Ричард Бротиган

В арбузном сахаре. Рыбалка в Америке (сборник)

Richard Brautigan

IN WATERMELON SUGAR

TROUT FISHING IN AMERICA

Печатается с разрешения Houghton Mifflin Harcourt Publishing Company.

© Richard Brautigan, 1963, 1964, 1967, 1968

© Ianthe Brautigan Swensen, 1991, 1992, 1995, 1996

© Перевод. Ф. Гуревич, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

Ричард Бротиган (1935–1984) – знаковая фигура американской арт-хаусной литературы XX века, самый яркий представитель «младшего поколения» битников, смелый экспериментатор в области смешения стилей, жанров и направлений. Пожалуй, мало в чьей творческой биографии среди писателей его поколения так точно отразилась судьба самого литературного движения битников с его оглушительной популярностью в среде интеллектуалов, сменившейся впоследствии раздраженным непониманием все той же аудитории и новым витком читательского интереса – уже в наши дни.

В арбузном сахаре

Книга первая

В арбузном сахаре

В арбузном сахаре

В арбузном сахаре все свершилось и вершится вновь, значит, моя жизнь – в арбузном сахаре. Я расскажу тебе о ней, потому что я здесь, а ты далеко.

Где бы ты ни был, мы сделаем все, что можем. Слишком далеко, чтобы путешествовать, и не на чем путешествовать, кроме арбузного сахара. Он нам поможет.

Я живу в хижине около Смертидеи. Я смотрю на Смертидею в окно. Она прекрасна. Я закрываю глаза и касаюсь ее. Сейчас она прохладная и поворачивается, как игрушка в руке ребенка. Я не знаю, на что похожа эта игрушка.

В Смертидее очень тонкое равновесие. Нам подходит.

Хижина небольшая, но приятная и удобная, как моя жизнь; она сделана из сосны, арбузного сахара и камней, как почти все вокруг.

Мы заботливо слепили из арбузного сахара наши жизни и отправили их путешествовать в глубину снов по длинным дорогам мимо камней и сосен.

У меня есть кровать, стул, стол и большой шкаф, где я держу свои вещи. У меня есть фонарь, в котором я жгу по вечерам форельно-арбузное масло.

Есть еще кое-что. Я расскажу тебе позже. У меня спокойная жизнь.

Я опять смотрю в окно. Сквозь длинный край облака светит солнце. Сегодня четверг, и солнце золотое.

Я вижу сосновый лес и реки, что текут сквозь сосновый лес. Вода в реках холодная и чистая, там водится форель.

Есть реки шириной всего в несколько дюймов.

Я знаю реку шириной в полдюйма. Знаю, потому что измерил ее и просидел рядом целый день. После полудня начался дождь. Мы все здесь зовем реками. Такие мы люди.

Я вижу арбузное поле и реки, что текут по арбузному полю. В сосновом лесу и на арбузном поле много мостов. Перед моей хижиной тоже есть мост.

Одни мосты сделаны из дерева, старого и покрытого серебряными крапинками, как дождь; другие из камней, собранных очень далеко, поэтому мосты построены по правилам этого далека; третьи – из арбузного сахара. Эти мне нравятся больше всех.

Из арбузного сахара мы делаем множество вещей – я расскажу тебе о них, – включая эту книгу, которая пишется около Смертидеи.

Все придет, путешествуя в арбузном сахаре.

Маргарет

Сегодня утром раздался стук в дверь. Я знал, кто это, – по стуку и по тому, как оно шло по мосту.

Оно наступает на единственную скрипучую доску. Всегда наступает. Я никогда не понимал, как такое может быть. Перед тем, как раздался стук в дверь, я как раз решал в уме грандиозную задачу: почему оно никогда не пройдет мимо этой скрипучей доски, почему никогда ее не перешагнет.

Я не отозвался на стук, мне не было до него дела. Я не хотел никого видеть. Я знал, для чего все это, но мне было безразлично.

Наконец оно перестало стучать и пошло по мосту обратно – разумеется, опять наступив на ту самую доску: длинную доску с кривыми гвоздями, прибитую много лет назад, так что теперь не исправить; потом оно ушло совсем, и доска замолчала.

Я могу ходить по мосту сто раз и никогда не встать на эту доску, но Маргарет ступает на нее всегда.

Мое имя

Тебе, наверное, интересно, кто я такой, но я из тех людей, у которых нет обычного имени. Мое имя зависит от тебя. Зови меня тем, о чем ты сейчас думаешь.

Если ты вспоминаешь о том, что произошло очень давно: кто-то задал тебе вопрос, а ты не знал ответа.

Это мое имя.

Может быть, шел сильный дождь.

Это мое имя.

Или кто-то попросил тебя что-то сделать. Ты сделал. Тогда оно сказало, что ты сделал все неправильно – «Прости, ошибся», – и тебе пришлось делать что-то другое.

Это мое имя.

Может быть, это игра, в которую ты играл ребенком, или мысли, что медленно проплывали в твоем мозгу, когда ты был стар и сидел у окна в кресле.

Это мое имя.

Или ты гулял. А вокруг росло много цветов.

Это мое имя.

Может, ты смотрел, как течет вода в реке. С кем-то, кто тебя любил. Вы почти касались друг друга. Ты почувствовал прикосновение еще до того, как оно произошло. И оно произошло.

Это мое имя.

Или кто-то звал тебя из далекого далека. Голос звучал эхом.

Это мое имя.

Может, ты лежал в постели, уже почти засыпая, и вдруг засмеялся чему-то, какой-то своей шутке – так хорошо заканчивать день.

Это мое имя.

Или ты ел что-то вкусное и на секунду забыл что, но продолжал жевать, потому что знал, как это вкусно.

Это мое имя.

Может, была полночь и огонь гудел в очаге, словно колокол.

Это мое имя.

Или тебе было плохо, когда она тебе все это рассказала. Неужели она не могла поговорить с кем-то другим – с тем, кто лучше понимает в таких делах.

Это мое имя.

Может, форель заплыла в пруд, но река оказалась всего восемь дюймов шириной, над Смертидеей сияет луна, а арбузное поле вытянулось так, что стало казаться, будто из каждого ростка поднимаются луна и темнота.

Это мое имя.

И как бы я хотел, чтобы Маргарет оставила меня в покое.

Фред

Когда ушла Маргарет, появился Фред. Мост его не интересовал. Он был ему нужен только для того, чтобы добраться до моей хижины. А что еще можно делать с мостом? Фред прошел по нему к моему жилью, только и всего.

Он просто открыл дверь и вошел.

– Привет, – сказал он. – Как дела?

– Ничего, – сказал я, – работаю потихоньку.

– Я с Арбузных Дел, – сказал Фред. – Пошли со мной завтра утром. Там интересная штука под прессом для досок.

– Хорошо, – сказал я.

– Договорились, – сказал он. – Увидимся за обедом в Смертидее. Говорят, сегодня готовит Полин. Должно быть вкусно. А то я уже устал от стряпни Эла. Овощи вечно пережарены, а морковка надоела. Если меня еще хоть раз накормят морковкой, я закричу.

– Да, Полин хорошо готовит, – сказал я. В этот момент меня не особенно интересовала еда. Я хотел побыстрее вернуться к работе, но Фред – мой кореш. Мне всегда было хорошо с ним рядом.

Какая-то странная вещица торчала из кармана фредова комбинезона. Мне стало интересно. Я никогда не видел ничего похожего.

– Что это у тебя в кармане, Фред?

– Нашел в лесу, когда шел с Арбузных Дел. Сам не знаю, что это такое. Никогда раньше не видел. А ты что думаешь?

Он достал эту штуку из кармана и протянул мне. Я не знал, как за нее взяться. Попробовал держать ее так, словно это одновременно цветок и камень.

– Как ее держат? – спросил я.

– Не знаю. Я вообще ничего про нее не знаю.

– Наверное, это одна из тех штук, которые Кипяток со своей бандой раскапывал в Забытых Делах. Никогда не видел ничего похожего, – сказал я и протянул вешицу Фреду.

– Покажу Чарли, – сказал он. – Может, Чарли знает. Он много чего знает про здешние штуки.

– Да, Чарли знает много, – сказал я.

– Ладно, я пошел, – сказал Фред. Он сунул вещицу обратно в карман. – До вечера, – сказал он.

– Пока.

Фред ушел. Он прошел по мосту, ни разу не задев доску, на которую всегда наступает Маргарет и которую она ни за что бы не пропустила, даже если бы мост был семь миль шириной.

Идея Чарли

Фред ушел, и пора было возвращаться к работе: макать перо в чернила из арбузных семечек и писать ими на бумаге со сладким запахом дерева, которую сделал Билл на древесном комбинате.

Вот список вещей и событий, о которых я расскажу тебе в этой книге. Нет смысла оставлять их на потом. Я могу рассказать тебе прямо сейчас, где бы ты ни…

1. Смертидея. (Хорошее место)

2. Чарли. (Мой друг)

3. Тигры, и как они жили, и какими они были красивыми, и как они умерли, и как они говорили со мной, когда ели моих родителей, и как я говорил с ними, и как они перестали есть моих родителей, но моих родителей это не спасло, их уже ничего не могло спасти, и как мы разговаривали очень долго, и один из тигров помог мне с арифметикой, а потом они сказали, чтобы я ушел, пока они доедят моих родителей, и я ушел. Я вернулся ночью и сжег хижину. Так мы в то время поступали.

4. Статуя Зеркал.

5. Старый Чак.

6. Долгие прогулки, на которые я хожу по ночам. Иногда я часами стою на одном месте не шевелясь. (Даже ветер останавливался у меня в руке)

7. Арбузные Дела.

8. Фред. (Мой кореш)

9. Стадион.

10. Акведук.

11. Док Эдвардс и школьный учитель.

12. Прекрасный форельный питомник в Смертидее, как его строили, и что в нем произошло. (Это превосходное место для танцев)

13. Похоронная Команда, Шахта и Рама-виселица.

14. Официантка.

15. Эл, Билл и другие.

16. Город.

17. Солнце и как оно меняется. (Очень интересно)

18. Кипяток, его банда и Забытые Дела, в которых они раньше копались; какие ужасы они творили, что с ними случилось потом, и как тихо и хорошо стало теперь, когда они все умерли.

19. Разговоры и все, что происходит здесь день за днем. (Работа, туалет, завтрак и обед)

20. Маргарет и та другая девушка, которая гуляла по ночам с фонарем, но никогда не подходила близко.

21. Все наши статуи и места, где мы хороним умерших, так что с ними всегда остается свет, который поднимается из их гробниц.

22. Моя жизнь, прожитая в арбузном сахаре. (Не самая плохая жизнь)

23. Полин. (Это самое приятное. Ты увидишь)

24. И эта двадцать четвертая по счету книга из всех, написанных здесь за 171 год. Месяц назад Чарли сказал мне:

– Похоже, тебе не нравится ваять статуи и вообще что-то делать. Может напишешь книгу? Последняя писалась тридцать пять лет назад. Пора кому-нибудь сочинить новую.

Потом он поскреб затылок и добавил:

– Мой бог, я помню, что ее писали тридцать пять лет назад, но не помню, про что она. На лесопилке была.

– Кто ее написал, не знаешь? – спросил я.

– Нет, – сказал он. – Но он был такой же, как ты. У него не было обычного имени.

Я спросил про другие книги, двадцать три предыдущие, и Чарли сказал, что, кажется, одна из них была про сов.

– Точно про сов; еще была книжка про сосновые иголки, очень нудная, и еще одна про Забытые Дела – теория, как они начинались и из чего произошли.

– Мужик, который написал эту книжку, его звали Майк, забрался в Забытые Дела очень далеко. Он прошел, может, сто миль за две недели. Зашел за высокие Кучи, которые видны в ясную погоду. Он говорил, что там дальше есть другие Кучи, еще выше этих.

– Он написал книгу про свой поход. Неплохая получилась книга, гораздо лучше тех, что валяются в Забытых Делах. Те книги вообще ужасные.

– Он говорил, что на несколько дней заблудился и попал в такие штуки, длиной две мили и зеленые. Больше он ничего никогда не говорил, даже в книге не написал. Только сказал, что они длиной две мили и зеленые.

– Его гробница там, около статуи лягушки.

– Я знаю эту гробницу, – сказал я. – У него светлые волосы и комбинезон цвета ржавчины.

– Ага, он и есть, – сказал Чарли.

Закат

Когда я закончил писать, солнце почти садилось и близилось время обеда в Смертидее.

Я был рад, что увижу Полин, буду есть то, что она приготовила, смотреть на нее за обедом и после обеда тоже. Мы можем пойти погулять – например, вдоль акведука.

Потом, вполне вероятно, мы пойдем ночевать к ней в хижину, или останемся в Смертидее, или вернемся ко мне, если только опять не придет Маргарет и не станет стучать в дверь.

Солнце садилось за Кучи Забытых Дел. Они виднелись далеко за пределами памяти и горели в закатном солнце.

Нежный сверчок

Я вышел из хижины, остановился на мосту и стал смотреть на реку. Ширина ее три фута. В воде стоят две статуи. Одна из них – моя мать. Она была хорошей женщиной. Я сам вылепил эту скульптуру пять лет назад.

Другая скульптура – сверчок. Я ее не делал. Кто-то другой сваял эту статую давным-давно, еще во времена тигров. Это очень нежная статуя.

Мне нравится мой мост, потому что он сделан из всего сразу: из дерева, далеких камней и мягкого арбузно-сахарного настила.

Я шел в Смертидею сквозь долгие ясные сумерки, нависавшие надо мной, словно стены туннеля. Проходя сквозь лес, я потерял Смертидею из виду; деревья пахли прохладой, и сумерки под ними становились еще темнее.

Освещение мостов

Я поднял голову и сквозь сосны увидел вечернюю звезду. Она сияла с неба красным призывным светом – такие у здешних звезд краски. Они всегда такого цвета.

На противоположном конце неба я увидел еще одну звезду, менее величественную, но не менее красивую, чем та, что появилась первой.

Я подошел к настоящему мосту и покинутому мосту. Они пересекают реку бок о бок. В воде прыгала форель. Прыгала форель двадцати дюймов длиной. Я подумал, что это очень красивая рыба. И понял, что долго потом буду ее вспоминать.

Я увидел человека, идущего по дороге. Это был Старый Чак, он шел из Смертидеи зажигать фонари на настоящем мосту и на покинутом мосту. Он шел медленно, потому что он очень старый человек.

Некоторые говорят, что он слишком стар, чтобы освещать мосты, и что ему нужно сидеть в Смертидее и отдыхать. Но Старый Чак очень любит зажигать фонари и гасить их утром.

Старый Чак говорит, что у каждого человека должно быть дело и что его дело – освещение мостов. Чарли с ним согласен. «Пусть Старый Чак освещает мосты, если ему так хочется. Меньше будет времени на проделки».

Это шутка, потому что Старому Чаку не меньше девяноста лет, раз уж речь зашла об отдыхе, и его проделки вместе с его десятилетиями остаются все дальше в прошлом.

Старый Чак плохо видит, поэтому он разглядел меня, только когда оказался перед самым моим носом. Я специально его дожидался.

– Привет, Чак, – сказал я.

– Добрый вечер, – сказал он. – Вот, иду освещать мосты. Как вы поживаете? Вот, иду освещать мосты. Прекрасный вечер, не правда ли?

– Да, – сказал я, – отличный вечер.

Старый Чак подошел к покинутому мосту, достал из кармана комбинезона шестидюймовую спичку и зажег фонарь на том конце моста, который ближе к Смертидее. Покинутый мост стал таким во времена тигров.

Тогда на этом мосту поймали и убили двух тигров, а мост подожгли. Но огонь уничтожил не весь мост, а только часть.

Тела тигров упали в реку, и сейчас еще на дне можно разглядеть их кости, разбросанные среди камней или торчащие то тут то там из песка: мелкие кости, ребра и осколки черепов.

Рядом с костями в реке стоит скульптура. Это статуя человека, которого когда-то давно убили тигры. Никто не знает, кто он был такой.

Мост не стали ремонтировать, и с тех пор это покинутый мост. На обоих его концах есть фонари. Старый Чак зажигает их каждый вечер, хотя некоторые говорят, что он слишком для этого стар.

Настоящий мост целиком сделан из сосны. Это крытый мост, и там темно, как в ухе. Фонари на нем сделаны в форме лиц.

Одно лицо – симпатичного ребенка, другое – лицо форели. Старый Чак зажег эти фонари длинной спичкой, которую он достал из кармана комбинезона.

Фонари на покинутом мосту – тигры.

– Я провожу вас до Смертидеи, – сказал я.

– Нет-нет, – сказал Старый Чак. – Я слишком медленно хожу. Вы опоздаете к обеду.

– Но как же вы? – спросил я.

– Я уже ел. Полин дала мне поесть перед уходом.

– Что сегодня на обед? – спросил я.

– Не скажу. – Старый Чак улыбнулся. – Полин велела не говорить, что сегодня на обед, если я встречу вас на дороге. Я обещал.

– Узнаю Полин, – сказал я.

– Я обещал.

Смертидея

Уже почти стемнело, когда я добрался до Смертидеи. Две вечерние звезды сияли теперь рядом друг с дружкой. Маленькая двигалась к большой. Они были очень близко, почти касались краями, потом соединились вместе и стали одной очень большой звездой.

Не знаю, как относиться к таким вещам – справедливо это или нет.

В Смертидее было много огней. Я смотрел на них, пока спускался с лесного холма. Они казались теплыми, добрыми и приветливыми.

Пока я шел к Смертидее, она изменилась. Смертидея такая: постоянно меняется. На этот раз к лучшему. Я поднялся по лестнице на террасу, открыл дверь и вошел.

Я двинулся через гостиную к кухне. Никого не было в комнате, и никто не сидел на кушетках около реки. Обычно народ собирается группами в самой гостиной или под деревьями у камней, но сейчас никого не было ни там, ни там. Множество фонарей горело вдоль реки и среди деревьев. Очень скоро должен был начаться обед.

У противоположного конца гостиной я почувствовал приятные запахи из кухни. Я вышел из комнаты и двинулся по коридору, проходящему под рекой. Я слушал над собой реку – как она течет из гостиной. Очень красивый звук.

Коридор был сухой, как и все здесь, и я опять почувствовал приятный запах из кухни.

В кухне собрались почти все – то есть все, кто обедает в Смертидее. Чарли с Фредом о чем-то разговаривали. Полин собиралась накрывать на стол. Остальные просто сидели. Она была рада мне.

– Привет, странник, – сказала она.

– Что сегодня на обед? – спросил я.

– Рагу, – сказала она. – Как ты любишь.

– Отлично, – сказал я.

Она ласково улыбнулась мне, и я сел за стол. На Полин было новое платье, и мне очень нравилось смотреть на красивые очертания ее тела.

Впереди на платье был глубокий вырез, и я видел мягкие окружности ее грудей. Я радовался всему вокруг. Платье сладко пахло, потому что было сшито из арбузного сахара.

– Как идет книга? – спросил Чарли.

– Отлично, – сказал я, – просто отлично.

– Надеюсь, ты пишешь не про сосновые иголки, – сказал он.

Полин дала мне тарелку первому. Она поставила передо мной огромную порцию рагу. Все заметили и то, что мне дали обед первому, и размер порции – все заулыбались, потому что поняли, что это значит, и были рады, что все так хорошо складывается.

Никто больше не любил Маргарет. Почти все были уверены, что она путалась с Кипятком и его бандой, хотя этому не было никаких доказательств.

– Действительно вкусно, – сказал Фред. Он отправил в рот целую ложку рагу, едва не вывалив половину себе на комбинезон. – Гммммм – хорошо, – повторил он и добавил, понизив голос: – Гораздо лучше, чем морковка.

Еще немного, и Эл бы его услышал. Он мгновенно дернулся в сторону Фреда, но, кажется, все-таки не понял, что тот сказал, потому что вздохнул и произнес:

– Да, Фред, действительно вкусно.

Полин тихонько засмеялась – она хорошо слышала, что сказал Фред, и я выразительно посмотрел на нее, как бы говоря: «Не надо смеяться, детка. Ты же знаешь, как Эл относится к своей стряпне».

Полин понимающе кивнула.

– Такая длинная книга не может быть про сосновые иголки, – повторил Чарли, хотя прошло уже добрых минут десять после его последнего замечания, которое, впрочем, тоже было о сосновых иголках.

Тигры

После обеда Фред сказал, что помоет посуду. Полин сказала «ох, нет», но Фред уже начал убирать со стола. Он складывал горкой ложки и тарелки.

Чарли сообщил, что он, пожалуй, посидит в гостиной у реки и покурит трубку. Эл зевнул. Другие сказали, что займутся другими делами, и ушли ими заниматься.

И вот тогда появился Старый Чак.

– Что так долго? – спросила Полин.

– Я решил отдохнуть у реки. Заснул, и мне приснился длинный сон про тигров. Как будто они вернулись.

– Ужас какой, – сказала Полин. Она по-птичьи передернулась и обхватила себя руками за плечи.

– Нет, все было очень хорошо, – сказал Старый Чак. Он опустился в кресло. Он очень долго опускался в кресло – так, что в последний момент, когда он уже почти сидел в нем, кресло словно чуть-чуть подросло ему навстречу.

– На этот раз они были совсем другими, – сказал Старый Чак. – Они играли на музыкальных инструментах и подолгу гуляли под луной.

– Они остановились у реки и стали играть. Инструменты были очень красивые. Тигры пели. Помните, какие красивые у них были голоса.

Полин опять передернулась.

– Да, – сказал я. – У них были красивые голоса, но я никогда не слышал, как они поют.

– В моем сне они пели. Я запомнил музыку, но не запомнил слов. Очень хорошие песни, в них не было ничего страшного. Возможно, я слишком старый человек, – сказал он.

– Нет, у них действительно были красивые голоса, – сказал я.

– Мне нравились их песни, – сказал он. – Потом я замерз и проснулся. Я увидел фонари на мостах. Тигриные песни были похожи на фонари, в которых сгорает масло.

– Я немного волновалась за вас, – сказала Полин.

– Нет, – сказал он. – Я сел на траву, прислонился к дереву, и заснул, и мне приснился сон про тигров, как они пели песни, но я не запомнил слов. Инструменты у них тоже были очень красивые. Похожи на фонари.

Голос Старого Чака постепенно затихал. Тело его расслаблялось все больше и больше, пока не стало казаться, что он всегда сидел в этом кресле, мягко и удобно сложив руки в арбузном сахаре.

Разговоры в Смертидее

Мы с Полин ушли в гостиную и сели на кушетку, стоявшую в рощице у груды камней. Вокруг горели фонари.

Я взял ее за руку. Сквозь мягкость и нежность в ее руке ощущалось напряжение, оно успокаивало меня и в то же время возбуждало.

Она сидела очень близко. Сквозь платье я чувствовал тепло ее тела. В моем сознании это тепло было такого же цвета, как платье – светло-золотистого.

– Как движется книга? – спросила она.

– Отлично, – сказал я.

– О чем она? – спросила Полин.

– Не знаю, – сказал я.

– Это секрет? – Она улыбнулась.

– Нет, – сказал я.

– Что-нибудь романтическое, как книжки из Забытых Дел?

– Нет, – сказал я. – Это будет совсем другая книга.

– Помню, когда я была маленькая, – сказала Полин, – мы жгли книги вместо дров. Их было очень много. Их очень долго жгли, и теперь их, конечно, почти не осталось.

– Это не такая книга, – сказал я.

– Ладно, – сказала она. – Я не буду тебе больше надоедать, но не говори потом, будто людям неинтересно, что ты пишешь. Так давно никто не писал книг. За всю мою жизнь вообще ни разу.

После мытья посуды появился Фред. Он разглядел нас сквозь деревья. Фонари светили очень ярко.

– Здоро́во! – крикнул он.

– Привет! – прокричали мы в ответ.

Фред шел к нам через узкую речку, которая вливалась в главную реку Смертидеи. Металлический мостик звенел у него под ногами. Этот мостик наверняка притащил из Забытых Дел Кипяток. Притащил и поставил над речкой.

– Спасибо за посуду, – сказала Полин.

– Мне только в радость, – сказал Фред. – Простите, что мешаю вам, ребята, я только напомнить, что завтра утром мы идем с тобой к прессу для досок. Хочу тебе кое-что показать.

– Я помню, – сказал я. – Что там?

– Завтра увидишь.

– Ладно.

– Больше мне ничего не надо. У вас, наверное, есть о чем поговорить, так что я пошел. Обед был очень вкусный, Полин.

– У тебя с собой эта штука, которую ты мне сегодня показывал? – спросил я. – Пусть Полин тоже посмотрит.

– Какая штука? – спросила Полин.

– Фред нашел сегодня в лесу.

– Сейчас нету, – сказал Фред. – Я оставил ее в хижине. Утром принесу на завтрак.

– А что это? – спросила Полин.

– Мы не знаем, – сказал я.

– Ага, странная штука, – сказал Фред. – Похожа на все эти вещицы из Забытых Дел.

– А, – сказала Полин.

– Завтра принесу.

– Хорошо, – сказала она. – Подожду до завтра. Очень интересно. И загадочно.

– Ладно, ребята, – сказал Фред. – Я пошел. Просто хотел напомнить, что мы идем завтра утром к прессу для досок. Это вообще-то важно.

– Куда ты торопишься? – сказал я. – Побудь немного с нами. Сядь.

– Ни-ни-ни. Спасибо за приглашение, – сказал Фред. – У меня дела в хижине.

– О’кей, – сказал я.

– До свиданья.

– Спасибо за посуду, – сказала Полин.

– А, ерунда.

Много добрых ночей

Было уже поздно, когда мы с Полин отправились пожелать Чарли доброй ночи. Мы с трудом разглядели его на кушетке рядом с его любимыми статуями и небольшим очагом, который он соорудил себе, чтобы греться холодными вечерами.

С ним был Билл – они сидели рядом, обсуждая что-то интересное. Увлеченный разговором Билл возбужденно молотил руками воздух.

– Мы пришли пожелать вам доброй ночи, – сказал я, перебивая разговор.

– О, привет, – сказал Чарли. – Ага, доброй ночи. То есть я хотел спросить, как дела.

– Нормально, – сказал я.

– Очень вкусный был сегодня обед, – сказал Билл.

– Да, просто замечательный, – сказал Чарли. – Отличное рагу.

– Спасибо.

– Ну, до завтра, – сказал я.

– Ты ночуешь в Смертидее? – спросил Чарли.

– Нет, – сказал я. – Я ночую с Полин.

– Ну и хорошо, – сказал Чарли.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Овощи

Хижина Полин в миле от Смертидеи. Она нечасто там бывает. Хижина находится с другой стороны города. А всего нас здесь, в арбузном сахаре, 375 человек.

Многие живут в городе, кто-то в хижинах, ну и конечно мы – те, кто живет в Смертидее.

В городе светилось всего несколько окон – вдобавок к уличным фонарям. У дока Эдвардса горел свет. Он всегда плохо спит по ночам. И у школьного учителя тоже. Наверное, проверяет тетрадки.

Мы остановились на мосту. Этот мост освещали бледные зеленые фонари. Формой они напоминали людские тени. Мы с Полин целовались. Губы у нее были холодными и влажными. Может, потому что ночь.

Я услышал, как в реке прыгнула форель – поздняя прыгунья. Звук был такой, словно захлопнулась тугая дверь. Рядом возвышалась статуя. Статуя гигантской фасолины. Точно так, фасолины.

Когда-то давно кто-то очень любил овощи, и теперь по всему арбузному сахару расставлены статуи овощей.

Около древесного комбината торчит скульптура, изображающая артишок, у форельного питомника в Смертидее – десятифутовая морковка, перед школой кочан капусты, у входа в Забытые Дела связка лука, еще множество овощных статуй расставлены около хижин, а перед стадионом расположилась брюква.

В двух минутах ходьбы от моей хижины стоит картофелина. Мне вообще-то нет до нее дела, но когда-то давно кто-то явно любил овощи.

Я как-то спросил Чарли, может, он знает, кто это был, но он сказал, что понятия не имеет.

– Должно быть, этот человек очень любил овощи, – сказал Чарли.

– Да, – сказал я, – даже рядом с моей хижиной статуя картошки.

Мы с Полин двинулись дальше. Теперь мы проходили мимо Арбузных Дел. Там было тихо и темно. Завтра утором они наполнятся светом и суетой. Стал виден акведук. Сейчас он был просто длинной-длинной тенью.

Мы подошли к следующему мосту. На нем горели обычные фонари, а в воде стояли скульптуры. Примерно дюжина огней поднималась со дна реки. Там были гробницы.

Мы остановились.

– Сегодня красивые гробницы, – сказала Полин.

– Да, очень, – сказал я.

– Здесь в основном дети, правда?

– Да, – сказал я.

– Очень красивые гробницы, – сказала Полин.

В снопах света, поднимавшихся из гробниц, кружились ночные бабочки. Их было пять или шесть над каждой гробницей.

Неожиданно из воды выпрыгнула большая форель и схватила одну из бабочек. Остальные разлетелись, но через некоторое время вернулись обратно, тогда та же самая форель снова выпрыгнула из воды и схватила другую бабочку. Старая мудрая форель.

Больше форель не прыгала, и бабочки мирно кружились в снопах света, поднимавшихся из гробниц.

Снова Маргарет

– Как Маргарет? – спросила Полин.

– Не знаю, – сказал я.

– Она расстроена или обижена? Ты знаешь, как она сейчас? – спросила Полин. – Ты видел ее после того разговора? Со мной она вообще не разговаривает. Я вчера встретила ее около Арбузных Дел. Я поздоровалась, но она прошла мимо и ничего не ответила. Кажется, она очень переживает.

– Я не знаю, как она сейчас, – сказал я.

– Я думала, она будет сегодня в Смертидее, но она не пришла, – сказала Полин. – Не знаю почему, но мне казалось, что она должна прийти. Просто было такое чувство – но я ошиблась. Ты ее видел?

– Нет, – сказал я.

– А где она сейчас живет, не знаешь? – спросила Полин.

– Думаю, что у брата.

– Это очень неприятно. Мы с Маргарет были такими хорошими подругами. Столько лет в Смертидее, – сказала Полин. – Мы были почти как сестры. Очень жалко, что все так получилось, но ведь ничего не поделаешь, правда?

– В сердечных делах всегда так. Никогда не знаешь, что будет потом, – сказал я.

– Да, ты прав, – сказала Полин.

Она остановилась и поцеловала меня. Потом мы двинулись по мосту к ее хижине.

Хижина Полин

Хижина Полин сделана из арбузного сахара – вся, кроме двери из очень красивой в сероватую крапинку сосны и каменной дверной ручки.

Даже окна сделаны из арбузного сахара. Здесь очень много окон делается из сахара. С первого взгляда трудно отличить сахар от стекла, если окно делал плотник Карл. Все зависит от того, кто работает. Очень тонкое искусство, и Карл им владеет.

Полин зажгла фонарь. Сладко запахло форельно-арбузным маслом. Есть специальный рецепт, по которому нужно смешивать арбузы с форелью, чтобы получалось ароматное масло для фонарей. Мы им пользуемся для освещения. Получается очень нежный запах и яркий свет.

Хижина Полин простая, как все наши хижины. Все на своем месте. Полин приходит сюда из Смертидеи только на несколько часов и иногда ночует, если ей хочется.

У всех, кто живет в Смертидее, есть хижины, чтобы приходить туда, если хочется. Я чаще других бываю в своей хижине. Обычно я ночую в Смертидее раз в неделю. Но ем, конечно, почти всегда там. Мы – те, у кого нет обычного имени, – очень много времени проводим в одиночестве. Так нам удобнее.

– Ну, вот, – сказала Полин. Она была очень красивой в свете фонаря. Глаза сияли.

– Иди сюда, – сказал я. Она подошла ближе, и я поцеловал ее в губы, потом дотронулся до груди. На ощупь она была твердой и гладкой. Я опустил руку в вырез платья.

– Как хорошо, – сказала Полин.

– Попробуем дальше, – сказал я.

– Да, – сказала она.

Мы легли на кровать. Я снял с нее платье. Под ним ничего не было. Потом я встал, стянул комбинезон и лег рядом.

Любовь, ветер

Мы занимались долгой медленной любовью. Поднялся ветер, и окна еле слышно дребезжали – сахар часто крошится на ветру.

Мне нравилось тело Полин, она сказала, что ей тоже нравится мое тело, а больше мы не знали, что сказать.

Ветер неожиданно стих, и Полин спросила:

– Что это?

– Ветер.

Снова тигры

После любви мы заговорили о тиграх. Начала Полин. Она расслабленно лежала рядом со мной, и ей захотелось поговорить о тиграх. Она сказала, что после того, как Старый Чак рассказал свой сон, она все время о них думает.

– Интересно, как они могли разговаривать на нашем языке, – сказала она.

– Никто не знает, – сказал я. – Но они разговаривали. Чарли говорит, что когда-то давно все были тиграми, потом мы изменились, а они нет. Я не знаю. Но это интересная мысль.

– Никогда не слышала их голосов, – сказала Полин. – Когда я была маленькая, оставалось всего несколько тигров, они были старые и почти не спускались с гор. Они были старые и неопасные, и все равно на них охотились.

– Мне было шесть лет, когда убили последнего тигра. Я помню, как охотники несли его в Смертидею. Вокруг собралось много народу. Охотники говорили, что убили его в горах и что это последний тигр.

– Они несли его в Смертидею, и все шли следом. Его закрыли досками и стали поливать форельно-арбузным маслом. Галлон за галлоном. Помню, люди бросали цветы так, что получилась целая груда, все стояли вокруг и плакали, потому что это был последний тигр.

– Чарли зажег спичку. Костер горел огромным оранжевым пламенем – долго, несколько часов, и черный дым поднимался в воздух.

– Он сгорел, и остался только пепел, потом все убрали, и теперь в Смертидее форельный питомник – прямо на том месте, где сожгли тигра. Трудно представить, как это было, особенно когда танцуешь.

– Ты наверняка все это помнишь, – сказала Полин. – Ты ведь там тоже был. Рядом с Чарли.

– Это правда, – сказал я. – У них были красивые голоса.

– Я ни разу не слышала, – сказала она.

– Может, это и к лучшему, – сказал я.

– Может, ты и прав, – сказала она. – Тигры. – И вот она уже спит у меня на руке. Ее сон попытался стать моей рукой, потом моим телом, но я не позволил, потому что вдруг почувствовал, что не могу больше лежать.

Я встал, натянул комбинезон и отправился на одну из своих долгих ночных прогулок.

Арифметика

Ночь была холодной, а звезды красными. Я шел к Арбузным Делам. Там из арбузов мы делаем сахар. Мы выпариваем арбузный сок до тех пор, пока не остается ничего, кроме сахара, потом мы придаем ему форму всего, что у нас есть, – наших жизней.

Я сел на кушетку у реки. После слов Полин я теперь думал о тиграх. Сидел и думал о тиграх и о том, как они съели моих родителей.

Мы жили тогда в хижине у реки. Отец выращивал арбузы, а мать пекла хлеб. Я ходил в школу. Мне было девять лет, и мне плохо давалась арифметика.

Однажды утром, когда мы завтракали, пришли тигры и до того, как отец схватил ружье, убили моего отца и мою мать. Родители не успели ничего сказать перед смертью. А я так и сидел с ложкой пюре в руке.

– Не бойся, – сказал один из тигров. – Мы тебя не тронем. Мы не трогаем детей. Сиди, где сидел, а мы расскажем тебе сказку.

Один из тигров стал есть мою мать. Он откусил ее руку и начал жевать.

– Какую сказку ты хочешь послушать? Я знаю интересную историю про кролика.

– Не надо мне сказок, – сказал я.

– Как хочешь, – сказал тигр и откусил кусок моего отца. Я так и сидел с ложкой в руке, потом положил ее на стол.

– Это мои родители, – сказал я наконец.

– Прости, – сказал один из тигров. – Так вышло.

– Угу, – сказал другой тигр. – Мы бы никогда не стали этого делать, но так нужно, и у нас нет другого выхода. Понимаешь, иначе нам просто не выжить.

– Мы такие же, как вы, – сказал другой тигр. – Мы говорим на одном языке. У нас те же мысли в головах, но мы тигры.

– А вы можете помочь мне с арифметикой? – спросил я.

– С чем? – переспросил один из тигров.

– С арифметикой.

– С арифметикой?

– Угу.

– Что ты хочешь узнать? – спросил один из тигров.

– Сколько будет девятью девять?

– Восемьдесят один, – сказал тигр.

– А восемью восемь?

– Пятьдесят шесть, – сказал тигр.

Я задал ему еще несколько задач: шестью шесть, семью четыре, и так далее. Мне тогда очень тяжело давалась арифметика. Наконец тиграм надоели мои вопросы, и они сказали, чтобы я вышел.

– Хорошо, – сказал я. – Я буду на улице.

– Не уходи далеко, – сказал один из тигров. – А то кто-нибудь придет и убьет нас.

– Хорошо.

Они стали доедать моих родителей. Я вышел на улицу и сел у реки.

– Я сирота, – сказал я.

В реке я увидел форель. Она плыла прямо ко мне и остановилась там, где кончается река и начинается берег. Она уставилась на меня.

– Что ты понимаешь? – сказал я форели.

Это было перед тем, как я ушел жить в Смертидею.

Примерно через час, потягиваясь и зевая, из хижины вышли тигры.

– Хороший сегодня день, – сказал один из тигров.

