автоматом. Солдаты всё ещё копошились внизу, в траншее и в ячейках, обжитых за долгие месяцы сидения в обороне. Некоторые настороженно смотрели на него, словно ещё надеялись, что он отменит приказ. Но он им крикнул то, что всегда кричал, поднимая в атаку. Да и этот его жест – автомат над головой, стволом упёртый, кажется, в самой небо, отменить было уже невозможно. Он не обещал ничего хорошего, но и не оставлял других вариантов, кроме одного. И они тут же начали кто вылезать, а кто выскакивать вслед за ним, словно там, на дне траншеи, срабатывала какая-то невидимая пружина, которая выталкивала на бруствер не только тела солдат и сержантов, но и выпускала на волю их злость и решимость…

Перед самым наступлением, вечером, когда взводы получили боеприпасы и сухой паёк на сутки, их, офицеров батальона, собрал капитан Солодовников и сказал:

– Ну что, мои верные окопники! Кончается наше сидение на месте. Завтра, сено-солома, пойдём. Наш батальон – батальон прорыва. После нас поднимается весь полк. Потом в прорыв пойдёт конно-механизированная группа. Но я вас собрал не для этого. Есть новость, в каком-то смысле радостная. С нами на прорыв пойдёт штрафной батальон.

Лейтенанты закрутили головами. Послышался сдержанный гул.

– Разъясняю… – Комбат подошёл к развешенной на стене карте, на которой красным карандашом была выведена широкая решительная стрелка, пронзающая и Дебрики, и Яровщину, и Омельяновичи, и окрестные хутора: Чернавичи, Васили, Малые Васили и Закуты. – Ночью из тылового района будет подведён офицерский отдельный батальон прорыва. Оружие, боеприпасы и паёк они к тому времени получат. «Подъёмные» будут выданы одновременно с вашими гвардейскими.

– Значит, пойдём с ними, как в газетах пишут, бок о бок? За что ж такая честь?

Эту реплику одного из командиров рот капитан Солодовников вынужден был пропустить мимо ушей. Не любил он дискуссий, которые не приводили ни к чему, кроме взаимного ожесточения и в конце концов непонимания, потому как каждая сторона желала остаться при своих. Изменить ничего нельзя. А для серьёзного разговора накануне наступления есть темы и поважнее.

– И ещё одно. Очень важное. Из штаба дивизии получен приказ. – Солодовников поворошил бумажки на столе. – На нашем участке держат оборону части дивизии СС. Дивизия свежая, сформирована недавно. В первый эшелон подведена буквально накануне. Но это не просто СС. На девяносто процентов части сформированы из бывших советских граждан, в основном военнослужащих, попавших в плен и изменивших присяге. Есть и уголовники, и те, кто расстреливал, и всякие бывшие. В приказе сказано, что отношение к ним, как к пленным солдатам армии противника, отменяются. Вот такая, товарищи лейтенанты, сено-солома…

Немую тишину нарушил всё тот же голос:

– Как это понимать? Если, к примеру, взвод или рота поднимут руки, то всех – под пулемёт? Кто этим будет заниматься? Зачитайте приказ.

– Приказ отдан в устной форме. Я вам его передаю в том виде, в котором получил. Вы должны передать его бойцам. Но, думаю, когда начнётся наступление, проблемы этой не возникнет. Ротами и взводами они сдаваться вряд ли будут. Они вообще в плен сдаваться не будут. – И вдруг капитан Солодовников побагровел. – А что это у вас, товарищ старший лейтенант, за настроения перед наступлением?! Французских романов начитались о благородных рыцарях и прекрасных дамах? Лучше бы почаще в боевой устав пехоты заглядывали!

Старший лейтенант Панкратов, гремя резко отодвинутой табуреткой, встал навстречу комбату. Он решительно поправил гимнастёрку под новеньким ремнём и сказал:

– По поводу французских романов, товарищ капитан… Эту тему считаю лишней. А вот в пленных стрелять… Такой приказ отдавайте личному составу сами.

– Ты, Иван, не кипятись, – скрипнул табуреткой командир миномётной роты старший лейтенант Шмеленко. – У тебя в роте вторым номером у бронебоя Акимова твой тёзка Иван Алексеевич Грибов воюет. У него каминцы всю семью расстреляли. И стариков родителей, и сестру, и жену, и троих детей. Так что будет кому и к пулемёту стать. Если понадобится. Это война.

Старший лейтенант ещё раз расправил складки под ремнём, погромыхал табуреткой и молча сел.

– Не брать, так не брать, – загудели офицеры.

– А если немцы?

– Повторяю: задача нашей дивизии – сделать прорыв, вклиниться как можно глубже. Никого не ждать. Вперёд и вперёд. Незначительные подразделения и гарнизоны обходить, блокировать и уничтожать с помощью средств усиления. Аэродром Омельяновичи мы обходим справа. Аэродром – дело соседей. Разгранлиния, как вы видите на карте, проходит вот здесь, правее. Нам приданы танки и артиллерия из расчета: три танка и два противотанковых орудия на взвод. Усиление, как вы понимаете, хорошее, так что во время движения прошу позаботиться о безопасности танков и орудий, и об их эффективном использовании. Следом за нами, как я уже говорил, в прорыв будет введена конно-механизированная группа. Два корпуса, танковый и кавалерийский. Так что о пленных будет кому позаботиться. Наш батальон, как вы понимаете, на острие предполагаемого прорыва. Посидели в окопах. Хватит. Какие есть вопросы?

Когда боевая задача была поставлена и разъяснена и офицеры начали расходиться по ротам и взводам, комбат окликнул Воронцова:

– Воронцов, задержитесь. Надо поговорить. – И Солодовников закурил. Это означало не минутный разговор.

Воронцов молчал, ждал, когда комбат заговорит первым.

– Я не знаю, кто ты был и что там у тебя было два года назад под Вязьмой, но я тебя знаю хорошо теперь. Кто ты есть и какой ты есть. – Капитан Солодовников смотрел в переносицу Воронцова. – Сегодня утром я ездил в штаб дивизии. Зашёл в особый отдел. Пришлось зайти… Так вот, ты у них с некоторых пор в разработке. Что это означает: каждый твой шаг они изучают через лупу, разговоры, почта, круг общения, особенно неслужебного и так далее. Меня, между прочим, тоже просили присматривать за тобой. А это означает, что за тобой присматривать буду не только я. Понял? Просили дать характеристику. Пока только устно. Я сказал, что ты надёжный товарищ и грамотный офицер, лучший командир роты в нашем батальоне. Женат. Жена проживает на освобождённой территории, воспитывает троих приёмных сирот и двоих родных детей…

У Воронцова пересохло в горле.

– Андрей Ильич, откуда же вам про детей известно?

– Известно. Кондратий Герасимович перед отправкой в госпиталь Вере всю твою историю рассказал. Просил, чтобы мы о тебе тут… позаботились… или как это назвать, чёрт его знает… Так правильно я им про детей рассказал? Ничего не перепутал?

– Всё правильно, Андрей Ильич. Спасибо вам. И Вере Ивановне спасибо.

– Завтра наступление. Как там у нас всё сложится, не знаю. Думаю, что майор Лавренов не просто так нас со штрафбатом слил, по сути дела, в одну боевую группу. Рубка будет основательная. Эти, из штрафной, полезут в самую пасть. А ты своих придерживай. Приказ выполняй, роту в бой веди, а геройствовать не смей. Сирот и так много. Воюй со спокойной душой. Но будь осторожен в разговорах и переписке. Никто тебя пока не тронет. А там посмотрим.

Вот тебе и воюй со спокойной душой…

Воронцов проснулся в душной землянке оттого, что его душили слёзы. Слёзы холодными лужицами стояли в глазах, стекали по щекам на полевую сумку, подсунутую под голову. Он прислушался, замер. Не слышали ли солдаты этих его внезапных слёз, появившихся неизвестно откуда. Нет, и связисты, и санитары, вповалку спавшие в одном блиндаже, по-прежнему храпели в душной темени под низким накатником, тускло освещённым маслянистым светом коптилки. Под потолком, видимо, между рядами берёзового накатника, бегали мыши, тихо шуршали и осыпали песок. Он прислушался к этим новым звукам и вдруг понял, что это не мыши.

Бабочка! Под накатником в душной землянке порхала бабочка!

Он потянулся, чтобы посильнее вытащить фитиль коптилки. Но с фитилём ничего не выходило, он был туго зажат краями расплющенной гильзы. Тогда Воронцов отстегнул от ремня фонарик и направил косой луч на потолок. Так и есть! Королёк!..

Воронцов взглянул на часы: пора.

Он вскочил с топчана и вышел в траншею. Следом за ним выбежал связист и спросил:

– Что, товарищ старший лейтенант, скоро?

– Скоро, – ответил он и кивнул на кружку, стоявшую на бочке с водой: – Полей-ка, умоюсь.

Он снял гимнастёрку и нательную рубаху. Утренняя вода обжигала изнеженное сном тело. Он умылся, вытерся полотенцем и обвязал себя им. Вспомнились слова из письма Зинаиды: «Хранишь ли мой подарок?.. Бабушка расшивала… Оно и тебя охранит».

– Быстро командиров взводов ко мне! – окликнул он связного, дремавшего у пулемёта в ближней ячейке.

Артподготовка началась ровно в назначенное время. Севернее, где-то в стороне Минского шоссе, уже сутки гудело, и ночью там стояло зарево. Теперь вступали и они.

Ночью в их траншею набилось столько народу, что теперь стояли плотно, заняв даже ход сообщения.

После того как разнесли канистры с водкой, по цепи передали:

– Первым встает отдельный штрафной. Поротно.

Так и понеслось в предутреннюю темень с одного фланга на другой:

– Первым… штрафной… поротно…

Водку выдали всем, и штрафным, и гвардейцам. Пили из котелков, из плоских трофейных кружек. Крякали кто от удовольствия, кто просто так, а кто, желая подавить навалившийся страх, разогнать его по краям души, придавить хоть кружкой водки. Утирались рукавом, нюхали обкусанные сухари. Кто балагурил, а кто сосредоточенно молчал.

Прибежал запыхавшийся связной. Сложив ладонь ковшиком, в несколько приёмов, доложил:

– Приказ комбата: наступать вторым эшелоном… Вот письменное подтверждение… – И связной протянул вчетверо сложенный листок, вырванный из блокнота капитана Солодовникова.

Значит, что-то произошло в штабе полка или дивизии, понял Воронцов, не так же просто уломал Андрей Ильич майора Лавренова идти батальону вслед за штрафниками. А с другой стороны, что такое второй эшелон при таком наступлении? Если немецкие огневые подавлены, то первую линию батальон, возможно, пройдёт второй волной. Если не подавлены, то штрафбат весь ляжет перед первой же траншеей. А если и удалось артиллеристам основательно разрушить первую и даже вторую линию немецких траншей, то третью и штрафникам, и гвардейцам всё равно придётся брать вместе. Но кто же окоротил Лавренова? Интересно, знает ли Лавренов, что Воронцов под подозрением? Конечно, знает. Поэтому так сдержанно ведёт себя в его присутствии.

После того как капитан Солодовников сошёлся со старшим лейтенантом медицинской службы Игнатьевой, в полку конечно же сразу заговорили, что комбат-3 увёл у командира полка фронтовую подругу. Нашлись острословы, которые начали посмеиваться над «пострадавшим» и «брошенным», отыскались конечно же и доброхоты, которые донесли эти байки до ушей майора Лавренова.

Однажды командир полка вызвал к себе Воронцова. Расспросил о делах в роте, о том, что пишут из дома. Но в глазах его стыло другое.

Чай майору Лавренову носила уже другая военнослужащая, помоложе Веры Ивановны, да и званием поскромнее. Когда приступили к чаю, Лавренов сразу и спросил о главном: что знает он о том, что произошло зимой во время неудачного наступления к шоссе с санитарной ротой и командиром роты старшим лейтенантом медицинской службы Игнатьевой?

Воронцов сухо и немногословно пересказал своё донесение трёхмесячной давности. Память у него, несмотря на контузию, была хорошая. Разговор произошёл как раз накануне рейда в Чернавичскую пущу. Ничего лишнего о Вере Ивановне Воронцов майору Лавренову не сказал. Обнаружил, мол, её и санитаров в овраге, где они прятали раненых, что Игнатьева была ранена и передвигаться самостоятельно не могла, а потому была вывезена на санях. Тогда майор Лавренов быстро прервал разговор. Больше на чай Воронцова он не приглашал. Ни отпуска, ни обещанную звезду на погоны за удачно проведённую операцию в Чернавичской пуще Воронцов тоже не получил. Да и наградные листы на всех участников и отличившихся в операции где-то потерялись. Комбат пояснил это коротко: герои, мол, в Третьем батальоне Лавренову не нужны. А сам Лавренов молчал, как будто и не было никакого рейда через линию фронта и представлений на погибших и отличившихся…

Вскоре началась подготовка к наступлению. Полк побатальонно отводили в тыловой район и обкатывали на танках и самоходках, обучали действиям в наступлении в лесистой местности. Отрабатывали ближний бой в условиях сельских и городских построек. Никто не думал о том, что было. Все жили напряжением завтрашнего дня. О звёздах ли и орденах думать в той кутерьме? За день роты уставали так, что к вечеру только схватить из остывающего котелка несколько ложек каши и завалиться на топчан в сухой, выветренной июньским зноем землянке. Хорошо, что не написал ни домой в Подлесное, ни Зинаиде в Прудки, что ему обещали отпуск…

Накануне наступления все писали домой письма. Ротный писарь унёс в штаб батальона битком набитый сидор. Воронцов и на этот раз ни в Подлесное, ни Зинаиде писать не стал. И теперь, прикусив кислый ремешок каски, он уходил из траншеи, будто не попрощавшись с кем-то дорогим, кто оставался за спиной дожидаться от него скорых и хороших вестей…

Воронцов в последний раз окинул взглядом затоптанный ход сообщения, выложенные заботливыми связистами ступеньки в землянку и так же мельком подумал, что возвращаться сюда вряд ли придётся.

Взводные лейтенанты уже увели своих людей вперёд. Первый и второй взводы скрылись в дыму и копоти, а спины третьего он наблюдал в коридоре, отмеченном флажками сапёров среди клубков свёрнутой колючей проволоки и отброшенных рогаток. Бойцы похудели в одну ночь. Перед боем всегда так. Он и сам сегодня утром обнаружил, что ремень болтается, и подтянул его сразу на две прорамки.

– Пошли, ребята. – Воронцов махнул автоматом связистам и связным, которые замерли рядом в предчувствии неминуемого, и, нащупав ногой земляную приступку, привычно, одним махом вышагнул из окопа.

По новому уставу командир стрелковой роты шёл в бой вместе с ротой, но там, где ему было удобно руководить действиями взводов в бою. Воронцову было удобнее идти со взводом резерва или, как его иногда называли, второго эшелона. И этот взвод, убедившись, что Восьмая рота в полном своём составе покинула траншею, он сейчас догонял.

Глава вторая

И всё-таки тот штрафник в гимнастёрке старого образца, который вытянулся перед ним утром в траншее, когда Воронцов пошёл к пулемётчикам, узнал и его. Воронцов прошёл мимо, даже виду не подал, что узнал. Тот тоже стоял навытяжку, как и положено стоять перед старшим по званию и ни рукой, ни плечом не шевельнул. Но глаза сказали многое. Должно быть, то же самое он прочитал и в глазах Воронцова. Хоть и смотрели они друг на друга всего какое-то мгновение…

Как и предполагал Воронцов, штрафники ушли вперёд недалеко. Первую траншею они пролетели с ходу. Только в некоторых окопах видны были трупы немцев, заколотых штыками. Добивали наполовину убитых артналётом, оглушённых, одуревших от смрадного дыма.

Перед входом в блиндаж возле выбитой и наполовину засыпанной землёй двери лежал штрафник и облизывал кровавым языком губы. Грудь его была изрублена и колыхалась кровавой массой, из которой сочилась кровь и подплывала багровой лужей под ним. В проёме лежали немцы, двое, мёртвые. Затылок одного из них срезало то ли осколком, то так изувечили в рукопашной схватке. Штрафник увидел Воронцова и, понимая, что на него смотрит командир, мазанул чёрной ладонью по губам и поднял ладонь над головой. Тут же к нему подбежали санитары, положили на дно траншеи. А Воронцов подумал о том, что вряд ли тот выживет. Грудь штрафника была пробита очередью в упор. Видимо, он получил её из блиндажа.

Они пробежали по отсечной траншее метров двадцать. Начались завалы. Трупов здесь было значительно больше. Застигнутые в первой линии траншей немцы, видимо, пытались отойти в глубину обороны. Но здесь их накрыло залпом реактивных снарядов. Воронцов знал, что, когда снаряды «катюш» ложились часто, выжигало кислород, и всё живое, оказавшееся в квадрате взрывов, погибало в считанные секунды. Чтобы не идти по телам, пришлось выпрыгнуть из хода сообщения. Земля, пропитанная толовой гарью, тоже казалась где израненной, а где и мёртвой. Трава покрылась бурым налётом и дымилась даже там, где не было воронок.

– Ну, дали, боги войны…

– Поработали, – хвалили артиллеристов связисты, бежавшие следом за Воронцовым с катушками разноцветного провода на плечах.

– Сколько прошли, а ни одного живого.

– И место им…

Примерно в трёхстах метрах от первой линии траншей показалась вторая. Окопы и блиндажи, доты и позиции противотанковой обороны здесь были разрушены до основания. Из дымящейся земли торчали обломки брёвен и арматура с рваными кусками бетона. Искорёженное оружие, лопнувшие каски, обрывки тлеющей одежды, обгорелые сапоги, скрючившиеся до размеров детской обуви.

«Тридцатьчетвёрки» шли правее. Только теперь Воронцов услышал рёв их моторов и звонкие удары башенных пушек. Взвод танков вышел на линию атаки Восьмой роты с запозданием. Видимо, танкисты замешкались на нейтральной полосе, побоялись мин и ждали, когда сапёры расчистят, расширят проходы. Сапёров возле проволоки он видел – стаскивали и складывали в пирамиды широкие блины немецких противотанковых мин. Значит, штрафники ушли вперёд без всякого усиления.

Наступление, как всегда, начиналось с того, что первоначальный план летел к чёрту. И как всегда, эти срывы, нестыковки, опоздания с выходом на исходные и прочее должна была компенсировать своими усилиями и в конечном итоге жизнями пехота.

Возле одной из траншей, наполовину разрушенной, исклёванной воронками тяжёлых снарядов, им навстречу вышла группа раненых. Ухватившись друг за друга и друг друга кое-как поддерживая, словно слепцы, боявшиеся упасть в пропасть, они медленно, со стоном и матом, брели в тыл. Того, о ком Воронцов сейчас думал, среди них не было. Повязки, наложенные впопыхах, промокли и блестели кровавой слизью. Один из них, с куколем бумажного бинта на голове в разорванной гимнастёрке, опираясь на винтовку, как на палку, посмотрел на Воронцова заплывшим глазом и, поправив руку товарища, лежавшего головой на его плече, сказал:

– Воронцов! Ты меня помнишь? Ну? Ты тогда ещё младшим лейтенантом был! – Раненый кивнул на его погоны.

Штрафник с забинтованной головой подошёл к нему вплотную. Единственный глаз его, выглядывавший из пропитанного кровью и потом бинта, поблёскивал то ли радостью, то ли только что пережитым ужасом.

– Я – лейтенант Простов, из артиллерийской разведки. В прошлом году, на хотынецком направлении… Неужели не помнишь? Ну, под Жиздрой… Ты со своим взводом вытаскивал нас с нейтральной полосы. Я был с лейтенантом Васинцевым.

Воронцов его не помнил. Лейтенант Простов… Артиллерийская разведка… Хотынец… Васинцев… Выходит, это он был в составе разведгруппы Васинцева. Тогда им пришлось лезть напролом, до самой проволоки, чтобы разведка могла доползти до окопов и вытащить своих раненых. Но лейтенанта Простова он не помнил. Нет, не помнил. Хотя артиллеристы среди вернувшихся были. Двое. И действительно лейтенанты. Артиллерийская разведка. Значит, один из них сейчас стоял перед ним в лохмотьях солдатской гимнастёрки второго срока.

– Повезло тебе, Простов, – сказал он.

– Ну вот, вспомнил… Я теперь, как видишь, не в том звании. И должность моя теперь простая. Вот… – И штрафник поддал носком сапога винтовку с расколотым прикладом.

– Искупили… Искупили мы, товарищ старший лейтенант, – засипел второй, не поднимавший головы с плеча бывшего артиллерийского разведчика.

– Володька, друг мой. Там, в третьей траншее… Близко сошлись… – И Простов поправил голову товарища на своём плече. – Боюсь, не дотащу я его. Вялый стал. Володька! – встряхнул он своего напарника. – Ты не умирай, смотри! Я что, зря тебя тащил?

Воронцов тут же окликнул санитаров и распорядился отрядить одну подводу для раненых.

– Вот спасибо, браток, – радовался бывший артиллерийский разведчик. – А я смотрю, лейтенант Воронцов! Спасибо, товарищ старший лейтенант!

– Спасибо, браток, – кивнул ему пожилой штрафник, опрокидываясь на подводу.

– Что там, впереди? – спросил он Простова.

– А что… Воткнули они нас сперва в землю, прямо перед траншеей. Но ребята полезли по головам. До первой траншеи добрались. Там – куча мала. Во второй и третьей они сидят. Два дота. Ну, теперь танки подошли. А твои пока в перелеске окапываются, сюда, ближе. С полкилометра отсюда. Если бы танки пораньше…

«Как окапываются?» – вспыхнул Воронцов и, даже не попрощавшись, махнул автоматом связистам:

– Пошли быстрей!

Над головами низко, с нарастающим гулом, словно реактивные снаряды «катюши», прошли штурмовики. Ил-2 летели двумя шестёрками параллельным маршрутом. Бойцы провожали их возбуждёнными возгласами. Самолёты тут же начали перестраиваться в колонну и полезли правым разворотом вверх, вверх.

– Увидели! Цель увидели!

– Сейчас дадут…

Бойцы смотрели в небо, где солнце, потускневшее от артогня, плавило широкие разлапистые крылья штурмовиков.

И действительно, через минуту впереди загремело, заухало, и даже здесь, в сотнях метрах от целей, на которые разгружалась эскадрилья, задрожала, задёргалась земля. Самолёты неслышно вынырнули из-за перелеска и пошли на повторный разворот. Накренившись на правое крыло и сияя коронами пропеллеров, Илы потянули за ведущим с набором высоты. Пока очередная пара выныривала из-за высоких берёз перелеска, первая, будто добравшись до вершины невидимой горы, полого пошла вниз. Под крыльями ослепительно вспыхнуло, так что бойцам показалось, что штурмовики разом загорелись от зенитного огня. Но это пошли вниз реактивные снаряды.

Там вторая траншея, определил расстояние Воронцов. И в этом время к ним подбежал связной из первого взвода.

– Товарищ старший лейтенант, первый взвод окапывается левее высотки примерно в ста пятидесяти метрах от дота.

– Почему окапывается?

– Сплошной огонь, товарищ старший…

– Где танки?

– И по танкам бьют, – виновато ответил связной. – Танки сместились к оврагу. Пытаются наладить огонь. К ним пошёл взводный, договариваться насчёт огня.

Воронцов понят, что должен быть там, в боевых порядках взводов. Там сейчас всё решалось…

Штурмовики заходили ещё несколько раз. За перелеском, где угадывалась высотка, поднимался и густел сплошным потоком бурый туман. На какое-то время он закрыл солнце, и всё вокруг, даже трава и лица бойцов стали бронзово-коричневыми. Но потом бурый поток, насыщенный толовой вонью, потянуло куда-то прочь, к правому флангу, где должна была наступать Девятая рота. Илы прогудели в дымных сумерках назад, за новым грузом.

Штурмовики точно отбомбили высотку и траншею перед Девятой ротой. Значит, комбат там, в Девятой. И Илы вышли на высотку по его заявке.

Пули уже залетали сюда. Они чвыркали по сухой земле, шлёпали по деревьям, отрывая куски коры, расчерчивали пространство разноцветными трассами.

Перед перелеском пришлось лечь на землю и дальше пробираться ползком.

Танки вели огонь из низинки, которая тянулась правее. Стреляли и тут же меняли позицию, маневрируя среди изрубленного осколками и пулями наполовину выжженного кустарника. Стреляли, как показалось Воронцову, вслепую. Огрызались в задымлённое гарью и пылью пространство, которое встретило их сосредоточенным организованным огнём.

В просторном окопе – по всему видать, слегка подправленной сапёрными лопатами воронке авиабомбы – его ждали командиры взводов и лейтенант-танкист. Они наблюдали в бинокли за происходящим на высотке и в окрестностях и матерились друг на друга. Оба взводных напирали на танкиста. Но тот не уступал и виртуозно крыл сразу обоих. Коренастый, с обгорелой щекой, похожей на запёкшееся яблоко, с размазанной, как тесто, мочкой уха, подвижный, он крутил головой и размахивал чёрными руками:

– Куда я полезу?! Ну, куд-да?! Вот откуда она бьёт, сучара? А? Кто-нибудь видит? Ну, тогда, ребята, сидим и помалкиваем. У неё пушка восемь-восемь. Если кто-нибудь из моих сейчас хотя бы башню высунет… По нашей броне ей – как молотком по яйцам. Это же восемь-восемь, ребята! – доказывал он пехотным лейтенантам, словно всё ещё надеясь убедить их, что танкам дальше идти нельзя. Пока их держит на мушке то ли поставленная на прямую наводку 88-мм немецкая зенитка, то ли самоходка.

– Что предлагаешь, лейтенант? – спросил танкиста Воронцов.

Услышав голос Воронцова, танкист оторвался от бинокля.

Они познакомились вчера, в штабе батальона. То, о чём договаривались, танкисты не выполнили. Всё пошло не по плану с самого начала. Задержались на исходных. Переосторожничали на нейтральной полосе, побоявшись входить по слишком узким коридорам. Кому-кому, а пехоте хорошо известно, что за причины задерживают танкистов в момент начала атаки. А тут получилось ещё хуже: без разведки сунулись под ПТО. Но теперь об этом ругаться было поздно.

– Выманить её надо как-то оттуда, – сказал танкист и тут же кинулся к другому краю воронки. Он бегал то к рации, то обратно к брустверу и был похож на хорошо смазанный подшипник, который работал настолько активно, что в конечном итоге не должен был подвести.

– Откуда знаешь, что это самоходка?

– Знаю. Вернее, слышу. Выстрелы звонкие. У противотанкового орудия и у зенитки хлопок помягче. Как думаешь, штрафбат наглухо залёг?

– Там два дота. Лупят косоприцельным.

– Не попали соколы. Хотя летали красиво. – Это танкист сказал о штурмовиках.

– Доты, лейтенант, твоя забота. Давай круши. А я самоходкой займусь.

В это время на левом склоне высотки в зарослях кустарника полыхнуло. Трасса прошла над бровкой лощины, в которую заползли «тридцатьчетвёрки».

– Видал? Обработай вокруг осколочными. А я разведчиков своих пошлю. Только смотри, не перебей моих ребят, когда они туда пойдут.

Танкист сполз на дно окопа, включил переносную рацию.

Смрад, затянувший высотку и окрестности после налёта штурмовиков, стал редеть. Небо яснело. Штурмовики, те же двенадцать машин, косым пеленгом прошли стороной. На этот раз они летели значительно выше и ушли куда-то в глубину, в сторону Омельяновичей. Видимо, бомбить аэродром. Их сопровождала стайка истребителей. Вот и всё, подумал Воронцов, заявку комбата исполнили, и теперь высотку придётся колупать самим. Лейтенант прав, совать танки под огонь немецкого орудия – это остаться без усиления. Дойти до высотки, до дотов, «тридцатьчетвёрки» вряд ли успеют. Если это действительно «восемь-восемь», то и лобовая броня для них не защита.

Справа на пологом склоне высотки начала густеть стрельба, задвигались песчаные бугорки, послышалось придавленное расстоянием и зноем:

– А-а-а!..

Лейтенант-танкист передал своим экипажам координаты, переключил рацию на приём и вскинул голову:

– Что там?

– Штрафные в атаку пошли.

– Не могут потерпеть? – неизвестно кого спросил танкист и снова начал вызывать экипажи.

Глава третья

На той стороне наполовину высохших болот тоже готовились к русскому наступлению. Войск для обеспечения сплошной линии фронта у группы армий «Центр» не хватало. Война исчерпала все резервы Германии и её союзников. Гитлер уже не мог дать своей сражающейся на Восточном фронте группировке достаточного пополнения и приказал укреплять отдельные города и опорные пункты. Появились города-крепости, а в поле и в болотах насыщенные войсками и вооружением опорные пункты, которые хорошо отлаженной системой огня перекрывали незанятые участки.

Ещё в начале июня с аэродрома в Омельяновичах на запад улетела группа Ю-87. На аэродроме осталась одна эскадрилья «штук». Она не могла обеспечить с воздуха даже дивизию, не говоря уже о корпусе. Истребительные полки тоже отбыли в неизвестном направлении вместе с аэродромными службами. Вскоре стало ясно, куда.

Шестого июня почти трёхмиллионная армия союзников высадилась в Нормандии. Немецкие газеты некоторое время о десанте англичан, американцев и канадцев помалкивали. Но вначале в штабах, а потом и в окопах всё стало известно…

Взвод оберфельдфебеля Гейнце перебросили южнее болот. Солдаты заняли готовые окопы на правом фланге Одиннадцатой роты, осмотрелись и поняли, что опорный пункт, который они занимали до этого под носом у «иванов», был куда удобной и безопасной позицией, чем эта. Болота там хоть и высохли, но топь всё равно зеленела лентами ряски и жирной осоки, и она оставалась верным и самым надёжным средством против советских танков и самоходок. Здесь же, куда их перебросили, чтобы прикрыть аэродром Омельяновичи и усилить противотанковый район, нейтральная полоса проходила по полю и лугу.

– Похоже, нам дали выкурить перед смертью лишнюю сигарету, – мрачно шутили ветераны на вечерних посиделках у «папаши» Гейнце.

Во взводе их осталось совсем немного. Гейнце, Бальк, ещё несколько человек, недавно вернувшихся из госпиталей и отпусков, и «старик Луи». Аккордеон, который взвод Гейнце таскал с собой с самой Франции, был всё же надёжным талисманом. Даже командир роты оберлейтенант Зангер изредка захаживал к ним и брал на колени «старика Луи», чтобы сыграть пару мелодий своей родины. Пруссаки, оказывается, тоже любят музыку. Но об этом лучше было помалкивать. Чтобы не уступать оберлейтенанту, Бальк выучил по памяти мелодию «Лили Марлен». И они всей компанией, выпив мозельского вина или русского самогона, часто горланили:

Наших два силуэта

Выглядели, как один.

Как нам было хорошо,

Можно было сразу заметить…

Что ж, порой им казалось, что достаточно и этого. Но все понимали, что иллюзия разлетится вдребезги, как бутылка от мозельского на пне от точного выстрела, сразу, как только русские начнут наступление. Но это «сразу» существовало в некой неопределённой, хотя и неминуемой перспективе, и такая неопределённость давала возможность не думать о неминуемом вовсе. Хотя не у всех хватало на это сил и самообладания.

Если со мной приключится беда,

Кто будет стоять у фонаря

С тобой, Лили Марлен?

У Балька всё ещё побаливала голова. Снайпер не промахнулся, он взял немного левее, или Бальк успел повернуть голову, и пуля ударила по стальному шлему почти плашмя, не прилипла к нему, не пробила, а, ударившись, ушла в сторону. В глубокий тыл на этот раз он, к сожалению, не попал. Отлежался в полевом госпитале в Омельяновичах.

Я поднимусь сквозь дым огня,

Чтобы вновь стоять у фонаря

С тобой, Лили Марлен…

Больше он ничего играть не умел. Большего и не требовалось. «Лили Марлен» они могли петь и три, и четыре, и шесть раз подряд. «Солдатское радио Белграда» почти замолчало. С тех пор как во взвод прибыл новый ответственный за нацистскую пропаганду, радио слушать стало не так-то просто. Парень ещё не привык к фронту и слишком буквально понимал свои обязанности. По вечерам, когда воздух становился хрупким, а звуки доносились издалека в их неискажённом виде, Бальк играл прямо в траншее, в своём пулемётном окопе.

Почти всегда тут же начинали пиликать на своей гармошке «иваны». Они тоже развлекались, как могли. Русские распевали разные песни, но в основном «Катюшу». Это была хорошая песня, и Одиннадцатой фузилёрной роте она нравилась не меньше «Лили Марлен». Бальк решил со следующей недели приступить к разучиванию «Катюши».

Аккордеон звучит куда мелодичней, глубже и благородней их примитивной гармошки. Но русские буквально наутро сыграли на «сталинских органах». Этот концерт стал главным. И слушать его пришлось затаив дыхание всем.

В то утро у пулемёта дежурил сам Бальк. Расчёт ещё спал в землянке, когда первые тяжёлые снаряды калибра не меньше ста пятидесяти обрушили тишину.

Мит, ещё не надев на нос очки, высунулся в проход землянки из душной глубины. На лице его дрожало недоумение и страх. Он словно хотел спросить: «Это и есть то, о чём вы говорили все эти дни?»

– Помоги! Быстро! – рявкнул Бальк и ухватился за ствол пулемёта.

Кругом грохотало, фыркали раскалённые осколки, и земля ходила волнами, будто вода на Боденском озере в бурю. Они упали на дно окопа вместе с «сорок вторым». Пулемёт был цел, а это пока главное. Бальк накинул на него кусок брезента и пополз в землянку. Мит забился в угол окопа, сжался, словно замёрзшая собачонка, и дрожал. Из входа в землянку торчали две головы, из-под стальных шлемов блестели напряжённые глаза Прюллера и Кёлера. Они втащили в землянку вначале своего командира, а потом полезли за Митом.

Франц Прюллер и Петер Кёлер пришли в Одиннадцатую фузилёрную роту одновременно с Бальком. Правда, вначале их зачислили в другой взвод. Зимой во время прорыва русских под Дебриками они получили тяжёлые ранения и несколько месяцев провели в госпиталях и санаториях на родине. Каждый из них стоил целого отделения таких, как Мит.

– Они сейчас пойдут! – крикнул кто-то из них Бальку в самое ухо.

– Надо что-то делать!

– Надо переждать артобстрел! – ответил Бальк как можно спокойнее и закашлялся.

Едкую толовую вонь начало втягивать в землянку через узкий проход. Ещё несколько минут, и мы здесь задохнёмся, подумал Бальк и машинально отполз к проходу. Он видел задохнувшихся во время артналёта. Лица их были синими, а изо рта и ушей текла тёмная, как дёготь, кровь. Одна мысль о том, что с ними в этой глубокой землянке, куда сейчас затекали все тяжёлые газы, вся ядовитая копоть, может произойти то же самое, заставила его встать на колени и приподнять голову.

– Всем подняться! Иначе задохнёмся!

Прюллер начал надевать противогаз. Но у него что-то не ладилось, словно за годы, проведённые на Русском фронте, он разучился пользоваться этой в общем-то бесполезной штукой. Выругавшись, Прюллер отшвырнул маску противогаза и на четвереньках пополз к проходу, уже наполовину заваленному комьями земли, кольями и ивовыми матами. Маты начинали гореть. За лето они высохли, и теперь от раскалённых осколков тут же задымили, как перезрелая солома.

– Надо уходить!

И в это время мощный взрыв опрокинул на них и накатник землянки, и траншею, и бруствер, и всю вонь и злобу сгоревшей и несгоревшей взрывчатки…

Бальк очнулся от того, что кто-то наклонился к нему. Смерть? Но почему я её не вижу? В следующее мгновение он почувствовал дыхание того, кто откапывал его. Это был человек. Кто-то из своих. От него пахло табаком и луком. Так пахнет от «кухонных буйволов». Но так пахло и ещё от одного человека. Бальк разлепил глаза и попытался освободить руки. Ему вначале показалось, что он смотрит через очки, которые обметало копотью и пылью. Радужные блики вспыхнули по краям линз.

– Вставай! – Прокуренные усы кричавшего, рыжие, будто вылепленные из глины, с тонкими кончиками, загнутыми вверх, подпрыгнули. Усы очень знакомые. Через мгновение Бальк вспомнил их владельца. Это был тот самый ефрейтор, с которым он участвовал в контратаке на Дебрики прошлой зимой. «Кайзер». Он прозвал его «Кайзером». Ведь настоящего имени этого пожилого вояки с нашивками ефрейтора Бальк тогда так и не узнал. В руках у него был всё тот же «маузер» с потёртым прикладом и примкнутым штыком.

– Где твой пулемёт? Быстро к пулемёту! – рычал «Кайзер», расшвыривая жерди и доски, рухнувшие внутрь землянки и запиравшие лаз.

Бальк кое-как разобрал над собой дымящийся завал, вылез наружу, осмотрелся. Из-под глыбы земли торчал сапог со стёртыми медными подковками и ровными рядами гвоздей. Он узнал эти подковки. Прюллер! Именно у Франца были такие подковки, которые, по его рассказам, он купил на привокзальном рынке в Польском генерал-губернаторстве. Бальк изо всех сил рванул сапог на себя. Но ничего не вышло, Прюллера завалило слишком сильно. Он быстро расчехлил лопату и принялся отбрасывать землю.

– Брось это! Теперь не время! К пулемёту! – услышал он рычание «Кайзера». – Они уже идут!

Только теперь Бальк понял, что земля кругом перестала подпрыгивать и осколки уже не долетали до руин их землянки и пулемётного окопа. Чёрная стена взрывов сместилась в сторону второй линии траншей, и теперь там, в километре от них, снаряды и мины кромсали оборону Двенадцатой роты. Щёлкнуло над головой, и Бальк сообразил, что это пуля расщепила конец жердины, торчавшей совсем рядом. Значит, «иваны» уже поднялись в атаку. Прюллера завалило и, по всей вероятности, он уже мёртв. Мит и Кёлер исчезли. Но если он сейчас отыщет, откопает свой пулемёт и тот исправен, то никого они через свои окопы на своём участке не пропустят. «Кайзер» будет придерживать ленту, чтобы не произошло перекоса патрона в патроннике, он поможет Бальку сменить раскалившийся ствол, подаст конец ленты из новой коробки, и они отобьются. А потом, когда «иваны» отхлынут, Бальк откопает Франца и попытается найти исчезнувших Кёлера и Мита.

Вместе с «Кайзером» они разрыли землю. Пулемёт оказался в порядке. Хорошо, что когда начался артобстрел, он накинул на него брезент. Они быстро установили свой надёжный МГ-42 на краю воронки.

Русские уже шли со стороны леса. Нечто странное было в их движении. Разведка накануне приволокла с той стороны «языка», и русский показал, что на их участке ожидается прибытие офицерского ударного батальона. Что такое ударный батальон, старики хорошо знали. Штрафники. Люди, которым нечего терять, кроме судимости и жизни.

Правее послышались одиночные выстрелы из винтовок. Там тоже кто-то уцелел и решил драться на своём рубеже. Всё равно отходить ко второй линии траншей было уже поздно: «иваны» встали сразу, как только их артиллерия перенесла огонь в глубину немецкой обороны.

– Давай! – толкнул его в плечо «Кайзер» и лёг рядом.

«Сорок второй» рыкнул короткой пристрелочной очередью и после короткой паузы забился на станке частой дрожью.

Русские, набегавшие на их участок траншеи редкой неровной цепью, исчезли в наполовину вырубленном кустарнике и сухой протоке. Конечно, кого-то из них он задел. Остальные залегли и теперь решают, как его взять и что делать дальше. На войне участь всех, попавших в такую ситуацию, примерно одинакова. А пока «иваны» перевязывают раненых, утаскивают их в тыл. Если это действительно штрафники, им повезло. У русских в штрафных подразделениях не такие суровые законы, как в германской армии. У них штрафники – до первой крови. Солдат же немецких «отрядов вознесения» реабилитирует только смерть.

Справа залаяли сразу несколько автоматов, часто бухали винтовки. Там русские подобрались очень близко. Несколько гранат разорвались прямо в траншее и на бруствере.

Рёв атакующих хлынул сразу справа и слева. Это означало, что «иваны» ворвались в окопы. Их значительно больше, чем фузилёров, пытавшихся удержаться на флангах. Спустя некоторое время там наступила тишина. Ни выстрелов, ни криков. Всё, справа, похоже, никого не осталось. На левом фланге ещё шла драка. Но там больше кричали, чем стреляли. Часто лопались гранаты. По звуку больше русские. Ничего хорошего это не предвещало. Видимо, «иваны» захватили траншею и наступали оттуда вдоль линии окопов, свёртывая оборону Одиннадцатой фузилёрной роты.

Бальк отстрелял остаток ленты по фронту, по залёгшим в сухой протоке, вскочил и начал поворачивать станок вправо. Оттуда теперь следовало ждать атаки. «Кайзер» достал новую ленту и подал конец. Во рту «папаши» Бальк увидел курительную трубку с коротким чубуком. «Кайзер» попыхивал ею и протирал тряпицей патроны. Он был совершенно спокоен, словно наперёд знал, что и эту атаку они отобьют.

Послышался топот сапог, и к ним в воронку спрыгнули оберфельдфебель Гейнце, с ним ещё несколько человек.

– Где наш взвод, Фриц? – спросил Бальк.

– Он весь перед тобой, – мрачно ответил взводный и начал раскладывать перед собой противопехотные гранаты. – Больше никого не осталось. «Иваны» уже в траншее. Второе отделение целиком погибло в рукопашной. Третье в полном составе лежит в своём блиндаже. Прямое попадание. Остались мы. А кто это с тобой?

И тут русские с криками, стреляя на ходу из винтовок, показались со стороны второго отделения. Часть из них двигалась по ходу сообщения. Каски их поблёскивали длинной зелёной вереницей. Другие, самые отчаянные, выскакивали на бруствер и бежали по открытому пространству. Они продвигались очень быстро.

– Огонь! – скомандовал «Кайзер» и снова сунул в стиснутые прокуренные зубы свою трубку.

Пулемёт загрохотал длинной торопливой очередью, сметая с бруствера бегущих. Некоторые из них упали в пятнадцати – двадцати шагах. Остальные залегли, замерли. Но Бальк продолжал стрелять. Свинцовый вихрь поднимал пыль над траншеей, кромсал тела убитых, добивал ещё живых. Некоторые из них пытались отползти к воронкам.

Но вопли раненых «иванов» они слушали недолго. Через минуту стоны за изломом траншеи превратились в дружный рёв десяток глоток, и волна одетых в хаки русских выплеснулась из хода сообщения и стремительно хлынула на воронку и пулемётный окоп.

Остаток ленты «Кайзер» держал на своих прокуренных ладонях, как Шлиман золото Трои, с надеждой и уверенностью, что они решат всё. Пули сбивали с ног атакующих русских, волна цвета хаки быстро редела и опадала буквально на глазах. Бальк почувствовал, как перегретый «сорок второй» выбросил из приёмника металлический наконечник отстрелянной ленты и умолк. Новую зарядить они не успеют. Русские уже в пяти шагах. Но и тут оставалась надежда – «иванов» осталось мало, всего четверо или пятеро. Остальные лежали неподвижно или барахтались в пыли, сбитые с ног их пулями.

Бальк не успел ничего понять, как «Кайзер» вскочил на ноги, перехватил винтовку в обе руки и, выставив вперёд штык, кинулся навстречу русским. За ним бросились Гейнце и все, кто был с ним. Опыт, приобретённый Бальком на Русском фронте, подсказывал ему, что рукопашная всегда возникает неожиданно, длится недолго, всего несколько минут, и что раненых в такой схватке бывает очень мало и то со стороны тех, за кем остаётся поле боя. Он всё ещё пытался вставить в приёмник новую ленту, но руки тряслись, лента соскальзывала назад, в патронную коробку, он никак не мог её зафиксировать и закрыть крышку приёмника. Потом в один миг он понял, что заряжать пулемёт уже поздно. Русские оттеснили его товарищей к воронке. Лязгало железо о железо, что-то хрустело и охало. Кто-то падал, кто-то уползал в сторону, торопливо, по-звериному, кто-то судорожно шарил по пыльной земле слепыми руками, кто-то мотал разбитой головой, кто-то, сидя на земле, загребал и запихивал в распоротое брюхо дымящуюся груду серых, испачканных в земле внутренностей. Кто-то подбежал к Бальку, и длинный, как средневековое копьё, четырёхгранный штык дёрнул френч на его плече и скользнул мимо. Грузное тело, обтянутое сырой от пота гимнастёркой цвета хаки на мгновение закрыло перед ним небо и отвалилось в сторону. Показались глинистые усы «Кайзера», его открытая пасть со съеденными зубами, почерневшими от табака и крепкого чая. «Папаша» что-то кричал. Кричал ему, Бальку. Затем схватил его за ремни и оттащил от пулемёта. Они оба, кувыркаясь через голову, полетели в какую-то пропасть. Пропасти не было конца. «Откуда здесь такая глубокая воронка?» – подумал Бальк.

– Вот так, парень… Вот так… – хрипел «Кайзер», вгоняя в магазин «маузера» новую обойму и оглядываясь в сторону русских. – Это тебе не на гашетку «сорок второго» нажимать. Понюхал, чем пахнут потные «иваны»? – И рассмеялся с той же усталой хрипотцой. Во рту у него уже торчала трубка. «Как он её не потерял во время боя?» – с недоумением подумал Бальк. Он радовался. Трубка во рту «Кайзера» была добрым знаком.

Там, куда он смотрел, ещё кричали и били железом по железу. Потом, словно преодолевая какой-то незримый рубеж, лопнула ручная граната, и всё затихло.

– Они ушли ко второй линии, – шёпотом сказал «Кайзер» и сделал знак рукой: уходим.

Просто так уйти отсюда Бальк не мог. Во-первых, где-то там, возле окопа, остался взводный, оберфельдфебель Гейнце. Во-вторых, там же он оставил пулемёт. Ни Фрица, ни своего оружия он бросить не мог. Если даже Фриц мёртв, он должен вытащить его тело и похоронить. Бальк сказал об этом «Кайзеру». Тот молча выслушал и сказал, не вынимая изо рта трубки:

– Пошли.

Когда она выползли к пулемётному окопу, русские уже штурмовали вторую траншею. Оттуда доносились крики, стрельба и хлопки ручных гранат. Теперь уже окончательно стало ясно, что оборона, все три линии, ещё час назад казавшиеся непреодолимыми, разлетелась вдребезги, что из тыла не придёт никакой помощи, что ударный полк, в лучшем случае, сам обороняется где-нибудь на изолированной, а потому бессмысленной позиции, а в худшем, разгромлен на марше авиацией. С тех пор как «штуки» и «худые»[1] улетели на запад драться с англо-американским десантом в Нормандии, авиация русских стала безраздельно хозяйничать в небе и воздействовать на позиции и тылы германской армии.

Глава четвёртая

Бывший подполковник Турчин шёл в бой в должности командира отделения. В штрафной батальон он попал два месяца назад, когда отряд Гурьяна Микулы каминцы вытравили из Чернавичской пущи, и партизаны вынуждены были уходить через линию фронта. Выходили спешно, бросая хозяйство и раненых, не предупредив ни штаб бригады, ни командование армии, державшей оборону по ту сторону фронта, а потому на выходе попали под огонь и немцев, и своих.

Гурьян Микула продержался в лесах три года, с лета 41-го, и уже только для этого надо было иметь особенный характер и способности помимо военных. Выживать надо было и среди чужих, и среди своих. Особенно когда отряду пришлось влиться в партизанскую бригаду и, хочешь не хочешь, выполнять приказы вышестоящего штаба. Но Микула не был бы Микулой, и отряд его давно бы попал под лесные облавы бригады Каминского и подразделений «шума», если бы он делал всё так, как предписывали циркуляры и приказы свыше. В отряде Микула завёл и железной рукой держал свои порядки, как он сам говорил, свой толк.

Толк Гурьяна Микулы заключался в том, что жил он со своим отрядом и воевал так, как подсказывали обстоятельства и интересы местных жителей. Подстрелили по дурости или неосторожности во время операции его люди немецкого мотоциклиста или фуражира, не спрятали вовремя и как следует концов, и расплачиваться приходилось какой-нибудь деревне. Немцы и полицаи с местными не церемонились, тут же входили в ближайшую деревню и приступали к акции возмездия в соответствии с существующими инструкциями[2]. Народ – в яму, под пулемёт, дворы – под пал.

Весной в отряд Микулы пришёл целый взвод из вспомогательной полиции порядка. Взвод из белорусского формирования «Schuma» перешёл на сторону партизан со всем снаряжением, гужевым транспортом и стрелковым оружием, при трёх пулемётах «максим». Командовал взводом Владимир Максимович Турчин.

К тому времени положение партизан в белорусских лесах значительно ухудшилось. Районы действий сократились. Некоторые базы оказались вначале в оперативной, а потом и в более опасной прифронтовой зоне вермахта. Злее стали заклятые враги партизан каминцы[3]. Вынужденные бежать из своих родных мест Орловской, Курской и Брянской областей на северо-запад, в Белоруссию, они чувствовали, что и отсюда им вот-вот придётся уносить ноги. Но куда? Дальше бежать уже было некуда. Ни в Литву, ни в Польшу им уходить не хотелось. Да и кто их там, на чужой земле, ждал?

Взвод Турчина ушёл в лес накануне масштабной антипартизанской операции «Цыганский барон». Гурьян Микула принял их так же, как и других перебежчиков. Подкладок гимнастёрок и шинелей не вспарывал, оружия не отнимал. Зачислил отдельным взводом и поставил на общий кошт.

Когда из штаба партизанской бригады поступил приказ уничтожить казарму лётчиков на омельяновичском аэродроме, сжечь самолёты в ангарах и на стоянках, отряд перебазировался в Чернавичскую пущу, поближе к объекту воздействия и начал готовиться. Операцию назначили на конец апреля. С самого начала всё пошло не так. Не явился человек, который должен был незаметно провести подрывников и группу прикрытия на территорию аэродрома. Подрывники при переходе через болото утопили половину взрывчатки. Вдобавок ко всему конный разъезд каминцев обнаружил основную колонну во время выдвижения на Омельяновичи и поднял тревогу.

Через фронт Турчин со своим взводом пробивался с боем. Потерял треть личного состава. Двоих расстрелял сам. Взвод вынес раненного в ногу Гурьяна Микулу. И это спасло и Турчина, и остальных бывших бойцов вспомогательной полиции порядка. Когда начали разбираться, кто и что, их сразу отделили от партизан, перевели в отдельную землянку. Но заступился Гурьян Микула.

Через неделю их зачислили в отдельную штрафную роту. В середине мая роту бросили в атаку на немецкий опорный пункт. Штрафники атаковали без артподготовки, без предварительной разведки местности. Та жуткая атака и была разведкой боем. Из всей роты в живых осталось двенадцать человек. Среди них оказался и Турчин.

Штрафники поднялись, когда первая траншея ещё ревела огнём и раскалённые куски рваного железа носились над брустверами и позициями ПТО в поисках живых. Минные поля сдетонировали в первые же минуты артподготовки.

Турчин бежал со своим отделением мимо флажков, ночью выставленных сапёрами, мимо сброшенных в сторону рогаток с колючей проволокой. В глубине сознания колоколом билась одна мысль: добежать до первой траншеи, осмотреться, а там – броском до второй…

То, что он попал в штрафной батальон, нисколько не удручало Турчин, привыкшего в тому, что на войне как на войне, и что если ты, солдат, попал на передовую, то из всех вариантов судьбы тебя выберет наихудший. Подполковником он воевал неудачно. То, что было потом, лучше не вспоминать, и хорошо, если об этом не вспомнит ещё кто-нибудь, пока он жив. В партизанском отряде Гурьяна Микулы Турчин пробыл недолго. А возвращение в Красную армию, даже такое, он принимал как дар судьбы. В каком-то смысле война для него только начиналась. И если это действительно так, значит, судьба кинула ему надёжную соломинку.

И вот теперь соломинка, великодушно брошенная ему судьбой, похрустывала в руках, скользила, порой, казалось, исчезала. Но державшийся за неё был человеком бывалым и знал, как её удерживать и дальше, пока руки не почувствуют надёжный канат, который поможет выбраться на твердь.

Перед сухой протокой лейтенант развернул их в цепь и повёл в лоб на пулемётный окоп. Пулемёт Турчин засёк ещё ночью.

Ночь перед атакой он не спал. Несколько раз присаживался на гранатный ящик, укутывался шинелью. Но в голову лезла одна дрянь. От нечего делать вылез на бруствер и начал наблюдать за немецкой траншеей.

За нейтральной полосой, утыканной кольями с колючей проволокой, часто взлетали осветительные ракеты. Пластались по земле угловатые бледные тени. Изредка в полной темноте в перерыве между вспышками ракет постукивал пулемёт. Если утром нас поведут прямо по фронту, прикинул Турчин, то этот пулемёт – наш.

На рассвете часовой прогнал его с бруствера. Подошёл и толкнул штыком в каблук:

– Слезай-ка, дядя. Эта пуля тебе трибуналом не зачтётся. – И кивнул в чёрное поле за бруствером.

– Это верно, сынок, – сказал ему Турчин.

И часовой неожиданно улыбнулся и, порывшись за отворотом шинели, достал кисет и протянул ему:

– Угощайтесь.

Турчин от закрутки не отказался, понял, заглянув под глубоко надвинутую каску часового, что парню хочется поговорить. Через несколько часов атака. Боится. Обычное дело на передовой.

– Первая? – спросил Турчин, закуривая.

– Первая, – признался часовой.

– Ничего. Страшно только до окопов добежать. Стариков держись. Бывалые во взводе есть?

– Есть. Дядя Кузьма, Иван Гаврилыч, дядя Сидор Сороковетов…

– Ну вот их и держись. Что они делают, то и сам выполняй.

Часовой задумчиво кивнул.

– Вы второй волной пойдёте, а это уже не так страшно.

– А вас за что? – неожиданно спросил часовой. – Под трибунал – за что? Натворили чего-нибудь?

– Натворил… – усмехнулся Турчин.

– А хотите, я вам свою порцию водки отдам? Нам же, говорят, перед атакой, водку раздавать будут? А я не пью. Меня от водки мутит.

– Э, брат, да той водкой пьян не напьёшься.

– Всё равно, не хочу. Чтобы не говорили потом, что спьяну осмелел.

– Тогда вот что: поделись водкой с тем, с кем в бой пойдёшь.

– Вы правы, – согласился часовой.

– А скажи, ротный ваш, старший лейтенант…

– Воронцов, – будто невзначай оборонённое подхватил часовой.

И Турчин спросил часового, давно ли старший лейтенант Воронцов командует ротой? Часовой пожал плечами, сказал, что он из последнего пополнения, а старший лейтенант ротой командует давно, потому что все старики его уважают.

– Говорят, с сорок первого воюет. А вот сколько командует ротой, не знаю.

– Бывалый командир.

Часовой кивнул.

На рассвете Турчин увидел командира гвардейской роты. Это был Воронцов. Они нос к носу столкнулись в тесной траншее и некоторое мгновение смотрели в глаза друг другу. Турчин понял, что Воронцов узнал его.

Рядом с ним бежали Фоминых, Терентьев, Рыкун. За ними ещё несколько человек.

– Не отставать! – крикнул Турчин, оглянувшись на отделение.

Он увидел лица штрафников: бледные, искажённые гримасой решительности и готовности принять всё, что пошлёт судьба. Точно так же, понял он, выглядел и он.

Штрафбат – коммуна смертников. Все равны. Все – серенькие, как полевые мыши. И винтовки у всех одинаковые. И гимнастёрки б/у. И всем одинаково налили сто граммов «подъёмных».

Фоминых старался бежать рядом, плечом к плечу. Этому ничего не страшно. Этот пережил всё. Капитан, из кадровых. Воевал с сорок второго. Командовал стрелковым батальоном. Год назад, под Хотынцом, с двумя ротами своего батальона оказался в окружении. Ранило. Очнулся в плену. Когда зажила нога, бежал. Попал в партизанский отряд. Командовал взводом подрывников. Однажды, возвращаясь с задания на партизанскую базу, взвод наскочил на отряд каминцев. Каминцы начали их преследовать, небольшую группу отбили от взвода, загнали в болото. Снова – плен. И снова бежал. Его спасли полицейские, два брата из отряда местной самообороны. Ночью напоили часового, сбили замок с погреба, на коней и – через болота, мимо постов РОНА и немецких опорных пунктов. Самооборонщиков – в штрафную роту. Фоминых – сюда, рангом повыше. «Хочу войну закончить комбатом», – твердил он, глядя через нейтральную полосу, когда батальон вывели в первую траншею на уплотнение гвардейской роты. О семье своей Фоминых никогда не рассказывал. Но из случайных фраз и вопросов Турчин понял: жена и две дочери погибли в сорок третьем под Орлом во время бомбёжки. Был он лет на десять моложе Турчина. Высокого роста. Винтовкой владел так, словно с сорок второго не выпускал её из рук.

Следом, тяжело дыша, грохотал сапогами Иван Фёдорович Терентьев. Тучный, невысокого роста, он нелепо размахивал винтовкой с примкнутым штыком, так что казалось – вот-вот штык воткнётся или в землю, или в кого-нибудь из бегущих рядом. Бывший интендант, почти с самого начала войны заведовал складом ПФС. Человек слаб – завёл подругу, а она, почуяв волю и свою женскую силу, начала посматривать на женихов рангом повыше. Предъявил ей претензии. Она «претензию» под левым глазом, величиной с медаль, показала своему новому покровителю и кормильцу. Тот прислал внеплановую проверку. На таких складах всегда можно найти и вошку, и блошку… И вот теперь майор Терентьев бежал с винтовкой, нездоровым свистом в горле напоминая своему непосредственному командиру, что он рядом и готов искупить кровью то, что накопали в его хозяйстве ревизоры. В Москве у него были жена и сын. Майор Терентьев, потеряв должность, очень переживал за них. В тылу жилось несыто, а помогать им, как раньше, он уже не мог…

Рыкуну было лет двадцать пять. Старший лейтенант. Два ордена Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги». Награды, как и звания, лишён до искупления вины кровью. Бывший командир взвода пешей разведки. Вернувшись из очередного поиска без «языка» и с тремя убитыми товарищами, напился самогонки, принесённой разведчиками из ближайшей деревни, и из трофейного пулемёта изрешетил машину начальника штаба полка. К счастью, начштаба и водитель успели выпрыгнуть из «виллиса» и укрыться в придорожном кювете. Причину своего проступка объяснить не смог. У него был самый большой срок – три месяца. Больше не давали. Как и все, он надеялся вернуться в полк. А главное – вернуть ордена…

Когда подбежали к пересохшему ручью, немецкая траншея ожила вначале одиночными винтовочными выстрелами, а потом плеснул пламенем тот самый пулемёт, дежурный огонь которого Турчин наблюдал ночью. Пулемётчик был опытный. Он дал вначале короткую, для уточнения расстояния, а потом начал молотить в середину корпуса и выше. Сразу – кто убит, кто ранен, кто, парализованный страхом, залёг на дне сухого ручья и спрятался за муравьиной кочкой, к счастью, оказавшейся рядом.

Турчин успел положить своих и приказал через пятнадцать минут собраться в пересохшей протоке. По ней они отползли немного в сторону, где их не ждали, и там, всей гурьбой, вскочили и кинулись к траншее. Несколько винтовочных выстрелов не смогли остановить их. Автоматы заработали слишком поздно, автоматчиков они успели забросать гранатами. Когда спрыгнули в траншею, заметили убегающих в сторону пулемётного окопа уцелевших немцев. Тут же ринулись за ними. И напоролись на пулемётную очередь. Четверо, бежавших рядом с Турчиным, упали. Через них перепрыгивали бежавшие следом. Ещё несколько человек закувыркались по брустверу, ломая руки и ноги. Бегущему впереди Турчина штрафнику пуля попала в голову, и Турчин видел, как лопнула каска и вырвало затылок. И он вдруг понял, что им не преодолеть огня скорострельного МГ-42. Слишком плотную выстилал тот очередь. И Турчин кинулся на землю. Тут же попадали все остальные.

Раненых они стащили в ход сообщения. Наполовину заваленная землёй и различным окопным хламом, который обычно накапливается в обороне, траншея по-прежнему продолжала выполнять свою функцию.

– Фоминых! Терентьев! Рыкун! Приготовиться! – крикнул Турчин. – Вперёд!

Пулемёт вырвал из их толпы ещё нескольких и замолчал. И тотчас из воронки, к которой они бежали, наклонив штыки, выскочили несколько немцев и кинулись навстречу.

– А-а-а! – закричал Фоминых, обгоняя Турчина.

Турчин успел ухватить взглядом лихорадочно прыгающих глаз, как Фоминых ловко, одним коротким щелчком, отбил удар немца и вогнал ему в грудь штык. Над головой Турчина свистнула, ребром разрезая воздух, сапёрная лопата. Кто-то из немцев метнул её, прицеливаясь, видимо, именно в него. Он отшатнулся в сторону, пропустил мимо плоский штык и ударил с разворота затыльником приклада. Попал точно под обрез каски и почувствовал, как хрустнуло под прикладом живое, податливое. В следующее мгновение его сбили с ног. Он даже не понял, кто, свои или чужие. Началась свалка, в которой каждый рвал своего врага…

Глава пятая

Штрафной батальон уже ревел глотками и недружно палил из винтовок где-то в конце второй линии, а гвардейская рота старшего лейтенанта Воронцова всё ещё лежала перед дотом.

Воронцов молча слушал, как танкист материл свои экипажи за неточную и неуверенную стрельбу.

– Хватит, Кравченко, – сказал он танкисту. – Я посылаю своих. Поддержи тремя-четырьмя осколочными и переноси огонь на дот. Только не побей мне ребят.

– Ты что? Охренел! Думаешь, мои совсем стрелять не умеют? – обиделся танкист.

Год назад Воронцов взял бы с собой троих-четверых из самых надёжных, побольше гранат и полез бы к той злополучной самоходке сам. Но теперь были другие обстоятельства, и на смерть надо посылать кого-то другого. Все они ходили под пулями. Но ползти к самоходке, чтобы забросать её гранатами и, если не поджечь, то хотя бы заставить ворохнуться, вылезти из укрытия для смены позиции, – эту работу должен выполнить сверх той меры, которая отпущена на всех поровну. Во всяком случае, так казалось каждому из бойцов старшего лейтенанта Воронцова. Кого послать? Кто дойдёт? Потому что, если первая группа не дойдёт, то вторая зароется носом в землю в десяти шагах от исходных и ничем её уже не поднимешь. Солдат под пулями с землёй расстаётся тяжело. Идти туда, в пекло, когда вся рота окапывается, – это не для всякого.

Командир второго взвода старшина Численко знал, о чём сейчас думает ротный. Тем более что самоходка обнаружилась по фронту именно его взвода. Он отвернулся, уже чувствуя, что Воронцов сейчас повернётся и некоторое время будет молча смотреть ему в глаза.

– Иван! – окликнул его Воронцов по имени.

Нетрудно было догадаться, что это означало. Сердце старшины вздрогнуло и защемило мгновенной болью, как будто сердечные клапаны начали закачивать слишком горячую кровь.

– Понял… – ответил Численко, перехватил автомат за ремень и, низко припадая к земле, побежал к цепочке окопов второго взвода.

– Ну, мазута, лучших ребят на смерть посылаю, – сказал Воронцов танкисту. – Сейчас они выгонят её из кустов. Так что прикажи своим башнёрам смотреть в оба.

– Мы своё дело сделаем, – ответил лейтенант Кравченко.

– Вам деваться некуда. Если вы её прошлёпаете, и она уползёт…

Вместе с комьями глины Численко обвалился в просторную воронку, посмотрел на Лучникова, сидевшего на краю возле пулемёта, и сказал:

– Все трое – со мной. Взять по две противотанковых гранаты. Лишнее оставить. Задача следующая…

Все трое – это Лучников, Колобаев и Сороковетов.

– Штрафники, называется, – ворчал, с тоской оглядывая надёжную воронку Сороковетов. С минуты на минуту её предстояло покинуть и ползти по открытому пространству, которое хорошо просматривалось и простреливалось из дота с высотки. – Оставили… Подчищай за ними… Будь я маршалом…

– Замолкни, по ветру не каркай. Взрыватели не забудь, как в прошлый раз. – Лучников уже сидел на краю воронки и дозаряжал диск ППШ.

– А что я такого сказал? – стиснул зубы Сороковетов. – Мы когда в штрафной…

– Всё, хватит, пошли, – прервал спор бойцов взводный и, поправив за плечами сидор с боеприпасами, первым полез через бровку воронки.

В кустарнике, откуда несколько минут назад полыхала огнём самоходка, стояла бурая пыль, поднятая фугасными снарядами. Танкисты отстрелялись хорошо, кучно. Теперь предстояло проверить, насколько точно. Если их там встретит огнём пехота, то придётся или отходить назад, или окапываться прямо там, где застигнет стрельба. А уж оттуда под прикрытием пулемётов перебираться или правее, или левее, смотря по обстоятельствам. Или возвращаться назад. И не смотреть в глаза ротному. Тот посылать больше никого не станет, полезет сам. Уж его-то характер Численко знал хорошо…

Танковые снаряды теперь рвались вокруг дота. Вот мазилы, злился Сидор Сороковетов, наблюдая за работой танкистов. Если бы миномёт стрелял настильно, я бы давно им все амбразуры расквасил. Вслух об этом Сороковетов говорить не стал. Нервы у всех и так на пределе.

Они благополучно миновали взлобок давно не паханного поля и, обнаружив межу, поползли по ней. Межа неглубокая. Наверняка вещмешки и затылки видны. И если пулемётчик их сейчас засечёт, то достаточно будет одной очереди. Но они продолжали проталкиваться по той спасительной меже всё дальше и дальше, а пулемёт стрелял по другим целям.

Кустарник впереди горел. Огонь с треском охватывал можжевеловые кусты и мгновенно поглощал их. Неужели самоходка не ушла из такого пекла? Численко лёг на спину, чтобы отдышаться и осмотреться. И в это время среди огня и дыма сверкнул жгут горизонтального пламени… Не ушла. Караулит танки. Ждёт, подлая, когда экипажи потеряют терпение и начнут выводить машины из лощины. Позиция у неё словно для того и подобрана.

Межа была пропахана вдоль кустарника. Скорее всего, до войны это был не кустарник, а перелесок. Немцы, устраивая оборону, перелесок свели, но деревья убрать не успели. Вот они теперь и полыхают.

В самом начале боя самоходка, видимо, поспешила или её наводчик оказался не очень опытным стрелком – первыми снарядами промахнулся. И танки, обнаружив внезапную опасность, успели унырнуть в лощину. Если бы самоходка прихватила «тридцатьчетвёрки» на открытой местности, все три машины уже горели бы. Численко не раз наблюдал такие поединки. Теперь немцы не хотели уходить без трофея. А «тридцатьчетвёрки» из лощины не показывались. Только иногда над склоном балки мелькали их антенны и откинутые люки. Но прицельно расстрелять дот они тоже не могли. Для точной стрельбы необходимо подняться выше, чтобы выглянуть через гривку. А это означало высунуться под огонь противотанковой пушки калибра «восемь-восемь».

Снова полыхнуло из облака дыма и пыли горизонтальным и быстрым, как молния, пламенем. И там, куда ушла трасса, тут же вспыхнуло, настежь распахивая беззащитную броню. «Тридцатьчетвёрка» горела ярко, словно облитая соляркой.

– Лабешка танкистам… Из такого костра не выскакивают. – Голос Колобаева был мрачным, опавшим.

– Иван, – окликнул взводного Лучников, – может, теперь она уйдёт?

Численко втайне надеялся именно на это. Свой поединок самоходка уже выиграла, можно теперь и отойти, сменить позицию на более безопасную.

– Чёрт с ней, пусть уходит, – согласился Численко. – Три минуты отдыха.

Трудно, трудно было преодолевать свой характер.

Но молния снова сверкнула в облаках дыма и смрада. Нет, похоже, немецкие артиллеристы тоже получили приказ драться здесь, на этом рубеже, и до последнего.

Численко оглянулся. Три пары глаз с надеждой смотрели на него. Самоходка не уходила. Через несколько минут она подожжёт ещё один танк. А потом ещё. Дот не даст подняться взводам. И они застрянут перед этой высоткой, как маршевые.

– Что, герои?.. – И он оскалил рот, пугая бойцов своей решительной усмешкой.

Они поползли дальше. Вскоре облако дыма и пыли накрыло их. И Численко привстал и сказал:

– Теперь быстро!

Они сделали несколько перебежек, держа левее и заходя самоходке в тыл. Похоже, охранение разбежалось. Или перебито. Танкисты поработали основательно. Впереди показались окопы. Теперь надо было ползти. На всякий случай. Окопы оказались пустыми. Убитые были сложены в пулемётной ячейке и прикрыты плащ-палатками.

– Закопать не успели, – задёргивая угол треугольной плащ-палатки, сказал Колобаев. – А так всё культурно.

Самоходка стреляла где-то совсем близко. Они пошли по отсечному ходу сообщения, и вскоре услышали немецкую речь. Значит, это либо открытая самоходка, либо всё же зенитка.

Дальше по ходу сообщения идти было опасно. Они остановились. Прислушались. Нет, вести группу дальше по отсечной траншее, которая выходила прямо к позиции немецких артиллеристов, Численко остерегался. Они вылезли из траншеи и поползли мимо горящих кустов, по горячей золе, оставленной палом, проползали под обугленными стволами поваленных деревьев. Всё, дальше – броском. Сквозь разводы дыма и пыли они увидели длинный ствол с коническим набалдашником и горбатый скошенный щит. За щитом возились раздетые до пояса артиллеристы. Наблюдатель сидел на отвале и смотрел в бинокль. Время от времени он что-то выкрикивал расчёту. Самоходка была до верхних катков врыта в землю. Весь кустарник впереди был подчищен. Местность просматривалась превосходно. «Тридцатьчетвёрка» горела на выезде из овражка на пологом склоне. Зачем она туда выскочила? Хотела достать точным выстрелом дот?

Численко перевернулся на спину, освободился от лямок вещмешка, достал фляжку и долго пил. Затем сунул её обратно на дно мешка и начал вытаскивать части противотанковых гранат и снаряжать их. Все делали то же, что и он. Никто ни о чём не спрашивал. Ждали только дальнейшей команды.

– Броском – парами, – прошептал Численко. В горле першило, и он с трудом сдерживал кашель.

Численко перекинул через голову автоматный ремень. Лёг на живот и подобрал к животу ноги. Сказал:

– Первая пара – я и Лучников.

– Почему – я?! – встрепенулся Лучников.

Численко посмотрел на Лучникова и сказал:

– Потому что – ты.

До самоходки было метров тридцать, не больше. Пробежать эти тридцать метром можно за несколько секунд. Еще пару секунд – на бросок гранаты. Но артиллеристы, наблюдавшие за отходом или гибелью боевого охранения, конечно же выставили охрану. Пулемётный расчёт или автоматчика. Возможно, первая пара увидит его, как только подбежит ближе. Разведка боем – самая бездарная разведка. Но когда нет времени и других вариантов, остаётся только она. Численко повернулся к Лучникову и сказал:

– Бери одну гранату. Вторую оставь здесь. Я беру две, одну противопехотную. Брошу её издали. Граната фрицевская, с долгим замедлением. Будь к этому готов.

Немцы заряжали пушку с земли. Рубка, смещённая к корме шасси, позволяла это делать без труда. Значит, там у них складированы снаряды, догадался Численко и вытащил из мешка противопехотную трофейную «толкушку». Её он забросит издали. Если попадёт точно в окоп, то осколки пролетят мимо, и им с Лучниковым можно будет без помех бросать противотанковые. Отвинчивая колпачок на деревянной ручке немецкой гранаты, Численко заметил, как дрожат руки его напарника. В какое-то мгновение подумал: а может, лучше взять с собой Колобаева? Колобаев надёжней. Но приказ свой отменять не стал: пусть бежит Лучников. Пусть преодолевает свои страхи он, чёртов трофейщик.

Месяц назад, когда они ходили через линию фронта в Чернавичскую пущу, Лучников уже показал изнанку своей шкуры. Численко догадывался, что Колобаев просто выгородил его, не сказал правды. А правда состояла в том, что Лучников бросил своего напарника. К счастью всё обошлось. Потом, заглаживая вину, Лучников несколько километров тащил раненого Колобаева. Но всей правды, что же там в действительности произошло между ними, когда Численко оставил их двоих в заслоне, никто так и не узнал. Слабохарактерный Колобаев, довольный уже тем, что выжил, молчал. Лучников тоже. Но Численко замечал и другое: Колобаев испытывал к Лучникову то ли благодарность за то, что тот тащил его на себе через линию фронта, то ли остатки страха, с которыми никак не мог расстаться. И странные свои чувства выражал тем, что всегда был готов удружить то щедрой щепотью табака из своего кисета, то глотком водки из своей пайки, то ещё какой-нибудь мелкой услугой. Лучников же это принимал как должное и порою наглел…

Численко отвёл взгляд от дрожащих рук своего напарника. Вот теперь-то он выпихнет его из-за спины товарища. Или Лучников переломит себя, или ужас возможной смерти окончательно подавит его, растворит в окопных нечистотах.

– Ничего, Лучник, – оскалился взводный, глядя тому прямо в переносицу, как смотрят перед дракой, – всё сейчас будет хорошо. Я тебе помогу. Ждём выстрела пушки и сразу – вперёд. Просто думай, что я – с тобой.

– Понял, – кивнул Лучников.

Удар выстрела немецкой пушки был таким мощным, что у Численко стукнули зубы. Он тут же вскочил и побежал к брустверу, за которым копошились раздетые до пояса немцы. Лучников, ёкая всеми своими внутренностями, гремел сапогами рядом. Но когда старшина бросил штоковую гранату и она, кувыркаясь, улетела вперёд и исчезла за бруствером, устланным маскировочной сеткой, он вдруг понял, что бежит один. Оглядываться назад было уже некогда. Пулемётчик, сидевший в одиночном окопчике позади самоходки, увидел его слишком поздно.

Немец перекинул пулемёт навстречу Численко, но выстрелить не успел. Секунды замедлителя истекли, и граната рванула в окопе с такой силой, что Численко сбило с ног и отбросило в сторону на несколько метров. Он подождал, пока опадут осколки, вскочил на ноги и начал искать противотанковую гранату. Он выронил её во время падения. Граната лежала в двух шагах от него, в обугленной траве. Он подобрал её и побрёл назад. Подошёл к Лучникову. Тот поднял голову.

– А ты, Лучник, оказывается, храбрый парень, – сказал он.

Лицо Лучникова исказилось наглой ухмылкой.

– Ты просто герой… И заслуживаешь высокой награды. – И старшина ударил его носком сапога в живот, потом ещё и ещё, и бил до тех пор, пока не подбежали Колобаев и Сороковетов и не оттащили его в сторону. Они повалили взводного на обгорелую землю и долго не могли разжать пальцы, чтобы забрать ставшую уже ненужной противотанковую гранату.

Глава шестая

Радовскому было приказано поднять свою боевую группу по тревоге и на грузовиках следовать в заданный квадрат. Дальнейшие распоряжения – на месте.

Канонада гуляла по всему фронту в каких-нибудь трёх – пяти километрах от казарм абвер-группы. Вскоре стало известно, что Советы прорвали фронт левее Малых Василей, по гатям переправили танки и тяжёлую технику и теперь развивают наступление вглубь и одновременно расширяют прорыв, стремительно свёртывая фланги немецкой обороны.

Время пришло – русская река вскрылась и неуправляемо пошла из берегов. Немцы так и не постигли закономерностей здешней природы…

Радовский горько усмехнулся своему невесёлому сравнению. «Лишь одно бы принял я не споря – тихий, тихий золотой покой…»[4]

«Чёрный туман», похоже, снова бросали против партизан. Накануне Радовский упаковал свои вещи. Он умел анализировать разведданные, которые добывала и его агентура, оставленная на той стороне фронта, и регулярно засылаемые на ту сторону разведывательно-диверсионные группы. Советы накопили огромные силы, сосредоточили их в ближнем тылу и вот-вот обрушатся на боевые порядки группы армий «Центр». Особенно мощные группировки стоят против 9-й и 4-й полевых армий вермахта.

Он хотел отправить свой небольшой багаж Вадиму Зимину, в тыл. Вадим смог бы сохранить его вещи или правильно распорядиться ими. Но машину, которую он вчера отправил на станцию, вернули с полпути: все дороги оказались перекрыты, посты пропускали только транспорт, двигавшийся по приказу штаба 9-й армии.

И вот большевики атаковали по всему фронту. Сразу же добились успеха – глубоко вклинились в немецкую оборону на довольно широком участке. И это вклинение произошло именно здесь. Если придётся отходить, то – несколько переходов, и они окажутся не где-нибудь, в Августовских лесах.

Какой сюрприз судьбы! «После стольких лет я пришёл назад…»

Жизнь слишком иронична, чтобы воспринимать её всерьёз. Такое внезапное открытие сделал для себя Радовский. Вместе с открытием он с неким злорадством по поводу обстоятельств и своей микроскопической роли в этих обстоятельствах почувствовал, что это утешает. Во всяком случае, пока он жив, не ранен и не брошен на произвол судьбы отступающими войсками. Пока командует своей Боевой группой и имеет возможность хоть как-то договориться со своей Le Sort[5].

Абвер-группу Радовского в полном составе доставили на аэродром. Была даже короткая нелепая радость – отправляют в тыл! С этой вестью к Радовскому прибежал поручик Гаев. Но радость погасла, как сигнальная ракета, и от неё остался только смутный след копоти.

– Чему вы радуетесь, поручик? – сказал Радовский. – За Августовским лесом родина кончается. Что вы там мечтаете найти? – И подумал, не решаясь поручику сказать вслух: «Искать увянувшие розы и слушать мёртвых соловьёв…» Да, тут же внутренне усмехнулся, о «мёртвых соловьях» – это как раз для поручика… Чтобы долго думал.

Как он и ожидал, приказ оказался менее романтичным: обеспечить охрану аэродрома со стороны лесного массива. Лесной массив – это Чернавичская пуща.

Он собрал командиров взводов и, развернув прямо на земле карту, поставил задачу.

– Охрану аэродрома осуществляет рота из бригады НБК[6], – пояснил он своим поручикам. – Несколько рот СС подчинены тоже ему. Господин Каминский контролирует также военный городок. Он расположен вот здесь. Отсюда он не виден. На территорию, охраняемую его людьми, предпочтительно не вступать. Наше дело обеспечить безопасность на дорогах. Первый взвод – вот эта дорога. Второй взвод – этот участок. Третий – большак в сторону Чернавичей. Дозоры выставить на опушках и тропах. Через час требую доложить. До полудня взводу связи обеспечить телефонные нитки со всеми НП, а пока – связь посыльными. Всё. Исполнять.

Отдав распоряжения, Радовский поехал на аэродром.

Рота каминцев занимала казарму рядом с КПП. Недавно отремонтированное, добротное помещение. Стены и пол ещё пахли краской. В отличие от полевых условий боевой группы «Чёрный туман» условия размещения каминцев выглядели просто великолепными. Дежурный, встретивший Радовского на КПП, повёл его к командиру роты. Когда они подходили к казарме, по плацу рубил шаг взвод эсэсовцев. Что-то здесь происходило. Заниматься строевой подготовкой в момент, когда советские войска прорвали фронт, выглядело занятием по меньшей мере странным. Радовский внимательно наблюдал за прохождением взвода. Он догадался, что это русские. Но когда шедший вдоль кромки плаца унтерштурмфюрер[7] подал команду: «Запе-евай!», и когда взвод грянул по-русски: «Не быть нам рабами!» Радовский замедлил шаг и остановился.

Унтерштурмфюрер на появление неизвестного майора вермахта, казалось, никак не отреагировал, и взвод прогромыхал мимо. Но минуту спустя он крикнул:

– Ермилов! Командуйте!

– Лейтенант Городня! – представился подошедший, щёлкнув начищенными каблуками. – Чему обязан господину майору?

Взвод возвращался, горланя:

Кто верит, кто смеет, в ком кровь пламенеет,

Кто гнёт и позор не забыл,

Те спаяны вместе великою местью

За пепел родимых могил.

Мы горем платили за то, что любили,

За муки отцов и детей.

Мы им не простили, позор не забыли

Страданьем задушенных дней.

Радовский слушал слова песни и вдруг ощутил в себе нечто, что мешало ему поверить в искренность и душевную глубину этих слов. Ну, полно, полно, пытался он успокоить себя, ведь это не молитва, а всего лишь походная песня солдат. Одновременно он подумал о том, что унтерштурмфюрер каким-то образом безошибочно угадал в нём русского. Каким образом? Они что, где-то уже встречались? Конечно, конечно. Где-нибудь наверняка встречались. Во время какой-нибудь очередной антипартизанской операции в лесу. Радовский скользнул взглядом по лицу офицера – нет, ничего, что могло бы выплыть из памяти. И спросил, указав перчатками на нашивки:

– А почему лейтененант?

– Ах да, чёрт возьми. К этому надо ещё привыкнуть.

Народная бригада Каминского в дивизию ваффен СС была реорганизована совсем недавно. Ей присвоили общевойсковой номер – 29-я гренадерская дивизия СС «РОНА» или 1-я Русская. Командовал ею бывший обер-бургомистр Локотского округа, а теперь бригадефюрер СС Каминский.

– Вы, как я понимаю, командир боевой группы, которая должна стоять по периметру аэродрома и закрывать нас со стороны пущи?

– Да.

– Я очень рад, что нам придётся служить вместе, господин майор. Как ваше плечо?

Значит, где-то всё же встречались.

– Вам известна обстановка на фронте? – спросил Радовский.

– Разумеется. Вы имеете в виду строевые занятия? Конечно, сейчас не время. Но пусть лучше маршируют, чем пьянствуют.

В боевой группе Радовского пока этой проблемы не существовало. Вернее, проблема была: пил сам Радовский…

Они увязали порядок совместных действий, пометили на картах необходимое и обсудили несколько вариантов действий на случай чрезвычайных обстоятельств.

– Самолёты улетели час назад, – пояснил унтерштурмфюрер Городня. – Никто пока не возвращался. Ни истребители, ни пикировщики. Остались два транспортника.

– Для того чтобы эвакуировать отсюда последних немцев? – Радовский внимательно посмотрел на Городню.

Городне было лет двадцать пять. Ростом немного выше среднего. Худощавый, жилистый. Узкое лицо городского жителя с наследственностью интеллигента во втором или третьем поколении. Должно быть, из учителей. Но руки рабочие, в трещинах сухих мозолей. На рукаве нашивка – тёмно-зелёный щиток с чёрным кантом опушки, в центре щитка на белом фоне чёрный крест, напоминающий силуэт Георгиевского креста. В петлицах руны СС и серебристый мальтийский крест со скрещенными мечами. Первая Русская дивизия СС. Форма на унтерштурмфюрере старенькая, застиранная и кое-где уже подштопанная, но сидит ладно, как на выходце из Баварии или Вюртемберга. В глазах ледок и ожидание. Ждут, они тут все ждут, подумал Радовский с каким-то необъяснимым злорадством. Всё летит к чёрту, так уж и поскорее бы. А эти чего ждут? Когда их вышвырнут из России? Под занавес Гитлер переодел их в форму СС. На бывшие в употреблении и трижды заштопанные мундиры разрешил нашить руны. Ещё одно подтверждение тому, что дела совсем плохи. Неужели и эти верят в новое оружие Гитлера?

Радовскому вдруг показалось, что он спрашивает больше себя, чем кого бы то ни было. Он поморщился, как перед похмельем, и пожалел только об одном: жаль, что теперь, видимо, никогда уже не удастся поохотиться на родине. О жене и сыне он даже не подумал. Он запрещал себе думать о них. Это расслабляло волю, разжижало внутренний стержень, который пока ещё держал.

– Как вы думаете, Советы прорвутся? – издалека спросил Радовский. Прежде чем напиться, хотелось поговорить с этим осторожным каминцем из новоиспечённой Русской дивизии ваффен СС. А вдруг подходящий компаньон?

– Они уже прорвались, – неожиданно ответил Городня.

– И что будет?

– Что будет… – тот усмехнулся. – Вы давно на фронте?

– Давно. – Радовский попытался ответить неопределённостью.

– Мы тут все давно. Но с какого времени конкретно? С сорок второго? С сорок третьего?

– С сорок первого.

– Ну, так и спрашивать незачем.

– Действительно. Но я вас хотел спросить о другом. Вы как собираетесь драпать, когда нас здесь прищучат большевики? У нас грузовики с полными баками. А вы? В лес? В пущу? А вдруг там партизаны?

Унтерштурмфюрер молчал. Взгляд его и без того настороженных глаз, как показалось Радовскому, изменился. Теперь он смотрел куда-то мимо. Словно на допросе.

Нет, подумал Радовский, с этим не выпьешь и не поговоришь по душам. Слишком напряжён. Слишком верит в то, что господин Каминский вкупе с господином Гиммлером и при покровительстве господина Гитлера ещё повернут судьбу войны в пользу добровольцев из 1-й Русской дивизии ваффен СС.

– Для вас места в транспортниках не хватит.

– От «тридцатьчетвёрок» и вам далеко не уйти. – И унтерштурмфюрер холодно улыбнулся. – По шоссе у них очень быстрый ход. Имейте это в виду, господин майор.

А лейтенант-то ничего себе. Палец в рот не клади. Такие и в деле за берёзку не прячутся. Видимо, всё-таки стоит предложить ему составить компанию за бутылочкой «Леро» 1930 года. Надоело пить одному.

Пуститься в неосмотрительную дискуссию на чужой территории с чужими Радовский мог только хорошенько выпив и хотя бы немного узнав своего собеседника. Унтерштурмфюрер Городня оставался загадкой. Э, подумал Радовский разочарованно, да плюнуть и уйти. Посмотреть, как устроились взводы, и накрыть в палатке стол, позвать Гаева. Вот это компания. Но унтерштурмфюрер чем-то незримо притягивал. Что-то от него Радовский хотел услышать. Возможно, что-то из того, что легко бы ему растолковал после третьей-четвёртой рюмки Вадим Зимин. Но где он, его старый боевой товарищ и единственный друг?

– Так о чём вы хотели меня спросить, господин майор?

– Как вы думаете, лейтенант, как нас будут вешать? За шею? Или за ноги?

– А как бы вы хотели, господин майор?

– Моих пожеланий они не учтут, – усмехнулся Радовский и, приложив два пальца к козырьку, повернулся и пошёл из казармы вон.

Канонада рычала, казалось, совсем близко, за лесом. Уже можно было различить отдельные удары разрывов снарядов крупного калибра и тяжелый металлический вой установок залпового огня. Завывание «катюш» – верный признак крупного наступления Советов. Они накопили много боеприпасов и сейчас их не жалеют.

На контрольно-пропускном пункте Радовский оглянулся на аэродром. Немцы перетаскивали к транспортным самолётам какие-то контейнеры и торопливо загружали их на борт. Трое солдат снимали антенну. Возле здания казармы, стоявшего в глубине построек, жгли какие-то бумаги. Солдаты передвигались бегом. И только взвод русских эсэсовцев рубил шаг в прежнем ритме, будто наслаждаясь своей бессмысленной безмятежностью.

В сплочённых колоннах идут легионы

На бой, на великую месть…

Какая месть, думал Радовский. Он пытался всмотреться в весь этот абсурд и уже не надеялся отыскать в нём черты хоть какого-то организованного смысла.

Когда он захлопнул дверцу полуторки, на аэродроме заработали моторы последних самолётов.

Во второй половине дня до роты солдат в гимнастёрках цвета хаки при поддержке двух танков Т-34 и самоходного орудия среднего калибра атаковали посты аэродромной охраны.

Радовский, наблюдая в бинокль за маневром атакующих, послал на аэродром связного с запиской, в которой предлагал унтерштурмфюреру Городне отойти вместе с ними. Но связной не вернулся. Ответа не последовало. Ответ он увидел спустя несколько минут, когда его взводы уже заканчивали погрузку на машины: русские эсэсовцы приняли бой. Как это было смело и глупо! Впрочем, их командир был прав: «За всё теперь настало время мести…»

Глава седьмая

«Тридцатьчетвёрка», подожженная восьмидесятивосьмимиллиметровым снарядом самоходки, горела ярко, как стог сена, в который попала молния. Из всего экипажа спаслись только двое. Их перевязывала старшина Веретеницына, а они, отталкивая её руки и размазывая по лицу слёзы и копоть, вскакивали на четвереньки и выглядывали через бруствер наспех отрытого окопчика на склон, где пылала боевая машина вместе с их товарищами. Снаряд угодил в башню рядом с орудийной маской, проломил броню, и все, кто находился в башне, погибли мгновенно. Рвались боеприпасы, и танк, расседаясь и теряя форму, всё сильнее и основательнее врастал в землю. Горела трава вокруг траков, горела земля. Да и сами траки, казалось, горели, деформированные то ли от внутренних взрывов, то ли от раскалённого воздуха.

Когда рвануло левее высотки, откуда вела огонь самоходка, оставшиеся «тридцатьчетвёрки» выскочили из лощины и начали обходить дот с флангов. Они стреляли с коротких остановок, продолжая двигаться к траншее. Дот потонул в клубах разрывов фугасных снарядов. Пулемёты, выкашивавшие до этой минуты всё обозримое пространство перед собой, замолчали.

Воронцов поднял роту и сам пошёл в цепи. Он вёл второй взвод, оставшийся без старшины Численко. Что с Численко и бойцами, которые ушли вместе с ним, он ещё не знал.

Подойти к доту было невозможно. Танки продолжали долбить его с флангов, пока совсем не срыли с гребня высотки последние куски бетона. Затем перевалили на западный склон, разогнали там остатки немецкой пехоты и остановились. Люки «тридцатьчетвёрок» открылись. Перед ними горела самоходка, подбитая пехотинцами.

– Разворачивай, лейтенант, свои коробочки фронтом вон на тот лесок, – указал Воронцов лейтенанту Кравченко на куртинку берёз в километре от первой линии.

Там шёл стрелковый бой – штрафники добивали немецкую пехоту или немцы добивали штрафников. Пока было непонятно.

– Так нас пожгут, как два пальца… – ответил танкист. – Видел, что с моими ребятами? И хоронить нечего…

Лейтенант отхлебнул из фляжки, пошевелил бледными одеревеневшими губами и сказал:

– Вот что, ротный, я одним танком продефилирую вон до туда и назад. Другой поставлю в засаде. А артиллеристы пускай покараулят, не высовываются. Если у них там что-нибудь есть кроме пулемётов, они тут же откроются.

Воронцов приказал свернуть цепи и к следующей линии окопов двигаться повзводно, тремя колоннами, а за две сотни метров до первой траншеи снова развернуться в цепь. Танки приняли на броню часть бойцов и пошли вперёд. Две дивизионных пушки ЗИС-3 артиллеристы катили следом. Им помогал третий взвод.

Пока они прошли только первую линию траншей. Впереди вторая. Там идёт бой. За второй – третья. Что за третьей, неизвестно…

Майор Лавренов уже несколько раз запрашивал по рации, есть ли прорыв. Не терпится отрапортовать в штаб дивизии о том, что его гвардейский полк и так далее…

Прорыв… Сколько ещё своих бойцов он, командир Восьмой роты, положит перед этими траншеями? Сколько раз ещё придётся посылать вперёд взводных и тех, кто конечно же выполнит приказ? Сколько искалеченных людей отправит он в тыл?

Воронцов иногда останавливался и смотрел в бинокль. Штрафники неровными рваными волнами захлестнули первую траншею второй линии, местами перевалили через неё и полезли в глубину. На некоторых участках, видимо, перед пулемётами, которые не смогла подавить артиллерия, виднелись выгоревшие до песчаного цвета бугорки убитых. Словно они здесь лежали с начала лета, и дожди обмыли их не раз, солнце не раз сушило, а ветра выветривали и изнашивали и без того ветхие солдатские гимнастёрки. Штрафной батальон густо засевал своё поле. Глядя на эти белёсые холмики, Воронцов невольно думал о том, что, если бы не повезло со штрафным батальоном, лежать бы сейчас на тех горочках и спусках его взводам.

Прорыв…

Чем дальше продвигались они в глубину немецкой обороны, тем реже Воронцов видел раненых. Зато трупы убитых штрафников лежали там и тут. Иногда бойцы наклонялись и бережно переворачивали то одного, то другого. Но сержанты кричали:

– Не отставать! Держи дистанцию! Подтянись!

И бойцы оставляли их, может, ещё живых, судьбе. Воронцов вспомнил, как сам пил из той же чаши. Никто его тогда не жалел. И незачем ему теперь сокрушать сомнениями свою душу. Надо было думать о том, как правильно провести наступление в своём секторе. Как сохранить людей и танки. По количеству убитых штрафников и немцев, лежавших в полуразрушенных ходах сообщения и среди воронок второй линии, он понял, что ресурс штрафного батальона скоро иссякнет. И тогда поле перед немецкими пулемётами придётся устилать Третьему гвардейскому батальону, и Восьмой роте, возможно, в первую очередь. Штрафбат наступает без всякого усиления. По пустым гранатным ящикам, валявшимся поверх тел искромсанных штыками немцев можно было сделать вывод, что гранаты у них давно закончились и штрафники охотятся за трофейными. Всё это было знакомо.

Воронцов связался по рации с командиром танкового взвода. Решили так: посадить на танки десант и помочь штрафникам на третьей линии. Орудия тоже поставили на передки, подогнали конные запряжки и что есть мочи погнали вперёд. Пока немцы не совсем опомнились от артподготовки и налёта штурмовиков, пока не откопали пулемёты, надо выбить их из последней линии окопов.

Пока не взломана третья линия, прорыва нет.

Косяк штурмовиков снова пронёсся над головами. Скользнул над немецкой траншеей и повернул вправо. Воронцов вспомнил карту и понял, что эскадрилья ушла к немецкому аэродрому. Видимо, разгружались там. Бойцы с опаской поглядывали в небо и говорили:

– Что-то ихних самолётов сегодня не видать. Стало быть, наше направление не самое главное.

– Куда-то, видать, улетели, не к ночи будь помянуты…

Это было первое наступление, когда их не бомбили с воздуха.

И только они поговорили, вот она, пара тяжёлых истребителей «Фокке-Вульф-190». Они снизились над танками и сбросили несколько средних бомб. Ни одна из них в цель, к счастью, не попала. Истребители ушли тем же курсом, что и штурмовики.

– Вроде истребитель, а бомбы бросает, – удивился Колобаев и вскинул винтовку, посмотрел в оптический прицел вслед улетающим «фокке-вульфам».

После возвращения группы Численко Воронцов приказал Колобаеву взять снайперскую винтовку и идти вместе с группой управления. Воронцов вздохнул с облегчением, когда старшина Численко вернулся и доложил о выполнении задания. Спазм, который натягивал в нём какой-то самый главный нерв, отпустил. Вот так посылать людей на смерть и ждать их возвращения, заранее зная, что возвращаются оттуда редко. Численко вернулся. И людей привёл живыми. В который уж раз.

– Двухстнастные, – усмехнулся связист Басько, тоже настороженно провожая немецкие самолёты.

– А такие, между прочим, самые опасные, – ухватив тему, начал очередную свою историю Макар Васильевич Клыпин. – Есть у нас на станции такая, Марфа Яковлевна по прозвищу Рятатуй. Тоже навроде этого самолёта, и баба, и мужик одновременно. И не пойми что…

– Как это? – удивился Колобаев. Этот всему удивлялся. Вся жизнь ему в новинку. Во всех её проявлениях.

– А так. Вроде бабой живёт. Юбку носит и всё такое. Буфер порядочный. Со стороны глянуть – форменная баба. Губы даже красит. А голос грубой и повадки мужиковатые. Несуразная какая-то. И, самое главное…

Воронцов знал, что Макар Васильевич завёл очередную свою байку, чтобы подавить страх. Такой же, как Степан. Степан много всяких сказок знал. Всю роту веселил. Вот уж был балагур…

Воронцов с болью вспомнил Степана. Вспомнил и то, что, когда потом встретил его в лесу, это был уже другой Степан, не такой весёлый. И сказки свои он будто забыл. И народ уже не ждал от него ни шутки, ни развлечения.

Макар Васильевич Клыпин появился в роте совсем недавно. Пришёл с последним пополнением. Воронцов его взял вместо старика Добрушина. Тоже на все руки мастер, и связь мог обеспечить, и за лошадями присматривал. Сказочки же Клыпина в роте ценились особо. Даже Веретеницына любила их послушать. Краснела, а не уходила. Но в этот раз начатую историю бойцам дослушать не удалось.

Танки вышли на линию окопов, и второй взвод брызгами сыпанул с брони. Тут же началась стрельба. «Тридцатьчетвёрки» потоптались возле сгоревшего фургона немецкой радиостанции, развернулись и пошли вдоль хода сообщения. Шагах в тридцати перед ними в траншее замелькали тёмно-оливковые каски. Немцы отходили в сторону первого взвода, который в это время неровной цепью высыпал из березняка, охватывая выступ окопов с северо-востока. «Тридцатьчетвёрки» с задранными хоботами орудий ныряли по копаням и воронкам и, похоже, что-то там подбирали гусеницами. Стрелять из орудий они не могли. Работали только пулемёты. Первый взвод открыл огонь, продолжая двигаться в том же направлении. Тёмно-оливковые каски метнулись назад, сгрудились.

– Ну что ж вы, сук-кины мошки! – бормотал себе под нос Макар Васильевич, терзая съеденными зубами плексигласовый мундштук. – Руки подымайте!

В траншею полетели гранаты. Но и траншея огрызнулась. Несколько человек в цепи первого взвода тут же упали. Стайка пуль пролетела и над группой управления. Колобаев подкрутил дистанционную муфту оптического прицела и присел на колено. Для того чтобы истратить обойму патронов и снова перезарядить винтовку, ему понадобилось меньше минуты.

Прижатые с двух сторон, немцы дрались до последнего. Наконец в окопах мелькнуло нечто похожее на белый флаг.

– Ага, припекло, портянками замахали, – засмеялся Макар Васильевич, радуясь удачным действиям своей роты.

Но «портянка» тут же исчезла. Стрельба из траншеи возобновилась с прежней силой. Артиллеристы тем временем быстро сняли с передков орудия, развели станины, забили в землю сошники.

– Осколочным! Заряжай! Огонь!

– Прицел – шесть! Огонь!

Танки остановились, боясь попасть под огонь своих же орудий. Но, как только артиллеристы прекратили стрельбу, тут же ринулись в завесу дыма и копоти. И Воронцов, и другие бойцы, стоявшие рядом с ним, уже знали, что сейчас будет.

Бальк тащил тело своего взводного командира до тех пор, пока не упал, вконец обессилев. Ноги сами собой подкосились, и грузная ноша, глухо звякнув о сухую землю стальным шлемом, придавила Балька. Он какое-то время лежал, соображая, не пулей ли сбит, а потом выполз, словно из-под земли, и огляделся. Последняя траншея третьей линии была рядом, в пяти-шести шагах. В ней копошились какие-то люди в немецкой униформе. Но что-то в них было необычное, чужое. Бальк разглядел эсэсовские руны в петлице и нашивки незнакомой дивизии и со злобой подумал: они стояли за нашей спиной, ждали, когда нас всех там, в двух первых линиях, перебьют прикладами и переколют штыками, но теперь, когда момент для контрудара упущен, вряд ли удержатся и они. Эсэсовцы разговаривали по-русски. Ах вот оно что, вдруг понял Бальк. Значит, они из Первой русской дивизии СС!

Левее за перелеском и лугом виднелись ровные столбики, густо заплетённые колючей проволокой, и за ними несколько самолётов и строения казарменного типа. Аэродром! Бальк никогда здесь не бывал. Хотя лежал в госпитале в военном городке. Слышал, как взлетали и садились самолёты, ревя двигателями, как стучали редкими очередями зенитки. Но на аэродроме бывать не случалось.

– Давай, давай, сынок! – крикнул «Кайзер». – Тащи его туда!

«Кайзер» нёс на плече пулемёт с куском оборванной ленты. Гремя сапогами и обдавая запахом пота и табака, он пронёсся мимо и спрыгнул в ход сообщения.

Бальк схватил тело оберфельдфебеля на ремни портупеи и потащил следом.

Когда они засыпали землёй в отводной ячейке тело Фрица Гейнце и положили на бугорок стальной шлем, обтянутый засаленной и подранной парусиной, русские уже показались в той стороне, куда и они, и эсэсовцы с нашивками «РОНА» с беспокойством оглядывались всё это время. Бальк сжал в ладони обломок дюралевого жетона, прошептал какую-то молитву и начал устанавливать на бруствере свой пулемёт.

А в следующую минуту произошло непонятное. Правее вдруг поднялась стрельба, послышался рокот моторов и лязг гусениц.

– Танки! Танки! Прорвались! – закричали по-русски эсэсовцы и побежали по ходу сообщения на левый фланг.

Там траншея, виляя развёрнутыми углами, уходила в лесок. Вот куда бежали эти сукины сыны, догадался Бальк. И злорадно подумал: уж им-то, с их нашивками и славянскими мордами, в плен не идти. Свои своих убивают страшнее. Так было всегда. Но и им, немцам, после того, что они за три года натворили здесь, в России, надеяться на гуманное обращение к пленным наивно. Ничего страшного, шутили в окопах старики над каким-нибудь слишком впечатлительным новобранцем, русские тебя повесят правильно, за шею. Своих соотечественников, изменивших присяге и взятых в плен в форме вермахта или вспомогательной полиции, они вешали за ноги. Иногда – за одну. Но фронтовики знали, что у русских это был не самый страшный способ казни.

Со стороны аэродрома захлопали зенитные автоматы. Трассы толстыми шерстяными нитями протянулись над окопами. По результатам стрельбы Бальк понял, что зенитчики палят наугад, чтобы хоть как-то придавить собственный страх. Вскоре там, за грядой ровных столбиков, загремело, и стрельба зениток больше не возобновлялась. Значит, русские подавили зенитные позиции. Как быстро всё происходило! Оборону здесь они строили почти целый год, а «иваны» преодолели её за несколько часов.

С правого фланга тем временем приближались русские танки. Две «тридцатьчетвёрки», задрав кверху длинные хоботы пушек, чтобы не нырнуть ими в землю, неслись вдоль траншей, курсовыми пулемётами вспарывая перед собой землю, простёгивая пространство ходов сообщения, одиночных ячеек и пулемётных окопов.

– Надо отсюда уходить, – сказал «Кайзер» и спрятал свою трубку в нагрудный карман френча.

Усы его обвисли. Теперь «папаша» не выглядел таким бравым молодцом, которому всё нипочём.

– Уходить, – повторил «Кайзер» таким тоном, каким повторяют уже бессмысленные заклинания.

Они увидели, как один из русских эсэсовцев выскочил к танку откуда-то из бокового хода сообщения и бросил на его корму гранату. Но это была противопехотная граната, да ещё с долгим замедлителем. Она запрыгала по броне, перескочила через моторную решётку и взорвалась на земле. «Тридцатьчетвёрка», словно обозлённый дракон, сделал небольшой доворот, прибавила скорости и вскоре подмяла широкой гусеницей храбреца, бросавшего гранату. Странно вёл себя тот эсэсман: бросив гранату, он даже не попытался спрятаться куда-нибудь в окоп или в воронку, а остался стоять в полный рост, словно броском бессмысленной противопехотной гранаты он сделал некий последний выбор, который решит всё, и теперь оставалось только ждать результатов, чтобы принять любой из них одинаково спокойно.

На левом фланге тем временем тоже шёл ближний бой. Русские вынырнули из перелеска и начали быстро заполнять ход сообщения. Захлопали гранаты, сразу очень много, словно их привели в действие прямо в контейнерах.

Бальк перекинул пулемёт через голову, передёрнул ручку затвора и взял на мушку зелёные русские каски, которые буквально кипели в траншее, и она подобно каналу, вот-вот готова была выплеснуть этот ревущий десятками глоток поток на них, на русских эсэсовцев, приготовившихся к схватке, и на всех, кто ещё уцелел от их фузилёрного полка и мог сражаться. Он нажал на спуск. Боёк шлёпнул вхолостую, выстрелов не последовало. Бальк схватился за рукоятку затвора, хотел посмотреть, что случилось с патроном, который вошёл в патронник и который почему-то не дал импульс к работе его надёжного оружия. Но «Кайзер» оттолкнул его, вырвал пулемёт из рук и, размахнувшись, бросил его за бруствер.

– Слушать мои приказы! – рявкнул он, обдавая Балька густым луковым духом.

Человек ли это, с ужасом подумал Бальк. Откуда он берётся, и всякий раз именно в тот момент, когда всё кругом рушится и гибнет? И где дыры из той преисподней, через которые он всегда появляется?

Снаряды сериями ложились на участок окопов, где засели русские эсэсовцы. Оттуда доносились вопли и стоны умирающих, обрывки молитв и проклятий. И Бальк, и «Кайзер» знали, каково оказаться под настильным огнём русских полевых орудий «ратш-бум»[8]. А тут ещё подключились и миномёты. Мины падали с большим разлётом, так что некоторые с металлическим хряском рвались возле их окопа.

– Эсэсманам крышка! – кричал сквозь грохот взрывов и вой осколков «Кайзер». – Спрячь подальше свой пистолет! Ты меня слышишь? Выброси его!

Бальк затряс головой. Но пистолет не выбросил.

– Сейчас они им будут выпускать кишки и наматывать на гусеницы! Это их война! Надо уносить отсюда ноги. За мной! – И «папаша», сверкнув зверским оскалом, толкнул его в бок и первым выскочил из окопа.

Бальк, не понимал, куда они бегут и почему именно туда, в сторону русской цепи, рассыпавшейся по лугу. Он послушно выполнял все приказы «Кайзера». Вот и теперь старался не отставать от него.

И снова ему показалось, что либо впереди него бежит не человек, либо такой же сумасшедший, как и он сам. Да, мы все здесь сумасшедшие! Мы давно все спятили! Коллективно, всеми полками, дивизиями и армиями съехали с катушек в тот самый день, когда прибыли сюда, на Русский фронт! Разве место здесь нормальным людям со здоровой психикой?!

Впереди подпрыгивал, играл мускулами жилистой спины потный френч «Кайзера». Бальк не отставал. Даже на спортивных соревнованиях в университете и на сдаче нормативов в унтер-офицерской школе он так не бегал. Это был какой-то безумный полёт под настильным огнём русских орудий. Краем глаза Бальк успел ухватить происходившее левее, где вдруг прекратился обстрел: «тридцатьчетвёрки» кромсали всё, что уцелело под снарядами и минами, они накрывали окопы и, застопорив одну гусеницу, резко разворачивались другой, так что вверх выплёскивались не только фонтаны земли, но и обрывки одежды и изуродованные фрагменты человеческих тел. Живые, обезумевшие от осознания того, что спрятаться от «утюжки» негде, выскакивали из ходов сообщения и воронок и, словно зайцы, бегали по лугу. «Тридцатьчетвёрки» только того и ждали – они настигали их, бегущих, падающих и снова вскакивавших и бегущих, и подминали кровавыми гусеницами. Гул моторов и грохот гусениц, словно меч гильотины, заглушал предсмертные вопли русских эсэсовцев.

От одной мысли о том, что и с ними сейчас может произойти то же, у Балька пересыхало горло. В какой-то момент потный мускулистый френч «Кайзера» качнулся вниз, припал к земле и ловко юркнул в узкую щель. Блиндаж! И Бальк вспомнил: это была позиция боевого охранения, и он её видел, когда бежал сюда, к последней траншее, с телом Фрица Гейнце на плечах. Неужели ему снова удастся выжить? Неужели фортуна снова улыбнулась ему? Или – всего лишь искушение? Ещё одна отсрочка? Большинство солдат на войне умирают отсроченной смертью. Сегодня тебя, счастливчика, пуля облетает мимо. Может быть, всего на полдюйма. Но завтра поцелует в самый лоб. И вся жизнь вмещается в тот незначительный промежуток между вчера и поцелуем смерти. Кто посмеет спорить с теорией, которую Бальк вывел уже давно, ещё после первого своего ранения?

– Кто посмеет?! – закричал Бальк и упал рядом с узким лазом в блиндаж.

Сильные руки «Кайзера» тут же втащили его в душную темень блиндажа. И, похоже, вовремя. Тяжёлая противотанковая граната разорвалась перед входом и завалила землёй лаз, оставив узкую щель, в которую тут же начала затекать ядовитая вонь взрывчатки. Нет, в следующее мгновение подумал Бальк, это не граната – снаряд. И выстрелил в них русский танк. Послышался нарастающий гул мотора и лязг гусениц. Значит, танк заметил их и выстрелом из своего орудия хотел отогнать от блиндажа, чтобы потом, бегущих, вмять в землю своими гусеницами. Узкая полоска света исчезла. Прямо над головой послышался гул, шорох земли и треск ломающегося дерева. Танк наехал на накатник блиндажа и разворачивался прямо над ними. Он вдавливал в землю куски брёвен накатника и обломки двери.

– Сюда! – кричал «Кайзер» откуда-то слева.

Бальк собрал последние силы и переполз на четвереньках туда, откуда кричали ему о его спасении. Он вдруг окончательно понял, кто такой этот «папаша» с трубкой и рыжими усами старого окопника. Но, похоже, в этот раз он его не спасёт. Гул мотора над головой сливался с металлическим грохотом гусениц, которые добрались уже до верхнего ряда брёвен и ломали их, как спички. Но зачем ему, такому огромному и сильному чудовищу, демиургу войны, какой-то унтер, потерявший пулемёт и свой взвод? Зачем?! Ведь он уже не представляет для него никакой опасности!

Наконец танк справился со своей работой. Брёвна, ломаясь и вонзаясь в землю острыми обломанными торцами, рухнули вниз вместе с землёй. «Тридцатьчетвёрка» сделала ещё один пируэт, словно желая утрамбовать взрыхлённую почву и оставить после себя более или менее ровную поверхность, и, покачиваясь, двинулась к окопам.

Глава восьмая

Перед аэродромом командир штрафного батальона собрал жалкие остатки своего войска в неглубоком овраге, заросшем ракитами и диким шиповником. Сюда же огнём 20-мм зенитных автоматов смело и половину Восьмой гвардейской роты вместе с её командиром и двумя взводными. Стаскивали со склонов, простреливаемых со стороны аэродрома, раненых и убитых, складывали тех и других в один ряд. Штрафники своих носили молча. Перевязывать раненых было уже нечем, всё, что выдали перед боем в качестве предметов первой медицинской помощи, они потратили ещё на первых двух линиях, перевязывая раненых товарищей.

Веретеницыной помогал Екименков и трое санитаров. Перевязкой занимались и несколько человек из штрафного батальона. Но раненых было столько, что тяжёлых они просто обходили, перешагивали через них, стараясь помочь тем, кто ещё мог перенести дорогу хотя бы до медсанбата. Веретеницына кромсала ножницами куски одежды, слипшиеся кровавые ослизлые колтуны волос и дрожащим, но твёрдым голосом покрикивала на санитаров:

– Поживей! Держи ему руку, чтобы не бился! Успокойся, миленький, успокойся… Самое страшное уже позади.

– Сестра, когда нас отсюда вывезут?

– Пропадём тут…

– Потерпите, – отвечала она. – Скоро санповозки подойдут. Всех вывезем. Никого не ставим.

– Где ж они, твои повозки? Почему так долго нет?

– Нас, братцы, отрезали! Немец контратаковал! – вдруг закричал боец, раненный в руку; он всё время придерживал здоровой рукой толсто забинтованную кисть, баюкал её, дул белыми бескровными губами на кончики пальцев, торчавших из повязки, что-то отстранённо шептал, словно пытался заговорить боль, и вот не выдержал.

– Как отрезали?

– Мы в окружении?

– Где наши танки?

– Танки!

И тут встал Воронцов и тряхнул автоматом:

– Прекратить панику! Наши танки ведут огонь по аэродрому! Через десять минут мы атакуем! Командиры взводов – ко мне!

Раненые сразу затихли. Остальные начали лихорадочно набивать диски и винтовочные магазины патронами, доставать из сидоров гранаты и завинчивать запалы. Надежды на то, что эта лощина перед проволочными заграждениями, за которыми начинался аэродром, станет последним рубежом их сегодняшней атаки, что дальше пойдут другие, из вторых эшелонов, растаяли, как пот на губах. Никаких вторых эшелонов за ними не было. Вторые эшелоны только-только выходили на исходные.

– Где ваш комбат? – окликнул Воронцов пожилого штрафника, заряжавшего трофейный «парабеллум» и тут же узнал его.

Это был Владимир Максимович Турчин, бывший начальник штаба партизанского отряда, а ещё раньше подполковник РККА и начальник штаба стрелкового полка. Кем он был потом и по каким дорогам его мотала судьба, об этом Воронцов знал немногое. Но кое-что знал. Какое-то время Владимир Максимович состоял в боевой группе Радовского. Кажется, был у фон Рентельна. То ли в абвер-команде, то ли в ягд-команде. Потом в группе Юнкерна в Красаном лесу. Воронцов и Радовский считали его погибшим. Но, оказывается, жив-здоров. Такой и в штрафной выживет.

Пожилой штрафник оглянулся, внимательно посмотрел в глаза Воронцову, и ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Комбат ранен и отправлен в тыл. Ротный тоже. Командир взвода убит. Мы здесь из разных рот, товарищ старший лейтенант.

Да, ему докладывал Владимир Максимович…

– Как ваша фамилия? Звание и должность до штрафбата? – спросил Воронцов, чтобы дальнейшее общение продолжить уже более свободно.

– Бывший начальник штаба стрелкового полка, подполковник Турчин, – представился Владимир Максимович. – Теперь командир отделения. Со мной трое. Прибились ещё несколько человек.

Он с ума сошёл! Под своей фамилией!

Но сейчас думать об этом было некогда.

– Других командиров нет?

– Нет, – отозвался овраг.

– Пусть Турчин нами командует! – снова донеслось оттуда.

– Турчин!..

– Пусть Турчин ведёт!

Воронцов окинул взглядом всех, собравшихся в лощине. Человек сорок пять из Восьмой роты и примерно столько же штрафников.

– Ставьте задачу, товарищ старший лейтенант. – И Турчин сунул за поясной ремень «парабеллум».

«Скучаете по любимому оружию, Владимир Максимович, – подумал Воронцов. – Где же ваш любимый ТТ?»

– Где ваше штатное оружие? Где винтовка? – спросил он его.

– Да вот она. – И Турчин подтянул к себе из воронки искорёженную винтовку с расколотым прикладом и усмехнулся: – Теперь из неё только из-за угла стрелять.

Ворохнулся один из раненых, до этой минуты неподвижно лежавший на плащ-палатке. Плащ-палатка подплыла кровью. Раненый поднял руку:

– Возьми мою, браток. Я уже отвоевался.

Воронцов по склону подполз к гривке лощины, за которой среди кустов виднелись столбики с оборванной колючей проволокой. Перекинул через голову ремешок бинокля.

– Посмотрите теперь вы, Владимир Максимович.

Турчин задержал на Воронцове взгляд и взял из его рук бинокль.

– Спасибо за доверие, товарищ старший лейтенант. Не думал, что мы с вами снова окажемся в одном окопе.

– Мы с Георгием Алексеевичем считали вас погибшим.

– А я вас.

– Если эту атаку переживём, то ещё повоюем. Послужим родине.

Владимир Максимович немного подрегулировал кольца окуляров и сказал:

– Эрликон стоит на открытой площадке. Зовите своих артиллеристов. Хорошая цель. Два пулемёта по флангам. А если танки ещё и проволоку растащат, то до первой казармы мы доберёмся одним броском. Если где-нибудь у них не спрятан ещё один пулемёт.

Артиллеристы выкатили одну из ЗИС-3 на прямую наводку, быстро, в два снаряда, произвели пристрелку. Но зенитный расчёт, прикрывавший аэродром с воздуха, тут же обнаружил позицию дивизионной пушки и первой же трассой накрыл позицию артиллеристов. Погибли подносчики снарядов. Ранило наводчика. Но от панорамы он не отошёл, и третьим выстрелом разнёс установку в клочья. Когда дым осел, Воронцов увидел в бинокль искорёженную платформу и куски рамы. Кругом дымились тела зенитчиков.

– А теперь – по пулемётным окопам, – сказал Воронцов артиллерийскому корректировщику.

Младший лейтенант тут же по телефону передал поправку.

Стреляло по-прежнему одно орудие. Но снаряды ложились с такой интенсивностью и точностью, что Воронцов чуть не подпрыгивал, наблюдая, как первая серия разрывов накрыла вначале одно пулемётное гнездо, потом другое.

Миномётная батарея тем временем открыла плотный огонь по окопам по ту сторону проволочных заграждений, по самому ограждению и подступам к нему. Миномётчики заодно расчищали и минное поле, которое, возможно, существовало перед колючкой.

– Ну, Курсант, давай зелёную ракету. Мы постараемся проскочить в дыру и пойдём левее. Захватим вон те казармы. А тебе роту лучше повести вдоль дороги. Отсекайте их от леса. Чтобы не ушли. А тут – наше дело. У меня к тебе, Курсант, просьба: отметь в донесении всех, кто останется в живых из моих ребят. При снятии судимости это всегда учитывается особо. Мнение командира гвардейской роты, сам понимаешь…

– Отмечу, Владимир Максимович. – И Воронцов поднял над головой ракетницу. – Танки будут работать по целям на аэродроме. Ваши пулемётчики пусть стреляют трассирующими, чтобы танкисты видели хотя бы примерное направление, куда вести огонь. Укажите им цели. Об этом просил лейтенант Кравченко.

Зелёная ракета ушла в закопченное небо. И штрафники молча встали и двумя потоками так же молча пошли к аэродрому. Никакой цепи они не рассыпали, никакого строя не держали. Через разорванные ограждения вошли на территорию аэродрома и только там растеклись лавой выгоревших гимнастёрок и плащ-палаток по взлётной полосе и сосняку. Несколько противопехотных мин сработали перед заграждениями. Убитые остались лежать там, где настигла их судьба, а раненые заковыляли в тыл, назад, к лощине.

Воронцов, оставив расчёт крупнокалиберного ДШК на гривке склона, повёл взводы правее, вдоль дороги. Туда уже ушли танки. Они вытоптали участок траншеи, где засели эсэсовцы, утолили жажду мести на лугу, гоняясь за последними, и теперь продвигались в авангарде роты, вели частый огонь с остановок в сторону КПП и казармы, откуда выплёскивало пулемётную трассу. Казарма вскоре загорелась. Пулемёт замолчал. Пулемётчик то ли менял позицию, то ли был убит.

Взводам Воронцов приказал занять немецкие окопы по периметру леса, повторявшему периметр проволочных заграждений. Окопы оказались пустыми. Бойцы охотно занимали их, тут же расчехляли сапёрные лопаты и начали перебрасывать брустверы в другую сторону.

Окопы были покинуты только что. Но стреляных гильз Воронцов в них не заметил. Отошли немцы или ушли? Воронцов осматривал в бинокль лес, просеки, поляны – тишина. Значит, ушли. Выслал несколько разведгрупп. Рота начала занимать окопы.

На аэродроме тем временем всё сильнее и яростнее разгорался бой.

Как и предполагал Владимир Максимович, штрафники одним броском достигли крайней казармы и закрепились там. Установили два пулемёта. Пулемёты теперь удачно поддерживали их продвижение фланговым огнём.

Турчин шёл впереди одной из групп. Вторая залегла и начала медленно и неорганизованно отползать назад, к проходу в проволочных заграждениях. Но группу, с которой шёл Владимир Максимович, пулемёты почему-то пропустили к первой казарме. И через минуту он понял, почему. Как только они приблизились к ней, из всех окон замелькали огоньки выстрелов. Бежавший рядом Фоминых мотнул головой и выругался. Несколько человек левее упали, забарахтались в траве, захлёбываясь кровью.

– Гранаты!

Рыкун на мгновение обогнал их, выхватил из-за поясного ремня две гранаты с длинными ручками, быстро отвинтил колпачки, выдернул сразу оба шнура, и одну за другой бросил вперёд. Казарма, оскалившаяся на них выбитыми окнами, поглотила обе гранаты Рыкуна, но через мгновение, будто тяжкую отрыжку, выплюнула снопы огня и дыма.

В окопах штрафники успели подразжиться трофеями и оружием. Рыкун снял с убитого ремень и насовал за него с дюжину гранат. У многих болтались на ремнях штыки-ножи и фляжки. Больше всего пригодились гранаты. И Рыкун, продвигаясь к углу казармы на четвереньках, работал, как самоходка. Гранаты он швырял с короткого замаха и очень точно. Вскоре шесть или семь окон от угла и влево перестали стрелять по наступавшим, их заволокло дымом и известковой пылью.