– Угу, – сказал другой. – Прекрасный.

– Нам ужасно жаль, что пришлось съесть твоих родителей. Пожалуйста, постарайся понять. Мы тигры, а не дьяволы. Просто это одна из наших обязанностей.

– Я понимаю, – сказал я. – И спасибо, что помогли с арифметикой.

– Это ерунда.

Тигры ушли.

Я пошел в Смертидею и сказал Чарли, что тигры съели моих родителей.

– Жалко, – сказал он.

– Тигры были такие хорошие. Зачем они это делают? – спросил я.

– Они не виноваты, – сказал Чарли. – Я тоже люблю тигров. Мне очень нравится с ними разговаривать. Они славные и все понимают, но мы должны покончить с ними. И поскорее.

– Тигр помог мне с арифметикой.

– Они очень добрые, – сказал Чарли. – Но они опасны. Что ты теперь будешь делать?

– Не знаю, – сказал я.

– Хочешь остаться в Смертидее? – спросил Чарли.

– Пожалуй, да, – сказал я.

– Вот и хорошо. Договорились, – сказал Чарли.

Этой ночью я вернулся к хижине и сжег ее. Я не стал ничего с собой брать и ушел жить в Смертидею. Это было двадцать лет назад, хотя кажется, что только вчера. Сколько будет восемью восемь?

Она была

Я наконец перестал думать о тиграх и двинулся обратно к хижине Полин. О тиграх можно будет подумать в какой-нибудь другой день. Их еще будет много.

Я хотел уснуть рядом с Полин. Я знал, что она покажется мне очень красивой, когда будет спать и ждать меня. Она была красивой.

Ягненок на рассвете

Полин спала под арбузным одеялом и на рассвете заговорила во сне. Она рассказала маленькую историю о том, как ягненок ходил гулять.

– Ягненок сидел на траве среди цветов, – сказала она. – Ягненок хороший, – это был конец истории.

Полин часто разговаривала во сне. Неделю назад она пела маленькую песню. Я уже забыл какую.

Я положил руку ей на грудь. Полин пошевелилась. Я убрал руку, и она опять затихла.

Она очень уютно спала. Нежный сонный запах поднимался от ее тела. Наверное, там на траве сидел ягненок.

Арбузное солнце

Я проснулся первым и надел комбинезон. Осколок серого солнца забрался через окно в хижину и мирно улегся на полу. Я подошел поближе и поставил на него ногу, нога тоже стала серой.

Я смотрел в окно и видел поле, сосновый лес, город и Забытые Дела. Все было тронуто серым: стадо, пасущееся в поле, крыши хижин, большие Кучи в Забытых Делах – все было словно покрыто пылью. Даже воздух казался серым.

Очень интересные вещи происходят у нас тут с солнцем. Каждый день оно светит разным цветом. Никто не знает, почему это происходит, даже Чарли. Мы просто изо всех сил стараемся выращивать разноцветные арбузы.

Вот как это у нас получается: из семян серых арбузов, собранных в серый день и посаженных тоже в серый день, почти всегда вырастают серые арбузы.

На самом деле все очень просто. Вот как меняются цвета дней и арбузов:

Понедельник: красные арбузы.

Вторник: золотые арбузы.

Среда: серые арбузы.

Четверг: черные беззвучные арбузы.

Пятница: белые арбузы.

Суббота: голубые арбузы.

Воскресенье: коричневые арбузы.

Сегодня был день серых арбузов. Мне больше всего нравятся четверги – дни черных беззвучных арбузов. Когда их разрезаешь, они не издают ни звука, а на вкус очень сладкие.

Из них хорошо делать вещи, у которых нет звуков. Я помню человека, который делал из черных беззвучных арбузов стенные часы, и они получались совсем тихими.

Этот человек сделал шесть или семь часов, потом умер.

Такие часы висят теперь над его могилой. Они висят на яблоневой ветке и качаются на ветру, который всегда дует вдоль реки. И конечно, они теперь показывают неправильное время.

Когда я стал надевать башмаки, проснулась Полин.

– Привет, – сказала она, протирая глаза. – Ты уже встал. Который час?

– Почти шесть.

– Нужно идти в Смертидею готовить еду, – сказала она. – Ну-ка поцелуй меня и скажи, что ты хочешь сегодня на завтрак.

Руки

Мы возвращались в Смертидею, держась за руки. Руки – это отличная вещь, особенно по дороге домой после любви.

Снова, снова Маргарет

В Смертидее я сидел на кухне и смотрел, как Полин растирает масло для моих любимых пирожков. Она высыпала в глубокую синюю миску муку, яйца, еще кучу всякой всячины, а теперь растирала масло огромной деревянной ложкой, слишком большой для ее рук.

На Полин было настоящее красивое платье, волосы собраны на макушке в хвост, и еще по дороге в Смертидею я остановился и сорвал для нее несколько цветков.

Колокольчики.

– Может, Маргарет придет, – сказала Полин, – я так хочу с ней поговорить.

– Не переживай, – сказал я, – все образуется.

– Просто… мы с Маргарет были такими хорошими подругами. Ты мне давно нравился, но я никогда не думала, что мы сможем стать больше, чем друзьями. Вы с Маргарет столько лет были вместе. Может, все еще исправится, Маргарет найдет себе кого-нибудь и мы помиримся.

– Не переживай.

На кухню заглянул Фред, но только для того, чтобы сказать:

– Хмммм – пирожки, – и исчезнуть.

Земляника

Чарли слопал не меньше дюжины пирожков. Я никогда не видел, чтобы он столько ел, но, кажется, Фред проглотил их еще больше.

Хороший знак.

На завтрак еще была целая тарелка бекона, молоко, большой кувшин крепкого кофе и земляника.

Землянику перед самым завтраком принесла девочка из города. Очень хорошенькая девочка.

Полин ей сказала:

– Вот спасибо, а какое у тебя красивое платье… Сама сшила? Наверняка сама, ужасно симпатичное.

– Спасибо, – сказала девочка и зарделась. – Мне просто захотелось принести в Смертидею землянику, я встала пораньше и собрала ее у реки.

Полин положила в рот ягоду и еще одну дала мне.

– Ой, как вкусно, – сказала Полин. – Ты, наверное, знаешь хорошее место. Мне покажешь?

– Это совсем рядом со статуей брюквы перед входом на стадион, сразу за этим странным зеленым мостом, – сказала девочка. Ей было чуть меньше четырнадцати лет, и она очень гордилась, что ее земляника пользуется в Смертидее таким успехом.

Землянику за завтраком съели всю, а что касается горячих пирожков…

– Пирожки сегодня просто прекрасные, – сказал Чарли.

– Бери еще, – сказала Полин.

– Ну, разве что последний, если остались.

– Еще много, – сказала Полин. – Ты тоже бери, Фред.

– Да? Ну, только если последний.

Школьный учитель

После завтрака Полин занялась посудой, я поцеловал ее, и мы с Фредом отправились к Арбузным Делам, где он собирался показать мне что-то насчет пресса для досок.

Мы не торопясь брели по дороге под серым утренним солнцем. Можно было подумать, что собирается дождь, но конечно, это было не так. Первый дождь пойдет не раньше 12 октября.

– Маргарет опять не было, – сказал Фред.

– Да, – сказал я.

Мы встретили школьного учителя, который вел детей на прогулку в лес, и остановились поговорить. Пока мы разговаривали, дети уселись на траве в кружок, словно кучка грибов или маргариток.

– Ну-с, как движется книга? – спросил школьный учитель.

– Хорошо, – сказал я.

– Любопытно будет взглянуть, – сказал школьный учитель. – У вас всегда были способности к письму. Я до сих пор помню сочинение о погоде, которое вы написали в шестом классе. Это было нечто выдающееся. Ваше описание зимних облаков показалось мне тогда очень точным и в то же время непосредственным, с изрядной долей поэзии. Да, я с большим интересом прочту вашу книгу. Можете вы хотя бы намекнуть, о чем она?

Фред между тем скучал. Он отошел в сторону и опустился на траву рядом с детьми. Потом заговорил о чем-то с одним из мальчиков.

– Вы намерены развить свое сочинение о погоде или книга будет о другом?

Мальчик с интересом слушал Фреда. Остальные дети тоже подвинулись ближе.

– Там будет все подряд, – сказал я. – Очень трудно объяснить. Но когда я закончу писать, вы прочтете ее первым.

– Я всегда верил, что вы станете литератором, – сказал школьный учитель. – Когда-то давно я сам хотел написать книгу, но дети – они отнимают слишком много времени.

Фред достал из кармана штуковину. Потом показал ее мальчику. Мальчик повертел штуковину в руках и передал другим детям.

– Да, я частенько задумывался о том, чтобы написать книгу об учительстве, но при этом был слишком занят тем, что учил писать других. И я горжусь, что один из лучших моих учеников принял из моих рук эстафету и готов сделать то, на что у меня не хватило времени. Удачи, мой друг.

– Большое спасибо.

Фред сунул штуковину обратно в карман, школьный учитель поднял детей, и они отправились в лес.

По пути он рассказывал им что-то очень важное. Я это понял по тому, как он указал сначала на меня, потом на облака, медленно проплывавшие у нас над головами.

Под прессом для досок

Чем ближе мы подходили к Арбузным Делам, тем сильнее чувствовался запах кипящего сахара, который вываривали там в специальных баках. На солнце твердели целые штабеля, ленты и замысловатые фигуры из сахара: красный сахар, золотой сахар, серый сахар, черный беззвучный сахар, белый сахар, голубой сахар, коричневый сахар.

– Красивый сахар, – сказал Фред.

– Угу.

Я помахал рукой Эду и Майку, которые занимались тем, что отгоняли от сахара птиц. Они помахали мне в ответ и опять занялись птицами.

Мы вошли внутрь; на Арбузных Делах работает около дюжины человек. Под двумя огромными баками горел огонь, Пит подбрасывал туда дрова. Он был потным и разгоряченным, но это его естественное состояние.

– Как сахар? – спросил я.

– Отлично, – сказал он. – Сахара много. Как дела в Смертидее?

– Хорошо, – сказал я.

– Говорят, у тебя что-то с Полин?

– Сплетни, – сказал я.

Я люблю Пита. Мы уже много лет друзья. Когда я был ребенком, я часто приходил в Арбузные Дела и помогал ему бросать в огонь поленья.

– То-то Маргарет злится, – сказал он. – Говорят, она по тебе сохнет. Ее брат так и сказал. Совсем, говорит, высохла.

– Я ничего об этом не знаю, – сказал я.

– Ты для чего сюда пришел? – спросил он.

– Просто захотелось кинуть в огонь пару поленьев. – Я поднял с пола большую сосновую деревяшку и сунул ее в топку под баком.

– Как в старые добрые времена, – сказал Пит.

Из своего кабинета выглянул бригадир. Вид у него был усталый.

– Привет, Эдгар, – сказал я.

– Привет, – сказал он, – как дела? Доброе утро, Фред.

– Доброе уторо, босс.

– Чего тебя сюда занесло? – спросил Эдгар.

– Фред хочет мне что-то показать.

– Что такое, Фред? – спросил Эдгар.

– Это секрет, босс.

– Ох ты ж. Ладно, разбирайтесь сами.

– Разберемся, босс.

– Всегда рад тебя видеть здесь, – сказал мне Эдгар.

– У тебя усталый вид, – сказал я.

– Да, вчера поздно лег.

– Выспись сегодня, – сказал я.

– Что я и собираюсь сделать. Сразу после работы завалюсь спать. Даже обедать не буду, перекушу только.

– Да, нужно выспаться, – сказал Фред.

– Ладно, я пошел к себе, – сказал Эдгар. – Много бумаг. До встречи.

– Пока, Эдгар.

Бригадир вернулся к себе в кабинет, а мы с Фредом подошли к прессу. На этом прессе мы делаем арбузные доски. Сегодня они были золотистыми.

Фред сам здесь мелкий босс, и вся его команда была уже на месте, вокруг досок.

– Доброе утро, – сказала команда.

– Доброе утро, – сказал Фред. – Остановите на минуту эту штуку.

Один из команды повернул выключатель, Фред сказал, чтобы я подошел поближе, потом мы опустились на колени и заползли под пресс куда-то в очень темное место, там Фред зажег спичку, и я увидел летучую мышь, висящую вниз головой на планке.

– Ну как? – спросил Фред.

– Н-да, – сказал я, таращась на мышь.

– Я нашел ее два дня назад. Правда ничего лучше не бывает? – сказал он.

– Лучше просто некуда, – сказал я.

До ланча

Насмотревшись на Фредову летучую мышь, я вылез из-под пресса и сказал, что пойду к себе в хижину, нужно там кое-что сделать: посадить цветы и еще кое-какие дела.

– Ты пойдешь на ланч в Смертидею? – спросил он.

– Нет, перехвачу что-нибудь в центре, в кафе. Давай вместе.

– О’кей, – сказал он, – кажется, у них сегодня сосиски с квашеной капустой.

– Сосиски были вчера, – влез в разговор кто-то из команды.

– Точно, – сказал Фред, – сегодня котлеты. Как они тебе?

– Нормально, – сказал я. – Тогда до ланча. Примерно в двенадцать.

Я оставил Фреда командовать прессом, с которого медленно сползали длинные золотые доски из арбузного сахара. Арбузные Дела кипели и испарялись, сладкие и нежные в лучах теплого серого солнца.

Эд и Майк так и гонялись за птицами. Майк шипел и махал руками на малиновку.

Гробницы

По дороге к хижине я решил остановиться у реки – посмотреть, как опускают новую гробницу, и понаблюдать за любопытной форелью, которая всегда, когда опускают гробницы, собирается вокруг в стаю.

Я прошел через город. На улицах было тихо и почти пусто. Я встретил дока Эдвардса, спешившего куда-то со своей сумкой, и помахал ему рукой. Он помахал мне в ответ и жестами показал, что торопится по очень важному делу. Наверное, в городе кто-то заболел. Я махнул ему вслед рукой.

На веранде перед отелем сидели в креслах-качалках два старика. Один качался, другой спал. У того, который спал, на коленях лежала газета.

Я почувствовал запах свежего хлеба из булочной, и увидел двух лошадей, привязанных у магазина. В одной из них я узнал лошадь из Смертидеи.

Я вышел из города и шел теперь мимо деревьев, росших на краю маленькой арбузной делянки. С деревьев свисал мох.

По ветке бежала белка. У нее не было хвоста. Я на секунду задумался, что могло случиться с ее хвостом. Наверное, где-то потеряла.

Я сел на кушетку у реки. Рядом стояла скульптура травы. Узкие листья были сделаны из бронзы, и теперь, после многолетних дождей, цвет у них был, как у настоящей травы.

Четверо или пятеро парней опускали в воду гробницу. Это была Похоронная Команда. Гробницу устанавливали на дне реки. Так мы хороним наших мертвых. Конечно, когда тигры были в силе, гробниц требовалось намного меньше.

Теперь мы хороним мертвых в стеклянных гробах на дне рек и кладем в гробницы фосфор, чтобы они светились по ночам, напоминая нам всем о том, что придет следом.

Я заметил, как собирается в стаю форель – посмотреть, как опускают гробницу. Очень красивая радужная форель. На маленьком участке реки собралось не меньше сотни рыб. Форель ужасно любопытная рыба и всегда приплывает посмотреть, когда происходят такие вещи.

Похоронная Команда погрузила шахту в реку и выключила насос. Теперь они складывали витраж. Скоро гробница будет готова, в нужный момент дверь откроется, кого-то опустят внутрь и оставят в ней навсегда.

Старая Бабушка Форель

Я заметил форель и за то время, что устанавливали гробницу, узнал ее. Это была Старая Бабушка Форель, выращенная из крохотного малька в форельном питомнике Смертидеи. Я узнал ее по маленокому смертидейному колокольчику, прикрепленному к нижней губе. Ей много лет, она весит много фунтов, движется медленно и мудро.

Почти все свое время Старая Бабушка Форель плавает выше по течению у Статуи Зеркал. Раньше я проводил много часов, наблюдая за ней там, в глубоком пруду. Видимо, эта гробница чем-то ее заинтересовала и она спустилась специально, чтобы посмотреть на нее.

Это было странно, потому что Старая Бабушка Форель уже давно не выказывает никакого интереса к гробницам. Наверное, потому, что успела повидать их слишком много.

Помню, когда устанавливали гробницу неподалеку от Статуи Зеркал, Старая Бабушка Форель не сдвинулась с места ни на дюйм, несмотря на то, что провозились тогда целый день – очень трудная оказалась гробница.

Она сломалась, когда была почти готова. Пришел Чарли, расстроенно покачал головой, и гробницу пришлось переделывать заново.

Но за установкой этой гробницы форель следила очень внимательно. Она медленно кружила в нескольких дюймах выше дна и в десяти футах от шахты.

Я подошел ближе и присел у воды. Рыбу ничуть не испугало мое приближение. Старая Бабушка Форель смотрела на меня.

Я уверен, что она меня узнала, потому что таращилась она не меньше двух минут, потом снова повернулась к гробнице, где уже заканчивали последний витраж.

Я еще постоял некоторое время у реки, а когда двинулся к хижине, Старая Бабушка Форель вновь обернулась в мою сторону. Она так и смотрела мне вслед, пока я не скрылся из виду, – почему-то я в этом уверен.

Книга вторая

Кипяток

Девять вещей

Хорошо было вернуться в хижину, вот только в двери торчала записка от Маргарет. Я без всякого удовольствия прочел записку – и выбросил так, чтобы никто, даже само время не смогло ее найти.

Я сидел за столом у окна и смотрел на Смертидею. Несколько дел требовали для своего исполнения ручку и чернила; я закончил их быстро, без ошибок, и отодвинул в сторону – дела, написанные чернилами из арбузных семечек на листе бумаги со сладким запахом дерева, которую сделал Билл на древесном комбинате.

Потом я вспомнил, что собирался сажать цветы у статуи картошки. Большой цветник вокруг этой семифутовой картофелины должен хорошо смотреться.

Я встал, чтобы взять семена из шкафа, где держу свои вещи, но открыв ящик и увидев, как там все перемешалось, решил навести порядок, а уже потом сажать семена в землю.

У меня девять вещей, ни больше и ни меньше: детский мяч (не помню, для какого возраста); подарок, подаренный мне девять лет назад Фредом; сочинение о погоде; числа (1–24); запасной комбинезон; кусок голубого металла; штуковина с Забытых Дел; локон, который давно пора помыть.

Я не упомянул семена, потому что собирался посадить их вокруг картофелины. Еще несколько вещей я храню в Смертидее. Там у меня неплохая комната сразу за форельным питомником.

Я вышел из хижины и стал сажать вокруг картофелины семена, размышляя над тем, кто же это так сильно любил овощи и где этот человек похоронен – в реке или его съел тигр, давным-давно, когда красивый тигриный голос еще мог произнести:

– Мне очень нравятся твои статуи, особенно брюква, но что поделаешь…

Снова, снова, снова Маргарет

Я полчаса ходил взад-вперед по мосту, но так и не нашел доску, на которую всегда наступает Маргарет и которую она ни за что бы не пропустила, даже если бы все мосты мира собрали в один огромный мост, она и тогда встала бы на эту доску.

Дрема

Я вдруг почувствовал, что устал, и решил вздремнуть перед ланчем; вернулся в хижину и лег на кровать. Я стал смотреть на потолок и на балки из арбузного сахара. Я не отрываясь смотрел на их узоры и скоро уснул.

Мне приснилось два коротких сна. Один был про моль. Моль качалась на яблоке.

Потом мне приснился длинный сон – снова история о Кипятке, его банде и ужасах, которые творились здесь всего несколько коротких месяцев тому назад.

Виски

Кипяток и его банда жили около Забытых Дел в трухлявых хижинах с дырявыми крышами. Они жили там, пока не умерли. Их было человек двадцать. Все мужчины и все плохие, как сам Кипяток.

Сначала Кипяток жил там один. Он крепко поссорился с Чарли и сказал, что лучше будет жить в Забытых Делах, чем в Смертидее.

– К черту Смертидею, – сказал он и построил себе трухлявую хижину у Забытых Дел. С тех пор он только и делал, что копался там в вещах и гнал из них виски.

Потом к нему присоединились еще двое, и после этого то один, то другой человек стали уходить туда же. И всегда было понятно, кто следующий.

Перед тем как уйти к Кипятку в банду, человек становился несчастным, нервным, неискренним или нечистым на руку, принимался часто говорить о вещах, которых хорошие люди не понимают и не хотят понимать.

Он становился все более нервным, безразличным ко всему; и наконец кто-нибудь сообщал, что этот человек теперь в банде у Кипятка – копается с ним в Забытых Делах и получает за это виски, которые Кипяток делает из забытых вещей.

Снова виски

Кипятку было лет пятьдесят, так мне кажется; он родился и вырос в Смертидее. Я хорошо помню, как ребенком сидел у него на коленях и слушал сказки. Он знал много хороших сказок… Да, Маргарет тоже была там.

Потом все стало плохо. Это случилось два года назад. Он стал беситься из-за всякой ерунды и все чаще сидел один в форельном питомнике в Смертидее.

Он тогда подолгу пропадал в Забытых Делах, а когда Чарли спрашивал, что он там делает, Кипяток отвечал:

– Да так, просто хочу побыть один.

– Что за вещи ты оттуда выкапываешь?

– Да так, ничего особенного, – врал Кипяток.

Он начал сторониться людей, потом его речи стали сбивчивыми и странными, движения дергаными, а характер ужасным, ночи напролет он просиживал в форельном питомнике, иногда принимаясь громко хохотать, и тогда его новый жуткий хохот эхом проносится по комнатам и коридорам, поразительным образом меняя Смертидею: неописуемые эти изменения касались того, что мы так сильно любили, того, что было нашим.

Большая ссора

Большая ссора между Кипятком и Чарли произошла за обедом. Фред передавал мне миску с картофельным пюре, когда все началось.

Ссора назревала давно. По ночам Кипяток хохотал все громче и громче, не давая людям спать.

Кипяток был постоянно пьян и не слушал никого, даже Чарли. Он даже Чарли не слушал. Он говорил, чтобы Чарли не лез не в свое дело.

– Не лезь не в свое дело.

Однажды Полин, которая была тогда совсем ребенком, нашла его в полной отключке в ванне – он лежал и распевал похабные песни. В руке у него была бутылка бурды, которую он варил себе в Забытых Делах, и Полин ужасно испугалась. Кипяток пах какой-то гадостью, и только трое взрослых мужчин смогли вытащить его из ванны и уложить в кровать.

– Держи картошку, – сказал Фред.

Не успел я выложить себе в тарелку большую ложку пюре, чтобы собрать остатки соуса, как Кипяток, который так и не притронулся до сих пор к остывавшей перед ним курице, повернулся к Чарли и сказал:

– Знаешь, что здесь плохо?

– Что, Кипяток? Ты у нас теперь знаешь ответы на все вопросы. Скажи.

– Я скажу. Здесь воняет. Это больше не Смертидея. Это плод вашего воображения. Вы просто куча мудаков, которые занимаются мудизмом в своей мудацкой Смертидее.

– Смертидея – ха, не смешите меня. Какая может быть Смертидея, если она не нападает и не кусается.

– Я один знаю о Смертидее больше, чем вы все вместе взятые, и Чарли тоже, который думает, что он умнее всех. Мой мизинец больше понимает в Смертидее, чем вы.

– Вы же представления не имеете о том, что здесь происходит. А я знаю. Знаю. Знаю. К черту Смертидею. Я больше забыл Смертидеи, чем вы ее знали. Я буду жить в Забытых Делах. А вы торчите в этой проклятой крысиной дыре.

Кипяток вскочил, сбросил курицу на пол, потом, шатаясь и громко топая, выскочил за дверь. Над столом повисла ошеломленная тишина, никто не мог вымолвить ни слова.

Потом Фред сказал:

– Не переживай из-за него, Чарли. До завтра он протрезвеет, и все будет нормально. Он просто опять пьян – когда трезвый, он совсем другой.

– Нет, кажется, он ушел навсегда, – сказал Чарли. – Надеюсь, это к лучшему.

Вид у Чарли был очень грустным, и всем стало очень грустно, потому что Кипяток был родным братом Чарли. Все сидели и смотрели в свои тарелки.

Время

Проходили годы; Кипяток так и жил в Забытых Делах, собирая потихоньку банду из тех, кто был на него похож, кто верил в то, что он говорил и делал, вел себя как он, – тех, кому нравилось копаться в Забытых Делах и пить виски, сделанные из того, что там находилось.

Иногда они приводили в чувство кого-нибудь из банды и отправляли его в город продавать забытые вещи, среди которых попадались красивые и необычные, или книги, которые мы тогда жгли вместо дров, потому что в Забытых Делах они валялись миллионами.

Хлеб, еду и прочий хлам они добывали из забытых вещей, так что могли жить, не занимаясь ничем, кроме раскопок и пьянства.

Маргарет подросла, превратилась в очень красивую молодую женщину, и мы все крепче привязывались друг к другу. Однажды Маргарет пришла ко мне в хижину.

Я всегда узнавал ее еще до того, как она появлялась, – по тому, как она ступала на доску, на которую всегда наступает, – и все мои внутренности натягивались от радости, как веревки на колокольне.

Она постучала в дверь.

– Входи, Маргарет.

Она вошла и поцеловала меня.

– Что ты сегодня делаешь? – спросила она.

– Нужно идти в Смертидею доделывать статую.

– Ты все еще лепишь этот колокол? – спросила она.

– Да, – сказал я. – Очень медленно движется. Слишком долго. Хочется уже закончить. Устал я от этой штуки.

– А что ты будешь делать потом? – спросила она.

– Не знаю. У тебя есть какие-то идеи, милая?

– Ага, – сказала она. – Хочу сходить в Забытые Дела, посмотреть, что там есть.

– Опять? – сказал я. – Тебе определенно понравилось.

– Там интересно, – сказала она.

– Ты, наверное, единственная женщина, которой там нравится. Все остальные боятся Кипятка и его банды.

– Там интересно. Кипяток безобидный. Ему нужно только напиться.

– Хорошо, – сказал я. – Все в порядке, милая. Приходи вечером в Смертидею. Я повожусь немножко с колоколом и тоже приду.

– Ты пойдешь со мной? – спросила она.

– Нет, мне еще нужно тут кое-что сделать.

– Тебе помочь? – спросила она.

– Не надо, это так, ерунда, я сам.

– Тогда ладно. До встречи.

– Только сначала поцелуй меня, – сказал я.

Она подошла ближе; я крепко обнимал Маргарет, целовал ее в губы, потом она засмеялась и убежала.

Колокол

Через некоторое время я пошел в Смертидею лепить колокол. Работа не двигалась вообще, и в конце концов я просто сел на стул и стал смотреть.

Резец вяло болтался у меня в руке, я бросил его на стол и бездумно закрыл тряпкой.

Подошел Фред и увидел, как я сижу, таращась на колокол. Он ушел, не сказав ни слова. Эта штука даже отдаленно не напоминала колокол.

Наконец пришла Маргарет и спасла меня. На ней было красивое платье, в волосах лента, а в руках она держала корзину, чтобы складывать туда всякие штуки из Забытых Дел.

– Как колокол? – спросила она.

– Он закончен, – сказал я.

– Что-то непохоже, – сказала она.

– Он закончен, – сказал я.

Полин

По пути из Смертидеи мы встретили Чарли. Он сидел на своей любимой кушетке и кормил крошками хлеба собравшуюся вокруг форель.

– Куда собираетесь, ребята? – спросил он.

– Просто погулять, – сказала Маргарет прежде, чем я успел открыть рот.

– Что ж, хорошей прогулки, – сказал Чарли. – Замечательный день, правда? Сегодня отличное голубое солнце.

– Конечно, – сказал я.

Появилась Полин – сначала она заглянула в дверь, потом подошла ближе.

– Всем привет, – сказала она.

– Привет.

– Что ты хочешь на обед, Чарли? – спросила она.

– Ростбиф, – сказал Чарли в шутку.

– Ну, так ты его получишь.

– Вот так сюрприз, – сказал Чарли. – Сегодня что, мой день рождения?

– Нет. Как у вас дела, ребята?

– У нас хорошо, – сказал я.

– Гулять собираемся, – сказала Маргарет.

– Это здорово. До встречи.

Забытые Дела

Никто не знает, сколько лет Забытым Делам; касаясь нас одной стороной, они теряются в такой дали, до которой мы не можем добраться и не хотим.

Никто не заходил в Забытые Дела слишком далеко, кроме того парня, который, по словам Чарли, написал о них книгу, и могу представить себе, как трудно ему было выдержать там так долго.

Забытые Дела тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся. Теперь ты представляешь, что это такое. Это очень большое место, гораздо больше нашего.

Сквозь голубой солнечный день шли мы с Маргарет, держась за руки, потому что мы были близки, и над нашими головами проплывали светлые облака.

Мы прошли через много рек, миновали много статуй и только тогда увидели, как солнце отражается от крыш трухлявых хижин кипятковской банды, расположившихся у входа в Забытые Дела.

Перед нами были ворота. За воротами стояла скульптура забытой вещи. Надпись над воротами гласила:

ЭТО ВХОД В ЗАБЫТЫЕ ДЕЛА

ОСТОРОЖНО

МОЖНО ПОТЕРЯТЬСЯ

Разговор со шпаной

Появился Кипяток. Одежда на нем была мятая и грязная, как и он сам. Вид у него был неряшливый и пьяный.

– Привет, – сказал он. – Опять к нам, а? – Он обращался больше к Маргарет, чем ко мне, хотя смотрел на меня. Такой человек был Кипяток.

– Просто посмотреть, – сказал я.

В ответ он рассмеялся. Из хижин выползли два мужика и уставились на нас. Вид у них был, как у Кипятка. Злобой и виски, сделанными из забытых вещей, они превратили себя в такой же хлам, как и он.

Один из мужиков, рыжеволосый, сел на кучу непонятного хлама и уставился на нас, словно животное.

– Добрый вечер, Кипяток, – сказала Маргарет.

– Добрый вечер, красавица.

Мужик из кипятковской шпаны засмеялся, но я зло посмотрел на него, и он заткнулся. Другой вытер рукавом рот и ушел в хижину.

– Это они по-дружески, – сказал Кипяток. – Не обижайтесь.

– Мы пришли просто посмотреть на Забытые Дела, – сказал я.

– Что ж, они ваши, – сказал Кипяток, обводя рукой Забытые Дела, уходившие ввысь до тех пор, пока огромные кучи забытых вещей не превращались в горы, тянувшиеся вдаль на миллионы миль.

Там

МОЖНО ПОТЕРЯТЬСЯ

и мы вошли через ворота в Забытые Дела. Маргарет огляделась вокруг в поисках вещей, которые могли бы ей понравиться.

В Забытых Делах не растут растения и не живут животные. Здесь не найдешь ни травинки, и даже птицы не хотят сюда летать.

Я сел на что-то, напоминающее колесо, и стал смотреть, как Маргарет, подобрав палкообразную забытую вещь, разгребает ею кучу других вещей.

Что-то лежало у моих ног. Кусок льда, формой напоминавший большой палец руки, только с горбом.

Это и в самом деле оказался горбатый и очень холодный палец, но едва я взял его в руку – он начал таять.

Когда растаял ноготь, я бросил палец на землю, теперь он лежал около моей ноги и больше не таял, несмотря на то, что воздух был теплым, а с неба светило горячее голубое солнце.

– Нашла что-нибудь? – спросил я.

Хозяин Забытых Дел

Подошел Кипяток. Мне доставило мало радости видеть его вновь. В руках он держал бутылку виски. Нос у него был красным.

– Нашли что-нибудь? – спросил Кипяток.

– Нет еще, – сказала Маргарет.

Я бросил на Кипятка презрительный взгляд, который скатился с него, как с гуся вода.

– Я видел сегодня настоящие хорошие интересные вещи, – сказал Кипяток. – Перед тем, как идти на ланч.

Ланч!

– В четверти мили отсюда. Могу показать, – сказал Кипяток.

Я не успел сказать нет, Маргарет сказала да, она уже готова была идти за ним куда угодно, что меня совсем не радовало, но я не хотел устраивать сцену, особенно на глазах у Кипятка, чтобы он пересказывал потом своей банде и они смеялись бы над нами.

Это отнюдь не поднимало настроение.

Мы шли за пьяным уродом туда, докуда, по его словам, было не больше четверти мили, а на деле оказалась целая миля, и, то карабкаясь вверх, то сползая вниз, поднимались все выше и выше в Кучи.

– Отличный день, правда? – сказал Кипяток, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, у большой кучи чего-то, отдаленно напоминавшего консервные банки.

– Правда, – ответила Маргарет, улыбаясь и показывая рукой на облака, которые ей, очевидно, нравились.

Это вывело меня из себя: приличная женщина не должна улыбаться Кипятку. И я не мог отделаться от мысли: что же дальше?

Наконец мы добрались до того, что Кипяток считал необычайно интересным и ради чего тащил нас в такую даль по Забытым Делам.

– Ой, как красиво! – радостно воскликнула Маргарет и принялась складывать их в корзинку – специальную корзинку, которую она принесла для таких вещей.

Я смотрел и не видел в них ничего особенного. Они были даже уродливы, сказать по правде. Кипяток стоял, прислонившись к забытой вещи, оказавшейся одного с ним роста.

На обратном пути

Мы с Маргарет долго и молча возвращались в Смертидею. Я не предложил ей помочь нести корзину.

Корзина была тяжелой, Маргарет вспотела, и нам несколько раз приходилось останавливаться, чтобы она могла отдохнуть.

Мы сидели на мосту. Этот мост был сделан из камней, собранных далеко и сложенных по правилам этого далека.

– Что случилось? – спросила Маргарет. – Что я не так сделала?

– Ничего не случилось. Ты ничего не сделала.

– Тогда за что ты на меня злишься?

– Я на тебя не злюсь.

– Злишься, я же вижу.

– Нет.

Что-то случится

Случилось через месяц, и никто не знал, что это будет. Откуда мы могли знать, что Кипятку придет в голову такое?

Столько лет потрачено на то, чтобы избавиться от тигров и ужасов, которые они с нами творили. Как ему могло захотеться чего-то еще? Я не знаю.

Целый месяц в Смертидее все было хорошо. Я работал над новой статуей, а Маргарет продолжала свои походы в Забытые Дела.

Работа двигалась плохо, и очень скоро я стал просто приходить в Смертидею и смотреть на недоделанную скульптуру. Ничего не получалось, и это не было для меня новостью. Мне не везло со статуями. Я уже давно подумывал о том, чтобы найти работу на Арбузных Делах.

Иногда Маргарет уходила в Забытые Дела одна. Я волновался. Она была слишком красива, а Кипяток и его банда слишком уродливы. Мало ли что взбредет им в головы.

И что ее все время туда тянет?

Слухи

Примерно через месяц из Забытых Дел поползли слухи: говорили о жестоком обвинении, которое Кипяток предъявляет Смертидее.

Говорили, будто он произносит бредовые обличительные речи насчет того, что в Смертидее мы все делаем не так и что он один знает, какой она должна быть; потом он стал говорить, что с форельным питомником мы тоже обращаемся неправильно. Это был позор.

Как у него поворачивался язык вообще говорить о нас – но потом к слухам добавились разговоры о том, что мы трусы, и нечто совсем невразумительное насчет тигров.

Что-то насчет того, что тигры делали доброе дело.

Однажды мы с Маргарет пошли в Забытые Дела. Я не хотел туда идти, но еще меньше хотел, чтобы она шла одна.

Ей захотелось насобирать вещей для своей забытой коллекции. Хотя у нее и так их было больше, чем нужно.

Она забила этими вещами всю свою хижину и комнату в Смертидее. Дошло до того, что она собралась держать их у меня в хижине. Я сказал НЕТ.

Я спросил у Кипятка, что происходит. Он был как всегда пьян, и вокруг собралась вся его уродская банда.

– Вы, ребятки, ничего не понимаете в Смертидее. Очень скоро я вам покажу кое-что интересное. Настоящую Смертидею.

– Вы, ребятки, просто кучка трусов. Храбрыми были только тигры. Но я вам покажу. Мы вам покажем. – Последние слова он произнес, обращаясь к своей банде. Они одобрительно загудели и замахали бутылками с виски, задирая их к красному солнцу.

Снова на обратном пути

– Зачем ты туда ходишь? – спросил я.

– Мне нравятся забытые вещи. Я их собираю. Я хочу собрать коллекцию. Они симпатичные. Что в этом плохого?

– А ты как думаешь? Ты слышала, что этот негодяй о нас говорит?

– Какое отношение это имеет к забытым вещам? – спросила она.

– Они их пьют, – сказал я.

Обед тем вечером

Обед тем вечером в Смертидее был ужасен. Все вяло ковырялись в тарелках. Эл приготовил тушеную морковь. Очень вкусную, с подливкой из меда и специй, но никому не было до нее дела.

Все волновались из-за Кипятка. Полин не притронулась к еде. Чарли тоже. Но странная вещь: Маргарет уплетала за обе щеки.

Очень долго все сидели молча, потом Чарли сказал:

– Что-то должно произойти. Дело серьезное. Я уже давно жду сам не знаю чего – с тех самых пор, как Кипяток связался с Забытыми Делами, стал гнать там виски и к нему стали уходить люди.

– Что-то должно случиться. Это копится очень давно, и ждать осталось недолго. Может завтра. Кто знает.