Рыкун первым запрыгнул в окно и бросил в коридор очередную гранату. Следом за ним, цепляясь штыками за обломки рамы, в угловую комнату влезли Фоминых и Терентьев.

Турчин оглянулся – левофланговый взвод тоже вставал и, на ходу ведя огонь, начал продвигаться к строениям и взлётной полосе. Он взял в правую руку «парабеллум» и нырнул в оконный проём. Под ногами хрустело битое стекло и какие-то деревянные предметы. Он пригнулся и увидел впереди коридор, заваленный мебелью, опрокинутые вёдра, тела убитых, какие-то ящики.

Из узкого проёма справа беззвучно полыхнуло. Тотчас туда полетела граната. Удар. Топот бегущих, хруст битого стекла. В дыму и известковой пыли рассмотреть ничего не возможно. Единственный ориентир – топот десятков сапог по заваленному щебнем и битым стеклом полу. Повернули вправо. Он тоже повернул и почувствовал, как плечом снёс обломок двери. Из-за обломка наперехват ему шагнула тень и ударила по каске металлическим предметом. Удар пришёлся вскользь, и это спасло Турчина. Он поднырнул под тень и резко распрямился, мгновенно почувствовав её тяжесть и силу напряжённых мышц чужого мощного тела. Дважды выстрелил и, точно зная, что попал, протянул вперёд руку и оттолкнул тень в сторону. Она не упала, а поползла по стене, икая и скрипя зубами. Он присмотрелся и выстрелил ещё раз, теперь уже выше и точнее. Тень рухнула к его ногам. Турчин увидел знакомую тёмно-зелёную нашивку с надписью «РОНА» и серебристые эсэсовские руны в петлице. Он ударил власовца прикладом в висок, под обрез каски и прыгнул вперёд.

Просторное помещение, где они оказались, было, по всей вероятности, клубом. Впереди виднелась сцена, что-то наподобие кулис, по стенам лозунги на немецком языке, ряды лавок. Часть лавок была опрокинута, и среди них, утробно рыча и взмахивая то рукой с зажатым в ней кинжалом, то ногой, то окровавленной головой со слипшимися волосами, клубились в рукопашной схватке несколько групп. Иногда из них выпадал кто-нибудь, ставший вдруг лишним в том ритуальном смертном танце, кувыркался и отползал под лавки с распоротым животом или разбитой головой. Залитый кровавой блевотиной пол топтали немецкие и русские сапоги, скребли, срывая ногти в предсмертной судороге. Но матерились все знакомо, по-русски. В углу Рыкун добивал, молотя гранатой по голове, здоровенного власовца. Турчин хотел подбежать к нему, но его сбили с ног, придавили лавкой. Он выстрелил из «парабеллума» в середину корпуса, оттолкнул ногой падающее на него тело и увидел, как Рыкун вырвал из рукоятки трофейной гранаты шнур и закричал разбитым ртом:

– Граната! Всех, фля, взорву!

Клубки тут же начали распадаться на отдельных людей. Люди была одеты в разную форму. И они, с ужасом оглядываясь на человека с гранатой в одной руке и выдернутым шнуром в другой, стали расползаться в разные стороны. Рыкун, словно загипнотизированный, смотрел на гранату. Затем с короткого замаха выбросил её в окно.

Штрафники строили пленных власовцев вдоль стены. Отнимали последнее оружие, расстёгивали и сдёргивали ремни с подсумками и всё это бросали на середину пола, где лежали двое убитых. Они были так искромсаны, что невозможно было разобрать, кто это, штрафники или эсэсовцы.

К Турчину подошёл Фоминых и, утирая рукавом кровь на скуле, спросил:

– Что с ними будем делать?

Турчин ответил не сразу. Он оглядел строй стоявших возле стены. Человек двенадцать. Своей участи они ожидали молча. Один, закрыв глаза, молился.

К нему подскочил Рыкун, ударил прикладом в середину груди, закричал:

– Кому ты молишься, иуда? Такие, как ты, Христа и продали! Ты же Гитлеру присягал! У, падлюга!

Рыкуна оттащили. Сунули ему в трясущиеся окровавленные руки фляжку, и тот, опустившись на лавку, долго и освобожденно пил. Потом его стошнило. Он зажал трясущимися ладонями разбитые губы, мотал головой и мычал. Фляжку вырвали из его рук и больше не дали.

– Они сдались. И они пленные. – Турчин оглянулся на штрафников, которые внимательно его слушали, словно тоже нуждался в их помощи. – Но у нас приказ: власовцев в плен не брать. Последний приказ, как гласит устав, отменяет все предыдущие.

– Отдай их мне, Максимыч. Отдай. У меня с ними свои счёты. А то убьют, не поквитаюсь. – Из строя выступил штрафник. Он начал торопливо прилаживать к стволу винтовки штык. Руки его ходили ходуном. Штык не садился на место. Ронавцы тоже смотрели на него, на штык и трясущиеся руки штрафника, который всё никак не мог исполнить свою подготовительную работу.

Турчин его хорошо знал. Старший лейтенант Переборов, брянский, из танковой бригады, начальник ремонтной части СПАМа. На войне люди сходятся быстро. Поговорили душевно, покурили из одного кисета, посмотрели друг другу в глаза, и, если появилось взаимное доверие, то назавтра уже – будто братья родные. Это и есть фронтовое товарищество. Однако в штрафном батальоне люди сходились труднее. И прежде всего, потому, что над каждым нависало прошлое, о котором не хотелось рассказывать никому. Штрафники чувствовали себя в батальоне людьми временными. К тому же побаивались стукачей, которые имелись не только в каждой роте, но и каждом взводе.

С Переборовым Турчин сошёлся в первые же дни, когда роты только-только формировались.

Батальон жил в лесу, в землянках и ещё не имел ни оружия, ни своей кухни, ни взводных командиров. Переборов был из кадровых. Войну начинал под Белостоком, капитаном, командиром танковой роты. Отступал до Смоленска. Под Смоленском в августе попал в окружение. Могилёвский «котёл». В нём сгинули многие. Десятки тысяч попали в плен. Когда оказались в лесу запертыми со всех сторон немецкими танками и пулемётами, народ повёл себя по-разному. Каждое утро начиналось с того, что по радио немцы крутили пластинки с песнями Руслановой, а потом: «Иван, вылезай из болота! Тут тебя ждёт похлёбка с мясом и жёнка хоть куда! Убей жида-комиссара и выходи! Неужели не навоевался?! Хватит! Штыки в землю!» И люди, потеряв надежду, бросали в овраги и болота винтовки и выходили на сборные пункты.

В лесу Переборов присоединился к группе тех, кто решил выходить при любых обстоятельствах. Все пути на восток, юго-восток и северо-восток были закрыты. И отряд пошёл на северо-запад, к Лепелю. Вышли.

Осенью часть отряда ушла в Брянские леса. Вот тогда-то Переборов и узнал, как погибла его семья. Бригада РОНА по приказу обер-бургомистра Локотского округа захватила партизанскую деревню. Стариков капитана Переборова, жену и троих детей сразу арестовали по списку, как членов семьи командира Красной армии. Неделю держали в подвале. Жену и старшую дочь водили в комендатуру по нескольку раз на дню и насиловали. Потом всех увезли в лес и закололи штыками. Хоронить послали местных жителей из ближайшей деревни. Те и рассказали Переборову, от каких ран умерли его дети, родители и жена.

– Дайте сюда пулемёт, – сказал Турчин и оглянулся на штрафников.

Турчин понял, что задумал Переборов.

Откуда-то принесли «дегтярь», тут же, на коленке, сменили диск, подали Переборову, который стоял напротив шеренги и всё никак не мог сладить со штыком. Переборов безразличным взглядом посмотрел на пулемёт и отрицательно мотнул головой:

– Патроны тратить…

В помещении на мгновение воцарилась тишина. Звуки продолжавшегося боя доносились в оконные проёмы и выбитые шипки рам. Но здешней тишине, таившей жуткое ожидание, это не мешало.

– Разобраться бы надо, – неуверенно возразил кто-то из штрафников. – Люди всё же…

– Люди, – усмехнулся Переборов, и страшная гримаса исказила его лицо, конвульсиями дёрнула губы и подбородок, и тут же исчезла. Осталось выражение внутренней муки, которую Переборову, казалось, не вынести, и он вот-вот бросит к ногам винтовку и выйдет из помещения на улицу.

Всем хотелось поскорее вырваться из этой жуткой тишины.

Но Переборов удержал себя. Штык наконец встал на место. Переборов качнул им на уровне середины корпуса и сказал:

– А мы сейчас и разберёмся. В Долбенковском лесу вы мучили мою жену и старшую дочь, а потом всех, вместе со стариками, загнали в овраг и закололи штыками. Я, сын, отец и муж умученных страшной смертью, приговариваю вас к тому же! – И тут же, без паузы, которая, казалось, случись она, ещё могла бы остановить Переборова, ударил штыком крайнего.

Власовец охнул и, хватаясь за ствол винтовки, начал падать вперёд. Но Переборов подпёр его и толкнул навзничь. Потом, точно так же, второго. Третий, бледный, будто осыпанный извёсткой, начал просить не убивать его.

Несколько штрафников молча вышли на улицу. Там закурили.

Фоминых в какой-то момент хотел было стать рядом с Переборовым, приладил к винтовке штык, взял наизготовку. Но что-то не удержал в себе, опустил голову и тоже пошёл к выходу. Терентьев, отталкивая его в сторону, полез вперёд. Он задыхался и рвал пуговицы гимнастёрки, синюшным ртом хватал воздух.

– Вот так с ними… Всё справедливо, – мрачно подытожил Рыкун.

Рыкун вышел последним из отделения Турчина. Сразу закурил и, жадно затянувшись несколько раз, сунул сигарету Терентьеву:

– На, складской, потяни трофейчика. Полегчает.

– Пошёл ты… знаешь, куда!

– Куда?

Терентьев, утирая мокрый рот, тяжело поднимался с земли.

– Это тебе не любовину с костей срезать, – зло усмехнулся бывший полковой разведчик, с неприязнью глядя на мучения бывшего майора интендантской службы. – И не баб за кусок хлеба в тыловых хатах раком ставить.

Терентьев отвернулся и втянул голову в плечи. Он знал, что ему нечего прятать глаза перед товарищами, что он тоже участвовал в рукопашной, не струсил в трудную минуту. Все это видели. Но он знал и другое: если они выживут в этом бою, который ещё не окончен, и если их не заденет счастливой касательной пулей, то с него, с Терентьева, пожалуй, снимут судимость, а вот Рыкун, получивший максимальный срок, здесь ещё покантуется. Может, потому и злится? Пусть, он имеет на это право. Эта мысль успокоила Терентьева.

Фоминых мучили свои мысли. Докурив, он стрельнул с ногтя в лопухи искрами горящего табака и сказал:

– Пленных добивать… – И махнул рукой.

– Туда им и дорога. Переборов хоть душу отвёл, – тут же возразил Рыкун.

– Думаешь, отвёл? Вряд ли. Его горе штыком не отведёшь.

– Натворили мы на этой войне… Как дальше жить будем?

– А ты, Фома, что, выжить думаешь? – усмехнулся Рыкун.

– Думаю. Я ещё батальоном покомандую. До их городов и деревень дойти хочу.

– Многие этого хотят. Терентий вон тоже хочет немке засадить. А, товарищ майор?

– Пошёл ты к чёрту! И откуда у тебя, Рыкун, о людях такие поганые мысли? – Терентьев отдувался, утирал грязным платком пот со лба и шеи.

– На этой войне людей уже нет. Есть солдаты. Есть сторона, которая наступает, есть сторона, которая отступает, то есть бежит и бросает своё население на произвол судьбы. Вначале бежали мы, со всеми вытекающими последствиями. Со всем позором и прочим… А теперь бегут они.

– На произвол судьбы, говоришь? Пожалуй, ты прав. Но ты не судьба.

– Почему же нет? Для кого-то я и есть судьба. Я и Переборов со своим штыком. Да и вы все тоже. Все!

– Мы не можем быть судьбой. Мы слишком злые.

– Злыми нас сделала война. И они. – Рыкун кивнул на дверной проём, откуда доносились сдавленные крики и возня. – Судьба не бывает злой или доброй. Она есть, и всё тут. Какая есть…

Из казармы вышел Турчин и приказал всем собраться у стены. Их оказалось двадцать шесть человек. Некоторые были ранены, но уходить в тыл побоялись. Уходить было некуда – всё пространство позади казармы до самого перелеска простреливалось засевшими возле КПП эсэсовцами.

Вторая группа штрафников тем временем выкуривала последних власовцев, засевших в ангаре и ни в какую не желавших сложить оружие. Там слышалась винтовочная стрельба и редкие взрывы гранат. Вскоре оттуда прибежал связной и доложил Турчину:

– Ангар очищен. Захвачен пулемёт с большим запасом патронов. Пленных нет. Взвод сосредоточен возле восточных ворот ангара.

Пленных не было и там.

– Какие потери?

– Двенадцать человек убитыми и примерно столько же ранеными. Тяжёлых решили оставить в ангаре. Надо сообщить санитарам. Остальные пойдут дальше, вместе с нами.

Несколько мин одновременно легли возле КПП и одиночной казармы, стоявшей неподалёку на краю плаца.

– Пристрелочные, – с удовлетворением сказал Рыкун.

– Не попасть бы нам под эти пристрелочные. Гвардейцы лупят – нас в виду не имеют.

– Попадём не попадём…

– Приготовиться к атаке! – рявкнул Турчин, прекращая все разговоры и толки. – Чуприн, а ты давай гони назад, скажи Архипову, чтобы он со своей группой атаковал южную казарму. Вон ту, в соснах. Учти, что там немцы. Штаб. Бумаги пускай соберёт. Всё. Вперёд.

Мины продолжали перепахивать окопы возле КПП и казармы. Пулемёты, всё это время молотившие из кирпичного строения КПП и окон казармы, замолчали, но надежда на то, что миномётчики их подавили, и они не оживут, когда Турчин подаст сигнал к атаке, была очень слабой.

– Рыкун! Переборов! Ко мне!

Рыкун тут же оказался рядом. А Переборов сидел на бревне возле стены и докуривал самокрутку. Он что-то говорил сам себе, размахивал рукой. Иногда доносилось: «В Долбенковском лесу… В Долбенковском лесу…» Перекошенный рот его так и не встал на место. Он не сразу понял, что его зовёт командир. А когда окликнули ещё раз, тут же вскочил с бревна, одёрнул гимнастёрку и с готовностью выслушал приказ.

– Ты запомнил, откуда он бил?

– Да, – ответил Рыкун. – Из-за капэпэ, там у них пулемётное гнездо оборудовано. Мешки с песком видны.

– Если гвардейцы им мину не закинут, он нам к казарме подойти не даст. Ваша задача подползти как можно ближе, но не попасть под мины. Сколько у тебя гранат?

– Две.

– Возьми ещё штуки три. Переборов, и ты возьми. Бросать будет Рыкун. У него это хорошо получается. Рыкун, это твой шанс.

– Может быть.

– Всё. Пошли.

– Постой, Владимир Максимович, я тоже с ними. – И от стены отслоилась грузная фигура Терентьева.

– Это не для тебя, – остановил его Турчин.

– Как же? – недоумённо пожал Терентьев плечами. – А как же мой шанс?

– Мы тут не в подкидного играем, Иван Фёдорович. Пойдёшь вместе со всеми. Начало атаки – по моей команде.

Глава девятая

Взвод Архипова не стал дожидаться конца миномётного обстрела КПП и кинулся на штабную казарму. Дым и пыль относило в сосны, и штрафники смогли незаметно, без стрельбы, подойти довольно близко. Однако их всё же обнаружили. В оконных проёмах засверкали огни выстрелов. Но оборонявшиеся отстреливались вяло. И через минуту штрафники уже запрыгивали в окна казармы.

Теперь наша очередь, подумал Турчин и машинально потрогал засунутый за ремень «парабеллум». Он его сегодня выручил несколько раз. Если бы удалось найти ещё один, то винтовку можно было бы повесить на гвоздь.

Турчин время от времени выглядывал из-за угла и наблюдал за обстрелом. Миномётчики выкладывали мины со знанием дела. Казарму заволокло густым дымом, и, похоже, она уже горела. А может, это мины продолжали долбить крышу и взрываться на чердаке и внутри здания. Кирпичное строение КПП тоже исчезло в дыму. Турчин понимал, каково сейчас было высидеть в окопах, там, под огнём, который всё не прекращался и не прекращался, словно миномётчики, не имея других целей, решили выгрузить весь наличный огнеприпас сюда.

Турчин, наблюдая за работой миномётчиков, в какой-то момент с надеждой подумал: а может, власовцы уже ушли из окопов? Сконцентрировались за восточной стеной казармы и ждут конца обстрела, чтобы кинуться к лесу? Но если они всё же узнали, что там их ждут пулемёты… Тогда они никуда не пойдут, а будут умирать здесь, в окопах. Турчин представил, что сделал бы сам, окажись на их месте, и в который уж раз подумал о том, что у солдата на войне выбор невелик. Мелькнули перед глазами осунувшиеся лица стоявших у стены и штык Переборова. А ведь и он, Турчин, мог оказаться в той шеренге. Да и тут его хлипкая легенда может рассыпаться в любой момент. Мало ли какие документы и свидетельства могут оказаться на столе особиста в тот момент, когда он будет просматривать его личное дело. Сейчас, во время наступления, в плену окажется много разных людей. И из формирований РОНА, и из РОА, и из русского добровольческого полка «Десна», и из полицейских частей, и из самообороны[9]. И всех их будут допрашивать: где, когда и при каких обстоятельствах поступили на службу германской армии, в каких операциях участвовали и кто был командиром, инструктором, начальником штаба… И какой-нибудь дотошный и въедливый лейтенант из Смерша подберёт и потянет и его ниточку. Где-то ведь и она лежит. И, быть может, совсем неглубоко.

Что ж, подумал Турчин и снова потрогал рукоятку «парабеллума», нужно быть готовым принять и это. А пока надо взять казарму и КПП. И если выпадет выжить и в этой атаке, то неплохо было бы найти случай и переговорить с Курсантом. Воронцов не знает его легенды.

Но надо ли его, Воронцова, обременять ещё и этим? Не надо никому знать, что они были знакомы. Если начнут копаться в их прошлом, то ничего, кроме чёрного, там могут не увидеть. Вряд ли то прошлое, которое их в какой-то мере объединяет, нашло место в послужном списке самого командира гвардейской роты. Гвардии старшему лейтенанту Воронцову оно тоже ни к чему. Да и ему тоже. Турчина вдруг обожгла вот какая мысль: а вдруг гвардейцы по приказу своего ротного откроют огонь, когда остатки штрафного батальона выйдут на рубеж атаки? Или накроют их миномётным залпом. Что-то Курсант не очень обрадовался встрече с ним. А чему радоваться? И что значит – радоваться? Броситься обнимать штрафника? Нет, Курсант уже не мальчик, жизнь и войну успел посмотреть с разных сторон. И повёл себя он очень правильно.

За развитием событий Воронцов наблюдал в бинокль. Вот через головы штрафников ударили батальонные миномёты. Вот накрыло КПП вместе с пулемётом. Вот заработала ещё одна зенитная установка и тут же потонула в разрывах дивизионных пушек. Эрликон артиллеристы накрыли очень точно. Вот начали стрелять танки. Стреляют редко, тщательно выбирая цели. Экономят боекомплект. Вот Владимир Максимович поднял штрафников. Миновали линию проволочных заграждений. Из казармы начался огонь. Но правый поток уже достиг угла здания, захлестнул через окна. Взрывами ручных гранат вырвало забаррикадированную дверь. Всё, ворвались.

– Колобаев, – позвал Воронцов снайпера, – начинай.

Колобаев кивнул, медленно, как ящерица на утренних холодных камнях, выполз из ячейки и, приминая плечами и подбородком высокую траву, пополз к воронке, видневшейся впереди. Там, куда он полз, находилось боевое охранение с пулемётом.

Охранение обосновалось в этой воронке, потому что именно отсюда хорошо просматривался весь периметр, который занимала своей обороной Восьмая рота. Колобаев перелез через отвал, скатился вниз. В обжитой воронке шла уже своя жизнь.

– Ну что, Колобок, пришёл нас демаскировать? Хочешь, чтобы нам сюда мину закинули? – Лучников смотрел на снайпера с неприязнью. – Вали отсюда. Другую позицию найди.

Колобаев только усмехнулся. Он давно научился не обращать особого внимания на слова Лучникова. С некоторых пор отношения их не то чтобы разладились, Колобаев просто понял, на что способен Лучников, а на что нет.

Кроме Лучникова, дежурившего возле «максима», в просторной воронке, с боков подправленной сапёрными лопатами, находились ещё несколько человек. Пулемётный расчёт с сержантом и Сидор Сороковетов. Сидор, подложив под голову шинельную скатку, спал.

– А где ты видел лучшую позицию для снайпера, чем эта? – усмехнулся Колобаев и снял с прицела чехол.

Первый выстрел Колобаев сделал тут же. И сразу же повторил.

– Ну вот, – сказал он, – двоим эсэсовцам лабешка. – И, медленно убрав винтовку, сполз вниз.

– А ты знаешь, Клобок, кто эти эсэсовцы? – Лучников выглянул через бруствер и тоже пересел на ступеньку ниже. – Власовцы. Или каминцы. Тут их по-разному называют.

– Те, что в Чернавичской пуще за нами гонялись?

– Ну да.

– Полицейские, что ли? – спросил сержант. – Не похожи. Форма на них немецкая.

– Форма-то немецкая, а нашивки – РОНА. Русская освободительная народная армия. Наши освободители…

– Предатели, сучий потрох. Ну, недолго им там сидеть. – И сержант полез к брустверу. – Ни черта не видно. Миномёты накрыли. Казарма горит.

Колобаев снова занял свою позицию. Расчехлил прицел и сказал первому номеру пулемётного расчёта:

– Сержант, убери-ка голову.

– Сейчас побегут, – будто не слыша его, сказал сержант и проверил ленту в приёмнике.

– Эти не побегут.

Колобаев сделал ещё два выстрела.

– Ну что там, Колобок? Всех перебил? – спросил Лучников.

– По окопам разбежались, – на обращая внимания на последнюю фразу Лучникова, доложил снайпер обстановку. – Казарма горит.

– Почему не стреляешь?

– Моё дело – наблюдать.

– А зачем тогда стреляешь?

– Когда надо, стреляю. Когда не надо, не стреляю. Наблюдаю.

– Тебя что, Клобок, ротный насовсем из взвода забрал? – спросил Лучников. – При штабе теперь котелки лижешь?

– Пошёл ты!

Колобаев снова выстрелил. Оптику закрывали то трава, которую приходилось придавливать стволом, то дым. Но на этот раз он отчётливо увидел, как от горящей казармы к окопам побежали двое. Один нёс пулемёт МГ с болтающейся лентой, другой коробки с патронами. До окопов было метров сто пятьдесят. Колобаев сделал необходимое упреждение и нажал на спуск. Винтовка дёрнулась, и цель на мгновение выпала из прицела. Он быстро перезарядил. Отыскал цель. Пулемётчик лежал на боку и судорожно загребал ногами. Второй номер подхватил пулемёт и, пригнувшись, бежал к окопам. Оттуда ему махали руками, что-то кричали. Это была нетрудная цель, и Колобаев упустить её не мог. Но после его выстрела длинная прицельная очередь пронеслась над воронкой, пули защёлкали по комьям земли, по щитку «максима», сбивая с него маскировку.

– Живой? – толкнул ногой Колобаева сержант.

– Живой. Глаза песком забило.

– Это хорошо. Меньше нос будешь высовывать.

Колобаев достал из вещмешка фляжку с водой, вафельное полотенце и начал промывать глаза.

Сержант полез вверх, к пулемёту, осмотрел его и выругался:

– Вот гадство! Кожух пробило. Вода выливается.

Проснулся Сороковетов, увидел Колобаева и обрадовался:

– Будь я маршалом, окружил бы этот аэродром и размолотил его из миномётов. Плёвое дело! А? Правильно я говорю?

– Нельзя, маршал. Аэродром для наших самолётов нужен.

– Течёт, – сказал сержант. – Сейчас эсэсовцы к лесу попрут, а у нас пулемёт без охлаждения. Надо чем-то заткнуть и воды долить.

Пулемёт стащили вниз, задрали стволом вверх, чтобы сохранить остаток воды. Сержант быстро достал трофейный немецкий штык-нож и начал рубить черенок сапёрной лопаты. Через минуту затычка была готова. Он обернул её лентой парусины, отодранной от плащ-палатки, пропитал ружейным маслом и ловко вогнал в пробоину.

– А теперь давайте свои фляжки, – сказал он и, открыв защёлку на крышке, сунул палец. – Двух фляжек, пожалуй, хватит.

Забулькала вода. Сержант успокоился. Колобаев утёрся полотенцем. Остатки воды отдал пулемётчикам. Стрелять он больше не смог. Сказал:

– Глазам лабешка. Ничего не вижу. Одни круги перед глазами… Разноцветные.

Спустя несколько минут он вернулся в окоп командира роты. А ещё через минуту миномётный обстрел аэродрома прекратился.

Воронцов забрал у Колобаева винтовку и лёг на бруствер. По цепи, от ячейки к ячейке полетела команда: «К бою!» Рота в одно мгновение напряглась, как взведённый курок.

В прицел Воронцов поймал бегущие к горящей казарме и наполовину разрушенному КПП фигурки штрафников, их разорванные криком рты, немецкие каски, нырявшие в окопах. Каски постоянно перемещались то в одну сторону, то в другую. Штрафники подбежали и начали падать прямо на них.

– Чёрта они побежали… – сказал Численко, наблюдая за боем в бинокль.

– Иван, поднимай свой взвод! Надо помочь штрафникам!

Глава десятая

Ночь застала их на марше. Шли вдоль дороги, спотыкаясь и засыпая на ходу. По дороге плотной колонной двигалась бронетехника и кавалерия. Двигались «тридцатьчетвёрки» с высоко задранными пушками, тяжелые КВ и ИСы, тем же порядком, колея в колею, следовали самоходки и трёхосные артиллерийские тягачи с зачехлёнными орудиями, «студебекеры» с реактивными установками, полуторки, доверху, под самые тенты гружённые ящиками и мешками. Порой на полчаса или на целый час технику сменяли конные запряжки. Четвёрки сытых, отъевшихся на тыловых лугах лошадей тащили приземистые противотанковые пушки с орудийными передками, тяжёлые миномёты, полевые кухни. Шли санитарные автофургоны и обозы. Эскадроны кавалерии взводными колоннами, лихо цокая копытами, обгоняли утомлённую маршем пехоту.

– Пошли славяне! – слышались усталые, но радостные голоса бойцов.

– Покатилась махина!

Восьмая рота и остатки ОШБ шли в авангарде полковой колонны. Уже гремело далеко на западе. Там, за лесом, стояло зарево. Оно шевелилось, как живое, ворочалось, иногда вспыхивало так, что колонна, двигавшаяся по шоссе, просматривалась на километр. Поблескивала багровой испариной броня танков и горбатые щиты гаубиц. Блики играли на ребристых тентах ЗИСов и «студебекеров», на осунувшихся лицах бойцов.

– Смена наша пошла, – с надеждой посматривали на тентованые грузовики бойцы.

– Второй эшелон.

Они ещё не знали, смогли ли они сделать прорыв или только достигли незначительного вклинения в оборону противника. Что будет дальше? То ли немцы подтянут резервы и контрударом попытаются ликвидировать клин, и тогда им снова придётся вступить в бой, но уже в менее выгодных условиях и с неясным результатом. Или всё же брешь проделана на всю глубину, и танковые соединения начали свёртывать фланги противника и загонять его размётанные части и разрозненные группы в «котёл»? Вот и подумай, что хуже всего на фронте, когда кухня где-то заблудилась в тылу или неясность общего положения.

Иногда им попадались сгоревшие, искорёженные прямыми попаданиями грузовики и бронетранспортёры, танкетки и широкие немецкие фуры, сваленные на обочины трупы лошадей и немцев.

– Во как, братцы, «горбатые» поработали!

– Сила – силу…

Бойцы задумчиво качали головами.

– Да, отступать тяжело, – косились на дымящиеся останки обозов и колонн «старики», помнившие своё отступление, убитых товарищей, оставленных на обочинах дорог, свои обозы, своих перепуганных лошадей и растерянных командиров.

Уже на рассвете их догнал конный посыльный от комбата Солодовникова и вручил приказ: «Движение на запад прекратить. Принять вправо от шоссе, 50 м. Костры запрещаю. Отдых до 8.00. К 7.00 доставить донесение по форме № 1/БВ. А также доложить о состоянии вооружения и наличии боеприпасов. Личный состав накормить горячим. Выражаю благодарность за атаку р-на “Аэродром”. Комбат-3 Солодовников».

– Рота! Стой! – крикнул Воронцов, вскинув руку навстречу идущим. – Командира взводов и старшина Гиршман – в голову колонны!

Он передал приказ комбата. Взводы тут же начали втягиваться в лес.

– Ох, ухайдокались!

– Кашки б сейчас, – мечтательно произнёс кто-то, как первую строку стихотворения. – Горяченькой…

Воронцов стоял на полянке, где посветлей, и рассматривал карту. Омельяновичи они прошли стороной. Чернавичи тоже остались где-то справа, в лесу. Значит, они уже шли по Чернавичской пуще. До шоссе совсем немного. Возможно, мехкорпус уже перехватил его своими авангардами, вот теперь и нажимает вперёд, пока брешь открыта и немцы не опомнились.

Вернулся санитарный обоз. Веретеницына доложила усталым тусклым голосом и тут же улеглась на повозку, подгребла под себя и под коленки соломы и свернулась калачиком. Санитары привезли боеприпасы. Один из ящиков лежал рядом с санинструктором. Воронцов, отдавая распоряжения командирам взводов, подошёл к повозке, наклонился к спящей и погладил её по плечу. Потом снял шинель и накинул сверху. Ящик уже унесли. А он всё стоял и смотрел на Веретеницыну. Она вдруг подняла голову и посмотрела на него.

– Что, пожалеть хочешь? Ну, так пожалей, а не стой пеньком, – тем же усталым голосом сказала она.

Он ничего ей не ответил. И она сказала хриплым голосом, уже сквозь сон:

– Лейтенанта… не довезла. Слишком много крови потерял. А за заботу спасибо. – И она нежно и преданно, как собачонка о руку хозяина, потёрлась щекой о его шинель.

Вот и ещё одного взводного нет. Неделю повоевал. И скольких сегодня не стало… Воронцов шёл к повозке старшины Гиршмана и думал о том, что сейчас придётся составлять донесения о безвозвратных и санитарных потерях. Во взводах, должно быть, уже составили списки убитых и раненых, и теперь их надо свести в один, общий. Какой длины он окажется?

Кухня стояла на просторной полянке под сосной. Возле неё клубился народ. Некоторые подходили уже по второму разу.

– Давай, Зыбин, не жадничай, – говорили ротному кашевару, зная, что сегодня тот не откажет, потому как приказ ротного был кормить от пуза. А пузо у солдата могло растягиваться, как гармонь. Да и выбыло много народу, тогда как закладка сделана на полный состав роты.

Бойцы азартно гремели и скребли ложками из своих котелков и котелков своих убитых товарищей. Они хорошо понимали, что сегодня каша непростая. Такая каша случается редко. И достаётся она не всем.

– Положи и за Храпунова.

Храпунов? Что с ним, внутренне вздрогнул Воронцов. Крупнокалиберный пулемёт ДШК, первым номером при котором состоял старший сержант Храпунов, сегодня не раз выручал роту. Особенно когда брали вторую и третью линии.

– Что с Храпуновым? Убит? – спросил он в темноту, в гущу бойцов, старательно подчищавших котелки.

– Ранен, Александр Григорьевич, наш Храпунов. В плечо ему попало. Осколком. Но так неудачно, что вряд ли он теперь к нам вернётся. Вот такие дела, Александр Григорьевич.

Он уже привык, что вне боя бойцы называли его по имени и отчеству.

Старшина Гиршман спорил с кем-то, стоя под сосной. Воронцов направился к нему и увидел Владимира Максимовича.

– Да у меня всего и осталось-то шестнадцать душ, – вежливо, но с нажимом убеждал его Турчин. – Шестнадцать, товарищ старшина. Голодные ведь с самого утра. А где наша кухня, кто ж её знает, где она. Так что кормить людей придётся. Мы теперь с вами в одной лямке.

– Что случилось? – спросил Воронцов, уже догадываясь о причине спора Гиршмана и Турчина.

– Товарищ старший лейтенант, прошу накормить моих людей горячим, – коротко и требовательно доложил Турчин. – В наличии шестнадцать штыков. Следую вместе с вашей ротой, так как других приказов не имею. Прошу доложить об этом по команде.

– Хорошо, доложу. – И повернулся к кашевару: – Зыбин, что там у тебя в котле?

– Порядочно ещё, товарищ старший лейтенант. Пускай подходят. Всем хватит. – И Зыбин откинул крышку. – А мало будет, ещё заварю. Запас круп в наличии имею.

Штрафники выстроились в очередь, молча и терпеливо топтались у котла, дожидаясь своей порции горячей каши. Воронцов услышал, как кто-то из них тихо сказал:

– Хорошо, что ротный не сволочь…

Под деревьями постукивали ложками и так же тихо, не для чужих ушей, переговаривались:

– А старшина-то – сука последняя. А? Во взводах половинный состав! А он…

– Старшина есть старшина. Старшина в первую очередь о своих думать должен.

– А наш где?

– Турчин сказал, убило. Самоходка накрыла. Ни коня, ни котла, ни старшины с кашеваром…

– Да… самоходка… А гвардейцы её ловко уделали!

– Куда ж нас теперь? Неужто не отведут?

– Если б отводить думали, то сразу бы…

– И в той стороне гремит, и в той, и позади. Что-то непонятно, прорвались мы или нас отрезали.

– Кому там отрезать?

– Власовцы вон как держались. Пока минами не накрыло.

– По лесам теперь бегают… Вояки.

Воронцову хотелось присесть куда-нибудь под дерево и уснуть хотя бы на часок. Бойцы наломали еловых лапок и мелкого хвороста, надергали моха и, постелив под соснами, спали по двое, по трое, обняв винтовки и автоматы и прижавшись друг к другу спинами. Хотелось отгородиться от того, о чём вчера предупредил капитан Солодовников, хотя бы коротким сном.

Если особый отдел заинтересовался, то покоя от них теперь не будет. Воронцов вспомнил лето сорок второго, проклятого года, когда он, раненный в ногу, пытался уковылять от самооборонщиков Захара Северьяныча, как пришлось надеть ненавистную форму. Конечно, какие-нибудь списки могли попасть в Смерш. Теперь эти списки и другие документы, захваченные во время наступления, распутывают. Отыскивают людей. Не все ведь ушли с Каминским и немцами. Многие остались. Некоторых теперь пропускают через штрафные роты и батальоны. Вот и Владимира Максимовича откуда-то выгребли эти частые грабли Смерша.

Живи и бойся, воюй и трясись, подумал Воронцов, и вдруг его осенила внезапная догадка: вот почему в штабе полка задержали его представление. Какой отпуск человеку, который находится в разработке? Какое повышение? Капитанские погоны… Уцелели бы лейтенантские.

Эти мысли не просто угнетали, они уничтожали. Хотелось поговорить с Владимиром Максимовичем. И в то же время страшно было подумать о том, что факт их беседы может быть предметом и темой очередного донесения в Смерш о том, как ведёт себя командир Восьмой гвардейской роты старший лейтенант Воронцов. Обнадёживало только одно, о чём сказал и Андрей Ильич: пока полк в наступлении, его не тронут: и некогда, и – пусть повоюет…

Сон всё-таки сморил Воронцова. Он сел на корточки под берёзу, положил на колени автомат и тут же уснул. Потом, уже на лесной дороге, на марше, когда стало немного развиднять, разглядел на бледном циферблате часов: спал ровно час сорок минут, вполне достаточно.

Полк резко повернули на юго-запад. Около часа шли по лесной дороге. Двигались повзводно. Штрафников включили отдельным взводом в Восьмую роту, понёсшую во время прорыва особенно большие потери. Вёл их Турчин.

Вскоре впереди показалась то ли росчисть, то ли поле. Вышли. Неподалёку грунтовая дорога. На дороге грузовики, замаскированные свеженарубленными берёзовыми ветками. Оказалось, транспорт подали для их батальона. Тут же приказали грузиться.

Когда грузились, их обогнала колонна ЗИС-5 и «студебекеров». К каждой машине была прицеплена пушка. Вначале прошёл дивизион 76-мм и длинноствольных противотанковых орудий. Потом вереницей поползли тяжёлые трёхосные «студебекеры» со 152-мм полевыми гаубицами.

Полуторки с гвардейцами начали выруливать за ними. Куда? Зачем? Почему их смешанная колонна направлена вдоль фронта? Что происходит западнее, куда шли и шли танковые и механизированные части? И что произошло севернее, в районе Минска, куда, по всей вероятности, в срочном порядке перебрасываются и они?

А в районе Минска уже формировался огромный «котёл», куда наши армии, своими ударными авангардами прорвавшиеся глубоко на запад, загоняли, заталкивали дивизию за дивизией группы армий «Центр»…

– Куда нас? Отводят? – спросила Веретеницына.

Она сидела рядом с Воронцовым, привалившись к его плечу, и радовалась, что они вместе. Вначале, в тепле кабины, разомлела, раскраснелась и, отвалившись на спинку сиденья и закрыв глаза, притворялась, что задремала, что голова её сама собой легла на его помятый погон, и жаркое, как огонь, плечо обожгло забытой тоской его затёкший бок. Шофёр покосился на них, шевельнул пепельно-седым усом. Нетрудно было догадаться, о чём подумал он. Когда машину подбрасывало на ухабах, Веретеницына ещё плотнее прижималась к нему, толкала тяжёлой грудью, шевелила пальцами. Видимо, и её рука затекла, но менять позу она не хотела. Надо было прекращать это безмолвное сражение, и он перехватил её сомлевшее тело, обнял, голова сама собой легла на её голову. Она успокоенно вздохнула и задышала ровнее. Похоже, теперь Веретеницына действительно спала. Воронцов тоже закрыл глаза, стараясь что-то вспомнить, совсем недавнее, дорогое, но в голове царил разноцветный хаос, какое-то беспокойство. Беспокоило и то, что предстояло, и то, что уже пережил в минувшие сутки наступления. Рота понесла большие потери. Но он снова остался жить. Его даже не задело. Он видел, как из окопов, где сидели эсэсовцы, в него стреляли, слышал, как пролетают пули, но ни одна из них не коснулась его тела. Зато все они, казалось, пронзили его душу, и теперь она, пробитая, изувеченная, не могла удержать ни одного светлого образа, ни одного воспоминания, которое бы помогло ему жить дальше, командовать людьми, поднимать их в бой и руководить этим боем. Через пробитые дыры с гулом сквозила темень, чернота, холодный туман рассредоточенного хаоса. На войне, как оказалось, труднее всего справиться именно с этим.

В кузове разговаривали солдаты.

– Вот и то, – послышался голос Макара Васильевича, – а вы что думали… Баба без мужика, да если на долгое время… Она ж, сукина мошка, в сатану превращается.

– Тут и бранить её нельзя. Организьм такой, – обречённо заступился за противоположный пол Басько.

– Ну да, – согласился Клыпин.

Воронцов, чтобы выпутаться из тёмного тумана захлестнувшей его тоски, стал слушать разговор солдат. Те тоже коротали время, как могли, и тоже разгоняли мрачные мысли. Все, кто не спал, слушали связиста.

– Нашу местность сперва на финскую погнали. Много народу уложили. Потом освободительный поход куда-то в эти края. Тут и меня в обмотки нарядили. Что ни война, мужиков в деревне всё меньше. Вернулся я, опять в «Заготзерно» электриком пошёл. Летом немец быстро двигался. Кого забрали, кого нет. Марфа Яковлевна ходит, посмеивается. Выпивала. Слухи-то о ней и раньше ходили. Так, мол, у ней, и так… Раз так напилась, а бабы и говорят: давайте, мол, девки, посмотрим, что у ней имеется. А уже некоторые похоронки получили, отплакались. Эх, грехи наши…

– Ну и что, дядя Макар? Посмотрели? – спросил кто-то из молодых.

– Посмотрели, – изменившимся голосом ответил Клыпин. – А теперь, ребята, и вы смотрите, да в оба. Кажись, приехали.

Машина начала притормаживать, загремела скатами и съехала на обочину.

Воронцов мгновенно очнулся и, роняя сонную слюну, выпрямил затёкшую спину.

– Глаша, проснись, – сказал он, как сказал бы другой, окажись она рядом.

Веретеницына всхлипнула, открыла глаза и с благодарностью посмотрела на него, стараясь хоть на мгновение задержать его взгляд.

Он выскочил на сырую обочину. Ноги затекли. Нет, со старшиной медицинской службы ездить рядом больше нельзя…

Взводы уже строились на дороге. Гремело и звякало оружие и снаряжение. Хриплые усталые голоса отдавали распоряжения.

Неужели всё начиналось сначала?

Глава одиннадцатая

В Прудках уже начали сенокос.

На Тихонов день с Озера пришёл монах Нил. Побродил по деревне и остановился возле бороницынского дома. Попросил напиться. Воды ему вынесла Зинаида. Губы Нила дрогнули в улыбке, когда он увидел её.

– Дети-то живы-здоровы? – спросил он Зинаиду.

– Всё слава богу, отец Нил, – ответила она монаху с той же затаённой улыбкой.

– Сколько раз я говорил вам, неразумным: не называйте меня отцом, – покачал головой Нил, принимая из рук Зинаиды кружку с водой. – Я не крещу, не исповедую. Я только молюсь.

– А вот бы и крестили наших детей, брат Нил. Народилось вон уже сколько, а все некрещёные. Улю-то вы окрестили. Одна только и крещёная.

– В комсомол пойдут, – лукаво увернулся Нил.

– Пускай идут. А вы их сперва окрестите.

– А где ж моя крестница? – вдруг спросил монах.

– С дедом в поле.

– В поле? – удивился Нил. – Это – в отца. Это у неё отцовское. Ну, теперь уже скоро, скоро битве конец. Сейчас в лесах его одолеют, а дальше уже пойдут, пойдут… – И монах махнул рукой за поле, на запад.

Зинаида внимательно слушала слова Нила, пытаясь понять их спрятанный от постороннего смысл.

– С папкой будет в поле ходить моя крестница. Поле слушать. Слушать… Как колос звенит. Ветер его наклонит, а он о другой-третий ударится и – звон пошёл, звон, звон… Земля в колокола бьёт. Всё истинное – тихое, негромкое. Незачем ему греметь. Такие и земные колокола. Земля почти всегда молчит. И родит – молчит. Молчушко… Сколько, ты говоришь, детей в Прудках родилось? – вдруг прервал он свои смутные размышления и посмотрел на Зинаиду, как смотрит бригадир, когда спрашивает о вечёрошнем надое, чтобы внести его точно число в суточную ведомость.

– А сколько… – растерялась Зинаида. – Сейчас сосчитаю. Вера родила, Маня Фоминиха, Анисья тоже девочку, и на том конце двое… Шестеро!

– Ничего, что некрещёные. Срок придёт, окрестятся. Любить надо детей. Любить. Любовь крепче крещения. А там и окрестятся. А что ж Курсант? Пишет?

– Пишет. Боюсь я за него. Всё сердце изболелось.

– Это твоя боль. Боль сердце доброму научает. Пускай болит. А Курсант твой вернётся. Хотя и не сразу. Хлеба-то детям хватает?

– Может, когда и не хватает, да только все ж сейчас так живут.

– Травку, травку щиплите.

– Щиплем. Куда ж без этого? Крапива да толкачи. Нюньки да сныть. Иван-чай да одуванчик.

– Вот-вот. А скоро и полегчает.

– Да вы бы зашли в дом. Я и на стол вам соберу. Что ж вы в калитке стоите? Мы ж не чужие.

– Спасибо. Добрая у тебя душа. Тебе теперь за двоих жить. За двоих и работать придётся. Знай. Дорога у тебя впереди – у-у!.. Дальняя. Глаза не запылит, душу не встревожит. Железная. Поедешь с радостью.

– Да куда ж мне ехать от детей и родителей?

– Поедешь. Так надо. Учиться.

Сперва Пётр Фёдорович решил взять самые дальние сенокосы. Лесные. Выкашивали все полянки. Там же подбивали ряды, сушили и уже сеном вытаскивали на волокушах к дороге. Дальше уже легче – сено из боровков[10] забирали возчики. Грузили на телеги, очесывали, чтобы не терять клоками в дороге, прижимали сверху еловым хлудом[11] и везли в Прудки.

Зинаиду, как и других женщин помоложе да покрепче, на время покоса освободили от работ на ферме и отправили на луга.

Косила она на пару с Надей, дочерью конюха Ивана Лукича.

Надя была одногодкой Пелагеи. Училась с ней в одном классе в школе. После школы сразу же вышла замуж. Муж её, Николай, воевал где-то на Севере, под Мурманском. Часто писал письма. Каждое новое письмо Надя по неделе, иногда до следующего, носила под лифчиком. Когда случалась свободная минута, украдкой вытаскивала и читала. Она знала мужнины письма уже наизусть. Но всё равно читала. Ей нравилось смотреть на ровные строчки письма, на то, как в них стоят слова и выведены буквы.

Зинаида порой посмеивалась над ней:

– Опять Колины письма нюхаешь!

Надя была немного близорука, и со стороны действительно казалось, что она нюхает треугольник, прежде чем его развернуть и в очередной раз перечитать уже давно знакомое и выученное наизусть.

Ночевали они в одном шалаше. Ели из одного узелка, который им привозил то Пётр Фёдорович, то Иван Кузьмич, то приносили соскучившиеся по матерям дети.

У Нади было двое, мальчик и девочка. Сына она родила за четыре года до войны. А дочь в сорок втором, летом, от окруженца. Мужу ничего не сообщала. И жила теперь смутным ожиданием, в котором радость смешивалась с тревогой. Что будет, когда Николай вернётся и узнает, как она его ждала? А будь что будет, думала Надя, лишь бы живой домой вернулся.

Они вставали ещё до восхода солнца, по прохладе, когда не так лютовали комарьё и оводы, брали косы и шли выкашивать очередные полянки, всё глубже и глубже занимая Красный лес.

Надя ростом поменьше. И коса у неё поменьше, с лёгким еловым косьём. Она становилась второй. А Зинаида косила отцовой десятиручкой. Махала так, что и мужику бы не уступила.

Но нынешний покос обходился почти без мужиков.

Когда выкосили лесные сенокосы и весь колхоз собрался на заливном лугу, то в ряд встали дядя Митя Степаненков, Федя Ивашкин ещё несколько инвалидов и стариков. Остальные – бабы. Но, слава богу, бабий табун набрался всё же большой.

Пётр Фёдорович глянул и покачал головой:

– Юбками нынче косим. Юбками…

Как-то в полдень приехали дети. Привёз их Пётр Фёдорович. Двое Надиных и пятеро её, Зинаиды.

Они выглядывали белыми головёнками из-за спины Петра Фёдоровича, смеялись, ещё издали махали руками. Трое самых младших сидели впереди, под особым приглядом.

Когда повозка остановилась, дети шумно, как молодые августовские воробьи, сыпанули с повозки.

Улита и Алёша потянулись ручонками к Зинаиде. Соскучились. Они обнимали то её, то друг дружку. Смотреть на них было забавно и весело.

Под берёзой расстелили старенькую скатерть, которую всегда брали на покос, стали раскладывать обед, привезённый Петром Фёдоровичем.

В этот раз был черёд Бороницыных, и снеди оказалось много, так что хватило всем. Дети уплетали варёные яйца, малосольные огурцы с картошкой в мундире. Потом дело дошло и до варёной солонины с квасом.

До вечера на лесном лугу слышались детские голоса и смех.

Вечером Пётр Фёдорович нагрузил высокий воз, перекинул хлуд. Зинаида, поймав внизу концы верёвок, ловко затянула их под передком. Подали детей наверх, разрыли, притолкли для них лежу. И Пётр Фёдорович тронул коня домой.

Зинаида с Надей вернулись с лесных покосов через неделю. Загорелые, похудевшие, искусанные комарами и мошкой. Усталые.

Дома Зинаиду ждало письмо.

Глава двенадцатая

Вот и отвоевался ты, Нелюбин. Списан подчистую. Все заботы позади… Кондратий Герасимович думал свои думы, курил самокрутку, пуская дым на простор, где он тут же таял среди тёмной листвы сирени. Он и верил, и не верил, что с ним произошло. Как в дыму. А чем тот дым пахнет? Да всё тем же, чем и всегда, – порохом, горелым мясом да горем. Чем ещё может пахнуть дым на войне.

– Дым на войне, ёктыть, вовсе и не дым, а копоть.

Он вдруг спохватился, что разговаривает вслух. Такое с ним началось недавно, здесь, в госпитале. Как очнулся после операции, так и начал с собой разговаривать. Народу кругом вроде много, а поговорить по душам не с кем.

Попался один капитан, танкист, привезли его из-под Могилёва, вроде подружился с ним. До войны капитан тоже председательствовал в колхозе, в Ярославской области. Но унесли его на операцию, осколок под лопаткой сидел, гноиться начал, а оттуда, из операционной, – в холодный подвал. Пошёл с ним попрощаться.

Лежит ярославский председатель в одном белье… Махнул Нелюбин рукой и пошёл курить в сквер. На следующий день утром умерших погрузили в машину и повезли на Пятницкое кладбище.

Ногу ему отмахнули как раз по колено. В госпитале таких, как он, было много. Вышел как-то раз в город, папирос купить, походил по улице, посидел на лавочке возле базара, посмотрел, чем народ живёт: и там много инвалидов, войной калеченных. Не один, стало быть, он такой несчастный. Эх, да что там, ёктыть, встрепенулся Нелюбин, главное, живой! Живой и на остальные органы и конечности невредимый! А такому жить можно. Подумал: не жених, мне перед невестой цыганочку не плясать, а ту, которая постарше, не ногами обхватывать… Так что, Кондратушка, успокоил он себя, справимся, брат ты мой, и с этой ратью.

Беспокоило его больше другое. На запрос, который поступил по месту жительства, пришёл ответ: село Нелюбичи Смоленской области уничтожено немецко-фашистскими захватчиками летом 1943 года, население угнано на запад, в основном в Могилёвскую область… Значит, мои ребятушки сейчас как раз их вызволяют из немецкой неволи, подумал Нелюбин.

Подумал и вспомнил Воронцова.

Саньку Воронцова он теперь вспоминал как сына. Выживет ли? Наступление шло успешно. Их армия тоже пошла вперёд. Иногда в сводках диктор называл номера знакомых дивизий и полков. Дерутся. Вперёд пошли. Много городов и деревень освободили. Живы ли его боевые товарищи? Он-то знал, какая там теперь кровь льётся, если начались такие события. Вперёд пошли сразу несколько фронтов. Вся громадина сдвинулась на запад. Это танкам нужна солярка, машинам да самолётам – бензин. А война кормится солдатской кровушкой. И выбирает она, распроклятая, ту, которая помоложе. А молодых всегда жалко. Даже на войне.

Выписали его из госпиталя в конце лета. Сводки к тому времени стали поспокойней. Фронты, и наступавшие, и оборонявшиеся, изнемогли, израсходовали вооружение, технику и людей и притихли. В газетах писали: Красная армия освободила Белоруссию и часть Польши, войска продвинулись вперёд до шестисот километров, в «котлах» под Бобруйском и Минском взято в плен более 100 000 немецких солдат и офицеров, огромное количество военной техники и снаряжения, разгромлены 38 немецких дивизий, в плен взято 22 генерала, 10 убито. Общие потери противника – около 600 000 человек. Советские войска вышли к границам Восточной Пруссии, в том числе к рубежу Августовского канала и захватили плацдармы на западном берегу.

– Так вам, ёктыть, и надо, – читая газеты, вслух размышлял Кондратий Герасимович. – А что ж вы думали?.. Разгромили наше хозяйство, дворы пожгли, народ побили, и это вам с рук сойдёт? К Восточной Пруссии подошли… Наша дивизия точно там стоит. Значит, скоро ребяты мои до немок дорвутся… Война. Десять генералов. А надо было побольше…

В газетах писали и о Втором фронте. Американские, английские, канадские, новозеландские, австралийские, французские дивизии и бригады, а также итальянские и югославские партизаны наступали единым фронтом на севере и юге Франции, на Балканах и на островах.

– Пускай, пускай и империалисты пороху немецкого нюхнут. Сколько ж можно за проливами отсиживаться? Всё легче моим ребятам будет…

От Калуги до Рославля Нелюбин добрался на поездах. Сперва до Сухиничей. От Сухиничей на Подписную. От Подписной до Рославля. Ехал трое суток. Поезда шли медленно. Рассохшиеся и разбитые шпалы плохо держали рельсы. Всё, куда ни глянь вокруг, нуждалось в ремонте и починке. Всё требовало рабочих рук, труда, человеческой заботы и старания.

Многие участки были уже отремонтированы. Под насыпью там и тут валялись остовы искорёженных вагонов, дыбились выше деревьев вывернутые взрывами рельсы. Всё уже заросло травой и бурьяном.

Ехал и смотрел в окно. Места знакомые. Можно даже сказать, родные. Чем дальше на запад и ближе к Рославлю, тем меньше попадалось неразрушенных построек. Пожарища чернели рядами печных труб, колыхались зарослями пустырника и иван-чая. Иногда на станциях и полустанках, где поезду нужно было перестаивать, пропуская вперёд воинские эшелоны и товарняки с платформами, заставленными танками, самоходками, гаубицами со скрещёнными попарно стволами и всякой военной техникой, спешившей к фронту, так вот во время тех вынужденных, иногда довольно продолжительных перестаиваний, к вагону подходили безногие и безрукие калеки в солдатских обносках и грубо просили подать на хлеб и на курево. И Кондратий Герасимович всегда лез в карман и вытаскивал небольшую толику того, что имел.

На Подписной увидел: через пути ползёт то ли подросток, то ли старичок, ссохшийся от многих годов, кряхтя, перекидывает через рельсы небольшую тачку-платформу на подшипниках, что-то бормочет. На минуту скрылся за перроном. Потом снова появился. Сперва выбросил на перрон свою тачку, потом подтянулся и вполз сам.

– Вот как тебя, браток, обкорнало, – посочувствовал увечному Нелюбин и поспешил помочь тому.

Но инвалид отстранил его руку:

– Сам. – Ловко перенёс своё укороченное тело и утвердил его на вытертой до грязного блеска деревянной платформе. – Вот так, – сказал он нетрезвым голосом здешнего человека и улыбнулся. – У тебя свой поезд, а у меня свой. Что, тоже отвоевался?

– Подчистýю.

– Ну, у тебя полбеды. Прыгать можно. Куда едешь?

– До Рославля.

– Там тоже всё поже́чено, – сказал вдруг инвалид, будто заглядывая туда, где кончались слова Нелюбина и начиналась немая и беспросветная печаль о родных и близких.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Бывал там не раз. Это мой обход.

– Про Нелюбичи что-нибудь знаешь?

– Что, родина? – покосился инвалид.

– Родина. Роднее не бывает.

– Не слыхал про такую деревню. Я ж далеко от своего маршрута не отклоняюсь. До станции и назад. Где людно… А по деревням… На таких колёсах по деревням я не ездок.

Перед Рославлем Нелюбин пристегнул протез. Хотел выйти на станции молодцом. Но, сходя со ступенек вагона, запнулся на последней и едва не упал. Его поддержала пожилая проводница. Понимающе кивнула на протез, сказала:

– Осторожно, солдат.

– Спасибо, сестра, – кивнул он ей.

Протез хрустел и щёлкал под штаниной и в сапоге, как будто просил смазки. Стучал внизу, как конское копыто. Надавливало культю. Да, подумал Нелюбин о своём молодечестве, далеко я на таком механизме не упрыгаю. Осмотрелся.

Возле телеграфного столба, наклонившегося, должно быть, от взрыва в сторону дороги, но всё же устоявшего и продолжающего служить по прямому назначению, стояла повозка. Серая кобыла с отвислым животом тоскливо смотрела перед собой и лениво отгоняла оводов. Спит, определил издали Нелюбин, не сводя с лошади хозяйских глаз. Старая. К фронтовому делу не годная. К тому же, видать, всю ночь работала.

Он подошёл к ней, погладил по темени, выдрал из спутанной чёлки комок репья, похлопал по шее.

– Ну что, колхозница? Старушка ты моя… Всё для фронта…

Он сбросил с плеча «сидор», ослабил лямку, сунул в потёмки мешка, пряно пахнущие снедью и отрезом новенькой материи, руку, нащупал нужное и вытащил кусок сахару. Потом достал нож и прямо в ладони ловко отколол от куска. Лошадь уже тянулась к нему, шумно раздувая усатые ноздри.

– Дяденька, дай сахарку, – услышал он хриплый, будто спросонья, детский шёпот.

Перед ним стоял мальчик лет семи, одетый в какие-то лохмотья, босой, немытый. Нелюбин машинально сунул ему большой кусок. Тот, который отколол для лошади, сжал в кулаке и на какое-то время забыл о нём. Немного погодя он всё же отдал ей сахар. Хотя вдруг засомневался, хотел окликнуть мальчика и отдать ему и отколотую часть.

Должно быть, тоже с поезда, подумал он о подростке. Эх, война, сколько сирот наплодила, проклятая…

– А я смотрю и думаю, кто это кобылу мою прикармливает! И обхаживает! И так, и этак! – Голос показался ему знакомым. Женщина стояла вполоборота и устраивала на повозке какую-то поклажу.

– Сидоровна, ты, что ль? – встрепенулся Нелюбин.

– Я, Кондратий Герасимович. – Женщина повернулась к нему и опустила руки, словно ей многое нужно было сказать ему, и она выжидала, когда и с чего начать. – С поезда?

– Да, с пригородного. Из госпиталя, Марья Сидоровна. Домой. В Нелюбичи. – И он кивнул на дорогу, черневшую прикатанным шлаком в сторону железнодорожной стрелки и переезда.

Когда-то там, на выезде, перед переездом, стоял указатель: «Гуличи – 12 км. Нелюбичи – 17 км». Он и теперь там стоял: «Гуличи – 12 км». Нелюбичи на серой фанерке не значились.

– В райисполком не заходил? – спросила Марья Сидоровна, стараясь не смотреть на Нелюбина.

– Нет. Что мне там делать? Нынче я не при должности. Из полковых списков выбыл. А тут… Тут пока ещё нигде не притулился. Это когда мы с тобой председательствовали, через два дня на третий – то совещание, то бюро райкома. Ты-то, Сидоровна, всё держишь вожжу?

– Держу. Мужиков-то нет. Ни мужиков, ни коней… Весной на бабах пахала. Так что живём хорошо.

– Хорошо, говоришь? – И шагнул к ней, положил руку на плечо: – А что это ты, Сидоровна, от меня глаза прячешь?

– А ты, Кондратий Герасимович, разве не знаешь?..

– Что Нелюбичи сожгли? – перехватил он её задрожавшее, забившееся в горле дыхание. – Сожгли, значит? Ну, говори. А то на мои запросы всё как-то невнятно… всё вокруг да около…

Марья Сидоровна отвернулась, засморкалась. А потом вдруг сказала:

– Пойдём-ка, Кондратий Герасимович, в райисполком сходим. Помнишь, Вдовенкова Илью Алексеевича? Участковым у нас был.

– Как же, помню хорошо. И на фронте вспоминал не раз. Мы ж с ним вместе призывались! Только он сразу по командному составу пошёл, а меня – в общую шеренгу.

– Ну, вот и повидаешься. Он теперь у нас – власть. Предрик.

– Пошли, Сидоровна. – И Нелюбин решительно закинул за спину вещмешок.

Райисполком размещался в прежнем здании на площади. Война здесь тоже порядком перебрала дощечки, поправила на свой лад и постройки, и сквер напротив. Часть деревьев были то ли вырублена, то ли сожжена ближним пожаром. В липах убранная еловыми лапками широкая могила. Видать, скудельница, на роту, а то и побольше, определил Нелюбин и перешагнул знакомый порог.