– Что мы будем делать? – спросила Полин. – Что мы можем сделать?

– Только ждать, – сказал Чарли. – Это все. Мы не можем ни угрожать им, ни защищаться от них до тех пор, пока они ничего не сделали, и пока мы не знаем, что они собираются делать. Они нам не говорят.

– Я вчера утром был у них и прямо спросил Кипятка, что происходит, – он сказал, что мы скоро узнаем. Они покажут нам, чем отличается настоящая Смертидея от той фальшивки, которая у нас сейчас. Что ты на это скажешь, Маргарет? Ты в последнее время там часто бываешь.

Все посмотрели на нее.

– Я ничего не знаю. Я просто собираю забытые вещи. Они ничего мне не говорят. Они всегда очень милы со мной.

Все старались не отводить взгляда и смотреть на Маргарет, но ни у кого не получилось, и все стали смотреть в сторону.

– Мы справимся, что бы ни случилось, – нарушил тишину Фред. – Эти пьяные уроды ничего нам не сделают.

– Точно, – сказал Старый Чак, хотя он был очень стар.

– Ты прав, – сказала Полин. – Мы с ними справимся. Мы живем в Смертидее.

Маргарет снова, как ни в чем ни бывало, принялась жевать морковь.

Снова Полин

Я был очень зол на Маргарет. Она хотела ночевать со мной в Смертидее, но я сказал:

– Я ухожу в свою хижину и хочу быть там один.

Она обиделась и ушла к форельному питомнику. Мне было все равно. Представление за обедом вывело меня из себя.

Направляясь к выходу из Смертидеи, я встретил в гостиной Полин. В руках она держала картину, которую собиралась повесить на стену.

– Привет, – сказал я. – Какая красивая картина. Это ты рисовала?

– Да, я.

– Отлично смотрится.

На картине была изображена Смертидея – такая, какой она была давным давно во время одного из своих изменений. Картина выглядела так, как раньше Смертидея.

– Я не знал, что ты рисуешь, – сказал я.

– Только когда есть время.

– На самом деле хорошая картина.

– Спасибо.

Полин слегка покраснела. Я никогда не видел, чтобы она краснела, а может, просто не помнил. Ей шло.

– Ты думаешь, все обойдется? – спросила она, переводя разговор на другую тему.

– Да, – сказал я. – Не волнуйся.

Лица

Я вышел из Смертидеи и двинулся по дороге к своей хижине. Ночь неожиданно оказалась очень холодной, и звезды сияли в небе, как лед. Я жалел, что не захватил с собой куртку. Я шел по дороге и скоро увидел на мостах горящие фонари.

Это были фонари с лицом красивого ребенка и лицом форели на настоящем мосту и тигриные фонари на покинутом мосту.

Я с трудом различал статую того, кого убили тигры и про кого никто ничего не знает. Слишком многих убили тигры до того, как мы убили последнего, сожгли его тело в Смертидее и построили на этом месте форельный питомник.

Статуя стояла в реке рядом с мостами. Вид у нее был грустный, словно ей не хотелось быть статуей того, кого давным давно убили тигры.

Я остановился и стал смотреть вдаль. Постояв некоторое время, ступил на мост. Я шел через темный туннель, закрывавший настояший мост, мимо горящих лиц – в сосновый лес к моей хижине.

Хижина

Я остановился на мосту перед хижиной. Мне нравилось чувствовать его под ногами – мост, сделанный из того, что я люблю, из того, что мне подходит. Я смотрел на статую моей матери. Сейчас, ночью она казалась всего лишь одной из теней, но когда-то давно она была хорошей женщиной.

Я вошел в хижину, достал шестидюймовую спичку и зажег фонарь. Форельно-арбузное масло горело ровным красивым светом. Это очень хорошее масло.

В нужное время мы смешиваем арбузный сахар, форельный сок и специальные травы так, что получается очень хорошее масло, которым мы освещаем наш мир.

Я очень хотел спать, но не мог заснуть. Чем больше я хотел спать, тем меньше мог заснуть. Я долго лежал в одежде на кровати, разглядывал горящий фонарь и тени на потолке и на стенах.

Обычно дружелюбные, сейчас эти тени угрожали мне, подступали все ближе, нависали слишком низко. Я так хотел спать, что глаза отказывались закрываться. Веки не шевелились. Это были статуи глаз.

Девушка с фонарем

Наконец я понял, что больше не могу лежать на кровати без сна. Я отправился на одну из своих ночных прогулок. Я надел красную куртку и теперь не должен был замерзнуть. Я часто не могу заснуть, и тогда бессоница выгоняет меня гулять по ночам.

Я пошел к акведуку. Это очень хорошее место для прогулок. Длина акведука почти пять миль, но никто не знает, для чего он нужен – вода и так есть везде. Здесь, наверное, двести или триста рек.

Даже Чарли понятия не имеет, для чего построен акведук:

– Может, когда-то давно им не хватало воды и они построили эту штуку. Я не знаю. Не спрашивай меня об этом.

Однажды мне приснилось, что акведук – это музыкальный инструмент, он заполнен водой, прямо над которой на арбузных цепочках подвешены колокольчики, и вода заставляет их звенеть.

Я пересказал сон Фреду, и он сказал, что ему нравится эта идея.

– Должно быть, очень красивая музыка, – сказал он.

Сначала я шел по акведуку, потом долго и неподвижно стоял там, где акведук пересекается с рекой – у Статуи Зеркал. Я видел свет, поднимающийся от гробниц со дна реки. Здесь было лучшее место для захоронений.

Я поднялся по лестнице, пристроенной к одной из колонн, и сел, свесив ноги, на краю акведука на высоте примерно двадцати футов.

Я сидел долго, думая ни о чем, или ни о чем не думая вообще. Не хотелось думать. Я сидел на акведуке, а ночь проходила мимо.

Потом вдали у соснового леса я увидел светяшийся фонарь. Фонарь двигался вдоль дорог, пересекал мосты и арбузные делянки, два раза остановился: сначала у той дороги, потом у этой.

Я знал, кому принадлежит фонарь. Его держала в руке девушка. Вот уже несколько лет я встречал его во время своих ночных прогулок.

Я никогда не видел эту девушку и не знаю, кто она. Знаю только, что она такая же, как я – ей часто не спится по ночам.

Мне всегда радостно ее видеть. Я никогда не пытался выяснить, кто она, не шел за нею следом, не расспрашивал людей.

Странным образом она была моей, и мне всегда было спокойно и радостно это понимать. Я был уверен, что она очень красива, хотя даже не знал, какого цвета у нее волосы.

Цыплята

Девушка с фонарем давно ушла. Я спустился с акведука и размял ноги. Я пошел в Смертидею – навстречу золотому солнцу, которое принесет новости о Кипятке и его банде. Мы могли только смотреть и ждать.

Природа зашевелилась. Я заметил фермера, собирающегося доить коров. Он тоже увидел меня и помахал рукой. На нем была смешная шляпа.

Стали кричать петухи. Их трубное кукареканье слышалось далеко и громко. Я пришел в Смертидею перед самым рассветом.

Напротив Смертидеи стучали по земле клювами два белых цыпленка, забредших сюда с какой-то фермы. Они внимательно посмотрели на меня и улетели. Цыплята совсем недавно вылупились. Это было видно по тому, что крыльями они махали не так, как настоящие птицы.

Бекон

После вкусного завтрака, состоявшего из горячих пирожков, яичницы и бекона, в Смертидею явился пьяный Кипяток со своей пьяной бандой, и все началось.

– Очень вкусный завтрак, – сказал Фред Полин.

– Спасибо.

Маргарет не было. Я не знал, куда она подевалась. Полин, однако, была здесь. Она хорошо выглядела в красивом платье.

Потом зазвенел дверной звонок. Старый Чак сказал, что слышит чьи-то голоса, хотя это было невозможно – расслышать голоса с такого большого расстояния.

– Я открою, – сказал Эл. Он встал, вышел из кухни и пошел в гостиную по коридору, который проходит под рекой.

– Кто это может быть? – сказал Чарли. Чарли явно знал, кто это, судя по тому, что он положил на стол вилку и отодвинул тарелку.

Завтрак закончился.

Через несколько минут вернулся Эл. Вид у него был странный и растерянный.

– Это Кипяток, – сказал он. – Он хочет тебя видеть, Чарли. Он всех хочет видеть.

Теперь у всех вид стал странный и растерянный.

Мы встали и по коридору, который проходит под рекой, вошли в гостиную с той стороны, гда висела картина Полин.

Мы вышли к переднему входу в Смертидею, где нас ждал Кипяток – пьяный.

Прелюдия

– Вы, ребятки, думаете, что что-то знаете о Смертидее. Вы ничего не знаете о Смертидее. Вы ничего не знаете о Смертидее, – сказал Кипяток, после чего раздался дикий хохот его банды, пьяной, как и он сам.

– Ни грамма. Вы все думаете, что вы на бале-маскараде, – после чего раздался дикий хохот его банды.

– Мы вам покажем, что такое настоящая Смертидея, – после чего раздался дикий хохот.

– Что ты знаешь из того, чего не знаем мы? – спросил Чарли.

– Сейчас мы вам покажем. Пустите нас в форельный питомник, и мы покажем вам кое-что интересное. Или вы боитесь узнать, что такое Смертидея? Что она значит на самом деле? В какое посмешище вы ее превратили? Вы все. И ты, Чарли, больше, чем все эти клоуны.

– Пошли, – сказал Чарли. – Покажи нам Смертидею.

Разговор

Кипяток и вся его банда ввалились в Смертидею.

– Ну и дерьмо, – сказал один из них. Глаза у них были красными из-за дряни, которую они гнали и пили в огромных количествах.

По металлическому мосту мы перешли маленькую реку, протекающую через гостиную, и спустились в коридор, который вел в форельный питомник.

Один из кипятковской банды был так пьян, что свалился на пол, и другим пришлось его поднимать. Они почти волокли его за собой – так он был пьян. Он повторял снова и снова:

– Когда мы пойдем в Смертидею?

– Ты уже в Смертидее.

– Что это?

– Смертидея.

– А… А когда мы пойдем в Смертидею?

Маргарет нигде не было. Я шел рядом с Полин – на всякий случай, чтобы отгородить ее от Кипятка и его шпаны. Кипяток заметил ее и подошел ближе. Комбинезон на нем был в таком виде, словно его ни разу не стирали.

– Привет, Полин. – сказал он. – Что новенького?

– Ты слишком грязный, – ответила она.

Кипяток засмеялся.

– После вас придется мыть полы, – сказала она. – Где вы набрались этой гадости?

– Не надо так, – сказал Кипяток.

– А как надо? – сказала Полин. – Посмотри на себя.

Я подошел ближе, чтобы отгородить ее от Кипятка, пришлось фактически влезть между ними. Полин была очень сердита. Я никогда раньше не видел, чтобы Полин сердилась. У нее был очень спокойный характер.

Кипяток снова засмеялся, потом отцепился от Полин и подошел к Чарли. Чарли тоже не обрадовался его обществу.

Странная процессия двигалась по коридору.

– Когда мы пойдем в Смертидею?

Форельный питомник

Форельный питомник в Смертидее был построен несколько лет назад, когда убили последнего тигра и сожгли его на этом месте. Мы построили форельный питомник точно на этом месте. Стены поднимались вокруг пепла.

Питомник небольшой, но спланирован очень удобно. Пруды и поддоны сделаны из арбузного сахара и камней, собранных далеко и уложенных по правилам этого далека.

Вода попадала в питомник из маленькой реки, которая потом в гостиной впадала в главную реку. Сахар использовался золотой и голубой.

В питомнике на дне прудов похоронено два человека. Если смотреть в воду сквозь мальков форели, можно увидеть, как они лежат там в своих стеклянных гробах и смотрят из-за стеклянных дверей. Они этого хотели, они это получили – оба были хранителями питомника и родственниками Чарли.

В Смертидее очень красивый плиточный пол; плитки в нем уложены с такой заботой, что почти превратились в музыку. Это замечательное место для танцев.

В питомнике стоит скульптура тигра. Тигр охвачен огнем. А мы все на него смотрим.

Кипяток и Смертидея

– Ну вот, – сказал Чарли. – Расскажи нам о Смертидее. В самом деле, интересно, что ты имеешь в виду; ты столько лет твердишь, будто мы ничего не знаем о Смертидее, а у тебя есть ответы на все вопросы. Интересно послушать.

– О’кей, – сказал Кипяток. – Вот что я вам скажу. Вы не знаете, что на самом деле происходит в Смертидее. Тигры знали о Смертидее больше, чем вы. Вы убили тигров и сожгли последнего на этом месте.

Вы не должны были этого делать. Нельзя было убивать тигров. Тигры были истиным смыслом Смертидеи. Без тигров нет Смертидеи; вы убили тигров, значит, Смертидея исчезла, и с тех пор вы живете здесь, как кучка придурков. Я верну Смертидею. Мы вернем Смертидею. Я и моя банда. Я думал об этом много лет, и теперь мы это сделаем. Смертидея будет вновь.

Кипяток сунул руку в карман и достал оттуда нож.

– Зачем тебе нож, что ты собираешься делать? – спросил Чарли.

– Сейчас увидишь, – сказал Кипяток. Он вытащил лезвие. На вид оно было очень острым. – Вот что такое Смертидея, – сказал он, отрезал себе большой палец и бросил его в садок, полный только что вылупившихся мальков. Из руки потекла кровь и закапала на пол.

Вслед за этим вся кипятковская банда стала резать себе пальцы и бросать их там и здесь, пока кровь и пальцы не оказались повсюду.

Тот, который не знал, где он находится, спросил:

– Когда надо будет резать палец?

– Сейчас, – сказал ему кто-то.

Он отрезал себе палец, несмотря на то, что был так пьян. Он сделал это очень неловко, и кусок ногтя остался болтаться у него на руке.

– Зачем вы это сделали? – спросил Чарли.

– Это только начало, – сказал Кипяток. – Так на самом деле должна выглядеть Смертидея.

– Вы выглядите по-дурацки, – сказал Чарли. – Без пальцев.

– Это только начало, – сказал Кипяток. – Вперед, ребята. Режем носы.

– Хайль Смертидея! – воскликнули они и отрезали себе носы. Тот, который был так пьян, отрезал себе еще и ухо. Они брали носы в руки и разбрасывали их вокруг.

Один из них сунул нос Фреду в руку. Фред взял нос и бросил его парню в лицо.

Полин смотрела на все это иначе, чем смотрела бы любая другая женщина на ее месте. Она не выказывала ни страха, ни отвращения. Она только сердилась все больше, и больше, и больше. Лицо ее стало красным от гнева.

– Отлично, ребята. Режем уши.

– Хайль Смертидея! – Уши полетели вокруг; форельный питомник заливался кровью.

Тот, который был так пьян, забыл, что уже отрезал себе правое ухо, стал резать его опять и очень удивился, не найдя ухо на месте.

– Где мое ухо? – сказал он. – Я не могу его отрезать.

Кипяток и его банда истекали кровью. Некоторые от потери крови слабели на глазах и садились на пол.

Кипяток еще стоял и резал себе на руках пальцы.

– Это Смертидея, – говорил он. – Бог ты мой. Это действительно Смертидея. – Наконец ему тоже пришлось сесть, чтобы он мог умереть от потери крови.

Теперь все они были на полу.

– Ты, наверное, думаешь, ты что-то доказал, – сказал Чарли. – Я думаю, что ты не доказал ничего.

– Мы доказали Смертидею, – сказал Кипяток.

Полин неожиданно двинулась к выходу. Я догнал ее, скользя в крови и едва не падая.

– Что с тобой? – спросил я, не зная толком, что сказать. – Тебе чем-то помочь?

– Нет, – сказала она уже в дверях. – Я сейчас принесу тряпку и уберу всю эту грязь. – Когда она говорила грязь, она смотрела прямо на Кипятка.

Полин вышла из питомника и скоро вернулась с тряпкой. Почти все были уже мертвы, кроме Кипятка. Он продолжал говорить о Смертидее.

– Видишь, мы это сделали, – сказал он.

Полин начала собирать тряпкой кровь и выжимать ее в ведро. Когда ведро почти целиком наполнилось кровью, Кипяток умер.

– Я Смертидея, – сказал он.

– Ты мудак, – сказала Полин.

И последнее, что увидел Кипяток, была Полин, стоящая над ним и выжимающая его кровь из тряпки в ведро.

Тачка

– Ну вот, – сказал Чарли.

Невидящие глаза Кипятка пристально смотрели на статую тигра. В питомнике было много невидящих глаз.

– Н-да, – сказал Фред. – Я так и не понял, зачем все это.

– Не знаю, – скзал Чарли. – Думаю, им не стоило гнать виски из забытых вещей. Это была ошибка.

– Н-да.

Все присоединились к Полин и стали наводить порядок: вытирать кровь и уносить тела. Мы увозили их на тачке.

Процессия

– Помоги мне скатить тачку с лестницы.

– Сейчас.

– Ага, спасибо.

Мы выкатывали тела наружу. Никто толком не знал, что с ними делать, кроме того, что никто не хотел, чтобы они оставались в Смертидее.

Пришли люди из города – узнать, что происходит. Когда мы выкатили последнее тело, собралось уже не меньше сотни человек.

– Что случилось? – спросил школьный учитель.

– Они погубили себя, – сказал Старый Чак.

– Где их пальцы и носы? – спросил док Эдвардс.

– Там в ведре, – сказал Старый Чак, – они отрезали их себе ножами. Никто не знает зачем.

– Что мы будем делать с телами? – спросил Фред. – Не класть же их в гробницы.

– Нет, – сказал Чарли. – Надо придумать что-то другое.

– Отвезите их в Забытые Дела, – сказала Полин. – Сожгите их. Сожгите их хижины. Сожгите и забудьте.

– Это хорошая идея, – сказал Чарли. – Возьмем телеги и отвезем их туда. Ужасно все это.

Мы сложили тела на телеги. К этому времени у Смертидеи собрались почти все, кто живет в арбузном сахаре. Все вместе мы двинулись к Забытым Делам.

Мы шли очень медленно. Со стороны мы казались процессией, медленно приближающейся к МОЖНО ПОТЕРЯТЬСЯ. Я шел рядом с Полин.

Колокольчики

Теплое золотое солнце светило с неба на нас и на медленно приближающиеся Кучи Забытых Дел. Мы шли по рекам и мостам, мимо ферм и лугов, через сосновый лес и арбузные поля.

Кучи Забытых Дел были похожи на обломки не то гор, не то огромных машин и сверкали на солнце, словно золотые.

Толпу людей все больше охватывало почти праздничное настроение. Всем стало легче от того, что Кипяток и его банда умерли.

Дети начали собирать по обочинам цветы, и очень скоро в колонне было так много цветов, что она стала похожа на вазу, полную роз, нарциссов, маков и колокольчиков.

– Все кончено, – сказала Полин, затем, обернувшись, протянула руки и обняла меня по-дружески, словно подтверждая, что да, все кончилось. Я почувствовал прикосновение ее тела.

Снова, снова, снова, снова Маргарет

Тела Кипятка и его банды сложили в хижину и облили форельно-арбузным маслом. Специально для этого мы привезли с собой целую бочку, и теперь все хижины были облиты форельно-арбузным маслом.

Люди отступили назад, чтобы Чарли мог поджечь хижину, в которой были сложены тела, и в эту минуту из Забытых Дел, пританцовывая, появилась Маргарет.

– Привет, – сказала она. Она вела себя так, словно ничего не случилось, словно мы собрались здесь на пикник.

– Где ты была? – спросил Чарли, ошеломленно глядя на свежую как огурец Маргарет.

– В Забытых Делах, – сказала она. – Я ушла совсем рано, еще до рассвета, чтобы собрать вещей. А в чем дело? Зачем вы все сюда пришли?

– Ты ничего не знаешь? – спросил Чарли.

– Нет, – сказала она.

– Ты видела Кипятка, когда проходила здесь утром?

– Нет, – сказала она. – Они все спали. А в чем дело? – Она огляделась по сторонам. – Где Кипяток?

– Даже не знаю, как тебе сказать, – проговорил Чарли. – Он мертв, и вся его банда тоже.

– Мертв? Ты, наверное, шутишь.

– Шучу? Нет, они явились в Смертидею несколько часов назад и убили себя в форельном питомнике. Мы привезли их тела, чтобы сжечь. Они устроили ужасную сцену.

– Не может быть, – сказала Маргарет. – Этого просто не может быть. Что за странные шутки?

– Это не шутка, – сказал Чарли.

Маргарет стала оглядываться по сторонам. Она видела почти всех. Она увидела меня рядом с Полин, подбежала и спросила:

– Это правда?

– Да.

– Зачем?

– Не знаю. Никто не знает. Они просто пришли в Смертидею и убили себя. Это для всех загадка.

– Не может быть, – сказала Маргарет. – Как они это сделали?

– Ножами.

– Не может быть, – сказала Маргарет. Она была потрясена и поражена. Она схватила меня за руку.

– Сейчас, сегодня? – проговорила она, ни к кому не обращаясь.

– Да.

Ее рука казалась холодной и неуклюжей в моей руке – так, словно пальцы стали слишком маленькими и не подходили ей больше. Я мог только смотреть на Маргарет – пропавшую в Забытых Делах сегодня утром.

Жар хижины

Чарли достал шестидюймовую спичку и поджег хижину, в которой лежали тела Кипятка и его банды. Все отступили назад, пламя поднималось все выше и выше, разгораясь тем ровным красивым светом, которое всегда получается от форельно-арбузного масла.

Потом Чарли поджег другие хижины, и они загорелись так ярко, что скоро жар стал нестерпимым, и нам пришлось отступать все дальше и дальше, пока мы не оказались в поле.

Час или больше мы смотрели, как исчезают в огне хижины. Чарли стоял и смотрел очень тихо. Кипяток был когда-то его братом.

Дети принялись бегать по полю. Им надоело смотреть на огонь. Сначала им было интересно, но потом надоело, и они решили заняться чем-то другим.

Полин сидела на траве. В свете пламени ее лицо выглядело умиротворенно. Вид у нее был такой, будто она только что родилась.

Я больше не держал Маргарет за руку, но после того, что произошло, она так и не пришла в себя. Она в одиночестве сидела на траве, сжимая руки так, словно они были мертвыми.

Когда пламя постепенно погасло, из Забытых Дел подул сильный ветер и поднял пепел в воздух. Потом Фред стал зевать, так мне снилось.

Книга третья

Маргарет

Работа

Я проснулся и, лежа в кровати, стал рассматривать свой арбузный потолок – очень красивый потолок. Потом я задумался, который сейчас час. Мы с Фредом договорились встретиться во время ланча в городском кафе.

Я встал, вышел на крыльцо и с удовольствием потянулся, ощущая босыми ногами холодные камни и чувствуя, какие они далекие. Я посмотрел на серое солнце.

Река блестела еще не так ярко, как во время ланча; я спустился вниз, зачерпнул воды и плеснул себе в лицо, завершая работу пробуждения.

Котлеты

Мы с Фредом встретились в кафе. Он уже ждал меня там. С ним был док Эдвардс. Фред разглядывал меню.

– Привет, – сказал я.

– Здоро́во.

– Приветствую, – сказал док Эдвардс.

– Куда вы так спешили сегодня утром? – спросил я. – Вам явно не хватало лошади.

– Пожалуй. Я торопился на роды. Сегодня утром у нас появилась маленькая девочка.

– Здо́рово, – сказал я. – Кто же счастливый отец?

– Ты знаешь Рона?

– Ага. Его хижина рядом с обувной мастерской.

– Ага. Это Рон. У него теперь маленькая девочка.

– Вы просто пронеслись мимо меня. Я не знал, что вы способны развивать такую скорость.

– Да. Да.

– Как дела, Фред? – спросил я.

– Прекрасно. С утра хорошо поработалось. А ты чем занимался?

– Сажал цветы.

– Ты не работал над книгой?

– Нет, я посадил цветы, потом ненадолго вздремнул.

– Бездельник.

– Кстати, – сказал док Эдвардс. – Как движется книга?

– Движется понемногу.

– Это хорошо. А о чем она?

– Просто так, пишу как пишется: одно слово за другим.

– Понятно.

Подошла официантка и спросила, что мы будем есть на ланч.

– Что вы будете есть на ланч, мальчики? – спросила она. Она работала официанткой много лет. Когда-то молодая девушка, сейчас она уже не была молодой.

– У вас сегодня фирменное блюдо – котлеты? – спросил док Эдвардс.

– Да. Ешь котлеты в серый день, будешь серым, словно тень, – такой у нас девиз, – сказала она.

Все засмеялись. Это была хорошая шутка.

– Я возьму котлеты, – сказал Фред.

– А вы? – спросила официантка. – Тоже котлеты?

– Да, мне котлеты, – сказал я.

– Три порции котлет, – сказала официантка.

Яблочный пирог

После ланча док Эдвардс сказал, что ему пора – нужно навестить жену Рона с ребенком и убедиться, что у них все в порядке.

– До встречи, – сказал он.

Мы с Фредом решили выпить по чашке кофе. Фред бросил себе в кофе два куска арбузного сахара.

– Как Маргарет? – спросил он. – Ты видел ее или слышал что-нибудь?

– Нет, – сказал я. – Я же тебе говорил утром.

– Она очень переживает из-за вас с Полин, – сказал Фред. – Ей трудно с этим смириться. Я разговаривал вчера с ее братом. Он сказал, что у нее разбито сердце.

– Ничем не могу помочь, – сказал я.

– За что ты на нее сердишься? – спросил Фред. – Все кроме меня и Полин думают, что у нее были какие-то дела с Кипятком – неужели ты тоже? Нет же доказательств. Да и вообще это не имеет никакого смысла. Простое совпадение. Неужели ты веришь, будто ее могло что-то связывать с Кипятком?

– Я не знаю, – сказал я.

Фред пожал плечами и стал пить кофе. Подошла официантка и спросила, не хотим ли мы на десерт яблочного пирога.

– Сегодня очень вкусный яблочный пирог, – сказала она.

– Я бы взял кусочек, – сказал Фред.

– А вы?

– Нет, – сказал я.

Литература

– Ладно, мне пора на работу, – сказал Фред. – Пресс зовет. Ты что будешь делать?

– Наверное, писать, – сказал я. – Поработаю над книгой.

– Это серьезно, – сказал Фред. – Книга будет о погоде, как говорил школьный учитель?

– Нет, не о погоде.

– Это хорошо, – сказал Фред. – Не очень-то мне хочется читать книгу о погоде.

– Ты когда-нибудь вообще читал книги? – спросил я.

– Нет, – сказал Фред, – не читал, но не думаю, что мне захочется начинать с облаков.

Путь

Фред ушел на Арбузные Дела, а я сперва двинулся к себе в хижину, чтобы немного пописать, но потом передумал. Я не знал, чем заняться.

Можно было пойти в Смертидею и обсудить с Чарли одну мысль, которая пришла мне в голову; можно было найти Полин и заняться с ней любовью; можно было пойти к Статуе Зеркал и посидеть там немного.

Что я и сделал.

Статуя Зеркал

В Статуе Зеркал отражается все – для этого нужно долго стоять перед ней и не думать ни о чем, кроме зеркал, но надо быть осторожным и ничего у зеркал не просить. Иначе это произойдет.

Прошло около часа, прежде чем я смог освободить свое сознание. Некоторые люди никогда ничего не видят в Статуе Зеркал, даже себя.

Я увидел Смертидею, город, Забытые Дела, реки, поля, сосновый лес, стадион и Арбузные Дела.

Я видел Старого Чака на парадном крыльце Смертидеи. Он чесал голову, а Чарли был в кухне и мазал масло на кусок жареного хлеба.

По улице, выйдя из хижины Рона, шел док Эдвардс; за ним бежала собака и обнюхивала следы. У одного из следов собака остановилась и принялась махать над ним хвостом. Этот след определенно понравился собаке.

У ворот в Забытые Дела кучами золы лежали хижины Кипятка и его банды. В золе копалась птица, что-то разыскивая. Птица не нашла то, что искала, но ей надоело копаться, и она улетела.

Я видел Полин, идущую сквозь сосновый лес к моей хижине. Она несла картину. Это был сюрприз для меня.

Я видел детей, играющих на стадионе в бейсбол. Один из мальчишек очень точно отбил мяч и заработал сразу несколько очков. Он сделал пять ударов подряд.

Я видел, как Фред командует бригадой, которая делает из арбузного сахара золотые доски. Он говорил кому-то, чтобы тот осторожнее держался за конец доски.

Я видел, как Маргарет взбирается на яблоню, растущую рядом с ее хижиной. Она плакала, и на шее у нее болтался длинный шарф. Она взяла в руки свободный конец шарфа и привязала его к ветке, усыпанной молодыми яблоками. Маргарет ступила с ветки и осталась в воздухе.

Снова Старая Бабушка Форель

Я больше не смотрел на Статую Зеркал. На сегодня я увидел достаточно. Я сел на кушетку у реки и уставился на дно глубокой заводи, которая была в этом месте. Маргарет умерла.

На поверхности воды образовалась воронка; она очистила заводь до самого дна, и я увидел, как прямо на меня смотрит Старая Бабушка Форель со смертидейным колокольчиком на нижней губе.

Получается, она поднялась вверх по течению от того места, где устанавливали гробницу. Это очень долгий путь для старой форели. Значит, она двинулась сразу после того, как я ушел.

Старая Бабушка Форель не сводила с меня глаз. Она не шевелилась и смотрела прямо на меня точно так же, как совсем недавно у гробницы, которую опускали в реку.

На воде образовалась новая воронка, и я потерял из виду Старую Бабушку Форель. Когда заводь вновь очистилась, Старой Бабушки Форели больше не было. Я пристально смотрел на то место в реке, где только что ее видел. Теперь оно было пустым, как комната.

У Фреда

Я пошел к Фреду на Арбузные Дела. Он очень удивился, увидев меня второй раз на этом же месте.

– Привет, – сказал он, поднимая голову от золотой доски, которую он зачем-то рассматривал. – Что хорошего?

– Маргарет, – сказал я.

– Ты ее видел?

– Да.

– Что случилось?

– Она умерла. Я видел ее в Статуе Зеркал. Она повесилась на яблоне на своем голубом шарфе.

Фред опустил доску. Он закусил губу и провел рукой по волосам.

– Когда это произошло?

– Только что. Еще никто не знает.

Фред покачал головой.

– Надо сказать ее брату.

– Где он?

– Помогает фермеру укладывать крышу на амбаре. Пойдем.

Фред сказал своей бригаде, что на сегодня работа закончена. Они были очень рады тому, что Фред им это сказал.

– Спасибо, босс, – сказали они.

Мы ушли с Арбузных Дел, и вид у Фреда был очень усталый.

Снова ветер

Серое солнце светило бледным светом. Поднялся ветер, и пока мы шли к амбару, он заставлял шелестеть и двигаться все, что может это делать.

– Почему она повесилась? – сказал Фред. – Зачем она это сделала? Она была такая молодая. Такая молодая.

– Я не знаю, – сказал я. – Я не знаю, почему она повесилась.

– Это ужасно, – сказал Фред. – Я все время об этом думаю. Ты хоть что-нибудь понимаешь, а? Ты так ее и не видел?

– Нет, я смотрел в Статую Зеркал, когда она повесилась. Она мертвая.

Брат Маргарет

Брат Маргарет сидел на крыше амбара и прибивал гвоздями арбузную дранку, фермер взбирался по лестнице с новой кипой дранки.

Ее брат заметил нас, когда мы были еще далеко; он поднялся во весь рост и замахал руками.

– Плохо все это, – сказал Фред.

– Привет, ребята! – прокричал ее брат.

– Каким ветром вас сюда занесло? – прокричал фермер.

Мы помахали им в ответ, но не стали ничего говорить, пока не подошли ближе.

– Как дела? – говорил фермер, пожимая нам руки. – Что вы делаете в наших краях?

Брат Маргарет спустился по лестнице вниз.

– Привет, – сказал он, пожимая нам руки, и замолчал, ожидая, когда мы что-нибудь скажем. Мы ничего не говорили, и они сразу догадались – что-то не так.

Фред возил по земле ботинком. Правым ботинком он нарисовал на земле дугу, а левым ее стер. Это заняло несколько секунд.

– Что случилось? – спросил фермер.

– Да, что случилось? – спросил ее брат.

– Маргарет, – сказал Фред.

– Что с Маргарет? – спросил ее брат. – Говорите.

– Она умерла.

– Как это случилось?

– Она повесилась.

Несколько секунд брат Маргарет стоял, глядя прямо перед собой. Глаза его затуманились. Никто ничего не говорил. Фред нарисовал в пыли еще одну дугу и стер ее.

– Это к лучшему, – сказал наконец брат Маргарет. – Никто не виноват. У нее было разбито сердце.

Снова, снова ветер

Мы пошли за телом. Фермер остался. Он сказал, что пошел бы с нами, но нужно доить коров. Ветер подул сильнее и сбросил с крыши несколько листов дранки.

Ожерелье

Тело Маргарет висело на росшей перед хижиной яблоне, и качалось на ветру. Шея вывернулась, а лицо стало такого цвета, какого бывает смерть.

Фред залез на дерево, перерезал ножом шарф, и мы с братом Маргарет осторожно опустили тело на землю. Потом ее брат поднял тело, отнес в хижину и положил на кровать.

Мы стояли рядом.

– Нужно отнести ее в Смертидею, – сказал Фред. – Она должна быть там.

Впервые с тех пор, как мы сказали брату Маргарет о ее смерти, с его лица чуть сошло напряжение.

Он подошел к большому шкафу, стоявшему у окна, и достал оттуда ожерелье из маленьких металлических форелей. Он поднял ей голову и защелкнул застежку на ожерелье. Он убрал ей волосы с глаз.

Потом мы завернули тело в простыню, по краю которой была вывязана крючком Смертидея в одной из своих долгих форм. Одна нога осталась торчать наружу. Пальцы на ноге были на вид холодными и мягкими.

Кушетка

Мы принесли Маргарет в Смертидею. Все уже откуда-то знали о ее смерти и теперь дожидались нас. Они собрались на парадном крыльце.

Полин сбежала ко мне по лестнице. Щеки ее были мокрыми от слез.

– Почему? – сказала она. – Почему?

Я обнял ее за плечи – это все, что я мог сделать.

– Не знаю, – сказал я.

Брат Маргарет поднялся по лестнице в Смертидею, держа на руках тело. Чарли открыл перед ним дверь.

– Подождите, сейчас я открою дверь.

– Спасибо, – сказал ее брат. – Куда ее положить?

– На дальнюю кушетку в форельном питомнике, – сказал Чарли. – Туда всегда кладут мертвых.

– Я не помню, как туда идти, – сказал ее брат. – Я тут давно не был.

– Я покажу. Идите за мной, – сказал Чарли.

– Спасибо.

Они ушли в форельный питомник. Фред пошел с ними, и Старый Чак, и Эл, и Билл. Я остался стоять, по-прежнему обнимая Полин. Она все еще плакала. Кажется, она по-настоящему любила Маргарет.

Завтра

Мы с Полин пошли вдоль реки, которая текла в гостиной. Солнце уже садилось. Завтра солнце будет черным беззвучным. Ночь будет продолжаться, но перестанут светить звезды, будет тепло, как днем, и все станет беззвучным.

– Это ужасно, – сказала Полин. – Мне очень плохо. Почему она это сделала? Это из-за меня, потому что я люблю тебя?

– Нет, – сказал я. – Никто ни в чем не виноват. Так иногда случается.

– Мы были такими хорошими подругами. Мы были как сестры. Мне страшно подумать, что это из-за меня.

– Не надо, – сказал я.

Морковь

Обед в Смертидее этим вечером был тихим. Брат Маргарет остался обедать с нами. Его пригласил Чарли.

Эл снова приготовил морковь. Он пожарил ее с грибами и залил соусом из арбузного сахара и специй. Был еще горячий хлеб только что из печки, сладкое масло и холодное как лед молоко.

Примерно посередине обеда Фред стал говорить о чем-то, что показалось сначала важным, но потом он передумал и стал снова жевать морковь.

Комната Маргарет

После обеда все собрались в гостиной, и тогда было решено провести похороны завтра утром, несмотря на то, что будет темно, не будет звуков и все придется делать в молчании.

– Если вы не возражаете, – сказал Чарли брату Маргарет, – мы похороним ее в новой гробнице, которую только что установили. Ее сегодня окончили монтировать.

– Это было бы хорошо, – сказал ее брат.

– Будет темно, и не будет звуков, но я думаю, мы сделаем все как надо.

– Да, – сказал ее брат.

– Фред, сходи в город и скажи людям о похоронах, ладно? Может, кто-то захочет прийти. И предупреди Похоронную Команду. И еще нужны цветы.

– Конечно, Чарли. Я все сделаю.

– У нас есть обычай: если человек умирает, мы замуровываем комнату, в которой он жил, – сказал Чарли.

– Что это значит? – спросил брат Маргарет.

– Мы закладываем дверь кирпичами и закрываем комнату навсегда.

– Да, понятно.

Кирпичи

Полин, брат Маргарет, Чарли, Билл, который нес кирпичи, и я подошли к комнате Маргарет. Чарли открыл дверь.

Полин несла фонарь. Она поставила его на стол, потом длинной арбузной спичкой зажгла фонарь, который был здесь раньше.

В комнате стало два света.

Комната была заполнена вещами из Забытых Дел. Куда ни посмотришь, везде было что-нибудь забытое, одна забытая вещь стояла на другой.