– А ты, Нелюбин, ничуть и не постарел! – обрадовался ему бывший участковый и кивнул на левый сапог Кондратия Герасимовича. – Тоже, вижу, отвоевался? Скрепишь амортизаторами… – И мотнул пустым рукавом.

– Эх, браток… У немца железа на всех нас хватило, – покачал головой Кондратий Герасимович. – Где ж тебя-то?..

– Под Ленинградом. Ещё прошлым летом.

– Значит, наскребли нас с тобой, по окопам да по сусекам, на полтора человека…

– Нас-то хоть на полтора наскребли… – И Вдовенков начал рыться в столе, вытащил какую-то бумажку с печатью и положил её перед Нелюбиным. – Вот, Кондратий Герасимович, список погибших летом сорок третьего от рук карателей. Тут и твои. Марья Сидоровна, принеси-ка нам что-нибудь закусить. Килек, что ли, в буфете… Вчера свежих привезли.

Нелюбин смотрел в бумагу, читал список, дочитывал до конца и возвращался снова. От левой брови вверх побежала морщина, задрожала.

– А я думал, что за всех отстрадал, отмучился. – Он замотал головой, всхлипнул. – Им-то такая судьба – за что?..

Вдовенков зазвенел посудой, неловко засуетился, бранясь на самого себя. Сунул Нелюбину стакан, налитый до краёв:

– На-ка вот, помянем. Помянуть, Кондратий Герасимович, надо.

Нет, не брала его водка. И другую стопку выпил, и ещё, а в голове только гул стоял. Как после боя. Когда непонятно, отбились или нет, есть кто живой рядом, или один остался.

– Один я остался! Один! – И Нелюбин, рыдая по-бабьи, уронил на руки голову и долго трясся. А под шинелью, на отутюженной гимнастёрке, в душном тепле его тела, как далёкие колокольцы, позванивали медали. Куда они теперь звали его, те звоны? На какую родину? И где она теперь? И есть ли она на свете? А если даже и есть, то какой в ней смысл?

Когда Кондратий Герасимович утёр глаза и поднял голову, увидел, что предрик сидел за своим столом и что-то писал.

– Сводку вот готовлю, – пояснил он. – Ровно в восемнадцать ноль-ноль наверх докладывать. Дисциплина – военная. – И подмигнул, смешно, как-то по-детски взмахнув пустым рукавом гимнастёрки. – А давай, Нелюбин, председателем тебя сосватаем в колхоз имени товарища Ворошилова? И девок там много…

– Куда ж теперь от дома? Столько шёл… Нет, Илья Алексеевич, я двору подамся. К себе.

– Там же ничего не осталось. Одна церковь стоит.

– Стоит? Вот в ней и поселюсь. Начну Храмовый бугор обживать. А там видно будет. Вот только подбросить бы меня туда, а то, на одной ноге…

– А вон Марья тебя и подбросит. – И предрик хмельно покосился на Марью Сидоровну.

– Довезу, довезу, Кондратий Герасимович. Нам по пути. Вот только домой заеду, да на ферму забегу, гляну, что там…

Она быстро надела солдатскую телогрейку и, пропустив мимо ушей пьяные слова предрика, вышла в приёмную.

Нелюбин заскрипел протезом за ней.

На следующий день он снова упросил Марью отвезти его в Нелюбичи. Ночевать она его оставила у себя. Уже затемно они вернулись назад. Ничего там не осталось. Даже печи из соседних деревень потихоньку растащили на хозяйские надобности – не пропадать же добру. Заречье совсем опустело, прилегло к земле пологими холмиками разрушенных печей и прибитого дождями уголья, заросло дурниной. Храмовый бугор двумя рядами наполовину разобранных печей ещё напоминал, что здесь были постройки и когда-то жили люди.

Кондратий Герасимович смотрел на пегие остовы печей, угадывал, где чей двор стоял и думал: откуда ж их жгли?

Снова его потянуло на кладбище, под липы.

Похоронили всех, всю деревню, в одной могиле. Опознать, где кто, не смогли, а потому и разделять не стали. Всем – одна судьба. Всех в одной могиле и похоронили. Вспомнился список, который ему давал читать предрик Вдовенков. Стал в памяти весь его, с начала до конца, перечитывать: Нелюбина Анастасия Никитична, Нелюбин Герасим Кондратьевич, Нелюбина Анна… В списке не хватало одной фамилии. А может, она просто не отпечаталась в памяти? Кондратий Герасимович даже вспотел. Зачесались, зазудели под гимнастёркой рубцы на груди и стало выворачивать болью ключицу, так всегда бывало перед боем. Нет, Вари, дочери, в списке не было. Точно, не было.

Пить больше не стал. Бутылку прибрал в карман шинели. Посидел на холмике, на котором ещё не загустела трава, не взялась сплошным дёрном, вздохнул. И сказал:

– Вот что, Марья Сидоровна, ты всегда мне помогала, как и я тебе, – давай-ка нынче и наши поля вспашем. Под зябь.

И опять он почувствовал, как над левой бровью задрожала морщина. Словно говорил он это не только Марье Сидоровне, не только председателю соседнего колхоза, а и ещё кому-то, кто, он точно знал, слышал его сейчас. А как же иначе? Слышал. Каждый его вздох и стон, не только что слово. Другого и быть не могло. Кого же он тогда защищал все эти годы? За кого кровь проливал? И ради кого выжил?

А Варьки в списке точно нет. Спросить Марью? Нет, не надо, подумает, что у меня с головой не всё хорошо. Лучше съезжу в район и попрошу у предрика список, ещё раз сам посмотрю. Заодно и спрошу, если в списке её действительно нет.

– А не дашь коней и плуги, лопатой Дремотиху копать пойду, – сказал он. – С завтрашнего дня и начну. Ты не думай, что я безногий. У меня сил много. И руки целы.

Неужели Варюшка живая?

Глава тринадцатая

Батальон поротно построили прямо у дороги.

Задачу ставил незнакомый майор. Капитан Солодовников стоял рядом и посматривал в планшетку, на карту, время от времени делая в ней пометки карандашом. Он терпеливо ждал, когда майор закончит.

– Товарищи гвардейцы! – чеканил майор. – В Чернавичской пуще окружена значительная группировка противника. По данным разведки, до десяти тысяч человек. Они загнаны в болота и деморализованы. Среди них два генерала. Ваша задача: перехватить узел дорог западнее в двадцати километрах отсюда и одновременно закрыть единственный выход из Чернавичской пущи, которым окружённые, по данным разведки, намерены воспользоваться, чтобы выскользнуть из «котла». Вам придаётся достаточное усиление. В «котле» находятся части разбитой дивизии СС, несколько ягд-команд и боевая группа «Чёрный туман». Все сформированы в основном из власовцев и предателей родины. Одеты в немецкую форму. Некоторые имеют нашивки РОА и РОНА. В плен не пойдут. Во время ликвидации «котла» особое внимание обратить на следующее. Окружённые пытаются вынести на запад контейнеры с особо важными документами. Это часть архива группы армий «Центр». Папки с документами могут находиться в деревянных ящиках, в мешках, в чемоданах. При обнаружении документов тут же докладывать по команде.

Недалеко ушли, подумал Воронцов. Похоже, история, начатая в лесу и болотах под Чернавичами и Яровщиной, обещала продолжение.

Началась погрузка. Длилась она несколько минут. В каждый кузов подали по нескольку ящиков – патроны, гранаты, сухой паёк.

В дороге к ним пристроились два «студебекера» с пятидесятидвухмиллиметровыми противотанковыми орудиями и миномётная рота на полуторках.

Уже через час они выгрузились в какой-то брошенной лесной деревушке среди болот. Машины тут же ушли. А роты начали окапываться по опушке смешанного леса фронтом на восток.

Всё происходило так быстро, что не минуло ещё и часа, а Восьмая рота уже сидела в окопах и наблюдала, как над Чернавичской пущей всходило раннее июльское солнце.

Взводы Воронцова окопались справа от грунтовой дороги, которая уходила на северо-восток и терялась среди молодых еловых посадок метрах в ста пятидесяти. Именно по ней и ждали прорыв окружённых в пуще. Фланги прикрывали соседние роты, в том числе пулемётная.

Ещё перед рассветом вперёд ушла разведка. До сих пор от неё не поступало никаких вестей. Солодовников нервничал. Уже дважды звонил по телефону, запрашивал обстановку и давал последние указания.

Воронцов обошёл пулемётные окопы, поговорил с расчётами. Приказал сцепить ленты. Перезаряжать будет некогда, если валом пойдут.

Тяжёлый ДШК приказал разместить рядом с ротным НП. Такая близость пулемётной точки была опасной. Но чутьём бывалого фронтовика – перед боем готовься к худшему – Воронцов понимал, что, скорее всего, тяжелого вооружения у немцев в «котле» нет, побросали на позициях и на дорогах, когда бежали в пущу, но лёгкие миномёты, вплоть до батальонного, окружённые могли сохранить. Крупнокалиберный пулемёт в стрелковом бою, как говорят бойцы, мощь! К тому же Храпунова нет. Выбыл его надёжный пулемётчик в самый разгар боёв.

Первым номером Воронцов назначил ефрейтора Чучина, лесоруба и плотника из Великого Устюга. В расчёте Храпунова Чучин был наблюдателем и какое-то время даже вторым номером. В свободное время Чучин развлекал расчёт плотницкими байками и чем-то напоминал Воронцову Степана. Но этот был постарше. Говорил медленно, с важной растяжкой, заметно стягивая слова на гласных и по-вологодски окая. Материальную часть пулемёта знал хорошо, в бою был так же обстоятелен и надёжен. Вперёд особо не совался и молодых одёргивал, но свой маневр знал и держался земли крепко.

Воронцов спрыгнул в свой окоп и принялся завинчивать в гранаты взрыватели. Он знал, что такое выходить из окружения, когда периметр кольца уже замкнут. Разложил «феньки» ровными рядами, слегка вдавил их в сырой песок ниши, чтобы не раскатились. Пересчитал. Двенадцать. Сколько ж он их уже израсходовал за эти три неполных года! Чёртову пропасть, как сказал бы Кондратий Герасимович.

В просторном окопе ротного НП сидели вестовые и двое телефонистов из штаба батальона. Провод они на всякий случай прикопали, чтобы, когда начнётся, не перебило осколком или пулей и не пришлось лезть на соединение под огонь. Телефонистов Воронцов знал. Капитан Солодовников всегда в Восьмую присылал этих двоих.

Один, постарше, Кружкин, коренастый, с развалистой походкой, бывший речник из Астрахани. Другой, Данин, москвич. То ли водитель трамвая, то ли таксист. Оба воевали с весны сорок четвёртого. В полк прибыли после ускоренных полковых курсов связи.

Когда ротный начал снаряжать и раскладывать в ряд Ф-1, связисты переглянулись, насторожились. Кружкин покосился на свою винтовку, обмахнул затвор рукавом шинели и сказал:

– Думаете, товарищ старший лейтенант, всё же на прорыв пойдут?

– Пойдут. Им деваться некуда.

И Воронцов рассказал им, как ранней весной сорок второго прорывались из вяземского «котла» они, остатки Западной группировки 33-й армии, и все, кто тогда оказался отрезанным в Шпырёвском и Шумихинском лесах.

– Долго ж вы воюете, товарищ старший лейтенант, – выслушав его рассказ, сказал Кружкин.

Воронцов вышел из окопа, прислушался. Пуща молчала. Никакого движения. Он осмотрел в бинокль поворот дороги, луг, косо уходящий влево. Деревья там расступались, давая простор для трав. Видимо, до войны хороший был покос. А теперь именно там удобно развёртываться для атаки танкам с пехотой. И луг, и дорогу, и опушку сапёры уже заминировали противотанковыми и противопехотными минами. Война быстро осваивает земли. Ни с кем и ни с чем она не считается.

Ничего он там не увидел. И луг, и дорога выглядели точно такими же, как и до прихода батальона. Только птицы изредка перепархивали из леса на луг и обратно.

– А теперь мы их заперли. Вот такая ирония войны, – сказал он, засовывая бинокль в футляр.

– Как говорил Гегель, ирония истории… – усмехнулся обычно молчаливый Данин.

Воронцова это определение поразило своей точностью и краткостью. Да-да, подумал он, ирония истории. Именно так.

– Проверь-ка, умник, связь, – оборвал своего напарника Кружкин. – Спроси Хмелёва, когда выдадут сухпай? Жрать уже охота. И узнай, нет ли каких новостей?

Данин начал накручивать аппарат и вскоре связался со штабом батальона. На другом конце провода хрустнуло, пискнуло, и послышался калёный голос комбата:

– Восьмая?

– Так точно, товарищ капитан.

– Данин, ты?

– Так точно, товарищ…

– Рядовой Данин, какие были инструкции по поводу телефонных и прочих переговоров?

– Понял, товарищ Первый…

– Ладно, студент, на первый раз ограничусь замечанием. Воронцов рядом?

– Так точно!

– Дай ему трубку.

Воронцов взял потную трубку.

– Ну что у тебя, Восьмой? Тихо?

– Тихо.

– Вот и у нас тихо. И разведка не возвращается. Должны были уже связаться по рации. Молчат. Контрольное время прошло… Слушай меня внимательно, Воронцов. Отбери десять – двенадцать надёжных людей, кто хорошо ориентируется в лесу. С лейтенантом, в крайнем случае с надёжным сержантом во главе. Два ручных пулемёта. Снайпер. Радиста с рацией дам своего. Готовность сорок минут. Ровно в семь ноль-ноль выйти на связь. Что неясно?

– Вас понял, товарищ Первый. Через сорок минут доложу.

Воронцов тут же разослал связных.

Через десять минут двенадцать человек с двумя ручными пулемётами выстроились на полянке позади ротного НП.

Капитан Солодовников прошёлся вдоль строя, взглянул на Воронцова, потом на Турчина, стоявшего во главе шеренги, и спросил:

– Звание и должность до штафбата?

– В сорок первом – подполковник, начальник штаба полка. Потом в партизанском отряде Гурьяна Микулы. Командир взвода.

– Значит, здешние места знаете хорошо?

– Да, знаю.

– Задача следующая. Произвести разведку в глубину леса вдоль просёлка до трёх километров. В случае обнаружения противника выяснить, в какой он силе, каким вооружением располагает, есть ли бронетехника и машины и насколько он организован. Через каждый час высылать связного. Для этого возьмите ещё несколько человек.

Турчин увёл разведчиков. А через полчаса над лесом и деревней пронеслись Илы. Двумя шестёрками они прошли в стороне от дороги, развернулись за деревней над полем.

– Быстро – две белых ракеты! – крикнул комбат.

Старший адъютант батальона уже держал в руках ракетницу и тут же выпустил одну за другой две ракеты в сторону Чернавичской пущи по курсу первой пары штурмовиков.

Илы летели на штурмовку. Снизу под широкими плоскостями виднелись очертания подвешенных бомб и реактивных снарядов на коротких направляющих рельсах.

Провожая их взглядом, комбат сказал:

– Эх, попадут наши ребята под раздачу…

Эту дорогу Владимир Максимович знал хорошо.

Гурьян Микула не раз посылал его взвод в так называемые мясные рейды. Задание всегда было простым – добыть в одной из деревень пару овец или поросёнка, а если повезёт, корову.

На обратном пути легче всего в дороге было с коровой. Овец или свинью приходилось забивать и мясо потом тащить на себе или на саночках. А корову вели на верёвке. Главное, было не наследить. В лесу корова оставляла заметный след. К тому же зимой по глубокому снегу корову долго было водить тоже невозможно. И они ходили по дорогам или тропам, которыми каждый день пользовались местные.

Километрах в десяти от дорожной развилки, где у «самоаховы»[12] был постоянный круглосуточный пост с пулемётом, есть деревня Бодринковичи. Туда и нагрянули они однажды по первому снегу подразжиться продовольствием. Надо было готовиться к непростой зимовке. В отряде ещё в августе случилось прибавление – разродились сразу четыре жёнки, в том числе и подруга самого Гурьяна Микулы. Дети росли, и их нужно было прикармливать. В отряде было несколько коров. Но ртов на их молоко было ещё больше. К тому же почти все коровы пошли в запуск и прекратили доиться.

Найти в начале зимы корову с молоком было делом непростым. Местные подсказали: надо, мол, пошукать в Бодринковичах, там живёт семья Бородулей, старый Бородуля со старухой и три невестки. Пятеро сыновей Бородули добровольцами служили в одном из батальонов Союза белорусской молодёжи[13]. Почти каждую неделю они приезжали проведать родителей. Служили молодые Бородули с оглядкой на родительские заветы о том, что всякая война рано или поздно кончается, а хозяйство остаётся всегда. И потому всякий раз, наведываясь домой, пригоняли на свой хутор, в километре от Бодринковичей, то корову, то пару телят, то выбракованную кавалерийскую лошадь, то воз какого-нибудь добра. Всё это свозилось и сгонялось на просторное бородулинское подворье, заводилось в хлева, заносилось и складывалось в кладовках и погребах, как правило, после рейда по партизанским районам или очередной акции в еврейском местечке.

Турчин со взводом заявился прямо на хутор.

Сторожил бородулинское хозяйство полицай из местных.

Когда Турчин и двое разведчиков подошли к воротам, полицай даже не снял с гвоздя винтовку. Сразу понял, зачем они, эти люди из леса, забрели на хутор, и сразу спросил, овец или бычка будут забирать? «Нам нужна корова, – сказал Турчин и закинул ППШ за спину. – Яловая. С молоком».

Турчин теперь в подробностях вспомнил тот разговор и то, как после слов о корове и молоке, плечи полицая опустились, и тот сказал: «Не простит мне Бородуля». – «А тебя, голубь, свяжем и на крыльце положим». – «Не, хлопцы, стары не паверыць. Стрелять трэба. Хоць у ногу, хоць в куды…» – «До утра кровью изойдёшь. Ногу потеряешь». – «Лепш нагу, чым галаву».

Хозяйство на бородулинском хуторе велось исправно. Хата, крытая свежим гонтом. На задах, у самого леса рыга[14] с сушевней. Три высоченных аброга[15], набитые сеном и соломой. Четвёртый наполовину выбран. Хлева. Конюшня.

Пока выводили корову, пока картофелем набивали сидора, на дороге появилась санная повозка. Конь рысил прямо на хутор по узкой натоптанной унавоженной дороге. «Кто?» – спросил Турчин. «Нявестки Барадулины на дойку едуць. Ихни гадзину». – «Что ж ты сразу не сказал, сволочь!» – ткнул его стволом винтовки Рыкун.

К несчастью, вместе с Бородулиными невестками, ехавшими на дойку, в санях оказался кто-то из хозяйский сыновей. И когда, Турчин сделал предупредительный выстрел, чтобы остановить повозку в поле и уйти в лес, тот открыл частый огонь из винтовки. Первой же пулей был тяжело ранен один из разведчиков.

Рыкун тут же кинулся в конюшню и вывел коня. На него перекинули раненого.

Выстрелы по-прежнему доносились с поля. Рыкун несколько раз ответил.

Когда начался переполох, куда-то пропал полицай. Винтовка со столба тоже исчезла.

Турчин увидел, как Рыкун передал поводья Переборову, а сам нырнул в крайний хлев. Оттуда тут же послышался двойной выстрел. Рыкун выскочил из хлева, перезарядил винтовку и стрелял в поле, положив винтовку на прясло, пока не закончилась обойма.

И тотчас с опушки донёсся дружный залп взвода. Конь, всё это время понуро стоявший в поле рядом с санями, ломая оглобли, рванул в сторону и завалился набок. Там сразу затихло. Только женский голос какое-то время, пока они не углубились в лес, слышался в морозном воздухе. Женщина охала, монотонно и обречённо, как охают раненые перед концом.

«Наделали дел», – приговаривал Турчин, оглядываясь на свой отряд. Он следил, чтобы никто не отстал.

А через два часа, когда они, обойдя стороной вёску, вышли к перекрестью дорог, одна из которых вела к Яровщинским болотам, их встретили огнём. То ли братья Бородули всполошились, то ли каминцы успели послать группу на перехват, зная, что другой дороги в Чернавичскую пущу, кроме этой, нет.

Схватились. Двоих потеряли. Но засаду буквально вытоптали, как говорил Переборов, до грибницы. Рыкун подполз сзади и забросал пулемёт гранатами. А дальше уже всё пошло бодрым маршем. Среди убитых оказалось пятеро каминцев и трое полицейских со знаками различия Белорусской краёвой обороны. Забрали оружие и ушли.

И вот теперь Турчин оказался со своими бывшими партизанами на той же развилке дорог, у того же просёлка, в том же лесу.

Разведка шла вдоль дороги двумя группами. Прошли уже с километр, когда впереди послышались голоса и рокот моторов.

Замерли.

Немецкую разведку они, видимо, пропустили. По дороге шёл авангард колонны. Несколько танкеток и «бюссинги». Пулемётчики в бронетранспортёрах стояли возле пулемётов и напряжённо крутили головами. Таким порядком не сдаются, таким порядком идут в бой.

Турчин сделал знак, и разведчики начали отползать от дороги в глубину леса.

Собрались в овраге. Турчин написал на блокнотном листе короткое донесение и отправил связного с докладом о приближающейся колонне. Сказал разведчику:

– Савельев, оставь гранаты, вещмешок, скатку и – бегом. Отдашь в руки капитану Солодовникову. В крайнем случае – командиру нашей роты старшему лейтенанту Воронцову. Он свяжет тебя со штабом батальона по телефону. Скажи – идут на прорыв. О порядке построения я всё написал. Если нужно, передашь на словах. Ты всё видел. Давай бегом.

Передать сообщение по рации они не успели. На западе загудело, зарокотало множеством моторов. Рокот с каждым мгновением приближался, опускался с неба и растекался по лесу.

На дороге послышалось:

– Luft! Luft![16]

– Auszubreiten![17]

– In den Wald! In den Wald! Schnell! Schnell![18]

Турчин начал уводить свою группу в лес, подальше от дороги.

Самолёты тем временем развернулись над Яровщинскими болотами, снизились и пошли на бреющем, нацеливаясь на участок лесной дороги, забитой техникой и повозками.

Радовский с остатками своего батальона находился в арьергардной группе окружённой группировки. Генерал, отдававший распоряжения на прорыв, даже разговаривать с ним не стал, когда решалось, кто останется в заслоне для прикрытия колонны с тыла. Радовский был категорически против того, чтобы его разведывательно-диверсионную группу использовали как обычное пехотное подразделение. Тем более, в таких обстоятельствах, в которых оказались войска, отрезанные русскими в ходе наступления.

– Выполняйте приказ, господин майор! – сухо ответил на его доводы бригадефюрер Геттвиг. – Судьбой и обстоятельствами наша дивизия выбрана для смерти и славы. Вы со своими людьми должны подтвердить это. Вы готовы к этой высокой миссии, господин майор?

Ах вот оно что, подумал Радовский и, возвращая хладнокровие, приложил ладонь к козырьку и щёлкнул каблуками:

– Слушаюсь, господин генерал. Я и мои люди готовы выполнить приказ.

– Бригадефюрер, – поправил Геттвиг майора, довольный его ответом.

Удар русских оказался настолько мощным, что, похоже, 9-я армия, которая ещё с сорок второго года удерживала центральный участок Восточного фронта, рассыпалась, разлетелась на куски, словно фарфоровая статуэтка Наполеона мейсенской мануфактуры. Советы прокатились по линиям укреплений германской армии своими танковыми клиньями, в несколько дней охватив огромные территории. Немецкие дивизии, которые стояли на своих рубежах настолько прочно, что, казалось, дальше на запад Красную армию уже ни при каких обстоятельствах не пустят, буквально в один момент были сметены, вырваны из земли вместе со своими блиндажами и дотами, рассеяны по лесам и превратились в голодных беглецов. Остатки разбитых полков, бросив технику и тяжёлое вооружение, бродили по пущам и лесным дорогам в поисках безопасных путей на запад.

Такую же трагедию переживали и сбитые со своих позиций, загнанные в Яровщинские болота, в самую глухомань Чернавичской пущи растерзанные полки дивизии бригадефюрера[19] СС Геттвига.

Из штаба армии за подписью нового командующего 9-й армией генерала танковых войск Николауса фон Формана[20] в штаб дивизии поступила шифровка: выходить в направлении Осиповичей, помощи дать не можем.

Одновременно с этой шифровкой по линии абвера пришла и другая: архивы не уничтожать, эвакуировать при любых обстоятельствах.

Когда Радовский прибыл в деревню, где располагался штаб объединённой группировки, его принял начальник отдела разведки в звании штурмбаннфюрера[21]. Эсэсовец не стал задавать Радовскому никаких вопросов, он даже не поинтересовался численным составом абвер-группы «Чёрный туман». Он сухо продублировал приказ своего бригадефюрера о том, что группа особого назначения «Чёрный туман» в ходе операции по выходу из «котла» выполняет роль арьергарда группировки и что подробные инструкции майор Радовский получит в отделе 1Ц непосредственно в день прорыва.

Когда над Яровщиной и окрестными озёрами и топями начали разворачиваться и выстраиваться для атаки шесть пар советских штурмовиков, Радовский оторвался от фляжки и сказал Гаеву:

– Удивительное дело, поручик! Никогда бы не поверил, что сталинские соколы так сильно могут напоминать ангелов. А между тем это именно они. Наши ангелы. Передайте командирам взводов, чтобы срочно снимались с позиций и собирались в балке возле родника. Там безопасней.

Буквально через минуту юго-западнее, куда уходил лесной просёлок, загремело. Затряслась земля.

Ну, вот и всё, подумал Радовский о судьбе бригадефюрера и его штаба.

Его солдаты точно и быстро выполнили приказ. Сорок три человека – всё, что осталось от батальона, – выстроились в две шеренги в неглубоком овраге и ждали приказа.

– Выходить будем южнее и севернее просёлка мелкими группами до десяти человек. Со мною идут… – И Радовский назвал несколько имён.

Это были самые надёжные. Хотя кому теперь можно было доверять и доверяться на сто процентов?

Две канистры с бензином, который он приказал слить из баков брошенного немцами грузовика, они несли с собой. Пока никто, даже поручик Гаев, не знали, зачем им столько бензина.

Они вышли к дороге, когда штурмовики сломали строй огненной карусели и парами – ведущий-ведомый – ушли в сторону Омельяновичей. По всей вероятности, Советы уже разминировали аэродром, засыпали воронки и перебазировали туда один из своих штурмовых полков.

Грузовики ещё догорали. Потрескивали раскалённые скаты. Ветер носил какие-то бумаги.

Радовский поймал одну из них. Стандартный лист с обгоревшим углом. Вверху на бланке типографским шрифтом шапка: «С Великой Германией – на вечные времена!»[22] А дальше список волостного отдела милиции деревенской самообороны. Третьим в списке значился Воронцов Александр… отчество неразборчиво, чернила расплылись. Радовский сунул лист в карман и распорядился:

– Быстро всё собрать! Сложить в мешок и сжечь. Продовольствие и боеприпасы – в овраг. Сколько сможем, возьмём с собой.

Все эти несколько суток, проведённые ими в Яровщине и среди окрестных болот и озёр в ожидании атаки Советов, напоминали ад. В который уж раз Радовский вспоминал пережитое весной сорок второго в районе Шумихинского леса и Собжи. Тогда в таком же плотном «котле» умирала, готовясь к прорыву, который так и не состоялся, Западная группировка 33-й армии Советов под командованием генерала Михаила Ефремова.

В Чернавичской пуще собрались выжившие и не попавшие в плен в первый день советского наступления – эсэсовцы разбитой дивизии, стоявшей на своих рубежах до последней возможности и потому пропустившей момент своевременного отхода. Именно они пытались сохранить дисциплину и порядок, а потому жестоко карали любое проявления паники, неустойчивости и мародёрства. Бригадефюрер Геттвиг с учётом предстоящей задачи приказал произвести перегруппировку. Личный состав переформировал в батальоны и отдельные роты. Роты патрулировали всю занятую территорию, стояли в охранении, следили за порядком в других подразделениях, вместе с ними попавших в «котёл». В ночь перед прорывом в каждый взвод были назначены по три эсэсовца.

Остатки фузилёрного полка тоже оказались в Чернавичской пуще. Полк оказался на самом острие удара русских. Из уцелевших едва сформировали двухсоставную роту при одном офицере. Одним из взводов назначили командовать Балька. Другим – папашу «Кайзера». Справедливо, думал Бальк, он всё-таки ефрейтор, к тому же с большим опытом боёв.

Бальк порой пытался наконец понять, кто он, этот странный тип со старенькой винтовкой, в поношенной форме и изношенных до крайности сапогах? Похоже было, что в этих порыжевших и видавших виды сапогах он прошёл всю Польшу, Францию, Бельгию и теперь Россию. От Августовских лесов до Москвы и обратно… Почему он всегда появляется рядом с ним в самые жуткие моменты боя? Откуда его присылают в их Одиннадцатую роту? Кто? И зачем? Из штаба полка? Но тогда почему не офицера? Хотя ведёт он себя порой как офицер…

Бальк не мог ответить себе на эти вопросы. Спросить у самого «Кайзера»? Но как? Единственно верное, что Бальк чувствовал в этом неведомом посланце бури, что его появление, как это ни странно, касалось не Одиннадцатой роты и никого из фузилёров, а именно его, унтер-офицера Норберта Балька.

В бою «Кайзер» орудовал и двигался так, как будто участвовал во всех войнах, которые когда-либо вела Германия против своих заклятых врагов.

Когда на их участке франта становилось спокойно и русские лишь изредка кидали пару-тройку мин, будто пристреливая репер, да постреливал то на одном, то на другом фланге снайпер, рыжие усы «Кайзера» будто растворялись. Он попросту исчезал.

Его появление и такое же внезапное исчезновение Бальк ни с кем не обсуждал. Сочтут за сумасшедшего, решил он и помалкивал.

Они сидели в болотах, кормили комаров и оводов, ели консервы, ждали команды на прорыв. Раненые умирали. Каждый день по нескольку человек из их вновь сформированной роты уносили в ельник и закапывали в одиночных могилах. Некоторых начала колотить малярия. Русские прекратили обстрелы из тяжёлых миномётов, но могил в ельнике всё равно становилось всё больше и больше.

Когда войска, сбитые с позиций, сгрудились в пуще, русские сжали их со всех сторон и начали обстреливать тяжёлыми стодвадцатимиллиметровыми миномётами. Сравнительно небольшая площадь «котла» позволяла полковым миномётам противника простреливать его из конца в конец. Пятнадцатикилограммовые мины рвались в лесу и в оврагах. Сотни убитых и раненых. Особенно страшно было, когда мина, ударившись в дерево, взрывалась вверху. Тогда площадь поражения увеличивалась, и укрыться от осколков было просто невозможно.

Потом наступила тишина.

Уже ни о какой контратаке с целью отбить у русских оставленные позиции командование речи не вело. Ходили слухи, что у соседей положение ещё хуже. Потом пришли вести, что и соседей-то никаких нет, что они здесь, в пуще, одни на десятки километров.

И вот наконец поступил приказ на выход.

Выходили одной колонной. Впереди танкетки и бронетранспортёры с пулемётами. За ними ударные батальоны СС. Им передали всё автоматическое стрелковое оружие и гранаты. За батальонами колонна легковых и грузовых машин штаба дивизии СС и основные силы. Обоз с тылами и госпиталем. Кухни. Три грузовика какой-то странной команды в куртках «древесных лягушек». Потом фузилёрная рота. За ротой длинная вереница подвод Первой Русской дивизии СС – до батальона пехоты и повозки с гражданскими.

Это были гренадеры бригадефюрера СС Бронислава Каминского. Они уходили на восток вместе со своими семьями. Некоторые пытались вывезти имущество. Немцы смотрели на обозы союзников с неприязнью: проклятые мародёры.

Колонна двинулась и прошла уже с километр, когда на неё налетели русские самолёты.

Глава четырнадцатая

Дремотиха зарастала. Шестьдесят три гектара. Самое лучшее поле в колхозе. В сырых местинах расплодились хвощ да конский щавель. А по вершинам расползлись одуванчики и лебеда. Мост через Острик то ли был взорван, то ли сгорел. Одни сваи зеленели над каменистой мелью, заросшей длинными бородами тины.

Через речку он перебрался бродом, по переезде. Переезд сильно затянуло песком и галечником, берега подмыло паводками, и их давно никто не прикатывал ни тележным ободом, ни автомобильным колесом.

Вышел на горку, оглянулся, прикрыл глаза и представил, как красиво здесь было всего несколько лет назад, когда никто и слыхом не слыхивал ни о какой войне, ни о том, что сюда придут чужие солдаты, что здесь будут ходить туда-сюда танки, а по ним бить артиллерия.

…Дворы уходили вдоль Острика в берёзовую рощу, а потом в поле. Ребятишки бегали по подгоричью, плескались в речке, а от каждого двора вниз – стёжка, белая, как девичья лента, и над самой водой – пральня. В ясную погоду по лугу, снизу вверх, расстелены полосатые, разноцветные вымытые и выколоченные прáльниками половики…

Одуреешь от этих мыслей, вздохнул Кондратий Герасимович и пошёл дальше. Но тут же вспомнил, что Марья в поле ходить не советовала – мины. Сюда даже скот не гоняли.

В районе все поля были уже разминированы. Но здесь колхоза не было, поля остались бесхозные. Сапёрам хватало работы на лугах и в лесу. А сюда их никто не занаряживал – не было заявки.

По краю поля, захватывая угол наискось и исчезая в ивовом овражке, проходила траншея со стрелковыми ячейками. Приглядевшись, Нелюбин увидел и ход сообщения в глубину поля, и отсечные позиции, и неглубокие воронки артиллерийских снарядов среднего калибра. Траншея была, по всей видимости, немецкая, бруствером обращённая на юго-восток. И тут же сообразил: а ведь мины, если они здесь есть, должны стоять в пойме, по всему лугу от самой воды и до линии траншеи. И переезд должен быть заминирован.

Он с опаской посмотрел по сторонам. Трава густая, высокая, некошеная, в такой разве ж что разглядишь? Того и гляди, наступишь на «лягушку», и последнюю ногу потеряешь.

Назад шёл осторожно, по своему следу.

Первую мину он увидел возле старой, оплывшей и заросшей сизой осокой колеи. Она торчала вверх ржавыми усиками, сильно наклонившись в колею. Мину наполовину замыло песком и грязью. Пригляделся – на боевом взводе.

Нелюбин сразу вспомнил Иванка: вот уж кто был мастер снимать немецкие мины, находить и обезвреживать всякие «сюрпризы» немецких сапёров.

Выше по колее он заметил и вторую. Она стояла поглубже. Видимо, сапёр вырезал для неё лунку в грунте, и корпус спрятал под дёрн. Дожди размыли дёрн, и часть зелёного стакана корпуса выступила наружу.

– Шпринг-минен. Лягушка. Для пехоты самая опасная тварь, – подумал он вслух.

На фронте он их повидал много. Случалось, рота шла по сплошному минному полю, где там и тут, в строгом шахматном порядке стояли противопехотные «лягушки» в ожидании неосторожного движения кого-нибудь из его солдат. Но рота проходила вперёд, и Нелюбину было уже не до них. Он знал, что следом шли сапёры – они осторожно вывинтят взрыватели, извлекут немые корпуса из грунта и сложат мины в ящики. Такой порядок.

Но пройти мимо мин, здесь, в родном селе, он не мог. Эти стояли на самой хлебородной земле его родины. От этих не уйдёшь.

– Хватит Дремотихе вас терпеть! Тоже мне хозяйвá, ёктыть…

Он опустился на колени и подкрался к той, которая была поближе. Конечно, в роте были сапёры и поопытней его. Но где они теперь, его надёжные сапёры? Отдыхают после боёв где-нибудь в Польше, поглядывают на красовитых полек и думают, как бы которой юбку задрать… Завидуют небось ему, своему бывшему командиру роты: мол, Кондратий Герасимович давно дома, на печке пироги ест под бочком у хозяйки. А тут вон какой бочок – мины да пни, а уголья и горелые кирпичи вместо домов…

Он зажал взрыватель и повернул его против часовой стрелки. Слава богу, резьбу ещё не прихватило ржавчиной. И тут же подумал: что ж я, дурак, делаю, ведь поле всё равно одному не очистить, тут надо отделение сапёров, с миноискателями и щупами…

А почему не очищу? Надо очищать. Кому, кроме меня, подумал он уже спокойнее, нужна его Дремотиха и его Нелюбичи? Кому? Что-то пока не видно никого других охотников…

Через два дня он снова поехал в райцентр. И возле станции опять увидел мальчика, того самого, которого угостил сахаром. Тот тоже его узнал. Сощурил облупленный от загара нос и сказал:

– Меня Трохой зовут.

– Трофимом, что ли?

– Наверно…

– А чей же ты, Троха-Трофим, будешь?

Мальчик пожал плечами, и улыбка безразличия мигом слетела с его замурзанного лица.

– Где ж ты живёшь?

– Да… – махнул рукой мальчик. – Живу. Где придётся, там и живу. Сейчас в сторожке, при станции.

– Значит, ты ничей. Сын полка? Так, что ли?

– Хотел я на фронт сбежать, – вздохнул Троха-Трофим, – но не вышло. В Смоленске облава… Вернули… Чуть в детдом не попал. Туда теперь лучше не соваться. Милиция кругом, и нашего брата мигом отлавливают и – в казёнку.

– В казёнку?

– Ну да, в детский дом. В казённый.

– Понятно. А хочешь, Троха-Трофим, со мной жить?

– У тебя? – Мальчик недоверчиво смерил его взглядом. – А у тебя дом есть?

Вопрос мальчика смутил Кондратия Герасимовича. И правда, ну куда он его зовёт? Ни кола, ни двора. Скоро продукты закончатся. Чем кормить мальца? Во что одеть? Куда ни крути, одежда и котловые – это главное. Дом – потом, во вторую очередь. Но и дома нет. Ничего у него нет.

– Будет у нас дом. Будет. Пойдём со мной, Трофим. – И Нелюбин подал мальчику руку. – Зови меня дядя Кондрат. Я из Нелюбичей. Вдвоём не пропадём.

– Вдвоём-то да, легче. И пожрать раздобыть, и по садам лазить, и от милиции бегать…

– Не будем мы теперь с тобой ни от кого бегать. Заживём порядком. Как все. Документы выправим. Что нам с тобой милиция. Милиция нас охранять будет.

Предрик встретил Нелюбина внимательным взглядом:

– Ну что, Герасимыч? Не понравилась родина?

– Матерю не выбирают, – коротко ответил он и осмотрел стол. – Дай-ка мне тот список почитать. Погибших…

Он снова перечитал бумагу несколько раз. В списке Вари не было.

– Гляжу я, тут не все наши. Не хватает нескольких человек.

– Разбежались. Попрятались. Кто в картофельные ямы, кто в бултыри. А потом в лес ушли. Некоторые потом в соседних деревнях жили. А кто ушёл неизвестно куда.

– Варвара Кондратьевна Нелюбина…

– Не нашли её нигде. Среди сгоревших и расстрелянных её не было. Это точно. Это я тебе как бывший участковый говорю. Их осенью, когда немцы ушли, поднимали и на кладбище переносили. Меня как раз из госпиталя выписали. Я протокол составлял и акт подписывал. Многих опознали. Можно так сказать, что опознали почти всех. Они семьями так и лежали. Когда поняли, что сгорят, так семьями и сбились. А твои, Кондратий Герасимович, все трое, рядом лежали. Девочки с ними не было. Я тебе точно…

– Постой. Ты говоришь, трое моих…

– Ну да, трое. – Предрик взял из его рук список. – Вот, все они тут и значатся: Анастасия Никитична, Герасим Кондратьевич и Анна Спиридоновна. Твои?

– Мои…

В тот же день Кондратий Герасимович отправился искать уцелевших. Путь предстоял неблизкий.

Марья опять пожалела, дала коня.

Трофима он взял с собой. Но вначале мальчонку постриг и хорошенько, с мылом, помыл в Острике. Вшивые лохмотья Марья бросила в костёр. Когда Гуличи облетела весть, что нелюбинский председатель забрал с вокзала беспризорного Троху, понесли в дом Марьи Сидоровны у кого что было: штанёнки, зипунок, перешитую гимнастёрку. Вот только с обувью вышла промашка. Где её нынче возьмёшь, обувку? Всё донашивали сами. Пришлось Трофиму обувать свои, на три размера больше, солдатские сапоги. Кондратий Герасимович почистил их своей фронтовой щёткой, помазал гуталинам. Правда, руки пришлось всё же приложить – немного ушил голенища, чтобы сапоги на ноге не болтались. Ничего, ещё походят по дорогам, послужат до лучших времён. Вот только когда они наступят, эти лучшие?

До вечера они объехали шесть деревень, почти всю округу. Заночевали в Красникове, у троюродной сестры Кондратия Герасимовича.

Агриппина Михайловна жила с дочерьми в землянке. Деревня была сожжена. Только-только начала отстраиваться.

– Воротится Вася, начнём и мы хату рубить, – с надеждой вздохнула сестра, глядя на усадьбу, разработанную под огород.

Вокруг печи бурели картофельные ветки, зеленела капуста и морковная ботва. Неподалёку белел шестью добротными венцами свежий сруб. На углах сидели двое, старик и подросток. Старик зарубал угол, а мальчик ему поддерживал на ваге и перекатывал, когда и куда надо, бревно. Старик то бранился на своего напарника, то похваливал его, посмеивался.

– Клинушек, клинушек подбей, – подсказывал старый малому. – Во-от! Во-от! Клин плотнику товарищ! Без клиньев и кафтана не сошьёшь. Так-то, Пятрович! Живей, Пятрович! Эх, хорош у меня напарник! – И старик улыбался беззубым ртом.

Петровичу было лет двенадцать, голенастый, как молодой скворец, вихрастый, нестриженый. Отец, видать, на фронте. Если живой, то ещё ладно, дождётся вихрастая голова папкиных рук. А если уже лежит за божницей казённая бумажка: ваш муж такой-то, там-то, тогда-то…

Кондратий Герасимович поздоровался с плотниками и сказал Трофиму:

– Присматривайся, запоминай, скоро и мы с тобой к дому приступим. Во, гляди, как ловко Пятрович управляется!

Старик проворно спрыгнул с угла, подошёл, поздоровался. Развязал свой кисет, отмахнувшись от нелюбинского угощения, сказал:

– Вот слухай, что скажу. Дочкá твоя в Нивках жила. Зиму там пробыла. Потом её в детский дом забрали. В Смоленск.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Я, брат, то знаю, что тебе и сестра твоя не расскажет. Хрипа-то молчит. Молчит? – Старик так и метнул на Нелюбина свой быстрый взгляд, словно топор в сырое бревно всадил. – Ну вот. А ты её и не пытай. Ей молчать надо. Мы тут оккупацию переживали, натерпелись всякого. А Хрипа при немцах служила. При ихней кухне. Девок-то надо было чем-то кормить. Так что искать тебе дочкý надо в области. Там.

Блохи в сестриной земляке, казалось, отъелись до невероятных размеров и накинулись на гостей с таким остервенением, что будто только их и ждали. Нет, подумал Нелюбин, отвыкший уже от такого соседства, пойдём-ка мы на свежий воздух, на чистый простор. Уж больно, ёктыть, у сестры запущено по хозяйству. И увёл сонного Трофима в повозку.

– Вот так и живём, – развела утром руками Агриппина Михайловна.

Они посмотрели друг дружке в глаза. Сестра отвела взгляд и сказала:

– Ты, Кондрат, меня не осуждай. Мы тут, под немцем, такого натерпелись. Я думала только о том, как девок сохранить. А о своём… От бабы, так говорят, не убудет. Вася вернётся, буду ему ноги целовать.

В дорогу она их хорошенько накормила молоком и свежей картошкой в мундирах. Картошки у них было вволю.

Корову сестра держала в шалаше, построенном из горелых досок. Днём девки пасли её на нижнем лугу возле ручья у моста со свежим, ещё не потемневшим настилом из круглых брёвен.

– Ты, гляди, девок с коровой-то далеко не отпускай. Мины везде.

– Солдаты приезжали. Собрали всё. И мост вон построили.

Печь топили прямо на улице, посреди огорода. Муж Агриппины Михайловны, Василий, недавно прислал письмо: жив, здоров, воюет на Втором Белорусском в авиаполку, заправляет самолёты перед вылетом на боевые задания.

– Хорошая у него служба, – пояснил Кондратий Герасимович. – Не шибко опасная. В тылу. Разве только чужие самолёты налетят… Но это редко. Придёт, Агриппина Михайловна, твой Вася. Придёт. Ты, главное, девок береги. Они у тебя уже невесты.

Так и не стал он ни о чём расспрашивать сестру. Ни о том, как жили под немцем, ни о Варе. Захотела бы что сказать, сама бы заговорила. Знала, зачем он округу объезжает. Промолчала. Значит, так ей лучше жить. И ладно. Больную душу тревожить…

Зато отыскал он в Красникове Федора Нелюбина, до войны он в колхозе кузнецом был. Воевал. Домой вернулся по ранению. Нелюбичей нет. Семья на кладбище. Сперва на станции жил. Хотел уехать. Но потом встретил женщину из Красникова. Вдова, трое детей. И решил: раз своих не уберёг, буду чужих растить да воспитывать.

– А знаешь что, Кондратий Герасимович, – сказал ему Фёдор, – дома у нас в Красникове нет. А Шура моя и сама не красниковская. Приедем и мы в Нелюбичи. Строиться будем там. Вот вспашешь Дремотиху, мы и придём. Сеять.

Фёдор сказал, что в Нивках, тоже в землянке, живёт ещё один нелюбинский, бывший конюх Евстрат Нелюбин.

– Руку ему отмахнуло. Но я ему такой крючок выковал, что он теперь на обе руки мастер. Тоже по Нелюбичам тоскует. Ты ему только намекни. Мигом примчится.

– В зятьях? – поинтересовался Кондратий Герасимович.

– В зятьях. – И Фёдор постучал железным прутом по его протезу. – А ну-ка, покажи свой агрегат.

Осмотрел. И сказал:

– Я тебе ногу лучше сделаю.

Но вначале Кондратий Герасимович попросил Фёдора сделать щуп.

– Дремотиха вся в минах. И немецкие, и наши. Как блох в старом зипуне. Надо вначале разминировать.

– Я там был. Знаю. Говорят, весной там кто-то подорвался. Кто-то из чужих. Не сразу и хватились. Туда теперь даже коров не гоняют.

Фёдор пощупал ногу Кондратия Герасимовича, спросил:

– Не надавливаешь?

– Бывает, что до крови.

– Сделаю. Сделаю тебе новую ногу, Кондратий Герасимович. А насчёт Дремотихи… Лучше бы тебе минёров вызвать. Власть-то у тебя есть. Скажи в райисполкоме, так, мол, и так, народ собираю обратно в родной колхоз, а поля в минах.

– Вызову. Но у них, ёктыть, ты сам знаешь, и на фронте не всегда времени на нас, пехоту, хватало.

– А что за малец с тобой? Троха, что ль, со станции? Вроде как он.

– Он и есть. Он один, я один… А Варю, не знаю, найду ли?

– Уже то хорошо, что в огне не погибла. Как все наши. Уже это одно – счастье, – рассудил Фёдор.

И Кондратия Герасимовича слова нелюбинского кузнеца немного успокоили.

– А это так. Так ты готовься. Если не в зиму, то весной – двору. Двору, Фёдор, двору. И кузню тебе построим, и железа с округи соберём.

– Железа тут много.

– А раз так, раз железо есть, то будут и плуги, бороны, и бабам ухваты да сковородники. А?

Фёдор засмеялся. И Кондратий Герасимович тоже засмеялся в ответ.

– Ну вот, кто-то ж живой остался. В Смоленск надо ехать. Запрос – что? Бумажка. Некогда нынче бумаги разбирать. Самому надо. Вот Дремотиху разминирую, и поеду.

Целую неделю он вставал с рассветом и ложился уже потемну, когда Храмовый бугор покрывала матовой дымкой вечерняя роса. Хорошо, что немцы – народ пунктуальный. В первый же день, сняв с десяток мин, он понял принцип их расположения. Обычный шахматный порядок. Точность до сантиметра. Но немцы есть немцы, народ коварный. В нескольких местах усики противопехотных мин были соединены между собой тонкой медной проволочкой. Проволочка позеленела, совсем слилась с травой, и, когда Кондратий Герасимович обнаружил первую такую ловушку, это едва не стоило ему жизни. Хорошо, что рука наткнулась на проводок. Наткнулась, замерла. Э-э, вон оно что, понял он, видя, что медный проводок тянется к следующей мине. Снял провода, вывинтил взрыватели.

Больше ловушек не было. Ловушками они на всякий случай опутали свой блиндаж. Чтобы ночью к ним с той стороны не подползли. Кондратий Герасимович это вскоре понял.

Он очистил поле вокруг блиндажа, воткнул колышки, чтобы ненароком не заступить за безопасную черту, окликнул Трофима. Тот на тачке свозил к церкви корпуса мин с выкрученными взрывателями. Складывал там в штабелёк, как приказал Кондратий Герасимович.

– Неси-ка лопату, – сказал он Трофиму, когда тот отвёз очередную партию обезвреженных шпринг-минен.

Кондратий Герасимович занимался своим делом, а сам время от времени приглядывал за мальчиком. Первые дни боялся – сбежит. Окунулся в беспризорную вольницу, пропитался ею, как бездомная собачонка, которой нет ничего милее подзаборной жизни, где на тебя никто не наденет ошейника и не посадить на цепь. Трофима он ни о чём не расспрашивал. Мальчик сам рассказал ему про свою жизнь. Кто он и откуда появился на железнодорожной станции.

Были и у Трофима мамка с батькой. Отец военный. Мать медсестра или врач военного госпиталя. В 41-м западнее Рославля эшелон с госпиталем разбомбили. Мать то ли погибла под той бомбёжкой, то ли пропала после. Вдоль железнодорожной насыпи тут же поползли немецкие танки. Началась стрельба. Паника. Мальчик ушёл в лес. Месяц кружил возле разбитого эшелона. Искал мать. Питался, чем придётся. Ягодами, грибами, рыбой. Что-то находил в узелках убитых, в брошенных чемоданах и ящиках. Матери нигде не было. Пошёл на восток, к Смоленску. Кормился тем, что подавали. Потом работал на конюшне. Кони принадлежали какому-то полицейскому подразделению. Когда половина полицаев разбежалась, а другая половина ушла в лес к партизанам и отряд распался, стал бродяжить вдоль железной дороги, потому что здесь, у проезжавших, легче было выпросить кусок хлеба.

– Ничего, Троха-Трофим, вот обустроимся, жизнь здесь наладим, хлеба вволю будет. Земля здесь хоть и скудная, а рожать умеет. Тогда и родителей твоих найдём. Ты, главное, держись дяди Кондрата. Текануть не вздумай. Всё будет хорошо. Война скоро закончится. И тогда государство все силы на подъём народного хозяйства бросит. Заживём ещё, Троха-Трофим!

– Вы меня только в детский дом не сдавайте. Не хочу туда.

– Что, плохо в детском доме?

Трофим кивнул.

– Не отдам. Слово даю. Слово фронтовика. Понял?

– А ты, дядя Кондрат, на фронте кем был? Солдатом или офицером?

– Офицером. Правда, не шибко большим. Лейтенантом. Командиром стрелкового взвода. Но всё же офицером.

– Тогда дай слово офицера.

– Слово офицера, сынок. – И Кондратий Герасимович обнял и приподнял мальчика.

Так бы обнял он сейчас кого-нибудь из своей родни…

– Ладно, давай землю откидывать. – И Кондратий Герасимович указал на заваленный землёй лаз в блиндаж.

Глава пятнадцатая

С тех пор как Воронцов остался в роте без своего верного боевого товарища Кондратия Герасимовича Нелюбина, он всюду носил с собой его подарок – сапёрную лопату. Лопата была старая, видать, ещё с первой германской. На шейке виднелся штамп – двуглавый царский орёл. Когда отрывал окоп, левую руку держал на шейке, обхватывая место штампа, и орёл постепенно засиял, как перстень.

Чтобы скоротать время и не думать о предстоящем, Воронцов снова взялся за лопату. Решил вырезать ещё одну нишу. Песок был влажный, плотный. Ниша получилась ровная, как печурка в русской печи над козёнкой. Воронцов очистил клоком травы и зачехлил лопату, повесил её на ремень, сдвинул на поясницу, чтобы не мешала двигаться.

Штурмовики выгрузились в километре-полутора от их окопов в пуще. Построились в карусель и прицельно атаковали невидимые цели. По тому, как Илы распахивали пущу полосой, можно было понять, что навалились они на колонну. Значит, авиационная разведка сработала хорошо, и штурмовики вылетели с аэродрома подскока вовремя.

– Командир, – позвал наблюдатель, которому Воронцов отдал свой бинокль, чтобы тот постоянно осматривал фронт перед ротой, – кажись, кто-то из нашей разведки бежит.

От леса отделилась фигура одиночного бойца. Свой. По виду, из штрафников. Заношенная до крайности гимнастёрка, пилотка блином. Да, наконец узнал бегущего бойца Воронцов – связной из группы Турчина.

Боец ещё издали замахал сорванной с головы пилоткой. В окопах зашевелились.

– Свой!

– Свой! – закричали со всех сторон.

– Братцы! Свой! – отозвался разведчик.

Задыхаясь и спотыкаясь, он подбежал к ротному НП, обвалился в окоп. С минуту лежал на еловой подстилке, что-то шептал, отплёвывался от тягучей слюны. Ему дали воды. Наконец отдышался, заговорил более-менее связно:

– Товарищ старший лейтенант, Турчин просил на словах передать. И записка для командира батальона. Немцы в километре отсюда. Выстроились в колонну. Впереди ударные части. Несколько танкеток и бронетранспортёры с пулемётами. Идут на прорыв. Наши штурмовики отбомбили очень точно. Но прорыв всё равно будет. Обозы разбиты. Но пехота укрылась в лесу. Давайте, звоните в штаб батальона.

Связисты уже накручивали аппарат.

Комбат Солодовников выслушал донесение Воронцова, сказал:

– Зачитайте записку командира разведгруппы.

Воронцов зачитал. Записка почти слово в слово повторяла то, о чём только что доложил разведчик.

В телефонной трубке пошуршало, пискнуло, и капитан Солодовников, как всегда перед боем, спокойный и уверенный, отдал последние распоряжения:

– Твой Турчин только что вышел на связь по рации. Ситуация ясна. Если штурмовики не повторят, они пойдут на прорыв. Основной удар придётся на тебя, Воронцов. Артиллеристы будут бить настильным, через твои головы. Разведчика с донесением пришли ко мне. Следи за флангами. Держись. Да, и вот что… Самое главное. Под огонь голову не суй. Не сорок первый. Понял меня?

– Так точно, товарищ капитан.

– Выполняй!

Штурмовики прилетели снова. На этот раз они зашли двумя парами со стороны деревни и с ходу, без подготовки атаковали дорогу.

Ведомым шёл Ил-2 младшего лейтенанта Фёдора Калюжного.

После короткого пребывания в штрафной Калюжного направили в запасной полк. Там кадровик полистал его личное дело, спросил:

– Ну, как воевалось в штрафной?

– Как и везде, – ответил Калюжный.

– Есть мнения направить тебя в авиашколу. Хочешь летать на штурмовике?

– Так я на нём и летал. И оружейником был, и летающим стрелком.

– А теперь будешь летать пилотом. Так что у командования полное к тебе доверие. Должен оправдать.

– Пилотом?

Калюжный такому повороту своей судьбы конечно же обрадовался. Но виду не подавал. Сказал вроде как с сомнением:

– Боюсь, не смогу.

– Оправдать? Или – пилотом?

– Оправдать-то оправдаю. А вот пилотом…

– Это ж почему? Какие сомнения? Профессия тебе знакомая. Вон, ты и на истребителя несколько месяцев учился. Самолёт знаешь.

– Знать-то знаю, – стараясь не пережать, испытывал кадровика Калюжный, – только воевал-то я стрелком. Что это значит, я думаю, вы понимаете…

– Ну? – не чувствуя подвоха, спросил кадровик.

– Летал всё время задом наперёд.

– Ну и что! А теперь передом сядешь! Удобней. К тому же – командир. Офицерская должность. Довольствие и прочее…

– Боюсь, тошнить будет, – усмехнулся Калюжный.

– А ты парень с юмором! – похлопал его по плечу кадровик, довольный, что выполнил приказ вышестоящего начальства и выловил в потоке бойцов, поступавших из госпиталей, из тыловых частей и маршевых подразделений вполне себе подходящую кандидатуру на штурмовика.

Через месяц он уже летал. Его зачислили в штурмовой полк смешанной авиадивизии, во Вторую эскадрилью.

Прикрывали их истребители из соседнего авиаполка. Полком командовал только что вернувшийся из госпиталя майор Линёв.

Встретились они совершенно случайно, перед очередным боевым вылетом, когда командир истребительного полка со своим начальником штаба прибыл на КП в Омельяновичи для согласования совместных боевых полётов.

– Стрелок! – окликнул Линёв его на взлётной полосе. – Здорово, Стрелок!

Стрелок – так его звали только там, в Яровщинских болотах.

Они обнялись.

– Летаешь? – Линёв кивнул на Ил-2, заваленный молодыми берёзочками маскировки.

– Летаю. После госпиталя направили на курсы. И вот…

– Значит, прикрывать тебя буду.

Вечером они встретились в землянке на аэродроме подскока, где базировался истребительный авиаполк майора Линёва. Линёв позвонил в штаб штурмового полка, выпросил Калюжного до утра. Послал за ним машину.

– Я ведь твой должник по гроб жизни, – сказал ему Линёв, когда уже выпили крепко. – И эти ребята из пехоты, которые меня тащили… Я им благодарен.

О коротком пребывании в штрафной роте Калюжный помалкивал. Зачем это знать командиру истребительного авиаполка, Герою Советского Союза?

…Странно было видеть младшему лейтенанту Калюжному, командиру экипажа штурмовика Ил-2 знакомые места сверху. Что и говорить, внизу и Яровщина, и окрестные болота, и чернавичские хутора, и пуща выглядели иначе.

Миновали лесную деревушку. Два двора сожжены, одни белые печи торчат, остальные целы. Но, похоже, пустые. Хлева распахнуты. Хаты мёртвые. Дальше линия пехотных окопов. Позади две противотанковых пушки. А вот и сигнальные ракеты пошли. Две белые, как условлено. Свои. Дальше – «котёл». Не видно, чтобы из «котла» выходили с белыми флагами. Что ж, нет так нет.

Ведущий уже заметил цель, начал снижаться для атаки.

Самолёт перед первой атакой тяжёлый, руля слушается с трудом. Пикировать нельзя, можно не выйти. Земля близко, вот они, верхушки деревьев. Ещё несколько метров – и начнут хлестать по плоскостям. Первые пуски производятся, как правило, почти с горизонтального полёта. Это надо знать как «отче наш» и не увлекаться.

– Федя, – скрипнуло в наушниках голосом лейтенант Коростелёва. – Вижу цель. Две коробочки. Атакуем с ходу. По всей длине колонны. Выходим с левым разворотом.

– Понял, командир. Атакуем по всей длине колонны и выходим с левым разворотом.

– Коробочки, Федя, кор-ро-боч-ки-и-и-и!

Вначале вниз по курсу под углом примерно тридцать градусов пошла пулемётная трасса. Ведущий производил пристрелку. И тут же под крыльями вспыхнуло, затрепетало, и четыре струи ушли вниз, в точности повторяя траекторию пулемётной трассы.

Калюжный снизился ещё сильней, наклонил нос самолёта ещё на градус. Машина вздрогнула. Мгновенно потеряла скорость. По левому крылу хлестнула пулемётная очередь. Полетели куски обшивки. Отвечают, сволочи. Значит, хвосты ещё дыбом держат. Бить и бить их надо…

Машина выровнялась. Руля слушалась хорошо.

Теперь надо сбросить бомбы.

Внизу мелькали фигурки бегущих к лесу людей.

Две чёрных капли оторвались от плоскостей машины лейтенанта Коростелёва. И тотчас самолёт Калюжного подбросило, как будто он налетел на сугроб. Взрывная волна. Один, два, три, пошли… Две пятидесятикилограммовых бомбы ушли из-под его плоскостей. Парный взрыв. Самолёт снова встряхнуло, но уже не так сильно.

– Егор, что в небе? – спросил он по переговорному устройству стрелка.

– Небо чистое, – ответил стрелок.

– Хорошо. Посматривай.

– Понял, командир.

Ведущий потянул левее дороги с небольшим набором высоты. Вслед за ним начал выходить из атаки и Калюжный. Пробоина на плоскости светилась. Кусок фанеры трепался на ней. Но машина не потеряла ни маневренности, ни управления.

– Федя, заходим на вторую, – послышалось в наушниках.

Машина прочувствовала лёгкость. Теперь можно было её наклонить под большим углом и отбомбиться поточнее. Бить и бить…

Когда зашли на вторую атаку, Калюжный увидел, что один танк густо дымил. Другого нигде не было. Видимо, ушёл под деревья и там спрятался. Пехота тоже разбежалась по лесу. В середине колонны горели две машины. Остальные стояли, уткнувшись в кюветы. Видимо, водители бросили их и спасались где-нибудь в ближайшем овраге. Когда последние бомбы ушли из бомболюков вниз, самолёт освобождённо подпрыгнул.

Снова ушли на вираж.

Третья атака. На всех четырёх Илах заработали пушки и пулемёты. Дорога буквально задымилась. Вверх полетели обломки кузовов грузовиков и телег. Лошади, вырвавшись из оглобель, метались по лесу. Так же, как и люди, они старались подальше уйти от дороги. Но вторая пара штурмовиков открыла огонь по лесу. Доставали тех, кто пытался укрыться в овраге. Бить и бить…

Ну, вот и всё, колонна внизу стала редеть и, наконец, прервалась. Боекомплект израсходован почти полностью. И в это время лейтенант Коростелёв напомнил, что дело сделано:

– Федя, домой!

– Понял, командир, домой.

– У тебя в левой плоскости пробоины.

– Пустяки. Дотяну.

– Не перегружай скоростью. Пойдём помедленней.

– Понял. Идём медленней.

Глава шестнадцатая

Разведвзвод лейтенанта Васинцева вывели из боя в самый разгар наступления. Полк без одного батальона уже подходил своими авангардами к Днепру южнее Могилёва, чтобы вместе с кавалерийской дивизией с ходу форсировать реку и охватить город и всю могилёвскую группировку противника с юго-запада. Командование задумало большой «котёл», и, кажется, он уже начал вырисовываться. Но, как всегда в таких операциях на широкий охват, предстояло быстро и надёжно запечатать «котёл», перехватить последние коммуникации, через которые окружённые могли вытекать наружу. Эту роль и должен был сыграть полк подполковника Лавренова без одного батальона и кавалерийская дивизия. Но одновременно предстояло ликвидировать уже запечатанный «котёл», неожиданно возникший восточнее, в Чернавичской пуще, чтобы не позволить двум окружённым группировкам соединиться.

– В распоряжения капитана Солодовникова, – приказал Васинцеву помощник начальника штаба полка по разведке и передал карту с отметками о сосредоточении Третьего батальона и маршрутом движения.

Вместе с ним на усилении группы Солодовникова отправлялись две стрелковых роты, два кавалерийских эскадрона, пулемётная и миномётная роты и танковый взвод с десантом.

Уже через несколько часов разведчики доложили о прибытии. Солодовников разорвал пакет, доставленный лейтенантом Васинцевым из штаба полка, вслух зачитал приказ, те его пункты, которые касались разведгруппы, и сказал:

– Направляю вас в Восьмую гвардейскую роту на положение отдельного взвода. Командиром там старший лейтенант Воронцов. Старый ваш знакомый. Так что ни котловыми, ни прочими благами вас не обойдёт. Связь – через его КП. В особых случаях обращаться непосредственно ко мне.

Больше всех решению комбата обрадовался Иванок.

Они передали лошадей коноводам и через несколько минут были уже на КП Воронцова.

Встретились шумно. Обнялись. Обменялись новостями.

Иванок похвастался орденом Красной Звезды, который получил за весенний рейд в Чернавичскую пущу. Кивнул на лейтенанта Васинцева:

– Командир наш Красное Знамя получил, а нам всем – по Красной Звезде!

О том, как обошли наградами группу Воронцова-Нелюбина, Воронцов рассказывать не стал.

В лесу, откуда только что вернулись штурмовики, послышался рокот моторов.

– Недолго ждали, – сказал Воронцов и приказал телефонисту связать его с КП батальона.

Разведчиков он отправил на уплотнение взвода старшины Численко.

Там уже окапывались прибывшие на усиление пулемётчики отдельной гвардейской пулемётной роты.

Двенадцать станковых пулемётов системы Горюнова были распределены по всей линии обороны. По три на каждую роту, остальные в резерве командира батальона.

Глубже окапывались миномётчики. Командир миномётной роты, пожилой старший лейтенант в солдатской пилотке и кирзовых сапогах, уже сидел на КП Воронцова и время от времени проверял связь с расчётами.

Иванок занял ячейку рядом с ротным КП. Разведчики ушли к дороге, а он устраивался здесь. Что-то подсказывало ему, что в этот час, который вот-вот наступит, надо быть рядом с Воронцовым.

Он немного, под свой рост, срыл бруствер. Расчехлил оптический прицел и принялся осматривать кромку леса за косым лугом, молодой ельник.

Изредка Иванок оглядывался на Воронцова. Прислушивался к его разговору между миномётчиком и телефонистами. Наговориться вволю не успели. Что пишут из Прудков? Какие там новости?

Гул в лесу нарастал.

В прицел Иванок хорошо видел, как качнулась еловая лапка внизу и из травы поднялась оливковая каска с матерчатым пояском, в который были натыканы берёзовые веточки маскировки. Немец. Разведчик.

Стрелять? Не стрелять?

Иванок повёл прицелом влево. Вот они, ещё двое. Один с биноклем. Видимо, офицер. Десантный шлем, обтянутый камуфляжной материей, такая же куртка с капюшоном.

Иванок убрал винтовку и, пригнувшись, побежал по ходу сообщения к окопу командира роты.

– Товарищ старший лейтенант, – доложил он торопливо, – в ельник возле дороги наблюдал немецкую разведку. Трое. Осматривают наши позиции. Может, стрельнуть их?

– Не надо, – спокойно ответил Воронцов и взял свою винтовку, снял чехол и повёл в сторону ельника.

– Видишь?

– Вижу.

Воронцов опустил винтовку, накинул на прицел чехол и сказал телефонисту:

– Передай командирам взводов: приготовиться к бою.

Подозвал Иванка и сказал, наклонившись к нему:

– Огонь откроешь, когда заработают их пулемёты. Понял? Твоё дело – пулемётчики. И над бруствером не маячь. Выстрелил – ныряй в окоп. Перезаряжай внизу, в окопе. Пулемётчики! Только пулемётчики! Они не должны стрелять!

Вначале из ельника вылезли два лёгких танка. Приминая узкими гусеницами молодые деревца, они одновременно полезли на луг. А на дороге тем временем появились один за другим три полугусеничных бронетранспортёра.

Иванку казалось, что артиллеристы слишком затягивают, что пора им стрелять, что, возможно, их наблюдатель просто не видит целей. И в это время первые трассы прошли над их головами вдоль просёлка. Удары выстрелов на мгновение запаздывали. Так было и во время второго залпа и третьего.

Иванок, всегда с любопытством наблюдавший за поединком немецких танков и артиллеристов, в этот раз пропустил, видимо, самое интересное. Кто первый попал в цель. Дистанция между танками, вынырнувшими из леса и на большой скорости устремившимися вдоль просёлка, и артиллерийскими позициями была мизерной. Он только успел заметить, что танки тоже открыли огонь. Но самое главное, огонь открыли и пулемёты, установленные на «бюссингах». А значит, наступила и его пора.

Первый выстрел Иванок сделал быстро и точно. Поймал в перекрестье овальную каску и выстрелил прямо под обрез козырька. Немца буквально отбросило назад. Конец ленты взметнулся над пулемётом. «Бюссинг» полез в березняк и, похоже, забуксовал. В его наклонный борт тут же врезались две трассы. Бронетранспортёр остановился, из него во все стороны разом сыпанула пехота.

И тотчас правее ротного КП забасил ДШК.

Похоже, им управлял сам Воронцов. Свой огонь крупнокалиберный пулемёт сосредоточил именно на этом «бюссинге» и пехоте, толпившейся возле него.

Немцы вначале прятались за бронетранспортёром и, прикрываясь им, повели огонь из винтовок и автоматов. Но вскоре ещё одна трасса ударила в моторную часть «бюссинга», и он взорвался.

Дым и копоть всё сильнее заволакивали луг у дороги, опушку леса и молодые посадки ельника. Иванок заметил, как несколько человек выскочили из ёлочек, перебежали дорогу и укрылись в придорожном кювете. Тотчас там, в густой траве, затрепетало пламя.

Иванок не мог разглядеть пулемётчиков. Мешала высокая трава и дым, который всё плотнее и выше заполнял пространство между атакующими и оборонявшимися. Он выстрелил чуть выше пламегасителя и ещё два раза правее. Пулемёт замолчал. То ли попал, то ли пулемётчики меняли ленту. Через несколько секунд, которых только-только хватило бы на то, чтобы отвалить убитого от пулемёта и занять его место или вложить в приёмник конец новой ленты и передёрнуть ручку затвора, пулемёт снова заработал. И Иванок израсходовал всю обойму, стреляя по пламени и поверх него.

Наконец пулемёт замолчал. Попал или расчёт поменял позицию, понять было трудно.

Ветер начал заворачивать волной плотную пелену дыма и сносить её к лесу. И в это время, обходя горящие «бюссинги», на большой скорости вылетел средний танк. За ним огромной густой толпой, раздвигая ельник и поглощая его своим движением, из леса вывалила пехота…

Глава семнадцатая

Блиндаж оказался совершенно цел. Только у входа треснула стойка, подпиравшая поперечную балку накатника. В узкую щель, обработанную стругаными досками, пробивался свет и запах созревших трав. Бойница находилась низко, возле самой земли, вот почему Кондратий Герасимович с той стороны её и не заметил. К тому же и вход был завален, по всей вероятности, неплотно, и естественная циркуляция воздуха не давала деревянным частям этой военной постройки сгнить. Здесь даже не пахло плесенью.

– А ну-ка, Троха-Трофим, сходи, сруби траву, чтобы не мешала вентиляции.

Блиндаж был просторный. Дощатый стол, на нём телефонный аппарат с оборванными проводами. Провода они нашли в земле, когда разгребали вход. Два топчана с остатками посечённой мышами соломы. На топчане немецкая винтовка с треснутым прикладом и без затвора. Приклад стянут солдатским ремнём.

Когда Трофим убрал от окна-амбразуры траву, в блиндаже стало совсем светло. Потянуло сквознячком, отчего тёплый дух поля стал ещё гуще. Винтовку Кондратий Герасимович сразу поставил в угол.

Стены блиндажа были обшиты струганым тёсом. Не хватало только двери. Дверь была разбита и годилась только на дрова. Там, наверху, у входа зияла глубокая воронка. Или гаубичный снаряд, определил Кондратий Герасимович, или тяжёлый миномёт.

– А тут можно жить, – сказал Трофим, когда снова спустился в блиндаж и увидел матовые стены, облицованные досками, стол и топчаны. – Дядя Кондрат, а винтовка откуда?

– Винтовку не трогай. Она неисправна.

– Затвора нет. Понятно.

– Не в том дело. Это – оружие. Его положено сдать куда следует.

Трофим не сводил взгляда с винтовки. Немного погодя он сказал:

– Ночевать тут будет теплей, чем в церкви. Вот только сена настелить, и жить можно. А затвор можно поискать. Не забрали же они его с собой, когда отсюда драпали.

То же самое думал и Кондратий Герасимович, когда взял в руки винтовку. Но то, что об этом неожиданно заговорил Троха-Трофим, его обеспокоило. Винтовку от мальчика он решил спрятать. Подумал: ишь, глаза загорелись, как у кота на рыбицу…

На четвёртый день за переездом в Заречье послышался рокот мотора. Глянули, а через брод вдоль гряды чёрных свай крадётся полуторка, крытая брезентом. Сапёры. Слава тебе господи, подумал Кондратий Герасимович. Пятеро солдат с сержантом. У всех армейские миноискатели. Сразу принялись за пойму. Здесь Кондратий Герасимович в одиночку не справился. Мины затянуло грязью и родниковой жижей. Стояли здесь и немецкие противотанковые. Размером чуть пошире книги, плоские, в зелёных металлических контейнерах. Они имели по два взрывателя. Сержант обезвреживал их сам.

На второй день работы сержант спросил Кондратия Герасимовича:

– А где ж народ, отец?

– Народ? А мы с Трофимом, что ж, не народ? – Затянулся ещё раз-другой и выдохнул вместе с сизым дымом: – А остальной вон там, возле церкви.

Сержант больше ни о чём не спрашивал. Сказал только, что места здесь красивые и жалко будет, если пустошь не обстроят новыми домами.

– Для того мы и сымаем тут мины. А народ вернётся. Живые ещё есть.

Однажды в конце дня на переезд пришли Фёдор и Евстрат. Евстрат придерживал на плече какую-то рыбацкую снасть.

– Бредень, что ли? – спросил их Кондратий Герасимович.

– Бредень. Вечерком на Лушкином виру затянем. А?

Они будто спрашивали его. А ему что? Снасть хоть и запрещённая, но мало ли что в их крестьянской жизни запрещали власти. Жить-то как-то надо. Кормиться.

– Кто полезет? Я, как видите, рыбак теперь плохой. Трофим крыло не удержит. Да и ростом маловат.

– Мы полезем, – сказал Фёдор. – А ваше дело будет костёр жечь да ведро на уху поставить. Картошки там почистить и прочее. Только вот соли у нас в Красникове нет.

– Соль, ребяты, есть. Есть соль, мои милыи! – обрадовался он.

Это надо понимать – мужики домой наведались! Вот, думал Кондратий Герасимович, ушицы из Лушкина вира похлебают, и снова прилепятся к родному месту.

В тот вечер сидели допоздна. Вечер уже перешёл в ночь, а они всё сидели на берегу Острика возле Лушкина вира под старой дуплистой липой. Под ней, может, сидели вот точно так же их отцы и деды, и прадеды. И тоже хлебали деревянными ложками ароматное горячее хлёбово, пахнущее свежим окунем и плотвой.

– Кондрат, – окликнул его конюх Евстрат, который доводился Кондратию Герасимовичу троюродным братом то ли по матери, то ли по отцу, – а как ты думаешь, война скоро кончится? Или как?

– Теперь, ребяты, германца скоро прикончат. Америка пошла, Второй фронт… Видали б вы, какие у нас танки теперь. Броня – что церковная стена! А самолёты!..

– Я ихнюю «пантеру» тоже видел. – Фёдор пошевелил палочкой угли в костре. – Не успели мы второй снаряд в ствол толкнуть, она нам прямо в орудийный щит фугасный засадила. Орудие всмятку, расчёт весь лежит. Кто убит, кто ранен. Мне повезло, один осколок всего попал. Правда, большой. Ступня на сухожильях болталась. Надо было в госпиталь. Там, может, ногу мою и отрятовали бы. Но какой там, в бою, госпиталь? Положили меня под ракитку, в каком-то овраге. Час лежу, другой, третий. Раненые, кто рядом лежал, умирать стали. Все тяжёлые. Подошёл фельдшер, старичок батальонный. Ещё в империалистическую воевал в той же должности. Помрёшь, говорит, и ты, парень. Давай я сам тебе, мол, операцию сделаю. А мне уже так хреново, что думал я недолго. Кивнул и говорю: режь, Иван Михалыч. А голоса своего уже не слышу, поплыло передо мной всё.

– Рано или поздно, кончится, – не отпускал свою думу Евстрат.

И Кондратий Герасимович, и Фёдор видели его мысли. Младшие братья Евстрата, Николай и Сергей, воевали на севере, в Карелии. Евстрат часто получал от братьев письма. Но о том, что случилось с родителями и младшей сестрой, Евстрат писать им не осмеливался. Опасался: получат такое страшное известие, озвереют, мстить кинутся, в самое пекло полезут. Страшно Евстрату было сиротой остаться. Жена и дети его тоже в риге сгорели.

– Мужики вернутся…

Трофим уже спал, укрытый их шинелями.

– Мальчонку-то ты, Кондрат, как, насовсем взял? Или оприютил на время? – спросил Фёдор, поглядывая на спящего Трофима.

– Насовсем. Если приживётся. Диковатый. Боюсь, потяжеле станет, сбежит. Мамку с батькой мечтает найти.

– А кто они у него?

– Да вроде военные. А там, кто его знает. Запрос пошлю. Может, кто и отыщется. Без родного жить тяжело. В сиротах. Помнишь, как дед Андрей говорил? За лихого дядьку – хоть матку отдай, а всё не родня.

– Это точно…

Постреливали уголья в умирающем костре, остывала уха в ведре. В густой темени Лушкина вира шумела у берега вода, скрипели утонувшие по колено стрелы кугушника. Рыба всплёскивала на самой серёдке заводи. Тяжело плёхала, крупная.

– А что, ребяты, – сказал весело Кондратий Герасимович, – неужто не дохлебаем до дна?

– Не думаю, что так ослабели, – в тон ему ответил Евстрат.

– Тогда ещё по стопочке… – Кондратий Герасимович разлил по кружкам последний спирт и на глазок разбавил ключевой водой из алюминиевого жбана. Однако свою долю махнул так, не портя градуса. – Ну, за то, чтобы через год на Храмовом бугре и в Заречье ребятишки в мячик играли!

Выпили. Крякнули. Застучали ложками. Хорошая получилась уха. Но Кондратий Герасимович радовался большему: мужики на пепелище пришли, стариков и родню помянули, в Лушкин вир с бреднем хозяевами полезли…

– А ты, значит, Кондрат, гвардейской ротой командовал, – отдуваясь от горячего хлёбова, сказал Фёдор.

– И гвардейской, и штрафной, – кивнул Кондратий Герасимович. – И взводным по первости пришлось, и даже рядовым бойцом.

– Как? И в штрафную попал?

– И в штрафную.

– Говорят, туда если попал, то всё, пиши домой прощальное письмо. Смертники. Как же тебя туда угораздило, Кондрат?

– Как-нибудь расскажу. Дело-то, ёктыть, невесёлое. Хотя и воевал я в штрафной роте не солдатом-штрафником, а офицером, командиром взвода. Тройной оклад.

– В бой-то вместе со всеми шёл?

– А как же. Но вначале их поднять надо. Штрафных, главное, поднять. А там – пошли. Штрафная рота – не тюрьма. Эх, какие хорошие ребята у меня там были!

В темноте просвистели невидимые крылья, и утиная стая с шумом и кряканьем опустилась на воду. Раньше здесь, на виру, утки не селились. Теперь место купания и полоскания белья, мир забав деревенской ребятни и стариков, стало укромным местом утиных гнездовий, какими бывают разве что дальние лесные болота. Мужикам хотелось поговорить, сразу обо всём. Но все разговоры рано или поздно сходились на одной теме.

– Всё же обидно, что Германию курочить будут без нас.

– Что, Евстрат, жалеешь, что немку попробовать не удалось.

– Жалею. У нас-то они всласть пожировали. Своих наплодили. А наших пожгли, голодом поморили.

– Тут, брат, смотря как глядеть. Наших-то, говорят, полицаи жгли. Немцев тут всего-то шесть человек и было. С пулемётом стояли да офицер с переводчиком. А соломку раскладывали полицейские.

– Видел я, когда по Калининской области шли, детей умерших от голода. Видать, какой-то детский дом. Так и лежали на обочине, в рядок. Как солдаты. Вороны уже глаза расклевали…

– Кто наших убивал да жёг, небось где-нибудь ещё бегают. По лесам да по болотам. Прячутся.

– Под Минском да под Бобруйском их крепко прихватили. Тысячи сдались. Тысячи уничтожены. Несколько армий прекратили своё существование, так в сводках пишут. – Кондратий Герасимович почесал ключицу. – А что я, ребяты, думаю: построить спервоначалу баню. В ней мы с Трохой-Трофимом первую зиму перезимуем. Она нам будет служить и колхозным правлением, и казармой и – по прямому назначению. С печкой и трубой. Хорошую. Не курную.

– А что, можно и так, – тут же согласился Фёдор. – Я петли и всю кузнь обеспечу. Завтра и начну. А ты, председатель, ёлки в лесу присмотри. Пока коняга в руках, дерево и вытащим.

Мысль о бане всем понравилась. Долго обсуждали будущую стройку. Где баню поставить. Как рубить. На что ставить. Чем крыть и чем конопатить. И все их мысли не имели никакой преграды и сомнения. Только Кондратий Герасимович вдруг сказал Фёдору:

– А что это ты меня председателем назвал? Я с лета сорок первого с себя полномочия снял.

– Считай, что мы тебя сегодня на новый срок избрали, – отозвался Фёдор. – Ты, Евстрат, не против того, чтобы Кондрата Герасимовича Нелюбина снова избрать в председатели колхоза?

– Нет, я только «за».

– Ну вот, считай и порешили. А ты, Кондрат, оформи всё протоколом. Мы подпишем. Протокол Марья отвезёт в район. Пускай там начальство решает. А мы, считай, своё слово сказали.

Утиная стая вернулась с лугов, с вечерней кормёжки, и начала устраиваться на ночлег. Возились птицы недолго. Вскоре утихли, смолкло кряканье и плеск воды. Только выпь где-то ниже по течению, у переезда, стонала, беспокоила тех, кто не смыкал глаз в эту непростую ночь.

– Кондрат, неужто и правда Нелюбичи наши оживут? – вздохнул кто-то из мужиков, видно, уже сквозь сон, задавая этот вопрос не столько Кондратию Герасимовичу, сколько себе.

Неужто и правда такое возможно? Вот лежат они сейчас, трое калеченных войной, усталых нелюбинских мужиков, разделивших одну, общую тяжесть солдатского тягла, потерявших в одночасье свои семьи и свои надежды хоть на какое-то человеческое счастье, и слушают родную тишину. Родина будто наклонилась над ними и положила на их морщины и рубцы ран свои ладони, и они, те тёплые ладони, как ладони матери, пахли августом и обещали покой и избавление от всего, что дотоле угнетало. Что ж, пусть хотя бы сон этих людей, вернувшихся на родную землю, будет таким, какой они заслужили и о каком не раз мечтали…

Глава восемнадцатая

Всю зиму отряд «Маки де Лор» провёл в Вогезах[23], в местности, оккупированной немецкими войсками ещё летом 1940 года и впоследствии аннексированной Третьим рейхом. Выжить отряду здесь было непросто. Население в основном поддерживало новую власть. Из многих семей мужчины призывных возрастов записались добровольцами в вермахт и СС. Теперь они воевали на Восточном фронте.

Другие, избежав призыва, тайно сочувствовали де Голлю и ненавидели немцев и все их порядки. На них-то и опирался отряд Армана.

Иван Воронцов числился пулемётчиком в «Маки де Лор». Правда, пулемёта у него не было. Была французская винтовка, найденная им неподалёку, в полуразрушенном доте, оставшемся со времён Великой войны, когда здесь, в окрестностях Вердена, шли самые тяжёлые сражения между французской и прусско-австрийской армиями. Винтовку он отчистил, отремонтировал, и она стала вполне пригодной для настоящего боя.

Сам Арман с шестью бывшими военнопленными перешёл через границу и возглавил отряд уже весной.

И сразу жизнь в партизанской деревне в горах оживилась. В отряде появился радиопередатчик. А однажды, когда в горах сошёл снег, в одну из звёздных ночей они зажгли несколько костров, и в их расположение прилетел с юга самолёт. Он кружил над зоной костров и выбрасывал на парашютах небольшие контейнеры. Контейнеров было много. Их потом собирали всю ночь и весь день.

Самолёт прилетал ещё несколько раз. Всегда ночью. Они жгли костры. Принимали десантные контейнеры. Складывали грузы в укромных местах. Ждали сигнала для решительных действий.

Когда на партизанскую базу принесли последние контейнеры, Арман открыл один из них и извлёк из длинного деревянного ящика пулемёт, запасной ствол к нему, рожковые магазины, цинки с патронами, коробку с принадлежностями. Разложил всё это на камнях у ног партизан и сказал почти торжественно:

– Иван! Посмотри на этот пулемёт. Это Bren – самый лучший лёгкий пулемёт в армиях союзников! Калибр триста три. Его тебе прислал генерал де Голль!

Иван взял подарок генерала де Голля и больше с ним не расставался, пока шли бои – вначале в предгорьях, потом на севере, а потом в Париже и других городах Франции.

Bren сразу напомнил ему верный пулемёт Дегтярёва, с которым он воевал под Вязьмой два с половиной года назад. И вес, и размер нового пулемёта были такими же. Такой же раструб на конце ствола, сошки. Даже патрон был похож на родной винтовочный калибра 7,62. Съёмные магазины по тридцать патронов. Заряжались сверху. Поэтому прицел смещён влево. Две ручки вверху, за магазином, – для переноски. Внизу, пистолетная, как у немецкого МГ, – для стрельбы. Всё это выгодно отличало его от «дегтяря».

Инструкция была на английском языке. Переводила Николь, связная партизанского отряда и его второй номер.

Для начала Иван разобрал пулемёт, разложил все детали на плащ-палатке. Затем тщательно протёр чистой тряпицей. После этого оторвал другую тряпицу, пропитал её ружейным маслом и протёр все детали. На трущиеся нанёс смазки побольше. И собрал пулемёт в той последовательности, которая предписывалась инструкцией.

Несколько раз ложился, прижимал приклад к плечу, прицеливался. Перекидывал Bren вправо, влево. Устраивал сошки среди камней. Менял магазины.

Николь с металлической коробкой всегда находилась рядом. Так он ей приказал.

Партизаны смотрели на их учения, покачивали головами и о чём-то весело переговаривались. Иван понимал: шутят, посмеиваются.

И его, единственного русского, и Николь, единственную девушку в «Маки де Лор», в отряде любили.

Ивана – за его храбрость, за то, что был предан отряду и их общей борьбе, за готовность поделиться с товарищем последним сухарём, и просто за то, что он – русский и что полностью соответствовал их представлениям о русских. Иногда в отряде его называли другим именем – Сталинград. Вначале Иван пытался объяснить своим боевым товарищам, что к Сталинграду он никакого отношения не имеет, что Сталинград на Волге, за тысячу километров от его деревни, и что воевал он совершенно в другом месте и то место называется Вязьмой. Проклятая Вязьма… Он так и говорил им: «Проклятая Вязьма». Но партизаны его не понимали. И он, махнув рукой, улыбался в ответ, соглашаясь с их настроением. Сталинград так Сталинград…

Николь любили за то, что она была для них Николь. Сестрой, дочерью, человеком, который связывал их с прошлым, что они оставили дома, уйдя в горы. Николь была парижанкой. А здесь, в Лотарингии, жила её тётя, младшая сестра матери с семьёй. Иногда Николь их навещала, заодно приносила что-нибудь из продуктов и новости: боши установили контроль на дорогах, посты на въездах в города и деревни, объявили дополнительную мобилизацию среди эльзасцев и лотарингцев, добровольцев записывают в Waffen-SS…

Наблюдая за тем, как Иван ухаживает за «подарком де Голля», как в отряде сразу окрестили пулемёты Bren, Николь как-то заметила ему:

– Ты трогаешь эту штуковину чаще, чем меня…

Иван взял её за руку. Она замерла. Потом пошлёпал по ладони и сказал:

– Зато я знаю, какая ты в бою. А эту штуковину ещё не испытал.

– Ты знаешь меня в бою?! – вспыхнула Николь. – Ты не знаешь меня!

Она говорила правду. Иван знал, что женщины всегда правдивей мужчин в том, о чём она сейчас говорила. Конечно, он не знал её. Для него она, как женщина, была табу. Так в отряде было заведено с самого первого дня. Никаких вольностей.

Николь появилась в отряде зимой после облавы в городе, в том самом небольшом городке в предгорьях, где жила её тётя. Немцы схватили подпольщиков, почти всю группу. Среди арестованных оказались родители Николь. Никакого отношения к подпольной работе они не имели. Просто рядом с домом, где работала подпольная радиостанция, оказался припаркованный автомобиль отца Николь. При обыске в багажнике обнаружили листовку «Сражающейся Франции». Родителей расстреляли вместе с подпольщиками.

Теперь Николь изредка навещала их могилу и искала любую возможность отомстить за них ненавистным бошам[24].

Всякий раз, когда Николь отправлялась в город, Арман строго-настрого приказывал ей ни на шаг не отступать от инструкции, на патрулей смотреть хладнокровно и даже, по необходимости, то есть по обстоятельствам, улыбаться им, а час мести, напоминал он ей, ещё наступит, он будет страшным для бошей, и надо до него дожить.

Час мести наступил очень скоро. Командование, обеспечившее «Маки де Лор» всем необходимым, оружием, медикаментами и продовольствием, потребовало реальных дел.

Через город проходила дорога, ведущая с юга на запад через Арденны в Пикардию, а потом на север – к побережью в Нормандию. Но ней постоянно шли колонны с грузами. Немцы укрепляли оборону со стороны пролива. Они понимали, что рано или поздно союзники русских их атакуют именно здесь, по кратчайшему пути ко всем жизненно важным центрам и опорным пунктам рейха. Новые неудачи и поражения на Восточном фронте ускоряли приближение часа «Д».

Красная армия разбила Манштейна и Клейста на южном участке русского фронта. Её дивизии ворвались в Румынию и вышли в предгорья Карпат, в Полесье продвинулись на запад на двести – четыреста километров. Значительно потеснена группа армий «Север». Снята блокада Ленинграда.

Здесь, на французских пляжах, группа армий «В» под командованием фельдмаршала Роммеля готовилась к удару из-за пролива.

Арман собрал отряд в старом доме, сложенном из плитняка, где располагался штаб и стояла радиостанция, принимавшая все сообщения.

– Наша задача – нарушить коммуникации бошей в их тылу. Сейчас это самое главное для нашего фронта. Затруднить переброску грузов на побережье. Уничтожить как можно больше живой силы и вооружения. Завтра уходим в рейд. Пойдут не все. Слушайте состав группы…

Следующий день прошёл в приготовлениях.

Иван ещё раз разобрал свой пулемёт. Протёр детали, смазал трущиеся узлы. Взвёл затвор и сделал контрольный спуск. Боёк сухо щёлкнул в затворной коробке. Пристрелку Арман не разрешил. Опасно. В предгорьях по дорогам ездили патрули бошей и местной полиции. По этой же причине в отряде была запрещена охота на зверей и птиц для приварка. И Иван промышлял тем, что ставил силки и петли, чтобы хоть как-то разнообразить их партизанский котёл.

Запасные обоймы они уложили в металлический ящик. Его должна была нести Николь. Как второй номер пулемёта. Но, когда вечером выступили, Иван взял ящик сам, бережно отстранив её руку от металлической ручки. Ящик был довольно тяжёлым, не для девичьей руки.

Шли всю ночь. Утром, на рассвете, остановились в буковом лесу.

– Привал тридцать минут, – приказал Арман. – Разрешаю открыть консервы. Одна банка на двоих.

Банка американской тушёнки на двоих – это хороший завтрак. Вот только жаль, что нельзя её подогреть. На костре тушёнка разогревается очень быстро. Пару дырок в крышке и – на угли.

Иван заметил, как Николь или оставляет, или подкладывает ему куски получше, помясистей, а сама выскребает ложкой студень.

– Ты давай рубай как следует, – сказал он ей.

– Рубай? – переспросила она.

– Ну, ешь, ешь, – пояснил он.

– Ты об одном и том же каждый раз говоришь по-разному.

Иван уже неплохо говорил по-французски, даже шутил. Правда, частенько смешивал французские слова с немецкими. Она кое-что говорила по-русски. Переводила то, что пока понять он не мог.

В группу Арман отобрал двадцать пять человек. Столько же остались охранять партизанскую деревню.

Вернулась разведка. Арман долго совещался с разведчиками. Наконец позвал Ивана и сказал:

– День мы вынуждены провести здесь. Ночью подойдём и окопаемся на склоне. Ты, Иван, должен определить позиции для наших пулемётов. Потому что только ты знаешь, как должны работать пулемёты.

Пулемётов было три. Три новеньких Brene. Которые пулемётчики ещё не опробовали. Это конечно же беспокоило Армана. Но нарушить тишину гор значило перевести «Маки де Лор» на тот режим, к которому отряд был ещё не готов.

Арман знал, что в этот день десятки, сотни отрядов Сопротивления, которые принадлежали к разным политическим течениям, оппозиционным и открыто враждебным нынешнему руководству Франции в Виши, начинают энергичные действия. От акций неповиновения и саботажа на промышленных предприятиях до вооружённых нападений на оккупантов и их военные объекты.

– И последнее, – сказал Арман. – Нужно определить позицию для пулемёта прикрытия. На тот случай, если придётся отходить под огнём.

Иван поднёс ладонь к пилотке, коснулся пальцем кончика звездочки и ответил:

– Есть. Разрешите выполнять?

– Николь, ты с ним?

– Да, – ответила девушка.

Металлический ящик с запасными магазинами они взяли с собой.

Проводник шёл впереди. Шли медленно, соблюдая интервал в двадцать шагов. Часто останавливались. Прислушивались. Иногда ложились в траву, слушали дорогу. Поверяли, нет ли преследования.

Дорога на Реймс была совсем рядом. Но здесь выйти к ней было невозможно. Наконец, пройдя ещё километр-полтора, вышли к пологому склону, заросшему кустарником и кипреем.

Обзор был великолепный. Шоссе внизу начиналось метрах в ста и уходило на северо-запад, потом, перед скалистой горой, густо поросшей лиственницами, круто поворачивало вправо, на северо-восток, и через сорок-пятьдесят метров снова отворачивало на северо-запад. Если застопорить колонну на повороте или где-то на зигзаге, а пулемёты расположить последовательно по склону, то бошей можно замолотить за несколько минут. Расстрелять по шесть-семь магазинов и уйти. Чтобы уничтожить среднюю колонну, этого достаточно.

В лесу, когда шли, ветра не чувствовалось. А здесь ветер протягивало по горной впадине вдоль дороги. Если бросить дымовую шашку слева, дым потянет вдоль склона, и снизу их отход будет незаметен. Только нельзя стрелять на ходу, чтобы нельзя было понять, в каком направлении мы отходим, прикидывал Иван, осматривая местность. Но тогда пулемёт прикрытия не должен стоять на левом фланге.

Они обследовали окрестности будущей позиции для засады. Иван нарисовал схему расположения огневых точек с маршрутом выхода из боя. Когда дело было сделано и можно было возвращаться, Николь сказала ему:

– Давай побудем здесь. Хотя бы до полудня.

– Так нельзя. Арман приказал сразу вернуться.

– Посмотри, как здесь хорошо. Проводник пусть уходит. Отпусти его.

В это время внизу послышался гул моторов. По звуку – не меньше трёх-четырёх машин. Через минуту на шоссе появился первый грузовик. За ним второй, третий. Четвёртый немного отставал. Кузова их были затянуты брезентом. По тому, как они натужно преодолевали открытый участок дороги до поворота, можно было понять, что там был подъём.

– Вот это хорошо, – сказал Иван, внимательно следя за колонной. – Машины здесь идут медленно.

Николь выслушала его и пнула ногой ящик с патронами. Девушка злилась. Надо было что-то делать.

– Николь, – сказал он, проводил за дальний поворот последний грузовик, – ты очень красивая девушка. Когда мы отомстим бошам за твоих родителей и за моего отца, мы сделаем всё, что ты захочешь.

– Правда?

– Вот те крест! – И Иван перекрестился.

– Смотри, ты поклялся! – Николь погрозила ему пальцем.

Он обнял её за плечи, поцеловал в щёку. Щека Николь сразу запылала густым румянцем. Волосы её пахли травой. Волосы девушек из Подлесного пахли так же…

Пока Николь приходила в себя, Иван взял пулемёт за ручку и, низко припадая к траве и прикрываясь от дороги высокими зарослями кипрея, побежал к соснам.

В соснах пахло разогретой на солнце смолой. В мае здесь было уже по-летнему тепло. Там и тут лежали серые камни, обросшие лишаем. По ним бегали шустрые ящерицы.

– Уходим? – спросил его по-французски проводник.

– Подождём Николь и уходим, – по обыкновению путая французские слова с немецкими и дополняя их жестами, ответил Иван.

К его манере разговаривать в отряде уже привыкли и хорошо понимали.

День прошёл в маете, в ожидании, когда солнце уйдёт за горы, обрамлённые хвойным лесом. Кто спал, кто просто притворялся. Впереди был первый настоящий бой отряда «Маки де Лор». Для большинства партизан тоже первый. Никто не знал, с кем они столкнутся уже на рассвете. Что их ждёт? Удача? Поражение? А вдруг колонна окажется слишком большой? С охраной. С крупнокалиберными пулемётами или скорострельным зенитным автоматом. Его они опасались больше всего.

Иван доложил Арману свой план и предупредил:

– Если в колонне будет зенитное сопровождение, её лучше не трогать. Подождать следующую.

– Иван! – засмеялся Арман. – Неужели ты боишься зенитной установки бошей? Мы просто должны в первую очередь уничтожить её вместе с расчётом. Вот и всё! И у бошей больше не будет этой установки!

В сумерках они собрались. Уничтожили все следы днёвки. Проверили оружие и двинулись вслед за проводником, соблюдая дистанцию в двадцать метров.

Через час собрались в сосняке. Арман поставил боевую задачу.

– Место сбора – здесь. Назад пойдём другой дорогой. На запасную базу. Если во время боя или в дороге разойдёмся, на основную базу не возвращаться. Это приказ.

Вначале к дороге ушло боевое охранение. Вскоре вернулось. Всё было тихо.

Когда Арман расставил людей и уже начали окапываться, по дороге прострекотал одиночный мотоцикл. За ним такая же одинокая легковушка. А спустя полчаса прошла большая колонна в тридцать грузовиков.

Иван отбросил землю, углубил окоп на штык. Затем выложил из плитняка бруствер. Камни ему послушно таскала Николь. Закончив с основным окопом, чуть выше, в зарослях ежевики отрыли запасную позицию.

– Иван, – спросила его Николь, когда они закончили работу и начали готовиться ко сну, – спать мы будем в одной постели?

– В одном окопе, – поправил он её.

Она улыбнулась.

Спали не больше часа. Начало светать.

На рассвете к ним пришёл Арман. Лицо у него было расстроенным.

– Посмотри вниз, – сказал Арман и кивнул винтовкой в сторону шоссе.

Иван выглянул из-за камней. Дороги не было видно. Всё пространство между холмами, поросшими хвойным лесом, заполнил густой туман. Ночь словно утрамбовала его, и теперь он даже не двигался.

– Надо ждать, – сказал Иван. – Сейчас подует ветер, и туман уйдёт.

– Остаётся только надеяться.

На рассвете дорога ожила…

Глава девятнадцатая

Сразу несколько бронебойных болванок врезались в башню и лобовую броню длинноствольного T-IV. Не останавливаясь и даже не сбавляя скорости, танк огрызнулся несколькими выстрелами. Но цена этого огня была ничтожной. Никакого вреда ни артиллеристам, ни ротам снаряды, выпущенные из башенного орудия немецкого танка, не нанесли. И уже следующая серия бронебойных трасс остановила T-IV.

Танк загорелся в каких-то пятидесяти-шестидесяти метрах от КП командира Восьмой роты. Воронцов уже приказал приготовить противотанковые гранаты и сам взял из ниши прикрытую сапёрной лопатой тяжёлую РПГ-43[25].

Открылся верхний люк. Но оттуда никто не появился. Пламя, смешанное с маслянисто-чёрным дымом, вырвалось вверх. Горела и моторная часть, куда, видимо, тоже угодил кумулятивный снаряд.

Артиллеристы своё дело сделали и тут же начали обстрел опушки леса осколочными снарядами.

Пулемёты работали без остановок. Автоматчики в ячейках не успевали менять диски. Огонь был доведён до такой интенсивности, что над линией окопов батальона стоял сплошной гул.

Воронцов положил назад в нишу противотанковую гранату, прикрыл сверху сапёрной лопаткой и посмотрел на фланги.

Рота дралась превосходно. Резко и часто, сливаясь в залпы, били винтовки. Торопливо частили ППШ. ДШК ефрейтора Чучина работал то короткими, то длинными очередями. Плотник стрелял прицельно. Природная вологодская скуповатость не позволяла ему как попало расходовать боезапас.

Но немцы наваливались на поляну перед Восьмой ротой такой густой толпой и так стремительно расползались по лугу и по обочинам дороги, что, несмотря на ураганный огонь взводов и фланкирующий огонь соседних рот, вскоре были уже в пятидесяти шагах от линии окопов. Они с двух сторон обтекали горящий T-IV и снова смыкались в сплошной поток.

Воронцов уже видел, как бежавшие впереди выдёргивали из раструбов сапог штоковые гранаты и отвинчивали колпачки.

Он резко повернулся к старшему лейтенанту и закричал:

– Почему не открываете огонь?!

Старший лейтенант положил трубку на рычаг и надел на свою видавшую виды солдатскую пилотку каску, такую же обшарпанную, поцарапанную, с трещиной на боку. Он махнул рукой за бруствер и сказал:

– Сейчас.

Мины рванули серией. Они буквально смели первые ряды прорывающихся, нарушили движение потока, так что он колыхнулся назад. Но из лесу напирали новые и новые волны, поток на мгновение замер, будто в коротком раздумье – куда дальше? – и стал растекаться вширь, захватывать окрестные перелески. Мины с металлическим хрустом взрывались в самой гуще потока. Вой и проклятия поднимались над дорогой и лугом. В траншее и ячейках, в пулемётных окопах позади хода сообщения тоже кричали и проклинали.

Миномётный огонь в несколько минут изменил ситуацию перед фронтом Восьмой гвардейской роты.

Прорыв с ходу немцам не удался. Потери их ужаснули. Послышались свистки фельдфебелей и команды офицеров:

– Zurück! Zurück![26]

– In den Wald! Schnell in den Wald![27]

– Los! Los![28]

Воронцов отщёлкнул пустой диск, пошарил в нише, нашёл полный. Тяжесть его обнадёживала.

В бою он всегда боялся, что вот-вот закончатся патроны. Даже во сне снилось – всё, закончились, конец…

Это был последний диск. Надо заряжать. Сказал Екименкову, указав на пирамиду пустых дисков:

– Заряди. Сейчас придут в себя и снова полезут.

Екименков уже сидел на корточках на дне окопа и торопливо набивал опустевшие диски, загребая золотистые зёрна патронов прямо из цинка. Ему помогал связист Данин.

Немецкая атака его сильно напугала. По тому, как он быстро и ловко набивал патронами диски ротного, можно было понять, что на автомат Воронцова с этой минуты он надеялся больше, чем на телефонный аппарат и всю батальонную связь вместе взятую. Из своей винтовки он сделал всего два выстрела. Она стояла в углу окопа рядом с телефонной коробкой с открытым затвором.

Зазвонил телефон. Кружкин подал Воронцову трубку:

– Комбат, – коротко сказал он.

– Восьмой, ну что там у тебя?

– Да вроде удержался, товарищ Первый.

– Удержался… Ты, Сашка, геройски удержался! – засмеялся на том конце провода капитан Солодовников. – Хоть и поработал на тебя весь батальон и всё усиление, но посмотри, сколько ты перед своей траншеей фрицев навалял! Картина Верещагина! Посмотри, посмотри! У тебя там вид получше, чем с моего эн-пэ!

– Спасибо за поддержку, Андрей Ильич. Я думал, всё, гранатами забросают. Миномётчики молодцы.

– Все молодцы! Все! – радостно рокотал капитан Солодовников. – Какие потери?

– Трое раненых. Всё.

– Тяжёлые?

– Нет. Лёгкие. От эвакуации отказались.

В трубке шуршало. Воронцов знал, что со связью всё в порядке. Просто комбат молчит. Пауза длилась недолго:

– Ты понял, Воронцов, какая война пошла? Это тебе не сено-солома. Как мы их молотим, гвардии старший лейтенант! Буду писать ходатайство на присвоение тебе очередного воинского звания капитан! Что с боеприпасами?

– Пополняем из ротных запасов. Хватает.

– Хорошо. Кавалеристы подошли. Хоть к шапочному разбору, но с ними теперь будет поспокойней. Я приказал им окапываться позади вас вторым эшелоном. У них много трофейных пулемётов. Патронов только маловато.

– Пусть приходят, собирают. Тут теперь патронов много.

– Ладно, пришлю. Командир эскадрона рядом стоит. Сказал, сейчас пулемётчики придут.

– Пусть поторопятся. Пока немцы не пришли в себя.

– Думаешь, снова попрут?

– Думаю, да. Перегруппируются и – опять такой же толпой. Разведчики лейтенанта Васинцева привели троих пленных. У всех троих в петлицах руны СС. Один офицер.

– Молодец Васинцев! Делает своё дело. Ты допросил их?

– Допросил.

– Что говорят?

– Говорят, что они из дивизии СС. Что штаб дивизии тоже здесь, в лесу, в окружении. На прорыв шёл вместе с ними, в середине колонны. Говорят, что их здесь около двух тысяч из дивизии и около тысячи из других частей и подразделений. Артиллеристы без орудий, лётчики без самолётов, танкисты без танков и две роты из бригады Каминского. Есть ещё несколько спецподразделений численностью от взвода до роты.

– Бумаги… Об архиве спросил?

– Спросил. Офицер сказал, что какой-то груз сопровождают люди из абвера. Они к своим машинам никого не подпускают. Груз особой секретности. Ничего более конкретного об этом не знает.

– Что говорят о штабе дивизии? О генерале?

– Генерал идёт вместе со штабом. Он ранен. Всю документацию штабные везут с собой. Так что у абверовцев какой-то другой архив.

– Ладно, веди их ко мне. Сообщаю тебе следующее: группа старшины Турчина вышла на связь, у них всё в порядке, идут вдоль дороги параллельно колонне, у немцев паника и большие потери, каминцы разбегаются по лесу. Вот такое дополнение к картине Верещагина, Воронцов. Боюсь, как бы нам потом не вменили после того, как тут закончим, лес зачищать.

– Смерш без нас справится.

– Если бы так…

Глава двадцатая

Во всех колхозах, в ближних и дальних деревнях и сёлах, на полях, где совсем недавно были запаханы окопы и солдатские могилы, дожинали последний хлеб. Радуясь добрым вестям с фронта, праздновали Спожинки. Этот старый деревенский праздник отмечали как Успеньев день или Третий Спас.

Кондратий Герасимович добился-таки своего. Побывал у первого секретаря райкома партии. Райком был уже в курсе дел: в Нелюбичах состоялось колхозное собрание, на котором принято такое-то и такое-то решение и председателем артели единогласно избран житель села Нелюбичи фронтовик и орденоносец Нелюбин Кондратий Герасимович.

– Знаем мы ваши фронтовые заслуги, товарищ Нелюбин, – говорил ему первый секретарь в своём кабинете с портретами Ленина и Сталина на стенах и массивным сейфом в углу. – Но тут, видите ли, дело особенное…

Какое-то время Кондратий Герасимович слушал первого секретаря заинтересованно и внимательно. Но чуть погодя заскучал. Напомнил он ему младшего политрука Каца Семёна Моисеевича. Тот тоже поговорить любил, особенно перед боем – говорил много, а вот когда до дела доходило, то приходилось его искать в дальних окопах, куда ни мины не долетали, ни снаряды прямой наводки. От скуки Кондратий Герасимович принялся рассматривать сейф. Такого громадного сейфа здесь раньше не было. Должно быть, трофейный, подумал он, из Европы приехал.

– Вы мне вот что скажите, товарищ первый секретарь, – наконец влез в партийную речь Кондратий Герасимович, – в мэтээсе нам трактора на пахоту и сев дадут или передовиков в первую очередь будут обслуживать?

– Хм… Хм… – дёрнул плечами первый секретарь. – Конечно, дадим. Пахотное поле ваше сапёры полностью разминировали. Очистили, так сказать, от смертоносного груза. Мне на днях доложили. Так что скоро перегоним туда технику и начнём. Клин у вас небольшой. Два-три дня – и засеем. С зерном вопрос решён. Видите, не так уж всё и плохо! Не бросим мы ваш колхоз в беде, Кондратий Герасимович, славный вы наш фронтовик! Не бросим. Внушите это людям и всем от меня передайте коммунистический, колхозный привет!

– Да вроде и правда, всё хорошо. И привет тоже. Только надо бы все работы по яровым до Семёна дня закончить. Позже рожь уже не сеют. Так у нас старики говорили.

– Как же они говорили? – усмехнулся первый секретарь.

– А так и говорили, что после Семёна дня – севалка с плеч!

– Ничего, пока погода стоит…

– Старики говорили: после Успеньева Спаса сеять грешно.

– Грешно… Отчего ж грешно?

– А оттого, что не вырастет. Только семена сгноим.

– Вы не член партии? – вдруг поинтересовался первый секретарь.

– Нет. Я в анкете всё про себя описал.

– Видел, видел. А почему в партию не вступили? Всё-таки офицер, командовали ротой. И не простой, а гвардейской.

– Да как-то и не знаю… До войны, может, слыхали, по женской части проштрафился. А на фронте некогда было. Всё бои да бои.

– Ладно, Кондратий Герасимович, будем считать, что разговор у нас состоялся конструктивный, заинтересованный, что согласие и понимание достигнуто полное. Человек вы, я вижу, настойчивый, трудностей не боитесь. Поможем. Через два дня трактора к вам придут. Принимайте. Уступаю вашему упорству.

– Вот и хорошо. С таким усилением нам всё нипочём. А касательно сапёров, товарищ первый секретарь, то поля они, правда, расчистили, а вот луга ещё в минах. И луга, и лес.

– Решим, решим и этот вопрос. – И первый секретарь что-то коротко чиркнул в перекидном календаре.

Спустя два дня по Дремотихе уже ползали трактора. И Кондратий Герасимович, стоя рядом с Трофимом на бугре блиндажа, с азартом следил за тем, как из-под плугов легко, без натуги льётся чёрный отвал свежей, гýляной-перегýляной земли, как пылят, подпрыгивая, бороны и как за ними ходят, важно, по-хозяйски широко ступая, чёрные лоснящиеся грачи. И был он в те минуты похож на цыгана, который с жадной улыбкой смотрел на жеребца, купленного совсем задёшево, можно сказать, даром.

Быстро, и правда что в несколько дней, закончили с озимым севом и зачали пахать под пар. На тракторах и на плугах сидели девчата. Командовала бригадой Клавдия Семёновна. Её трактор прошёл первую борозду. Она сама проверяла и глубину вспашки, и следила за работой сеялок. Инженер и агроном в едином лице.

В последний день снова собрались в Нелюбичах мужики. Сварили эмтээсовской бригаде ведро ухи. А Фёдор, глядя на трактористок, пошутил:

– Вот, девчат, жизнь какая пошла. Вы – мужицкую работу делаете, пашете да сеете, тракторами управляете и прочими механизмами, а мы, мужики, кашеварим вам.

– Вы уж не обессудьте, милыи, – суетился Кондратий Герасимович, особенно поглядывая на Клавдию Семёновну, то и дело заботливо подливая в её котелок окунёвую гущу. – Будет время, когда мы вас не рыбой, а хорошим мясом кормить будем. Женихов вот своих оженю, будут в колхозе доярки и свинарки. Приедет бригада из мэтээса, а мы для неё – бычка забьём, поросёночка зарежем. А то и мои женихи худоватые. Да и вы, милыи, не больно-то гладкие.

Кондратий Герасимович балагурил с трактористками, не жалея слов и похвал. Настроение у него было хорошее. Дело сделано. Озимый клин засеян и теперь надо было ждать всходов. Зябь тоже запахана.

– А мы завтра начнём зимовье строить, – сказал Кондратий Герасимович. – Только вот лес ещё не перевезли.

– Где ж он у вас? – спросила Клавдия Семёновна.

Она уже порядком раскраснелась от наваристой нелюбинской ухи и лестных слов председателя. Так что спрашивала, как сразу смекнул Кондратий Герасимович, не без умысла.

– На вырубке. Километра полтора отсюда. Там лежит. Хлыстами. Ещё даже и не разобрали.

– Дорога туда есть?

– Есть дорога, Клавдия Семёновна. Как ей не быть, если мы туда всегда за деловым лесом ездили. Старый большак. Сухой. Проезжий вполне. Мины сняты. Сам сымал. Только мимо дороги – ни-ни…

– Ну, тогда поехали. А то завтра утром нам на месте надо быть. В другой колхоз переезжаем.

На следующий день они уже сидели на углах и рубили баню. Предбанник развели на три шага в ширину, так что получалась уже не баня, а небольшой пятистенок, в котором надо было прорезать не меньше трёх окон.

Трофим тоже взялся за топор. Сидел на бревне, тяпал, гнал щепку, стараясь, чтобы она выходила такая же длинная и тонкая, как у нелюбинских мужиков.

Сруб и стропила подняли за неделю. Марья Сидоровна привезла щепы со щеподралки и воз досок. В предбаннике набрали пол. Мойницу замостили осиновыми плашками. Печь пришлось выкладывать на две половины. Расчистили усадьбу Кондратия Герасимовича и, накатав с поля валунов и залив их глиной, поставили баньку среди одичавших яблонь и слив.

Фёдор, довольный и работой, и всем, с чем они в эти дни справились, сказал:

– Не баня, мужики, а прямо часовня!

А Кондратий Герасимович на слова кузнеца сказал своё:

– Теперь так и будет – всё, что ни сделаем, в память о них. – И кивнул в сторону кладбища.

Хлысты, которые остались от стройки, распилили по нужному размеру, пролысили, чтобы не заводился червяк, и сложили ровным штабелем под липой. На первый дом, как прикинул Кондратий Герасимович, леса должно было хватить. Зимой нарежем ещё, довольный сделанным, решил он, а весной надо будет Клавдии Семёновне ушицу погуще заварить…

За последние дни председатель похудел ещё сильнее, почернел от загара и ветра. Но рубцы на его теле чесаться перестали. А после Семёна дня, когда пожелтели липы и зашумела на стёжках листва, пришло письмо от Воронцова. Когда почтальонка, давно уже позабывшая дорогу в Нелюбичи, забрела к ним через переезд, разувшись и намочив подол юбки, Кондратий Герасимович не выдержал и крикнул издали:

– Здравствуй, Надя! Что, письмо принесла?

– Треугольник. Полевая почта. Видать, с фронта, – ответила Надя. – Кто ж тебе, Кондрат, с фронта пишет? Ай фельдшерица какая? Там-то, говорят, девки вольные?

– Друг мне пишет, – глянув на обратный адрес, строго сказал Кондратий Герасимович. – Фронтовой товарищ. Брат, можно сказать. А сестёр наших, которые на фронте, ты, Надя, по пустому случаю не срами. Они нас, безногих да безруких, из-под пуль на себе выносили.

Кондратий Герасимович тут же распечатал письмо, прочитал его и раз, и другой, но сгоряча не понял ни строчки. Но одно вошло в его разум, что письмо хорошее, никакой плохой вести оно не несло. Он отложил его и кинулся угощать Надю варёной картошкой и солёными огурцами. Огурцами его обеспечила красниковская сестра Агриппина Михайловна. Насолил целую бочку. Бочку раздобыл в райцентре, в заготконторе. Везде нашлись старые знакомые и доброхоты.

Пока Кондратий Герасимович угощал почтальонку Надю, Трофим разглядывал письмо и штемпели. Надя кивнула:

– Мальчонка-то, дядя Кондрат, читать не умеет.

И его как в сердце кольнуло: как же он не подумал, как же он забыл о том, что парня учить надо?

– Завтра в школу повезу, – сказал он. – Слышь, Троха-Трофим, завтра мы с тобой в Гуличи поедем. В школу. Хочешь учиться?

Мальчик радостно улыбнулся, как будто только того и ждал:

– Хочу, дядя Кондрат! – И неожиданно, движимый каким-то порывом благодарности и счастья, какого, может, и сам от себя не ожидал, кинулся к нему и крепко, насколько хватало мальчишеских сил и цепкости, обнял.

Кондратий Герасимович почувствовал, как перехватило разом горло и табачный дым полез в глаза, смешался со слезами. Отвернулся, закашлялся…

Назавтра он пораньше запряг кобылу, бросил в повозку охапку сена и отвёз Трофима в Гуличи.

Марья Сидоровна собиралась в райцентр на совещание.

– А меня что-то не вызывают, – посетовал Кондратий Герасимович. – Я, видать, у них пока во втором эшелоне числюсь.

– И радуйся. Меньше спрашивать будут, – подсказала ему Марья Сидоровна.

– Да я спроса не боюсь. А вот вопросы у меня поднакопились.

– Тогда поехали.

В тот день на железнодорожную станцию пригнали вагон с лошадьми. Пришёл он не с востока, как это было прежде, а с запада, со Смоленска. Это были выбракованные армейскими ветеринарными службами кони, присланные по разнарядке, как пояснил первый секретарь райкома партии, на подъём разрушенного народного хозяйства в районы, бывшие в оккупации.

Выделили пару коней и для Нелюбичей. Осматривая нежданный подарок и радуясь тому, что не зря поехал с Марьей Сидоровной на совещание, он увидел человека в шинельном полупальто, который пристально смотрел на него. Да это ж никак спаситель мой Пётр Фёдорович, догадался Нелюбин, узнавая и осанку старика, и его внимательный взгляд. Тот тоже уже шёл навстречу, взмахивал рукой и окликал его по имени.

Глава двадцать первая

Головную машину остановили ручными гранатами. Арман, этот отчаянный храбрец и фанатичный голлист Арман, сам с небольшой группой спустился вниз, к повороту, и, когда колонна в пятнадцать грузовиков заполнила отрезок шоссе напротив засады, бросил под колёса грузовика противотанковую гранату. Гранаты полетели во вторую и третью машины.

Это было сигналом к началу общей атаки.

– Стреляй, Иван! Стреляй! – тормошила Ивана Николь.

Она встала на колени и, как орлица, смотрела вниз, где грудились у обочин машины, вспыхивали взрывы и метались люди. Это были боши. Николь хотела видеть, как они умирают.

– Ложись! – крикнул ей Иван.

Он ещё с вечера выставил прицел. Прицел на Brene был в ярдах, а не в метрах. Стрелять надо было по кабине. Там сидел водитель и охрана. Но если грузовики перевозили живую силу, то именно под тентами находились их цели.

Иван поймал в прицел кабину одной из машин и нажал на спуск. Короткая очередь – и пулемёт замолчал.

– Стреляй! Почему не стреляешь?! – зло кричала Николь.

Иван отщёлкнул магазин, отвёл затвор. Патрон замяло в патроннике. Он вытащил нож, подцепил согнутый патрон и выбросил его из патронника.

– Давай новую обойму! Быстро!

Николь держала ящик с патронами открытым. Быстро вставила в гнездо над затвором новую обойму. Иван передёрнул ручку. Прицелился. И – снова короткая очередь, после которой пулемёт замолчал.

– Он заминает патрон! Быстро давай первую обойму!

Иван выковырнул замятый патрон. Николь вставила первый магазин. Иван прижал приклад к плечу. Вниз пошла ровная короткая очередь в пять патронов.

– Порядок! Порядок, Николь! Пош-шла-а!

Теперь Bren работал, как швейцарские часы. Когда обойма закончилась, Иван приказал:

– Ставь вторую!

Пулемёт работал безотказно.

– Убери из каждой обоймы по три патрона! Быстро, Николь! И дозаряди ими первую обойму! Запомни! Двадцать семь! Не больше!

Вначале он подумал, что, возможно, утыкание патрона произошло из-за неисправности или деформации коробки обоймы. Мало ли что могло произойти при падении контейнера на камни. Но потом понял – слишком тугая пружина в магазинах, и первые патроны входят, видимо, под критическим углом.

И как это пришло ему в голову?

Третья обойма шла как по маслу. И все остальные.

Bren ему нравился. Темп стрельбы, как сразу определил Иван, почти такой же, как и у «дегтяря». Но отдача значительно мягче. Удобнее удерживать в прицеле нужный объект. Чтобы не перегревался ствол, очереди решил делать покороче.

Колонна остановилась. Машины сгрудились. Некоторые катились назад, затем заваливались в кювет или наезжали на машину, ехавшую следом.

Иван обстреливал короткими очередями уже третий грузовик. Из некоторых выскакивали люди в зелёных мундирах. Боши! Он брал их на мушку и посылал очередь за очередью.