Чарли покачал головой.

– Здесь слишком много забытых вещей. И никто ничего о них не знает, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

Брат Маргарет вздохнул.

– Вы хотите взять что-нибудь с собой? – спросил Чарли.

Ее брат очень внимательно и очень печально оглядел комнату, потом покачал головой.

– Нет, замуровывайте как есть.

Мы вышли за дверь, и Билл начал класть кирпичи. Некоторое время мы наблюдали. В глазах Полин стояли слезы.

– Пожалуйста, оставайтесь у нас ночевать, – сказал Чарли.

– Спасибо, – сказал брат Маргарет.

– Я покажу вам вашу комнату. Спокойной ночи, – сказал Чарли всем. Он ушел вместе с ее братом. По пути он ему что-то говорил.

– Пойдем, Полин, – сказал я.

– Да, милый.

– Наверное, тебе лучше ночевать у меня.

– Да, – сказала она.

Мы оставили Билла укладывать кирпичи. Это были арбузные кирпичи, сделанные из черного беззвучного сахара. Когда он их клал, они не издавали звуков. Кирпичи навсегда спрячут забытые вещи.

Моя комната

Мы с Полин вошли ко мне в комнату. Мы разделись и легли в постель. Она раздевалась первая, а я смотрел.

– Ты не будешь тушить фонарь? – спросила она, приподнявшись на локте, когда я ложился в кровать.

Ее грудь ничего не закрывало. Соски были напряжены. Почти такого же цвета, как ее губы. Они казались очень красивыми в свете фонаря. Глаза у нее были красными от слез. Она выглядела усталой.

– Нет, – сказал я.

Полин опустила голову на подушку и слабо улыбнулась. Улыбка была такого же цвета, как соски.

– Нет, – сказал я.

Снова девушка с фонарем

Через некоторое время Полин спала, а я, как обычно, не мог уснуть. Она лежала рядом со мной – теплая и сладко пахла. Ее тело призывало меня заснуть так, словно это был духовой оркестр. Я долго лежал рядом с ней, потом встал и отправился на одну из своих ночных прогулок.

Я стоял одетый и смотрел на спящую Полин. Странно, как крепко спала Полин с тех пор, как мы стали близки друг другу, – потому что Полин была той девушкой, что гуляла по ночам с фонарем. Полин была девушкой, о которой я всегда думал, когда бродил по дорогам, останавливаясь у мостов, рек и деревьев в сосновом лесу.

У нее были светлые волосы, и теперь она спала.

После того, как мы стали близки, она перестала гулять по ночам, а я нет. Мне очень нужны эти долгие ночные прогулки.

Снова, снова, снова, снова, снова Маргарет

Я вошел в форельный питомник и долго стоял, глядя на холодное некрасивое тело, которым теперь стала Маргарет. Она лежала на кушетке, а вокруг горели фонари. Форели трудно было уснуть.

В садке, у края которого, освещая лицо Маргарет, горели фонари, крутилось несколько мелких рыбешек. Я долго, наверное несколько часов, смотрел на рыбешек, пока они все не уснули. Теперь они стали похожи на Маргарет.

Вкусная ветчина

Мы проснулись примерно за час до восхода солнца, собираясь пораньше позавтракать. Когда солнце поднимется над краем нашего мира, тьма продолжится и исчезнут звуки. У всех пропадут голоса. Если уронить что-то на пол, оно упадет беззвучно. Затихнут реки.

– Сегодня будет длинный день, – сказала Полин, натягивая на себя платье и поправляя вырез на длинной тонкой шее.

На завтрак были ветчина, яйца, жареная картошка и тосты. Полин готовила, и я предложил ей помочь.

– Давай буду что-нибудь делать, – сказал я.

– Не надо, – сказала она, – я справлюсь сама, но все равно спасибо.

– Пожалуйста.

Мы завтракали все вместе, включая брата Маргарет. Он сидел рядом с Чарли.

– Вкусная ветчина, – сказал Фред.

– Похороны будут утром, – сказал Чарли. – Все знают, кто что должен делать, а если произойдет что-нибудь непредвиденное, будем писать записки. У нас осталось еще несколько минут звука.

– Гмммм – ветчина вкусная, – сказал Фред.

Восход

Мы с Полин были в кухне и разговаривали, когда взошло солнце. Она мыла посуду, я вытирал. Я вытирал сковородку, а она мыла кофейные чашки.

– Сегодня мне немного лучше, – сказала она.

– Это хорошо, – сказал я.

– Как ты спал?

– Как обычно.

– Мне приснился плохой сон. Надеюсь, я тебя не разбудила.

– Нет.

– Вчерашний шок был ужасный. Я не знаю. Я представить не могла, что все так обернется, но так вышло, и мы ничего уже не можем сделать.

– Да, – сказал я. – Придется смириться.

Полин обернулась ко мне и сказала:

– Я думаю, похороны бу…

Щит

Маргарет одели в саван, сделанный из арбузного сахара и украшенный светящимся бисером, чтобы свет всегда поднимался из ее гробницы ночами и в темные беззвучные дни. Как этот.

Все было готово. Мы бродили по Смертидее среди фонарей и тишины, дожидаясь, пока придут люди из города.

Они пришли. Тридцать или сорок человек, включая редактора газеты. Газета выходит раз в год. Школьный учитель и док Эдвардс тоже были здесь, и мы начали похороны.

Маргарет несли на щите, сделанном из соснового дерева и выложенном стеклышками и мелкими далекими камнями; мы всегда носим на нем мертвых.

Освещая дорогу фонарями и факелами, мы вынесли ее тело из форельного питомника, пронесли по гостиной, через дверь, на крыльцо и вниз по ступеням Смертидеи.

Солнечное утро

В полной тишине процесия медленно двигалась по дороге к новой гробнице, которая будет теперь принадлежать Маргарет; я только вчера смотрел, как устанавливают эту гробницу, как выравнивают последние штрихи – для Маргарет. Солнце поднималось выше, становилось теплее. Не слышно было ничего, даже шагов.

Похоронная команда

Похоронная Команда уже ждала. Шахта была готова, и, увидев нас, они включили насос.

Мы передали Похоронной Команде тело, и они стали медленно опускать его в гробницу. У них был большой опыт в таких делах. Они пронесли тело по шахте и положили в гробницу. Потом закрыли стеклянную дверь и начали ее запечатывать.

Полин, Чарли, Фред, Старый Чак и я стояли маленькой группой и наблюдали за работой. Полин держала меня за руку. Подошел брат Маргарет и встал рядом.

Похоронная команда запечатала дверь, потом выключила насос и открутила шланги от шахты.

Затем они хлестнули лошадей канатами, свисавшими с похожей на виселицу рамы, на которой держалась шахта. Такие же канаты крепились на этой раме-виселице, чтобы удерживать саму шахту.

С их помошью шахту вытаскивали из воды.

Лошади дернули, шахту вытолкнуло со дна реки, подтянуло к берегу, и теперь она наполовину плавала, наполовину висела на раме-виселице.

Похоронная команда и лошади выглядели усталыми. Все делалось в полной тишине. Ни лошади, ни рабочие, ни шахта, ни река, ни наблюдатели не издали ни звука.

Мы смотрели на свет, которым светилась Маргарет, – свет, поднимающийся от мерцающей вышивки ее савана. Мы стали бросать в воду цветы, и они поплыли над гробницей.

Над светом, который шел от Маргарет, проплывали цветы: розы, нарциссы, маки и колокольчики.

Танцы

У нас есть обычай: после похорон в форельном питомнике устраивается бал. Собираются все, играет оркестр, и люди танцуют. Больше всего мы любим вальс.

После похорон мы вернулись в Смертидею и стали готовиться к балу. Форельный питомник празднично украсили, и осталось время, чтобы отдохнуть перед балом.

Все делалось в тишине. Чарли надел новый комбинезон. Фред потратил полчаса на то, чтобы уложить волосы, Полин достала туфли на высоких каблуках.

Нельзя было начинать бал, пока не появились звуки, пока оркестр не мог играть, а мы под музыку – танцевать вальс.

Совместная стряпня

Обед Полин и Эл готовили вместе, чтобы мы могли поесть пораньше. Погода стояла очень жаркая, поэтому они решили приготовить что-нибудь легкое. На обед был картофельный салат, в котором почему-то оказалось много морковки.

Играет оркестр

Примерно за полчаса до заката на бал стали приходить люди из города. Мы забирали у них плащи, шляпы и вели гостей в форельный питомник.

Все были в хорошем расположении духа. Музыканты достали инструменты и ждали захода солнца.

Осталось несколько минут. Все терпеливо ждали. Зал сиял в свете фонарей. Форель плавала в своих садках и прудах. Танцевать мы будем вокруг нее.

Полин была прекрасна. Чарли очень шел новый комбинезон. Не знаю почему, но волосы Фреда выглядели так, будто он их вообще не причесывал.

Музыканты подняли инструменты. Все было готово. Осталось несколько секунд, написал я.

Этот роман начат 13 мая 1964 года в доме, в городе Болинас, Калифорния, и закончен 19 июля 1964 года в прихожей дома номер 123 на Бивер-стрит, Сан-Франциско, Калифорния.

Роман посвящается Дону Аллену, Джоан Кайджер и Майклу МакКлару.

Рыбалка в Америке

Некоторые соблазны должны находиться

в Смитсоновском Институте

рядом с «Духом Сент-Луиса»

Обложка Рыбалки в Америке

На обложке «Рыбалки в Америке» напечатана вечерняя фотография: памятник Бенджамину Франклину на площади Вашингтона в Сан-Франциско.

Родился в 1706 – умер в 1790 году; Бенджамин Франклин стоит на пьедестале, напоминающем дом с каменной мебелью. В одной руке он держит бумаги, в другой шляпу.

Памятник разговаривает мраморным голосом:

ДАР

Х. Д. КОГСУЭЛЛА

ДЕТЯМ,

КОТОРЫЕ

ПРИДУТ НАМ НА СМЕНУ

И ПРОДОЛЖАТ

НАШИ ДЕЛА

В основании памятника к четырем сторонам света обращены четыре слова: востоку ПРИВЕТ, западу ПРИВЕТ, северу ПРИВЕТ и югу ПРИВЕТ. За памятником видны три тополя – почти голых, листва только на верхушках. Памятник стоит точно напротив среднего дерева. Трава вокруг мокрая после февральского дождя.

На заднем плане возвышается кипарис, темный, как комната. Под ним в 1956 году выступал Эдлай Стивенсон[1] – перед сорокатысячной толпой.

Через дорогу стоит церковь с крестами, колокольнями и внушительной дверью, похожей на огромную мышиную нору – наверное, из мультфильма про Тома и Джерри; над дверью надпись: «Per L’Universo».

Каждый день, когда на моей обложке для «Рыбалки в Америке» наступает пять часов, в парке напротив церкви собираются голодные люди.

Время сэндвичей для бедняков.

Они не могут пересечь улицу прежде, чем им подадут знак. Наконец они перебегают через дорогу, идут к церкви и получают завернутые в газеты сэндвичи. Возвращаются в парк, разворачивают бумагу и смотрят, что им досталось.

Один раз мой друг, развернув сэндвич, нашел внутри лист шпината. И ничего больше.

Кто-то – кажется, Кафка – изучал Америку по автобиографии Бенджамина Франклина…

Тот самый Кафка, который сказал: «Я люблю американцев за жизнелюбие и оптимизм».

СТУК ПО ДЕРЕВУ

(Часть первая)

Ребенком, когда я впервые услышал о рыбалке в Америке? От кого? Кажется, это был отчим.

Лето 1942 года.

Старый пьяница рассказывал мне о рыбалке. Когда он был в состоянии говорить, форель в его устах становилась драгоценным и умным металлом.

Слово «серебро» не годится для описания того, что выстраивалось у меня в голове, когда он говорил о форели.

Нужно что-то другое.

Может, форельная сталь. Сталь, которую делают из форели. Чистая ледяная река вместо плавильной печи.

Представляете Питтсбург?

Выплавленная из форели сталь превращается в небоскребы, поезда и туннели.

Форельный Эндрю Карнеги[2].

Ответ Рыбалки в Америке:

С изумлением вспоминаю, как люди в треугольных шляпах ловили на рассвете рыбу.

СТУК ПО ДЕРЕВУ

(Часть вторая)

Однажды весной, дитя чужого для меня города Портленда, я добрался до дальнего конца улицы и увидел там несколько старых домов, сгрудившихся в кучу, словно тюлени на скале. За домами с высокого холма стекало длинное поле, покрытое зеленой травой и кустами. На вершине собрались в небольшую рощицу высокие темные деревья. Вдалеке я увидел льющийся с холма водопад. Он был большой, светлый, и я почти чувствовал, какая холодная в нем вода.

Там должен быть ручей, подумал я, и наверняка форель.

Форель.

Я пойду на рыбалку, поймаю первую в жизни форель, увижу Питтсбург.

Уже темнело. Я бы не успел дойти до ручья. Я шел обратно, а стеклянные усачи-дома отражали торопливый поток водопада ночи.

Утром я пойду ловить форель. Встану рано, позавтракаю и сразу пойду. Мне говорили, что ловить рыбу лучше всего ранним утром. В это время самая хорошая форель. Утро придает ей особые свойства. Я пошел домой и стал готовиться к рыбалке в Америке. У меня не было снаряжения, так что пришлось изобретать все самому.

Как в анекдоте.

Зачем цыпленок перешел дорогу?

Я согнул булавку и привязал ее к мотку белой веревки.

И пошел спать.

На следующее утро я встал рано и быстро позавтракал. Я взял с собой ломоть хлеба для наживки. Я собирался лепить из мякиша шарики и цеплять их на импровизированный крючок.

Я вышел из дома и двинулся к дальнему концу улицы. Какими красивыми были сейчас поле и ручей, водопадом спускавшийся с холма.

Но постепенно я стал замечать: что-то здесь не так. Ручей не был похож на другие ручьи. В нем ощущалось что-то странное. Что-то очень неправильное было в его течении. Наконец я подошел совсем близко и все понял.

Водопад оказался деревянной лестницей, которая вела на вершину холма к спрятанному в деревьях дому.

Я долго стоял на одном месте, смотрел вверх, смотрел вниз, пересчитывал глазами ступеньки и никак не мог поверить.

Потом я постучал по ручью кулаком и услышал деревянный звук.

В конце концов, став сам себе форелью, я съел ломоть хлеба.

Ответ Рыбалки в Америке:

Ничего не поделаешь. Я не мог превратить лестницу в ручей. Мальчик вернулся туда, откуда пришел. Со мной было то же самое. Однажды в Вермонте я принял старую женщину за ручей с форелью – потом пришлось извиняться.

– Простите, – сказал я. – Я думал, вы ручей с форелью.

– Ничего, – сказала она.

Красная кайма

Семнадцать лет спустя я сидел на камне. Я нашел его под деревом рядом с заброшенной хибарой, над дверью которой, как похоронный венок, болталась записка от шерифа.

ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН

5/17 ХАЙКУ

Много рек и тысячи форелей утекло за эти семнадцать лет, сейчас рядом с дорогой плескалась река по имени Кламат, и мне нужно было попасть на тридцать пять миль вниз по течению, в Стилхед, где я тогда жил.

Все очень просто. Я держал в руках удочку, но машины проезжали мимо. Обычно люди охотно подбирают рыбаков. Я ждал уже три часа.

Солнце походило на огромную пятидесятицентовую монету, которую кто-то обмакнул в керосин, поджег и сказал: «Подержи, я пока схожу за газетой», – сунул монету мне в руку, ушел и не вернулся.

Я брел милю за милей, пока не уселся под деревом на камень. Каждые десять минут проезжала машина, я вставал, задирал большой палец, словно связку бананов, и вновь опускался на камень.

Хибару покрывала жестяная крыша, за много лет проржавевшая докрасна, точно шляпа, которую надевали приговоренным к гильотине. Угол крыши оторвался и клацал на горячем речном ветру.

Показалась машина. Пожилая пара. Машина вильнула, съехала с дороги и чуть не упала в реку. Видимо, им нечасто приходилось видеть в этих краях хичхайкеров. Пока машина не скрылась за поворотом, мужчина и женщина постоянно на меня оглядывались.

От нечего делать я стал ловить садком мух. Получилась неплохая игра. Правила были следующими: я не мог гоняться за мухами, приходилось ждать, когда они подлетят поближе. Это помогло хоть чем-то занять голову. Я поймал шесть штук.

Неподалеку от хибары стоял деревянный нужник с распахнутой настежь дверью. Нутро сортира было открытым, как человеческое лицо – так, будто он хотел сказать:

– Старый хрен, который меня построил, срал здесь 9745 раз, пока не умер – и я не хочу, чтобы кто-то еще ко мне приближался. Он был хороший мужик. Он выстроил меня как надо. Оставьте меня в покое. Я теперь памятник его почившей жопе. Ничего тут нет интересного. Потому дверь и открыта. Если приспичит, срите в кустах, как олени.

– Хер с тобой, – сказал я сортиру. – Все, что мне нужно, – это поскорее отсюда свалить.

Лимонадный пьяница

В детстве я дружил с мальчиком, который из-за грыжи превратился в лимонадного пьяницу. Он рос в очень большой и бедной немецкой семье. Чтобы прокормиться, старшим детям приходилось целое лето собирать в поле бобы по два с половиной цента за фунт. Работали все, кроме моего друга, потому что у него была грыжа. У родителей не хватало денег на операцию. И даже на то, чтобы купить бандаж. Так что мой друг сидел дома, превращаясь в лимонадного пьяницу.

Однажды августовским утром я зашел к нему в комнату. Он еще лежал в кровати, выглядывая из-под революционных лоскутов старого одеяла. Ни разу за всю свою жизнь он не спал на простынях.

– Принес? – спросил он.

– Ага, – кивнул я, показывая на карман.

– Хорошо.

Друг спрыгнул с кровати, и я увидел, что он уже одет. Он как-то говорил, что перед сном никогда не снимает одежду.

– Зачем? – говорил он. – Все равно потом вставать. Так лучше. Глупости это – раздеваться, потом опять одеваться.

Он двинулся на кухню, огибая по пути младших детей, чьи мокрые ползунки пребывали на разных стадиях анархии. Он приготовил себе завтрак: кусок домашнего хлеба с сиропом и ореховым маслом.

– Пошли, – сказал он.

Друг доедал свой сэндвич, пока мы шли в лавку. Она была в трех кварталах, на другой стороне пустыря, покрытого густой желтой травой. Там сидели фазаны. Откормившиеся за лето, они лениво отлетели в сторону, когда мы подошли совсем близко.

– Привет, – сказал бакалейщик. По его лысому черепу расползлось красное родимое пятно – такой формы, словно на голове запарковали старую машину. Бакалейщик без слов выставил на прилавок пакет сухого виноградного лимонада.

– Пять центов.

– Давай, – сказал мой друг.

Я достал из кармана пятак и протянул бакалейщику. Тот кивнул, и старая красная машина качнулась взад-вперед, точно с водителем случился эпилептический припадок.

Мы ушли.

Теперь мой друг шел впереди. Один из фазанов поленился даже взлететь. Он бежал перед нами через пустырь, словно пернатая свинья.

В доме моего друга началась церемония. Приготовление лимонада стало для него и романтикой, и ритуалом. Все должно было происходить достойно, с точным соблюдением протокола.

Первым делом мой друг достал галлонную канистру, и мы двинулись к той стороне дома, где из середины грязной лужи, как палец святоши, торчал водопроводный кран.

Друг высыпал в канистру содержимое пакета. Затем поместил ее под кран и повернул вентиль. Пузырясь и плюясь во все стороны, из крана полилась струя воды.

Друг внимательно следил, чтобы канистра не переполнилась и ни одна драгоценная капля лимонада не оказалась на земле. Когда вода поравнялась с краем, он точным мягким движением повернул вентиль – так знаменитый нейрохирург извлек бы из мозга пациента больное воображение. Затем мой друг туго закрыл крышку и как следует встряхнул канистру.

Первая часть церемониала была окончена.

Подобно вдохновленному служителю экзотического культа, мой друг справился с ней как нельзя лучше.

На крыльце появилась мать и голосом, полным песка и пеньки, спросила:

– Ты собираешься сегодня мыть посуду?.. А?

– Сейчас, – ответил он.

– Сделай милость, – сказала она и ушла, как будто не появлялась вовсе.

Вторая часть церемонии началась с торжественного внесения канистры в заброшенный курятник на заднем дворе.

– Посуда подождет, – сказал мне друг. Бертран Рассел[3] и тот не смог бы выразиться точнее.

Друг отворил дверь, и мы вошли в курятник. На полу валялись полусгнившие комиксы. Они были похожи на упавшие яблоки. В углу лежал старый матрац, а рядом стояли четыре четвертьгаллонные банки. Друг наклонил над ними галлоновую канистру и очень аккуратно перелил содержимое, не уронив на пол ни капли. Потом туго закрутил крышки, и дневной запас питья был готов.

Один пакет сухого лимонада рассчитан на две четвертьгаллонные банки, напиток моего друга был жалкой тенью того, чем ему положено быть. И еще в каждую банку обычно добавляют полстакана сахара, но друг никогда не клал в свой лимонад сахар, потому что сахара у него никогда не было.

Мой друг сотворил себе собственную лимонадную реальность и жил озаренный ею.

Еще один способ приготовления орехового кетчупа

А это маленькая поваренная книжка для Рыбалки в Америке – на случай, если бы Рыбалка в Америке стал богатым гурманом, подружкой у него была Мария Каллас[4] и они ужинали бы при свечах за мраморным столом.

Компот из яблок

Возьмите дюжину золотых пеппинок, очистите кожуру и аккуратно удалите сердцевины перочинным ножом; погрузите яблоки в воду и как следует прокипятите; в малом количестве воды разведите сахар, добавьте туда несколько яблок, их можно порезать дольками, и кипятите, пока не получите сироп; залейте им остальные пеппинки, добавьте по вкусу сушеной вишни и мелко нарезанной цедры лимона. Следите внимательно, чтобы пеппинки не разварились.

Они бы ели яблоки, и Мария Каллас пела бы Рыбалке в Америке песни.

Твердая корочка для больших пирогов

Возьмите пек[5] муки; шесть фунтов масла вскипятите в галлоне воды, снимите пенку с минимальным количеством жидкости и залейте ею муку. Перемешайте в однородную массу и, не дав остыть, разделите на куски. После чего придайте им нужную форму.

Пудинг «Столовая ложка»

Возьмите столовую ложку муки, столовую ложку молока или сливок, одно яйцо, небольшой мускатный орех, имбирь и соль. Смешайте все это вместе и варите полчаса в небольшой деревянной миске. По вкусу можно добавить немного смородины.

И Рыбалка в Америке сказал бы:

– Взошла луна.

И Мария Каллас ответила бы:

– Да.

Еще один способ приготовления орехового кетчупа

Возьмите зеленые грецкие орехи с еще несформировавшейся скорлупой, перемелите в мельнице или растолките мраморной ступкой. Выдавите через марлю сок и на каждый галлон сока добавьте по фунту анчоусов, столько же лавровых листьев, четыре унции ямайского перца, два длинных и два коротких черных перца, шелуху мускатного ореха, гвоздику, имбирь – каждого по унции, и палочку хрена. Варите все вместе до тех пор, пока объем жидкости не уменьшится вдвое, затем перелейте в приготовленную посуду. Когда остынет, разлейте по бутылкам, и через три месяца кетчуп будет готов.

Потом Рыбалка в Америке и Мария Каллас лили бы ореховый кетчуп на свои гамбургеры.

Пролог к картографическому ручью

Мурсвилл, Индиана – город, где родился Джон Диллинджер[6], там даже открыли музей Джона Диллинджера. Можете зайти и посмотреть.

Есть города, которые называют себя персиковой столицей Америки, или вишневой столицей, или устричной – в них проходят фестивали и висят фотографии симпатичных девушек в купальниках.

Мурсвилл, Индиана – джондиллинджеровая столица Америки.

Не так давно один человек, поселившись в городе вместе с женой, спустился в подвал и обнаружил там сотни крыс. Они были огромны, медлительны и смотрели на него детскими глазами.

Когда жена уехала на пару дней навестить родственников, человек купил револьвер 38-го калибра и ящик патронов. Он спустился в подвал к крысам и начал стрелять. Крыс это нисколько не потревожило. Они решили, что попали в кинотеатр, и принялись есть своих мертвых подружек вместо попкорна.

Человек подошел к крысе, которая как раз доедала свою приятельницу, и приставил дуло к ее голове. Крыса не сдвинулась с места и продолжала есть. Барабан щелкнул, крыса перестала жевать и скосила глаз. Сначала на револьвер, потом на человека. Она смотрела очень дружелюбно, словно хотела сказать: «Когда моя мама была молодой, она пела, как Дина Дурбин»[7].

Человек спустил курок.

У него не было чувства юмора.

Такие одноактные, двуактные и вечные представления разыгрываются время от времени в Великом Театре Мурсвилла – джондиллинджеровой столицы Америки.

Картографический ручей

Я слышал, что там хорошая рыбалка и чистая вода – в других ручьях она мутная из-за ползущего с Мраморных гор талого снега.

Еще я слышал, что если подняться высоко в горы, то в запрудах бобровых плотин можно поймать восточного гольца.

Один человек, водитель школьного автобуса, нарисовал мне план Картографического ручья и показал место, где всегда хорошая рыбалка. Он рисовал его, сидя на крыльце стилхедской ночлежки. Было очень жарко. Наверное, не меньше ста градусов[8].

Чтобы добраться до того места на Картографическом ручье, где всегда хорошая рыбалка, нужна машина, а у меня ее не было. Но план получился красивый. Человек рисовал его толстой шариковой ручкой на обрывке бумажного пакета. Небольшой квадрат изображал лесопилку.

Балет для рыбалки в Америке

Зрелище кобровой лилии, охотящейся за насекомыми, – это балет для Рыбалки в Америке, тот самый балет, что танцуют в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса.

Цветок стоит сейчас рядом со мной на заднем крыльце дома.

Я купил его в Уолворте, но он прожил всего неделю, потом завял. Это было несколько месяцев назад во время президентских выборов тысяча девятьсот шестидесятого года.

Я посадил цветок в пустую банку от «Метрикала».

Сбоку на банке написано: «Метрикал – продукт для похудания», и чуть ниже: «Ингредиенты: обезжиренное сухое молоко, соевая мука, нормальное сухое молоко, сахароза, крахмал, кукурузное масло, кокосовое масло, дрожжи, искусственный ванилин» – теперь банка превратилась в могилу для кобровой лилии, сухой, темно-коричневой и покрытой черными крапинами.

И словно кладбищенский венок, из горшка торчит красно-бело-синяя табличка «Я голосую за Никсона».

Балет питается энергией, которую излучает описание кобровой лилии. Этот текст хорошо бы смотрелся на коврике, лежащем у парадного крыльца ада, или как партитура для оркестра гробовщиков с ледяными трубами, еще можно превратить его в атомного почтальона, заплутавшего среди сосен – сосен, в которых никогда не бывает солнца.

«Природа наделила кобровую лилию способностью самой добывать себе пропитание. Раздвоенный язычок снабжен медовыми железами, привлекающими насекомых, которые и являются ее пищей. Внутренность капюшона усыпана волосками, чье назначение – задерживать насекомых, не позволяя им выбраться наружу. В стебле цветка обнаружен переваривающий раствор.

Предположение, что кобровую лилию следует ежедневно кормить гамбургерами или мухами, является ошибочным».

Надеюсь, артисты хорошо знают свое дело, и в ногах, что танцуют в Лос-Анджелесе для Рыбалки в Америке, хранится теперь наше воображение.

Уолденский пруд[9] для пьяниц

Осень, словно американские горки на язычке плотоядного цветка, подхватила их и унесла за собой – бутылки портвейна и тех, кто пил это темное сладкое вино, – тех, кого уже давно нет – всех, кроме меня.

Прячась от полиции, мы выбирали самое безопасное место в городе – парк напротив церкви.

Там росло три тополя и стоял памятник Бенджамину Франклину – как раз перед деревьями. Там мы садились на землю и открывали портвейн.

Дома меня ждала беременная жена.

После работы я звонил ей и говорил:

– Я приду позже. Хочу выпить с друзьями.

Втроем мы, болтая на ходу, заваливались в парк. Друзья были непризнанными художниками из Нового Орлеана; там на Аллее Пиратов они рисовали туристов.

Теперь на холодном осеннем ветру Сан-Франциско они решили, что будущее предоставляет им только две возможности: открывать блошиный цирк или отправляться в психушку.

Об этом они и говорили, попивая вино.

Они говорили о том, что можно прицепить блохам на спину кусочки цветной бумаги – получатся маленькие костюмы.

Они сказали, что лучший способ дрессировки блох – это кормить их по специальной системе. Обязательно давать им пить твою кровь в строго определенное время.

Они говорили о том, как построят маленькие блошиные тележки, столики для бильярда и велосипеды.

Билеты на свои блошиные представления они будут продавать по пятьдесят центов. Цирк определенно ждет большое будущее. Может даже Эд Салливан[10] покажет их в своем шоу.

Естественно, блох у них пока не было, но этих тварей легко наловить в шерсти белого кота.

Потом они решили, что у сиамских котов блохи должны быть умнее, чем у обыкновенных уличных. Вполне разумное предположение: блохи, пьющие интеллигентную кровь, сами обретают интеллигентность.

Тема иссякла, мы сходили за пятой бутылкой портвейна, потом вернулись к деревьям и Бенджамину Франклину.

Близился закат, в полном соответствии с законами вечности земля остывала, и с Монтгомери-стрит, словно стая пингвинов, возвращались офисные девушки. Они бросали на нас мимолетные взгляды и ставили отметку: пьяницы.

Художники заговорили о том, что неплохо бы отправиться на зиму в психушку. Они сказали, что там тепло, телевизоры, чистые простыни, мягкие кровати, картофельное пюре с мясной подливкой, раз в неделю танцы с поварихами, сухая одежда, безопасные бритвы и симпатичные сестрички-практикантки.

Да-да, психушку определенно ждет большое будущее. Зиму, проведенную в ней, ни в коем случае нельзя считать потерянным временем.

Ручей Тома Мартина

Однажды утром я шел из Стилхеда вдоль реки Кламат – большой, мрачной и тупой, как динозавр. Ручей Тома Мартина – холодный чистый проток – вытекает из расселины и впадает сначала в дренажную трубу под автотрассой, потом в Кламат.

В небольшую запруду, образовавшуюся там, где ручей вытекает из трубы, я забросил поплавок и подсек девятидюймовую форель. Очень красивая рыба чуть было не сорвалась с крючка над самой водой.

Ручей тек по дну непролазного каньона, заросшего ядовитым сумахом, но я все равно решил подняться по течению – мне очень нравился вид и звук этого ручья.

Имя тоже.

Ручей Тома Мартина.

Хорошо называть ручьи в честь людей, а потом брести по берегу, разглядывая все, что они знают, умеют и на что претендуют.

Но этот ручей оказался настоящим сучьим сыном. Я получил по полной программе: колючки, заросли сумаха, ни единой заводи, чтобы забросить удочку, а местами русло настолько сужалось, что ручей превращался в струю из водопроводного крана. Доходило до того, что я зависал на месте, не зная, куда поставить ногу.

Нужно быть сантехником, чтобы ловить рыбу в этом ручье.

После той первой форели я остался в одиночестве. Но понял это далеко не сразу.

Рыбалка на краю

Два кладбища лежали бок о бок по сторонам двух небольших холмов, между ними тек Кладбищенский ручей – медленный, торжественный, как похоронная процессия в жаркий день, с отличной форелью.

Смерть не возражала, чтобы я ловил в ручье рыбу.

На одном кладбище росли деревья, политая из ручья трава весь год сохраняла зелень и свежесть Питера Пэна[11], у могил высились мраморные надгробия, памятники и склепы.

Другое кладбище предназначалось для бедных: деревья на нем не росли, а трава за лето становилась бурой, как спущенные автомобильные шины, и тихо ждала, когда поздней осенью появится наконец механик-дождь.

Мертвым беднякам не ставили роскошных памятников. Надгробиями им служили деревянные таблички, похожие на горбушки черствого хлеба.

Преданному отцу-недотепе

Любимой мамочке, уработавшейся до смерти

На некоторых могилах стояли стеклянные и консервные банки с полевыми цветами:

Вечная

Память

Джону Талботу,

Укокошенному

в возрасте 18-ти лет

в таком-то притоне.

1 ноября 1936 года

Эта майонезная банка

с полевыми цветами

оставлена здесь шесть месяцев назад

его сестрой,

которая сейчас

в сумасшедшем доме

Пройдет время, и, подобно сонному повару привокзального буфета, разбивающему яйца о край сковородки, непогода позаботится об их деревянных именах. Между тем богатые имена надолго останутся в мраморе, как надписи на бутылках с дорогим коньяком, или, словно кони, унесутся причудливой дорогой прямиком на небо.

Обычно я ловил рыбу в Кладбищенском ручье в сумерки, когда открывались шлюзы и появлялось много хорошей форели. Мне не мешало ничего, кроме нищеты смерти.

Однажды, собираясь домой и отмывая в ручье форель, я вдруг представил, что иду по бедному кладбищу, подбираю траву, стеклянные и консервные банки, таблички, завядшие цветы, жуков, сорняки, прах, потом прихожу домой, зажимаю плоскогубцами крючок, цепляю к нему слепленную из всего этого добра наживку, выхожу во двор, и, забросив привязанный к леске крючок высоко в небо, смотрю, как он летит за облака и пропадает в вечерних звездах.

Море и мореход

Хозяин книжного магазина не был колдуном. Он не имел ничего общего с трехногим вороном на одуванчиковом холме.

Естественно, он был еврей, отставной торговый моряк, торпедированный когда-то в Северной Атлантике и болтавшийся на волнах до тех пор, пока смерть не махнула на него рукой. У него имелись: молодая жена, инфаркт, «фольксваген» и дом в округе Марин. Он любил книги Джорджа Оруэлла[12], Ричарда Олдингтона[13] и Эдмунда Уилсона[14].

Школу жизни он прошел в шестнадцать лет сперва у Достоевского, потом у проституток Нового Орлеана.

Книжный магазин представлял собой старую автостоянку для кладбищ. Тысячи погостов выстроились там рядами, словно машины. Большинство книг не переиздавали много лет, они никому не были нужны: люди, когда-то читавшие их, либо умерли, либо забыли, что в них написано, и по органическим законам музыки книги вновь обрели девственность. Они несли на себе древние значки копирайта, словно возрожденную невинность.

Я приходил в магазин вечерами после работы – в том ужасном 1959 году.

В глубине располагалась кухня, где в медной джезве хозяин варил крепкий турецкий кофе. Я пил кофе, читал старые книги и ждал, когда закончится год. Над кухней была небольшая комнатка.

Прячась за китайской ширмой, она наблюдала сверху за тем, что делалось в магазине. В комнате стояли кушетка, стеклянный шкаф с китайскими безделушками, стол и три кресла. Еще там был крохотный туалет, привязанный к комнате, как часы на цепочке.

Однажды вечером я сидел в магазине и листал книгу, формой напоминавшую цветочную чашу. Страницы книги были чистыми, как капли джина, и первая из них гласила:

Пацан Билли[15] родился

23

Ноября

1859 года

В

Нью-Йорке

Подошел хозяин и, положив руку мне на плечо, спросил:

– Вы хотели бы сейчас женщину? – Голос звучал очень мягко.

– Нет, – ответил я.

– Вы неправы, – возразил он, не говоря больше ни слова, вышел из магазина и остановил на улице совершенно постороннюю пару, мужчину и женщину. Он проговорил с ними несколько минут. Я не слышал, о чем. Потом он указал сквозь витрину на меня. Женщина кивнула, мужчина тоже.

Они вошли в магазин.

Я был сбит с толку. Я не мог уйти – они загораживали единственную дверь, поэтому решил подняться наверх и спрятаться в туалете. Я поспешно вскочил и побежал к лестнице – они пошли за мной.

Я слышал, как они поднимались по ступенькам.

Очень долго я ждал чего-то в туалете, они все это время ждали меня в комнате. Они молчали. Когда я вышел, женщина лежала на кушетке голая, а мужчина сидел в кресле, держа на коленях шляпу.

– Не обращай на него внимания, – сказала женщина. – Ему это безразлично. Он богатый. У него 3,859 «роллс-ройсов». – Она была очень красивой – тело походило на чистую горную речку из кожи и мускулов, бьющуюся над камнями из костей и невидимых нервов.

– Иди ко мне, – сказала она, – войди в меня, мы Водолеи, и я тебя люблю.

Я посмотрел на сидевшего в кресле мужчину. Он не улыбался и не выказывал недовольства.

Я снял башмаки и одежду. Мужчина не произнес ни слова.

Тело девушки еле заметно плескалось от берега к берегу.

Что еще я мог сделать, если мое собственное тело превратилось в птиц, рассевшихся на телефонном проводе, что растянулся на весь мир и колышется теперь в мягких облаках.

Я лег с ней рядом.

Было так, словно нескончаемая 59-я секунда превратилась наконец в минуту и от этого немного смутилась.

– Хорошо, – сказала девушка и поцеловала меня в щеку.

Мужчина по-прежнему сидел молча, не двигаясь и не выпуская из себя ни единой эмоции. Я подумал, что он действительно богат и что у него на самом деле 3,859 «роллс-ройсов».