Вскоре к ним прибежал Арман.

– Иван! Пулемёты не работают!

Только теперь Иван понял, что огонь со склона ведёт только его Bren.

– Пусть выкинут первые три патрона! Заряжать по двадцать семь!

– Понял!

Арман исчез.

Вскоре заработали и остальные пулемёты.

Атака длилась минут десять – пятнадцать, не больше. Сквозь грохот выстрелов Иван не сразу услышали свист Армана. Командир подавал команду на прекращение огня.

Вовремя, подумал Иван, поглядывая на перегревшийся ствол.

Николь поменяла обойму и принялась заряжать пустую патронами, которые валялись в ящике россыпью.

Партизаны, занимавшие окопы внизу, короткими перебежками приближались к дороге. Их вёл Арман.

Победители должны были собрать трофеи.

Но Иван знал и другое. Обычно все неприятности происходят именно в этот момент. Победителю кажется, что враг повержен, хочется насладиться минутой славы. Осторожность отступает на второй план.

Не ошибся он и в этот раз.

Небольшая бронемашина с открытым верхом и пулемётом на турели мчалась по ближней обочине, стараясь протиснуться вперёд, в голову колонны. За нею бежало около десятка солдат. Немцы то и дело припадали на колено и стреляли вдоль дороги. Они атаковали группу Армана, которая, собрав оружие, не успела уйти. Теперь партизаны пытались укрыться в кустарнике и за придорожными камнями.

Пулемётчики тоже оставили свои позиции на склоне горы и кинулись собирать трофеи, поэтому, когда бронемашина с пулемётом выскочила из-за поворота, по ней открыли огонь лишь несколько стрелков и Bren русского пулемётчика.

Иван попеременно брал в прицел то моторную часть и кабину бронемашины, то пулемётчика и посылал вниз короткие очереди. Немецкий пулемётчик быстро оценил обстоятельства и понял, что главная опасность для него исходит сверху, с горы, из зарослей кустарника, где время от времени вспыхивало и трепетало несколько секунд пламя пулемёта. Немец резко развернул свой МГ и дал длинную очередь вверх.

Началась дуэль.

Иван понял, что, если бронемашина сделает остановку, которая позволит вражескому пулемётчику стрелять прицельно, им с Николь придётся туго. Главное, чтобы она не выскакивала из-за камней.

– Пригнись! Не высовывайся! – И он с силой придавил Николь на дно окопа.

Бронемашина по-прежнему продолжала пробираться в голову колонны, где за разбитыми грузовиками засели партизаны, среди которых был и командир «Маки де Лор».

Немецкие пехотинцы, сопровождавшие бронемашину, вынуждены были залечь на обочине и укрыться за транспортами, чтобы не попасть под пулемётные очереди и винтовочный огонь партизан, засевших на склоне горы.

Когда бронемашина вплотную подобралась к группе Армана, в неё полетели гранты. Пулемётчик ответил длинной очередью. И в это время Иван, воспользовавшись тем, что цель на мгновение остановилась, смёл пулемётчика с бронеплощадки длинной прицельной очередью.

Пехотинцы начали откатываться назад короткими перебежками.

Иван поменял обойму. Взял в прицел крайнего. Вот он сделал два выстрела, вскочил на ноги и бросился в сторону грузовика с распахнутой дверцей кабины. Короткая очередь – и немец, будто споткнувшись, нырнул головой под колесо. Винтовка выпала из его рук.

Попал.

Теперь вон того, который залёг в кювете и лихорадочно осматривает в бинокль склон. Видимо, пытается обнаружить его, Ивана. Иван не стрелял. Надо ждать, решил он. Рано или поздно немец вынужден будет совершить тот же приём, что и его предшественник. Немец убрал бинокль и, оглянувшись в хвост колонны, вскочил, пригнул голову и сделал несколько шагов в направлении той же машины, под которой в тёмной луже лежал его товарищ.

Короткая, в три патрона, очередь! Немец рухнул в кювет.

Попал.

Теперь очередь боша, который ведёт огонь из другого кювета. Он виден хорошо. Огонь ведёт по группе Армана и совершенно не подозревает, что его заметили сверху…

Глава двадцать вторая

В тот день почтальон принёс в дом фрау Бальк тревожную новость – на Западном фронте, в Нормандии, высадился крупный десант англичан, американцев, канадцев и их союзников, а на Восточном, в Белоруссии и в Прибалтике русские крупными силами атаковали германские войска. Под ударом оказалась группа армий «Центр» и часть сил групп армий «Север» и «Северная Украина». Немецкие газеты писали об этом сдержанно, в основном в оптимистичных тонах обрисовывая ситуацию на фронтах. Но фрау Бальк помнила, что точно так же сообщали и о Сталинграде. Потом оказалось, что к катастрофе всё шло с самого начала.

Там, в Сталинграде, навсегда остался её муж.

Теперь – Белоруссия. Над судьбой сына занесён меч.

Фрау Бальк буквально видела этот меч, поднятый над головой её Норберта. Сын казался совсем беззащитным.

Что будет?

Оставалось ждать. Сжать всю себя в кулак терпения и ждать.

Шура молча подавала утренний чай и ждала распоряжений на день.

В последнее время фрау Бальк стала бояться одиночества. Мысль о возможном одиночестве порой доводила её до ужаса. Если эта проклятая война заберёт у неё и сына, то пусть и её похоронит под руинами дома во время очередного налёта английских самолётов. Только вот жалко эту девочку. Война отняла у неё семью, родину, свободу. И если она, фрау Бальк, не позаботится о ней, не пожалеет по-матерински, то русская станет ещё несчастней.

– Садись со мной, девочка моя.

Фрау Бальк указала на стул.

– Спасибо, фрау Бальк. Вы очень добры. С вашего позволения я попью чай немного позже.

– Садись, Александра, садись. Раздели со мной в это тревожное время утренний чай. Сегодня тихо. Посидим спокойно. Англичане не прилетят. Теперь у них много забот на побережье.

Впервые она назвала свою работницу полным именем. Порой ей, потерявшей мужа и теперь с тревогой ожидающей вестей от сына, казалось, что только она, эта несчастная русская девочка из бедной подмосковной деревни, понимает её душу, а значит, и разделяет всю глубину её горя и тревоги. Даже самые близкие, в том числе и те, кто так же, как и она, потеряли в России своих мужей, братьев и сыновей, старались скрывать свои искренние чувства, по делу и без дела демонстрировали свою преданность фюреру и великой миссии германской нации на Востоке. Слушать и наблюдать это фрау Бальк было порой невыносимо. За великую миссию она уже заплатила. Жизнью мужа. Может, этого мало? Может, рейху нужна ещё одна жизнь?

С Шурой ей было легче. Девочка чаще молчала. Но те редкие её короткие реплики, которые фрау Бальк слышала в ответ, свидетельствовали о том, что русская понимала происходящее как трагедию. И трагедию своей семьи, и трагедию своих родных и близких, и трагедию её, фрау Бальк. Иногда русская молилась. Фрау Бальк вслушивалась в её шёпот в темноте. Ей казалось, что она понимает, о ком русская девочка просит Бога, за кого хочет заступиться. И ей хотелось стать на колени рядом с ней и произносить те же слова, по-русски, просто повторять за ней. Останавливало её только одно: фрау Бальк знала, что молитва девочки быстрее дойдёт до того, к кому она была обращена, девочка чиста, невинна. Такой молитве лучше не мешать.

– Мне сегодня приснился сон, – сказала Шура и взглянула на фрау Бальк.

Шура посмотрела на свою хозяйку пристально, чего никогда прежде не позволяла. Но этот пристальный взгляд служанки в глаза своей хозяйки не был ни дерзостью, ни вызовом. Обе это понимали.

– Какой же тебе был сон, Александра?

Фрау Бальк поставила на блюдце фарфоровую кружку и ответила таким же пристальным взглядом.

– Странный, фрау Бальк. Почти никаких видений. Только голоса.

– Голоса?

– Да.

– Они произносили какие-то слова?

– Да.

– Какие же?

– Я не могла понять. Нельзя было даже понять, на каком языке они говорили. Но я всё поняла.

– Что же? Что ты поняла, девочка моя?

– Я поняла, что сегодня их не убьют.

С минуту они молчали.

Фрау Бальк всё поняла. Но этого было мало и она спросила:

– Кого?

– Моего брата Ивана и вашего сына Норберта.

Руки фрау Бальк задрожали.

– А завтра? А послезавтра?

– Сегодня для них самый трудный день. И они выживут. Вот и всё, что было во сне.

Нет, это было не всё, что Шура поняла из своего странного сна. Сон принёс ей весть и о другом человеке, которого тоже звали Иваном. Что выживет и он. Но о нём сказать своей хозяйке она не могла…

«Чёрная смерть» улетела. Последний удар штурмовики нанесли по уцелевшим танкам и «бюссингам». Досталось и колонне грузовиков. Несколько бомб разорвалось в санитарном обозе и возле грузовиков, охраняемых абверовцами. Разбило одну из машин, вспыхнул пожар. Но его быстро погасили.

– От этих надо держаться подальше, – шепнул Бальку «Кайзер» и поправил свои усы.

Вид у «Кайзера», всегда бравого и всегда знающего, как поступить в следующую минуту, был растерянный. Бальку казалось, что даже усы его ангела-наставника поредели.

После того как за деревьями исчезли советские штурмовики, в хвосте колонны проявились какие-то люди в куртках «древесных лягушек». Они несли в руках канистры. Поравнявшись с грузовиками, от которых не отходили абверовцы, «древесные лягушки» снова исчезли в лесу.

В это время из головы колонны прибежали эсэсовцы и начали строить в шеренгу всех, кто оказался поблизости. В стороне обоза каминцев послышались крики, женский плач и выстрелы.

– Что там?

– То, что бывает всегда, когда уже поздно, как говорят русские, смазывать пятки. Эсэсманы расстреливают мародёров и трусов.

– Русских?

– Да, похоже, кого-то из Русской дивизии. Те пытаются вывезти свои семьи, имущество. В таких обстоятельствах семья и багаж – это камень на шее.

Ефрейтор «Кайзер» вытащил из кармана сухарь. Это был русский сухарь, чёрный, как подошва. Он бережно обдул его со всех сторон, так же бережно переломил пополам и одну часть протянул Бальку.

– Бери, сынок. Похоже, наш фюрер нас сегодня уже не покормит.

Бальк сунул сухарь в рот. Русский сухарь пах табаком папаши «Кайзера», но вкус у него был превосходный. Во рту колючий сухарь вскоре превращался в рыхлый хлеб. Бальк откусывал по крошечному кусочку, и вскоре этот кусочек, неминуемо попадавший на язык, буквально растаивал во рту. Догрызть подарок «Кайзера» Бальк всё же не успел – их тоже толкнули в колонну и погнали вперёд, где дымились разбитые и подожжённые русскими самолётами танки и «бюссинги».

Ударная группа уже атаковала. Это можно было понять по тому, как трещал впереди березняк и как топот сотен и сотен ботинок и сапог вдруг потонул в грохоте пулемётов и ружейной пальбе русских винтовок.

Оставалось только подождать, когда русские ударят из миномётов и утопят в огне очередную попытку бригадефюрера Геттвига прорваться в направлении Августовских лесов.

Сзади надавливали. Бальк и «Кайзер» приготовили карабины, примкнули штыки и побежали за средним танком. Они бежали в группе эсэсовцев, стараясь не отставать от Т-IV, который ломал молодые березки, придавливал ёлочки и вскоре выскочил на просторный луг, на другом конце которого уже виднелись русские окопы.

И сразу, как только стальная коробка T-IV вывалилась из ельника, несколько фосфоресцирующих трасс одна за другой врезались в лобовую броню и в башню танка. Одна из бронебойных болванок разрубила танковую гусеницу и с жутким воем, кувыркаясь, вместе с кусками гусеницы врезалась в толпу эсэсовцев. Послышались вопли и стоны. Вторая болванка, выпущенная русской противотанковой пушкой откуда-то из березняка, скользнула мимо танка и исчезла в густой колонне группы прорыва. Никто не хотел оказаться на её пути.

Слева загорелся «бюссинг». Несколько человек выпрыгнули из него и нырнули в кювет. Крупнокалиберные пули, как камни, грохотали по наклонной броне «гроба», рикошетили, поражая тех, кто в это время оказался рядом.

«Кайзер» бежал впереди, как и подобает ангелу-хранителю, когда опасность исходила с фронта.

Луг быстро заполнялся серо-зелёными мундирами и камуфляжами разных расцветок. Дивизия бригадефюрера Геттвига шла на прорыв. Казалось, что этот поток остановить уже нельзя. Танки горели. Бронетранспортёры тоже стояли, уткнувшись моторами в кювет. Но колонна идущих на прорыв была густой и плотной, движение её с каждым шагом становилось всё стремительней и мощней. Передние ряды вырубали пулемёты обороняющихся русских. Но по упавшим шли, карабкались живые, так что колонна казалась неиссякаемой. Вот уже стали видны русские окопы, которые подковой опоясывали окраину деревни и опушку леса. Ещё двадцать-тридцать шагов – и можно будет пустить в ход гранаты. Гренадеры уже отвинчивали колпачки штоковых М-24, которые удобно бросать с дистанции. И тут в воздухе взвыли мины.

Большими сериями они ложились в голове колонны, постепенно смещаясь к лесу, в самую гущу потока прорывающихся. Каждая мина вырывала из колонны десяток бегущих, каждая серия – сотни. Убитые и раненые лежали повсюду. Живые ещё карабкались через изуродованные тела своих товарищей, расползались по дороге и по лугу.

Несколько минут длилось противостояние миномётов, пулемётов, артиллерии обороняющихся и направленного навстречу им потока атакующих. Огонь первых постоянно нарастал и к какой-то момент достиг наивысшей ярости.

Из окопов стреляли все. Связисты бросили телефонные аппараты и палили из винтовок в серо-зелёную толпу. Командиры взводов и рот взялись за автоматы.

Капитан Солодовников лёг за «максим» со снятым щитком и длинной очередью резал во фланг наступающим. Ему казалось, что каждая его пуля находит цель.

Старшина медицинской службы Веретеницына схватила винтовку бойца, которому только что наложила повязку, расстегнула его подсумок и, упершись коленом в ступеньку окопа, методично, словно занималась своим непосредственным делом, расстреливала обойму за обоймой.

Иванок, на всякий случай переместившись ближе к НП командира роты, выхватывал из накатывающейся на траншею толпы очередную цель и плавно надавливал на спуск. В какой-то момент ему казалось, что рукопашной уже не миновать, что окопы Восьмой роты вот-вот будут затоплены прорывающимися и придётся сгруппироваться в нескольких местах и обороняться сообща, чтобы их не затоптали поодиночке.

Воронцов менял уже третий диск. Наступил такой момент ближнего боя, когда его взводные сами знали, что делать в следующую минуту и как поступить потом, если обстоятельства сложатся так, а не иначе. Грохот и вой стоял в окопах и перед их фронтом. Дымом и смрадом заволакивало землю и небо.

«Кайзер» рванул Балька за рукав, с силой толкнул в кювет.

– Ложись!

Мина в металлическим хряском рванула край дороги, сбила с ног двоих танкистов, которые, выбравшись из горящей машины, бежали теперь в общем потоке. «Кайзера» и Балька осыпало землёй и чем-то влажным и липким. Бальк всё плотнее прижимался к земле. Земля пахла дымом и толовой вонью. Эти запахи заполняли горло и вызывали спазмы, похожие то ли на приступы астмы, то ли на сильные рвотные позывы. Вокруг было столько убитых, а раненые метались по лугу и по опушке леса в таком ужасе, сбивая с ног и затаптывая друг друга, что Бальк уже смирился с тем, что эта неудачная атака на прорыв для него и есть последний бой, который, видимо, совпадёт с последними минутами жизни. Когда-то давно, в детстве, родители его возили в Дрезден, и там, в Галерее старых мастеров в одном из залов с приглушённым освещением, он видел картину, изображающую сцену битвы двух враждующих племён. Картина была огромной, во всю стену, и страшной. То же самое он видел теперь вокруг. Теперь он и сам был участником чудовищной баталии и самым несчастным её персонажем.

В какой-то момент толпы израненных отшатнулись назад, к лесу. Офицеры закричали, подавая запоздалую команду на отход.

Начиналось самое страшное. Теперь бежать нужно было назад, к ельнику, откуда начиналась атака. Бежать быстро, так как русские пулемёты не сбавляли темпа огня, а миномёты начали выкладывать тяжёлые мины по самой опушке, будто пытаясь отсечь отступающих от спасительного леса и покончить с ними на чистине.

Бальк лежал, уткнувшись лицом в землю. «Кайзер», оскалившись и прикусив прокуренный ус, жадно осматривал окрестность. Если сейчас встать и побежать в сторону ельника, куда устремились все, кого пока ещё миновали пули и осколки, а также раненые, кто ещё мог передвигаться, то, два против одного, русские их достанут из пулемётов и винтовок. Теперь они, мгновенно утратившие инициативу, – просто безмозглые мишени. Бегущие цели, которые можно методично расстреливать из всех видов стрелкового оружия и миномётов. Но если доползти по кювету до ближайшего осинника, то от него всего с десяток шагов до леса. «Кайзер», рискуя потерять свой старого образца стальной шлем вместе с головой, приподнялся и всмотрелся в очертания осинника и лесной опушки. Конечно, у этого безумного маневра есть изъяны. К примеру, русские могут иметь в том осиннике нечто вроде боевого охранения или просто окоп с наблюдателями, которые сейчас тоже ведут огонь. Или контролировать прогал между осинником и опушкой. От русских окопов до того места, который «Кайзер» избрал в качестве спасительной соломинки, было всего метров тридцать. Там их могут срезать одной автоматной очередью. Конечно, могут…

– За мной, сынок! – рявкнул «Кайзер» и грубо толкнул под рёбра Балька.

Тот вздрогнул и удивился, что он всё ещё жив. На той картине в Галерее старых мастеров не было мёртвых. Многие всадники на переднем плане были сбиты со своих лошадей. Они лежали в различных красивых позах, зажимали свои раны и умирали. Но ещё не умерли. Никто из них не умер. Но только умирал…

От «Кайзера» пахнуло смесью лука и перегара, как и должно пахнуть дыхание старого солдата. Бальк вскочил с дрожащей земли, подхватил карабин с примкнутым штыком и кинулся за вслед за «папашей». Ему было всё равно, куда бежать, и поэтому он в первые мгновения не отдавал себе отчёта в том, какое они взяли направление, и в чём вообще смысл их броска. Но вскоре впереди замелькали молодые осины, и Бальк понял, что они бегут в сторону русских окопов…

Иванок отстрелял очередную обойму. Теперь он стрелял в спины бегущих. Прицеливался в середину корпуса и нажимал на спуск. Он чувствовал попадание и ликовал. Немцы побежали. Они бегут! Пусть, гады, почувствуют, каково это – бежать от противника, который сильнее тебя, который стреляет тебе в спину и у него много патронов.

Пулемёты продолжали вырубать ряды бегущих. Раненые расползались в разные стороны. Они пытались поскорее укрыться в лесу. Пулемётчики и стрелки их не трогали. Иначе бы все они уже лежали на земле, подобно своим товарищам, которым не повезло больше.

Миномёты перенесли огонь в глубину. Мины рвались не только по опушке, но и в лесу, и над головами бегущих, срубая верхушки старых берёз и осыпая осколками кипящую серо-зелёную лаву.

Наступил момент, когда необходимо было в очередной раз перезарядить винтовку, и Иванок открыл дымящийся затвор, нащупал в кармане обойму. По привычке не выпускать из поля зрения происходящее в секторе огня, он заметил двух немцев, быстро ползущих по кювету справа от просёлка, заваленного телами убитых. Вот они поравнялись с группой придорожных деревьев, изрубленных осколками. Тут же нырнули в подлесок. Исчезли среди листвы и дыма. Их настойчивая попытка спастись и рискованный маршрут, который они выбрали, свидетельствовали о том, что страх не поразил их настолько, насколько им охвачены были толпы бегущих назад, к ельнику, и, пожалуй, им удастся добежать до леса.

Иванок зарядил новую обойму, толкнул затвор вперёд. В кармане оставалось две обоймы. Пятнадцать патронов для хорошего боя – мало. Если в лесу сейчас перегруппируются и снова хлынут на их оборону, недостаток боекомплекта может решить многое.

Он перекинул винтовку правее. Оптику будто заливало грязным молоком. Дым оседал медленно. Но тех двоих, отделившихся от общего потока, загнанного обратно в лес, он всё же разглядел. Пригнувшись к земле, они что есть духу бежали к опушке. Иванок поймал в перекрестье второго. Стрелять всегда надо последнего. Первый не сразу заметит потерю товарища, и этого мгновения хватит, чтобы успеть перезарядить винтовку и взять в прицел и его. Это правило знал каждый снайпер.

Пятнадцать патронов – это слишком мало для нового боя. Пополнить боекомплект вряд ли удастся. Придётся взять мосинскую винтовку. Но этого делать не хотелось. Иванок привык к своей «немке» и не хотел расставаться с нею. Он ждал, что с опушки, куда бежали двое немцев, вот-вот вспыхнут дымки выстрелов, и бегущие упадут в траву. Тогда расходовать патроны ему будет незачем.

Немец, которого он держал в перекрестье прицела, бежал из последних сил. Каска его болталась, ранец подпрыгивал выше головы. Почему опушка не стреляет им навстречу? Там никого нет? А может, их решили взять живыми?

В любом случае всё равно им отсюда не уйти. Пусть немного побегают…

Иванок снял палец со спусковой скобы. Немцы благополучно скрылись за деревьями.

Ну и чёрт с ними, ещё раз успокоил себя Иванок, ещё не совсем понимая, что с ним произошло, почему он не снял эти две верные цели. Хватит. Он и так сегодня стрелял много.

Иванок опустился на дно ячейки. Достал фляжку с водой. Долго пил. Вода была тёплой, но всё же приятной. Свежей воды сейчас найти было негде. Он встал и пошёл по ходу сообщения в сторону НП командира роты. Хотелось увидеть лицо Воронцова, поговорить с ним. Успокоиться.

Там уже толпились незнакомые офицеры с чёрными кантами – артиллеристы. Они смотрели в бинокли через бруствер и поздравляли друг друга с отличной стрельбой.

Воронцов вытирал пилоткой лоб. Лицо его сияло. Он увидел Иванка и обнял его.

– Дали мы им, да, товарищ старший лейтенант?

– Дали, – смеялся Воронцов.

– Совсем как они нам на Угре. Помнишь?

– Помню.

– Как думаешь, они повторят?

– Могут и повторить.

Зазуммерил телефон. Телефонист Данин подал Воронцову трубку:

– Товарищ старший лейтенант, вас – Первый.

Капитан Солодовников не говорил, кричал в трубку:

– Молодец, Воронцов! Какой ты у меня молодец, Воронцов! Какие у тебя потери? Убитые есть?

– Убитых нет. Трое раненых. Один – тяжелый.

– Куда?

– В грудь. Навылет. Веретеницына уже повезла его в тыл.

– Видишь, какая у тебя оборотистая старшина медицинской службы, Воронцов? А ты на неё всё жалуешься.

– Да я не жалуюсь. Не место ей на передовой, в окопах. У меня есть, кем её заменить.

– Ладно, Воронцов, поговорим об этом потом. Слушай меня внимательно. Сейчас подойдёт танковый взвод, четыре «тридцатьчетвёрки». Они станут в засаде. Определи с командиром проходы для них. Если из лесу ещё раз сунутся, задача следующая: вначале вместе с танкистами остановите их, а потом они контратакуют через проходы. Я думаю, что после этого немцы начнут сдаваться. Ну, держись там, Воронцов! Сегодня твой день! Корми людей, раздавай патроны и встречай танкистов. Передай от моего имени благодарность всем! Особую – миномётчикам и пулемётчикам. Пусть готовятся.

На дороге и по всему лугу перед фронтом Восьмой роты стоял стон. Раненые немцы переползали с места на место. Некоторые ползли назад, к лесу. Некоторые судорожно копошились на месте.

– Их бы лучше добить, чтобы не мучились, – сказал один из телефонистов.

– Бери винтовку и добивай, – ответил ему другой. – Добить… Ими теперь бог управляет. Кому – куда…

– Смотри! Смотри! Сюда ползёт!

Один немец полз в сторону ротного НП. Время от времени он поднимал окровавленную руку и что-то кричал.

– Давай, давай, фриц! – кричали ему из ячеек.

Кто-то угрюмо сказал:

– Влепить бы ему свинцовую кокарду в лоб.

Кто-то из молодых засмеялся. Но его тут же одёрнули старики.

Немец всё реже поднимал руку, полз всё медленнее. По всему было видно, что у него агония.

– Не доползёт, – сказал Кружкин.

И тут в траншее закричали:

– Старшина!

– Старшина!

– Эх, голову подставляет!..

– Сумасбродная девка…

Воронцов кинулся к брустверу.

Веретеницына, придерживая санитарную сумку и пригнув голову, бежала по лугу навстречу раненому. Вот добежала, упала на колени, расстегнула сумку. Неужели она начнёт бинтовать его прямо там? Вот безумная.

Воронцов выскочил из окопа и побежал к ней. Вырвал из рук Веретеницыной бинт, взвалил раненого на плечи.

Тем временем Иванок стоял на бруствере и, вскинув винтовку, лихорадочно осматривал в оптику опушку леса и ельник, где догорали немецкие танки и бронетранспортёры.

Раненого приняли на руки телефонисты. Следом в окоп спрыгнула Веретеницына. Воронцов ничего не сказал ей, даже не взглянул в её сторону. Она тоже как ни в чём не бывало принялась обрабатывать рану немца.

– Он хоть живой? – наклонился над ними Кружкин. – А то, может, зря, сестрица, стараешься?

– Живой, – ответила она. – Вот только крови много потерял.

– Много потерял, – хмыкнул ефрейтор Чучин, с неприязнью наблюдая за тем, как старшина Веретеницына ловко бинтует немца. – Ему бы надо последнюю выпустить. Вместе с кишками. Сколько они у нашего народа, крови той, попили… Дак она у него, поди, наполовину-то, наша. Вот и надо её оставить тут, на нашей земле. Краденая…

Пулемётчик прибыл на НП, чтобы посоветоваться с ротным по поводу дальнейших действий. Свой ДШК он уже перетащил на запасную позицию. Но боекомплект почти весь расстрелял.

– Что ж ты, девка, ротного-то под пули подставляешь, – не давал он покоя Веретеницыной.

– А никто ротного не просил выскакивать из окопа, – ответила она, не поднимая головы. – Сама бы, и без него, справилась. А что ж никто из вас не пошёл помочь мне, если вам так ротного жалко. Или, может, меня?

Бойцы примолкли.

Воронцов так ничего ей и не сказал. Когда успокоился, подумал: а может, в чём-то, самом главном, она и права?..

Глава двадцать третья

Два председателя сидели в станционном буфете и закусывали селёдочкой.

– Значит, Кондрат, косить уже начали? – говорил один другому, наливая из зелёной бутылки в гранёный стакан.

– Начали, Пётра, – отозвался другой, щурясь в окно, где мельтешили на перроне люди. – И сенá, скажу я тебе, нынче куда как хорошие! Вот только косить некому. Мало у меня в колхозе народу.

– Сколько ж?

– А сколько… Если с бабами да подростками, то двадцать пять человек.

– Ну, Кондрат, это уже, скажу я тебе, – народ!

Выпили. За то, чтобы покос прошёл без дождей и прочих ненужных в летней крестьянской жизни помех. Заели селёдочкой. Селёдка оказалась жирной, вкусной. Ни один, ни другой давно такой не пробовали. Так и таяла во рту. Буфетчица на закуску наделала им целую гору бутербродов – тонко нарезанный чёрный хлеб внакладку с кусочками серебристой селёдки и колечками лука.

И выпивка, и закуска у них были хорошими.

Хлеб пекли уже здесь, в райцентре. Жизнь потихоньку налаживалась.

– Я, Пётра, этот свой народ, как Моисей, по всей округе собирал.

– Вот и веди его теперь. Через пустыню египетскую…

– Куда ж деваться. Надо вести свой взвод к светлой жизни.

– Ну и как? Кормишь хоть вволю? Народ-то свой?

– Кое-как концы с концами свожу. Скот пойдёт, тогда полегче станет. Молоко, сало. А пока всё – из-под ног…

– Эхе-хе, капустка ты наша, лебеда неминучая…

В Нелюбичах жилось туговато. Пекли свойский хлеб. Была по праздникам и убоинка. Но в основном ели картошку. Да тёртики напополам то с лебедой, то со снытью.

Постепенно отстраивали дома. Ставили хлева и дворовые постройки. Лес государство выделило вольный. По разнарядке из райисполкомовских фондов выделили дизельную электростанцию и пилораму со щеподралкой. Нашлись и моторист, и электрик. Оба, правда, такие же, как и Кондратий Герасимович, увечные фронтовики. Но дело своё, к которому были приставлены его, председателевой, властью, правили исправно и добросовестно.

Нелюбин держал народ в строгости. Без дисциплины в таких обстоятельствах, как и на фронте, порядок не удержишь. Мужики, особенно фронтовики, привыкшие к окопным ста граммам порой теряли берега.

– Тяжело, Пётра, фронт кормить. Войне сколько хлеба надо! Мяса и всяких припасов продовольственных. Чёртова прорва! А нам, опять же, своих надо кормить. Баба, она сама прокормится. А дети… Детей нельзя упустить.

– Вот тут, Кондрат, развилка и начинается…

– Да. Вот и прыгай, председатель, на этой развилке блохой, ужом извивайся… Нелюбичам я нужен такой, а райкому и райисполкому – такой. Одним губы помаслить, а другим – уши. Стало быть, что? Надо быть разным, притворяться, лгать. Но иногда разным быть невозможно, потому что за мною – хлеб. И за тобою – тоже. А хлеб не может, не умеет притворяться. Хлеб либо есть, либо его нет. Что делать?

Пётр Фёдорович задумался. Он-то знал, что делать.

– Вот придут с фронта мужики и спросят за тех, кто в ригу не попал: а что ж ты, Кондрат, наших детей голодом морил?

– Спросят, – кивал Пётр Фёдорович.

Они выпили ещё понемногу. И пошёл у них серьёзный разговор. О том, как незаметно и без убыли для закромов родины зёрнышко в щель замести, да так, чтобы его потом мышка не унесла…

Глава двадцать четвёртая

Отряд уходил. Внизу, на дороге, горели грузовики. Ярче всех полыхала бронемашина.

– Что бы ни случилось, – ещё раз напомнил приказ Арман, – на базе раньше, чем через неделю, не появляться. Это касается всех на случай, если в дороге произойдёт непредвиденное. Кто-то из пулемётчиков должен остаться в заслоне.

Один из пулемётчиков был ранен в ногу. Он опирался на палку. Его Bren нёс второй номер.

– Оставь, командир, меня, – сказал он. – В пути я буду только обузой.

И в это время, отстранив в сторону Николь, вышел из строя Иван.

– В заслоне остаюсь я, – сказал он, смешивая французские слова с русскими, и указал на свой Bren. – Напарник мне не нужен. Николь должна уйти вместе с отрядом. Je reste pas seul avec le general de Gaulle[29].

Иван произнёс последнюю фразу по-французски. После этих слов партизаны начали подходить к нему по одному. Некоторые обнимали Ивана, другие жали руку и что-то торопливо говорили. Пулемётчики отдали по две обоймы. Из общих припасов Ивану оставили несколько банок тушёнки и пачку галет. Арман положил в патронный ящик последние две гранаты.

Первую позицию для заслона он выбрал на северном склоне холма, поросшего соснами. Отряд уходил на север. Через несколько километров партизаны повернут на восток и там будут ждать его в небольшой деревушке в предгорьях Вогез. Если немцы начнут преследование раньше, чем через час, он должен удерживать их здесь, на склоне не меньше часа, а потом отходить на северо-восток, таким образом, отводя преследование от тропы, по которой уйдёт отряд, и от деревни в предгорьях, где несколько дней будет отсиживаться группа Армана, прежде чем начать подъём к партизанской базе.

Пожар внизу не утихал. Грузовики взрывались. Пламя легко перекидывалось с одной пылающей машины на другую. Брезентовые тенты вспыхивали, как стога соломы. Потом огонь охватывал деревянные ящики. Немного погодя ящики взрывались. Иногда слышалась серия частых взрывов.

Время шло. Час, отведённый на ожидание на первой позиции, истекал. Оставалось десять минут, когда внизу, на дороге, в рёве пожара послышались посторонние звуки. Это были мотоциклы. Несколько мотоциклов. Они кружили по обочинам, объезжая горящие грузовики.

Послышались команды на немецком языке.

Немцы… Ну конечно, немцы. Кого здесь можно ожидать? Видимо, поступило сообщение о нападении на колонну. И вот прибыл патруль. Мотоциклисты появились с юга, откуда пришла и колонна.

Но один из мотоциклов, покружив возле пожара, развернулся и помчался на север, к повороту. Немецкий мотоциклист, выполняя приказ своего командира, не знал, что он уже на мушке и что чем ближе он подъезжает к повороту, тем вернее попадает под прицельный огонь. Если пулемётчик всё же решит стрелять.

Патруль выяснил ситуацию и направляет связного за подкреплением в ближайший гарнизон. Вот почему он отправляется на север, а не туда, откуда прибыл. Если его отпустить, то через несколько минут здесь будет рота солдат с пулемётами, и тогда Ивану уже не уйти.

Мотоциклистов двое. Один за рулём, другой в коляске за пулемётом. В прицеле они кажутся безобидными оловянными солдатиками. Но Иван-то хорошо понимал, что в других обстоятельствах от них не уйти, он знал и помнил те обстоятельства. В последнем бою на родине он стрелял именно по мотоциклистам. И мотоциклисты потом избивали его в сенном сарае, видимо, пытаясь убить, и, должно быть, были уверены, что ему конец, когда прекратили бить ногами и топтаться по его телу железом своих подошв. Но он всё же очнулся и понял, что жив.

И вот теперь, за тысячи километров от Вязьмы, в самые трудные мгновения боя, судьба снова посылала ему схватку именно с ними. Всё почти повторялось. Как и тогда, под Вязьмой, у мотоциклистов было преимущество. Но теперь в его пулемёте было больше патронов. Да и позиция у него значительно лучше. За ним оставалась и внезапность.

Мотоцикл приближался. Пулемётчик сидел боком. Он словно что-то чувствовал и беспокойно крутил головой, оглядывал склон горы, начинавшийся сразу за придорожным кюветом.

Иван взял с упреждением. Первая очередь чиркнула по дорожному покрытию, захватила переднее колесо и хлестнула по коляске. Мотоцикл завихлял. Пулемётчик выронил ручку МГ, закреплённого на турели, откинулся назад. Мотоциклист соскочил на дорогу и, хромая, кинулся к дальней обочине. Через минуту оттуда вспыхнул дымок. Мотоциклист конечно же заметил, откуда пришла очередь, и теперь, добравшись до укрытия, открыл ответный огонь из карабина.

Иван подождал очередного выстрела. Пуля шлёпнула по камню и, нудно воя, ушла рикошетом вверх. Прижал приклад к плечу, прицелился. Каска мотоциклиста маячила над бровкой кювета достаточно для того, чтобы не промахнуться с дистанции восьмидесяти метров. Он нажал на спуск. Короткая, в три патрона, очередь. Пулемёт сделал дело и затих. Каска исчезла в кювете и больше не появлялась.

Остальные мотоциклисты тут же спешились и рассредоточились за остовами догоравших грузовиков и в придорожных кюветах. Послышались команды.

Два пулемёта против одного – это, конечно, игра не на равных. Да вдобавок ещё три или четыре карабина. Немцы повели огонь плотно. Иван убрал за камни Bren и лёг ничком на дно окопа. Первый огневой налёт лучше было переждать за укрытием. Летели куски сосновой коры и осколки камней. Иван лежал, укрывшись за камнями от урагана пуль, и думал, что бездействовать, не отвечать долго нельзя, что под прикрытием огня своих пулемётов немцы рано или поздно подойдут к нему и забросают его окоп гранатами, что, скорее всего, они уже приступили к выполнению этого несложного для любого пехотинца маневра.

– Nach oben! Nach oben![30]

– Weiter! Nach oben![31]

– Er ist einer! Nach oben![32]

Значит, начали обкладывать, понял Иван. Он выглянул из-за камней. Один из пулемётных расчётов, первый и второй номера, залегли прямо под сосняком, внизу. Чтобы их достать наверняка, надо было привстать хотя бы на колени и дать прицельную очередь с руки. Стрелять из Brena, как из карабина, сложно. Но конструкция английского пулемёта позволяла это сделать. В обойме оставалось примерно треть патронов, а значит, Bren стал легче. Только стрелять со своей позиции нельзя, она хорошо пристреляна снизу, и ему просто не дадут сделать и одного выстрела.

Иван выполз из окопа и заметил в соснах правее две фигуры, которые быстро перемещались вверх. «Ну вот и nach oben», – подумал он и, прикрываясь зарослями ежевики, протиснулся между камней. Они, словно обелиски, стояли на склоне среди сосен. Тот, что справа, надёжно прикрывал его со стороны сосняка и от возможного огня тех двоих, которые уже приближались к нему. Тот, что слева, в который он сейчас надёжно упёрся плечом, чтобы избежать сильной отдачи во время стрельбы, прикрывал его со стороны дороги. И только пулемётному расчёту он был открыт по пояс. Но немецкий пулемётчик его пока не видел.

Иван прицелился с руки и дал очередь. Потом вторую. Третью. Всё, надо теперь позаботиться о фланге. Немецкий пулемёт молчал. Значит, попал. Но лучше не выглядывать. Да и нет времени.

Справа загремели выстрелы. Одиночные. Стреляли из нескольких карабинов. Странно, подумал Иван, прислушиваясь к винтовочной пальбе, как будто там идёт перестрелка.

Иван вставил новую обойму. Одну из тех, которую ему оставили товарищи. Выглянул из-за обелиска.

В сосняке действительно шла перестрелка. Неужели вернулся кто-то из отряда, мелькнула у него надежда. Арман! Он не мог оставить его одного, без прикрытия. Значит, кого-то прислал.

Иван видел обоих. Немец стоял за сосной в пол-оборота к нему и вёл огонь с колена. Тот, в кого он стрелял, укрывался за грядой валунов, выпиравших из земли, и, умело меняя позицию, появлялся то там, то там.

Стрелять надо было снова с руки. Иван дал очередь. Немец завалился набок. Ну, вот и всё. Теперь – уходить…

– Уходим! – закричал Иван. – Compagnon! Partons![33]

И вдруг он услышал радостный голос Николь:

– Иван! Nons sommes vivants![34]

До вечера они успели пройти около десяти километров. Обошли стороной несколько селений и ферм. Дороги переходили осторожно, по одному.

От тропы, по которой уходила группа Армана, они отклонились сразу. Если отряд смог оторваться от преследования, то заслон должен увести врага за собой. Такова задача и судьба заслона.

Николь знала, почему Арман не оставил в прикрытии раненого Леона Дюшана. Дюшан был из умеренных анархистов. Воевал в Испании за Республику. Был дважды ранен. Полгода провёл в плену. К де Голлю он относился скептически, хотя с Арманом старался не спорить и носил, как и все в «Маки де Лор», берет с лотарингским крестом. Дюшан в совершенстве владел практикой минно-взрывного дела. Мог буквально из ничего сделать бомбу. Мог усилить мощность и поражаемость заряда стандартной мины. Умел обращаться со взрывными устройствами любой конструкции. Наступало время, когда хороший подрывник отряду был нужен больше, чем хороший пулемётчик.

Вот что знала Николь. И когда отряд выступил по северному маршруту, оставив в заслоне Ивана, она возмутилась и упрекнула командира в том, что он, по сути дела, бросил пулемётчика на верную смерть.

– В каждом бою кто-то должен умереть, – ответил ей Арман.

И тут она вспылила, сорвала с плеча одного из партизан, который нёс трофейное оружие, немецкий карабин, подсумок с патронами и побежала по тропе назад.

Останавливать её не стали. И Арман, и остальные знали, что это бесполезно. А время терять было нельзя.

– Если она выживет, из отряда её придётся удалить при первом же случае, – сказал командир.

– А если не выживет? – сказал Леон Дюшан.

Дюшана несли на носилках.

Уже в сумерках они вышли к деревне в предгорьях.

– Николь, я знаю, ты устала и хочешь спать, – сказал Иван девушке.

Она молча кивнула.

– Но нам нельзя останавливаться.

– Почему, Иван?

– Если они идут по нашему следу, то этой ночью нас догонят.

– Ты думаешь, они идут за нами?

– Идут.

Николь села на камень и заплакала.

– Я больше не могу идти, – сказала она сквозь слёзы.

– Надо идти, Николь. Иначе нам не выжить.

Он взял её винтовку, закинул за плечо и пошёл вперёд. Она плелась следом. Спотыкалась, всхлипывала, но шла.

Вскоре стало ясно, что так они далеко не уйдут. И если по их следу идут, то преследователи догонят их в пути. А это будет ещё хуже. Они даже не смогут выбрать более или менее подходящую позицию.

Когда деревня осталась позади, они вышли к долине. Миновали её и вошли в лес. На опушке, на небольшом плато, обнаружили кострище. Угли ещё сияли приглушённым рдяным светом сквозь чёрную пелену золы. Пахло овечьим помётом. От золы исходило почти домашнее тепло.

– Днём здесь были пастухи, – сказал Иван.

Он снял с плеча отяжелевший пулемёт и приставил к дереву.

– Давай заночуем здесь, – сказала она бесцветным голосом.

Иван осмотрел местность. Ночь ещё не утопила окрестности в своих чёрных маслянистых водах, и внизу хорошо просматривался широкий луг, похожий на поле, лес вдали, просёлок, рассекающий открытое пространство наискось. Да, подумал он, позиция – лучше не найти. Особенно для пулемёта. А кострище трогать не надо. За день углей нагорело много. Они теперь будут таять всю ночь и всю ночь отдавать тепло.

Они наломали сосновых веток и устроили между камней ложе.

Иван открыл банку тушёнки и поставил её на угли. Сразу потянуло приятным ароматом.

– Вот бы сюда картошечки, – засмеялся Иван, глядя, как оживилась Николь.

Она вопросительно посмотрела на него. И он, видя, что она не поняла его, принялся объяснять, как они у себя на родине в России пекли в золе картошку и какая она, только что из костра, вкусная. Он рассказывал о картошке, об осенних кострах на деревенских огородах, о своей деревне, об отце и матери, о деде Евсее, о сестре и брате. Он так увлёкся рассказом и говорил так много и так быстро, и почти всё по-русски, что Николь его уже совершенно не понимала. Она видела лишь, как ему всё это, о чём он ей сейчас пытается рассказать, дорого и как он по всему этому тоскует. Был момент, когда Иван отвернулся и вытер рукавом слезу. Николь заметила его жест и замерла.

– Братéнь сейчас воюет, – уже успокоившись, сказал Иван. – Он сейчас где-нибудь в Белоруссии. Бьёт проклятых бошей на Березине. Там, где русские войска когда-то хорошенько оттрепали Наполеона.

Николь вскинула голову.

– Наполеона?

– Да, Наполеона. Сто тридцать два года назад. Он был такой же, как и Гитлер. Гитлер пришёл освобождать нас от большевизма. А Наполеон – от крепостного права. Этот, нынешний, кончит похуже, чем ваш Бонапарт.

– У народа невозможно отнять его землю. Это никому не удавалось.

Согрелась тушёнка. Иван подцепил ножевым штыком банку и поставил её перед Николь. Они жадно ели тушеное мясо с галетами и, улыбаясь, смотрели друг на друга. Потом выпили по нескольку глотков вина из фляжки Николь.

После ужина Николь улеглась на ворохе сосновых веток. А Иван принялся обустраивать пулемётный окоп.

Сапёрной лопатой немного отбросил землю. Земля была притоптана овечьими копытами и вначале подавалась туго. Обложил периметр большими валунами. Установил пулемёт. Дорога внизу, в долине, сама долина и все подступы к плато были как на ладони. За спиной начинались горы. Оттуда, с гор, погоня не придёт. Это он знал точно.

Иван знал и то, что всю ночь здесь провести нельзя. Пастухи просыпаются рано, и на рассвете они уже будут здесь. Надо уйти раньше. Разгрести золу до углей и бросить туда сосновые ветки. Пустую банку из-под тушенки он закопал под бруствером и сверху положил камень. Никто не должен знать, сколько человек здесь ночевало.

Покончив с обустройством позиции, Иван поворошил золу. Живые угли сразу засветились. Пошло тепло. Он оглянулся на Николь. Свернувшись калачиком, она спала на ложе, устроенном ею на двоих. Место рядом пустовало.

Иван усмехнулся. Развязал ранец, вытащил охотничью куртку, которую он надевал зимой, когда было холодно, прикрыл ею девушку. Взял карабин, дозарядил два патрона и положил его на колени.

Если бы он был один, ночевать здесь он бы не решился. Ушёл бы в горы. Но Николь…

Если бы он был один… Если бы он оказался один, то вряд ли бы выбрался с дороги. Немцы уже начали обходить его. Заперли бы на том холме в сосняке, какое-то время, пока у него не кончились патроны, держались на дистанции, а потом взяли б живым.

Мысль о плене ужасала его больше, чем возможная смерть в бою.

Не спать! Не спать!

Вверху над соснами и над долиной высокими ясными гроздьями колыхались звёзды. Иван откидывал голову, чувствовал через сукно берета холод ночного камня. Он пытался сосредоточиться на звёздах. На мысли о том, что они, звёзды, точно такие же, что и в России, и что эта ночь ничем не отличается от ночи где-нибудь на лугах в окрестностях Подлесного…

Не спасть!

Пальцы машинально ощупывали затвор карабина и кольцо спусковой скобы.

Николь вздохнула во сне и подтянула колени к животу.

Она отдохнёт, и тогда они будут идти весь остаток ночи, всё утро, а с восходом солнца остановятся на днёвку где-нибудь в горах. Там уже будет безопасно. Можно даже развести костёр из сухого хвороста. А потом заняться поисками ещё более укромного места, чтобы провести те несколько суток, раньше которых нельзя возвращаться на партизанскую базу. Так приказал Арман. Его осторожность объяснима. Однажды в начале весны группа разведчиков, направленная в город, привела за собой «хвост». Жандармы и полицейские из местных окружили их первый лагерь. Пробиваться пришлось с боем, с потерями. Потом устраивались на новой базе, гораздо дальше от города.

Не спать!..

И всё же он уснул. Быть может, на минуту-две закрыл слипавшиеся глаза, и глубокий сон тут же охватил его. Ему снился хаос. Чёрный, беспокойный хаос. И вдруг чернота начала светлеть, и в самой середине её проявилась фигура отца. Отец был в накинутой шинели, без пилотки. Он смотрел прямо в глаза Ивану. Взгляд беспокойный и строгий. Отец быстро приблизился и обеими руками толкнул Ивана в грудь…

Иван вздрогнул, открыл глаза.

Внизу, в долине слышались голоса. Разговаривали на дороге немного правее их плато. Иван напряг слух, задержал, как перед одиночным выстрелом, дыхание. Внизу разговаривали двое или трое. По-немецки.

Иван быстро разбудил Николь. Сунул ей в руки винтовку и приказал лечь за валунами. Тихо пробрался в свой окоп и замер, стоя на коленях и слушая голоса, доносившиеся из долины…

Глава двадцать пятая

Лес молчал. Загнанная назад колонна немцев и русских эсесовцев словно растворилась там, среди берёз, елей и заросших ольхами оврагов. Только раненые, оставленные среди убитых, всё ещё стонали и переползали с места на место.

– Эй, разведчик, – окликнул Иванка пожилой солдат; он чиркал «катюшей» на кончик «торпеды» и кивал за бруствер, – вон, видишь, под осиной ковыряется, орёт. Невыносимо слушать. Видать, в живот… Дострелил бы ты его, малый из своей трубы.

– Тебе мешает, ты и стреляй, – спокойно ответил Иванок.

– Так ведь мучается…

– А тебе, бать, его жалко, да?

– Мучается. Человек же…

– Ты, бать, с какого года воюешь?

Иванок сунув в рот кусок сахару и, утроившись в углу ячейки, сонно смотрел в небо. Ему хотелось спать. Хоть немного. Хоть полчасика…

– С какого… Уже полгода воюю, – ответил солдат. – Как нас освободили, так и сразу и призвали. Две недели в запасном полку и – сюда.

– Полгода… Не видал ты войны, батя.

– Э, малый, какую войну я повидал, такой не дай бог никому. Тут-то, на фронте, война ясная. Ты убил, или тебя убили… А что там было, в оккупации… Всю душу вымотали. То немцы, то венгерцы, то свои окаянные…

Иванок засыпал. Отвечать солдату, пережившему оккупацию где-то недалеко отсюда и теперь воевавшему в роте Воронцова, ему не хотелось. С солдатом заговорили другие:

– Семью-то сохранил, Мишин?

– Сохранил. Да не всю…

В траншее на минуту установилась тишина. Только в стороне соседей слышались приглушённые голоса да позади, на позициях артиллеристов, гремели лопатами. Немец тоже стонать прекратил.

– Младшего, Ваську, похоронил. Восемь годов мальцу. Что он соображает?.. У немца из машины полбуханки хлеба упёр. Мы тогда голодали. Хата сгорела, всё пропало. Так фриц его заметил, догнал и тут же, из пистолета… И хлеб-то – из нашей пекарни, из нашей муки…

Воронцов слушал разговор солдат и вспоминал Прудки, Зинаиду и детей.

С последним пополнением в роту пришли пожилые бойцы, призванные полевыми военкоматами из освобождённых деревень и небольших районных городков. Воевали они хорошо. Оружие знали. Кое-кто успел повоевать в сорок первом году, потом пережил оккупацию. Кто в своих деревнях, кто в зятьях. Некоторые бежали из плена. И вот теперь оказались снова в окопах. Воевали осторожно. Зря голову под пули не совали. Похвалу ценили, но к наградам не стремились. Дома их ждали семьи.

Позвонил комбат:

– Воронцов, сейчас у тебя проведём короткое совещание. Придут танкисты, кавалеристы, пулемётчики, миномётчики и артиллеристы. Предупреди полковую разведку. Лейтенант Васинцев тоже должен быть на совещании.

Капитан Солодовников пришёл вместе с начштаба и Турчиным.

Разведчики вернулись не с пустыми руками: привели двоих пленных. Солодовников был доволен. Пленных допросили. Выяснилось, что в Чернавичской пуще сейчас около двух-трёх тысяч из состава дивизии СС и несколько сотен каминцев. Кроме того, около трехсот человек из различных частей. Сейчас единства в «котле» нет. Многие пробуют пробиваться самостоятельно. Некоторые ушли на болота, чтобы на время укрыться там и выжидать. Эсэсовцы пытаются навести порядок. Каминцы под разными предлогами уходят в лес вместе с семьями. Срывают петлицы, переодеваются в гражданское. Тылы прикрывало какое-то спецподразделение. Но во время прорыва оно без приказа покинуло свои позиции и исчезло в лесу. Многие подразделения формируют группы до двадцати человек, готовят организованный выход в различных направлениях. Бригадефюрер то ли тяжело ранен, то ли убит. Перед солдатами он не показывается. Единого командования в «котле» уже, по существу, нет. Хотя приказы отдаются от имени генерала.

– Командование требует в течение суток покончить с ликвидацией «котла», – объявил приказ капитан Солодовников. – Будем ликвидировать. В лесу их там до двух полков. А может, и побольше. Побитые. Без тяжёлого вооружения. Но злые и сдаваться не думают. Будут пытаться прорваться. И в основном, как вы понимаете, на нашем участке. Кругом болота, топь непроходимая. А мы стоим у них на выходе. У кого какие соображения?

– В лес нам входить нельзя, – первым заговорил Воронцов. – С таким усилением мы, возможно, и раздавим их. Но потери будут большими и с нашей стороны. Считаю, надо выдержать блокаду ещё сутки-двое. Если нам поможет штурмовая и разведывательная авиация, оборона в «котле», возможно, распадётся раньше. Иначе мы их просто разгоним по лесу и оврагам.

– Да не можем мы ждать. Приказ – ликвидировать срочно.

Следующим голос подал командир танкового взвода:

– Предлагаю подождать, когда они соберут очередную атаку, выйдут из лесу, и контратаковать танками. Мы размажем их по опушке, товарищ капитан.

Лейтенант-танкист был молод. В его глазах буквально пылало желание поскорее броситься в бой и настигнуть противника.

– Танки нам ещё пригодятся, – сдержанно заметил капитан Солодовников.

– Вы не намерены посылать нас в бой?

– Лейтенант, даже если у них нет противотанковых средств, они забросают вас гранатами и пожгут все ваши машины. Приказываю вам действовать только с десантом или в рядах пехоты. Ваша задача – маневрировать позади наших порядков и поддерживать пехоту своим огнём… Если нет других предложений, слушай моё решение. Если они решатся атаковать, атакуют вот-вот. До конца дня, возможно, ещё раз. А там выдохнутся, и, будем надеяться, начнут сдаваться. Разведчикам, обеим группам, приготовить людей к поиску. Старшине Турчину и лейтенанту Васинцеву после совещания остаться. Кавалерийскому эскадрону, мимомётчикам и пулемётчикам объявляю благодарность! Расчётам противотанковых орудий – особая благодарность. Танки и «гробы» выбили мастерски! Поддержу ваше ходатайство о награждении отличившихся орденами и медалями. Всем готовиться к тому, что следующая атака будет более жестокой и опасной. Возможно, последней.

Спустя несколько минут две группы разведчиков ушли в сторону Чернавичской пущи. Группе старшины Турчина предстояло повторить свой маршрут. Группа лейтенанта Васинцева должна была провести разведку слева от лесной дороги.

Иванок шёл замыкающим. Когда углубились в лес, в овраге он увидел немца. Немец был ранен в ногу и руку. Никакого оружия при нём не было. Раненый сидел, привалившись спиной к дереву, и тяжело дышал.

Иванок быстро спустился в овраг, подошёл к раненому. Тот уже не реагировал, смотрел на него и, казалось, чего-то ждал. Иванок расстегнул его подсумок. Первый был пуст. Во втором лежала одна обойма. Третий был полон. Иванок быстро вытащил обоймы из подсумков и, даже не взглянув на раненого, побежал догонять своих товарищей.

Они прошли с километр. Вышли к небольшой речке. В пойме слышались голоса, ржание лошадей, скрип тележных колёс.

Лейтенант Васинцев сделал знак рукой. Разведчики залегли.

Иванок подполз к краю обрыва, расчехлил прицел.

Вот они, ни полицаи, ни солдаты. И форма на них странная. Немецкие френчи с нашивками бригады Каминского. Эти нашивки Иванок видел уже не раз.

– А ну-ка, Иванок, дай твою стереотрубу, – попросил один из разведчиков.

Они лежали на краю оврага и по очереди разглядывали в прицел Иванковой винтовки обоз каминцев.

– Эсэсовцы, в гроб их душу, – сказал лейтенант Васинцев, возвращая Иванку его винтовку. – А морды-то брянские да калужские…

– Эти, командир, сдаваться не пойдут.

– Кто знает…

– Семьи волокут. Сундуки вон. С добром, видать.

– Поднажились, пиявицы…

– Ну, недолго им своим добром владеть.

Вскоре внизу началось энергичное шевеление. Повозки выезжали на просёлок, длинным потоком потянулись на север. На телегах остались женщины и подростки. Мужчины в серо-зелёных мундирах начали строиться возле ручья. Послышались команды.

– Ермаченков, – позвал лейтенант Васинцев, – давай-ка бегом к капитану Солодовникову. Доложи о том, что видел, и скажи, что власовцы построились повзводно, что их около двухсот человек и что, возможно, скоро начнётся очередная атака на прорыв. Обоз, скажи, пошёл по другой дороге. Встречать его нужно севернее.

Бальк и «Кайзер» бежали по лесу. Стрельба осталась уже позади. Вольным ветром веяло из-за деревьев. Им казалось, что они миновали внутренний периметр кольца, и русские их уже не остановят. Внешнего в таких обстоятельствах, когда противник наступает, преодолевая за сутки десятки километров, и когда немецкие линии разорваны, размётаны, инженерные сооружения разрушены, тяжёлое вооружение разбито, а остатки личного состава загнаны в леса и болота, – никакого внешнего кольца, возможно, и не существует. А это могло означать только одно – они вышли!

Только куда теперь идти? К Орше? А если Орша уже пала? Значит, за Днепр? За Березину? К Минску? Где фронт? На каком рубеже немецкие войска остановили русское наступление? Или советские танки уже на польской границе? В Августовских лесах? Значит, туда.

– Как думаешь, сынок, мы вышли? – спросил «Кайзер» и устало засмеялся.

– Я думаю о другом, – ответил Бальк. – Зачем нас повели по той дороге? Русские нас там ждали. Получилась мясорубка.

– Эти идиоты хотели вытащить какой-то архив. Им нужна была дорога. На войне наступает такой момент, когда бумаги для одной из сторон становятся важнее людей.

– Что ж это за бумаги? Банкноты, что ли?

– Банкноты на войне ценности не имеют. Я же тебе говорю, какой-то архив, будь он трижды проклят. Будь моя воля, я бы его облил бензином и сжёг. А людей бы вывел лесными тропами на запад. Смотри, здесь никого нет! Ни пулемётов, ни миномётов. А там русские просто устроили нам ловчую яму. Я думаю, что наши снова полезут на рожон. Им нужна дорога. А нам на неё наплевать.

– Как ты думаешь, генерал Геттвиг жив? – спросил Бальк.

– Какое нам дело до этого сукина сына? Он гнал нас на смерть, а мы, солдаты, должны были послушно умереть перед русскими окопами!

Слышно было, как ветер шелестел верхушками берёз и осин.

– Послушай меня, старого солдата, сынок, – снова заговорил «Кайзер», и по его интонации Бальк понял, что сейчас «папаша» скажет что-то важное, быть может, самое важное из всего, что он говорил ему когда-либо. – Война закончена. Да-да, войне конец. Дальше начнётся поражение. По правде сказать, оно уже началось. Умрут миллионы. Но в этой крови уже нет смысла.

– Что же нам делать? – спросил Бальк.

Слова «Кайзера» привели его в смятение. Бальк привык верить старому солдату. Никогда ещё тот его не обманывал, не давал таких советов, которые приводили бы к тупиковым обстоятельствам. И вот: «Война закончена». Что это означает? Разгромлена дивизия первого эшелона. Быть может, корпус. Возможно, даже вся их Девятая армия. И пусть даже группа армий «Центр»! Вся! Целиком! Так же, как их фузилёрный полк. Но ведь вермахт не разгромлен. И, как утверждают офицеры из числа особо осведомлённых, главные бои и победы ещё впереди.

– Не верь никому, сынок, война закончена…

Они устроились на отдых на краю небольшой поляны, заросшей густым мохом и кустарником. Бальк поставил карабин с примкнутым штыком к берёзе, лёг. Мох почти скрыл его. Он закрыл глаза. Как хотелось бы сейчас оказаться где-нибудь в лесу в окрестностях Баденвайлера…

«Кайзер» сидел на корточках, держа карабин на коленях, и раскуривал свою трубку. Он прислушивался к звукам леса. Его напарник лежал во мху с закрытыми глазами. Похоже, тот был уверен, что они вышли, и потому совершенно расслабился. Или уже наплевал на свою судьбу. Все здесь, на русском фронте, до крайности устали. Устали драться. Устали убивать. Устали выживать во время огневых налётов русских. Устали терять друзей. Устали жить на оккупированной земле среди гражданского населения, каждый второй из которого партизан и пылает к ним, оккупантам, ненавистью, а девять из десяти связаны с партизанами. Устали ждать обещанного фюрером сверхмощного оружия, которое решит судьбы фронтов в пользу рейха. Устали получать вести с родины, где союзники русских безнаказанно бомбят города и военные объекты.

– Война закончена, сынок, и ты это должен понимать. Мы, немцы, проиграли и эту войну.

Похоже, по их следу кто-то бежал. «Кайзер» сбросил на мох стальной шлем и прислушался. Да, бежит человек. Наверное, какой-нибудь бедолага из выживших во время миномётного расстрела колонны. Один. Налегке.

«Кайзер» стал на колено и приготовил карабин. Кто бы это ни был, его надо остановить, решил «папаша» и прикусил ус.

Иванок потуже затянул петельку на чехле, предохранявшем оптический прицел, перехватил карабин в обе руки и побежал по невидимой тропе на восток. Патрон в патроннике, палец на спусковом крючке. Лес наполнен противником. Лес враждебен. Сколько до окопов Третьего батальона и НП капитана Солодовникова? Километра два? Три? Не больше. Это расстояние он преодолеет за несколько минут.

В какой-то момент Иванку показалось, что он отклонился от маршрута. Он осмотрелся. Да, конечно, тропа, по которой они шли сюда, потеряна. Скорее всего, она осталась где-то правее. Надо забирать туда, решил он, вон к той небольшой полянке, которая виднеется впереди по правую руку.

Под ногами глубоко проминался мох. Мох глушил шаги, но одновременно сильно выматывал. Вспомнилось, как месяц назад на другой стороне Чернавичской пущи возле Яровщинских болот пришлось бегать точно по таким же глубоким мхам, заросших черничником. Для разведчика местность, заросшая мхами, большое благо и подспорье. Даже звуки стрельбы в таком лесу глуше и разносятся не так далеко. Легко маскироваться. Упал, – и тебя уже не видно. Как тетерев в снег…

След. След свежий. Ведёт туда же, куда бежит, спеша доставить донесение, и он, полковой разведчик из группы лейтенанта Васинцева. Шли, по всей вероятности, двое. Никого из их группы здесь не было. Любая встреча для него сейчас нежелательна. Свои, немцы, тем более, каминцы… Его задача – как можно скорее донести капитану Солодовникову обо всём, что видел и что передал командир разведвзвода. Сейчас, когда положение окружённых значительно ухудшилось и неизвестно удастся ли новая атака на прорыв, которую они явно задумали и начнут в ближайшие часы, а может быть, минуты, по лесу будут бродить мелкие группы и одиночки в надежде выбраться из «котла» незаметно, тихо, налегке.

Запах табака он уловил сразу, как только выбежал к полянке. Лучше было повернуть, обойти полянку стороной. Или залечь. Залечь и осмотреться. Заодно отдышаться, немного отдохнуть. Но что он увидит из густых зарослей черничника? Придётся приподняться. И вот тогда тот, кто уже держал его на мушке, выстрелит. Прицельно и точно. Нет, снайпер так поступать не должен.

То, что он уже на мушке вот уже несколько мгновений, Иванок знал точно. Чутьё разведчика и снайпера, выработанное на фронте во время лесных походов и поисков до остроты чутья зверя, подсказывало: он на мушке и надо делать что-то, что помешает противнику выстрелить точно. Его слух, зрение и то, что ему не раз помогало, напряжены до предела. Тело сконцентрировано и послушно.

Через кусты он успел увидеть, как немец привстал на колено и вскинул карабин с примкнутым штыком. Немец был в годах, опытный. Стрелять он, видимо, передумал, поостерёгся, тем более что Иванок сам летел ему на штык, как кабан на рогатину…

В тот день фрау Бальк просмотрела газеты и позвала Шуру накрывать на стол.

Шура занималась уборкой внизу, в подвалах. Часть вещей, которые лежали сваленными по углам, хозяйка велела сложить в большие корзины и мешки. Вечером за ними должен был приехать управляющий Гальс.

Шура умылась и начала раскладывать приборы.

С утра она чувствовала какое-то волнение. Ночью приснился брат, и теперь она постоянно думала о нём и о матери. Но мысли о матери не беспокоили так сильно. А Иванок не выходил из головы. Где он, думала она, дома, в Прудках, с матерью? Помогает ли ей по хозяйству? Или сбежал на фронт? Конечно, сбежал. У него и винтовка есть. Брат дома не усидит. Такой у него характер. Иванок очень похож на отца.

Когда она открыла буфет и достала тарелки, ей показалось, что Иванок стоит в дверях и смотрит на неё. Шура резко обернулась, вскрикнула, и тарелки, которые она успела снять с полки, выскользнули из её рук. Одна тут же разбилась у ног фрау Бальк, а другая покатилась по ковру к той самой двери, в которой Щуре померещился брат.

– Ich bin Schuid, frau Balk. Ich werde arbeiten. Es tut mir Leid[35], – сказала Шура, не поднимая глаз, и кинулась собирать осколки.

Фрау Бальк махнула рукой и ничего не ответила.

Обедали они молча. Обе думали о том, что разбилась только одна тарелка…

Иванок мгновенно оценил обстановку, понял, что совершил ошибку, и, вопреки ожиданию подстерегающего его противника, ускорил бег и, перемахнув через ивовый куст, выстрелил. Он стрелял с руки, не целясь. О том, что попал, догадался по тому, что удара штыком не последовало.

Второй немец лежал под берёзой. Он потянулся к карабину, стоявшему возле дерева. Но Иванок ударил по карабину ногой, подхватил его и отбросил в сторону.

Видимо, это были немцы из тех, которые пробивались из окружения в одиночку.

Тот, который ладился посадить его на штык, лежал на боку. Пуля попала ему в переносицу.

Теперь надо было быстро решить, что делать со вторым. Патрон уже был в патроннике. Нет, лучше заколоть его штыком.

Иванок вытащил из рук убитого карабин с примкнутым штыком.

Немец стоял на коленях и обречённо смотрел на Иванка. Он был молод. Может, на год-два старше его, Иванка.

– Эсэс? – крикнул Иванок и нацелился штыком в грудь.

– Нет-нет, – заговорил немец по-русски.

– Власовец, что ли?

– Ich bin nicht SS. Ich bin nicht Wlassov. Töten Sie mich micht[36]. Не убивайт, – повторил немец и ещё выше поднял руки.

– Не убивай… Попал, фриц? Теперь все вы: не убивай… Нас-то не жалели.

«Зачем я с ним заговорил? – подумал Иванок. – Что с ним теперь делать?»

Иванок покидал немецкие карабины в кусты. Расстегнул подсумки убитого и забрал у него патроны.

Только теперь Бальк заметил, что у русского немецкий «маузер». Карабин был с оптикой. Оптический прицел русский даже не расчехлил. Ни когда стрелял в «Кайзера», ни теперь. «Кайзер» убит. Радовался, что вышел из окружения. Вот и вышел… Он, унтер-офицер фузилёрного полка Норберт Бальк, бывший студент Дюссельдорфского университета из Баденвайлера, тоже не вышел из окружения. С этой минуты он в плену. Если этот русский сейчас не прикончит его здесь же, на этой поляне.

Только теперь Бальк понял, как погиб «Кайзер». В мгновенной схватке, которую невозможно было и предположить. Почти нелепо. Но всё-таки в бою. Пуля в переносицу. Мгновенная смерть. «Кайзер» всегда появлялся в минуты, когда ему, фузилёру Бальку, грозила опасность, когда их рота либо наступала, либо оборонялась, пытаясь сдержать напор русских. Папаша «Кайзер» был его ангелом хранителем на войне. А теперь война для Балька окончена. Он – в плену. Его взял в плен этот русский юноша в камуфляжной куртке разведчика, вооружённый «маузером» с оптическим прицелом. Разведчик вначале хотел покончить и с ним. А теперь раздумывает. Снял с карабина «Кайзера» ножевой штык, потом, чтобы не возиться с мёртвым, приказал Бальку снять с ремня ножны, и Бальк быстро это выполнил.

«Война закончена, сынок…»

– Вперёд! Бегом! – приказал разведчик и толкнул его стволом карабина под лопатку.

Как быстро всё изменилось! Бальк посмотрел по сторонам. Во мху отпечаталось его тело. Этот русский мох русского леса, где он, солдат германского вермахта, стал пленным, долго будет хранить очертания его тела, когда он был ещё свободен. Рядом лежало тело папаши «Кайзера» с небольшой круглой ранкой чуть выше переносицы. Ангел-хранитель его убит. А сам он с этого мгновения обязан выполнять всё, что прикажет враг. Враг может поступить с ним как угодно. Они и сами всегда поступали с пленными так, как подсказывали обстоятельства. Не всегда была возможность гнать небольшие группы захваченных «иванов» в тыл. А уж об одиночках и говорить нечего. Порой жизни им было до ближайшего оврага. Туда сгоняли всех захваченных и сдавшихся добровольно и – под пулемёт. Правда, не все пулемётчики Одиннадцатой фузилёрной роты соглашались стрелять в пленных «иванов». Но охотники в конце концов находились.

Как поступит с ним, с пленным немцем, этот «иван», неизвестно. Если надоест или передумает вести к своим, выстрелит в спину или ударит штыком. Нет, штык он не примкнул. Сунул в ножны и повесил на ремень. Теперь у него на ремне два ножевых штыка. Зачем ему столько трофеев?

– Быстрей! Быстрей! Бегом! – поторапливал Балька Иванок. – Пошевеливайся! Бегать уже научились ловко.

Бальк уловил усмешку в словах русского. Смысл последней фразы он не понял сразу. Русские слова он уже более или менее понимал, даже умел строить из них фразы. Но теперь он обрадовался другому: русский смеялся. Когда солдат проявляет эмоции, он уже не склонен убивать. Если эти эмоции не истерика и не проявление ярости. Надо просто выполнять всё, что он приказывает. Бежать впереди в том направлении, которое время от времени уточняет русский, сопровождая взмах руки коротким приказом:

– Туда!

Конечно, о побеге, о возможности уйти от русского не может быть и речи. Это – разведчик. Натренирован. Ловок. Всегда как сжатая пружина. Реагирует мгновенно на каждое его движение. Одно то, как он уложил папашу «Кайзера», говорит о многом. Умереть от пули, как солдат, да, пожалуйста. Прыгнуть вон в тот овраг, который тянется уже метров двадцать справа в шаге от них, и «иван» машинально, как настоящий разведчик, выстрелит ему в спину. А может, точно в затылок. Ведь попал же он его фронтовому ангелу-хранителю точно в переносицу. Большинство его товарищей уже в земле. Оберфельдфебель Гейнце, Франц Прюллер, Петер Кёлер, командир роты оберлейтенант Зангер. Куда-то пропал Мит. Наверняка тоже убит. Или так же, как и он, захвачен в плен. Русский не повёл бы его в плен, если бы на нём были нашивки дивизии СС или Русской дивизии. Вот ещё что спасло его.

«Война закончена, сынок…»

Глава двадцать шестая

Радовский приказал вылить последний бензин и отойти в сторону. Достал из-за пазухи лист с фамилией и подписью Воронцова, смял его и поджёг зажигалкой.

Грузовики вспыхнули почти одновременно.

– Уходим. – И Радовский указал рукой на юго-запад.

Брезентовые тенты грузовиков пылали, как соломенные крыши крестьянских домов. Брезент быстро опадал, и под ним обнажились металлические рёбра каркасов, деревянные ящики, штабеля чемоданов. Всё это тоже уже горело, трещало, лопалось, шипело. Багрово-чёрный жгут пламени и дыма скручивался вверху в один столб, и этот ревущий столб с каждым мгновением становился всё выше. От его колыхания вспыхивали окрестные деревья и в одно мгновение превращались в обугленные свечи без листвы, без ветвей.

Радовский шёл впереди. С ним было трое. Поручик Гаев. Фельдшер. И Батин. Остальные из его группы либо погибли во время перестрелки с охраной грузовиков, либо разбежались по лесу. Они почувствовали, что с операцией по захвату и уничтожению немецкого архива что-то не так, и попросту ушли, не дожидаясь, когда сюда придут люди из СС. Как люди бригадефюрера Геттвига поступают с теми, кто решался действовать самостоятельно, не выполняя общих приказов, они уже видели. Ветер раскачивал с десяток повешенных за шею на дубах вдоль лесной дороги.

Ещё весной стало ясно, что немцы на белорусском рубеже долго не продержатся, что относительное затишье на фронте, скорее всего, связано с тем, что Красная армия проводит перегруппировку и накапливает силы и средства для мощного удара, который решит многое. Из группы «Чёрный туман» начали исчезать люди. Ещё тогда. Обычно это происходило во время частных операций в Чернавичской пуще и в её окрестностях. Не возвращались посланные в разведку. Уходили прямо из оцепления. Лес, кишащий партизанами, становился для его курсантов магнитом.

Радовский знал, куда исчезали его люди. Переходить линию фронта и являться с повинной в особые отделы полков и дивизий, стоявших перед их фронтом Девятой армии, было опасно. Там могли просто-напросто расстрелять под настроение или повесить за ноги, что было распространено в Красной армии с тех пор, как в плен начали попадать солдаты и офицеры с нашивками РОА[37] и РОНА[38]. Его курсанты и бойцы абвер-группы уходили к партизанам. Опыта агентурной работы, знаний обстановки и навыков, полученных и в плену, и в Боевой группе, любому из них хватало, чтобы под чужим именем легализоваться в любом партизанском отряде, в первом же бою проявить себя с лучшей стороны и, таким образом, снова стать полноценным советским человеком, проливающим кровь за свободу и независимость своей родины.

Маятник войны колыхнулся в другую сторону…

Такова человеческая природа, думал Радовский. Об ушедших он думал без сожаления. Конечно, это портило его послужной список. Нужно было докладывать начальству, как-то объяснять то, что происходило.

А вот теперь всё рухнуло окончательно. Во всяком случае, так виделось отсюда, из окружённой немецкой группировки. И пора было позаботиться о том, чтобы его, майора Радовского, пребывание на родине не оставило слишком мрачных следов.

Архив пылал. Донесения разведотделов в дивизионные и корпусные штабы, списки зондеркоманд, айнзац-групп и спецподразделений по борьбе с партизанами на оккупированной территории, приказы, касающиеся антипартизанских акций и операций, отчеты сельских полицейских управ по сбору продовольствия, фуража и тёплой одежды среди местного населения, другие документы служб тыла. Огонь пожирал всё.

Радовский смотрел на гигантский столб пламени и дыма и думал: как легко смывается кровь с рук…

В сущности, ни зондерфюрера, ни майора Радовского уже не существовало. Не существовало и его Боевой группы «Чёрный туман». Она была частично уничтожена, частично рассеяна. Немногим удастся выйти из «котла», миновать линии и заградительные заставы Советов, которые наверняка уже выставлены на всех ключевых перекрёстках и мостах. Многие ли дадут о нём какие-либо показания? Вряд ли. Те, кто уцелеет, будет помалкивать о том, что когда-то служил в абвер-группе.

Прошлое, как оказывается, может быть разным, иметь несколько вариантов. И если есть воля и внутренняя сила для сопротивления обстоятельствам настоящего, можно выбрать лучший вариант прошлого и, таким образом, выстроить своё будущее.

Но неужели всё так просто?

Нет. Право выбора потребует жертв.

Чего добился ты, вернувшись на родину? Что надеялся найти? Эти вопросы колыхались в нём, словно вонзившиеся копья. «Тот сон, что в жизни ты искал, внезапно сделается ложным…»

Ложным может стать даже прошлое. Даже то, чем дорожил и что любил.

Когда они углубились в лес на безопасное расстояние, Радовский сказал:

– Дальше идти вместе нет смысла. Вы свободны от всех обязательств и приказов, в том числе моих. С этого момента я слагаю с себя полномочия вашего непосредственного командира. Давать вам советы не вижу смысла. Хочу лишь попросить прощения, что в своё время обманул вас и ваши ожидания.

Его бывшие подчинённые стояли перед ним, окаменев. Первым пришёл в себя подрывник Батин:

– Как это понимать, господин майор? Вы идёте сдаваться?

– Нет, Батин.

– Тогда зачем же вы звали нас с собой?

– Никто из вас, господа, – усмехнулся Радовский и закинул за спину автомат, – и отдалённо не напоминает невинную барышню, которую завлекли на сеновал обманом. Это – первое. Второе: каждый из вас сам вправе выбрать свою смерть. В том числе и я. Не так ли?

Снова наступила тишина. И снова первым её нарушил Батин:

– Ладно, ваше благородие. А мы ещё поживём.

Батин поправил вещмешок и решительно сказал:

– Ну, прощайте, братцы.

– Прощай, Батин, – сказал Радовский и подал ему руку. – Спасибо за службу.

– Эх, не хотел вам, господин майор, руки подавать… Ну, раз так, то прощайте! И не поминайте лихом.

Батин ушёл, и никто ему даже не посмотрел вслед. Все смотрели на Радовского. Каждый думал о своём.

Поручик Гаев, глядя в сторону, сказал:

– Это что, Георгий Алексеевич, finita la Comedia?

Никто из них не выбрал себе в напарники никого. Каждый ушёл своей дорогой.

– Не дай бог нам снова свидеться, – сказал Гаев на прощание.

Радовскому ничего не оставалось, как кивнуть в ответ.

«Откуда я пришёл, не знаю… Не знаю я, куда уйду…»

Так куда же идти ему?

Дальше, за отступающими германскими войсками? Где они? Наверняка уже за Днепром. А возможно, за Неманом. Но – зачем? Чтобы сформировать ещё одну Боевую группу? И получать от Лахоузена новые задания? Наверняка они будут отличаться от предыдущих, ведь обстоятельства изменились. И состав будут другой.

Но вначале надо выйти к Августовскому лесу.

Снова – Августовский лес.

Зачем ему туда возвращаться? Всё равно вернуться туда уже невозможно. Какой смысл в возвращении туда, куда вернуться уже невозможно? Чтобы застрелиться? Но застрелиться можно и здесь.

Радовский посмотрел по сторонам. Прислушался. Нигде не качнулась ветка, не хрустнул под ногой сучок. Последние, самые надёжные и верные из его Боевой группы, ушли. Никто не вернётся. Он тоже отрёкся от них. Никто из них стреляться не станет.

Выходить, пока идёт ликвидация «котла», опасно. Надо переждать. Пересидеть двое-трое суток. Советы быстро вытряхнут из пущи последних эсэсовцев и каминцев, зачистят овраги и снимут блокаду. Войска им нужны там, западнее, куда ушли основные подвижные части. Немцы их рано или поздно конечно же остановят. Может, в Польше. Может, в Восточной Пруссии. Так было всегда. Но не надолго.

Глава двадцать седьмая

Нужно было срочно уходить. На востоке в горах уже обозначилась розовая полоска зари. Скоро начнёт светать. Окрестность будет просматриваться на километры.

Уходить. Уходить немедленно…

Иван схватил за верхнюю ручку пулемёт, сложил сошки, чтобы на ходу не цеплялись за траву и камни, и побежал вверх, в сосняк. Николь бежала рядом.

Кто из них допустил ошибку, вспомнить они потом не могли. Да и думать об этом не хотелось ни ей, ни ему. Каждый втайне винил себя.

Они отбежали уже шагов триста-четыреста, когда кто-то из них оступился на обрыве, и камни с грохотом полетели вниз. В долине тут же вспыхнули огоньки, и три выстрела коротким залпом раскололи тишину предутренних гор. Николь тут же охнула и опустилась на корточки. Карабин выпал из её рук.

– Николь? Что? Попало? Куда, Николь?

Он подхватил её на руки. Тело девушки было вялым, почти безжизненным. Она дрожала.

– Куда, куда, Николь?

Иван ещё надеялся, что пуля не достала её, что Николь просто неловко оступилась и подвернула ногу.

– Вот сюда. Сюда… Мне больно, Иван.

– Тихо. Тихо. Нам нельзя шуметь. Нельзя обнаружить себя. Иначе они начнут погоню. И тогда нам не уйти.

Оставалось надеяться на то, что снизу стреляли наугад, на всякий случай, просто на звук.

Конечно, даже если они сейчас не нашумят и не обнаружат себя, через некоторое время те, кто идёт по их следу, найдут их ночёвку, лежанку из сосновых веток, окоп для пулемёта, оборудованный хоть и наспех, но со знанием дела. И оценят это.

Но если Николь не выдержит боли, погоня начнётся сразу.

– Николь, миленькая, только молчи. Только молчи! Я знаю, тебе больно. Терпи, девочка моя. Из последних сил терпи…

Он по-кавалерийски, через голову, перекинул ремни пулемёта и карабина, сунул в вещмешок последние три обоймы для Brena, завалил камнями пустой патронный ящик, взял на руки девушку и пошёл вверх. Тропу он выбирал осторожно, чтобы не нашуметь и меньше оставлять следов. С камешка на камешек, только по твёрдому, ни в коем случае не оставлять отпечатки на песке. Шёл медленно, но с каждой минутой и с каждым шагом всё дальше и дальше Иван уходил от ночёвки.

Выше начался ельник. Лес надёжно укрывал их, закрывал от глаз преследователей. Уже рассвело. Солнце ещё не вышло из-за гор. Но его свет уже царствовал вокруг.

Иван несколько раз оглянулся, не оставляют ли они следа. Оказалось, что след они оставляют. Кровь. По левой ноге Николь текла кровь. Капли её виднелись на камнях почти через каждый метр. Если немцы идут за ними с собакой, такой след – лучшее, что нужно для преследователей. Собака будет идти быстро, не путаясь.

Иван опустил Николь на камни. Подложил под голову девушки ранец.

– Тебя надо перевязать. Потерпи, Николь.

– Что, всё так плохо?

– Нет. Но перевязать необходимо.

О том, что кровь пока не удалось остановить, он молчал.

Иван стащил с окровавленной ноги Николь мокрый чулок.

Пуля вошла на вершок выше колена. Выходного отверстия не было. Рана уже начала опухать. Разорвал медицинский пакет. Ещё по Вязьме Иван знал способ обработки ран, который действовал лучше любых медикаментов.

Он стал на колени, помочился на тампон и начал протирать рану вокруг входного отверстия. Плохо, что пуля сидит внутри, в тканях. Она могла затащить в рану волокна одежды. И юбка, и чулок были пробиты. Важных кровеносных сосудов пуля, видимо, не задела. Кровотечение было несильным. А теперь, когда Николь лежала спокойно, оно прекратилось. Задета ли кость, определить пока было нельзя.

Теперь надо было помочиться прямо на рану. Другого способа промыть входное отверстие и избежать попадания инфекции он не видел.

– Сейчас я сделаю то, что нужно, – сказал он. – Будет щипать. Я же тебе говорил, что война не для женщин. На, прикуси, чтобы не закричать.

Он сунул ей в рот рулончик бинта.

Когда всё было сделано, когда он наложил повязку и закопал её пропитанный кровью чулок, вышло солнце. Сразу стало теплей. Внизу всё заволокло туманом. Преследователи, видимо, потеряли их след, иначе бы они были уже здесь. Туман затопил долину, луг и их плато, где они провели ночь.

Николь то ли потеряла от боли сознание, то ли уснула. Лицо её было бледным и необыкновенно красивым. Господи, подумал Иван, испытывая непреодолимый прилив жалости к девушке, дай мне сил донести её живой. Она спасла мне жизнь вчера, а сегодня я должен сделать всё, чтобы спасти её. Господи, отведи их от нашей тропы! Господи, я не хочу стрелять и отнимать чьи-то жизни, пока она в опасности! Укрой нас от наших врагов, Богородица Царица Небесная!

Он вспомнил, как молилась за него девочка Шура в Баденвайлере. И потом, вспоминая всю последовательность дальнейших событий, он не раз думал о том, что именно молитва той хрупкой девчушки, угнанной на чужбину из Прудков, и помогла ему. Потому что всё должно было закончиться плохо. Обстоятельства не раз подводили его к краю. Но потом словно кто-то невидимой, но сильной рукой, отводил беду, и Иван продолжал свой путь через горы, в отряд, к партизанам, и в конце концов пастухи, встретившие его в горах, голодного, больного, отвели беглеца в какое-то горное жилище, которое занимало одно из боевых охранений «Маки де Лор»…

А теперь он молился за спасение жизни своей боевой подруги, своего второго номера. Своего лучшего боевого товарища.

Он уносил её в горы.

Через час пути Николь пришла в себя. Она смотрела Ивану в глаза и тихо стонала.

– Ты помнишь, что с нами произошло? – спросил он её.

– Да, – тихо ответила она.

Через каждые полчаса он опускал её на землю и отдыхал.

Оружие бросать было нельзя. Неизвестно, что ждало их впереди.

Но Иван точно знал другое: трое суток, пусть даже уже днём меньше, Николь без медицинской помощи не выдержит. Гангрена, перитонит, или как там это называется…

Он шёл весь день. Погони не было. Если бы у немцев была собака и она взяла след, то их бы уже догнали. Значит, всё складывается не по худшему варианту.

К вечеру пошёл дождь. Теперь и собака была не страшна. В дождь собака не возьмёт следа.

Николь стало заметно хуже. Начался жар. Она часто теряла сознание. Бредила. Опухоль стала увеличиваться. Надо было что-то делать. Резать рану и вытаскивать пулю? Но если он заденет ножом важный кровеносный сосуд, сможет ли тогда остановить кровотечение? Он просто погубит её.

Когда стемнело, он спрятал в расщелине скалы оружие, взял Николь на руки и пошёл вниз, забирая на север.

Дождь не прекращался. Он прикрыл Николь кожаной курткой, чтобы девушка не страдала ещё и от холода. Обмякшее тело её дрожало. От жалости к ней Иван терял силы. Порой его охватывала паника.

Постепенно, по мере того, как Иван спускался вниз, лес менялся. Исчезли ели. Пошли сосны и лиственницы. Потом каштаны, грабы и кустарники. А вот и дорога…

Это был обычный просёлок, который вольно петлял между деревьями. Лента дороги то опускалась вниз и шла по лугу или обрамлённой редкими деревьями долине, то снова поднималась, переваливая через каменистую гряду. Местами дорога заросла густой травой, что свидетельствовало о том, что пользовались ею не так часто.

Вскоре Иван увидел впереди нечто вроде изгороди в одну жердь и ворота с калиткой. За воротами виднелся старый сад и хозяйственные постройки. Это была ферма. Или хутор. Или просто одинокий дом в дубовом лесу у подножия гор.

Повезло им или нет, Иван ещё не знал. Кто живёт на ферме? Как хозяева примут их, да ещё в таком состоянии? А вдруг это немцы-колонисты, получившие эту ферму и окрестные земли за какие-либо заслуги перед рейхом? И правильно ли он поступил, что не взял с собой хотя бы карабин? В карманах лежали гранаты. Те самые, которые оставил Арман. Это придавало уверенности.

Большая рыжая собака вышла из ворот кирпичной постройки и села на дороге, преграждая им путь. Когда Иван попытался обойти её, собака залаяла и оскалилась. Иван знал, что будет дальше. Оставалось ждать прихода хозяина. Иначе этот великан вопьётся в него своими огромными жёлтыми клыками.

Хозяин появился вскоре.

Это был человек лет шестидесяти пяти, одетый в какой-то старопокройный камзол, в высоких кавалерийских сапогах, чем-то похожий на русских помещиков, какими их рисовали в учебниках литературы. Ещё не старик, но уже потерявший мужскую осанку, словно век простоявший дом, которому ещё стоять и стоять, но всё же заметно рассевшийся по сторонам. Под мышкой он по-охотничьи умело придерживал двустволку.

– Qui êtes-vous? Et que faites-vous dans ma maison?[39]

– Monsieur, s’il vous… – заговорил Иван, пытаясь не произносить ничего, ни слова, по-русски. – Elle est très malade. Elle a besoin d’aide[40].

Хозяин внимательно смотрел на Ивана. Видимо, акцент нежданного гостя его насторожил. Он опустил ружьё и спросил, глядя на перевязанную ногу девушки:

– Sa maladie est parce que la balle?[41]

– Oui, la balle[42].

– Allemande?[43]

– Да, боши.

Хозяин усмехнулся, посмотрел на их береты. На берете Ивана рядом с Лотарингским крестом была приколота зелёная эмалевая красноармейская звёздочка.

Хозяин закинул ружьё за плечо и сказал по-русски:

– Идите за мной, monsieur[44] красноармеец. Быстро.

Они прошли через сад мимо колодца и вошли в дом, выложенный из такого же старого кирпича и серого гранита. В доме стояла тишина. Похоже, никого, кроме хозяина, здесь не было. Собака взвизгнула и улеглась у входа.

– Сюда. Несите её сюда, – сказал хозяин и указал на кушетку у камина.

Иван положил Николь на кушетку. Она уже не приходила в себя.

Хозяин исчез в смежной комнате и появился через минуту с металлической коробкой в руках.

– К сожалению, моя жена ушла в деревню за покупками, и ассистировать придётся вам, – сказал он. – Как вас зовут?

– Иван.

– Что ж, будем знакомы – Александр Алексеевич Языков. Доктор медицины. Бывший подданный Российской империи. А теперь скажите, сколько времени прошло с момента ранения и как раненая себя чувствовала всё это время? Да, вот что: из дома без моего ведома не выходить. Ни при каких обстоятельствах.

Александр Алексеевич разложил хирургический инструмент.

– Кто делал перевязку? Вы?

– Я.

– Режьте. Вот так, по косой. – И Александр Алексеевич подал Ивану ножницы.

Он внимательно следил за движениями Ивана.

– Не торопитесь. Рану чем обрабатывали? Мочой?

– Да. Пришлось.

– Ну, хотя бы так… А теперь хорошенько промойте инструмент с мылом и протрите спиртом.

Александр Алексеевич сделал какой-то укол.

– Нуте-с, братец Иван, приступим к нашей операции. Если не раздроблена кость, то шанс на благополучный исход есть.

– Постарайтесь, Александр Алексеевич.

Доктор усмехнулся.

– Да уж постараюсь. Она тоже русская?

– Нет, француженка. Её зовут Николь. Она из Парижа.

– Из Парижа… Ну, пусть из Парижа. Хотя проверить это невозможно. А может, из Саратова?

– Какой мне смысл вам лгать? Никакого.

– А вы откуда будете? И каким ветром – в наши палестины?

– Из Смоленской области. Под Вязьмой осенью сорок первого попал в плен. Несколько концлагерей… Потом привезли в Баденвайлер на кожевенную фабрику. Бежал. Прошлой осенью перешёл горы. Теперь здесь.

– В маки?

– Да.

– И куда потом? – Доктор кивнул на Николь. – Она не встанет сразу. Потребуется какое-то время. Рана должна затянуться. Дренаж, перевязки, снятие швов… И всё это в обстановке покоя и хорошего ухода. Вы сможете ей гарантировать эти условия там, куда вы её собираетесь утащить? Да и как тащить, тоже вопрос. Не повезёте же вы её в горы на ослах. Или мулах. Ни тех, ни других нет.

Иван молчал. Александр Алексеевич зло подшучивал над ним, над теми обстоятельствами, в которых оказался он с беспомощной Николь на руках. Он знал, что доктора люди беспощадные. Уже счастье то, что они попали к доктору, к настоящему хирургу. Что он согласился помочь. Остальное можно терпеть.

– Союзные армии высадились в Нормандии и наступают сюда, на юг. Нам тоже приказано атаковать. И в этих условиях…

– Зонд. Дайте мне вот эту длинную штуковину. Нужно определить, где находится пуля.

Доктор искал пулю недолго.

– Вот она. Слышите? – И он постучал металлическим штырьком зонда по невидимому предмету внутри раны. – Сантиметр. Она лежит поперёк. Вот в чём штука. Надо вначале развернуть. И попытаться вытащить. Признаться, давненько я этим не занимался.

– Вы не лечите?

– Лечу. Помаленьку практикую. Иногда даже в город на операции приглашают. Но огнестрельные раны… Последнюю пулю я вытаскивал из плеча штабс-капитана Первого Дроздовского полка в двадцатом. В грязной траншее на Перекопском валу. Думал, что уже больше не придётся. Уехали с женой из этого ада в тихую страну. Живём почти в лесу. Почти в горах. Вот она, ваша крестница-судьба… – И доктор бросил в эмалированный сосуд, заполненный тампонами, продолговатый предмет, похожий на сгусток крови.

После того как пуля была извлечена, Александр Алексеевич взял резиновую грушу и в несколько приёмов тщательно промыл рану специальным раствором.

– Будем надеяться, что рана чиста, и никаких осложнений не последует.

Когда операция была закончена и Александр Алексеевич начал собирать в эмалированный тазик инструменты, пёс, лежавший у дверей, встал и заскулил.

– Ну, вот и наша Мария Даниловна пожаловала.

Вошла женщина лет сорока, слегка полноватая, светловолосая. Поставила у дверей корзину, двумя руками сняла шляпку и бережно положила её на приставной столик у окна.

– Сашечка, – спросила она по-русски, не отрывая взгляда от кушетки, – что здесь произошло? Ты кого-то подстрелил?

– Да вот, Машенька, пока ты ходила на городской базар, к нам с гор гости. Из Смоленской губернии Масальского уезда…

Иван подчёркнуто вежливо поздоровался.

– Господи, только этого нам не хватало!

Мария Даниловна подошла к Николь. Некоторое время разглядывала её лицо и рану.

– Француженка, – сказала она.

– Да, она француженка, – кивнул Александр Алексеевич. – Иван, помоги-ка мне убрать здесь всё. Бери ведро, тряпку и – чтобы нигде ни пятнышка…

Через два дня температура у Николь упала. Впервые она уснула спокойным сном и проспала целые сутки.

Ухаживать за нею взялась Мария Даниловна. Бывшая сестра милосердия, «белая голубка» санитарного поезда, она тут же очистила от мужского присутствия небольшую угловую комнату, окнами выходящую в сад, куда перенесли после операции Николь, и окружила девушку такой заботой, что через неделю та уже встала на ноги. Когда дело явно пошло на поправку, Александр Алексеевич принёс из погреба корзину с вином и сказал:

– Возвращение в строй следует отметить.

Выпили. Мария Даниловна поддержала их компанию. Николь тоже привели в гостиную.

– Как лечащий врач, – сказал ей Александр Алексеевич по-французски, – могу позволить и вам, мадмуазель, фужер молодого вина.

Когда порядочно выпили, Александр Алексеевич предложил:

– А не спеть ли нам по русскому обычаю?

Иван, кажется, захмелевший сильнее хозяина, хотя пили они на равных, запел:

Под ракитаё-о зелё-ёнай

Казак раненый лежал.

Е-о-ё-ой да под зелё-ёной

Казак раненый лежал.

Хозяева смотрели на певца с удивлением.

Первой нашлась Мария Даниловна. Она тут же подхватила песню, повела вторым голосом.

Александр Алексеевич взялся за гитару. И пошло у них пошло. Точно не на востоке Франции у подножия Вогез они сидели, пили и пели, а где-нибудь в России.

Прилетела птица во-о-ёрон,

Начал каркать над кустом.

Е-ёй, да явился чёрный ворон,

Чуя лакомый кусок.

Ты не каркай, чё-ёрнай во-о-оран,

Над моёю головой.

Е-ё-ой, да чё-ёрная во-оран,

Я казак ещё живой.

Ты слетай-ка, чё-ёрнай во-о-ёран,

К отцу, к матери домой,

Передай платок крова-ова-вай

Моёй жонке молодой.

С тех пор они пели эту песню каждый вечер. Порою даже без вина. На три голоса. Николь им подпевала.

– Вы, русские – необыкновенные люди! – говорила она, видя, как Александр Алексеевич вытирает слёзы.

В отряд они вернулись только спустя месяц.

Товарищи их считали погибшими.

А ещё через месяц «Маки де Лор», к тому времени увеличившийся почти втрое, по приказу центрального штаба и лично генерала де Голля на пяти грузовиках помчался на северо-запад и вскоре вместе с другими отрядами и группами Сопротивления вошёл в Париж и принял участие в уличных боях против войск немецкого гарнизона. Были дни, когда пулемёт Ивана работал почти непрерывно, и приходилось менять раскалившийся ствол. Николь не успевала заряжать обоймы.

Глава двадцать восьмая

Вторая атака немцев на прорыв была отбита так же, как и первая. И сразу после неё танки с десантом вошли в Чернавичскую пущу.

Капитан Солодовников уступил напору командира танкового взвода и разрешил контратаку.

Одновременно с севера и северо-востока блокированную группировку атаковали батальоны войск НКВД.

На третий день из пущи в различных направлениях начали выходить группы немцев с белыми флагами.

Капитан Солодовников звонил почти каждые полчаса.

– Ну что там у тебя, Воронцов? Почему не докладываешь?

– Принимаю капитуляцию. И трофеи. И того и другого пока что-то негусто, товарищ капитан.

– Ничего-ничего! Ты, главное, ухо держи востро! Танки и разведка вернулись. Дров там, сено-солома, нахряпали порядком! Сейчас «горбатые» ещё пару раз обработают, и к тебе они ротами попрут! Вот, Сашка, какая война началась!

Воронцов засмеялся. И тотчас в трубке послышалось:

– Вот и я, Сашка, смеюсь. Ты только вот что: людей своих держи в окопах, пусть не расхолаживаются, потому как всё может быть. Перед нами не простые солдаты. Эсэс да власовцы. Этим сдаваться, сам понимаешь, – шанс выжить небольшой. На ком расстрелы, на ком сожжённые деревни… Да и сам не геройствуй. Доживи, Сашка, ротный ты мой самый лучший, до победы!

– Спасибо, Андрей Ильич! Постараюсь дожить.

Не сразу Воронцов передал телефонисту трубку. Выпил, что ли, комбат? Расчувствовался.

– Екименков, – позвал он фельдшера, – у тебя выпить что-нибудь есть?

– Товарищ старший лейтенант, так мы весь первач по вашему приказу перед боем Веретеницыной сдали.

– Позови её.

Пришла Веретеницына. Взгляд у неё был недовольный. Воронцов уже знал, что она сейчас скажет. Чтобы упредить огонь, он подмигнул ей и сказал:

– Старшина, выдай из своего трофейного фонда по фляжке на каждое отделение. И одну – на НП. Артиллерию угостить. А то скажут, мол, жмоты в пехоте воюют.

Артиллерийские лейтенанты смотрели на санинструктора с восхищением. Она это заметила.

– Хорошо, товарищ старший лейтенант. Под вашу ответственность.

– Колобаев! – окликнул Воронцов снайпера. – Иди, помоги Екименкову довольствие доставить!

Глоток разведённого спирта ослабил натянутые нервы. Лейтенанты-артиллеристы тоже повеселели.

На их участок выходили пока небольшие группы по трое-четверо и одиночки. В основном без оружия. Это были те, кого дожали огнём из танков. Вид у них был, как метко определил пулемётчик Чучин, загробный: оборванные до нательного белья, обросшие, давно не мытые, с бешеными сверкающими глазами людей, которые не спали уже несколько суток.

– Это им за наших товарищей, – ворчали бойцы, воевавшие с сорок первого и сорок второго.

– Вот так они нас на переправе под Брянском…

– Да, через пулемёты лезли…

В полдень старшина Гиршман с помощником притащили в траншею термосы с кашей. После глотка самогона каша пошла в один мах.

Только отгремели котелками, облизали ложки и прибрали их за голенища сапог, на дороге среди сгоревших бронетранспортёров появились двое с белым флагом.

– Genosse! Nicht Schißen! Wir führen die vewundeten![45] – монотонно выкрикивал один из идущих.

В окопах затихли. Защёлкали затворы винтовок и пулемётов. Лейтенанты-артиллеристы схватили телефонные трубки и, выглядывая через высокий бруствер, начали передавать своим расчётам координаты.

– Что они лопочут? – спросил миномётчик. – Сдаются? Или что?

– Что-то не похоже, – сказал артиллерист. – Так не сдаются.

– О-отставить! – закричал Воронцов. – Без моей команды огня не открывать!

Колобаев рассматривал немцев в оптический прицел.

– Ну что там? Видно что? – спросил его Воронцов, обшаривая в бинокль дальнюю опушку леса.

Воронцова не покидало ощущение надвигавшейся опасности. Что это, думал он, рассматривая в бинокль немцев с белыми флагами, навязанными на штыки карабинов? Санитарный обоз? Вывозят раненых? А где остальные?

– Командир, а что они кричат? Сдаются, что ли? – Колобаев не отрывался от трубы прицела.

– Кричат, что ведут раненых. Просят, чтобы не открывали огня. Называют нас товарищами.

– Товарищи…

И вдруг Колобаев насторожился:

– Командир, а у этих товарищей нашивки какие-то непонятные.

– Смотри, Колобаев, лучше.

– Никаких нашивок… Непонятно, кто идёт.

Воронцов быстро связался с батальонным КП:

– Первый, на связи Восьмой. По дороге наблюдаю движение немцев. Двое. С белыми флагами. Кричат, что вывозят раненых. Просят не открывать огня. Обоза пока не видать.

Капитан Солодовников ответил не сразу. Выругался. Спросил:

– Сам-то ты что думаешь?

– Вроде с белыми флагами, но о сдаче ни слова. Снайпер докладывает: на мундирах нашивок нет. Белые флаги – на штыках. Что-то не так, Андрей Ильич.

– Пусть выйдет обоз. Осмотри их с дистанции. Дальше – по обстоятельствам. О каждом решении докладывай немедля. Седьмой, кавалеристы и Девятый докладывают: у них вроде тоже шевеление по фронту.

– Понял. Выполняю.

Он выскочил на бруствер, поднял руку и оглянулся на окопы своей роты. Взводы замерли. Пулемётчики приникли к гашеткам. Стрелки навалились на брустверы. Все ждали сигнала. В полной тишине он прокричал в сторону леса:

– Bitte auf hören! Stehen![46]

Воронцов повторил приказ ещё раз по-немецки и затем по-русски, для своих, и тут же вскинул бинокль.

Среди идущих с белыми флагами произошла короткая заминка. Похоже, решение принимал один из них. Или переводил другому смысл приказа.

Воронцов сразу заметил эту заминку. И для себя решил: действовать надо не так, как обычно бывает в подобных случаях, пустить события по своему руслу…

Немцы продолжали движение ещё какое-то время. В окопах загудели голоса. Ага, бойцы тоже занервничали.

Наконец немцы остановились.

Повозки с санитарными крестами на грядках тем временем начали вываливаться из вытоптанного танками и вырубленного миномётным огнём ельника. Одна, вторая, третья, четвёртая… И тоже остановились. Лошади полезли на обочины.

– Что-то ездовые у них подгуляли, – заметил кто-то из бойцов. – С конями не справляются.

Воронцов взмахнул рукой и снова начал выкрикивать заранее заготовленные фразы:

– Jetzt zu Ihnen kommen unsere Senitäter! Mit Ihnen wird eine Abdeckung! Entdecken Sie Ihren Wagenzug, und werden nach vorne zu springen nach fünf Wagen! Ich widerhole: fünf Wagen![47]

Двое с белыми флагами на штыках стояли неподвижно. Лес молчал. Повозки прекратили движение, замерев в том положении, в каком их застал крик русского офицера.

Воронцов сделал паузу и продолжил:

– Bestellen: auf richtuge Reihenfelge der Bewegung und die Reihenfolge. Waffen schwingen am Wegesrand bei der Abfahrt auf der wiese auf zehn Schritte vom Wagen. Bei Verletzung der Verkehrsregelung und der Nichterfüllung anderer Auforberungen gezwingen, das Feuer auf die Niderlsge zu öffnen! Alles![48]

Когда Воронцов оглянулся на своих бойцов, первой, кого он увидел, была старшина Веретеницына.

– Нет! – сказал он, глядя ей в глаза. – Вы, старшина, займётесь приёмкой раненых там, пятьдесят метров в тылу! Екименков, подберите на своё усмотрение троих автоматчиков и идите встречать обоз. Начинайте с первой повозки. Осматривайте внимательно. Каждого человека и каждую повозку. Если возникнет какое-либо сомнение, режьте бинты.

– Вы думаете, товарищ старший лейтенант, обоз липовый?

– Выходят почему-то одни. Решили освободиться от обоза? Загрузить нас своими ранеными? А где не раненые? Готовятся к прорыву в другом месте? Странно это…

Прибыли автоматчики. Все из недавнего пополнения. Восемнадцатилетние ребята из Смоленской области.

– Слушай мою команду, земляки. – Воронцов окинул взглядом шеренгу. – Можете считать, что посылаю вас на смерть. Но постарайтесь её обмануть. Будете сопровождать фельдшера Екименкова. Двое – с двух сторон повозки, палец на спусковом крючке. Екименков, вы с одной стороны будете осматривать раненых. С другой стороны один из вас тем временем должен осмотреть повозку на предмет наличия спрятанного оружия. Обоз, повторяю, подозрительный.

Пока ставил задачу, подошла «тридцатьчетвёрка» с десантом – отделением кавалеристов.

– Будьте осторожны, – предупредил Воронцов механика-водителя. – Там могут быть мины.

– Знаю, – махнул чёрной рукой тот. – По своей колее пойду. Ребята, а вы, если что, прыгайте за машину. Я назад сдавать не буду.

С танком они рисковали. Если обоз окажется липовым, огня открывать нельзя. Лейтенант-танкист успокоил Воронцова:

– Ты, ротный, не волнуйся за моих. Если там начнётся буза, мы выдвинем ещё две машины. Одна будет прикрывать огнём.

– Нам стрелять нельзя, вот в чём дело.

– Ничего. Загоним их обратно в лес, и – принимать только без оружия.

Первые повозки оказались плотно загруженными ранеными. Екименков и автоматчики проверяли повозку за повозкой. Раны были старыми, двое-трое суток. Многим не делали повторную перевязку. Кровавые бинты уже запахли. Трупный смрад густо стоял над обозом. Екименков осматривал раненых одного за другим и мысленно определял, кому повторная перевязка и операция уже не понадобится.

Автоматчик, осматривавший повозки, выдернул из-под подстилки винтовку и швырнул её в сторону. Сказал, качнув автоматом:

– Слышь, Екименков, петлицы и нашивки срезаны. С мясом вон отдирали.

– Эсэс. Боятся, что расстреливать будем, – ответил Екименков.

– А надо бы, – сказал автоматчик. – В наших деревнях такие же облаву проводили.

Когда отправили вторую пятёрку повозок, автоматчик отвёл в сторону фельдшера Екименкова и шепнул:

– Мне кажется, они понимают, что мы говорим. Понаблюдай. И морды, глянь вон, чисто брянские. Брасово да Комаричи.

– Думаешь, власовцы?

– Власовцы или каминцы. Один хрен.

– Ладно. Будем делать своё дело. Раненые все одинаковые. Скажи ребятам: если я объявлю перекур, пусть потихоньку уходят за танк. Если обнаружишь оружие, сделай вид, что не заметил. Но мне дай знать. Попроси покурить.

– Всё понял. Тебе, фельдшер, только в «смершах» служить!

– Считай, смоленский, что сейчас в «смершах», как ты говоришь, мы и служим.

«Тридцатьчетвёрка» стояла в двадцати пяти шагах от них. Хобот её орудия был опущен. Десантники курили на броне, держа в руках автоматы.

Дальше пошли свежие раненые. Екименков сразу определил: повязки наложены наспех, не плотно, в два-три ряда. Лица унылые, но боли в них нет. В глазах злой блеск. Раненые этот воинственный блеск теряют сразу, с первой каплей крови. Уж это-то военфельдшер знал хорошо: когда ангелы подхватывают и волокут на небо, душа к ним не испытывает никакой злобы…

Екименков передвинул санитарную сумку на живот. Подумал: если выстрелит, то выстрелит снизу, а значит, в живот, в сумке бинты и трофейный «люгер» с двумя обоймами – подарок старшего лейтенанта Воронцова… Ближе к нему на грядке, свесив вниз ноги, обутые в кирзовые красноармейские сапоги, сидел долговязый немец лет тридцати.

– Ну что у тебя? – спросил Екименков.

Он внимательно следил за всей повозкой. Повозка внимательно следила за ним. Долговязый качнул перевязанной левой рукой.

Так-так, ёкнуло внутри у Екименкова, немец-то по-русски, кажись, вполне себе разумеет…

И тут автоматчик, проверявший повозку, сказал:

– Товарищ военфельдшер, покурить охота. Давайте сделаем перекур.

– Перекур, – махнул рукой Екименков в сторону «тридцатьчетвёрки».

Шли к своему танку как под прицелом.

Командир «тридцатьчетвёрки» быстро связался со своим взводным. Доложил обстановку. Передал шлем с микрофоном фельдшеру Екименкову.

– Доложите старшему лейтенанту Воронцову следующее: раненые закончились, на других повозках сидят солдаты без нашивок, установить их принадлежность не удалось, на повозках спрятано оружие, я с автоматчиками отошёл к танку и нахожусь под его прикрытием.

В стороне окопов уже ревели танковые моторы. Две боевых машины, высоко задрав длинные хоботы орудий, мчались по просёлку в их сторону.

Снова заработала бортовая радиостанция. Командир танка выслушал приказ и сказал:

– А ну-ка, ребята, долой с брони! Всем – за бронетранспортёр! Во время боя укрытия не покидать. Маневрировать будем произвольно.

«Тридцатьчетвёрки» подошли и, соблюдая небольшой интервал, остановились. Они стояли уступом, контролируя правый и левый фланги головного танка.

Екименков с автоматчиками и кавалеристами укрылись за корпусом обгоревшего бронетранспортёра, приготовив оружие, ждали, что будет дальше.

Кавалеристами командовал пожилой сержант. Он сразу расставил всех по огневым точкам.

На дороге между тем тоже происходило движение. Повозки выстроились в два ряда. Слышались команды.

– Кричат по-русски, – заметил сержант-кавалерист.

– Вот вам и немцы. Вот вам и раненые…

– Я плащ-палатку приподнял, а там винтовки – одна к одной, рядком…

Командир головного танка высунулся из башни и прокричал:

– Вы не выполнили нашего требования! Предлагаю немедленно!..

Винтовочный залп прервал его крик. Лейтенант рухнул в люк. И тотчас «тридцатьчетвёрки» ответили из своих орудий. Серия взрывов накрыла обоз, опушку и просеку в лесу. В следующее мгновение все три танка рванули вперёд, соблюдая первоначальное построение. Заработали их курсовые пулемёты. Буквально в несколько секунд они покрыли расстояние, разделяющее их и обоз. Затрещали телеги, испуганно заржали кони. Вой и стон поднялся над опушкой и лесной дорогой. Вскоре «тридцатьчетвёрки» исчезли в лесу, сделали по нескольку выстрелов и, пятясь, в том же порядке вернулись назад. На опушке развернулись.

Перед собой танки гнали до взвода солдат в немецкой форме. Короткими очередями курсовых пулемётов они вначале отсекли их от опушки, потом сбили в кучу. Одна из машин, резко прибавив скорость, врезалась в толпу бегущих. Уцелевшие рассыпались по лугу. После этого началась охота за каждым. Курсовые пулемёты работали вдоль опушки. Никто не должен был уйти в лес живым…

Вечером, в сумерках, Воронцов обошёл взводы. Вернулся уже в темноте, подсвечивая себе в траншее трофейным фонариком.

На НП его ждала Веретеницына.

Днём солдаты отрыли просторную землянку и накрыли накатником, завалили еловыми лапками.

– Ну что, раненых отправила?

– Отправила, – ответила она. – Под конвоем.

Глаза её сияли. Она была благодарна ему, что он не позволил ей идти осматривать обоз и, возможно, уберёг от смерти. Но разговаривать об этом было нельзя.

– Я ещё пару фляжек принесла, – призналась она.

– Какая ты молодец! Спасибо тебе, Глаша, за службу, – засмеялся Воронцов. – И – милости прошу на новоселье.

Воронцов откинул плащ-палатку и пропустил санинструктора вперёд.

Посреди землянки за дощатым столом сидели офицеры. Комбат, двое танкистов, артиллеристы, командир кавалерийской сотни. Воронцов даже не успел запомнить их имён и фамилий. Все эти дни и ночи прошли в крайнем напряжении. И вот, кажется, с окружённой группировкой покончено.

После атаки танкистов лес обработали штурмовики, и через несколько часов на позиции Девятой роты вышли остатки окружённых. Несколько групп приняли на других участках, в том числе и на дороге.

Пленных разоружали и направляли в тыл, в деревню, где их принимали люди из Смерша.

– Заходи, Воронцов! – сказал капитан Солодовников. – Заходи, хозяином будешь!

Потом, когда выпили и закусили и вышли на свежий воздух, комбат спросил Воронцова:

– А ты что, с нею, со своим санинструктором, посты, что ль, ходишь проверять? То просил её забрать в тыл, то…

Воронцов засмеялся.

– Да нет, Андрей Ильич, я по-прежнему настаиваю на переводе старшины Веретеницыной в тыл. Хватит с неё. С обязанностями санинструктора в роте вполне справляется ефрейтор Екименков.

– Ладно, сено-солома, подумаем. Вижу, бережёшь её.

– Можно сказать, и так. Но только потому, что – женщина. Мы тут, на передовой, теперь и сами справимся.

– А раньше не справлялись…

– Да выходит, что нет.

– Буду на тебя представление писать, – сказал вдруг комбат. – На капитана. На повышение. Хотя, честно скажу, расставаться мне с тобой не хочется. Закончишь войну комбатом. Сколько можно в ваньках-ротных ходить? Скоро конец.

– Думаешь?

– А что тут думать? Видишь, как пошло. Все фронты задвигались. И немец уже не тот. Ротами да взводами выходили. Понурые, небритые, грязные, вонючие, как псы. Раньше такого не было.

– Было. Только с нами.

Во взводах над ходом сообщения стоял сизый дым. Пахло жареной картошкой.

– Балуешь ты своих, – заметил капитан Солодовников. – Костры разожгли. В Седьмой и Девятой этого нет. Смотри, Сашка, солдат развинчивается быстро. А завтра в Европу входить. Польша. Братский народ освобождать будем.

– Этого народу, братского, я под Москвой и Смоленском уже повидал. В немецкой форме. А знаешь, Андрей Ильич, как мы их различали?

– Кого?

– Немцев и поляков. Если сапоги начищены – немец. Если в рыжих ходит да корявых – поляк. Или другой какой союзник.

– Некогда им сейчас сапоги чистить. И немцам тоже.

– Братская Польша.

– Политика… Это, Сашка, уже политика. Ну её, сено-солома!.. А мы с тобой народ окопный. Что из дома пишут? Живы-здоровы?

– Слава богу, Андрей Ильич. И в Прудках, и в Подлесном. У меня хоть за них душа на месте. В Прудках из землянок наконец вылезли. Отстроились.

– Почаще посылки им посылай. Наступаем. Сейчас трофеи пойдут.

– Грабь награбленное?

– Да брось ты, Сашка, свою довоенную философию. Сейчас, когда война кончится, другая жизнь пойдёт. Вот увидишь. Я это чувствую. Многим она не понравится. Но править бал будут другие правила.

– Это ж какие, интересно?

– А такие. Народ за войну обнищал. Где вылезли из землянок, а где ещё и нет. Жизнь наладить быстро не получится. Особенно в деревне. После того как всё закончится, армию начнут демобилизовывать. Мужики, окопнички наши с тобой, боевой народ, по домам поедут. С вольных хлебов – на лебеду и мякину… Тут хоть под пулями ходим, а всё же старшина Гиршман три раза в день кашу доставит, а то и из канистры нальёт. И что там начнётся, когда наши с тобой подчинённые, стрелки и пулемётчики, орлы и герои, увидят, как живут их жёны и дети, сёстры и матери. Не думал?

– Не думал…

– А вот подумай.

– Согласен с тобой, Андрей Ильич. И что мы ещё увидим, когда границу перейдём. Как живут те, кто три года назад танки на нас пустил. И как наши солдаты на их жизнь посмотрят… На их семьи, на дома. Особенно те, кто и семьи, и дома потерял и живёт теперь только местью. Только у меня в роте таких четверо.

– Это, Сашка, отдельная тема. Она ещё впереди. И может выйти так, что мы с тобой ещё хлебнём по полной от этих лозунгов, которые везде возле дорог стояли и стоят. «Убей немца!» «Воин, Красной армии, отомсти!» И прочие в том же духе. Людей накалили до крайности. Как останавливать будем? А останавливать придётся.

– Они уже мстят. Не зря сегодня раненые без нашивок и петлиц выходили. И эсэсовцы, и бобики.

– Ты за своими посматривай. В руках держи. Сегодня – «Отомсти!» А завтра из штаба армии или корпуса пришлют приказ по поводу принятия строгих и решительных мер против мародёрства и насилия в отношении местного женского населения. Тебе, Сашка, ещё служить…

– Получил я письмо от Нелюбина, Андрей Ильич.

– Что же пишет Кондратий Герасимович?

– А что пишет. Он, сами знаете, человек прямой, откровенный. Пишет, что в деревнях сейчас потяжелей, чем на Днепре…

Из землянки вышел один из танкистов и обратился к Солодовникову:

– Товарищ капитан, вас к телефону.

– Кто?

– Из штаба батальона.

А Воронцов подумал: хорошо, что прервали их разговор. Слишком тяжёлым и безрадостным он складывался. Вроде всё идёт хорошо, можно сказать, победно. Немецкую оборону прорвали на всю глубину, набрали пленных, трофеев. А на душе тяжело…

Когда на его НП остались одни телефонисты, Воронцов сел за стол, придвинул поближе коптилку, достал лист бумаги, очинил потоньше карандаш и вывел первые строки: «Здравствуй, моя ненаглядная…»

Окопная грязь и вонь словно исчезли, рассеялись перед ним, стоило только подумать о Зинаиде и детях, о сёстрах и родителях, оставленных за сотни вёрст, пройденных с боями. Нежность в нём перемешивались с тоской по ним. Родные образы сменяли один другой, то возникали вдруг, то исчезали. Брат, отец, Пётр Фёдорович…

За один присест письмо Зинаиде он не одолел. Разволновался. Вышел в окоп. Нащупал в нише две гранаты Ф-1, сунул их в карманы и пошёл во второй взвод.

Прошёл по ходу сообщения шагов двадцать, свернул в отвод. За поворотом траншеи его встретил часовой:

– Стой! Кто идёт?

– Молодец, Лучников! Не спишь.

– Вы, товарищ старший лейтенант, меня совсем за человека не считаете!

– Извини, Лучников. Не хотел тебя обидеть. Кто старое помянет…

– Вы к старшине?

– Да. Не спит?

– Не спит. Только что вернулся от пулемётчиков.

Лучников обиделся. А что обижаться? Не раз Воронцов заставал его на посту спящим. Но начали наступать, и отношение к войне у Лучникова изменилось. Приободрился. Наверное, почувствовал впереди трофеи. Таких в роте было немало. Воевали они не хуже других. Воронцов научился понимать и их. Дома, особенно в областях, побывавших в оккупации, царили нищета и голод. И посылки с фронта некоторым спасали жизнь. Каждый воевал за своё.

– Позвать старшину? – услужливо спросил Лучников.

– Не надо. Предупреди, что я здесь. Пусть своими делами занимается. Я зайду через пять минут. Покурю. Ночь послушаю.

– Что её слушать? Июльская ночь соловьём не запоёт, – сказал Лучников и поднял голову вверх, где сияли крупные яркие звёзды.

Воронцову казалось, что часовой сейчас заговорит о звёздах. Тоже, наверное, думал о доме. Один, среди ночи. Самые мысли о доме.

– Прошла соловьиная пора. Только вон дергач трудится. Слышите?

Луг впереди белел косами прозрачного тумана. Туман, видимо, только начал заполнять луг. К рассвету там всё зальёт белым молоком, когда на востоке займётся заря, молоко порозовеет, и только после этого короткого преображения начнёт исчезать.

Часовой тоже смотрел в глубину луга, где накапливался туман и где, в чудом уцелевшем во время миномётного огня осиннике самозабвенно гремел одинокий коростель.

– Где-то прямо возле «гроба», – сказал Лучников.

А у Лучникова душа тонкая, подумал Воронцов.

– Затихла пуща. Одни коростели шумят, – сказал Воронцов.

– А вы думаете, все они оттуда вышли? – вдруг спросил Лучников.

– Да нет, я так не думаю. Вышли те, кому не страшно было выходить. А кому страшно, те пытались выйти с санитарным обозом. Но не все.

– Затихли. Ждут, когда мы снимем оцепление. Хотя в таком тумане, к утру, кое-кто может и попытать счастья. Моя смена как раз перед рассветом будет. Самый воровской час…

Недалеко послышался разговор. Чиркнули кресалом. Запахло махорочным дымком.

– Пулемётчики, – пояснил Лучников. – Дежурный пулемёт. Тоже не спят.

Воронцов машинально потрогал в карманах ребристые бока гранат и сказал:

– Передайте расчёту, чтобы больше не демаскировали. Полыхают своими «катюшами»… И потише пусть разговаривают.

– Молодёжь…

Воронцов зашёл в землянку. Старшина Численко сидел за столом и что-то писал.

Это был лучший его командир взвода. Во всём у него был порядок. Вот и Лучникова он воспитал, подтянул до образцового бойца. На пост выставил в самое опасное время. Доверяет.