Все кончилось, девушка оделась и ушла вместе с мужчиной. Когда они спускались по лестнице, я наконец услышал его голос:

– Ужинать пойдем к Эрни?

– Не знаю, – сказала девушка. – Рано думать об ужине.

Потом хлопнула дверь. Я оделся и спустился вниз. Тело было легким и расслабленным, как аккомпанемент для авангардной музыкальной пьесы.

Хозяин книжного магазина сидел у прилавка за письменным столом.

– Я вам скажу, что произошло наверху, – сказал он мягким голосом, не имеющим никакого отношения к трехногому ворону на одуванчиковом холме.

– Что? – спросил я.

– Вы сражались в Испании. Вы были молодым коммунистом из Кливленда, Огайо. Она – художницей. Еврейкой из Нью-Йорка, которой казалось, что Гражданская война – это новоорлеанский Марди-Гра[16], разыгранный среди греческих статуй.

Вы познакомились, когда она писала портрет погибшего анархиста. Она попросила вас встать рядом и сделать вид, будто это вы только что его убили. Вы ударили ее по щеке и произнесли слова, которые мне стыдно сейчас повторить.

Вы полюбили друг друга.

Пока вы были на фронте, она прочла «Анатомию меланхолии»[17] и 349 раз нарисовала лимон.

Ваша любовь была скорее духовной. В постели ни вы, ни она ни разу не почувствовали себя миллионерами.

Когда пала Барселона, вы вместе с ней улетели в Англию и сели на пароход до Нью-Йорка. Ваша любовь осталась в Испании. Это был всего-навсего военный роман. И вы, и она любили лишь себя, любивших друг друга на испанской войне. Посреди Атлантики все стало иначе, и с каждым днем вы все больше походили на людей, потерявших друг друга.

Волны Атлантики напоминали мертвых чаек, которые тянули бревна своей артиллерии от одного горизонта к другому.

Корабль воткнулся в Америку, вы расстались, не произнеся ни слова, и с тех пор ни разу друг друга не видели. Недавно мне сказали, что вы до сих пор живете в Филадельфии.

– Значит, это по-вашему произошло наверху? – спросил я.

– Частично, – сказал он. – Да, только частично.

Он достал трубку, набил табаком и поднес спичку.

– Хотите, расскажу, что еще произошло наверху? – спросил он.

– Расскажите.

– Вы пересекли границу Мексики, – сказал он. – На лошади вы въехали в маленький поселок. Люди знали вас и боялись. Они знали, что из пистолета, который висел сейчас у вас на поясе, вы застрелили очень много народу. Поселок был настолько мал, что в нем не нашлось даже священника.

Крестьяне, увидев вас, ушли из поселка. Даже они – кремень, а не люди – не захотели с вами связываться.

Вы стали самым сильным мужчиной в округе.

Вас соблазнила тринадцатилетняя девочка, вы жили с ней в глиняной хижине, не занимаясь ничем, кроме любви.

Это была стройная девушка с длинными черными волосами. Вы занимались любовью стоя, сидя и лежа на грязном полу среди кур и поросят. Стены, пол и даже крыша хижины покрылись вашей спермой и ее секрецией.

Вы спали на полу, подушкой вам служила сперма, а одеялом секреция.

Люди в поселке боялись вас настолько, что ничего не могли сделать.

Через некоторое время она стала ходить по поселку без одежды, и люди сказали, что это нехорошо, а когда вы тоже стали ходить по поселку без одежды и заниматься с ней любовью на спине у лошади в центре сокало, люди испугались и ушли из поселка. Он до сих пор стоит пустой.

Люди не хотят там жить.

Ни вы, ни она не дожили до двадцати лет. В этом не было нужды.

– Вот видите, я знаю, что произошло наверху, – сказал хозяин. Он мягко улыбался. Глаза напоминали шнурки от клавесина.

Я думал о том, что произошло наверху.

– Вы ведь знаете: все, что я рассказал, правда, – сказал он. – Вы видели это своими глазами и чувствовали своей кожей. Дочитывайте книгу и простите, что прервал. Я рад за вас.

Раскрытые страницы книги замелькали все быстрее и быстрее, и вот закрутились быстро, как корабельный винт.

Год, когда в Хэйманском ручье в последний раз появилась форель

Нет больше старого пердуна. Хэйманский ручей получил свое имя в память о Чарльзе Хэймане, бедолаге-первооткрывателе страны, в которой из-за нищеты, уродства и беспросветности почти никто не хотел жить. В 1876 году он построил себе хижину на берегу ручья, собиравшего всю воду с бесплодного холма. Позже ручей назвали Хэйманским.

Мистер Хэйман не умел читать и писать и был уверен, что вполне может обойтись без этих навыков. Мистер Хэйман жил случайными заработками год за годом и из года в год.

Сломалась повозка?

Мистер Хэйман починит.

Сгорел забор?

Мистер Хэйман растащит головешки.

Мистер Хэйман питался перемолотой пшеницей и кормовой капустой. Он покупал пшеницу стофунтовыми мешками и молол ее в ступке пестиком. Он сажал капусту перед своей хижиной и ухаживал за ней, как за благородной орхидеей.

За всю жизнь мистер Хэйман так и не узнал, что такое кофе, табак, алкоголь и женщины, считая все это большой глупостью.

Зимой в Хэйманский ручей заплывало несколько форелей, но к началу лета вода высыхала и ни одной рыбы в нем не оставалось.

Мистер Хэйман ловил одну или две форели и ел их сырыми с перемолотой пшеницей и кормовой капустой, но пришел день, когда он состарился настолько, что не мог больше работать, а дети стали думать, что он дьявол, раз живет один, и боялись подходить к ручью и хижине.

Мистера Хэймана это не волновало. Дети – последнее, что могло заинтересовать его в этом мире. Грамота, дети – все одно, думал мистер Хэйман, молол пшеницу, ухаживал за кормовой капустой и ловил одну или двух форелей, когда те заплывали к нему в ручей.

Он выглядел девяностолетним стариком тридцать лет подряд и когда решил, что пора умирать, то так и сделал. В тот год форель не заплывала в Хэйманский ручей и с тех пор ни разу там не показывалась. После смерти старика форель решила держаться от ручья подальше.

Ступка с пестиком упала с полки и раскололась.

Хижина сгнила.

Кормовая капуста заросла сорняками.

Через двадцать лет после смерти мистера Хэймана люди из рыбнадзора решили запустить форель в окрестные водоемы.

– Сюда тоже? – спросил один из них.

– Давай, – ответил другой.

Они вывалили в ручей полное ведро форели, но не успели рыбы коснуться воды, как перевернулись белыми животами вверх и мертвыми телами поплыли по течению.

Форель умирает от портвейна

Это не фантазия – из тех, что приходят в голову, пока сидишь в сортире.

Это реальность.

Одиннадцатидюймовая радужная форель мертва. Ее жизнь навеки унес из вод всей земли один-единственный глоток портвейна.

Форель не должна умирать от портвейна. Вполне нормально, если ей сломают хребет и бросят в рыбий садок, или если ее задушит грибок, который, точно команда муравьев цвета сахарного песка, будет ползать по ней до тех пор, пока форель не окажется в сахарнице смертников.

Вполне нормально для форели застрять в запруде, которая к концу лета пересохнет; нормально, если ее поймает птичий или звериный коготь.

Нормально даже, если форель задохнется в реке от грязи и человеческих экскрементов.

Иногда форели умирают от старости, и их белые бороды мирно плывут в море.

Эти смерти естественны и обычны – совсем другое дело, когда форель умирает от глотка портвейна.

Об этом нет ни слова в «Трактате о рыбной ловле посредством удилища» из «Откровений святого Альбанса», изданных в 1496 году. Ни слова в «Советах по ловле рыбы в Меловом ручье» Г. С. Катклиффа, изданной в 1910-м. Ни слова в «Правда дальше, чем рыба» Беатрис Кук, изданной в 1955-м. Ни слова в «Северных мемуарах» Ричарда Фрэнка, изданных в 1694-м. Ни слова в «Я иду ловить рыбу» У. С. Прайма, изданной в 1873-м. Ни слова в «Наживке для ловли форели» Джима Куика, изданной в 1957-м. Ни слова в «Некоторых опытах, относящихся к рыбам и фруктам» Джона Тавернера, изданных в 1600-м. Ни слова в «Река никогда не спит» Родерика Л. Хай Брауна, изданной в 1946-м. Ни слова в «Пока рыба не разлучит нас» Беатрис Кук, изданной в 1949-м. Ни слова в «Рыбаке с точки зрения форели» полковника Э. У. Хардинга, изданной в 1931-м. Ни слова в «Исследованиях Мелового ручья» Чарльза Кинсли, изданных в 1859-м. Ни слова в «Форельном сумасшествии» Роберта Трэйвера, изданном в 1960-м.

Об этом ни слова в «Солнечном свете и сухой наживке» Дж. У. Данна, изданной в 1924 году. Ни слова в «Просто рыбалке» Рэя Бергмана, изданной в 1932-м. Ни слова в «Искусстве ловушек для рыб» Эрнста Дж. Шуберта-младшего, изданном в 1955-м. Ни слова в «Искусстве ловли рыбы в быстрой реке» Г. С. Катклиффа, изданной в 1863-м. Ни слова в «Старой наживке в новой одежде» К. Э. Уолкера, изданной в 1898-м. Ни слова в «Весне рыболова» Родерика Л. Хай-Брауна, изданной в 1951 году. Ни слова в «Специальных удочках для ловли гольца» Чарльза Брэдфорта, изданной в 1916 году. Ни слова в книге «Женщина и рыбалка» Чейзи Фаррингтон, изданной в 1951 году. Ни слова в «Рассказах рыбаков новозеландского Эль-Дорадо» Зэйна Грэя, изданной в 1926-м. Ни слова в «Энциклопедии рыболова» Дж. С. Бэйнбриджа, изданной в 1816 году.

Нигде ни слова о том, что форель может умереть от глотка портвейна.

К описанию Верховного Палача: Мы встали затемно. С чем-то вроде улыбки на лице он вошел в кухню, и мы сели завтракать.

Жареная картошка, яичница и кофе.

– Привет, поганец, – сказал он. – Дай соль.

Удочки еще с вечера лежали в машине, мы сели и сразу поехали. С первыми лучами солнца мы оказались на ведущей в горы дороге, и двигались навстречу рассвету.

Лучи скользили по деревьям и напоминали витрину странного неторопливого магазина.

– Симпатичная попалась вчера девчонка, – сказал он.

– Ага, – ответил я, – тебе повезло.

– Дают – бери, – сказал он.

Совиный ручей был небольшим, всего несколько миль длиной, но в нем водилась хорошая форель. Мы вышли из машины и спустились на четверть мили к ручью. Я размотал удочку. Он достал из кармана пинту портвейна:

– Будешь?

– Нет, спасибо, – сказал я.

Он как следует приложился к бутылке, помотал головой из стороны в сторону и сказал:

– Знаешь, что мне напоминает этот ручей?

– Нет, – ответил я, цепляя на крючок желтую и серую наживку.

– Евангелинину вагину – мечту моего детства и покровительницу юности.

– Мило, – сказал я.

– Лонгфелло[18] был Генри Миллером моего детства, – сказал он.

– Это хорошо, – сказал я.

Я забросил удочку в небольшую заводь, по краям которой вертелись водовороты еловых иголок. Они мерно описывали круг за кругом. И не имело никакого значения, что когда-то эти иголки висели на деревьях. В заводи они смотрелись вполне естественно и чувствовали себя так, словно выросли на ее водных ветвях.

После третьего броска я подцепил хорошую рыбу, но она сорвалась.

– Мама родная, – сказал он. – Давай я покараулю твою рыбу. Картину украли и нашли у соседей.

Я забрасывал удочку, продвигаясь вверх по течению все ближе и ближе к узкой лестнице каньона. Потом встал на ступеньку так, словно вошел в магазин. В отделе забытых вещей я поймал трех форелей. Он так до сих пор и не размотал свою удочку. Только ходил за мной, сосал портвейн и тыкал палкой в белый свет.

– Отличный ручей, – говорил он. – Напоминает евангелинин слуховой аппарат.

Мы добрались до большой заводи, образовавшейся там, где ручей врывался в секцию детских игрушек. У края прилавка вода походила на молоко, но к середине постепенно превращалась в зеркало, в котором отражалась тень большого дерева. Солнце к этому времени поднялось уже высоко над горами.

Я забросил удочку в молоко и стал смотреть, как поплавок плывет по ветке прямо к птице.

Оп-па!

Я подсек форель, и она запрыгала над водой.

– Жирафьи гонки в Килиманджаро! – заорал он и запрыгал синхронно с рыбой.

– Пчелиные гонки на Эвересте! – орал он.

У меня не было с собой сачка, так что я подвел форель к берегу и выбросил на песок.

На боку у нее была широкая красная полоса.

Отличная радужная форель.

– Красота, – сказал он.

Он поднял ее с земли, и рыба забилась у него в руках.

– Сломай ей хребет, – сказал я.

– У меня идея, – сказал он. – Облегчим перед смертью ее страдания. Надо дать рыбе выпить. – Он достал из кармана бутылку, открутил крышку и вылил хорошую порцию портвейна форели в рот.

Форель забилась в судорогах.

Тело ее дергалось, как телескоп во время землетрясения. Рот широко открывался и стучал, почти как человеческие зубы.

Он положил форель на камень, голова свесилась вниз, несколько капель вина выкатились изо рта и пятнами растеклись по камню.

Теперь она лежала неподвижно.

– Хорошая смерть, – сказал он.

– Ода анонимным алкоголикам.

– Не говори!

Вскрытие Рыбалки в Америке

Так бы выглядел протокол вскрытия Рыбалки в Америке, если бы Рыбалка в Америке был лордом Байроном, умер в Миссолонгионе, Греция, и никогда не видел речных берегов Айдахо, ручья Кэрри, горячих ключей Уорсвика, Райского ручья, Соляного ручья и Утиного озера.

Протокол вскрытия Рыбалки в Америке:

«Тело находится в отличном состоянии, из чего можно заключить, что смерть наступила неожиданно в результате асфиксии. Вскрытие черепной коробки показало отсутствие черепных швов, как если бы она состояла из цельной кости, подобная картина наблюдается у людей старше 80 лет… Мозговые оболочки настолько плотно прилегали к костям черепа, что усилий двух крепких мужчин-ассистентов оказалось недостаточно, чтобы отделить твердую оболочку от кости… Общий вес головного мозга и мозжечка составил примерно шесть медицинских фунтов. Почки заметно увеличены, но патологий не обнаружено, размеры мочевого пузыря в пределах нормы».

2 мая 1824 года тело Рыбалки в Америке погрузили в Миссолонги на корабль, и к вечеру 29 июня 1824 года оно прибыло в Англию.

Тело Рыбалки в Америке сохранялось в резервуаре, заполненном ста восемьюдесятью галлонами спирта. О, как далеко от Айдахо, как далеко от Стэнлийской заводи, от Малого Краснорыбьего озера, от Большой Потерянной реки, от озера Джозефуса и от Большой Лесной реки.

Донесение

Поздно вечером голубая субстанция, которая была на самом деле дымом нашего костра, ползла по долине и смешивалась со звуками колокольчика на лошадиной шее; через некоторое время субстанция и звон слились в одно целое так, что их невозможно стало разделить, как ни старайся. Даже ломом.

После полудня мы спускались на машине с горы Уэллс и наткнулись на овец. Они, как и мы, двигались по дороге.

Пастух шел перед капотом машины, помахивая веткой и похлестывая ею овец по задам. Выглядел он как молодой сухощавый Адольф Гитлер, только добрый.

На первый взгляд мне показалось, что овец на дороге не меньше тысячи. Было жарко, пыльно, шумно, и застряли мы, похоже, надолго.

За овцами полз фургон, который тащили две лошади. Третья лошадь, с колокольчиком на шее, была привязана к повозке сзади. Белая парусина трепыхалась на ветру, и фургон двигался сам, без погонщика. Его место оставалось пустым.

Наконец пастух Адольф Гитлер, только добрый, согнал с нашего пути последнюю овцу. Он улыбнулся, мы помахали ему рукой и сказали спасибо.

Мы искали место для палатки. Мы проехали пять миль вдоль Дымчатого ручья и, не найдя ничего подходящего, решили вернуться к той поляне на берегу ручья Кэрри, которую приметили раньше.

– Хорошо бы не воткнуться опять в этих проклятых овец, – сказал я.

Мы добрались до того места на дороге, где встретили их раньше; самих овец уже не было, но ехать пришлось по овечьему дерьму. Оно размазалось по дороге на несколько миль.

Я вглядывался в окрестные луга за Дымчатым ручьем, надеясь увидеть там овец, но никаких овец не было – только дерьмо на дороге.

Мы как будто играли в игру, изобретенную чьим-то сфинктером, причем заранее было известно, в чью пользу счет. Мы оглядывались по сторонам и ждали, что будет дальше.

Дорога сделала крутой поворот, и овцы взорвались перед нашим носом, словно вспышка бенгальского огня, – все та же тысяча овец и пастух, интересующийся, что это еще за хуйня. Такая же точно мысль возникла и в наших головах.

На заднем сиденье у нас валялось несколько бутылок пива. Оно успело нагреться, но не слишком сильно. Можете поверить, мне было ужасно неловко. Я взял бутылку и вышел из машины.

Я подошел к пастуху, похожему на Адольфа Гитлера, только доброго.

– Простите, – сказал я.

– Это овцы, – ответил он. (О, далекий и прекрасный аромат Мюнхена и Берлина!) – Иногда с ними столько возни, но что делать.

– Хотите пива? – спросил я. – Простите, мне очень неловко, что приходится снова вас беспокоить.

– Спасибо, ничего страшного, – сказал он, пожимая плечами. Бутылку он положил на сиденье фургона. Теперь оно не было пустым. Прошло много времени, и мы освободились от овец. Словно с машины стащили, наконец, сетку.

Мы доехали до ручья Кэрри и той поляны, поставили палатку, вытащили вещи из машины и сложили их под тентом.

Потом поехали вверх по ручью к бобровой плотине – там было полно форели, которая таращилась на нас из воды, как опавшие листья.

Мы набили багажник дровами для костра, и я наловил к ужину охапку этих листьев. Они оказались маленькими, темными и холодными. Осень была к нам добра.

Когда мы возвращались к палатке, я заметил у дороги пастуший фургон, а в стороне на лугу раздавались звон лошадиного колокольчика и далекое блеяние.

Мы вступали в последний круг, диаметром которому служил Адольф Гитлер, только добрый. Он расположился здесь на ночлег. И вот теперь, в сумерках, дым нашего костра сползал вниз и вливался в колокольный звон.

Овцы баюкали себя сами и проваливались в бесчувственный сон, словно знамена побежденной армии. И тогда я получил очень важное донесение, прибывшее всего несколько минут назад. Оно гласило: «Сталинград».

Террористы рыбалки в Америке

Долгой жизни вам, сестры винтовки!

Век живи, верный друг пулемет!

Гимн израильских террористов

Как-то апрельским утром мы, шестиклассники, стали, сперва случайно, потом намеренно, террористами рыбалки в Америке.

Дело было так: мы вообще были странной компанией.

Нас постоянно таскали в кабинет директора за разные подвиги. Директором в то время работал человек молодой и, судя по тому, как он с нами справлялся, гениальный.

Как-то апрельским утром мы стояли посреди школьного двора и делали вид, что это не двор, а огромный бильярдный стол, по которому вместо шаров катаются первоклашки. Перспектива длинного школьного дня, целиком посвященного изучению Кубы, нагоняла тоску.

У одного из нас завалялся в кармане обломок мела, и когда ему попался под руку очередной первоклашка, он отрешенно вывел у того на спине «Рыбалка в Америке».

Первоклашка изогнулся, пытаясь посмотреть, что же такое там написано, но ничего не вышло, и он, пожав плечами, убежал кататься на качелях.

Мы с интересом смотрели, как первоклашка удаляется от нас с «Рыбалкой в Америке» на спине. Нам казалось очень правильным, естественным и приятным для глаз, когда у первоклашки на спине написано «Рыбалка в Америке».

Увидев другого первоклашку, я взял у приятеля мел и сказал:

– Эй, первоклашка, ну-ка иди сюда.

Он подошел, и я скомандовал:

– Повернись спиной.

Пацан повернулся, и я написал у него на спине «Рыбалка в Америке». На втором первоклашке она смотрелась даже лучше. Этого нельзя было не признать. «Рыбалка в Америке». Она определенно что-то меняла в первоклашках. Завершала их, придавала новое качество.

– Отлично смотрится, правда?

– Ага.

– Пошли за мелом.

– Пошли.

– В этом обезьяннике еще дофига первоклашек.

Весь день мы не выпускали мел из рук, и к концу большой перемены почти у всех первоклашек, включая девочек, на спинах появилась надпись «Рыбалка в Америке».

В кабинет директора стали прибывать жалобы учителей. Одна из таких жалоб поступила в виде маленькой девочки.

– Меня прислала мисс Робинс, – объявила она директору. – Она сказала, чтобы вы посмотрели вот на это.

– Чтобы я посмотрел на что? – спросил директор, вглядываясь в самого обычного ребенка.

– На мою спину, – сказала она.

Маленькая девочка повернулась, и директор громко прочел:

– «Рыбалка в Америке».

– Кто это сделал? – спросил директор.

– Банда шестиклассников, – сказала девочка. – Они плохие. Они написали это на всех первоклассниках. Мы теперь все такие. «Рыбалка в Америке». Что это значит? Мне этот свитер подарила бабушка.

– Хм. «Рыбалка в Америке», – сказал директор. – Передай мисс Робинс, что я приду через несколько минут. – Так стараниями маленькой девочки наше террористическое подполье было раскрыто.

Мы уныло толпились в кабинете директора, вертелись, перетоптывались с ноги на ногу, смотрели в окно, зевали, один из нас еще и моргал как ненормальный, совали руки в карманы, высовывали их обратно, смотрели по сторонам, оглядывались назад, задирали головы к потолку, чтобы проверить, похожа ли висевшая там лампа на вареную картошку, опускали головы и рассматривали на стене кабинета фотографию директорской матери, привязанной к паровозу. Она была звездой немого кино.

– Ну что ж, ребята, о чем вам говорит «Рыбалка в Америке»? – спросил директор. – Вы ее нигде сегодня не встречали? «Рыбалка в Америке». Подумайте как следует.

Мы стали думать как следует.

Повисла тишина – хорошо знакомая тишина, с которой нам не раз уже приходилось иметь дело в директорском кабинете.

– Посмотрим, не смогу ли я вам чем-то помочь, – сказал директор. – Возможно, вы заметили, что «Рыбалка в Америке» написана мелом на спинах первоклассников. Меня интересует, как она туда попала.

Мы не смогли сдержать нервных улыбок.

– Я только что был в первом классе мисс Робинс, – сказал директор. – Я попросил поднять руки тех, у кого на спине написана «Рыбалка в Америке», после чего поднял руки весь класс, за исключением мальчика, который всю большую перемену провел в уборной. Что вы, ребята, на это скажете?.. Что за «Рыбалка в Америке» такая?

Мы не сказали ничего.

Один из нас продолжал моргать как сумасшедший. Я всегда говорил, что его виноватое моргание нас постоянно выдает. Надо было отвязаться от этого олуха еще в начале шестого класса.

– Ваша работа, не так ли? – сказал директор. – Кто-нибудь в ней не участвовал? Если такие есть, говорите. Я жду.

Стояла тишина, если не считать мырг, мырг, мырг, мырг, мырг. Я отчетливо слышал это проклятое моргание. Оно было похоже на звук, с которым неизвестное насекомое откладывает миллионное яйцо нашего провала.

– Значит, это сделали вы все. Зачем?.. Зачем вы написали на спинах у первоклассников «Рыбалка в Америке»?

И тут директор разыграл свой знаменитый, как E = MC^2, трюк для шестиклассников, к которому он прибегал всякий раз, когда имел с нами дело.

– Разве не будет смешно, – спросил он, – если я приглашу всех учителей к себе в кабинет, попрошу повернуться и мелом напишу на их спинах «Рыбалка в Америке»?

Мы нервно захихикали и слегка покраснели.

– И хотите ли вы, чтобы учителя целый день ходили по школе с «Рыбалкой в Америке» на спинах, обучая вас при этом Кубе? Они выглядели бы глупо, не правда ли? Хорошо бы это было?

– Нет, – сказали мы подобно греческому хору: кто голосом, кто кивком головы, и после этого снова мырг, мырг, мырг.

– Я так и думал, – сказал директор. – Первоклассники смотрят на вас с тем же уважением, с которым учителя относятся ко мне. Я не стану писать на их спинах «Рыбалка в Америке». Вы не возражаете, джентльмены?

Мы не возражали.

Говорю же, этот проклятый трюк действовал безотказно.

Еще бы он не работал.

– Хорошо, – сказал он. – Буду считать рыбалку в Америке исчерпанной. Согласны?

– Согласны.

– Согласны?

– Согласны.

– Мырг, мырг.

Однако, так быстро все не закончилось, потому что понадобилось время, чтобы убрать рыбалку в Америке с одежды первоклашек. Большая часть рыбалки в Америке исчезла на следующий день. Об этом позаботились матери, надев на детей чистую одежду, но с некоторых первоклашек родители просто стерли мел и отправили их в школу в тех же нарядах – «Рыбалка в Америке» неясно проступала у них на спинах. Прошло несколько дней; как и было предопределено, рыбалка в Америке исчезла, и в первом классе наступила осень.

Рыбалка в Америке и ФБР

Дорогой Рыбалка в Америке,

на прошлой неделе я шел на работу мимо торговых рядов и заметил в витрине плакат: ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ФБР. Края у объявления были загнуты с обеих сторон, и я не смог прочесть его целиком. На фотографии – довольно красивый мужчина с правильными чертами лица, веснушками и курчавыми (рыжими?) волосами

РАЗЫСКИВАЕТСЯ:

РИЧАРД ЛОУРЕНС МАРКЕТТ

Известен под именами:

Ричард Лоуренс Маркетт,

Ричард Лоренц Маркетт

Приметы:

26 лет, родился 12 декабря 1934 года в Портленде, Орегон

170–180 фунтов

худощав

светлый шатен, стрижется коротко

голубые

Цвет лица: румяный

Раса: белый

Национальность: американец

Профессии:

Автослесар

дорожный рабочи

дорожный инспект

собые приметы:

6-дюймовый шрам после удаления грыжи; татуировка “Мама” на

апястье правой руки

лный верхний зубной протез, может также носить нижний зубной протез.

По отзывам часто посещает

ы и фанатик рыбной ловли.

(объявление загнуто с обеих сторон, поэтому ничего больше разобрать не смог, даже за что его ищут.)

Твой добрый друг,

Пард.

Дорогой Пард,

После твоего письма я наконец понял, что искали на прошлой неделе у форельного ручья агенты ФБР. Они исследовали тропу, которая проходит мимо деревьев, огибает огромный гнилой пень и прерывается у глубокой заводи. Форель обычно поднимается в эту заводь по ручью. Агенты изучали тропу, деревья, гнилой пень, заводь и форель так, словно это были дырки в перфокартах. Послеполуденное солнце двигалось по небу, меняя все вокруг, и агенты ФБР менялись вместе с солнцем. Я решил, что они тренируются.

Твой друг,

Уорсвик

Никакой романтики не было в горячем ключе Уорсвика. Кто-то перегородил досками ручей. Только и всего.

Получилась запруда, похожая на огромную ванну, – ручей перетекал доски и отправлялся за тысячу миль к океану, как пригласительная открытка.

Говорю же, в горячем ключе Уорсвика не было никакой романтики, ничего общего с модными курортами. Вокруг ни одной постройки. У края ванны валялся чей-то старый башмак.

Сам источник пробивался из земли на холме и мутной оранжевой пеной тек через полынь. Он вливался в ручей прямо в ванне, и это было самое интересное.

Мы оставили машину у пыльной дороги, разделись сами и раздели ребенка; нас тут же облепили слепни и не отставали до тех пор, пока мы не залезли в воду. Края ванны заросли зеленым илом, а на поверхности воды плавало не меньше дюжины мертвых рыб. Тушки подернулись белизной, точно железные двери на морозе. Глаза застыли.

Рыбы просто ошиблись; они слишком далеко спустились по ручью и оказались в горячей воде, напевая: «Когда теряешь деньги, учись терять»[19].

Мы плескались в ванне. Зеленый ил и мертвые рыбы плескались вокруг, оплетая нас зыбкой сетью.

Я был рядом с женщиной, и у меня появилась идея – можно назвать это так. Пришлось повернуться, чтобы малышка не заметила эрекции.

Я, как динозавр, погружался в воду все глубже и глубже, а зеленый ил и мертвые рыбы окружали меня все плотнее и плотнее.

Женщина вытащила ребенка из воды, дала ей соску и положила на заднее сиденье машины. Малышка устала. Ей действительно пора было спать. Женщина достала из багажника одеяло и завесила им окна машины, повернутые к воде. Край одеяла она положила на крышу и, чтобы оно не сползало, прижала по углам камнями. Я хорошо запомнил, как она стояла у машины.

Потом, облепленная слепнями, она вернулась в воду, и тут наступило мое время. Через некоторое время женщина сказала:

– У меня нет с собой колпачка, да и все равно он в воде не работает. Тебе, наверное, не стоит в меня кончать. Как ты думаешь?

Подумав, я решил, что она права, и сказал «хорошо». Я знал, что еще долго не захочу детей. Зеленый ил и мертвые рыбы окружали наши тела.

Помню, как мертвая рыба проплывала у женщины под шеей. Я ждал, когда рыба вынырнет с другой стороны, и вскоре она действительно показалась над водой.

Никакой романтики не было в Уорсвике.

Я кончил, выскочив из нее в последнюю долю секунды, словно аэроплан в старом фильме, выходящий из пике в нескольких метрах от школьной крыши.

Сперма вылилась в воду – непривычная к свету, она превратилась в нечто туманное, волокнистое, размазанное, точно след от падающей звезды, и я увидел, как мертвая рыба заплывает в мою сперму, изгибая ее в самом центре. Глаза у рыбы застыли, будто железо.

Отправка Коротышки Рыбалки в Америке Нельсону Олгрену[20]

Коротышка Рыбалка в Америке появился в Сан-Франциско прошлой осенью, восседая на великолепной, сияющей хромом инвалидной коляске.

Он был безногим уморой-алкоголиком тридцати с чем-то лет.

Он обрушился на Норт-Бич, как глава из Ветхого Завета. Он стал причиной осенней миграции птиц. Ничего другого им не оставалось. Он был холодной стороной земли, злым ветром, сдувающим сахар с ее поверхности.

Он останавливал на улице детей и говорил:

– Я безногий. Форель откусила мне ноги в Форт-Лодердэйл[21]. А вы с ногами, ребята. Вам форель ничего не откусывала. Закатите-ка меня вон в тот магазинчик.

Ошеломленные перепуганные мальчишки закатывали Коротышку Рыбалку в Америке туда, куда он просил. Чаще всего это был винный магазин, в котором Коротышка Рыбалка в Америке покупал выпивку; дети выкатывали его обратно на тротуар, где он откупоривал бутылку и опустошал ее прямо посреди улицы, как если был бы по меньшей мере Уинстоном Черчиллем.

Через несколько дней дети, едва завидев Коротышку Рыбалку в Америке, стали убегать и прятаться.

– Я возил его на прошлой неделе.

– А я вчера.

– Прячься!

И пока Коротышка Рыбалка в Америке катился в коляске мимо, мальчишки отсиживались за мусорными баками. Дети ждали, затаив дыхание. Обычно Коротышка Рыбалка в Америке направлялся в Стоктаун к «L’Italia» – стенду с итальянской газетой на углу Норт-Бич и Грин-стрит. У газеты постоянно толклись итальянцы – постоять, подпирая стены, погреться на солнышке и поболтать о том о сем, ближе к смерти с каждой минутой.

Зажав в руке бутылку, Коротышка Рыбалка в Америке вкатывался в их гущу, как в стаю голубей, и начинал громко ругаться на фальшивом итальянском.

– Тра-ла-ла-ла-ла-ла-Спа-гет-тиии!

Помню, как Коротышка Рыбалка в Америке валялся в отключке на площади Вашингтона прямо перед памятником Бенджамину Франклину. Он выпал из коляски лицом вниз и так лежал, не двигаясь.

Громко храпя.

Над ним, словно башенные часы, возвышалось со шляпой в руке железное воплощение Бенджамина Франклина.

Коротышка Рыбалка в Америке лежал у его ног и пускал по траве волну, как мощный вентилятор.

Как-то мы с друзьями завели разговор о Коротышке Рыбалке в Америке. Мы решили: самое лучшее, что с ним можно сделать, – это запаковать в большой посылочный ящик, сунуть туда пару коробок вина и отправить Нельсону Олгрену.

Не зря же Нельсон Олгрен писал о Железнодорожном Коротышке – это герой «Неоновой Пустыни» (зачинатель «Лица на полу бара») и погубитель Голубки Линкхорн в «Прогулке по джунглям».

Мы решили, что Нельсон Олгрен найдет Коротышке Рыбалке в Америке подходящее применение. Например, построит музей. Коротышка Рыбалка в Америке станет первым экспонатом знаменитой на весь мир коллекции.

Мы заколотим его в посылочный ящик и прилепим этикетку.

Содержимое:

Коротышка Рыбалка в Америке

Специальность:

Алкаш

Адрес:

Д/В Нельсону Олгрену

Чикаго

На каждой стороне ящика будут таблички с надписями: «СТЕКЛО / ОСТОРОЖНО / НЕ КАНТОВАТЬ / НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ / ВЕРХ / С АЛКАШОМ ОБРАЩАТЬСЯ КАК С АНГЕЛОМ».

И Коротышка Рыбалка в Америке, сипя, блюя и матерясь, полетит в своем ящике через всю Америку – из Сан-Франциско в Чикаго.

И Коротышка Рыбалка в Америке будет орать, не понимая, что происходит:

– Где я, черт подери? Я не вижу, как бутылку открыть! Кто выключил свет? Ебал я ваш мотель! Я хочу ссать! Где ключи?

Нам нравилась эта идея.

Через несколько дней после того, как мы строили планы насчет Коротышки Рыбалки в Америке, в Сан-Франциско пошел сильный дождь. Ливень вывернул улицы, словно пересохшие трахеи, а на работу я бежал, перебираясь через раздутые канавы, в которые превратились перекрестки.

За стеклом филиппинской прачечной я заметил Коротышку Рыбалку в Америке. Он сидел в своей коляске и таращился в окно сквозь закрытые веки.

На лице его застыло умиротворенное выражение. Он выглядел почти как человек. Наверное он спал, а мозги в это время полоскались в стиральной машине.

Шли дни, и мы больше не заговаривали о том, чтобы отправить Коротышку Рыбалку в Америке Нельсону Олгрену. Было не до того. То одно, то другое. Так мы и упустили эту блестящую возможность, потому что Коротышка Рыбалка в Америке вскоре исчез.

Возможно, несчастного пердуна подобрали на улице и в наказание за какой-то грех отправили в тюрьму – или в дурку, чтобы слегка подлечить от алкоголизма.

А может, Коротышка Рыбалка в Америке покатился на своей коляске в Сан-Хосе, лязгая по автостраде железом со скоростью четверть мили в час.

Я так и не узнал, что с ним стало. Но придет время, и он вернется в Сан-Франциско умирать – почему-то я в этом уверен.

Коротышку Рыбалку в Америке похоронят на площади Вашингтона рядом с памятником Бенджамину Франклину. Мы поставим его коляску на высокий серый камень и напишем:

Коротышка Рыбалка в Америке

Стирка 20 с

Сушка 10 с

Вечная память

Губернатор двадцатого века

Лондон. 1 декабря 1887 года; 7 июля, 8 августа, 30 сентября, один из октябрьских дней и 9 ноября 1888-го; 1 июня, 17 июля и 10 сентября 1889-го…

Маскировка была превосходной.

Его никто никогда не видел, кроме, естественно, жертв. Они видели.

Кто мог предположить?

Он надевал костюм рыбалки в Америке. Он носил горы на рукавах и синиц на воротнике рубашки. Чистая вода омывала лилии, оплетавшие шнурки его ботинок. В кармане его жилета квакали лягушки, а воздух вокруг наполнялся сладким запахом спелой малины.

Он одевался в костюм рыбалки в Америке, чтобы скрывать от мира свою истинную наружность и вершить по ночам кровавые деяния.

Кто мог предположить?

Никто!

Скотланд-Ярд?

(Пф!)

Они перетряхивали дорожную пыль за сто миль от нужного места, распугивая матерых палтусов трелями охотничьего рожка.

Никто никогда ничего не узнал.

О, зато теперь он губернатор двадцатого века!

Бритва, нож и гавайская гитара – его любимые инструменты.

Конечно – обязательно гавайская гитара. Кому придет в голову, что ею, словно плугом, можно пропахивать кишки.

В раю

«Кстати о дефекации: в своем послании, столь подробном, когда дело касается любых других тем, ты обходишь этот вопрос молчанием, при том, что достаточно живо описываешь процедуру мочеиспускания под открытым небом. Я считаю это серьезным упущением с твоей стороны, поскольку уверен, ты не забыл, какой глубокий интерес я питаю к процессу испражнения на свежем воздухе. При первой же возможности, будь добр, меня интересуют многие детали. Глубина траншеи, распорки, рогатины, скорость падения, количество (если имеются) отверстий, удаленность ягодиц от паразитов и/или вкладов предыдущих клиентов».

Из письма друга.

Овцы. Все пропахло овцами у Райского ручья, но самих овец я не видел. Я ловил рыбу недалеко от лесничества, у огромной статуи, возведенной в честь Общества Охраны Природы.

Двенадцатифутовый мраморный юноша направлялся по утреннему холодку к нужнику, над дверью которого имелась классическая прорезь в форме полумесяца.

Никогда уже не вернутся 30-е годы, но башмаки юноши промокли от росы. Такими они и останутся в мраморе.

Я сделал шаг в сторону и влез в топь. Здесь ручей размяк, растекаясь пивным брюхом. Ловить рыбу оказалось трудно. Утки подпрыгивали и взлетали в воздух. Взрослые кряквы и их отпрыски, похожие на бутылки эля «Райнер».

Кажется, я видел вальдшнепа. Клюв у этой твари был такой формы, как если бы кто-то сунул пожарный гидрант в точилку для карандашей, потом приделал его птице и отправил ее летать – с единственной целью произвести на меня впечатление.

Я медленно пробирался сквозь топь, и через некоторое время ручей вновь обрел мускулатуру – самый сильный Райский ручей в мире. Я ушел так далеко, что теперь видел овец. Сотни.

Все пропахло овцами. Одуванчики стали теперь больше овцами, чем цветами: лепестки отражали густую шерсть, а колокольчики звенели оттенком желтого. Но сильнее всего пахло овцами солнце. Когда оно пряталось за облака, запах утихал, словно кто-то подкручивал регулятор стариковского слухового аппарата, но стоило солнцу выглянуть опять, запах гремел, как грозовые раскаты в чашке кофе.

Вечером овцы переходили ручей неподалеку от того места, где болтался мой поплавок. Они шли так близко, что тени закрывали наживку. Я, можно сказать, ловил рыбу из-под их задов.

Кабинет доктора Калигари[22]

Когда-то я изучал водяных клопов. Хорошо помню ту весну в детстве, когда я исследовал грязные лужи, оставленные зимой тихоокеанскому северо-западу. Это была моя курсовая.

Учебниками мне служила пара грубых кожаных башмаков с зелеными резиновыми страницами. Аудитории располагались на берегу ручья. Там происходили важные события; хорошие события происходили там же.

Иногда я экспериментировал с разложенными по грязи досками, которые давали мне возможность заглянуть в глубину, но вода в ней всегда оказывалась гораздо хуже, чем у берега.

Водяные клопы были так малы, что мне приходилось погружать свое зрение в лужу, словно утонувший апельсин. Есть какая-то романтика в плывущих по воде плодах – в яблоках и грушах на поверхности рек и озер. Первые несколько минут я не видел вообще ничего, но постепенно водяные клопы оживали.

Белый клоп, зажимая под мышкой газеты, удирал от зубастого черного; двое других белых играли у окна в карты; четвертый белый смотрел куда-то вдаль, держа у рта губную гармошку.

Мое школярство продолжалось до тех пор, пока не пересохли лужи, и тогда я нанялся собирать вишни по два с половиной цента за фунт в старом саду, росшем вдоль горячей пыльной дороги.

Вишневым начальством у нас была женщина средних лет, настоящая оки[23]. Ее звали Ребел Смит, она носила дурацкий комбинезон, а у себя в Оклахоме когда-то гуляла с красавчиком Флойдом[24]. «Помню, однажды вечером красавчик подрулил ко мне на машине. Я тогда выбежала на крыльцо».

Ребел Смит курила, показывала работникам, что надо делать, расставляла их у деревьев и записывала все в тонкий блокнот, который доставала из кармана рубашки. Сигареты она докуривала только до половины, а бычки бросала на землю.

Первые несколько дней, когда я только начал собирать вишни, недокуренные сигареты валялись по всему саду, вокруг уборной, под деревьями и в канавах.

Потом Ребел наняла полдюжины алкашей – тоже собирать вишни, потому что иначе дело продвигалось слишком медленно. Каждое утро она разыскивала алкашей у ночлежки и на старом проржавевшем грузовике привозила в сад. Алкашей было ровно полдюжины, но иногда у них менялись лица.

После того, как появились алкаши, бычки перестали валяться по всему саду. Они исчезали, не успев долететь до земли. Оглядываясь назад, можно назвать Ребел Смит антилужей, а можно и не называть.

Койоты соляного ручья

Высоко, спокойно и одиноко: только из долины поднимается запах овец – он и довел их до этого. Целый день идет дождь, и я слушаю вой койотов у Соляного ручья.

Их довел запах пасущихся в долине овец. Их голоса льются в каньон, огибая по пути летние домики. Голоса становятся ручьем, что течет с гор мимо костей овец, живых и мертвых.

О, ВОКРУГ СОЛЯНОГО РУЧЬЯ ВОДЯТСЯ КОЙОТЫ, – надпись на табличке у самого начала тропы, и дальше: ОСТОРОЖНО: ВОКРУГ РУЧЬЯ РАЗБРОСАННЫЕ КАПСУЛЫ С ЦИАНИСТЫМ КАЛИЕМ. НЕ ПОДБИРАЙТЕ ИХ И НЕ ЕШЬТЕ. ЕСЛИ КОНЕЧНО ВЫ НЕ КОЙОТ. КАПСУЛЫ ЯДОВИТЫЕ. РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ.

Затем табличка сообщает то же самое по-испански! AH! HAY COYOTES ENSALT CREEK, TAMBIEN. CUIDADO CON LAS CAPSULAS DE CIANURO: MATAN. NO LAS COMA; A MENOS QUE SEA VD. UN COYOTE. MATAN. NO LAS TOQUE.

Надписи по-русски нет.

В баре я разговорился со стариком и расспросил его о разбросанных вокруг Соляного ручья цианидных капсулах, старик сказал: это что-то вроде патронов. Их побрызгали жидкостью со специальным запахом для койотов (возможно, с запахом койотовых самок), и когда звери подходят близко, начинают обнюхивать или облизывать капсулы – БАХ! Вот и все, братишка.

Я поймал на Соляном ручье калифорнийскую форель, крапчатую и изящную, словно змейка, – из тех, что продаются в ювелирных магазинах, но через некоторое время уже не мог думать ни о чем, кроме газовой камеры в Сан-Квентине.

О, Кэрил Чессман и Александр Робийяр Вистас[25] – их имена звучат, словно названия земельных участков для загородных домов с тремя спальнями, коврами от стенки до стенки и невероятной сантехникой.

У Соляного ручья до меня дошло, что высшая мера наказания – государственное дело: поезд давно ушел, не дрожат рельсы и молчит железнодорожное полотно, а голову койота, убитого этими проклятыми цианидными штуками, выдалбливают, высушивают на солнце и превращают в корону с ровным рядом зубцов, излучающих красивый зеленоватый свет.

Потом свидетели, репортеры и служители газовой камеры смотрят, как умирает облаченный в койотную корону император; словно мелкие капли дождя, сползающие с гор вместе с Соляным ручьем, камеру заполняет газ. На траву и деревья второй день подряд льет дождь, и сердце не бьется.

Горбатая форель

Ручей был узким, и деревья по берегам росли очень близко к воде. Как будто взяли 12,845 телефонных будок с высокими викторианскими потолками, сняли с них двери, вышибли задние стенки и выстроили в ряд.

Я ловил в ручье форель, чувствуя себя при этом телефонным мастером, хотя был совершенно на него не похож. Простой пацан с удочкой, но когда я ловил в этом ручье рыбу, то непонятным мне самому способом поддерживал телефоны в рабочем состоянии. Я становился полезным членом общества.

Работа приятная, но не всегда легкая. Часто облака закрывали солнце, и сразу темнело. Чтобы ловить рыбу, пригодились бы свечи, да и светлячковые рефлексы.

Однажды начался дождь. Стало темно, жарко и очень влажно. Конечно, я сидел тут слишком долго. Я заработался. Поймал семь рыб за пятнадцать минут.

Рыбы в телефонных будках были хорошими ребятами. Целая куча молодых форелей-головорезов от шести до девяти дюймов длиной – подходящий размер для сковородок и для местных звонков. Иногда попадались одиннадцатидюймовки – для междугородних разговоров.

Мне нравились форели-головорезы. Они не сдавались без драки и отлично прыгали из воды спиной вверх. На шее у них развевались оранжевые шарфы в честь Джека-потрошителя.

Еще в ручье водились упрямые радужные форели – крупные рыбины из финансового управления; они редко давали о себе знать, но всегда присутствовали – как бесплатные общественные линии. Время от времени я вытаскивал и их тоже. Рыбы были короткими и толстыми, почти одинаковыми в длину и в ширину. Кто-то назвал такую форель квадратной.

Обычно я тратил час, чтобы добраться до ручья на попутке. Неподалеку текла река. Не очень большая. У ручья я отмечал свой приход. Приходя и уходя, я отмечался у табельных часов.

Как-то ранним вечером я поймал горбатую форель.

В тот день меня довез до ручья фермер. Он посадил меня в грузовик у светофора рядом с фасолевым полем и за всю дорогу не произнес ни слова.

Фермер остановил машину, подобрал меня и поехал дальше, совершая эти действия так же автоматически, как если бы запирал амбар – тут не о чем говорить, и тем не менее я перемещался по дороге со скоростью тридцать пять миль в час, смотрел, как мимо проплывают дома и деревья, появляются и исчезают перед моими глазами куры и почтовые ящики.

Потом дома закончились.

– Мне сюда, – сказал я.

Фермер кивнул. Грузовик остановился.

– Спасибо, – сказал я.

Ни единым звуком не испортил фермер свое прослушивание в «Метрополитен-опере». Он просто еще раз кивнул. Грузовик поехал дальше. Обыкновенный молчаливый старик-фермер.

Через несколько минут я отметил свой приход к ручью. Оставил карточку под табельными часами и вошел в длинный туннель из телефонных будок.

Я прошел по воде примерно семьдесят три будки. Из расщелины размером с вагонное колесо вытащил двух рыб. Это была моя любимая дыра, в ней всегда застревала одна или две форели.

Расщелина представлялась мне похожей на точилку для карандашей. Я засовывал туда свои рефлексы и они возвращались остро отточенным. За два года я поймал на этом месте, наверное, штук пятьдесят форелей, несмотря на то, что дыра была не больше вагонного колеса.

Я ловил рыбу на лососевую икру, еще у меня были крючок номер 14 и четвертичная леска. Две рыбины лежали на дне корзины, укрытые листьями папоротника, мягким и тонким из-за влажных стен телефонных будок.

До следующего хорошего места нужно было пройти сорок пять будок. Туда, где кончалась темная и скользкая от налипших водорослей гравиевая дорожка. Она обрывалась у небольшой отмели рядом с белыми камнями.

Один из камней выглядел немного странно. Плоский белый камень. Он лежал в стороне от других и напоминал мне белого кота, которого я видел в детстве.

Дело было в Такоме, штат Вашингтон; кот упал, или его сбросили, с высокого деревянного пешеходного тротуара, взбиравшегося на крутую гору. Кот лежал внизу на парковочной площадке.

Падение не прибавило коту объема, а после этого на нем еще постояло несколько машин. Конечно, в те далекие времена машины были совсем не такими, как сейчас.

Их уже больше не увидишь. Совсем старые автомобили. Они ушли с автотрасс, потому что перестали держать марку.

Плоский белый камень в стороне от других камней был похож на того мертвого кота, как будто кот опять лежал здесь, среди 12,845 телефонных будок.

Я забросил крючок с лососевой икрой, поплавок задрожал над камнями, и ОПА! отличный бросок! рыба несется по течению, срезая углы и оставаясь в глубине, – тяжелая, сильная, бескомпромиссная рыба, потом она прыгает, и на секунду мне кажется, что это лягушка. Я никогда не видел таких рыб.

Проклятье! Что за чертовщина?!

Рыба опять уходит в глубину, и я чувствую, как ее жизненная сила поднимается по леске прямо к моей руке. Струна превращается в звук. Так, словно, сверкая красными огнями, прямо на меня летит сирена «скорой помощи» – через секунду она проносится мимо и растворяется в воздухе, становясь сиреной воздушной тревоги.

Рыба прыгнула еще несколько раз, по-прежнему похожая на безногую лягушку. Потом она устала и поглупела настолько, что я смог подвести ее к поверхности воды и поймать сачком.

Это оказалась двенадцатидюймовая форель с огромным горбом на спине. Горбатая форель. Я никогда таких не видел. Горб, наверное, образовался в молодости после ранения. Может, на нее наступила лошадь, или в грозу упало дерево, или форель-мама метала икру там, где строился мост.

Отличной штукой оказалась эта горбунья. Я только жалел, что не могу сделать с нее посмертную маску. Не столько с ее тела, сколько с энергии. Вряд ли найдется человек, который смог бы понять ее тело. Я положил рыбу в корзину.

Ближе к ночи, когда края телефонных будок стали покрываться темнотой, я отметил уход с ручья, забрал свою карточку и двинулся домой. Горбатую форель я съел за ужином. Обваленный в кукурузной муке и зажаренный в масле, горб был сладок, как поцелуй Эсмеральды.

Твердый подбородок Тедди Рузвельта

«Национальный парк Чаллис основан 1 июля 1908 года по личному распоряжению Президента Теодора Рузвельта… Как утверждают ученые, двадцать миллионов лет назад в этой части страны в изобилии водились трехпалые лошади, верблюды и, возможно, носороги».

Эта часть моей истории происходила в национальном парке Чаллис. Не найдя Утиного озера, мы добрались до парка через Лоуман, пробыв некоторое время в МакКолле у мормонских родственников моей женщины, которые и рассказали нам о Тюрьме Духов.

Я поднимался в гору с малышкой на руках. 1,5 мили – было написано на табличке. У дороги стояла зеленая спортивная машина. Мы взбирались по тропе вверх и скоро наткнулись на мужчину в такой же зеленой шапочке и девушку в легком летнем платье.

Подол ее платья был подоткнут выше колен, но увидев нас, девушка опустила его вниз. У мужчины из заднего кармана брюк торчала бутылка. Длинная зеленая бутылка вина. В кармане штанов она смотрелась очень забавно.

– Сколько еще до Тюрьмы Духов? – спросил я.

– Вы на полпути, – ответил он.

Девочка улыбалась. Светлые волосы падали с ее плеч. Бом, бом, бом, как пара именинных колокольчиков – вниз, отскакивая от камней и деревьев.

Я опустил малышку на землю рядом с пятном снега, прятавшегося в расщелине у большого пня. Девушка стала играть со снегом и потащила его в рот. Я вспомнил, о чем читал недавно в книге председателя Верховного суда Уильяма О. Дугласа. НЕ ЕШЬТЕ СНЕГ. ОН ВРЕДЕН ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ И ВЫЗЫВАЕТ РАССТРОЙСТВО ЖЕЛУДКА.

– Снег есть нельзя, – сказал я малышке.

Посадил ее на плечи, и мы двинулись дальше к Тюрьме Духов. Туда, куда после смерти попадают все немормоны. Все католики, буддисты, мусульмане, евреи, баптисты, методисты и медвежатники. Все, кто не был при жизни мормоном, оказываются в Тюрьме Духов.

1,5 мили – написано на табличке. Идти по тропе было очень легко. Но на берегу ручья мы ее потеряли. Я огляделся по сторонам. Я внимательно осмотрел оба берега, но тропа исчезла.

Может, из-за того, что мы были живы. Трудно сказать.

Мы повернули назад и стали спускаться с горы. Вновь увидев снег, малышка заплакала и стала тянуть к нему ручки. У нас не было времени задерживаться. Становилось поздно.

Мы сели в машину и поехали обратно в МакКолл. Этим вечером разговор зашел о коммунизме. Мормонская девушка читала вслух книгу под названием «Голый коммунист», которую написал бывший шеф полиции Солт-Лейк-Сити.

Моя женщина спросила девушку, не кажется ли той, что книга написана под влиянием Высшей Силы, и нельзя ли считать этот текст в некотором смысле религиозным.

Девушка сказала:

– Нет.

В МакКолле я купил себе кроссовки и три пары носков. К носкам прилагался гарантийный листок. Я хотел его сохранить, специально положил в карман, но листок незаметно выпал. В гарантии говорилось, что если в течение трех месяцев с носками что-то случится, я получу новые. Мне понравилась эта мысль.

Старые носки полагалось выстирать и послать их вместе с этой гарантией по указанному адресу. Новые носки незамедлительно двинулись бы в путь через всю Америку, упакованные в конверт с моим именем и адресом. Мне оставалось бы только открыть конверт и надеть их на ноги. Новые носки бы очень хорошо там смотрелись.

Зря я потерял гарантию. Мне было очень обидно. Придется смириться: теперь никогда новые носки не станут нашей семейной реликвией. Во всем виноват потерянный листок с гарантией. Будущие поколения останутся ни с чем.

На следующий день после того, как я потерял листок, мы уехали из МакКолла и двинулись сначала вниз вслед за грязной водой северного притока Пайетт, а после вверх вдоль чистой воды ее южного притока.

В Лоумане мы остановились, выпили по клубничному коктейлю и поехали вдоль Чистого ручья к горной вершине – туда, откуда течет Медвежий ручей.

К деревьям у Медвежьего ручья кто-то прибил таблички с надписями: «БУДЕШЬ ЛОВИТЬ В РУЧЬЕ РЫБУ – ПОЛУЧИШЬ ПО ГОЛОВЕ». Я не хотел получать по голове, поэтому удочки так и остались лежать в машине.

Появилось овечье стадо. Малышка стала смеяться, как всегда при виде пушистых животных. Точно так же она смеется, когда видит свою мать и меня голыми. Малышка смеялась, и мы вынырнули из овец, словно самолет из облаков.

Примерно через пять миль после малышкиного смеха мы въехали в национальный парк Чаллис. У Равнинного ручья мы впервые увидели Зубчатые горы. Вокруг вершин собрались тучи, и мы подумали, что, наверное, скоро пойдет дождь.

– Кажется, в Стэнли дождь, – сказал я, хотя никогда раньше не был в Стэнли. Легко говорить о Стэнли, если ни разу его не видел. Мы проехали мимо дороги к Кумжовому озеру. Очень хорошая с виду дорога. Улицы Стэнли оказались сухими и белыми – словно грузовик, доверху нагруженный мешками с мукой, врезался на полной скорости в кладбище.

Мы остановились у магазина. Я купил шоколадку и спросил, хорошо ли на Кубе ловится форель. Продавщица ответила:

– Чтоб ты сдох, коммунистический ублюдок.

Я взял у нее чек за шоколадку, чтобы списать потом эти деньги с налогов.

Старые добрые десять центов.

В магазине я так и не узнал о рыбалке ничего интересного. Люди там страшно нервничали – в особенности юноша, который складывал комбинезон. Ему оставалось сделать еще не меньше сотни загибов, и он ужасно психовал.

Мы пошли в ресторан, я съел гамбургер, моя женщина чизбургер, а малышка носилась вокруг нас, как черт на всемирной ярмарке.

Там еще крутилась девочка лет одиннадцати или даже десяти. У нее были накрашены губы, она громко разговаривала и, похоже, сильно интересовалась мальчиками. Девочка подметала ресторанное крыльцо, и это занятие очень ее веселило.

Потом она вошла в зал и стала играть с малышкой. Она очень хорошо с ней обращалась. Даже голос, когда она говорила с ребенком, звучал тише и мягче. Девочка сказала, что у ее отца инфаркт и он не встает с постели.

– Ему не разрешают ходить, – добавила она.

Мы взяли кофе, и я стал думать о мормонах. Только сегодня утром, прощаясь, мы пили у них в доме все тот же кофе.

Кофейный запах расползался по комнатам, как паутина. Очень нелегкий запах. Он так и не вписался в религиозные бдения и серьезную храмовую работу, предстоящую в Солт-Лейк-Сити – отыскивать в древних рукописях Иллинойса и Германии имена покойных родственников. После чего – новые архивные подвиги в Солт-Лейк-Сити.

Одна мормонская женщина рассказывала, что за день до того, как она должна была венчаться в храме Солт-Лейк, ее укусил в запястье комар; руку раздуло так, что на нее страшно было смотреть. Опухоль выпирала из-под кружев – даже слепой не мог не заметить. Она тогда ужасно расстроилась.

Женщина сказала, что ее всегда разносит после укусов солтлейкских комаров. В прошлом году, когда она занималась в Солт-Лейке храмовой работой по делам умерших родственников, ее тоже покусали комары – тогда у нее раздуло все тело.

– Я ужасно расстроилась, – сказала она. – Стала похожа на дирижабль.

Мы допили кофе и ушли. На Стэнли так и не упало ни одной дождинки. До заката оставался примерно час.

Мы поехали к Большому Краснорыбьему озеру, до которого было не больше четырех миль, и очень скоро его нашли. Большое Краснорыбье озеро и лагерь на лесной лужайке штата Айдахо предлагали посетителям кучу удобств. Очень много народу расположилось там на отдых, и большинство, судя по виду, надолго.

Мы решили, что слишком молоды для того, чтобы останавливаться у Большого Краснорыбьего озера; вдобавок тут брали пятьдесят центов в день, три доллара в неделю – почти как в ночлежке; и вообще, здесь было слишком много людей. Слишком много машин и туристов в вестибюле. Невозможно даже подойти к лифту, потому что проход загораживал десятикомнатный трейлер, в котором расположилось нью-йоркское семейство.

Откуда-то появилось трое детей – они тянули из бутылок барабанный бой и тащили за ноги бабушку. Бабушкины ноги были прямыми и крепкими, а задница билась о ковер. Дети уже успели порядком набраться, бабушка тоже не производила впечатления трезвой и кричала что-то вроде:

– Да здравствует новая Гражданская война! Хочу трахаться!

Мы уехали на Малое Краснорыбье озеро. Лагерь там был почти пуст. Так много народу на Большом Краснорыбьем озере и никого на Малом – при том, что бесплатно.

Интересно, что особенного в этом лагере? Возможно, несколько дней назад на него обрушилась лагерная чума – та, которая, словно старые паруса, рвет в клочья палатки, машины и половые органы, – а несколько человек остались у озера, просто потому, что ничего не соображают.

Мы с радостью к ним присоединились. С площадки открывался прекрасный вид на горы. У самой воды нашлось отличное место.

На участке номер 4 имелась даже печка. Она представляла собой квадратный железный ящик, приделанный сверху к цементному блоку. Над ящиком торчала железная труба, и в ней – ни одной дырки. Я очень удивился. Все лагерные печки, которые мне доводилось видеть в Айдахо, были продырявлены пулями. Наверное, это вполне логично: как только представляется возможность, люди забираются в лесную глушь и начинают палить по железным печкам.

На участке номер 4 стояли еще деревянный стол и две скамейки, приставленные к нему, как старые очки Бенджамина Франклина – такие, знаете, смешные, с прямоугольными линзами. Я сел на левую линзу и стал смотреть на Зубчатые горы. Превратившись в астигматизм, я почувствовал себя дома.

Сноска к главе «Отправка Коротышки Рыбалки в Америке Нельсону Олгрену»

Да, да, да, Коротышка Рыбалка в Америке снова в городе, но я сомневаюсь, что все будет как прежде. Старые добрые времена прошли, и Коротышка Рыбалка в Америке теперь знаменит на всю страну. Его открыли киношники.

Неделю назад «Новая волна» вытащила его из инвалидной коляски и выложила на мощенную камнем аллею. Его сняли на пленку. Коротышка Рыбалка в Америке произносил речи, нес свой обычный бред, и из всего этого должен получиться фильм.

Возможно, на его голос наложат чужой. Величественный, хорошо поставленный баритон самыми убедительными в мире словами вынесет приговор человеческой жестокости.

– Коротышка Рыбалка в Америке, Mon Amour.

Свой монолог он начнет так:

– Я был одним из знаменитейших попрыгунчиков, известным всей Америке под именем Кузнечик Нижинский. Мне было доступно все. Где бы я ни появился, за мной по пятам следовали прекрасные блондинки. – И так далее… Они выдоят из него все, что можно, и наделают сметаны и масла из двух пустых штанин и дохлого бюджета.

Но, может, я и ошибаюсь. Может, они снимали сцену для научно-фантастического фильма «Коротышка Рыбалка в Америке из глубин космоса». Дешевый триллер все с тем же сюжетом – профессор, сумасшедший или какой там еще, нечего было корчить из себя бога, в финале – охваченный огнем дворец и люди, бредущие сквозь темный лес к своим домам.

Мастерица пудингов стэнлийской заводи

Деревья, снег камни, гора за озером – все это сулило нам вселенский покой, но заводь кишела пескарями; они суетливо мельтешили у самого берега и возвращали нас во времена Мака Сэннета[26].

Туристам Айдахо пескари устроили настоящий аттракцион. Следовало организовать для этой мелочи национальный заповедник. Они плескались, словно ребятня, у самого берега и верили в собственное бессмертие.

Студент-третьекурсник инженерного факультета Университета штата Монтана взялся наловить пескарей, но у него ничего не вышло. Не повезло и детям, которые приехали сюда на праздник Четвертого июля.

Дети полезли в воду и принялись ловить пескарей руками. Потом в дело пошли картонки из-под молока и полиэтиленовые мешки. Дети посвятили озеру несколько часов самоотверженного труда. Наградой им стал один-единственный пескарь. Пока мать детей жарила на портативной плитке яичницу, пескарь выпрыгнул из канистры и умер под столом, задохнувшись безводным воздухом.

Мать потом долго извинялась. Ей ведь поручили следить за рыбой – ЭТО Я ВО ВСЕМ ВИНОВАТА – она держала пескаря за хвост, и тот отвешивал поклоны, словно молодой еврейский комедиант, рассказывающий об Эдлае Стивенсоне.

Студент-третьекурсник инженерного факультета Университета штата Монтана соорудил сложное устройство из алюминиевой банки, пробив в ней хитрым образом множество отверстий; приспособление крутилось в воде, точно собака, которой сунули в пасть огнетушитель. Затем студент привязал к банке веревку и положил внутрь несколько лососевых икринок вместе с кусочком швейцарского сыра. Через два часа, после потрясающего и позорного провала, он уехал в Миссулу, штат Монтана.

Простой и удобный способ поймать пескарей придумала женщина, путешествовавшая вместе со мной. Она взяла большую кастрюлю, ко дну которой прилипли остатки ванильного пудинга. Затем опустила кастрюлю в воду у самого берега, и очень скоро вокруг собралось не меньше сотни рыбешек. Загипнотизированные ванильным пудингом, они, словно дети-крестоносцы, попрыгали в кастрюлю. За один раз женщина поймала примерно двадцать пескарей. Она поставила кастрюлю с рыбками на песок, и малышка целый час с ними играла.

Мы внимательно следили, чтобы девочка не причинила пескарям вреда. Не хотелось, чтобы она кого-нибудь случайно убила: для этого она еще слишком мала.

Малышка быстро поняла, в чем разница между зверями и рыбами, и вместо обычного мохнатого смеха залилась смехом серебряным.

Она ловила ручкой рыбок и некоторое время их разглядывала. Мы забирали рыбку у нее из ладони и отправляли обратно в кастрюлю. Очень скоро она стала отпускать их сама.

Потом ей это надоело. Малышка оттолкнула от себя кастрюлю, и дюжина пескарей оказалась на песке. Детские игры, банкирские игры – она собирала серебро руками и опускала его обратно в кастрюлю. Там еще оставалось немного воды. Рыбам это нравилось. Наверное.

Когда малышке окончательно надоела игра, мы выпустили пескарей в озеро. Они были вполне живы, только очень нервничали. Сомневаюсь, что им еще когда-нибудь захочется ванильного пудинга.

Комната номер 208, отель «Рыбалка в Америке»

На расстоянии полуквартала от пересечения Коламбус и Бродвея стоит отель «Рыбалка в Америке» – очень дешевый отель. Заведение старое, и делами там заправляют китайцы. Молодые честолюбивые китайцы – может из-за этого в вестибюле постоянно пахнет лизолом.

Лизол усаживается, словно обычный постоялец, на жесткий диван и читает спортивный раздел «Кроникл». Диван похож на детское питание – я ни разу в жизни не видел таких диванов.

Потом лизол засыпает, не обращая внимания на сидящего рядом пенсионера-итальянца, который тоже дремлет под тяжелый стук стенных ходиков и видит во сне золотые спагетти, сладкий базилик и Иисуса Христа.

Китайцы постоянно что-то ремонтируют. Как-то они целую неделю красили лестничные перила, потом взялись за обои на третьем этаже.

Сколько бы вы ни ходили по третьему этажу, вы ни за что не вспомните, какого цвета и рисунка были там обои. Зато будете точно знать, что сейчас они другие. Что они отличаются от старых обоев. При этом, уйдя с этажа, вы забудете и то, как выглядят новые.

Однажды китайцы вытащили из комнаты кровать и прислонили ее к стене коридора. Она простояла так почти целый месяц. Все привыкли видеть кровать на этом месте, но в один прекрасный день она исчезла. И никто не знал куда.

Я хорошо помню, как впервые попал в отель «Рыбалка в Америке». Мы зашли туда с другом, который хотел познакомить меня с одной парой.

– Тут такая история, – говорил друг. – Она бывшая проститутка, сейчас работает в телефонной компании. Он во времена Великой депрессии учился на врача, потом ушел в шоу-бизнес. После стал посыльным в лос-анжелесском абортарии. Потом на чем-то прокололся и некоторое время просидел в Сан-Квентине[27].

Они тебе понравятся. Очень хорошие люди.

Он встретил ее несколько лет назад на Норт-Бич. Она тогда работала на одного цветного сутенера. Очень это было странно. Шлюхи должны обладать особым темпераментом, и у большинства женщин он есть, но у нее не было ни сколько шлюшьего темперамента, такой вот редкий случай. Она, кстати, тоже негритянка.

Обычная девчонка, жила на ферме в Оклахоме. Сутенер проезжал мимо и увидел, как она играет во дворе. Он остановился, вышел из машины и стал о чем-то говорить с ее отцом.

Кажется, он дал старику деньги. Наверное, немало, потому что отец тут же велел ей собирать вещи. Так она и уехала с сутенером. Все очень просто.

Он привез ее в Сан-Франциско и заставил работать, хотя она этого терпеть не могла. Привязал к себе всякими угрозами и страшно терроризировал. Такая вот любовь.

Она умная девочка, так что он устроил ее в телефонную компанию, а ночью она занималась проституцией.

Когда Арт забрал ее от сутенера, тот натурально взбесился. Жалко было терять такую славную штучку. Вламывался посреди ночи к Арту в комнату, приставлял к горлу нож, орал, матерился. Арт вешал на дверь здоровенные замки, но этот придурок все равно их срывал – здоровый как бык.

Тогда Арт купил пистолет 32-го калибра и в следующий раз, когда сутенер ворвался в комнату и начал орать, сунул дуло ему в рот и сказал: «Еще раз войдешь в эту дверь – считай, что тебе не повезло, Джек». Подействовало. Сутенер больше не появлялся. Пришлось ему обходиться без девочки.

Он навыписывал от ее имени чеков на несколько тысяч долларов, снял деньги со счета и всякое такое. Они до сих пор все это выплачивают.

Пистолет там всегда под рукой, рядом с кроватью на случай, если вдруг с сутенером случится амнезия и ему захочется прокатиться в катафалке в лакированных штиблетах.

Вот увидишь, когда мы войдем, Арт будет пить вино. А у нее в руках окажется бутылочка брэнди. Нам она не предложит. Она выпивает за день четыре таких бутылочки. Никогда не купит сразу целый литр. Каждый раз выходит и покупает очередные полпинты.

Так и живет. Мало говорит и не устраивает сцен. Очень красивая женщина.

Друг постучал, и мы услышали, как кто-то встает с кровати и идет к дверям.

– Кто там? – спросил мужской голос.

– Я, – сказал мой друг; его было легко узнать, не труднее, чем если бы он назвался по имени.

– Сейчас открою. – Простое утвердительное предложение. Человек отодвинул сотню замков, засовов, задвижек, крючков, цепочек, стальных шипов, банок с кислотой, после чего дверь распахнулась, словно аудитория знаменитого университета, и все оказалось на своих местах: пистолет рядом с кроватью и бутылочка брэнди рядом с красивой черной женщиной.

По комнате были расставлены горшки с цветами, несколько штук стояло на комоде в окружении старых фотографий. На карточках были изображены белые люди, и среди них Арт – молодой, красивый, такой, какими были 30-е годы.

К стенам приклеены вырезанные из журналов картинки с изображениями животных; вокруг картинок фломастером нарисованы рамочки, и фломастеровые же веревочки держали их на стенах. Смотрелось очень симпатично.

Рядом с кроватью и пистолетом стояла банка, в которой плавала золотая рыбка. В соседстве пистолета и золотой рыбки было что-то религиозное и очень трогательное.

Еще у них жил кот по имени 208. На полу ванной комнаты они постелили газеты, чтобы кот мог там гадить. Друг сказал, что 208 думает, будто он единственный кот в мире, потому что с самого младенчества не видел других котов. Они ни разу не выпускали его из комнаты. Кот был рыжим и весьма агрессивным. Он мог по-настоящему укусить, если начать с ним играть. Я попробовал погладить 208 по шерсти, и он принялся потрошить мою руку, словно это набитый мягкими кишками живот.

Мы сидели в комнате, пили и говорили о книгах. У Арта в Лос-Анджелесе была хорошая библиотека, но сейчас от нее ничего не осталось. Он рассказывал, что когда работал в шоу-бизнесе, ему часто приходилось ездить по всей Америке, и почти все свое свободное время он проводил в букинистических магазинах, выискивая старые интересные книги. Иногда попадались действительно редкие экземпляры и даже с автографами, говорил он нам; Арт покупал их задешево, но и продать потом пришлось тоже задешево.

– Сейчас они стоят кучу денег, – сказал он.

Негритянка сидела в стороне и тихо изучала плескавшееся в стакане брэнди. Пару раз она произнесла слово «да», но как-то очень необычно. Слово «да» в ее устах проявило самые лучшие свои качества: прозвучав одиноко, без привычного окружения, оно вернуло свой изначальный смысл.

Еду они готовили сами, прямо здесь на одноконфорочной плитке, стоявшей на полу в компании цветочных горшков, среди которых в банке из-под кофе росло даже персиковое дерево. Шкаф заполняли продукты. Вперемешку с рубашками, костюмами и платьями там лежали консервы, яйца и бутылки с растительным маслом.

Друг сказал, что она очень хорошо готовит. Что на этой одноконфорочной плитке под персиковым деревом она сооружает настоящие деликатесы.

Они выстроили для себя отдельный и очень славный мир. Арт обладал мягким голосом и приятными манерами, что позволяло ему иногда подрабатывать сиделкой у повредившихся в уме богатых пациентов. Он делал на этом неплохие деньги, но временами сам начинал чувствовать себя больным. Тогда он как бы выходил из игры. Она по-прежнему служила в телефонной компании, но ночными делами больше не занималась.

Они до сих пор выплачивали счета, которые повесил на них сутенер. Понимаете, прошло уже несколько лет, но они по-прежнему за это платили: за «кадиллак», модную аппаратуру, дорогую одежду – все то, что так любят цветные сутенеры.

После того первого визита я появлялся у них еще не раз. Происходили интересные вещи. Я почему-то был уверен, что кот 208 назван так в честь номера, в котором они жили, хотя знал, что он должен начинаться с тройки. Комната располагалась на третьем этаже. Все очень просто.

Обычно я находил их, ориентируясь скорее по топологии отеля «Рыбалка в Америке», чем по числам. Я так никогда и не выучил номер их комнаты. Подсознательно я помнил, что он начинается с тройки, но и только.

И несмотря ни на что, мне как-то легче было навести в голове порядок, считая, что кота назвали в честь номера комнаты. Такая версия происхождения имени 208 представлялась мне вполне логичной. Но, разумеется, она не имела с действительностью ничего общего. Я все придумал. Кота звали 208, а номер комнаты начинался с тройки.

Откуда взялось имя 208? Что оно значит? Время от времени я об этом задумывался, пряча вопрос среди прочих мыслей. Но не стоило портить себе жизнь, ломая голову над этой загадкой.

Только через несколько лет и совершенно случайно я выяснил истинный смысл имени 208. Однажды воскресным утром, когда солнце только показалось над вершинами холмов, зазвонил телефон. В трубке раздался голос одного из моих близких друзей:

– Я в вытрезвителе. Забери меня отсюда, а? Тут зеленые черти палят черные свечи!

Чтобы внести за друга деньги, я отправился в судебную палату, и там вдруг выяснилось, что контора, выпускающая под залог арестантов, находится в комнате номер 208. Все оказалось очень просто. Я заплатил десять долларов за жизнь друга и узнал истинный смысл 208 – талый снег спустился с гор к рыжему коту – тому, что живет и играет в отеле «Рыбалка в Америке», верит, что он единственный кот в мире, никогда не видел других котов и ничего не боится; по полу ванны там разбросаны газеты, а на плитке варится что-то вкусное.

Хирург

Новый день на Малом Краснорыбьем озере обещал быть ясным, как первый проблеск рассвета или как луч восходящего солнца – несмотря на то, что уже давно рассвело, солнце поднялось на небо и стояло позднее утро.