– Домой пишешь? – спросил Воронцов взводного.

– Пишу. А тебе тоже не спится?

Они, старожилы роты, давно уже были на «ты».

– Как думаешь, сколько нас ещё тут, в пуще, продержат? – спросил Численко.

– Комбат говорил, что вот-вот должны подойти несколько рот «смершей». На зачистку. Значит, нас снимают. Пойдём свой полк догонять.

– Где он теперь, полк…

– Ты подтяни своих пулемётчиков, чтобы на бруствере не курили. Сейчас шёл, так они «катюшей» шваркают… За километр видно.

И тут над накатником простучала редкая басовитая очередь «максима».

– Дежурный, – пояснил Численко. – Расчёт надёжный, хоть и молодые. Твои земляки, Александр Григорьевич. Службу исправно несут.

В ту ночь на белые пелены тумана смотрели не только старший лейтенант Воронцов и часовой Лучников. Не только они слушали, затаив дыхание, как лихо беспокоил тишину спящего луга одинокий коростель.

Слившись с деревьями, на опушке леса стоял человек в поношенной форме красноармейца и наблюдал за тем, как гаснет на западе багровое небо, оттеняя чёрную полоску дальнего леса. Человек думал о том, что, если идти и идти всё туда и туда и никуда не сворачивать, то рано или поздно придёшь в Августовские леса…

На другом конце луга, где-то возле деревни, слышались голоса. Это Советы всё ещё не снимали блокады, охватив Чернавичскую пущу со всех сторон.

Попытаться пройти где-нибудь между их заставами? Рискнуть в полной темноте, когда загустеет туман, проползти ужом мимо постов? Снять часового? Но – куда дальше?

На другом конце луга, где днём работал крупнокалиберный пулемёт, посвечивал папиросный уголёк. Какая хорошая цель для ночного снайпера, подумал человек и вскинул мосинскую винтовку кавалерийского образца с укороченным стволом. Немецкий автомат он зарыл в овраге вместе с камуфляжем цвета древесной лягушки. Уголёк дальней папиросы на мгновение исчез, потом снова появился, и вскинувший кавалерийский карабин без труда поймал его в колечко намушника. Что стоит нажать на спуск и тут же уйти в чащу леса? Затаиться там в каком-нибудь тёмном овраге. До утра всё равно его никто не решится искать, преследовать. А выстрел – сто против одного – будет верным. Патрон уже в патроннике.

Нет, Георгий Алексеевич, сказал себе человек, твоя война уже окончена. Чужую судьбу ты, может, и решишь. Пуля – друг верный, она не отвернёт. А вот свою долю…

«Чрез дымный луг, и хмурый лес, и угрожающее море бредёт с копьём наперевес моё чудовищное горе…»

Он опустил винтовку. Но не потому, что, рассудив, передумал стрелять. Выстрелить ему хотелось. В последний раз. Ах, как ему хотелось сжечь этот последний патрон, возможно, последний в своей жизни! Как хотелось выпустить эту пулю по назначению, в сторону врага. И не просто в сторону, а точно в цель. Ведь и в магазине карабина было уже пусто, последний патрон дослан в ствол.

«Ад молчал…»

Человек опустил винтовку и резко оглянулся. Ему показалось, что за его спиной кто-то есть. Что кто-то, так же, как и он, стоит, слившись с деревьями в ночной темени, и наблюдает за ним.

Он напряг зрение и слух. Да-да, вот послышались шаги и легкий звон пустых стремян. Эти звуки он уже слышал. Когда-то они едва не довели его до приступа безумия. Потом колоколами гудели в ушах, как контузия.

Да, это конь. Идёт быстро, но осторожно. Под седлом, но без седока.

Радовский выбежал на лесную поляну. Туман здесь только-только заплёл верхушки трав, отяжелённые росой. Глаза, привыкшие к ночной темноте, хорошо различали даже мелкие предметы на противоположной стороне поляны. К тому же густо сияли звёзды, и купол неба, казалось, сузился до размеров лесной поляны, отчего сияние звёзд усилилось.

Стук копыт бегущего коня с каждым мгновением становились всё отчётливее. И вот наконец конь показался на поляне. Серый в яблоках. Знакомая посадка и пританцовывающий шаг.

– Буян! – крикнул Радовский.

Конь замер как вкопанный.

Радовский сделал несколько шагов навстречу и тоже остановился. Он узнал его. Это был Буян. Его Буян, которого он оставил, бросил в степи после неудачного боя под Ново-Алексеевкой.

– Буян! Это я, твой хозяин!

Конь вскинул голову. Звякнула уздечка.

Радовский узнал своё седло со срезанными торокáми. В тороках он возил свою офицерскую шинель с полковыми нашивками и золотыми погонами, по-дорожному скрученную в скатку, и кое-какие личные вещи. Когда надо было уходить, он срезал саблей кожаные ремни, примотал к лу́ке перевязь сабли и грубо ударил коня в бок…

Почему Буян не подходит ко мне, испытывая горечь, подумал Радовский. Видимо, помнит, как я его ударил тогда под Ново-Алексеевкой. Не может простить.

Вон и сабля висит на луке седла…

– Буян! Ты не узнал меня?

Конь снова вскинул голову. В движениях его и в том, как резко он всхрапывал, не было дружелюбия. Буян не признавал в Радовском своего хозяина.

– Буян! Прости меня!

Конь двинулся прямо на него. Радовский инстинктивно отпрянул в сторону, но мгновенно передумал и стоял неподвижно в ожидании удара. Он знал, как бьёт конь. Удар пришёлся в лицо и в грудь. Радовский упал…

Вернувшись из второго взвода, Воронцов дописал письмо Зинаиде, а затем принялся писать домой, в Подлесное. В письме, как всегда, спрашивал, нет ли каких вестей от Ивана и от отца?

Исписанные листы он старательно свернул в привычные солдатские треугольники и аккуратно надписал адреса. Писать на передовой, перечитывать написанное, да и просто трогать письма, которые завтра полетят домой, к родным и милым, – особое счастье. И получить от родных письмо, и написать им – всё равно, что побывать дома. Солдату легче, если есть кому написать. Если ему пишут.

Письма он положил возле коптилки. Там уже лежала целая стопка треугольников, придавленная, как утюгом, гаубичной гильзой. Отписались домой телефонисты, письма принесли из взводов. Наутро ждали почтальона.

Почтальон утром не появился. Но пришёл приказ, отложивший его появление в Восьмой роте ещё как минимум на неделю…

Глава двадцать девятая

На рассвете Воронцова разбудил телефонный зуммер.

– Товарищ старший лейтенант, проснитесь, – позвал телефонист.

– Не сплю. Кто?

– Из штаба батальона.

Срочно вызывали в штаб.

Воронцов быстро умылся, оделся. Взял свой автомат, висевший на гвозде над топчаном, по привычке не покидать свой окоп без гранаты, сунул две «феньки» в карман шинели и побежал по ходу сообщения в сторону Девятой роты.

Капитан Солодовников уже не спал.

Что-то произошло.

На столе лежал распечатанный пакет. Рядом сидел незнакомый лейтенант и пил из алюминиевой трофейной кружки чай. Чай, видимо, был горячим, свежезаваренным. Лейтенант блаженно отдувался, кидал в рот мелко наколотые кусочки сахару и смотрел только в свою кружку. Видимо, он добирался до батальона всю ночь, батальон наконец разыскал, пакет доставил и вручил по назначению, устал, и теперь, кроме горячего чая и возможности хоть немного отдохнуть, его ничего не интересовало. Воронцов хорошо понимал его, сам не раз исполнял обязанности офицера связи.

– Приказ из штаба полка, – сухо пояснил новую вводную капитан Солодовников.

По тому, что комбат вызвал для ознакомления с приказом подполковника Лавренова только его одного, Воронцов понял, что Восьмой роте снова выпадает особая миссия.

– Вот такая диспозиция, Воронцов… На ближайшие двое суток: всеми тремя взводами временно переходишь в подчинение особой группе Смерша. Командир группы будет здесь с минуты на минуту. С собой забираешь всё: и кухню, и тяжёлые пулемёты. Тылы – на твоё усмотрение. Передвигаться, как я понял, будете километров по семь-восемь, а то и до десяти, в сутки. Поэтому советую себя не обременять. Лучше гони побольше пустых подвод. На случай эвакуации раненых. Тяжёлые пулемёты положишь, чтобы на себе не тащить. И миномёты, я знаю, у тебя имеются. Приказ тебе уже заготовлен. Получи и распишись.

На фронте судьба солдата решается в один час. Только что ты безмятежно спал и видел во сне любимую и родительский дом, а через минуту уже стоишь в строю и слушаешь приказ на выступление. Набиваешь подсумки патронами. Получаешь гранаты. А дальше – марш в неизвестном направлении и с неизвестным конечным пунктом.

Взводы, поднятые по тревоге, уже строились. Их ячейки занимали кавалеристы. Заносили пулемёты на пулемётные позиции, подрезали под себя ниши в брустверах. В окопах, которые только что покинула Восьмая гвардейская рота, всё менялось и одновременно всё оставалось прежним.

Туман в глубине луга ещё не растаял, а Восьмая рота уже слушала приказ.

Всё как будто повторялось.

Перед строем взводов ходил капитан Омельченко и, натягивая коричневый шрам на подбородке, ставил задачу.

– Все, кто не сложит оружие, подлежат уничтожению на месте! Сдавшимся в плен должна быть гарантирована жизнь! Никакой самодеятельности! Никакого самоуправства и самосуда! Власовец, немец, поляк, француз, еврей, да хоть чёрт с рогами! Все, одетые в немецкую униформу, бросившие оружие и поднявшие руки, с момента сдачи в плен становятся военнопленными!

Капитан Омельченко сделал паузу, взглянул на Воронцова, потом внимательно осмотрел ряды бойцов и продолжил:

– Товарищи бойцы! Вы должны понимать, что враг, сдавшийся в плен добровольно, переходит под нашу ответственность. Требую относиться к пленным гуманно. Раненых тут же перевязывать и направлять в тыл. Места сбора и эвакуации раненых будут определены. Ещё одно, что надо запомнить и соблюдать. Среди военнопленных могут оказаться женщины. Приказываю относиться к ним в соответствии с их полом.

– Это как? – насмешливо выкрикнул кто-то из третьего ряда. – Пустить по назначению, что ли?

– За вопрос взыскание не налагают! – тут же отреагировал капитан Омельченко. – Но отвечу тем же! Лица из числа военнослужащих, участвующих в операции по очищению Чернавичской пущи от немецких войск и их пособников, замеченные в актах неоправданного насилия, в особенности в отношении к лицам женского пола, будут приданы суду военного трибунала. А в особых случаях, когда их действия будут угрожать жизни других военнослужащих и общему ходу проводимой операции, расстреливаться на месте. Всё понятно?

Взводы загудели.

Капитан Омельченко покачал головой и завершил инструктаж:

– В остальном всё, как весной. Какие есть вопросы?

– Автоматы новые не дадут?

– Весной получили по полному штату. Продуктовый паёк получите усиленный.

Восьмая рота вошла в Чернавичскую пущу редкой цепью – дистанция десять – пятнадцать шагов, имея локтевую связь с ротами НКВД.

Воронцов приказал в каждом взводе сформировать группу подвижного резерва. В них включили пулемётные расчёты, троих автоматчиков и санитаров. Группы продвигались позади цепи. Вели их командиры взводов.

Прошли с километр. Болота обходили стороной. На втором километре начались первые трофеи. Первый взвод вышел на лесной лагерь каминцев.

На предложение сложить оружие и выйти из оврага с поднятыми руками ответили огнём из винтовок и пулемёта. Ранили в руку сержанта. Было их немного, насчитали потом шесть трупов.

Пока шла перестрелка, взводный определил огневые точки, расставил пулемётчиков. Те по его сигналу одновременно открыли огонь. Через пять минут всё было кончено.

Потом на такую же группу набрели «смерши». Там стрельба шла долго. Дело дошло до миномётов.

Иногда навстречу выходили одиночки. Они бросали оружие и шли с высоко поднятыми руками.

К вечеру дошли до Яровщинских болот. Остановились на ночёвку. Расставили посты. Солдаты принялись ладить шалаши. Чтобы хоть как-то спастись от комаров, наломали на подстилку сосновых веток, завернулись в плащ-палатки.

Воронцов расстелил карту, подсветил фонариком. Оказалось, они остановились совсем недалеко от Чернавичей. Вот они, Малые Васили, Чернавичи, урочище Котовичи и Винокурня… Завтра, подумал Воронцов, если случится, снова можно побывать на хуторе и повидаться с Лидой и Сашей, оставить им консервов и сахару. А не случится проходить через хутор, можно туда послать старшину Гиршмана. Ему только намекни, он вещмешок гостинцев под завязку набьёт…

Глава тридцатая

Утром поднялись засветло. Двинулись, пока не высохла роса. По росе человеческий след виден хорошо. Однажды Воронцова именно по росе выследили полицаи и отвели к Захару Северьянычу на мельницу.

Где-то среди полицейской канцелярии лежала бумага с его подписью, с указанием должности и обязанностей. Теперь эти архивы разыскивают специальные команды. И даже их, стрелковые части, проинструктировали по поводу трофейных архивов и любых бумаг: ничего не уничтожать, выставлять охрану, немедленно информировать по команде.

Всё это не давало покоя.

Екименков, регулярно информировавший лейтенанта НКВД Лозовича, а потом и Воронцова, говорил, что в особом отделе полка им, ротным, не интересуются.

Сапоги быстро напитались водой, отяжелели. Справа треснула короткая автоматная очередь. Другая. Что-то происходило в секторе движения роты НКВД. Снова одиночный винтовочный выстрел. Оттуда буквально над его взводами низко, едва не цепляясь крыльями за верхушки елей, шумно пролетели два ворона.

Стрельба начала смещаться к правому флангу Восьмой роты.

Воронцов приказал остановиться, залечь и ждать.

Позиция была великолепной. Пулемётчики её сразу оценили. Оба «максима» и трофейный МГ поставили так, что противоположная часть оврага и широкая поляна, по диагонали разрезанная просёлком, были как на ладони. По дну оврага протекал каменистый ручей. Лобастые камни поблёскивали, как будто ворочались, подмываемые прозрачной водой лесного ручья, который, видимо, соединял одно болото с другим.

Оставалось ждать.

Стрельба справа приближалась. Видимо, бойцы Смерша преследовали кого-то, и тот, кого они пытались настигнуть, уходил от них по единственной дороге.

Воронцов приготовил автомат. Солдаты, занявшие позиции вокруг него, были спокойны и уверенны.

Через минуту толпа хлынула из осинника по просёлку, заполняя его всё плотнее, и начала перемещаться к середине поляны.

Воронцов всматривался в бинокль, пытался различить нашивки бегущих, как будто это что-то значило.

– Каминцы, командир, – сказал Колобаев, не отрываясь от прицела снайперской винтовки.

– Сколько ж их тут!

– Со всей округи сбежались.

– Лес-то большой. Можно и отсидеться.

Следом за пешими из осинника выехали повозки.

Один из пулемётчиков выругался. Воронцов понял настроение пулемётчика – придётся стрелять по лошадям.

Странное дело, в который уж раз подумал он, на войне стрелять в человека – обычное дело. Как автомат почистить. А стрелять по лошадям… Потом видеть, как они мучаются. Добивать одиночными в голову…

Воронцов поднял автомат, взял на мушку бегущего в голове колонны рослого каминца в расстёгнутом френче с зелёной то ли повязкой, то ли нашивкой на рукаве и надавил на спуск. И тотчас лавина флангового огня обрушилась на бегущих. Колонна распалась, стала растекаться, разбегаться по поляне, расползаться в разные стороны. Некоторые, ещё не понимая, откуда ведётся огонь, бежали к ручью, потом, заметив засаду, метнулись назад.

– Огня не прекращать! – крикнул Воронцов и поменял диск.

Откуда во мне такая жестокость? Зачем их добивать? Они уже поднимают руки. Молят о пощаде.

Страшно было признаться себе, что этот приказ – огня не прекращать, когда зажатые на склоне оврага каминцы подняли руки, – он отдал из тайного желания подавить в себе страх. Но не тот страх, который привычно испытывает, пожалуй, каждый солдат перед боем. Нет, в нём сидело другое. Он боялся, что там, за ручьём, среди бегущих может оказаться кто-то из деревни Захара Северьяныча. В самоохране там служили прошедшие огонь и воду. Что им «котёл» в этом лесу? В худшем случае – плен и – куда кривая вынесет. Хоть бы и к берёзке. Кого из них к берёзке не ставили? А вот опять по лесам бегают.

Воронцов пришёл в себя, когда кто-то ударил его в подошву сапога. Вначале он подумал, что – пуля. Из-за ручья тоже отвечали, когда поняли, что в плен их не зовут.

– Воронцов! Ты что?! Дай команду прекратить огонь!

Над ним стоял капитан Гришка с пистолетом в руке. Тонкая кожа на его подбородке натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет, она нервно подёргивалась, пульсировала.

Воронцов встал на колени и махнул рукой Екименкову:

– Давай красную ракету.

Стрельба утихла.

– Иди, собирай свои трофеи, – сказал Воронцов капитану Омельченко.

Капитан хотел что-то сказать Воронцову, что-то резкое, неприятное, но удержался, махнул пистолетом и вместе с группой бойцов роты НКВД пошёл в сторону поляны, где его подчинённые уже разоружали уцелевших каминцев.

Во второй половине дня они вышли к Котовичам и Винокурне, прошли усадьбу и углубились в лес.

Чернавичи оставались в стороне. И на хутор Воронцов послал старшину Гиршмана. Тот с готовностью пустился в дорогу, как и следовало ожидать, набив вещмешок под самую завязку консервами и макаронами и сахаром.

На закате остановились на привал. И тут из второго взвода привели задержанного.

Сержант протянул Воронцову Красноармейскую книжку. Воронцов раскрыл книжку, мельком взглянул: Баранович Николай Сергеевич, 1900 года рождения, призван… Спросил:

– Как оказались здесь, красноармеец Баранович?

– После ранения – госпиталь в Смоленске, – ответил тот. – Теперь догоняю свою часть. По пути решил заглянуть на хутор. Тут, рядом, Чернавичи. Повидать родню.

Недельная щетина скрывала черты лица задержанного. Но когда тот заговорил, Воронцов внутренне вздрогнул. Это был Радовский.

– Кто у вас в Чернавичах? – стараясь не подавать виду, спросил Воронцов.

– Сестрёнка с семьёй.

– Кто? Назовите фамилию.

– Рогуля, – тут же ответил Радовский. – Аксинья Северьяновна Рогуля с дочерьми. Хутор только что освободили. Хотел узнать, живы ли?

– Живы, – сказал Воронцов и спросил сержанта: – Вещмешок осмотрели?

– Так точно. Ничего подозрительного не обнаружено, товарищ старший лейтенант. Вот только консервов больше нормы. Но он же говорит, что к сестрёнке в гости. А там двое детей.

– Трое, – поправил Воронцов.

Что же делать, лихорадочно колотилось у него в висках. Что делать? Согласно инструкции, полученной от капитана Омельченко, он обязан задерживать всех, оказавшихся в зоне действия роты, как военных, так и гражданских. Так что красноармейца Барановича он должен препроводить напрямую капитану Омельченко. Другого варианта просто не существовало.

– Следуйте за мной, – сказал Воронцов и шагнул к дороге, где солдаты Смерша обыскивали и строили в колонну пленных, захваченных на лесной дороге.

Немцы не оказали никакого сопротивления. Побросали оружие, подняли руки. Было их больше роты. При шести пулемётах.

Капитан Омельченко взглянул на Воронцова и сказал:

– Мне нужно отделение для конвоирования пленных.

– Отделения дать не могу, – ответил Воронцов. – Дам четверых автоматчиков. На лошадях.

Капитан скользнул взглядом по небритому лицу Барановича и спросил:

– А это кто?

– Задержан в полосе второго взвода.

– Когда?

– Только что привели, – ответил Воронцов.

– Документы проверяли?

– Документы в порядке. И Красноармейская книжка, и справка о ранении. Говорит, что догоняет свою часть. По пути решил зайти к сестре. В Чернавичи.

– А почему небритый? – спросил капитан Омельченко, внимательно глядя в глаза Барановича.

– У сестры и побреюсь, – ответил тот.

– Вот что, Воронцов. Выдели ему двоих-троих провожатых. Заодно пусть проверят хутор.

– Понял.

Конвой с хутора Чернавичи вернулся под утро. Сержант из второго взвода доложил: всё в порядке, сестра брата опознала, кроме жителей, на хуторе никого нет, в дороге встретили старшину Гиршмана.

Воронцов вздохнул с облегчением.

Глава тридцать первая

На хуторе Сидоряты шла тихая размеренная жизнь.

Иван Степанович выкашивал лесные луга и вывозил травой к озеру. Васса Андреевна с невесткой за день подбивали и высушивали сено, затаскивали на волокушах под крышу просторного шула. Скотина паслась у воды. Огороды обещали хороший урожай. Огурцы уже пошли. Завязывались тыквы. Дружно отцвел картофель. Дожди не баловали. Но пока не управились с сенокосом, их и не ждали.

Никто никаких вестей им на Озеро не приносил.

Ещё с весны занемог монах Нил. Зиму пережил тяжело.

Дважды за зиму Иван Степанович заходил к нему в келью. Дважды поднимал старика монаха с холодных полатей в жару. Разводил в печи огонь, приносил поесть. Отпаивал отварами. Отхаживал.

– Братец Иван Степанович, – однажды, придя в себя, сказал ему Нил, – видишь, совсем плох я стал. Весну, может, и дождусь, ещё на солнышко на берег выползу. А лета не переживу.

Иван Степанович начал было утешать монаха, но тот строго махнул рукой:

– Ты мне понапрасну не перечь! Послушай, что скажу. Домовину с чердака сыми и поставь на скамью. А то у меня уже сил нет. Могилу рой там, рядом с сёстрами. Мне – поближе к озеру. Воды я не боюсь.

– Нет её там, воды. Хорошая земля. Песок.

– То-то и благо, что песок. Глубоко не клади. Хочу слушать, как весной травы растут.

Все эти поминные слова монаха смутили Иван Степановича. Он хотел было напомнить Нилу о бренности тела и бессмертии души, которой после любой смерти место не под землёй, а на небесах, но передумал. Может, монах уже заговаривался. Может, какое искушение на него напало по слабости его организма.

Весной, и правда, Нил будто ожил. Стал обходить озеро. В хорошую погоду подолгу сидел на берегу. Смотрел на воду и в небо. Какие думы и видения приходили к нему в те минуты, какие образы рисовались, бог весть.

Хуторские издали наблюдали за его долгими бдениями у воды и качали головами.

Однажды в разгар сенокоса Нил пришёл на хутор, кивнул женщинам, подтресавшим сено, и сказал:

– Пришёл вам пособить. На бревнышках посидеть. Сеном подышать. Сено-то нынче духмяные, под дожди не попали. Вот коровушки порадуются зимой! – И вздохнул, щурясь на солнце: – Хорошо на воле жить!

– Посиди, посиди, Нилушка, – как всегда приветливо встретила его Васса Андреевна.

– Спасибо, сестра. Побуду тут с вами. Стеню подожду.

Женщины переглянулись. Пошептались и снова разошлись по своим делам.

А после полудня, когда вернулся с лесного покоса Иван Степанович, на тропе по ту сторону озера, где в него впадала мелеющая к середине лета речушка, показался человек. Шёл быстро, словно летел. Так что пока женщины спохватились, он уже подходил к огородам.

– Да это ж, бабы, Стеня наш идёт, – сказал, облизывая сухие губы, Иван Степанович. – Видать, отвоевался.

Степан издали улыбался. Ветер трепал пустым рукавом, как сельсоветским флагом.

Тася бросила огородные дела и вышла с дочерью из калитки. Увидев путника, она встрепенулась, нагнулась к девочке и шепнула ей:

– Тонюшка, доченька, это ж папка наш идёт. Беги встречать!

Девочка послушно побежала навстречу, но вскоре в нерешительности остановилась. Об отце она знала. Знала, что он есть и что он на войне. Война представлялась девочке чужим и страшным хутором. Знала она и то, что папка рано или поздно вернётся, потому что она его ждала. Вытаскивала из стола и перебирала его рисунки и мечтала, что когда-нибудь он нарисует и её. Но тот, кто шёл по тропинке к их хутору вдоль озера, не был похож на того, кого она представляла своим отцом. Он был похож больше на дедушку Ваню, только молодой.

– Тонюшка! Доченька моя! – радостно закричал молодой дедушка Ваня.

Этот голос, который она вдруг вспомнила как голос отца, сломал все преграды, и девочка как на крыльях понеслась навстречу.

Хутор Сидоряты будто ожил. Радостные голоса его обитателей слышались то в доме с распахнутыми окнами, то среди хлевов, то у воды, то на огородах.

Когда сели за стол, вспомнили о Ниле.

– А куда ж он пропал? – спохватилась Васса Андреевна. – Всё тут был, с нами. А когда Стеня пришёл, куда-то ушёл.

Степан вызвался сходить за монахом.

– Зови, зови Нилушку, – сказала Васса Андреевна. – Он за тебя молился.

Когда Степан постучал в приоткрытую дверь и вошёл в келью, Нил сидел возле гроба у окна и смотрел в угол, где над зажжённой лампадкой чернел ряд икон.

– Степан, здравствуй, – первым заговорил монах и перекрестил вошедшего.

– Здравствуй, Нил. Вот видишь, живой я вернулся.

– Хорошо, что живой. Ты и на Озеро жизнь вернул.

– С потерей вот. Рука моя в Днепре осталась.

– С пустым рукавом – не с пустой душой. Проживёшь… Медаль-то заслужил? Учло ль начальство твою кровь?

– Учло. Вот она, моя награда.

Степан вытащил из бокового кармана носовой платок, завязанный узелком, развязал его и положил на лавку перед Нилом медаль «За боевые заслуги».

– Вот моя вторая рука, Нил.

– Нет, Степан, это твоя совесть. Сбереги. Наступит такое время, когда медали будут швырять под ноги. А ты сохрани. Сыну отдашь.

– Так у меня ж, Нил, дочь.

– Будет у тебя сын. Родишь и сына.

Нил снова поднял глаза к лампадке и иконам. Видно было, что он что-то обдумывал. И Степан не решился нарушить его молчания. Терпеливо ждал.

– Тебе там стол собрали, – наконец заговорил монах. – Ждут. А тебя, видать, за мной прислали?

Степан молча кивнул.

– Спасибо, Степанушка. Спасибо, родной. Видишь, занемог я. Не дойду. Батюшке Ивану Степановичу передай, чтобы через два дня пришёл. Раньше не надо. Всем кланяйся от меня. А теперь ступай. Там тебя ждут не дождутся. А я прилягу отдохнуть. Устал. Уморился. Уморился я, Степанушка. Жизнь всё же долгая была…

Через два дня, как и наказывал Нил, Степан с отцом пришли на Монахов мыс.

Монах Нил лежал в гробу на лавке у окна в белой длинной, как ряса, рубахе. Руки были сложены на груди, левая, сжатая в кулак, держала тонкую, как лучина, восковую свечку.

– Открой окно, – приказал Иван Степанович сыну. – Пускай летит…

Окно пришлось выставлять.

Больше ничего решили не трогать.

На сороковой день Степан и Иван Степанович снова зашли в келью. Женщины тем временем застилали скатертями могилки. Решили помянуть всех.

За столом у печи сидел человек в солдатской шинели и солдатских сапогах. На лавке лежал вещмешок. Видно было, что солдат только-только вошёл сюда, даже дверь за собой притворить не успел. Густая чёрная с проседью борода скрывала черты лица, но глаза Иван Степанович узнал сразу.

– Георгий Алексеевич! Неужто вы?

– Я, Иван Степанович. Как видишь, я. А где Нил?

Иван Степанович перекрестился на образа и сказал:

– Сороковины сегодня по Нилу. Вот, помянуть пришли. А мы со Стеней зашли лампадку погасить.

С улицы вместе с солнечным светом в келью приникал детский голосок. Это Тоня пела песню.

– Тонюшка уже поминает, – покачал головой Иван Степанович. – Пойдёмте-ка и мы. Бабы все могилки застелили. И Нилову. И Пелагеину. И Анна Витальевны. И неизвестной.

Радовский медленно встал из-за стола. Нет, ему не показалось, хозяин хутора произнёс имя человека, в котором сохранялся смысл и его жизни.

– Анны Витальевны? Вы сказали, Анны Витальевны?

– Да, Георгий Алексеевич. Теперь у нас три могилки. А вы, я гляжу, ничего и не знали.

– Господи, Аннушка… Погубил я тебя…

Радовский повалился грудью на стол, зарыдал. Давно он так не рыдал. С кончины родителей. Целая жизнь прошла.

– А где сын? Алёша где? – наконец очнулся он и с надеждой посмотрел на Ивана Степановича и Степана.

– Живой ваш сынок. В Прудках, в бороницынском доме живёт. При Зинаиде, Пелагеиной сестре. Пятым едоком. Там он теперича, ваш Алёшка, и сын, и внук. Ничего, хорошо живёт. Пётра опять при хлебе, председательствует в колхозе. А у хлеба не без крох… Так что не голодает ваш сынок, Георгий Алексеевич.

Радовский покачал головой. Сказал:

– Повидать его хочу.

– Повидаетесь. Только торопиться не след. Надо всё обдумать сперва.

– Вы, Иван Степанович, лампадку не гасите.

Иван Степанович кивнул и тут же поинтересовался:

– Вы к нам как в этот раз, с автоматом? Или без оружия?

– Кончилась моя война, Иван Степанович.

– Понятно…

Спустя некоторое время вышли и побрели к могилам.

На трёх могилках кресты уже потемнели. На четвёртой стоял свежий.

– Та, – указал Иван Степанович на одну из могил.

Радовский подошёл к могиле, застеленной белой скатертью, и лёг рядом.

«Смерь в дому моём и в дому твоём…»

Глава тридцать вторая

В конце мая сорок пятого года один за другим стали возвращаться в Прудки мужики.

Поезд на станцию приходил во второй половине дня, а к вечеру на Андреенском большаке появлялась одинокая фигура человека.

И тогда деревня замирала, гадая, в чей дом возвращается счастье.

Ещё зимой, на Рождество, Улита спросила бабушку Евдокию Федотовну:

– Баба Дуня, а когда придёт папка?

– Когда война закончится. – И Евдокия Федотовна погладила внучку по густым русым волосам, в которые Зинаида вплела алую шёлковую ленточку.

– А когда война кончится?

– Весной, – сказала старуха. – Когда снег сойдёт и жаворонки прилетят, тогда и война закончится. И сразу папка наш домой придёт.

– Я знаю, по какой дороге папка придёт, – сказал Алёша, всё это время молча сидевший рядом. – Вон по той. Да, бабань? – И он указал в среднее окно, выходившее на Андреенский большак.

– Да, Алёшенька.

Евдокия Федотовна посмотрела на притихших детей и перекрестила среднее окно, на которое в эту минуту смотрели пять пар детских глаз.

– Я первый увижу папку, – сказал Федя.

– Нет я, – толкнул его младший, Колюшка.

– А я быстрее всех побегу к нему! – нашёлся Алёша.

Улита и старший, Прокопий, промолчали.

– Баба Дуня, а давайте все вместе закрещивать окно, чтобы папка поскорей в нём появился, – сказала вдруг Улита и перекрестила окно по его чёрным заиндевелым переплётам.

И дети по очереди стали закрещивать среднее окно, в верхнюю фрамугу которого, как белую полынью, виднелась синяя полоска дальней дороги. Им казалось, что зима никогда не кончится, что дорога на Андреенки и окрестные поля никогда не очистится от снега.

Но весна приходит всегда.

Пришла и эта.

Но сперва шли дни и дни. Порой скучные, когда подолгу приходилось ждать с работы маму Зину. Приходила она, как всегда, усталая. Не всех успевала поцеловать и обнять. Ложилась на кровать и тут же засыпала.

Наступила весна. С пригорков согнало снег. Вздулись и пошли реками ручьи. Прилетели жаворонки. Солнце стало теплей и поднималось оно раньше, чем просыпались дети. Даже раньше Прокоши, который утром уходил в школу и возвращался только после обеда. Всё происходило так, как обещала бабушка Дуня.

Теперь дети почти весь день проводили на улице. Бегали вокруг пруда, сидели, как старички, на тёплой завалинке. Собирали там всякие черепки, гильзы, осколки от снарядов и играли в магазин.

Об окне постепенно стали забывать. И только одна Улита каждое утро, когда братья ещё спали, проворной ранней птичкой соскакивала с печи, подбегала к среднему окну и, шепча что-то, чему научила баба Дуня, старательно, по нескольку раз, закрещивала чёрные переплёты, а потом садилась на лавку, поджимала худенькие ножонки и долго смотрела в даль, где поле переходило в лес, а лес в небо и где, почти в небе, появлялась та дорога, которая вела с войны.

Уже сажали огороды и погнали в поля скотину, уже стали отцветать сады, когда Улита, как всегда проснувшись рано, закрестила среднее окно, пошептала молитву и выскочила на двор. Доски крыльца нагрелись так сильно, что стоять на них было приятно и не хотелось никуда уходить. Солнце поднялось над липами и проливалось на землю жарко и обильно. Ночью прошёл дождь и наполнил лужи.

На тёплых досках крыльца можно стоять каждое утро, а вот лужи на дороге, да такие глубокие и прозрачные, как будто в них наливали из родника деда Пётры, случались редко.

Улита сбежала с крыльца и вприпрыжку пустилась по лужам. Прозрачная вода оказалась совсем тёплой, и бежать по лужам было весело и не страшно. Лужи не кончались, но девочка решила бежать, пока они не кончатся.

Так она добежала до школы и вдруг остановилась. Лужи ещё не кончились. Остановилась она по другой причине.

Перед нею на дороге стоял высокий человек в новой тёмно-зелёной гимнастёрке с золотыми погонами и медалями. Человек поставил на землю чемодан, снял фуражку и улыбнулся.

Улита внимательно посмотрела на него. Что-то знакомое и очень дорогое светилось в его глазах. И она, всё так же внимательно глядя в его глаза, тихо спросила:

– А ты кто? Мой папка, да?

– Ты Улита? – спросил человек и улыбнулся ещё радостней.

Он нагнулся к ней, и медали на его гимнастёрке зазвенели. Так звенят маленькие птицы, которые иногда прилетали в их сад.

Улита кивнула. И он подхватил её на руки, обнял и подбросил вверх. Так высоко к небу её ещё никто не подбрасывал. Руки у папки были большие и крепкие. Крепче, чем у дедушки Пётры.

– Папка, я знала, что ты придёшь с войны! – радостно закричала она. – Пойдём домой! Скорей пойдём домой!

Улита была так рада, и ей в эти минуты казалось, что если она взмахнёт руками, то и полетит. Но она старалась сдерживаться, и даже не улыбаться. Она обхватила папку за ногу и толкала его к дому. Надо было поскорее увести папку домой. И послать Прокошу за мамой на ферму. Она прибежит быстро.

Он нёс её на руках. Возле дома, когда он опустил её на крыльцо и поставил на лавку тяжёлый чемодан, девочка спросила:

– Папка, а ты к нам приехал навсегда?

– Навсегда, моя доченька. Навсегда, моя Улитушка. Навсегда, мой воробышек.

Дверь распахнулась, и из неё высыпали Алёша, Прокопий, Федя и Колюшка.

Прощание с героями

В конце лета я снова побывал в тех местах. Обширные леса, луга и болота с редкими вспольями, в последние годы заброшенными под лесную зарость. Граница Калужской, Смоленской и Брянской областей.

Варшавское шоссе, которое в советское время называли Брестским, а теперь Рославльским, разрезает местность прямой стрелой – с востока на запад.

Стоит остановиться в любом месте после Юхнова, где начинаются сплошные леса, и отойти от шоссе шагов на двадцать, как оказываешься в другом мире – кругом всё изрыто окопами, траншеями, воронками, блиндажами. А если ещё обладаешь фантазией, то тут же и представишь, какой яростный бой здесь кипел в сорок первом, сорок втором или сорок третьем годах.

Вон вереница одиночных ячеек. Они обвалились, заплыли, но всё же хорошо видны по опушке берёзового леса. Вон «подкова» пулемётного окопа. Она отведена немного в глубь обороны. Здесь стоял «максим». Наверняка внизу есть стреляные гильзы.

Беру из машины лопату и снимаю верхний слой возле стенки окопа. Углубляюсь ещё на штык, и вот они, зелёные, покрытые слоем патины латунные гильзы. Выгребаю их на бруствер, заросший иван-да-марьей и черничником. «Максим» поработал здесь основательно. Весь окоп усыпан слоем стреляных гильз. Здесь же пустая коробка из-под лент. Рубашка от противопехотной гранаты РГД. Гранату пулемётчики унесли, а может, израсходовали здесь же, в ближнем бою, а рубашку бросили. Не понадобилась.

Часами и днями напролёт могу я бродить по лесам в окрестностях Варшавского шоссе. Тишина берёзовых рощ и сосновых боров здесь относительна. Она полна звуков, как и любая тишина. Но здесь тишина особенная. Звуки тоже. И если полна душа, многое можно услышать.

Я полюбил родину своих героев как свою малую родину.

Вот деревенька Подлесная, вот озеро Бездонь и речка Ворона. Вот Шатино болото. А вот цепь лесистых высот – Зайцева гора. Где-то здесь Санька Воронцов после тяжкого и безнадёжного боя на одном из склонов Зайцевой горы похоронил своего боевого товарища… Здесь умирал раненый и контуженый Кондратий Герасимович Нелюбин, сжимая в немеющей руке спасительную гранату, которая его действительно спасла. Немец из подразделения, зачищавшего после боя участок леса, не осмелился выстрелить в русского солдата. Здесь начался плен Кондратия Герасимовича. А неподалёку отсюда, ближе к Спас-Деменску, Зинаида с детьми, случайно повстречав колонну с военнопленными, вызволила из неволи, вымолила у немецкого конвоя своего «мужа» лейтенанта Воронцова. По этим лесным дорогам бродили «древесные лягушки» из абвер-команды майора Радовского. Неподалёку отсюда его родовое имение, где на старом заброшенном кладбище ещё лежат надгробные камни его предков.

Вот деревня Воронки. Мост через мелководную с болотистыми берегами реку Изверь, которую фон Бок в своих мемуарах называл более поэтично – «Исверией». На левом, нашем берегу, где в октябре сорок первого оборонялись курсантские роты и десантники капитана Старчака, памятник: 76-мм дивизионная пушка ЗИС-3 и плита с надписью: «Здесь в октябре 1941 г. героически сражался отряд под командованием майора Старчака, усиленный подольскими курсантами». Историческая неточность надписи заключается в том, что начальник воздушно-десантной службы Западного фронта в октябре сорок первого имел звание капитана, а майора получил лишь в конце года – за удачно проведённую десантную операцию севернее Волоколамска во время московского наступления. Но гораздо серьёзней другая неточность – Передовой отряд курсантов и преподавателей подольских пехотного и артиллерийского училищ, как свидетельствуют недавно рассекреченные документы, и был той реальной силой, которая остановила здесь наступление немцев.

Десантники капитана Старчака попали в наградные списки. Из числа курсантов в тот счастливый список включили только выживших. Нельзя назвать это несправедливостью – так тогда развивались события, вплетая в свою суровую канву судьбы людей. Они, не попавшие в тот список, но героически дравшиеся здесь, и стали героями первого романа, опубликованного в нескольких номерах журнала «Москва» в 2008 году, а потом вышедшего отдельной книгой.

Тогда ни о каком продолжении я и думать не думал. Писал документальную книгу о гибели в Вяземском окружении сорок второго года Западной группировки 33-й армии. Документы имеют способность не только окликать давно минувшее, но и оживать в истории совершенно конкретными людьми, судьбами, образами. После документальной книги без какой бы то ни было паузы я засел за роман. И вдруг понял, что оставил своих героев на полдороге к Вязьме… Так появился второй роман. Потом следующий.

Кстати, майора Радовского я отыскал именно в архивных документах, в Подольске, когда собирал материал для очередной документальной книги об одной из армий Западного фронта в период боёв на дальних и ближних подступах к Москве летом – зимой сорок первого года. Майор Радовский – фигура не придуманная.

Книги так и писались: документальная и параллельно с ней художественная. Теперь и самому мне непонятно, где, в какой из них, правды жизни и войны больше, в той, которая писалась строго по документам и свидетельствам очевидцев и участников тех событий, или в той, где документы послужили лишь основой, фундаментом, зачастую невидимой частью книги, а всё остальное рождалось само по себе, продиктованное ожившими героями, их характерами и поступками.

В какой-то момент я вдруг понял, что жить без них уже не смогу. Ведь именно они, Сашка Воронцов, Кондратий Герасимович Нелюбин, генерал Михаил Григорьевич Ефремов, курсанты Смирнов и Селиванов, старшина медицинской службы Веретеницына, сёстры Пелагея Стрельцова и Зинаида Бороницына, пулемётчик отряда французских партизан «Маки де Лор» Иван Воронцов, остовка Шура и её брат, отчаянный и храбрый до безрассудства Иванок, майор Радовский, солдат вермахта Норберт Бальк, – все они помогали и помогают мне ткать это необъятное полотно, которое стало уже не просто романом, а целой рекой. Романом-рекой. Они помогают мне видеть и понимать прошлое.

Теперь уже мне кажется, что не я сотворил их и тот мир, в котором они живут и действуют уже без меня. Что это они ввели меня в свой мир, а я лишь странник в нём. Странник, которому дóроги все легенды, истории и заветы этого мира. Я почти хладнокровно записал те истории в их последовательности и завершённости и передал читателю. Так что, если записанные истории сколько-нибудь хороши и достойны типографского шрифта и переплёта, то заслуги моей тут мало. Мои герои сами строили свои судьбы и выбирали свои дороги, в том числе и ту, главную, которая пахнет порохом и кровью, – дорогу в ад и обратно.

Главный герой нашей реки Сашка Воронцов дослужится до капитана. При штурме Варшавы, а затем Берлина он будет командовать батальоном. Вернётся домой, в Россию, на Смоленщину. Обнимет своих родных – мать, сестёр и деда Евсея. И вскоре уедет в Прудки, где его ждала Зинаида и дети. Его изберут председателем колхоза в Прудках. Заочно он окончит начатую до войны учёбу в институте и станет агрономом.

Вместе с Зинаидой они построят новый дом. Поставят его на Стрельцовской усадьбе, на том месте, где в 41-м году стоял стог сена и где Воронцов впервые увидел Пелагею. Соберут там детей.

Зинаида вскоре поступит в медицинский институт, успешно окончит курс и станет хорошим хирургом. Будет работать в районной больнице. Слава об удивительном хирурге разлетится по всей области, и к ней на операцию и лечение будут приезжать из соседних районов и даже из Смоленска и Калуги.

Своих детей у неё так и не будет. Но материнское счастье ей всю жизнь будут дарить дети старшей сестры Пелагеи – Прокопий, Федя, Колюшка и Улита. В их семье младшим братом и сыном будет жить Алёша – сын Анны Витальевны Литовцевой и Георгия Алексеевича Радовского.

Радовский проживёт свою жизнь в рясе монаха в келье на Озере рядом с могилой Аннушки. Под чужим именем.

Однажды он попросит Воронцова принести ему на Озеро побольше бумаги для записей. Просьбу монаха Воронцов выполнит. В ближайшую же Большую Родительскую субботу Воронцов вместе с Зинаидой и детьми придёт на могилу Пелагеи и принесёт ему пачку школьных тетрадей.

О том, кем ему доводится Алёша, Радовский упросит молчать и Воронцова, и Зинаиду. «Что я смогу ему дать? Ничего! Прошу вас, вырастите и воспитайте как своего». В Прудках тоже умели хранить тайну. В районе никто никогда не допытывался. Так и жили одной семьёй.

О том, кто на самом деле был тот странный монах с озера Бездонь, Алексей Александрович Воронцов узнал лишь после его смерти.

Записи Радовского, которые он вёл до самых последних дней, куда-то исчезли. Ни в келье, ни на причале, где была привязана к шесту лодка монаха, тетрадей обнаружить не удалось. Хуторские говорили, что иногда на Монаховом мысу и на кладбище видели какого-то человека.

Что за записи вёл Радовский, никто так и не узнал.

Через год по возвращении домой Воронцов разыщет своего боевого товарища, бывшего старшего лейтенанта и командира Седьмой гвардейской роты Кондратия Герасимовича Нелюбина. Поможет ему отстроить в Нелюбичах дом, а колхозу – семенами зерновых.

Раз в год они будут съезжаться то в Красном лесу на бывшей партизанской базе, то на Угре, где несло их, замерзавших на льдине, под огонь немецкого пулемёта, то на Зайцевой горе.

Воронцов разыщет могилу своего друга. Поставит на ней камень с надписью:

КУРСАНТ 6-й РОТЫ ПОДОЛЬСКОГО ПЕХОТНО-ПУЛЕМЁТНОГО УЧИЛИЩА

СЕРЖАНТ СТЕПАН СМИРНОВ

1922–1942

Камень этот до сих пор лежит на осевшем и заросшем полынью и донником холмике на одном из склонов Зайцевой горы близ Варшавского шоссе. Время от времени его кто-то навещает, приносит полевые цветы, кладёт на серый камень пасхальное яичко.

Иван Воронцов, герой «Сражающейся Франции», войну закончит в освобождённом Париже, получит из рук генерала де Голля медаль Сопротивления. По пути в Россию заедет в Баденвайлер и заберёт Шуру Ермаченкову, которая всё это время его ждала. Они вернутся домой, в Россию. Пройдут проверку. Через несколько лет после возвращения поженятся. У них родятся дети: дочь и сын. Сыну, когда тот вырастет и поступит в военное училище, Иван подарит свою французскую медаль с Лотарингским крестом. В День Победы Иван будет вспоминать Францию, своих боевых товарищей, Николь, русский дом в предгорьях Вогез и их хозяев. Иногда будет брать аккордеон – подарок Николь – и петь под его всхлипы:

Под ракитаё-о зелё-о-ёнай

Казак раненый лежа-ал.

Е-о-ёй за под зелё-о-ёнай

Казак раненый лежал…

Иванок будет ранен в Берлине в апреле 45-го на второй день, когда полк майора Солодовникова ворвётся в городские предместья и вместе с танкистами и артиллеристами начнёт развивать наступление вдоль одной из главных улиц. Его разведвзвод наскочит на ДОТ. Иванок вызовется выкурить гранатами пулемётчиков. Проберётся дворами к кирпичному дому, откуда стрелял пулемёт, и забросает его гранатами. Но тут же будет подстрелен снайпером, засевшим в соседнем доме. Из-под огня его вытащит и окажет первую медицинскую помощь санинструктор Восьмой гвардейской роты старшина Веретеницына. Пуля заденет коленный сустав, Иванок вернётся домой на костылях. Через несколько лет его повторно прооперирует в районной больнице хирург Зинаида Воронцова. Домой в Прудки Иванок вернётся без костылей. Устроится на работу в милицию. Его назначат участковым милиционером. Дадут коня, потом мотоцикл. Так он и будет объезжать свои деревни. А вскоре в одну из них фельдшером в новый фельдшерско-акушерский пункт пришлют Тоню. С тех пор они будут вместе.

Турчин, Мансур Зиянбаев и Колобаев смертью храбрых погибнут на Зееловских высотах во время прорыва обводных позиций обороны Берлина.

В начале пятидесятых из Белоруссии из детского дома придёт запрос на имя Воронцова Александра Гигорьевича. Воронцов тут же поедет в Оршу. По адресу разыщет тот детский дом и обнимет свою девятилетнюю дочь Сашу. Лиды уже несколько лет не будет на свете. Ещё в сорок восьмом её арестуют органы НКВД по делу Локотского округа. Срок она получит небольшой, пять лет. Но погибнет где-то на пересылке. Несчастный случай. Девочка сразу после ареста окажется в детском приёмнике, а потом, после суда, в одном из детских домов в Орше. Девочка во время всех своих злоключений не расставалась с мягкой игрушкой – плюшевым мишкой. Именно в него Лида зашила записку с копией свидетельства о рождении. В этой от руки написанной копии было больше, чем в оригинале. А самое главное – сведения об отце и его адрес. По нему и разыскали Воронцова. Он тут же собрал необходимые документы и забрал дочь. В Прудки приехал не один. Семья Воронцовых стала ещё больше.

Норберт Бальк вернётся в свой родной Баденвайлер только в 1949 году. Вначале он попадёт в команду на отправку в Сибирь. Но на этапе его снимут с поезда с диареей. Он уже умирал, когда его доставили в Саратов. В Саратове отвезут в госпиталь для раненых красноармейцев. Месяц пролежит в инфекционном бараке. Там в него дважды выстрелит из трофейного пистолета безногий танкист. Переведут в городскую больницу. Там случайно он познакомится с пожилым сапёром. Сапёр придёт проведать своего сына, подхватившего дизентерию, и уговорит Балька поступить на курсы сапёров, где обучались в том числе и пленные немцы, изъявившие желание работать на разминировании минных полей.

В Сибирь Бальк уже не попадёт. После окончания курсов его зачислят в отдельную команду, которую весной 45-го направят в Калужскую область на границу со Смоленщиной очищать поля, леса и сельскохозяйственные угодья от боеприпасов, разбирать блиндажи и демонтировать оборонительные укрепления. Так бывший пулемётчик фузилёрного полка вновь попадёт в те места, где когда-то оказался сразу по прибытии на Восточный фронт. А одно лето он проживёт в палатке в Нелюбичах, разбирая минные поля вокруг села и в окрестных лугах, где всё ещё нельзя было пасти скотину. Тамошний председатель колхоза Кондратий Герасимович Нелюбин так привыкнет к нему за лето, что, когда срок командировки сапёров истечёт и им придёт приказ перебираться на новое место, выгонит самогонки, наловит с мужиками рыбы, и всю ночь бывшие фронтовики будут варить уху и бражничать на берегу Острика под ивовым кустом. Председатель вспомнит, как вправлял немцу вывихнутую лопатку, а тот будет кивать и, захмелев от крепкого самогона, заплачет. Бальк будет плакать, обнимать Кондратия Герасимовича и что-то бормотать по-немецки. Никто из сидевших рядом вокруг котла не поверит в то, что они в те минуты скажут друг другу.

Однажды напарник Балька допустит ошибку при обезвреживании немецкой противотанковой мины. Сработает донный взрыватель. Убьёт троих. Двоих немцев и русского сержанта. Бальк в группе был четвёртым. Находился на таком же расстоянии от взрыва, что и русский сержант. Его отбросит волной, но осколки и камни, поднятые взрывом, которые особенно опасны в таких случаях, пролетят мимо.

У него даже будет русская женщина, у которой он иногда ночевал, когда разрешал командир группы.

И вот наступит день, когда его имя окажется в списке на отправку домой.

Спустя некоторое время в Англии, в переводе на английский, выйдут его мемуары. В них Норберт Бальк, бывший унтер-офицер фузилёрного полка, дравшегося с большевиками на Восточном фронте, расскажет, как храбро сражались в России его товарищи, как жесток был враг и какие огромные потери понесли войска группы армий «Центр» по вине фюрера. Ни слова в них не будет о папаше «Кайзере», о Чернавичской пуще, об «остовке», с которой он познакомился однажды во время отпуска на родину, о русской работнице Шуре в доме матери в Баденвайлере, о расстреле русского старика и его больного сына, о курсах сапёров, об ухе на Острике в компании фронтовиков, бывших красноармейцев, и о его слезах…

Профессор выжил. Тогда же, летом сорок второго года, когда произошла его встреча с Воронцовым в деревне Захара Северьяныча, он организовал нечто вроде сельской больницы. Немцы выделили пустующий дом. За еду он нанял двух женщин. Одна готовила. Другая убиралась. Потом появилась медсестра. Профессор привёз её из Вяземского концлагеря. Покладистая и аккуратная, поклявшаяся молчать обо всём, о чём следовало молчать, она молчала всю жизнь, конечно же зная, чем на самом деле занимался Профессор на оккупированной территории и по какой причине даже не пытался уйти к партизанам или перебежать на ту сторону фронта, когда обстоятельства тому вполне способствовали. После того, как осенью сорок третьего Красная армия освободила Вяземский, Всходский, Угранский, Спас-Деменский, Рославльский и другие районы Смоленщины, Профессор сам явился в особый отдел 33-й армии, изложил свою историю. И ему поверили. Может, не совсем и поверили, но нужен был хороший доктор, специалист высокого уровня, и этим требованиям Профессор вполне соответствовал. Войну он закончил где-то не то в Венгрии, не то в Австрии главным хирургом одного из фронтов. После войны руководил НИИ в области медицины. Читал лекции в Первом Медицинском институте. Зинаида слушала у него курс и сдавала ему зачёт.

В середине шестидесятых Профессора избрали в Совет ветеранов 33-й армии. С годами версия пребывания его на оккупированной вермахтом территории приобрела стройные черты: организовал подпольный госпиталь, лечил раненых красноармейцев и по партизанским лесам переправлял их через линию фронта. Однажды с группой ветеранов 160-й стрелковой дивизии (Московской) он отправился в Износки, районный центр Калужской области, на празднование 9 Мая. Там произошла встреча, закончившаяся скандалом. Больше ветеран в те места, где руководил подпольным госпиталем, не выезжал…

Подполковник Солодовников уволился из армии только в середине пятидесятых годов. Дослужился, сено-солома, до полковничьих погон. Командовал мотострелковым полком в Группе советских войск в Германии. Вера Ивановна служила в госпитале. У них родились две девочки. После возвращения из Германии они поселились в Калуге. Вера Ивановна работала в областной больнице. Андрей Ильич служил на военном заводе.

Старшина медицинской службы Глафира Веретеницына вернулась в Москву, поступила в медицинский институт. Училась на одном курсе с Зинаидой. Однажды Воронцов приехал навестить Зинаиду и увидел их в аудитории сидящими рядом. С тех пор Зинаида, приезжая в Москву, всегда останавливалась у своей подруги. Замуж Глафира так и не вышла. Женихов после войны не хватало. Зинаида однажды сказала ей: «Ты что, Глаша, всю жизнь собираешься в девках прожить?» – «Такого, как капитан Воронцов, мой бывший комбат, больше нет. А так, лишь бы, не стоит», – ответила Веретеницына, и больше они на эту тему не заговаривали. Замуж она всё же вышла. За генерала, за вдовца. Но семейное счастье её оказалось недолгим – генерал умер от обострения старой болезни, развившейся вследствие тяжёлой контузии на фронте. На попечении Глафиры осталась пятнадцатилетняя дочь генерала. Она и стала смыслом и целью жизни бывшего санинструктора Восьмой гвардейской роты…

г. Таруса

2017 г.

Сноски

1

Так в германской армии называли свои пикирующие бомбардировщики Ю-87 и истребители «Мессершмитт-109».

2

Немецкие войска на оккупированной территории свои взаимоотношения с местным населением строили в соответствии с существующими инструкциями и иными документами. В декабре 1942 г. была издана «Памятка об использовании войск против партизан». В ней говорилось: «Население должно бояться наших репрессий больше, чем партизан». В ноябре 1942 г. были изданы «Боевые инструкции против партизан на Востоке». В апреле 1944 г. – наставление «Боевые действия против партизан». Во всех этих документах предписывалось жестокое обращение в населением в так называемых партизанских районах. Зачастую инструкции не делали различия между партизаном и местным жителем в районах, где действовали партизанские отряды. Партизан, захваченных в плен, предписывалось тут же без суда и следствия уничтожать двумя способами: бывших военнослужащих РККА – расстреливать, гражданских – вешать.

3

Имеются в виду подразделения бригады Бронислава Каминского, создавшего в период немецкой оккупации на территории нынешней Брянской и Орловской областей Локотскую руспублику и Русскую освободительную народную армию (РОНА).

4

Здесь и далее Радовский цитирует стихи Н. Гумилёва.

5

Le Sort (франц.) – судьба, рок.

6

Народная бригада Каминского была создана из частей Русской освободительной народной армии (РОНА) в марте 1944 года.

7

Унтерштурмфюрер СС – соответствовал лейтенанту вермахта и лейтенанту же РККА.

8

Речь идёт о 76-мм дивизионной пушке ЗИС-3.

9

Все перечисленные военные формирования колаборационистов и многие другие в период описываемых событий действовали на территории Белоруссии и Украины и противостояли советским войскам, наступавшим на запад в ходе операции «Багратион».

10

Небольшой стог, копна продолговатой формы. Обычно не больше воза. В боровки складывали и сухое сено, и недосушенное, и свежую траву.

11

Обычно еловая жердь в полторы руки толщиной, которой сверху прижимали воз сена. На треть длиннее телеги. По концам имел выемки для верёвок, которыми прочно захлёстывался и затем затягивался с двух сторон – впереди и позади телеги, к передку и хвосту.

12

Полиция белорусской самообороны.

13

Белорусская националистическая организация. Создана в 1942 году, спустя год легализована и начала активную работу при поддержке немецких оккупационных властей. Аналог белорусского гитлерюгенда. Формирования СБМ участвовали в антипартизанских акциях, а также принимали участие в боях против Красной армии на стороне германской армии. Многие члены СБМ вошли в десантно-штурмовой батальон «Дальвитц», который занимался диверсиями и разведывательными мероприятиями. К началу 1944 года формирования СБМ насчитывали около 10 000 человек.

14

Рига, гумно с сушкой.

15

Аброг – простейшее сооружение для сушки и хранения сена: четырёхскатная крыша, которая крепится на четырёх столбах. Крыша крепится таким образом, что может подниматься и опускаться по мере наполнения аброга сеном или соломой.

16

Воздух! Воздух!

17

Рассредоточиться!

18

В лес! В лес! Быстро! Быстро!

19

Соответствовало генерал-майору вермахта.

20

Генерал танковых войск Николаус фон Форман сменил на посту командующего 9-й армией генерала пехоты Ханса Йордана 27 июня 1944 года, в самый пик советского наступления в Белоруссии (операция «Багратион»).

21

Звание штурмбаннфюрера СС соответствовало званию майора вермахта.

22

Лозунг Локотской республики обер-бургомистра Бронислава Каминского.

23

Вогезы – горный массив на северо-востоке Франции, составляющий западную границу Верхнерейнской низменности. В 1940 году местность (Эльзас и Лотарингия) отошла к Третьему рейху и активно онемечивались.

24

Боши – так называли французы немецких оккупантов и во время Первой мировой войны, и во время Второй. Происхождение слова до сих пор непонятно. Немцы воспринимали его как оскорбление.

25

РПГ-43 – противотанковая кумулятивная граната, разработанная конструктором Н.П. Беляковым. Масса – 1,2 кг. Пробивала броню до 75 мм.

26

Назад! Назад!

27

В лес! Быстро в лес!

28

Уходим! Уходим!

29

Я остаюсь с генералом де Голлем (фр.).

30

Вверх! Вверх! (нем.)

31

Обходи! Вверх!

32

Он один! Обходи!

33

Товарищ! Уходим! (фр.)

34

Мы живы! (фр.)

35

Я виновата, фрау Бальк. Я отработаю. Простите меня.

36

Я не СС. Я не Власов. Не убивайте меня.

37

Русская освободительная армия, созданная бывшим генералом РККА, перешедшим на сторону германской армии А.А. Власовым.

38

Русская освободительная народная армия, созданная на основе частей и подразделений Локотского самоуправления бригадефюрером Б. Каминским. Впоследствии штурмовая бригада СС-РОНА (Waffen-Sturmbrigade der SS-RONA).

39

Кто вы такие? И что делаете в моём доме? (фр.)

40

Месье, пожалуйста… Она очень больна. Она нуждается в помощи.

41

Её болезнь от пули?

42

Да, от пули.

43

Немецкая?

44

Месье.

45

Товарищи! Не стреляйте! Мы ведём раненых! (нем.)

46

Прошу остановиться! Стоять!

47

Сейчас к вам выйдут наши санитары! С ними будет прикрытие! Они осмотрят ваш обоз и будут пропускать по пять повозок! Соблюдать порядок и очерёдность! Повторяю: по пять повозок!

48

Приказываю: соблюдать порядок движения и очерёдность! Оружие отбросить от обочины дороги при выезде на луг на десять шагов от повозки! При нарушении порядка движения и невыполнении других требований вынуждены будем открыть огонь на поражение! Всё!

Content

Сергей Михеенков
Власовцев в плен не брать

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Прощание с героями

Сноски