Хирург достал нож из болтавшегося у него на поясе футляра и поэтично продемонстрировал остроту лезвия, перерезал карпу горло одним точным движением. Затем он бросил рыбу обратно в озеро.

Карп неуклюже и мертво плюхнулся в воду и, честно выполняя все дорожные правила мира – ШКОЛЬНАЯ ЗОНА СКОРОСТЬ 25 МИЛЬ В ЧАС – пошел ко дну. Там он и улегся белым животом вверх, словно покрытый снегом школьный автобус. Проплывавшая мимо форель на миг задержалась, бросила на карпа взгляд и поплыла дальше.

Мы с хирургом говорили об АМА[28]. Понятия не имею, на кой черт нам понадобилась эта тема, но так уж вышло. Хирург вытер нож и сунул его обратно в футляр. Я действительно не помню, как мы добрались до АМА.

Хирург сказал, что потратил двадцать пять лет, чтобы выучиться на врача. Его университеты прерывались депрессией и двумя войнами. Еще он сказал, что оставит практику, если Америка и дальше будет социализироваться.

– Ни разу за всю мою жизнь я не отказал пациенту и не знаю ни единого врача, кто смог бы это сделать. В прошлом году я потерял шесть тысяч долларов как безнадежные долги, – сказал он.

Я хотел было заметить, что больных людей ни при каких условиях нельзя называть безнадежными долгами, но решил промолчать. На берегу Малого Краснорыбьего озера невозможно что-то доказывать или менять, и, как только что выяснил карп, это место плохо подходит для косметических операций.

– Я три года проработал в Юте на какой-то профсоюз, у них имелся специальный медицинский план, – сказал хирург. – Никогда больше я не стану практиковать в таких условиях. Пациенты считают, что владеют тобой и твоим временем. Они относятся к врачу, как к личному мусорному ящику.

Я прихожу домой, сажусь за стол, и в это время раздается телефонный звонок: «Помогите! Доктор! Я умираю! Живот! Это невозможно терпеть!» Я встаю, бросаю ужин и отправляюсь к больному.

Он открывает мне дверь, в руке бутылка пива. «А, доктор, заходите. Хотите пива? Я как раз смотрю телевизор. Все уже прошло. Правда, здорово? Как будто выиграл миллион в лотерею. Садитесь. Сейчас принесу пиво. Там показывают Эда Саливана».

– Нет уж, покорно благодарю, – сказал хирург. – Я отказываюсь практиковать в таких условиях. Спасибо, не надо. Благодарю покорно.

– Я люблю охотиться и ловить рыбу, – продолжал он. – Ради этого я переехал в Твин-Фолс. Мне говорили, что в Айдахо хорошая охота и рыбалка. Увы, меня постигло разочарование. Я оставил практику, продал дом в Твине и сейчас подыскиваю новое место.

Я разослал письма в Монтану, Вайоминг, Колорадо, Нью-Мексико, Аризону, Калифорнию, Неваду, Орегон и Вашингтон с просьбой проинформировать меня о правилах, которые регулируют в этих штатах охоту и рыбную ловлю, и сейчас занимаюсь их изучением, – сказал он.

У меня достаточно средств, чтобы путешествовать как минимум шесть месяцев, и я хочу подыскать место, где можно будет заняться охотой и рыбалкой. Я не работал целый год, и при этом мне вернули налоги – тысячу двести долларов. Двести долларов в месяц ни за что. Я отказываюсь понимать эту страну, – сказал он.

Жена и дети хирурга ждали в трейлере. Они приехали прошлым вечером на новеньком «рамблере», к которому и был прицеплен этот трейлер. У хирурга было двое детей: мальчик двух с половиной лет и младенец, который родился недоношенным, но сейчас уже почти набрал нормальный вес.

Хирург рассказывал, что в прошлый раз они останавливались на Большой Затерянной реке и что он поймал там четырнадцатидюймового гольца. Хирург выглядел молодо, несмотря на то, что на голове у него почти не осталось волос.

Я еще поговорил с ним некоторое время и стал прощаться. После полудня мы уезжали на озеро Джозефуса, расположенное на самом краю Айдахской пустоши, а он отправлялся искать Америку – ту, которой нет нигде, кроме наших голов.

Заметка о палаточном безумии, захлестнувшем сейчас Всю америку

Подобно другим предметам, символом палаточного безумия, захлестнувшего сейчас всю Америку, стал колманский фонарь[29] – тот, что полыхает в американских лесах нечестивым светом.

Как-то прошлым летом мистер Норрис сидел в одном из сан-францисских баров. Дело было субботним вечером, и мистер Норрис допивал уже шестой или седьмой стакан. Повернувшись к мужику на соседнем табурете, он спросил:

– Ты что тут делаешь?

– Да вот, пью, – ответил мужик.

– Я тоже, – сказал мистер Норрис. – Хорошо.

– Еще бы, – согласился мужик. – Я тут завязывал на пару лет. Потом опять начал.

– Зачем завязывал? – спросил мистер Норрис.

– У меня дырка в печени, – сказал мужик.

– Дырка в печени?

– Ага. Доктор говорит, что в ней можно махать флагом. Сейчас лучше. Могу пропустить пару стаканчиков. Тоже не положено, но не смертельно.

– М-да, а мне вот тридцать два года, – сказал мистер Норрис. – Три раза женился, а как детей зовут, не помню.

Мужик, сидевший на соседнем табурете, словно птица на соседнем острове, опустил нос в виски с содовой. Ему нравился алкогольный звук. Потом он поставил стакан обратно на стойку.

– Это ерунда, – сказал он мистеру Норрису. – Знаешь, как проще всего выучить имена детей от бывших жен? Надо поехать куда-нибудь с палаткой и половить форель. Рыбалка – лучший в мире способ узнать, как зовут детей.

– Ну да? – спросил мистер Норрис.

– Ага, – ответил мужик.

– Неплохая идея, – сказал мистер Норрис. – Я, пожалуй, так и сделаю. Иногда мне кажется, что кого-то из них зовут Карл, но этого не может быть. Моя третья жена терпеть не могла имя Карл.

– Попробуй палатку и рыбалку, – сказал мужик на соседнем табурете. – Вспомнишь даже, как зовут детей, которые еще не родились.

– Карл! Карл! Мама зовет! – закричал мистер Норрис, видимо, решив пошутить, но потом сообразил, что ничего смешного в этом нет. Он уже плохо понимал, что к чему.

Ему оставалось прикончить пару порций, после чего голова его упадет на стойку, грохнув, как пушечный выстрел. Он как всегда промахнется мимо стакана, и лицо останется невредимым. Потом голова подпрыгнет и начнет изумленно пялиться вокруг, а люди в баре будут с интересом на это смотреть. Пройдет некоторое время, мистер Норрис встанет и понесет ее домой.

На следующее утро мистер Норрис отправился в магазин и нагрузился оборудованием. Он нагрузился водонепроницаемой палаткой 99 футов с алюминиевой распоркой. Он нагрузился полярным спальным мешком на гагачьем пуху, надувным матрасом и надувной подушкой, которые прилагались к спальному мешку. Он также нагрузился будильником, который прилагался к мыслям о ночном сне и утреннем пробуждении.

Он нагрузился двухконфорочной колманской плиткой, колманским фонарем, складным алюминиевым столиком, набором алюминиевых кастрюль и портативным холодильником.

Последними вещами, которыми он нагрузился, стали удочка и средство от комаров.

На следующий день он двинулся в горы.

Первые шестнадцать лагерей, где мистер Норрис пытался остановиться оказались полны людей. Он и представить себе не мог, что найдет в горах такое столпотворение.

В семнадцатом лагере только что умер от сердечного приступа какой-то человек, и санитары «скорой помощи» сворачивали его палатку. Они вытащили центральную распорку и выдернули из земли угловые штыри. Затем аккуратно скрутили палатку и положили ее в машину рядом с телом.

Они выехали на дорогу и скрылись, оставив после себя облако сверкающей белой пыли. Пыль была похожа на колманский фонарь.

Мистер Норрис поставил палатку на освободившееся место, распаковал оборудование и быстро его собрал. Потом он съел на ужин бефстроганов из пакета, повернув главный рубильник, выключил все свои приборы и лег спать, поскольку к этому времени уже стемнело.

Около двенадцати ночи они принесли труп и положили его рядом с палаткой – всего в футе от того места, где спал в полярном спальном мешке мистер Норрис.

Он проснулся, когда они клали труп на землю. Они оказались не самыми тихими трупоносами в мире. Сквозь натянутую материю палатки мистер Норрис хорошо видел силуэт трупа. От мертвого тела его отделял лишь тончайший, весом в 6 унций, слой водонепроницаемого, плесенеотталкивающего, ВЕЧНОСУХОГО, зеленого АМЕРИФЛЕКС-поплина.

Мистер Норрис расстегнул молнию на спальном мешке и выбрался наружу, освещая себе путь гигантским, словно голова охотничьей собаки, фонарем. Он заметил, как трупоносы удаляются по тропинке в сторону ручья.

– Эй, ребята! – закричал мистер Норрис. – А ну-ка идите сюда. Вы кое-что забыли.

– Тебе чего? – отозвался один из них. В зубах фонаря они явно стушевались.

– Сами знаете, – сказал мистер Норрис. – А ну, быстро!

Трупоносы переглянулись, пожали плечами и, подетски шаркая ногами, неохотно вернулись к палатке. Подняли тело. Оно было тяжелым, и один из трупоносов никак не мог удержать ноги.

Другой с надеждой спросил мистера Норриса:

– Может, передумаешь?

– Спокойной ночи, – ответил мистер Норрис.

Они понесли труп к ручью. Мистер Норрис выключил фонарь, но хорошо слышал, как они спотыкаются о камни у самого берега. Он слышал и то, как они переругивались друг с другом. Тот, который шел впереди, говорил:

– Да держи ты как положено. – Потом они замолчали.

Минут через десять на другом конце лагеря у самого ручья зажегся свет. Далекий голос стал кричать:

– Ни в коем случае! Вы уже разбудили детей. Им нужно выспаться. Мы завтра уходим в поход за четыре мили к озеру Конк. Ищите другое место.

Возвращаясь к обложке этой книги

Дорогой Рыбалка в Америке.

На площади Вашингтона я встретил Вашего друга Фрица. Он просил сообщить Вам, что его дело было передано в суд и что суд вынес оправдательный приговор.

Он сказал, что это очень важно и чтобы я обязательно сообщил Вам, что дело было передано в суд и что суд вынес оправдательный приговор, поэтому я и повторяю дважды одно и то же.

Он хорошо выглядит. Когда я его встретил, он грелся на солнце. Знаете, как говорят в Сан-Франциско: «Лучше расслабляться на площади Вашингтона, чем в калифорнийской кутузке».

Как дела в Нью-Йорке?

Ваш

Горячий Поклонник.

Дорогой Горячий Поклонник.

Рад слышать, что Фриц не в тюрьме. Он очень из-за этого переживал. Последний раз в Сан-Франциско он говорил, что шансы 10:1 за то, что его посадят. Я сказал, что нужно найти хорошего адвоката. Судя по всему, он прислушался к моему совету, и вдобавок ему очень повезло. Это всегда хорошее сочетание.

Вы спрашиваете о Нью-Йорке – в Нью-Йорке жарко.

Я гощу у друзей – у молодого взломщика и его жены. Он сейчас без работы, а жена трудится официанткой в баре. Он ищет работу, но я опасаюсь худшего.

Ночью было невыносимо жарко; я спал, завернувшись в мокрую простыню и надеясь, что так будет хоть немного легче. Я чувствовал себя пациентом психиатрической больницы.

Посреди ночи я проснулся и увидел, что комната наполнена поднимавшимся от простыни паром – прямо как в джунглях: брошенное снаряжение и тропические цветы на полу и на мебели.

Я отнес простыню в ванную комнату, погрузил ее в ванну и открыл холодную воду. Потом пришла собака и стала на меня лаять.

Она лаяла так громко, что комната наполнилась мертвецами. Один из них хотел забрать мою простыню, чтобы сшить из нее саван. Я сказал «нет», он настаивал, из-за нашего спора проснулись соседи-пуэрториканцы и принялись стучать в стену.

Оскорбленные мертвецы исчезли.

– Нас здесь, оказывается, не ждут, – сказал напоследок один из них.

– Проклятый торчок, – сказал я.

С меня довольно.

Я уезжаю из Нью-Йорка. Завтра я лечу на Аляску. Найду за полярным кругом ледяной ручей, у которого растет этот странный лишайник, и проведу неделю в обществе хариусов. Мой адрес будет: До востребования Рыбалке в Америке, Фэрбенкс, Аляска.

Ваш друг,

Дни озера Джозефуса

Путь от Малого Краснорыбьего озера к озеру Джозефуса лежал вдоль красивых имен – от Стэнли к Рогатому Мысу, от него к Морской Пене, к Порожистой реке, к Плавному ручью, затем мимо шахты Грэйхаунд к озеру Джозефуса, и вот два дня спустя малышка сидит у меня на плечах, и мы поднимаемся по тропе к озеру Каролинских Поганок, где нас поджидает многодневный запас форели.

Мы были уверены, что форель будет ждать нашего прихода, подобно билетам на самолет, поэтому, дойдя до Грибного ключа, остановились выпить холодной темной воды и сделать пару снимков – нас с малышкой верхом на бревне.

Придет день, появятся деньги, и мы напечатаем эти фотографии. Придет день, и любопытство заставит меня проверить, что же там такое получилось. А пока время для них остановилось так же, как оно останавливается для запертых в бумажном пакете семян. Когда фотографии напечатают, я стану старше и меня легче будет растрогать. Смотри, какая она тут маленькая! Смотри, Грибной ключ! Смотри, а это я!

Мы добрались до озера Каролинских Поганок, и через час я поймал всех рыб, которых можно было ловить по местным правилам, а моя женщина, увлекшись рыбной ловлей, уложила малышку спать прямо на солнце; когда девочка проснулась, ее стало тошнить, я взял ее на руки, и мы пошли по тропе обратно.

Женщина молча брела сзади с удочками и рыбой. Малышку два раза вырвало нежно-сиреневой слизью – порциями размером с наперсток; все это попало мне на одежду, а лицо девочки стало красным и горячим.

Мы остановились у Грибного ключа. Я дал ей попить воды – немного, чтобы вымыть изо рта вкус рвоты. Смывая следы со своей одежды, я по какой-то непонятной причине вдруг здесь, у Грибного ручья, задумался над тем, куда подевались костюмы фасона «зут»[30].

Вместе со Второй мировой войной и сестрами Эндрюс[31] костюмы «зут» были очень популярны в начале сороковых годов. Наверное, просто ушли, как уходит любая мода.

Больной ребенок на тропе с озера Каролинских Поганок в июле 1961 года – гораздо важнее. С этим нужно что-то делать, больного ребенка нельзя оставлять одного в этой галактике среди комет, обязанных каждые 173 года пролетать близко от Земли.

После Грибного ключа малышку перестало тошнить; я нес ее на плечах по тропинке, заходя в тень, выходя из тени, переступая через множество других безымянных ключей, и когда мы добрались до озера Джозефуса, она уже совсем поправилась.

Она бегала по лагерю, таская перед собой здоровенную форель-головорезку; с рыбой в руках она напоминала арфистку, что на целых десять минут опаздывает на концерт, а ни автобуса, ни такси нигде не видно.

Рыбалка на улице Вечности

Calle de Eternidad[32]. Мы шли из Хелатао, родины Бенито Хуареса[33]. Вместо того чтобы двинуться по дороге, мы выбрали петлявшую вдоль ручья тропку. Школьники из Хелатао сказали, что так будет короче.

Вода в ручье была чистой, но не совсем прозрачной, и временами тропа поднималась вверх довольно круто. По пути нам встречались люди, спускающиеся по той же тропе вниз, значит, так действительно было ближе. Все они были индейцами и несли в руках какую-то поклажу.

Наконец тропа разошлась с ручьем, мы поднялись на холм и оказались у кладбища. Это был старый заброшенный погост, смерть и трава росли на нем вместе, как партнеры в танце.

На кладбище начиналась мощенная булыжником улица, которая вела в город Икстлан (произносится ИстлОн), расположенный на вершине соседнего холма. До самого города на улице не было ни одного дома.

Здесь была макушка мира – дорога взбиралась на холм слишком круто. У входа в Икстлан стоял дорожный знак, указывающий обратно в сторону кладбища, куда и направлялась из города эта улица, заботливо уложив на своем пути булыжники.

После подъема мы никак не могли отдышаться. Знак объявлял: Calle de Eternidad. Такая вот подсказка.

Далеко не всегда я путешествовал по экзотическим местам южной Мексики. Когда-то давно я был мальчишкой и работал на северо-западе страны у одной старой женщины. Ей было девяносто лет: по субботам, иногда после школы и летом во время каникул я помогал ей справляться с домашними делами.

Иногда она кормила меня завтраком: яйца с хлебом, у которого корочка была отрезана так тонко, словно это делал хирург, бананы с майонезом.

Старуха жила в доме, похожем на нее, точно брат-близнец. В доме было четыре этажа и не меньше тридцати комнат, в старухе же – пять футов роста и около восьмидесяти двух фунтов веса.

В гостиной стоял радиоприемник образца 20-х годов – единственная вещь в доме, внешний вид которой хотя бы отдаленно напоминал о нашем столетии, правда, на этот счет у меня в голове имелись некоторые сомнения.

Очень часто машины, аэропланы, пылесосы и холодильники, сделанные в 20-х годах, выглядят так, словно они пришли из 1890-х. Красота современных скоростей отодвигает эти вещи в прошлое, заставляя их рядиться в одежду и мысли предыдущего века.

У старухи жил пес, но на него можно было не обращать внимания. Собака была такой старой, что казалась чучелом собаки. Однажды я пошел с ним в магазин. Всю дорогу у меня было такое чувство, будто я тащу за собой набитое соломой чучело. Я привязал его к чучелу пожарного крана, на которое оно пописало – чучелом струи.

Я пошел в магазин и купил для старухи какую-то ерунду. Кажется, фунт кофе и банку майонеза.

Главной моей обязанностью было вырубать канадский чертополох. Когда-то в 20-е годы (или это были 1890-е) моя хозяйка и ее муж ехали на автомобиле по Калифорнии; у бензоколонки они остановились и попросили залить в бак бензин.

– Не заинтересуют ли вас семена калифорнийских полевых цветов? – спросил заправщик.

– Нет, – ответил муж. – Только бензин.

– Понимаю, сэр, – сказал заправщик. – Но сегодня вместе с бензином мы продаем семена цветов.

– Ладно, – сказал муж. – Давайте сюда. Только не забудьте заправить машину. Бензин меня интересует больше.

– Вы не узнаете свой сад, сэр.

– Из-за чего, из-за бензина?

– Нет, сэр, из-за цветов.

Потом они вернулись на северо-запад и посадили в саду семена, из которых вырос канадский чертополох. Каждый год я вырубал его под корень, но он вырастал опять. Я лил на него яды, но он вырастал опять.

Проклятия становились музыкой для его корней. Подзатыльники были для него звуками клавесина. Канадский чертополох поселился в саду навеки. Спасибо тебе, Калифорния, за твои прекрасные полевые цветы. Я рубил их каждый год.

Я делал и другую работу – например, подстригал газон старой жуткой сенокосилкой. Когда я пришел к старухе в первый раз, она сказала, чтобы я обращался с этой машиной как можно осторожнее. Она сказала, что месяц назад к ней в дверь постучался странник и спросил, не найдется ли для него работы – ему нечем платить за еду и за комнату в отеле; старуха тогда ответила:

– Можете постричь траву.

– Спасибо, мэ-эм, – сказал странник, и это средневековое устройство незамедлительно отрезало несчастному три пальца на правой руке.

Я старался как можно осторожнее обращаться с сенокосилкой, потому что знал: где-то неподалеку бродят беспокойные души трех этих пальцев. Мои собственные пальцы были явно неподходящей для них компанией. Они прекрасно себя чувствовали у меня на руках.

Я чистил старухин сад камней и уносил змей, если они попадались у меня на пути. Старуха велела их убивать, но я не видел смысла изводить этих симпатичных подвязковых змей. При этом как-то избавляться от них было нужно, потому что моя хозяйка твердо обещала получить инфаркт, если ей вдруг случится хоть раз наступить на змею.

Так что я ловил этих тварей и депортировал их через дорогу, где, вполне возможно, девять пожилых дам получили потом свои инфаркты, найдя змей среди зубных щеток. К счастью, я ни разу не проходил мимо их дома, когда выносили тела.

Я выпалывал из сиреневых кустов побеги ежевики. Время от времени старуха говорила, чтобы я забирал цветы домой; сирень была очень красивой, я нес ее по улице, держа высоко перед собой и гордясь так, словно это были стаканы со знаменитым детским напитком: отличное цветочное вино.

Я колол для старухи дрова. Она готовила еду на дровяной плите, а зимой топила огромную печь, с которой управлялась в темном океане подвала, точно капитан подводной лодки.

За лето я перетаскивал в подвал столько бесконечных связок дров, что постепенно у меня начинало мутиться в голове, и в дрова превращалось все: облака в небе, машины на улице и даже коты.

Я переделывал кучу разных мелочей. Находил отвертку, потерянную в 1911 году. Весной собирал полные кастрюли черешни, а то, что оставалось на ветках, забирал себе. У по-идиотски разросшихся во дворе деревьев отрезал лишнюю глупость. Чаще всего у того, которое торчало рядом с кучей досок. Полол сорняки.

Как-то осенью старуха одолжила меня соседке, чтобы я залатал той небольшую дырку в крыше сарая. Женщина дала мне доллар на чай, я сказал спасибо, а когда через несколько дней пошел дождь, то все газеты, которые она семнадцать лет копила для растопки, промокли насквозь. С тех пор, проходя мимо дома, я всегда встречал ее укоризненный взгляд. Мне еще повезло – могла линчевать.

Зимой я не работал. Сезон завершался в октябре сгребанием листьев, какой-нибудь другой ерундой или переносом последних невнятно шепчущихся подвязковых змей через дорогу – на зимнее поселение в Валгаллу[34], сооруженную из зубных щеток пожилых дам.

Весной звонил телефон. Каждый раз я удивлялся, услышав слабый старушечий голос – тому, что она до сих пор жива. Я скакал к ее дому, и все начиналось снова: я зарабатывал несколько баксов и гладил по шерсти разомлевшее на солнце чучело.

Однажды весной старуха велела мне залезть на чердак: разобрать там коробки с барахлом, другое барахло выкинуть, а третье разложить по якобы местам.

Я провел на чердаке три часа в полном одиночестве. Я попал туда в первый и, слава богу, в последний раз. Чердак был набит барахлом по самые жабры и тоже напоминал чучело чердака.

Здесь было все, что стало слишком старым для этого мира. Большую часть проведенного там времени я просто вертел головой по сторонам.

На глаза мне попался старый дорожный сундук. Развязав кучу каких-то ремней и отщелкнув множество невероятных защелок, я с трудом открыл эту чертову штуку. Сундук был набит рыболовной снастью. Там лежали удочки, катушки, леска, башмаки, корзинки и железный ящик, полный поплавков, крючков и искусственных приманок.

На некоторых крючках болтались насаженные червяки. За прошедшие годы и десятилетия они превратились в камни. Червяки стали такой же принадлежностью крючков, как металл.

Сундук был обит старым железом Рыбалки в Америке, и рядом с солнцезащитным рыболовным шлемом я нашел клеенчатую тетрадь. Я открыл ее и на первой странице прочел:

Рыболовный дневник Алонсо Хагена

Кажется, так звали брата старой леди, умершего в юности от какой-то загадочной болезни, – я знал о нем по нескольким ее обмолвкам и по фотографии, висевшей на видном месте в гостиной.

Я перевернул страницу дневника и прочел заголовок:

Таблица рыбалок и количества упущенных форелей.

Я перевернул третью страницу, и там оказалось то же самое, только год значился 1892; Алонсо Хаген ходил на рыбалку 24 раза и упустил 317 форелей, 13,2 форели за одну рыбалку.

На следующей странице стоял 1893 год, всего 33 рыбалки, упущено 480 форелей, в среднем 14,5 форели за одну рыбалку.

На следующей странице стоял 1894 год, 27 рыбалок, упущено 349 форелей, в среднем 12,9 форели за одну рыбалку.

На следующей странице стоял 1895 год, 41 рыбалка, упущено 730 форелей, в среднем 17,8 форели за рыбалку.

На следующей странице стоял 1896 год. Алонсо Хаген ходил ловить рыбу всего 12 раз и упустил 115 форелей, в среднем 9,5 форели за одну рыбалку.

На следующей странице стоял 1897 год. Он ходил на одну рыбалку, упустил одну форель, в среднем одна форель за рыбалку.

Последняя страница дневника была посвящена суммарному итогу за 1891–1897 годы. Алонсо Хаген ходил ловить рыбу 160 раз, упустил 2,231 форель, и по итогам семи лет среднее число упущенных форелей составило 13,9 за одну рыбалку.

Под итогами стояла небольшая эпитафия Рыбалке в Америке, составленная Алонсо Хагеном. В ней говорилось примерно следующее:

Быть посему.

Я ловлю рыбу семь лет

и не поймал ни единой форели.

Я упустил всех форелей, которые прикасались к моему крючку.

Они срывались,

спрыгивали,

сворачивались,

ломали удочку,

уматывали,

уебывали.

Ни разу не давались мне в руки.

Я разочарован до глубины души,

Но, можно сказать, преуспел:

В изучении полного краха.

Так пусть на следующий год кто-нибудь другой

идет ловить форель.

Кто-то должен занять

мое место.

Полотенце

Мы ехали по дороге, которая вела от озера Джозефуса мимо Морской Пены дальше вниз. По пути мы остановились выпить воды. В лесу стоял памятник. Я подошел поближе посмотреть, что это такое. Стеклянная дверь сторожки была приоткрыта, изнутри на ней висело полотенце.

Я стал разглядывать фотографию на памятнике. Классическая фотография, я видел их очень много, изображала Америку такой, какой та была в 1920–30-е годы.

Мужчина на снимке немного напоминал Чарльза А. Линдберга[35]. В нем чувствовалось то же благородство, тот же «Дух Сент-Луиса» и воля – только Северной Атлантикой для него стал лес Айдахо.

Он крепко прижимал к себе женщину – одну из тех очаровательных женщин прошлого, которые таяли в объятиях, носили мужские брюки и высокие шнурованные ботинки.

Мужчина и женщина стояли на ступеньках трапа. Всего в нескольких футах от их голов начиналось небо. Люди в те времена любили и умели фотографироваться. На памятнике была табличка:

«В память о Чарли Дж. Лэнджере, главном лесничем национального парка Чаллис, капитане Билле Кэлли и помощнике пилота Артуре А. Крофтсе, погибших недалеко от этого места 5 апреля 1943 года в авиакатастрофе во время поисков потерпевшего крушение бомбардировщика ВВС США».

О, в горной глуши старая фотография хранит память об этом человеке! Фотография совсем одна. Падает снег – восемнадцать лет, прошедших со дня его смерти. Снег заметает дверь. Заметает полотенце.

Песочница минус Джон Диллинджер будет что?

Я часто возвращаюсь к обложке «Рыбалки в Америке». Сегодня утром мы с малышкой ходили туда гулять. Обложку поливали из больших крутящихся разбрызгивателей. В траве валялись кусочки хлеба. Их разбросали специально, чтобы кормить голубей.

Обычно этим занимаются старики-итальянцы. Под струями воды хлеб превращался в кашу и размазывался по траве. Полусонные голуби лениво ждали, пока вода и трава разжуют для них хлеб и им не придется заниматься этим самим.

Я оставил малышку в песочнице, сел на лавку и огляделся по сторонам. На другом конце скамейки устроился битник. Рядом лежал спальный мешок, а сам он ел пирожки с яблоками. Этих пирожков у него был целый куль, и битник заглатывал их, как индюк. Тоже протест – не хуже пикетирования военных баз.

Малышка играла в песочнице. На ней было сегодня красное платье, и прямо за красным платьем высилась католическая церковь. Между церковью и платьем стоял кирпичный сортир. Он оказался там не случайно. Женщины налево, мужчины направо.

Красное платье, думал я. Интересно, та женщина, что сдала Джона Диллинджера ФБР, тоже была в красном платье? Ее называли «женщина в красном».

Похоже, что так. Платье красное – но Джона Диллинджера пока не видно. Моя дочь играла в песочнице одна.

Песочница минус Джон Диллинджер будет что?

Битник встал со скамейки и пошел пить воду из фонтанчика, распятого на стене кирпичного сортира – ближе к мужчинам, чем к женщинам. Битнику нужно было смыть в желудок яблочные пирожки.

В парке работало три разбрызгивателя. Один перед памятником Бенджамину Франклину, другой сбоку, третий сзади. Разбрызгиватели описывали круги. Бенджамин Франклин терпеливо стоял в самом центре водных струй.

Поливалка, располагавшаяся сбоку от Бенджамина Франклина, лупила по дереву у его левой руки. Струя отскакивала от ствола, сбивала на землю листья, затем поворачивалась к центральному дереву, опять отскакивала от ствола, и с веток этого дерева тоже падали на землю листья. Потом разбрызгиватель поворачивался к Бенджамину Франклину, и вода лилась на пьедестал, над которым уже и без того висел туман из мелких капель. У Бенджамина Франклина промокли ноги.

Солнце светило прямо на меня. Горячее и яркое. Очень скоро мне захотелось от него спрятаться. Тени хватало только на битника.

Тень падала от мемориала Лилли Хичкок Койт[36] – железная пожарница спасала железную девицу от пожара, бушующего, должно быть, в ее железной душе. Битник теперь лежал на скамейке, и тень была длиннее его на два фута.

Один мой друг написал об этой статуе стихотворение. Черт бы драл, хорошо бы оно тоже отбрасывало тень на два фута длиннее моего тела.

Я не ошибся насчет «женщины в красном» – прошло десять минут, и прямо в песочнице расстреляли Джона Диллинджера. Услышав автоматную очередь, перепуганные голуби рванули к церкви.

Через несколько секунд огромная черная машина у всех на глазах увезла мою дочь. Девочка еще не умела разговаривать, но это было неважно. За нее говорило красное платье.

Одна половина Джона Диллинджера лежала внутри песочницы, другая снаружи – ближе к женщинам, чем к мужчинам. Кровь вытекала из него, словно жидкость из капсул, в которых когда-то мы хранили маргарин – в те далекие времена, когда маргарин был таким же белым, как свиной жир.

Огромная черная машина, мигая лампочкой на крыше, тронулась с места и поехала по улице. У будки мороженщика на углу Филберт и Стоктон она остановилась.

Сыщик вылез из автомобиля и купил сто брикетов мороженого. Ему пришлось одалживать у продавца тележку, чтобы довезти их до машины.

Моя последняя встреча с Рыбалкой в Америке

В последний раз мы встретились на Большой Лесной реке – в десяти милях от Кетчума. Это произошло через несколько дней после того, как застрелился Хэмингуэй, но я тогда еще не знал о его смерти. Я прочел о ней в журнале «Лайф», когда несколько недель спустя вернулся в Сан-Франциско. На обложке была напечатана фотография Хэмингуэя.

Что случилось с Хэмингуэем? – удивился я про себя. Раскрыл журнал и увидел статью о его смерти. Рыбалка в Америке забыл мне об этом сказать. Я уверен, что он знал. Наверное, просто вылетело из головы.

У женщины, путешествовавшей вместе со мной, в тот день из-за менструации разболелся живот. Она хотела отдохнуть, а я взял малышку, удочки и отправился к Большой Лесной реке. Там я и встретил Рыбалку в Америке.

Я забрасывал блесну «Супер-дупер», давал ей немного проплыть по течению и медленно подтягивал к берегу. Поплавок еще подрагивал на воде. Рыбалка в Америке смотрел за малышкой, и мы разговаривали.

Помню, он дал ей поиграть цветными камешками. Девочке понравилась игрушка, она забралась к нему на колени и стала складывать камешки в карман рубашки.

Мы говорили о городе Большой Водопад, Монтана. Я рассказывал Рыбалке в Америке, как ребенком прожил в Большом Водопаде целый год.

– Это было во время войны, я тогда семь раз смотрел один и тот же фильм с Диной Дурбин.

Малышка сунула голубой камешек в карман Рыбалке в Америке, и тот сказал:

– Я был в Большом Водопаде несколько раз. Помню индейцев и торговцев мехами. Хорошо помню Льюиса и Кларка[37], но ни разу не видел фильмов с Диной Дурбин.

– Понимаю, – сказал я. – Никто в Большом Водопаде не разделял моей любви к Дине Дурбин. Кинотеатр почти все время стоял пустой. Даже темнота в зале была не такой, как в тех кино, куда я ходил потом. Может потому, что снаружи шел снег, а внутри пела Дина Дурбин. Я не знаю.

– Как назывался фильм? – спросил Рыбалка в Америке.

– Не помню, – ответил я. – Там было много песен. Кажется, она играла хористку, которая хотела поступить в консерваторию, или богатую девушку, или им нужны были зачем-то деньги, или еще что-то. Но это неважно, она пела! и пела! но, черт побери, я не помню ни единого слова.

Однажды, после того, как я в очередной раз посмотрел фильм с Диной Дурбин, я вышел на берег Миссури. Река наполовину замерзла. Над ней висел железнодорожный мост. Я пришел в себя только тогда, когда увидел, что Миссури нисколько не изменилась и не стала похожа на Дину Дурбин.

В детстве я мечтал, что вот иду по берегу Миссури и река становится похожей на фильм с Диной Дурбин – хористка хочет поступить в консерваторию, или богатая девушка, или им нужны зачем-то деньги, или еще что-то.

До сих пор не знаю, зачем мне понадобилось семь раз смотреть один и тот же фильм. Это почти так же опасно, как семь раз смотреть «Кабинет доктора Калигари».

– Интересно, Миссури все еще там? – сказал я.

– Там, – улыбаясь, ответил Рыбалка в Америке. – Но река не похожа на Дину Дурбин.

Малышка к этому времени сложила в карман Рыбалке в Америке примерно дюжину цветных камешков. Он смотрел на меня, улыбался и ждал продолжения истории о Большом Водопаде – но в этот момент кто-то крупный клюнул на «Супер-дупера». Я дернул леску, и рыба сорвалась.

Рыбалка в Америке сказал:

– Я знаю эту рыбу. Ее невозможно поймать.

– Правда? – удивился я.

– К сожалению, – сказал Рыбалка в Америке. – Можешь проверить. Она еще не раз заглотит крючок, но ты никогда ее не поймаешь. И не потому, что это какая-то особенно умная рыба. Просто везучая. Иногда кроме везения ничего больше не нужно.

– Да, – сказал я. – Ты прав.

Я снова забросил удочку и снова заговорил о Большом Водопаде.

В нужном порядке я перебрал двенадцать наименее важных историй, которые когда-либо рассказывали о Большом Водопаде. На двенадцатом, самом неважном месте у меня стояло вот что:

– Да, каждое утро звенел телефон. Я вылезал из кровати. Снимать трубку не требовалось. О телефоне позаботились на годы вперед.

На улице было еще темно, и электрическая лампочка освещала желтые обои отеля. Я одевался и спускался в ресторан, где по ночам работал отчим.

Я съедал на завтрак оладьи, яйцо или еще какую-нибудь ерунду. Заворачивал себе обед, всегда одно и то же: кусок пирога и сэндвич с холодной, как камень, свининой. Потом уходил в школу. Вернее, мы уходили, святая троица: я, кусок пирога и сэндвич с холодной, как камень, свининой. Так продолжалось несколько месяцев.

К счастью, однажды все прекратилось, и мне не пришлось совершать для этого никаких серьезных поступков, например, вырастать. Мы запаковали вещи, сели на автобус и уехали из города. Он назывался Большой Водопад, Монтана. Значит, ты говоришь, Миссури все еще там?

– Да, но она не похожа на Дину Дурбин, – сказал Рыбалка в Америке. – Я хорошо помню день, когда Льюис открыл этот водопад. Они покинули лагерь на рассвете и через несколько часов вышли к прекрасной равнине, где паслось больше бизонов, чем они видели за всю свою жизнь.

Они продолжали путь и вдруг услышали отдаленный звук падающей воды и увидели столб брызг, то появлявшийся, то исчезавший вдалеке. Они двинулись в том направлении, шум становился все громче и громче. Через некоторое время звук превратился в грохот, и путешественники вышли к большому водопаду на реке Миссури. Это случилось около полудня.

Остаток дня был полон хороших событий: они ловили рыбу ниже водопада и вытащили полдюжины форелей, тоже хороших, от шестнадцати до двадцати трех дюймов длиной.

Это было 13 июня 1805 года.

– Нет, Льюис вряд ли оценил бы, если бы Миссури вдруг стала похожа на фильм с Диной Дурбин – на хористку, которая хотела поступить в консерваторию, – сказал Рыбалка в Америке.

В кустах Калифорнии

Я вернулся домой из Рыбалки в Америке; шоссе плавным якорем изогнулось вокруг моей шеи и застыло. Теперь я живу здесь. Понадобилась вся моя жизнь, чтобы оказаться в этом месте – у странного домика над Мельничной Долиной.

Мы делим его с Пардом и его подружкой. Они сняли домик на три месяца с 15 июня по 15 сентября всего за сто долларов. Странная у нас получилась компания.

Родители Парда были оки, сам он появился на свет в Британской Нигерии, в два года приехал в Америку и рос деревенским мальчишкой на фермах Орегона, Вашингтона и Айдахо.

Во время Второй мировой войны он служил пулеметчиком и воевал против немцев. Сражался во Франции и в Германии. Сержант Пард. Вернувшись с фронта, поступил в захолустный колледж в Айдахо.

Получив диплом, Пард уехал в Париж и стал экзистенциалистом. Он показывал нам фотографию, на которой они с экзистенциализмом сидят за столиком уличного кафе. Пард тогда носил бороду и такую огромную душу, что она с трудом умещалась в теле.

Вернувшись из Парижа в Америку, он работал сначала на буксире в сан-францисской бухте, потом машинистом в паровозном депо Файлера, Айдахо.

Конечно, за это время он успел жениться и родить ребенка. Жену и ребенка унесло неведомо куда – сдуло, словно яблоки с веток, переменчивым ветром двадцатого столетия. Впрочем, переменчивые ветры бывают во все времена. Просто осень – такое время, когда падают семьи.

После развода Пард приехал в Аризону и устроился в газету сначала репортером, потом редактором. Он торчал в кабаках Начо, городишки на мексиканской границе, пил мескаль-триунфо[38], играл в карты и дырявил из пистолета крышу своего дома.

Пард рассказывал, как однажды в Начо он проснулся утром – с бодуна, с разбитой рожей и гудящей головой. Один из его друзей сидел за столом над бутылкой виски.

Пард дотянулся до лежавшего на стуле пистолета, прицелился в бутылку и выстрелил. Друг покрылся битым стеклом, кровью и виски.

– Ты что, охуел? – спросил его друг.

Сейчас Парду уже под сорок, и он работает в типографии за $ 1,35 в час. Типография авангардистская. В ней печатают поэзию и экспериментальную прозу. Пард получает $ 1,35 за то, что управляется с линотипом. Вообще-то, это нелегкая задача – найти линотиписта за $ 1,35 в час, разве только в Гонконге или в Албании.

Иногда он приходит на работу и узнает, что в типографии кончился свинец. Его покупают, как мыло – по одному-два бруска.

Подружка Парда – еврейка. Двадцать четыре года; она недавно выкарабкалась из тяжелого гепатита, а сейчас дразнит Парда тем, что в «Плейбое» скоро может появиться ее фотография голышом.

– Подумаешь, какая ерунда, – говорит она. – Если карточки напечатают, мои сиськи увидят всего-то 12 000 000 мужчин.

Подружку это ужасно смешит. У ее родителей водятся деньги. Она сидит в калифорнийских кустах, а отец из Нью-Йорка ей платит зарплату.

Кормимся мы очень забавной пищей, а о питье и говорить нечего: индюшатина, портвейн «Галло», сосиски, арбузы, консервированный шпинат Морячок-Пучеглаз, фрикадельки из лосося, мороженый фруктовый сок, портвейн «Христианские Братья», ржаной хлеб, дыни, Морячок-Пучеглаз, салат, сыр – спирт, жратва и Морячок-Пучеглаз.

Морячок-Пучеглаз?

Мы читаем «Дневник вора»[39], «И поджег свой дом»[40], «Голый завтрак»[41] и Крафта-Эбинга[42]. Крафта-Эбинга мы читаем вслух, он заменяет «крафтовские»[43] обеды.

«Однажды утром жители небольшого португальского городка увидели, как их мэр катит в направлении муниципалитета тележку, нагруженную половыми органами. Он был из плохой семьи. Из заднего кармана брюк у него торчала женская туфля, которая пролежала там целую ночь». Такие цитаты заставляют нас хохотать во все горло.

Хозяйка домика вернется только осенью. Лето она проводит в Европе. Вернувшись, она будет приезжать сюда раз в неделю – в субботу. И никогда не останется ночевать – она чего-то боится. Есть в домике что-то такое, что нагоняет на нее страх.

Пард с подружкой спят в комнате, малышка в подвале, а мы на воздухе под яблоней: просыпаемся с первым лучом – посмотреть, как он поднимается над сан-францисской бухтой, засыпаем опять, снова просыпаемся на этот раз для того, чтобы могли произойти странные вещи, засыпаем еще раз уже после того, как они происходят, и просыпаемся вновь – посмотреть, как солнце выходит из бухты.

Потом мы опять засыпаем, а солнце час за часом поднимается все выше и выше, путаясь в ветвях эвкалипта, который растет на холме и заслоняет нас своей тенью. И только когда солнце оказывается над верхушкой дерева, мы просыпаемся окончательно.

Мы идем в домик, где начинался двухчасовой треп, который мы почему-то называем завтраком. Мы сидим кружком и очень медленно приводим себя в чувство, обращаясь с собой, как с хрупким фарфором, потом наконец допиваем последнюю чашку последней чашки последней чашки кофе, после чего наступает время подумать об обеде или отправиться на Фэрфакс в «Гудвилл»[44].

Так мы и живем в калифорнийских кустах над Мельничной Долиной. И если бы не эвкалипт, могли бы разглядывать сверху местную главную улицу. Машину пришлось поставить в сотне ярдов от домика и ходить к ней по темной, как туннель, тропинке.

Если бы все немцы, которых Пард застрелил во время войны из пулемета, вдруг выстроились в своих мундирах вокруг домика, мы бы, наверное, занервничали.

По тропинке сквозит теплый и сладкий смородиновый запах, а у мертвого неотмщенного дерева, словно мост перегородившего тропу, собираются перепела. Иногда я специально дохожу до этого дерева, чтобы поднять их в воздух. Без задней мысли. Уж очень красивые птицы. Паруса-крылья уносят их на холм.

О, так вот кто рожден для счастья! Существо, что вырывается из шотландского ракитника и поднимается над перевернутой вверх колесами машиной, ржавой среди желтой травы. Вот это, с серыми крыльями.

Неделю тому назад на рассвете я спал как обычно под яблоней и вдруг услышал собачий лай и стремительно приближающийся стук копыт. Конец света? Вторжение русских на оленьих ногах?

Я открыл глаза и увидел, как прямо на меня несется олень. Это был самец с огромными рогами. За ним гналась полицейская овчарка.

Рравваффак! Шшшшпамхпамхпамхпамхпамхпамх! ПАМХ! ПАМХ!

Олень не собирался сворачивать. Он бежал, хотя с тех пор, как он меня увидел, прошла секунда или две.

Рравваффак! Шшшшпамхпамхпамхпамхпамхпамх! ПАМХ! ПАМХ!

Когда он пролетал мимо, я мог протянуть руку и коснуться его шкуры.

Олень обогнул дом, описал дугу вокруг туалета, собака не отставала. Они скрылись на противоположной стороне холма, оставив на траве и кустах развевающиеся ленты туалетной бумаги.

Потом появилась самка. Она бежала в том же направлении, но гораздо медленнее. Наверное, в голове у нее была одна клубника.

– Эй! – закричал я. – Стоп! Хватит! Я не продаю газеты!

Олениха остановилась в двадцати пяти футах от меня и свернула за эвкалипт.

С тех пор они приходят каждое утро. Я просыпаюсь за минуту до их появления. Я просыпаюсь, чтобы их встретить – так же, как раньше я встречал рассвет. Точно зная, что они уже в пути.

Последнее упоминание о Коротышке Рыбалке в Америке

Последний день осени выпал на субботу, и в церкви Святого Франциска устроили фестиваль. Было жарко, и чертово колесо поворачивалось в воздухе, словно термометр, согнутый в кольцо и наделенный музыкальным слухом.

Все это вместе относило нас в прошлое – в то время, когда была зачата наша дочь. Мы тогда только переехали на новую квартиру, и там еще не успели подвести свет. Нас окружали нераспакованные коробки с вещами, а свеча горела в блюдце так, словно в него налили молока. Тогда мы это и сделали и до сих пор уверены, что правильно.

Друг спал в соседней комнате. Оглядываясь назад, я надеюсь, что мы его не разбудили, хотя с тех пор он засыпал и просыпался много сотен раз.

Все время беременности я непонимающе таращился на то, как растет этот человеческий узел, и не мог даже подумать, что спрятанное там дитя когда-нибудь встретит Коротышку Рыбалку в Америке.

В субботу вечером мы пошли гулять на площадь Вашингтона. Мы опустили малышку на траву, и она сразу побежала к Коротышке Рыбалке в Америке, сидевшему в тени деревьев у памятника Бенджамину Франклину.

Он прислонялся спиной к тополю, что рос у правой руки памятника. На сиденье его инвалидной коляски расположились чесночная колбаса и хлеб так, словно это была витрина какого-то странного гастронома.

Малышка решила стащить у Коротышки Рыбалки в Америке кусок колбасы.

Он сперва встрепенулся, но увидав ребенка, сразу успокоился. Он стал уговаривать девочку подойти поближе и сесть к нему на безногие колени. Она пряталась за коляской, выглядывая оттуда сквозь железные прутья и цепляясь ручкой за колесо.

– Иди сюда, маленькая, – говорил он. – Иди посмотри на старого Коротышку Рыбалку в Америке.

В эту минуту памятник Бенджамину Франклину вдруг стал зеленым, как сигнал светофора, а малышка заметила на другом конце парка песочницу.

Песочница выглядела явно привлекательнее, чем Коротышка Рыбалка в Америке. И колбаса девочку больше не интересовала.

Малышка решила воспользоваться преимуществом, которое давал ей зеленый свет, и побежала через лужайку к песочнице.

Коротышка Рыбалка в Америке смотрел ей вслед так, словно между ним и девочкой вдруг разлилась река, становившаяся теперь все шире и шире.

Мир Рыбалке в Америке

В прошлом году перед самой Пасхой в Сан-Франциско устроили демонстрацию борцов за мир рыбалке в Америке. Напечатали тысячи красных плакатов и сами же расклеили их на своих иностранных машинах и на разных символах международной коммуникации, вроде телеграфных столбов.

На плакатах было написано: МИР РЫБАЛКЕ В АМЕРИКЕ.

Затем компания студентов-коммунистов и старшеклассников-коммунистов покинула Саннивейл – коммунистический рассадник, расположенный в сорока милях от города, – и вслед за коммунистическим духовенством и их примарксизнутой паствой двинулась маршем на Сан-Франциско.

Путь до Сан-Франциско занял четыре дня. Ночевали они в небольших городках на газонах своих товарищей.

С собой они несли программные коммунистические транспаранты рыбалки в Америке:

«НЕТ ВОДОРОДНОЙ БОМБЕ В РЫБНЫХ ВОДОЕМАХ!»

«ИСААК УОЛТОН[45] НЕНАВИДЕЛ БОМБЫ!»

«КОРОЛЕВСКИМ ЧЕРВЯМ – ДА! МБР[46] – НЕТ»

И еще много призывов рыбалки в Америке к коммунистическому завоеванию мира – вот он, гандийский ненасильственный троянский конь.

Когда эти юные махровые коммунистические заговорщики дошли до «Ручки» – сан-францисского сектора оклахомских политэмигрантов, их там уже дожидались тысячи новых коммунистов. Эти коммунисты не желали ходить слишком далеко. У них едва хватило сил доползти до центра города.

Тысячи коммунистов промаршировали под охраной полиции до Юнион-сквер, расположенной в самом сердце Сан-Франциско. До сих пор это были свидетельские показания – погром городской ратуши в 1960 году, когда полиция позволила сотням коммунистов избежать ответственности, но демонстрация борцов за мир рыбалке в Америке превратила их в обвинительное заключение: полиция охраняет коммунистов.

Тысячи коммунистов маршируют к самому сердцу Сан-Франциско, несколько часов подряд из коммунистических громкоговорителей несутся возбуждающие речи, молодежь уже собралась взрывать Койт-Тауэр, и лишь в самый последний момент коммунистическое духовенство отдает приказ спрятать пластиковые бомбы.

– «И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте с ними…», – сказали они.

Какие еще нужны тебе доказательства, Америка? На страну надвинулась красная тень гандианского ненасильственного троянского коня, и Сан-Франциско – его стойло.

Безнадежно устарела легендарная конфетка, которой серийный убийца подманивает своих жертв. В эту самую минуту агенты коммунизма заносят листовки с лозунгами мира рыбалке в Америке над невинными детьми сан-францисских трамваев.

Сноска к главе «Красная кайма»

В калифорнийских кустах не существовало службы уборки мусора. За нашими отходами не приезжал по утрам улыбчивый дядечка и не перекидывался с нами парой-тройкой приветливых слов. Жечь мусор мы тоже не могли, потому что лето стояло сухое и все вокруг, включая нас самих, готово было вспыхнуть от первой же искры. Мусор превратился в проблему, но очень скоро мы нашли выход из положения.

Мы стали таскать его к трем заброшенным домам, выстроившимся внизу ровной линейкой. Мы носили туда мешки, полные консервных банок, бумаг, картофельной шелухи, бутылок и морячков-пучеглазов.

У крайнего из заброшенных домов мы останавливались; внутри там стояла кровать, на которой валялись тысячи вырезанных из сан-францисской «Кроникл» купонов, а в туалетном шкафчике до сих пор лежали детские зубные щетки.

За домом стоял нужник; к нему вела тропинка – мимо яблонь и грядки со странными растениями, которые с равным успехом могли оказаться как изысканной специей, способной украсить нашу пищу, так и ядовитым пасленом, имевшим бы строго обратный эффект.

Мы оттаскивали мусор к нужнику, потом открывали дверь – очень медленно, потому что другим способом ее открыть было просто невозможно; на стене там висел рулон туалетной бумаги, такой старый, что казался похожим на родственника – кузена, скорее всего, – Хартии Вольностей.

Мы снимали с очка крышку и бросали мусор во тьму. Так продолжалось неделю за неделей, пока, подняв однажды крышку, мы не увидели под ней вместо тьмы или в крайнем случае бледного абстрактного мусорного силуэта яркую, отчетливую плотную кучу мусора, достающую почти до самого верха.

Если вдруг судьба занесет вас к этому нужнику и вам приспичит облегчиться, не удивляйтесь, когда поднимете крышку.

Мы покинули калифорнийские кусты, когда уже почти назрела необходимость вставать на толчок, делать шаг вперед и вжимать мусор в бездну, как меха аккордеона.

Кливлендская барахолка

До недавнего времени мое представление о кливлендской барахолке складывалось только из рассказов друзей, купивших там разные вещи. Одному досталось огромное окно: рама, стекло и прочее – всего за несколько долларов. Очень симпатичное окно.

Друг тогда прорубил дыру в стене своего дома на холме Потреро и вставил в нее окно. Теперь он мог наслаждаться видом на сан-францисскую больницу.

Практически, он заглядывал прямо в палаты и видел все, вплоть до старых журналов, разъеденных бесконечным листанием, как Большой каньон. Практически, он слышал, что пациенты думают о завтраке: «Ненавижу молоко», потом об обеде: «Ненавижу горох», а после наблюдал, как больница погружается в ночь, безнадежно запутавшись в кирпичных водорослях.

Он купил это окно на кливлендской барахолке.

Другой мой друг добыл на кливлендской барахолке железную крышу, привез ее на старом пикапе в Биг-Сур и на собственной спине затащил на склон горы. То есть на спине он затащил туда половину крыши. Прогулка получилась не из легких. Тогда он купил в Плезантоне мула по имени Джордж. Этот мул и доставил наверх вторую половину крыши.

Мероприятие не понравилось ему никоим образом. От укусов клещей он сильно похудел, а запах одичавших котов, которыми пропиталось все плато, ужасно его нервировал. Друг шутил, что Джордж похудел на двести фунтов. Доброе деревенское вино Ливерморской долины, раскинувшейся вокруг Плезантона, нравилось Джорджу явно больше, чем дикие склоны гор Санта-Лючия.

Друг жил в хижине у огромного камина, который в 1920-е годы был частью великолепного особняка, построенного знаменитым киноактером. Особняк соорудили еще до того, как в Биг-Сур проложили дорогу. Особняк затаскивали в гору по частям на спинах мулов – вытянувшись в муравьиную цепь, они несли зарослям ядоносного сумаха, клещам и лососям призрак шикарной жизни.

Особняк стоял на скале, возвышаясь над Тихим океаном. Деньги в 20-х годах были видны издалека, а попав внутрь и выглянув в окно, можно было полюбоваться на китов, Гавайские острова и Гоминьдан в Китае.

Особняк сгорел много лет назад.

Актер умер.

Из его мулов сварили мыло.

Лица его возлюбленных покрылись морщинами и стали похожи на птичьи гнезда.

Остался камин – пунический идол Голливуда.

Пару недель назад я ездил к другу взглянуть на новую крышу. Нельзя было упускать шанс посмотреть на такую редкость. Крыша показалась мне похожей на дуршлаг. Если эта крыша и дождь решат побороться друг с другом над Луговой бухтой, я поставлю на дождь и потрачу свой выигрыш на международной ярмарке в Сиэтле.

Два дня назад мне сказали, что на кливлендской барахолке задешево продают подержанные форельные ручьи. На Коламбус-авеню я сел на 15-й автобус и поехал к окраине.

У меня за спиной сидели два негритянских мальчика. Они говорили о Чабби Чекере[47] и о твисте. Они думали, что Чабби Чекеру не больше пятнадцати лет, потому что у него еще нет усов. Потом они заговорили о другом парне, который танцевал твист сорок четыре часа, пока не увидел, как Джордж Вашингтон переходит Делавэр.

– Во, блин, вот это я понимаю твист, – сказал один из ребят.

– Не, сорок четыре часа, не, я б не смог, – ответил другой. – Крутой твист.

Выйдя из автобуса, я оказался рядом с заброшенной бензоколонкой «Тайм» и такой же заброшенной пятидесятицентовой мойкой машин. Вправо от бензоколонки тянулось поле. Давным-давно во время войны поле было застроено домами, и там жили рабочие с верфей.

С другой стороны от «Тайма» расположилась кливлендская барахолка. Я двинулся прямо туда, рассчитывая хотя бы взглянуть на подержанные форельные ручьи. Длинную витрину кливлендской барахолки заполняли таблички и образцы товаров.

За стеклом висело объявление, предлагавшее стиральную машину за $ 65, которая ставила на белье метки прачечной. Первоначально она стоила $ 175. Большая экономия.

Другой плакат сообщал о распродаже новых и подержанных двух- и трехтонных тягачей. Я подумал о том, сколько понадобится тягачей, чтобы увезти форельный ручей.

На следующей табличке значилось:

ПОДАРОЧНЫЙ ОТДЕЛ

ВЫБОР ПОДАРКОВ ДЛЯ ВСЕЙ СЕМЬИ

За стеклом были расставлены разные штуки для всей семьи. «Папа, знаешь, что я хочу на Рождество? – Что, сынок? – Ванную комнату. – Мамочка, знаешь, что я хочу на Рождество? – Что, Патрисия? – Рубероид на крышу».

Еще там были гамаки для дальних родственников и темно-коричневая эмалевая краска по доллар десять за галлон для ближних.

И наконец, огромная надпись возвещала:

СНИЖЕНЫ ЦЕНЫ НА ПОДЕРЖАННЫЕ

ФОРЕЛЬНЫЕ РУЧЬИ

НЕ ПРОПУСТИТЕ

Я вошел внутрь здания и сразу наткнулся на корабельные фонари, которые продавались у самых дверей. Ко мне подошел служащий и любезно спросил:

– Чем могу быть полезен?

– Будьте добры, – сказал я. – Меня интересуют форельные ручьи. Не могли бы вы рассказать поподробнее. Как вы их продаете?

– Стоимость зависит от длины. Вы можете купить небольшой отрезок или, если угодно, все, что у нас осталось. Не далее как сегодня утром один молодой человек приобрел 563 фута. В подарок своей племяннице на день рождения, – сказал служащий. – В продаже имеются также водопады, деревья, птицы, цветы; трава и папоротник также за отдельную плату. Насекомых мы отдаем просто так, если вы купите не меньше десяти футов ручья.

– И почем у вас ручьи? – спросил я.

– Шесть долларов пятьдесят центов за фут, – ответил он. – В пределах первой сотни. Потом пять долларов за фут.

– А сколько стоят птицы? – спросил я.

– Тридцать пять центов штука, – сказал он. – Но, разумеется, все это не новое. Мы не даем гарантии.

– Какова ширина ручья? – спросил я. – Вы сказали, что стоимость зависит только от длины, верно?

– Да, – сказал он. – Стоимость зависит только от длины. Ширина колеблется от пяти до одиннадцати футов. Вам не придется платить дополнительно за более широкие ручьи. Они не очень большие, но хорошего качества.

– А есть ли у вас животные? – спросил я.

– Осталось всего три оленя, – сказал он.

– А-а… Как насчет цветов?

– Продаются дюжинами, – сказал он.

– Вода в ручьях чистая? – спросил я.

– Сэр, – сказал служащий. – Как вы могли подумать, что мы способны торговать мутной водой? Перед тем как привезти ручей, мы досконально все проверяем и убеждаемся, что вода в нем кристально чистая.

– Откуда вы везете ручьи? – спросил я.

– Из Колорадо, – сказал он. – С ними очень бережно обращаются. Мы еще ни разу не повредили ни одного ручья. Их упаковывают, как китайский фарфор.

– Вам наверняка задают этот вопрос постоянно, но скажите, пожалуйста, хороша ли в этих ручьях рыбалка? – спросил я.

– Очень хороша, – ответил он. – Лучше всего идут немецкие коричневые, но попадаются и радужные.

– Сколько стоит форель? – спросил я.

– Форель продается вместе с ручьем, – сказал он. – Конечно, тут есть элемент лотереи. Никогда нельзя знать заранее, сколько рыб окажется в ручье и каких размеров. Но рыбалка хорошая, можно даже сказать, отличная. Как на червяка, так и на сухую приманку, – добавил он, улыбаясь.

– Где вы храните ручьи? – спросил я. – Хотелось бы взглянуть.

– На заднем дворе, – сказал он. – Пройдите в эту дверь, затем поверните направо и двигайтесь вперед до самого выхода. Ручьи разложены на земле. Их нельзя не заметить. Водопады наверху в отделе подержанной сантехники.

– А животные?

– Все животные, которые еще остались, сразу за ручьями. Вы увидите железнодорожное полотно и рядом с ним несколько грузовиков. Поверните направо и идите по дорожке мимо склада пиломатериалов. Загоны для животных в самом конце участка.

– Спасибо, – сказал я. – Начну, пожалуй, с водопадов. Не нужно меня провожать. Просто скажите куда, я найду сам.

– Хорошо, – сказал он. – Поднимитесь по лестнице на второй этаж. Там вы увидите множество окон и дверей, поверните налево, и вы окажетесь в отделе сантехники. Вот моя карточка на случай, если вам понадобится помощь.

– Понятно, – сказал я. – Вы мне уже во многом помогли. Большое спасибо. Я посмотрю сам.

– Удачи, – сказал он.

Я поднялся по лестнице к тысячам дверей. Столько дверей я не видел за всю свою жизнь. Из них можно было выстроить целый город. Дверьтаун. И еще окна – на приличный поселок. Оконвилль.

Я повернул налево, сделал несколько шагов и увидел вдалеке перламутровое мерцание. Оно становилось все ярче и ярче, пока я не оказался в отделе подержанной сантехники в окружении тысяч унитазов.

Они стояли на полках. В пять этажей. Из окон в крыше на унитазы лился свет, заставляя их сиять, как священный жемчуг в фильмах про южные моря.

У стены были сложены водопады. Примерно дюжина – от совсем маленьких до десяти-пятнадцати футов в длину.

Один водопад протянулся на шестьдесят футов. Большие водопады были разрезаны на куски, и на каждом стояла метка, указывающая, в каком порядке их нужно собирать.

Еще там висели бирки с ценами. Водопады стоили дороже, чем ручьи. $ 19 за фут.

Я двинулся дальше – там штабелями были сложены сладко пахнущие доски; в свете расположенных над унитазами разноцветных окон они играли мягкими желтыми бликами. В самом конце помещения, в тени под наклонной крышей пылились раковины и писсуары; там же, разрезанный пополам, лежал еще один водопад семнадцати футов длиной – он тоже начал покрываться пылью.

Я достаточно насмотрелся на водопады, теперь меня интересовали форельные ручьи; выполнив инструкции служащего, я легко нашел дорогу во двор.

О, ни разу в жизни я не видел ничего подобного этим ручьям! Их сложили в штабеля различной длины: десять, пятнадцать, двадцать футов и так далее. Были даже ручьи длиной целых сто футов. В отдельный ящик побросали обрезки. Всяких размеров – от нескольких дюймов до одного-двух футов.

На стене здания висел громкоговоритель, и оттуда неслась нежная мелодия. День стоял пасмурный, и высоко в небе кружили чайки.

Позади ручьев расположились большие вязанки деревьев и кустов. Их закрывали полотнища латаного брезента. Корни и верхушки, перевязанные веревками, торчали из-под ткани наружу.

Я подошел ближе и принялся разглядывать ручьи. В некоторых даже плавала форель. Одна рыба была особенно красивой. По дну, прячась в камнях, ползали раки.

Прекрасный ручей. Я опустил руку в воду. Она была холодной и приятной на ощупь.

Я решил обогнуть здание и посмотреть на животных. Я уже видел грузовики и железнодорожное полотно. Пройдя по дорожке мимо склада пиломатериалов, я добрался до загонов.

Служащий не ошибся. Животных уже почти не осталось. Единственными тварями, водившимися тут во множестве, были мыши. Сотни мышей.

Рядом с загоном стояла огромная клетка, примерно пятидесяти футов высотой, полная разнокалиберных птиц. Сверху на клетку набросили брезент, чтобы, если пойдет дождь, птицы не промокли. Дятлы, воробьи и дикие канарейки.

На обратном пути к ручьям я нашел насекомых. Они обнаружились внутри сборного железного домика – одного из тех, что продавались по восемьдесят центов за квадратный фут. На двери висела табличка:

НАСЕКОМЫЕ

Полувоскресное преклонение перед Леонардо да Винчи

Однажды славным зимним днем в Сан-Франциско шел дождь, а мне привиделся Леонардо да Винчи. В то время моя женщина батрачила как проклятая дни напролет, включая воскресенья. В восемь утра она ушла в «Пауэл и Калифорнию». А я, как последний дармоед, весь день тупо просидел на одном месте и промечтал о Леонардо да Винчи.

Я представлял, что он служит в компании «Удочки Юга» – разумеется, носит другую одежду, разговаривает на другом языке, и биография у него тоже другая – вполне возможно, его детство прошло в Америке, скажем, в Лордсбурге, Нью-Мексико, или в Винчестере, Вирджиния.

Я представлял, как он изобретает вращающуюся приманку для рыбалки в Америке. Сначала идея просто крутится у него в голове, потом он возится с железом, красками и крючками, пытаясь соединить их то так, то иначе, затем приспосабливает некий механизм, потом отказывается от него, снова строит механизм, но уже другой, и наконец приманка готова.

Он зовет начальство. Те смотрят на приманку и валятся в обморок. Леонардо да Винчи стоит над их неподвижными телами, держит в руках приманку и дает ей имя. Отныне она зовется «Тайная Вечеря». Затем он приводит начальников в чувство.

Проходит месяц, и рыболовная приманка становится сенсацией двадцатого века, оставив далеко позади такую ерунду, как Хиросима или Махатма Ганди. Миллионы «Тайных Вечерь» продаются по всей Америке. Тысячу штук заказывает Ватикан, несмотря на то, что у них там нет ни одной форели.

Сыпятся награды. Все тридцать четыре экс-президента Соединенных Штатов говорят:

– На «Тайную Вечерю» я выловил всю свою норму.

Перо для Рыбалки в Америке

Он поехал в Чемолт, восточный Орегон, рубить к Рождеству елки. Очень маленькая компания наняла его на эту работу. Он рубил деревья, сам готовил себе еду и спал на кухонном полу. Было очень холодно, и землю покрывал снег. Пол жесткий. Где-то там нашлась старая летная куртка. Она спасала его от холода.

Единственной женщиной, которую он смог найти в округе, оказалась индейская скво, весившая не меньше трехсот фунтов. У нее имелись две пятнадцатилетние дочки-близняшки, и он решил, что будет спать с обеими. Но скво ясно дала понять, что он может спать только с ней. В этом деле она соображала неплохо.

Люди, на которых он работал, ничего ему не платили. Они сказали, что, когда он вернется в Сан-Франциско, отдадут все деньги сразу. Он согласился на эту работу только потому, что был сломлен – ни гроша за душой не осталось.

Он ждал денег, рубил среди снега елки, спал со скво, готовил себе скудную пищу – на хорошую у них не хватало средств – и мыл посуду. Потом засыпал на кухонном полу, укрывшись летной курткой.

Когда елки наконец увезли в город, хозяева сказали, что денег у них все еще нет. Пришлось торчать в Окленде и ждать, пока они продадут деревья и соберут нужную сумму.

– Замечательная елка, мэм.

– Сколько?

– Десять долларов.

– Слишком дорого.

– Вот прекрасная елка всего за два доллара, мэм. На самом деле это только половина елки, но ее можно поставить у стены, и она будет прекрасно смотреться, мэм.

– Беру. Я поставлю ее около барометра. Эта елка точно такого же цвета, как платье королевы. Беру. Два доллара, говорите?

– Совершенно верно, мэм.

– Добрый день, сэр. Да-да… Ах-ха… Да-да… Что вы говорите? Вы хотите положить рождественскую елку в гроб вашей тетушки? Да-да, понимаю… Такова была ее воля… Сейчас посмотрим, чем я смогу быть вам полезен, сэр. Да, размеры гроба у вас с собой? Замечательно… Вот вам прекрасная гробовая рождественская елка.

В конце концов он получил свои деньги, приехал в Сан-Франциско, съел стейк в ресторане «Ле Беф», запил «Джеком Дэниэлсом»[48], отправился на Филмор, нашел молодую черную проститутку и отвел ее в отель «Водопад Альберта Бэйкона».

На следующий день он нашел на Маркет-стрит самый дорогой канцелярский магазин и купил в нем за 30 долларов ручку с золотым пером.

Он отдал ее мне со словами:

– Пиши ею, только сильно не нажимай, потому что перо у этой ручки золотое, а все золотые перья очень впечатлительны. Через некоторое время они вбирают в себя личность писателя. И никто другой уже не может ими писать. Ручка становится чем-то вроде тени. То есть единственной ручкой. Береги ее.

Я слушал его и думал о том, какое замечательное перо выйдет для рыбалки в Америке одним штрихом прохладных зеленых деревьев у речного берега с прижатыми к бумаге полевыми цветами и темными плавниками.

Прелюдия к майонезной главе

«Эскимосы проводят среди льда всю жизнь, но в их языке нет слова, означающего лед».

– «Человек: Первый миллион лет», Эшли Монтегю[49].

«Человеческий язык в чем-то подобен, а в чем-то радикально отличается от средств коммуникации животных. Несмотря на то, что у нас нет точного представления об истории эволюции, существуют различные гипотезы, отвечающие на вопрос о происхождении языка. Есть, к примеру, теория «бу-бу», суть ее в том, что язык развился из попыток подражать голосам животных. Или теория «динь-дон» – что он вырос из обмена звуковыми сигналами. Или «пух-пух» – язык начался с окриков и восклицаний… У нас нет способа узнать, говорил ли прачеловек, останки которого находят сейчас при раскопках… Язык не оставляет следов – по крайней мере до того, как становится письменностью…»

– «Человек и природа», Марстон Бейтс[50].

«Сидя на дереве, животное не может создать культуру» – «Примат, как основа человеческой механики».

– из книги «Сумерки человечества», Эрнест Альберт Хутон[51].

А если по-простому, то я всегда мечтал написать книгу, которая заканчивалась бы словом «майонез».

Майонезная глава

3 февраля 1952 г.

Дорогие Флоренс и Харв.

Эдит сейчас сказала, что скончался мистер Хорош. Видит Бог, наши сердца разрываются от самого глубокого сострадания, которое только возможно на этом свете. Он прожил долгую счастливую жизнь и сейчас наверняка находится в лучшем мире. Знаю, что его смерть не была для вас неожиданностью, и как хорошо, что вчера вы смогли его навестить, несмотря даже на то, что он вас так и не узнал. С вами наши молитвы, любовь и надежда на скорую встречу.

Да благословит вас Господь.

Любящая мать и Нэнси.

P. S.

Как жаль, что я забыла дать вам с собой маёнез.

Примечания

1

Эдлай Стивенсон (1900–1965) – американский государственный деятель. В выборах 1956 года участвовал как кандидат от демократической партии, но проиграл Эйзенхауэру.

2

Эндрю Карнеги (1835–1919) – американский промышленник и филантроп.

3

Бертран Рассел (1872–1970) – английский философ, логик, математик, общественный деятель. Основоположник английского неореализма и неопозитивизма.

4

Мария Каллас (1923–1977) – греко-американская оперная звезда.

5

Мера для сыпучих продуктов, равная 8,81 галлона.

6

Джон Диллинджер (1903–1934) – криминальный авторитет и грабитель банков, в начале 1930-х годов организованная им банда терроризировала весь Средний Запад.

7

Дина Дурбин (1923–2013) – знаменитая певица и кинозвезда.

8

По Фаренгейту, примерно 35° Цельсия.

9

В хижине на берегу Уолденского пруда жил с 1845 по 1846 год писатель и мыслитель Генри Торо (1817–1862). В 1854 году он выпустил философскую книгу «Уолден, или Жизнь в лесу», в которой писал о жизни человека в мире природы как возможности спасения личности от современной цивилизации.

10

Популярная в 1950–60-х годах программа.

11

Питер Пэн – герой одноименной пьесы Дж. М. Барри (1860–1937), по которой не раз ставились мюзиклы и снимались фильмы, в том числе Уолтом Диснеем.

12

Джордж Оруэлл (1903–1950) – английский писатель и публицист.

13

Ричард Олдингтон (1892–1962) – английский писатель, автор книг о потерянном поколении.

14

Эдмунд Уилсон (1895–1972) – американский критик, писатель.

15

Пацан Билли, или Уильям Бонни (1859–1881) – знаменитый разбойник и конокрад.

16

Ежегодный весенний карнавал в Новом Орлеане.

17

Книга Роберта Бартона (1577–1640) – английского писателя, ученого и священнослужителя.

18

Генри Уодсворд Лонгфелло (1807–1882) – один из самых популярных американских поэтов XVIII века.

19

Рефрен из разбойничьей баллады «Билли Лайонс и Стак О’Ли».

20

Нельсон Олгрен (1909–1981) – американский писатель, автор натуралистических романов о бедноте.

21

Курорт во Флориде.

22

Немой экспрессионистский фильм ужасов, снятый в 1919 году немецким режиссером Робертом Вине.

23

Обиходная кличка жителей Оклахомы.

24

Красавчик Флойд (1904–1934) – известный разбойник и грабитель банков.

25

Имена преступников, казненных в 1960 году, – это событие подхлестнуло дебаты о допустимости смертной казни в Калифорнии.

26

Мак Сеннет (1880–1960) – режиссер немого кино, король комедии.

27

Название калифорнийской тюрьмы.

28

АМА – Американская медицинская ассоциация.

29

Название фирмы, выпускающей туристские электроприборы.

30

Фасон мужских костюмов – мешковатые брюки и пиджак до колен.

31

«Сестры Эндрюс» – популярное в 1930–40-х годах вокальное трио.

32

Улица Вечности (исп.).

33

Бенито Хуарес (1806–1872) – национальный герой и президент Мексики.

34

Валгалла – в скандинавской мифологии: место последнего упокоения великих людей и героев.

35

Чарльз А. Линдберг (1902–1974) – американский летчик. В 1927 году на самолете, который назывался «Дух Сент-Луиса», совершил первый беспосадочный полет через Атлантический океан.

36

Лилли Хичкок Койт (1843–1929) – легендарная женщина-пожарник, позже общественный деятель Сан-Франциско.

37

Мериуэзер Льюис (1774–1809) и Уильям Кларк (1770–1838) – путешественники, исследователи северо-запада Америки.

38

Мексиканская водка из сока алоэ.

39

«Дневник вора» – роман Жана Жене (1910–1986)

40

«И поджег этот дом» – роман Уильяма Стайрона (1925–2006).

41

«Голый завтрак» – роман Уильяма Берроуза (1914–1997).

42

Барон Ричард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) – немецко-австрийский невролог и психопатолог.

43

Фирма, выпускающая замороженные обеды.

44

Название сети магазинов, торгующих подержанными вещами.

45

Исаак Уолтон (1593–1683) – английский биограф и автор книги «Все для рыболова», содержащей набор приемов и хитростей рыбной ловли. Одна из самых популярных книг в английской литературе.

46

МБР – межконтинентальные баллистические ракеты.

47

Чабби Чекер (р. 1941) – певец, танцор и музыкант, король твиста.

48

Марка виски.

49

Эшли Монтегю (1905–1999) – англо-американский антрополог, известный своими популяризаторскими работами.

50

Мерстон Бейтс (1906–1974) – американский зоолог.

51

Эрнест Альберт Хутон (1887–1954) – антрополог, занимался теорией эволюции человека и происхождением рас.

Content

Ричард Бротиган
В арбузном сахаре. Рыбалка в Америке (сборник)

В арбузном сахаре

Книга первая В арбузном сахаре

Книга вторая Кипяток

Книга третья Маргарет

Рыбалка в Америке

СТУК ПО ДЕРЕВУ (Часть первая)

СТУК ПО ДЕРЕВУ (Часть вторая)

Примечания